Илларион Михайлович Герт

Сказание О Распрях

Сага о Годомире Лютояре, Хельге Воительнице и Рагнильде Кровожадине.

Вариант обложки, предложенный автором

Глава I. О происхождении Фантазии

В начале был Некто. И всюду было ничего, одно лишь пустое пространство. Тогда простёр Некто длань свою перед собой, и сдул с неё подобие пыли. Взметнувшись вперёд и немного вверх, частицы начали медленно оседать. Одни зажглись вдруг, как искры, и устремились снова куда-то вверх; к Тому, кто их породил. Другие, перестав падать в небытие, начали наслаиваться друг на друга, пока каждая из них не превратилась в неторопливо вращающийся вокруг своей оси шар.

Первые частички разгорались всё сильней, постепенно увеличиваясь в размере, и благодаря их общим усилиям вокруг них рассеялась тьма. Так появился свет.

Вторым не дано было излучать во тьму, но их собственные недра грели их изнутри, чтобы шары эти не остыли в пространстве совсем, а старшие их собратья грели тех снаружи. Так появились звёзды и планеты.

И узрел Некто, что прекрасны создания его, и ликовало его сердце.

Тогда выбрал Некто из триллионов искр самую красивую и подвинул к ней наилучшую из своих сфер. И задумался вдруг, и отошёл ко сну.

От касания Творца шар немного наклонило, но вращаться он не перестал. Позднее это явление назовут сменой времён года, но до этого ещё очень далеко.

Восстав ото сна, Некто обдал паром от своего дыхания свой самый любимый шар, и вот, отныне он преисполнен влаги. Гигантский океан, колыбель всей жизни.

Но бушевали недра шара изнутри, и низвергнулась на поверхность твердь, проступив вначале ровной прямоугольной фигурой. И вступили в схватку земля и вода, и образовались горы и долины.

И бывало так, что светило дневное не поспевало обогреть шар равномерно. Так появились времена года, а имена им — зима, весна, лето и осень.

Чихнул вдруг Некто нечаянно, и откололся тут от шара небольшой кусочек. Захотел тогда Некто стряхнуть его в небытие, но сжалился, ибо не губить, но творить предпочитал. И зажёг сей круглый камень от Солнца, как свечку от свечки, и повелел светить ночью, чтобы всем будущим зверятам не было так страшно бродить по ночам. Так засияла Луна.

Сорвал Некто волос с главы своей и осторожно воткнул в шар. Оно стало первым растением на земле; первым и самым большим деревом, и прекрасны были его плоды на вкус.

Но безжизненна была твердь, и окунул Некто ладони свои в океан. Зашевелилось тогда что-то там, внутри. Сотни миллионов крохотных живых существ начали кружиться в подобии танца, и стал преобладать кислород.

От дерева того произошли все остальные, самые разные растения и в воде и на земле. И краше стала суша; краше, чем прежде.

И витал в воздухе дух Некто, названный впоследствии ветром. И разносил он по всему шару семена растений, и помогали ветру в этом, опыляя цветки, жужжалки и журчалки, орнитоптеры и гигантские мотыли, уркеры и феи-крылатки, дизели и шмелевидки. И множилась флора на земле в изобилии своём. И начали цвести и плодоносить вкусладцы, пузисы, корневика, малина, розы, сирень, фиалки, фруктис, нарциссы, ламинарии, богдары, кувшинки, кислики и другие, не менее прекрасные растения. Высились ивы и берёзы, дубы и буки, ели и сосны, каштаны и ароматы, гинкго и юкка, пальмы кокко и пальмы фениг, осины и ясени, хляи и эрзы. И как же приятен был весь этот запах, насколько всё благоухало!

Спустились тогда помощники Его, дабы создать более крупных животных, а также себе подобных; тех, кто бы присматривал за всеми созданиями на земле.

Из всех новых живых творений первыми в тот край прибыли светлые эльваны, прекрасные, как сама жизнь; Ланни — их королевство. Дивен и величествен был их облик, и ныне никто не уподобился им в красоте и благородстве. Эльваны любили природу, любили петь и прославлять тех, кто их создал; тех, чьи имена уже давно позабыты. А изобрели эльваны посудины для переправы через водные преграды, верёвку, лук и стрелы. Но не для войны предназначались вначале лук и стрелы, но для игры «попади в точку», чтобы развивать остроту зрения. Не для войны, ибо много позже обагриться кровью земля…

Эльванам были родственны фэйри, имевшие крылья за спиной и рост около одного дюйма. То были феи, покровители всех добрых существ, дарители надежды и тепла.

Великий океан породил элементали воды, которые как маленький шквал появлялись почти ниоткуда, дабы утолить жажду либо просто освежиться.

Святой дух породил эфириалы — невидимые потоки, несущие исцеление всем тем, кто этого достоин.

Над горами и долами, часто ненадолго взмывая к самому Солнцу, парили самые удивительные пернатые — синептицы и жар-птицы, гуси-лебеди и загагары, жуёвишки измушки, сиричи и моричи, носильщики и чистильщики, пальмеры и осоеды, стерхи и самрук, горланусы и многие другие.

И послал Некто другого помощника своего, имя ему Ксандр. И сеял Ксандр ласку и счастье, и хлопнул в ладоши звонко, и сбежались тут к нему новые создания — первые грызуны, мыши благого Ксандра. И пошли от первых грызунов валькирии, огнехвосты, виверры, селевинии, тушканы и другие, не менее забавные пушистики.

В лесах и на полях же наземных теперь водилось много всякой интересной живности — прародители быков скатуры, а также носохваты, папонты, бананоеды, ночные мангусты, дромадэры, табиры, хряковепри, черепахи, косожоры, кролы, грациозные лани, кони и единороги, и никто не был друг другу врагом, никто никогда никого не ел, потому что всё живое в Фантазии питалось особою волшебною росой, которую эльваны собирали и запасали.

И резвились на приятном телу солнцепёке пегие барсы, красные пантеры, сумчатые парды с бородкой на нижней челюсти и миуки.

Многочисленные водоёмы и их предивные берега стали пристанищем и обителью для гидр, нофилусов, хамелеонов, лаггерхэдов, амфибианов, гекконов, голотурий, кваков, китов, гребневиков, офиур, кораллов, жаброногов, морских коней и морских звёзд, раков, креветок, омаров, весёлых крабиков, моржей, морских коров и многих других маринелл.

И когда пел Некто, шумел ветер; когда плакал — шёл дождь. И бризом лёгким был ветер, и дождь радовал глаз.

И глядел Некто, и радовался. И нарёк Некто детище своё «Фантазия», ибо родилась Фантазия из самых сокровенных и глубоких дум и мечтаний своего Творца.

Глава II. Дракон, пожирающий твердь

Но был тот, кто не узрел в деяниях Некто великого замысла, и возроптал про себя несогласие и неприятие своё; тот, кто с самого начала следил за всеми идеями старшего над собой.

И был серым ангелом он, ни белым и не чёрным, а так; орудием в умелых руках. Но проснулось в нём почти сразу непонимание и отрицание, и отринул он всё то благо, что вдохнул в него Некто однажды.

И были те, кто разделил с отступником решения его. И не увидел, не заметил этого Некто, потому что занят был Фантазией.

А отступник и верные ему почти сразу стали творить своё чёрное дело — когда послал Некто помощников своих рассеять всех животных на земле, самых разных и чудесных, отсиживались враги недолго, желая всё испортить, извратить.

И ударили по самому ценному они, окутав некоторых чистых эльванов чарами своими. И стали те эльваны эльдрами, тёмными эльфами, и возвеличилось в них зло. И преумножились они количеством и оттеснили своих светлых собратьев подальше. Создали тёмные эльфы своё собственное государство, и назвали его Эльдерланд. Эльдры изобрели чёрную магию и алхимию, и эльдры же произвели чарами своими на этот свет големов ледяных и песчаных — это такое явление, при котором лёд или песок преобразуется в гигантский, движимый бешеным ветром столп, похожий на великана. Не живой, но производящий бедствия и разрушения везде, где бы ни проносился. Големы не имели собственной воли, но руководили ими «мудрые» эльдры, и не было ни начала, ни конца их мрачным затеям и экспериментам, вплоть до появления неких машин или механизмов, о которых ещё рано вам знать.

Но по-прежнему ещё никто толком ни с кем не воевал, лишь небольшие стычки и недопонимание, ибо только начали узнавать и присматриваться друг к другу все созданные существа. Даже некоторые враги были движимы скорее любопытством, нежели кровожадностью своей. И не было больших кровопролитий, но изучали народы друг друга с превеликим интересом.

Что до духа злого, духа безжалостного и расточительного, то колдовал упорно отступник в цитадели своей незримой, и скоро собрались подле него целые полчища уродливых тварей. И вышли из подземелий ужасные гоблины, и не было им числа. И пожирали они всё то, что так прекрасно ходило или росло под дневным либо ночным светилом.

И развратили бесстыдно злые духи многих женщин эльванов, и стали ведьмами и бестиями они, фуриями и мегерами, создав страну под названием Бестиана.

Взял отступник часть безвредных птиц осоедов, и превратил их в луноедов. С тех пор кушают они Луну каждую ночь, словно пирог, отгрызая кусок за куском, но сильна благодать Некто, и прибывает Луна вновь, а луноеды улетают в неизвестном направлении, напуганные чуждым своему пониманию явлением. Но вскоре, более не движимые страхом, но подгоняемые чёрными помыслами, луноеды возвращаются и принимаются за старое, и так каждый месяц, и позднее люди назовут это новолуниями и полнолуниями.

Взял тогда отступник других хороших птиц, и что-то очень скверное вложил в их лица — с того времени и до сегодняшнего дня эти гады, прозванные филиноидами, до смерти пугали путников, заблудившихся ночью в лесу.

И схватил извратитель одну большую и могучую птицу самрук, и шептал ей свои речи, но долго та не поддавалась. Тряхнул тогда что было мочи её оземь, и пред лицем стоял мерзкий Гриффон, и все гриффоны пошли от него. И улетели они далеко на юг, и образовали королевство Гриффонис.

И вот, расправили крылья и враны, самые мрачные из птиц; большие, чёрные отродья господина своего.

— Летите же, и сейте смерть. — Мрачно произнёс отступник, но запнулся и сказал иначе:

— Всё живое — Моё, всё мёртвое — ваше. Добивайте слабых, мучьте, словно исповедники на смертном одре. И каждый, кто заберётся в царство ваше, да обречён будет на муки и страданья. Ибо падальщики вы, предвестники погибели. И где пролетите, и где сядете, на том месте да умрёт любая живность. И клюйте их тела зловеще и безо всякой пощады, а души заберу к себе Я. И да не будет в вас никакого сожаления, будьте глухи и немы к стонам жертв ваших.

И поднялся растлитель в высокие горы, и рыкнул что есть мочи на всю округу. Задрожали горы, громким эхом вторя ему. И рассыпались горные породы, и появились оползни. И треснули от рёва скалы, и изошлись грохотом. И вышли оттуда великаны, один выше другого, поскольку вложил в них отступник всю злобу, всю волю свою тёмную.

— Бойтесь света и воды, ибо из камней сотворены. — Изрёк злой дух и удалился в цитадель.

Но от крика его первого по-прежнему ходили горы ходуном, порождая всё новых великанов. И расплодились великаны, и не были похожи внешне, потому что не из одного гранита состояли горы.

Одни прозвались дэвами, или дивами, и ушли в места, ныне известные как Срединные земли. И были дивы самыми вменяемыми среди великанов, поскольку глупости в них было больше, чем злобы.

Другие имели по одному глазу посередине лба и были кровожадны весьма. И прозвались циклопами, и расселились почти по всему северу, образовав королевство Циклоптеру.

Третьи назвались троллями, на вид вполне дружелюбными щетинистыми великанами. И любили тролли вести долгую и приятную беседу с жертвой, прежде чем её съесть. И не знала жертва, что будет съедена, ибо коварство родилось вперёд улыбки. И если видна улыбка невооружённым глазом, то коварство невозможно было распознать, потому что не искушены ещё были злом существа в Фантазии, не чувствовали на дух всей его природы. И самыми многочисленными стали тролли среди всех великанов, и от первых троллей расплодились тролли горные, каменные, лесные и снежные, а также тролли тьмы. И восстало в Фантазии королевство Тролланд.

Далеко на северо-западе поднялись гигантские сугробы, и ожили. И стали снежными великанами йнигг, и поедали подобных себе. И царство своё так и назвали — Йнигг. И глуп был тот, кто пытался проникнуть в вотчину их.

Ещё одни походили на высокие башни, и имя им — колоссы. И бродили, и рушили всё кругом. Шутя ломали руками вершины гор.

Все — тролли, дивы, йнигг, колоссы, циклопы — образовали Чёрный круг. И, соорудив громадный жертвенный алтарь из цельного, но предварительно отполированного сверхтяжёлыми алмазными дубинами куска скалы собирались два раза в неделю на великое сборище, и совершали кровавые жертвоприношения отступнику. И наблюдал за ними тот, и радовался радостью великой в своей чёрной прогнившей душе.

Позже, немного отдохнув от уже исполненных дел, поднялся отступник вновь и поспешил оглядеть владения свои, ибо далёк был Некто, созидая иные миры, а ангелы серые уж давно попрятались кто куда, ибо устрашились.

«Уж давно не шумят травы высокие

Уж давно зияют пустоты глубокие

Уж давно живу я отшельником

Не буду чьим-то посредником»

И прилетели тут чудесные создания, и уселись ему на голову. И щебетали что-то настолько неприятное разуму его, что смутился отступник и сник. А фэйри продолжали петь о красоте, о любви, о добре. Некоторые из них сплели врагу на голове венок из прекрасных цветов, ибо не знали, кто он — внешне отступник почти ничем не отличался от всех других серых ангелов.

Возжелал тогда злой враг видеть фэйри среди своих слуг, ибо не до конца ещё чёрство было его сердце. И ниспослал на фэйри тёмный туман, в котором изъявил свою окончательную волю. Но не внемлили растлителю те, улетев от него навсегда.

И возненавидел отступник фэйри за красу их и преданность Творцу, и часть из них была найдена и превращена в пери, лишившись крыльев. И стали они заметно выше всех собратьев своих, и облачились в балахоны синего оттенка. И сделал извратитель так, что вся красота пери губила всех, кто послушается какого-либо их совета, поскольку теперь предначертано им раздавать всем лживые советы. И никто не мог устоять перед пери, ибо манила их красота невероятно, и очень хотелось добрым существам получить мудрый совет в отсутствие помощников Некто.

И спустился великий завистник в пещеры, и зашёлся кашлем. Выползли тогда изо рта его самые отвратительные твари и гады — пауки, слизни и многоножки.

Пауки являлись бесшумными и очень осторожными существами. И плели они в глубоких пещерах липкие нити, и ловили в них всех подряд. И прочна была паутина, и увязнувший в ней прикован был навек. И наполнились подгорные пустоты водомерками, сенокосцами, тарантеллами, тегенариями и эренариями. Главным оружием пауков являлся их яд.

Многоножки проникали в плоть, и поедали её заживо. Оттого увеличились в размерах весьма. И наводнились пещеры полчищами даурилусов — подземных муравьиных львов, а также пяточных зудней, скорпионов, сколопендр и их более крупных аналогов драздрапендр. Все они вскоре расползлись по всем подземным пещерам, повернули на самый юг Фантазии, вышли на поверхность и основали грозное королевство Драздрапендра.

Слизни являлись одними из самых омерзительных на вид созданий, и их коньком было ослепление противника магией, которой наделил их тот, который превыше всего желал власти; тот, кого нельзя называть по имени, и который известен только под своим вторым именем.

Приблизил к себе великий отступник часть мышей одного из своих злейших врагов, Ксандра, и надругался над ними жестоко, извратив их дух и облик. И вывел от них новые породы грызунов — бурков, крыланов и крыс-летяг.

В помощь гоблинам и великанам изобрёл тот маг и чародей очень агрессивных четвероногих животных, орудиями мщения которых стали безобразный лающий вой, сильные клыки и мощные когти. Так произведены были на свет тетралаки — четырёхголовые псы, варги — крупные волки-людоеды и лисы — хитрые звери с рыжей шкуркой. И объединились они в королевство Церберус, что на юго-западе.

Замучил зверски пакостник несчастных кошек; ходили теперь пред ним боевые львы, боевые коты и большезубые тигры. И вручил злодей им в надел земной простор под именем Тиграна, что на юго-востоке.

И вот, добрался монстр и до бананоедов, произведя от них злых обезьян мараоо, и государство их зовётся так же, Мараоо.

Не мог растлитель подчинить себе маринелл лично, ибо боялся воды, но наделил он магией своей гриффонов, которые могли ненадолго проникать в толщу океана. И коснулись там они некоторых существ своим клювом, и плавают теперь в морях ядовитые медузы, осьминоги и каракатицы.

Прикоснувшись жезлом изврата почти ко всей фауне, тиран принялся за флору, извращая и её. И восстало стараниями вредителей целое Грибное царство во главе с Бледною поганкой, ибо и пугала и настораживала она своим подвенечным видом; и грибы эти — ни животные и не растения, потому что внешне походили на вторых, а внутренне — на первых. И заселено было царство это гингерами — хищными низшими грибами, а также омофагами, поганками, моховиками, хищными мшанками, непентесами гигантскими, саргассами, супердождевиками, маморотниками, сизым корнем и прочими фунгоидами.

В связи с полу-магической деятельностью высших и низших грибов нарушен был порядок в Фантазии, и перестали все питаться божественной росой. Одни стали питаться растениями, другие — животными поменьше; оттого и зовутся зверьми, а не животными. Но бывало и так, что не животные уже поедали растения, но те — их, и преуспели здесь непентесы, чашечки которых на две трети наполнены вкусным соком, но края стенок липки, и пресытившись, не могла жертва выбраться наружу, утопая в соке навсегда. И где рос сизый корень, то мигом как сорняк поедал вокруг себя все другие травы.

Всеми усилиями высших гадов взросли на земле ядовитая омела, мандрагоры, щипачи, крапива, гигантские кактусы и другие хищные растения. И губили могучих деревьев лианы и орхидеи, удушая их стволы своими стеблями.

И настал час, и перевоплотился отступник в огромного дракона, потому что не мог уже от злобы своей принимать облик серого ангела, и назвался Драко — что значит, «первый среди драконов»; под этим именем он и остался как в сказаниях эльванов, так и во всех последующих летописях. Теперь это был колоссальных размеров огнедышащий пернатый змей с длинным хвостом, опасными челюстями и цепкими когтями. И где пролетал он, стоял грохот и разносилось зловоние, как от самого смрадного болота. И куда выдыхал он пламя своё, там уже никогда ничего не росло.

Знатным бедствием стал Драко, но некоторые, ранее равные ему, пожелали стать драконами тоже. И летали стаей, уничтожая и порабощая.

И некоторые языки огня от драконов получили самостоятельное развитие, воплотившись в огнеподобов — гигантских размеров столпов пламени, элементалей огня. И сжигали всё живое вокруг себя они везде, где только появлялись, и бессильны были все прочие создания перед этим новым злом.

И взял себе Драко в жёны одну великаншу, и был с ней до утра. И по прошествии некоторого времени родился Вайверн, и ведут от него свой род виверны, изящные видом драконы с чешуёй багрового оттенка.

И вошёл Драко к другой великанше, средней сестре предыдущей, и пробудился от них Гаргойл, отец всех горгулий — горбатых перепончатокрылых драконов с чешуйками сизого цвета. И источали горгульи тьму.

Оказалась желанной и младшая из великанш, и вот, Василиск парит там над горами, и пошли от него все прочие василиски — уродливые, плохо летающие сумчатые драконы со взглядом, от которого в страхе отводили свои глаза все остальные существа.

От драконов пошли и иные, но уже не летающие, создания: гаттерии — мерзкие трёхглазые ящерицы, завры — криптозавры и ойнозавры, зерги — большие хищные змеи, ламии — уродливые ящеры с массивным телом на тонких слабых конечностях, лизардфолки — мелкие проворные ящерицы, рапторы, тритоны, саламандры, а также все прочие звероящеры.

Основав далеко на востоке королевства Дракония и Горгулиана, ловили в воздухе отродья Драко птиц больших и малых, пока самрук, и феи, и синептицы с жар-птицами не встали стеной, зовя на помощь всех остальных крупных птиц. Отогнали тогда их прилетевшие издалека сиричи и моричи. Остались тогда драконы без пищи, ни с чем.

Взлетел тогда Драко над всей Фантазией, и стрелой спикировал на поверхность. И вгрызся от голода в земную твердь. И застонала земля, заохала от нестерпимой боли, ибо в ней тоже преобладал дух Некто. Но кромсал Драко всё, что попадалось зубам его. И чем больше пожирал он твердь, тем всё больше вырастал, но тем голоднее он становился, никак не насыщаясь, потому что невозможно насытиться землёй духу злому и беспощадному.

И зашёл с северо-запада, и проел Фантазию в той части насквозь. И высился отныне там остров Мареан, и плескалось от негодования Злое море, ибо злым был Драко весьма.

И полетел дальше на юг, и объел по краям, как вкусный пирог, Фантазию и там, и бушуют там теперь Северо-Западное и будущее Багровое моря.

И свернул на восток, и прогрыз Фантазию до Внутреннего моря, и стоит теперь там остров Мирух отдельно от всего прочего материка.

И грызся Драко упорно и упрямо, и раскинулись далее моря, ныне известные как Море роз и Море слёз, заливая своими водами укусы на Фантазии от ужасного чудовища. Муссонное, Зелёное, Бордовое, Оранжевое моря, Серый залив вдавались теперь в изгрызанные участки континента, а дракон уже развернулся на север, дабы навестить своих великанов, но стал грузен и тяжёл в весе, и труднее ему стало двигаться, ведь теперь он был размером с треть самой Фантазии.

Из-за особенностей климата на крайнем севере царила очень неприветливая и холодная погода, и студёные воды Моря мерзлоты и Рунического моря остудили немного драконий пыл. Остыл дракон и замолчал, и не мог более двигаться, ибо стиснули его воздушные льды — застывший водяной пар в атмосфере. В ярости и гневе своём проник Драко в мысли детёнышей своих, и примчались они тотчас на подмогу ему.

От дыханья всей стаи растопились льды, и выбрался Драко без посторонней помощи. И воспылал непримиримой ненавистью за дерзость льдов, и решил дракон доесть Фантазию нерукотворную совсем. И с севера клином вошла вся стая в твердь, медленно продвигаясь к центру земной поверхности. И явилось миру новое море, кишащее кефалостиниями и субумонищами, в своей самой узкой части называющееся с тех пор не иначе, как Врата смерти, потому что катастрофическая угроза нависла в тот миг над Фантазией волшебной.

Увидел тут Некто, что приключилось с детищем его, и сжалось его сердце. И прознал, что натворил сие один из лучших помощников его, не убоявшись кары, и трижды проклял его. И в тот самый миг появились у Драко три гребня на спине, и просела туша монстра под их тяжестью, а все другие драконы попрятались по своим норам, улетев обратно в Драконию и Горгулиану. И моментально развилась одышка, и не смог Драко взлететь сразу. Изловчившись, махнул дракон остатками своих сил на другой конец света, в другую, неизведанную доселе часть Фантазии, но не было там тверди, а воды Драко боялся страшно, ибо зло порождает лишь огонь, а огонь — уничтожает, тогда как вода существовала изначально и продолжала дарить жизнь. И плюхнулся он всей массой своей в океан, и рассыпался на части, образовав большой архипелаг. И островом наибольшим начал воздвигаться дракон сам, но из-за проклятия Некто его изворачивало так, что остров скорее напоминал большую рыбу. Островами же поменьше стали остатки драконьего пламени, которое быстро затушил Великий океан. И выпало у Драко сердце, и также превратилось в остров, Остров великого дракона, но прежде выползли из пасти его королевские кобры и создали на одном из островов свой Кобралитет. И испустил уже почти ставший сушей дракон жалобный вопль, преисполненный великого отчаяния, и выдохнул, исторг из себя последнее пламя. Оторвал сам от себя отступник часть злого духа своего, и рассеял его повсюду. Когда-то Некто точно таким же образом создал эфириалы, ибо движим был хорошею идеей. Но в злом духе благодати нет, и зло могло порождать лишь зло. Так появились многочисленные тени, скелетоны, призраки, привидения, зомби, кадаверы, мёртвые души (когда-то съеденные драконом существа), вампы, которые с крайне противным визгом пронеслись через всю Фантазию и осели в королевстве Вампирия, что на крайнем западе. И как одни будут высасывать душу, другие станут высасывать кровь; их время ещё придёт. А покуда стихло всё, успокоившись вконец.

И нагнал было уже Некто недруга своего и предателя, чтобы занести карающую длань над непокорным злыднем, но запоздало; и наблюдал страшный его удел. И в той части океана, где сам Некто, прежде не спускавшийся в Фантазию никогда, ступил своей ногой, приподнялся ещё один остров, и райским был тот уголок. И назван он был Островом святого духа, потому что реяла над ним большая благодать его Творца.

Окинул тогда взором своим хозяин мироздания Фантазию свою, и опечалился, поскольку не пели уже феи так радостно, как раньше, и гоблины заполонили местность, а эльваны в эгоизме своём не желали ничего менять, уйдя в недоступные места. И вот, насмарку целых пятьсот лет: некогда — рай, ныне являлся почти что адом. Адом на земле.

И попытался Некто исправить хоть что-то, но сил у Него было уже не так много, как раньше.

— Вот, наделал Мне негодяй задач. Где все духи добрые мои, где серые ангелы? — Сокрушался Творец. — Не справлюсь я один вовек. Фантазия значима, но не единственна.

И разбудил Некто в помощь себе камни поменьше, из которых никогда не восстанут прегнусные великаны. И проснулись гномы, и стали служить Ему, обосновавшись в Гномии где-то на западе.

Будучи умелыми кузнецами и ювелирных дел мастерами, гномы подлатали Фантазию как смогли молоточками своими и кувалдами. Но не хватило их надолго, ибо сами вышли из камней. Материальны они были, и все помыслы их повернулись вглубь, а не вверх. Имея собственную волю, гномы ушли в пещеры, к сталактитам и сталагмитам. И преуспели весьма в том, к чему стремились изначально, делая из найденных ими глубоко во мраке драгоценных камней и самоцветов красивые украшения и куя оружие и доспехи. Что же до вранов и разномастных великанов, то находились они вдали от мест проживания гномов, и не знали последние, что происходит на севере и на юге.

Гномы не были страшными существами — напротив, это были сильные и мужественные создания; коренастые, приземистые. И если эльваны изобрели арфу, лиру и флейту, а также первые руны, за гномами — колесо, очки и прочие предметы. Колесо и вслед за ним повозки были вынужденно разработаны гномьими умами, потому что трудно даже сильнейшим из гномов перетаскивать постоянно с места на место разные тяжёлые предметы. Очки же появились случайно, когда в кромешной темноте иссяк всякий свет и факелы затухли от сырости. И устали гномьи глаза, ибо бесполезно было глядеть сквозь тьму. Взял тогда один из ювелиров два диаманта, и начистил их до состояния прозрачности. И посадил на бронзовую оправу, ибо наловчились уже тогда все гномы одними из первых покорять тяжёлые металлы. И вложен был в очки глаз третий, над двумя на переносицу. И глазом третьим стал неведомый кристалл, и светил он во тьме и мраке ярко. И светил он так, что не мешал глазам своим ярким светом.

И собирали гномы целые повозки диамантов, адамантов, мифрила, тантрила, нефрита, метеорита, орихалка, малахита, рубинов и сапфиров, но более всего полюбился им янтарь, и были гномы от него без ума. За янтарём и метеоритами приходилось выбираться гномам на поверхность, и слепило Солнце их очи с непривычки. Метеориты гномы собирали сами — когда кто-то из божьих помощников обустраивал мир на новой планете, бывало так, что пыль, из которых были сотворены планеты, немного осыпалась, и достигала Фантазии уже внушительными камнями, по пути соединяясь между собой. А янтарь гномам дарили эльваны за самоцветы из гномьих шахт, рудников и каменоломен. Ведь янтарь, как сосновая смола, затвердевал до состояния камня очень медленно, и некогда гномам было ждать столько много времени, так долго, потому что стояли на месте все остальные дела, да и гоблины, порождённые Драко, могли пробраться в гномьи пещеры.

Не были гномы плохими существами, но культурно всё же были позади эльванов. Так, они были ленивыми и жадными, могли не убрать за собой, оставив валяться своим вещам где ни попадя. Чего же ждать от потомков камней? Хотя и были гномы много умнее глупых великанов, правда, уступали тем в силе. Ещё одним их хроническим грехом было чревоугодие — в отличие от утончённых эльванов, гномы любили много поесть и нисколько не контролировали сей процесс. Не брились, отращивая длиннющие бороды, на которые потом наступали и падали, ужасно при этом бранясь. И обязательно скажут потом, что это кто-то нарочно натянул паутину, ибо ни один гном в жизни не признается, что навернулся сам.

Гномы придумали носить колпаки, и надевали их почти всегда, не снимая даже на ночь, хотя и тут они были прямой противоположностью эльванам, предпочитая ночной образ жизни. Бывало так, что гномы даже не мылись, и при обмене янтаря на самоцветы эльваны как могли, но незаметно зажимали носы внутренней стороной ладони.

Наблюдал за их действиями Тот, кто превыше всего и вздохнул:

— Вы могучи телом, но духом вы слабы; нет в вас того, что есть среди эльванов. Не стать вам последней мыслью моей.

Не отверг, но не вложил всей полноты своей духовной в гномов. И отпущен им был жизненный срок меньший, нежели эльванам. Сколько именно, никто из гномов не знает, поскольку им лень сосчитать, но эльваны говорят, что встречали и трёхсотлетних гномов, и старше.

Взял Некто в руки несколько злыдней из псовых, и приласкал, напев что-то очень необычное. И истребился злой дух из чресел тех псов, и изменился их облик. Одни стали большими и неуклюжими, и называют их с тех пор не иначе, как ведмеди; другие, наоборот, стали меньше, и прозваны собаками.

— Да будете вы помощниками и защитниками эльванам и гномам, двум моим самым любимым народам. Служите им верой и правдой всегда, и вознаграждены будете за это. — Сказал Некто псам.

А ведмеди ушли в Срединные земли и основали там Ведмедистан, разделившись на обычных, белых и капюшонных ведмедей. Ели они там царицу ягод — корневику, и уминали вкусный мёд. И следили за лесом изрядно, и неугодных выпроваживали вон, потому что множились гоблины числом.

Часть слизней превращена была в слизней волшебных, и умели теперь они исполнять желания. Ангелов-предателей властитель миров в назидание и наказание превратил влеших, и охраняют они теперь леса также истово, как и ведмеди.

Но не был до конца удовлетворён Некто трудами своими, потому что рассеянный по всей Фантазии дух Драко уцелел и всячески препятствовал новым свершениям.

— Вы можете лишь рушить. Если я пошлю в этот мир людей — может, тогда всё пойдёт по Моему великому замыслу? — Устало вымолвил Некто в никуда, чувствуя, что теряет свои силы.

И сотворил Некто существ по образу и подобию своему; по духу — нечто среднее между гномами и эльванами. Сотворил ещё, и отошёл от дел. И возжелал господин вселенной удалиться навсегда, растворившись в своей Фантазии до конца, ибо эфириалы были лишь его частью. И стало так. И витал в воздухе и дух злой, и дух добрый…

Глава III. Родословная нордов

Пришли они с северо-востока, приплыли издалека; никто уже не помнит, откуда точно они взялись, и где расположена их родина, ибо родиной своей они всегда называют те земли, куда переселились.

Были это люди сильные, крепкие и суровые, порой грубые, но справедливые. Отважные и выносливые, и величались не иначе, как норды, потому что это люди севера.

Хорошо были сложены норды, и обладали высоким, двухметровым ростом, хотя попадались среди них и исполины, которые есть берсерки, воины знатные и могучие.

Взгляд их светло-синих, не слишком широких, но и не слишком узких глаз был дерзок и пронзителен, и мало кто из прочих, более низких по своему происхождению народов мог выносить этот взгляд, не отведя своих очей. И острота их зрения равна эльванской, ибо превыше всего предпочитали норды рыбу любой другой пище.

Их длинные, но не слишком густые волосы огненно-рыжего, бледно-русого либо золотисто-бежевого цвета почти всегда были распущены. Издревле норды гордятся, что они светловолосы, поскольку ни у кого больше не росло на голове волос такого благородного золотистого цвета, разве что у эльванов, но то эльфы, а не люди; другая их природа.

Растительность на их лицах обширна и обычно темнее, чем на голове, и по длине значительно уступает гномьей, а сами лица свободны от загара, который есть грязный налёт; удел младших народов.

Средних размеров нос, слегка с горбинкой; высокий лоб, говорящий о недюжинном уме — это всё норды, первые среди людей.

Поверх одежды носили норды звериные шкуры, ибо холодно очень на севере, и даже самые выносливые из нордов могли замёрзнуть. В остальном их здоровье не подводило, и они почти ничем не болели, и жили около ста пятидесяти лет.

Любили норды охотиться, и придумали копья. И если эльфы искусно владели луком и стрелами, а гномы — секирой и тяжёлым молотом, то норды овладевали навыками обращения с копьём и позднее мечом, а из самых плотных шкур зверей изготавливали щиты для обороны.

Охотились норды в основном на хряковепрей, ибо предивным на вкус было их мясо, а их жир хорошо помогал зимой. И сидели норды морозными вечерами в своих землянках, обжаривая очередного кабанчика на вертеле, и рассказывали друг другу разные истории.

Землянки нордов представляли собой небольшие углубления в земле, от дождя и снега прикрываемые сверху шкурами скатуров и носохватов, и опорой такому навесу служили колья и прочие брёвна, ибо норды преуспели и как дровосеки тоже.

Женщины же нордов были мужественными, под стать своим мужьям, и как вторые были крепкою опорой и в горе, и в радость, так первые были верными спутницами на весь век и хранительницами домашнего очага. И пели жёны нордов прекрасные колыбельные своим отпрыскам, покуда их мужья охотились в лесах, горах и на равнинах.

И воспитывали норды чад своих в великом послушании и глубоком почтении к старцам, и росли на смену мужи, помощники отцам своим, и искренне, с заботою любящие матерей своих.

И не было у нордов никаких естественных врагов, потому что не догадывались ещё великаны и прочие злые существа, что пришли люди в этот мир. А нежить, сотворённая Драко из обезображенных сильными колдовскими чарами чресл и мёртвых душ добрых созданий, ещё дожидалась своего часа в тихом безмолвии. Лешие же не являлись пока нордам, поскольку задремали в своих лесах.

Но случилось так, что изменился климат не в лучшую сторону, и совсем тягостно стало тем племенам людей. И не знали норды, что живут-то на острове!

И задули ветра, быстрые и холодные в коварстве своём, ибо не физической была природа их: пробудился некий злой дух, и настигло нордов великое бедствие.

Обледенела земля, и замёрзли водоёмы; и вот, иссохла от ветров земля, пустынна и безводна ныне. Негде стало нордам жить, хоть и умели они разжигать костры. И прошёлся по и так немногочисленным селениям нордов голод.

Тогда выстроили не поддавшиеся панике люди ладьи, от которых пошли позднее кнорры, снеккары и драккары, и посадили в них женщин и детей. Но гонял проклятый ветер лодки вокруг земли, и поняли тогда норды, что бухта их, где вылавливали они порой всяких рачков да рыб — не единственная, и живут они на острове, а на горизонте открывался вид, не радующий взоры: сплошная водная гладь представала всякий раз во всей своей красе.

И созвали норды вече, и сидели до утра, попивая эль и бурно обсуждая происходящие явления.

— Что же за напасть приключилась тут со всеми нами? Ужели мы прогневали кого? — Вопрошали охотники.

Поднялся тогда Эйнар, лучший среди охотников, и громко отрубил:

— Вижу я, что не пристало нам погибать здесь. Да отправлюсь в путь.

Уважаемым человеком был Эйнар, и относились все прочие норды к нему с почтением, потому что не раз помогал тот им и словом, и делом. Но всё же начали отговаривать его от такой безумной затеи.

— Куда же поплывёшь, о Эйнар Чистая Душа?

Ответил тогда им Эйнар:

Не знаю я, что ждёт меня, когда поплыву я к горизонту,

Но знаю я, что ждёт меня, когда останусь здесь.

И сказал ещё:

Мне неизвестен мой маршрут,

Но люди здесь верней умрут!

Быть может, не вернусь назад,

Но сгубит племя моё град —

Тот град, что по земле моей прошёлся;

Если ли тот, кто воспрепятствовать нашёлся?

И многие поверили ему, потому что чувствовали, что такой светлый муж, как Эйнар, никогда не бросит их в беде. Другие же посчитали, что наладится ещё погода в их землях, и впоследствии оказались правы. И выстроили позднее оставшиеся на острове норды ледовый дворец Нордгард, что значит «жилище нордов», и назвали страну свою Нордландия, ибо нордов это земля исконно, а сами они — норманны, «люди севера». И поклонялись воде и льду, ибо не погубили островитян они, но укрепили дух, и устояли норды перед трудностями.

А Эйнар уже сел в свой корабль. И попрощались братья с братьями, но не пролилось в тот день ни единой слезы, ибо сдержанны были норды в характере своём.

И отплыл Эйнар, и люди его, и вся семья его. И плыли за яркой белой звездой ночью, дабы согреться, двигая вёслами. А днём, когда немного теплело, вставали на якорь и отдыхали. И пробудился добрый дух, и истово дул в паруса. И направлял этот ветер ладьи далеко на запад, и белая ночная звезда указывала туда же.

Но вступил злой дух в противоборство с духом добрым, и завертело однажды ладьи во все стороны. И потеряно было нордами ранее выбранное направление, и сбились с курса, потому что прикрыли мрачные чёрные тучи яркую звезду. И отнесло несчастных далеко на восток, в Тёмное море, ибо непрозрачны, неприветливы были воды его. И бросил шторм ладьи Эйнара на скалы, но уберёг дух добрый нордов от погибели. И показалось людям, что видят они землю.

Поплыли тогда измождённые морским странствием лодки наобум, и сильное течение отбросило нордов куда-то на юг, и новое море было больше и глубже того, другого.

— Куда же нам теперь плыть? — Растерянно шептались некоторые соплеменники Эйнара, уже неодобрительно, недружелюбно поглядывая на него. — Сидели бы сейчас в тепле.

Но прочёл Эйнар их мысли, ибо наделён был талантами сверх прочих нордов, и лишь рассмеялся в ответ:

— Домой? Никогда; ибо нет там больше тепла. Я уже выбрал свой свой путь, и с него не сверну.

И настал день, и взошло долгожданное Солнце, освещая своими лучами хмурые недовольные лица. Наступил и вечер, но Луна так и не появилась.

Тем временем, ветром шумным добрался добрый дух до земель запада. И просил дух добрый перед эльванами за нордов:

— Плывут к вам братья ваши; не по крови, но по духу. Но заблудились они за много лиг отсюда в Море мерзлоты. Могу я вывести их сам, но хочу убедиться в вашей преданности Мне. Изобрели вы однажды алфавит, какую-то клинопись. Помогите же собратьям поспешить к вам, и прощу вам Я ваше равнодушие в первые дни Моей Фантазии, когда вы молча наблюдали за тем, как рушит её Великий дракон.

Тогда проступили вдруг на самом дне моря какие-то таинственные знаки. Они были такими яркими и такими близкими, что, казалось, до них можно было дотянуться рукой, при этом не свалившись за борт, хотя в действительности то море являлось одним из самых глубоких северных морей — просто вода тут была настолько чистой, что виднелось дно.

И дано было нордам прочесть их, и наречь рунами, которые гласили, что следует взять курс немного левее, на северо-запад, чтобы выбраться отсюда.

А эфириалы, которые всё время были рядом, обрадовались, что руны эльванов помогли нордам, и повели судна дальше, создавая благоприятный ветерок в нужную сторону.

Но заупрямились вдруг некоторые из сподвижников Эйнара:

— Не пойдём мы дальше за тобой, ибо конец твой известен. Уже многих из нас свалил морской недуг. Мы возвращаемся домой.

И развёл руками Эйнар, не став препятствовать воле говоривших с ним, и отпустил на все четыре стороны. Но не дано было последним вернуться домой.

И когда поплыли одни за вновь явившейся путеводной звёздочкой, другие сменили курс. И пристали вдруг к неизвестному берегу.

То был внушительных размеров полуостров, на котором высились Ледовые холмы, ибо и здесь преобладала сильная стужа и прохлада, хотя и много мягче, чем в их крае родном.

Добравшись до Чёртовой горы, повернули те норды обратно, и уже на берегу расположились большим лагерем. И поселились они здесь, и избрали себе кронинга, и поклоняться стали льду и воде. И основали кронство Сиберия со столицей в Клоггенборе на месте их первого поселения. И стала Сиберия первым государством нордов вне родного дома, но не было между ними согласия.

И разделились норды вновь. Сиберы остались на месте, а другие, перевалив через Ледовые холмы, спустились к более равнинному югу. И образовали северное кронство Свэй, и покровителем их стала лисица, и почитали лёд и воду. И выступали теперь Ледовые холмы естественной границей между Свэем и Сиберией.

И вышли семеро, и образовали в Свэе каждый свой собственный благородный дом, и имена им Вотрикс, Варвиккен, Ноол, Снээт, Хэмс, Шэт и Эстрикс. И разрослись вокруг этих домов большие поселения, и первый из них стал центром. И ныне известен Свэй и как Северное кронство, и как Гильдия семи благородных домов. А семеро тех нордов были весьма знатными по происхождению людьми, и потомки их, владеющие благородными домами, именовались впоследствии не иначе, как лордами.

Другие ушли ещё дальше в поисках идеальной местности и нашли её. О, это был поистине дивный край с молочными реками и кисельными берегами! Но, чтобы не терять связь с мирно отделившимися родичами, выстроила та южная ветвь нордов большой красивый город совсем рядом со свэйской столицей, и называют его с тех пор не иначе, как стольный град Златогорад, а страну саму — царство Хладь великая, ибо так же холодно было здесь, но найдено много золота. И прозвались хладичами, ибо Хладь теперь их дом, и стали чтить ветер пуще всех других стихий.

И полным-полно было в Хлади обильной пищи, ибо разглядели среди зарослей поселенцы всякую вкусную живность, летающую и нелетающую. И приручили себе хладичи всяких разных кур, и несли те на радость первым яйца простые и яйца золотые. И водились у берегов Хлади русалки, и покровителем хладичей стали большие бурые ведмеди.

И вышли в поле хладичи, и заприметили доселе невиданные глазу их колосья. И решили они сначала выкосить их, как сорняки, но попробовал случайно кое-кто из них зёрна их на вкус, и появился в Хлади хлеб, первый в Фантазии хлеб.

Ну а Эйнар продолжил своё водное странствие, и напала однажды на одну из его посудин громадная кефалостиния, но не растерялись норды, и сражались с ней. И пыталась морская тварь перевернуть судно и пустить ко дну, всем своим весом перегибаясь через борт, но всякий раз сбрасывали её воины обратно. И ранил её кто-то копьём своим предлинным и тяжёлым, аки гарпуном, и забрызгала тёмной и мутной кровью палубу и даже парус, пойдя ко дну.

И отмыли палубу успешно, но присохла кровь, въевшись в ткань навсегда, и развели руками норды, взмокши от сражения и драйки.

Через некоторое время снова и снова атаковали эйнарский флот кефалостинии, ибо приближались норды к Вратам смерти. Вновь и вновь марала кровь паруса, и Эйнару это надоело. И повелел он взять чистый парус, раскрасить его в кровавую полоску и развернуть на мачте. И устрашились кефалостинии, ибо на полосатых парусах была их запёкшаяся, свернувшаяся кровь, и больше не выныривали. С тех пор потомки Эйнара всегда разворачивали на своих суднах большие прямоугольные паруса в красно-белую полоску, но намалёванные уже не кровью, а краской, получаемой из морских водорослей. И назвали эйнарцы то море Морем нордов, ибо показали они стихиям, чего стоят.

И распрощались эйнарцы с ещё одним своим отрядом, который в гордыне своей поплыл в морской ад, не побоявшись ничего. Называли их фрекингами, или корсарами, и вошли они во Врата смерти, где дуют сильные ветра и где море становится таким узким, словно это широкая река. Приметили фрекинги берега и по левому, и по правому борту, но попали в гигантский водоворот. Кружила их ладьи морская воронка туда-сюда, но устояли упрямцы и таки высадились на оба берега, создав кронство Сюшер. И на западном берегу построили фрекинги столицу свою, селение Сюрхом (или Сюшерхаус), что значит «Мокрое место», и два других, Ноордстраат и Кобоккен. И выбрали своим покровителем крылана и, вкусив мяса маринелл, стали китобоями, разочаровав эфириалов, которые оставили фрекингов. И отвернулась от них всякая удача, и ожесточились сердца их, и первыми задумали они вражду, но рыбу они готовили лучше всех, кроме, разве что, самого Эйнара и его потомства.

Итак, растеряв до трети всего своего воинства, ибо много их отплыло из Нордландии, держался теперь Эйнар вдоль берега, ибо видел теперь, что большая земля разворачивается перед ним, великие просторы. И добрался он до очередного полуострова, обогнул его, но наткнулся на Вороньи фьорды. Некоторые ладьи совсем разладились после долгого плавания и были обречены на утопление, а потому нуждались в ремонте.

И назвали оставшиеся на ремонт полуостров как Тронн, и видневшуюся вдали возвышенность — Троннской. И решили не покидать этих земель, потому что проявили к ним интерес. И спустившись с Ведьминой горы, дошли до Старой глухомани, бросив свои корабли ещё у фьордов. И двигались налегке, и повернули немного на юго-запад, и дошли до побережья, где и решили расположиться большим-пребольшим лагерем. И основали эти норды три поселения — Хольмгард, Троннар и ещё одно, позже названное Абфинстермаусс и ставшее их центром. И назвали эти норды себя троннарами, и кронство своё — кронством Тронн. И выбрали себе кронинга, и покровительствовал им чёрный вран, который развратил сердца их, склонив к нездоровой воинственности. Отремонтировали троннары с течением времени свои судна, и построили новые. Чёрный стяг отныне развевается на их мачтах, и чёрный же парус — «лицо» корабля, потому что встали троннары на неверный путь, как и многие другие норды, избрав своею работою пиратство и разбой. И не уступал с тех пор их флот никому, кроме флота Нордландии и флота Эйнара, и сдружились со временем с Сюшером, образовав великий союз. Но поклонялись фрекинги воде и льду, тогда как троннары искали иных путей, ибо лежали сердца их к магии и алхимии, посему не были два братских народа до конца едины.

Что же до норманна Эйнара, то продолжил он своё великое путешествие, хотя удача чуть не изменила ему — исчезла звезда белая надолго. Встревожились было норды, ибо устали от невзгод, но упал с неба солнечный камень, упал в ладью Эйнара к самым его ногам. И светился дивно, и указал дальнейший путь. И вот, решил Эйнар, увидев пред собой тверди очертания, что хватит с него изнурительного плавания — молчали мужчины, обессилели женщины, плакали неистово их дети.

Но едва ступили остатки нордов на долгожданный берег, как неведомо откуда явились им худощавые светловолосые существа со златыми щитами, и преградили путь.

Эйнар дал своим людям знак опустить тяжёлые копья, но глаз своих от эльванов не отвёл, глядя прямо и спокойно, ясно давая понять, что первым бой не начнёт, но и спуску не даст.

Вышел тогда вперёд эльфийский вождь, и громко выкрикнул в воздух:

— Кто вы, и что задумали супротив нас?

— Норды мы есть, и прибыли сюда жить в мире и согласии. — Отвечал ему Эйнар хладнокровно и бесстрашно.

— По всему видно, что ты скорее охотник, нежели воин. Но держишься храбро, и люди тебя слушаются. Что же привело тебя сюда, и где ваша родина? — В глазах высшего эльфа зажёгся более дружелюбный огонёк.

И сказал Эйнар так:

Есть на севере страна

Это — родина моя!

И появились было в его взгляде грусть, печаль и тоска. Но, пересилив чувства, захоронив, отодвинув их поглубже и подальше, сухо и мрачно добавил:

— Мы ушли, потому что стало нестерпимо холодно даже для нас. Наш дом более не отличался гостеприимством и источником всякой радости; иссякла там надежда.

— Сколько же вас есть? — Спросил собеседник опять, жестом приглашая следовать за ним в его шатёр неподалёку, откуда струился дивный аромат прекрасных яств. Израненные, обездоленные в походе люди в подранных одеждах, бросая свои ладьи, доверчиво последовали за существами, ибо то были эльваны, а не какие-нибудь эльдры, и словно светились эти существа добротой и бескорыстием.

— Было нас около тридцати тысяч, вместе с жёнами и детьми. Тысяч семь осталось дома; на острове Нордика, который, судя по вашим картам, вы зовёте Амреланд, а гномы — Берхен. Наверное, они все погибли…

Эйнар умолк.

— Но я вижу перед собой лишь три тысячи из двадцати трёх, покинувших свои дома. Где же остальные? — Поинтересовался владыка эльванов.

— Одни успокоились навсегда, ибо знатно потрепал их шторм, и домом родным является им ныне дно морское, и лодки те, как большущий склеп. Другие бросили нас ещё в Руническом море. Третьи возгордились победой над тварями морскими, низвергнув их обратно в бездну, в пучину морскую и ринулись за ними куда-то на юг, где море сужается до полосы. Иных я оставил сам, ибо не могли они более плыть, и пристали к берегу, мне неизвестному. И вот, я здесь, и желаю получить в жильё себе и людям своим эти берега.

— Да будет так. — Одобрительно заявил старший над эльванами, но добавил, предостерегая:

— Бойтесь, ибо время наше ушло, но пробудятся те, кто не побережёт вас. Одни видели и знают добро, но чуждо оно им, ибо развращены они демоном, чьё имя не должно звучать вслух; другие же не видели сотворения Фантазии, поэтому они ещё опаснее, так как в их сердцах никогда не было добра.

Уходя, протянул эльванский правитель нашему герою какие-то дощечки.

— Что это, и зачем оно мне? — Удивился тот.

— Возьми, ибо это футарк; руны, которые мы когда-то изобрели, и которые проступили на дне моря нашими стараниями. Вы найдёте им более достойное применение. Когда вы далеко друг от друга, общайтесь друг с другом посредством рун — пишите письма, и гонцы да доставят свёрток. Руны волшебные: тем, кто плохо видит, но держит их в руках, руны споют о том, что написано.

И научили эльваны эйнарцев играть на музыкальных инструментах, стрелять из лука, рисовать и мастерить. А позже ушли эльваны куда-то очень далеко, и больше их никто не видел.

И окружили Эйнара норды, созвав великий альтинг, и начали требовать, чтобы он возглавил их официально, на что он нехотя и недовольно парировал:

— Увидел я однажды, что бедствуют люди мои, и возжелал для них я лучшей жизни; чтобы родила земля побольше урожая, и все были сыты и довольны, дабы никто не болел и не жаловался на судьбу. И доверились мне, и увёл я всех вас далеко. Плавали мы бок о бок многие месяцы и даже лета, и хвала Ему, что сопутствовала нам всякая удача. И не отвернулись от меня, как все другие, и остались до конца. Уплывали многие из вас юнцами, а прибило к берегу седые бороды. Ел я то же, что и вы, делился рыбою последней. И бывало так, что не ели мы совсем неделями, но выдержали испытание сие и стали крепче. Но вот, привёл я вас туда, где кролы шумят из-за кустов, и где роса не ледяная. Исполнил я до полноты предначертание своё. Позвольте ж мне немного удалиться и дожить свой век в покое, ибо недостоин я, простой охотник, нагнуть главу свою для возложения короны.

Шли годы, и состарился Эйнар. И слёг, и призвал к себе своих сыновей:

— Вот, я уже хил и болен, и не могу более ходить пред Ним. Пресыщен я жизнью и должен вас оставить. Говорят, опасность на каждом шагу — что ж, я вырастил достойных людей себе на смену. Отправляйтесь каждый своей дорогой, потому что нет царства у вас. Ибо не захотел отец ваш кронингом быть для всех, но просто добрым пастырем и советчиком.

Сказал — и испустил дух; умер, умер тот, кто как никто другой был достоин короны, но всего себя без остатка принёс в жертву народу своему. И прожил Эйнар долгих сто пятьдесят два года.

И воплотился ненадолго дух добрый в Некто, и положил на весы поступки и проступки Эйнара. И увидел, что одна чаша значительно перевешивает другую, и в первой чаше были поступки. И призрел Некто на Эйнара, и стал он лицеприятен Ему. И выпустил Некто душу из тела бравого воина, и стала она одним из эфириалов.

— Лети же, и сей добро, которое ты и сам заслужил по праву. Вечна отныне душа твоя. Эйнар, покровитель мореплавателей; Эйнар, покровитель всех чистых сердцем…

И не было плача среди нордов, потому что больше всего на свете ненавидел Эйнар бабское нытьё. И похоронив отца с положенными почестями, отправились сыновья кто куда, а старший остался на месте.

И основал старший брат кронство Эйнар, став первым его кронингом, и заделал градом стольным селение Виккерн-Нэсс, ставшее со временем крупнейшей рыбацкой гаванью, ирыба же покровительствовала поселению. И взял он себе в покровители варга, и второе название кронства — Варгия, ибо променял кронинг благословение отца своего на дружбу с варгами, и народ его звался эйнарцами, которые построили себе поселения Тэнберг, Тэнстром, Снарэ, Эйнарс, Томмэр и Тэнварг. И огонь стал объектом поклонения эйнарцев. И одомашнили эйнарцы морских коров; и давали одни корм, а другие взамен — мясо, жир и молоко.

И поспешил брат средний на запад, и стал также кронингом, ведя войны с великанами и троллями с переменным успехом. Но тираном был он страшным, и имя кронству его — вульготон Тирания. И основал он в бухте Северо-Западного моря лесную крепость Тиранцмёхтэр, ибо леса и горы здесь преобладали, вдаваясь в океан. И миновав Тиранское горообразование с горою Тираннберг, свернул на юг и добрался до Могучей дубравы, настроив там укреплений в виде замков с башнями и шпилями. И основаны были там неподалёку поселения Рёнсбю, Вестад, Алей и Кранндарах. И не встретились жители Тирании с гномами в горах, ибо под горами тех царство. Но оставили гномы после себя знаки в горах о своём пребывании здесь, и по знакам этим овладели тиранцы ремёслами многими, ибо содержали знаки и изображения также. И изловчились искусству кулинарному, и преуспели во владении топором и молотом тяжёлым. Однако разложились постепенно эти люди, порабощённые своим же гедонизмом, и единственным смыслом жизни и верованием их он стал.

К востоку же от кронства Эйнар лежали земли, берега которых были сильно заболочены. И не хотели младшие братья уступать один другому, и решили, что должно рассудить их провидение. И вот, разворошили они каждый по муравейнику, словно дети, и одни муравьи гуськом заторопились на восток, а другие начали бегать по обидчику. Тогда повёл своих людей один брат за муравьями, а другому выпал земельный надел меж двумя большими реками, Винешкой и Величкой.

И пересёк один брат Величку вброд, и вышел на Простор, и стал кронингом Стерландии, ибо ещё издревле тем землям покровительствовал белый стерх как символ чистоты. И расселились люди его к северу и к югу, от Стерландской пустоши и Остаточных озёр до Мёртвых низин и реки Риврайн. И чуть не увязнув в Пропащей впадине, вышли они к Талой низменности на севере, и заделали там рядом центром себе поселение Вумна, и другое поселение, Лоханна, потому что растаял древний ледник, оставив после себя много озёр. И забрав немного к северо-западу, обнаружили стерландцы братьев своих, что плыли с ними вместе из родного дома до самого полуострова Тронн. И забрав немного к северо-востоку, наткнулись на селения корсаров Сюшера, которые, разгорячённые победой над кефалостиниями, покинули их тогда и пригвоздились, как теперь выяснилось, сюда. И встретили троннары и фрекинги стерландцев без особого радушия, и с тех пор не ладили они между собой. И возвели стерландцы ещё поселения — Дэнар («ум), Нюмор(«честь), Фризор («совесть»), Скъейр, Фисдэн-Ладд, Суннстад и Саннстад, Скатэ и Ды Фраагэ, Шрайбиксен и Роуздоттир, Остэнд и другие, о которых пока умолчим здесь. И верили стерландцы в силу четырёх начал — воды/льда, огня, ветра и земли. И вели вынужденно кровопролитные войны с эльдрами, не желающими уступать в силе и величии своём. Но знали стерландцы, что темны и черствы сердца тёмных эльфов, и порою славно их лупили.

Другой же брат остался править к востоку от эйнарского кронства, и к западу от Стерландии. И вначале печалился очень, ибо досталась ему земля, преисполненная самых разных болот. Но двинул он с дружиною своею на юг, и вот, словно земля обетованная открылась ему — плодородные Зэйдские равнины лежали перед ним, потому что далеко на юг зашёл сей кронинг. И Зэйдия имя стране, ибо самый южный это нордов удел, но заслужила страна более королевское название, и не иначе, как Тезорианией величают её, и покровительствует землям тем лошадь али единорог. И основали тезориане поселения Зэйден, Ввистн, Хеймстад, Зэйдгард, Иккеи Зэйдстад-Оостен. И верили тезориане в силу четырёх начал — воды/льда, огня, ветра и земли.

Шло время, и не сложились отношения между Тезорианией и Эйнаром, и выстроил тезорианский кронинг форпост Офигген на болотах северных своих. И переплыл море до острова Мареан, и поставил второй своей столицей город Фрегг. Но проклятым кем-то оказалось то место, и сгинул кронинг во впадине Погань. С тех пор так и зовётся земля та Проклятым местом; но несмотря на это, возмутили однажды троннары спокойствие братьев своих, и граница между ними теперь ровно посредине острова.

Зато в лице Стерландии обрела Тезориания настоящего союзника, и вместе были силой. Так помирились потомки младших братьев Эйнара; в разных кронствах, но в едином духе.

Но случилось так, что основанный некогда вольный город Бравис, что на восточном побережье Злого моря, отделился ото всех нордов совсем и стал отдельным кронством Бронтус, с прилегающими к нему землями. Та же участь постигла и возведённый на западном побережье того же моря каменный форт Яргард, и стал он столицей новому кронству Ярхейм, и держался Ярхейм взглядов Эйнара, Тирании, Бронтуса, Сюшера и Тронна, и поклонялся огню, а Тезориании, Стерландии, Сиберии, Свэю и Хлади стал он заклятым, непримиримым врагом. Нордландия же была совсем далеко, и было неизвестно, чью сторону она когда-нибудь примет.

Так разделились норды на западную и восточную ветви, так началась сага о распрях — сказание о добре и зле в сердцах людей.

И прошло ещё триста лет, и открыл Некто Книгу Судеб, и перелистнул страницу…

Глава IV. Три сестры

Далеко на севере, в кронстве Тронн, к северо-западу от Старой глухомани высился с давних времён город Абфинстермаусс, и вот история его.

То была здоровенная скала, в которой однажды люди прорубили гигантскую неприступную крепость, но основным архитектором города являлась сама природа — Абфинстермаусс всюду окружён скалами внушительной высоты почти вертикальной формы; жители лишь придали им более величественный вид.

Кроме естественных преград, защита Абфинстермаусса внутри была дополнена тройным кольцом прочнейших каменных ворот. Помимо этого, в крепости имелись четыре железобетонных «вороньих» башни неодинаковой высоты и надёжный гигантский ров перед высоченной, играющей ещё и роль моста при открытии сверхмассивной дубовой дверью, обитой платиновыми, вольфрамовыми и титановыми пластинами — такая дверь не ржавела, не заедала на косяках, не портилась тяжёлыми цепями и не пробивалась ничем. Ввиду большой длины и ширины дверь при открытии автоматически становилась мостом через глубочайший ров на другую сторону, холм близ этого дворца у побережья Злого моря.

Абфинстермаусс невозможно было поджечь — ввиду климата и магических свойств даже деревянные постройки не поддавались огню. А сковал город магией чародей и кудесник, чёрный маг и чернокнижник Олертофикс, правая рука тамошнего кронинга. И страсть как желал этот колдун власти, к тому же не имел правитель кронства наследников. Долгими ночами, вдали от любопытных человеческих глаз изучал Олертофикс в своей Чёрной башне магию и алхимию, и весьма преуспел в этих науках, выведя на этот свет вервольфов и троллюдей — волков-оборотней и гибрид человека с троллем. Но словно слепы были жители города, ничего не замечая, потому что предпочитали бодрствовать днём, а покоиться ночью.

И случилось так, что иссяк внезапно единственный в городе подземный поток, и начали его люди испытывать страшную жажду, потому что не пролегала мимо скал ни одна мало-мальская речушка. Ибо выпили всю воду до последней капли порождения мага.

И увидел беззаконие Олертофикса дух добрый, и разгневался страшно. И послал он на помощь жителям самых простых, на первый взгляд, мышей.

Едва завидев целые полчища грызунов, схватились за головы троннары, ибо испугались за мешки с зерном в своих амбарах. Но то были другие мыши, мыши благого Ксандра, благородного белого цвета, и некоторые из них имели шею желтоватого оттенка, как полёвки. И стали мыши творить невероятное, принявшись грызть скалу понизу, проделывая щель за щелью углубление. Тысячи, сотни тысяч голодных зубов сделали своё дело — не выдержав натиска, поддалась скала и обрушился тогда из отверстия ещё один, новый подземный поток. И освежились люди, и воспрянули духом, утолив свою жажду. И водрузили позднее на врата города своего герб цвета добытой воды с изображением на нём посередине большой белой мыши с кинжалом и щитом. И с того времени назвали троннары столицу свою Абфинстермаусс, что означает «спасённый мышами»; древнее же имя столицы потеряно, забыто.

Рвал и метал в ярости своей Олертофикс, гоняя бренное тело своё от окна к окну. Взбесился он страшно, и слал людям немыслимые проклятия. Но витали в воздухе рассеянные в нём эфириалы святого духа, и поглощено было ими на время всё зло первого министра страны.

И насоветовал Ностр, ещё один советник кронинга, ему следующее:

— Пойди же, пока креп ты ещё телом, и избери себе в жёны деву из народа, ибо не пристало всякий раз свататься династийно и близкородственно; оттого и неудачи все тебе.

Почуял тут неладное поганый Олертофикс! Заявил проклятый кронингу:

— Нужны ли так уж оборванки всякие, в нищете взращенные? Не пристало это королю.

Ибо не имел своего мнения кронинг. И был этот кронинг единственным правителем Тронна, которому чужды были войны и сражения. Но не был кронинг свят, и алчен был в другом — нежил он тело своё в воде розовой, привезённой одним купцом из Дальних краёв, и всяко угождал чреву своему, питая его самой разнообразной едой.

Вспомнил тогда кронинг о том купце, и призадумался весьма, ибо было у купца аж три дочери, одна краше другой.

Купец же был добрейшей души человек, состоятельный весьма. Но никогда не кичился преумножением богатства своего, щедр и милостив он был ко всем просящим.

Путешествовал купец по многим странам Фантазии, и многое повидал. И жену себе сыскал красавицу, и дарила она ему ночами свою ласку, заботу и тепло, а днём готовила пищу, стирала и следила за хозяйством, потому что требовали пристального к себе внимания и ухода всевозможные хряковепри, горланусы, кролы и прочая живность.

Но не мог купец в силу своего рода деятельности постоянно находиться рядом, и тосковала о нём жена, с улыбкой встречая и провожая; но лились слёзы всякий раз, когда захлопывалась калитка и не видел купец страданий и мук любимой своей.

И подарила жена купцу трёх прекрасных дочерей, каждую с разницей в год. И возлюбил купец жену свою сильнее прежнего, и одаривал знатными подарками, дорогими тканями и блестящими камнями. Только вот не нужно было всего этого купчихе, опостылело ей всё. И стала она потихоньку чахнуть от одиночества, ибо жила купеческая семья вдали от сует городских стен, на одиноком холме близ побережья.

Любила купчиха дочек своих, и те не могли без неё. Но какая-то невидимая хворь наложила на лицо матери неизгладимый отпечаток усталости.

И приехал однажды купец с очередного странствия своего, и не застал половинки своей прекрасной дома, но застал детей, рыдающих без конца, и случилось это на пятый год рождения младшей из них.

Сказали тогда купцу знающие люди, что ушла его супруга в дремучий лес; тот, что к юго-востоку, в Старой Глухани. Что ушла и не вернулась, и что съели её там вроде бы хищные звери.

Разодрал тогда купец одежды свои, упал на колени и возопил:

— Зачем, зачем пошла ты, милая в тот темнейший лес? Зачем оставила меня?

И молчала, сидя тихо и поджав губы, средняя дочь, и без устали ревела младшая, почти сорвав себе голос. Но ответила отцу старшая из них:

Ушла наша мама грибы собирать

Наверно, хотела себя там понять.

И сказала ещё:

Не печалься, отец, за себя и за нас

Живём для тебя, и живи ты для нас

И звали старшую сестру Хельга, и любила она очень и отца своего, и мать, но с самого рождения подавляла в себе излишнюю эмоциональность, так что со стороны иногда казалось, что нет в её душе никаких переживаний. Напротив, когда оставалась Хельга наедине со своими мыслями, предварительно убедившись, что никто за ней не наблюдает, то предавалась чувствам, давая волю и слезам, и радости, в зависимости от произошедших событий. И скорбела по матери не меньше, и мокрою была подушка, но так, чтобы никто ничего не заметил. И обладала Хельга повышенной тягой к правде и справедливости. И дралась остервенело и яростно даже с мальчишками много старше себя, когда отец или мать брали её порой с собой на рынок в город; дралась, когда видела, что обижают слабых и беззащитных, маленьких и бедных. Хельга была красива: очень густые рыжие волосы, упрямые зелёные глаза; всё под стать взрывному характеру, хотя, как уже писалось выше, из себя она выходила редко, но метко; только за дело.

Имя средней сестре — Рагнильда, и была она прямой противоположностью Хельге: почти такая же скрытная, она, увы, не отличалась хорошими наклонностями, хотя и не уступала старшей в красоте. Рагнильда росла капризной, избалованной черноволосой девочкой с карими глазами, зацикленной на своих думах. Хоть и помогала она матери дома по хозяйству, но делала это с большой неохотою. Более же всего на свете Рагнильда ненавидела извиняться, просить прощения.

Майя, младшая из сестёр была самой красивой из них, словно ожил прекрасный цветок. Очень воспитанная, тихая и послушная, но наивная и доверчивая, с ясными, выразительными глазами цвета неба и позолоченными локонами длинных волос. Как и Хельга, она, будучи всё-таки купеческой дочерью, таки не чуралась самой грязной работы, и гнали её в самые невероятные места любопытство и большая тяга к жизни, к познанию мира. В отличие от Рагнильды, которая корпела над странными книгами из внушительной библиотеки отца, Майя не любила сидеть дома и вечно пропадала в поле. Она с интересом наблюдала, как работают крестьяне и, несмотря на свой юный возраст, носила им воду. Майя обожала внимательно рассматривать каждый уголок природы за окнами своего дома. Она собирала цветы и относила их матери, пока та была жива; вместе они плели из цветов венки и расчёсывали друг другу волосы. Бывало так, что протягивала Майя ладонь, и на неё садилась птаха или бабочка, и радовала глаз пением и оперением. Убегала Майя далёко, но охранял её дух добрый от всевозможных напастей.

И просил купец за жену свою перед самим кронингом, и дал тот людей, и прочесали они весь лес, но тщетно. Отгоревав, зажил купец, как и прежде…

Холил и лелеял дочерей купец, и как-то раз опять повёл их на ярмарку.

И спросила Хельга у отца:

— Что это за люди, которых часто видим мы здесь? Они явно не торговцы, но со странными предметами в руках, и в яркой одежде.

— Это воины, моя дорогая, королевская стража. Все они бдят покой и наш и государев, и защищают от воришек и прочих недругов. — Отвечал ей купец.

И спросила тут Рагнильда:

— Кто те люди, отче, что в тёмных длиннополых одеждах и всегда покрывают свои головы той же тканью, озираясь по сторонам?

— Это маги, моя хорошая; но чем они занимаются, я точно не знаю. Раз кронинг позволяет им пребывать здесь, и стража их не ловит, значит, нужные это кронству люди, сведущие в своей области.

Майя же ничего не спросила, потому что знала, что её любимыми растениями и животными торгуют такие же купцы, как и её отец. Только вот более всего на свете желала Майя отпустить всех этих кролов на волю.

И прошли они дальше.

И любовалась Хельга статью оруженосцев; тем, как они с уверенностью держались в седле и как чистили до блеска своё оружие. И мечтала теперь рыжая озорница подрасти и стать одной из них. Чернобровая же Рагнильда хранила мрачное молчание, увлечённо следя за каждыми движениями всяких уличных шарлатанов, и в душе своей желала присоединиться. А златовласка Майя радовалась каждому лучику Солнца и с упоением вдыхала аромат зелени.

И вот, ещё совсем недавно с трудом пережив тяжёлую утрату, зарёкся было купец впредь не покидать чертоги свои так надолго; но, не пробыв с дочерьми и нескольких дней, по личному приказу кронинга он снова начал собираться в путь. И собрав подле себя чад своих, молвил:

— Вот, посылают меня снова в путь далёкий; уж не знаю, скоро ли ворочусь обратно. Скажите же, дети мои ненаглядные, что привезти вам из земель заморских?

И просила старшая:

— Привези ты мне, отец, длинный лук и колчан со стрелами, хочу я упражняться.

И просила средняя:

— Привези ты мне, отец, знаний разных из стран, куда спешишь, ибо стремлюсь я овладеть ими и однажды превзойти в магии многих.

И просила младшая:

— Привези ты мне, отец, цветочек аленький, потому что не растёт он в наших краях, а мне так хотелось бы вырастить его, поливая каждый день.

Одобрительно кивнув, наказал тогда дочерям купец вести себя осторожно, не ходить в Старую глухомань, не грубить старшим и вести хозяйство, ибо, хоть и был купец знатен, но слуг в усадьбе не держал, считая это непозволительной роскошью, да и любил он труд и всех к этому приучал.

И взяв с них слово, дав взамен своё, уехал купец по своим делам. И сослужила доброта его как отца медвежью услугу — умея неплохо вести торговлю, умея договариваться с людьми, купец совершенно был далёк от наук, хоть и являлся человеком неглупым и даже образованным. Воротившись через два месяца, привёз он обещанные гостинцы, в том числе и странные книги в чёрном переплёте. Много книг содержалось у купца в доме, и были там наподобие привезённых, но эти выглядели уж совсем какими-то мрачными — уронив одну из них, схватил её купец и хотело было отряхнуть от пыли, то раскрылась вдруг книга, и страницы начали перелистываться сами, увеличивая, наращивая темп. И проступили сквозь чистые от знаков листы какие-то письмена, и резко испортилась погода, и те остатки волос, что были у купца, встали дыбом. Закрыв со страху чёртово пособие, отнёс купец купленное в кладовую.

Наутро раздал купец дочерям своим дары из стран заморских, и любая из них радовалась до глубины души, но каждая — по-своему.

Майя, сияя от счастья, кружила с красным цветком то там, то сям, пока не рухнула от усталости; а выпив воды, пошла делать ямку. И посадила Майя цветок, и полила, и ухаживать стала за ним, как за собой, пока не превратился он в королевскую розу. Но и про другие цветы из своей оранжереи не забывала.

Хельга тоже была на седьмом небе от счастья, но не показала этого. Она сбила ступни и колени в кровь, бегая за очередной выпущенной стрелой и постоянно падая, но упрямство её характера родилось вперёд самой Хельги, и вскоре та стала делать успехи.

А вот Рагнильда заперлась в своей комнате и могла сутками оттуда не выходить. Она даже отказывалась от пищи, отощав, как голодный эльдр. Но с натянутой улыбкой заверяла позже домашних, что занимается благим делом.

Глядел купец на дочерей своих, и не мог нарадоваться — день ото дня становились они взрослее и краше. И настал тот день, когда птенцы обычно покидают родительское гнездо, чтобы свить новое, своё собственное.

Хельга стала искусной лучницей, и не было ей равных в навыках её, ибо днями и ночами она не выпускала из рук стрел.

Майя научилась замечательно готовить, и в остальных домашних делах преуспела знатно.

Только Рагнильда огорчала иногда своего отца, но и она добилась своего, в совершенстве овладев такими науками, как алхимия, магия, чёрная магия, гоэция, некромантия иврачевание. Что-то недоброе иногда проскальзывало в её взоре, но заметила это лишь Хельга, пока не придав этому должного значения.

Именно тогда и состоялся тайный разговор между кронингом, Олертофиксом и Ностром.

— Есть среди всех нас подданный один, которого достойный кронинг знает хорошо; это странствующий купец с холма. — Завёл опять свой разговор Олертофикс, и горели его глаза. — Есть у него три красавицы, которым давно пора замуж. Таков мой совет, а выбор за кронингом.

— Эти сёстры ещё слишком юны. — Возразил Ностр. — Настоящему кронингу не подобает…

— Довольно! — Грубо оборвал его кронинг. — Шлите за купцом и его дочерьми.

И прискакали ни свет ни заря в дом купца вооружённые до зубов люди, спешились, а один из них воткнул в землю близ ворот древко с королевским знаменем.

Хельга стояла у окна и всё видела. И задумалась она:

«Не кидают просто так подле купеческой калитки кол со стягом кронинга. Али мы в чём повинны?»

И спустилась Хельга к незваным гостям.

Оруженосцы насмешливо оглядели девушку с головы до ног.

— С миром ли пришли, о путники? Не принесли ли худа в наш дом? — Настороженно вопрошала Хельга, но дерзкий её взгляд напрочь был лишён покорности.

— Кто ты, о девица? Нужен нам хозяин этого жилища.

— Зачем же понадобился вам мой отче? — Хельга про себя уже начала злиться.

— Велено доставить нам его вместе с отроками в замок кронинга.

И вышли тут купец, а за ним остальные две дочери; зевающая после ночных бдений Рагнильда и вечно счастливая Майя. Передали тогда купцу оруженосцы пожелание господина своего, и последовала семья купца за ними.

Открылись ворота, и упала тяжёлая дубовая дверь, звеня цепями, заделавшись дорогою через ров глубокий и холодный. Сопроводили оруженосцы гостей на аудиенцию и удалились прочь.

И предстал купец и дочери его пред самим кронингом, и ел кронинг хряковепря в это время.

— Приветствую тебя, мой верный друже; перейду я сразу к сути: желаю в жёны взять я какую-нибудь из дочерей твоих. — Отрезал кронинг. — Ибо призвал я знающих людей, и выбор их пал на тебя.

Потупил тут несчастный купец свой взор. У Хельги и Рагнильды от гнева и ярости горели румянцем щёки, а Майя просто испугалась от сказанных кронингом речей и едва не расплакалась, ибо очень привязана была к отцу своему.

— Ты недоволен? Ехидно сузил глаза невесть откуда взявшийся Олертофикс. — Тебе оказана большая честь.

— Верой и правдой служил ты мне. — Смягчился тут владыка. — Привозил ты мне много вкусностей разных, и ползал я по златотканому ковру на чреве своём в великом удовольствии. А посему я предоставляю тебе самому избрать для меня невесту.

И поспешил купец в свою усадьбу в глубоком раздумьи.

Дома сёстры закатили бурю:

— Не выйду за наглеца, пусть даже это будет Верховный кронинг всех земель. — Сквозь зубы проговорила Хельга, скрестив руки на груди и уставившись в окно.

— Не выйду за человека я того, отец, он мне не нравится! — Благим матом заорала Рагнильда и с рёвом унеслась к себе.

Подошла тут Майя к отцу, приобняла его и прошептала:

— Если такова судьба, если ради тебя… Но как я оставлю отца своего? Болен и немощен он, и даже настойки Рагнильды уже не помогают. И отвернулась, и разревелась.

— Ничего, дочь моя. — Через силу улыбнувшись, успокоил тот Майю. — Как говориться, утро вечера мудренее.

На следующий день великому пиршеству предавались в замке, и многие были приглашены на пир, в том числе и та купеческая семья.

И захмелели мужи от эля, и звенели талеры на полу, а Майя сидела за столом, едва дыша. Хельга же вела себя невозмутимо. А Рагнильда куда-то исчезла.

Последняя безбоязненно бродила по многочисленным коридорам замка, пока не наткнулась на Олертофикса. Смерил тот её презрительным взглядом:

— Дичь пожаловала сама? Занятно.

Но не ведал колдун, что повстречал равную себе.

— Есть разговор. — Надменно выговорила Рагнильда. — Я знаю, кто ты, и сама искала тебя.

Схватив её за руку, потащил маг Рагнильду в свои покои, что в Чёрной башне.

Это была очень высокая башня; наивысшая в городе, и остерегался простой люд проходить мимо. В самой же башне тонкая, но прочная винтовая лестница вела наверх, и подъём и спуск был крайне опасен, судя по валяющимся черепам и другим костям.

— Чего же ты желаешь? — С усмешкой спросил чернокнижник, пристально глядя на Рагнильду.

— Хочу я власти. — Заявила та. — И ты мне в этом поможешь!

Олертофикс переменился в лице от такой наглости, но велел ей продолжать.

И поведала Рагнильда магу свой коварный план:

— Знают все, что кронинг глуп и очень слаб. И знаю я, чего желаешь ты. Предлагаю я объединиться.

Рагнильда повернулась к чародею лицом:

— Не дано сына моему отцу, и достанется всё Хельге, хоть и говорит он, что дороги ему все трое. Своенравная выскочка Хельга есть главное моё, но не единственное, препятствие. Её нужно заточить здесь навеки. Что до моей младшей сестры, то она не представляет собой угрозы никому, разве что наступит нечаянно ножкой своей на какую-либо букашку, но и тогда будет винить себя в этом до скончания времён.

Олертофикс со скукой в голосе зевнул:

— Хорош твой план, по нраву мне бесчинство. Чего ж ты хочешь от меня?

— Сегодня пир, и захмелели люди во дворце, ибо открыто было много бочек. Посему сопутствует тебе удача. Все помыслы твои я вижу насквозь, потому что ведьма я давно. Возьми да и подсыпь ты яду в кружку кронинга, да выпьет он его немедля и да отравится насмерть. Знаю я, что в ссоре кронство наше со многими соседями его, и много кто захочет княжить. Так возьми же, и прибери к рукам своим ты власть сию минуту после кронинга кончины, мне же выдели надел земной, дабы правила я троннарами, как ты; ибо дщери они, и во прах уйдут, тогда как я имею сил остаться духом.

И поступил Олертофикс так, как велела ему ведьма.

Утром ранним не добудились до кронинга преданные ему люди, и развели целители руками. И не нашли остатков яда, и объявлен был по всему Тронну траур.

И воцарился в земле той Олертофикс, взяв себе новое имя Визигот, что значит «видящий сквозь мрак». И дурных верноподданных в кронстве было больше, нежели чистых сердцем, а посему не прошла для Визигота коронация в напряжении.

И обложил налогами непосильными народ свой новый кронинг, и распространилось повсюду зло и насилие. И невмоготу стало даже скверным жителям страны, потому что свободно теперь ходить стали по землям их троллюди и вервольфы, и не было от них никакого покоя.

И нашли, и связали нелюди Хельгу, заперев её в Чёрной башне. И было там темно, глухо и сыро. И как ни призывала Хельга кого-нибудь на помощь, не отозвался никто, ибо никто её не услышал.

И схватили Майю, и поволокли в темницу. И наложила Рагнильда сильнейшие чары на собственную сестру, и уснула та глубоким сном, превратившись в Спящую красавицу.

Не пощадила дочь и отца — казнили купца прямо на площади.

И править стала ведьма в поместье своём купеческом, и вздыхали люди, потому что не могли понять, откуда в этой юной особе столько злобы.

И приходила порой Рагнильда к Хельге в Чёрную башню, и нравилось ей истязать исхудавшую от недоедания, прикованную цепями родную сестру плетьми.

— Как я рада! Как же я рада! — Хохотала ведьма, и съязвила: — Наконец-то собью я с тебя всю твою спесь. Дрянная выскочка, девушка-воин! Ну же, застрели меня из лука! Подать ли тебе стрел?

— Душа твоя под стать цвету твоих волос; такая же чёрная. — Отвечала ей Хельга, и по-прежнему взгляд её был твёрд.

— Когда же покоришься ты мне? — Озадаченно вопрошала Рагнильда. — Сломить тебя моя воля.

— Не дождёшься. Никогда. — Хрипела Хельга, глядя прямо в глаза сестре; ни звука, ни единого стона не издав на сыплющиеся удары.

Рассвирепев, взмахнула чернобровка плетью ещё раз и вышла вон.

Майя же покоилась на другом конце дворца, и была она ни жива, ни мертва.

И настал в скором времени час, и преставился Визигот, и лет жизни его было сто тридцать четыре. И случилось это на второй год его владычества. Тогда при помощи всех своих чар взяла Рагнильда бразды правления в свои руки, и стала кронинхен, королевой государства Тронн. И мало ей было даже этой власти, ибо взор её лежал на все прочие земли Фантазии.

Ей доставляло большое удовольствие смотреть, как корчатся от боли брошенные в пламя кошки и собаки; ей нравилось сеять смерть, муки и страдания, и дикий хохот стоял там, где случалось горе.

И спала Майя мёртвым сном, и мучили Хельгу враны своим карканьем.

Но случилось так, что дано было Хельге бежать из Чёрной башни — как ей это удалось, не знает никто. Измотанная долгим пребыванием в плену, еле добралась девушка окольными путями до ближайшей деревни, и поначалу дух добрый сопровождал её незримо, отгоняя нежить, ибо рядом находился древний погост.

Но узнала вездесущая кронинхен о побеге: и вот — дева, умеющая держать в руках оружие оказалась бессильна против магии — смастерила Рагнильда куклу из воска, и нарекла её Хельгой. И колола ведьма куклу иглами; и где был укол, хваталась за то место, кусая губы, чтобы не взвыть от боли, Хельга, продолжая убегать, пока силы не оставили её прямо у чьей-то избушки. И упала оземь, и затихла в бессилии своём.

И подобрали Хельгу добрые люди, каких уже мало осталось в кронстве. Приютили на ночлег, обогрели, накормили и облачили в крестьянскую одежду.

Однако осторожная Хельга не представилась, не назвала имени своего, но как бы между прочим спросила у спасителей про странствующего купца и трёх его дочерей.

Купца, как оказалось, знали все.

— Отрубили буйну его головушку, и заточили старшую дочь в тёмную башню. Средняя правит нынче над всеми нами, а младшая пропала, словно и не было её.

Хельга кое-как нашла в себе мужества и сменила тему беседы, дабы не выдать себя, про себя поклявшись жестоко отомстить Рагнильде и отыскать Майю. Поблагодарив за всё, ушла девушка, куда глаза глядят. И кровоточили у рыжей раны, хотя врачевали её малость.

«Сокрушённая однажды не позволит сокрушить себя вновь», мрачно рассуждала Хельга, направляясь к берегу. И не побоявшись неизвестности, взошла на борт торгового кнорра под видом торговки, который благополучно доплыл до Китовой гавани, что у пиратского кронства Сюшер.

И проявила себя там Хельга, и заметили её. И зачислили Хельгу в отряд лучников, и не было ей равных в искусстве стрельбы из лука, и назначили её главной над отрядом. Но скрывала Хельга происхождение своё, уклончиво отвечая, что она просто сирота, которой всё же повезло и теперь она и впредь готова верой и правдой служить сюшерскому кронингу. Ныне Сюрхом её новый дом…

Глава V. Об алчности людской

Много лет минуло с тех пор, как уплыл Эйнар из Нордландии; много утекло воды. Те же островитяне с Нордики, не пожелавшие в своё время присоединиться к бравому охотнику, вскоре зажили беспечно, ибо смягчился климат морозный, хоть и не стало всё, как раньше. И пока одни осваивали новые земли, теряя на это время и силы, другие укрепляли своё могущество.

И узнал однажды нордландский кронинг, что где-то далеко на востоке, в Дальних краях находится Земля вечной молодости, и возжелал он прибрать её к рукам, ибо пуще всего на свете боялся кронинг этот одряхлеть и помереть. И велел кронинг этот людям своим сыскать ту страну и привезти оттуда эликсир юности. Потому что приснился он кронингу, а снам тот доверял, как самому себе, считая их вещими.

И погрузили норды в ладьи свои рыбу, и вечный лёд, и живых хряковепрей и и мясо их отдельно, дабы обменять их по возможности на то, что им нужно.

И поначалу не знали северяне, куда им плыть, потому что не имели они понятия, где именно расположены искомые страны.

И попали они в шторм, которым изобилует Тёмное море, и долго этот шторм не отпускал их ладьи. И увидели они берег, тот самый первый берег, который когда-то лицезрели люди Эйнара, посчитав, однако, это видением и наваждением.

И пристали они к Покатым брегам и, спешившись, дошли до Дивных лугов, остановившись подле озера Ще-Шэ-Тьси. И основали норды поселение Эйрен, и Вербалия имя земле, потому что множество невиданных растений открылось взору нордов.

И пошли норды дальше, и основали ещё одно поселение, имя которому Феникс, ибо говорил с ними здесь феникс, предостерегая идти дальше. Но не послушали учёную птицу норды и, пробыв в стране, названной ими Феева земля, потому что много фей летало там, три дня и три ночи, двинулись снова в путь они неблизкий.

И решили норды, что нашли они Землю вечной молодости, и назвали новые окрестности Юнгландией, «страной юных». Но допустили походом своим норды непоправимую ошибку и, не только не помолодев, сгинули в краях тех навсегда, и не видел их больше никто, ибо не дремлет провидение, всё видит, всю неуёмную алчность людскую.

И донесли до ушей владыки дурную весть. Страшно разгневался нордландский кронинг, но остерёгся посылать в неведомые края новый флот, затаившись в безмолвном ожидании в ледовом дворце своём до лучших времён, с нетерпением дожидаясь новых «пророческих» сновидений.

А далеко на северо-западе, в кронстве Тирания вспыхнуло восстание, ибо породила династия целую плеяду кронингов-тиранов. И взбунтовались заговорщики, несогласные со всем тем, что творилось в кронстве. И взяли они, и ушли прочь через горы на юго-восток страны. И пересекли Королевскую седловину, где Тиранские горы образуют как бы седло, и остановились лагерем. И основали они небольшое кронство Швиния, поддержанное Тезорианией, и сделали столицей замок Карол. И шёл сильнейший ливень в тот злополучный день, и выслан был вдогонку отряд, ибо не было предателям прощения от кронинга тиранского. Но узрел дух добрый, витавший всё это время в воздухе, на чьей стороне правда, и сжалился над «преступниками», требующими справедливости. И случился страшный камнепад, и завалило часть королевских войск в ущелье, а часть вовремя повернула назад. И не было предела гневу тирана на престоле, но решил кронинг не тратить сил своих на кучку «глупцов», ибо назревала на юге другая, более серьёзная беда.

Ещё издавна расселились тиранцы почти по всему северо-западному побережью Фантазии. И выстроили они на южной границе своей шахты, в которых велась добыча камней и железа. Рядом с шахтами были расположены фермы, кузница, мельница, лесопилка и таверна. В лесах добывали хряковепрей, королевский лист, зелья и приправы. В таверне поначалу бесплатно кормили жареным мясом и элем работников, привлекаемых из соседних деревень. И границей южной служила река Содия, потому что много там было соды.

Раз в неделю приезжали купцы, и привозили товары. И звенели там в карманах или на полу талеры, гульдены, марки и кроны. И ловили тиранцы в реке себе рыбу, вялили и жарили, солили и запекали в тесте. Ибо нордов это еда, и спасала рыба нордов не раз, когда голодали они в странствиях своих морских.

И напевали беспечно трактирщики:

За золотом, за золотом

В Тиранию иди

В Тиранию иди

За золотом, за золотом

В Тиранию плыви

В Тиранию плыви

Но счастье длилось недолго, потому что невесть откуда явился дракон Айдар из Срединных земель, и стало вдруг не хватать людей в шахтах и каменоломнях, фермах и лесопилке. И поел Айдар всё, что было в харчевне, когда есть уже было некого. И пустовали бочки с квасом и вином.

И узнал об этом кронинг, и выслал войско своё с катапультами для битвы с драконом, но не захотел тот биться с ними, потому что так наелся, что не смог поначалу подняться ввысь.

Обидевшись на галдевших викингов, приближающихся к нему с топорами и секирами, тяжёлыми кувалдами и алебардами, срыгнул Айдар остатки пищи вместе с пламенем, и выжег всё, что взращивалось на земле той годами и десятилетиями. Расправив крылья и недовольно покачав мордой, улетел дракон обратно в Срединные земли.

Растеряв весь урожай, вынуждены были норды пересечь реку и идти на юг, потому что не росло более у них ничего даже спустя год, а все другие земли к северу и востоку являлись соседними лэнами тиранцев. На западе же простиралось море, и назвали норды ближайшую бухту Бухтой разочарований, ибо не знали они, что предпринять, кроме как идти туда, не зная куда, ведь именно их форпост был самым южным приграничным уделом.

И перешли они реку вброд, ибо неглубока она была, и построили в скором времени военный лагерь; благо, ресурсов хватало. И прислал кронинг из своей лесной крепости друида Колдрона — того, чьё прозвище есть «Чёртов кудесник», и чьё имя переводится «Котёл», чтобы собирал тот драконью кровь и дикие ягоды; и сборщика налогов также прислал, ибо охоч до денег был кронинг в жадности своей. И жили и друид, и мытарь каждый в своей лачуге.

И нашёл Колдрон драконью кровь, и смешал её с настойкой из диких ягод, и знатным зелием оказался сей напиток, потому как мгновенно заживали раны и ссадины, и в приподнятом настроении снова были тиранцы, ещё не ведая, чем обернётся их исход на юг…

А в это время за много-много лиг отсюда процветало великое нордское кронство Хладь, и богатства лились туда рекой. И стольный город Златоград, что столицею являлся, насчитывал в себе ровно сто златых полатей, оттого и город звали Златоградом.

И жили хладичи, и не тужили, и не было печали в сердцах тамошних жителей. И множество достойных человек породила Хладь, от Марьи-искусницы до Финиста Сокола Ясного, от Елены Премудрой до Василисы Прекрасной, от Марьи Моревны до дружин из богатырей и витязей. Славные то были люди, и служили они отечеству своему верой и правдой. Одни умели дать дельный совет, другие могли положить жизнь за свою родину.

И княжил на престоле в царстве своём некто Древомир, и духом был он слаб, потому что более всего на свете ему нравились застолья, утехи и прочие земные радости. И порой предавался в стенах белокаменных он безрассудному распутству.

Но был у кронинга родной любимый брат, который мудро и негласно правил землями хладскими, пока Древомир с кроною на своей главе «принимал» послов да опустошал порою казну по велению и хотению своему. И лишь благодаря своему брату удержал Древомир в руках царствие своё, потому что много завистников было вокруг.

И родился у брата Древомира сын, тридцать первого дня второго осеннего месяца. И унаследовал отрок гнилой рассудок дяди своего, манерность и склонность ко всему дурному, ибо портит людей власть. И неизвестно имя отпрыска, данное ему при рождении, но наделил его впоследствии хладский люд такими прозвищами, как Вранолис и Сребролюб.

Через полгода, в год рождения Хельги, в двадцать второй день первого весеннего месяца дано было явиться на этот свет наследнику хладского трона, сыну Древомира Годомиру. И суждено однажды стать Годомиру таким же благородным мужем, как Эйнар, хоть и не родной предок тот ему, но в жилах та же чистая кровь; кровь нордов.

К тому времени восстал в соседнем королевстве, северном кронстве Свэй новый кронинг, который не знал Древомира и брата его, и не видел пред собой никого, кроме самого себя, и жаждал кронинг этот власти; настолько, что вздумал затеять братоубийственную войну, потому что все норды братья друг другу и корни свои помнят. И хотя не было между ними согласия, до кровопролитных войн они не опускались.

И положил завистник глаз на Хладь и недобрым глазом глядел он на величие её.

Хорошо ли, плохо ли: случилось так, что немного припозднился свэйский кронинг со вторжением своим в великое царство Хладь, ибо имелись у последней и другие недруги.

Несметные орды вторглись в Хладь внезапно с юга, и пошла жаркая повсюду. То были агрессивные племена скуловидов из империи Юсмин и номадинов, кочевников из сурового Номадистана, что простирался далеко на юг и юго-запад.

И первым пал, не выдержав натиска, город Ят, чей покровитель вуалехвост. И вот, дрогнул и рухнул Ветроград, и сровняли с землёй проклятые деревню Новофеевку.

И распахнулись вдруг все врата Златограда, и понеслась тяжёлая конница наперевес полчищам ордынским. И пошла в Диком поле сечь не на жизнь, а на смерть, ибо защищали хладичи земли свои родные; те земли, что дарили им богатый урожай. Те реки, что насыщали пищевод; все те леса, что от ветров жестоких охраняли.

Но хитрющие враги выпустили своих сырттанов, но и тут не опешили хладичи, и сразились сырттаны с отборной дружиной витязей и богатырей. И в первом бою наголову разбили хладичи поработителей своих, и обратились в бегство те стремительно.

Но что-то подгоняло этих нелюдей, и собрались орды снова. И вёл их тот, на ком была большущая лисья шапка, и широченный длинный камзол тёмно-синего цвета. И рукава этого камзола были расшиты орнаментом в виде белых бараньих рогов. И сидел тот человек на большой чёрной козе.

Завидев «чабана и пастуха», двинулись простоватые хладичи налегке, метя тому прямо в лоб, но ни одна из стрел не попала в цель, отлетая в стороны, словно какой-то волшебный нимб окутал дерзкого вождя. А между тем конца и края не было этим лицам кирпичного цвета, и глаза их были узки и в целом неприятны. И вот, всё поле от края до края кишело этими завоевателями, а когда Солнце в закате своём осветило последним лучиком горизонт, поняли норды-хладичи, что пропали, и начали отступать.

И началась битва уже у самых стен Златограда, потому что не были хладичи готовы к такому наплыву непрошеных гостей. И дрались ожесточённо и остервенело, но всё без толку, потому что брали верх неприятели своим количеством, а силы хладичей были уже на исходе.

Видя такое положение дел, вывела жена Древомира гонца одного через потайной вход, и вручила ему своё дитя, говоря:

— Прошу, скачи, что есть мочи, на север. Не дай погибнуть бедному ребёнку!

И погнал было коня своего гонец на север, и пересёк уже границу, ибо Златоград расположен был на севере их кронства, но пираты Сюшера всегда начеку в своей засаде, и развернулся всадник обратно; те же только улюлюкали ему вслед, обозлённые неудачей.

И настигла лошадь шальная, случайная стрела, и подкосились копыта, и рухнула, захрипев, та навсегда. И поднялся было гонец, но приставил некто тотчас острие кривой сабли своей к его подбородку. Ещё совсем юное лицо исказилось гримасой отчаяния.

И без того узкие глаза противника сощурились до тонкой линии. И взмахнув мечом, изрубил на куски. И достав из широких штанин, поглумился ещё.

Но рядом с убитой лошадью валялся на траве живой комочек, но не плакал, потому что это был Годомир.

Вернувшись, взял тогда убийца свёрток за шкирку, и привязал к седлу своего вороного коня. И ускакал воин в Номадистан, ибо уберёг дух добрый Годомира от взмаха руки завоевателя.

И пал на поле брани с оружием в руках древомиров брат, и доказал он в неравном бою доблесть свою, и честь не растерял. И ворвались в Златоград голодные и телом, и душой, и резали всех, кто попадал им под руку. И жгли они жестоко избы хладские, вой и плач стояли над землёй.

И сбежал трусливо Древомир вместе со свитой своей далеко на север, к самой границе, и окружение его было таким же, как сам кронинг. А его кронинхен так и не встретила рассвет…

И стояла уже поздняя осень, и заледенели водоёмы. И привёз номадин Годомира в стойбище кочевников, и скинул на землю, словно ненужную вещь. Но не издало дитё ни звука, лишь хлопая глазками. И посовещавшись между собой немного, порешили изверги отвезти его на ярмарку, дабы продать подороже такой лакомый кусочек, ибо возиться с ним им было ни к чему, поскольку воины они прежде всего.

А на базаре (так называли номадины рынки и ярмарки) вовсю шла торговля, и галдели наперебой купцы, предлагая обывателям из толпы зевак свой товар, и каждый купец именно свой товар считал наилучшим по качеству, заламывая за него немыслимые цены, но чаще бывало так, что приходилось купцам продавать товар за бесценок, ибо целый день могли стоять они, в зависимости от прихотей погоды, на солнцепёке или жгучем морозе, а никто так и не раскупил ничего совсем.

И положили мальчика на подобие стола и, столпившись кругом и тыча в него пальцем, начали громко переговариваться друг с другом. Начался торг. Над живым созданием. И были те, кто предлагал меньше; и нашлись те, кто предложил больше.

Тут откуда ни возьмись, очутился на ярмарке той некий проходимец, по виду уже старец, с ясеневым посохом и в ветхом одеянии, которое прикрывало также и всю верхнюю часть его лица.

— Я купить этот ребёнка. — На ломаном номади решительно потребовал дед.

— Откуда ж у тебя найдётся столько монет? — С недоверчивым изумлением спросил кто-то в толпе. — Может быть, ты старый вор?

Видя, что запахло жареным, стукнул со всей силы старец посохом оземь. Застыли тут как вкопанные и те, кто продавал, и те, кто покупал; на обездвиженных лицах не дрогнул ни один мускул.

Аккуратно взяв на руки младенца, накрыл его дед одеждами своими и зашагал прочь торопливыми шагами. Когда же спали, как оковы, все чары на ярмарке, старика уже и след простыл. И погнались было за ним обманутые номадины, только вот куда?

Войдя в свою обитель, Вековлас Седобрад (а это был он) уложил дитятку спать, предварительно напоив свежим молоком молодой буйволицы, самки скатура.

Тут осенило друида, и глянул он на мальчика ещё раз, разорвав тому зашитый ворот. И ахнул, и присел друид, потому что висел у ребёнка на шее золотой медальон с изображённым на нём лучистым Солнцем.

«Солнце? Символ хладского благородного дома, символ царской семьи из самого Златограда! Неужели…?».

Старец не ошибся: перед ним спокойно лежал уснувший Годомир, законный наследник кронства Хладь. И решил друид воспитывать в тайне до поры до времени мальчика, как собственного сына, умолчав о благородном происхождении его, ибо крайне опасно было раскрыть такое: по всей видимости, даже сами кочевники не догадывались, кого они продавали на ярмарке. Не знали про Годомира и Свэй с Сюшером, ведь первый намеревался подчинить себе Хладь, а другой был скорее пристанищем пиратов, нежели кронством, но именно здесь, в лесу жил в секрете ото всех друид Вековлас.

Лес этот был старый и густой, медленно увядающий и убивающий любого чужака; высасывающий энергетику. В нём, однако, было много сухостоя и бурелома из-за суровых порою зим и сильных до крайности ветров.

«Вековлас имя мне, ибо настолько я стар, что не ресницы уже над и под очами моими, но седые волосы; Седобрад имя мне, ибо настолько я стар, что словно цинковым белилом облили бороду мою треклятую».

Что же до скуловидов и номадинов, то поработили они почти всю землю хладскую, и увы, уже никто не оказывал им сопротивления, ибо много воинов полегло за Златоград, который назначили кочевники столицей северной своей, и переименовали её в Морозабад, ибо этот город стал самым морозным из всех, где бывали они раньше. И нарекли земли хладские они Хладистаном, и поставили в Морозабаде господина над всей этой страной. Но убоялись идти на север дальше, потому что испугались лютых холодов, древних лесов Берёзовой рощи и непроходимых болот Снегозёрья, Страшной трясины и Бездонной впадины, и это спасло Древомиру и всей его братии жизнь.

И сказал свэйский кронинг так, обращаясь к своим подданным:

— Хотел я получить в надел земной себе известную нам всем страну, но самое сложное сделали уже за нас. Эти набеги обернулись для Хлади трагедией великой, ибо не устояла она, вовремя не укрепив своей границы гарнизоном. Так выждем же ещё немного времени, дабы наконец заполучить не кусочек пирога, но как он есть; весь без остатка. Ибо чую я, что мало Хлади этим номадинам, потому что ремеслом их является постоянно что-то опустошать. Скоро они уйдут в другие места, чтобы подчинить и покорить и их; мы же своё ещё возьмём. Обождите малость, и флаг Свэя будет развеваться в городе ста золотых ворот и палат.

Глава VI. Легенда о Мелиссе

— Как же так? — Поразился Годомир, уставившись перед собой. — Куст горит, но не сгорает!

— Это неопалимая купина. — Улыбнулся Старец. — Эта земля хранит в себе ещё много тайн. Хочешь, расскажу?

— Конечно, хочу! — Обрадовался мальчик.

— Вот корневика, размножается она усиками; королева всех ягод и лесных и степных. А вот иван-да-марья; разлучённые некогда влюблённые. Или, к примеру, мелисса. — Старик подошёл к белым цветкам. — Когда ты вдруг поранишься, что ты прикладываешь к ушибленному месту?

— Именно её листьями лечусь. — Кивнул юнец.

— Так вот, мелисса — не просто целебное растение; она — одна из нас, Годомир.

И поведал Седобрад:

«Давным-давно, в Срединных землях (когда они ещё входили в состав наших земель) жила одна маленькая девочка, в которой не было ни капли добра, ни капли совести. Росла она ужасной врединой, поэтому никто с ней не дружил. Девочка эта любила взбираться на деревья и сбрасывать с них птичьи гнёзда на землю. Эта особа любила лишь себя, без конца любуясь своим отражением в ближайшем водоёме и, став более взрослой, не перестала доставлять хлопот — напротив, её проступки становились всё жёстче и жёстче. Девушка смеялась над слепыми, глухими, немыми, больными калеками, нищими и прочими убогими людьми. Ей было в радость, когда кому-то было плохо. И однажды ей это аукнулось — проклял её один добрый дух, воссмердев к бессовестной отвращением великим. И превратил он девушку в кустарник с белыми цветами и лечебными листьями, и нарёк Мелиссою, и повелел врачевать всех, кто бы ни прошёл рядом. С тех пор лечит Мелисса против своей воли раны, дабы искупить свою вину перед людьми; и не роса омывает цветки по утрам, но сами они источают влагу, похожую на девичьи слёзы…».

Годомир молчал, заслушавшись речами своего наставника.

— Некоторые люди, такие же друиды, как и я, предполагают, что Мелисса уже расплатилась сполна. — Немного погодя, добавил старец, вздыхая.

— Как же считаете вы, старче? — Поинтересовался мальчик.

— Неважно, Годомир; пустое это всё, россказни всяких проходимцев. А если и впрямь легенда, то это уже добрым духам решать, освободить Мелиссу от заклятия, али нет.

Юнец задумался.

— Расскажите мне о себе и землях заморских; странах, где бывали вы или родичи ваши. — Просил он. — Ибо расширит это мой кругозор.

— Эх. — Усмехнулся Вековлас. — Ну слушай.

Старец поправил свою бороду и начал так:

— Когда я был много моложе, была у меня жена, и поначалу жили мы и не тужили, но надоело ей однажды, ибо беден я весьма; как видишь, я беден и сейчас. «Гол ты, как сокол», твердила мне она, но не мог я грабить караваны, чтобы утолить каждый её каприз. И случилось так, что поймал я в сети свои рыбу — золотую, не простую; щучью кронинхен. И просила щука отпустить её, пообещав выполнить любое моё желание. А мне ведь много не надо, довольствуюсь я малым, но вот вспомнилось мне, что давеча жаловалась жена моя, что в избе лубяной жить она хочет, и стирать бельё желает не в обветшалом корыте, а в годной посудине. И упросил я щуку сжалиться надо мной, потому что шторм поднялся небывалый. А придя домой, поразился, как быстро исполнилась моя просьба. И по молодости лет возьми я и выложи неугомонной своей, как так получилось. И огрела она меня кочергой печною так, что упал я на пол, не дыша.

Откашлялся старик и продолжал:

— И во второй раз иду на пруд, и вот, снова в сетях моих та рыба. Взмолился я опять, ведь вновь волны топили мою лодку. И предложила мне рыбка снова ту же партию, и просил я за жену, которой мало стало хорошей избы, ибо мечтала о хоромах княжеских. И внемлила мне щука, и поспешил к себе домой я. И что же вижу? Предо мной румяное лицо, и два некислых подбородка, а позади и впрямь купеческие полати. И дёрни меня кто за язык рассказать жене о встрече с щукой, и выгнала меня она взашей метлой. И вот, поплёлся я не солоно хлебавши в третий раз за уловом, дабы не помереть с голоду, и третий же раз рыбка тут как тут. И такая волна по воде пошла, что думал, я уже не выгребу оттуда никогда. И умоляли мы с щукой друг друга, и вроде бы договорились, но язык мой — враг мой, ибо был я ещё юн, и скажи-де, что велит мне жена не ворочаться без короны царской. Посмотрела рыбка золотая на меня так, будто я враг всего её народа. И уплыла, разорвав мои сети, сама. Почуяв неладное, устремился я домой, и вижу жену мою снова у разбитого корыта. Завидев меня, запустила было она в меня этим корытом, и уже б не увернулся, как вдруг вышло море из берегов, дошло до хижины моей и, схватив мою жену, пожрало её на моих глазах. И знаешь, Годомир? Наверное, это был единственный раз, когда вздохнул я с облегчением.

— Что же было потом?

— А потом ушёл я в горы. Скитался всюду, дабы прокормиться, и приобрёл бесценный опыт. Где я только ни был…

И поведал старец, как под видом друида, коим и стал впоследствии, путешествовал он и на север, и на юг, и на запад, и на восток.

— Далеко к юго-западу отсюда лежат земли, именуемые Странами полумесяца, чей единый стяг — чёрный полумесяц на полотнище цвета свежего перегноя. И живёт там многочисленный народ, которого мы зовём амулетинцами, потому что каждый представитель этого народа с тринадцатого дня своего рождения носит на шее полупрозрачный синий камень трёхгранной формы; он им всем как оберег, как амулет. Но поклоняются они и Луне, а разменной монетой всего региона является один золотой полумесяц, равный ста взвесям. Говорят же обитатели Стран полумесяца на амулети, и пишут справа налево без наклона. Нас же амулетинцы зовут кефирами[1] и гяурами, потому что мы не поклоняемся серебристой Луне и синему амулету. И так же, как норды ценят белый свет (который есть совокупность всех цветов радуги — а, стало быть, наиболее полноценен), так и для амулетинцев люб цвет зелёный, ибо это цвет окружающей их природы. В землях этих довлеет астрократия[2], ибо много там учёных — звездочётов, геометров, летописцев, а их купцы торгуют у нас на ярмарках дорогими ткаными коврами ручной работы, пузисами, вкусладцами, фруктисом, светлым и тёмным хляем, мёртвой водой, плодами с пальмы фениг и пальмы кокко. Носят амулетинцы длинные, до самых подошв, одежды — светлого оттенка, ибо в землях тех жарко даже в тени; лёгкие и тонкие, по тем же причинам, и такая ткань оберегает также от всяких летучих кусак.

Самое могущественное из государств амулетинцев — империя Аль-Тайр (иначе — Альтамира, по-хладски Басурмания), населённая амулетинцами-тхалабузами, или тхалатами, басурманами по-нашему, и процветает там (впрочем, как и во многих других землях) работорговля, особенно в поселении Истязакия; я был там, Годомир, и жалкое это зрелище, покупать и продавать людей. Столица Аль-Тайра — шатр Шахристан, ибо шатрами называют амулетинцы города свои, наподобие наших «град», «гард» или «стад». А стоит Шахристан на реке Соня, потому что настолько безмятежно катит она свои воды, будто дремлет. Также в Аль-Тайре есть и другие крупные селения — например, Шатр, Хэджиджа, Наср-Эль-Базария, Нахр-Эль-Шамания и иже с ними. И горе тому, кто в одиночку отправится туда! Правит Аль-Тайром шахиншах, и покровитель империи его — бык. И почти всю территорию Аль-Тайра покрывает песчаная пустыня Хюм, что в Глубоком разломе, и имеется там котловина Ар, или Камышова падь; гигантские кактусы одиноко стоят там. И добывают там амулетинцы графит и поваренную соль. И водятся в пустыне той хемантропы — песчаные люди, эндемики тех мест и, если их лишний раз не тревожить, не беспокоить, дальше своего ареала они не уйдут. Можно также повстречать на своём пути василисков, селевиний, мышей благого Ксандра, боевых львов и диких дромадэров. Флагом Аль-Тайра является красивое, надо сказать, полотнище с горизонтальными полосками, красными сверху да снизу, а посередине зелёная, в которую вклинена синяя с серебристым полумесяцем; но каждая из красных полос ещё отделена от более толстой зелёной едва заметной серебряной нитью. Ну а гербом является квадратный щит глубоко синего цвета с опять же серебряным полумесяцем. И забыл я добавить, что помимо пустыни Хюм, имеет Аль-Тайр горы большие на востоке, разделённые на две части потоком альтаирским, Соней. И тот, что к северу, есть пользующийся дурной славой Хребет брошенных с наивысшею горою Альдер; и тот, что к югу, это массив Эж-Жэлдин, с наивысшею горою Эв-Вяр. А у самых истоков Сони лежит Кровавое ущелье.

— А почему ущелье названо кровавым? И почему хребет назван хребтом брошенных? — Озадачился Годомир.

— Кровавое ущелье — это страшная местность, в которой течёт не река, но кровь, а вместо камней — черепа. На дне реки полным-полно золота, но не всякий отважится отправиться туда. А что до хребта, то согласно одному преданию, одно войско (наших соотечественников, Годомир, нордов кронства Стерландия), изнемогая под натиском другого войска (ты догадался, какого?), не теряя надежды храбро и достойно, с честью сражалось, оборонялось, ожидая подкрепления. Но не пришло подкрепление, и брошенные воины погибли все до единого, отступая пядь за пядью, сражаясь до последней капли крови. И теперь души этих мучеников мстят каждому, кто приблизится к хребту, желая наказать за предательство, путём удушения. Но идём дальше. — Старец развернул карту до конца.

Внутреннее море разделяет берега империи и остров Пальмира, на котором расположен джамхурияд Аль-Мирух, или просто Мирух. Это вассальное Аль-Тайру государство, и с Кинжал-горы стекает в Великий океан река Ивлют. И два шатра стоит неподалёку, Караван и Увия; первый — столица. Там тоже живут амулетинцы, но можно встретить и других обитателей — гнездятся там пальмеры, и бродят, как неприкаянные, привидения, тени, омофаги, мёртвые души и горгульи. Флагом Мируха является белая ткань с вертикальными зелёными полосами меньшего размера по бокам, а в центре — пальма. Герб же — та же пальма на круглом белом щите.

К западу от империи Аль-Тайр находится не совсем государство, а, скорее, торговый союз — владычество Аль-Магхр, или просто Магхр (по-хладски Магрибиния) и населено оно амулетинцами-пахлаванами. И скажу я тебе, мой мальчик, что пахлаваны — наиболее дружелюбные из всех амулетинцев, самые гостеприимные. Они буквально насильно усадят тебя за стол и накормят пахлавой, которая есть сладкая пицца. Почти весь Магхр занимает горный массив Пахлавани (являющийся продолжением Тиранских гор, о которых расскажу в другой раз), с горы Эг-Гис которого стекает в Бухту падших река Содия. Центром владычества является шатр Хейюм, и шатр Мамлакия поодаль чуть-чуть. Флагом является сине-красно-зелёная расцветка, на синем поле расположены скрещенные полумесяцы. Герб — два (серый и белый) полумесяца на синем поле, скрещённые между собой.

К северу же от Махгра лежит государство Содийский Лунд, или просто Лунд, заселённый амулетинцами-лундианами. Как и в Магхре, их покровителем является мул. Расположен Лунд на горном, богатом железом Содийском массиве с горой Эп-Пьяд посередине. И есть ещё речушка Захр-м-Покри. И омывают Лунд с запада и северо-запада Багровое море и Бухта падших. Спросишь, откуда такие прозвища? Да всё очень просто, Годомир: багровым море зовётся в связи с постоянным присутствием в его водах багрового оттенка, который оно приобретает из-за постоянного сбрасывания туда человеческих останков; кровь вступает в непонятную химическую реакцию с местной солёной водой и долго не сворачивается. Что же до бухты, то туда сбрасывают амулетинцы не убитых врагов, но казнённых предателей из своего народа. Уже дальше, на юго-востоке начинают проступать Огг-Дышг, то есть, Белые пески; они — предтеча большой пустыне Хюм, о которой я говорил тебе раньше, и водятся там виверры в изрядном количестве. Центром Лунда является шатр Эс-Суад; обходи то место стороной, если надумаешь когда-нибудь бродить по белу свету. Флагом Лунда является кровавое полотно с какими-то мало понятными даже мне знаками, а гербом — того же цвета квадратный щит с золотым клинком.

Южней же Магхра находится так называемая Кровавая троица — три очень злых страны, о которых мне и вспоминать не хочется. Но тебе следует знать всё, ибо знания эти тебе ещё пригодятся.

Первая страна, это шахство Ерхон, расположенное на самом юго-западе нашей Фантазии, и главный его шатр — это Абдэль. А на севере есть другой шатр, Бухаирия, но он вдали от обычных караванных путей амулетинцев. Местность пологая, но ближе к востоку приподнимается до массива Аль-Джор с наивысшей точкой Эк-Кух; и есть там Пещеры летучих крыс, где всегда темно и очень сыро, а также полно сталактитов и сталагмитов. Покровителем Ерхона выступает шакал. Флагом является рваное с левого края небесное полотно, на котором изображён полумесяц; гербом — белый полумесяц краями вверх на круглом щите небесного цвета. А нынешний ерхонский шах известен тем, что предпочитает слушать ночами сказки от своих наложниц; и если неинтересной оказалась сказка, или с плохим концом, али больше не желает наложница ведать государю своему новую сказку, то выводят обречённую во двор и отсекают голову с плеч сию же минуту.

Вторая страна, это султанат Садум, к востоку от Ерхона, и главный его шатр — Ас-Сайлям, что у Бухты жестокости. И названа бухта так, потому что ради забавы калечат друг друга жители Садума. И впадает в ту бухту мутнейшая река Байх-Руд, стекающая с Садумского массива, вершина которого — пик Эл-Эл. А на севере султаната виднеются Рудж-Дышг, они же Рыжие пески. Флагом является рваное с левого края травяное полотно, на котором изображён полумесяц; гербом — белый полумесяц краями вверх на круглом щите травяного цвета. Водятся в султанате крысы-летяги, покровительницы этой страны, и песчаные големы. Забыл отметить, и это важно: в приграничных местах постоянно вьётся нечто вроде смога или копоти; нехороший тёмно-сизый туман, а также присутствуют скоростные смерче-дождевые тучи абсолютно чёрного цвета — такова отличительная особенность тех окрестностей Садума.

Третья страна, это хюсревство Гемлюр, к востоку от Садума, и Абдуррахман — главный его шатр. Гемлюр — самая пустынная страна Фантазии: если разделить хюсревство на четыре равные части, то три из них будут покрыты Булр-Дышг, Бурыми песками. На крайнем севере начинаются отроги массива Эж-Жэлдин. В Гемлюре почти всегда пасмурно, но при этом пески раскалены до предела — такова изюминка Гемлюра. И пески эти — словно хамелеоны; меняют цвет от синевы до огненно-красного. Флагом является рваное с левого края пасмурное полотно, на котором изображён полумесяц; гербом — белый полумесяц краями вверх на круглом щите пасмурного цвета. Из существ же видел я табиров игиен; последние покровительствуют стране.

А «прославилась» та тройка государств тем, что регулярно устраивает набеги на близлежащие регионы, а именно на Магхр и Мирух, пока Аль-Тайр и Лунд воюют со своими северными соседями — Тиранией, Стерландией, Тезорианией. И главный в троице Садум. Особенно же достаётся сравнительно мирному Магхру, куда проникают подстрекатели и устраивают «ай-пай» и «туф-туф», что примерно означает бунты и прочие беспорядки. Иногда империя Аль-Тайр направляет на помощь Магхру своих карателей, но почти всегда наступает густой-прегустой туман, в котором бесследно исчезают как преступники, так и их каратели. Так что запомни эти названия, мой юный друг, ибо я не всегда буду рядом.

Тут старец умолк, утомлённый долгою беседой.

— А ещё? — Разочарованно протянул Годомир.

— Всему своё время. А теперь ложись спать, ибо утро вечера мудренее.

И воспитывал Седобрад мальчугана со всею строгостию, и порол розгою за провинность крупную, и хлестал по мягким местам за провинность мелкую. Но не орал благим матом юнец, но покорно позволял производить над собой заслуженное наказание, ибо глубоко в душе привязался он к друиду очень крепко.

И стал дед обучать Годомира гончарному мастерству, дабы преуспел он в нём недурно. Но всякий раз приносил старику Годомир испорченные, недоделанные кувшины.

— О горе мне! — Вопил Вековлас. — Опять ты всю глину извёл, негодный мальчишка!

— Глина не дороже ли меня? — Вспылил юнец, и пылали его щёки от гнева и обиды. И убрался он вон, потому что не желал больше возиться с тем, что опротивело ему напрочь.

Но время шло, и переборол Годомир всю свою лень, начав подходить к ремеслу с изрядным старанием.

И начал он постепенно овладевать навыками кузнеца, дровосека, плотника, шмелевода, кормчего и стряпчего.

— Стряпня твоя не оказалась мне по нраву. — С досадою воскликнул одним летним вечером друид, вылив похлёбку на землю. — Авось хоть она её примет.

Порой Годомиру казалось, что он не просто чем-то огорчил старца, но что тот явно недолюбливает и даже ненавидит его, однако однажды ночью мальчик невольно услышал странный монолог:

— Я верю, что Ты есть. Ниспослал Ты в мои объятья живёхонький комочек, который оберегаю я ото всех проклятых бед. И пока я жив, то обучу его всему, что умею сам. И настанет день…

— Старче, ты о чём? — Ничего не понимая, подошёл Годомир ближе, застав того врасплох.

— Я считаю звёзды! Да чтоб тебя… — Кинул в него посохом старик и ушёл прочь.

Немного погодя объяснил Вековлас мальчику, что нехорошо подслушивать чужие речи, и хорошенько надрал тому за любопытство уши.

Когда Годомир немного подрос и окреп, купил Седобрад ему на ярмарке осла:

— Вот. Коль возмужаешь — получишь коня. А ездить учись сам!

И упрямым было животное, но Годомир — ещё упрямее, и воевали они друг с другом сутки напролёт. И не желая идти куда-либо, скинул ишак мальчика на землю, шевеля своими длинными ушами.

— Впредь будешь более внимателен. — Поучительно вымолвил наблюдавший за всем этим друид и назидательно добавил: — Руки тебе не протяну, подымайся немедля сам.

И охнул Годомир, и покоен был до вечера, поскольку ушибся знатно.

И навестил его вечером друид, принеся с собой снадобья разные. И упрашивал старика приболевший юнец поведать что-нибудь опять о заморских странах.

— Ну, слушай. — Согласился старец, и продолжил своё повествование:

За много лиг отсюда, на крайнем востоке и северо-востоке лежат обширные земли, издавна заселённые щелеглазками — невысоким желтолицым народом в широкополых панамах и изящных халатах, строящих величественные храмы-пагоды, откуда всегда доносится низкий гортанный гул их жрецов, а в их иссиня-чёрных волосах притаился миниатюрный топорик либо кинжал для самозащиты. Это земли писцов, землепашцев, зодчих и прочих ремесленников, домики которых по пояс в воде, и над входными дверями которых висят для гармонии колокольчики, каждый отличного друг от друга звона. И зовутся эти земли Дальними краями, и общий их символ — Солнце в закате. Разменной же монетой их выступает один лян, равный стам тхо. Для Дальних краёв характерна сомнократия[3]. Их купцы везут на продажу целебные кустравы, ламинарии, розовую воду, живую воду, росу, чай, богдары, королевские розы, кислики, семена и масла.

И растут там на севере сплошные хвойные леса, окаймлённые с запада рекой Фы, и зовутся леса эти Густолесье Хвэ и Лю Шин, потому что в густолесье этом затеряны те две страны, исповедующие флоризм, то есть, культ растений. Там достаточно холодно, Годомир, зато совершенно отсутствуют ветра, ибо нет в них силы, покуда стоит тот густой хвойный лес.

Омывается Хвэ с севера Тёмным и Оранжевым морями, и столица ему селение Хвэнг, а покровитель — уркер. Жители Хвэ заготавливают лекарственные травы; тем и питаются на все случаи жизни и живут долго (и счастливо). Их не прельстишь красивыми дворцами и дорогой одеждой — ничего нет лучше дивного пейзажа. Поэтому в Хвэ почти ничего не закупается. Хвэ — одно из самых малонаселённых государств материка. Основное людское население — малочисленная народность щелеглазок хайван. Водятся тут феи-крылатки, а также саргассы, которые в своё время не дали пристать к берегу родичам нашим с острова Нордика. На флаге Хвэ изображены хвойные растения, тот же символ и на их игольчатом гербе.

Что же до Лю Шина, то центр ему одноимённое селение, и летают там вовсю их покровители шмелевидки, опыляя множество растений. Живут там также щелеглазки, из племени лю шин. И существует у них обычай, суть которого состоит в том, чтобы уйти из жизни, не дожидаясь многочисленных морщин, хронических болезней и старческой дряхлости: как только человек понимает, что он безнадёжно стареет (обычно лет в 45–50); как только начинает ощущать на себе брезгливые взгляды окружающих, он уходит, не прощаясь, навсегда, и перед самым рассветом насмерть сбрасывается со скалы в пропасть. Люди же не скорбят, осознавая причины такого поступка, и продолжают жить своей жизнью.

К западу от Лю Шин расположено злополучное государство Юнгландия, до которой в своё время добрались, но сгинули, норды, и где в великом изобилии водятся жар-птицы (покровительствующие стране), большезубые тигры, орнитоптеры, капюшонные ведмеди, и где проживают в лесах и горах племена щелеглазок хлуминцы (иначе хлуминдяне), которые характерны крайней молчаливостью, изъясняясь сугубо жестикуляцией, и чьих столица Чжучжэнь, над которой развевается жёлтый вымпел с кроваво-красным Солнцем. Цветут же здесь фиалки и омела.

К западу от Юнгландии находится богатое слюдой царство Вербалия — первое место, которое посетили норды из Нордландии в поисках эликсира юности для своего кронинга; давняя это история. И преобладает здесь культ природы, и живут ведмеди и супердождевики. Покровителями Вербалии выступают большие моржи, которые моржуются (охотятся) в Оранжевом море, но приплывают отдохнуть к Покатым брегам.

К югу от Вербалии расположена Феева земля, родина фэйри, территорию которой делит пополам поток Дахлар. Здесь имеются Драконьи леса, Долина звонких ручьёв, Долина Благоуханных соцветий и Поляна кувшинок, а низменность Призаборье постепенно спускается к заливу Полумесяцев (названному так из-за того, что однажды в те воды попадали с неба звёзды и лунные камни). Произрастают в Феевой земле гигантские заросли мандрагор, нарциссов, кувшинок и сирени. Эндемиками Феевой земли являются красные пантеры и косожоры. Покровителем же выступает Главная фея, первая среди фэйри, и встретиться с ней — большое счастье.

К югу от Лю Шин лежит большая и красивая страна, поднебесное царство Хинакам; а названо оно так потому, что самые высокие горы высятся там — нагорье Заодинь с Подоблачной вершиною, и богато то место медью, золотом, оловом и слюдой. Ещё есть там небольшая пустынька. А на самом краю царства притаилась недосягаемая Земля вечной молодости, до которой так и не добрались когда-то норды. И столица Хинакама есть селение Цзюцзянь; это крупный морской порт. На юге страна омывается Серым заливом и Морем роз. Видел бы ты последнее! Если б знал только ты, как прекрасно, когда всё море кишит лепестками благоухающих королевских роз; какой же дивный запах! Проживают в Хинакаме такие щелеглазки, как ин ши и хифаёси. Также страна изобилует синептицами (которые покровительствуют Хинакаму), хамелеонами, сумчатыми пардами, кристаллами-оборотнями, дельфинами, осоедами и всякими разными растениями-мострами.

— А что за кристаллы-оборотни такие? — Округлил глаза Годомир.

— А такие, которые и убить могут, сынок. Созданы они эфириалами людям в наказание за непомерную любовь к цветным, пёстрым безделушкам и прочей роскоши. И когда надевают всякие вельможи эти украшения, ничего ровным счётом не подозревая, то внедряются эти кристаллы в кожу, словно клещи, и паразитируют, аки амёбы, питаясь живой тканью. Так и погибает человек в страшных муках заживо, оттого и второе название кристаллов-оборотней — драгоценная обманка. И никакого противоядия не существует! И как бы ни старались ювелиры разглядеть во всевозможных кольцах, перстнях, браслетах, бусах «не те» кристаллы, человеческий глаз ошибётся всегда. Зато послужила эта драгоценная обманка хорошим уроком для тамошних жителей, и люди стараются не надевать украшения вовсе. Вот бы сюда их, Годомир, потому что наши господа настолько же падки на блестящие предметы, как и щелеглазки из Хинакама!

К западу от Поднебесного царства расположена империя Га Рё (по-нашему Хильпония), гегемон[4] всех Дальних краёв, и его столица — дворец Цог за семью невзрачными деревеньками; зато какой потом откроется вид! И живут в империи племена щелеглазок га рё и хинноми, император которых, ёдзи большое значение придаёт смотру войск, пышным празднествам, стройке павильонов, ирригации и чревоугодию (причём, эти склонности, как ни странно, передаются императорам из поколения в поколение). Га Рё наиболее воинственное из всех государств щелеглазок, но империя эта не злая и благосклонна к врагам. Исповедуют в ней, как в Хинакаме с Юнгландией, культ Солнца.

Условно Га Рё поделено на три удела: Сё-И-Ро, Дэ-И-Ро, Дэ-И-Сё. Это преимущественно равнинная, даже низменная страна, лишь на востоке кое-где немного вздымаются отроги нагорья Заодинь. На территории империи река Дзынь, берущая начало в нагорье, встречает на своём пути приток Дахлар, начинающийся аж со Свирепого плоскогорья, и уже единой артерией они впадают в Море Роз. На юго-западе расположены Гадкие болотца, продолжающиеся в соседнем царстве Понк; не советую даже близко подходить к ним, ибо обитают там опасные фригидры (покровительствующие, однако, империи) и не менее опасные фунгоиды.

Существует у жителей империи обычай регулировать уровень своей численности: так, если случалось много войн (в которых мужчины, как правило, гибли на поле боя, а женщины и дети умирали от голода и насилия), то, соответственно, люди в течение первых послевоенных лет старались зачать побольше детей; если же населения становилось слишком много, приветствовалась схема «одна семья — один ребёнок», либо шаман заговаривал духов так, что несколько лет подряд прирост населения был бы нулевым.

Ещё Га Рё любит разыгрывать соседей письменным приглашением платить ей дань или выступить в совместный военный поход. Чаще всего это шутка, подпитываемая имперским тщеславием. Но при желании империя может выставить многотысячную армию, готовую сокрушить абсолютно любого врага, будь то амбиции Нордландии, жадность Юсмина (о котором расскажу позже), зависть Аль-Тайра или происки беспутных красномазых. Как говорится, в тихом омуте черти водятся: спокойное, даже дружелюбное и на вид хвастливое государство в случае угрозы может перевернуть всё вверх дном и не делает этого лишь потому, что рядом нет сильной внешней угрозы, а сами га рё ценят покой, комфорт, уют и достаток, как любое племя щелеглазок. Так уже однажды было: красномазые, прельщённые богатствами Га Рё, польстились на них, совершив ряд вторжений, но все они были насмешливо отбиты, хотя все красномазые по умолчанию отменные воины.

— Что это за красномазые, кто они? — Полюбопытствовал Годомир.

— Как раз о них я и собираюсь тебе поведать.

Мальчик для большего удобства перевернулся на другой бок.

— К юго-западу от империи Га Рё находится царство Понк, государство лучников и копейщиков, о котором я вскользь упомянул выше. Оно самое враждебное из всех государств красномазых, которые есть совершенно отдельный ото всех щелеглазок народ. Они имеют кирпично-красную загорелую кожу, слабо выраженную растительность на теле и горящие огнём очи. Красномазые ведут дикий образ жизни, у них почти отсутствует государственность как таковая в нашем понимании. Они сильны и ловки, хорошо владеют пращей, дротиками, прекрасно стреляют из лука. Красномазые не чураются есть друг друга и людей из других племён и устраивают кровавые жертвоприношения. Когда у них умирают соплеменники, они не сжигают их, как амулетинцы и не отправляют в вечное плавание, как щелеглазки, но съедают, не давясь. Это лесные туземцы; скрытные, неприветливые, злые, жадные существа. Весьма агрессивны, поэтому резко контрастируют со своими более развитыми соседями, щелеглазками. Красномазые на первый взгляд немногочисленны, но кто знает, сколько их скрывается в тропических лесах. Также они единственные, кто отравляют свои стрелы ядом. Разменной монетой у красномазых служит один бяо, равный стам шу.

Столица царства Понк — дворец Понкгат. Понки не ведут ни с кем торговли и поклоняются Великому дракону. Они искренне верят, что Первый среди драконов когда-нибудь обязательно вернётся назад. Понки до сих пор хранят выпавшие у Драко при полёте отдельные чешуйки и передают их из поколения в поколение, храня как зеницу ока. Водятся в Понке гекконы.

Другое государство красномазых — Птеа, омываемое Зелёным морем, и столица ему — селение Пхурангитхуранг. Населено Птеа племенем красномазых нэсианами, носящими в волосах перья, и у которых также преобладает культ Великого дракона, а из существ можно во время отлива встретить морских коней.

К югу от Птеа раскинулось самое большое по площади государство красномазых, Тропикания, и столица ей селение Рао. Населено красномазыми — тропиканками иамазонками, также чтущими Драко. Климат здесь очёнь тёплый, мягкий, но в то же время — влажный. Это рай для тропических лесов; непроходимые леса и непроходимые же болота являются отличительной особенностью Тропикании, хотя в центре страны леса поредели из-за активности действующего вулкана Жерляк, богатого медью, золотом и серебром, с неактивной стороны которого стекает на запад Драконья река. К юго-западу вдоль Нижне-Пассатного пролива вытянулся изрезанный Берег Костяных Статуй, а восточнее расположилось болотистое Тигровое место. Из существ в Тропикании обитают гигантские непентесы, ночные мангусты, носохваты, саламандры, тритоны, каракатицы, жаброноги и драконы, хотя и говорят люди, что драконы уж нынче не те.

Ещё южнее расположена Муссония со столицей в селении Бинди, где также живут племена красномазых, и где водятся ламии, злые обезьяны мараоо, гаттерии, креветки иморские звёзды. Западная часть страны, более изрезанная рельефно, представляет собой непроходимые болота и и следующую за ней вправо равнину, переходящую в Тигровое место на границе с Тропиканией. К востоку уже покрытая густыми муссонными лесами местность значительно приподнимается, и её высшей точкой служит богатый медью действующий вулкан Вышегром с высотою много лиг над уровнем Муссонного моря. Неподалёку от побережий полным-полно коралловых рифов. Красномазые Муссонии драконам не поклоняются; для них характерен ярко выраженный тотемизм. Климат там очень тёплый и влажный; нет ни дня, чтобы не прошёл сильнейший ливень. Из ветров — муссоны да пассаты.

О последнем государстве красномазых, Отуа-Лаа, у меня самые скудные сведения, Годомир, ибо находится эта страна на Рогатом полуострове далеко на востоке, и для её обитателей тотем, равно как и в Муссонии, на первом месте. Это одно из самых таинственных и загадочных мест в Фантазии. Центром её является селение Бабах-Грогот на одноимённом мысе. Отуа-Лаа таит в себе кучу секретов, и добраться туда просто невозможно, да и местные жители, насколько я слышал, не отличаются особым радушием к чужеземцам. Отуа-Лаа — преимущественно лесное государство (тут, например, растёт юкка), здесь же находится Суровая чаща. Но есть и болота, а у берегов много коралловых рифов, миниатюрных атоллов и лагун. Здесь всегда тепло, свежо и хорошо, это ещё один рай.

Но если ты думаешь, что это все земли, о которых я поведал тебе, то знай, что далеко на юге существует огромный остров, почти полностью покрытый зарослями джунглей, где живут люди цвета сажи, люди-людоеды, из одежды на которых лишь набедренная повязка. И если красномазые просто не брезгуют человечинкой, то островитяне практикуют сие регулярно. И если в кронствах наших преобладает магократия[5], то в Южных государствах возведена в культ некрократия, когда формально страной правит умерший человек, а от его лица говорят шаманы, ибо преобладают на том острове шаманизм, анимизм, фетишизм и тотемизм, потому что важен для каждого из тех людей род его, и духи их предков — на самом почётном месте. Купцы людоедов торгуют какао, кофе и ароматами, а также всякими странными масками, куклами и статуэтками. Некоторые источники в качестве названия указывают остров как Махалина, что не совсем верно, а сами себя жители тамошних мест именуют не иначе, как каваями. Разменной монетой у каваев служит один тюптюп, равный стам люлю.

На крайнем западе острова имеется государство каваев-нубали Адди-Нубаль, с одноимённою столицей, представляющее собой узкую прибрежную полосу, омываемую кишащим омарами Морем слёз, ибо много плакали жертвы, прежде чем каваи их съели. Покровительствует стране омар.

К северу от Адди-Нубаль лежит государство Олобинга, омываемое Багровым морем, и столица ему селение Алувин. В Олобинга много гигантских сухопутных черепах.

К востоку от Олобинга находится государство Момбо-Мзешу (или просто Момбо); это крупнейшая по территории страна каваев, а именно их племён балиян, гурмаликов итофуплунга. Столица — деревня Бали. Покровительствуют Момбо бананоеды, коих тут немало.

В самом центре острова затерялось Таликети — единственное государство каваев, не имеющее выхода к морю, а столица ему селение Натенати. На территории страны находится наивысшая точка всего острова — богатый медью и оловом действующий вулкан Магмач. И ползают по Таликети всякие звероящеры вроде криптозавров, которые являются покровителями этой страны.

К юго-западу от Таликети растянулась ещё одна полоска суши, омываемая преисполненным медуз и лаггерхэдов Великим океаном — государство Намбенди с одноимённою столицей. И лазают по всему Намбенди разнообразные завры и рапторы.

К югу от Момбо-Мзешу находится ещё одна страна каваев, Гонго, чьей столицей является селение Полепололи. В Гонго протекает одноимённая река, чьи берега сильно заболочены. Она образует устье и впадает в Зелёное море. Это страна гобазиго, одной из народностей каваев, а покровительствуют им страшные даурилусы.

Соседствует на западе с Гонго страна под названием Среднее Гонго, наречённая так по среднему течению всё той же одноимённой речки, преисполненной многочисленных порогов и водопадов, в которых водятся кваки. И населено Среднее Гонго каваями-гебиру, но говорящими на гобазиго, и столицей у них значится селение Гебирунди.

Самое южное государство каваев — Звебонгве, которому покровительствует удав; здесь расположен так называемый Благодатный край, где всегда чистый воздух и где поёт душа. Здесь также проживают гебиру, а столицей они однажды и навсегда избрали деревеньку Хипатар. Дальше на юг земель нет, лишь не всегда спокойная водная гладь.

Несколько особняком держится государство Хогго, географически представляющее собой невысокое, сильно вытянутое вулканическое плато на сильно искривлённом полуострове, омываемом Нижне-Пассатным и Верхне-Пассатным проливами Муссонного моря, а также немного Зелёным морем, в котором много кораллов. Крабья отмель — у побережья, дальше на восток. Кое-где попадаются труднопроходимые болота, и могут встретиться ойнозавры. В Хогго сравнительно безлюдно, в то же время страшно. Всегда складывается такое впечатление, что кто-то следит за тобой, и некуда деваться от такого чувства. Аж мороз по коже, хотя тепло и даже жарко в любое время года и суток тоже. Это зона великого разлома — геологически тут что только не творилось: и извержения вулканов, и землетрясения, и моретрясения. Некогда тут имелся некий связующий «мост» по суше, связывающий Хогго с Муссонией и Отуа-Лаа. Эти три страны словно пропитаны каким-то страхом. Даже люди тут не совсем соотносимы с расой каваев — скорее, смесь последних с красномазыми, что ещё раз подтверждает факт чего-то общего. Их прозвали субантропами. Попадаются и хоггопитеки — говорят, это самые древние человекообразные существа, чуть ли не ископаемые люди, и ходят байки, что они гораздо древнее не то, что нордов, но гномов с эльфами, и что именно от них произошли все люди, расселившись по всей Фантазии. Столица Хогго — ныне почти пустующее, заброшенное селение Афр, где много странных белых камней с непонятными, еле проступающими, почти стёртыми временем надписями; много скелетов и бивней всяких существ, даже есть целая долина из бивней древних папонтов или носохватов, где и просто мимо пройти опасно! Тихо и жутко одновременно. Флагом Хогго является зелёное сукно с большой белой окружностью в центре. В общем, что-то таится там, в Хогго, такое, и помнится мне…

Тут старик умолк и внимательно посмотрел на Годомира:

— Утомлён я долгою беседою. Пойду вздремлю малость.

По мере взросления Годомира друид сдержал своё слово и юнец пересел на коня, продолжая совершенствоваться во всевозможных навыках. Так, Вековлас заставил мальчугана выйти за пределы их леса и искать в степи пастушью сумку. В другой раз мальчик из камышовой соломки ухитрился сплести подобие маленького платочка, а также изготовить дуду, и всё это также было частью воспитательного процесса.

И снова Годомир не угодил старику, когда велел тот просеять гречу от мелких камушков.

— Изыди из чертога моего и ступай на покой за непотребство своё. — Насупив брови, изрёк старец провинившемуся мальчику, и тот поспешно ретировался подальше, заночевав на опушке супертайги[6].

И спросил однажды Годомир:

— Вот, много интересного поведал ты мне о землях заморских; много полезного почерпнул я для себя. А про близлежащие земли не рассказал ты мне ничего; про те, что в нескольких днях пути, совсем рядом.

Не мудрствуя лукаво, отвечал с хитрецой друид:

— Разве я не говорил тебе о них?

— Сказывал ты мне историю одну; легенду о Мелиссе. Что в Срединных землях жила та девочка, и кто она ныне; но ни словом ни обмолвился ты о самих землях.

— Будь по твоему, отрок; садись и внимай:

К югу от нас лежат обширные земли, состоящие из высоких гор и обширных долин, солончаков и равнин; и прозваны земли те Срединными, потому что расположены они в самом сердце нашей Фантазии. И к западу от них Страны полумесяца, и к востоку — Дальние края; и к северу от них многие наши кронства, и к югу — Южные государства. И живёт в Срединных землях многочисленный народ, именуемый скуловидами за выдающиеся на лице скулы. Их преимущественно карие глаза узкие, как едва заметная щель между скалами, хотя и шире, нежели у щелеглазок; а кожа бронзового оттенка. Волосы у скуловидов очень густые и очень прочные, а вот лоб, увы, низок. Люди эти очень мстительные и злопамятные, Годомир; они вспыльчивы до крайности. Однако они не лишены разума, поэтому с ними можно вести дела — во всяком случае, торговые. Скуловиды мажут лице своё и другие уязвимые места бараньим жиром, ибо когда поднимается в той местности самум, это жаркий суховей, то выветривает он с них всю слизь так, что можно отойти к праотцам своим враз. И любят эти племена совершать набеги на другие народы, уводя женщин, детей и скот, а мужчин всех режут, точно хряковепрей. И у них так же, как и у амулетинцев развита работорговля.

— Какие же они жестокие! — Впечатлённый рассказом, в сердцах воскликнул Годомир.

— Не жестокие, ибо не убивают маленьких детей. — Спокойно произнёс Вековлас.

— Вы так думаете? — С недоверием спросил юнец.

— Я не думаю: я знаю. — Утвердительно кивнул Седобрад, пристально глядя на Годомира и явно что-то недоговаривая, но не обратил тот внимания на столь многозначительный жест.

После секундного молчания старец продолжил свою речь:

Мужчины скуловидов, как правило, носят на голове тобе, а их женщины — саукеле. И те, и другие носят длиннополый, красиво расшитый орнаментом камзол — разве что у женщин он более ярок. В быту они, как и мы, используют деревянные ложки, а обеденным столом им служит здоровенный дастаркан. Живут скуловиды в круглом войлочном переносном жилище, которое называют юртой, ведь многие из них являются кочевниками, перегоняя свой скот с пастбища на пастбище. В юрте очень тепло, Годомир, даже лютой зимой; дверью служит толстенный, вертикально подвешенный ковёр. Вверху юрты имеется крестообразный деревянный шанырак. В более же широком смысле юртами называют скуловиды свои городища. И свят для скуловидов цвет синий, ибо это цвет неба над их головой; и говорят они все примерно на одном наречии, ель тль. И господствует во всех Срединных землях альтерократия[7], а купцы их торгуют верблюжьим молоком, сыром, мясом и шерстью. Разменной же монетой для Срединных земель является один алтын, равный ста айнакам. И играют сыны степей на двухструнных домбрах и поют о том, что видят перед собой.

К югу от нас лежит каменистая, поросшая горькой полынью и жгучей крапивой пустыня Дахт-э-Нумад, принадлежащая государству Номадистан, и водятся в той пустыне дивы, тетралаки, валькирии и дромадэры. Иногда пустыню именуют по названию страны, которая занимает её территорию. Это государство номадинов, иначе — просто кочевников; они — одно из племён скуловидов, говорящие на диалекте ель тль, номадини. Номадины поклоняются ветру и считают себя настоящими кочевниками, поскольку кочуют всё время, а не сезонно, как остальные скуловиды. Хотя есть у них постоянные стойбища — Рабад и Ордабад, и первое является их центром. Ещё славится Номадистан графитом, а флагом государства является зелёное полотнище с изображённым в его центре дромадэром.

К востоку от Номадистана раскинулось богатое глауберовой солью ханство Юртистан, и действительно: взору открывается много белых юрт, и все они расположены у подножия Свирепого плоскогорья (Большого крупносопочника). Одно из них, Аспанкала (что значит «небесный город») является столицей Юртистана, а другое, Маралтай, неподалёку от пика Рога оленя, и водятся тут олени-маралы. В ханстве преобладает астризм[8], а управляет ханством джан-хан, и это — его титул, а не имя. Юртистан — самое горное ханство в регионе, хотя есть там земли, занятые низкоплодородной степью, сопками поменьше и барханами, и где можно встретить одичавших потомков боевых котов. Сами себя жители этого ханства называют касаками.

К востоку от Юртистана находится грозная империя Юсмин, омываемая с севера глубоким Руническим морем и также населённая скуловидами; это самое воинственное государство Срединных земель, с мощной регулярной армией и весьма неслабой экономикой. Нам, хладичам она известна как Ушминия, и занимает одноимённые высоты, холмами покрывающими всю её территорию. Жители этой страны испокон веков прокладывают себе путь огнём и мечом.

Юсмин поделена на 23 рода, каждый из которых имеет свой клочок земли и относительно независим. Но стоит правителю свыше дать команду, как все роды мгновенно объединяются под общим стягом и скачут крушить всё вокруг, грабя караваны и осаждая крепости, уводя в плен и порабощая навсегда. А всё потому, что природные ресурсы государства достаточно скудны, хотя кругом пастбища и леса; это ещё больше подталкивает вторгаться без спроса в чужие земли. Вдобавок, сами по себе юсминцы довольно ленивы и привыкли, что за них всё сделают другие. Едят они только мясо скотское; хряковепри наши не в почёте у них.

Столицей империи является дворец Э Варсы, и всю страну пронизывают такие же хорошие укрепления — юрты Акгерха («Белая кошма»), Ыкгак, Пяш, Куйгуё, Буйгуё, Дуниё, Бэйгу, Кайгу, Войгу, Эптчы, Ишчы-Онайи Ёщтэпотн; главнейшие же первые три. Обитают в Юсмине миуки — вторично одичавшие кошки, а также пегие барсы, эренарии и пери.

К югу от Юсмин лежит бекбайство Степия, частично расположенное на среброносном Свирепом плоскогорье и степной равнине к востоку от него. Рек, особенно крупных, почти нет, за исключением Дахлара на северо-востоке, а ближе к югу начинаются пески, в которых водятся тарантеллы и тегенарии. Как и в Юртистане, в Степии доминирует астризм. Столицей бекбайства является юрта Ууз. Ещё одна юрта имеет название Самруктас, что значит «камень, на котором сидела птица Самрук». Флагом Степии является Солнце на полотне небесного цвета, края которого украшены орнаментом «бараний рог». Покровителем бекбайства является паук.

К западу от Степии, в безымянной низменной равнине находится небольшое ханство Тамга со столицей в юрте Таннур-Надар; другая юрта, Бабай-Сарай («дворец Бабая»), находится неподалёку. Среди жителей Тамги распространён культ великого Бабая — тамошние жители, скуловидские племена айзеров (говорящие на диалекте ель тль айзери) поклоняются колоссальных размеров каменной статуе с соломенными волосами и соломенной же одеждой. Несколько особо одарённых шаманов, постукивая в гигантские бубны и что-то невразумительное бормоча, водят вокруг Бабая хоровод и обкуривают ладаном и прочими благовониями. И казнь грозит тому шаману, который по неосторожности своей сожжёт нечаянно всю насыпанную на Бабая солому. Однако обряд этот проводится нечасто, потому что шаману могут потребоваться недели на подготовку — в это время он питается исключительно молочаем и дурман-травой; становится злым и ему наконец-то являются духи предков и говорят с ним. Но и это ещё не самое ужасное, ибо зазевавшегося путника может поймать и съесть дэв, а то и два таких дэва. Покровителем Тамги выступает орёл (сирич по-нашему).

К югу от Тамги расположилось ханство Билерстан, сравнительно мирное государство скуловидов-скотоводов. Но, что самое интересное, мой юный друг, так это то, что Билерстаном управляет и не хан вовсе, но три очень мудрых судьи с серебристыми, как у меня, бородами. Все от мала до велика приходят к ним за советом; порой даже из соседних ханств. И есть там большая река Токс-Жу, в своём устье образующая низменность, в которой преобладают солончаки; там же имеется обширный водоём — временами пересыхающее солёное озеро Йёк, у побережий которого поваренная соль в переизбытке и лежит прямо на поверхности, за что страна обрела своё второе название — «Белые пески». И стоят там три больших юрты[9] — Токс-Жу, Йёк и Кош; последняя является столицей. И племя скуловидов, живущее в Билерстане, зовётся байманы, а покровительствует ханству козёл. Основным верованием в ханстве служит астризм. И есть у байманов одно блюдо, которое состоит из семи компонентов — только подзабыл я, каких; и попробовавший его однажды отвернётся от иных яств, даже от пахлавы, ибо нет вкуснее того, что готовит та народность.

К западу от Билерстана основано ханство Жантекке, и это самое южное ханство скуловидов, а центром ему служит юрта Акмол, что значит «Белая могила». На территории страны преобладают пески и курганы — Жантекке занимает Ордынскую сухостепь и Кургантуу (Малый крупносопочник). Сухостепь там знойная до крайности, а в курганах местные жители (представленные скуловидами — касаками и караюртами) хоронят своих умерших сородичей вместе с их лошадьми и предметами обихода. Также в Жантекке обитают лизардфолки, тушканы, сколопендры и песчаные големы. И из всех тамошних грызунов тушканы самые смешные — это такие небольшие пушистые шарообразные существа с внушительной длины хвостом, перемещающиеся прыжками на задних лапах, держа передние перед собой; при опасности сворачиваются, аки ежи, в комок, только не игольчатый, а очень пушистый. Тушканов можно гладить и брать на руки или посадить на плечо, чтобы они своим мехом щекотали нам щёки. Ещё в ханстве можно обнаружить (если повезёт) трёх худосочных дервишей, бродячих мудрецов. Ходят они поодиночке и зовут их Жиренше, Тазша и Алдар Косе. Первые два даже были визирями при дворце, но избрали путь аскетов, а третий, безбородый хитрец и бездельник, обладает настолько длинным языком[10], что богачам-скупердяям нет от него никакого покоя. Символом Жантекке является копьеврат, а верованием — астризм. Покровительствует ханству баран.

К юго-западу от Номадистана имеется небольшой, но гордый и независимый, богатый торфом улус Вурра, и столицей их является юрта Ертез. В верованиях населения преобладает эрдеизм, культ земли, ибо дарит земля урожай. Ввиду непосредственной близости Вурры к Вратам смерти на её территорию проникают холодные ветра.

К северу от Жантекке находится населённое скуловидами-акиянамишахство Эйдыр-Даг со столицею в юрте Эр-Ранат, и это последнее из государств скуловидов в Срединных землях. Там тоже поклоняются земле (в которой, между прочем, можно наткнуться на скорпионов, покровителей страны).

Но есть в Срединных землях страны, населённые амулетинцами, а не скуловидами; о них и поведу я свою речь.

На самом западе Срединных земель располагается крохотный эмират Хебир со столичным шатром Эйди-Эн-Нахр. «Нахр» значит «река», поскольку стерландский поток Риврайн катит свои воды именно сюда, впадая во Внутреннее море. Живущие в Хебире амулетинцы-юдиниане поклоняются земле, а покровитель у них — осёл.

К западу от Тамги находится обширное по площади процветающее падишахство Хрустан, основу которого составляют три шатра — Эм-Магат, Каргунт и Дангелех. Первый является столицей; второй — крупная торговая база; жители же третьего спорят с гномами по поводу того, кто же изобрёл колесо первым. Хрустан не имеет выхода к морю, но через его территорию пролегает много караванных путей; множество купцов снуют туда-сюда на лошадях и дромадэрах. Живущие в Хрустане амулетинцы — дангюлеи ибахрамцы поклоняются земле, а покровительствует падишахству ишак. Ещё в Хрустане существует ремесленное сословие дурманцев — людей, изготавливающих дурманящий напиток из дурман-травы.

Но самым сказочным царством в Срединных землях является богатая и знаменитая империя Нумизанд, лежащая в плодородной долине, и чья столица — шатр Фенд на одноимённой реке у Дола златой россыпи, и в реке этой прямо на дне куча золота. Также там протекает вади Сарья и высятся шатры Кефментх и Мергенд. Нумизанд — мирное торговое государство, посылающее свои караваны во все стороны света, и товары их купцов наилучшего качества среди прочих других. И проживают в империи поклоняющиеся земле амулетинцы — нумизандцы, сиревеи, индиане, а покровительствует им королевская кобра, как символ власти и благополучия, и кобр этих в Нумизанде не мерено. Многие хотят заполучить в свои руки такой лакомый кусочек, как Нумизанд; но, сражённые его красотой и величием, не осмеливаются враги поднять своей руки на эту империю до сих пор.

И договорил Вековлас и, тяжело вздохнув, умолк.

— Дедушка! — Окликнул старца Годомир.

— Ась?

— Ты всегда говоришь со мною так, словно готовишь меня к чему-то.

— Я готовлю тебя к жизни. — После небольшой паузы уклончиво ответил друид.

Глава VII. Испытание

И сказал в один прекрасный день Седобрад возмужавшему Годомиру:

— Вот, обрёл ты все знания, какими обладаю я; пора доказать чего ты стоишь. Всякий раз ты был у меня на виду, под самым боком. Так вот же: иди, и принеси мне перо жар-птицы. Иди хоть на край света, но без моего сопровождения, и достань мне то, что я велю. И не возвращайся пред очи мои без него!

И внял Годомир, и отправился в своё первое дальнее странствие. И внутренний голос, а также давнишние байки старца у костра подсказывали ему, что идти нужно на восток. И взял с собой юнец шест небольшой, и перекинул через правое плечо, и повесил на верхний конец шеста он весь свой малый скарб, в который сложил снадобья разные да кустравы целебные; на первое время. И другой конец шеста держал Годомир своею правою рукой. И носил под сердцем остро отточенный кинжал для разных нужд, что вручил ему однажды Вековлас.

Семь дней шёл Годомир по каменистой пустыне; позади остались густые хвойные заросли и опушка друида где-то там, на севере. И пока шёл он по безграничному краю тому, то не встретил ни единой души — не попадались в поле зрения ни человек, ни зверь, никто. И очень тяжело было с непривычки идти так долго и так далеко, и ныли все суставы. И питался юнец ничем, ибо все запасы уже опустошились.

И свечерело, и присел Годомир на край тропинки, и начал разминать затёкшие члены. И вот, отрубился в сон. И сошёл на Годомира во сне дух добрый, и говорил с ним. И проснулся наутро, но подумал, что сердце и разум беседовали с ним этой ночью. Однако почуял некий прилив сил и словно знал, куда теперь держать свой путь, и бодро зашагал дальше, без еды и всякого пития, ибо окропила его утром роса.

И заметил вдруг Годомир, что расходится тропинка в разные стороны, а у развилки висит предостережение:

«Направо пойдёшь — смерть свою найдёшь; налево пойдёшь — о себе узнаешь; коли прямо ты решишь — опыта получишь».

Поскольку не назначил Седобрад срока возвращения ученику своему, то задумал Годомир испытать себя повсюду, ибо молод и горяч. И воткнул юнец шест свой у развилки, и кинжалом сделал пару надрезов. И взял, и поспешил налево.

И дошёл он до каких-то болот, из которых выныривала какая-то нежить, и от которых несло таким смрадом, что пролетающая птица на ходу падала в топь, помирая ещё в воздухе; ибо Помирания имя месту сему.

И пролетели внезапно в небе три каких-то странных силуэта — то ли птицы, то ли ещё кто; показалось путнику, что летели существа на мётлах — тех самых, что выметают сор из избы.

И увидел Годомир одиноко стоящую несколько поодаль избу. Много изб видел юнец, потому что брал его старец и на ярмарки, и просто побродить тайком[11] по близлежащим селениям, но такой странной избы он ещё не видывал.

То была изба, стоящая на живых конечностях, и домик, покачиваясь, время от времени переминался с лапы на лапу.

Из трубы вился дымок; любопытство взяло над Годомиром верх и он тихой поступью (как учил его друид) попытался забраться в дом — благо, лестница имелась. Однако из-за беспокойных лап изба ходила ходуном, и три раза оказывался юнец на земле, еле увернувшись от пинка избушкиных ног.

На четвёртый раз Годомиру повезло больше и он таки влез в неведомую избу.

И было в домике несколько отделов, и в переднем валялись гусли. Из другого доносились какие-то посторонние звуки.

И притаился Годомир, и прислушался, и стал частью стены.

— Меньше народу — больше кислороду. — Прошамкал, по-видимому, беззубым ртом первый голос; скорее, пожилой женщины.

— Одним больше — одним меньше. — Промямлил вслед за первым голос второй.

— К смерти вообще нужно относиться проще. — Прогундосил голос третий.

Любой на месте Годомира уже бы посерел от страха, но он был не из робкого десятка; друид так закалил его характер своими причудами, что удивить парня было уже трудно.

Однако опасаться всё же стоило, потому что по ту сторону деревянной стены сидели три самых настоящих ведьмы, скрюченных годами и подлым нравом.

Первую звали Баба Яга, и сколько уже с ней умерло — никто даже приблизительно вам не скажет, сколько этой ведьме лет: длинные серебристые пряди уцелевших волос, выбивающиеся из-под тканого платка на голове, красный нос крючком, и левая нога из берёзового древа, ибо откусил однажды ногу Бабе Яге змий проклятый, которому всё одно, и не щадит он ни стар, ни млад, ни худ, никого. Эта страшная, иссохшая от многих лет ворчливая старуха являлась хозяйкой странной избы, и каждую ночь грядёт полёт её на ступе и метле. Несмотря на это, Баба Яга была самой глупой из трёх злодеек, ибо старше она всех, вместе взятых; самая злобная рухлядь, уродившаяся однажды, но обретшая бессмертье. И зелья из корешков всяких готовить умела, и видела в громадном чане, преисполненном мерзкой зелёной жидкости, чем занимаются её будущие жертвы, ибо ела она людишек с превеликим упоением. Но сейчас Баба Яга не глядела в чан, поэтому не знала о стоявшем за дверцей Годомире, хотя и начала уже жадно вдыхать прелый воздух своими ноздрями.

Среднюю по возрасту из ведьм звали Мыстан Кемпир, костлявая и тощая, страшная, как сама смерть; и красноватым был оттенок её полуистлевшей плоти. И походила её речь на какие-то нечленораздельные скрипения, кряхтения, стенания и причитания. Несмотря на свои лета, передвигалась Мыстан Кемпир всегда довольно шустро, и обожала есть на завтрак маленьких детей.

Последней имя Ялмауз Кемпир — и была это толстая и неповоротливая особа с зеленоватым оттенком полусгнившей плоти. И походила её речь на бормотание и сердитую блевотину.

— Чую дух чей-то. — Потянула носом Баба Яга. — Человечьим несёт, однако.

— И из этого мира; живой. — Процедила Мыстан Кемпир.

Годомир замер.

— Явись немедля, пока цел! — Рявкнула, брызнув слюной, Ялмауз Кемпир.

И отворил дверцу Годомир, и вошёл в новую палату. И увидел пред собой трёх омерзительных полуслепых старух, которые тут же начали передавать друг другу единственный глаз, рассматривая нежданного гостя. Увидел также и маленькую запуганную девочку, которая забилась в дальний угол комнаты, поджав ноги и обхватив голову руками, и девочка эта еле слышно всхлипывала. Ещё Годомир обратил внимание на гигантский казан, в котором что-то варилось, и запах яства ох как не понравился ему.

— И кто же ты такой? Откуда? Зачем пожаловал сюда? — Посыпались ехидные вопросы, и обступили ведьмы парня, обложив со всех сторон и подозрительно облизываясь. — Чуем, что наш ужин обретёт шикарный вид! Ибо не ловили, но пришла к нам дичь сама. Вот придёт Кощей, Кощей Бессмертный, тогда он будет очень рад…

Но отшвырнул он обоих Кемпир подальше от себя, а к горлу Бабы Яги приставил кинжал:

— Что в чане, ведьма?!

— Конец котёнку; гадить не будет. — Недовольно оскалилась Баба Яга.

И накинулись они всей троицей своей людоедской, ибо охочи были их души и желудки до мясца младого и нежного, и вёл с ними Годомир неравную, но недолгую борьбу, сокрушив каждую по очереди.

Но не убил, ибо не ставил сие своей задачей. И пока три ведьмы охали, потирая бока от его тумака, снял путник незнакомку с цепи, присел перед ней и спросил:

— Кто ты, девочка?

И ответила та:

— Ты чужой!

Затем напела:

Гуляла с котёнком, забрела я сюда.

Котёнка сварили, меня вон туда.

— Ты покажешь мне, как отсюда выбраться? — Спросил Годомир у неё.

— А ты больше не чужой?

— Нет.

— Тогда покажу. Мне наказывали не бродить здесь; я ослушалась. Я б вернулась, но не успела, ибо подстерегли меня и животное моё эти старые кочерыжки, усадили к себе в ступу и так я очутилась в той избе. А ты кто есть такой? Тебя гуси-лебеди принесли?

Годомир молчал.

— Благодарю, что уберёг, но кто же ты? Ты как мы, но не наш!

— Потом. Пойдём отсюда скорее; показывай, куда следовать.

И встали они, и ушли. Так дошли они до одного селения.

— Мы пришли. Это деревня Новофеевка; тут я и живу. — Девочка указала рукой на одну из изб.

И не успели войти внутрь, как набросилась мать со слезами на глазах, благим матом на устах, болью в сердце и тяжёлым дрыном в руках на чадо непослушное своё. Но увидев рослого детину, опешила и уставилась, как на новые ворота:

— Ты ещё кто, приблудень? — И, недолго думая, схватилась за кочергу.

Закричала тогда истово девочка, что этот человек спас её от рук людоедок, и присела тогда мать, сама не своя:

— Вот оно как… Мало ли вас бродит тут. Кого убили, кого в плен взяли…

— Кого убили? Кого в плен взяли? — Настал черёд Годомиру поражаться.

— Ты не отседова, что ль? Вот придёт мой лесоруб домой… — Рассердилась хозяйка.

Только сказала — муж её тут как тут, в дверях стоит.

И начали муж с женой допрашивать парня — кто есть таков, да откуда, да что ему надобно.

Не учил Седобрад лгать, но во имя спасения умолчал Годомир о себе, поведав, что путь он держит длинный, что устал и страшно голоден. А поскольку языкам друид учил изрядно, Годомир свободно владел и нордикой, и его хладским диалектом, и даже амулети с номадини.

Накормили тогда его досыта родители девочки, а дочь свою поставили в угол на горячую соль в наказание за провинность свою. Ибо время нынче опасное — не ровен час, когда следующий проступок станет в жизни последним.

И пока поедал Годомир яства, рассказали ему они и про Хладь, в которой он очутился, и про номадинов, и про Златоград, который ныне Морозабад.

— И как же вы живёте? Ни одного не встретил я из тех, о ком упоминаете; о поработителях ваших. — Поинтересовался путник.

— Началась среди них некая междоусобная война, нам не ведомая. И поставленный было над нами, восседая на троне своём в Морозабаде, прихватил с собою всё, что мог, дабы увезти на арбах и повозках своих. Ограбили весь люд и ушли в свои земли. А мы живём на выжженной огнём земле в печали и разрухе…

— И что же, некому княжить над вами? — Недоумевал Годомир.

— Потому-то и обмолвились мы, что кого убили, а кто мучается во вражьем зиндане[12]. Не нам же, простым людям возвышаться над такими же, как мы!

И предложил лесоруб попариться с ним вместе в бане за знакомство, но отказался парень, сославшись на усталость с дороги, а на самом деле он помнил про наказ Вековласа не показываться никому нагим — в особенности беречь от недобрых людских глаз шею и грудь, потому что висел там золотой кулон с лучистым солнцем. Посему так и не узнала приютившая его на ночлег семья, что приютила наследника престола, и имени своего он также не открыл, ибо сам не знал его.

И спросил поутру уже уходящий Годомир, предварительно поблагодарив добрых людей:

— А ещё какие-либо бедствия случаются в этих краях?

И отвечали ему лесоруб с супругою:

— Повадился летать в наши земли огнедышащий трёхглавый дракон, зовём его мы змием проклятым. А поскольку гнездо его, как сказывают старики, где-то на Свирепом плоскогорье в Срединных землях, то зовёт его народ наш также Змеем Горынычем. И похищает он молодых девушек в услужение себе. Одних съедает, других для потехи приковывает к скале над бурным потоком и радуется каждому новому страданию своей очередной жертвы. Сам себя величает Айдаром, и много крови попортил он всем нам.

— Это всё?

— Да мало ли ещё напастей на нашу голову, о путник? Котофей Иванович да Лиса Патрикеевна крадут наших кур и наши яйца прямо у нас под носом, и Хорёк туда же носом тычет. Ведьмы всякие в ступе али в метле летают, точно птахи и детей наших хватают себе на завтрак.

— Как отдубасил ведьм ваших, так и Айдара разыщу и ввергну в небытие. Ибо окрасилась земля ваша кровью вашей в последний раз, потому что щедр и милостив я к людям добрым, но лют я в злобе своей к прохиндеям вражеским, и не устоят передо мной. Ибо страшен я в гневе, и второе моё имя — Справедливость.

Недоверчиво покачали главами своими знакомцы, и дали новую палку взамен той, другой, что оставлена была на развилке троп, и снабдили скарбом. Протянули дубину и привели некоего пса пред очи его, сказав так:

— Не знаем мы, кто ты; но коль желаешь ты навести порядок, не обойтись тебе без крепкой дубины и верного друга. Зови его Дымок, и он всегда придёт тебе на помощь. Охранял он хозяйство наше от зверья всякого, хоть и не поспевал за всеми их проделками; видно по всему, что тебе он будет нужнее. Береги его, ибо это, возможно, единственный твой друг, поскольку земли, куда стремишься, богаты больше на врагов, чем на друзей. И вот тебе третий наш дар: бечева из тонкой прочной нити, эльванская работа; когда заблудишься ты где-либо — разматывай за собой клубок. Удачи тебе, добрый молодец!

И только отошёл в неблизкий путь Годомир с собакою своею, как в семье его знакомцев приключилась небольшая беда: колобок, который готовился в печи, вдруг словно ожил и выпрыгнул оттуда, покатившись из избы. По амбарам, по сусекам рыскало семейство, но колобка не нашло. Тот же укатился аж на опушку леса и приземлился на пень. И пришли ведмеди, и съели его с превеликим удовольствием.

И заночевал путник уже за пределами Хлади, на третий день пути.

Продравши глаза утром ранним, продолжил было Годомир свой путь дальше на восток, как вдруг заметил на горизонте колонну из дромадэров. Вели их за собой смугловатые люди в мешковатых чёрных одеждах, покрывающих всё их тело с ног до головы — оголены были лишь глаза, нос, ладони и ступни, на которых были сандалии. Сами же верблюды, неторопливо перемещаясь, везли на себе всякие товары а также людей — видимо, купцов, и их одежды были белыми.

Учил Вековлас скрытности, но от глаз бедуина, привыкших лицезреть лишь бескрайний песок, не ускользнёт ничего. Годомира окликнули, и он был вынужден приблизиться к направляющемуся ему навстречу каравану, ибо в этой местности тропа была одна.

— Уалля кыттвяхд Акгерха, ас-сайлям. — Словило ухо Годомира что-то наподобие.

Караван остановился.

Амулетинцы (а это были именно они) начали перешёптываться, обнажив мечи.

— Он не из нас. — Констатировал один другому на амулети.

— Определённо, это норд. — Уточнил второй.

— Я сам с ним поговорю. — Спешившись, вымолвил один из тех, кто носил белые одежды и явно был старше тех двух передних, вместе взятых, раза в два.

— Приветствую тебя. — Неожиданно заговорил купец на нордике. — Куда держишь путь, о юноша?

— Приветствую и вас. Иду я по пути, обратном вашему.

— Говоришь ты складно для дорожного бродяги; вежлив и учтив, но себе на уме. Выправкой ты явно не проходимец, да и пёс твой не лает на наших дромадэров. Что или кто ведёт тебя, мой друг?

— Я самый обычный подмастерье, господин. Ведёт меня дело.

— Нравится мне этот юноша. — Усмехнулся в бороду купец.

И поглядел амулетинец пристально-пристально, внимательно-внимательно. И поправив тюрбан, спросил так:

— Давно ли ведут тебя ноги твои? Не устал ли с дороги?

Не дожидаясь ответа, купец добавил:

— Ты устал и мы устали. Долог был наш путь, и нет ему конца и края, ибо через все земли идёт мой караван. Снимаемся с места, идём часами, а то и неделями и даже месяцами, затем — привал. И снова снимаемся, и так от начала до конца. Так поставим же шатёр за встречу!

Годомиру ничего другого, по всей видимости, и не оставалось.

И согнули верблюды ноги свои в колене, и легли туловищем на раскалённый песок, ибо стояло лето. И расставили амулетинцы шатры свои, и пригласил купец Годомира к себе.

— Не даёт мне покоя мысль: что же забыл бледноликий норд в Срединных землях? — Не унимался разговорчивый старик. — Расскажи мне о себе, я миролюбив.

— Имя моё мне неизвестно; оттого порой досадно на душе. Я не знаю ни отца своего, ни мать. Растит меня дедушка, и наказал мне не возвращаться без пера жар-птицы. — Вздохнул Годомир.

— Дедушка, говоришь? — Ещё пристальней, ещё внимательней оглядел путника купец; и другой уже съёжился бы от такого пронзительного взгляда в упор, глаза в глаза. — А меня зовут Лариох уль-Вулкани, я купец-пахлавани из Магхра. Везу в края свои родные то, чего нет у нас, а именно розовую воду, целебные кустравы и многое другое. Выставлю на ярмарке, знакомым сделаю уступку. Ещё я учёный и летописец; так говорят люди, но прежде всего я человек, продающий и покупающий товары, а остальное так, на досуге. А сейчас мы уже день как держим путь от городских стен Акгерхи.

И разговорились они, и подружились, и поели пахлавы.

И сказал Лариох так:

— Люди мои не любят тебя. Ты и такие как ты враги нам, но вижу я, что человек ты хороший. Ждут тебя из шатра моего с клинками, но тебя я отпущу. Проси же напоследок, чего желаешь, ибо я купец щедрый, купец добрый. Много у меня монет, от мешочка не обеднею.

— Мне ничего не нужно. Но знаю я, что не принято у вас отказывать, коль предлагают. Есть ли у вас маленький котёнок? Был я в землях хладских, и подстерегла беда девочку одну. И сжалилась судьба над ней в лице меня, но не уберёг я счастья её крохотного. Ревела, плакала, рыдала, но невозможно воскресить то, что было жестоко замучено, убито, сварено и почти съедено. — С болью в голосе произнёс Годомир.

— Сердце твоё не преисполнено корысти, ибо не взял ты монет. И прося, не просил ты для себя, но для почти чужого тебе человека. Посему я сам решу, какие дары преподнести тебе в знак своей дружбы.

Купец порылся у себя в сундуке и протянул юноше три каких-то чаши:

— Ладан, смирна, елей. Когда-нибудь они тебе сгодятся.

Потом Лариох вынул из-под многочисленных складок своей робы медную лампу:

— Держи вот это, и не теряй. Это — волшебная лампа предка моего, Салаха ад-Дина, да поможет она тебе в трудную минуту, ибо места, в которые ты направляешься, преисполнены всяческой опасности; вообще, остерегайся разных напастей, они на каждом твоём шагу. Однако к лампе обратись лишь тогда, когда станет совсем уж невмоготу. Это ценный магический предмет; не детская забава.

— Искренне вам я благодарен, господин; только нечего мне дать взамен.

Купец рассмеялся.

— Что может быть дороже хорошей беседы? В моих землях это ценят, но места, откуда я веду свой караван, блещут не людьми, но зверьём в человечьем обличьи — к великому моему сожалению. А почему же ты не попросил пера жар-птицы? Вдруг я его везу из Дальних краёв.

— Хочу я добыть его сам, без сторонней помощи.

— Постой, юноша. — Окликнул его напоследок Лариох. — Моё почтение друиду.

— Откуда вы… — Начал было Годомир.

— Ступай. — Перебил его купец, жуя бандж. — Иди, и не оборачивайся назад.

И вышел Годомир с собакою своею с другого края шатра тихо и незаметно; так, что никто в ночи не заметил прошмыгнувшую мимо тень.

На следующий день показались ворота Акгерхи, белокаменного городища скуловидов, и раздумал Годомир идти в город, ибо помнил слова Лариоха и чувствовал, что не обрёл ещё достаточной силы; глупо было идти в чужой и явно враждебный город одному.

На двенадцатый день пути от ворот Акгерхи изорвалась вся обувь у Годомира, и зашагал он босиком, и камни не жалели его ступней.

Шёл парень час, другой, третий, как вдруг накрыла поле большая тень — это летел Айдар. И увидел его Годомир, и спрятался под валуном. И ужаснулся доселе бесстрашный юноша, поняв, что с одним несчастным кинжалом в одной руке, дубинкой в другой и безо всяких доспехов вряд ли ему в одиночку одолеть того, который пакостит земле хладской. И летал дракон кругами над полем, словно чуял человечью плоть.

Но покрыла поле ещё большая тень, да такая, что показалось, что наступили сумерки. И настолько огромной была эта тень, что накрыть ей можно было целую деревню — это летела гигантская птица Самрук, одно из самых благороднейших созданий Фантазии.

Два хищных существа взмыли друг перед другом, и карликом казался дракон; однако у последнего имелась полная жестокого пламени пасть, извергающая потоки огня такой силы, точно проснулся самый большой вулкан. И таких пастей было три, а тяжёлый змееподобный хвост бил по траве так, что образовывались воронки.

— Уступи дорогу. — Сдержанно выдавила из себя Самрук.

— Это мои владения! — Ощетинился Айдар всемя тремя мордами.

По всему было видно, что оба были равны по силам. Ещё часа через три существа, парившие в воздухе друг напротив друга, разлетелись в разные стороны — Айдар улетел дальше на восток, к Свирепому плоскогорью, а Самрук ретировалась куда-то на юг.

А Годомир продолжил своё странствие и наконец вышел к самой Феевой земле. И пролетела над ухом юноши синептица, скрывшись в чаще. «Синяя птица, птица счастья», обрадовался путник и словно обрёл второе дыхание; и ободрённый приливом сил, Годомир точно на крыльях полетел в лес.

И увидел он феникса, и вот: явно старая уже птица готова помереть, но вдруг точно взорвалось что, и видел уже перед собой Годомир феникса-птенца в живительном огне, который не жёг, но дарил сил.

И повстречал наконец путник жар-птицу и её гнездо, в котором жалобно чирикал один маленький жарптёнок, прося у своей мамы добавки на обед. И красивою была жар-птица, точно павлин: с «короной» на голове и пёстрым веерообразным раскрывающимся хвостом. И настолько яркой была птица, что Годомир отвёл свой взор.

И защебетала жар-птица с тревогою в голосе:

— Что привело тебя, путник? Убей меня, птенца не тронь.

Обиделся тогда Годомир:

— Вот, пришёл я к тебе без лука и стрел. Всегда ты можешь улететь, не с ножом же и дубиной мне гоняться за тобою! Не желаю я вреда ни тебе, ни жарптёнку твоему.

— Чего же тебе, незнакомец?

— Твоё перо. Одно единственное перо. Не для себя прошу, но для одного пожилого человека, который приходится мне дедом.

Посмотрела тогда жар-птица на Годомира и с шумом пронеслась мимо, обронив перо и шепнув в ухо: «Дедом ли?».

И схватился правою рукой за затылок сбитый с толку юноша (он всегда так делал, когда задумывался), а жар-птицы уж и след простыл. Пустовало и гнездо. А упавшее на траву золотистое перо переливалось на солнце всеми цветами радуги; красой своей и блеском слепило оно глаза. И жгло поначалу ладони, точно само солнце, ибо попытался парень, согнувшись в три погибели, поднять перо с травы.

И сделав привал, не стал Годомир разжигать костёр, ибо пуще любого костра, пуще любой свечи ярко освещало и согревало перо путника и всё вокруг чёрною и прохладною ночью. И сложил потом бережно юноша перо так, чтобы не помялось и не рассыпалось оно на обратном пути. Ибо любил друида Годомир и привык сдерживать данное однажды слово.

И двинулся юноша на северо-запад, домой, и не сбился с пути до самой Хлади, ибо имел он дареный волшебный клубок. И окрылял его незримо благодатью своею дух добрый, так что на обратном пути не попалось путнику ни одного беспокойного попутчика.

И добрался Годомир до Новофеевки, и постучался в одну знакомую избу, но доносися оттуда вой и плач. Тогда вошёл уже без стука парень и увидел, что сидят хозяйка и её ненаглядный лесоруб рядом на скамье; сидят и горюют вовсю. Девочки же их не было на месте.

— Мир вашему дому! — Окликнул горевавших юноша, и стенания были ему ответом.

Годомир поставил свой скарб на деревянный пол и присел рядом.

— Что же случилось, что же приключилось? — Обеспокоено спросил путник, ибо теперь и он не находил себе места.

— Ушла наша дочь в лес по грибы и не вернулась! Наказывали мы ей обождать, но ослушалась противная, дрянная егоза! Пирожков, блинов, оладей напекли мы самых вкусных ей в дорогу, ибо к бабушке она собиралась, но не дошла и не приходил никто к ней. И нет теперь нам покоя, ибо это единственное наше дитя! Что же нам теперь делать?

Выслушал их Годомир, покачал головой, пожал плечами и молвил:

— Вот, пойду я, сам не знаю, куда, но не вернусь без неё. А вы сторожите моё добро, ибо пойду я налегке, лишь кинжал с дубиною возьму.

И пошёл он, и сопутствовала ему удача, потому как забрёл в глухой дремучий лес неподалёку, куда едва проникает чрез кроны древних древ свет солнечный и свет лунный — и вот, заприметил на опушке он ведмедей, и ели они мёд и малину.

Помнил, знал Годомир, что ведмеди добрые существа, и обратился к ним так:

— Вижу я, с каким упоением поедаете вы свою пищу. Но сказали мне, что сутки назад заблудилась в этом лесу маленькая девочка, с корзиною в руках и яркой шапочкой на своей главе. Может, видели вы где её?

И обернулись ведмеди, и отвечали:

— Ведаем мы, где есть мёд, оттого и ведмеди; однако воистину, бродила тут такая, но покинула границу этого леса и ушла в сторону моря.

— В сторону моря? — Похолодел Годомир. — Какого моря?

— Разве ты не из здешних мест? В нескольких днях пути на северо-востоке море есть Руническое. А теперь иди, и не мешай нам есть, ибо весьма мы голодны. — Недовольно прогудел один ведмед.

«С таким бы рвением, с таким бы усердием помогли бы вы, косолапые, найти душу заблудшую, как трапезничаете нынче», разочарованно ворчал про себя Годомир, шагая прочь.

И сморил путника на его нелёгком пути великий сон, и уснул мертвецки юноша, ибо попал в Маковое поле. А проснувшись, увидел перед собой прекрасного женоподобного ангела в лиловом балахоне и с крыльями на спине.

— Ищешь кого, путник? — Явно с издёвкой в голосе спросила пери, ибо это была она. — Али сам забыл домой дорогу?

Но Годомир был настолько утомлён, что поддался на уловку:

— Девочку ищу; заблудилась она. Напели мне, что направлялась в эту сторону.

— Нет, нет, о нет! — Замотала головой длинноволосая фея. — Тебя, простак, надули какие-то глупые ведмеди. — Иди туда. — Она указала на дальний север.

И поднялся юноша, но невесть откуда наплыл такой густой туман, что парень заблудился окончательно и провалился под землю.

— Ха-ха-ха-ха! — Расхохоталась пери и, приняв облик зловредной гарпии, улетела. — Доверчивый мальчишка! Пери всегда дают неверные советы!

Годомир же бродил по подземелью час, другой, третий, пока не наткнулся на следующую картину: одного паука (видимо, сенокосца) окружили несколько сколопендр и теснили до беспамятства, но паук, отступая, отчаянно сопротивлялся, и две-три сколопендры, отравленные ядом, уже лежали бездыханными. Однако вскоре храброму сенокосцу пришлось совсем туго, ибо осталось у него лишь две из восьми его конечностей; а те, что были обломаны, оторваны, вытанцовывали нечто сами по себе так бодро, так неистово плясали, что юноша глядел во все глаза. И надоело Годомиру созерцать избиение паука, и, приблизившись, отогнал он сколопендр прочь. Но и паук, насмерть напуганный, спрятался за щель, собрав остатки своих сил. Видя же, что человек не собирается его выковыривать оттуда, сенокосец выглянул наружу.

Годомир слегка наклонился:

— Да не бойся ты, дружок; вылезай, не трону.

— Что-о? — Паук оказался созданием гордым. — А я и не страшусь; вот ещё!

Путник улыбнулся и пошёл было прочь, но паук, не будучи неблагодарным существом, бросил ему вдогонку:

— Спасибо тебе! Авось тоже однажды сгожусь…

Годомир же вскоре вышел на поверхность самостоятельно и вздохнул было полной грудью свежий воздух, а не затхлый подземельный, как вовремя заприметил на другом конце поля озверевших варгов, отчаянно рычащих на что-то либо на кого-то, и притаился в высоких камышах.

«Чёртовы волки! Что им неймётся в такую рань?», с досадой размышлял про себя путник.

А варги были огромны — чуть ли не с быка был ростом их вожак, и пасть его была огромна и преисполнена острых, как самый острый клинок, клыков. Резцы же были длиннее прочих зубов и выдавались из пасти, из которой лилась слюна. И шерсть их была груба, а стеклянные глаза смотрели безо всякого сожаления. И пожалел Годомир, что не взял с собой Дымка, оставив его в новофеевской избе, хотя вряд ли бы выручил юношу один несчастный и не самый крупный щенок против целой стаи беспощадных и кровожадных варгов; рычащих так, что содрогалась вся долина и с ближащих скал сыпались мелкие камни, ибо вышел уже парень к какому-то заливу. А волки всё скалились и скалились, ибо отродья они одного злого духа, и нет в них ни капли добра, ни капли совести.

А рычали варги на какую-то пещеру, и медленно приближающийся к ним Годомир начал улавливать доносящиеся оттуда какие-то всхлипывания.

Но учуял варгский вожак юношу, и вся стая развернулась, двинувшись к нему клином, острием которого и был их вожак. Но поднявшийся ветер обнажил грудь от лёгкой рубахи, да и стебель одного растения, которым подпоясывался путник, уже дал трещину. И блеснул на солнце медальон с лучистой его копией, и рявкнул тут главный варг от неожиданности:

— Проклятье! Разве у царя потомство не погибло?

И, разворачивая морду к своим, прорычал:

— За мной! А с ним мы ещё встретимся…

И обомлевший Годомир глядел, как вся стая промчалась вихрем мимо него, не задев и пяди его тела.

Тогда приблизился юноша к пещере и крикнул в пустоту:

— Девочка, ты там?

И ответом был знакомый уже слуху писк:

— Нет сил, не могу подняться.

И снова схватился Годомир правой рукой за затылок:

— Как же тебя вытащить оттуда? Сам я не пролезу.

Тут послышался какой-то шорох, и путник выхватил из чресл своих остро отточенный кинжал.

— Кто здесь? — Благим матом заорал он.

— Это же я! — Явно обиженным тоном проговорил кто-то. — Я Эрл «Танцующая лапка»!

Обернулся юноша и сначала не увидел ничего, а потом заметил у самых своих ног сенокосца; того самого.

— А ты что тут делаешь? — Фыркнул парень, складывая кинжал обратно в ножны. — Как? — Изумился он. — У тебя снова восемь лапок?

— Ну да. — Невозмутимо ответил паук. — А вообще, я очень хороший; на самом деле. И поборник я добра, правды и справедливости. Вот, например, я, в отличие от других моих собратьев, прекрасно чувствую себя в воде; мы там, где сыро, и безвредны мы для многих зверей и насекомых. Как и улитки с фригидрами, мы чистим водоёмы; фильтруем, процеживаем через себя воду. Наш верный другъ и помощникъ Эрл зело добръ и авсь, иже святъ…

Годомир же почти не слушал его речи, размышляя, как выручить девицу:

— Я заметил. Лучше придумай, как вытащить кое-кого из этой пещеры.

— Моя паутина выдержит и пуд. Обычно мы, сенокосцы, не плетём её, но в благодарность за оказанную тобой милость я пойду на этот шаг. Жди!

И за каких-то полчаса паук, забравшись в пещеру, сплёл тончайшую, но очень прочную нить; липкую, как пустынная колючка или тополиная серёжка. Одним концом сенокосец обмотал девочку так, что стала она похожа на кокон, а другой конец, выбравшись наружу, протянул Годомиру:

— Тяни. Я обволок её, точно мягкой тканью, но всё же тяни осторожней, ибо в пещере камни, а не трава.

И вытащил путник девочку, и размотал её от склизкой паутины, и брызнул на неё найденной ещё в Феевой земле живой водицей. И очнулась та, и громко чихнула, ибо светило солнце ярко; Эрл же от её чиха отлетел далеко в сторону.

— Фу! Это же паук; мама строго-настрого наказала их сторониться!

— Есть плохие пауки, а есть хорошие. — Всерьёз обиделся Эрл. — Мы, например, чистим воду от мути.

— Собирайся. — Укоризненно заявил девочке Годомир. — Мы идём домой. — Пойдёшь с нами? — Бросил он пауку.

— Ты помог и я помог; теперь в расчёте. Только дом мой здесь.

— Что ж; вдруг свидимся ещё, мой маленький друг.

И пошли было вдвоём обратно, но заметил путник у видневшегося вдали берега ладьи, плывущие мимо, и сидели в ладьях люди, и гребли в двадцать вёсел, по десять с каждого борта, и по краю каждого борта висели тяжёлые белые щиты с голубоватым крестом. И студёною, прохладною была морская гладь, ибо, пока бродил по свету Годомир, настала осень.

И всю дорогу назад, чрез леса и поля пилил девочку юноша, приговаривая:

— Что ж не сидится тебе дома в тепле? Куда вечно несут тебя ноги твои? Слушайся своих родителей, ибо я не всегда буду рядом.

И привёл он её в родную избу, и возрадовались отец и мать, и накрыли стол с угощениями. И вложил в руки девочки тихо мяукающего котёнка, который достался ему от амулетинского купца, и который на время поисков сидел в избе вместе с Дымком:

— Вот, держи своё новое чудо, и впредь не теряй; не води, куда не следует. И сама не теряйся; почитай отца и мать свою.

И решили на радостях поесть тыквенную кашу, но увидели в огороде, что рядом с тыквой по осени уродилась репа здоровенная, и захотели её изъять из недр почвы. И вот, тянут и дед, и бабка, что были в гостях, и лесоруб рукою ухватился, и жена его за ним, и Годомир с дочуркою их, и всё никак. Тогда прибежал Дымок и пристроился сзади в подол девочке, и котёнок в хвост ему уцепился крепко; тянули все вместе дружно, но всё без толку. Тогда прибежала одна белая мышь, что из благородных мышей благого Ксандра, и помогала тоже. Тянут-потянут — еле выдернули репу. И сварили кашу из тыквы и суп из репы. И наелись до отвала и улеглись беспробудно спать.

И попрощался утром ранним Годомир со слезами на глазах со всеми, и пошёл дальше на северо-запад, домой, вместе с верным псом своим, Дымком и со скарбом наперевес.

И вот, родные места, знакомые края открылись его взору; всё тот же хвойный лес с прекрасным запахом сосновой смолы, из которой сотворён янтарь, так почитаемый гномами. И скрипнула калитка, и дома Годомир, но слёгшим застал он Вековласа Седобрада.

И предстал перед ним юноша, и молвил:

— Насколько ли больны вы, старче? Чем могу служить?

И открыл глаза друид, но гримасой исказилось лице его вместо улыбки, ибо хворь совсем свалила его:

— Какое счастье, что снова я вижу пред собой своего птенчика, который уже и не птенец боле, но возмужавший богатырь и добрый молодец! Какое счастье, что я вообще ещё вижу…

И сказал ещё после небольшого промедления:

— Подай глотка воды.

И бросил всё Годомир, и припал к одряхлевшему деду с чашей в руках.

— Вот; возьмите и пейте. — Но, видя, что старец не может шевельнуться, сам влил ему в рот необходимую жидкость, и враз тому стало легче.

И разодрал и без того истрёпанные путешествием одежды Годомир и вскричал:

— Не следовало мне оставлять вас!

Но спросил старик:

— Принёс ли ты то, за чем я тебя посылал так далеко?

И вынул аккуратно тот перо жар-птицы, и так же аккуратно протянул друиду.

— Положь обратно, ибо узрел я и перо, и взросление твоё. Больше мне ничего не нужно. А теперь оставь меня, и иди, покамест я не позову вновь.

И призвал к себе Годомира Седобрад чрез некоторое время.

— Вот, приснилось мне четыре видения, и последующее было хуже предыдущего. И проснулся я, и желаю поведать сие.

— Я весь во внимании, старче. — Озадачился юноша.

— Се, вижу я: конь белый и красивый, а на нём — тот, кто как никто другой достоин короны.

И умолк друид, и продолжил:

— И вот, вижу я: конь огненно-рыжий; приручивший же его решает всё вокруг своим мечом.

И умолк друид, и продолжил:

— Что же вижу? Конь вороной и, о боже: оседлавший его держит в руках весы.

И умолк друид, и продолжил:

И, вижу я: конь бледный, и сидящему на нём имя — Смерть…

И умолк друид, и не говорил более. Молчал и Годомир, не зная, что могли бы значить приснившиеся Вековласу четыре странных всадника.

И слабым движением своей главы отослал старец от себя юношу вновь.

И призвал Годомира друид опять:

— Расскажи же мне теперь, о всём пути твоём от самого начала и до самого конца!

И отвечал ему покорно и безропотно его лучший ученик:

— Шёл я долго и устал, а тут развилка. А затем приметил я заросшие пруды, и кикиморы болотные там бесновались. И увидел избу, и вошёл. И вот: три ведьмы сварили котёнка и собирались живьём загрызть одну бедную и несчастную девочку; она стала мне дорога и жаль, что она мне не сестра. И сшиб я с ног старух, и самая старая карга — хозяйка избы, а изба эта ещё и ходит сама; я диву дался: то ли куриные лапы, то ли звериные. И привёл я девочку домой, в деревню Новофеевку, а её мать сильно так переживала и прямо убивалась, а потом возьми и чуть не хвать меня по голове тяжёлой кочергой, вынутой с печи. Но образумилось всё, и пошёл я далее, и дали мне с собой щенка, и ныне мы с ним неразлучны. И попался мне навстречу караван, и беседовал со мной в шатре один купец, надарив много предметов. И решил я не испытывать почём зря судьбу и не вошёл в чуждый для меня город, и свернул на юг, повстречав синептицу и феникса. И выпросил у жар-птицы перо, и начал путь обратный. И вернулся в Новофеевку, но снова куда-то пропала кроха-непоседа, и я за ней. И пери обманула меня; обставила, как самого последнего глупца, дав неверный совет. И потерялся я в тумане, и под землю провалился. И познакомился я с Эрлом, храбрым паучком, и помог он мне найти девочку, которая забилась в пещеру; варги не настигли её чудом. И вот теперь я здесь.

Друид долго молчал, а потом сказал:

— Знаю я, что ждёшь ты от меня ответов; но учти, что когда-нибудь некому тебе будет ответить, либо данный кем-то ответ не устроит совершенно, и ответы ты будешь вынужден находить сам. А про пери я тебя предупреждал в россказнях своих; видать, принял ты их за байки выжившего из ума старика, за невнимательность и поплатился.

Вопросы действительно имелись, поэтому Годомир спросил:

— Почему все или почти все пытались мне что-то сказать, на что-то намекнуть?

Старец молчал.

— Почему купец велел передать вам поклон, будто знает вас лично? — Не унимался юноша. — Почему пери вела себя так, словно видела меня не впервые? Отчего варгский вожак произнёс странные слова про какого-то царя и его детей?

Годомира осенило; он содрал со своей шеи златой кулон и подбежал к изголовью ложа Седобрада:

— Что это за медальон? Зачем он мне? Почему я должен носить на шее эту золотую вещицу? Отчего все так пялились на меня, будто протыкали иглами насквозь? Отвечайте!

Вздохнул тогда Вековлас, поняв, что уже не отвертеться:

— Пришло, видать время моё и время твоё. Видит Он, что всё, что я делал, я делал во благо. Пятнадцать лет стерёг я тебя как зеницу ока своего и ремёслам обучил. Точно внука родного любил, хоть и прихотей не исполнял. А теперь заявляется мой отрок через три летних месяца, а поздней осенью прямо таки требует ответ, точно с провинившейся овцы, отбившейся от стада.

— Что значит «точно родного»? — Вскричал Годомир. — Разве я не внук вам?!

— Имя тебе Годомир, что значит «наступит год — настанет мир». Не внук ты мне, но наследник хладского престола; единственное чадо в семье Древомира Слабого.

Того словно бревном по голове огрели; точно ледяной водой окатили из громадного ушата.

— Если это шутка, то шутка скверная!

— Разве могу я, старый и больной, так шутить с тем, кто мне так дорог? — Вздыхал дед.

— Если бы я был вам дорог, вы рассказали бы мне обо всём раньше!

— Раньше — когда? Когда я утащил тебя с ярмарочной распродажи? Или когда ты только научился говорить?

— В смысле — утащил? Я что, был в рабстве? — Ничего не понимал совсем уже сбитый с толку Годомир.

— Почти. Перед своей смертью твоя мать, хладская кронинхен успела вручить тебя одному из верноподданных; оседлал он коня и мчал что есть силы, но попал в засаду. А когда он поскакал в другую сторону, искромсал его один из кочевников, а тебя привёз на ярмарку. И повезло тебе, о неблагодарный, что на той ярмарке был я, ибо умею представиться купцом и сделать так, что никто меня не узнает.

Годомир молчал, поражённый услышанным.

— Спросишь, откуда я всё это взял? Я видел это, ибо я всё-таки друид. Но только когда я увидел медальон — только тогда все мои самые смутные сомнения перестали меня терзать и рассеялись окончательно. Я видел передачу ребёнка гонцу, видел город ста золотых ворот, я видел огонь. Но увидев на тебе медальон, я понял, что вручить тебя гонцу могла только непосредственно кронинхен. Не каждому дано носить символ солнца, и слишком это щедрый подарок, если дарить его первому встречному младенцу. А когда я через леших и ведмедей навёл справки, то выяснил, что отец твой, уж прости такие мои слова, последний трус, и убежал к границе своего царства на север, и ныне там его вотчина. И не во дворце, но в здравой избе влачит он жалкое существование своё, и в долгах, аки ранее в шелках, ибо с не с кого больше поборов снимать — люд кто полёг на поле брани, а кто обнищал настолько, что…

— Замолчите! — Взвизгнул Годомир, схватившись за сердце. И начал он крушить и ломать всё в жилище старика.

И глядел друид на обезумившего от горя человека, который только что узнал всю правду о себе и своём происхождении.

— К чему тогда всё это? — Рвал и метал юноша. — Почему не отвели вы меня к отцу, когда все страсти улеглись и кочевники убрались из Хлади сами? Для чего обучали самой чёрной работе, как последнего невольника, когда мог б я вкушать плоды заморские, полёживая на мягкой, устланной подушками перине? Зачем, зачем вы отравили мне всё моё детство?

Зарёванный парень снова подбежал к старику:

— Посмотрите на мои руки: это не руки царевича! Оборванцем я ходил и каждый приказ ваш я выполнял исправно! Я любил вас, как родного деда, и именно поэтому я старался не возражать.

Седобрад молчал.

— Вот, я думал, что отец мой, и мать моя — что нет их уже в живых. Теперь я узнаю, что отец мой жив и я не сирота…

— Отец твой лишился рассудка, Годомир. — Откашлявшись, еле выдавил из себя уже слабеющий Вековлас. — Поверь, если б я только мог! Но я не хотел, чтобы ты вырос таким же, как твой брат!

— Ах, у меня ещё и брат?!

— Рос ты в послушании и стал человеком; мне не стыдно за тебя, хоть и в гневе лютом ты сейчас. Я знаю, что ты не пропадёшь, и спокоен за тебя. А вот брат твой уже пропал, потому что воспитан в роскоши и не знал слова «нет». И привык повелевать, и не любит его народ. Он как твой отец, а ты — как его отец. Мне очень жаль, мой червячок, мой паучок, но если я неправ, то я отвечу. Перед тобой ли, перед Ним ли, перед собственной совестью ли.

— Перед кем — перед Ним? — Перебил парень.

Вековлас собрал оставшиеся силы и указал пальцем в небо.

Годомир, естественно, ничего не понял и сидел рядом, подперев ладонью подбородок.

— Вот, вижу я: взросл ты; молодая, горячая кровь так и бурлит. А я уже отжил своё.

— Не говорите так. Не оставляйте меня! У меня есть вопросы, на которые сможете ответить лишь вы одни! Если всё так, как вы говорите, то откуда вы взяли столько монет, чтобы выкупить меня, если сами вы не раз говорили, что денег у вас не было сроду, не водилось и в помине. А как же покупка осла и коня? Вы же не…

— Не вор. Я не богат, но вожу иногда на ярмарку то, что породила земля у моих ног: корневику, клубни эрза и прочие фрукты-овощи. Делаю кувшины, чему и тебя с грехом пополам научил. Да много ли надо нам вдвоём? Иногда присылали за мной во дворцы, и лечил я от «хвори» изнеженных вельмож. И вся их «хворь» от их же безделья. Но ради твоей, не моей, безопасности я ограждал тебя, чтобы ни единая душа не увидела ни тебя, ни тем более медальона на твоей шее. А уж если б жил ты там, где ты хотел бы жить, то убили б тебя враз ещё вернее, ибо разорена Хладь и обессилена, а ты — юный наследник. Сам догадаешься о таком исходе или мне поведать о возможном грядущем раскладе? Я мечтал сохранить жизнь, и мне это удалось; мечта моя осуществилась. Эх, не та уж Хладь, что прежде; гнилые люди в ней теперь — оттого и прячусь я в чужом, дремучем лесу почти чужого мне королевства, и почти никто не знает об убежище моём.

И молчали потом оба, и спросил Годомир позже:

— Видел я на пути обратном ладьи большие, и точно голова некоего ящера на носу каждого судна, и много в ладьях людей, и гребли они сурово, но безмолвно. Кто они? Не видел их прежде; ни на ярмарке; нигде.

— Воины это, из Северных кронств. Коли красные щиты с синим крестом — стало быть, из самой Большой Варварии; Варгия-Викингия по-нашему, и кронство Эйнар по-ихнему. Коли серо-бежевые с крестом посветлее — значит, наши; точнее, не совсем наши, а кронства Сюшер — земли, в лесу которой мы прячемся. Коли белоснежные с голубым перекрестьем — ну, это щиты хладского соседа кверху, Северного Кронства Свэй.

— Именно последние я и видел! Что за люди-то? Скажите. — Пристал, как банный лист, Годомир.

— Норды все они; такие же, как и мы, северяне. Но они севернее нас, особенно нордландцы — норды с острова Нордика, оттого и прозвище им норманны, то есть, люди севера. Хладичи (навроде нас) кличут их варягами али варварами, но все они викинги, кроме хладичей, стерландцев и тезориан, потому что мы более южная их ветвь; более миролюбивая и оседлая, и пашня с сенокосом преобладает у нас над пастбищами.

— Но почему у них всех на щитах крест? Это символ чего-то?

— Почему «у них»? У всех нордов боевой, походный щит имеет на себе изображение перекрёстка, а означает оно, что на все четыре стороны света — север, юг, запад, восток распространится однажды власть нордов, ибо первородные мы в происхождении своём; первые мы среди всех прочих людиян, и другие да служат нам в один день. Но это вовсе не значит, что все остальные крупные племенные союзы (амулетинцы, красномазые, щелеглазки и люди цвета сажи) произошли от нордов — просто они как народы появились позже и проникли в Фантазию гораздо позднее. И когда пристал Эйнар Мореплаватель к неизвестному берегу и отведал эльфийской пищи, все остальные земли, кроме северных, были ещё дикими и свободными от людей.

— Страсть как хочу я быть одним из них! — Заблестели, загорелись у Годомира глаза. — Стать воином желаю я!

— Будешь. Станешь. К тому и готовил тебя; к походной жизни, к суровым условиям. Ибо на севере, куда ты отправишься (а ты туда отправишься) нет таких плодородных земель, как в той же Феевой земле. Хотя ты был и там и сям; есть, с чем сравнивать теперь. Кинжалом управлять умеешь, и меч научишься держать в руках прекрепко. Руби врагов не медля — иначе не руби вовсе. Будь безжалостен, но справедлив, ибо не пожалеет тебя в ответ паладин восточный. Будь безжалостен, но справедлив; умей найти златую середину. Потому что однажды взойдёшь ты на престол, сядешь на трон, и некому будет подсказать тебе нужное и важное решение, потому что недолго мне осталось.

— Что значит…? — Годомир побледнел.

— Но перед тем, как я отправлюсь в путь иной, в места наилучшие, чем здесь, — Оборвал его друид. — Получить ты должен от меня последние дары и наставления, иначе неспокоен буду я вовек.

Юноша вздрогнул.

— Отыщешь в чулане сапоги-скороходы, скатерть-самобранку и ковёр-самолёт. Пользуйся ими с умом, иначе вернусь я с того света, кипя от злости, и отлуплю тебя что есть сил своим ясеневым посохом!

И сглотнув, продолжил Вековлас:

— Итак, ступай же на север (а точнее, на северо-восток) и разыщи там отца безумного своего; не сошедшего с ума, но творящего безрассудство. Как пить мне дать, не признает он тебя сразу (али не признает вовсе), и масла в огонь будет лить его племянник; уж я-то чую: тоже мне, бояре в изгнании. Тогда вернёшься в старый город, и наберёшь людей. Как ты это сделаешь, мне и высоко, и глубоко. Дальше — сам.

И благословил Годомира старец, и помер, и лет жизни его было ровно сто и пятьдесят ещё. И стенал его единственный родной человек, и убивался.

А свэйский же кронинг, приняв у себя тех самых людей, что видел Годомир ранее в Руническом море, изрёк:

— Вот, мечтал прибрать к рукам своим я земли хладские, но что сталось с ними теперь? Их кронинг жалок; забился в нору, как чёртов крот. Их земли поражены; если что и растёт, так это сизый корень, который есть поганый сорняк. Их люд бедствует, и некому в поле косить траву, ибо многих мужей убила война. За пятнадцать лет не только ничего не изменилось, но стало много хуже. Нужна ли нам такая бесплодная земля? Нужны ли нам опустошённые горем, пустые внутри люди, которым всё равно, живут ли они, или существуют? Впавшие щёки, усталые глаза — этого ли хотели мы для себя? Да, они наши братья по крови, но кто сказал, что мир не жесток? Не будем порабощать их, но и помогать не станем. Поищем же себе другой сырьевой придаток; более богатый ресурсами.

Глава VIII. Годомир Лютояр

И озлобился Годомир после смерти друида, и отправился на север. И дойдя, увидел он Хладь в самом неприглядном свете, потому что поросла вся земля сизым корнем. И никто его не полол, ибо полоть было некому — ещё со времён номадинского вторжения попрятались все по своим избам и сидели тихо. И бродили там по ночам упыри да вурдалаки, заглядывая в окна.

И был среди этой нежити тот, кто заметно выделялся, потому что был это живой человек. Никто не знал ни его имени, ни где он живёт, но боялись, страшились все. Днём он не показывался, но ночью, когда все прочие спят, шёл этот человек на погост, и зарывался в землю, не снимая своих одежд; оттого выглядел, точно труп из склепа, ибо бледным до невыносимости становилось его лице от могильной почвы. И прозвали его некромантом, потому что владел этот человек некой чертовщиной, а именно — поздним вечером, во время своей «охоты», мог подойти он к своей очередной жертве и запросто загипнотизировать, вызнать необходимое, а затем вынуть душу. И собирал некромант души в грёбаный мешок, потому что так уж ему хотелось. Ещё человек этот призывал к себе вранов, которые садились ему на голову и плечи, зловеще каркая. И несло от него мертвечиной, хотя был некромант живее всех живых и даже юн; и взял себе в привычку пробираться на скотобойню мясника и вдыхать запах мёртвых животных.

Годомир же проник в белокаменные полати, всеми заброшенные и никем не охраняемые. И не осталось от былого величия Златограда ничего. Даже золотой петушок над главным теремом весь как-то съёжился и потускнел. И поклялся Годомир отстроить заново опустевший, обезлюдевший город ста золотых ворот, а рати вражьей — отомстить жестоко и сурово.

И пошёл юноша в ближайшую деревню, и застал в одной избе Илью, и в другой Емелю, и в третьей Козьму, и в четвёртой Ивана. И полёживали все без задних ног на тёплой печи весенним утром, и дрыхли, как кони. И осерчал Годомир, и выволок всю сонную четвёрку за шкирку, как щенят, и начал тормошить, поливая водицей из колодца, но хоть бы хны. Пнул тогда он каждого в зад, и начал пороть веником из крапивы. Взвизгнули тогда холопы, и вступили с Годомиром в противоборство, и почти положили его, ибо здоровенные лбы, но извернулся молодец и задал каждому заслуженную ими взбучки и трёпку.

— Пусти, окаянный! — Ныли лежебоки. — Что сделали мы тебе?

— А что сделали вы для родины своей? — Огрызнулся Годомир. — Выжжена земля, иссохла. А та, что уцелела, покрыта сорняком. Пятнадцать лет вы все так живёте, уже поколение на смену подросло, и не в зуб ногой! Пора набираться сил и порешить обидчиков! Хладь должна восстать с колен!

— Люто, яро обошёлся ни за что! — Продолжали зализывать свои раны хладичи.

И прозвали Годомира Лютояром, потому был он с ними яр; и не просто яр, а люто яр. И поплелись на площадь, и тот — за ними.

И собрал Годомир вокруг себя зевак, собирающихся в большую толпу, и сказал так:

— Я тот, кому вы будете служить. — И разодрал свой ворот, обнажив шею и грудь со златым кулоном. — Я пришёл, дабы спасти эти земли от погибели. Но нужны мне воины. Есть ли такие в деревне?

И ответили ему:

— Чем же ещё докажешь ты, что кронингу ты сын? Говорят, убиты были и наследник, и его мать. Чего же ты тычешь нам златой вещицей? Мало ли что можно выковать из тяжёлого металла…

И начали галдеть, угрожая вилами в руках, что надобно на плаху голову его, ибо мало ли тут супостатов всяких шастает почём зря.

Но вышел тут староста деревни, и изрёк:

— Одно лицо, родимые.

Бывал я во дворце,

И династии сие лице!

Все притихли.

— Только быть того не может… Чего же ты хочешь от нас, простых людей? — Озадачился староста.

— Воинов. Скорых на ногу и крепких на руку, светлых на ум и свободных от тягостных дум.

— Наберись сначала опыта, отрок. — Поучительно молвил староста. — Те, с кем схлестнулся ты поутру, вовсе не воины, а так. Но и их силы богатырской хватило, чтобы раздать тебе затрещин, хоть и одолел ты всё же их вконец. Ты походи по нашей Хлади, сынок, пораспрашивай чуток. Сена покоси; посмотри, как другие живут. Дрова порубай, да поле вспаши. Деревня не поставит тебе силушки, ты должен сам найти себе достойных людей. Поэтому возвратись к отцу твоему, припади на колено и скажи, кто ты. Авось примет отче твой тебя с распростёртыми объятьями и на радостях выделит людей, с которыми коротал бы ты время военное. Только скажу я тебе так, что не подчиняемся отныне мы государю своему, ибо бросил он нас в трудную минуту и прячется в нововозведённом дворе своём. Не кронинг он нам больше, потому что позволил захватчикам сделать скверное с землёй нашей, с урожаем нашим, с жёнами и дочерьми нашими. Кормимся мы сами чем пошлёт земля, и делимся друг с другом последним кусочком каравая. Так мы и живём, но ни одного обоза с продуктами мы больше не привезём в царские хоромы; даже не проси. Примет ли тебя отец вообще, сомнение берёт; может, и с тобой поступит, как скронством своим. Поэтому живи покамест тут; дальше видно будет.

И прожил Лютояр в деревне год, и показал себя достойно: колол дрова, аккуратно складывая в дровник; к коромыслу приловчился и пожар тушил; сено косил и поле вспахивал; грядки полол и колодец починил; и для детей мастерил кораблики, пуская по реке. И полюбили его всей деревней, и приняли, и доверие имели.

И красили себе местные красавицы свёклой губы да щёки, потому что без ума были от Годомира. Только другими заботами жил Лютояр, и часто уходил в свои думы, и тихо вздыхал украдкой, потому что не хватало ему общения со старцем.

И донесли, и вот: прознал хладский кронинг про юношу, который выдаёт себя за наследника престола, ибо имел царь всюду и глаза и уши. И испугался за живот свой, и велел остаткам своих слуг разыскать дерзновенного наглеца и привести к его двору.

И предстал перед владыкою земли хладской Годомир Лютояр, и враз узнал его отец, но умолчал. И отослав юношу в покои для гостей, начал держать совет перед своими боярами:

— Вот, уходит трон из-под моих ног. Оказывается, жив мой Годомир, но я сему не рад.

— Назначь ты его охранять старый город. И от тебя будет подальше, и мнимой властью будет обеспечен. И волки сыты, и овцы целы; все довольны. — Шептали царю его советчики.

А Годомир, не усидев в своих покоях, начал бродить по усадьбе, пока не наткнулся на своего ровесника, в богатых одеждах, но с нездоровым оттенком кожи.

— А я знаю, кто ты и зачем ты здесь. — Акцентируя каждое слово, надменно произнёс незнакомец, поворачиваясь к Лютояру.

— Неужто — брат? — Ухмыльнулся тот, держа в голове все предостережения друида.

— Не брат ты мне ни по отцу, ни по матери; стало быть, не брат ты мне вовсе, хоть и одной мы с тобой крови. Трон унаследую я, ибо я на полгода старше тебя, а ты непонятно кто и появился невесть откуда; так что держись подальше, иначе худо будет.

— Ты не только Сребролюб, но и душегуб. — Бросил он Вранолису, ибо это был именно он. — Ради властвования готов ты собственного брата извести. Смотри, — Добавил Годомир с явным сожалением, кивая на замаранную песком одежду Сребролюба. — Из-под робы твоей прах сыплется; может, не успеешь корону надеть.

— Ты жалок. — С презрением кинул ему некромант, разъярённый тем, что какой-то выскочка едва не уличил его в деяниях секретных, в то время как народ месяцами ходит дурак дураком. Выпалил — и исчез стираться в лохани с горячей водой, проклиная день, когда ступил своею ногой сюда его двоюродный брат.

А Годомир, с разрешения сановников войдя в библиотеку, взял с полки одну книгу, и называлась она «Кронинг. Владыка нордов: каким он должен быть». И открыл её Лютояр, и зачитался весьма. И вот что он там прочёл:

«Первым во всём должен быть кронинг; первым среди народа своего и первым в делах, иначе незачем и быть кронингом. Уметь он должен всё, что умеет любой из верноподданных его — иначе не уразумеет дум и помыслов их, не поймёт души отдельно взятого норда, присягнувшего ему когда-то на верность. Такими качествами должен обладать, дабы брали с него все остальные правильный пример. Первым ему следует идти в бой, первым принимать на себя удар; но обязан не погибнуть в бою до совершеннолетия сыновей своих, дабы было кому передать престол. Достойным, рассудительным и справедливым надлежит ему быть; правдивым и не жестоковыйным подобает быть. И ежели потускнеет трон кронинга под ним — значит, чрезмерно проводил он своё время в праздности; не имеет права такой кронинг властвовать. Тогда да соберётся большой альтинг, и да изберут себе норды нового кронинга…».

И понял в тот час Годомир, отчего Седобрад Вековлас так учительствовал над ним.

И призвал Древомир сына пред очи свои спустя некоторое время, и сказал, как велели ему его придворные:

— Наслышан я о подвигах некоторых твоих, похвально это весьма. И в зачёт сего имею я великое желание возвысить тебя и послать в некогда разрушенный недругами нашими стольный Златоград. Охраняй его усердно, это объект государственной важности. Если будешь ты там находиться, тогда спокоен я буду за кронство наше, ибо Златоград — сердце и опора его, а ты — сердце и опора моя. Такова моя воля!

И расценил Лютояр речи отца своего, как приказ, и поклонившись, вышел вон из его обители. А уходя, заметил на себе взгляды элиты боярской, преисполненные ненависти. И сел у дороги, и сжался в комок, почувствовав себя самым ненужным человеком в мире, самым одиноким. Но удержался от слёз; а восстав перед запертыми уже воротами, едва слышно, с горечью прошептал:

— Я уйду. Я выполню твою просьбу, отец; сделаю так, как ты того хочешь. Но однажды я вернусь, и повешу на первом попавшемся суку древесном всю твою мракобесную братию, а тебя заставлю искать до скончания времён могилу матери моей, ибо нет её нигде. Вижу, не дорожишь ты памятью о ней, коль взял из терема девиц красных. Никогда я не прощу вам всем, что ухожу оплёванный, точно больной проказой. Изгоняешь ты меня из моего же дома, и по правую твою руку тот, кто страстно желает возглавить эти земли, а тебя, отец, совсем не любит и лишь притворно чтит. Будь по-вашему, князья, я стану Хранителем Руин. Но однажды придёт день, когда отстрою я дворец наш заново и вас туда не пущу. А пока что я буду охранять ту цитадель так, как и надобно охранять столицу; отражать натиск возможных врагов ценой своей жизни и до последней капли крови, если потребуется. Но не запретишь ты мне отлучаться ненадолго, если того потребуют государственные дела — если придётся гоняться за неприятелем по всей нашей Хлади. Ибо ни одного не пощажу, как не пощадили они. Потому что нет никого мягкосердечнее меня, но ежели перейдёт кто мне тропу, не будет никого мстительнее и злопамятнее меня, ибо доколе терпеть весь тот произвол? От лукавого всё, что делают бояре при дворе отца моего, оттого ещё опаснее недругов заморских! Насквозь я вижу их гнилую сущность…

Изменю свою судьбу,

Всё обратно поверну,

Будет так, как я сказал,

Слишком много я терял.

Не дождётесь, не умру,

Больше я не упаду,

Всем-всем-всем утру я нос,

Сожалеете? Вопрос.

Бегать будете за мной,

Буду я в ответ чужой,

Месть и ненависть моя,

Да пребудет до конца!

Глава IX. Хранители руин

Уже наступила зима; два года минуло с тех пор, как Годомир ускакал блюсти руины Златограда. С тех пор мало что изменилось в Фантазии, разве что сам Лютояр ожесточил сердце своё, затаив обиду на родню. И назвался он Хранителем руин, и набрал себе дружину отборных богатырей, включая Добрыню и Алёшу. И стерегли они пустые палаты, и менялись в дозоре, и в тягость это было Хранителям, потому что силушка их требовала выхода, а недругов прямо след простыл. Тогда обскакивали они годомировы владения в радиусе нескольких вёрст от Златограда, дабы быть начеку в случае чего, однако вылазки их заканчивались ничем.

А вот в другом кронстве, Тронне зима словно не уходила никогда — застряла она в тех и без того холодных местах надолго. Плотной белой пеленой покрыло каждую пядь того края, и завалило домики по крышу. И боязно было выйти в свет, хотя то был не свет, но тьма и мрак: чары висели над Абфинстермауссом, и над всей его округой, над скалистым ущельем одиноко и грозно возвышалась Чёрная башня; башня из прочного чёрного камня с винтовой лестницей внутри. Сыро и мрачно в Чёрной башне, страшно и зловеще тихо; и зоркое око падальщиков — вранов и гриффонов внимательно следит за каждым перемещением за сотни лиг от неё…

Обитала же в той зломрачной цитадели вот уже больше года злодейка Рагнильда; но всем казалось, что прошёл не год, а целая вечность, ибо натерпелись от неё троннары знатно. Но околдовала ведьма люд, очаровала, посему не поднимались бунты в кронстве. И прозвали люди Рагнильду Снежной королевой, потому что так и не пришла в этом году долгожданная весна.

Однако это было не единственным прозвищем коварной девушки: нарекли её люди Кровожадиной, потому что скупа она была по своей природе до невыносимости, и кровожадною весьма — так, по всему королевству был объявлен приказ умерщвлять всех новорожденных детей, имеющих какой-либо физический изъян; а всех уже живущих карликов и уродов велено было заживо сжигать в печи, дабы не обременяться их присутствием. Тем же младенцам, которые были здоровы, уготована была иная, не менее жестокая судьба: Рагнильда принимала ванну… наполненную их кровью; ещё горячей. А делала она так, поскольку боялась однажды состариться, хотя до этого было очень далеко.

И захватила королева полуостров Вуффел, отняв его у вульготона Тирания; и сдружилась со всеми троллями и великанами, и перешли все живущие там йнигг на её сторону. И вступила Рагнильда в их Чёрный круг, и читала древние свитки о Первом среди драконов. И издала несколько магических трактатов, и возжелала большего.

И окружила себя троннская кронинхен звездочётами, знахарями, хиромантами и прочими сомнительными лиходеями, и всячески покровительствовала им, развивая в королевстве как науки, так и лженауки. И занималась она усиленно алхимией, и при помощи философского камня умудрилась получить из свинца золото. И дурили на ярмарках народ подосланные Кровожадиной гадалки.

И купалась порой в Чёрном пруду, несмотря на погоду, и пила на ночь кровь единорога. И клала на веки дольки огурцов, и совершала моцион живой водой. И чтобы кожа была бархатною и шелковистою, теребила её Рагнильда лунным камнем.

— Свет мой, зеркальце, скажи: кто на свете всей красивей, всех румяней и милей? — Мурлыкала Снежная королева.

— Всех мудрей ты, госпожа! — Молвило волшебное зеркало.

— Я спросила «кто красивей», а не «кто мудрей»! — Разозлилась Рагнильда.

— Красивей всех Майя, твоя младшая сестра. Не то, что во всём королевстве — во всей Фантазии не сыскать такую. — Вздохнуло зеркало.

— Проклятье! — Рявнула на всю Чёрную башню ведьма и со всей силы швырнула зеркальце оземь; и грохнулось оно, и рассыпалось на мелкие кусочки. — Противная стекляшка! Как ты можешь говорить о той, которой нет сейчас в мире живых?!

И спустилась Рагнильда в темницу, и вот: лежит там богато украшенный чёрный гроб, а в нём — Майя, и нет на ней лица, и глаза сокрыты. Однако не исчез румянец на щеках, и кровь не отхлынула от уст. И стерегут Майю тетралаки, четырёхглавые волки.

И воспылала она к сестре своей ненавистью великою, и прокляла её трижды. Но не сняла отчего-то чар, и не убила ту во сне. Не поднялась у Рагнильды рука на Майю: три раза заносила она карающую длань — и все три раза опускала мимо. Привыкшая убивать, убийца собственного отца, Рагнильда словно трусила брать ещё один грех на душу; но это всё потому, что дух добрый витал в воздухе и не давал злодейке завершить начатое.

И поднявшись по кручёной лестнице обратно, уселась Рагнильда и сказала:

— Эта от меня никуда не денется в любом случае; мне бы найти Хельгу и изничтожить её! Ох, мне б до неё добраться; тогда схвачу я её, и отведу к своим стражникам. И пустят они её по кругу, а я буду смотреть и ухмыляться, смотреть и ухмыляться, смотреть и ухмыляться, ах-ха-ха-ха-ха-а…

И вспомнилось Рагнильде, как гуляли они в детстве с Хельгой в одной чаще зимой, когда хозяйничать в доме и накрывать ужин выпал черёд Майе. Там на опушке явился им старик Мороз и пообещал сундучок с подарками, если они помоют посуду у него в домике. Хельга сразу же принялась за работу, а её, Рагнильду у тёплой печи так сморило, что сама не заметила, как глядела десятый сон. И всё уже было вылизано дочиста Хельгой, и вручил ей Морозко леденцы да ткани всякие, а ей, Рагнильде, чан с мусором.

«Кабы была мне сестрой — сказала бы этому зловредному деду, что всю работы мы выполнили вместе; так нет же — сдала с потрохами, что поленилась Рагнильда тем зимним вечером. Ну, ничего: мы с тобой ещё поквитаемся; а зиму я такую ещё закачу, что замёрзнет даже дед Мороз и прибежит ко мне греться! Теперь я хозяйка зимы, я теперь Снежная королева! Противные все… Вы будете меня слушаться», бубнила себе под нос злодейка, пока не провалилась в сон.

Хельга же никуда не девалась и находилась ближе, чем могла себе представить Рагнильда — всего-то в соседнем королевстве, кронстве Сюшер.

Уже год как Рыжая промышляла в восточной части кронства — направлена она была туда за проявленную самоотверженность при раскрытии ряда покушений на сюшерского кронинга.

Восточная часть королевства находилась в непосредственной близи от Срединных земель, и на южной границе то и дело происходили стычки сюшерских пиратов с вониственными номадинами, которым лишь бы перегонять скот с пастбища на пастбище, не спрашивая, их ли это земля. Поэтому кронинг знал, что делал, когда поручил Хельге отряд и велел охранять замки Брисеад («Излом») и Лиддауданс («Врата смерти»), что у Врат смерти, и ветер там выл пресильный; да такой, что сдувало иногда совсем, если не ухватиться вовремя за ствол древа.

И было в отряде Рыжей четырнадцать человек (не считая её): семь мужей — Ансгар, Конн, Гверн, Брейден, Айрелл, Ронан и Фелан; и семь дев — Аластриона, Грания, Гвендолина, Иделла, Мерна, Риннона и Эдана. И, несмотря на число, отряд этот был хорошо тренирован, и девы не уступали в силе и храбрости мужчинам. Все они были, прежде всего, лучниками (пуская стрелы, дротики и пращу), хотя щиты, копья и мечи они тоже порой пускали в ход. И не пожалел, не просчитался кронинг с Хельгой, поскольку с её прибытием в Брисеад распрощались скуловиды с мечтой взять оба замка и закрепиться в восточной провинции Сюшера.

Запросто, либо засев в дремучих зарослях, либо целясь с одной из башен замка, истребляли лучники вражью погань, и на некоторое время воцарился в тех краях мир.

Тогда начали искать негодники другие пути, и пересекли границу Хлади, чем не преминул воспользоваться Годомир — вторжение номадинов стало для него долгожданным. В отличие от отряда Хельги, дружина Лютояра больше предпочитала ближний бой, и основным её оружием являлись прямые мечи, тяжёлые дубины и длинные алебарды, а также щиты и секиры. Лучников у Годомира не имелось вовсе.

И завидел Годомир, что встало у южных границ Хлади вражье войско крупным лагерем, и не похож был их стан на юрты обычных нарушителей. И понял он, что не справится с этой угрозой, хоть и была горстка его людей отборными витязями. И пошёл на хитрость, и напал ночью сам, собственноручно перерезав горло вражьему дозорному. И спохватились было опешившие от внезапной атаки номадины, но были подожжены. И гнал их Лютояр до рассвета; гнал так далеко, что кони выбились из сил. И удирали окаянные в «спасительный» лес, как вдруг с другой стороны поля, прямо из-за веток и листвы хлынул дождь из стрел, и остатки врагов полегли замертво.

И спешился Годомир, и вышел ему навстречу воин в шлеме с забралом; воин молодой совсем, с длинными, до поясницы, волосами огненно-рыжего оттенка.

— Кто вы такие? — Намеренно грубо и хрипло выкрикнул незнакомец, но Лютояр понял, что у того это не обыденный его голос.

— Мы — Хранители руин. — Гордо произнёс Годомир.

— А мы — разбойники с большой дороги, и я — их предводитель. — Не менее хвастливо парировал тот.

— Юн ты ещё воином быть. — Недоверчиво скосил глаза на рыжего спесивца Лютояр.

— Сам не младше ли меня, чужак? — Явно нарывался Рыжий. Годомир не видел его лица из-за закрытого шлема, но чувствовал, что тот словно издевается над ним.

— Да кто ты такой, чтобы дерзить мне, а?! — Окончательно вышел из себя хладич.

— А ты назовись, и я назовусь.

— Я тот, кто переломит тебе хребет! — Глаза Годомира налились кровью. — Да я одним глазом — семерых одним разом!

— Пф, бахвал! Это не ответ; это лай простуженной собаки. — Съязвил наглец. — Посыпал ты слова мои несвежим перегноем. Чем трепать языком — докажи на деле, чего стоишь!

— Так сойдёмся же в великой схватке! — Благим матом заорал Лютояр вне себя от ярости.

И сели оба на коней, и состоялся поединок. И помчались друг на друга с палицами тяжёлыми, и улыбнулась Рыжему удача, и скинул он Годомира с его лошади. И упал тот, но резко поднялся без рук и держался на ногах он твёрдо. И спешился Рыжий, и пошёл в бой ближний. И начал Лютояр одолевать, ибо был повыше и крупней. И со всей дури больно двинул сплеча, и припал Рыжий на одно колено, но устоял. И сошлись на мечах, и было непонятно, кто победит. И стояли все, и смотрели, каждый отряд за плечами своего руководителя; и стояли, и молчали, не в силах шевельнуться от напряжения.

Годомир накануне был измотан боем с номадинами, но противник ему всё же уступал, беря лишь своей изворотливостью. Час боролись они, другой, пока не перешли в рукопашную. И ударил Лютояр незнакомца очень сильно, и увидел кровь. И почти поборол, но извернулся тот что есть мочи, уложил хладича на лопатки и уселся верхом.

И ахнул Годомир, ибо снял победитель шлем, и оказалось, что это дева невиданной красы.

— Итак. — Улыбнулась Хельга. — Юна ли я, чтобы воином быть, али уже нет?

— Чего ж ты сразу не сказала, что ты девица? Я б на пядь не подошёл.

Тогда слезла с него Рыжая и молвила:

— Что за войско, что мы постреляли, как собак?

— Этот отряд мы преследовали несколько дней. — Вставая и отряхаясь, ответил Лютояр. — Он был многочисленнее предыдущих.

— Меня зовут Хельга. Мы фрекинги; лучники из Брисеада и Лиддауданса, которых сторожим.

— А моё имя Годомир, и Лютояром меня прозвали за мой нрав. Мы из самого Златограда.

— Ясно. — Сказала Рыжая, поглядывая на него. — Ваши лошади устали; можете отдохнуть у нас в Брисеаде, вы почти у его стен. Чтобы ты и люди твои не подумали, что Хельга Воительница (как меня кличут) лишь на язык остра и в драке хороша; радушия мне не занимать, я сегодня добрая.

И принял Годомир её предложение, и остались Хранители руин всем отрядом на ночлег. И отдохнули, и поели, и обсушились, взмоченные битвой.

И не торопился хладич в обратный путь; что-то останавливало его теперь. И другими глазами он теперь смотрел на Хельгу, ибо влюбился с первого взгляда, но виду своего не показал. И остался на несколько дней в Брисеаде, и сдружился сильно с Рыжей.

И отправились вдвоём на луг вдохнуть запах природы. И гуляли от заката до рассвета. И напевала Хельга песни, что пела ей мать; и делился Годомир историями, что сказывал ему друид. И разговорились, и узнали судьбу друг друга. И счастьем было для хладича держать Рыжую за руку.

И сказала Хельга:

— В горле пересохло. У меня уже давно ничего не было во рту; ни маковой росинки. И взявшись за руки, ушли в дремучий лес пить росу. И подошла Рыжая к одному из древ, и молвила:

— Смотри — это дубы. Люблю сильные деревья, люблю природу. — И она приобняла ветку. — Они словно наделили меня частью своей энергии.

И смотрел на Хельгу Годомир, и печалился, отчего не встретил её раньше. И поддавшись чувству, со всей нежностью обхватил Лютояр её талию с бархатною кожей, и прильнул к устам сахарным, но отстранила та его.

— Я воин и ты воин. — Повернувшись к нему спиной, ответила Хельга, а в глазах впервые в жизни что-то заблестело, как капли осеннего дождя. — Нужна тебе жена, не я.

Рыжая повернулась.

— Я нужна им, пойми. — Взволнованно кивнула она на своих, уже идущих навстречу; обеспокоенных их долгим отсутствием.

— Угу. — Грустно проговорил Годомир и молчал до самого вечера, утопая в своих думах, пока не принял решение сняться с утра и отправиться домой.

— Не печалься. — Легонько потрепала его по плечу Хельга. — Быть может, мы ещё встретимся; возможно, раньше, чем ты думаешь.

И вскочил Лютояр на коня своего, поблагодарив фрекингов за гостеприимство, и поскакал прочь, не прощаясь и не оборачиваясь назад, и вся дружина его последовала за ним немедля.

Но не прошло и четверти часа, как нагрянули, точно гром среди ясного неба, орды кочевников. И спасло вначале отряд Хельги то, что река преграждала неприятелю путь — не любили воду скуловиды, точно шакалы какие, несмотря на скованные ледяным панцирем воды, ведь стояла лютая зима в самом разгаре.

И встали недруги, как вкопанные, не в силах перейти замёрзшую водную преграду, ибо скользкою была она весьма.

И Грания, сидящая в дозоре, вмиг вынырнула из кустов и, вскочив на свою лошадь, помчалась к Хельге с новостью, но та и так всё прекрасно видела из замка в Брисеаде, наблюдая из окна.

«Не поняла — они снова перешли границу? Странно, что они зачастили в последнюю пору», размышляла Рыжая, когда взмокшая от скачки Грания вбежала к ней в замок. И хотели уже поднимать врата, обнажая ров, но Хельга дала знак этого не делать.

— Хельга! Там… — Тяжело дыша, выговорила Грания.

— Я видела. За мной — мы идём в бой! — Хладнокровно бросила Рыжая и двинулась на коне наперевес нежданным гостям.

Те же продолжали стоять у заледеневшей реки, и вид у них был самый недобрый, самый неприветливый, самый ненадёжный.

Хельга спешилась и, подходя к берегу, рявкнула так, чтобы её хорошо услышали на том берегу:

— Суньтесь, если сможете! — Она указала на лёд.

Но врагов это только ещё больше взбесило и раззадорило, потому как пришли они мстить за покалеченное давеча своё войско. И произошло невероятное: враг встал на лёд, и не было ему числа, и лица их были голодные и злые…

Потемнело у Хельги в глазах, но она быстро овладела собой.

— Как же так? — Удручённо воскликнула Аластриона, и в её глазах проступили слёзы.

— Они всё-таки пошли?! — Изумилась Грания, и конец пришёл её былому бесстрашию.

— Что же ими движет, что подгоняет? На этот раз они смелее обычного! — Удивлялась Гвендолина.

Обычно это всегда срабатывало — прикрикнуть с берега и показать на реку. Боявшиеся воды, как огня кочевники немедленно отступали, ища другие пути. На сей же раз решились они не отступать от намеченной цели, поскольку перейти реку вброд являлось кратчайшим расстоянием, дабы достичь окрестностей Брисеада и Лиддауданса.

— Оставаться на своих местах! Живо в позицию! Взять на цель! Стрелять только по жесту моей левой руки! — Скакала туда-сюда перед своим немногочисленным гарнизоном Рыжая, раздавая приказы, и прокралось в её сердце какое-то нехорошее предчувствие.

А враги, побросав своих лошадей, начали идти по льду пешими, и с каждым мигом они были всё ближе.

И взмахнула Хельга рукой, и нет пятнадцати недругов; и взмахнула ещё — и вот, уже тридцать заливают своей кровью лёд, окрашивая его в багровый цвет. И долго не сворачивалась кровь, ибо морозный сегодня выдался денёк.

Но не боялся неприятель ни мороза, ни сыплющихся на него стрел, и каплей в море были отчаянные попытки отряда остановить его перемещение.

Паника, паника стояла в лицах соратников Рыжей и, заметив это, развернула она лице своё к гарнизону и прогудела сквозь шлем следующее:

— Я верю, что есть Некто над всеми нами; да поможет он храбрецам и не одобрит нытья слабаков. Тот, кто боится — да пойдёт пусть прочь, и не убью я того, но истребится душа та из сердца моего и из отряда моего вон!

И воспрял духом гарнизон на время, но пересёк уже враг половину реки.

Воздела тогда в отчаянии Риннона руки кверху, подняв крик:

— Хельга, это конец! Мы не удержим берег, надо отступать!

— Предупредить нужно кого-нибудь! — Вторила ей Мерна.

— Только — кого? — Вздохнула измученно Иделла. — Мы совершенно одни.

— Все наши здесь; и если поляжем — некому будет защищать замок. — Добавила Эдана.

И протрубила Рыжая в рог на всякий случай, а номадины всё приближались.

Тогда вышла она из-под прикрытия, и стала стрелять в лёд, а когда закончились стрелы, начала рубить застывшее водяное зеркало небольшим тесаком. И изошла река трещинами, и много народу утопло в нём.

Но не спасло это Хельгу и её верных друзей. Тогда повернулась она к своим, дабы приободрить их в очередной раз; и в немом ужасе застыла, ибо позади неё лежали мёртвые, сражённые вражьими стрелами тела, и некого уже было подбадривать и защищать. Совсем юные девушки, совсем юные ребята; все как один почили фрекинги вечным сном.

И протрубила Рыжая в свой рог ещё раз, сама не ведая, зачем, ибо её нынешние земляки, корсары Сюшера промышляли несколько севернее, охотясь и заготавливая пушнину; вряд ли бы они её услышали. И тяжело было глазам, потому что всюду было бело от снега.

«Не дай, не дай мне упасть; об одном лишь молю»; прошептав сие, подняла свои очи к небу истощённая неравной борьбой девушка.

И вот уже ранена в плечо Хельга, и нога не слушается; и захрипев, протрубила в рог в последний раз. И обступили её высадившиеся таки на противоположный берег чёртовы изверги, и начали побивать небольшими камнями и мокрыми комками снега; но упорно сопротивлялась Воительница, яростно огрызаясь, кусаясь и царапаясь, ежом катаясь по примёрзшей траве.

И внёс вдруг кто-то разлад во вражьем стане, и редеющими стали наступающие ряды противника. И был это Годомир, ибо отправился он в земли свои не спеша, а услышав звуки труб, развернул отряд в обратную сторону и полетел коршуном немедля; и еле успел, ибо упала шатающаяся Хельга оземь, и занесена уже была над ней карающая длань, топор мстителя и завистника.

И разметал Лютояр с богатырями своими скуловидов, как вошей, и не уцелел никто, ибо не ждали враги удара сзади, из подворотни. И подал юноша Рыжей руку, дабы поднять её и отнести в замок, но грубо оттолкнула та его и встала сама.

— Коль упала не на лопатки — стало быть, не побеждена! — Молвила Хельга, и поразился Годомир её стойкости.

— Прости, что так поздно. Я мчал во весь опор. — Сочувствующе произнёс спаситель.

Та ничего ему не ответила, молча разглядывая следы побоища; а устав созерцать, кинула ему через плечо:

— Ты поможешь мне предать моих героев земле? Они заслужили того, чтобы их похоронили по-людски, со всеми почестями. Я бы справилась сама, но дико устала. А если повременить, не дремлющие враны налетят, и будут останки им завтраком обильным.

— А мы покойников сжигаем… — Начал было Лютояр, но умолк, и совершили они задуманное.

И сидела Хельга одиноко на холме, и говорила такие речи:

— Позор мне, ибо я выжила, а собратья мои — нет. Я не смогла защитить даже ту часть своего народа, что был там со мною рядом, бившись бок о бок.

— Ты сделала всё, что могла. — Успокаивал её Годомир.

— А что я скажу своему кронингу? На решения он скор: главу с плеч, и делов.

И повернула Рыжая лице своё к Лютояру:

— Не смерти я боюсь, но мук и страданий. И их я тоже не боюсь, но чувствую вину, посему мучение это великое для меня, и совесть задерёт вконец.

И велел Годомир половине отряда своего отправляться в Хладь и бить тревогу; поднимать всех лежебок с печей, ибо пробил час, и вырыт окончательно топор войны. И другой половине своей дружины скомандовал стеречь Брисеад и Лиддауданс.

— Пусть поднимется и стар и млад, Илюша. — Сказал он, обращаясь к одному из молодцов. — А ты за старшего, Добрыня.

А сам изъявил волю прийти с Хельгой к кронингу сюшерскому, дабы узрел тот, что приключилось; из первых уст чтоб услышал и поверил.

И пытался пойти с ними Козьма, ибо не хотел отпускать Годомира со «сволочью пиратской», ибо не доверял он этой Рыжей ни на йоту.

— Пустое это, Козьма. — Отмахнулся Лютояр. — Лучше иди, да клад найди, коль повезёт. И Дымка моего тоже возьми, на всякий случай.

И пророческими оказались слова юноши, ибо нашёл витязь его припрятанный кочевниками у берега сундук, набитый всякими драгоценностями и блестящими украшениями. И прозвал люд с тех пор Козьму Скоробогатым, хотя не пожадничал он и поделился со всеми поровну, ибо не нужны ему были блестяшки, но о хлебе насущном мечтал, в особенности после утомительного похода.

И вошли Годомир с Хельгой в Лиддауданс, и взяли там лодку, и поплыли по Вратам смерти; но на сей раз ветер сжалился над ними, и лодку их не перевернул. И пристали к западной части Сюшера, и оставили лодку у берега.

И шли долго, и проголодались в пути. И забрели в одну позаброшенную лачугу, и не было там ничего съестного; ни крошки каравая. Только чугунный котелок валялся на полу, никому не нужный. И набрал Лютояр воды с родника поблизости, и насобирал дров в палисаднике. И разогрел печь, и налил воды в казан. И кинул свой тесак в тот казан, и поставил греть. И сварил он кашу из топора, и получилась она наваристою, потому что тесак этот был последним, что видел хряковепрь в своей жизни, оттого сохранилось в топорище чуть-чуть сала и запах мяса. И вкусной оказалась каша, и наелась до отвала Рыжая, и Годомир также, но не убавлялось её в котелке никак. И ели, и запивали припасённым ромом, и захмелели, и долго смеялись, а потом спустился с небес дух добрый и незаметно подбросил рыбки. И съели они её поутру, и пошли дальше.

И узнавали фрекинги грозную Воительницу, но понятия не имели, кто с нею рядом. И добрались так они до Китовой гавани, и остановились пред вратами столицы кронства, замком Сюрхомм.

Кто-то писал название этого города с одною «м», у кого-то на картах он значился как Сюшерхаус; полным же названием его являлось наименование Сюшерфюннхаагсвальтерригсенхаус, что значит «Мокрое место», так что Сюрхомм имел воистину королевское имя, и самое длинное среди всех столиц нордов.

В любое время года здесь господствовал вечный, влажный, густой, мокрый туман, висящий, словно смог; оттого и имел город название «Мокрое место», ибо всегда тут было сыро, тускло и беспросветно. Этому способствовало столкновение двух мощных морских течений — тёплого и холодного. Пар и дым стояли над водой напротив замка, так что рассмотреть его хорошо с Моря нордов или Врат смерти было возможно лишь в непосредственной близи.

Одной из самых северных столиц нордов был Сюрхомм географически, но не самой холодной. И символом города являлся висящий на его вратах полупрозрачный ледовый щит с белыми снежинками на нём. И климат страны в целом был морозным и влажным одновременно.

С суши же к центру кронства также было сложно подобраться, ибо путнику приходилось постоянно совершать «круг почёта», поскольку всё королевство лежало в растаявшем леднике, и особо просевшие почвы хранили влагу веками и образовали так называемые Остаточные озёра наподобие Снегозёрья в Хлади, поэтому Годомиру было не привыкать к такому типу местности. Западной же границей всего Сюшера являлась Старая глухомань, отделяя того от кронства Тронн; и напрасно вглядывалась своими глазками Рагнильда в этот дремучий лес, а ведь именно за ним сейчас, по восточную его сторону стояла её сестра, так ведьмой ненавидимая.

И жили в кронстве уже упоминаемые нами ранее норды-фрекинги, корсары и охотники; и промышляли прежде всего разбоем, оттого пиратским оно было. И несмотря на небольшие размеры своего королевства, фрекинги Сюшера были людьми отважными и порою справедливыми; в чём уже успел убедиться Лютояр.

И предстала Хельга перед кронингом, и держала перед ним ответ. И холодок пополз по спине владыки после того, как он услышал, что сгинули в небытие все четырнадцать человек; что Вальгалла[13] им теперь дом.

И обрушил кронинг ярость и боль свою на Рыжую, и заголосил:

— Вот, дал я тебе воинов, как ты о том просила, ибо доверился тебе; и должны были вы охранять весь восток и юго-восток моих земель. Как же вышло, что они погибли, а ты стоишь передо мной цела и невредима? Может, ты вражья следопытка? Ибо не из наших ты, не из фрекингов; из троннаров ты. С Тронном у меня и мир, и даже союз торговый и военный; но не пощажу, если хоть волос упал с главы любого из моих корсаров по твоей милости. Пяди не ступишь из дворца в случае таком, и голова твоя в назидание будет висеть на шесте!

И обратился тогда Годомир, и сказал:

— Позволь мне, государь, своё слово вставить; свои три копейки. Несправедлив ты к деве сей, ибо собственными глазами я наблюдал за тем, как в одиночку сражается она с храбростию великой против целой орды поганых кочевников. Моя вина, что не подоспел я раньше; авось живы бы все остались. Узнал я её поближе за несколько дней, и нет никого красивей, благородней и гостеприимней её.

И жаждала своевольная и непокорная Хельга свернуть Годомиру шею, ибо не любила, когда кто-то за неё заступается. Но подал кронинг знак, и отошла та от заступника своего на шаг.

— Кто же ты такой, добрый молодец, и пошто со мною на «ты»? — С интересом вопрошал владыка, попивая ром.

— Аз есмь Годомир Лютояр, и наследую я Древомиру Хладичу, отцу моему. — Отвертеться было бы бессмысленно, и юноша без обиняков раскрыл себя. — Поэтому разговариваю я как равный с равным, и на колено не встану.

— Тогда, может быть, ответишь ты мне, почему мои восточные границы так неспокойны? — Спросил правитель тех мест, приподнимаясь с места. — Отчего беспричинно нарушаются порядки и хладичи снуют по моей земле без спросу? Почему уселся отец твой на северо-западе страны своей и вотчиной избрал также и близлежащие края? Отчего он постоянно выпрашивает монет на содержание двора своего и ещё смеет вести охоту на территории моего государства? Над ним уже весь свет нордов смеётся, уважаемый царевич. Тебе самому не стыдно, не противно?

— Я не в ответе за своего отца. — Понуро ответил Годомир. — Жаль признавать, но он даже меня отдалил от себя, направив Хранителем руин в старый, разрушенный город.

— Даже так? — Съехидничал кронинг. — Что ж не свергнешь его? Собрал бы альтинг, (или вече — так же, по-вашему?) и люди бы тебя поддержали, я думаю. А вообще, забавно узнать, что у хладичей имеется наследник; неужто ты и впрямь считаешь, что отец ни сном ни духом был о тебе всё это время? Али молчала мать твоя до последнего, что понесла?

Тогда выхватил Лютояр меч из ножен своих и рявкнул:

— Не смей, владыка, говорить так о семье моей! Я не знаю, отчего не искал меня отец мой, но воспитан я был в строгости другими и, наверное, более достойными людьми; но судить его могу я и только я, и спрашивать буду тоже я!

— Что ж; я увидел всё, что хотел увидеть и услышал всё, что хотел услышать. — Смягчился кронинг. — Не узрел я в тебе гордыни сверх меры, и добрый ты малый; надеюсь, ты будешь лучшим правителем, нежели Древомир сейчас. Ибо утомлён я беспорядками и неопределённостью. Да, не скрою: мы не самые бравые, как тезориане, и не такие благородные, как соседи наши стерландцы; однако если и грабят где мои люди, то границ не нарушают, и грабят только вконец обнаглевших купцов, которые сделали состояние на наивности людской. Посмотри на мои хоромы, Годомир, сын Древомира — видишь ли ты здесь хоть каплю роскоши? Не зря меня прозвали Робином Хорошим, ибо я отнимаю только излишек и раздаю бедным.

— Каково же твоё последнее слово, государь? — Спросила молчавшая всё это время Хельга у Робина, не смея посмотреть тому в глаза.

— Мне тяжко свыкнуться с мыслью, что моих верных друзей больше нет. — С печалью в голосе выговорил кронинг. — Должна была ты отступить, а не демонстрировать напоказ свою доблесть, ибо ты — здесь, а они — там. — Указал владыка пальцем в небо.

— Я, я оставил часть своих людей в Брисеаде и Лиддаудансе! — Воскликнул Годомир. — Полагаю, эти скоты долго теперь не сунутся к вам.

Как же он ошибался…

Глава X. Чужой

— Выходит, ты просишь за неё? — Вяло усмехнулся Робин. — А кто она тебе?

— Она мне дорога, и больше я не скажу ни слова. — Упрямился Годомир, точно овен.

И распахнула Хельга широко свои глаза, но подавила в себе всякое лишнее движение, дабы не огреть Лютояра.

— То, что ты, словно вассал, пожертвовал своих воинов на охрану моих владений — это, конечно, похвально. — Довольно лепетал кронинг. — Бесспорно, безусловно это есть хорошо; мы выиграли эту битву, мы выиграли время. Только вот надолго ли? Вот в чём вопрос. Сейчас зима, и почти все мои люди, коих и так мало, заняты охотой на севере, ибо надо что-то есть, чем-то кормить свои семьи. Это летом мы совершаем набеги на караваны, но в это время года они не торопятся вести дела; берегут коней и дромадэров. Что же до тебя, Хельга Воительница, — Обратился он к Рыжей. — Я прощаю тебе твою провинность за былые заслуги твои, и выделю тебе в отряд новых рыцарей. Только не кичься больше отвагою своей и береги свой гарнизон; твоя храбрость уже сгубила четырнадцать душ. Так что если необходимо будет отступать — отступай; уводи людей подальше, вглубь, и стреляй из засады.

— Кстати, о времени года. — Нашёлся Годомир. — Не кажется ли оно вам всем несколько странным? По мне, так давно уже должна быть весна!

— Ты прав: действительно странно. — Кивнул Робин. — Непогода давно царит в этих краях.

И разминулись пути Хельги и Годомира опять: переплыв Врата смерти, скакали они вместе до самого Брисеада. И осталась там Рыжая вместе со своими новыми наёмными лучниками, а Лютояр, встретив своих, направился в Хладь.

И ступив в земли хладские, узнал юноша от второй половины своей дружины, что умер отец его Древомир, и лет его жизни было шестьдесят, и княжит там нынче Вранолис Сребролюб, брат годомиров. Но по-прежнему никто не догадывался, чем занимался последний в свободное от царских дел время. И бродил некромант ночами, и вынимал из тел их души, и опустели некоторые избы, и не знали хладичи, что и думать. А ещё сообщили Лютояру витязи, что изгнал его из Хлади Сребролюб, и отряд его признал необязательным. И под страхом казни смертной запретил Вранолис привечать народу Годомира. И напуган был народ до смерти, и не противился указу.

— Вот, помазан лицемер на кронство. — Обратился Лютояр к своим. — Изгнал меня из моей же страны. Пойду и устроюсь наёмником к свэикам, авось скоротаю так времечко своё.

И благодарен был богатырям своим за верность и преданность их, ибо не схватили и не убили, разумея недоброе. И просились истошно они к Годомиру, дабы взял он их с собой, но еле уговорил, что опасное это дело.

— Неизвестно, примут ли на службу хотя бы меня. Вы же да останьтесь тут и будьте соглядатаями против брата моего. Записывайте, аки летописцы, все злодеяния его, и храните письмена в тайне. Я же не окреп ещё настолько, чтобы бороться за царствие своё, ибо наверняка на стороне Вранолиса вся знать, и разубеждать их нет смысла, ибо думают они животом, а не головой, и привыкли к жизни красивой. Мне стоило глянуть на это один раз, чтобы убедиться, ибо бывал я в новой столице.

Смерть же Древомира окончательно развязала Вранолису руки, и он, чтобы немного задобрить народ и расположить к себе, снизил подати и распустил часть бояр, а ещё одну часть вывел на Лобное место, и казнил их палач «за прегрешения против народа». Но был это очень продуманный на самом деле ход, и таким образом избавился Сребролюб от неугодных ему людей, окружив себя такими же тщеславными лицемерами, каким являлся он сам.

На всё добро опальных бояр отстроил новый кронинг Морозабад, заново переименовав в Златоград. И сделал его снова столицею, и открыл большую ярмарку, и кидал в народ монеты. И повёлся на это люд; и боготворили самоуправца, самодержца наивные, доверчивые хладичи, потому что устали от горестей и невзгод, напастей и бед. И радовались каждому мигу мнимого счастья. А ещё раздал Вранолис часть долгов Свэю и Сюшеру; и если последний просто насторожился, то первый ох как не рад был возвышению кронства, долгие двадцать лет бывшего в глубочайшем упадке.

Но потом словно подменили кронинга, и повелел он поклоняться золотому тельцу и своему собственному изображению, и ходил только по красному ковру. Либо не ходил вовсе, и тащили его либо на щите, либо на подобии носилок. И друидам не было от него покоя, ибо сам себе друид был юнец, и бледная его кожа стала ещё бледней, чем прежде. А когда все усыпали, преображался новоявленный владыка в некроманта, облачаясь в лохмотья, и снова растворялся в темноте, творя на погосте беззаконие великое, воскрешая убийц, воров и насильников из их могил; и плодилась нежить, и умножалась.

Но деяния некроманта были жалким подобием того, что вытворяла черноокая Рагнильда, и проявит она себя ещё знатно…

И прибыл в Свэйское кронство Годомир, и имени своего не раскрыл. И обладая талантами, был несколько месяцев наёмником сначала в Снээте (что значит «снежный»), а затем и в Варвиккене. И расположил к себе людей весьма, и призвал его ко двору Вотрикса сам кронинг.

Изначально был Вотрикс одним из семи замков-поселений нордов, когда основали они кронство в этих краях; и благородным домом нордов-свэиков он и остался, став столицею их уже давно. И по прибытии Лютояра был это внушительных размеров старинный замок, что расположился у северо-западной губы глубокого Рунического моря. И символом города был синий щит с белыми снежинками на нём. И самой снежной из всех столиц нордов являлся Вотрикс — снегопад идёт здесь постоянно; да так, что рыхлые пушистые сугробы с головой накрывают сам величественный замок и все близлежащие поселения. Однако зима здесь мягкая и тёплая; температура воздуха никогда не падает ниже десяти градусов (даже несмотря на холодные течения). И люди очень любят такую погоду, так как после того, как сугроб накроет дом, становится тепло, ведь ветра и холод уже не проникают. Как дети, так и взрослые с удовольствием и превеликим счастьем играют в снежки, ловят снежинки и сооружают снежных чудищ. И наблюдал за этим Годомир, и улыбался.

И нёс свою службу Лютояр исправно, хотя не понравилось ему заготавливать жир в Варвиккене, ибо жаль ему было моржей и китов. И хотел приблизить юношу ко двору своему свэйский кронинг (имя которому Лойгис), не зная, кто есть Годомир, но тот на правах вольного наёмника отправился пытать опыта и счастья в другом краю, и путь его лежал в соседнюю Сиберию, которую свэики также звали Вюрценландией.

И прибыл в Клоггенбор, и находился там, пока не очутился севернее, в Ойгире (что значит «лёд»). И внимательно следил Годомир за тем, как живут его сородичи, другие норды; ведь помнил он о том, что единым народом когда-то все они были, и даже в отцовой библиотеке он обнаружил книгу «Отплытие Эйнара», где стихами был изложен исход охотника и мореплавателя из Нордики.

И по прошествии некоторого времени отправился Годомир в саму Нордландию, дабы узреть прародину свою, общий дом всех нордов. И отплыв на торговом кнорре, сошёл на берег. И трудился караульным в Амеланде, а потом направился в селение Фиргефин-на-Ланна. И мёрз порою парень, потому что ледяным панцирем скован был остров, но упрямство родилось вперёд самого Лютояра, и разогревался он трудом всяким, не покладая рук. И сделал дух добрый так, что по-прежнему никто не задавал Годомиру неловких вопросов, ведь был он им чужой. И не спрашивали, почему он здесь, и для чего, и отчего немногословен иногда.

И оказался наконец наследник хладского престола в самом сердце Нордики, у врат ледяного дворца Нордгард (что значит «Северный город» или «Город нордов»), колыбели нордской общины. И поразился Годомир величием замка, ведь никаким огнём нельзя было растопить тот дворец, ибо сотворён он был из вечного льда. И символом города являлся белый, как снег, щит, на котором изображены были четыре тяжёлых топора цвета крови; и лезвие каждого из них было повёрнуто в определённую часть света — север, запад, юг и восток. И как покровительствовал Вотриксу снег, так покровительствовал Нордгарду лёд, ибо самой северной, самой холодной был он столицей среди всех прочих столиц нордов. И буквально всё, от заборов и ворот до стен, полов и потолков сделано там изо льда самой природой при помощи Ветра богов — духовной субстанции, творящей невероятные вещи, словно ламповый джинн. Люди лишь отполировали сию величественную красоту, доведя до непревзойдённого совершенства. И были жители острова крайне суровы, но это лишь ещё больше закалило Лютояра.

И помышлял Вранолис умертвить своего двоюродного брата, но настолько был поглощён другими своими делами, что прозевал, упустил такую возможность, ибо Годомир был ой как далеко от хладских мест; не знал Сребролюб, что путешествует тот по всем северным кронствам под видом вольного наёмника.

И очутился Лютояр в крае пусть не родном, но до боли знакомом, ведь около полугода назад он здесь уже бывал — приплыл хладич к берегу сюшерскому.

— Краше ты день ото дня! — Молвил он Хельге, едва завидев всадника с выбивающимися из-под шлема локонами цвета яркого пламени, крейсирующего вдоль приграничного с Номадистаном речного берега.

— Ты также возмужал! — Спокойно, без лишних эмоций поприветствовала его Рыжая. — Какими судьбами снова тут?

— Брат мой отнял у меня кронство моё, и не в силах я пока что-либо сделать, ибо я по меркам его бояр человек без роду и без племени, а он умеет убеждать; в особенности когда глядит глаза в глаза, и забывает человек что говорил, кому говорил, когда говорил и зачем говорил. Но я найду однажды на него управу; не сомневайся. А пока что я перебиваюсь малость, как могу; на вольных хлебах. Как же поживаешь ты?

— Как видишь; всегда начеку. И сдаётся мне, что затишье это перед бурей.

— А что ваш кронинг Робин Хороший? Всё такой же хороший?

— Кронинг наш самый справедливый правитель на земле; самый добрый.

— Так может, ты бдишь и его личные покои также? — С горечью воскликнул Годомир, приревновав. И ускакал прочь, ибо не в силах был превозмочь холод, идущий от Воительницы.

Хельга же вздохнула с сожалением, ибо безоговорочно нравился ей этот добрый малый; но такова уж была её сущность, что воином являлась Рыжая по призванию с головы до ног, и не способна была на большое чувство по природе своей. Она могла быть самым преданным другом, могла отдать жизнь за друзей и короля, была любящей и любимой дочерью — увы, на что-то другое была она не способна. Где-то во глубине души терзалась Хельга из-за этого, но потом понимала, что другой уже не будет, не станет.

А Годомир, переплыв Врата смерти, пересёк границу и попал в кронство Стерландия, образ жизни жителей которой резко контрастировал с более северными ветвями нордов. Это были гораздо менее воинственные люди, разводившие скот и выращивающие на своих полях всякие кормовые культуры.

И прибыл Лютояр вначале в Лоханну (что значит «озёрная»), ибо лежала эта деревушка на его пути, а затем уже добрался и до Вумны, которая есть столица кронства. И гербом города являлся щит с летящими на нём стерхами — прекрасными на вид благородными белыми журавлями, символом чистоты и невинности.

И во многих стерландских поселениях побывал Годомир — в Лейфаре («остатки») и Лаглендире («низменность»), Дэнаре и Скъейре, Шрайбиксене и Хэккадидоттире («дочь розы»), Риводии и Риврайне. И везде, где он бывал, всюду чему-то учился, ибо не было это Лютояру в тягость — напротив, познавать мир, овладевать знаниями очень ему нравилось.

И покинул Годомир Стерландию, страну журавлей, и поспешил в Тезорианию, страну лошадей. И ещё большим народом были тезориане в оседлости своей, нежели стерландцы, и волосы их были темнее и кучерявее. И жили беспечно, не зная войн, потому что воцарился в империи Аль-Тайр повелитель, сердце которого отвращено было от клинка и прочего железа, а Тронн начал войну с Тиранией за полуостров Вуффэл, и не до южных окраин им было.

И бродил Лютояр по поселениям кронства вдоль и поперёк, ибо никуда покамест не торопился. И прошёл столицу, город Офигген, и посетил селения Хэдир («нижняя сторона»), Ввистн, Икке, Остэнд («востодный удел»), Зэйден («южная») и Логнан.

Но не просто так ходил себе по кронствам Годомир; всё время что-то подмечал и вёл дневник. И вот, в Ярхейме оказался, и в столице его, большом каменном форте Яргард нашёл он приют. Пламя и камень покровительствовали Яргарду, и покинул вскоре Лютояр и это своё пристанище.

И плавал по Злому морю, и направил дух добрый парус его ладьи в кронство Эйнар. И вот, снуют в бухте лодки рыбаков туда-сюда — как вдоль берега, так и немного вглубь глади морской, ибо наткнулся путник на крупнейшую рыбацкую гавань на всём побережье, эйнарскую столицу Виккерн-Нэсс. И рыбу местные люди спят и видят, до того она желанна и вкусна у берега того. Мясо, жир, чёрная и красная икра — скоро это всё настолько замаячило перед глазами, а одежда настолько провонялась, что зажал себе юноша носовые пути, дабы не задохнуться.

И подумал сначала, что поросёнок где хрюкает, но нет: рядом располагалась судоверфь, и предавались моряки питию прямо там; и настолько крепким был их напиток, что не пробуя, захмелел Годомир и едва не помутился рассудком, ибо фан чрезвычайный висел в воздухе. И бранились моряки прекрепким словцом, и тут же мирились. И настолько упоительным оказалось их времяпрепровождение, что нюхали они друг у друга стопы и подмышки, громко смеясь и бурча что-то совсем уж нечленораздельное. Другие кроили себе свои же пятки на лоскутки кожи. И лица их красны были от беспробудного пьянства.

«Вот уж воистину варвары: налакаться вдрызг», с отвращением подумал Лютояр, ибо примерно такое же явление, хоть и не такого масштаба открывалось ему в хладских деревнях, где считалось нормой всем семейством гнать бодягу.

И посетил Годомир эйнарские селения Эйшер, Кьоркланн («кружок»), Виронан, и покинул кронство, ибо надоело ему смотреть на непотребство сие; на закат некогда могущественного кронства.

И ступил Лютояр на землю тиранскую, дабы вызнать, что представляет собой самый западный вульготон нордов. И чуть не потерялся в лесовине, ибо сокрыта была столица тиранская, Тиранцмёхтэр (что означает «Лесная крепость») от посторонних, любопытных глаз в чаще лесной. И символом его выступал зелёный, под стать кронам деревьев щит и кровавое древо на нём с толстым и крепким стволом, глубокими и прочными корнями.

И вроде всё правильно и красиво было там, и не нашёл Годомир ничего вначале предосудительного. И пили там меньше, нежели в Эйнаре. Но заметил позднее хладич, что гедонизм не ушёл, никуда не выветрился: предавались утехам и распутству князья тиранские, и чревоугодие их бросалось в глаза, и не было оно единственным прегрешением тиранцев.

И решил Годомир проверить, всюду ли в Тирании такое творится. И побывал он во владениях лэнных Эберн, Кранндарах («Могучая дубрава»), Алей и Анделет Риога(«Королевская седловина»). И не успел толком ничего понять и вникнуть, ибо послали весточку, и вот он снова во дворце.

И повелел Лютояру тиранский кронинг, имя которому Монноранр, охранять его личные покои, и пригласил опосля на званый ужин. И появилась тут танцовщица, и лёгкой поступью прошлась, а за ней другая и третья; и взгромоздилась прямо на стол с кушаниями. И началось такое, что смутился Годомир. И ужаснулся, и захлопнул глаза и уши, и выбежал вон, ибо отвратно было это зрелище ему.

И начал плести двор коварную интригу против хладича, потому что не принял он участия в развернувшейся пирушке. И был вынужден Годомир покинуть пределы Тирании, и убрался подобру-поздорову, потому что узрел он там бесстыдство.

«Какой кошмар предстал моему взору! Ну и нравы. А метины, что не смываются[14]? У нас клеймят только преступников», восклицал с негодованием великим Лютояр, гневно сверкая глазами и гордясь тем, что его тело чисто и свободно от уродливых рисунков.

И вот снова он в Тезориании и, похоже, вовремя: рады были там его визиту и завербовали немедля, потому что оккупировала остров Мареан флотилия троннаров. И вот, чёрный флаг и чёрный парус реет над островом.

И переплыв пролив, добрался он с дюжиной разучившихся уже воевать тезориан до крепости Фрегг, и вот: построили троннары форпост Фрумскогур («джунгли») на другом краю Мареана, и вымпел вражеский при безоблачном небе виднелся хорошо.

И повезло Годомиру и его братьям по оружию, ибо не собственно военный флот это был, а сопроводительный кортёж на случай военных действий со стороны малочисленного гарнизона Фрегга; ибо знала вникшая в политику Рагнильда, что остров почти не охраняем. И без труда отговорил Лютояр людей своих от перебранки оружием, ибо не хотели биться, и отослал их всех до единого предупредить тезорианского кронинга о надвигающейся угрозе. Сам же, точно заправский лазутчик, углубился на север острова, едва не застряв в труднопроходимых болотах. А вот врагу повезло куда меньше — увязли по колено, и не могли более идти. И не спас, не выручил их Годомир, ибо за всё в этой жизни надобно платить, но нахмурился где-то в облаках дух добрый.

И понял хладич, что заказан теперь путь ему в кронство Тронн, ибо наверняка запомнили утопающие лице его, и воротился на большую сушу. Так и случилось: побросали свои вёсла троннары, видя, что не идут их товарищи обратно. И пошли, и вытащили из дебрей гнилых, и сомкнулись топи мутным зеркалом вновь.

Глава XI. Месть

И наблюдали звездочёты на крыше Чёрной башни за перемещением светил, и ахнули, потому что семь планет больших и малых выстроились в ряд. И не видать было Луны, ибо поели её луноеды. И разбудили среди ночи Рагнильду, и недовольна она этим была весьма, хотя обычно бодрствовала в это время суток.

— Что там? — Сонно вымолвила кронинхен, позёвывая — накануне тяжкий выдался денёк.

— Парад планет, ваше величество… — Залепетали звездочёты в один голос.

— И вы из-за этой ерунды выдернули меня из койки? Высеку, башку снесу! — Прикрикнула и без того высоченная королева на своих подданных, которые съёжились от страха от нависшей над ними тени, ибо гномами являлись звездочёты.

— Но как же так, госпожа…

— Парад планет сулит злой рок; это я знаю. Но с какой стати Мне бояться этого явления? Кому погибель, а кому — фарт; катастрофа катастрофе рознь. Ибо я и есть погибель для всех живущих, и не успокоюсь, пока всех не изведу. Те пусть боятся, кто родился в страхе; живёт и помрёт в нём. А для меня парад планет счастливое предзнаменование, ибо это знак, что вскоре начнётся нечто, из которого я выйду невредимой.

И продолжила было Рагнильда морскую кампанию за полуостров, но надавал по шеям флот тиранский флоту троннскому, потому что пришёл ему на помощь флот эйнарский, с белыми парусами в красную полоску.

Звонкой пощёчиной это отозвалось ведьме, и открылись тогда порты Феррина, самого Абфинстермаусса и даже Хольмгарда, и отплыл в Злое море флот втрое больший, нежели прежде, и зловеще развевался на мачте чёрный вымпел, и чёрный же парус раздувался от ветра. И опрокинули троннары флот тиранский шутя, а вот красно-белые паруса эйнарцев оказали ожесточённое сопротивление, ибо не было в этих водах флота, сопоставимого с флотом и тех и других, но бились теперь друг с другом.

Послала тогда троннская владычица за Робином Хорошим, и предстал он перед её величием.

И сказала Рагнильда так:

— Вот, издавна, испокон веков помогал Сюшер Тронну; издревле они союзники. Отчего не помочь вновь? Вы, фрекинги, знатные корсары; умеете обращаться с посудиной морскою.

И молчал сюшерский кронинг, ибо не ведал, какую речь держать перед Рагнильдой.

— Ужель молчишь? — Продолжила та. — А между тем вступился Эйнар за Тиранию, и просто так теперь не одолеть. Хороши тиранцы пешими и конными, но на море нет сильнее нас и сильнее эйнарцев. И что же делать? Ибо положила я глаз на кое-какие земли, истово они по нраву.

И продолжал молчать Робин.

— Нем, как рыба? Али в рот набрал воды? — Вышла Снежная королева из себя. — Кронство твоё существует лишь благодаря нашему заступничеству, ибо разметали бы вас уже давно к чертям собачьим шакалы узкоглазые!

И в этот раз ничего ей не ответил кронинг, глядя себе под ноги.

— Ты так силён? Или надеешься на кого? — Подойдя ближе, процедила сквозь зубы Рагнильда, тщетно пытаясь прочесть в глазах Робина его мысли, ибо не на всех людей действовали чары злодейки.

— Хочешь ты подставить под удар моих сограждан? — Нашёлся тогда Робин Хороший. — Желаешь руками моих людей прибрать к рукам очередной кусок земли? Всё тебе мало, и алчность твоя неуёмна.

— Никак ты свят? — Съязвила та в ответ. — Беспутные пираты; вот вы кто.

Рагнильда обошла кронинга кругом, презрительно оглядывая.

— Откуда ж ты такой выискался, Робин Правдоруб? — Цокая, недоумевала троннарка. — Все сюшерские правители были матёрыми разбойниками, а ты решил в достоинство и честь со мной сыграть?

— Я не отдам своих людей на побивание. — Отрезал Робин и заторопился вон. — Я не собираюсь ссориться с Тиранией, а уж тем более с Эйнаром. Мне хватает такого соседа под своим боком, навроде Тронна.

— Молись. — Прошипела змея. — Ибо с этих пор, что бы ни случилось с твоим кронством, что бы не произошло — я и пальцем не пошевелю, слышишь?

— А мне и так несладко! — Взорвался тогда Робин Хороший. — Не лютый мороз (не твоих ли рук дело?) покалечит моих корсаров, так хладичи намусорят у границы; не они — так кочевники всякие прутся до моих владений, и поток тот неиссякаем. А ты, — Повернулся он в дверях, уже уходя. — Ты и Визигот, что был до тебя, поразвели всяких троллюдей да оборотней, которые гадят и на моей земле тоже!

«Ну, погоди!», змеилась Рагнильда: «Как расквитаюсь с делами на западе — доберусь до тебя, жалкое отродье».

Ненавижу людей, ненавижу детей

Надавать им посмертных плетей!

Сгною, погублю, в киселе растворю

Поколочу, зубами мучительно изорву!

И случилась в тот год сильнейшая засуха в Срединных землях, и мор покрыл всё, снизойдя до каждой юрты.

И восстал в тех землях джан-хан по имени Бекташ, и был он из династии Белая кость. И подняли его на белой кошме[15].

И сказал джан-хан так:

— Я — Бекташ, сын степей и повелитель ветра! Я — джан-хан империи Юсмин, и над моею главой опахала из перьев жар-птицы и синептицы. И веду я свой род от представителей Белой кости.

И поклонились все, и били челом оземь.

— Вот, непригодны более многие края наши для проживания, ибо обделило небо дождём, и неизвестна мне причина такой кары. — Продолжил повелитель. — Но наслышан я, что восстановлена цитадель хладистанская Морозабад далеко на севере, и отстроена она на золото наших купцов!

И зашлась толпа неодобрительным гулом.

— Ещё дошло до моих ушей, что много люда полегло у собратьев наших, номадинов, от стрел поганых нордов недалеко от Врат смерти. Так отнимем же эти земли для наших потомков, и будем жить там сами!

И бушевал народ неистово.

— Да будет так! — Поднялся джан-хан с кошмы, и выхватил саблю из ножен.

— Ый, сыг йен, мяз-саган[16]!!! — Заорали орды, устремившись на север…

Тем временем возвратился Робин Хороший к себе в замок Сюрхомм, и велел слать за Рыжей. И явилась, как добралась из Лиддауданса; и предстала, и поклонилась.

— Был я в замке, именуемом «Мышиная скала». — Начал разговор кронинг.

Хельга побледнела.

— Испортились отношения с нашим соседом, Воительница. Я поступил почти как ты: устоял сам; но как ты подвела в своё время сотоварищей, так и я подвёл, но уж целое кронство.

— Вы видели её? — Обеспокоенно занервничала та.

— Королеву? Век бы не видеть. Как-то интересно всё получается: меня почитают за первого хорошего кронинга Сюшера, а вот в Тронне что ни правитель, так изрядная бяка; и последние двое ну совсем уж злыдни. А позвал я тебя, чтобы возглавила ты королевство после меня, ибо лишь тебе всецело доверяю я. Ибо недалёк тот день, когда поднесут мне яд на блюдце, ибо желает Снежная королева видеть в моём лице вассала, а не хорохорившегося гордеца.

И сникла Хельга, и сказала:

— Когда явилась я однажды пред этими стенами, израненная, три года назад, сжалились вы надо мною и не отдали на растерзание фрекингам, которые посчитали меня торговкой и гадалкой. И не стали вы настаивать на том, чтобы рассказала я, кто я и откуда, и какую имею цель перед собою. Приказали вы служить верой и правдой, и до сего дня я подвела лишь раз, оттого до сих пор незаживший рубец в сердце. Но теперь, когда обстоятельства изменились, вынуждена я открыться до конца и подвести в последний раз.

И смотрел на Рыжую Робин не мигающим, не понимающим взглядом.

И поведала Воительница о том, что Рагнильде она родная сестра; что убила та их отца и заточила её, Хельгу, в Чёрную башню, где вместо пения лишь карканье отвратительных ворон. И что ни на минуту не забывала Рыжая, что жива её младшая сестрёнка, златовласка Майя, которую следует всенепременно найти. И что ищет, ищет Хельгу Рагнильда, дабы убить, и чудо из чудес, что она под боком, и не видит этого ведьма, точно у неё дальнозоркость.

И смутился ошарашенный кронинг от её речей, и помолчав немного, молвил:

— История твоя полна трагедий, и следовало тебе открыться сразу. Искренне надеюсь, что этих трагедий больше не будет. Посему отпускаю я тебя от себя на все четыре стороны, ибо пока ты под моим командованием, велика вероятность окончить жизнь в скорейшем времени там же, где и я — на плахе. Я не имею права рисковать лучшими своими людьми; бери свёрток с талерами и убирайся прочь, чтобы глаза мои тебя не видели!

— Позвольте остаться рядом, ибо не у одной меня утеряна родина — вспомните про хладича; он тоже не может вернуться домой. Только, в отличие от меня, он ни от кого не прячется, ни от кого не укрывается. А монеты я возьму, но только лишь для того, чтобы купить еды гарнизону моему; мне же самой много не нужно — питаюсь росой.

И отвечал ей Робин:

— Не могу держать у себя в замке в любом случае — ибо кого, если не тебя пошлю я в восточный свой удел? Посему скачи туда скорей и накорми свой отряд. И будьте бдительны, ибо снился мне тревожный сон.

И вернулась Хельга в Лиддауданс, а оттуда в Брисеад, и вот: ждут-пождут её Вальгард и Вендела, Ингмунд и Иданнр, Лейя и Логмэр, Линна и Онандр, Рунольв и Руника, Сигвальд и Флоринелла, Скегги и Сваника, Торгнир и Бергдис, Хьярти и Марна, Эйрик и Эйдис, Фрейя и брат её Фреир. И стали словно одна большая, дружная, неразлучная семья.

Тем временем зашевелилось зло в Срединных землях окончательно, и распахнулись врата городищ Акгерха, Бабай-Сарай, Дангелех, Кефментх, Каргунт, Маралтай, Мергенд, Ордабад, Пяш и Самруктас. И скакали кони десять дней и десять ночей, и встали стойбищем из белых юрт у южной границы Хлади, и непонятен был их говор на слух хладичам. И думали поначалу последние, что караван какой пришёл сюда.

И обрушил враг всю злобу, всю ярость свою неуёмную на Хладь, и пала она под ударами. И окружил неприятель Златоград, но не смог взять с ходу, осадив его на многие месяцы. И вот: голод, голод стлался по земле вслед за окровавленными телами, которые скуловиды потехи ради привязывали к хвостам своих лошадей.

Так сбылся сон Седобрада Вековласа о четырёх всадниках: восстал царь один, и вслед за ним — другой, а за ними Голод и Смерть, два адских жнеца.

И выставив прочную оборону, отправился некромант за подмогой аж к самой Рагнильде, с которой вёл давеча переписку, но вместо помощи подняла та Вранолиса, точно шута, на смех, и превратила ночью в вервольфа, укусив в шею. И светила полная луна, и катался Сребролюб по земле, обезумевший от боли, пока не превратился в варга-оборотня.

— За что? — Рычал дикий зверь.

— Разве не помощи ты просил? — Удивилась ведьма. — В таком обличье тебя не поймает ни один кочевник; во всяком случае, ночью. Днём держись как можешь, хоть мышей лови да ешь. Не могу я всё бросить и выслать к тебе флотом воинов своих, потому что у самой голова кругом от предательства Сюшера. Да и не особо мне дорога пока что Хладь твоя; разбирайся сам!

И ретировался вервольф, не солоно хлебавши, чуя беду. И действительно: на помощь Свэя рассчитывать бесполезно, а Златоград, каким бы сильно укреплённым он ни был, рано или поздно падёт, и тогда он, хладский кронинг, лишится всякой власти и даже головы при помощи вражеского меча, чего некромант ох как не хотел.

Нордландия же затеяла свою игру и, помня о предыдущих неудачных попытках, таки послала свой флот в Дальние края за эликсиром юности. И флот этот был снаряжён гораздо лучше предыдущих вылазок; посему захватили нордландцы Вербалию без всякого боя, ибо безлюдною она была всегда, возродили пустовавшую крепость Эйрен и построили форпост Рунир.

И сыграло это некроманту на руку, дав так необходимую передышку, ибо скуловиды империи Юсмин, завидев в Руническом море тридцативёсельные драккары с головой дракона переполошились, подумав, что норды зашли им в тыл. И на целый месяц осада была снята, хоть и не полностью — часть племён ушла к холмам неподалёку от Златограда.

Этой нелепой, но спасительной случайности вполне хватило для того, чтобы Годомир (которого нелёгкая занесла в Свэй), наслышанный о происходящем в Хлади, морским путём переправился из Хэмса в хладскую столицу.

Соединившись со своей дружиной, разметал он стражников к чертям и, добравшись до покоев брата, начал тормошить его, ибо клевал он носом в чашу с питием.

— Узнаёшь? — Тряс вначале Лютояр Сребролюба, как тряпку, пока тот не протрезвел.

— А-а, ты? — Отстранённо хмыкнул тот, лениво развалившись на троне. — Кто впустил сюда эту мразь? Тебе повезло, что я не в форме; иначе не сдобровать.

— Впустили, ибо я сказал, что ты сам меня призвал. — Сплёвывая на пол, ответил Годомир.

— Хочешь ругаться? Будем ругаться. Хочешь войны? Ты её получишь! — Вранолис наконец очухался и выхватил кинжал, ибо он также был силён, и от драк не увиливал никогда.

— Выяснять отношения будем? Оставь на потом, у тебя кронство под вражеской пятой; город наш в осаде. И пока она ослабла — давай дадим бой! Выставь всех своих богатырей, и я поставлю на поле свою дружину. Хошь — сам веди; хошь — я возглавлю; но не допусти, чтобы город пал во второй раз. Потому что в этот раз он не поднимется, ибо видели мои молодцы, сколько орд собралось на холмах. Если мы их сейчас не победим, они нас сомнут! Решайся: где наша не пропадала?

И отвечал кронинг:

— Один мой приказ — и тебя нет; нет совсем. Дарую я тебе жизнь, но чтоб ты убрался с этих земель навсегда. Считаю до трёх…

— Глупец! — Бросил Лютояр, стиснув от злости зубы. Ибо не смог поднять на брата руку, как не решился когда-то поднять её на собственного отца.

Кочевники же, уяснив, что бита была ложная тревога, набросились на город ста золотых ворот и ста золотых полатей, и остервенело, с налёту попытались его взять, но благодаря годомировой дружине, число которой перевалило за тысячу за всё время её существования, заглох и этот натиск.

И осталось у Лютояра меньше половины витязей, ибо орд было десять туменов[17].

Тогда решился джан-хан Бекташ на хитрость, и тайно послал гонца своего во дворец. И долго о чём-то спорил с ним Вранолис, и не ведал о том Годомир, ибо был тяжко ранен.

И вот, настал час полуденный. И восстал Сребролюб ото сна своего, и надел сандалии и тунику. И надев корону с шубою и прихватив скипетр, потребовал у стражников ключи от города. И пошёл он, и отворил врата.

— Брат! Что ты делаешь?! — Хромая, начал догонять его проснувшийся Годомир (который так и не покинул дворец), но поскользнулся на льду и упал, ибо в Хлади зима ещё не ушла.

И перешёл кронинг на другую сторону поля, и протянул джан-хану ключи от города; ключи большие и золотые.

— Вот, держи, не подавись; теперь отдай мне то, что причитается мне по праву — свободу, жизнь, земельный надел, дабы не нуждался я ни в чём.

И рассмеялся Бекташ тому в лицо, и сказал:

— Не зря называет тебя твой же народ Сребролюбом, ибо в глазах у тебя по пуду серебра, и дальше своего носа ты не видишь, раз не углядел истинного царя на своём престоле, которого мы предадим менее мучительной смерти за его непоруганную честь.

И слышали это все; и удручённые хладичи, и торжествующие скуловиды.

— Я не буду с тобой торговаться, Вранолис. — Продолжал Бекташ. — Я возьму ровным счётом то, что по праву причитается мне и народу моему.

И велел джан-хан закопать кронинга по шею в землю. И не помогла тому чёрная магия, ибо лишь одной Рагнильде она поддавалась полностью. И в вервольфа не смог обернуться некромант, дабы перегрызть кочевнику глотку, потому что день ещё стоял сейчас.

— Скажи мне, о любезнейший: на чьи средства отстроил ты наш Морозабад, который стоял заброшенным два десятка лет?

— Пощади.

— Предатель — он всегда предатель. И как мне доверять человеку, который предал своих же?

И залил Сребролюбу джан-хан собственноручно рот, глаза и уши расплавленным серебром. И мучился тот долго от раскалённого металла, и отвернулся Годомир, дабы не лицезреть сие.

— Что ж вы за люди, хладичи? — Наступал Бекташ. — Отобрали наше золото, а ещё нас выставляют какими-то сверхподлыми негодяями! И каков будет расчёт? Насобираете сейчас же, или расплатитесь своим Златоградом? Пойду, и заберу своё.

И потерпела Хладь сокрушительное поражение, и рухнула последняя надежда: снова развалины, снова руины. Всё повынесли проклятые с города, и многих порубали почём зря. И присоединили теперь уже Хладистан к провинциям своим официально, вотчина ему — Морозабад, на базе белокаменной неподалёку. И был вынужден отступить Лютояр с горсткой своих ребят, и бежал в спешке на запад.

И настал час скорби; и никто, ни одно из кронств так и не пришло на выручку; так проверяется дружба и родство…

Глава XII. Раздор

И начал Годомир стяжать вокруг себя верных ему людей, способных держать оружие в руках. Развеянные, разбросанные кучки отдельных дружин явились к Лютояру и заявили о своём желании присоединиться. И набрав около трёх тысяч разрозненных голов, сформировал он войско постоянное и сильное.

И покинул он хладские брега вместе со всеми своими витязями, направившись в Сюрхомм, и доложил о своём прибытии Робину Хорошему. И принял тот его с распростёртыми объятьями; дал пищу и кров, ибо устали в долгом пути своём богатыри.

И поведал Годомир о случившемся в Златограде, и понял по выражению лица сюшерского кронинга, что не нова та новость ему.

— Злые вести распространяются скорее. — Задумчиво произнёс Робин. — Только вряд ли я могу помочь тебе и твоим людям, ибо в наших краях также бушует бойня кровавая и немилосердная, потому что сцепились между собой, как кошка с собакой, Тронн и Эйнар, и нет сему ни края, ни предела. Заболела одна королева воспалением хитрости и вытворяет невесть что, закрыв границу. Они воюют, а страдает простой люд. И голод, и мор; голодомор. И убийцы, и мёртвые тела…

— Можешь ты помочь изрядно. — Не согласился с ним Лютояр. — Ведь знаешь ты, кто я такой, но другие ещё не разумеют. Нёс я службу в качестве вольного наёмника во многих кронствах, и даже сидел с князьями за одним столом. Но не удалось никому выпытать у меня моё имя и моё происхождение.

— И?

— Созови альтинг, всеобщий нордский собор. Чтобы в одном месте находились бы все кронинги, и держали совет. Я намерен раскрыть себя и просить о братской помощи, дабы сплотились все норды и дали отпор надвигающейся буре. Это общий рок и, захватив Хладь, не уйдут назад, но пойдут до конца. И каждого коснётся.

— Мне ты можешь не объяснять, хладич; только спустись-ка ты с небес, ибо высоко ставишь и себя, и положение своё, и кронство своё. Что есть Хладь? Без обид, никто не станет ей помогать, потому что у каждого из нас свои заботы. Не такое великое царство твоя родина, чтобы все норды тотчас же откликнулись бы.

— Это твоё последнее слово, фрекинг? — С сожалением, но с достоинством спросил Годомир.

— Я никто, чтобы созывать альтинг; так, мелкий король мелкой земли. Меня никто слушать не станет; к тому же многие соседние кронства считают Сюшер пиратским государством, а жителей его — сущим разбойничьим сбродом. Всеобщий альтинг может созвать лишь кронинг Нордландии, как правитель прародины всех нас; или же кронинг Эйнара, как правопреемник, прапотомок одноимённого великого мореплавателя. Но Нордландия очень далеко, ты много времени потеряешь на плавание — а оно, лишнее время у тебя найдётся? А что до Эйнара, то, как я уже говорил, кронство увязло в войне и его кронингу ни до тебя, ни до Хлади твоей.

Тогда переобул Годомир Робина в подаренные ему когда-то друидом сапоги-скороходы и упросил поспешить к Элеоноре, кронинхен Стерландии, и к Айлин, кронинхен Тезориании, как самым вменяемым, самым отзывчивым владыкам; а сам, оставив в замке всех своих людей, развернул ковёр-самолёт и полетел в Нордгард, к кронингу Ромельну.

И представ пред кронингом нордландским уже через некоторое время, пал ниц Годомир, представившись послом, и начал нести небылицы, в которых многое было от истины. И услышав, что хладское царство уничтожено, дал тогда Ромельн своё добро на альтинг, и отплыла из Нордгарда флотилия, и в самой роскошной ладье плыл сам кронинг. И не признал он Лютояра, хотя нёс тот караульную службу у него во дворце какое-то время многие месяцы назад.

И достучался Робин Хороший до сердец Элеоноры и Айлин, и согласились те прибыть, но не утверждено ещё было место для проведения альтинга.

И поначалу не торопились королевы к великому сборищу, но умер владыка империи Аль-Тайр, и взошёл на его место деспот и тиран, и дозволил Али Бабе и сорока его разбойникам грабить южные границы Тезориании и Стерландии. Почувствовал слабинку и Лунд, потому что все рыцари Тирании бились далеко от этих мест на севере за треклятый полуостров с троннскою злодейкой Рагнильдой и её прихвостнями. И никто не был лучше, и делили землю, точно вкусный пирог.

И вот уже джан-хан Бекташ, который всё никак не мог угомониться, повёл все свои орды на Сюшер и Свэй. И пересёк границу, и расположился лагерем в глубоком ожидании, потому что враг, какой бы он не был, таки человек, и тоже в отдыхе нуждаем.

И прослышали все остальные кронинги, что-де готовится большое собрание, и заторопились также, но усилили оборону во всех форпостах и замках своих.

И утвердили местом для альтинга вольный город Бравис, что в Бронтусе на самом побережье, и шла через его врата делегация за делегацией. И на время альтинга прекратились разом все распри, все действия военные, потому что так было принято.

И сидел на троне в Брависе его правитель Лотар Справедливый, и окружён был стеной из рыцарей с чёрными, в белый крест, щитами.

И первым прибыл в тронный зал кронинг нордландский Ромельн Суровый со всей своею свитой, и в свите той плёлся также Годомир Лютояр, наследник хладского престола. И опирались нордландцы на белые щиты с алым крестом.

И вторым прибыл в тронный зал кронинг эйнарский Мартелл Дикий, и шли за ним рыцари с кровавыми щитами с синим крестом.

И третьим прибыл в тронный зал кронинг тиранский Монноранр Варвар, и окружали его рыцари с щитами глубоко синего цвета и с красным крестом. И стояли эйнарцы итиранцы вместе, точно братья родные.

И четвёртым прибыл в тронный зал кронинг сюшерский Робин Хороший, и рыцари его были с бледными щитами с лазурным крестом. И стояла в их рядах Хельга Воительница, она же Рыжая, она же Отважная, ибо не было ей равных в отваге. И рядом с фрекингами стояла делегация хладичей, с алыми щитами в рыжий крест с белою каймой; и другой их отряд, с фиолетовыми щитами в чёрный крест с белою каймой. И чувствовали они себя немного не в своей тарелке, ибо не было среди них предводителя.

И пятой вошла в тронный зал стерландская кронинхен Элеонора Вечерняя Звезда, одарив всех томною улыбкой. И опирались её воины на бурые щиты с зелёным крестом, окаймлённым белилами. И как-то посветлело в зале, ибо на груди Элеоноры висел шнурок, а на нём — монетка с изображённым на ней стерхом.

И шестой вошла в тронный зал тезорианская кронинхен Айлин Добрая, и рыцари её были с зелёными щитами в бурый крест, окаймлённые белилами.

И седьмым ступил в тронный зал кронинг свэйский Лойгис Хитромудрый, и его рыцари тащили на своих спинах белые щиты в голубой крест. И поглядывал Лойгис на хладичей, точно на второсортный хлеб.

И восьмым прибыл в тронный зал кронинг ярхеймский Дуглас Каштан, и были у его людей золотистые щиты с серым крестом.

И девятой вошла в тронный зал сиберская кронинхен Яннэ Красивая, и держали её воины подле себя багровые щиты с крестом цвета вечернего неба, окаймлённым белилами.

Последней вошла немногочисленная делегация с травяными щитами в фиоловый крест с белою каймой, возглавляемая кронингом швинским Бэном Простым. И поднялся шум в в тиранских рядах, потому что давней была вражда, хоть и не древней — некогда Швиния являлась частью Тирании, но увлёк однажды за собой верных себе людей один человек, и скрылись в Замках владений Бург, потому что несогласны они все были с образом жизни в вульготоне. Так и не удалось Тирании покорить крохотное, но очень гордое, сокрытое в высоких горах кронство, и с тех же самых пор питает Тирания также неприязнь и к Тезориании, ибо нашла Швиния всяческую поддержку в её лице.

И уступил Лотар трон своей Ромельну, как первородному норду, и сел тот, и оглядел весь зал; и вот, полон он весьма, и все ждут слова. И стало так тихо, что стало слышно, как пульсирует кровь в жилах.

И спросил Ромельн:

— Все ли собрались здесь?

И ответили ему:

— Вот, явились для переговоров почти все владыки, и до чёртовой дюжины не достаёт двух, ибо нет у Хлади кронинга, а Рагнильда Кровожадина не явилась.

— Что ж; в таком случае начнём… — Начал было кронинг Нордландии, ибо по праву ему и начинать.

Но послышался вдруг нежданно-негаданно какой-то гул, и становился он всё громче и громче, пока не различили люди на слух барабанный грохот. И посыпалось что-то со стен, ибо преобладали в звуке низкие частоты.

— Кого же там несёт? — Недоумевал Лотар и приказал открыть ворота.

И вот, вошла в тронный зал молодая женщина очень высокого роста, с длинными и чёрными, как безлунная ночь, волосами. И глаза её были темны настолько, что невозможно было отличить, где зрачок, а где цветная кайма. И была худа девушка до ужаса, и тёмные, длиннополые одежды носила. И глянула налево — потухла свеча; и глянула направо — кому-то стало плохо. И глянула вверх — рухнул висячий подсвечник; и глянула вниз — пала замертво букашка.

И шли за ней вооружённые до зубов рыцари, с сизыми щитами в белый крест. И остановилась, и рявкнула на весь зал так, что будто гроза приключилась:

— Кто, кто посмел начать альтинг без Меня?

Ибо была это Рагнильда Кровожадина, собственной персоной; Снежная королева, троннская кронинхен.

И возвышалась она над всеми, точно берег над морем, и не знали кронинги более слабых кронств, куда себя деть. И перестал сиять стерх на груди у Элеоноры, и прокусила до крови свои уста Хельга, ибо видела перед собой через прорези в шлеме собственную сестру; сестру жестокую и неблагодарную, источающую зло и вред, тьму и мрак. И пасмурно стало в зале, и забыли все, для чего собрались.

И чуть ли не каждого кронинга обошла Рагнильда, вглядываясь в очи их так, что стало им не по себе.

— Вот Робин Хороший, предатель и тряпка; вот чёртов Монноранр, что путь Мне перешёл; вот Мартелл, что радеет за него.

Ведьма развернула своё лице на другую половину тронного зала.

— Элеонора всё так же сияет; Айлин ей плачется в подол; Лойгис, хитрая проныра; Дуглас, что тоже всюду поспеет — где надо и где не надо.

Рагнильда подошла к трону:

— Мм, а где же Лотар? Где это бесово ничтожество? — И добавила. — Тебе не поклонюсь, Ромельн, ибо Я должна тут восседать. Чего не сиделось тебе в Ледовом дворце? Махнул в такую даль, и что же?

Других правителей нордов ведьма не удостоила даже взглядом. И стояла в зале напряжённая, гробовая тишина.

И сказал тогда Ромельн:

— Что изменится, если воссядешь сюда ты? Для того мы собрались, чтобы выслушать народ наш братский, хладичей лесных и полевых. Да только кто говорить будет от лица их? Короля-то у них нет и в помине! Робин, ты эту кашу заварил — тебе и расхлёбывать. Это ты подослал ко мне гонца своего! Это он вытрепал мне все нервы, все уши прожужжал и выдернул за тридевять земель в тридесятое царство! Будто дел у меня своих нет…

И отвечал Робин:

— Не гонец он мне, но равный среди равных. Выйди вперёд, Годомир; пора уже завершать спектакль. Твой выход.

И вышел вперёд Годомир Лютояр, и начал держать перед всеми кронингами речь. И высказал он всё как есть без утайки, и печальна была история его. Ибо поведал он рассказ свой с той самой страницы, как уносил его, маленького вражий паладин в земли чужеродные, дабы продать, точно домашнюю живность какую. И как воспитывал, поучал и наставлял его до пятнадцати лет друид по имени Седобрад Вековлас, пряча в сюшерском лесу. Что не доедал, не досыпал, но всему обучил он Годомира, и испытанию подверг. И что возвратился, точно блудный сын, выполнив наказ с лихвой, но вместо объятий бодрого весёлого старика припал к изголовью умирающего. И как правду всю узнал, и что душа была наизнанку вывернута. И что отец родной отправил его охранять руины, а сам, влезая во всё большие долги, развлекался в новой столице, предаваясь всякой всячине. И что брат настроил против него всю знать, всех бояр, глупых и не очень. И что сотню раз он, Лютояр мог собрать армию большую вокруг себя, но ждал, когда одумается злополучный Вранолис Сребролюб. И таки одумался, отстроив старую столицу, но наделал делов, и пришли кочевники, и бросили Хладь на поругание. И что не первый уже раз отражает он, Годомир, набеги скуловидов и номадинов, и в этом Робин не даст соврать, потому что и его люди также гибли.

И снял с шеи своей Лютояр златой медальон с лучистым солнцем, и продемонстрировал всем присутствющим:

— Я — Годомир Лютояр; такой же, как вы.

И умолк, и сел, и стал ждать.

И открылся альтинг, и начали главы нордов совещаться, и не было меж ними согласия. И до того разошлись, что забыли, для чего явились. И пошли склоки и взаимные претензии. И выхватывали из ножен мечи, и плевали друг другу в лица. И переходили на личности, и открыто ненавидели. И стоял шум и гам, и пыль столбом.

— Мы единственные, кто доплыл с Эйнаром до конца; нам и владеть всеми землями по праву в случае победы. — Начали эйнарцы.

И отвечали им тезориане со стерландцами:

— Недостойны вы, эйнарцы, кронством Эйнар называться, ибо Эйнар Охотник был благородным мужем, а ныне его кронство превратилось в рассадник злых помыслов.

— Вы бы вообще помолчали, свинопасы! — Набросились тиранцы. — Научитесь держать в своих руках не только плуг и борону, кирку и лом, но и что потяжелее. Ибо не разумеете, каково это, грести без передышки, и сражаться цепным ежом[18].

Нордландцы обзывали всех остальных трусами, ибо только они не испугались невзгод и остались на острове один на один с погодными условиями. Фрекинги же хвалились перед всеми своей храбростью из-за того, что их потомки рискнули войти во Врата смерти. И дошла до того перепалка, что начали норды спорить друг с другом, погребение ли должно было быть у Эйнара Мореплавателя, или сожжение.

И сняла с себя обычно уравновешенная Хельга шлем в запале, и начала кому-то что-то доказывать. И встретился её взгляд со взглядом Рагнильды; и узнала та её, и накинулись друг на друга, пока их не растащили в разные стороны.

— А я её ищу тысячные сутки! Разыскиваю по всем закоулкам! Ну, Робин; ты мне заплатишь высокую цену! — Бешенству Рагнильды не было предела. — Да как ты посмела сюда заявиться?! Всё, я умываю руки: отныне не касается троннаров спасение Хлади!

— Я и сама не буду вести никаких дел с убийцей своего отца! — Крикнула Рыжая.

— Испепелю я, Робин, всё кронство твоё, и заделаешься ты Робином Безземельным! — Продолжала ведьма. — А тебя, сестрёнка, я поймаю и положу в один гроб с Майей!

И осеклась, и поняла, что проговорилась.

— Где, где ты её держишь? — Пыталась пробраться к Кровожадине Воительница, и дюжина рыцарей не могла с нею управиться.

И гавкались друг с другом норды знатно, и каждый именно себя не считал крайним, виноватым.

— Пока вы ссоритесь, враг может быть близко; быть может, у самых ворот. — Пытался Годомир унять озверевшую толпу, которой мало было места в тронном зале. — Ландий много; Хладь — одна. Конечно, чего уж там: не растает ледовый дворец в Нордгарде, и скала под Абфинстермауссом не обрушится; скроет от врагов Тиранцмёхтэр лесная чаща; снег и туман ввергнут в заблуждение, и устоят тогда и Вотрикс, и Сюрхомм; и до Клоггенбора вряд ли доберутся; затеряются в болотах номадины, Вумны, Офиггена не достигнув; Бравис, Яргард, Виккерн-Нэсс — переживут они погром. Жаль, мне очень жаль, ибо думал я, что все мы братья! Каждый из вас только о своей шкуре думает, о стыдоба вам всем. Не в упрёк и не в попрёк, но мои люди сторожили и Сюрхомм, и Брисеад, Лиддауданс; рисковал я своей жизнью, засев во Фрегге. И что-то я не медлил, и не просил подать монет за службу; и что-то не увидел я, что один народ выше другого. Фрекинг ли, нордландец ли, хладич ли, эйнарец ли, тиранец ли, бронтиец ли, ярхеймец ли, троннар ли, свэик ли, сибер ли, стерландец ли, тезорианин ли; все мы норды, и говорим на нордике. И пусть порой разнится диалект, но понимаем мы друг друга безо всяких толмачей. Кожа наша светла и чиста, и черты лиц преблагородны. Глаза цвета полуденного неба, и тонкая линия рта; волосы цвета драгоценнейшего из металлов. Такими мы рождаемся, такими пришли в Фантазию; первыми в неё вошли. И жили мирно, основав каждый своё кронство. И не нападали сами, не нападали первыми. Приучили мы младшие народы к культуре, но всё так же необузданны и невоспитанны они.

И стал Лютояр в последний раз уговаривать своих сородичей, собратьев воевать, дав генеральное сражение. Видя же, что тщетны все его усилия, вышел вон, а с ним Хельга. И утешали друг друга, как могли, и рука Рыжей была в руке хладича, и плечом к плечу сидели.

И ругались сильно норды друг с другом три дня и три ночи без устали, не обратив внимания на все словеса Годомира.

И вбежал гонец, и донёс, что ополчились все Страны полумесяца и занят город Кранндарах, и рубят изверги тысячелетние дубы.

И прошиб нордов пот, потому что священною была та дубрава для них. И пронзили их в самые сердца, как стрелы слова, сказанные на днях наследником хладского престола. И призадумались они весьма.

И вбежал гонец второй, и вот: словно сговорились между собой все южные народы, и захвачен форпост Риврайн, что стоит на одноимённой реке в Стерландии.

И третий гонец тут подоспел, спеша сообщить о том, что трясёт Али Баба и сорок его головорезов яблоневую рощу, что на Зэйдских равнинах; и попадали яблоки на землю, и сгнили, и пропал весь урожай.

И прискакал гонец четвёртый, дабы известить о том, что наслали Соловей-разбойник и другие колдуны заморские свистом своим ветер, а с ним саранчу и прочую погань на поля пшеничные и прочие, и не поедят теперь норды вкусную гречневую кашу лютой зимой, сидя у окна за приятною беседой.

И приуныли совсем, и перестали ссориться.

— Может, стоит заключить с ними мир? Выслать дипломатов. — Предложила Элеонора, королева стерландская.

— О наивная! Сегодня ты им друг, а завтра — враг. — Покачал головой Робин, и случилось так, что вмиг поседели его виски, хотя не был он ещё стар и дряхл.

— Видели мои люди этих нелюдей, когда проплывали мимо их берега. — Добавил Ромельн. — Странные, гнусные создания; и очень медленно соображают.

— Лично я никогда не заключу мира с этими тупоголовыми, безмозглыми, бестолковыми животными! — Предупредил Лойгис. — Только через мой труп!

— У них даже дома своего нет, ибо они кочевники! — Согласился с ним Робин. — А глаза — вы видели их глаза? Узкие глаза — явный физический недостаток; они неполноценны, и договариваться о чём-либо с ними я не намерен, ибо пасут они скот и сами как скот, словно животные себя ведут. Их обычаи и нравы гнусны и ужасны. Вы спросите у хладичей, что поодаль нас стоят; расскажут вам они гораздо больше.

— И колесуют, и четвертуют, и на кол подымают; и по шею в землю закапывают, и заливают щели головы тяжёлым металлом. — Говаривали хладичи. — И стерегут в подземных зинданах пленников, и поливают сверху несвежим перегноем, и пищи не дают. Они даже руки не моют до и после еды, едят руками с одного казана.

— Это ещё что! — Вступили в переговоры тиранцы. — У наших врагов зеньки пошире, но кожа цвета естественных отправлений. И каждый там друг другу брат, даже если не брат; нам бы сия сплочённость! Они спят при не потухших свечах, ибо бояться темноты. И шумные ужасно, никакого с них покоя. Поэтому лично мы готовы биться, пока не перережем всех. Хоть и не союзник нам Хладь и многие из вас, но, похоже, выбора у нас нет.

— Мы должны научиться прощать! — Вмешалась Айлин, тезорианская королева. — Против я кровопролитий, ибо не желаю уподобляться зверью.

— Кровопролитий? — Расхохоталась Рагнильда, но вмиг её лицо снова заделалось каменным, не прошибаемым. — Так говоришь, будто это что-то плохое… Нет человека — нет проблемы!

— А я считаю, что каждый человек, каким бы ни был у них цвет кожи, или рост, или разрез глаз, или ум, всё же есть божье создание, в котором есть душа. — Упрямилась Элеонора.

— Я считаю также! — Поддержала её Айлин. — И ежели найти к нему подход; ласкою, словом добрым и улыбкой… Где-то в чём-то уступить…

— Пока искать будешь подход, о добрая душа, — Засомневался Робин. — Многое изменится. Смотри: твои, твои земли враг сейчас жжёт. Нет у тебя больше урожая. Взбунтуется народ — что ты делать будешь тогда? Знаешь, что они сделают?

И пожала та плечами.

— Первым делом они сровняют с землёй твой же дворец за бездействие твоё. А потом возьмут в руки кочерги, коромысла, веники и полена, но пойдут войной на своих обидчиков. И даже если все полягут, то хоть немного отомстят; ибо мы, норды, хоть и милосердны, но до поры до времени.

И слышал все их речи Годомир, который уже воротился обратно на альтинг. И вышел в середину, и сказал:

— Вот, время идёт; летит неумолимо и безжалостно. И не менее неумолимым и безжалостным будет враг — уж я-то знаю. Битый час все мы сидим, не придём никак к решению. Разойдёмся же тогда, ибо всё без толку. А я буду мстить в одиночку, ибо не прощу скуловидам смерти моей матери, моего дяди, других убиенных хладичей и поругания моего кронства!

И поклонился было он, и с гордостью зашагал было к выходу, но положил ему руку на плечо Робин, и сказал:

— Коль так, с тобой стоять буду я рядом, и меч мой не дрогнет в моей руке.

И подошли к хладичам фрекинги, и держались вместе.

И вымолвила Хельга:

— Не фрегинг я, но из троннаров; но лук мой никогда не промахнётся.

И подошла Рыжая к Годомиру, и также стала рядом.

И изрёк Ромельн:

— Мы люди севера, люди запада; один у нас путь.

И присоединилась его делегация к хладичам.

И молвила Элеонора:

— Народ мой не настолько воинствен, как ваши, но тоже чего-то стоит; и в магии я помогу.

И последовали стерландцы примеру нордландцев.

И вздохнула Айлин:

— Предать в трудную минуту? Такой приказ неизвестен судьбе. Видит провидение, что не хочется мне развязывать стычку, но иначе, к сожалению, никак — так пусть же мои кони не устанут под вашими всадниками!

И перешли тезориане также.

И сказал Лотар:

— Мала отчизна наша, и скудна; но что могу, я предоставлю.

И подошли воины Бронтуса к хладичам.

И стукнул своим кулаком Мартелл Дикий:

— Слышал я, что море — слабое место набегателей, и посудин у них нет; так пусть флот мой будет рядом, коль такая заваруха!

И эйнарцы не подвели.

И медлил с ответом долго Лойгис, и сказал:

— Не скрою, я хотел идти войной на Хладь. Но много было здесь сказанного, много было услышанного; пусть сказанное ранее останется в прошлом. Долой былые обиды, я тоже буду биться.

И не предали свэики.

И медлил с ответом долго Монноранр, и сказал:

— Коль такой расклад, отчего же буду в стороне? Скованы одной цепью; помирать — так вместе! И мои копья, боевые топоры уж точно пригодятся!

И поддержали хладичей тиранцы, а вместе с ними швины, сиберы и ярхеймцы.

И только троннары не торопились с решением своим, ибо боялись госпожу свою Рагнильду. И царило в тронном зале неловкое молчание.

— Фи! — Нарушила идиллию Снежная королева. — Какой пассаж, какое благородство! Ну надо же. — Она захлопала в ладоши. — Браво, хладич, ты всех переубедил!

Она наклонилась к Годомиру и прошептала ему в уши:

— Кроме Меня.

И сделав жест рукой, увела свою свиту с альтинга, не дождавшись его окончания. И никто не посмел ей воспрепятствовать; даже Ромельн, кронинг нордландский. Но в тот самый миг, как выходила, то столкнулась в дверях с ещё каким-то сбродом. И скосив глаза, ушла.

А пожаловали на альтинг гномы и эльваны, и сказали так:

— Не звали нас, но пришли мы сами. Готовы оказать необходимые услуги.

И говорили гномы:

— Нет лучше нас кузнецов и ювелиров, и поможем мы, чем сможем.

И говорили эльваны:

— Нет лучше нас по ткачеству средь вас; будем стараться.

И поднялся тогда с трона Ромельн, и погладил бороду свою. И собрался с мыслью, и изрёк:

— Быть по сему так; распускаю альтинг. Принято нами почти единогласно решение, согласно которому камня на камне не оставим от орд мы вражеских, и кибитки, арбы, юрты их мы опрокинем. Стоило бы нам объединиться много раньше, но если бы возможно было повернуть все реки вспять…

И закрылся альтинг, и засобирались норды каждый в своё кронство, дабы собрать войско сильное и могучее.

Глава XIII. О битве за Фантазию

И говорили между собой скуловиды:

— Вот, эти высокомерные норды всячески демонстрируют пред всеми своё превосходство, и очень обидели нас тем, что позарились на наше золото. Пойдём же, и отдубасим всех их до единого, и землями их будем править.

И мало было номадинам Хлади; двинулись они дальше на север.

Однако же после созыва альтинга совсем другим стал настрой нордов; и объединились они против общего врага, и не стали ждать, пока враг нападёт первым.

И поплыл нордландский флот к юсминским берегам, дабы поставить на место ушлую империю, но не тут-то было: разверзлась водная гладь, и восстало оттуда огромное Чудо-Юдо о двенадцати головах; и било оно хвостом по морю так, что поднялась великая волна, много выше горизонта до самого неба. И чудом уцелела флотилия, и сложили люди о сём такое сказание:

Чудо-Юдо, Рыба-Кит —

Всяк её хвостом избит!

И пускали нордландцы в Чудо-Юдо гарпуны, и нырнуло оно обратно, ибо ничто и никто не могло теперь остановить армию Ромельна, которому надоело ждать с моря погоды. Однако этой заминки хватило, чтобы люди Дальних краёв смогли вовремя подготовиться. И вооружилась армия империи Га Рё, и пошла строем черепахи, дабы не позволить отнять эликсир юности из Страны вечной молодости.

— Кто эти люди? — Округлил глаза Годомир, всё ещё находясь в западной части Фантазии и указывая на суровых, накачанных воинов втрое выше его самого.

И отвечали ему варвары Эйнара:

— Это берсерки, родственники троллюдей; будут они сражаться вместе с нами.

— Но зачем они едят ядовитые грибы?! — Недоумевал поражённый Лютояр.

— Увидишь. — Ответили ему. — Мухоморы сотворят страшное, и будет летать всё живое и неживое вокруг берсерков.

И пожелав тем успехов, ускакал Годомир вместе с другими хладичами на северо-восток, дабы биться там.

И встретилось войско тиранское, и войско эйнарское, и войско Ярхейма, и ополчения Тезориании, Швинии, Бронтуса и Стерландии с объединённой армией Стран полумесяца на Поле платиновых клинков; так далеко смогла пробраться вражья рать.

И выставила каждая из противоборствующих сторон порядка ста тысяч воинов, и с нордами шли в пешем строю гномы с тяжёлыми секирами, тесаками, топорами, молотами и кувалдами; и в конном строю двигались лучники-эльваны.

И начали норды теснить бедуинов-амулетинцев, ибо и впрямь, наевшись перед боем красных мухоморов, озверели берсерки и разламывали пополам тела врагов.

Но поток недругов всё не иссякал, и начали войска нордов потихоньку выдыхаться. Тогда прилетели феи-крылатки и смочили им лбы и уста живой водой.

Но проснулись тут великаны, и тролли всей мастей, и йнигг, и начали трясти землю что есть мочи. И обрушились скалы, и часть войска тиранского сгинула в глубокой пропасти. И обагрилось кровью знамя с изображённой на нём мордой секача-одинца (что являлось ещё одним из символов Тирании), и вышли тогда из лесов дикие хряковепри, и мстя, начали подбегать к великанам, подрезая тем стопы своими мощными резцами.

Но показался тут на горизонте длиннющий караван, и не было ему ни края, ни конца. И сидели на конях и дромадэрах, папонтах и носохватах люди крайне неприветливой наружности, и стало ясно, что на подмогу Аль-Тайру и Лунду спустилась в долину с высоких южных холмов армия «Кровавой троицы» — солдаты Гемлюра, Садума и Ерхона. И хватали они арканами хряковепрей, ловили и убивали, жестоко вспарывая им брюха.

Обогнул тогда эйнарский флот Фантазию с запада и хотел было высадить свою морскую пехоту прямо в лундских землях, дабы окружить амулетинцев. Но жёстко просчитались норды, недооценив силу неприятельскую — перегородил эйнарцам морской путь флот Синдбада-морехода. И застигнули были эйнарцы врасплох, ибо никак не ожидали, что амулетинцы умеют плавать и строить ладьи.

И выставил Синдбад против многовёсельных драккаров и снеккаров нордов вполне годные корабли, да ещё и с пушками, стреляющими тяжёлыми ядрами и дымовой завесой. Но отряд эйнарцев был опытней и многочисленней, поэтому вынужден был перейти Синдбад к партизанской тактике, напрочь отметя абордаж и морской десант.

Но поднялись тут в воздух враны и крыланы, гриффоны и крысы-летяги, и стали кусать и клевать эйнарцев. И не было у них луков и стрел, дабы отбиться от пернатых тварей, потому как предпочитали те всегда оружие ближнего боя, считая лучников воинами, увиливающими от битв напрямую. Тогда прилетели на помощь эйнарцам сиричи и моричи, а в тыл вредным птицам зашли пальмеры. И продолжался бой воздушный очень долго, и перевес был то в одну, то в другую сторону.

И отвернулась удача от эйнарцев, и обнаглел Синдбад вконец, поскольку очень был хитёр. Но показались вдали на севере ладьи с тяжёлыми сизыми щитами, и надували ветра паруса и знамёна цвета дёгтя, и обрадовались эйнарцы, ибо то были драккары троннаров, плывущие из Хольмгарда и Абфинстермаусса. И потопила троннская флотилия судёнышки пирата Синдбада, и самого его также пустили ко дну, успев найти при нём некую карту — и вот, сундук с несметными сокровищами нашли искатели на неведомом ранее мореплавателям Зелёном острове.

Сухопутные же войска переместились к священной дубраве, ибо решительно хотели норды вернуть себе замок Кранндарах. И начался бой в дремучем лесу. И стояла уже ночь, и много нордов полегло от одного только уханья филиноидов. Но прискакала на лани серебристой, на помощь своим людям Элеонора, кронинхен стерландская, и осветила чащу своим светом. И стерхи с нею прилетели, и спасли нордов оттуда, а оставшиеся в лесу амулетинцы были замучены дубами насмерть. И рядом с грациозной ланью Элеоноры, бок о бок вышагивал златой единорог, верхом на котором была Айлин, кронинхен тезорианская. И от её улыбки становилось так хорошо, что поднимались даже сильно раненые, и снова шли в бой.

Другая же часть армии нордов заставила амулетинцев отступать вглубь своих земель, и до самого Великого разлома дошли тиранцы, и зря: вынырнули оттуда хемантропы, люди песчаные. И эльдры тут как тут, со своими песчаными големами. И закрутило, завертело в пустыне нордов, и придавило песком. Тех же, кто посмел выжить, закусали насмерть скорпионы.

Истосковалось по крови людской зло, и вышли на охоту вампы, ведьмы, фурии, бестии, кадаверы, тени, мёртвые души и прочая нежить; и мучили, мучили они нордов изрядно, пока они сами не стали такими же.

Тем временем в восточной части Фантазии также шла бойня: объединённая армия фрекингов, свэиков, хладичей, нордландев и сиберов перешла Калинов мост и, выманив скуловидов, акиян и номадинов в Маковое поле, начала нещадно избивать, чтобы в следующие разы неповадно было. И сонными стали кочевники с непривычки к запаху красных цветков; и загудели их головы, и отяжелели веки. И также с обеих сторон было по сто тысяч воинов.

Но поднялись в воздух три ведьмы — Баба Яга, Мыстан Кемпир и Ялмауз Кемпир, сидя в ступах и погоняя пестом. И заметая следы свои в небе помелом, сбрасывали на головы нордов камни. Тогда прилетели откуда-то с севера гуси-лебеди, а с ними — горланусы и загагары. И начали они щипать старух что есть силы, и растеряли те свои платки, обнажив седые космы. И стали бабуси громко ругаться, и изошли в своих речах на ядрёное дно. И такими словами бранились, что свернулись у нордов уши в трубочки.

Хельга же спустилась на коне своём лихом с ближайшего холма и молвила:

— Сюда свой путь держат ещё невесть какие полчища; с ними вий, Кощей Бессмертный, гоблины и Айдар.

— Дракон?! — Перепугались не на шутку и без того встревоженные норды. — Воистину нам конец.

— Никак вы всполошились, трусы? — Хмыкнула Рыжая и снова залезла на свою лошадь. — Да, враги на горизонте, но им три дня пути; нужно что-то предпринять.

— Я знаю, что делать. — Нашёлся Годомир и потёр медную лампу, подаренную ему когда-то купцом из Магхра, Лариохом уль-Вулкани. Лютояр прекрасно, отчётливо осознавал, что сапоги-скороходы и ковёр-самолёт можно было использовать лишь по одному разу каждый, и оба тех раза были применены.

Явился тогда из лампы джинн немедленно и спросил, чем он может быть полезен; но предупредил, что загадать можно лишь три желания.

— У Айдара три морды вместо одной; оттого и трёхглавым змием он зовётся. Перенеси ты меня к жилищу птицы Самрук, и будет это первым твоим заданием.

И доставил Годомир джинн в Самруктас, а тот, недолго думая, уселся под валуном и стал ждать, когда Самрук пожалует сюда. Но услышав сильное сопение, понял Лютояр, что сел он не у валуна, а у когтя сильной птицы, настолько огромною она была.

И взобрался хладич на спящую птицу, и стал щекотать ноздри Самрук камышом. Та приоткрыла свои глаза и немедленно проснулась.

— Кто нарушил мой покой? — Пыхтя, фыркнула птица.

— Годомир я Лютояр, наследник хладского престола; а привело меня дело.

— Чего тебе от меня нужно, Годомир? — Важно сказала Самрук и зевнула. А потом стала чистить клювом одно из своих крыльев, не шибко обращая внимания на королевича, которого точно ветром сдуло, и покатился он в дюны.

— Идёт на нас армия большая, и Айдар, твой давний враг, там в арьергарде. Замыкает он, венчает шествие поганых гоблинов, и без тебя нам не управиться.

— Так и быть; я помогу. — Согласилась птица. — Только нужно каким-то образом остудить его пламя, иначе выжжет дракон и оперение моё, и вашу землю. И останусь я без одёжи, а вы без урожая.

И встретил Лютояр давнего друга своего, Эрла Танцующую Лапку, спустившись в пещеры, и также, как и Самрук, попросил о помощи. Белых же мышей, мышей благого Ксандра не пришлось просить ни о чём: они уже были, где полагается.

И вот, лежит и спит дракон без задних ног, и гоблины, и дивы. И росло там совсем рядом много влагособирающих растений. И перегрызли мыши стебли некоторых из них. И полилась из магических кувшинок, фиалок, сирени и нарциссов в ноздри и приоткрытую пасть Айдара роса; да не простая — волшебная, да на два ушата объёмом. А чтобы не перевернулся вдруг Змей Горыныч на другой бок, где не растут те цветки, то оплёл его за целую ночь паук-сенокосец паутиной так, что сдвинуться туше было бы невозможно.

И продрал зеньки свои змий проклятый, и хотел было сделать отрыжку огненную, да только пар из пасти его пошёл; начал дракон кашлять и чихать, и глаза слезиться стали.

И выпил Годомир зелье друидово, что научил его готовить Седобрад, и стал крепче и сильней. Пригубила и Воительница. И помылся хорошенько в бане Годомир перед боем; свеником берёзом и мылом дегтярным, и точно народился.

И покрыло поле, как уже бывало, тень большая, тень громадная: сдержала своё слово птица Самрук и прилетела; и на правом её крыле прятался Годомир, а на левом — Хельга. И вступил в борьбу с Самрук Айдар не на жизнь, а на смерть, и потерял одну голову за другой, ибо и Рыжая, и Лютояр также вершили суд свой над драконом. И пал Айдар, и погиб, и туловище его при падении задавило вия и часть гоблинов. И разбежались в страхе они, но дивы и дэвы пошли дальше, не взирая ни на что. Кощей же куда-то исчез, выйдя сухим из воды.

И отпустил Годомир Самрук, не силах её больше держать подле себя; и взмахнула крыльями птица важная, птица гордая, и исчезла за горизонтом.

И одолевать начал Лютояр, и войско его, и дрогнули уже было редеющие ряды кочевников, как вдруг выехал оттуда мужичок с ноготок, и сотряс воздух своим писком:

Надеру тебе я зад —

И отправлю прямо в ад!

И был это батыр Ер Тостик, по прозвищу Козий Хвостик.

И сошёлся он в сечи великой с Годомиром, и помял того изрядно, ибо изворотлив был, как заяц. Но изловчился Лютояр, взбешенный тем, что его швыряет оземь за руку по левую и по правую сторону от себя какой-то карлик. И лежит Ер Тостик, Козий Хвостик на примятой ещё драконом траве, и более не дышит.

И оскорбился джан-хан Бекташ, что потерял лучшего из своих батыров, и выехал сам; на чёрной козе, в синем камзоле и лисьей шапке на голове.

— Ну здравствуй, Годомир наш Лютояр! А это снова я — знаешь, кто я? Я тот, кто убил твою мать двадцать один год назад…

— А ну подь сюды, сын шакала! — И в слепой ярости набросился на него благороднейший из хладичей, и срубил Бекташу буйну головушку, мстя за смерть матери, дяди и двоюродного брата; за смерть всех достойных витязей, за выжженные огнём деревни.

Но напустили эльдры ледяных големов, и тяжко стало нордам, однако вышли из лесов лешие и ведмеди, и дыханием своим растопили лёд и чары. Но набросились на ведмедей боевые коты и боевые львы, которые пришли вместе с кочевниками; и чуть до смерти не загрызли они их. Однако прилетели шмелевидки, и покусали хищных кошек; и взвыв от боли, убрались восвояси.

Тогда надвинулось на нордов всё Грибное царство во главе с бледною поганкой Аманитой, и в рядах их затесались моховики, хищные мшанки, супердождевики, гингеры, омофаги, ожившие трюфели, бледные и белые поганки, и прочие фунгоиды. И так уж хотелось изголодавшимся нордам есть и пить, что травились они насмерть ядовитыми грибами, и некоторые грибы пускали в ещё живых людей свои мицелии, и страшной была участь попавшихся в аманитову западню. И мельчало войско нордов на глазах. И помогал Грибному царству в коварстве своём сизый корень, вытесняя своим присутствием все хорошие побеги.

И наблюдала внимательно Рагнильда в зеркальце за всем, что что происходит на поле брани. И впервые в жизни что-то ёкнуло у неё в груди, ибо воз и малая телега было недругов кругом, хоть пруд пруди. И скрепя сердце отправила она троннаров и троннских берсерков на подмогу; и флот, что пришёл на помощь эйнарцам в борьбе с Синдбадом тоже было её рук делом.

И добрались троннары и берсерки до места сечи, и воскликнули горестно прочие норды:

— И вы супротив нас изволите идти?

Но заверили те, что одним духом мазаны и не подведут, как братьев. И нипочём были грибы берсеркам, ибо и без того одурманены были мухоморами и дурман-травой. И иссекли в порошок они все мицелии грибные, и отпустила нордов Аманита, вне себя от злости и собственной беспомощности.

Шли и шли неумолимо норды, мстя вдесятеро за убиенных собратьев. И трудно было кочевникам Срединных земель им противостоять, потому что влилась свежая кровь из кронства Тронн, ибо это грозная силища, которая ломает и уничтожает всё под корень.

Тогда ополчились тут на силищу нордов несокрушимую сырттаны, как последний оплот и резерв среднеземельцев, но были смяты и раздавлены. И напевали норды торжественную песнь, и шли только вперёд, не оглядываясь назад.

Нордландцы же высадились на Покатые брега Дальних краёв и углубились в дикие леса, где на них выскочили уже поджидавшие их красные пантеры, пегие барсы, сумчатые парды и большезубые тигры. И несладко пришлось нордландцам, и воззвали они в Рог войны. И услышал их Годомир за много лиг отсюда, и потёр лампу сию минуту. И едва джинн предстал перед ним, потребовал Лютояр избавить сородичей своих от новой напасти. И выполнил джинн просьбу хладича, и изъял со дна морского одну необычную ракушку, и затрубил в неё. И услышав неприятный их слуху звук, разбежались дезорганизованные хищные кошки кто куда.

Но и без того хватало проблем нордландцам, ибо опутали лианы и орхидеи их ноги и руки, и не могли более идти; и вгрызлись в стопы зудни пяточные, и рухнули, обессиленные, наземь. Маморотники принакрыли своим убийственным опахалом, и мандрагоры противно визжали над ухом, будто и не растения вовсе. И травила омела запахом своим и без того негодный воздух. И обжигали локти и щиколотки щипачи.

И мучила нордландцев дико жажда; и непентес гигантский рос неподалёку. И пошёл один хлебнуть живительную влагу, что хранил в себе тот растительный кувшин, и не вернулся: вскарабкался глупец на стебель, и забрался в непентес, но поскользнулся и рухнул в самую жижу, и растворён был мгновенно соком млечным, ибо питается непентес отнюдь не только всякими букашками; прельщает многих запах сока, что хранит в своём кувшине он…

Саламандры, сколопендры, драздрапендры и тритоны; косожоры, эренарии и тегенарии; все вставляли нордам палки в колёса своим великим противлением. Но на выручку пришли кваки, огнехвосты, слизни волшебные и тушканы. И поели кваки и иже с ними всех тех тварей, и наелись до отвала.

И дошли нордландцы и соединившиеся с ними войска из восточного крыла нордов до земель племён красномазых, и вот: Ядовитая Виверна предводительствует тем, и дочь она самого Вайверна, одного из сыновей Того, кого называть не следует. И не ожидали такого поворота норды, ибо хватило с них уже одного дракона. И для того, чтобы сразиться с войском северян, на поле под яркие знамёна вышли не только понки, тропиканки и амазонки — приплыли также туземцы из Корохонга, Квандонга, Сувонга, Вэнга, Квебанга и Хеаланга, островов Ёсай, Цзин-Жо и Цзин-Зю, что в Драконьих землях, которые по другую сторону Фантазии. И туземцы Драконьего острова тоже были здесь, и королевские кобры из Кобралитета; только с Острова Святого Духа никто не приплыл, ибо благодать витает над островом тем, и свободен он ото всякого оружия. И выставили они вместе с Понком, Тропиканией, Муссонией, Га Рё, Отуа-Лаа, Хвэ, Лю Шином, Хинакамом и Юнгландией войско настолько огромное, что захватывало дух; Вербалия же и Феева земля уже были за нордами.

— Дракон доест, что не доел; а мы умрём — но поможем ему! — Загадками говорили красномазые, бросаясь в битву.

Тогда Годомир, который уже поставил на колени Юртистан, Номадистан, Степию, Тамгу, Юсмин, Вурру, Эйдыр-Даг, Билерстан и Жантекке, потёр лампу в последний раз. И вышел джинн, и спросил, что надобно. Тогда попросил Лютояр помочь ещё раз, и всесильный джинн обрушился сам на щелеглазок и красномазых; ветром сильным он пронёсся над их головами. И сорвало от ветра клапан у вулканов Жерляк и Вышегром; и вот, враги, находящиеся ближе к лавовому потоку, сгорели в огненной реке заживо. А нордов не тронула лава, застыв бесформенною массой. И выполнив последнее задание, развоплотился джинн, став свободным; ныне он один из эфириалов.

И не с кем стало воевать нордам, и вошли они в селения вражьи. И не тронули ни женщин, ни детей — даже золото оставили в покое. Но унизили, возвысив на флагштоках свои крестообразные вымпела.

— И так будет впредь; знайте, с кем бьётесь, и против кого идёте. — Изрёк Годомир.

И подарили жители тех мест Лютояру как победителю удивительное ожерелье. И окрылённый победою, не узрел Годомир подвоха, ибо затаилась в сердцах щелеглазок месть, и от всей души подарил украшение Хельге. И как чувствовала Рыжая, что не следует ей принимать подобный подарок; и слегла, и стало Вительнице очень и очень худо, поскольку из драгоценной обманки был сделан дар, и впились в кожу кристаллы-оборотни, не пожалев прославленную деву.

Умирая, слабеющими руками ухватилась Хельга за грудь Годомира, и прошептала:

— Открылось мне, что сие — дело рук побеждённых; посему не грусти над тем, в чём нет твоей вины. Но пообещай, что разыщешь ради меня сестрицу мою Майю, ибо дивный это ангелок, так непохожий на нас с Рагнильдой. Меня схорони так, как велит обычай, а чернобровку опасайся: предчувствую, что прознав о гибели моей, остережётся она и будет прятать от тебя мою ненаглядную златовласку, ибо не действуют на тебя никакие её чары; и благодари за это друида, что взрастил тебя однажды.

И пересохли у Рыжей губы, и стало ей тяжело дышать и тяжело говорить:

— Вот, более всего на свете я мечтала умереть на поле брани, защищая наши кронства; мечтала стать я валькирией и отправиться в Вальгаллу. Ты же не плачь над бренным телом моим; ненавижу я нытьё. Как разыщешь Майю — женись на ней и оберегай от Рагнильды; ты достоин…

И остановился Хельги взгляд, и выдохнула она двадцать один грамм своей благородной души в воздух. И тормошил было её огорошенный горем Лютояр, но тщетно. И бережно взяв на руки, отнёс к берегу; благо, было недалеко. И уложил (предварительно забальзамировав ввиду предстоящего долгого пути) в ладью, усевшись сам. И не плакал, но закрыл лице своё руками, горюя молча, ибо очень привязался к Рыжей.

— Сжечь всё дотла, никого не щадя. — Мрачно проговорил Годомир, и не было на нём лица. — А я поплыву вместе с лучшим своим другом в последний путь, и войдёт она в свой дом родной хотя бы мёртвой.

Западные же норды сокрушили Аль-Тайр, Лунд, Магхр и Мирух; вдоль и поперёк испепелили Ерхон, Садум и Гемлюр. Завоевав Хебир, Хрустан и Нумизанд, пересели на драккары свои обратно и добрались до острова Махалина, но потерпели страшное кораблекрушение, потому что восстали из пучины океана ойнозавры, и начали поедать нордов вместе с их кораблями впридачу. Но положение спасли жаброноги и гребневики, которые тучей замаячили перед ойнозаврами. И ступили норды на берег, но преградили им путь субантропы и криптозавры. И порубили их в ярости своей великой норды, ибо ожесточились их сердца весьма.

Другие же островитяне дать отпор не посмели, потому что праздновали День весёлых крабиков, и были без оружия в своих руках. Хогго, Гонго, Среднее Гонго, Намбенди, Звебонгве, Таликети, Олобинга, Адди-Нубаль и Момбо-Мзешу — все эти государства пали под несокрушимым, полным мести и злобы северным войском.

И встретились все армии нордов; крыло западное и крыло восточное, и пошли одной волной. И дошли норды и до Страны вечной юности, и до Благодатного края. И получили всё, чего хотели; добились всего, чего желали: всей Фантазией теперь владели норды, от Северных кронств до Южных государств, от Стран полумесяца до Дальних краёв, от Моря мерзлоты до Великого океана и, переплыв его, подмяли под себя все Драконьи земли, ибо жажда власти (равно как и жажда мести) неиссякаема в человеке.

Глава XIV. Лучик надежды

Пока одни норды покоряли земли, другие правили уже имеющимися. И по-прежнему над кронством Тронн владычествовала Снежная королева, и не было никого, кто был бы столь же могуществен в чёрной магии, алхимии и некромантии.

И пошла троннская кронинхен ещё дальше: изобрела она одно вещество; без вкуса, цвета и запаха. И страшным ядом было это вещество, и распылила его королева на все близлежащие земли из своей Чёрной башни. И падал люд замертво, ибо не имел противоядия. И сократилось население настолько, что осталась правительница совсем одна, за исключением варгов, тетралаков и токритиранов, что охраняли её покой; да гномов, которые служили ей против своей воли и готовили для неё пищу.

И узрела Рагнильда в зеркальце своё, что нет больше Хельги в мире живых, и обрадовалась страшно. Но убоявшись гнева хладича, решила подстраховаться; ибо знала ведьма, что лют и яр в своей злобе Годомир, и за смерть дорогих ему людей будит мстить всем и мстить жестоко. Знала Чернобровка также и о том, что Лютояр один из тех немногих людей, на кого не подействуют её чары.

Именно поэтому велела Рагнильда спрятать гномам гроб с Майей во глубине их гор; где гномы обитают. Но семеро из гномов оказались настолько любопытными, что начали толкать гроб то в одну, то в другую сторону, дабы открыть; ибо думали, что их хозяйка сложила туда свои сбережения.

И случилось так, что проснулась Майя, потому что во глубине гор не действовало на неё волшебство сестры. И начала постукивать по крышке изнутри, и издавать глухие звуки. И перепугалась гномья семёрка, ибо решили глупцы, что разбудили некоего злого духа, которому велено сторожить «приданое».

И принесли гномы инструменты, и вскрыли гроб, и вот: восстало оттуда очень красивое, но бледное и сонное создание. И завидев такую прелесть, запрыгали гномы от радости и счастья. И приносили девушке еду, и прозвали Белоснежкой, ибо кожа её была светлой, нежной и бархатной.

Набравшись сил, прибралась Златовласка в убежище гномьем, и пожурила своих новоявленных друзей за то, что много мусорят они. И сдружились, и водили хоровод.

Но навестила гномов Рагнильда, и велик был её гнев над ними; за то, что открыли длинный и высокий чёрный гроб. И не узнала Майя сестру, ибо совершенно ничего не помнила.

И сделала Рагнильда Белоснежку своей Золушкой, и мыла та шахматные полы в её новой цитадели, ибо хозяйкою Медной горы отныне была наша черноволосая ведьмочка, переселившись из Чёрной башни в горы. И стирала теперь Майя, и убиралась, и готовила для Кровожадины еду, и благодаря новому колдовству сестры была глуха и нема. И всячески унижала свою младшую сестру Рагнильда, завидуя её внешности, разуму и доброму сердцу. Несчастная Золушка выбивала ковры и чистила ведьме туфельки до блеска. И за малейшую провинность оказывалась в тёмном чулане или на чердаке, ибо выстроили в горе гномы для троннской кронинхен внушительные чертоги. И комната злой феи была из хрусталя, а комната Майи была в плесени и паутине. И плакала порой жалобно Майя, забившись в комочек, но плач её слышали лишь насекомые, ибо запирали её на ключ, и с гномами беседовать запретили.

Что же до Годомира, то, едва добравшись до Северных кронств, надел он на себя даренную ещё Робином Хорошим шапку-невидимку. И оказавшись в Море мерзлоты, вложил он упокоившейся навсегда Хельге в ладонь её верный клинок, а другую руку схватил и прижал к своей груди. И сказал так:

— Вот, дальше пути наши расходятся до скончания времён. Пусть корабль твой плывёт далеко на север, и пристанет к самому полюсу. И вечный лёд да сохранит тело твоё от разложения и клёва, и да пребывает пусть оно там вовек. А может, доплывёт до тех мест, откуда появились норды, прежде самого острова Нордика. Нам не суждено быть вместе, ибо воины мы оба, и отошла ты в мир иной; но восторгался я смелостью и решительностью твоей, ибо не есть это характерно для девы. А Майю я найду, и Рагнильде покажу!

С этими словами спрыгнул Лютояр на сушу, а в лодку вложил магический камень, магнетит, и потянулся магнетит на север, к полюсу, и поплыла лодка, найдя верный курс.

И очутился Годомир в Скале мышиной, в Абфинстермауссе, и нет там никого, лишь черепа да кости. И воздух нехороший и тяжёлый.

И пробрался хладич в Чёрную башню, а именно в покои ведьмовские, но пусто и там; лишь на столе раскрытая книжица.

«Если кто-либо мешает тебе — избавься от него раз и навсегда; любым способом», гласило на одной странице; другая же была свободна от каких-либо записей.

И пошёл было уже Годомир прочь, совсем растерянный, как обратил вдруг внимание его взор на малахитовую шкатулку. Крутил-вертел Лютояр её в руке, обнюхал и открыл. Коробочка была пуста, но на всякий случай хладич сложил её себе в карман.

И направился Годомир в сторону гор, ибо снизошёл на него дух добрый и вёл, куда надо.

Идя мимо одного ущелья, уронил Лютояр шкатулку прямо туда. Хвать — клубок волшебных нитей, который таскал хладич ещё со времени друидова испытания, также укатил, вслед за коробочкой, но конец зацепился за сук одного древа.

И полез храбрец вниз по верёвке, и не подвела, не разорвалась. И валяется шкатулка подле какого-то потайного хода в гору, вроде норы.

И вошёл Годомир туда, и шёл, осторожно ступая в кромешной темноте, пока не повстречался с парочкой гномов. И спросил у них путник, не из этих ли мест малахитовая шкатулка, ибо не мог поверить на случайность текущих событий.

— Из них самых; это вещица сотворена в Медной горе, где ты сейчас находишься. И есть у горы хозяйка, но она суровая весьма и высока ростом; не чета нам.

Оттолкнул тогда грубо гномов Лютояр, и уверенным шагом зашагал в то место, которое казалось светлее многих других. И стены отбрасывали блики, и свод его сиял.

И вот, сидит в той тверди черноокая Кровожадина, и словно поджидает хладича:

— Входи. Ибо знаю Я, кто переминается там на пороге. Шапку сними, ибо от Моего взгляда не ускользнёт ничто; и и что для одних невидимо — для Меня видимо всегда.

И повернулась Рагнильда, и смерила вошедшего Годомира холодным взглядом. И треснула коробочка, и льдинками упала на пол подгорной пещеры.

Выхватил тогда Лютояр из ножен своих меч-кладенец и рявкнул:

— Одна сестра ушла. За ней уйдёт другая. Третья же погибнуть не должна.

И молчала ведьма, и медлила, ибо почуяла, что не по зубам ей этот крепкий орешек.

— Я могу сохранить тебе жизнь! — Воскликнул хладич. — Вспомни, на что ты пошла ради нордов! Ты всё-таки не оставила их одних на поприще войны, послав и флот и войско! Значит, есть в тебе хоть капля жалости и доброты!

И не ответила Рагнильда, точно заклеены были её уста смолой.

— Пожалуйста, смилуйся над Майей! — Умолял Годомир. — За что ты так с ней? Чем прогневала она тебя, чем насолила? Послушай: Хельги больше нет; мы потеряли, к сожалению, её. Так не позволь сгубить и младшую свою сестрёнку! Пойми, ты ведь останешься совсем одна! Тебя не тяготит собственное одиночество?!

— Нет. — Молвила Кровожадина. — Мне прекрасно, когда Я остаюсь наедине со своими мыслями, и никто Меня не допекает любопытством и глупыми расспросами.

— Оставайся, но Майю пожалей! Прошу тебя, не доводи до греха…

Тогда восстала королева во всю величину своего роста, и насмешливо ответила:

— Глупец! Я не боюсь ни тебя, ни твоего остро отточенного клинка; никого и ничего. Я богиня; Я сама себя таковой сотворила. Нет Мне равных в магии, и уже не будет.

И хлопнула в ладоши Снежная королева, и привели гномы под руки дрожащую от озноба, точно осиновый лист, Майю.

— Забирай свою зазнобу и избавьте Меня оба от своего присутствия! — Зашипела Рагнильда.

И в тот самый миг, как она это сказала, рассеялись остатки чар, и вспомнила Майя всё; и разверзлись её уши и рот для восприятия. И согнулись её колени, и съехала девушка на пол, не в силах устоять от такого потрясения.

— Сестра, сестрёнка! Не может быть… Ты не такая! Ты бы не смогла! — Отбивалась златовласка от навязчивых мыслей, ибо это были не сказанные вслух ведьмины речи, в которых она описала вкратце все события в Фантазии, пока была та Спящей красавицей, и вплоть до сего дня. Но поток навязчивых мыслей всё не прекращался:

— Да, Майя, да! Я пошла на это, Я такая…

И медленно, но верно началось землетрясение.

Тогда схватил Годомир Майю за руку и начал уводить из подгорных пещер. И остановился в проходе, и протянул другую руку Рагнильде:

— Ты можешь пойти с нами! Довольно уже смертей! Верую я, что простит тебя дух добрый…

— Меня? — Захохотала королева Тронна, некогда — средняя дочь в семье странствующего купца. — Я такая же, как Хельга, о хладич: она не могла не быть воином; а Я не могу не быть злой феей…

И сняла исполинка с пальца своего перстень, и покрутив блестящий камешек кровавого цвета, быстро высыпала что-то в преисполненную вина чашу. И выпив, мгновенно отравилась насмерть с гордой улыбкой на лице. И упала, и не стало Рагнильды. И засыпало её обломками скал, и они теперь её могила.

А Лютояр, выбравшись вместе с Майей на поверхность, узрел, что не только Медная гора, но вся земля ходит под ногами ходуном. Ибо не ведал, не разумел хладич, что пробудилось великое зло: проснулся тот, имени которого нельзя было называть до сегодняшнего дня; проснулся тот, кто является первым среди драконов; проснулся дух Драко…

Норды же, завоевав Фантазию, предались питию и чревоугодию. И сошла с них всякая духовность, и истребился из них всякий помысел хороший. И ломились их столы от ароматов, богдаров, вкусладцев, кисликов, плодов кокко, плодов фениг, пузисов и фруктисов. И попивали кофе, чай и какао, заедая пахлавой, и омывали чресла свои розовой водой. И вытирались о ковры, и забыли, что жизнь состоит не только из развлечений.

И возгордились победою над всеми народами юга и востока; и плясали, и веселились. И устраивали забавы, но увяли розы, не желая цвести в их кувшинах; сникли берёзы, дубы, буки, сосны, осины, ели, хляи, клёны, ясени, юкка и гинкго; разлослась буйно крапива.

И разгневался Некто на людей, и молвил:

— Вот, создал Я себе помощников по образу и подобию своему; жалею теперь очень. Потому что не убоявшись кары Моей, начали непримиримую междоусобицу. Как можно ненавидеть за цвет глаз или волос, Я не пойму. Каждый из народов приобрёл для себя такую внешность, какая идеальна в местах его проживания. Щелеглазки и скуловиды выдержат ветра, амулетинцы и южане справятся с жарой; нордам же нипочём лютый мороз, но перегрызлись друг с другом все людские племена, и воцарился в Фантазии Моей беспредел и хаос. Повалены деревья, и плачут истово зверята, ибо лишились они крова. Что наделали вы, люди, и зачем? В мире и согласии надобно было находиться, и хотя бы иногда вспоминать, Кому обязаны вы Раем. Сокрушу Я род людской, ибо не вижу Я иного выхода.

И погрузил Некто всех оставшихся людей в сон; уснули также и Майя, и Годомир.

Но переиграл Некто дух злой и не менее всесильный — пала тень духа Драко на Фантазию, и свечерело вмиг. И исчезло всё.

Тогда вступили между собой в борьбу дух злой и дух добрый.

И желал злой дух снова воплотиться в Драко и доесть, догрызть Фантазию до конца; завершить однажды начатое, но недоделанное.

Но яростно противился этому Некто, и эфириалы пришли ему на помощь. И всячески довлело добро над злом, покуда вконец не одолело, потому что одним из эфириалов являлась Хельга Рыжая, а другим — Эйнар Мореплаватель.

И как только зло исчезло, восстала Фантазия вновь; в прежних своих границах. Но искажена она была изрядно, а уснувшие навеянным Некто сном люди не внушали доверия.

И вот — победив зло, захотел Некто уничтожить род людской совсем (как уже мыслил ранее перед битвой с духом Драко), потому что нет в нём ни света истины, ни капельки милости, и согласия между людьми нет вовсе. И за то ещё хотел сгубить, что испортило человечество всю природу Фантазии, всю красу её и величие.

И говорил Некто снова:

— Вот, были у Меня ангелы серые, и не оправдали надежд; и род человеческий туда же. Так простру же длань свою карающую и изничтожу наконец…

Но просили перед Некто эфириалы за людей, и смягчился тот, и пробудил людей, но не всех. И самым благородным дал вторую жизнь, а самых гнусных извёл в Тёмное пристанище.

И возложил Некто длань свою на голову Годомира, и сказал:

— Славный ты малый, но огорчал ты не раз, поскольку застлала месть и ненависть очи твои. Возродил Я Фантазию вновь, но ещё решаю, быть ли тебе в ней.

И смилостивился Некто над Лютояром, и принял его в лоно обновлённого мирка.

И сказал Некто всем людям, которых пустил в Фантазию:

— Живите долго и счастливо, но помните, кто вы есть, и кому обязаны жизнью. И цените то, что имеете. И берегите природу, как зеницу ока своего. Оберегайте слабых и беззащитных; воздержитесь от распрей и раздоров и между собой. Если срубили для нужд своих вы древо — посадите взамен другое; не ленитесь. Не загрязняйте водоёмы, и убирайте за собой. И сильно в количестве не множьтесь, дабы каждому достался обширный уголок; чтобы не ютились дома один на одном, но чтобы у любого мог быть свой земельный надел. Чтобы не были близкими соседями друг другу, ибо начнутся склоки и взаимная неприязнь, и зависть — у кого какой участок лучше или хуже. Селитесь так, чтобы не завидовать друг другу, ибо от зависти идёт и скверна, и битьё, и смерть.

И сказал Он ещё:

— Храмов Мне не воздвигайте; Мне этого не нужно. И портретам Моим не поклоняйтесь, ибо это не живое изображение. Достаточно просто иметь Меня в своём сердце.

И сказал Он напоследок:

— Не создавайте сложных механизмов, ибо облегчение труда приведёт к лености и ожирению, и навредит это знатно окружающей вас среде. И разного рода бумаг не созидайте, ибо усложнит сие вам самим жизнь и ввергнет в путаницу. И старайтесь для Фантазии, а не для своего живота, ибо вы в Фантазии не одни: растения, и птицы парящие, и звери сухопутные, и животные морские тоже Мои создания — и не допущу Я, чтобы они страдали; за них спрошу Я с вас. Вы венец Моего творчества; так будьте же достойным венцом.

И умолк Некто, и не говорил более, развоплотившись опять во вселенский добрый дух.

И восстал Годомир Лютояр как кронинг на престоле хладском, и женою его стала Майя. И родились у них дети, которых назвали Хельгой и Робином, Эрлом и Самрук.

И посадила Майя орешник, который есть символ Некто, и поливала его, и удобряла до конца своих дней. И каждую весну ходила к орешнику, дабы молить Некто простить Рагнильду за все прегрешения её. И внял однажды сердобольный дух, и изъял душу Рагнильды из Тёмного пристанища, и стала она одним из эфириалов, и помирилась с духом Хельги, и впредь свершала лишь добро, ибо в новой Фантазии не могло быть места злу.

И благословил Некто людей, и сошла на них его благодать, и вот: жили долго и счастливо и Годомир, и Майя; и состарились однажды, и умерли в один день, держась за руки. И души их, воспарив в воздухе, соединились с душами Хельги и Рагнильды, и отца их, и матери Годомира, и волшебника-друида, став одной большой и дружной семьёй светлых духов-эфириалов. И пели они хвалебную песнь Создателю и Творцу, и излучали в мир свет, тепло, добро и любовь.

Люди же в Фантазии перестали отличаться друг от друга как внешне, так и внутренне, став одним великим народом, дабы никто ни над кем не глумился, не издевался, не укорял; не выставлял свою наружность превыше всех прочих. И использовали люди ресурсы с умом; так, чтобы хватало всем.

И планировали свои семьи так, чтобы не возникло перенаселение, и еды, и пития чтобы хватало каждому. И дети росли послушными и правильными людьми, а не хулиганами.

И женщины не носили каблуков, потому что болят от них изрядно лапки; и когти не отращивали и не красили, дабы удобно было сжать кулак и выжать тряпку. И лице своё не красили, чтобы кожа не старела так стремительно. И одевались скромно; не как светофор. И свободными были их помыслы от сплетен.

И мужчины не устраивали драк; не пили крепкие напитки и не вдыхали дым и смолы. И не поднимали руки своей на чад своих и жён своих, и жили в мире, согласии и гармонии.

И у каждой отдельно взятой семьи был свой собственный домик; уютный и комфортный. И толстыми были стены домов, дабы возможные соседи не шумели, не мешали. И при каждом домике имелся дивный сад. И на ярмарки ходили что-то покупать крайне редко, ибо почти не было в том нужды: имеющийся при каждом домике земельный участок взращивал всё, что нужно для жизнедеятельности людской. И отпала необходимость в деньгах, ибо расплачивались путём мены товара на товар.

И не было среди людей ни воров, ни убийц, ни насильников, ни разбойников; не было шума на улицах, небоскрёбов и тюрем. Незачем грешить, когда в раю.

И ели пищу так, чтобы никто не страдал: коровки добровольно отдавали своё молоко, а растения плодоносили фруктами и овощами без вреда для себя. И питались волшебною росой, и не поедали мясо, не убивали; и лечились целебными кустравами с предгорных долин, а не непонятно чем; что лечит одно, а калечит другое.

И спустя многие тысячелетия активно использовали только энергию солнца и ветра, и ездили только на велосипедах — закаляя мышцы, а не отращивая их.

И была Фантазия раем, и стала лучше Земли; и наступил в Фантазии золотой век, который не прекратится никогда…

Примечания

1

Кефир (правильнее кяфир или кафир) — от араб. «неверный».

2

Астрократия — такая форма правления в государстве, при которой последнее слово за звёздами.

3

Сомнократия — такая форма правления в государстве, при которой на решение повелителя влияют его сны.

4

Гегемон — лидер; тот, кто преобладает.

5

Магократия — такая форма правления в государстве, при которой последнее слово остаётся за магами.

6

Супертайга — природная зона; тайга, плавно переходящая в тундру.

7

Альтерократия, эльдерархия — такая форма правления в государстве, при которой всё решают пожилые люди.

8

Астризм — поклонение небу, звёздам.

9

В широком смысле.

10

В переносном смысле.

11

Не забываем, что друид старался лишний раз не показывать Годомира, пряча от любопытного людского взора. На распросы последнего из-за чего нужно сторониться, Вековлас отмахивался, что так надо. Но теперь, видимо, время пришло.

12

Темнице.

13

В Вальхаллу попадали после смерти воины викингов; остальные нисходили в царство теней Хель.

14

Татуаж.

15

Подушке.

16

Да чтоб их… (ругательное).

17

Тысяч.

18

Дубина, к одному концу которой прикреплена цепь, к которой прикреплён железный шар или валун с шипами.

Content

Илларион Михайлович Герт
Сказание О Распрях

Глава I. О происхождении Фантазии

Глава II. Дракон, пожирающий твердь

Глава III. Родословная нордов

Глава IV. Три сестры

Глава V. Об алчности людской

Глава VI. Легенда о Мелиссе

Глава VII. Испытание

Глава VIII. Годомир Лютояр

Глава IX. Хранители руин

Глава X. Чужой

Глава XI. Месть

Глава XII. Раздор

Глава XIII. О битве за Фантазию

Глава XIV. Лучик надежды

Примечания