Пушкарева Наталья Львовна

Кон Игорь Семенович

Муравьева Марианна Георгиевна

Михель Дмитрий Викторович

Михель Ирина Владимировна

Шаповалова Вероника Орестовна

Бытовое насилие в истории российской повседневности (XI-XXI вв.)

Бытовое насилие в истории российской повседневности (XI—XXI вв.) :

коллективная монография общ. ред. и сост. М. Г. Муравьевой, Н. Л. Пушкарсвой

Утверждено к печати Ученым советом Института этнологии и антропологии РАН

Книга издана при поддержке Российской ассоциации исследователей женской истории и участии Фонда Белля, Глобального фонда поддержки женщин

Бытовое насилие в истории российской

повседневности XI—XXI вв.) :

Б95 коллективная монография / [И. С. Кон, И. 13. и Д. В. Михель, М. Г. Муравьева, Н. Л. Пушкарсва, В. Шаповалова] ; общ. ред. и сост. М. Г. Муравьевой, Н. Л. Пушкарсвой. — СПб. : Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2012. — 200 с.

ISBN 978-5-94380-136-5

Книга знакомит читателя с историей насилия в российском обществе XI—XXI вв. В сборник вошли очерки ведущих российских и зарубежных специалистов по истории супружеского насилия, насилия против женщин и детей, основанные на разнообразном источниковом материале, большая часть которого впервые вводится в научный оборот.

Издание предназначено для специалистов в области социальных и гуманитарных наук и людей, изучающих эту проблему.

УДК 316.75 ББК 60.5:88.5

В оформлении обложки использована гравюра Жан-Батиста Лепренса «Наказание кнутом» (иллюстрация из книги «Путешествие по Сибири» аббата lllanna д’Отроша (1768))

© Авторы, 2012

© Н. Л. Пушкарсва, М. Г. Муравьева, общая редакция, составление, 2012 © Европейский университет в Санкт-Петербурге, 2012

СОДЕРЖАНИЕ

Введение. Повседневность и обыденность насилия в социальной жизни: гендерный аспект 7

Очерк первый

Наталья Пушкарева. Позорящие наказания для женщин: истоки и последствия гендерной асимметрии в русском традиционном

и нисаном праве 11

Средневековье: «если не найдется девства у отроковицы...» ...13

Конец XV-XV11 в.: отношение к стыду и «иочестности» 17

столетие: «прохудившиеся» и «блудодейницы» 23

— начало XX в.: «о наказаниях дев за обиды против добрых нравов» 28

XIX — начало XX в.: «если жена в отсутствие мужа изменит ему...» 39 Последнее столетие: 1910-2010 гг 47

Очерк второй

Марианна Муравьева. Повседневные практики насилия: супружеское

насилие в русских семьях XVIII в 52

К историографии вопроса 52

Дидактика и закон: злые жены против добрых 60

Виды и типы супружеского насилия 75

Побои и увечья: физическое насилие в семье 77

Некоторые выводы 102

Очерк третий

Дмитрий Михель, Ирина Михель. Инфантицид глазами образованного

российского общества второй половины XIX — начала XX в 105

Инфантицид в поле зрения историков и других специалистов106

Инфантицид как преступление: позиция юристов 117

Инфантицид как результат отсутствия помощи: взгляд медиков123

Инфантицид как социальное зло: голос журналистов 133

Очерк четвертый

Вероника Шаповалова. Сестренки, мамки, дамки: тема насилия в женских лагерных мемуарах 142

Очерк пятый

|Игорь Кой\. Телесные наказания девочек и мальчиков в России XX — начала XXI в.: повседневные практики и общественное мнение . .. 164

Исторические истоки 168

Советская Россия 174

Воспоминания мальчиков 177

Воспоминания девочек 179

Современная Россия 184

Степень распространенности телесных наказаний 185

Отношение к телесным наказаниям 188

Abstracts 197

Сведения об авторах 199

Введение

Повседневность и обыденность насилия в социальной жизни: гендерный аспект

Насилие — древнейший и один из самых простых способов разрешения социальных конфликтов. Вся социальная история — это череда насильственных действий, которые можно разделить на физические (порабощение и уничтожение), политические (доминирование одних социальных групп над другими) и экономические (обмен, прежде всего неравный).[1]

Неизбывность насилия как способа разрешения конфликтов заставляет современных исследователей пристально изучать с позиции этнических, ценностных и правовых норм идеологические и моральные принципы взаимодействия людей:[2] исследуя эти явления, специалисты в области социальных наук пытаются найти истоки побуждений к насильственным действиям. Анализ этих взаимодействий убеждает, что в основе любого насилия всегда остаются стремление к господству/ доминированию, борьба за жизненные ресурсы или власть.

В современном обществе таким устремлениям и борьбе стараются придать легитимность, и культурное поле даст для этого нужное основание. Культурное насилие придаст прямому насилию условно-приемлемую, как бы «законную» форму, отчего насилие может восприниматься как справедливое наказание или необходимое средство в достижении цели, решении возникающих проблем.[3] Психологическим механизмом внедрения культурного насилия в массовое сознание считают интсрио- ризацию (букв. — переход извне внутрь) — усвоение информации, знаний, ролей, ценностных предпочтений, формирование внутренних структур человеческой психики через влияние внешней социальной деятельности.[4] Живя и действуя в рамках своей культуры, индивид привыкает к допустимым в ней, разрешенным проявлениям насилия, и из поколения в поколение сохраняется тенденция передачи такого рода информации.

В отношении гендерного аспекта насилия все ученые сходятся на том, что его черты и составляющие интсриоризированы, кажутся обыденными и привычными именно потому, что выглядят непреодолимыми в течение тысячелетий. Гендерный аспект насилия — физические, политические, экономические действия, нарушающие права человека определенного пола. Под гендером в данном исследовании понимается система отношений, которая является основой стратификации общества по признаку иола. Как фундаментальная составляющая социальных связей гендер предстает во все эпохи создающим, подтверждающим и воспроизводящим представление о «мужском» и «женском», о норме и допустимых отклонениях в поведении мужчин и женщин, позволяя наделять властью одних (как правило, мужчин) и субординировать других (чаще всего женщин и сексуальные меньшинства).

Рассмотрение гендерных отношений и связей, гендерного аспекта истории насилия, которому посвящена эта книга очерков, предпринято с целью обратить внимание на то, что носителями основного ресурса насильственных действий являются сейчас и всегда, на протяжении веков, мужчины. Они сами могли быть жертвами эскалации насильственных настроений и агрессии (особенно в возрастных группах, не достигших зрелого возраста), однако именно мужчинам культуры всех народов если не предписывали, то разрешали проявлять агрессивность, в том числе и в особенности по отношению к таким виктимизирован- ным группам, как женщины, дети, люди нетрадиционной сексуальной ориентации.

Вот почему анализ истории насилия с позиций специалиста по женской и гендерной истории особенно важен. Чтобы бороться с гендерным насилием, надо признать саму проблему, осознать ее причины и следствия, открыто г оворить о ней. Не случайно в принятой в 1993 г. Декларации Генеральной Ассамблеи OOII «Об искоренении насилия над женщинами» дано определение гендерного насилия. Согласно статье 1-й этого документа, под ним подразумевается «любой акт насилия, совершаемого по гендерному признаку, который наносит или может нанести физический, сексуальный или психологический урон или причинить страдания, включая угрозы таких действий, как при- нуждснис или произвольное лишение свободы, будь то в общественной или частной жизни».

Между принятием этой Декларации и теми событиями, которые анализируются в данной книге очерков, лежит подчас огромная дистанция. Однако гендерное насилие в современной России не изжито, эскалация его форм, иногда трансформированных, иногда старых, продолжается.

Предлагаемые вниманию читателя материалы деконструируют повседневные практики насилия на протяжении тысячелетней истории России и дают повод задуматься над устойчивостью форм агрессии и объектов ее применения.

Наталья Пушкарева, ответственный редактор и составитель

Наталья Пушкарева

Позорящие наказания для женщин: истоки и последствия гендерной асимметрии в русском традиционном и писаном праве

«По деревенской улице <...> с диким воем двигается странная процессия. К передку телеги привязана веревкой за руки маленькая, совершенно нагая женщина. Все тело сс в синих и багровых пятнах, грудь рассечена. Должно быть, но животу женщины долго били поленом, а может, гоптали его ногами в сапогах — живот чудовищно вспух и страшно посинел <...> А на телеге стоит высокий мужик, в белой рубахе <...> в одной руке он держит вожжи, в другой — кнут и методически хлещет им раз по спине лошади и раз по телу маленькой женщины. Сзади телеги и женщины, привязанной к ней, валом валит толпа...»[5] В отрывке представлено описание «вывода» — истязания женщины за супружескую неверность, которое потрясло 23-лстпсго Максима Горького. Описанные им события случились в июле 1891 г. в деревне Кандыбовке Херсонской губернии, то есть это позорящее наказание для женщин бытовало всего 110—115 лет назад на Юге России.

Каковы истоки и пределы жестокости норм обычного и писаного русского права по отношению к женщинам? Как и когда возникла практика применения позорящих наказаний для женщин, под влиянием каких правовых источников? Какие цели могло преследовать подобное наказание и какие последствия имело для униженной позором женщины? Как долго существовало? В чем своеобразие русской риторики позорящего, гендерно-окрашенного насилия в отношении проступков,

связанных с женским телом?[6] К этой теме уже обращались российские антропологи,[7] но далеко не все аспекты этой ее оказались поднятыми.

Неверность, как и честь, — понятие отнюдь не гендерно-нейтральное, оно обрело гендерную окраску вместе с возникновением гендерной асимметрии, после формирования социального неравенства, поскольку гендерное неравенство исторически было первой формой социальной депривации. При этом понятие мужской чести многие годы и даже столетия лишь постепенно впитывало в себя идею верности избраннице (в отношении незарегистрированных брачных отношений это происходило особенно долго, и даже в современном общественном мнении понятие мужской, в том числе супружеской, верности слабо коррелирует с представлениями о мужской чести, оставаясь весьма амбивалентным и многозначным).

Иное дело — честь женская. Как понятие, оно весьма рано обрело гендерную окраску, и но сей день (если быть точными) женская честь воспринимается именно как соблюдение целомудрия девушкой и супружеской верности замужней женщиной. Любой собеседник, даже не будучи историком, скажет, что нарушение целомудрия и адюльтер для русской женщины — всегда «сором»,[8] стыд, срам, позор. И в большинстве славянских языков словосочетание «честная девушка» или «честная женщина» предполагает невинность до брака и верность в супружестве.[9] К какому временному периоду относится формирование такого отношения к тем, кто не сохранил девственности до брака или заводил себе «сердешных друзей» вне семьи?

Средневековье:

«если не найдется девства у отроковицы...»

Тип преступлений, известный в юриспруденции как dehonestatio mulieris (обссчещенис, оскорбление чести), появился в русском феодальном законодательстве уже в XI в. и в процессе эволюции приобрел широкую шкалу вариаций. Опустим общую характеристику тех проступков, что касаются оскорбления чести невинной девушки или женщины — поскольку это рассмотрено нами ранее,[10] и остановимся лишь на тех, что касались целомудрия девушки и верности супруги. Каковы наиболее ранние упоминания в древнерусских памятниках о сороме (позоре, сраме, срамоте) — нарушения целомудрия «девой» и супружеской верности «мужатицей»?

Самым ранним древнерусским документом, упоминающим постыдность утраты целомудрия и нарушения супружеской верности, является Устав князя Ярослава Владимировича (в той его части, в которой говорится о преступлениях против нравственности): «Аще у отца и матери, дщи девкою дитяти добудет, обличив ю, понята в дом церковный, а чим ю род окупить» (ст. 4). Обращение к этому тексту показывает, что именно с начала XI в. на Руси началась контаминация обыденных практик и индоктринирусмых православием норм морали. Заимствованные из византийских нормативных кодексов, они предоставили только и именно мужчинам определять наличие или отсутствие верности в браке и до брака.

Супружеская неверность в римском праве предполагала нарушение /их tori (Jus — право, torus — постель),[11] которое принадлежало исключительно мужу. Когда проступок совершала замужняя женщина, юридическую ответственность за него нес тот, кто решался на нарушение jus tori, принадлежавшее мужчине (отцу девушки, мужу женщины). Когда на адюльтер шел муж замужней женщины, то он нес ответственность перед мужем любовницы (связь женатого мужчины с незамужней имела только нравственную оценку).[12]

В Древней Руси мужчина считался прелюбодеем лишь только тогда, когда имел на стороне не только возлюбленную, но и детей от нес, при • том он нес ответственность не перед женой и даже не столько перед мужем любовницы, сколько... перед епископом и верховной светской властью: «ащс муж от жены блядст, епископу в вине, а князь казнит».[13] Иными словами, штраф за совершенный поступок шел церкви, а размеры и саму необходимость уплаты штрафа определял князь. Жена неверного мужа в древнерусском обществе вряд ли имела право на выражение недовольства. В летописи есть запись о том, что великий князь Мстислав Владимирович (1076-1132), сын Владимира Мономаха, «не скупо жен посещал, и она (княгиня),[14] ведая то, нимало не оскорблялась...» («не оскорблялась» — с точки зрения мужчины-лстогшсца). «Ныне же, — продолжил он (согласно летописи), — княгиня как человек молодой, хочет веселиться, и может при том учинить что и непристойное, мне устеречь уже неудобно, но довольно того, когда о том никто не ведает, и не говорит».[15]

Замужняя женщина в Древней Руси считалась нарушившей супружескую верность, едва только вступала в связь с посторонним мужчиной. Ее супругу просто предписывалось как-то острасгить се легкомыслие, более того, муж, простивший прелюбодейку («волю давший си»), еще и должен был понести особое наказание.[16] Чтобы не нарушать утверждаемого и желанного священникам порядка вещей, супругу предлагалось развестись с изменщицей — и чем раньше, тем лучше: «Лще ли жена от мужа со иным, муж не виноват, пуская ю...».[17] Примечательно: тезаурус древнерусских памятников не именовал прелюбодеяние изменой, говоря о нахождении женщины «со иным». В таких же выражениях говорилось о прелюбодеянии и в средневековых европейских документах: ведь и сам термин «адюльтер» происходит от латинских лексем ad (к) и alter (другой, менять) и означает «уход к другому».[18]

О девичьем целомудрии и позоре его несоблюдения первые упоминания в русской культурной традиции находим в канонических ответах новгородского епископа Нифонта Кирику, Савве и Илье. Этот документ описал ситуацию, когда будущий дьяк, женясь, обнаруживал, что его избранница «есть не девка» («Вопросы Кирика, Саввы и Ильи с ответами

Нифонта, снискона Новгородского» 1130-1156 гг.») — но без упоминания о «сороме»,[19] позоре для этой житейски оступившейся женщины. Договор Новгорода с немцами (Готским берегом) 1195 г. позволял осрамленной несвободной «рускс» давать вольную. В этом же документе впервые упомянуто осрамлспие женщины как социальный акт, являющийся следствием изнасилования: «Ожс кто робу повержет насильем, а не соромит, то за обиду гривна, пакы ли соромит — собс свободна». Наконец, следующий по времени документ о нарушении целомудрия насильственным путем — Договор смоленского князя Мстислава Давидовича 1229 г., повторив эту норму, ввел требование показаний свидетелей («а буде на него послуси...»).[20]

Позорность утери невинности до брака стала постулироваться с XII столетия из документа в документ, и тезис о ней оказался усиленным начавшимся бытованием норм византийского церковного нрава, переведенных южными славянами (сербами). В сербской Кормчей книге XIII—XIV вв. впервые было упомянуто намеченное к использованию на практике позорящее наказание для нецеломудренной девушки: «если <...> не найдется девства у отроковицы, то пусть приведут ее к дверям дома отца и жители города побьют ее камнями».[21] Однако, поскольку никаких свидетельств применения этой нормы на Руси от тех столетий не дошло, а обратные свидетельства — о распространенности языческих форм брачных отношений[22] и «священного блудодсяния»[23] — достаточно часты, в том числе в назидательных текстах древнерусских проповедников, есть основания полагать: в тс отделенные эпохи позорящих нака- |.1ний за утрату девственности и супружескую измену не было или они практиковались редко.

О том, что существовала практика прилюдного позорящего наказания для женщины замужней, тайно изменившей своему супругу и хотящей тем не менее сохранить с ним брачные отношения, также нет. Зато известно, что в отношении замужних женщин, самовольно «роспустив- шихся» (разведшихся) с мужьями (что иногда делалось по согласию с законным супругом, и жена в таком случае именовалась «пущсницей»), никакого осуждения со стороны общества также не было. Своеволие и свободное поведение таких женщин вызывали благородное возмущение исключительно у представителей клира, которые запрещали венчать тех, кто «за иные мужья посягает беззаконно, мятущись».[24]

В случае напрасного обвинения в нецеломудрснности — «аще муж на целомудрие своея жены коромолит» — замужней «руске» давалось право вообще требовать расторжения брака. И хотя нет данных о примененное™ этой нормы, любопытно, что за диффамацию муж-клеветник обязан был при наличии детей оставить все «свое стяжаньс» семье [25] Ничего подобного в западных правовых кодексах не найти! Да и свидетельств споров по поводу напрасных оговоров женщин в нсцсломудрсн- ности за весь домосковский период нет — если не считать известной новгородской грамоты № 531, в которой жена и дочь жалуются, что муж и отец назвал их соответственно одну «коровою», а другую «б...» на том лишь основании, что они в его отсутствие давали деньги в рост![26]

Денежные проблемы были главной причиной конфликтов того времени, и большинство спорных коллизий средневековое русское право предлагало решать опять-таки с помощью денежных компенсаций и штрафов в пользу властей (светских или церковных). Правда, штраф за обесчещенис был очень высоким — равным штрафу за убийство человека этой социальной категории, но женщины от этой «высокой цены» их чести мало что могли приобрести. Иное дело — их отцы или мужья. Если принять во внимание, что в порыве гнева отцы и мужья нередко попросту убивали прелюбодеев и развратников[27] и им за это «ничего не было», то можно сделать вывод: в конечном счете древнерусское светское право в отношении чсста женщин было практачным и лаконичным.[28]

Церковь охотно приняла в свою карательную систему денежные взыскания, не обнаружив в них ничего противного своему учению об искуплении вины и увидев в материальных компенсациях важную для себя доходную статью. Страсти византийских правовых кодексов вроде «прелюбодей бисн и стрижен, и носа оурсзанис да приемлет» на русской почве не прижились.25

Никаких данных о позорящих наказаниях в текстах древнерусских источников XIV—XV вв. не встречается. Новгородский архиепископ Феодосий, сочинив послание в Вотскую пятину 8 июня 1548 г., сожалел о нерадении духовных пастырей: «...многие дси люди от жен своих живут законопреступно со иными жонками и с девками, также деи жены их распустився с ними живут со инеми без венчанья и без молитвы, а иные дси християнс емлют к себе девки и вдовицы да держат деи их у себя недель пять или шесть и десять и до полугоду, и живут деи с ними безстуд- ио в блудных делех, да буде им которая девка или вдова по любви, и они леи с теми венчаютца и молитвы емлют, а будет не по любви, и они деи отсылают их от собя, да инде емлют девки и вдовицы и живут с ними 1сми-жс беззаконными дслы...»26

Конец XV-XVII в.: отношение к стыду и «почестности»

В эпоху перехода к Новому времени — а процесс этот в русской истории занял несколько столетий (усугубленный медленным освобождением от ордынского ига, особым статусом православных иерархов и системе государственного управления и укреплением роли православной морали как осадка нравственных норм, слиянием и взаимовлияниями традиций и культур разных этносов и конфессий, что стало особенно значимым фактором в эпоху экспансионистских захватов на Юге Госсии и в Сибири) — отношение к женским «свободам» сильно изменилось. Целомудрие и верность стали частью понятия о женской чести («почестности»), а последняя превратилась в одно из структурообразующих понятий ментальностей, культурный конструкт, формирующий кик личную идентичность, так и место в сообществе. «Почестность» девушки, вступающей в брак, и сохранение верности супругой иревра- тились в социально подтвержденное личное достоинство[29] — явление типичное для всего европейского мира в эпоху позднего Средневековья и раннего Нового времени.[30]

В основе перемен лежали отношения собственности, которые требовали строгого контроля над тем, кому она может быть передана но наследству. Ветер перемен коснулся вначале высших слоев русского общества, а затем стал все шире распространяться на иные, прочно закрепляясь. Поскольку это оказалось типично для многих обществ и государств раннего Нового времени,[31] как выяснили уже первые исследователи истории «чести и бесчестья» (сама проблема была поставлена в 1960-х гг.),[32] постольку был оставлен вопрос: для всех ли европейских народов было характерно возникновение особого отношения к женской чести?

Общества «чести и стыда», пришли к выводу историки, были небольшими аграрными сообществами, особенно типичными для Южной Европы: «В пределах минимальных сплоченных групп внутри этих сообществ, будь то малые или большие семьи (роды), сферы действия были четко определены, вне же этих групп <...> |честь] должна была быть защищена и отомщена».[33] Таким образом, вопрос о чести женщины (чьей-то дочери или чьей-то супруги — отношение к женщине было совершенно объектным) служил средством определения социально своих и чужих. В силу своей сексуальной власти женщина обладала ключом к чести семьи: вольности в поведении женщины были бесчестьем для семьи, скромность, напротив, была ее ценностью. Муж (а в отношении дочери — отец) мог выступить и судьей, и палачом. От женщин же ожидали культивации «стыда», в то время как честь мужчины рассматривалась н шнисимости от его успехов, в том числе и в защите женщин его семьи in оскорблений (едва ли не единственное найденное в ранних нарративах восхваление мужа, остававшегося девственным до самой женитьбы, касается Дмитрия Донского).[34]

От мужчины ожидалась главным образом защита чести «своих женщин»; бесчестное поведение девушки или женщины становились куда большим унижением для мужчин в семье, так как тем самым обнаруживалась их, мужчин, нерадивость в охране «своих женщин». Пристальное внимание к сексуальному поведению женщин отражало типичное для патриархата желание управлять, «надзирать и властвовать». При этом честь мужчины — прелюбодея или растлителя, если мужчина становился таковым, — ничуть не страдала в случае посягательств на женщин из иной семьи; напротив, она в известной степени еще и укреплялась, а -символический капитал» семьи, в которой женщина растлила девство или пошла на адюльтер соответственно уменьшался.[35]

Распутная жизнь мужчины стала окончательно считаться «грехом вне дома» — в отличие от женского, оскорбляющего семью и дом («Мужнин грех за порогом, жена все в дом несет»). Двойной стандарт стал особенно очевиден. Стандарты «честного поведения» для женщин с каждым годом все более отличались от предписаний для мужчин,[36] и покуда от женщин становились все более ожидаемыми спокойствие, чистота, самого речение, мужское представление об ожидаемых качествах (по крайней мере, в мире западной цивилизации) все чаще начало включать в себя инициативу, соперничество, а как итог — триумф.[37]

Тематизация «чести и бесчестья» в Московии эпохи становления н развития единого государства стала превращаться к XVI в. в дискурс, риторическую и культурную практику, с помощью которой определялся способ взаимодействия, степень близости «своих» или «чужих», пути н методы контроля сообщества над своими членами и преодоления, со- нлздаиия с конфликтами.[38]

В Русском государстве XVI—XVII вв. вознаграждение за напраслину — словесное оскорбление, связанное с сексуальностью женщины, — было в случае оскорбления женщины вдвое большим, чем когда напраслину и клевету возводили на мужчину. Жены получали вдвое больше, чем мужья, незамужние дочери — вчетверо больше, чем их братья[39] (и если в доме оскорбленной не было совершеннолетнего мужчины, денежную компенсацию получала сама женщина).[40]

Вместе с осуждением нсцеломудренности и неверности женщин социум заставлял следовать общим моральным нормам честного поведения и мужчин тоже, и делал это, говоря современным языком, во имя ясности, прозрачности и однозначности социальных связей между партнерами, а следовательно, и имущественных отношений их наследников.[41] Непорочность женщины до брака давала мужчине уверенность в отцовстве, а в некоторой степени — и гарантию того, что в браке такая девушка станет верной и не склонной к изменам.[42]

Первым подробным описанием позорящего наказания для девушки, решившейся пойти замуж целомудренной, можно считать возникший в XIV—XV вв. в числе свадебных и венчальных ритуалов высшего социального слоя обычай «вскрывания» невесты, определения ее «по- честности». Делалось это и в процессе подготовки к свадьбе (скажем, на смотринах Ивану Грозному подыскали невесту, но неожиданно, уже после смотрин, она оказалась «лишенной девства»[43] — будто подтверждая возникшее в то время присловье «Стыд девичий — до порога»).[44]

Обряд определения «почестности» не был частью народного, дохристианского (языческого) обычая, являясь следствием распространения церковного венчального брака и связанного с ним требования сохранения невестой целомудренности до него: «...не причащайте, женивши, а девицам потому же, которая замужь пошла нечиста...»[45] По свидетельству Г. Котошихина (XVII в.), родовитый жених, имевший неосторож- пость жениться на лишившейся девственности до брака с ним невесте, «не смел являться царю на глаза». Неудивительно: к определению степени целомудренности девушки в высших слоях московского общества относились все более трепетно.[46]

Даже на царских свадьбах принято было демонстрировать окровавленную после первой брачной ночи рубашку новобрачной (известно, что гак поступил царь Федор Алексеевич, женившийся в 1679 г. на Агафье Семеновне Грушецкой,[47] о которой родители, мечтавшие выдать ее замуж не в царские покои, а за ровню, пустили слух, что она «не чиста»). И таком ритуале никто не видел ничего предосудительного.

Н.И. Костомаров, основывавшийся на сообщении итальянца, попивавшего в Московии XV в., приписал именно обрядам времен Московского царства ритуал «дырявого кубка»: «если <...> случилось невеста не сохранила своего девства <.„> посрамление ожидало бедных родителей новобрачной. Отец мужа подавал им кубок, проверченный снизу, заткнув отверстие пальцем; когда сват брал кубок, отец жениха отнимал палец, и вино проливалось на одежду при всеобщем поругании и на- i мешках, и тогда самая печальная участь ожидала в будущем их дочь в чужой семье» [48] О том, что позорящие обряды практиковались в XVI— XVII вв. достоверных подтверждений нет, как нет и доказательств того, что за блуд и прелюбодсйство женщин карали смертью (как то предписывалось в византийском праве). «За нарушение супружеской верности v русских смертью не наказывают, — удостоверяет Олеарий, — если жена впадает в развратную жизнь, и на то поступит от мужа жачоба, и преступление будет доказано, то ее наказывают плетью и выдерживают несколько дней в монастыре на хлебе и на воде, затем она возвращается в дом мужа, где получает новое наказание плетью за запущенное хозяйство».[49]

Чаще, впрочем, случалось, что не столько невесту и ее семью позорили, сколько старались тайно решить вопрос об улаживании скандала с помощью денег (Г. И. Котошихин говорит, что «новобрачный тайно пенял тестя и тещу»). О том, что никакого обычая опозоривания женщины не было, упоминает и Пстрей де Ерлезунда, направленный Карлом IX по государственным делам в Москву («прелюбодей должен онмчно удовлетворить его [мужа. — II. П.] деньгами»). Он же засвидетельствовал обыкновение не столько позорить оступившуюся, сколько немедленно совершать постриг ее и отправку в монастырь.[50] В отпускной грамоте от 5 июля 1683 г. на имя жены заплечного мастера Василия КычкинаЛнны Алексеевой значится: «Приведена дс жена моя Аннина, Алексеева дочь, в приказную избу с казаком Офонкою Онтоновым в блудном деле, и но моему Васкину челобитыо бита она кнутом и Офонка бит же».[51]

Не стоит забывать, что в предпстровскис времена многолюдные обряды, языческие по сути, но-прежнему были распространены в народе, вопрос о соблюдении на них православных норм морали не стоял, а священники то и дело жаловались, что «игрища разные и мерзкие бывают, там же и жонок, и девок много ходит, и тамо девицы девство диа- волу отдают» (1661 г.),[52] «и в таких в позорищах своих многие люди в блуд впадают» (1649 г.).[53]

Пострижение было самым распространнсным (и отнюдь не позорящим) наказанием за растление девственности и супружескую измену в древней и средневековой Руси. 11раво мужей ссылать жен за прелюбодеяние (мнимое или действительное) в монастырь было отменено в России лишь в 1845 г.[54] Конечно, в отношении адюльтера все нормы стали в эпоху Московии сгрожс. К предпетровскому времени в приказных избах (схожих по функциям с современными Отделами судебных приставов районных судов) постоянно наличествовало немалое число дел, в которых мужья требовали расправы над неверными женами-прелюбо- дейками. В простом народе такие расправы были очень жестокими: С. С. Шашков привел легенду о том, что С. Т. Разии, узнав о прелюбо- действе одной замужней женщины с его казаком, распорядился «его — бросить в воду, а женщину повесить за ноги к столбу, воткнутому в воде».[55] Но более нигде следов этой легенды найти не удалось, что не исключает существования таких форм насилия по отношению к женщинам в ту эпоху, оно было обыденным.

Трудно сказать, насколько женщины могли себя защитить от клене гы в подобных ситуациях, а кара их ждала жестокая: за «блудное дело» виновницу могли избить кнутом, а брак расторгнуть.[56]

Посадская литература того времени отобразила не эти позорящие наказания, а нередкость самих ситуаций «неисправного жития» с «чю- жими женами», равно как множественность мужей, «запинающихся в t елях блуда с полубовницами», и замужних распутниц, «зжившихся дьявольским возжелением» с двумя, а то и тремя мужьями.[57]

В рассказах о разоблаченных женских хитростях (их много среди |ак называемых «фацеций») финальная сцена «приклада» всегда пове- t гвовала о разоблачении неверной жены перед се родственниками. И представлении человека того времени, если судить по текстам этой городской литературы, наиболее действенным наказанием для обманщицы были не столько побои, сколько прилюдное разоблачение, а оно случалось не всегда:

Женския обманы нельзя познать,

Хотя кто и философию мог знать...

Ежели жснския обманы писать,

Надобно всликия книги держать.

Нет такова конца,

Чтоб девка не обманула молодца...[58]

XVIII столетие: «прохудившиеся» и «блудодейницы»

Одной из сторон интенсивного процесса модернизации России по ииддноевропсйскому образцу, начавшейся в Петровскую эпоху, было, как известно, обмирщение социальной и культурной жизни общества, появление сначала незначительного, но все более возрастающего числа прав индивида и личности.[59] В частности, и это тоже характерно для рас- iдавания с патриархальными ценностями прежней эпохи, было и возникшее воззрение на брачный союз как акт свободной воли молодых людей, а не их родных, семей, кланов.

Наталья Пушкарсва

24

Деятельность Петра Великого, положившего начало секуляризации русского брачного права, включала изъятие целого ряда норм из ведения церкви; были сделаны попытки отнести эти дела, связанные с блудом и прелюбодеянием, к ведомству светской власти. В предпетровский период разбор всех дел, подсудных церкви, был предоставлен Патриаршему приказу. С 1700 г. Патриарший приказ возродился под названием Монастырского. В 1722 г. началась деятельность Синода, и прелюбодеяние вместе с другими преступлениями отошло к светскому суду (см., например: «Ежели кто волею с женским полом прелюбодеяние учинит»),[60] который предпочитал назначать либо штрафы, либо телесные наказания (последние, как вид карательного воздействия, проникли в русскую церковную практику в XVII в. в связи с широким закрепощением крестьян).[61]

Телесные наказания в XVIII в. стали довольно частым эквивалентом многолетних епитимий — как было сказано в одном из обоснований, «за умышленное, в соблазн народный учиненное явное прелюбодейство».[62] Достаточно долго действовал в стране и завизированной личной подписью Петра Великого приказ от 28 февраля 1722 г., предписывавший парням венчаться с «прохудившимися по их вине девицами».[63]

Как в XV—XVI вв. с высших слоев российского общества началось внедрение позорящих обрядов, связанных с нецеломудрисм невесты, так с этих же социальных слоев начался и отказ от них. Нет данных о том, что в дворянском сословии сохранялись ритуалы демонстрации «почест- ности» новобрачной. Что касается прелюбодеяния замужних, то во времена Екатерины II постановлено было «за прелюбодейство знатных персон и других состоящих в классах, и дворян, и знатное купечество православных отсылать в монастыри, где содержать их три месяца безысходно на братской пище, а подлых и не имеющих рангов — сечь плетьми».[64]

Восприятие Россией некоторых (как ни странно — европейских!) форм нормализации поведения молодежи прослеживается, например, в создании в XVIII в. смирительных домов, право помещать в которые «распутных» дочерей, «кои родителям своим непослушны или пребывают злаго жития», их отцы и матери получили в 1775 г. (подтверждено в 1813 г. — «за упорное неповиновение родительской власти, развратную* н пп. и другие явные пороки» — на срок от 3 до 6 мес.)[65] Однако эти р.итюрижения, не совместимые с общим процессом гуманизации права, быстро возникнув, наделе применялись все реже и реже. И это притом, •но взгляд на непорочность невесты как на предмет гордости именно к 4VIII в. окончательно утвердился в русском народном правосознании. Удостоверению наличия девственности во время свадебного ритуала

i .urn придавать громадное значение, причем не только в высших слоях общества, но и в простонародье: положительные результаты осмотра ру- б.пики и простыни новобрачных «веселили всю родиньонку» (радовали всю семью).

Невозможность подтвердить чистоту и непорочность в некоторых местностях России эволюционировала в обряд опозоривания (о частно- с I их которого приходится судить по поздним описаниям), в других же на добрачную свободу девушек могли смотреть сквозь пальцы.64 Даже провоцирующее девичье поведение (при строго определенных обстоятель- с| пах, жестко нормированное обычаями) народная традиция квалифицировала как норму.[66]

Об обычаях посрамления материалы XVIII в. говорят скупо, если вообще говорят о них: в памятниках писаного права нет никаких данных о юм, что нецеломудрис невесты могло быть препятствием к заключению брака. Венчали всех — и целомудренных, и нецеломудренных,[67] хотя в идеале всем хотелось отдать дочку «как из купели — так и под злат венец».

Подчас к псрмиссивности толкала боязнь бесплодного брака: в Западно-Сибирском регионе такое добрачное сожительство жениха и неве-

ы не осуждалось деревенским миром. Унизительной считалась не сама потеря невинности, а невозможность «покрыть грех девичий венцом». Фольклор, сохранивший немало свидетельств бытования ритуала обнародования девственности новобрачной, также свидетельствует, что «замш панной» отсутствием целомудрия (если таковое открывалось) невеста часто себя не чувствовала. В следующем столетии невеста, не смогшая •■покрыть грех девичий венцом», могла официально обратиться в суд с фебованием наказать обидчика (растлившего и не женившегося).[68] Важно подчеркнуть: осуждаемым и порицаемым в крестьянском мире было именно и только «блудодейство», рождение же ребенка снимало вину, в известной степени оправдывало невоздержанность.[69]

Что касается супружеских измен, то их и в XVIII в., и позже рассматривали как повод к разводу: женщины тут имели мало прав, но все же при уличении их мужей в блудном житии, брак расторгали (в допетровские времена муж-изменник мог отделаться годом епитимьи и штрафом). Но, конечно, к изменам жен закон всегда относился строже. Если какую-то особу уличали в прелюбодеянии, развод мог быть дан незамедлительно (мужу при этом предоставлялось право вступить в новый брак, а жену-изменщицу приказывалось направлять на прядильный двор).[70] Правда, для доказательства аморального поведения жены мужу еще надо было найти свидетелей (что отразилось и в поговорке, приведенной В. И. Далем: «Не пойман — не вор, не поднята — не б...»).[71]

Нет данных о том, что наказание за супружескую измену было таким, чтоб остановило замужних женщин от необдуманных страстей. Напротив, несмотря на пожелания священнослужителей и традицию (в крестьянском мире супружеские измены оценивались окружающими значительно более осуждающе, нежели в обществе начитавшихся французских романов дворян), объектами сильнейших чувственных переживаний женщин из среды простонародья часто были именно не мужья («Как полюбит девка свата — никому не виновата», «Не мать велела — сама захотела» и особенно: «Чужмужмил — да не век жить с ним, а свой постыл — волочиться с ним»).[72]'

Среди документов реальной судебной практики можно найти немало примеров того, что супруг и не думал разводиться («развода не искал») в случае обнаружения неверности своей супруги. Он часто был согласен на наказание его супружеской «половины» плетьми, кнутом или исправительными работами (при сохранении брачных уз и необходимости возвращения в семью после наказания).[73] Жене, виновной в супружеской измене, запрещалось носить фамилию мужа.[74] Церковные наказа- ппи епитимьи — для прелюбодеек были формально многолетними (от I до 15 лет). Это повелось от византийских нормативных кодексов, пред- 'шышинх либо покаяние с наложением епитимий, либо уж полное отлучение.[75] Практиковалось также пожизненное содержание в монастыре.[76]

Однако обращения мужей с требованием развести их (как того требовали церковные и светские установления) «но причине прелюбодеяния» почти во всех найденных нами случаях[77] предполагали вступление мужа в новый брак (о чем они, собственно, и говорили весьма прозрачно и недвусмысленно в своих прошениях). Это заставляет уви- цг I ь в действиях подобных правдоискателей прямой умысел. Он «ненужных жен» им явно хотелось как-то избавиться, а самым надежным I пособом такого избавления выглядело обвинение несчастных в связи i другим мужчиной.

Как все это разнилось с последствиями адюльтера для мужа!

Обычно его лишь поручали наблюдению «отца духовного», который должен был устыдить его, образумить.[78] Впрочем, обращений жен 1 просьбой развести их с неверными мужьями среди дел Духовной кон- | истории тоже немало, и как можно судить по резолюциям, некоторые и I прошений удовлетворялись.[79]

На окраинах государства отношения в семьях регулировались не i голько писаным правом, сколько обычным. В этом плане по-своему показательны описания жизни казаков: измены в казацком быту были передки. Долгая разлука мужа и жены — одно из неизбежных условий поенного быта казаков — способствовала тому, что против искушения не выдерживали иногда и «добрые жены».[80] В старину, подчеркнул исследователь казацкого быта более позднего времени, «на грехи жен за время отсутствия мужа смотрели снисходительно. Иной казак прощал жену, другой небольно бил — делал вид только, «чтобы родители не осудили». Даже если у жены был незаконный ребенок, то вернувшийся казак принимал его к себе, как родного сына».[81]

XIX — начало XX в.: «о наказаниях дев за обиды против добрых нравов»

К началу XIX в. писаное светское право приобрело значительное влияние в городах, особенно в крупных, и, в частности, в высших слоях общества. Именно оно давало основание судить и оценивать поступки и проступки людей. Проект Уголовного уложения 1813 г. (часть III, 6-е отделение «О наказаниях за обиды против добрых нравов или о стыдных преступлениях») предполагал равное наказание и мужу, и жене за адюльтер: «...церковное покаяние и содержание в монастыре от шести недель до 3-х месяцев».[82] В Своде законов 1832 г. предпринята еще более решительная попытка вывести эти дела из компетенции церкви: дела о прелюбодеянии оставались все еще в ведении духовного суда. То, что касалось морали и нравственности, церковь не собиралась отдавать на откуп светской власти. Свои установления она отождествляла с верностью православию и — шире — христианству.

В XIX столетии брачно-семейные дела рассматривались в соответствии с двумя правовыми традициями, при этом подчас нормы старого права, основанного на византийских нормативных кодексах, прямо противоречили, особенно в имущественных вопросах (уже тогда женщины постепенно получали правоспособность и самостоятельность в имущественных делах), праву новому, светскому, к 1830-м гг. изданному в «Полном собрании законов Российской империи».

Ни в каких новых собраниях законов не нашлось бы места прописанному в подробностях ритуалу позорящего наказания именно для женщин, но ведь известно, что писаное право в России формировалось несколько в стороне от народных традиций, а совершенствовалось с учетом прежде всего идеологических, экономических, политических запросов государства, а не личности. Позорящие наказания в российском светском праве как таковые существовали, но «особость» гендерно-атрибутированных позорящих наказаний, то есть позорных именно для женщин, ни в каких светских сводах законов не была прописана. Однако даже юристы того времени разделяли мнение, что позорящие женщин наказания зиждились на стремлении «посрамить виновных, дабы унизить в лице их порок и возвысить значение добрых нравов».[83]

Как и в стародавние времена, небезупречное поведение девушки считалось прегрешением меньшим, нежели проступок (измена) замужней женщины. Ответственность за лишение девственности возлагалась на саму девушку (она или допускала подобные отношения, или не допу-( капа, исходя из известного принципа, приведенного информатором Те- нпшсвского бюро из Ярославской губернии: «Сука не захочет — кобель не наскочит»83) и на ее родителей и воспитателей. Примечательно, что уступчивость девушки считалась простительной, если она допускала I ни к, с мужчиной более высокого статуса (к ним относились даже во- шкт пые писари, не говоря уже о купцах), более богатого, и казалась осо- <>о предосудительной, если девушка уступала бедному, могла польстить- ( и на «мужика»84. Богатство, более высокий социальный статус были попятными и объяснимыми мотивами, заставлявшими девушку гре- п., материальные выгоды отчасти «оправдывали» ее грех.

Знаменитые строки Н. А. Некрасова иллюстрируют эту ситуацию: и шестные стихи, в силу жизненности ситуации, в них изображенной, ста- пп песней, которая заканчивается словами: «Знает только ночь глубокая, как поладили они // Расстуиись-ка рожь высокая, тайну свято сохрани».

Напротив, ситуация, когда девушка «спутывалась по любви», была ( ппершенно недопустимой и воспринималась как следствие особой порочности и развращенности согрешившей. Девственность была тем особым природным даром, который давался каждой, и бедной, и богатой; но и зажиточных семьях сохранность ее могла быть не самым важным фактором: «...имущественный достаток невесты при выходе в замужс- 1 ню часто покрывает отсутствие в ней целомудрия», как заключил информатор из Калужской губернии.35

В центральных губерниях для венчания девушки, не сумевшей сохранить девственность, было принято давать очистительную «молитву лсикс-родильнице», после которой девушка получала очистительную память от поповских старост, последним поручалось и разбирательство цел о внебрачных рождениях.86 Иногда священник назначал епитимью — это был путь к покаянию. Согрешвшая должна была трижды проползти на коленях вокруг церкви. Есть данные, что уже в начале \Х в. у русского населения, например, на Украине, этот способ поношения и опозоривания молодой не практиковался,87 и «вместо него

11 Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Правы. Материалы «Этнографического бюро» m II II. Тенишева. СПб., 2004-2007. Г. 2: Вологодская губ. Ч. 2: Даниловский, Любим- ■ «и», Борисоглебский уезды. СПб., 2006 (далее — РКЖБН 2.2). С. 198.

14 РКЖБН. Т. 4: Нижегородская губ. СПб., 2006 (далее - РКЖБН 4). С. 165.

«' РКЖБН. Т. 3: Калужская губ. СПб., 2005 (далее - РКЖБН 3). С. 430.

"* Снегирев И. М. Русские в своих пословицах: Рассуждения и исследования об оте- чп темных пословицах и поговорках: В 4 кн. М., 1833. Кн. III. С. 33.

L

*' Чижикова Л. Н. Свадебные обряды русского населения Украины // Русский народный свадебный обряд / под ред. К. В. Чистова, Т. Л. Бернштам. М., 1978. С. 176; Ки- чпчмшекий А. Ф. Волостные суды, их история, настоящая их практика и настоящее их положение // Труды этнографическо-статистической экспедиции в Западно-Русский ► p.m. снаряженной Императорским РГО (далее — ТЭСЭ). Т. 6: Юго-Западный отдел. 1 ПП., 1872. С. 20.

часто священник обязывает молодую поработать у него несколько дней», — записал информатор Тенишсвского этнографического бюро в середине XIX в.

Инициатором (зачинщиком) организации позорящего наказания бывал, как правило, брошенный парень, с которым до того встречалась девушка, обиженный невниманием сосед мужского пола, ставивший на обсуждение сельского схода «дело об обиде». В сообщениях о штрафах, налагавшихся сходом на родителей (его могли взять и алкоголем),[84] ничего не говорилось о способах проверки «честности» девушек, если это не было связано со свадебным ритуалом. Очень часто вначале пускали слух о нечестности, затем ворота дома, где жила якобы провинившаяся, мазали дегтем, обсуждали на сходе — само привлечение внимания к физическому состоянию девушки уже было позорным.

На свадебном пиру важнейшим актом и лиминальным моментом действа была демонстрация «честности» или же публичное признание девушкой своей вины: «Расправы и никаких позорящих обрядов не бывает, если она прежде увода в комору сознается, что потеряла девство до свадьбы. Новобрачная, сознаваясь в своей вине, просит, кланяясь в ноги, прощения у отца, матери, свекра и свекрухи... В противном случае совершение позорных обрядов идет своим чередом. Они рассчитаны на то, чтобы опозорить мать, отца и даже всю родню невесты...»[85]

В Литве и Малороссии существовал обычай наказывать девиц, нарушивших целомудрие, сажанисм при дверях церкви на железную цепь (в западнорусских землях она называлась куницей или куной, а в Малороссии — кандалами).[86] О нецеломудренной девице говорили: «...отцу- мшери бесчестье, роду-племени укор». Потому в процессе народного • мшк'бного ритуала все также демонстрировалась рубашка новобрачной (и редких случаях предполагалось даже появление невесты перед гостями и брачной рубашке с кровяными пятнами; иногда невесте в такой ру- н.нике полагалось вымести пол с остатками разбитых в ее честь склянок, ч.ице же брачную рубашку выносили и, показав, вместе с четвертью вина п благоиожсланиями отдавали родителям новобрачной, которые могли даже сплясать на радостях на рубашке своей дочери).[87] Обычно игмопстрация «почестности» новобрачной проводилась во время свадебною пира, перед разрезанием жаркого: «В старину перед жарким поднимали молодых. Этот обряд, установленный для женской непорочности, | облюдался в то время так строго, что когда подавали первое жаркое, то in г общество требовало, чтобы показали честь новобрачной, а без того не I•.! |резмвали жаркого».[88]

11о обрядам, окончательно сформировавшимся к середине XIX в., иг ломудрснность или нецсломудренность должна была быть обнаружена рано в понедельник или же ночью с воскресенья на понедельник.[89] < )i -ионным знаком, свидетельствующим, что жених нашел невесту целомудренной (если не выносили рубашку), было битье посуды, стаканов, (шкалой — символ благополучного нарушения целостности главного де- инчьего «сокровища».[90] На Нижегородчине свадьба без битья посуды ( читалась «нсвсселой» как раз потому, что дальше следовало опозорение. Совершенно противоположный обычай описал информатор из Ка- аужской губернии. Там молодому положено было бить посуду, «ломать и I рызть» ложки в знак разочарования нецеломудренностыо, нссохран- нос гью невесты.[91]

Нецсломудренность невесты — «Хорош соболек, да измят!» — мог осуждать только новобрачный и его род, причем особое право срамить имели не только мужчины, но и женщины мужниного рода — мать и се- | I |>ы мужа, невестки.[92] Избиение молодым своей жены нагайкой за не- гохранснис девственности описано в литературе XIX в., но нет данных о распространенности; скорее, типичным было сокрытие молодоженом провинности его избранницы.

В Черкасском уезде Киевской губернии было принято, чтобы нецеломудренную невесту наказывала мать жениха, а жених останавливал се в какой-то момент, указав, что теперь он хозяин молодой: «...лишившаяся девственности до свадьбы не идет к столу, а подползы- вает на коленях под стол, из-под которого должна показывать свое лицо. Мать |жсниха] всякий раз, когда молодая выдвигает голову, бьет се по лицу, это продолжается до тех пор, пока муж не запретит (“в моей хате никому не дам своей жинки быты”). Тогда уж молодая выбиралась из-под стола и садилась около мужа».[93]

Опозорение отца девушки, не сохранившей девственности, происходило редко, но все же отдельные случаи бывали (решением одного волостного суда в Каменецком уезде было определено подвергнуть отца наказанию розгами за провинность дочки, прижившей внебрачное дитя; аналогичные случаи описаны в Кинешсмском уезде).[94] На Дону принятым способом поношения родителей, не сберегших девственности дочери, было исполнение срамных песен, надевание на шею венка из соломы или баранок, одаривание матери или, если невеста была сиротой, воспитательницы селедкой или таранькой (вместо курицы, которую клали на колени матери или воспитательнице, которые уберегли дочь или воспитанницу от соблазнов). В Калужской губернии срамили прежде всего мать новобрачной, а не се саму, именно мать могли впрячь в борону и заставить провезти борону за собой по деревне.[95]

Но осрамленис свахи (вместо родителей или вместе с родителями не сохранившей чести девушки) было распространенным явлением. В Поволжье (Свияжск) существовал ритуал паренья свахи: сосватавшую нечестную невесту сваху клали на улице на лавку, задирали подол и били веником, посыпая на тело снег[96] (за «нечестность» одной женщины должна была отвечать другая женщина, но непременно женщина!). В Витебской губернии хомуты — атрибут позора — надевали и дружкам, и сватам («и водили по деревне, причем шлея хомута тащится по земле»), не говоря уже о родителях и свахе.[97]

В иных местах на воротах или на крыше дома невоздержанной невесты вывешивали хомут, в других — мазницу, в иных — рогожу или затькло,[98] обмазывали нечистотами стены дома; пробивали в печи дыру, обмазывали стены грязью, били окна в доме родителей невесты. В иных опозорение выражалось в том, что кто-нибудь из свадебных «бояр» лез и.I крышу хаты невесты с ведром воды и оттуда брызгал водой — 1 имиоличсский знак невоздержанности новобрачной, се готовности да- и.т. веем, чтоб каждому попало (как брызги воды). Есть данные, что н иных местах втаскивали на крышу дома разъезженное колесо или, если пело обнаруживалось зимой, старые сани.[99] Все действия сопровожда- mii'i, словесным поношением, среди обычных позорящих слов были б..., потаскуха, сволочь (от волочить, сволакивать. — II. П.), подкладня, паскуда нестоящая.[100]

Самым распространенным наказанием было надевание на шеюло- мыдипого хомута «без гужов» (веревок, иных частей упряжи) — символа чмверсния», близости миру животных[101] и одновременно «антипода» цветочному венку, символу девственности. Надевание хомута являлось и 1МСПСННОЙ, более гуманной формой припрягания к лошади (так поступили с замужними) как акта усмирения. Кроме того, как вид кольца или и!щуча хомут символизировал вульву. Его могли повесить на гвоздь, на- I к про вколоченный над притолокой, а чаще надевали на шею не только провинившейся невесте, но и отцу, матери. На такой случай наскоро де- 1.1ЛИ даже несколько соломенных «хомутов, намазанных смолой и разными гадостями».[102] В Малороссии хомут делался из соломы, косу распуска- чи, девушкино лицо могли прикрыть платком и в таком виде водить по улицам. Иногда в знак позора девушке оголяли ноги, «подвязав ей платье ► поясу соломенными веревками».[103] Обычай позорить хомутом, надеваемым на шею (свахе, родителям невесты и ей самой), быстро получил распространение у других народов, населявших Россию.[104]

Были и другие типичные позорящие действия: измарать рубаху девушки сажей (со словами «Запачкала ты себя с таким-то каким-то беззаконием!») или дегтем, который из-за черного цвета также был в крестьянском быту символом бесчестья и зла,[105] и, перепачкав рубаху, провести по улицам без юбки.[106] Есть свидетельства информаторов о том, что мазали ставни и стены дома деггем со словами: «Если любишь, то люби одного»,[107] — тем самым указывая, что жизнь следовало строить с тем, кто растлил девство. Стоит признать, что «насмсшные наказания» по отношению к девушке применялись, когда «было на то согласие се родителей и родных» (Орловский уезд: некоторые родители не позволяли так срамить свою дочь, а иные, напротив, приходили на сходку и просили о том).[108]

Не менее распространенным способом опозоривания невесты во время свадебного пира было «подать родителям “худой” (т. с. плохой, дырявый) кубок с вином, прорванный в середине блин, а к дуге телеги привязать худое ведро».[109] Случалось, на головы сватам и отцу такой невесты надевали дырявый горшок.[110] Сама лексема «худой» в русском языке означает одновременно и «плохой», и «дырявый». В Олонецкой губернии ритуалы, связанные с бесчестием девушки, проводились на следующее утро, когда молодой с дружкой и сватом должны были получить от тещи яичницу. Если невеста была целомудренна — желток яичницы вырезали, и дружка в образовавшееся отверстие лил масло, а чашку, из которой он его вылил, разбивал. Если нет — яичницу резали на куски.[111] В Полесье нецеломудренной невесте и се родным давали несладкую, а иногда и просто соленую кашу.[112]

В Архангельской губернии срамить девушку, незаконно прижившую ребенка, к концу XIX в. стало не принято, однако ее могли отлучить от родительского дома, другие женщины отказывались дружить с ней. Если худая молва о лишившейся девственности подтверждалась, id девушку могли лишить права сплетать волосы в одну косу, по общему пуи.-овору она должна была убирать их в две косы без девичьей повяз- ш, покрывая их волосником (отсюда термин «самокрутка»[113]). Обряд «покрытки» у малороссов был не столько позорящим, сколько, напро- ■ и it. «сглаживающим» прегрешение девушки в глазах общественного мнения:[114] иной головной убор показывал, что девушка теперь принадлежит к другой возрастной группе, поскольку ей уже было нельзя заплс-

)п. девичью косу (отсюда полесское выражение «росчссав ш косу до шина*).[115] И в русских селах такое посрамление не имело характера публичного наказания, его всегда совершали отдельные «заинтересованные» лица.

Чем дальше от крупных городов и столиц, где наблюдался переиз- (н.пок мужского населения, тем терпимее было отношение к лишению действенности. Если в Калужской губернии информатор сообщал, что •глушен, когда бы девушка, имея незаконнорожденного ребенка, вышла замуж, не было», то совсем недалеко от тех мест, в Тверской губернии, «никакого публичного посрамления оказавшейся нецеломудренной» не устраивалось.[116] Нет данных, что ритуалы позора с «участием» девушек проводились более или менее систематично в Казанской губернии — там в конце XIX столетия бытовало однозначное присловье: -Жену с почина берут».[117] В Пермском крае родители не видели ничс- |о дурного в том, чтобы девушки искали любимого еще до свадьбы,[118] .1 в Мезенском уезде (на Севере), где практиковался свальный грех, невинность девушки вообще ценилась мало. Напротив, там родившая молодая женщина скорее находила себе мужа, чем сохранившая дев- | I ценность.[119]

Информатор Тенишевского этнографического бюро, описывая ( от.вычегодский уезд Вологодской губернии так заключил свои ответы ни соответствующий перечень вопросов: «Редкая девушка не дает по- тыркить (глагол совокупления не в грубой форме) своему миляшу до свадьбы <...> Мужики говорят, что без этого нельзя жить, а бабы — “Ой да те, ведь нам пущае вашего хочеся!”»[120]

Никаких посрамляющих обрядов на Русском Севере не устраивали, хотя, конечно, девственность невесты ценилась.[121] Можно сказать, что в отдаленных от центра сибирских деревнях происходило то же самое: в условиях переизбытка мужчин (золотоискателей и рудознатцев) возможность интимных отношений с женщиной ценилась не только на словах, но и на деле. Родители девушек, иной раз получавшие большие компенсации за нссохранениую девственность своих дочерей, имели выгоду: «...ребенок у дочери-девушки нисколько не бесчестил», его охотно воспитывали, отвечая укоряющим: «Плевок моря не портит».[122]

Что касается центральных районов России, то до 1861 г. помещики приказывали отрезать косу провинившейся девушке в качестве посрамления.[123] Вообще острижение волос было одним из наиболее распространенных женских позорящих наказаний.[124]

Такие наказания сохранялись за счет традиции, возникшей существенно раньше благодаря распространению норм христианского брака, и это была традиция, связанная с поддержанием идеи высокой ценности девственности до брака. На протяжении нескольких десятилетий и до середины — конца XIX в. на это указывали в своих сообщениях информаторы из Ростовского, Пошехонского, Владимирского, Дорогобужского (Смоленская губерния) и многих других уездов.[125] Но вот уже в 1841 г. один из наблюдателей крестьянского быта в Калужской губернии записал: «Целомудрие не имеет большой цены в глазах нашего народа <...> во многих губерниях, как, например, в Калужской, уже уничтожился старинный обычай вскрывать постель молодых. Отец и мать говорят жениху: “Какая есть — такую и бери, а чего не найдешь — того не ищи!”»[126]

В Вологодской губернии простая обыденная мудрость в отношении целомудрия девушки хотя и предписывала соблюдать нравственную чистоту, поскольку «принесшая ребенка» считалась «провинившейся», но и случае неудачи уже не предполагала обязательность публичных оскорблений («разве что муж буде поколотит») и издевательств («никаких посрамляющих обрядов не устраивается»).[127] К рубежу Х1Х-ХХ вв., как писал информатор Тенишевского бюро, в том крае «девки сами умудряли ся обходиться без последствий»: сама по себе утрата девственности переспит быть фактом, который следовало обнародовать, по крайней мере н этом регионе, и при заключении брака молодые стали меньше придают, этому значения. «Вообще об отношениях молодежи можно сказать, ч го баловаться стало просто», — заключил современник.[128] «У кого[-то] приданое шито-крыто, а у кого[-то] на люди открыто!» Народная молва с известной просторечию прямотой отразила изменение взглядов относительно обязательного девственного состояния перед свадьбой грубым, по точным присловьем: «П... хоть и дырява, зато морда не корява!»[129] Действительно, внешняя привлекательность выходившей замуж оказывалась куда важнее сохранения девственности до венца. А уж если добрачную беременность удавалось «прикрыть венцом» — вопрос о том, в I о случилось до счастливого события, вообще старались не поднимать: ••Крута горка, да забывчива».[130] На Вологодчине тесть (отец беременной невесты), по обычаю, давал за дочкой еще и корову к приданому — «для прокормления младенца».[131]

Напрасность позорящих наказаний точно описал информатор из Илрнавинского уезда Костромской губернии: «Хоть срами, хоть нет, и другую жену уж не дадут»: к рубежу веков «если супруг не найдет в молодой жене того, что соответствовало его ожиданиям, то, самое большее, будет се поначалу тузить, а со временем дело обойдется».[132] Судя по источникам, в Калужской губернии в конце XIX в. постепенно стали более снисходительно относиться к добрачным отношениям молодых. Если и начале столетия родня позорила девушку словами о том, что та «замарала хвост» до свадьбы, то в конце на все укоры молодая, как сказывали, могла ответить: «Свой чемодан — кому хочу, тому и дам!», «Поспала — ничего не украла!», «От этого не полиняешь!», «Не позолота, не слиняешь оттого, что похватали!»[133]

Наталья Нушкарева

IK

II П|нн тин м>11 lybcpiinn были записаны «отговорки» женихов, же- iitiniuii4i н ни нспоюмудренпых невестах: «У нее не лужа — достанется и мужу'», «Чта добро нс мыло — нс смылится!». Такие примеры показываю!, чю oi ношение к соблюдению невинности изменилось.

Если раньше «старожилы говорили, что девушка, родившая ребенка, могла выйти замуж только за отца этого ребенка...»,[134] то уже к началу XX в. отношение к растленной девственности стало иным. Православное представление о ценности любой человеческой жизни постоянно вступало в противоречие с практикой позора и поругания оступившейся. И все чаще после рождения внебрачного ребенка окружающие проявляли меньше строгости: девице прощали се ошибку, человечность брала верх над моральным принципом. Мать или бабушка той, что согрешила, на любые нападки привычно отвечала: «Чей бы бычок ни скакал, а тслятко наше» («Грех да беда, с кем не быва!», «Грех сладок, а человек падок!»[135]). Но в идеале, конечно, девушке нужно было постараться «устоять» до венца, об этом говорят и частные акты 1890-х гг.[136]

Кроме того, к рубежу веков народная традиция выработала и ритуал «снятия» с девушки напрасного обвинения в бесчестном поведении,[137] и более щадящие способы обнародования «почестности». Так, в Вологодской губернии, по словам информатора, в 1898 г. во время свадьбы ограничивались вопросами и ответами в форме эвфемизмов («Грязь ли топтал или лед ломал?» — «Лсд ломал», — именно так почти всегда отвечал жених, «если нс хотел делать огласки».[138] В Верхнем Поволжье, на Дальнем Востоке и в Сибири вместо окровавленной рубашки просто выносили и ставили в присутствии гостей бутыль или даже веник, обвязанные красной лентой, пирог с гроздью красных ягод, стлали под ноги красное полотенце).[139]

XIX — начало XX в.: «если жена в отсутствие мужа изменит ему...»

Что касается наказаний для замужней женщины, то служители куль- м предпочитали представлять нарушение установлений и предписаний и этой сфере жизни как посягательство на устои. Народные формы вы- i мепвания женской неверности не только не осуждались ими, но и не- I часно поддерживались. И это несмотря на то, что в XIX в. официальное право окончательно уничтожило существовавшую в древнерусском праве разницу между «блудом» (с незамужней) и «прелюбодеянием» (с замужней).[140] Как и раньше, мужчине за прелюбодеяние полагалось голько моральное наказание со стороны духовного отца. Иное дело — женщины. В высших образованных слоях общества следствием адюльтера мог быть развод, но он влек за собой негласные ограничения для разведенного мужчины в продвижении по служебной лестнице, ему могли не разрешить занимать определенную должность. Так, герои знаменито- I о романа Льва Толстого «Анна Каренина» попали именно в такую ситуацию.[141] В «необразованных» слоях общества все было иначе, там применялись позорящие наказания. Руководствуясь обычным правом, сельские старосты, старики («знающие люди»)[142] и не думали, похоже, о том, каковы последствия унижения личного достоинства. Тс, кто мог (>ы остановить жестокие действа, как правило, молчали, рассуждая так: к замужним, вступившим в связь, надо относиться строже, чем к растлившим девство («Такие бабы вдвойне грешат — и чистоту нарушают, н закон развращают... растащихи, несоблюдихи»).[143]

Стараясь развестись с нелюбимыми женами, мужья чаще всего обвиняли последних в супружеской измене. Это был верный способ рас- юргнуть брак, потому и прошений такого рода — и опубликованных, и архивных — сохранились сотни.[144] Если судить по решениям волостных судов, формальное, предписанное светским судом наказание для женщины за супружескую неверность было несерьезным: недолгий арест, или общественные работы, или, крайне редко, по отношению к самым бедным, наказание розгами.[145] Пострадавшему от неверности жены мужу светское официальное право давало и такой выход, как изгнание жены- изменницы из дома без средств к существованию (приданое, внесенное сю при вступлении в брак, оставалось у бывшего супруга).[146]

В отличие от мужей, жены практически не могли реализовать свое право на развод, если причиной подачи прошения о нем были семейные конфликты. Редкий муж соглашался развестись, «а без согласия мужа ей паспорта не дадут.,, случаев же, чтобы супруги добровольно разошлись, не встречалось в деревне и окрестности», правда, и «о разных наказаньях за измену не слышно».[147]

Согласно народным представлениям, практически в любых прелю- бодсйствах было принято обвинять женщину. Один из информаторов, проживавший в Ярославской губернии, так объяснил это: «На вопрос, почему он простил своего брата [домогавшегося жены шурина. — Н. П.], ответил: “Брат мой не виноват, женщина всякого парня может соблазнить, как Ева соблазнила Адама, так и жена моя соблазнила моего брата”».[148] В сущности, подобным образом объяснялась и мотивация позорящий наказаний для женщин: «...надо б с лица земли стереть или сделать такое наказание, чтобы и другие боялись, не попускали на распутство, соблазн на весь мир...»[149]

Самые детализированные описания ритуалов опозорения оставили их очевидцы, проживавшие в юго-западных и центральных районах России в середине XIX в. Рассказы о них заставляют сделать вывод о том, что инициаторами унизительных действ выступали те, кто вначале хотел получить денежную компенсацию за свое «знание», а когда шантаж не удавался, устраивали издевательство над женщинами (как правило, одинокими, надолго оставленными супругами, занимавшимися отхожими промыслами, и вдовами). С одной стороны, их некому было защитить (ни мужа, ни родных, ни родителей), с другой — они были бедны настолько, что не могли откупиться.

Богатых, пользовавшихся защитой недалеко живущих родных, никто позорить бы не решился. Заковывали в железо и «вязали столбу на несколько дней», водили обнаженных «с музыкой», с венками из «будя- ков» (репьев) на головах, по пути избивая, засыпая глаза придорожным песком, заставляя танцевать или целовать измазанные дегтем ворота, только тех, кто был бесправен, беспомощен и бессловесен.[150] Причем •■особо отличались» во время ритуала опозорения — гиканьем, криками, оскорблениями, бросанием камней в падшую женщину, — дети, подростки, но главным образом женщины-соседки.[151]

У казаков за супружескую измену полагалось «зимнее купание на нркапс в проруби», особенно если мужу удавалось поймать жену с «блу- додейником». Кроме того, «за продерзости, чужеложество и за иные вины, связав руки и ноги, и насыпавши за рубашку полные пазухи песку, и зашивши оную или с камнем навязавши, в воду метали и топили за несоблюдение честности». Те, «у кого сердце было погорячее», сразу отсеками жене голову шашкой, вырезали шашкой ремни на спине у жены (рана либо заживала, либо была смертельной). «Иные, раздев жену донага, привязывали на дворе и оставляли на съедение комарам или близ муравейника — на съедение муравьев».[152]

К позорящим наказаниям жен, изменивших долго отсутствующим мужьям, относятся различные формы остракизма, небрежения и игнорирования жен супругами после возвращения. В задонских станицах Черкасского округа на супружескую неверность принято было «смотреть с негодованием и презрением»: в старину, коли «узнавали о противозаконной связи, ловили виновных, связывали их руки и водили по станице с барабанным (в жестяной казан) боем». Есть данные, что виновных водили полураздетыми — это тоже было элементом опозорения.[153] -Мальчишки били в печные вьюшки, заслонки и тазы; мужики насмехались, острили и ругались, женщины разговаривали, обсуждая дело, но вообще вели себя сдержаннее»[154]. Широко распространенным был казацкий обычай в качестве наказания неверной жене «не принять от нее поклона» (по возвращении казак должен поднять и поцеловать жену, и если он того не делает, то это позор, за которым следовали побои (но уже в курене)).[155]

Очень важным для казаков было публичное признание вины женой-изменницей. Иногда и только оно одно могло спасти от позорящего наказания. И если женщина шла на это — казаку полагалось простить виновную: «Если жена в отсутствие мужа изменит ему, то при его возвращении она, несмотря на все собрание народа, повергается перед ним на колени, сознается в проступке и просит прощения. Казак должен — пусть скрепя сердце — простить жену, и если даже она прижила детей с любовником. Их полагалось признать своими... Если же

Наталья Нушкарева

beмп иг in мглпилн.н ь выйти навстречу мужу, ее ожидали нескончаемые

М1|(||>11° 1,111

И целом, у донских казаков на свободу поведения замужней казачки гмшрели «обыкновенно снисходительно».[156] В донских говорах внебрачных партнеров называли любашами/любашками.[157] В иных губерниях мужики, имевшие по договоренности одну женщину в любовницах (зачастую мужняя жена спала не только с мужем, но и с его приятелем или с отцом мужа, то есть свекром), звали друг друга свояками.ш Примерно то же самое в отношении замужних женщин неожиданно описал калужский информатор, по данным Тенишевского фонда: «Если молодая впадет в грех, соседи снисходительно относятся к се проступку. “Разве ей не хочется? Суди Бог, а не люди!”»[158]

Любопытно, что в некоторых российских губерниях, например Ярославской, мир допускал месть законной жены жснщинс-разлучницс в виде позорящих наказаний: битья окон, вымазывания сажей и деггем ворот (однако к рубежу XIX—XX вв. волостные суды уже смотрели на это как на самоуправство и осуждали).[159] У казаков и жителей Вологодчины практиковались всевозможные позорящие наказания для таких жен, подчас вдов, которые готовы были стать любовницами, уводить мужей из своих семей, «сманивать» к себе. В качестве позорящего наказания пострадавшая могла наказать обидчицу: разбить окна в доме разлучницы,[160] отрезать хвосты у ее скотины, обмазать ее курень дегтем, избить (при участии соседей) — вплоть до того, чтобы поджечь, убить, отрезать косу, испортить одежду и иное имущество.[161]

В то же время ситуации, когда и муж-казак, и жеиа-казачка имели «друзей» на стороне, но жили друг с другом в полном согласии, зазорной не считалась,[162] но была редкой. Народные представления о справедливости и не только допустимости, но и необходимости физического наказания жены-изменницы мужем были практически неоспоримыми на протяжении всего XIX в. В центральных и южнорусских губерниях мужья избивали жен за неверность особенно зверски. Сохранилась масса их описаний. Били ременными прутьями, повесив вниз головной ■■к переводине на дворе собственного дома», привязав к сохе или за волосы к потолочной балке, ирипрядывали «косой к хвосту лошади и в таком виде» непрерывно избивали сидя на лошади верхом — «соседи смо- I рели на это равнодушно: «свой муж, что хотит, то и делает».[163] «Пи один человек не осмеливался сказать даже слово за страдалицу в той уверенности, что это дело правое, что муж имеет неограниченную власть над своею женою»:[164] «...один казак, заподозрив в измене свою жену, привя- 1лл ее косами к оглобле и с этой несчастной пристяжной проехал во всю прыть до соседнего форпоста».[165]

Даже на Русском Севере, где крестьяне практически никогда не по- юрили жену, которая баловала, считалось необходимым дать волю супружеской мести, да и из хозяйственных соображений мужу выгоднее (>ыло «скорей бить-учить, чем гнать» се.

Баловством занимались тем чаще, чем скорей распространялось отходничество, о котором информатор из Вологодчины сказал, что оно имело «пагубное влияние: возвращаются почти каждая падшими».[166]

В Ярославской губернии муж жены-изменщицы так же, по обычаю, избивал ее до полусмерти — исключения составляли только случаи сожительства жены с богатым человеком, «когда муж мог за счет жены поживиться деньгами, в этом случае муж бил жену лишь для блезира, для вида, чтобы над ним не смеялись соседи».[167] Если в Поволжье по народному обычаю связанную виновницу полагалось избить именно «на народе», публично, а не только (и не столько) дома,[168] то в Твери, Костроме и на Русском Севере считалось правильным «сора из избы не выносить»; там же всеми делами о супружеских изменах ведали старики, а не волостные суды. Помимо избиений, распространенной там формой опозорения было отрезание косы ужены.[169]

«Старое понятие, приравнивавшее жену к рабочему скоту, выражается и во встречающемся нередко наказании жены мужем принряганисм ее к лошади; это наказание применяется исключительно к жене, нспо- корной мужу...»[170] Даже в начале XX в. это наказание — впрягание неверной жены в телегу или сани вместо рабочего скота (при этом «муж заставлял везти его, а сам бил жену плетью», «привязывал жену к оглобле за косы, а сам гнал лошадь вскачь) — встречалось в Алтайском крае, и его помнили старожилы, жившие там после войны.[171] Типичным наказанием неверных жен у южнорусских казаков было привязывание изменщицы на ночь на могильном кресте с завязанным над головой подолом. Для еще большего устрашения применялось привязывание женщины («юбку на голову завязать») «к лопасти, к крылу мельничному — и на малый оборот». «Пусть покружится голая при всем святом народе...», — рассуждали инициаторы ритуалов опозорения.[172]

Если такие нравы царили в центральной России, то на окраинах отношение к супружеской неверности могло быть совершенно иным. Чем южнее — тем очевиднее была строгость. У кавказских народов за лишение девственности и соблазнение чужой жены виновный (согласно адату) должен был поплатиться, причем вместе с женщиной, с которой его застали, жизнью[173] (право на убийство обоих имел отец девушки и муж женщины), если на свадьбе нецеломудренную невесту в этих краях избивали «муж и дружки, а гости должны были плевать на нее»,[174] после свадьбы она нередко должна была поплатиться за свою неосторожность свободой.[175] В сопредельной Северному Кавказу части русские (проживавшие там) постепенно переняли большую ответственность в отношении девичьих игр-довиток, посиделок, особенно в местах образования поселков городского типа, железнодорожных станций, — на это обратили внимание сами современники.[176]

Чем севернее и северо-западнее — тем чаще встречались отступления от обязательности целомудрия (в отношении замужних женщин нравы тоже были мягче). Скажем, у словаков, чехов ничего подобного позорящим наказаниям не наблюдалось, не знали их и в Швеции, Финляндии, Англии, где сельские общины терпимо относились не только к добрачным связям молодежи, но и к внебрачным детям.[177] У англичан практиковались концерты адской музыки — шамал (любопытно, что это напоминает французское название шаривари), но нет никаких данных, что так срамили только девушку или женщшгу: так поступали с теми, за кем велась дурная слава, слухи, нередко доставалось вдовцам или тем, кто имел большую разницу в возрасте (когда очевидно, что брак будет Бездетным).[178]

Чем южнее — тем чаще встречалось бытование ритуалов опозоривания: у австрийцев, венгров, штирийцев — это были насмешливые песни, куплеты,[179] аналогичные сенсеррады были у испанцев (с возможностью откупиться от издевательств, а при отсутствии откупа продолжавшиеся несколько дней), португальцев. По опять-таки в Европе они касались осрамлсния не только девушки или женщины.[180] У французов на севере, особенно в Бретани, бытовали строгие ритуалы опозорения, па юге общественное мнение было более терпимым.[181]

Удивительно, но факт: у большинства славянских народов позорящие наказания — и именно для женщин! — бытовали во многих регионах. Надевание хомута на шею нецеломудренной невесте практиковали поляки[182], изгнание из села, избиение кнутом и проклятие (особенно если до- или внебрачная связь заканчивалась беременностью) — сербы (у них также бытовал ритуал дырявого кубка с вином на свадьбе)[183]. V болгар нецеломудренную невесту полагалось вымыть на глазах у всего села, иногда ее на телеге отвозили обратно к родителям (и большего стыда и срама было не придумать), к концу XIX в. чаще практиковалась материальная компенсация (очень большая — двойное или тройное приданое[184]) «за причиненное зло» — и она в дальнейшем не считалась частью приданого.[185]

Конечно, выше призедсны примеры из области обычного права. Право светское, официальное, писаное было куда более гуманным в отношении адюльтера, но... большинство юристов в то время даже не допускали мысли о том, чтобы наказание за супружескую измену было равным для обоих полов. «Одинаковая ответственность мужа и жены за прелюбодеяние идет вразрез с общественным сознанием и глубоко укоренившимися понятиями и нравами общества, основанными не на априорных теоретических рассуждениях, а на требованиях действительной жизни, вытекающих из экономических и социальных условий ее, и пока последствия не изменятся до полного уравнения обоих полов, не только в правах своих, но и в деятельности, род занятий и приобретении средств к жизни, скажу более — пока рожать незаконно прижитых детей будут только прелюбодействующие жены, а не мужья, до тех нор прелюбодеяние жены всегда почитается и будет наделе более преступным, чем нарушение супружеской верности со стороны мужа».[186]

«Трудно представить себе счастливое продолжение брачной жизни, взбаламученной возбуждением уголовного преследования за неверность; трудно допустить, чтобы отбытое наказание возбудило уснувшие чувства любви. Но нет достаточных оснований отвергать наказуемость прелюбодеяния после расторжения брака», — так размышлял один из русских юристов, предлагая за измену «вначале разводить, а затем наказывать», ибо «государство же должно позаботиться, чтобы такие событ ия отнюдь не имели места <...> Угроза соответствующим уголовным наказанием, подкрепляемая неуклонным ее применением, охладила бы не одно пылкое сердце».[187] Но пока юристы обсуждали, стоит или не стоит наказывать за адюльтер, народ вырабатывал свои привычки. Нижегородский информатор (Лукояновский уезд), отмстив, что «случаи супружеской неверности бывают довольно часто», указал на новшества, о которых и не слыхивали век тому назад: «На вопрос, почему она оставила мужа, — отвечает: “Надоел... Не люб...”».[188]

Последнее столетие; 1910—2010 гг.

Отношение к позорящим девушку или женщину наказаниям за неверность как к обязательному акту возмездия стало «размываться» в условиях войн и революций начала и особенно середины XX в. При советской власти тема «Стыд — та же смерть»[189] неожиданно трансформировалась во времена, когда разводы были затруднены и проводилась сталинская пронаталистская политика, направленная на «укрепление семьи».[190] Это, несомненно, тема для отдельного исследования,[191] но очевидно, что и в измененном виде наказания появились в годы, когда частная жизнь индивидов постепенно переставала быть таковой, то есть внерабочие отношения и частные интимные связи становились предме- Iом «разборов» на комсомольских и партийных собраниях.

Даже в годы хрущевской «оттепели» сохранялась «традиция» гласного обсуждения семейных кризисов, связанных с адюльтером, обсуждения (и осуждения) их в рабочих и производственных коллективах, на партийных, профсоюзных собраниях.[192] Государственная политика поддержки семейного союза нашла выражение в манипулировании моральной категорией «прочной советской семьи»,[193] а коллективные решения «по справедливости» очень часто превращались в самосуд. (' точки зрения современных социопсихологов, собрания с целью дисциплинировать провинившегося представителя сообщества исторически посходят к покаянным практикам восточного христианства.[194] По нашему мнению, свою лепту «внесли» и традиции русских сельских сходов н Южной России, где выносили вердикты о виновности женщин и мерах наказания. За неполный век невозможно было полностью избавиться от такой социальной памяти. Не случайно и французский исследователь

Ален Блюм предупреждает о том, что необходимо с осторожностью оценивать воздействие индустриализации на семейные взаимоотношения, подчеркивая консервативность традиционных российских семейных структур и сохранение основного элемента стабильности семьи — института брака: СССР стал индустриальной страной, но в общественном сознании были укоренены старые воззрения.[195]

В XXI в. вопросы девичьей чести как категории корпоративной (девичьей) морали редко обсуждаются девочками[196] (зато очень часто становятся поводом для дискуссии при обращении к «традиционным ценностям», в этом принимают участие и общество, и СМИ). Это неудивительно: отношение к добрачному сексуальному опыту девушек сильно модернизировалось. В то же время, с одной стороны, по крайней мере 11% мужчин хотели бы видеть свою невесту девственницей, среди опрошенных 56% утверждают, что им это безразлично, а с другой — абсолютное большинство женщин (72%) мечтают о том, чтобы их сексуальный партнер, избранный в мужья, нс только не был бы девственником, а имел опыт в интимных отношениях.[197] Старые нормы о должном и разрешенном довлеют, хотя очевидно снижение значимости фактора девственности в условиях быстрого развития средств контрацепции и экономической независимости женщин. Тема неразрешенной «женской свободы» так или иначе присутствует в обсуждениях, в том числе и в СМИ. Возможно, в сельском социуме отношение к допустимости применения позорящих женщину наказаний — за добрачное нецеломудрие или за супружескую неверность — оказывается еще более строгим.[198]

Согласно последним опросам, до трети современных образованных респондентов считает, что мужчина может бить жену в наказание за что- либо, особенно «если она изменяет мужу».[199] Это ли нс наследие многовековой традиции?

«История наказаний — это история их постепенного вымирания»,206 — так было сказано еще в XIX в. Анализ их истории показал, что они существовали не всегда, период их распространения и господства ограничен. В известной мере можно согласиться с Н. Элиасом в том, что по мере упадка феодализма стыд приобретал все большую важность и структуре человеческих аффектов,207 и потому устыдительные или по- юрящие наказания существовали в Европе, особенно в XVI— XVIII вв.

Что касается России, то в эпоху ранней государственности, когда влияние старых дохристианских норм нравственности было весьма сильным, в среде обычных людей («простецов») никаких позорящих наказаний, похоже, не практиковалось. Все появилось позже, не ранее XVI в. К сожалению, Н. Элиас рассматривал то «смещение» от стыда к жестокому наказанию, которое обозначилось в контроле над преступностью среди низших классов по всей Европе в XVII-XVIII вв. В России кульминацией этого периода стал очевидный провал карательного произвола, существовавшего до отмены крепостного права в 1861 г. Можно предположить, что в середине XIX в. появились возможности для формирования идеала реинтеграции совершившего проступок в обычную социальную среду в Западной, а позже и в Восточной Европе. Этот концепт получил поддержку в англоговорящем мире в Викторианскую эпоху, а также за ее пределами, в том числе и в России. Уже в конце XIX столетия прогрессивные русские юристы говорили о том, что современное ыконодатсльство должно стремиться не к опозорению, а к исправлению преступника, причем скорее путем его временной изоляции, а затем ре- нмтеграции в обычную социальную среду.

В данном очерке были рассмотрены позорящие наказания для женщин, связанные с попытками поставить под контроль женскую сексуальность. Сексуальность, как и большинство других аспектов частной жизни, была «предметом» властного использования, и экспансия властных систем происходила чаще всего как раз за счет сексуальности — тут нельзя не согласиться с общим постулатом М. Фуко. В первую очередь нп касалось женской сексуальности. Власть, включая государственную,

ш Jhering J. Das Schuldmoment im romischen Privatrccht Berlin, 1867. S. 4; «Изучая ишпшение к прелюбодеянию в истории мирового права, вы наблюдаете картину рис I с I (и я, одновременно сбрасывающего свои листья и одевающего новые. Известные щччнупления существенно упали в их правовой оценке, как например, прелюбодеяние, ► шорое в нынешнем законодательстве таксируется необычайно низко, а в практической правовой жизни еще ниже, чем в законодательстве» (Merkel A. Ober Akkreszenz und I irkic.szenz des Strafrechts // Merkel A. Gesammelte Abhandlungen aus dem Gebiet der allge- nirincn Rechtslchre und des Strafrechts. 1899. Bd. 1. S. 269, 275).

m Elias N. The Civilizing Process: The History of Manners / ed. by E. Jephcott. Oxford, 1Ч/К. I*. 138.

постоянно «следила» за женской сексуальностью, а в XX в. в рамках советской системы надзора ухитрялась проникать в настолько интимные сферы жизни, что это и не снилось прсмодсрнистским, то есть традиционным, культурам. Говоря о последних, стоит также принять во внимание, что ни одна из традиционных культур Европы не могла допустить слишком большую свободу поведения. Патриархатпая моногамная семья, создававшаяся ради определенной цели — рождения детей, предполагала их происхождение от законного отца, иначе рушилась вся схема и порядок наследования. Кроме того (и вследствие того), сложившиеся правила поведения были тем внутренним регулятором, без которого культура не устояла бы. Без понятия «нормы» и огклонсний, без правил, которые все должны были соблюдать, мог возникнуть тот хаос в области морали, который выразила русская поговорка «Дай душе волю — захочет и боле».

Пространства для мобилизации возникали благодаря самой экспансии надзора: чем более въедливо власть старалась проникнуть в помыслы индивида, тем больше ей нужны были методы устрашения, которые бы привели его к покорности. Власть надзирающего и наказывающего предполагала укрепление иерархий: оступившаяся оказывалась в полной власти и подчинении тем, кто устраивал ей «вывод». Участники жуткого действа получали более высокий статус, не совершив никаких поступков, кроме соучастия в опозорении. Господствующее положение мужчины в семье, строгое преследование супружеской неверности женщины, связь понятий «прелюбодеяние» и «разврат» в основном с проступками женщин гиперболизировались в религиозных догматах, согласно которым женщина считалась самим источником греха, «сосудом диаволь- ским», существом морально и социально неполноценным.[200]

Когда речь шла о нсцсломудрснности, непостоянстве, неверности, мужская культура фактически наказывала женщин вспышками ярости, физическими расправами за собственные слабости и невозможность обойтись без женщин, ведь воспроизводить себя можно было только при участии женщин.21'9 Именно эти факторы были принципиально важными и, вероятно, все еще лежат в основе психологического насилия над теми женщинами, которые решались, несмотря на все запреты и правила, на угрозы самых страшных физических расправ, все-таки проявить собственные желания и предпочтения. Законы, писаные и неписаные, светские и церковные, обещали им физическое и психологическое насилие, оскорбления, упреки, грубость, боль, страх, но... девушки и женщины решались преступить запреты и тем самым сохранить самоуважение, поскольку доверяли своим желаниям и своей воле.

Для чего применялись позорящие наказания?

Жесткими методами авторитаризм власти закреплял в качестве значимых личностных качеств уважение к сильному, страх перед его гневом, смирение и покорность перед лицом традиции в нормативно-ценностной личностной парадигме индивида. Сила, насилие — средства установления порядка господства; насилие над нецеломудренной девушкой и женой-измешцицей — это деструктивная реакция на уменьшение женского соучастия в определении правил поведения, соблюдаемых данной социальной группой.[201]

В эпохи кризисов и социальных разломов, когда стоит вопрос о выживании, все общества обращаются к традициям, ища в них ответы на наболевшие вопросы сегодняшнего дня, но всегда ли апробированное веками может соответствовать современному уровню мышления и правосознания? Авторитарная культура, как показал анализ приведенного архивного и опубликованного материала, апеллирует прежде всего к запретам. Демократическая учитывает, каковы люди в действительности, у них может быть разный «порог» стыда, как и степень самоуважения, внутренние ценности, стремление быть понятыми, варьируют принятые обществом нормы приличия. И демократическая культура апеллирует именно к ним.

Марианна Муравьева

Повседневные практики насилия: супружеское насилие в русских семьях XVIII в.

К историографии вопроса

«Если |между мужем и женою] у них часто возникают недовольство и драки, то причиною являются иногда непристойные и бранные слова, с которыми жена обращается к мужу: ведь они очень скоры на такие слова. Иногда же причиной является то, что жены напиваются чаще мужей или навлекают на себя подозрительность мужа чрезмерною любезностью к чужим мужьям и парням. Очень часто все эти три причины встречаются у русских женщин одновременно. Когда вследствие этих причин, жена бывает сильно прибита кнутом или палкою, она не придает этому большого значения, так как сознает свою вину и к тому же видит, что отличающиеся теми же пороками се соседки и сестры испытывают нс лучшее обращение. Чтобы, однако, русские жены в частом битье и бичевании усматривали сердечную любовь, а в отсутствии их — нелюбовь и нерасположение мужей к себе <...> этого мне не привелось узнать, да и не могу я себе представить, что они любили то, чего отвращается природа и всякая тварь, и чтобы считали за признак любви то, что является знаком гнева и вражды», — писал Лдам Олеарий, рассматривая положение русских женщин во время своего путешествия по Московии в 1636-1639 гг.[202] В начале XVIII в. другой путешественник — Джон Перри также отмечал отчаянное положение русской женщины в семье, комментируя просвещенность Петра I, желавшего устранить браки по принуждению: «России мужья бьют жен своих самым варварским образом, и иногда столь бесчеловечно, что те умирают от ударов, но, не смотря на это, мужья не подвергаются наказанию за убийство, гак как закон перетолковывает эго в смысле исправления, и потому ис делает их ответственными. С другой стороны, жены, нередко доведенные до отчаяния, убивали мужей своих, чтобы отмстить им за дурное обращение; в этом случае существовал закон, по которому, за убийство мужа, жену заживо стоймя закапывали в землю, так что только одна голова оставалась над поверхности земли. Тут приставлялась стража, чтоб наблюдать за тем, чтоб никто не высвободил несчастную, пока она не умрет голодной смертью. Зрелище это весьма обыкновенно в этой стране, и мне известно, что осужденные таким образом нередко оставались в этом положении дней 7, или 8».[203]

Правы ли были Олеарий и Перри в своей оценке широкой распространенности супружеского насилия в России XVII-XVIII вв. или же щкис выводы всего лишь отражали их предубеждения и взгляд на Россию как на варварское общество? Действительно ли уровень супружеского насилия в России, по мнению иностранных путешественников Псспрецедентный, отражал в целом высокий уровень общественного и межличностного насилия и отсталость страны по сравнению с европейскими государствами? Что означала такая очевидность супружеского насилия: открытость общества или отсутствие грани между частным и публичным? Было ли это обусловлено аграрным характером развития страны и общим невежеством народных масс (по убеждению историков, юристов и этнографов XIX в.) или иными, структурными причинами социальной трансформации определенных культур и цивилизаций? Все ии вопросы ставились учеными и общественными деятелями в связи с оценкой развития России и выбора плана общественных реформ.

Российские историки, юристы и этнографы второй половины XIX столетия, на волне остро стоявшего «женского вопроса», обращали внимание на супружеское насилие, анализируя положение женщины и разные исторические эпохи и в разных социальных слоях. Женская эмансипация для либерально настроенных мыслителей превратилась п символ общественной эмансипации от самодержавного режима, в символ обретения свободы каждой личностью. Правовой статус женщины в семье и обществе стал центральной темой обсуждения на страницах периодической печати и в монографической литературе. Тем не менее положение женщины все равно обсуждалось в контексте семейного права и исследований русской семьи. Этнографы (А. А. Савельев, А. Я. Ефименко и прежде всего Я. А. Лудмср) и юристы (И. Г. Загоровский, А. За- шровский, Я. Канторович и др.), рассматривая положение крестьянки, с горечью констатировали, что с «домостроевских времен» мало что изменилось, что современное им семейное право, несмотря на прово- димыс реформы, базируется на патриархальных началах, поддерживает неограниченную власть мужа, логическим следствием чего является бесправное и уязвимое положение женщины в крестьянской среде.[204] Если этнографы больше внимания уделяли обычному праву, а также другим этнографическим данным (песням, былинам, сказкам), показывая доминирование мужчины в семье, демонстрируя назидательные рекомендации женщине подчиняться и чтить своего мужа,[205] то юристы сосредоточились на изучении позитивного права и истории семейного права и ставили вопрос о супружеском насилии в связи с поводами к разводу.[206] Одновременно историки вели дискуссию о положении русской женщины в допетровский период, высказывая прямо противоположные взгляды: одни считали его бесправным, полностью подчиненным власти мужа и отца и изменившимся в ходе петровских реформ (демократическое и либеральные направления в рамках так называемого западничества), другие, наоборот, опираясь на русское законодательство и каноническое право, признавали женщину и мужчину равными в семье в отношении как личных, так и имущественных прав.[207]

На фоне законодательных реформ на повестке дня крайне остро стояли злободневные вопросы супружеского насилия. Прежде всего речь, конечно, шла о крестьянских и «грудящихся» семьях. И эти проблемы теперь нс только волновали мужчин, но и стали исключительно важными для нарождавшегося женского движения. В 1880-е гг. особую актуальность приобрели отчеты «представителей общественности», а также волостных и [ражданских судей о делах но супружескому насилию, поступавших в разные судебные инстанции. Такие дискуссии ведись м рамках обсуждения очередного проекта Уголовного уложения и были призваны внести свою ленту в ужесточение наказания за преступления н семье. Первые эксплицитные заявления о произволе мужей, царящем и русской деревне, появились еще на закате Александровских реформ, работы по обычному праву 1860—70-х гг. регулярно констатировали высокий уровень супружеского насилия и супругоубийства в крестьянских семьях, а также неравноправное и несправедливое отношение волостных судов к женщинам, пострадавшим от насилия в семье. Отчеты 1880-х гг. и первые статистические данные также подтверждали исключительно высокий процент неадекватного решения таких дел.[208] Мужская историография ставила супружеское насилие в прямую зависимость от чисолютной власти мужа и отца в семье, патриархальности русской семьи и влияния византийского типа христианства. Выход из сложившейся си гуации виделся в освобождении семьи от патриархальных устоев, введении законодательного регулирования супружеских отношений, просвещении крестьян и особенно крестьянок и других трудящихся в отношении их прав, что в целом соответствовало прогрессивной либеральной мысли и духу реформ. Оборотной стороной данных исследований стал собирательный портрет мужа-жснонснавистника: необразованный и невежественный представитель низших/беднейших слоев (как правило, крестьянства) притеснял жену, детей и других домочадцев, потому что не знал, как контролировать свои инстинкты. Загнанный в ужасные условия существования бедностью и нищетой, он вымещал жестокость и агрессию на окружавших его людях. Однако ситуацию можно было |>ы изменить путем просвещения низших классов (главный лозунг обра- твательной реформы этого периода), создания системы социальной помощи, повышением уровня жизни. Внешние, социально-экономические причины насилия считались основными при объяснении распространенности явления.

Сформировавшееся к началу XX в. женское движение в России также придавало большое значение юридическому статусу женщины, как в настоящем, так и в прошлом, однако фокусировалось в первую очередь на современном положении женщины. В центре внимания феминистской историографии была проблема неравноправия и ее последствия. I'. О. Лихачева и Е. II. Щепкина, анализируя жизнь русской женщины, противопоставляли представительниц знатной среды и простолюдинок, показывая, что здоровее, с их точки зрения, были отношения в крестьянской семье. Женщина в ней, по их мнению, имела больше свободы и равенства, поскольку принимала участие в семейном производстве.[209] Однако члены женских организаций были в целом замяты актуальными для того времени вопросами: бесправием, ограниченным доступом к образованию, катастрофическими условиями труда работниц, проституцией, «торгом белыми рабынями». Именно отсутствие образования виделось причиной неравноправия и низкого статуса женщины в обществе и семье.[210]

Так или иначе, как показывает обзор дореволюционной литературы, XVIII в. оказался вне поля зрения специалистов, чьи усилия в основном были направлены на изучение либо допетровской эпохи, либо недавнего положения женщины. XVIII в. воспринимался как период начавшегося улучшения дел в связи с петровскими реформами, «российским матриархатом», трансформацией православной доктрины. Положение женщины затрагивалось в контексте изучения брачно-семейного права (среди редких упоминаний причин развода или «несогласной жизни супругов») и так называемого женского правления, то есть нахождения у власти императриц на протяжении большей части XVIII в.

Советская историография практически не внесла никаких изменений в сложившуюся в науке ситуацию. К тому же темы, связанные с «бытовыми аспектами» жизни общества, куда автоматически попали и супружеские отношения, включая супружеское насилие, не являлись приоритетными и чаше разрабатывались этнографами, нежели юристами и историками. Актуализация супружеского насилия также не могла способствовать развитию исследований в данной области (как это произошло в Европе и США в 1960-80-е гг.), поскольку в СССР проблемы домашнего насилия просто не существовало, равно как и релевантного законодательства по этому вопросу. Лишь учебники семейного права иногда делали краткий экскурс в историю семейно-брачного права, описывая сугубо формальные нюансы брака и развода. Такая картина, особенно в отношении XVIII в., оставалась типичной вплоть до начала XXI в. Если общеисторические аспекты социальной и политической трансформации, в том числе изменения в законодательной сфере, и портреты великих женщин (Екатерины II, Екатерины Дашковой, других русских императриц и светских дам) оказались привычными темами исторических работ, то свидетельства о «насилии против женщин» (в частности, сексуальном и домашнем) так и остались маргинальными сюжетами. Западная историография в целом повторяет российскую модель: интерес к различным сторонам жизни и сюжетам допетровской эпохи и XIX в., несомненно, можно объяснить доступностью и хорошим знанием источников по обоим периодам благодаря изысканиям дореволюционных специалистов, а кромстого, исследовательскими приоритетами изучать переходные этапы в развитии женского вопроса. Как было сказано выше, XVIII в. таким этапом не считался. Работы Евы Левиной, 11)пси Шилдс Колл май, Нады Бошковска по XVII в., исследования Барбары Энгель и Беатрис Фарнсворт по XIX в. обеспечили прекрасную методологическую и содержательную базу для понимания процессов распространения насилия против женщин в соответствующие переломные шохи.[211] А XVIII столетие, век «женского правления» и петровско-екатерининских реформ, с его проблемами функционирования российского патриархата ученые обошли вниманием.[212]

Современная исследовательская литература по вопросам домашнего и супружеского насилия может быть разделена на зри группы: 1) историко-этнографические исследования, посвященные проблемам повседневности в крестьянской среде или истории семьи;[213] 2) юридическая литература по истории брачно-семейного права (раздел о личных правах супругов и основаниях для развода);[214] а также специальная литература по так называемой семейной криминологии;[215] 3) феминистская литература, рассматривающая современные проблемы превенции и реабилитации пострадавших от супружеского насилия.[216] Однако исследования но супружескому насилию гораздо малочисленное, чем работы по домашнему, включающие тему насилия против детей. В целом это отражает общую ситуацию, сложившуюся в европейской и американской историшрафии по данному вопросу. Само направление исследований истории супружеского насилия стало развиваться относительно недавно — в связи с обеспокоенностью женских организаций и широкой общественности в 1980-е гг. высоким уровнем супружеского насилия в Европе и США, а также в качестве ответа на принятие рекомендации № 19 к Конвенции о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин (1979), касающейся насилия, основанного на гендерных различиях. В рекомендации содержится следующее определение «насилия против женщин», включающего и супружеское насилие: действия, которые причиняют ущерб или сфадания физического, психического или полового характера, уфозу таких действий, принуждение и другие формы ущемления свободы.[217] Поскольку международное право, а вслед за ним и национальные законодательства совсем недавно определили формально содержание насилия в отношении женщин, исследовательские работы оказались тесно связанными с формально-юридическими процессами, в том числе и в отношении осмысления данной проблемы в прошлом, и в концептуальном отношении.

Феминистские исследователи рассматривают супружеское насилие как отражение сопистальных отношений между полами, в отличие от них нсфсминисты (при этом не обязательно антифсминисты) обычно дают гендерно-нейтральные интерпретации супружеского насилия, настаивая на том, что оно является проблемой не только для женщин, но и для мужчин. Исследователи также подразделяются на тех, кто использует в большинстве психологический подход (это могут быть как феминисты, так и нсфсминисты), и тех, кто подчеркивает социально-экономические факторы, влияющие на супружеское насилие, а также тех, кто отдаст предпочтение системному подходу.[218] Социологи и психологи настаивают на том, что причины супружеского насилия имеют историче- i кую обусловленность, поскольку возникают под влиянием определенных социальных, экономических, политических и культурных условий, характерных для каждого конкретного периода истории. Так, наиболее показательным является развитие британской историографии, где тема супружеского насилия достаточно активно разрабатывается последние К) 15 лет.[219] Эти исследования, в частности, продемонстрировали, что мотивами супружеского насилия выступали в разных ситуациях ревность, различного рода фрустрации и уязвимость, денежные проблемы и неудачное управление экономическими ресурсами семьи, а также исключительно высокий уровень потребления алкоголя в добавок к любым другим мотивам. Однако здесь видна и опасность некритического воспроизводства аргументов, используемых самими мужьями с целью оправдать свое поведение, что может вовлечь и историков-исслсдоватс- лей в процесс смещения акцента на внешние факторы, снимая таким образом ответственность с виновника насилия.[220]

Другой серьезной проблемой историографии является интерпретация восприятия «должности» жестокого обращения самой женщиной в прошлом. Этот достаточно старый спор делит специалистов на две (руины: тех, кто считает, что женщина веками терпела господство мужа в семье и покорно сносила его жестокость и побои как должное, и тех, кто настаивает на том, что женщины не считали побои обычным состоянием и именно поэтому обращались за помощью к общине и властям.[221] II проведенном ниже исследовании содержится попытка проанализировать формы и виды супружеского насилия, правовые нормы регулирования супружеских конфликтов, отношение государства к регулирова- 11 и ю конфликтов в частной сфере, через призму судебных дел «услышать» голос и женщины, и притеснявшего се мужчины, дать интерпретацию супружеского насилия как одной из форм межличностного насилия п насилия против женщин.

Дидактика и закон: злые жены против добрых

«Что женщина несвободна — это было решено окончательно и не подлежало уже сомнению. Мужчина при разрешении этого вопроса любил восходить к вечности, любил принимать на себя значение первого человека. Ставя себя в лице праотца во главу угла всего творения, он естественным путем пришел к заключению, что женщина — существо в отношении к нему низшее, зависимое, несвободное, что он — господин се, что она собственно жена, а не человек, ибо это имя первоначально было присвоено только ему одному», — писал И. Е. Забелин в предисловии к своей работе «Женщина по понятиям старинных книжников», готовясь охарактеризовать средневековую рукопись «Книга о злонравных женах, зело потребна, а женам досадна».[222] И хотя спор о злых и добрых женах уже иссяк к началу XVIII в., девиз «не мужь в мужех, иже кимъ своя жена владЪеть», удачно сформулированный в начале XIII в. Даниилом Заточником,[223] оставался главным тезисом дидактической литературы, канонического права и светского законодательства.

В принципе все, что христианину должно было знать о супружестве, содержалось в 50-й главе Кормчей книги, официально признанной сборником канонических правил не только для использования в судах, но и для общего следования.[224] Кормчая определяла супружество как «тайна от Христа Бога оуставдена есть», с целью умножения рода человеческого, воспитания чад в славе божией, создания союза любви, дружества и взаимной помощи, а также воздержания от греха прелюбодеяния.[225] В самой главе, излагающей процедуру совершения таинства, не говорится о структуре властных отношений в семье и разделении обязанностей, а данное определение совсем не предполагает право мужа наказывать и воспитывать свою жену. Однако данное упущение довольно обильно компенсируется духовно-нравственной литературой того времени.

Весьма проблематичным здесь является значение «Домостроя» как дидактического документа. Хотя именно в «Домострое» закрепляется женлицитное право мужа наказывать жену и других домашних («...а попить не перед людьми наедине ноучити да примолъвити и пожаловати д никако же не гнсватися ни жене на мужа ни мужу на жену а по всяку вину по уху ни по виденью не бити, ни под сердце кулаком ни пинком ми посохом не колоть никаким железным или деревяным не бить хто г еерца или с кручины так бьет многи притчи от того бывают слепота и глухота и руку и ногу вывихнуть и перст и главоболие и зубная болезнь а у беременных жен и детсм повреженис бывает во утробе а плетью с наказанием бережно бити, и разумно и бол но и страшно и здорова а толко великая вина и кручинавата дело, и за великое, и за страшное ослушание, и небрежение, ино соимя рубашка плеткою вежливенко побить за руки держа по вине смотря на поучив примолвити а гнев бы не был а июди бы того не ведали и не слыхали, жалоба бы о том не была, а по дюдцкои ссоре или по оговору без обыску без прямого брань и побои и гнев никако же бы не было каково было наношение или речи недо- прыс, или своя примета того наедине пытати добром истине покается (»• зо всякаго лукавства милостивно наказать да и пожаловати по вине смотря, а толко не виновато дело ино оговорщиком не попущати ино бы вперед вражда не была, а толко по вине и по обыску по прямому а не каппа о грехе своем и о вине то уже наказание жестоко надобет штобы (>ыл виноватой в вине, а правой в правде, поклонны главы мечь не сечет в покорно слово кость ломит»),[226] вопрос о его распространенности остается открытым. В источниках XVIII в. «Домострой» не упоминается, что, конечно, предполагает, с учетом существовавших списков «Домо- t I роя» XVIII в., что скорее всего он вряд ли был известен, во всяком случае вне узкого круга церковников. Увлечение «Домостроем» в XIX в., и затем в начале 1990-х гг. дало ученым повод утверждать, что «Домо- I Iрой» являлся образом жизни русской семьи, однако идея эта источниками не подтверждается.[227]

Тем не менее, как мы увидим далее, пострадавшие от супружеского насилия женщины постоянно настаивали на том, что были биты «без- нинио». Так, Фекла Алексеева, дочь Русиновых, в своей челобитной мринмш кипу lliviiiMiyi кижскому it I томскому от 1697 г. жаловалась: - му к мой Лри'м <hi>1 мгии ( нрогу п унсчил насмерть <...> и ножем мало in mo pi (щи и ирг ♦ иг I no iioiiiiiIhc (icpcMcniia бис и увечил безвинно...».[228] | пVi in почт 1(10 лп и 1 /КО г. другая женщина — Домна Борисова дочь, пинии и нонинпю н Слпкт Петербурге но обвинению в побеге от мужа и и inn I .иIпн (>г I narnopia, объяснила свой побег тем, что «от нестерпимых in мужи г я всегдашних напрасных нобой нипокрала ничего бежала...».[229] I нкнм обратом, идея возможности использования побоев в качестве на- к,мания за некие «вины» была распространена, и женщины должны были доказывать «напрасность побой».

Принципы супружеского общежития содержались в правилах святых отец (например, св. Василия Великого) и апостольских заповедях, разбросанных по Кормчей книге, однако в краткой форме сведенных в многочисленных Номоканонах или спитимсйниках, по которым проводились исповеди. Скорее всего первичным источником знаний о послушании жены мужу был именно Номоканон. Довольно типичным является краткое изложение супружеских взаимоотношений в некоем «Сборнике нравоучительного содержания», написанном явно лицом духовным и содержавшим правила Мниха о целомудрии, супружестве, родстве, выбранным из Кормчей. Автор настаивает на том, что «жена аще не покаряется мужеви своему, и в воле его не пребыват, якожс апостол глаголет, мужу глава есть Христос, а жене глава есть муж ся. Аще не- послушает его, анафема таковый. И паки глаголет апостол, якожс глава есть Христос Церкви, тако глава есть жене муж ея. И нс повинующиеся ему далилс да исльавели причастницы будут», однако: «аще буян будет муж или развращен умом и совет его недостаточен, аще жена сеть мудра и раумна, она нс послушает всего на всяко слово мужа своего, но есть егда послушает паки муж жены свося».[230] Автор явно рисует мудрую жену сообразно традиции «добрых жен»: мудрая жена нс будет перечить мужу, но будет знать, как донести свое мнение до «непутевого» господина. Размышляя об убийстве жены мужем, тот же автор считает необходимым наложить на виновного полную епитимию за убийство — 15 лет, если же «ударит малым ударением, и от того умрет, видехом бо множицею ударением за ланиту, или токмо пястисм и некаковым смертным бывает. Сего повелеваем половина полного убийства сотворити в покаянии». Даже в случае обнаружения жены на месте с другим в процессе «сотворения прелюбы» и убийства оной полагается изгнание мужа и отторжения половины имения в пользу церкви.[231]

Автор источника иод названием «Нравственные наставления» (1721 г.) также призывает к добропорядочному поступлению с женою, однако его больше беспокоит возможность главенства женщины в доме и страх перед «властью женщин»: «Жена аще первенство власти воспри- емлет, супротивная бывает мужу своему. Жена, коя начальствует в своем доме повслсватсльным умом, люта бывает к мужу. Она не может иметь над ним власти, коя бы не прсмнилася в мучительство...». Однако даже и этом случае не рекомендуется никакой расправы, а ответственность возлагается на самого мужа: жену надо выбирать добронравную, разумную, не на лицо смотреть, а душу оценивать.[232] В том же духе написаны и «Нравственные и житейские наставления» 1760-х гг.[233] Другой автор loro же периода говорит, что «жена для споможествования и послушания быть должествуема со страхом, а не для совета человеку дана», однако так с нею поступай, «чтоб тебя любила, почитала, и волю твою всячески исполнить <...> не пужалась», категорически настаивая «в вечную и непременную регулу положи сие: чтоб ЖЕНЫ НИКОГДА НЕ ВИТЬ (так в тексте. — М. Л/.)».[234]

Иерархи православной церкви трактовали должности супругов вполне в традиционном патриархальном ключе и в строго христианском лухс, то есть рекомендовали любовно исправлять слабости. Архиепископ 11латон в «Слове на радостнейшее бракосочетание их императорских высочеств» (1776 г.) назидал великому князю Павлу и его невесте Марии: «Тако в брачное вступающий сочетание теснейшею друг со другом авизуются любовию, и бывают едина душа в двух телах живущая. Должны суть мужие любити своя жены, якоже своя телеса: любяй бо свою жену, себе самого любит. Никтоже бо плоть свою возненавиде (курсив Плато- па. — М. Л/.)».[235] В другом сочинении Платон разъясняет детям должности мужа и жены: «Мужей должность есть жену свою сердечно любить, не строго и свирепо с нею поступать, но разумным снизхождением исправлять ся слабости, и в общем домостроительстве и детей воспитании иметь се за вернейшую свою помощницу. Л жен долг есть любить и почитать своих мужей, нравы свои к их угождению склонять, и самый их оскорбления сносить в кротости духа. А обоих их должность есть хранить непорочно взаимную ложа своего верность».[236] Таким образом, в дидактической литературе заметен обратный процесс — рекомендации отказа от использования методов физического воздействия на жену в пользу вер- (ui ii.iii.lv и in ||щ иск ! кич мс шпон дпсциплннирования, на языке соврс-

in mi к и» права и пользу мер психического насилия.

lit iiiinniiiiii.ii.iii шпература также довольно очевидно закрепляла • viipviKi i куш иерархию (муж — глава жене своей), с одной стороны, и неприемлемость физического насилия, с другой.[237] Чины исповеди и спи I пмепиики обязательно содержали вопросы о супружеских взаимо- о1 ношениях, испрашивая у мужей и жен, выполняют ли они свои супружеские обязанности. Структура Номоканонов меняется к XVIII в. и представляет собой часто полное сочинение об исповеди, где исповеднику рекомендуется опрашивать исповедующегося максимально подробно обо всех сторонах жизни в связи с соблюдением «должности христианской».[238] В «Книге об исповеди», компилятивном исповедальникс от 1715 г., помимо собственно вопросов о супружеских отношениях, содержалось еще и разъяснение грехов.[239] Вопросы обычно делились на предназначенные для мужчин и для женщин (также выделялись и вопросы к священникам). Вопросы к мужчинам включали следующие: 1) общие вопросы о домочадцах: «Не моришь ли голодом домочадцев? Не бьешь ли их жестоко? На крестьян не налагаешь ли жестокие тяглы?»; 2) конкретные вопросы о взаимоотношениях в супружестве: «3 женою своею живешь в мире ли и любви. Не бьешь ли ея напрасно. В праздники гос- подния и в воскресные дни в среды и пятки и в Великий пост не совокупляешься ли с нею, в задней проход [наверху или чрез естество) не сходишься ли, також когда и в течение бывает не сходишь ли».[240] Помимо ноирошания о «напрасности» побоев, здесь также видна и забота о соблюдении «законного» сексуального поведения, совокупление только н положенные дни и положенным (для продолжения потомства единственно приемлемым) способом. При разъяснении грехов «по должностям» автор настаивает: «Аще муж поступает с женою аки с рабынею: исрассмотряя яко другиня его, и едино тело с ним есть; ни исполняя заповеди апостольския: мужие любите своя жены, яко же Христос возлюби церковь, и паки: кожод свою жеиу сице да любит якоже себе; ниже подобающую немощнейшему сосуду честь воздая. Аще без вины бесчестит и биет: паче же сурово и лют, еже неприслушлет нерабскому ея знанию: творящий то Яве из гнева и ненависти а не ради другого любовного исправления», то следует такого мужа наказывать как полагается за несоблюдение апостольских заповедей.[241]

Обычные епитимейники суммировали все вышеприведенные размышления простым вопросом: «не мучивал ли ею напрасно, а не по закону», а женам задавался вопрос «не помыслила ли зло на мужа?» или «не укорила ли мужа своего?».[242] Другой епитимейник (от 1789 г.) воспроизводил обычные положения, цитированные выше, и резюмировал специально для жен: «Аще жена от своего мужа бегает, ненавидяще мужска совокупления нехощет ходити так, анафема ей; Жена аще нспокорястся мужеви своему, и вволе его не пребывает якоже Апостол глаголет, мужу глава есть Христос, а жене глава есть муж ея, аще не послушает его анафема таковый; И паки глаголет апостол якоже глава есть Христос церкви, тако есть глава жене муж ея, и неповинующися ему Далиде, Иезавели причастницы будут ащели муж буяв будет, или развращен разумом, и совет его недостаточен, аще же жена есть мудра и разумна, данепослу- шает всегда на всяко слово мужа своего, но есть егда и послушает паки муж жены своея» [243]

Итак, епитимейники дифференцировали провинности мужа и жены сообразно их роли и позиции в рамках семьи. Муж не выполнял свои обязанности в том случае, если обращался с женой как с рабыней, а не как с другом, не любил, без вины бесчестил и бил се только из ненависти, а не ради любовного исправления. То есть православная церковь вполне санкционировала физические методы исправления, полагаясь па «любовь» исправляющего, что не должно было причинить тяжких физических увечий. Впрочем, остается вопрос: за какие «вины» можно «исправлять»? «Вины» жен выглядят следующим образом: если бегает от мужа, не желает с ним иметь сексуальные отношения, не желает ему подчиняться и не подчиняется. Основным конфликтом, таким образом, является конфликт властных отношений, где мужчина признается главой жены по аналогии Христа и его церкви; иерархия, которую трудно оспаривать среди верующих. И все же власть мужа не должна быть деспотической (здесь отголоски современной политической теории особенно заметны), ибо жена вправе не слушаться мужа своего, если он неразумен, поспешен в своих решениях, просто глуп или имеет «развращенный» ум, в этом случае муж должен слушаться разумной и мудрой жены. В политической терминологии того времени в этом случае жена должна иметь право на «восстание», то есть сопротивляться неадекватной воле мужа.

Брачно-семейное право XVIII в. хотя и включало в себя светскую и канонические традиции, развивалось достаточно логично в направлении, с одной стороны, упорядочения брачно-семейных отношений с формально-юридической точки зрения, а с другой, укрепления брачно- семейного союза, что выразилось в развитии идеи супружества как таинства, однако, вопреки мнению Грегори Фриза, основанного на изначальном договоре.[244] Здесь, на наш взгляд, необходимо разделять духовную традицию отношения к браку как тайному союзу двух душ, созданному на небесах (таинству), и светскую интерпретацию брака как социально- экономического союза, основанного на взаимных обязанностях и правах. Светская традиция была более устойчивой: успешность союза материального казалась более очевидной но сравнению с таинством личного счастья. Такое дуалистическое понимание супружества выражалось в признании государством «таинства» брака и церковной юрисдикции по брачно-семейным делам и в необходимости церкви и церковных судов иметь дело с системой имущественных отношений, учитывать экономические интересы семьи, отсылать решения данных вопросов в светский суд. Таким образом, личные отношения супругов регулировались церковным правом, а имущественные — светским. Тем не менее на протяжении XVIII в. государство постепенно начинало обращать все больше и больше внимания на ссмыо, способы ее укрепления и регулирования, что особенно заметно во второй половине века в связи с заботами о «размножении народа».

Вплоть до петровской церковной реформы личные отношения супругов регулировались правилами святых отец и святых апостол, прежде всего в области поводов к разводу, где действовал метод от противного.

Однако и в светском законодательстве присутствуют положения, регулировавшие отношения супругов.[245] «Несогласная» жизнь супругов могла стать как поводом к разводу и раздельному проживанию супругов, гак и содержанием иска с просьбой об исправлении мужа. Поскольку официальная церковная доктрина признавала за мужем право поучать и исправлять свою жену (и других домашних), физическое воздействие на жену признавалось возможным, однако пределы этого воздействия сильно ограничивались. В частности, злоумышление или посягательство на жизнь супруга, а также недонесение о ведомом посягательстве признавались Кормчей основанием для развода, что подтверждалось резолюциями Синода. В Кормчей данное положение содержится в Градских законах и в Законе судном царя Константина, то есть в памятниках византийского светского права. Так, Градской закон (грань 13, гл. 7, 11) гласит, что брак может быть распущен, «аще киим любо образом, или зелием, или инсм чим жена на живот моужа своего совсщаст, или иных сие товарищих сведущи, моужу своему неявит», а также «аще киим любо образом, моуж совсщает на живот жены свося или иных совещающих ведыи, не явит жене, ни по законом отмстит ся».[246] Закон судный царя Константина (гл. 32) хотя и признает нерасторжимость брака («яжс Бог сочета, человек да не разлчает»), кроме как по прелюбодеянию, причем только женщины («разве словесе прелюбодейна»), тем менее расширяет список причин к разводу, указывая «но зане от неприязни ненавидснис впадает, меж мужем и женой клевет деля <...> их же ради разлучается муж от жены свося за каковый грех», в частности, если жена покусится па жизнь мужа и не сообщит ему о готовящемся покушении со стороны мру| ич liii i i. ни Iг)мм ни, uMii.iMi (xuin, пилимо, текст предполагает ту же причину и ммн |).1 шученнн i мужем, правда прописано очень неясно), что нгрноО и тайной причиной разлучения с мужем является заражение прока mil oi мужа.4'’

Упнйство же супруга наказывалось по уголовному светскому законодательству. Бпрочсм, Соборное уложение, основной свод русского права в действии практически до публикации Свода законов, по-разному подходил к убийству мужем жены и женой мужа. Мужеубийство было выделено в отдельный состав (гл. XXII, ст. 14): за убийство или отравление мужа жену полагалось «живу оконати в землю» и держать до той поры, пока умрет, без всякого прощения.[247] Наказание это подтверждалось указом 11 мая 1663 г., а также Новоуказными статьями 1669 г.[248] Однако, по мнению историков, это наказание на практике чаще заменялось пострижением в монастырь, причем по инициативе духовных властей.[249] Так, в 1677 г. по челобитной архимандрита Рождественского монастыря Варнавы с братиею и игумена Спаса Золотовортского монастыря с братиею, игуменьи Успенского девичья монастыря Маремьям- ны с сестрами и ключаря Успенского Богородицкого собора с братиею (Владимирский уезд) крестьянка Фстинья (жонка Фетюшка), отсекшая своему мужу косою голову и окопанная за это в земле уже сутки, была освобождена и отдана на постриг в Успенский девичий монастырь.[250] В 1682 г. за комплекс преступлений (отрава мужа и постороннего человека, блудное воровство, побег из тюрьмы) две женки (ямская) Маринка и (стрелецкая) Дашка после трех дней окопания на сей раз по указу царя отправлены на пострижение и под крепкий начал в Тихвинский монастырь.[251] В конечном итоге данное наказание было заменено указом 19 марта 1689 г. на отсечение головы.[252] Совершенно очевидно, что мужеубийство и особенно отравление рассматривалось как квалифицированное предумышленное убийство, по сравнению с наказаниями за обычные предумышленные убийства (простое «казнить смертью», как в пункте 19 той же XXII гл.). Судебная же практика показывала, что закапывание в землю использовалось как своего рода мучительное и позорящее наказание, вслед за которым следовало сохранение жизни и пострижение в монастырь.

Поскольку убийству жены не было посвящено отдельной статьи, то можно предположить, что за него полагалось обычное наказание как за предумышленное или непредумышленное убийство. Судебные дела свидетельствуют, что убийство жен не оставалось безнаказанным, однако и не наказывалось так сурово, как мужеубийство. Ивашко Долгой, убивший свою жену из-за подозрения в супружеской измене, был приговорен к битию кнутом и отдаче на «чистые» поруки, что, конечно, несравнимо было бы с участью его жены, убей она его по тому же подозрению.[253] Суровость наказания жен можно объяснить тем, что мужеубийство рассматривалось не только как убийство, но и как преступление против власти, по Уложению, тягчайшее из преступлений. Таким образом, женщина оказывалась в исключительно несправедливом и неравном положении относительно общего уголовного права.

Покушение одного супруга на жизнь другого оставалось причиной развода и после петровской церковной реформы: 22 марта 1723 г. Синод подтвердил, что данная причина есть «правильная вина» к разводу, однако несколько в ином контексте. Речь шла о желании мужа жениться после бегства жены: Синод рекомендовал исследовать достоверно причины бегства жены, и в особенности не покушался ли муж на «живот».[254] Судя по большому количеству исков жен и их родственников (отца или других родичей) на дурное обращение с ними мужей в XVII в., побои интерпретировались как «покушение на живот», ибо при описании побоев всегда указывалось на нестерпимость, увечья и т. д. Болес того, наличие данных дел, особенно в первой половине XVII в., свидетельствует, что побои не воспринимались как должное, а обращение к духовным властям (а иногда и к светским, например, в случае с Разрядным приказом) обозначало существовавшую юридическую практику по разбору данных дел.[255] Современники также свидетельствовали о сложившемся обычае обращаться к патриарху или государю за разбором таких дел. Григорий Котошихин, в частности, описывая браки по сговору, когда увечную дочь обманом выдают (на смотринах вместо нее другую показывают), рассказывает следующее: «И будет которая жена бывает противна, побой ево и мучения не терпит, жалуетца сродичам своим, что он с нею живет не в совете и бьет и мучит, и те сродичи на того человека бьют челом патриарху или болшим властем, и по тому челобитью власти велят сыскать дворовыми людми и соседми, по душам их: и будет тому есть правда, и того человека сошлют в смирение, в монастырь, на полгода или на год, а жена его останется в дому; и как урочные месяцы в мо- пастыре отсидит, или до того врсмяни жена об нем учнет бить челом, чтоб был свобожсн, и его свободят и велят ему с нею жить по закону; и будет и того не послушает, и их розведут, и животы их им розделят по полам, и до семи лет им одному женитися на иной, а другой за другого итти замуж не поволено».[256]

Петровская церковная реформа так же, как и реформа семейного права, были направлены на укрепление и внешней, и внутренней стороны брака. Помимо упорядочения формальных процедур заключения брака (введение венечных памятей, записи браков в записные книги и т. д.) Петр уделял довольно много внимания личным супружеским отношениям, считая таковые важными, вероятно, из своего личного опыта. В частности, именным указом от 5 января 1724 г. Петр запрещал родителям и господам принуждать своих детей и крестьян к вступлению в брак против их воли, обосновывая свое запрещение тем, что такие поступки и ведут затем к несогласному житию.[257] В Воинском артикуле статьей 163 в толковании признавалось, что смерть жены могла наступить в результате жестоких побоев, однако наказание «легче бывает», поскольку такое убийство считалось непредумышленным. В случае предумышленного убийства муж наказывался по всей строгости.[258] В своем проекте уложения Петр, систематизируя преступления внутри семьи, довольно интересно рассматривает проблему супружеского насилия. На первое место Петр выносит битье женой мужа (гл. 12, ст. 34) — такие дела следует отсылать в Синод, где развод чинить по правилам. А вот в случае, когда «муж с женою побоями тирански поступает», Петр предлагает рассматривать такие дела на основании общего уголовного законодательства, то есть как будто побои и увечья были нанесены посторонним человеком и после соответствующего светского наказания отсылать к духовным властям. Однако если жена нанесет мужу побои и увечья, то ее сразу навечно ссылать на прядильный двор.[259] Здесь, во всяком случае, разница наказаний не так очевидна, как в допетровском законодательстве и в Соборном уложении. Хотя опять женщина автоматически попадает в тяжкие работы (прядильный двор) навечно, тогда как муж мог бы отделаться битьем кнутом и месячным тюремным заключением (Уложение, гл. XXII, ст. 11).

Впрочем, петровские законодательные новеллы, как мы увидим ниже в материалах судебных дел, не получили распространения среди духовенства, которое продолжало осуществлять разборы дел о супружеском насилии но правилам святых отец и святых апостол, а также Кормчей книги и выносило при этом исключительно неожиданные решения. В деле о разводе кравчего Василия Салтыкова с женой Линой Григорьевной (урожденной Долгорукой) в 1723 г. Синод определил, что в Кормчей книге нет правила о том, чтобы расторгать браки по причине побоев женам от мужей, посему иск Лины Григорьевны Салтыковой остался неудовлетворенным.[260] Вплоть до Екатерининской эпохи и второго периода реформ, если истице удавалось доказать, что тяжкие побои и увечья угрожали се жизни, тогда она могла получить развод, но часто без права последующего выхода замуж и сильно теряя в имущественном положении, так как она должна была покинуть дом мужа и могла получить только свое приданое и личное имущество. Если доказать угрозу жизни не удавалось, тогда духовные власти приказывали жене оставаться с мужем, а мужу рекомендовали жить с женою по закону, о чем брали у него подписку.[261] Однако ситуация с разводами складывалась достаточно плачевно, ибо духовные власти практиковали разводы без желания и согласия супругов (например, когда обнаруживалось, что они находились в запрещенном родстве или свойстве), а также принимали решения не по правилам святых апостол и отец, а по самоличному рассуждению.

В 1744 г. Синод затребовал из Московской консистории выписку о производстве бракоразводных дел. Были приложены также и мнения членов Синода начала 1720-х гг., когда обсуждался духовный регламент и «вины разводов брачных». Московская консистория, в частности, подтвердила, что руководствуется указом патриарха Адриана от 1697 г., по которому предписывалось производить разводы только по прелюбодеянию и «на живот совещанию».[262] Исключительный интерес представляет записка о правильных разводах архиепископа Псковского Феофана (Прокоповича). Пожалуй, впервые в рамках обсуждения данной проблемы Феофан настаивает на равенстве прав мужа и жены на развод в случае прелюбодеяния (имплицитно, однако, указывая на это равенство и по другим винам, особенно указанным в гражданском Градском законе). Феофан опровергает доводы тех, кто считает, что поскольку прелюбодеяние жены творит большую обиду мужу, так как подвергает угрозе кровную преемственность семьи, то и прав на развод у нее меньше. С точки зрения Феофана, в данном случае наказание за прелюбодеяние жене может быть более тяжким, однако право на развод должно оставаться равным.[263]

*

Мнение Феофана разделял и преосвященный Иосиф, архиепископ Московский: в своей записке он признает правильной виной для развода только прелюбодеяние. Иосиф при этом наказывает духовному суду внимательно относиться к обвинениям в прелюбодеянии, «дабы челобитчик, который бьет челом о разводе, несогласное и нелюбивое сожитие имея с супружницею своею, и сам он каковым коварством и поступком нс дал жене причины к прелюбодеянию, хотя от ея каковым либо способом избыти и на другой жснитися».[264] Иосиф, безусловно, хорошо был знаком с практикой ложных обвинений жен в прелюбодеянии, когда мужья просто хотели избавиться от опостылевшей жены для вступления в другой брак, часто применяя угрозы или склоняя жену к прелюбоде- нию напрямую, как мы увидим далее. Так, иски о разводе со стороны жены регулярно включали обвинения мужа в прелюбодеянии, из-за чего и следовало жестокое отношение к жене, побои и издевательства.[265]

Еще более аргументированной является позиция асессора Св. Синода иерея Анастасия Кондоиди. Выступая, как и два предыдущих архиерея, в пользу равенства в предоставлении развода мужу и жене, Кондоиди восклицает: «С каким убо лицем чистоты (женския) требуе- ши, а сам в ней не пребываеши?» С его точки зрения, плоть едина, смерть едина и спасение едино, рождение равно от мужа и жены происходит, долг родителям чада отдают в равной степени, а посему и развод имеют право получить равно. Кондоиди также распространяет это право и на развод по причине «биения» жен, приводя в подтверждение своей правоты законы греческих царей (Феодосия, Валентина и Юстиниана). Он выступает и против физического наказания «погрешающей» жены: можно использовать увещевание, запрещение или «отнятие некоторой власти». Кондоиди приводит пять причин, по которым «ранами же и биением жену наказывать несть мужне»: «1) происходит от свирепства и жестокосердия, чему быти не подобает; 2) благоразумному и равному и дружелюбному брачному совокуплению противно; 3) любовь брачную искореняет во обоих, как в мужи, егда с женою своею обходится, аки с рабою, так и в жене, егда видит себе презираему и тирански мучиму; 4) самое искусство учит, яко исправление и миротворенис фамилии не таким образом происходит; 5) никакими правилами, как божественными, так и человеческими нс утверждается, ниже есть во употреблении, разве в лишенных ума и пианствующих».[266] Здесь Кондоиди даст полное и контекстуальное толкование норм Священного Писания и правил святых отец и святых апостол (в частности, св. Василия Великого), подчеркивая, что, несмотря на возможность общего принципа наказания провинившейся (и только провинившейся) жены, тем нс менее это наказаниене включает физического воздействия. Как мы видели выше, такая инте- прсгация господствовала и в дидактической литературе того времени, но на практике, а это показывают судебные дела, сохранялась стойкая ассоциация между словом «наказание» и «побои», ибо вся система наказаний в России XVII—XVIII вв. строилась на телесных наказаниях, увечьях, пытках и других методах физического воздействия.

В конечном счете именным указом от 20 сентября 1752 г. повслсва- лось выносить решение о неправильных браках на основании Священного Писания, а не на собственных рассуждениях,[267] то есть покушение на жизнь супруга оставалось среди причин развода. В проектах Уложения среди смягчающих причин убийства жены все же значилось прелюбодеяние, если муж застанет свою жену в прслюбодействс, то в этом случае мужа предполагалось отослать к церковному покаянию на месяц,[268] жена, однако, такой привилегией воспользоваться не могла.

Накопившиеся проблемы церковного управления, а также постоянные трудности юрисдикции между церковными и светскими властями по делам о супружеском насилии и прелюбодеянии получили свое отражение в царствование Екатерины II, особенно в наказах. В наказе Синода своему депутату (1767 г.) рекомендовалось, чтобы такие дела рассматривались в светских командах, также наказывались и отсылались к духовным властям только для производства дела о разводе.[269] Насколько противоречивой была ситуация, видно из указа от 15 мая 1767 г., по которому, наоборот, светским властям запрещалось вмешиваться в «партикулярные несогласия» между мужем и женой, за исключением дел, касающихся краж и грабитсльств, и отсылать их к духовным властям.[270] Таким образом, попытка духовных властей сосредоточиться только на духовной стороне брачных отношений не была успешной, ведь в системе, где церковь также являлась частью государственного механизма, обязанности распределялись функционально, иначе говоря, все брачные отношения автоматически относились к ведению церкви. В то же время в рамках своего цивилизационного проекта Екатерина пыталась «смягчить» нравы и прописать обязанности супругов в соответствии с новым представлением о просвещенном гражданине.

В «Уставе благочиния» (1782 г.) должности мужа и жены отнесены к общественным обязательствам. Муж «да прилепится к своей жене в согласии и любви, уважая, защищая и извиняя ея недостатки, облегчая ея немощи доставляет ей пропитание и содержание по состоянию и возможности хозяина»; жена «да пребывает в любви, почтении и послушании к еиоему мужу; и да оказывает ему всякое угождение и привязанность аки хозяйке».[271] Екатерина была, однако, весьма внимательна к супружеским отношениям и особенно к негативным их проявлениям, что хорошо видно из ее проекта Уголовного уложения, относящегося к концу 1770-х гг. Следуя сложившейся в уголовном праве XVIII столетия традиции, Екатерина рассматривает убийство мужем жены как неумышленное смертоубийство. Особенностью же ее проекта является эксплицитное выделение этого состава в отдельную статью под классификацией неумышленное убийство но неосторожности в группе одинаковых составов: если родители детей, или начальник подчиненного, или «муж от невежества или иной причины станет бить жену» и в результате такого «неосторожного наказания» ребенок, подчиненный или жена лишится жизни, то такой убийца подлежит лишению чести или состояния, тюремному заключению и ссылке на каторгу но церковном покаянии.[272] Наказание неизмеримо более жесткое, чем в предыдущих проектах Уложения, что, вероятно, для того времени, сообразно распространенным идеям соответствия наказания преступлению, можно рассматривать как признание серьезности преступлении. Екатерининский проект Уголовного уложения признает и неумышленное увечье но неосторожности с теми же составами: если муж «от невежества» или но иной причине станет бить жену и она останется увечной навсегда или жизнь ее в опасности, то преступник (изувечник) подлежит лишению чести или состояния и тюремному заключению.[273] Можно смело утверждать, что это первое официальное признание недопустимости побоев в семье в отношении жены. Интересно, что Екатерина признает причину побоев в «невежестве» мужа, еще раз предполагая, что человек просвещенный такие действия совершать не будет. Важно добавление «но иным причинам», которое криминализирует любые формы побоев, исключая возможность физического воздействия «но причине» и окончательно лишая мужчину права «исправлять» своих домашних силовыми методами. Официальная же юридическая литература последней четверти XVIII — начала XIX в. сходилась во мнении, что «мучитсльскос обхождение» есть правильная причина развода.[274]

Приведенная выше характеристика российского права свидетельствует, что в изучаемый период законодательство не содержало конкретных

и точных норм, запрещавших супружеское насилие, кроме запрещения смертоубийства и покушения на жизнь супруга. Патриархатная система предполагала возможность (в случае буквального толкования Евангелия) использования методов физического воздействия на жену (и других домашних) в целях любовного исправления, женщина же не имела права применять какие-либо методы для самозащиты, ибо они автоматически рассматривались как покушение на мужчину и власть и, следовательно, нарушение светского и божественного законов. Правда, на практике побои и другие формы насилия над женой (например, принудительное пострижение в монастырь, о чем речь пойдет далее) принимались судом как причина для развода или, по крайней мерс, увещевания мужа к «законному» сожительству, под которым подразумевалась согласная жизнь в «дружестве». Рассмотрим теперь механизмы функционирования данной системы.

Виды и типы супружеского насилия

Исками о супружеском насилии занимались как духовные, так и светские суды. Духовные рассматривали обычно иски о разводе или о разрешении раздельного проживания, светские — уголовные дела или иски, подлежащие юрисдикции определенного суда (например, криг- срсхт вел иски жен военных о притеснениях со стороны мужей). На материалах судебных дел можно выделить следующие виды супружеского насилия: побои и увечья («бьет и увечит» обычная формула иска), изоляция и ограничение свободы, отказ в содержании («не поит и не кормит»), изгнание из дома («со двора сбил»), принуждение к разводу (включая насильное пострижение и саморазвод) и сексуальное насилие (неестественное сношение — содомия, анальный и оральный секс, принуждение жены к сексуальным отношениям либо с другими мужчинами-членами семьи, так называемое снохачество, либо с посторонними мужчинами).

Оценить масштабы супружеского насилия в количественных единицах достаточно сложно. Изученные материалы Холмогорской и Устюжской епархии (1685—1715), Санкт-Петербургской Духовной консистории, Святейшего Синода, кригерехтов и Сената дают очень отрывочные и трудно классифицируемые сведения (см. табл. I).[275] Однако по ним ми»ми 111><>< цеди 11. lU'cKojn.Mt тенденции, снизанных с изменениями отношении церкии, государства и общества к супружескому насилию. Прежде всего можно выделить три периода с точки зрения характеристики исков: 1) подача иска о побоях со стороны мужа с целью повлиять на поведение мужа — 1680—1720-е гг.; 2) подача иска о побоях с целью получить развод — 1720-1760-с гг.; 3) подача иска о супружеском насилии с целью получения раздельного проживания — 1770-е — начало XIX в. Этим трем периодам соответствуют и три периода политики властей по отношению к решению данных дел: 1) наказание мужа за побои (как правило, кнут и подписка о житии впредь с женой «по закону»); 2) развод таких браков, но только в случае доказательства угрозы побоев жизни женщины (полный развод с правом последующего выхода замуж для жены и наказание мужа кнутом и заключением в монастырь, без последующего права на вступление в другой брак); 3) отказ в разводе по причине жестокого обращения, увещевание к совместной жизни и, в случае неудачного увещевания, разрешение раздельного проживания с обязанностью мужа содержать жену и детей.

Табл. /

Количество обнаруженных дел но супружескому насилию в России XVIII в.

Годы

Кол-во дел (случаев)

1680-89

4

1690-99

9

1700-09

1

1710-19

5

1720-29

39

1730-39

31

1740-49

32

1750-59

25

1760-69

21

1770-79

19

1780-89

55

1790-99

69

Табл. 2

Ваты исков в духовные суды (на примере Санкт-Петербургской Духовной консистории), 1721—1800 гг.76

Г оды

Разводы

Супру

жеское

насилие

Раздельное проживание и увещевание

Побеги

жен

Кол-во

разводов

Прелюбо

деяние

Супру

жеское

насилие

1720-29

15

13

0

6(1*)

1

9

1730-39

4

4

0

3(1**)

1

3

1740-49

7

6

1

2(1*)

0

5

1750-59

8

8

0

2

0

3

1760-69

11

11

0

3

0

6

1770- 79

25

19

3

2(4**)

0

1

1780-89

28

21

1

9(5**)

11

4

1790-99

101

68

6

21(1*1**)

16

2

Итого

199

150 (75,3 %)

11

(5,5%)

62

29

33

* покушение на убийство или убийство мужа ** покушение на убийство или убийство жены

Побои и увечья: физическое насилие в семье

Мой постылый муж // Да поднимается,

За шелкову плетку // Принимается...

Плетка свистнула, // Кровь пробрызнула...

(Русская хороводная песня)11

По замечанию А. И. Загоровского, «в низших классах продолжала по-прежнему царить палка. Ужасные даже для старой Руси описания истязаний мужьями жен встречаем мы в делах о несогласной жизни

супругов, разбиравшихся в Московской Духовной консистории: здесь сплошь и рядом — покушение на жизнь, побои, разные виды истязаний, сделавшие бы честь даже древнерусскому застенку но своей изобретательности; и что замечательно — тут фигурирует не одно крестьянство, но купцы, мелкое чиновничество, дворцовые стряпчие и даже коллежские асессоры — чин по тогдашнему времени не малый».[276] Действительно, материалы Московской Духовной консистории, опубликованные Н. Розоновым в 1869-1870 гг., демонстрируют ужасающую картину супружеских отношений разных слоев населения.[277] Пафос Загоровского, очевидно объяснявшего использование побоев как знак низкой культуры и невежества низших классов, выглядит весьма жалко, особенно на фоне опубликованных известных дел Синода о супружеском насилии и разводах в знатных семьях. Не только крестьяне, но и посадские люди, купцы и лавочники били своих жен. Физическая расправа часто применялась и представителями дворянства. Известные фамилии По- рецкие, Мусины-Пушкины, Солнцсвы-Засскины, Ржевские, Лопухины, Долгорукие, Ганнибалы так или иначе были втянуты в разбирательства Синода.

Дела о побоях, издевательствах и увечьях составляют основную категорию дел. Их можно разделить на две группы: «простые» побои и квалифицированные, сопровождавшиеся выкидышами и/или увечьями. Побои также чаще всего сопровождались или предшествовали прелюбодеянию (с одной женщиной, с дворовыми девками и т. д.), являлись методом достижения экономических целей (принуждение жены переписать на мужа свое имущество), развода, часто заканчивались смертью жены. Побои могли наноситься мужем вместе с другими членами его семьи (чаще всего вместе с отцом). Изучение судебных материалов подталкивает к выводу о том, что побои действительно были неотъемлемой частью семейных отношений всех слоев русского общества: от побоев, увечий, выкидышей в результате жестоких избиений страдали дворянки (включая княгинь, графинь и других представительниц высшей аристократии), купчихи, горожанки, попадьи, крестьянки. Синод, в силу специфики своего положения, особенно в первой половины XVIII в., рассматривал большое количество дел о супружеском насилии, исходящих из дворянской среды, что привлекало внимание иностранцев и в очередной раз позволяло им писать о России как о варварской стране.

«Простые побои» часто выражались формулой «бьст и увечит» или «бьет и мучает», прежде всего в ранних документах. На протяжении XVIII в. эта формула меняется на «несносные побои». В челобитной

Антонины Трофимовой дочери на своего мужа Карпа Андреева сына Мснынснина (Устюжская епархия) от 1699 т. говорится: «он муж мой Карп меня сироту бьет и увечит смертно».[278] Женщины часто в своих челобитных описывали методы и виды «напрасных побой и мучений». Анна Карповна Ржевская в 1730 г. на очной ставке со своим мужем полковником Василием Ивановичем Ржевским, который побоев жене не отрицал, но говорил, что бил се «обычно» и «несмертно», подробно описала его «обычные» побои: «он дс, ответчик, подлинно се, истицу, бил смертно и давил, от которого его давленья из гортани ся истициной игла кровь и волосы ея выдранные им, ответчиком, из головы лежали на земле».[279] Дело это было настолько тяжелым для судей, что составленную тетрадку с детальным описанием нанесенных Анне Ржевской побоев и их освидетельствованием, отдали в секретный архив. Марфа Петровна Солнцсва-Засекина, с помощью своего брата Ивана Дашкова уехавшая от мужа князя Солнцсва-Засекина в Новодевичий монастырь, была там освидетельствована но приказанию Синода. Монахини произвели осмотр, и оказалось, что «на голове 2 пролома, в правом боку ребро переломано, на груди и на спине между плеч горбы, 2-х зубов исподних нет и язык с правой стороны поврежден».[280] В деле бригадира Потемкина 1731 г. его жена Марья Даниловна, просившая «за дряхлостию» (ей было 74 года) отпустить се в монастырь от мужа, так как «означенной муж ся, бригадир Потемкин, видя такую ся совершенную старость и дряхлость, ненавидит се аки супостата, и движимое имение ся пограбил без остатку и, гнушаясн сю, бьет ее Марью смертным боем безвинно, а тем и изувечил, а именно: в разные времена бьючи ее, проломил ей Марье тростью голову, да у левой ноги в бедре, розбил тростью ж кость, на котором дс месте и поныне имеете горб, — от чего тою ногою своею и поныне владеет она но самой нужде; да он же бьючи се руками немилостиво и смертно, сломил было ей голову, и в то время у ней Марьи в шеи кости сшиб с составов; да и во все се Марьи с мужем супружеское житие, с тому уж лет 15, едва не всегда он, муж ее, возненавидя и гнушаясь ею, бивал де ее Марью смертно, отчего де она ныне весьма в здравии своем имеет слабость и болезнь тяжкую...»[281] Ксения Григорьевна Дурново так описывала «ругательства» своего мужа: «над нею наругался, приказывая людям раздевать ее и бить; жег ей лучиною лицо и все это делал для того, чтобы она записала ему свои приданые деревни, а сама шла в монастырь».[282] Отставной прапорщик Александр Степанович Минин свою жену «постоянно бил <...> мучитсльски, выколол ей ножем глаз и проломил голову».[283] Другой отставной прапорщик Семен Жуков бил жену «безчеловечно, смертным боем, однажды разрубил ей голову и заставил пить кровь».[284]

Использование холодного оружия было достаточно распространено. Ульяна Дмитриева дочь и Фекла Алексеева дочь заявляли в своих челобитных о том, что их мужья увечили их ножом.[285] Фельдшер Васильев также поколол свою жену ножом (и еще находившуюся рядом солдатскую жену),[286] московский купец Григорий Кунев порезал ножом себя и свою жену Ирину.[287] Солдатская жена Анна Михалкова обвиняла мужа в увечье кортиком.[288] Использование холодного оружия вносило некоторый момент подготовки к совершению деяния и нанесению увечья, потому рассматривалось более строго, чем простые побои.

Жестокое обращение и увечья часто приводили к выкидышам, что также воспринималось судом более серьезно, нежели побои без последствий. Марья Титовна Лопухина, жена стольника Степана Ивановича Лопухина, пережила несколько выкидышей (только два в 1730 г., в феврале и декабре), прежде чем ей позволили перейти под защиту дяди полковника Афанасия Прокофьевича Радищева.[289] Жена оконнишнего дела мастера Ивана Хлебосолова заявила своему духовному отцу на исповеди, что муж у нес выдавил младенца уже четвертого по счету. Освидетельствование показало, что у мертвого младенца голова была помята и череп вдавлен.[290] Прасковья Иванова, жена секретаря СПбДК Василия Иванова, в челобитной в Синод (в связи с конфликтом интересов) заявляла, что преждевременно родила младенца, который жив, но болен, после того, как «муж бил ее нагую веревками, топтал ногами и давил шею».[291] Дела о выкидышах обычно рассматривались светскими судами, куда духовные власти отсылали дела по окончании своего расследования (о разводе или о раздельном проживании). Уложение хотя и говорит только о выкидыше в результате действий постороннего лица, однако относит преступление эго к разряду серьезных и предполагает жестокое наказание (кнут нещадно, гл. XXII, ст. 17-18).[292]

В жалобах дворянок побои часто соседствуют с обвинением в прелюбодеянии, в особенности с дворовыми девками или служительницами. Как мы видели, прелюбодеяние оставалось абсолютным и не подвергаемым сомнению поводом к разводу; прелюбодеяние с дворовыми также являлось уголовно наказуемым преступлением (Уложение, гл. XX, ст. 80), поэтому данные факты указывались в челобитной с целью сделать иск более успешным, с одной стороны, а также продемонстрировать характер мужа, с другой. Ксения Григорьевна Дурново утверждала в своем иске, что ее муж «служительниц девок и многих крестьянских женок батожьем заставил жить с собою блудно».95 В деле Солнцсвых-Засеки- ных жена прямо обвиняла мужа в насилии над дворовыми.96 Прасковья Григорьевна Трифонова уличала своего мужа (канцеляриста Московской губернской канцелярии) в держании наложниц и прижитии с ними детей.97 Марфа Бахтсярова (урожденная княжна Путятина) обвиняла мужа в сожительстве с тремя крепостными девками, родными сестрами, и Тверская Духовная консистория дала Марфе развод именно на этом основании.[293] Анна Васильевна Озерова подала жалобу на своего мужа секунд-майора Михаила Константиновича Озерова в систематическом прелюбодеянии с дворовыми, в том числе в сожительстве одновременно с двумя девками, которые на следствии показали, что жили с ним только из неволи по насилию.[294]

Беспрецедентный произвол помещиков в условиях крепостного права имел те же корни, что власть мужа над женой или самодержавная власть российских правителей: женская сексуальность становилась объектом и символом данного произвола. Сексуальная эксплуатация крепостных женщин была постоянным напоминанием свободным женщинам дворянского происхождения о том, до каких границ может простираться власть мужа по отношению и к ее собственному телу. Трудно оценить, насколько дворянки сочувствовали крепостным женщинами. В изучаемых делах в случае положительного исхода женщины, состоявшие в прелюбодейной связи, даже если они были изнасилованы, все равно подвергались наказанию (как правило, плети и отсылке в монастырь в тяжкие работы на несколько месяцев), и дворянки использовали их в своих интересах, но в деле Солнцевых-Засекиных княгиня Марфа Петровна защищала свою дворовую Ульяну, которую князь изнасиловал, и пыталась взять ее с собой к брату.[295]

Изоляция и ограничение свободы, а также отказ в содержании дополняли иски о побоях и других насилиях. В деле против бригадира Дмитрия Порецкого его жена Ирина (1730 г.), вынужденная объявить «слово и дело», чтобы просто попасть в суд и подать свою жалобу, обвиняла мужа в том, что он держит сс запертою в одной палате и без пищи, а дворовые девки посылают сс за пищей к собакам, а также в недопущении к причастию и к духовному отцу и в церковь.[296] Ирина была второй женой Порецкого, его первая жена — Марья Порецкая — в 1724 г. обвиняла мужа в жестоком с нею обращении, понуждении к поступлению в монастырь, расхищении ее имущества и многочисленных «беззаконных» связях с дворовыми девками.[297] В 1725 г. это дело закончилось примирением, а нс разводом: с Порецкого была взята подписка в том, что он нс будет своей жене впредь чинить «неповинных мучений»,[298] однако вскоре та умерла при невыясненных обстоятельствах. В другом деле того же периода (1730 г.) действительный статский советник Алексей Баскаков жаловался, что после выдачи замуж дочери за поручика Якова Михайловича Павлова, через неделю после свадьбы его отец и сам Павлов начали запрещать ей посещать родительский дом, его же выгнали из квартиры, когда он прибыл с визитом, били и морили голодом. Баскаков прибег к милости и защите герцогини Мекленбургской, которая приказала ему забрать дочь из дома Павловых.[299] Этот пример также весьма показателен с точки зрения вмешательства членов императорской фамилии в такого рода дела: Екатерина Ивановна и сестра сс императрица Анна Иоанновна часто вмешивались в несогласную жизнь супругов, защищая пострадавших женщин — либо забирая их к себе, либо определяя в надежный монастырь как в укрытие.

Изгнание излома и отказ в предоставлении содержания также часто дополняли обвинения жен в жестоком обращении. Так, Фекла Алексеева дочь жаловалась на своего мужа устюжанина Артемия Кононова сына Русиновских, что помимо напрасных побоев и увечий «и с ро- бятишками а нс поит и нс кормит и ношным врсмянсм из дворишка пошибте временами збивает ни обувает ни одевает». Муж отрицал возводимые на него обвинения, а отказ в содержании объяснял тем, что сам ходит по миру, когда может, кормит, когда не может, не кормит.[300] Другая женщина — бобыльская дочь из деревни Трясовки (Кашинский уезд) Ульяна Дмитриева дочь в том же году жаловалась на своего мужа Антипа Елизарьсва, что он се постоянно выгонял излома по ночам, ей приходилось спать в бане или просто скитаться меж дворами. Нсжсла- ние властей разбирать дело привело к тому, что Ульяна бежала.[301] В другом подобном деле из деревни Великий Бор (Устюжский уезд) Карп Андреев сын Мсншснин объяснил свои поступки тем, что жена его воровала у него хлеб (накормила нищих на Пасху) — за это он ее и выгнал.[302] Священник Иван Федоров (Двинский уезд, Сийский монастырь, Золотицкая волость), обвиненный своей женой в 1725 г. в покушении на ее жизнь, изгнании из дома с двумя детьми, содержании в доме наложницы (девки Марсмьяны), насилии над двумя другими девками (Соломонисй Исаковой и Дарьей Антоновой), во всех своих «проступках» сознался преосвященному Варнаве, архиепископу Холмогорскому, свое поведение по отношению к жене объяснил тем, что она «младенца своего Евдокию уронила с коленей», то есть виновностью жены и заботой о ребенке, что, однако, не помешало выгнать двух других детей вместе с женой. Варнава наказал попа плетьми и сослал под начал в Сийский монастырь.[303] Полвека спустя крестьянка Матрена Леонтьева все также жаловалась на своего мужа крестьянина седа Ве- еьегонское (Устюженский уезд) на «притеснения и обиды».[304] Вопрос содержания жены (и семьи) постоянно возникал при бракоразводных процессах и при раздельном проживании супругов. Так, в 1785 г. поручик Иван Франк отказался содержать свою жену Прасковью Петрову, раз та живет отдельно от него в доме родителей.[305] В том же году Консистория увещевала купца Андрея Семенова жить в согласии с женой и содержать ее на свои средства.[306]

Часто жен отсылали обратно к родителям. Поручик морского флота Иван Салманов (англичанин по происхождению), женившись 1 ноября 1738 г. на 13-летней девочке, уже 31 декабря 1738 г. отправил ее к отцу, 5 января 1739 г. забрал от отца и по апрель 1739 г. бил ее и «тиранил», затем прогнал, объявив, что в Кронштадте у него есть другая жена и дети от этого брака. Объясняя свое поведение в СПбДК, Салманов настаивал, что жена была непочтительна к нему, постоянно играла в детские игры и забавлялась, к тому же похитила у него деньги (он, кстати, получил за ней приданое в 150 рублей).[307]

Причиной изгнания жены часто становилось прелюбодеяние мужа и желание его вступить в другой брак или жить с полюбившейся женщиной. Торжковский подьячий Семен Вишняков так и поступил в 1739 г.: выгнал свою первую жену Ефросинью Федорову и вступил во второй (признанный незаконным) брак.[308] Эта причина тесно связана с проблемой саморазвода и двоебрачия, борьбе с которым посвятили себя духовные власти в XVIII в.[309] Саморазвод можно рассматривать как гибкий механизм частного улаживания отношений в рамках репрессивной системы регулирования брачных отношений православной церковью. Официальный бракоразводный процесс был делом долгим и весьма неприятным, к тому же имевшим последствия в виде наказания для «виновной» стороны. Получение же такого разводного письма от мужа (со стороны жены такое письмо называлось отступительным) позволяло мирным способом решить семейный конфликт и вступить в иной брак. Более того, священники подписывали такие письма, тем самым санкционируя саморазвод. Однако саморазвод имел и оборотную сторону: тс мужья, которые хотели избавиться от своих жен, также могли (против их воли) дать такое разводное письмо и выгнать жену из дома. Центральные власти, включая Синод, были исключительно озабочены распространением такой практики и участием в ней священников — самовольное отпущение жен и мужей вносило сумятицу в учет населения, в подушный оклад, ревизские сказки, угрожало власти помещиков над крестьянами, создавало трудности в области наследственного права.

Синодским указом от 11 декабря 1730 г. запрещено было духовным отцам заверять разводные письма своих духовных детей под угрозой тяжкого штрафа, наказания и лишения священства.[310] Вероятно, этот указ являлся реакцией на неумсньшающееся количество саморазводов и случаев двоебрачия. То, что священники заверяли данные письма на регулярной основе, видно из дела 1743 г. Сержант Астраханского гарнизона Степан Болтунов просил Синод вернуть ему жену на постоянное жительство, которая, по его сведениям, укрывалась в Петербурге. Жена Болтунова Авдотья (урожденная Лопухина) проживала в доме тетки своей Ирины Федоровны Шереметьевой; в ответном челобитье заявила, что выдала своему мужу два «увольнительных письма» в ответ на его просьбу дать ему денег за его бедностью и дряхлостью с целью поступить в Астрахани в монастырь. Авдотья выдала мужу 120 рублей на пропитание. Болтунов, в частности, писал: «...изволь к своему житию искать способу и жить, где хочешь, а что мне пришлешь, я тем буду доволен и от тебя никаких пожитков более требовать не стану...», а также: «...за старостию и дряхлостию в союзе жить не могу и более желаю в монастырь». Оба письма были заверены священником конюшенного Ея Императорского Величества двора Андреем Михайловым, духовным отцом Болтунова, о чем тот, не боясь, дал показания.[311] Робин Биша, изучавшая дела СПбДК о прелюбодеянии и двоебрачии, сделала весьма очевидный вывод о неспособности церкви полностью контролировать брачное поведение российского населения в тот период. С ее точки зрения, общество весьма терпимо относилось к беззаконным союзам и, более того, подталкивало оставленных супругов ко вступлению во вторые (нелегальные) браки.[312]

Ситуация не улучшилась и 30 лет спустя: в указе от 10 июля 1767 г. Синод настаивал, что священнослужители по сей день пишут «рос- нускныс письма», а другие, «безрассудно утверждая оные быть правильными», венчают последующие браки на основании таких писем, как показывают дела Синода. В указе содержалось очередное запрещение под уфозой суда и лишения сана.[313] Проблема эта оказалась важной и для депутатов Новоуложенной комиссии в рамках рекомендаций импера- грицы по «умножению» населения Российской империи. Депутат от города Волхова Степан Синицын на одном из заседаний (от 3 июля 1768 г.) подал представление, где описывал ужасающую ситуацию изгнания мужьями жен с детьми, что, по его мнению, никак не способствовало ни умножению населения, ни надлежащему воспитания нового поколения граждан. Синицын говорит о мужьях, которые изгоняют жен с детьми по наущению своих домашних и обрекают их на голодную жизнь и скитание по миру, что приводит к неправильному воспитанию детей, потому как мать хоть и может этих детей (мужского пола прежде всего) взрастить, но наукам не обучит, что в конечном итоге ведет к невозможности данных детей обеспечивать себя. Дочери же в таких браках замуж выйти не смогут по бедности, а посему вероятность обращения к блуду, а также к погублению блудно прижитых детей весьма высока. Посему таких мужей Синицын предлагает ссылать па казенные работы, выделив десятую часть имения, а остальную часть направив на содержание и воспитание детей (в том числе и женского пола).[314]

Депутат Синицын затронул очень сложную проблему, коренившуюся в системе раздельного режима собственности супругов, когда, изгоняя жену из своего дома, муж обрекал ее на фактическую бедность, так как без официального развода он не обязан был ей выделять четвертой части из своего имения или отдавать ей приданое. Только при наличии собственных имений изгнанная женщина могла прокормиться. Однако среди посадских и крестьян это было маловероятным; и если женщину не поддерживала се семья (когда родители были живы), тогда она была обречена «ходить по миру». И хотя в случае саморазвода муж иногда выдавал денег на пропитание, это был единичный взнос, а не постоянное содержание (алименты), что заставляло женщину искать другие способы содержания семьи (так как часто се выгоняли с детьми) и выходить незаконно замуж при живом муже.

В 1732 г. Ефимия Борисова подала челобитье на своего мужа кано- нера Гордея Костылева в том, что он незаконно женился на второй жене, с просьбой о возвращении Костылева в первое супружество. При следствии в СПбДК выяснилось, что Костылсв свою жену прогнал, однако дал ей денег и вынудил се написать отступитсльное письмо, в котором она отрекалась от мужа, и затем, сказавшись холостым, женился второй раз. Второй брак был объявлен недействительным, Костылев — прелюбодеем. Однако наказание понесли оба супруга: Костылева, как прелюбодея, наказали плетьми и отослали исполнять церковную епитимью к своему духовному отцу, а жена его Ефимия за то, что ушла от мужа, взяла деньги и дала отступительное письмо, также была наказана плетьми и отдана Костылсву обратно в супружество. Вторая же женщина — Феодора, как не знавшая о первом браке, от наказания была освобождена.[315] Таким образом, церковь шла по пути распределения ответственности между супругами за нарушение закона: Ефимия знала, что уходить от мужа нельзя и необходимо получить официальный развод, однако согласилась (пусть и вынужденно), но главное не доложила вовремя и куда следует, за что и оказалась наказанной. В другом деле видим ту же тенденцию. В 1741 г. жена пищика Самарокова подала челобитную в Адмиралтейскую коллегию (затем переадресованную в Синод) о том, что после их брака к Самарокову прибыла его первая жена. В процессе следствия выяснилось, что жена оставалась на родине, из писем отца он узнал о се непорядочном поведении и с благословения отца женился второй раз. Однако первая жена отрицала возводимые на нее обвинения, Самароков впоследствии сознался в своей лжи. СПбДК постановила разлучить его со второй женой, наказание назначить, какое его начальство пожелает, наложить церковную епитимью и вернуть первой жене. В случае же, если он не будет жить с первой женою, их обоих оставить безбрачными до конца жизни.[316]

Принуждение к разводу также часто использовалось для получения законной свободы по разным причинам (для вступления в брак с другой или получения имений и состояния жены). Для развода на законных ос- новациях необходима была «правильная вина». Поскольку самой правильной виной считалось прелюбодеяние, то мужья могли склонять своих жен к самооговору (ложное признание в прелюбодеянии) или к фактическому совершению прелюбодеяния. Так, в бракоразводном деле отставного сержанта лейб-гвардии Преображенского полка Маркова (1723 г.) его жена Анна (урожденная Воейкова) призналась в прелюбодеянии с двумя мужчинами — дьяком Федором Никифоровым и дворовым Карпом Григорьевым, что было подтверждено и ее московским духовным отцом попом Яковым Ивановым, и была приговорена к наказанию плетьми (несмотря на свое дворянское происхождение) и отсылке в дальний монастырь (Калужский девичий монастырь) под начал до конца дней. Если бы не вмешательство ее отца, указавшего на процессуальные нарушения в деле (отсутствие очных ставок с обвиняемыми в прелюбодеянии, нарушения при ведении допросов и т. д.), что позволило передать его из Московской духовной дикастерии в Синод, Ляна так бы и осталась в Калужском монастыре. Синод, однако, не снимая с нее вины за прелюбодеяние, отдал ее отцу.[317] Спустя 13 лет, после смерти Маркова, его вторая жена Авдотья Хрипунова подала прошение в Вотчинную коллегию о получении четвертой части имения ее мужа. В таких случаях Вотчинная коллегия обычно проверяла законность брака. Дело о разводе Маркова было вновь отдано в производство. На сей раз Московская дикастсрия после повторного следствия пришла к выводу, что Анна была обвинена неправильно, поскольку следствие было произведено не должным образом, с процессуальными нарушениями (на что указывал ее отец в тот момент). Повторные допросы показали, что духовный отец Яков Иванов солгал по просьбе Маркова, обвиненные с ней в прелюбодеянии так и не были разысканы. Сама Анна Маркова наконец созналась в самооговоре: муж ее бил и морил голодом, запирал, заставляя признаться в прелюбодеянии. В результате Анна Маркова была признана законной женой и получила полагающуюся ей вдовью часть.[318] Никакой другой компенсации ей предложено не было, провинившиеся судьи и приказные также не были наказаны или лишены должностей, и уж, конечно, следы от плетей остались, вероятно, навсегда.

Другим методом получения развода и возможности избавиться от жены и вступить в следующий брак являлось насильное пострижение женщины в монахини. Принятие монашества как легитимный повод прекращения супружества практиковался в православной традиции достаточно часто при саморазводах, только в отличие от отпускных фа- мот и писем, имел под собой более прочную каноническую основу. Для принятия монашества необходимо было согласие вступающего в мона- шсство лица. Как показывают многочисленные дела, на практике согласие мужа играло значительную роль и принуждение жен к пострижению было явлением распространенным и в царской семье, и в знатных семействах, и среди посадского и крестьянского населения. О распространенности насильного пострижения свидетельствует и сама форма разводной грамоты, в которой указывалось, что «я похотсла сама постричься своею охотою, для своей немоты, а не от мужни изгонки, по совету с мужем своим».[319] Чтобы засвидетельствовать добровольность пострижения, предполагалось составление разводной грамоты при родственниках и свидетелях. В постановлениях Московского собора 1666—1667 гг. порядок пострижение выглядит следующим образом: «А мирских людей, желающих принятии монашеский образ, в домех отнюдь не постригати, постригати же таковыя в монастыре со свиедетелсм при искушении многим временем во всяких монастырских работах; а без искушения монастырские страдьбы и в монастырех не постригати».[320] Иначе говоря, необходимо было выполнение нескольких условий: испытание перед пострижением (монастырские труды и искушение временем), пострижение в самом монастыре и при свидетелях. Чтобы окончательно искоренить привычку к саморазводам и, видимо, также к насильственным пострижениям, церковная политика второй половины XVII и XVIII в. была направлена на запрещение постригать от живого супруга. В постановлениях Московского собора (1667 г.) приказывалось не постригать «младых людей, женатых, здравых, кия бегут от жен своих без согласия жен и родителей; такожде и женский пол», а постригать только старых, без жен и без детей, или с согласия жен и родителей, все это под угрозой крепкого наказания и лишения священства.[321] Постоянные напоминания монастырским властям не постригать «мужей от живых жен и жен от живых мужей»[322] свидетельствуют о том, что постановления собора исполнялись мало, а жизнь шла своим чередом. Так, в деле стольника Салтыкова (1673 г.) власти, наоборот, перебдели, посадив стольника в тюрьму по жалобе тещи, которая подозревала зятя в насильном пострижении. При следствии, однако, выяснилось, что Салтыкова хотела постричься сама, поскольку была в тяжкой болезни, что и было сделано без государева указа. Именно отсутствие разрешения вызвало подозрения.[323]

Синодальные власти продолжали политику церкви при патриархах в этом отношении. В «Прибавлениях к Духовному Регламенту» в главе «О монахах» развод посредством пострижения признавался в народе правильным, тем не менее, считали иерархи, он противоречит Слову Божьему. Авторы документа настаивали, что такие разводы можно осуществлять только с разрешения епархиального епископа после обстоятельного исследования причин и добровольности пострижения. Чтобы при этом муж не уклонялся от исполнения своих обязанностей в отношении жены и детей, при его прошении о пострижении следует обращать внимание на возраст жены (не моложе 50 лет), наличие детей и общую финансовую ситуацию в семье (то есть в какой ситуации останется семья в результате такого решения).[324] В 1723 г. Синод запретил постригать без своего разрешения,[325] однако пострижения, в том числе и насильные, продолжались, что видно из постоянных запретительных указов Синода.

Пример, конечно, подавала царская семья. Петр I насильно постриг свою нелюбимую первую супругу Евдокию Лопухину, несмотря на все затем изданное им соответствующее законодательство (впрочем, никакого противоречия здесь нет — Петр издавал законы не для себя, а для народа). Князь Алексей Васильевич Долгорукий в 1721 г. после 14-лстнего супружества заставил жену свою Анастасию Владимировну (урожденную Шереметьеву) постричься в монастырь и при этом выдать крепостную запись ему о том, что все свое приданое имение она истратила на себя и посему отказывается за себя и своих наследников от претензий на денежное содержание от своего мужа князя Долгорукова. Для того чтобы данную запись получить, так же как и ее согласие, Долгоруков долго держал ее взаперти, а потом подал в Преображенский приказ иск на свою жену в чародействе и одновременно прелюбодеянии со своими дворовыми. Только вмешательство отца княгини — Василия Петровича Шереметьева — позволило приостановить дело и забрать княгиню и ее дочь княжну Анну из Новодевичьего монастыря.[326] Финансовый мотив руководил и Петром Висленсвым и его сыном, когда они, заковав вторую жену Висленева Агафью Тимофеевну (урожденную Вындом- скую) в цепи, били и издевались над ней, заставляя подписать отступное письмо о передаче своих имений на имя своего пасынка, сына Висленева от первого брака, что она в конце концов и сделала. Затем позвав иеромонаха Корнилия (Николаевская Осиновская пустынь, Новгородский уезд), заставили его постричь Агафью здесь же на месте, что он и сделал под страхом смерти. И хотя Синод се монашество отменил, однако Вотчинная коллегия не спешила отменить отступное письмо и вернуть ей ее имения.[327]

Максим Пархомов, секретарь Бслоградской провинциальной канцелярии, настолько сильно желал избавиться от своей жены, чтобы жениться на другой женщине — Дарье Колтовской, что бил и мучил свою жену, заставляя ее постричься, а, когда та все же отказалась, больную привез ее в Рылсевский девичий монастырь и, самолично обрезав косы, велел игумену Николаевского монастыря Волынской пустыни Фила- грию постричь ее в монахини, под угрозой расправы и с игуменом в том числе. Сам же 11архомов женился на Колтовской спустя пять дней после этого пострижения. Только но просьбе сына Пархомова было начато расследование, и первая жена Ирина Пархомова была разрешена от монашества и возвращена мужу! Второй брак Пархомова был расторгнут, ему приказано было жить с первой женой по-прежнему. Пархомов Синоду не подчинился и продолжал жить с Дарьей Колтовской, за что оба были преданы анафеме и публичному церковному покаянию. История, однако, на этом не закончилась, так как, несмотря на довольно тяжкое и позорящее наказание (публичное покаяние), Пархомов к первой жене не вернулся, а бежал с Колтовской. Когда были они пойманы, спустя десять лет, их разослали в разные монастыри под начал до конца жизни.[328] Сурово наказан Пархомов был не за насильный постриг жены, а за ослушание синодального указа и упрямство в своем желании оставаться с второй незаконной женой.

Монастыри и монастырская жизнь в XVIII в. не отличались строгостью послушания.[329] Многие обители выполняли пенитенциарные функции, а также и функции домов престарелых, богаделен и больниц, куда помещались пожилые, отставные солдаты, инвалиды, вдовые священнослужители, а также умалишенные и разного рода преступники (обычно по сексуальным преступлениям). Для тех, кто не мог купить себе кельи или внести вклад в монастырь, оставался лишь тяжелый физический труд. Жизнь в монастыре также означала и подчинение монастырскому уставу, что, если не являлось добровольным, могло составлять проблему для женщины, привыкшей быть хозяйкой в своем доме. Пострижение в монастырь могло быть лишением свободы, но могло быть и спасением для тех женщин, которые постригались, выбирая из двух зол (жизнь в постоянных мучениях или жизнь в монастыре) меньшее. Тем не меисе, судя по жалобам с просьбами освободить из монастырей, монастырская жизнь не виделась им привлекательной, учитывая, что в основном в монастырь постригали дворянок, а они многое теряли мри поступлении в монастырь.

Сексуальное насилие составляло (и составляет) еще одну форму супружеского насилия. В XV1I1 в., однако, изнасилование в браке не признавалось, так как «телесное сожитие» между мужем и женой считалось долгом и обязанностью обеих сторон. Правда, сексуальные отношения в браке строго регулировались и предполагали только «законное сношение», т. е. санкционированное каноническим правом соитие в классической («миссионерской») позе с целью зачатия. Многочисленные епити- мейники всегда включали довольно большой блок вопросов о разных сексуальных практиках и за нетрадиционные назначали наказание (разного рода епитимьи в зависимости от серьезности нарушения). Мужьям задавались такие вопросы (по епитимейнику середины XVIII в.): «Первая ли у тебя жена или другая или третья но закону ли еси понял себе жену, не вроду ли или в племени, венчалса ли еси з женою своею и по закону ли з женою живеши. В великий пост и на святой недели не бывал ли еси с нею, или в воскресенье или вреду или в пяток не бывал ли еси с нею в господския праздники ибо городничны и в памяти святых великих или с нечистою во исходе крове бывал ли еси. Не блуживал ли еси с женою своею содомски в задний проход, или сзади в передний проход. Жены на себя не пущал ли еси языка своего в род жене не кладывал ли или ея языка сам в род к ней мывал ли еси. За сосца жены несысал ли еси. Срама свосо цсловати же не давал ли еси. Или сам исцеловал ли не- тыкивал еси жены своей в лоно рукою или ногою, или иным чем и сквозь портно блуда нссотворил ли. Еси чужей или своей жене пияной или сонной или был с женою, и не забыл ли еси омытися от своея жены с чужою не блуживал ли. Или со отроки содомски от жены своея не блуживал ли и нсвелел ли еси жене или рабе уморити дитя, или пиян валився надену невыдавил ли еси из нес дитя; и не мучивал ли ею напрасно, а не по закону».[330] Женам задавались так называемые зеркальные вопросы, то есть дополнявшие вопросы их мужьям: «Первый ли у тебя муж или другой или третий но закону ли шла замуж, не вроду ли и не во племени. Венчалася ли с мужем своим или с чужим. В воскресенье или в среду и в пяток не соблудилали еси в господския праздники и богородичны и в память великих святых нссоблудила ли еси, и во исходе крови до осми дней не блудида ли еси, или порождении до чстыредесяти дней не блуживал ли тя муж свои содомски в задней проход или ззади в передний, или при- частився того дне или той нощи с мужем своим или с чужим не соблуди- ла ли, или на дору ятчи не соблудида ли того дн и нощи на мужа нелази- лали еси языка его в рот нсималали еси и своего языка мужу в рот не давала ли еси срама мужня не целовалал ли еси или быв с мужем незабы- вала ли омытися? Истины коснулася от своего мужа не блудила ли еси с кем ли в пияне или в трсзве ил мочилася при чужсм муже...»[331]

О том, что «беззаконное», особенно «противусстественнос» (содомское, «по-скотски»), соитие воспринималось оскорбительно, свидетельствуют жалобы жен на своих мужей. Хотя в отличие от других вин (побоев и прелюбодеяния) данные жалобы не имели своей целью получение развода (да и не могли таковыми быть), а были направлены на просьбу к исправлению мужа. Таких жалоб, однако, не много, и они обычно содержатся в комплексном обвинении мужа в других проступках в качестве квалифицирующего обстоятельства. В 1729 г. Анна Никитина обвиняла своего второго мужа посадского человека Алексея Монастырского, что тот «обходится с нею не как с женою» и в сношениях с нею «поступает противоестественно». Епископ Астраханский Варлаам сослал се в Астраханский Вознесенский девичий монастырь и начал расследование по сему беззаконному делу. Потом муж ее из монастыря взял на поруки и в ответ обвинил в краже своего имущества и посадил в ратуше «на цепь», поскольку теперь она подлежала за кражу ведению светского суда (обвинение мужа в содомии губернатор фон-Менгден также счел своей юрисдикцией, чем и оказался недоволен преосвященный Астраханский).[332] В другом деле саранская посадская вдова Евдокия Старицына жаловалась на своего зятя Михаила Нсудачина, что он «стал жить с ея дочерью, забыв страх божий, непорядочно, иоставя скотски чрез естество в задний проход», и, конечно, бранил ее тещу свою за вмешательство в его личные дела, обозвав ее «скурвою». Но арестован был Неудачин за богохульство: на замечание тещи о нежелании слышать скверные слова после причастия ответил, «что де лучше вашего причастия забил бы тебе в род собачий тур». Также сразу выяснилось, что у него не было духовного отца. Дело из духовного превратилось в розыскное, к тому же очень важного статуса: обвинения в расколе и богохульстве в начале 1730-х гг. являлись делами государственной важности.[333] Произведенные допросы выявили разноречия: Старицына изменила показания, добавив, что ее зять дочь ее бил за мнимое прелюбодеяние, а ее тещу бранил; жена Нсудачина утверждала, что он ее бил постоянно и она, не стерпя побоев, бежала от мужа к матери, взяв 16 рублей на пропитание. Неудачин между тем утверждал, что взяла жена 25 рублей. Поскольку Неудачин обвинялся еще и в ложном доносе на местного попа, всех фигурантов дела отправили на доследование в Москву. Власти теперь расследовали исключительно дело о хулении святых тайн и принадлежности Неудачина к расколу.[334]

В качестве нелицеприятной характеристики мужа Ирина Яковлева дочь, жена прапорщика Бобынина, доносила в Московскую синодальную канцелярию о том, что муж ее прелюбодействует с дворовыми девками, а также со своим денщиком, а ее грозится убить и немилосердно бьет. Бобынин отказался давать показания и в свою очередь обвинял жену в прелюбодеянии. Однако Канцелярия нашла Бобынина виновным в прелюбодеянии и мужеложстве и расторгла брак (хотя Ирина Яковлева об этом не просила).[335] Другая женщина Екатерина Ивановна Плещеева, жена капрала Семеновского полка, просила Московскую синодальную контору освободить ее от сожительства с мужем — тот якобы прелюбодействует со многими молодыми бабами, с некоторыми даже «не по человечеству, но так, как скотски». О его наклонностях говорило и то, что помимо регулярных побоев он приказывал своей жене вставать на пол на руках и на ногах «в образе, принадлежащей скотине», и сидя на ея спине, держась за волосы, приказывал ей возить его.[336] Обвинение в содомии было достаточно серьезным: за доказанное мужеложство полагалось тяжкое наказание (хотя и не автоматически смертная казнь, как в европейских странах в тот период), за анальный секс налагалась епитимья от шести дней до двух лет (по 60 поклонов в день).[337] Однако оценить символическое значение таких обвинений сложно вне контекста подходов к содомии в русской правовой мысли и культуре XVIII в. Если обвинение в мужеложстве (и скотоложстве) составляло уголовное преступление в России XVIII в., то анальный секс являлся греховной сексуальной практикой. Можно увидеть, как проводилась связь между анальным сексом, потенциально опасным общественным поведением мужчины и мужеложством: во всех обвинениях такого рода содомия являлась дополнительной характеристикой и без того нелицеприятной личности обвиняемого, подтверждавшей его распущенность и отсутствие моральных устоев, что потенциально могло привести к таким серьезным преступлениям, как богохульство и раскол.

Сексуальная эксплуатация жен является другим видом супружеского насилия. О фактах продажи и обмена женами сообщали авторы XIX в., особенно С. С. Шашков, описывая как нравы Сибири, так и обращение с женщиной в Древней Руси.[338] Продажа жен не была исключительно русским явлением: наиболее систематически это практиковалось в Англии в 1730—1820 гг., пока не было окончательно запрещено.[339] В 1686 г. устюжанин Дмитрий Иванов сын Аникеевых подал жалобу на Якова Иванова сына Сильных в том, что тот свел его жену вместе со всякой рухлядью на пять рублей. Духовные судьи выяснили, что два года назад указанный Яков Иванов сын женился на Маринке, однако через полтора года полюбовно отдал ее Дмитрию Иванову сыну за пять овцын (овчин). Дмитрий же Иванов просил приказных проверить, нет ли Маринки у Якова.[340] Канторович со ссылкой на Шашкова сообщает, что в 1742 г. крестьянин верхотонского острога Краснояров продал свою жену во время обычного торгового тура в деревне Усовой.[341] Сводничество также было весьма распространено. В 1738 г. поп Василий Семенов обвинялся астраханскими властям в сводничестве своей попадьей и дочерью, за что преосвященный Илларион приказал наказать его шелепами и лишить священства.[342]

Сексуальная эксплуатация была довольно широко распространена внутри семьи и получила название «снохачества». Снохачество означало сексуальные отношения между снохой и свекром и, но церковному праву того времени, считалось кровосмешением и каралось соответственно. Духовные и светские власти серьезно озаботились этой проблемой в Екатерининскую эпоху, когда был принят ряд законов, запрещающих, в частности, браки малолетних. В 1774 г. Синод, ссылаясь за свои же доклады от 1756, а затем от 1765 и 1766 гг., на основании описанной в докладах практики, распространенной, по утверждению синодальных членов, в Белоградской и Воронежской епархиях среди однодворцев, которые своих малолетних сыновей 8, 10 и 12 дет женят на «возрастных» девках 20 лет и с этими девками впадают в кровосмешение, категорически запрещая венчать такие браки.[343] Судя по материалам духовных правлений, браки малолетних (особенно мужского пола) привлекали внимание духовных властей. Так, Нижегородской консисторией было расторгнуто несколько таких браков.[344] По сведениям Лебедева, в 1759 г. в Белгородской консистории производилось дело об однодворцах дсрсв- ни Проскудиной Старооскольского уезда, женивших своих малолетних сыновей на взрослых девицах. Отцы ссылались на других однодворцев и обычай, принятый среди них. На обвинения консистории в кровосмешении свекры оправдывались интересами семьи: прижитие детей со снохой укрепляло семью, ведь сыновья их иметь детей еще не могли.[345]

Дела о «блудном сожительстве со снохой» показывают, что вовлечение невесток в такие отношения часто происходило при полном согласии их мужей (или их страхе противиться воле отца?) или в период отсутствия мужа (чаще всего в отходе на заработках). В таких исках мужья очень часто остаются невидимыми: о них вообще не идет речь, как, например, в деле монастырского бобыля Исаака Григорьева, который в 1738 г. изнасиловал свою невестку. Невестка на исповеди сказала об этом своему духовному отцу, но тот велел ей молчать, однако она доложила в полицмейстерскую контору и Псковскую провинциальную канцелярию. Иск невестки поддержала и ее свекровь, также сообщившая об этом тому же духовному отцу, который приказывал молчать и ей, но теперь под тем предлогом, что он должен сначала поговорить с самим бобылем. Григорьев клялся, что с невесткой в отношения не вступал.[346] 13 данном деле сноха и свекровь действовали сообща, так как обе они являлись жертвами снохачества.

Процесс насилия над снохой отражен в деле дьякона Василия Иванова (село Мышкино, Ростовская епархия). В 1745 г. на него поступило сразу несколько жалоб крестьян под предводи тельством старосты и сотского. Дьякон обвинялся в изнасиловании нескольких девок. Вызванная в качестве свидетельницы на допрос сноха дьякона Мария Михайлова подтвердила показания одной из девушек, а затем также заявила, что дьякон и се пытался склонить к «блудному делу»: «Сноха ево дьяконова сына Ивана жена Марья Михайлова как в допросе, так и на очной со оным дьяконом ставке показывала и утверждалась в том, что во оном же 742 году в Петропавловской пост в называемый день 10 пятницы, ири- шед он диакон в дом свой в вечеру пьян и вызвав ся Марью на двор нс- потребныя приличные к прелюбодеянию слова говорил и приступал к ней с таким намерением, чтоб с нею учинить блудное дело, к которому блудодеянию она Марья не склонилась, за что ее Марью он дьякон бил кулаками и топками и разбил до крови, о чем извещала она на монастырском дворе прикащику да соцкому сдесяцкими». Поскольку раны Марьи были освидетельствованы, то следствие не приняло запирательство дьякона. Хотя за многократное изнасилование и другие проступки дьякон подлежал светскому суду, архиепископ Ростовский Адам Мациевич светским властям дьякона не выдал, наказал его лишением сана и оирс-делил в крестьянство на тяглый жребий в одну из своих домовых вотчин «дабы праздно нс шатался».[347]

к

В другом деле поповская сноха Евдокия Прокофьева дочь также жаловалась на то, что се свекор — поп Евтихей Степанов постоянно склоняет се к сексуальным отношениям; «наипаче де минувшего июля 9 дня [ 1764 г.| в небытность никого домашних, излучасс, Евдокию, в доме одну ухватя в сенцах повалил на пол, учинил к блудному делу невольничество, отчего де она многократно кричала и отбивая от себя драла его за бороду, на которой де ея крик сбежались соседи, всего по именам четыре женщины, из которых де дьяка Ивана Терентьева жена Агафия Осипова дочь отворяя сенцовые двери увидела с показанными женщинами то его чинимое на ней Евдокии беззаконное дело, от которго де он вскоча сел на лавку, а потом де учал се Евдокию бить смертно, якобы за домашнюю причину». Несмотря на это, муж на следующий день приказал ей принести свекру хлеба на покос, по дороге в поле поп все-таки изнасиловал невестку, о чем она сразу же сообщила мужу. В последующем следствии выяснилось, что поп свои попытки начал еще в 1763 г., о чем она многократно извещала и местного десятника, и других людей, однако в связи с тем, что местный десятник приходился попу родней, он попа покрывал и дело не следовал.[348] Здесь хорошо видна ситуация, в которой могла оказаться женщина: в рамках небольшой тесной общины ее позиция была самой уязвимой. Муж ее не поддерживал, официальные лица состояли в родстве со свекром, убежища она могла искать только в своей семье, но самовольный уход в свою семью мог расцениваться как побег. Более того, Синод не поддержал резолюцию Воронежской Духовной консистории о разводе этого брака по причине состоявшегося кровосмешения, а счел, что, поскольку обе стороны были не виноваты, брак следовало оставить в силе и обязать их жить по-прежнему в супружестве. Поп, правда, был лишен сана и отослан к светскому суду, а затем в тяжкие каторжные работы.

Самой сложной проблемой является проблема «согласия» снохи на отношения со свекром: целый ряд дел содержит наказания таким «прелюбодеям» за согласную сексуальную связь. В деле однодворца Григория Маликова было признано, что сноха явно согласно «сожительствовала» со своим свекром, так как не сообщила сразу о прелюбодеянии, а только спустя семь лет. Маликов бежал, а се брак с мужем, сыном Маликова, было решено расторгнуть по причине ее прелюбодеяния, но муж не желал расставаться с женою, в том числе и по причине имения двух малолетних детей.[349] СПбДК назначила епитимью подпоручику

Астраханского полка Ивану Елагину и его снохе Марии Ивановой и расторгла ее брак с мужем без последующего права для нее вступать в другие браки.[350] Бобыльская жена Ефросинья Курки (Кексгольмский уезд) также была подвергнута епитимье за прелюбодеяние со свекром (после неудавшейся попытки доказать его насилие).[351] В целом комплекс данных дел показывает, что община и власти находились не на стороне снохи, даже если речь шла об очевидном насилии. Семья и община часто взвешивала последствия такого рода дел: кровосмешение влекло за собой тяжкие наказания, семья лишалась своего главы и кормильца, брак младшей пары подлежал разводу, дети оставались сиротами, семья — без работницы. На сохранение статус-кво могли быть направлены и усилия властей, готовых не слишком усердно расследовать дело и заинтересованных в соблюдении формальных требований следствия.

Прекрасным примером таких стратегий является дело 1779 г. из Петровского Нижнего земского суда. Крестьянка Матрена Кириллова обвиняла своего свекра Алексея Романова в насилии над ней и постоянных побоях и увечьях. Матрена сразу же сообщила об этом священнику и сотскому, была отправлена ночевать к матери, ее раны и синяки были освидетельствованы. Свекор настаивал на том, что бил ее, поучая и наказывая за строптивый нрав, непослушание и совершенное ею с его младшим сыном (она была женой старшего сына) прелюбодеяние, о чем он извещал своего отца, и тот (отец) полностью подтвердил слова сына. Матрена от своих слов не отступалась и после очной ставки, и после увещевания. Следствие же теперь истолковало ее раны как совместимые с плетьми и подтверждавшие слова свекра о том, что он се порол вожжами, а синяки — как старые. Однако младший сын Яким, с которым она якобы совершала прелюбодеяние, находился в бегах, посему его опросить не удалось. Следствие, полагаясь на слова свекра и его отца (двое мужчин против одной снохи), игнорируя вещественные улики, не найдя удачно отсутствовавшего младшего сына, обвинило Матрену в ложном доносе на свекра и прелюбодеянии и приговорило к тяжелейшему плетьми наказанию (вместо смертной казни!) и последующей отдаче обратно в вотчину в семью, однако отложило наказание по причине ее беременности, а, пока она не родит, приговорила держать в остроге.[352]

Убийством жены часто заканчивались побои, издевательства и другие насилия, причиняемые женщине в семье. Выше уже обсуждалась проблема разного отношения закона к убийству жены и убийству мужа. Также отмечалось и то, что убийство жены не оставалось безнаказанным, правда, суровость наказания зависела от общего уголовного права того периода, в котором предумышленное убийство наказывалось гораздо суровее, нежели непредумышленное. Смерть жены в результате побоев мужа в большинстве случаев квалифицировалась как непредумышленное убийство и наказывалась соответственно обычно кнутом и отдачей на поруки. Иван Желябужский в своих записках сообщает о факте публичного бития кнутом князя Александра Борисовича Крупского за убийство жены (в 1692 г.).[353] Убийство жены довольно часто встречается среди уголовных дел XVIII в., и это опять же доказывает, что убийство жены считалось преступлением и регулярно наказывалось. Офицеры, в частности, за убийство жены не только подвергались наказанию шпицрутенами, но и лишались своего чина, как, например, капитан Венгерского гусарского полка Годфрид Фабус был разжалован в рядовые за убийство своей жены,[354] такое же наказание было применено к прапорщику Охотской команды Василию Сергееву в 1769 г.[355] За отравление жены (такие убийства всегда считались предумышленными и квалифицированными) помимо лишения прав состояния (эквивалентно разжалованию в армии) могли быть назначены каторжные работы, как в случае попова сын Григория Зенковича[356] или шляхтича Анофрия Белковича.[357] Все женоубийцы так или иначе подвергались церковному покаянию, которое во второй половине XVIII в. составляло пять лет.[358] Повторное убийство жены могло повлечь наказание в виде смертной казни. Капитан Мартин Камоль за убийство жены в первый раз в 1716 г. был наказан каторгой, однако прощен в 1721 г. по случаю заключения мира со Швецией. Но в 1722 г. «исколол кортиком до смерти вторую жену», за что был приговорен к смертной казни.[359] Казнен капитан Камоль не был, потому что использовал успешную стратегию спасения собственной жизни в виде просьбы присоединения к православной вере (он был лютеранином) и затем послал челобитную на высочайшее имя с просьбой сослать его в дальний монастырь, так как жену убил «в пьянстве».

Если такому мужу удавалось обосновать свое «неумышленное» поведение «правильной виной», то наказание могло быть смягчено. Священник села Космодемьянского Пензенского уезда бил свою жену вожжами и кнутником шесть часов, после чего она умерла, то есть забил ее до смерти. Преосвященный Астраханский, докладывая об этом деле в Синод, обосновал свое решение лишить попа священства и сослать на покаяние в монастырь с возможностью освобождения и принятия дьячковской должности, если покажет истинные плоды покаяния, следующим: убийство совершено священником «неумышленно» во время наказания жены за пьянство, драки с ним и подозрение в прслюбодействе, «к каковому наказанию сама она своими худыми поступками случай подала».[360]

Женщины, оказывавшиеся в ситуации супружеского насилия, использовали разные стратегии защиты. Мужеубийство являлось одной из них. Мужеубийц осуждали гораздо больше, чем женоубийц. Как уже говорилось, при убийстве мужа (даже непредумышленном при защите) женщина всегда совершала тяжкое преступление покушения на власть per se. Отказ от подчинения и восстание против власти мужа рассматривались как гораздо более опасные проступки, нежели простое убийство жены в результате побоев и истязаний, что никак не противоречило общему порядку управления. Игнатий Христофор Гвариент, имперский посланник в России в 1698 г., свидетельствовал, что, несмотря на отмену закапывания в землю в качестве наказания, мужеубийц все еще казнили таким образом: «23, 24 и 25 [декабря] мать уговорилась с дочерью убить своего мужа. Это уголовное преступление совершено ими посредством двух нанятых за 30 крейцеров разбойников. Обе женщины понесли казнь, соразмерную их преступлению: они были закопаны живые по шею в землю. Мать переносила жестокий холод до третьего дня, дочь же более шести дней. После смерти трупы их были вытащены из ямы и повешены за ноги, вниз головами, рядом с упомянутыми наемными убийцами. Такое наказание назначается только для женщин, убивающих мужей; мужчины же, виновные в смерти своих жен, менее строго наказываются и очень часто подвергаются только денежной пене».[361] В другом месте Гвариент рассказывает об интересной реакции царя Петра на мужеубийц: при обсуждении этой проблемы, поднятой имперским послом на крестинах дочери полковника фон Блюмберга, императорский посол указал, что слышал, что таких женщин три дня держат в яме, а затем вынимают и ссылают в дальние монастыри в вечную работу. Парь Петр, однако, не поддерживал идеи облегчающего наказания. Он лично ходил к одной мужеубийце, чтобы облегчить ее прощение, но сделать этого не смог и по настоянию генерала Лефорта не позволил одному из часовых застрелить се и облегчить страдания, посему она умерла, проведя девять дней закопанной в землю без еды и нитья.[362] Сам автор дневника, описывающий «варварский» обычай, тем не менее восхищался суровостью и справедливостью властей по отношению к сим «ужасным» преступницам. Продолжая тему, он с долей злорадства рассказывает историю другой женщины, которая на вопрос следователя, почему она совершила такое тяжкое преступление, зная, какое ужасное ее ждет наказание, ответила: «Я недавно видела, как две женщины за убийство мужа подвергнуты были медленной смерти в ямах, и хотя не сомневаюсь, что и меня ожидает то же самое наказание, однако же я ни о чем не прошу, будучи вполне довольна тем, что, убив мужа и мать, могу гордиться столь отважным делом»; этой женщине жгли члены в дополнение к окапыванию в землю.[363]

Женщин сурово наказывали за убийства мужей, даже за непредумышленные. Об этом говорит, например, случай, произошедший с вотяцкой женкой Оксой Алешиной. Она в драке заколола мужа ножом и была приговорена к смертной казни, несмотря на то, что это было первое убийство, никаких приводов у нее не было, а убила она мужа, защищаясь, так как была отдана в замужество насильно. Когда она приняла крещение, за нее вступились местные духовные власти (вятский епископ Вениамин) и попросил Сенат помиловать теперь Дарью, поскольку грех был совершен в язычестве, а вновь крещенным грехи прощаются. Сенату понадобилось три года переписки и совещания с другими ведомствами, чтобы принять решение о помиловании и отсылке се в монастырь.[364] Отчеты губернских и провинциальных канцелярий в Сенат свидетельствуют о достаточно большом количестве мужеубийств,[365] в которых обычно сообщалась причина убийства, как правило, это были побои.

Однако чаще всего жены сбегали от побоев и бесчеловечного обращения с ними мужей. Побеги жен подлежали ведению светских властей, как и все другие побеги (крестьян, служилых и т. д.), поскольку могли сопровождаться кражей имущества мужа. Понятие побега трактовалось весьма широко: помимо буквального побега (и отсутствия без вести), побегом считалась любая отлучка жены без разрешения мужа, даже отъезд дворянки в свое имение или к родственникам, если разрешение мужа получено не было, квалифицировался в качестве побега. Так, Прасковья Васильевна Корсакова, оставшись у своего зятя после свадьбы дочери, была потребована мужем к возвращению на том основании, что «ему имеется всего сорок лет не желая впадать в ipex, а жить добропорядочным образом непременно».[366] Князь Солнцев-Засекин, после того как его изувеченная жена с высочайшего разрешения отъехала к брату, все равно продолжал требовать ее возвращения через суд, раз она была его законной женой.[367]

О том, что жены бежали от жестокого обращения, свидетельствуют допросы пойманных женщин. Домна Борисова, пойманная санкт- петербургской полицией в непотребстве в 1780 г., показала, что бежала от мужа от «нестерпимых его всегдашних напрасных побой», после чего была возвращена мужу,[368] что было обычной практикой. Духовные власти, однако, всегда проверяли, не прогнал ли челобитчик жену сам и не бежала ли она от побоев и несносной жизни. В деле плотника Ивана Евламписва преосвященный Псковский начал такое расследование. По показанию мужа жена сбежала от него после двух лет совместного проживания, «вражды он с нею никакой не имел», о ее побеге словесно заявил местным властям (приказчику), а в дикастерию подал прошение только спустя семь лет, желая вступить в другой брак. После опроса свидетелей выяснить ничего не удалось (знали ее плохо, у местного священника на исповеди не бывала), посему преосвященный брак расторг, не найдя вины мужа в побеге жены.[369] В деле канцеляриста Нечаева ситуация оказалась достаточно трудной. Его жена Васса Алексеевна уехала к родителям, то есть бежала, а ее отец подал на Нечаева жалобу в избиении жены. Нечаев утверждал, что она прелюбодеица и рожденный ею младенец не от него, а также обвинял в краже его имущества. При расследовании в дикастерии выяснилось, что Нечаев жену прислал к ее отцу с братьями всю избитую и требовал с тестя денег. Поповский староста освидетельствовал побои, и оказалось, что «левый висок у нее расшиблен до крови, на голове была запекшаяся кровь, на позвоночнике, спине, плечах и руках синебагровые пятна, причем сказала, что муж бил се палкою и конскими плетьми, по наущению ея свекрови, и жить ей с мужем невозможно». Нечаев на допросе нападки отрицал, но не отрицал использование плети, которой наказывал жену время от времени. Дика- стерия повода никакого к разводу не нашла и вернула Вассу и рожденного сю младенца двух месяцев мужу с подпиской от мужа жену не бить. Прожив с мужем год, Васса на сей раз бежала окончательно.[370] В этом деле хорошо видна безвыходная ситуация для женщины: развод или раздельное проживание на основании супружеского насилия она получить не смогла, муж продолжал ее избивать, так как изначально желал развестись и жениться второй раз. Единственным способом избавиться от насилия оказался побег.

Убегая, женщины старались начать новую жизнь и вступали в другие браки, приживали детей. Солдатская жена Ефросинья Пашковская бежала от мужа, который ее постоянно бил, в 1730 г. из Москвы в Санкт- Петербург, где в Кронштадте, сказавшись вдовою, работала у разных людей. Через два года сошлась с прапорщиком Владимирского пехотного полка Глебом Хотяинцсвым. Муж Иван Пашковский утверждал, что бил ее за то, что она и до того сбегала, что подтверждено другими свидетелями — его сослуживцами. К тому же Иван женился в третий раз, после ее побега не получив разводной грамоты. Тем не менее суровее всех оказалась наказанной Ефросинья: ее сослали в работы под церковной епитимьей и хоть и развели с Пашковским, но запретили вступать в другие браки. Пашковский был лишь разведен с третьей женой.[371]

Духовные власти, если у них оказывался иск о разводе по причине бегства жены, могли объявить жену в розыск. Вот один из типичных указов о сыске беглой жены того времени: «...велено о сыску оной бежавшей подьяческой жены Пелагеи Ивановой и есть ли и где в сыску обрящстся о присылке в консисторию и надлежащему исследованию епархии его преосвященства в принадлежащие места распубликовать указами, а приметами оная жена Пелагея как означенной копиист Сахарутин в консистории сказкою показал имеется средняго росту, лицем бела с небольшими шадринами нос при кокоре нозри широки глаза серые от роду напримст лет двацатк и закащику попу Федоту от распубликования в заказе своем и надлежащем учинить по сему Ея Императорского Величества указу».[372] Беглые жены были преступницами, их ловили, как ловили всех остальных беглых, сажали в тюрьму и после разбирательства отправляли назад мужьям (если те были еще живы) или назад в вотчину для дальнейшего решения судьбы женщины. При этом мужья всегда «отсутствовали»: в женских челобитных на получение разрешения на второй брак муж обычно значится отсутствующим, хотя, вполне вероятно, он также мог бежать, оставив семью.

Некоторые выводы

Оценить уровень и размах супружеского насилия в XVIII в. невозможно вне нескольких накладывающихся друг на друга контекстов: общего уровня насилия, в том числе межличностного, в обществе; гендерного порядка; восприятия нормативных концептов поведения; общественных стратегий выживания. Однако все они так или иначе функционируют внутри общей рамки взаимоотношений власти. Многочисленные попытки специалистов объяснить супружеское — и шире — домашнее насилие такими факторами, как ситуативность, злоупотребление алкоголем, общим невежеством (отсутствием образования), канализацией детских фрустраций, социально-экономическими факторами (бедностью, безработицей и т. д.), постоянно оказываются неудачными. Супружеское насилие остается весьма распространенным в российском обществе явлением и составляет и сейчас серьезную проблему для уголовной и государственной политики.[373] То, что уровень супружеского насилия не снижается, заставляет задуматься над релевантностью контекстных теорий: внешние проявления супружеского насилия могут меняться (беглых жен не объявляют в розыск в современной России), однако по своей сути формы и виды супружеского насилия остаются прежними, физическое насилие среди них занимает ведущее место.

Европейские историки считают, что супружеское насилие в раннее Новое время было делом гораздо более обычным, чем в наши дни. Историки, первыми начавшие изучать развитие семьи в этот период, такие, как Филипп Лрьес, Эдварт Шортер, Лоренс Стоун,[374] полагали, что европейской семье в этот период явно не хватало любви и по этой причине семейная жизнь характеризовалась высоким уровнем насилия. Как отметил Шортер, «на практике битье жен было повсеместным».[375] Историки 1980-х и 1990-х гг., в частности Алан Макфарлсйн и Линда Поллок, наоборот, не считали насилие нормой семейных отношений. На обширном источниковом материале личного характера они показывали, что супруги любили друг друга, своих детей, родителей, других членов семьи.[376] Джулиус Рафф отмечает увеличение количества дел о супружеском насилии в европейских судах во второй половине XVIII в., что подтверждают и наши данные (см. табл. 1 и 2). По его мнению, это не обязательно должно означать рост уровня супружеского насилия, но скорее показатель большего желания жертв насилия обращаться к внешним институтам власти за поддержкой.[377] Однако в чем причины увеличения количества обращений в суды? Связано ли это с большим вниманием к семейным проблемам со стороны общества и/или государства? С перераспределением юрисдикции между духовной и светской властью в оценке семейных отношений? Повышением уровня сознательности женщин относительно своей индивидуальности и гражданских прав? Или это результат эволюционирующих норм поведения в сторону процесса «цивилизации», как отметил бы Норберт Элиас?

Собранный и представленный нами материал позволяет сделать несколько важных выводов и поместить супружеское насилие в контекст развития общественных отношений. Супружеское насилие являлось частью жизни российской семьи в XVII-XVIII вв., но однозначно оценить, насколько оно было распространенным, достаточно сложно. Судебные дела дают нам лишь возможность реконструкции некоторых типов межличностного насилия в рамках семьи с очень специфической точки зрения государственного механизма регулирования общественных отношений. Очевидным, однако, является универсальный социальный характер супружеского насилия и одинаково универсальный характер применения физической силы, что, вероятно, связано с определенным типом маскулинности и приемлемостью использования физической силы для решения такого рода задач. Использование физических методов насилия государством, исключительная распространенность телесных наказаний, пытки и «пристрастные» дознания делали насилие явлением весьма обыденным и рутинным. Тем не менее это не означает, что насилие приемлемо. Судебные дела показывают, что женщины не считали физическое насилие нормальной практикой супружеских отношений и, даже если терпели побои, все же понимали их неприемлемость, что совершенно не противоречило признанию доминирующей власти мужа в семье. Высокая адаптивность стратегий сопротивления в сложившейся ситуации лишь доказывает нежелание женщин терпеть насилие в семье и быть его жертвой.

Реакция государства на супружеское насилие также весьма противоречива в рассматриваемую эпоху. В XVIII столетии в процессе перестройки системы государственного управления и перераспределения юрисдикции между церковью и государством женщины вынуждены были иметь отношения с институтами, изначально не предназначенными для решения такого рода дел. Государственные институты подавления создавались для регулирования и контроля над внешними проявлениями насилия, частная сфера в большинстве своем оставалась под контролем духовных властей и церкви. Церковь, однако, потеряла свою самостоятельность во внешней сфере деятельности и часто компенсировала эту потерю определенной автономией в регулировании нравственности и морали, применяя не согласованные с общей государственной политикой стратегии в рамках своего собственного представления об «истинном христианине». Эта борьба за автономию также закончилась поражением для церкви, что особенно хорошо видно на анализе политики отказа от развода как способа решения проблемы супружеского насилия и использования практик «примирения» супругов, а также предоставления разрешения на раздельное проживания, что соответствовало общей политике Екатерины II в области «умножения» народа. В целом, следует отмстить, что супружеское насилие может быть объяснено только посредством феминистских концепций неравного положения женщины в системе властных отношений как в частной (семья), так и в публичной сфере.

Дмитрий Михель, Ирина Михель

Инфантицид глазами образованного российского общества второй половины XIX — начала XX в.

Эта статья посвящена анализу того, как российское образованное общество отреагировало на проблему детоубийства, стремительно принявшую злободневный характер во второй половине XIX — начале XX в. Она захватила внимание многих людей в России, породив большое число публикаций и дискуссии с участием пишущей интеллигенции и специалистов. Полстолетия — от начала эпохи Великих реформ и до Первой мировой войны — образы невинных мертвых младенцев и жестоких и одновременно несчастных матерей-детоубийц, картины грубых нравов народной жизни и несовершенных законов будоражили общественное воображение. Трудно было бы себе представить более сильный вызов нравственному чувству российской общественности, чем эта проблема. Вступая в 1860-х гг. на путь долгожданных реформ, общество, по мнению его образованной части, должно было двигаться в сторону свободы, справедливости и процветания, а вместо этого столкнулось с ужасающими проявлениями повсеместной дикости и жестокости, препятствующими продвижению к цивилизации. Однако, оказавшись перед лицом проблемы инфантицида (детоубийства. — Д. М., И. М.), Россия лишь повторила опыт других европейских стран, чему даст многочисленные свидетельства современная историография. Правда, по сравнению с Западом период активных дискуссий по поводу детоубийств в России, кажется, был более коротким, а с установлением советской власти они и вовсе были свернуты. В последние годы эта тема обрела новое звучание в телевизионных репортажах и газетных статьях о скандальных фактах из жизни, тем не менее почти не привлекала отечественных историков и социальных исследователей.[378] Именно поэтому требуется новый уровень ее осмысления.

Для этого важно обратиться к обсуждению уже имеющегося опыта и попытаться реконструировать те идеи, которые появились раньше. Разумеется, их следует критически переосмыслить, поместив в соответствующий исторический контекст и связав с конкретными лицами и обстоятельствами. Полезными могли бы оказаться следующие вопросы: каким образом формулировали проблему инфантицида основные участники развернувшихся дискуссий? Как это было связано с их гражданскими убеждениями и профессиональными интересами? Какие решения проблемы предлагались?

Инфантицид в поле зрения историков и других специалистов

Проблема детоубийства из-за ее сложности и многогранности обсуждается представителями разных областей знания. Кроме того, она неизменно является темой обывательских разговоров и журналистских интерпретаций. В зависимости от того, какой из ее аспектов выходит на первый план, инфантицид принимает черты уголовно наказуемого преступления, социального явления или естественнонаучного факта. С точки зрения критической социальной теории феномен инфантицида является артефактом и конструируется средствами дискурса.

К настоящему времени сложилось несколько устойчивых дискурсивных стратегий обсуждения проблемы инфантицида. Как правило, они практически не пересекаются между собой, хотя иногда открывается возможность для их сближения, что позволяет рассматривать инфантицид в рамках междисциплинарного диалога. Тем не менее каждая из этих стратегий вполне самостоятельна и обычно претендует на более или менее полную презентацию данной проблемы. Сегодня существует не меньше пяти направлений для развития дискуссий об инфантициде. Некоторые из них опираются на устойчивую и давнюю традицию восприятия данного явления. Коротко охарактеризуем каждое из них.

Прежде всего, юридическое восприятие инфантицида. Оно представляет инфантицид как одну из разновидностей уголовных преступлений против жизни человека и формируется на базе представлений теоретиков и историков уголовного права, криминалистов и криминологов, судей и работников правоохранительных органов. С учетом той значимости, которую имеют для остальных членов общества представления этих специалистов, юридическая интерпретация традиционно влияет на популярное восприятие инфантицида.

Юридическая трактовка восходит к первым законодательным нормам, сформулированным не один век назад. В России и в западных традициях уголовного права детоубийство обычно определяется как убийство матерью новорожденного ребенка. Современная юридическая трактовка инфантицида в России представлена в статье 106 Уголовного кодекса, принятого в 1996 г. В советский период ни один из трех действовавших кодексов не квалифицировал инфантицид в качестве самостоятельного вида преступления. Однако советские юристы не оставляли случаи детоубийства без внимания и имели о них вполне определенное мнение. В свою очередь, советская юридическая традиция восприятия инфантицида опиралась на нормы уголовного права и криминологические концепции, разработанные в дореволюционный период, а гс были тесно связаны с правовыми идеями Запада.

За последнее столетие появилось очень много юридической литературы об инфантициде, позволяющей дать детальное объяснение многих сторон этого явления. Характерной чертой большинства работ, публикуемых юристами, является стремление рассматривать инфантицид с учетом исторических, социальных и медицинских его особенностей. Однако эти черты неизменно уходят на задний план, когда речь идет о самой сути явления. Для юристов детоубийство — это преступление, лишение человека жизни. В своей статье мы не ставим себе задачу сделать обзор всех имеющихся работ юридического содержания, а просто констатируем их наличие и рост интереса названной категории специалистов к проблеме детоубийства в последние годы.[379]

Наряду с юридической трактовкой инфантицида на протяжении уже более чем столетия существуют медицинские и медико-психологические интерпретации. Врачи первоначально вынуждены были обсуждать данную проблему в качестве приглашаемых в суд экспертов, как правило, толковали се, ориентируясь на юридические интерпретации. Тем не менее с самого начала уникальность позиции, которую они заняли как эксперты, позволила им предложить собственную оригинальную трактовку. Имея дело и с трупами новорожденных, и с женщинами, обвиняемыми в детоубийстве, медицинские эксперты воспринимали инфантицид в двух проекциях: как возможную причину гибели только что появившегося на свет человеческого существа и как следствие неких состояний, определяющих поведение и действия матери младенца. Экспертам-ме- дикам обычно приходилось совмещать обе эти проекции, чтобы прийти к установлению факта инфантицида, и в этом случае все внимание фокусировалось на матери, чье поведение им следовало объяснить ясным и непротиворечивым образом. Поскольку убийство кровного родственника, тем более ребенка, традиционно воспринималось как противоестественное поведение и отклонение от социальной нормы, то и медики склонились к тому, чтобы рассматривать женщину-детоубийцу как ненормальную или, во всяком случае, личность, испытывающую временные психопатологические состояния.

Медицинская и медико-психологическая литература об инфантициде представлена огромным количеством текстов описательного и аналитического характера. И в России, и в других странах объем такого рода литературы продолжает расти.[380] Даже в рамках отдельных периодических медицинских изданий уже накопилась богатая библиография публикаций об инфантициде. Показателен пример British Medical Journal,[381] на страницах которого статьи на эту тему публикуются почти полтора столетия.[382]

Если юристы и медики трактуют инфантицид как некую форму отклонения от социального поведения, то для биологов, которые обратились к обсуждению данной проблемы позднее, истребление потомства — это явление, присущее не только человеческому обществу, но и миру животных. Отсюда ставятся вопросы о том, правомерно ли считать инфантицид чем-то противоестественным. Одним из первых в XX в. вопрос о инфантициде у животных поставил российский биолог-дарвинист В. Л. Вагнер, чья работа «Психология размножения и эволюция» вышла в 1922 г. Вагнер рассматривал инфантицид как случай непримиримого противоречия между биологическими интересами матери и потомства, когда самки животных, спасая свою жизнь, вынуждены бросать детенышей, обрекая их на гибель.[383] В последующие 50 лет его идеи в данной области почти не привлекали внимания, пока в начале 1970-х гг. американка С. Харди, изучавшая в Индии поведение обезьян-лангуров, не сосредоточилась на этой проблеме. В своих исследованиях она доказывала, что инфантицид у лангуров является регулярной практикой, к которой прибегают самцы, чтобы обеспечить возможность сохранить собственное потомство и уничтожить потомство самцов-конкурснтов.[384] Предложенная Харди гипотеза давала новую жизнь дарвиновской концепции полового отбора и удачным образом решала некоторые трудные вопросы эволюционной теории, в частности вопрос о причинах уникальных репродуктивных свойствах человеческого рода, благодаря которым женщины являются единственными среди всех самок приматов, способными к круглогодичному зачатию потомства. По мысли Харди, эта особенность женского организма стала результатом эволюционного ответа женщин на инфантицид, практикуемый самцами-приматами.

Выводы Харди встретили возражение со стороны Дж. Боггсе, предложившей рассматривать инфантицид у лангуров не как биологическую норму, но как пример поведенческой патологии, вызванной ухудшением экологической обстановки, в которой обитают популяции индийских лангуров.[385] Дискуссия этих двух американских приматологов породила интерес к проблеме со стороны других западных ученых, и впоследствии были описаны многочисленные примеры инфантицида у других видов — от рыб и птиц до млекопитающих.[386]

Споры Харди с ее оппонентами стали важной вехой в истории биологии. Благодаря им в науку была вписана еще одна важная страница, повествующая о том, что до сих пор считалось свойственно только людям — способность уничтожать собственное потомство. Впрочем, как показала Д. Харауэй, эти споры не были только формой борьбы за научную истину, но и оказались откликом ученых 1970—1980-х гг. на политические дискуссии о семейном насилии и репродуктивных свободах, инициированные феминистками.[387]

Этнографические интерпретации инфантицида восходят ко временам первых исследователей, собиравших разнообразную информацию о народах и особенностях их культуры. При желании их можно возвести к трудам Геродота или Плутарха, оставивших некоторые сведения на этот счет в античном мире. Вплоть до XIX в. такие исследования преимущественно были делом любителей и лишь затем стали занятием ученых. С тех пор и до настоящего момента этнографические и социально-антропологические сведения об инфантициде постоянно приумножались. Именно они оказались фактологическим источником для тех юристов и медиков, которые первыми начали писать работы о детоубийстве в XIX в. В течение последнего столетия этнографы пополнили копилку знаний об инфантициде в культуре различных народов, в особенности тех, что живут за пределами западного мира.

С точки зрения этнографов, инфантицид представляет собой одну из форм регулирования рождаемости, которая с давних пор практиковалась людьми наряду с тремя другими — фетоцидом (абортом), контрацепцией и воздержанием. Избегая прямых оценочных суждений о данном явлении, этнографы в силу своего традиционного восприятия чужой культуры в качестве иной по своей сути представляли практики детоубийства как нехарактерные для цивилизованного человечества. В дискурсе этнографов XIX в. инфантицид — это форма регулирования числа детей в обществах «дикарей» и «варваров». Этнографические и социально-антропологические исследования XX в. отсылают к «локальному культурному опыту» племен, занятых охотой и собирательством, а также некоторых земледельческих и пастушеских обществ. Следует отмстить, что существует богатая этнографическая литература, обсуждающая проблему инфантицида. В качестве особого сюжета в числе прочих эта тема часто рассматривалась в рамках фундаментальных работ.[388] С 1970-х гг. она превратилась в предмет специальных исследований феминистских антропологов.[389] Как и в случае с биологами, здесь правомерен вывод Харауэй о влиянии публичных дискуссий по проблемам пола, сексуальности и насилия на научную работу. По понятным причинам мы также оставляем всю этнографическую литературу за пределами нашего внимания.

Исторические интерпретации инфантицида, безусловно, близки к этнографическим, но все же обладают своеобразием. Подобно социальным антропологам историки считают инфантицид общественным явлением, формой регулирования рождаемости. Между тем историки привыкли иметь дело с «письменными обществами». Поэтому их внимание к феномену инфантицида выражается в интересе к документам, посвященным проблеме инфантицида, а такие документы появляются далеко не сразу. Их критическое количество накапливается тогда, когда происходит своего рода столкновение двух культур — «ученой» и «народной», или, в другой терминологии, когда новая политика контроля над рождаемостью вступает в противоречие с традиционными культурными практиками регулирования рождаемости. Тем самым историки сосредотачиваются на том, почему и как с определенного исторического момента в рамках конкретных обществ инфантицид переходит в разряд неприемлемых социальных явлений, и вокруг этого и разворачиваются дискуссии.

Несмотря на то, что до сих пор принято обращаться за некоторыми комментариями но проблеме инфантицида к текстам античных авторов, исторические интерпретации инфантицида стали появляться сравнительно недавно. Первые значительные исследования в этой области были опубликованы оиять-таки в 1970-х гг. в связи с ростом академических дебатов о власти, сексе и отношениях между полами. Важную теоретическую рамку для современных исторических исследований задал М. Фуко, сформулировавший свою теорию «биовласти» — политических институтов современного типа, заинтересованных в осуществлении контроля над населением и его воспроизводством.[390] Если развивать основной тезис Фуко, то инфантицид становится ненормальным явлением, преступлением лишь в тех обществах, где государство монополизирует право защищать жизнь и обрекать на смерть, отнимая его у рядовых членов общества, в том числе у родителей новорожденного ребенка. С момента возникновения соответствующих законов детоубийство переходит из разряда социально «невидимых» феноменов в область публичной политики и дебатов с участием специалистов.

Социально-конструктивистская модель, связываемая с именем Фуко, сделала для многих историков необходимым более тщательное исследование вопроса о том, как государственной власти и ее представителям удалось не только придать негативный смысл народным практикам регулирования рождаемости, но и перевести их в разряд криминальных. Кроме того, возник интерес к тому, как шел процесс конструирования образа субъекта данного преступления и его жертв. Вполне понятно, что историки сосредоточились на материалах судебных процессов, посвященных случаям детоубийства, которые стали многочисленными в Европе уже в Новое время. Характерно, что эти процессы были частью более масштабной борьбы с другими проявлениями «народного беззакония» — поджогами, браконьерством, кражами и т. п. На обширном фактическом материале специалисты по социальной истории Запада показали, что в Италии, Англии, Шотландии, Германии и других европейских странах в роли обвиняемых традиционно выступали молодые незамужние женщины, а жертвами — их незаконнорожденные дети; действовала своеобразная машина, из раз в раз избирающая своими мишенями одних и тех же субъектов.[391] Данное обстоятельство вынудило некоторых исследователей уделить особое внимание работе самих судов, а также вкладу судей и судебно-медицинских экспертов в формирование юридических и медицинских трактовок инфантицида. Некоторые историки поставили перед собой цель заново интерпретировать истории о детоубийстве, рассказанные прежде юристами и врачами.[392]

Начав с изучения дел в Европе, историки не ограничились анализом только европейских случаев и обратились к изучению проблемы инфантицида в других крупных культурных регионах. В результате этого появились работы, посвященные инфантициду в исламском мире,[393] Америке,[394]

Южной Африке[395] и Японии.[396] Особое внимание было уделено Китаю[397] и Индии,[398] где народные формы контроля над рождаемостью традиционно были связаны с истреблением девочек, а в современный период правительства обеих стран в отличие от остальных государств вынуждены были поддержать меры по ограничению рождаемости.

История инфантицида в России все еще нс написана, но первые шаги уже сделаны. Первыми проявили к ней интерес западные историки. В 1988 г. Д. Рэнсел опубликовал работу об истории брошенных детей, в которой на примере московского и петербургского приютов показал, какие масштабы в центральных областях России во второй половине XVIII в. приобрела практика оставления незаконнорожденных детей. Приюты функционировали как особые пункты обмена между образованным обществом и российской деревней. Их цель состояла в том, чтобы сохранить жизнь обреченным детям, и, кроме того, они выступали особыми социальными лабораториями по воспитанию будущих ремесленников и мастеровых.[399] Поскольку приютов для подкидышей в России поначалу было немного, то число обреченных на смерть брошенных детей по всей сельской России еще долгое время оставалось весьма значительным.

В 1989 г. И. Левин в своей книге о сексуальности в России, Сербии и Болгарии затронула проблему инфантицида с другой стороны. Она показала, что с момента принятия православного христианства в славянских странах и вплоть до конца XVII в. инфантицид был следствием повышенной озабоченности со стороны церкви и простого народа феноменом внебрачных половых связей, а жизнь младенцев, рожденных вне брака, была ценой для спасения женской репутации.[400] Этот вывод, сделанный Левин для российской истории X-XVII вв., применим и в более широкой исторической перспективе. Так, по мнению Ф. фон Зааля, греческая, римская и христианская культуры традиционно были более озабочены предотвращением добрачного и внебрачного секса, нежели заботой о благополучии детей.[401]

В 1992 г. Л. Энгсльштсйн в работе о сексуальности в России на рубеже XIX—XX вв. показала, что некоторое ослабление традиционного социального и церковного контроля над женской сексуальностью в тот период привело к усилению полицейского и медицинского внимания к этой сфере. Одним из важных последствий такой криминализации и медикализации женской сексуальности стал рост числа фиксируемых женских преступлений, главным из которых было детоубийство.[402]

Идеи о существовании традиционно жесткого социального контроля над частной и сексуальной жизнью русских женщин в X-XIX вв. в 1990-е гг. стали обсуждаться и в российской исторической науке. Н. Л. Пушкарева в целом ряде своих выводов оказалась солидарна с Левин и Энгелынтсйн, показывая, кроме того, что степени женской сексуальной свободы в России варьировались как относительно различных социальных групп, к которым принадлежали женщины, так и относительно различных исторических периодов. Последнее, очевидно, может быть важным для построения реалистической реконструкции истории инфантицида в России в дореволюционный период.[403]

В 2000 г. Б. Н. Миронов опубликовал первое масштабное исследование по социальной истории России XVIII — начала XX в., в котором первым из российских историков затронул вопрос о детоубийстве в царской России. Миронов справедливо связал его с вопросом о «демографическом менталитете православного населения» и пришел к выводу, что детоубийство было сравнительно редким явлением в России, лишь во второй половине XIX в. число таких преступлений несколько возросло. Кроме того, он заключил, что главными жертвами инфантицида в России были внебрачные дети и отчасти безнадежные калеки, при этом во многих случаях отцы крестьянских семейств даже приветствовали рождение внебрачных детей. Наконец, но мысли Миронова, общая детская смертность в деревенской России была столь велика, что это становилось причиной равнодушного (в духе Ф. Лрьсса)[404] отношения крестьян к их детям и господства фатализма в народном сознании. Инфантицид, с этой точки зрения, был лишь частью общей картины хрупкости детской жизни в дореволюционном российском обществе.[405]

В последующие годы появились первые самостоятельные исследования по истории инфантицида в Российской империи.[406] Тема фрагментарно развивается и другими авторами, обсуждающими родственные сюжеты, например вопрос о судьбах внебрачных детей.[407] Затрагивается она и в некоторых исследованиях по крестьянской истории,[408] хотя сами исследователи порой не рискуют отступить от господствующих медико- психологических интерпретаций, несмотря на то, что ведут разговор от имени исторического знания.[409]

Можно упомянуть и о том, что наряду с перечисленными выше дискурсивными линиями интерпретации инфантицида осуществляются еще с двух сторон. Во-первых, продолжает разворачиваться церковный дискурс, в рамках которого детоубийство трактуется как «грех» или «преступление перед Богом». Во-вторых, наличествует дискурс журналистики и вообще современных медиа, а инфантицид рассматривается как ненормальное для современного общества явление или «скандал». Если взять пример российской журналистики, то периодические сообщения о случаях детоубийства не выходят за границы простого обличения лиц, совершивших его, и крайне редко поднимаются до уровня более значительных выводов.

Таким образом, феномен детоубийства имеет статус социальной проблемы, тогда как сама проблема презснтируется с помощью различных дискурсивных конструкций. В общественном сознании она предстает как «грех» или «скандал», а также как «убийство новорожденного матерью», ставшее следствием ее «психического расстройства». Достаточно обратиться к имеющимся в Интернете откликам, чтобы убедиться, что данные интерпретации инфантицида являются господствующими. Иногда они дополняются трактовками, которые предоставляют биология и этнография. Исторические интерпретации проблемы инфантицида по-прежнему остаются уделом специалистов, но при этом дают прекрасную возможность увидеть ситуацию в целом.

Схожая ситуация имела место и в царской России во второй половине XIX в., когда проблему инфантицида впервые стала обсуждать образованная общественность. С этого момента старая церковная идея греховности детоубийства была дополнена более новыми юридическими и медицинскими трактовками, а, кроме того, сообщениями журналистов. Рассмотрим теперь, как происходило в тот период обсуждение этой проблемы и кто принял участие в дискуссиях.

Инфантицид как преступление: позиция юристов

На протяжении длительного периода российской истории практика детоубийства ускользала от государственного внимания, поскольку и сами дети не представлялись для государства ценностью. Их рождение и смерть были предметом родительской компетенции, а убийство детей приобретало определение преступления лишь тогда, когда оно совершалось посторонними людьми. Государственная монополия на насилие была объявлена к середине XVII в. Тогда же были введены законы, препятствующие родителям самостоятельно вершить суд над жизнями своих детей.

В 1649 г. было принято Соборное уложение царя Алексея Михайловича, установившее суровые наказания для женщин, лишающих жизни своих незаконнорожденных детей, и менее суровые наказания в случае убийства собственных законных отпрысков.[410] Такая двойственность закона в отношении детоубийц свидетельствовала о том, что царская власть в середине XVII в., как и церковь, больше беспокоилась не о судьбах детей, а о противодействии внебрачным половым связям, в особенности «женской измене».[411]

В 1716 г. Петр I принял Воинский устав, ставший важной вехой в истории законодательного противодействия детоубийствам в России. В соответствии с новым законом вводились одинаково жестокие наказания за убийства как внебрачных, так и законных детей. Еще один серьезный шаг был сделан при Екатерине II, когда в стране начали строиться приюты для подкидышей, что было первой практической инициативой со стороны государства в деле приумножения численности населения. Тем самым попытки законодательного регулирования народных практик контроля над рождаемостью стали сочетаться с государственным попечением о незаконнорожденных детях. Однако на протяжении всего XVIII в. государство не имело реальных возможностей взять под свой контроль всю сферу жизни, связанную с сексуальностью и репродукцией, и она оставалась во власти народных методов регуляции.

В XIX в. российские законодатели вынуждены были предпринять целый ряд мер по модернизации законодательства, и уже при Александре I началась масштабная работа по наведению порядка в своде законов. Важным итогом ее стало принятие в 1845 г. Уложения о наказаниях уголовных и исправительных, в котором появились специальные статьи о детоубийстве. Статья 1451-я была посвящена детоубийству, статья 1460-я — сокрытию трупа мертворожденного младенца. То и другое квалифицировалось как особый тип преступления, равно как и аборт, именуемый «плодоизгнанием».[412] Новизна закона состояла в том, что теперь наказание за убийство незаконнорожденного младенца по сравнению с наказанием за убийство ребенка, рожденного в браке, было более мягким. Государство стало более заботиться о сохранении жизни детей, чем о противодействии внебрачным связям.

Между тем по сравнению с целым рядом европейских законодательств российские уголовные законы эпохи правления Николая I выглядели более консервативными, а наказания за совершенные преступления — слишком суровыми. Сохранение крепостного права означало и сохранение режима телесных экзекуций, которые большинством наследников идей Просвещения мыслились уже как архаическая мера. На этом фоне наказания за детоубийство также казались весьма жестокими. В зависимости от того, каковы были обстоятельства убийства новорожденного, статья 1451-я предусматривала в качестве кары различные меры — тюремное заключение сроком 4-6 лет или каторгу от 10 лет до пожизненного. Однако была возможность квалифицировать это преступление по статье 1460-й и доказать, что женщина «от стыда или страха» оставила новорожденного без помощи и по этой причине он умер; в этом случае ей грозило тюремное заключение сроком от 1,5 до 2,5 лет.

Не всегда легко сказать, какова была правовая практика применительно к случаям детоубийства с 1845 по 1864 г., но хорошо известно, что с 1864 г. ситуация характеризовалась тем, что судьи стали регулярно выносить более мягкие наказания для обвиняемых в инфантициде.[413]

Отмена крепостного права привела к быстрому осознанию необходимости отказаться от большинства предусмотренных Уложением 1845 г. суровых наказаний. В 1863 г. появился указ «О некоторых изменениях в существующей ныне системе наказаний уголовных и исправительных», ограничивающий применение телесных наказаний.[414] В 1864 г. заработали суды присяжных и мировые судьи, которым было доверено рассмотрение малозначительных преступлений. Началась борьба с прежней судебной волокитой, и одновременно судьи получили возможность увеличить число рассматриваемых дел. В судах стали чаще разбирать дела, связанные с преступлениями, совершаемыми народом. В контексте этих перемен более часто начали слушаться и дела, касающиеся детоубийства. В связи с чем у современников складывалось представление о том, что число совершаемых детоубийств растет.

Одними из первых на изменившуюся ситуацию отреагировали профессиональные юристы. В 1863 г. в «Юридическом всстникс» выпит статья А. Любавского об инфантициде, в которой он указал на возрастающее число детоубийств и попытался объяснить причины этого явления характером нравов, царящих в обществе: «Желание скрыть свое бесчестие от внебрачного рождения дитяти сделалось настоятельной потребностью несчастной женщины, которая на одну лишь минуту забыла свои обязанности, и тем настоятельнее было это желание, чем скромнее, честнее и развитее была несчастная женщина до ее падения. Совершенное же сокрытие стыда было возможно только посредством истребления дитяти, свидетеля и виновника этого стыда».[415]

Юридические издания активно публиковали материалы о случаях детоубийств. Быстро стала складываться картина распространяющегося бедствия. «Судебный вестник» рисовал душераздирающие сцены: «Мать зарыла своего незаконнорожденного новорожденного младенца, где он был через полчаса найден и возвращен к жизни».[416] В 1868 г. восходящая звезда российской юриспруденции, в скором будущем профессор Санкт- Петербургского университета и составитель Уголовного уложения 1903 г. Н. С. Таганцев (1843—1923) писал: «Постоянное возрастание детоубийств <...> возрастание, поражающее своими размерами, делающее ничтожными все средства, предпринимаемые против него обществом и государством, требует серьезного внимания. Оно требует изучения причин, порождающих зло, и орудий, годных для борьбы с ним».[417]

С 1864 г. суды присяжных взяли на себя рассмотрение дел о детоубийстве в свои руки. Стало широко практиковаться вынесение оправдательных приговоров для детоубийц, а суровые наказания заменялись мягкими. Наказание в виде каторги для матерей-детоубийц практически не применялось, а сама каторжная система начала быстро расшатываться.[418] Для российских юристов эта ситуация приняла форму противоречия: с одной стороны, реформы создали условия для растущей криминализации общества, с другой стороны, законы, призванные для его защиты от преступников, выглядели слишком грубыми и малопригодными для регулярного употребления. Естественной реакцией юристов на это было стремление модернизировать законы, сделав их более пригодными для противодействия растущему валу преступности. В 1866 г. была издана новая редакция Уложения о наказаниях, в которой был зафиксирован отказ от телесных наказаний. В 1885 г. вышла в свет третья редакция, еще более адаптированная к требованиям времени.[419]

Вместе с тем в обеих редакциях Уложения вопрос о детоубийстве продолжал трактоваться в рамках норм 1845 г. Впрочем, некоторые изменения все же произошли. Законодатели попытались дать более дифференцированное определение этого преступления. Развернутый комментарий но данному вопросу в 1871 г. предложил Таганцев. В своей книге «О преступлениях против жизни по русскому нраву» он посвятил целую ( третью) главу проблемам детоубийства и скрытия трупа мертворожденного младенца.[420] Текст представлял собой развернутую версию его же с татьи 1868 г. Новизна состояла в том, что Таганцев при обсуждении вопроса о данном виде преступления провел также и сравнительно- историческое исследование, показав, как в разных странах с течением времени происходила эволюция содержания законов и мер наказания, касающихся инфантицида. С тех пор эти сравнительно-исторические экскурсы станут нормой для юридических работ по инфантициду, как в российской, так и в советской юриспруденции.

Совершенствование законов и стремление придать им наибольшую эффективность было главной стратегией, которую избрали российские юристы второй половины XIX в. в решении проблемы инфантицида. В законах они видели инструмент для исправления всех антиобщественных явлений, трактовавшихся как преступления. Но изменение законов явно не успевало за переменами в общественной жизни. Поэтому некоторым казалось, что преступное начало скрывается в самой человеческой природе, особенно если она слаба, как в случае с женщинами. Так, Таганцев писал: «Жизненный опыт, данные наук медицинских — обратили внимание на то, что состояние родов, родильные муки производи i сильное потрясение во всей нервной системе родильницы, лишающее ее возможности отдавать себе ясный отчет о своих поступках, возбуждаю щее в ней стремление и наклонности, не существующие в состоянии нормальном».[421]

Между тем к концу XIX в. число регистрируемых детоубийств не уменьшалось. Продолжало расти и число преступлении, совершаемых женщинами. Ученик и коллега Таганцева профессор Саикт 11етербург- ского университета И. Я. Фойницкий (1847-1913) в 1893 г. отмечал, что «невозможно ожидать от развития культуры уменьшении женской преступности», и лишь труд, а не домашнее заточение, способен ограничить женщину от втягивания в преступную деятельность. По его данным, 74 % всех совершаемых женщинами преступлений были нацелены против новорожденных (детоубийства и аборты).[422]

В конце XIX в. решение проблемы инфантицида ведущим роесин ским юристам виделось в том, чтобы разработать еще более мягкие, по по этой причине и более эффективные законы, которые могли бы нрп меняться на практике. С 1881 г. по распоряжению правительства пеболь шая группа законодателей, в ее состав входили Таганцев и Фойницкий, начала разработку нового Уголовного уложения. В марте 1903 г. новое Уложение было полностью готово и утверждено, хотя в полном объеме оно так и не было задействовано никогда в виду начавшейся Революции и последующими за ней потрясениями.[423] Важные перемены коснулись проблемы детоубийства. На этот раз инфантицид уже не рассматривался как убийство ребенка незамужней женщины, речь шла об убийстве ребенка, рожденного вне брака. Наказание для нее в этом кодексе было мягче, чем в Уложении 1845—1885 гг.: заключение в тюрьму или в смирительный дом на срок от 1,5 до 6 лет.[424]

Разработка более совершенных уголовных законов привела к тому, что наказания для женщин-детоубийц стали применяться регулярнее, а число оправдательных приговоров в судах сократилось. Изменилась и манера рассуждений ведущих российских юристов об инфантициде. На смену до сих пор лидирующей «антропологической школе уголовного права» пришла «социологическая школа», наиболее ярким представи- тслсм которой в начале XX в. был профессор Московского университета М. II. Гернст (1874—1953). В 1911 г. он опубликовал свою знаменитую книгу о детоубийстве, и в ней наряду с уже привычным обзором истории законодательных мер борьбы с инфантицидом изложил свою концепцию «социальных факторов» применительно к данному преступлению, охарактеризовал новейшее состояние законодательства и поднял целый ряд других вопросов.[425]

Исследование, выполненное Гернстом, сочетало в себе традиционное для российских юристов стремление дать четкую юридическую интерпретацию инфантицида и социологическое обсуждение данного явления. Квалифицируя детоубийство как уголовное преступление, Гернст имел возможность более полно, чем его предшественники, оценить характер изменений законодательных мер, предпринимавшихся в России и европейских странах для борьбы с ним. Он справедливо отмечал, что в действующих уголовных кодексах присутствует разнообразие наказаний за детоубийство, и многие из них остаются суровыми, что по этой причине российские суды присяжных постоянно обращались к поиску смягчающих вину обстоятельств для обвиняемых. Он показал, что в исторической перспективе наказания за детоубийство эволюционировали от смертной казни и каторги до сравнительно непродолжительного помещения в тюрьму и смирительный дом. Как сторонник современных криминологических теорий, Гернст видел в исправительных учреждениях наиболее подходящее средство решения проблемы.[426] Как социолог, придерживающийся эволюционистского подхода, он надеялся, что в будущем инфантицид сможет исчезнуть. Условием для этого является развитие городов и городской культуры. Детоубийство, по его мысли, преобладает именно среди отсталого деревенского населения, в городах же оно исчезает и вместо него практикуется аборт.[427]

После книги Гернста работ, сопоставимых по значению с ней, в последующие годы уже нс появлялось. На этом фоне почти незаметным остается вклад коллеги Гернста по Московскому университету профессора С. В. Позднышева (1870—1942), который в те же самые годы опубликовал свой обобщающий труд по русскому уголовному праву. Теме детоубийства он уделил лишь несколько страниц. Как и в сочинении другого автора, появившемся после 1903 г.,[428] Позднышев сделал акцент на оценке преимуществ, которые дало новое уголовное законодательство борцам с криминальными сторонами общественной жизни в России.[429] Других аспектов проблемы видный российский юрист уже не затрагивал.

В целом, в дискурсе российских юристов второй половины XIX — начала XX в. проблема детоубийства занимала важное место. По традиции, уходящей корнями в предыдущие столетия, инфантицид считался уголовно наказуемым преступлением и «варварским» пережитком прошлого. Тот факт, что основными виновниками инфантицида по- прежнему считались женщины, позволял юристам усматривать в этом наличие смягчающих обстоятельств. На фоне великих общественных преобразований, начавшихся в 1860-е гг., старая кара за детоубийство казалась слишком суровой, и поэтому дискуссии об инфантициде позволяли настойчиво будировать тему общего смягчения наказаний за различные преступления и создания более эффективного и рационального законодательства, пригодного для нужд цивилизованной страны. Последнее обстоятельство непосредственно отвечало профессиональным интересам российских юристов и было созвучно их гражданской позиции.

Инфантицид как результат отсутствия помощи: взгляд медиков

Эпоха Великих реформ оказалась временем оживления образованного российского общества. Выпускники университетов с неслыханной прежде активностью заявляли о своей готовности участвовать в модернизации России и решении насущных задач во всех областях жизни. Представители свободных профессий объединялись в профессиональные ассоциации, открыто пропагандируя либерально-демократические ценности. Влиятельной социальной силой в России во второй половине XIX в. наряду с юристами стали врачи, лидеры которых сформулировали идеалы бескорыстного служения обществу и охраны общественного здоровья.[430]

Для большинства медиков возможность продемонстрировать свою гражданскую активность состояла в исполнении профессионального долга по отношению к простому народу и участии в создании системы общественной медицины. Врачи точно так же, как земские служащие, учителя, инженеры и присяжные заседатели, открывали для себя новый мир — мир народных низов. Им предстояло раскрыть великую загадку народной жизни и освободить дремлющего великана, чье пробуждение могло привести к непредсказуемым последствиям.

С самого начала врачам пришлось столкнуться с тем, что народ, о здоровье которого они были готовы радеть денно и нощно, был совершенно чужд их профессиональным заботам. Крестьяне то и дело отвергали врачебную помощь, поэтому медикам зачастую приходилось постигать реальность с другой стороны. Романтические картины деревенских будней быстро сменились образами смертоносного насилия, поражающими воображение. Как и в истории с юристами, случаи детоубийства послужили причиной более пристального внимания медиков к проблемам народной жизни, а вместе с тем — и более трезвого осознания собственной профессиональной идентичности.

Обсуждение российскими медиками проблем инфантицида оказалось возможным после того, как в 1835 г. был принят закон об обязательности судебно-медицинской экспертизы. С этого времени медики стали приглашаться в суд для разрешения вопросов по особо сложным преступлениям против жизни и здоровья личности — отравлениям, изнасилованиям, членовредитсльствам, т. е. когда нельзя было точно определить, имело ли место посягательство на жизнь другого человека или смерть и повреждение произошли случайно. Они привлекались также для того, чтобы опознать личность убитого в делах с обезображенными трупами. Относящиеся к этой сфере случаи детоубийства традиционно представлялись непростыми. Именно здесь нельзя было точно сказать, имело ли место насильственное умерщвление новорожденного его матерью, или это была случайность и мать нечаянно довела ребенка до смерти: задавила своим телом, выронила, потеряла и пр.

Когда в 1864 г. з России заработали суды присяжных, количество разбираемых дел о детоубийстве быстро возросло, поэтому в качестве экспертов стали приглашать врачей общей практики. Специалисты из Петербургского Медицинского совета при дворе императора были уже не в состоянии взять на себя всю экспертную работу такого рода, и чтобы координировать ее, в 1865 г. Совет приступил к публикации особого периодического издания — «Архива судебной медицины и общественной гигиены». Неудивительно, что этот журнал быстро превратился в инструмент по разработке медицинской концепции инфантицида, имеющей отличия от более ранней юридической концепции.

Юристы признавали важную роль судебно-медицинской экспертизы, позволяющей добывать знание о таких «вещах», как мертвые тела. В случаях детоубийства, когда следователям и судьям приходилось иметь дело не только с невнятными показаниями допрашиваемых, но и с нечеткими физическими знаками на трупах, ценность этого знания еще более возрастала. Таганцев писал: «Во всех преступлениях против жизни, при восстановлении объективного состава преступления, играет важную роль судебно-медицинская экспертиза, но ее значение, как не раз приходилось нам видеть, особенно увеличивается при детоубийстве».[431]

Врачи, привлекавшиеся в качестве экспертов по делам о детоубийстве, формулировали свои задачи весьма пространно. Так, по словам доктора Шергандта, в своем исследовании судебный врач должен был установить: доношен ли был младенец, способен ли был к жизнедеятельности? Специалисту также предстояло решить следующие вопросы: по случайности ли появились следы насилия на теле младенца и не зависели ли они от роженицы, было ли совершено детоубийство? В случае же инфантицида необходимо было установить, совершен ли он был сознательно или бессознательно, в припадке безумия.[432]

Количество фактов, которые в таких делах предстояло оценить и сопоставить медикам, было огромным. Бывало, что младенец рождался мертвым с сильными переломами, разорванными сосудами и синяками. Однако и вследствие трудных и продолжительных родов на голове младенца могли появиться кровяные подтеки, опухоли, переломы костей. Поэтому для судебного врача одних подтеков было недостаточно для обвинения женщины в детоубийстве. Кровяные подтеки на шее трупа новорожденного не всегда указывали, что насилие случилось при жизни младенца. Как сообщает Шсргандт, один врач произвел осмотр трупа младенца и предположил, что было совершено умышленное детоубийство. Но все же женщину оправдали, когда при внутреннем осмотре доказали, что младенец умер от апоплексии мозга, а не от задушения. Мать же наложила петлю уже на мертвого ребенка.[433]

Как продолжает доктор Шсргандт, по запросам суда эксперт должен был выяснить, не подвергалась ли роженица насилию, побоям, падению и прочему. Если беременную сильно истязали, наносили сильные удары в область живота, то следы насилия могли оставаться и на плоде. Таким образом, эксперты-медики должны были доказать, что мать ребенка действительно подверглась насилию, а не нанесла себе повреждения сама путем стягивания живота шнурами и повязками. Если рана была нанесена ребенку острым предметом, а мать отрицала свою причастность, то следовало доказать, что беременная подвергалась насилию, при этом на теле матери тоже должны были остаться повреждения.[434]

В статье доктора Шергандта были описаны случаи, когда женщины, рожая тайком и желая поскорее избавиться от бремени, хватали руками за шейку младенца, пока туловище младенца еще не вышло, и тащили его наружу. Поэтому у таких младенцев бывали следы насилия, но сами эти следы еще не означали, что было совершено детоубийство. Такие следы могли оставаться на шейке ребенка и в том случае, если пуповина обвивала шею.[435]

В принципе судебно-медицинская экспертиза по делам об инфантициде представляла собой анализ найденных младенческих трупов с цслыо выявления насильственных признаков смерти. Однако, как выяснилось, медикам часто было трудно решить эту, казалось бы, простую задачу. Например, смерть от удара должна была подтвердиться обнаружением кровоподтеков. По даже сам факт кровоподтека тяжело было выявить у трупа, найденного, скажем, через неделю после смерти. Смерть от утопления предполагала наличие в легких жидкости, правда всегда оставались сомнения, о жидкости какого рода идет речь. Смерть от удушения вообще было сложно определить, поскольку факт удушения всегда трудно установим: грудной младенец мог задохнуться в пеленках или из-за невнимания матери, во время се сна. Если смерть наступила от переохлаждения, младенец замерз, то и здесь нелегко было дать однозначный ответ — специально ли его обрекли на такую погибель или это произошло случайно. В отличие от взрослых людей младенец мог умереть от чего угодно. Доктора почти никогда не могли найти точного объяснения причин, от которых наступила смерть. Тем не менее именно здесь от них и ждали объяснений, ведь у судей их не было по определению.

Теперь надо упомянуть о том, что всякому расследованию по делу о детоубийстве обычно предшествовал факт обнаружения трупа ребенка. Такие факты регистрировались далеко не часто, поскольку полиция обычно оставляла их без внимания или «не сообщала о них в вышестоящие инстанции».[436] Все же, когда на них обращали внимание и начиналось расследование, требовалось установить связь между найденным трупом и потенциальной матерью мертвого ребенка. Но такую связь установить было не просто. Русские крестьянки во второй половине XIX в. рожали много, особенно летом, поэтому число рожениц в деревне было большим. Если соседи или родственники еще до приезда полиции сами не обнаруживали таковую, то судебно-медицинским экспертам приходилось устанавливать потенциально виновную женщину путем экспертизы, через осмотр родовых путей.

Случай, в котором судебно-медицинская экспертиза, оказалась в затруднительном положении, был описан доктором Ширвиндтом.

18 сентября 1861 г. во рву К. губернии был найден труп младенца. Судебный врач после исследования заключил, что младенец родился живым и дышал и что смерть наступила от нанесенных ему повреждений в голову. Выяснилось, что детоубийство своего незаконнорожденного ребенка совершила крестьянка Т. 3., которая выкинула его под порог дома. При обследовании Т. 3. обнаружили, что она действительно родила младенца, но тот должен был быть недоношенным и поэтому не совпадал с трупом найденного во рву. В конечном итоге судебно-медицинская экспертиза не смогла определить, рожден ли был младенец, найденный во рву, подсудимой Т. 3., был ли он убит и, если был, то кем, и, наконец, родила ли 'Г. 3. доношенного или недоношенного младенца.[437]

Иногда медики сталкивались с отсутствием трупа младенца, несмотря на наличие родов у конкретной женщины. В таком случае подозреваемая обычно отрицала то, что у нее были роды или после осмотра ссылалась на выкидыш. Таким образом, хотя судебно-медицинский осмотр трупов младенцев позволял получить некоторую информацию о причинах смерти ребенка, обычно эта информация была недостаточной для всей полноты картины.

«Архив судебной медицины» за 1867 г. содержит свидетельства того, что судьи порой не принимали в расчет экспертное мнение медика и склонялись к тому, чтобы попросту оправдать подсудимую. Таким примером может служить дело финской девушки Елены Карванен, которое разбиралось 5 декабря 1866 г. Петербургским окружным судом. Когда приглашенный эксперт доктор Борейшо счел се способной совершить убийство своего внебрачного ребенка, судьи постановили о ее невиновности на «основании обстоятельств дела», в частности того, что Кар- вансн жила в услужении в чужом доме и, стыдясь позора, избавилась от нежелательного ребенка.[438]

Данный случай привел к тому, что возник вопрос о слабости судебно-медицинской экспертизы в России и о необходимости со стороны государства и общества создать более подходящие условия для нормальной работы экспертов. Для специалистов, выступавших на страницах этого журнала, такое положение дел было свидетельством собственного низкого профессионализма. Они призывали развивать это направление, а медикам советовали осваивать специальность более тщательно. Кроме того, стало очевидно, что нужна специальная судебно- медицинская служба, где могли бы работать врачи-специалисты, не отвлекавшиеся на лечебную практику и другие обязанности.[439] Описывая слабость судебно-медицинской экспертизы в вопросах установления причин детоубийства, один из докторов в 1868 г. предлагал наиболее простой выход из ситуации: «Лучше уж оправдать виновного, чем осудить невинного».[440]

Тем не менее слабость судебно-медицинской экспертизы не была следствием только отсутствия развитой судебно-медицинской службы в России. Само явление, с которым сталкивались эксперты-медики, было чрезвычайно сложным. Будучи призваны восстановить картину смерти новорожденного младенца, медики должны были соглашаться, что очень часто трудно провести границу между смертью, вызванной сознательным способом, и смертью, ставшей следствием иных причин.

Экспертиза в отношении случая детоубийства вообще представляли собой сплошную головоломку. Если в распоряжении экспертов имелся труп ребенка, то приходилось осматривать его на предмет обнаружения черепных трещин и ушибов. Например, такой труп имелся и у него были обнаружены повреждения головы. Почему они возникли? Они могли возникнуть вследствие нанесения матерью ударов своему ребенку неким твердым предметом. Но они могли появиться и вследствие падения младенца на пол во время самих родов, когда роды происходили в стоячем положении. Дознаться же от подозреваемой матери, что произошло с ребенком в момент родов и что происходило с самой матерью в тот момент, было почти невозможно. Обвиняемые женщины чаще всего ссылались на потерю сознания или беспамятство, которые у них случались при родах.

Классифицируя причины, которые приводили к смерти новорожденных, эксперты соглашались с тем, что по численности первую группу детоубийств занимают детоубийства по неосторожности, вторую — детоубийства действием, а затем — задушение без знаков насилия. Кроме того, смерть ребенка могла наступить в результате еще одной группы причин, никак не связанных с перечисленными выше, например, по недоразвитости младенца, его физической слабости или от замотанной на шее пуповины. Такую ситуацию медики вообще отказывались квалифицировать как убийство, а видели в ней несчастный случай, результат определенных физиологических состояний.

Таким образом, будучи призваны проводить экспертизу, позволяющую дать достоверную информацию о факте детоубийства, медики нередко показывали, что трудно провести границу между умышленным убийством новорожденного, неосторожностью матери, приведшей к его смерти, и особыми физиологическими состояниями матери и младенца, которые невозможно было предвидеть и предотвратить.

Еще одной стороной судебно-медицинской экспертизы в делах но детоубийству было освидетельствование обвиняемых женщин-дето убийц на предмет их психического состояния. Такая работа требовала специальных психиатрических знаний, но психиатрии как особой медн цинской науки в России в 1860-е гг. еще не существовало. Однако такого рода экспертиза в судах велась, и выполняли ее обычные доктора общей практики. Задача экспертов в этом случае состояла в том, чтобы выяснить, по каким причинам мать допустила смерть новорожденного младенца. Было ли это сознательным намерением или оплошностью, вызванной какой-то психологической характеристикой обвиняемой?

Работа в этой области также поставила медиков перед трудной задачей. Если женщина имела намерение уби гь ребенка, но не хотела разоблачить себя, то обнаружить это медицинская экспертиза не могла. В результате эксперты были готовы признавать, что женщина причинила смерть младенцу по причине того, что была в обмороке или без памяти в момент, когда произошло убийство. Обсуждая проблему инфантицида с этой стороны, медики обновили привычный портрет женщины-детоубийцы. Они стали говорить о «родильном шоке», «родильном синдроме», «временном помрачении сознания» и даже о «безумии» у детоубийц.

Хорошим примером психиатрической трактовки причин детоубийства можно считать случай с крестьянкой Варварой Ероховой из Тамбовской губернии. В декабре 1863 г. она бросила в печь своего двухнедельного сына. Анонимный врач, проанализировав данный случай, доказал, что убийство мальчика было совершено в состоянии глубокого умственного расстройства. В качестве доказательств безумия Ероховой выдвигались сообщения соседей о странности ее поведения, которое состояло в том, что у крестьянки наблюдали «какую-то задумчивость и перемены в лице». По мнению специалиста, изучавшего произошедшее, у Ероховой не было никаких мотивов для того, чтобы сжечь своего ребенка, следовательно, она совершила детоубийство в состоянии «временного и преходящего сумасшествия».[441] Однако автор статьи не представил подробного описания личности женщины, а также не охарактеризовал более полно атмосферу в се семье, взаимоотношения с мужем и свекровью, которые, конечно, могли явиться мотивом для совершения детоубийства.

Оценивая Варвару Ерохову как утратившую рассудок, анонимный доктор, писавший в 1866 г., по-видимому, руководствовался следующей логикой: нормальная мать не может убить ребенка, поскольку ей присущ врожденный материнский инстинкт, значит, убийство было совершено ненормальной матерью, чей материнский инстинкт был подавлен какими-то внешними причинами. Но что это были за внешние причины?

Наиболее распространенный ответ состоял в том, что такой причиной была социальная среда, т. с. отношение к женщине со стороны родственников и соседей. Случай Ерховой здесь нс был показателен. Она была замужем и жила в семье мужа. Однако во многих других примерах о влиянии социальной среды и ее давлении на материнский инстинкт говорилось более ясно.

Дело крестьянки, имя которой было скрыто за инициалами Т. 3., все ставит на свои места. Т. 3. родила вне брака, а сс ребенок был незаконнорожденным. Стыдясь позора и осуждения со стороны соседей, Т. 3. избавилась от него.[442] Т. 3. поступила так, как и Елена Карвансн. И скорее всего так поступало большинство незамужних женщин в русской деревне, которые избавлялись от своих незаконнорожденных детей подобным способом. Движущей силой детоубийства в этом случае был стыд незамужних молодых женщин перед окружающими.

Делая акцент на стыде и страхе позора у незамужних матсрсй-дето- убийц, медики тем самым следовали традиционному объяснению, которое разделяли и юристы. В этом стыде они даже видели залог нравственного поведения. Один из авторов «Архива судебной медицины», доктор, который подписывался инициалами «М. Г.», утверждал, что желание незамужней роженицы избавиться от незаконнорожденного ребенка вовсе не безнравственно: «Безнравственная женщина никогда нс может быть доведена до такого плачевного положения, потому что она совершенно равнодушна к своему позору; но та, у которой сильно чувство бесчестия, часто бывает лишена силы переносить <...> борьбу с беспомощным состоянием, угрожающим всей ее жизни <...> Будь она при другой обстановке жизни, она могла бы сделаться нежною и безукоризненной нравственности женой и хорошей матерью для своих детей».[443]

Акцент на роли внешних обстоятельств, подчеркивание значимости чувства стыда и страха позора побуждали доктора М. Г. не считать инфантицид преступлением: «Инфантицид не следует приравнивать к убийству, так как в случае детоубийства отсутствует умысел и совершается оно иод воздействием эмоций и физического страдания».[444] С ним был солидарен и докгор А. А. Жуковский из Полтавы, полагавший, что женщина, обвиняемая в убийстве детей, действовала нс под воздсйст- висм холодного разума, а под влиянием чувств: «не видно предварительного умысла и заранее составленного плана».[445]

Вообще, рассматривая инфантицид как следствие особого психического состояния, медики тем самым были не склонны проводить существенных различий между матерями-дстоубийцами и примерными матерями. Более того, они подчеркивали, что всякая женщина из народа, которой приходится рожать, испытывает одни и тс же проблемы, особенно если это первородящая молодая крестьянка или незамужняя молодая женщина. Тем самым медики указывали на то, что причины, побуждающие женщин совершать детоубийства, лежат в условиях жизни, сказывающихся на их душевном состоянии. Но раз так, то можно ли считать инфантицид преступлением?

Влияние внешних обстоятельств на причины инфантицида отмечались докторами и в более поздний период, в 1890-е гг. Подробный обзор этих внешних обстоятельств дал доктор С. Глебовский, описавший ситуацию в Лифляндской губернии. По сложившейся уже традиции Глебовский указывал на психологический срыв, сопровождающий рождение ребенка в неблагоприятных условиях, «часто в родах скрытых»,[446] и на обморочное состояние обвиняемых. Из-за таких условий мать-детоубийца не обладает психологическими ресурсами и не способна контролировать свои действия. Например, при своих первых родах женщина часто теряет сознание или впадает в беспричинный гнев против любящего супруга и новорожденного младенца. «Часто рождение ребенка наносит душевную травму невежественной незамужней крестьянской девушке, рожающей в одиночестве в каком-нибудь грязном амбаре или помещении для скота, находящейся на грани безумия от боли и страха».[447]

Глебовский подчеркивал совершенно неприемлемый, антисанитарный характер условий, в которых приходилось рожать крестьянкам: в хлеву, в полях во время сенокоса, на берегах рек, в хозяйственных пристройках. Описывая отчаяние матерей и отсутствие в их действиях преступного умысла, доктор из Лифляндии нарисовал реалистическую картину того, как все это происходило: «...пуповина рвется руками, пере- фызастся зубами <...> так как не всегда в этот момент под рукою оказывается какой-нибудь режущий предмет».[448]

В 1908 г. в Варшаве была подготовлена обширная медицинская диссертация по вопросам о детоубийстве и аборте. По своему объему и теоретической значимости этот труд был схож с наиболее важными работами на ту же тему, выполненными юристами. Автор диссертации доктор Артур Грегори проанализировал десятки дел о детоубийстве, разбиравшихся Варшавским окружным судом в первые годы XX в., и в известном смысле отразил обобщенный взгляд медиков на проблему.

Главный акцент Грегори сделал на причинах инфантицида как социального явления. Наряду с традиционными уже психологическими факторами он указал на отсутствие должной помощи роженицам, что приводит к совершению преступления и служит верной причиной гибели младенцев. Он подробно описал, в каких условиях рождались крестьянские дети: хлев, поле, сарай, лес, берег реки, без помощи со стороны родственников, без должного ухода. Отсюда и огромная смертность. По его оценкам, из-за плохого ухода умирало до трети новорожденных детей.[449]

Несомненно, эти картины первобытных условий, в которых происходили роды у крестьянских женщин, были поводом сделать вывод о том, что ситуация нуждается в изменении. Грегори, как и другие российские врачи начат XX в., бьш в ужасе от этих бесчисленных детских смертей в сельской России, и предотвратить их никак не удаваюсь. Чтобы снизить процент смертности, улучшить плохой уход за новорожденными и не допустить обдуманного или случайного детоубийства, нужно было что-то менять в корне. Нужно было оторвать женщину-крестьянку от тех условий, в которых она рожат, и помес тить в другие, более цивилизованные — в больницу или родильный дом, и гам оказать медицинскую помощь, чтобы не допустить как оплошностей, так и преднамеренных действий.[450]

Поголовная госпитализация рожениц в сельской местности в царской России в начале XX в. была еще невозможна, а крестьянки практически не пользовашсь услугами немногочисленных родильных домов, существовавших в городах. К тому же «масштабы деятельности врачей в деревнях были незначительны, а преобладающие в деревнях фельдшеры не вызывали доверия у деревенских женщин, предпочитающих в случае родов обращаться за помощью к более уважаемым в деревни бабкам-повитухам» ,[451]

Но все-таки именно этот вопрос уже стоял на повестке дня: оказывать медицинскую помощь роженицам из числа сельского населения. Роды в больнице, с точки зрения медиков, должны были стать панацеей от всех недугов, в том числе и от инфантицида. Не наказание за то, что закон трактует как преступление, а деятельное проявление человеколюбия в форме оказания медицинской помощи нуждающимся в ней женщинам — как тем, кто состоит в браке, так и тем, кто рожает вне брака. Помещение простой крестьянской девушки-роженицы в больницу поможет ей преодолеть те психологические и социальные проблемы, которые сопровождают се, когда она рожает тайком ото всех в амбаре. Ребенок, появившись на свет, попадет в гостеприимные руки врачей и, пока мать не окрепнет, будет оставаться под их наблюдением и контролем. Этим мудрым решением, полагали врачи, удастся победить сразу несколько зол. В противном случае ужасы с детоубийствами будут продолжаться еще долго.

Таким образом, в дискурсе медиков и в рассуждениях российских юристов тема детоубийства занимала важное место. Это был сюжет, который разрабатывался весьма активно на протяжении нескольких десятилетий и, безусловно, принес дивиденды врачам как профессиональной группе. Впервые столкнувшись с культурными практиками, процветающими в народной среде, врачи акцентировали внимание на том, что не могло не вызвать ужаса и сострадания образованного человека, — на гибели невинных младенцев. Новорожденные могли умирать и от инфекций, и от жестокости их забитых и невежественных матерей, но и то и другое в равной мере уже считалось для образованного общества чем-то ненормальным. Как профессионалы и граждане, врачи заявили о своем стремлении положить конец этим смертям.

Инфантицид как социальное зло: голос журналистов

Российская образованная общественность XIX в. не могла не приветствовать реформ, начавшихся в стране в 1860-е гг. Ликвидация векового самодержавно-крспостничсского порядка считалась делом, давно назревшим и требующим самого скорейшего осуществления. Однако то, с каким скрипом шел процесс создания современных общественных институтов, и те проблемы, которые выявились при этом, заставили мыслящих современников задаться вопросами о причинах происходящего.

Одно из самых серьезных откровений для либерально настроенных представителей образованной общественности состояло в том, что пре- ;штствием для реформирования России выступало невежество народных масс, а также обычаи и нравы, царившие в крестьянской среде. Русский крестьянин, чья жизнь теперь стала предметом размышлений интеллигенции и исследований специалистов, выглядел, в сущности, настоящим дикарем. Русская деревня продолжала оставаться закрытым миром, который отказывался взаимодействовать с цивилизацией и усваивать современные нормы жизни. Те случаи, когда эти контакты становились возможными, мало радовали, поскольку наиболее распространенным местом контакта «двух культур» стал суд, где разбирались дела о поджогах, браконьерствах, преступлениях на железной дороге и детоубийствах.

Мы уже говорили о реакции па эти события со стороны таких вновь сформировавшихся профессиональных групп, как юристы и медики. А как воспринимали подобные происшествия другие представители образованной общественности? Какое место занимала проблема инфантицида в дискурсе пишущей российской интеллигенции, ис связанной корпоративными узами с названными выше группами?

Хорошим примером такого рода является реакция журналистов. В России журналисты с успехом исполняли роль «совести общества», и часто именно в их текстах давалась наиболее острая трактовка той или иной проблемы. Нечто похожее мы обнаружили и в ситуации с журналистской интерпретацией проблемы инфантицида в рассматриваемый период. Ограничимся всего двумя случаями, причем начнем с более позднего.

В 1907 г. один из самых выдающихся российских журналистов рубежа XIX и XX вв. В. М. Дорошевич (1864—1922) опубликовал очерк «Детоубийство».[452] То, что он обратился к этой тематике, было неудивительно. Дорошевич уже имел шумную славу исследователя тайн «дна» русской жизни. За десять лет до этого он по примеру А. П. Чехова совершил знаменитое путешествие на Сахалин, изложив результаты в большой серии очерков «Каторга». Уже то, что он сумел проникнуть на остров каторжников, было настоящей удачей. Собрав массу ценнейшего материала, Дорошевич честно и без прикрас донес правду о жизни отверженных.[453]

Вслед за этим наступило время наблюдений за работой российских судов, и Дорошевич стал вести репортажи из залов заседаний. Едва ли не первым его отчетом оказался очерк о детоубийстве. В нем Дорошевич поведал историю о том, как петербургским судом присяжных была оправдана некая Мария Татаринова, 19 лет, убившая свою дочь. Вступая в полемику с воображаемыми оппонентами, Дорошевич заявил, что не собирается обвинять присяжных в ошибке. Все внимание он сосредоточил на анализе причин этого преступления, для чего потребовалось рассказать историю Татариновой.

Текст Дорошевича — искрометный и ироничный, но за каждым его словом скрывается боль. Мы узнаем, что в возрасте 17 лет Мария прибыла со своим мужем из некоей деревни в Санкт-Петербург и там устроилась на завод. Ее муж запил и вскоре бросил ее, оставив без денег.

Сосед по дому, в котором Мария снимала квартиру, некий мастеровой Гомиловский, 34 лет, подло принудил се к сожительству. Вскоре Марии забеременела и родила дочь Клавдию. Гомиловский не только не признан никаких обязательств перед появившимся на свет ребенком, но и начав всячески издеваться над женщиной. Пользуясь своим положением, он выгнал ее из квартиры. Мария продала все свои вещи, заболела и едва не погибла. После того как она дошла до предела отчаяния, она задушила свою дочь и бросила се в отхожее место. «Могла ли она не обезуметь, вы швырнутая с ребенком умирать на улицу?», — вопрошает автор. Далее, как свидетельствует Дорошевич, Татаринова созналась полиции в соде янном преступлении и указала на место, куда был брошен труп девочки. Она рыдала над найденным телом ребенка и вскоре оказалась на скамье подсудимых. «Вот вам и вся “женшина-изверг”, “развратница”, “содержанка”, вот вам и вся се “веселая жизнь” и “ненависть к малютке”». В заключительной части очерка Дорошевич вновь возвращается к оценке решения присяжных. Он соглашается с их решением и дает ему следующую интерпретацию: «Оправдав жертву, доведенную до преступления, они тем самым ответили: виновен тот, кто довел ее до этого. Они обвинили этим, правда, не того, кто сидел на скамье подсудимых, но разве они виновны в том, что на скамью посадили петого, кого следовало».[454]

Дорошевич был мастером коротких рассказов, и в истории о Марии Татариновой ему удалось в немногих словах вскрыть всю суть социальной проблемы. Это была история о страдании простой русской женщины, неопытной и беззащитной перед произволом более сильных и жестоких людей. Это была история о царящих в обществе нравах, возлагающих всю вину за гибель младенцев на их матерей. Дорошевич упоминает в своем тексте о роли отца ребенка, циничного мастерового Гоми- ловского. Он остался без наказания, хотя вина его вполне очевидна. Нет закона, который мог бы привлечь его к ответственности за то, что случилось, и в этом — трагедия. Дорошевич намекает на существующее в России неравенство между полами, которое столь глубоко укоренилось во всем, что многие совершенно не замечают его. Поэтому-то судьи и делают снисхождение к матери-детоубийце, но их решение — всего лишь паллиатив. Нужны более серьезные меры.

Текст Дорошевича появился не на пустом месте, поэтому автор и мог позволить себе ограничиться короткой зарисовкой. Не так поступил его предшественник С. С. Шашков (1841—1882). Его работы были пространны и обстоятельны. Шашков был уроженцем Иркутска и в журналистику пришел на 20 лет раньше Дорошевича. Его расцвет пришелся на третью четверть XIX в. Это был разносторонний человек. Он занимался модными тогда этнографическими исследованиями и писал для столичных журналов. За свою нсдолгую жизнь Шашков снискал славу как один из авторитетных специалистов по этнографии народов Сибири. Кроме того, он был активным глашатаем «женского вопроса» и в этом смысле был одним из первых российских феминистов, посвятил несколько серьезных работ защите интересов женщин.

В 1868 г. в журнале «Дело» вышла его статья «Детоубийство»,[455] в которой он изложил свой взгляд на суть проблемы. Вскоре Шашков еще раз обратился к ней, издав в 1871 г. книгу «Исторические судьбы женщин».[456] Позднее он развил эту тему в сочинении «Очерк истории русской женщины» (1871-1872). Работы Шашкова о детоубийстве выходили в один год с работами профессора уголовного права Таганцева и отличались своеобразием в расстановке акцентов. Это была подлинная апология женщины-детоубийцы, и автор заявлял, что детоубийство следует трактовать не столько как страшное преступление, сколько как трагическое общественное явление, социальное зло, порожденное всем существующим порядком вещей.

Естественно, Шашков считал вопрос о детоубийстве предельно актуальным для своего времени. Он писал: «С тех пор, как статистика, вооруженная цифрами и строго логическими выводами, основанными на цифрах, бросила свет на явления общественной жизни, детоубийство, в различных своих формах и проявлениях, сделалось предметом величайшего интереса для современной литературы. Экономическое значение этого вопроса имеет громадную важность для общества; оно не может оставаться равнодушным к дстоистреблению, если хоть сколько- нибудь заботится о своем благосостоянии <...> бедность служит главным источником детоубийства и прямо влияет на его развитие. Чем беднее общество, чем ниже уровень его материального существования, тем слабее любовь родителей к детям и тем выше цифра детоубийств, совершаемых под влиянием гнетущей нужды. Дети — первая жертва такого ненормального порядка вещей. Кроме того, детоубийство имеет непосредственное отношение к организации брака, семейства, к воспитанию, и вообще к тем основным принципам, на которых установлена политическая и общественная форма народной жизни».[457]

Как уже отмечаюсь, многие российские авторы, писавшие об инфантициде, активно использовали метод сравнительно-исторического анализа. В сочинениях юристов, от Таганцева и до Гернета, общим местом была мысль о том, что практика детоубийства уходит корнями вглубь веков, когда родители могли самостоятельно решать вопрос о жизни и смерти своего потомства. В своей книге Шашков, опираясь на многочисленные этнографические свидетельства о жизни так называемых «диких народов» и на тексты историков, посвященные истории Древнего Востока, подробно рассматривает вопрос о распространенности детоубийств в рамках этих обществ. Обращается к античной Греции и Риму, далее к Европе, анализирует ситуацию XIX в.[458]

Примененная им схема изложения материала была типична для исследователей его эпохи, многие из которых следовали концепции эволюционизма.[459] Подобно К. Марксу, Г. Спенсеру и другим зачинателям социальных наук в XIX в., Шашков полагал, что развитие человечества характеризуется постепенным переходом от «диких» и «варварских» форм общества к «цивилизованным». Тем не менее, но Шашкову, сам переход к современной форме общества вовсе не гарантирует избавления от детоубийства. Напротив, рост населения и появление городов совпадает с ростом бедности и «развращением нравов». XIX век, по его мысли, стал свидетелем роста числа детоубийств, и избавление от них сможет принести лишь достижение более совершенного общественного состояния, при котором будет изжита первобытная жестокость.[460]

Для Шашкова было важно сравнить современный ему европейский и российский опыт и выявить главные социальные причины, которые ведут к детоубийству. Здесь он выступал борцом с буржуазной моралью и защищал более скромные нравы. По его мнению, в Европе детоубийство совершается «почти исключительно но бедности или расчету», например, в Англии часто убивают застрахованных детей, чтобы после их смерти получить денежную компенсацию.[461] Что касается России, то здесь, по Шашкову, практики детоубийства еще не столь распространены, как в Европе: во многих случаях рождение незаконнорожденных младенцев приветствуется. «В русских деревнях, у солдаток и крестьянок, рождение незаконнорожденных детей не вызывает проблем и детоубийства. Крестьянин при рождении незаконного ребенка дочерью, часто даже женою, радуется ему точно так же, как и законному. Он видит в нем нового работника».[462]

Современные города виделись ему центрами безнравственности, тогда как деревня с ее первобытной культурой еще сохраняла черты древнего благочестия. Отсюда его следующее наблюдение: среди крестьян инфантицид распространен даже меньше, чем в городе, где матери сильнее боятся за свою честь и чаще прибегают к детоубийству и аборту.[463] Но вряд ли следует слишком доверять этому замечанию. В исследованиях

Гернета, опиравшегося на болсс основательные статистические данные, инфантицид рассматривался как преимущественно деревенское, а не городское явление.[464]

Следуя аболиционистским идеям, характерным для его времени,

1 Пашков осуждал смертную казнь и вообще жестокие наказания. Уголовные законы Российской империи виделись ему примером драконовского законодательства, которое уже давно отброшено в болсс просвещенной Европе. По этому поводу он замечал: «Влияние Европы хотя и смягчило немного русские законы, но все-таки они еще далеки даже от того состояния, в каком находятся европейские кодексы относительно этого предмета <...> По русскому праву даже сокрытие рождения незаконнорожденного ребенка есть самостоятельное преступление, предусматриваемое 2009 статьей XV тома. “Если будет доказано, что младенец родился мертвым, и мать, волнуемая стыдом или страхом, только скрыла его тело, вместо того, чтобы объявить о том, кому следует, она подлежит заключению в тюрьме от 6 месяцев до года”. За что же?»[465]

Издание более гуманных уголовных законов, которое уже началось в России, виделось Шашкову слишком медленным, поэтому он с нетерпением ожидал появления более мягких санкций против детоубийц, но в принципе даже таковые не считал решением проблемы. Вследствие этого он восклицал: «В деле детоубийства корни социального зла лежат гораздо глубже, чем думают юристы. А чтобы уничтожить известное явление, надо уничтожить саму причину, порождающую его. Тут никакие полумеры не помогут исправлению зла. Если мать убивает свое дитя в большинстве случаев из страха, голода и холода, то надо всех матерей накормить и одеть и т. д.»[466] Как и многие интеллектуалы его эпохи, освоившие основные политэкономические идеи XIX в., Шашков видел одну из важнейших социальных причин инфантицида в бедности народных масс. Ликвидация детоубийства, по его убеждению, возможна лишь через ликвидацию бедности, а это, в свою очередь, требует развития всей хозяйственной и общественной жизни в целом.

Наряду с порицанием одних лишь законодательных мер против инфантицида он считал бесполезной и современную филантропическую практику, связанную с созданием домов для подкидышей. Существование таких домов, по его мнению, не уменьшает числа детских смертей, а лишь откладывает их, да и то на непродолжительный период. Младенцы гибнут в них от плохого ухода и отвратительного питания. Часто малыши не получают грудного молока, их кормят из рук кашей и тюрей. Ссылаясь на мнение западных гигиенистов, Шашков утверждает, что болес полезным было бы молоко специально нанятых кормилиц, но для их найма требуются дополнительные средства. Однако ничто не заменит младенцу материнского молока, а чтобы оно было, необходимо добиться того, чтобы мать не бросала свое дитя.[467]

Самая важная причина роста числа детоубийств и подбрасывания детей в приюты, по мысли [Пашкова, кроется в несправедливом отношении общества к женщине. Моральное давление, которое оказывают на нее «фарисси-обыва гели», вынуждает женщин стыдиться своих внебрачных детей и вообще внебрачных половых связей. Общественная мораль и превращает их в детоубийц, толкая на путь преступления в надежде спастись от позора. «При этом, — писал он, — нужно еще вспомнить, что сплошь и рядом, внебрачно-беременные женщины принуждены скрывать свою беременность и родить где-нибудь в уединенном месте, в сортире, хлеве, на улице, на ветру, на морозе, без всякой посторонней помощи». Вот почему, считал он, такими женщинами движет не холодный расчет, они сразу переживают борьбу двух чувств — «эгоизма и материнской любви» [468]

Представление о врожденности у женщин материнской любви, или, как будет писать в начале XX в. зоопсихолог Вагнер, «материнского инстинкта»,[469] казалось [Пашкову не требующим доказательств. Мысль о том, что женщины просто могут не любить своих детей или не хотеть иметь детей, не приходила ему в голову. В этом месте своих феминистских рассуждений [Пашков, похоже, достигал предела, переступить который уже не мог. И все же стоит признать, что из писавших в царской России авторов-мужчин он более всех высказался в защиту женской эмансипации и именно с ней связывал грядущее решение проблемы инфантицида.

Показателен в этом смысле его общий вывод, сделанный в финале работы о детоубийстве: «Пока не изменятся социальные отношения, пока народные массы не поднимутся из бедности и не разовьются нравственно, пока не освободится женщина, пока современная цивилизация не вступит на более высокую ступень своего развития, — до тех пор ужасная болезнь детоистрсбления неизбежна, неизлечима, неискоренима, какие бы пожертвования ни делала филантропия для се предварения и каких бы мер ни выдумывали юристы для борьбы с нею».[470]

В целом, включившись в дискуссии об инфантициде, российские журналисты, такие, как [Пашков и Дорошевич, придали ей новую степень актуальности и остроты. Они сумели в ясной форме и эмоциональных выражениях указать на се социальные корни. Их тексты не были поверхностными сообщениями о скандальных случаях из современной жизни. Это был настоящий анализ.

Разумеется, нельзя утверждать, что в таких журналистских работах была исчерпана вся правда о социальной природе инфантицида. Многие сюжеты остались в стороне, но на них могли обращать внимание другие представители пишущей интеллигенции. Если для Шашкова вопрос о детоубийстве был лишь иллюстрацией к картине о непростых судьбах русской женщины, то другие авторы рассуждали о трудностях выживания незаконнорожденных, равнодушии матерей к жизням своих самых младших детей, изменениях в сексуальном поведении низов и т. д.[471]

И все же даже журналистские интерпретации не давали ответа на вопрос о том, что делать с проблемой инфантицида? Дорошевич намекал на важность ответственности мужчин за судьбы внебрачных детей, а Шашков говорил о необходимости социального прогресса и грядущего освобождения женщины. Во всех перечисленных случаях решение откладывалось на потом. А что же следовало предпринять немедленно?

Похоже, главное решение такого рода предлагали те, кто не имел голоса в происходящих дискуссиях, т. е. присяжные заседатели. Они просто голосовали за оправдание и помилование обвиняемых, когда, взвесив все факты и сведения, находили ту или иную жешцину-дето- убийцу достойной прощения. Что касается профессионалов, которые брались за перо, то они также отчаянно искали пути решения. При этом юристы и медики всякий раз били в одну и ту же цель. Первые неизменно подчеркивали важность совершенствования законодательства, а вторые все более склонялись к необходимости профилактики через предоставление помощи. Журналист Шашков мог вполне искренне откладывать решение проблемы детоубийства как социального зла на отдаленное будущее, однако для юристов вроде Таганцева и Фойницкого и для врачей, писавших на страницах «Архива судебной медицины и общественной гигиены», ожидание было непозволительной роскошью.

* * *

Детоубийство стало одним из мрачных символов перемен, начавшихся в российском обществе в 60-е гг. XIX в. Чем серьезнее и стремительнее были эти перемены, тем более явно обнажались противоречия между народными практиками контроля рождаемости и требованиями современных государственных институтов и социальных структур.

Своими новациями в сфере уголовного законодательства власть деклари ровала экономическую ценность детства, но слитком мало еще было сделано для того, чтобы поставить на подобающее место всякую человеческую жизнь. Началась перестройка инертной и безжалостной машины российского правосудия, однако этот процесс зачастую шел слишком медленно, и поэтому всякая новая версия плохо соответствовала действительности, уже ушедшей вперед. Старая модель социального устройства, отводившая женщине роль существа второго сорта, интуитивно уже воспринималась как неудовлетворительная, тем не менее принимаемые в судах решения об оправдании матерей-детоубийц по-прежнему опирались на гендерные стереотипы присяжных, для которых женщины были существами слабыми и не свободными в своих действиях. На свой манер их мнение разделяли и медики, увидевшие среди причин совершаемых матерями убийств не только «страх позора» и «стыд», но и «психические расстройства». Для некоторых же это было следствием забитости, социальной пассивности и невежества женщин. И все же определенные позитивные сдвиги уже намечались. Они просматривались в концепции более адекватных наказаний и мер медицинской помощи, а также в оспаривании детоубийства как «чисто женского преступления».

Вероника Шаповалова

Сестренки, мамки, дамки: тема насилия в женских лагерных мемуарах

Понятия ГУЛЛГ и насилие неразделимы. Большинство тех, кто пишет о ГУЛЛГе, пытается найти ответ на вопрос: как выживали там мужчины и женщины? Такой подход оставляет в стороне многие аспекты насилия над женщинами. Американский писатель Айан Фрэйзер в документальном очерке «По тюремной дороге: безмолвные развалины ГУЛАГа» пишет: «Женщины-заключенные работали на лесоповале, на строительстве дорог, и даже в золотодобывающих шахтах. Женщины были более стойкими, чем мужчины, и даже боль они переносили лучше».[472] Это правда, о которой свидетельствуют записки и мемуары бывших узниц. Но можно ли утверждать, что женщины были более стойкими при прочих равных?

1936 год. Победно шагают но Красной площади и но экранам страны герои фильма Григория Александрова «Цирк» — Мэрион Диксон, летчик Мартынов, Раечка и другие.[473] Все герои — в одинаковых свитерах- водолазках, в спортивных костюмах «унисекс». Превращение сексапильной американской цирковой звезды в свободную и равноправную советскую женщину завершено. Но две последние женские реплики в фильме звучат диссонансом: «Теперь понимаешь?» — «Теперь понимаешь!» Непонимание? Ирония? Сарказм? Гармония нарушается, но все свободные и равноправные герои продолжают радостный марш. Свободные и равноправные? 27 июня ЦИК и СНК принимают постановление «О запрещении абортов», лишающее женщину права распоряжаться своим телом.[474] 5 декабря принята «Конституция победившего социализма», впервые предоставлявшая всем гражданам СССР равные права. С 15 августа 1937 г. по приказу НКВД № 00486 Политбюро ЦК ВКГЦб) принимает решение об организации специальных лагерей в Нарымском крас и Казахстане и установлении порядка, по которому «все жены изобличенных изменников Родины право-троцкистских шпионов подлежат заключению в лагеря не менее, как на 5—8 лет».[475] Это постановление рассматривает женщину как собственность мужа, нс заслуживающую ни судебного разбирательства, ни статьи Уголовного кодекса. Жена изменника Родины практически приравнивается к имуществу («с конфискацией имущества»). Следует отмстить, что среди обвиняемых на громких московских показательных процессах 1936-1937 гг. нс было ни одной женщины: женщина — враг, нс достойный ни Сталина, ни Советского государства.

Советская карательная система никогда нс была направлена специально на женщин, за исключением преследования по законам, связанным с сексуальной сферой: женщины преследовались за проституцию[476] и за совершение криминального аборта. В подавляющем большинстве случаев женщины входили в состав различных общественных и социальных групп и таким образом попадали в разряд классовых, уголовных и политических преступников. Они становились неотъемлемой частью населения ГУЛАГа.

Лишение свободы само по себе является насилием над личностью. Осужденный лишается права свободного движения и передвижения, права выбора, права общения с друзьями и семьей. Заключенный обезличивается (часто становится просто номером) и нс принадлежит самому себе. Более того, для большинства охранников и тюремно-лагерной администрации заключенный становится существом низшего разряда, по отношению к которому нормы поведения в обществе можно нс соблюдать. Как пишет американский социолог, Пэт Карлен, «заключение женщин под стражу нс только включает, но и преумножает все антисоциальные приемы контроля над женщинами, которые существуют на свободе».[477]

Неоднократно было отмечено, что ГУЛАГ в гротескно-преувеличенном виде моделировал советское общество в целом. Существовали «малая зона» — ГУЛАГ и «большая зона» — вся страна вне ГУЛАГа. Тоталитарные режимы с их ориентацией на лидера-мужчину, на военизированный порядок, на физическое подавление сопротивления, на мужскую силу и власть могут служить примерами патриархального общества. Достаточно вспомнить нацистскую Германию, фашистскую Италию и СССР. При тоталитарном строе карательная система имеет примитивно-патриархальный характер во всех своих проявлениях, в том числе и в гендерном аспекте. В ГУЛАГе все заключенные — и мужчины, и женщины — подвергались физическому и моральному насилию, но заключенные женщины подвергались еще и насилию, основанному на физиологических различиях полов.

В литературе о тюрьме и лагере, созданной женщинами, нет канонов. Болес того, традиционно и в русской, и в хорошо известной русскому читателю западно-европейской женской литературе образ/метафора тюрьмы ассоциируется с домом и домашним кругом[478] (например, у Шарлотты и Эмили Бронте, Елены Ган, Каролины Павловой). Частично это можно объяснить тем, что даже относительная свобода недоступна подавляющему большинству женщин ни на воле, ни в тюрьме (в силу социальных и физических ограничений). Поэтому отечественная женская тюремно-лагерная литература в большинстве случаев носит исповедальный характер: мемуары, письма, автобиографические рассказы и романы. Кроме того, вся эта литература создавалась не для публикации и потому имеет более интимный оттенок. Именно в этом и состоит ее ценность и уникальность.

Женские лагерные мемуары изучены мало.[479] Тема эта сама по себе очень объемна, и в данной работе я рассматриваю только один ее аспект — насилие над женщинами в тюрьмах и лагерях. Свой анализ я основываю на женских мемуарах, письмах, записанных и отредактированных интервью, наиболее ярко рисующих эту сторону лагерной жизни. Из более сотни мемуаров я выбрала те, которые были написаны представителями всех слоев общества и которые охватывают практически весь период существования ГУЛЛГа. При этом надо учесть, что, как чисто исторические документы, они имеют множество фактографических изъянов: в них присутствуют многочисленные искажения, они сугубо субъективны и оценочны. Но именно субъективное восприятие, личная интерпретация исторических событий и часто даже умолчание о тех или иных хорошо известных фактах или событиях делают их особенно интересными и для историков, и для социологов, и для литературоведов. Во всех женских мемуарах и письмах четко прослеживаются и авторская позиция, и авторское самовосприятие, и авторское восприятие «аудитории».

Мемуары это не только литературное произведение, но и свидетельские показания. При освобождении из лагеря все заключенные давали подписку о «неразглашении», за нарушение которой они могли получить срок до трех лет.[480] Иногда воспоминания о лагерях писали под псевдонимами.[481] Однако сам факт существования таких писем и рассказов свидетельствует о том, что многие относились к подписке как к чисто формальному требованию. В то же время нельзя забывать, что все эти мемуарные записки становились своего рода протестом против режима и утверждением своего «я».

Переживание травмы в заключении могло оставить неизгладимый след в сознании и сделать сам процесс записи невозможным. Об этом писала в дневнике Ольга Берггольц: «Я даже здесь, в дневнике (стыдно признаться) не записываю моих размышлений только потому, что мысль: “Это будет читать следователь” преследует меня <...> Даже в эту область в мысли, в душу ворвались, нагадили, взломали, подобрали отмычки и фомки <...> И что бы я не писала теперь, так и кажется мне — вот это и это будет подчеркнуто тем же красным карандашом со специальной целью, — обвинить, очернить и законопатить <...> о позор, позор!»[482]

Жизнь в лагере или тюрьме — это жизнь в экстремальных условиях, связанная и с физической, и с психологической травмой. Воспоминание о травме (и тем более запись событий, связанных с ней) — вторичное переживание травмы, что часто становится непреодолимым препятствием для мемуариста. В то же время запись событий, связанных с физической и психологической травмой, во многих случаях ведет к обретению внутреннего покоя и эмоционального равновесия.[483] Отсюда неосознанное стремление рассказать или написать о том, что оставило тяжелый след в памяти.[484] В русской женской литературно-мемуарной традиции XIX в. существовали определенного рода табу на детальное описание физиологических функций, родов, физического насилия над женщинами и т. д., которые не подлежали обсуждению и не являлись предметом литературного повествования.[485] Лагерь с его упрощенной моралью, казалось бы, должен был свести на нет многие табу «большой зоны».

Так кто же писал о пережитом и как тема насилия над женщинами отразилась в мемуарах?

Весьма условно авторов женских мемуаров и записок можно разделить на несколько групп. Первая группа авторов — это женщины, для которых литературный труд был неотъемлемой частью жизни: философ и теолог Юлия Николаевна Данзас (1879—1942), преподаватель и борец за права человека Анна Петровна Скрипникова (1896-1974), журналист Евгения Борисовна Польская (1910-1997). Чисто формально к этой же группе можно отнести и воспоминания политзаключенных 1950-х — 1980-х, таких как Ирэна Всрбловская (р. 1932) и Ирина Ратушинская (р. 1954).

Другую группу составляют мемуаристы, профессионально никак не связанные с литературой, но в силу образования и желания быть свидетелем взявшиеся за перо. В свою очередь, их можно разделить на две категории. Первая — женщины, в той или иной степени стоявшие в оппозиции советской власти.[486] Педагог, член кружка «Воскре- ссиис»[487] Ольга Викторовна Яфа-Синаксвич (1876-1959), член партии социал-демократов Роза Зельмановна Всгухиовская (1904—1993) — автор воспоминаний «Этап во время войны».[488] Сюда же относятся и воспоминания членов нелегальных марксистских молодежных организаций и групп, возникших как в послевоенные годы, так и в конце 1950-х — начале 1960-х. Майя Улановская (р. 1932), арестованная в 1951 г. по делу Еврейской молодежной террористической организации (группа «Союз борьбы за дело революции»),[489] была осуждена на 25 лет исправительно- трудовых лагерей с последующей ссылкой на пять лет. Освобождена в апреле 1956 г. Елена Семеновна Глинка (р. 1926) была осуждена в 1948 г. на 25 лет исправительно-трудовых лагерей и пять лет поражения в правах за то, что при поступлении в Ленинградский кораблестроительный институт она скрыла, что во время Великой Отечественной войны находилась в оккупации. Мемуары Глинки стоят особняком, потому что они посвящены в основном насилию над женщинами.

Ко второй категории непрофессиональных авторов записок и мемуаров относятся члены семьи изменников Родины (ЧСИР), а также члены коммунистической партии и сотрудники советского административного аппарата. Ксения Дмитриевна Мсдвсдская (1910—?), автор мемуаров «Всюду жизнь»,[490] была арестована в 1937 г. как жена «изменника Родины». Студентка консерватории Ядвига-Ирэна Иосифовна Вержен- ская (1902—1993), автор записок «Эпизоды моей жизни»,[491] была арестована в 1938 г. в Москве как жена «изменника Родины». Ольга Львовна Адамова-Слиозберг (1902—1992) была беспартийной, работала в Москве, в 1936 г. была осуждена как «участница террористического заговора» против Л. Кагановича. Провела в заключении около 13 лет. Хорошо известны мемуары Адамовой-Слиозберг «Путь».[492]

К третьей (немногочисленной) группе мемуаристок принадлежат те, у кого на момент ареста не было определенной сложившейся системы ценностей и кто, осознавая несправедливость системы, быстро усваивал моральные законы «блатных». Валентина Григорьевна Иевлева- Павленко (р. 1928) была арестована в 1946 г. в Архангельске: во время Отечественной войны Иевлева-Павленко — старшеклассница, а затем студентка театральной студии — ходила на танцы в Международный клуб и встречалась с американскими моряками. Ей было предъявлено обвинение в шпионаже, но осуждена она была за антисоветскую пропаганду (sic!). Анна Петровна Зборовская (1911-?), арестованная в Ленинграде во время облавы в 1929 г., нигде не упоминает ни причины ареста, ни статьи, по которой была осуждена. Она отбывала заключение в Соловецком лагере.

Сами биологические различия между мужчиной и женщиной создают мучительные ситуации для женщин в условиях заключения. Менструации и аменоррея, беременность и роды — об этом пишут в основном женщины, не усвоившие советского ханжески-мещанского отношения к сексу и женскому телу. Роза Ветухновская в воспоминаниях «Этап во время войны» пишет о страшном пешем этапе из Кировограда в Днепропетровск (около 240 километров), а затем переезде в вагоне для перевозки руды, в котором заключенных везли на Урал в течение месяца: «Продолжались женские функции, а помыться было совершенно негде. Мы жаловались врачу, что у нас просто раны образовываются. От этого многие и умирали — от грязи умирают очень быстро».[493]

Аида Иссахаровна Басевич, до конца жизни остававшаяся анархисткой, вспоминает о допросе на конвейере, который продолжался в течение четырех суток: «Я уже еле ходила. У меня кроме того была менструация, я была просто залита кровью, мне ис давали переодеться и в уборную я могла попасть только один раз в сутки с конвоиром и это при нем вообще было невозможно сделать <...> Держали меня на этом конвейере, я очень рада, что испортила им, наконец, этот ковер, потому, что очень сильное было кровотечение».[494]

В примитивном патриархальном обществе роль женщины сводится к удовлетворению мужских сексуальных потребностей, рождению детей и уходу за домом. Лишение свободы аннулирует роль женщины-хранительницы очага, оставляя активными две другие функции. Тюремнолагерный язык определяет женщин в терминах материнства («мамки») и сексуальности («подстилка», «и...» и т. д). «Сестренка» — любовница, выдаваемая за сестру, или соучастница преступления, «дамка» — женщина.

Изнасилование тоже имеет свою терминологию: «взять на абордаж», «шпохнуть», «шваркнуть на растяжку». В женских мемуарах темы, связанные с физическим насилием, встречаются часто, но описывается или упоминается только то, что стало коллективным опытом.

Среди видов насилия наиболее табуированной является тема изнасилования, и в большинстве своем об этом писали свидетели, а не жертвы. До сих пор существующая традиция обвинения женщины в провокационном поведении, осуждение и непонимание жертв изнасилования заставляли женщин не писать и не говорить об этом. Самые страшные избиения, отправка в ледяной штрафной изолятор по сути своей не были такими унизительными, как изнасилование. Тема физического насилия связана и с повторным переживанием травмы, и с полным и абсолютным признанием положения жертвы. Неудивительно, что многие женщины старались стереть из памяти и свои переживания, и сами события.

Угроза изнасилования была неотъемлемой частью жизни заключенных женщин. Эта угроза возникала на каждом шагу, начиная с ареста и следствия. Мария Бурак (р. 1923), арестованная и осужденная в 1948 г. за попытку уехать на родину, в Румынию, вспоминает: «Во время допросов применяли недозволенные приемы, били, требовали, чтобы я в чем-то призналась. Я плохо понимала язык и что они от меня хотят, и когда им не удавалось заполучить мое признание о помыслах бежать в Румынию, то даже насиловали меня».[495] Такие признания встречаются нечасто. О том, что испытала Ариадна Эфрон во время следствия, известно только из ее заявлений, сохранившихся в ее деле.[496] Но вся ли правда указана в заявлениях? Заявление заключенного — это чаше всего слово заключенного против слова администрации. Следы на теле, оставленные побоями, могут будут засвидетельствованы сокамерниками. Заключение в холодный карцер, по крайней мере, может быть записано в деле как свидетельство нарушения тюремно-лагерного режима заключенным. Изнасилование же не оставляет видимых следов. Никто не поверит слову заключенного, кроме того, изнасилование часто и не рассматривается как преступление. Просто происходит языковая подмена: насилие, т. е. «взятие силой», заменяется глаголом «дать». Это отражено в блатной песне:

Хоп-гоп, Зоя!

Кому дала стоя?

Начальнику конвоя!

Не выхода из строя!

Поэтому бесполезно жаловаться на изнасилования, совершенные охраной и администрацией. Бесполезно жаловаться на изнасилования, совершенные другими заключенными в лагере.

Для Марии Капнист, отбывшей в заключении 18 лет, лагерь был, по словам дочери, «запретной темой».[497] Она очень скупо и неохотно рассказывала о пережитом, и только по обрывкам воспоминаний, которые запомнили окружавшие ее друзья, можно восстановить детали. Однажды она отбилась от попытки начальника изнасиловать ее и с тех нор мазала лицо сажей, которая на годы въедалась в кожу.[498] Принуждение к сожительству было нормой, а за отказ женщину могли послать либо в барак к уголовникам, либо на самые тяжелые работы. Елене Марковой, отказавшейся от сожительства с начальником учетно-распределительной части одного из Воркутинских лагерей, было сказано: «Ты — хуже рабыни! Полное ничтожество! Что хочу, то и сделаю с тобой!»[499] Ее сразу же отправили на переноску бревен, самую тяжелую физическую работу в шахте. Эта работа была под силу только самым сильным мужчинам.

Надежду Капель, по воспоминаниям Марии Белкиной, насиловал не сам следователь, а один из охранников, которого вызывали для физических пыток.[500] И если в камере или бараке женщины могли делиться пережитым, то при выходе на волю тема табуировалась. Даже в ГУЛАГе изнасилование не стало коллективным опытом. Унижение, стыд и боязнь общественного осуждения и непонимания были личной трагедией и заставляли прибегать к защитному механизму отрицания.

Групповое изнасилование гоже имеет свою лагерную терминологию: «попасть под трамвай» — значит стать жертвой группового изнасилования. Елена Глинка описывает групповое изнасилование в автобиографических рассказах «Колымский трамвай средней тяжести»[501] и «Трюм».[502] В «Колымском трамвае» нет авторского «я». Одна из героинь повествования — ленинградская студентка — избежала группового изнасилования, но се «на все два дня <...> выбрал парторг шахты <...> Из уважения к нему никто больше не притрагивался к студентке, а сам парторг даже сделал ей подарок — новую расческу, дефицитнейшую вещь в лагере. Студентке не пришлось ни кричать, ни отбиваться, ни вырываться, как другим, — она была благодарна Богу, что досталась одному».[503]

В данном случае рассказ «от третьего лица» делает возможным само свидетельство о преступлении.

В рассказе «Трюм», повествующем о массовом изнасиловании 1951 г. в трюме парохода «Минск», шедшего из Владивостока в бухту Нагаева, рассказчице удалось выбраться из трюма на палубу, где она с небольшой группой женщин-заключенных оставалась до конца пути. «Никакая фантазия человека, наделенного даже самым изощренным воображением, не даст представления о том омерзительнейшем и безобразном действе жестокого, садистского массового изнасилования, которое там происходило <...> Насиловали всех: молодых и старых, матерей и дочерей, политических и блатных <...> Не знаю, какой вместимости был мужской трюм и какова была плотность его заселенности, но из проломленной дыры все продолжали вылезать и неслись, как дикие звери, вырвавшиеся на волю из клетки, человекоподобные, бежали вприпрыжку, по-блатному, насильники, становились в очередь, взбирались на этажи, расползались по нарам и осатанело бросались насиловать, а тех, кто сопротивлялся, здесь же казнили; местами возникала поножовщина, у многих урок были припрятаны финки, бритвы, самодельные ножи-иики; время от времени под свист, улюлюканье и паскудный непереводимый мате этажей сбрасывали замученных, зарезанных, изнасилованных; беспробудно шла неустанная карточная игра, где ставки были на человеческую жизнь. И если где-то в преисподней и существует ад, то здесь наяву было его подобие».[504]

Глинка была участницей событий, но не одной из жертв. Сексуальное насилие — тема очень эмоциональная, и обращение к ней требует от мемуариста определенной дистанции. Случай массового изнасилования женщин в трюме парохода, везущего заключенных, был не единственным. О массовых изнасилованиях на морских этапах пишут и Януш Бардах,[505] и Элинор Лигшср.[506] Об одном из подобных изнасилований, произошедшем на пароходе «Джурма» в 1944 г., пишет Елена Владимирова: «Страшным примером блатного разгула является трагедия этапа, следовавшего летом 1944 года пароходом «Джурма» с Дальнего Востока в бухту Нагаева <...> Обслуга этого этапа, состоявшая преимущественно из блатных, вошла в контакт с людьми из вольной охраны и вольной обслуги парохода и с выхода парохода в морс заняла бесконтрольное положение. Трюмы не были заперты. Началась массовая пьянка заключенной и вольной обслуги, длившаяся все время следования парохода. Стенка женского трюма со стороны мужского была сломана, и начались изнасилования. Пищу перестали варить, иногда даже не давали хлеба, а продукты использовались для массовых оргий рецидива. Перепившиеся блатные стали разворовывать товарные трюмы, в которых нашли, между прочим, сухой спирт. Начались ссоры и счеты. Несколько человек было зверски зарезано и брошено за борт, а врачей санчасти заставили написать ложные справки о причинах смерти. Во вес время следования парохода на нем царил блатной террор. Судившиеся по этому делу в большинстве получили “расстрел”, замененный для вольных отправкой на фронт».[507] Владимирова не была непосредственным свидетелем событий, она слышала о них от своего следователя и от заключенных — участниц массового изнасилования, которых она встретила в лагере под названием «Вакханка».[508] Среди женщин-заключенных «Вакханки» было много больных венерическими болезнями. Женщины обслуживали обогатительную фабрику и работали на самых тяжелых физических работах.

Художественная литература (включая автобиографическую) создаст определенную дистанцию между автором и событием; это разница между свидетелем и жертвой. Чувство беспомощности (невозможность защитить себя) и унижения трудно передать словами, будь то устный рассказ или запись произошедшего.

Юлия Данзас пишет о насилии над женщинами в Соловецком лагере: «Мужчины <...> кружили вокруг женщин как стая голодных волков. Пример подавало лагерное начальство, которое пользовалось правами феодальных властителей над жснщинами-вассалами. Участь молодых девушек и монашек наводила на мысль о временах римских цезарей, когда одной из пыток было помещение христианских девушек в дома порока и разврата».[509] У Данзас, теолога и философа, возникает историческая параллель с первыми веками христианства, но эта же ассоциация отдаляет реальность и делает события более абстрактными.

О невозможности рассказать о пережитом писали многие. Достаточно вспомнить строки Ольги Берггольц:

А я бы над костром горящим сумела руку продержать,

Когда б о правде настоящей хоть так позволили писать.

Невозможность рассказать — это не только невозможность опубликовать или рассказать правду о тюремно-лагерных годах в советскую эпоху. Недосказанность и невозможность рассказать — это еще и само- цензура, и желание переосмыслить ужас происходившего, поставив его в другой, более широкий контекст. Именно так описывает свое пребывание в Соловецком лагере Ольга Викторовна Яфа-Синакевич. Свои воспоминания о Соловецком лагере она назвала «Авгуровы острова».[510] В них тема насилия осмысливается ею философски, как одна из сторон не жизни или быта, а бытия: «Смотрите, сказала мне случайно подошедшая к окну девица, так же как и я готовившая себе какую-то еду. Смотрите, этот рыжий жид — зав. карцером вчера получил деньги из дома и объявил девчонкам, что будет платить им по рублю за поцелуй. Смотрите, что они теперь с ним делают! Золотисто-розовым вечерним сиянием озарены были лесные дали и зеркальная гладь залива, а внизу, посреди зеленой лужайки, в центре тесного хоровода девиц, стоял, растопырив руки, зав. карцером и, приседая на своих рахитичных ногах, поочередно ловил и целовал их, а они, откинув головы и крепко держась за руки, с диким хохотом бешено кружились вокруг него, вскидывая босые ноги и ловко увертываясь от его рук. В коротких одеждах едва прикрывавших их тела, с растрепанными волосами, они больше походили на каких-то мифологических существ, чем на современных девушек. “Пьяный сатир с нимфами,” — подумала я... Этот мифологический сатир со связкой ключей на поясе начальствует над лагерным карцером, устроенном в древней келии преподобного Елизара, служащей главным образом для протрезвления пьяных воров и проституток, а нимфы принудительно согнаны сюда с Лиговки, Сухаревки, из Чубаровых переулков современных русских городов. И однако сейчас они неотделимы от этого идиллически мирно первобытного пейзажа, от этой дикой и величественной природы».[511] Яфа-Синакевич, как и Данзас, обращается к сравнениям с античными временами и самим названием — «Авгуровы острова» — подчеркивает и недосказанность, и иронию, и невозможность открыть правду. Не отголоски ли это диссонанса в разговоре двух героинь: «Теперь понимаешь?» — «Теперь понимаешь!»?

Любовь Бершадская (р. 1916), работавшая переводчицей и преподавателем русского языка в американской военной миссии в Москве, была арестована в марте 1946 г. и осуждена на три года исправительно- трудовых лагерей. Повторно была арестована в 1949 г. по тому же делу и приговорена к десяти годам исправительно-трудовых лагерей. Второй срок отбывала в Казахстане, в Кснгирс, затем в Кургане и в Потьме.

Бершадская была участницей знаменитого кснгирского восстания заключенных в 1954 г. Она пишет о разрушении стены между женским и мужским лагерем в Кенгирс перед началом восстания. «В поддень женщины увидели, что через забор прыгают мужчины. Кто с веревками, кто с лестницей, кто на своих ногах, но беспрерывным потоком...»[512] Все последствия появления мужчин в женском лагере оставлены па домыслы читателя.

Тамара Петксвич была свидетелем группового изнасилования в бараке: «Сдернув одну, другую <...> пятую сопротивлявшихся киргизок <...> озверевшие, вошедшие в раж уголовники начали их раздевать, бросать на под и насиловать. Образовалась свалка <...> Женские крики глушили ржание, нечеловеческое сопение...»[513] Пятеро политических заключенных спасли Петксвич и ее подругу.

Реакция Майи Улановской на появление мужчин у дверей женского барака достаточно наивна и противоположна животному страху, о котором писала Глинка: «Нас заперли в бараке, так как заключенные мужчины, которые до нас здесь жили, еще не были отправлены с колонны. Подошли к дверям несколько мужчин, отодвинули наружный засов. По мы заперлись изнутри, так как нам внушили надзиратели, [sic!] что если они ворвутся, — это очень опасно: они много лет не видели женщин. Мужчины стучали, просили открыть дверь, чтобы хоть одним глазом взглянуть на нас, а мы испуганно молчали. Наконец я решила, что все это неправда, что нам о них говорят, и отодвинула засов. Несколько человек вошли озираясь <...> Они только начали расспрашивать откуда мы <...> как ворвались надзиратели и выгнали их».[514]

Людмила Грановская (1915—2002), осужденная в 1937 г. как жена врага народа на пять лег лагерей, в 1942 г. в лагере «Долинка» была свидетелем возвращения в барак изнасилованных женщин: «Как-то на одной из вечерних проверок нас пересчитывали не только стражники, но и целая толпа молодых мужчин <...> После проверки многих вызвали из барака и куда-то увезли. Вернулись вызванные лишь под утро, и многие из них гак плакали, что жутко было слушать, но никто из них ничего не сказал. В баню они почему-то с нами отказывались ходить. У одной из них, что спала на нарах подо мной, я увидела страшные синяки на шее, и на груди, и мне стало страшно...»[515]

Ирина Левицкая (Васильева), арестованная 1934 г. в связи с делом се отца, старого революционера, члена социал-демократической партии, и осужденная на пять лет исправительно-трудовых лагерей, не запомнила даже имя человека, спасшего ее от группового изнасилования на этане. Ее память сохранила мелкие бытовые детали, связанные с этапом, но желание забыть о психологической травме было настолько сильно, что имя свидетеля своей полной беспомощности в этой ситуации осознанно или бессознательно забыто.[516] В данном случае забвение равно отрицанию самого события.

Известны многочисленные примеры, когда лагерное начальство в виде наказания запирало женщину в барак с уголовниками. Это произошло с Ариадной Эфрон, но ее спас случай; «пахан» много слышал о ней от своей сестры, которая сидела в одной камере с Эфрон и очень тепло отзывалась о ней.[517] Такой же случай спас от группового изнасилования Марию Капнист.[518]

Иногда групповое насилие организовывалось заключенными женщинами. Ольга Адамова-Слиозбсрг пишет о Елизавете Кешвс,[519] которая «принуждала молодых девушек отдаваться се любовнику и другим охранникам. Оргии устраивались в помещении охраны. Комната там была одна, и дикий разврат, ко всему прочему, происходил публично, иод звериный хохот компании. Жрали и иили за счет заключенных женщин, у которых ноотбирали по половине пайка».[520]

Можно ли судить о моральных устоях женщин, если перед ними стояла необходимость найти средства выживания в лагере? В то время как от охранника/начальника/бригадира зависели еда, сон, мучительная работа или не менее мучительная смерть, возможно ли даже рассматривать саму идею существования моральных устоев?

Валентина Иевлева-Павленко рассказывает о своих многочисленных лагерных связях, но нигде не упоминает секс как таковой. Слово «любовь» доминирует в ее описаниях и лагерных «романов», и близких отношений с американскими моряками. «Я никогда не расстанусь с надеждой любить и быть любимой, даже здесь в неволе я нахожу любовь <...> если можно желание назвать этим словом. В каждой жилке желание страстных дней <...> Ночью Борис сумел договориться с кондсйскими и у нас было радостное свидание. Любовь настоящая побеждает все преграды на пути. Ночь прошла как чудное мгновенье. Утром Бориса увели к себе в камеру, а я в своей»[521]. На момент ареста Иевлевой-Павленко было только 18 лет. Ее система моральных ценностей складывалась в лагере, и она быстро усвоила правило «сдохни ты сегодня, а я завтра». Не задумываясь, она прогоняет с нижних нар пожилых женщин. Так же, не задумываясь, бросается с ножом на заключенную, которая украла се платье. Она хорошо понимала, что без покровителя в лагере она пропадет, и пользовалась этим, когда возникала возможность. «В один из дней меня направили на сенокос — зав. каптеркой. Все начальство следило за мной — как бы Жар-птица не попала кому в руки. Ревниво оберегали меня».[522] У нее возникает иллюзия власти над окружающими ее мужчинами: «Впервые я познала власть женщины над мужскими сердцами даже в этой обстановке. В лагерных условиях».[523] Мемуары Иевлевой-Павленко удивительно ярко показывают, что сексуальность и секс в лагере были средством выживания (лагерные романы с бригадиром, прорабом и т. д.) и в то же время делали женщин более уязвимыми.

Каковы же были последствия лагерного секса? Нет статистики о женщинах, которых заставили сделать аборт в тюрьме или в лагере. Нет статистики о спонтанных абортах или выкидышах, произошедших в результате пыток и побоев. Наталия Сац, арестованная в 1937 г., в воспоминаниях «Жизнь — явление полосатое» не пишет о побоях или пытках при допросах. Только вскользь она упоминает припадок и пожарный шланг с холодной водой.[524] После допросов и ночи в камере с уголовниками в Бутырской тюрьме она поседела. Там же в тюрьме она потеряла ребенка.[525] По воспоминаниям об Ольге Берггольц, которая провела в тюрьме шесть месяцев, с декабря 1938 г. по июнь 1939 г., после побоев и допросов она преждевременно родила мертвого ребенка.[526] Больше детей у нее не было. Аида Басевич вспоминала: «В коридоре, по которому меня дважды в неделю водили, лежал плод, женский плод примерно 3-4-месячной беременности. Ребенок лежал. Я примерно представляю, как он должен выглядеть в 3 в 4 месяца. Это еще не человек, но уже есть ручки и ножки, и даже пол можно было различить. Лежал вот этот плод, разлагался прямо под окнами у меня. Либо это для устрашения было, либо у кого-то произошел там выкидыш, прямо во дворе. Но это было ужасно! Все делалось для того, чтобы нас устрашить».[527] В тюрьме и лагере аборты не были под запретом, а наоборот, поощрялись лагерной администрацией. Более того, «каторжанкам»[528] аборты делались в прину- дителыюм порядке. Мария Капнист не была «каторжанкой», но администрация лагеря заставляла ее сделать аборт. Во время беременности Капнист работала в рудниках по 12 часов в день. Чтобы заставить ее избавиться от ребенка, ее опускали в ледяную ванну, обливали холодной водой, били сапогами. Вспоминая об этом времени, Капнист рассказывала о своей беременности как об испытании, которое выдержала не она, а ее дочь: «Как ты выжила? Это же вообще невозможно!»[529] В памяти рисуется образ ребенка, пережившего мучения, а сама мемуаристка уходит из повествования.

Беременность могла быть и последствием изнасилования, и сознательным выбором женщины. Материнство давало некую иллюзию контроля над своей жизнью (именно самим своим выбором). Кроме того, материнство на некоторое время избавляло от одиночества, появлялась еще одна иллюзия — семейной свободной жизни. Для Хавы Волович[530] одиночество в лагере было самым мучительным фактором. «Просто до безумия, до битья головой об стенку, до смерти хотелось любви, нежности, ласки. И хотелось ребенка — существа самого родного и близкого, за которое не жаль было бы отдать жизнь. Я держалась сравнительно долго. Но так нужна, так желанна была родная рука, чтобы можно было хоть слегка на нее опереться в этом многолетнем одиночестве, угнетении и унижении, на которые человек был обречен. Таких рук было протянуто немало, из них я выбрала не самую лучшую. А результатом была ангелоподобная, с золотыми кудряшками девочка, которую я назвала Элеонорой».[531] Дочь прожила чуть больше года и, несмотря на все усилия матери, умерла в лагере. Волович не разрешили выйти за зону и похоронить свою дочь, за чей гроб она отдала пять паек хлеба. Именно свой выбор — материнство — Хава Волович считает самым тяжелым преступлением: «Я совершила самое тяжкое преступление, единственный раз в жизни став матерью».[532] Анна Скригпшкова, побывав в подвале ЧК в 1920 г. и увидев умирающую от голода заключенную женщину с умирающим ребенком на руках, приняла сознательное решение «не быть матерью при социализме».[533]

Женщины, которые решались на рождение детей в лагерях, подвергались унижениям со стороны определенных групп женщин-заключен- ных — ЧСИРов, преданных коммунисток и «монашек». Анна Зборовская, арестованная в Ленинграде при облаве,[534] родила сына в Соловецком лагере. «Мамки» на Соловках помещались на Заячьем острове, рядом с заключенными «монашками». По свидетельству Зборовской, в Соловецком лагере «монашки» ненавидели женщин с грудными детьми: «Монашек было больше, чем мамок. Монашки были злые, нас и детей ненавидели».[535]

Материнство в лагере часто определяло социальное место заключенных. Елена Сидоркина,[536] бывший член Марийского обкома ВКП(б), в Усольских лагерях работала в больнице медсестрой и помогала принимать роды. «Рожали женщины из числа уголовниц. Для них лагерные порядки не существовали, они почти свободно могли встречаться со своими приятелями, такими же ворами и жуликами».[537] Евгения Гинзбург, обладавшая, несомненно, более широким кругозором и более восприимчивая к новым идеям, пишет о «мамках» в лагере в поселке Эльген, приходивших кормить детей в дсткомбинат: «...каждые три часа приходят на кормежку мамки. Среди них есть и наши политические, рискнувшие произвести на свет эльгснскос дитя <...> Однако основная масса мамок — это блатные. Каждые три часа они устраивают погром против медперсонала, грозя убить или изуродовать в тот самый день, как умрет Альфредик или Элеонорочка. Они всегда давали детям роскошные за- граничпые имена».[538]

Тамара Владиславовна Петкевич (р. 1920), автор воспоминаний «Жизнь — сапожок непарный», была студенткой Фрунзенского медицинского института, когда се арестовали в 1943 г. Была осуждена на десять лет исправительно-трудовых лагерей строгого режима. После освобождения закончила Институт театра, музыки и кинематографии, работала актрисой в театре. В лагере Петкевич познакомилась с вольным врачом, который спас ей жизнь, направив ее в больницу и тем самым освободив от тяжелых работ: «Он действительно мой единственный защитник. Если бы он не выхватил меня с той лесной колонны, я давно была бы сброшена в свалочную яму. Человек не смеет такое забывать <...> Но в этот момент вопреки здравому смыслу я поверила: этот человек любит меня. Пришло скорее смятенное, чем радостное чувство обретения. Я не знала кого. Друга? Мужчины? Заступника?»[539] Петкевич работала в лагерной больнице и в театральной бригаде. «Факт беременности как внезапное «стоп», как протрезвляющий удар <...> Глодали, мутили разум сомнения. Ведь это же лагерь! После рождения ребенка предстоит пробыть здесь еще более четырех лет. Справлюсь ли?»[540] Ей казалось, что с рождением ребенка начнется новая жизнь. Петкевич подробно описывает тяжелые роды, которые принимал врач, отец ее ребенка. Ребенок не принес ожидаемого счастья и новой жизни: когда ребенку исполнился год, отец мальчика взял его у Петкевич и вместе со своей женой, у которой не могло быть детей, воспитал его. Тамара Пст- кевич не имела никаких прав на этого ребенка. Мемуаристы часто описывают случаи, когда детей осужденных женщин брали на воспитание чужие люди, воспитывали как своих, дети позднее не хотели признавать своих матерей. Мария Капнист вспоминала: «Я испытала такие страшные лагеря, но более страшные пытки я испытала, когда встретила дочь, которая не хотела меня признавать».[541] О таких же историях пишут и Елена Глинка, и Ольга Адамова-Слиозберг. По «житейской мудрости» детям лучше жить в семье, а не с бывшей заключенной, безработной или работающей на физической и низкооплачиваемой работе. А для женщины, которая была осуждена за вымышленные преступления, многократно унижена, которая жила надеждой на встречу с ребенком и начало другой жизни, это было еще одной пыткой, продолжавшейся всю оставшуюся жизнь. Материнство и охрана младенчества широко пропагандировались в Советской России. Начиная с 1921 г. распространяются плакаты и открытки, призывающие к правильному уходу за грудными детьми: «Не давайте ребенку жеваных сосок!», «Грязное молоко вызывает поносы и дизентерию у детей» и т. д. Плакатные изображения матери и ребенка надолго отпечатывались в памяти. Женщинам, арестованным с грудными детьми или родившим в тюрьме, могли разрешить взять детей в тюрьму и лагерь. Но было ли это актом милосердия или еще одной пыткой? Наиболее подробное описание этапа с грудными детьми даст Наталья Костенко, осужденная в 1946 г. на десять лет «за измену Родине» как участница Организации украинских националистов. Она вспоминала: «Потом, когда я поняла, на какие муки взяла ребенка (и это случилось скоро), я не раз жалела: надо было отдать его хоть Гертруде, хоть бы мужу».[542] Этап был физически труден и для взрослых здоровых людей. Для детей питание не выдавали. Женщинам-заключенным выдавали селедку и немного воды: «Жарко, душно. Дети стали болеть, поносить. Пеленки, тряпочки их не то что постирать — замыть нечем. Наберешь в рот воды, когда есть, и не пьешь се (а пить же хочется) — льешь изо рта на тряпочку, хоть смыть обделанное, чтобы потом ребенка в нее же завернуть».[543] Елена Жуковская пишет об этапе, который прошла ее сокамерница с грудным ребенком: «Так с этим слабеньким крохой ее отправили в этап. Молока в груди не было вовсе. Рыбный суп, баланду, которую давали в этапе, она цедила через чулок и этим кормила младенца. Ни о каком молоке — коровьем или козьем — не могло быть и речи».[544] Эган с детьми был не только испытанием для ребенка — он был пыткой для женщин: в случае болезни и смерти ребенка мать испытывала чувство вины за свою «некомпетентность» и беспомощность.

Материнство — одна из наиболее трудных тем для лагерных мемуаристов. Объяснение этому нужно искать в твердо установившемся в западной культуре стереотипе идеальной матери — любящей, лишенной всякого эгоизма, спокойной, отдающей себя детям без остатка. Беверли Брине и Дэйл Хэйл считают, что «матери могут пытаться подражать мифическому образу/стереотипу, следовать советам, которые им дают. Когда же миф отдаляется от реальных условий жизни, когда советы не помогают, матери испытывают беспокойство, чувство вины и впадают в отчаяние».[545] Малейшее отклонение от стереотипа или стереотипного поведения тут же разрушает идеал.

Материнство для тех, кто оставил детей на воле, было мучительной во всех смыслах темой. Многочисленными были случаи пыток детьми. Убежденная анархистка Аида Иссахаровна Басевич (1905—1995) в ссылках и лагерях родила троих детей. В июне 1941 г. она была арестована вместе с двумя дочерьми и помещена в тюрьму Калуги. Сначала дочери оказались в Доме малолетнего преступника той же тюрьмы, впоследствии были переведены в детский дом на станции Берды. Следователь требовал, чтобы Басевич подписала показания против своего знакомого Юрия Ротнера. В течение четырех дней Аиду Басевич допрашивали безостановочно — «на конвейере». При этом следователь иногда снимал трубку телефона и якобы разговаривал с Домом малолетнего преступника: «... и говорит, что надо эвакуироваться (Калуга же эвакуировалась, в первые же дни бомбили), а один ребенок заболел, что делать? Она тяжело заболела, что с ней делать? Ну и черт с ней, пусть останется фашистам! А кто такая? И он называет имя и фамилию моей младшей дочери. Такие вот принимались меры».[546] В отличие от Аиды Басевич, Лидию Анненкову не допрашивали на конвейере, не били и даже не кричали на нее. «Но каждый день показывали фотографию дочери, очень похудевшей, наголо остриженной, в большом не по размеру платье и под портретом Сталина. Следователь твердил одно и то же: “Ваша девочка очень плачет, плохо ест и спит, зовет маму. А вот вы не хотите вспомнить, кто у вас бывал с японской концессии?”»[547]

Память об оставшихся на воле детях преследовала всех женщин. Чаще всего в мемуарах встречается тема разлуки с детьми. «Большинство из нас печалилось о детях, об их судьбе», — пишет Грановская.[548] Это наиболее «безопасная» тема, поскольку разлука вызвана силами, не зависящими от женщин-мамуаристов, и стереотип идеальной матери сохраняется. Верженская пишет о подарке, который она смогла послать сыну из лагеря: «А бригадирша разрешила мне взять остатки мулинэ дня вышивки рубашечки моему трехлетнему сыну. Мама, по моей просьбе, в одной из посылок прислала метр полотна и я в перерывах между работой <...> вышивала и шила дорогую рубашечку. Весь цех радовался, когда я читала письмо. Что Юра ни за что не хотел отдавать рубашечку и клал ее на ночь на стул около себя».[549]

Евгения Гинзбург пишет о том, как в этапе на Колыму женщины вспоминают о днях, проведенных с детьми накануне ареста: «Плотина прорвалась. Теперь вспоминают все. В сумерки седьмого вагона входят улыбки детей и детские слезы. И голоса Юрок, Славок, Ирочек, которые спрашивают: “Где ты, мама?”».[550] Массовую истерику, вызванную воспоминаниями о детях в лагере, описывает Грановская: «Грузинки <...> начали плакать: ’’Где наши дети, что с ними?” За грузинками стали рыдать и все другие, а было нас пять тысяч, и стоял стон, да такой силы как ураган. Прибежало начальство, стало спрашивать, угрожать <...> обещали разрешить писать детям».[551] Евгения Гинзбург вспоминает: «Вспышка массового отчаяния. Коллективные рыдания с выкриками: “Сыночек! Доченька моя!” А после таких приступов — назойливая мечта о смерти. Лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас».[552] Действительно, были случаи попыток самоубийства после массовых истерик: «Вскоре пришли и первые ответы от детей, которые, конечно, вызвали горькие слезы. Человек десять молодых, красивых женщин сошли с ума. Одну грузинку вытащили из колодца, другие, не переставая, пытались покончить с собой».[553]

В томском лагере Ксения Мсдведская была свидетелем того, как плакали женщины, видевшие расставание матери с годовалой дочерью[554] Елочкой, которую взяла на воспитание бабушка: «В нашей камере все плакали и лаже рыдали. У одной из наших женщин начался приступ эпилепсии — одни держали ей руки, другие — ноги, а третьи — голову. Старались нс дать ей биться об пол».[555] Судьба Елочки была еще завидной: бабушке разрешили взять внучку из лагеря на воспитание. Чаще всего малолетних детей заключенных из лагерей отправляли в детские дома. О расставании с полуторагодовалым ребенком вспоминает Наталья Костенко: «Стали у меня его из рук брать. Он за мою шею цепляется: “Мама, мама!” Я его держу и нс отдаю <...> Ну, конечно, принесли наручники, заковали меня и потащили силой. Игорь у надзирателя из рук вырывается, кричит. Я и не помню, как меня на этап отправили, можно сказать, без сознания была. Кто-то из женщин мои вещи собрал, кто-то в этапе их вез. Привезли в другую зону, на швейку. Я и работать не могу, и ночами не сплю, плачу и плачу».[556] Ребенок был взят государством и обществом, чтобы воспитать его в духе партии и социализма. Нс об этом ли были последние кадры кинофильма «Цирк»? Ребенка берет на воспитание общество, а мать идет в колонне. «Теперь понимаешь?» — «Теперь понимаешь!»

Материнство в лагере было мучением.[557] Кроме того, карательная система работала так, что но выходе на волю материнство часто становилось невозможным. Наказания, которым подвергались женщины, нередко навсегда лишали их возможности иметь ребенка. О заключении в ледяной карцер или штрафной изолятор (ШИЗО) пишут очень многие — и жертвы, и свидетели. В ледяной карцер сажали и Ариадну Эфрон, и Валентину Иевлеву, и Анну Зборовскую. В постстали некие годы лагерное начальство откровенно и со знанием дела говорило о ШИЗО Ирине Ратушинской, «как там холодно, да как там плохо, да как там здоровые калеками становятся. Бьет по самому уязвимому месту женской души: “Да как же вы рожать будете после 111 ИЗО?”».[558]

Пребывание в тюрьмах и исправительно-трудовых лагерях всегда особенно тяжело для женщин хотя бы потому, что места заключения были созданы мужчинами и для мужчин. Насилие над женщинами в заключении рассматривается как естественный порядок вещей: насилие — это власть и контроль, а власть и контроль в местах лишения свободы принадлежали и принадлежат преимущественно мужчинам. Методы работы ГУЛАГа в целом и в частности, преступления против женщин и до сегодняшнего дня не изучены. Во время массовых реабилитаций сами жертвы репрессий не имели возможности привлечь преступников к уголовной ответственности и сделать такие преступления достоянием гласности и общественного осуждения. Процесс реабилитации бывших заключенных не перешел в процесс уголовного преследования тех, кто систематически нарушал законы страны. Он не коснулся власти как таковой. Впрочем, преступления против женщин не стали бы и рассматриваться — сексуальные преступления практически недоказуемы, а время работало и работает против справедливости: уходят из жизни жертвы преступлений, свидетели и сами преступники. Доминантой в коллективной памяти эпохи 1УЛАГа стало не преступление против личности, а страх перед силой и властью. Сын Натальи Костенко, по се словам, «ничего не помнит, да и не хочет помнить».[559]

Официальные документы не рассказывают всей правды о преступлениях против женщин. Свидетельствуют о преступлениях только письма и мемуары, которые лишь слегка приподнимают завесу над преступлениями. Виновные не понесли никакого наказания. Следовательно, все их преступления могут и будут повторяться. «Теперь понимаешь?» — «Теперь понимаешь!»

Игорь Кон

Телесные наказания девочек и мальчиков в России XX — начала XXI в.: повседневные практики и общественное мнение

Одна из глобальных проблем современной цивилизации — ликвидация телесных наказаний детей.[560] Совет Европы и ООН добиваются их полного запрещения, считая не формой воспитательного воздействия, а нарушением прав ребенка и физическим насилием над ним. «Любое телесное наказание детей является нарушением их основных прав на человеческое достоинство и физическую неприкосновенность. Тот факт, что эти телесные наказания по-прежнему остаются законными в ряде государств, нарушает основополагающее право детей на такую юридическую защиту, как и у взрослых. В европейских обществах запрещено бить людей, а дети — это люди. Необходимо положить конец общественной и правовой приемлемости телесных наказаний детей».[561]

Эта тема широко обсуждается и в России. По данным комитета Государственной думы по делам женщин, семьи и молодежи (2001 г.), в России около 2 млн детей в возрасте до 14 лет ежегодно подвергаются избиению в семье. Более 50 тыс. таких ребят убегают из дома. При этом мальчиков бьют в три раза чаще, чем девочек. Две трети избитых — дошкольники. 10 % зверски избитых и помещенных в стационар детей умирают. Число избиваемых детей ежегодно растет. По опросам правозащитных организаций, около 60 % детей сталкиваются с насилием в семье, а 30 % — в школах. Уголовная статистика отражает лишь 5—10 % реального количества избиений.[562] Согласно государственному докладу «О Положении детей в Российской Федерации», в 2004 г. было зарегистрировано около 50 тыс. преступлений против несовершеннолетних, более 2000 детей ежегодно погибает от убийств и тяжких телесных повреждений. По результатам исследований разных авторов, распространенность случаев насилия над детьми составляет от 3 % до 30 %.[563] По информации, приведенной в публичном выступлении президента РФ Д. А. Медведева, в 2008 г. жертвами насилия в России стали 126 тыс. детей, из которых 1914 детей погибли, 12,5 тыс. числятся в розыске. Потенциальными жертвами насилия считаются еще 760 тыс. детей, живущих в социально опасных условиях. Проблема, по мнению Медведева, «выходит за рамки собственно правоохранительной деятельности».[564]

Телесные наказания — часть этой проблемы. По оценкам некоторых отечественных авторов, уровень применения физических наказаний в российских семьях составляет от 50 до 95 %, не менее 5 % детей постоянно испытывают физические оскорбления — пощечины, тычки, подзатыльники.[565] Откуда берется и насколько обоснована эта страшная статистика?

Отношение к телесным наказаниям — проблема и социально-педагогическая, и религиозно-философская. Некоторые древние цивилизации и религии, включая иудаизм и христианство, считали суровые, в том числе физические, наказания детей не только полезными, но и обязательными. Другие религии этого не требовали, тем не менее детей били практически везде. «В воспитательных целях» или просто потому, что дети — естественные жертвы, на которых взрослые вымещают собственное раздражение.

Сразу же возникают и терминологические вопросы, в частности о соотношении понятий «наказание» и «насилие». Наиболее распространенный бытовой эквивалент телесного (физического) наказания — русское слово «порка» или английское «спанкинг» (spanking). Но порка (ремнем, плетью или каким-то другим предметом) отличается от шлепанья (ладонью), тогда как спанкинг включает оба значения.

Одобрение или осуждение телесных наказаний часто ставят в зависимость от степени их жестокости (наличие рубцов, крови и т. п.) или от того, кто их осуществляет: порка учителем — недопустимое насилие, а родительская порка — проявление заботы. И в обоих случаях значение имеют не только мотивы действующих лиц, но и социальные установки и ценности многочисленных третьих лиц, включая пресловутую княгиню Марью Алексеевну.

Никакие исихолого-социологическис исследования и опросы не дадут нам достоверных знаний ни о степени распространенности, ни тем более о кратко- и долгосрочных последствиях телесных наказаний, без детальной, включая гендерный аспект, антропологии и истории повседневности. Семейная дисциплина и наказания детей неразрывно связаны с принятыми в данном обществе нормативным порядком и образом человека как личности.[566]

В России эта тема плохо изучена не потому, что здесь не было телесных наказаний или их ие обсуждали. Наоборот! Даже после отмены крепостного права в России норке подвергались помимо детей многие категории взрослого населения, это одна из острейших социально-политических проблем XIX в., ей посвящена объемная дореволюционная научная литература.[567] Однако в советское время, после того как телесные наказания в школе были формально запрещены, тему сочли теоретически исчерпанной и фактически закрыли. В солидных международных электронных базах данных о телесных наказаниях (например, www.corpun.com) Россия либо полностью отсутствует, либо представлена случайными анекдотами. Между тем источников здесь не меньше, чем на Западе, и они столь же разнообразны, односторонни и противоречивы.

Во-первых, это педагогические трактаты и религиозно-нравственные наставления, как надо воспитывать детей.

Во-вторых, общие работы но истории школы, семьи и воспитания.

В-третьих, многочисленные дневники, мемуары и воспоминания детства.

В-четвертых, художественная литература о детстве, вроде «Очерков бурсы» или «Детства Темы», в основе которой обычно лежат подредактированные и дополненные фантазиями личные воспоминания авторов (то же самое делают мемуаристы).

В-пятых, официальные документы, инструкции, судебные дела и ведомственные отчеты, начиная со знаменитого отчета, составленного по заданию Н. И. Пирогова, и заканчивая современными государственными отчетами о положении детей в России.

В-шестых, появившиеся в 1990-х гг. специально посвященные этой теме массовые репрезентативные опросы общественного мнения: всесоюзный опрос ВЦИОМ в 1992 г., национальные опросы «Левада-центра» в 2000 и 2004 гг., национальные опросы Фонда «Общественное мнение» (ФОМ) в 2004 и 2008 гг., национальный опрос Исследовательского центра портала SuperJob.ru в 2008 г., опрос, проведенный в 2009 г. Центром оперативных и прикладных исследований Института социологии РЛП по заказу Фонда поддержки детей, находящихся в трудной жизненной ситуации. Сюда же следует добавить многочисленные региональные и тематические опросы.

Данные профессиональных опросов кажутся болсс надежными, чем ведомственная статистика и личные нарративы. Увы! Выборки и вопросы разных исследований не вполне сопоставимы. В одном случае респондентов спрашивают о детях вообще, в другом — о школьниках, в третьем о подростках старше 13—14 лет. В одних анкетах речь идет о семье, в других — о школе. Одни интересуются установками и мнениями респондентов, другие — их собственным прошлым опытом. Не всегда различаются вилы телесных наказаний, их социально-педагогический контекст, кто имеет право или обязанность эти наказания осуществлять. «Физически наказывать» и «пороть» — не совсем одно и то же. Систематических кросс-корреляций с полом, возрастом, когортной принадлежностью и социально-демографическими характеристиками респондентов, как правило, нет. Особенно слабо представлен гендерный аспект: кто (папы или мамы) и кого (мальчиков или девочек) чаще иорст и/или считает это справедливым и полезным, обычно остается проблематичным и неясным.

Еще один источник, появившийся в последние годы, — разнообразные интернет-сайты, целиком посвященные спанкингу. Диапазон их очень широк: от более или менее откровенной или завуалированной порнографии до вполне корректного серьезного обмена личным опытом и суждениями членов довольно многочисленного законопослушного сообщества БДСМ.[568] Правилами форума клуба «Преступление и наказание» запрещены «любые проявления национальной, расовой, политической или религиозной вражды, унижение национального достоинства, пропаганда исключительности, превосходства либо неполноценности лиц по признаку их отношения к религии, национальной, территориальной, государственной или расовой принадлежности <...> Публикация фото-, видео-, аудиозаписей наказаний реальных детей и детской порнографии во всех разделах форума запрещена. Обнародование ссылки и запрос на публикацию (поиск) приравнивается к публикации. Исключения составляют сцены из кинофильмов, не относящихся к категории “только для взрослых”, и фото, опубликованные в открытой печати».

Поскольку это общение анонимно, установить когортные и прочие характеристики собеседников и отличить рассказ о реально пережитом личном опыте от эротических фантазий довольно трудно. Тем не менее это важный источник сведений, не уступающий по ценности мемуарам и беллетристике. В данном очерке я цитирую тексты, которые кажутся мне аутентичными, не делая ссылок на конкретные сайты, чтобы избежать упреков в пропаганде садомазохизма и «нехороших» сайтов и вместе с тем не привлекать внимание правоохранительных органов к имеющим бесспорное право на существование маргинальным сексуальным субкультурам.

Задача этого очерка — не претендуя на строгость и теоретические обобщения, проследить историческую динамику телесных наказаний мальчиков и девочек в СССР и в постсоветской России.

Исторические истоки

Начать придется с прошлого. В дореволюционной России телесные наказания издавна были массовыми и очень жестокими. Крепостной строй и самодержавие позволяли пороть и даже забивать насмерть не только преступников и детей, но и взрослых мужчин и женщин, причем ни каратели, ни жертвы ничего противоестественного и унизительного в этом не видели. Дискутировались лишь а) вопрос о допустимой мере жестокости, понимаемой как «строгость», и б) сословные привилегии. Древнерусское право практически не делало в этом отношении сословных различий.[569] Торговой казни и битью батогами подвергались и высшие духовные особы, и занимавшие высокие государственные должности светские чины; таким «нодбатожным» равенством сословий особенно отличалась эпоха Петра Великого. Привилегированные социальные группы тех, кого нельзя было высечь, потому что они обладали сословным достоинством и самоценностью, появляются в России лишь в конце XVIII в. Жалованная грамота дворянству от 21 апреля 1785 г. постановляла, что «телесное наказание да не коснется благороднаго». В том же году это изъятие было распространено на купцов первых двух гильдий и именитых граждан, а в 1796 г. — на священнослужителей.

На детей, независимо от их происхождения, льготы не распространялись. Бесправные и сами неоднократно поротые воспитатели с особым удовольствием вымещали свою ярость на беззащитных детях. Библейские правила — «Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его»; «Не оставляй юноши без наказания; если накажешь его розгою, он не умрет»; «Розга и обличение дают мудрость; но отрок, оставленный в небрежении, делает стыд своей матери» (Притчи Соломоновы 13:24, 23:13, 29:15) — были очень популярны в древнерусской педагогике. «Изборник» 1076 г. учит, что ребенка нужно с самого раннего возраста «укрощать», ломать его волю, а «Повесть об Лкире Премудром» (XII в.) призывает: «от биения сына своего не воздер- жайся».[570] Педагогика «сокрушения ребер» подробно изложена в «Домострое», учебнике семейной жизни, сочиненном духовником Ивана Грозного протопопом Сильвестром: «Заботиться отцу и матери о чадах своих; обеспечить и воспитать в доброй науке <...> А со временем, по детям смотря и по возрасту, учить их рукоделию, отец — сыновей, мать — дочерей, кто чего достоин, какие кому Бог способности дал. Любить и хранить их, но и страхом спасать. Наказывай сына своего в юности его, и успокоит тебя в старости твоей. И не жалей, младенца бия: если жезлом накажешь его, не умрет, но здоровее будет, ибо ты, казня его тело, душу его избавляешь от смерти. Если дочь у тебя, и на нес направь свою строгость, тем сохранишь ее от телесных бед: не посрамишь лица своего, если в послушании дочери ходят <...> Воспитай детей в запретах и найдешь в них покой и благословение. Понапрасну не смейся, играя с ним: в малом послабишь — в большом пострадаешь скорбя. Так не дай ему воли в юности, но пройдись по ребрам его, пока он растет, и тогда, возмужав, не провинится перед тобой и не станет тебе досадой и болезнью души, и разорением дома, погибелью имущества, и укором соседей, и насмешкой врагов, и пеней <...> Чада, любите отца своего и мать свою и слушайтесь их, и повинуйтесь им во всем <...> С трепетом и раболепно служите им».[571]

Суровые авторитарные нормы, с упором на телесные наказания, разделяет и народная педагогика: «За дело побить — уму-разуму учить»; «Это не бьют, а ума дают»; «Какой ты есть батька, коли твой детенок и вовсе тебя не боится»; «Люби детенка так, чтобы он этого не знал, а то с малых лет приучишь за бороду себя таскать и сам не рад будешь, когда подрастет он»; «Жалеть сына — учить дураком»; «Ненаказанный сын — бесчестье отцу»; «Поменьше корми, побольше пори — хороший парень вырастет».[572]

Даже в Петровскую эпоху, когда педагогика «сокрушения ребер» стала подвергаться критике, строгость и суровость остаются непререкаемой нормой. Лишь в XVIII в. в русской педагогике появляются новые веяния, причем изменение отношения к отцовской власти было тесно связано с критическим отношением к власти государственной. Однако подобные взгляды были не правилом, а исключением. Как убедительно показывает Б. Н. Миронов,[573] русская семья и в ХГХ в. оставалась патриархальной и авторитарной. Рукоприкладство и грубое насилие просто маскируются под телесные наказания. Эта тема широко представлена в сатирической поэзии XIX в., например у В. С. Курочкина:[574]

Розги — ветви с древа знания!

Наказанья идеал!

В силу предков завещания Родовой наш капитал!

Мы до школы и учителей,

Чуть ходя на помочах,

Из честной руки родителей Познавали божий страх.

И с весною нашей розовой Из начальнических рук Гибкой, свежею, березовой Нам привили курс наук.

И потом, чтоб просвещением Мы не сделались горды,

В жизни отческим сечением Нас спасали от беды.

Особенно нещадно пороли семинаристов, у которых даже был собственный гимн под названием «Семинарское горе»:[575]

О горе, о беда!

Секут нас завсегда!

И розгами но бедрам И пальцами по щекам.

Художественно яркое и исторически достоверное описание семинарских нравов дал в своих «Очерках бурсы» Николай Герасимович Помяловский (1835—1863). Во время обучения в церковной школе он сам был наказан 400 раз и даже задавал себе вопрос: «Пересечен я или еще недосечен?»

В государственных гимназиях и кадетских корпусах все выглядело более благопристойно, но телесные наказания, подчас крайне жестокие, практиковались и там. В своих заметках «О народном воспитании» Пушкин писал, что «кадетские корпуса, рассадник офицеров русской армии, требуют физического преобразования, большого присмотра за нравами, кои находятся в самом гнусном запущении», и особо подчеркивал, что «уничтожение телесных наказаний необходимо. Надлежит заранее внушить воспитанникам правила чести и человеколюбия. Нс должно забывать, что они будут иметь право розги и палки над солдатом. Слитком жестокое воспитание делает из них палачей, а нс начальников».[576]

В первых дворянских гимназиях розги вообще не применялись, но при Николае I их восстановили. Поданным, собранным по заданию попечителя учебного округа знаменитого хирурга Н. И. Пирогова (1810— 1881), который был убежденным противником розги, в Киевском учебном округе в 1857—1859 гг. розгам подверглись от 13 до 27 % всех учащихся гимназий. Многое зависело от личного вкуса директоров гимназий: в 11 гимназиях в течение года был высечен каждый седьмой, а в житомирской гимназии — почти каждый второй гимназист! По-разному выглядят и кадетские корпуса.[577]

Большая часть конкретных данных описывает физические наказания мальчиков. Судя по воспоминаниям о жизни в женских пансионах и институтах благородных девиц, таких массовых и жестоких норок, как в мужских учебных заведениях, там не было. Девочек наказывали не столько физически, сколько морально, унижая их достоинство.[578] Что же касается семейных практик, то они целиком зависели от сословных норм и индивидуальных особенностей родителей. Там, где регулярным избиениям подвергалась женщина-мать, дочери и подавно нс имели в этом отношении иммунитета.

Насилие нал детьми было исторически связано с крепостным правом и гражданским бесправием крестьян. «В самом деле, зачем учащему персоналу стесняться в различных телесных воздействиях на учеников, когда даже их отцы, взрослые и седые братья и родственники подвергаются самому позорному телесному наказанию — наказанию, производимому иногда в присутствии тех же детей и учеников? Могут ли телесные наказания, применяемые в школах, встретить какой-либо отпор со стороны самих учеников или их родителей, когда последние сами живут под постоянным дамокловым мечом — быть опозоренными перед всей деревней и своими собственными детьми? Л какое вредное, развращающее влияние оказывает сечение взрослых на детей! В деревне одной южной губернии был наказан жестоко один крестьянин, до которого давно добирался старшина, и на другой день в той же деревне был жестоко высечен один мальчик своими товарищами, чего раньше никогда не бывало. Одна учительница также передавала, что из ее школы, расположенной рядом с волостным правлением, ученики бегали смотреть на порку, а потом устраивали игру в волостной суд и порку <...> Естественно, ученики смотрят на побои в школах как на должное и неизбежное, и родители их, кроме редких случаев, не только не протестуют, но даже иногда сами просят учителей быть построже с их детьми и наказывать их побольше. Есть много и других причин, почему учителя прибегают к телесным наказаниям, — об этом мы поговорим ниже, — но, повторяем, главная причина этого грустного явления в существовании телесных наказаний для крестьян, и с отменой их вся огромная область незаконных побоев и истязаний и взрослых, и учеников отойдет мало- помалу в область преданий: бьющая рука не будет иметь законного оправдания в возможности наказывать телесно и надругаться над людьми низших сословий».[579]

В середине XIX в. против телесных наказаний детей и взрослых началась активная кампания, палочную дисциплину прямо связывали с крепостным нравом. Особенно важна в этом плане была деятельность Н. И. Пирогова. В знаменитой статье «Нужно ли сечь детей?» (1858 г.) Пирогов доказывал, что применение розог антипедагогично, что телесные наказания уничтожают в ребенке стыд, развращают детей и должны быть отменены. Для русского общества этот взгляд был слишком радикален. Это побуждает Пирогова к сдержанности. В циркуляре по Киевскому учебному округу (1859 г.) Пирогов, принципиально отвергая розгу, тем не менее считает невозможным полностью обойтись без нее и лишь советует применять ее в гимназиях нечасто и в каждом отдельном случае по постановлению педагогического совета. И. А. Добролюбов язвительно высмеял этот циркуляр.

После манифеста 19 февраля 1861 г., который саму отмену крепостной зависимости объяснял «уважением к достоинству человека и христианской любовью к ближним», телесным наказаниям взрослых вроде бы не осталось места, указом 17 апреля 1863 г. (в день рождения Александра II) они были отменены. Главными инициаторами нового закона были князь Н. А. Орлов, Великий князь Константин Николаевич, сенатор Д. А. Ровинский, обер-прокурор московских департаментов сената Н. Л. Буцковский, военный министр Д. Л. Милютин. Ссылаясь, в частности, на христианские ценности, они утверждали, что телесные наказания действуют разрушительно на народную нравственность; поражают в наказываемом всякое чувство чести; мешают развитию личности; не соответствуют ни достоинству человека, ни духу времени, ни успехам законодательства; ожесточают нравы и устраняют возможность исирав- ления. Однако самый авторитетный в то время иерарх православной церкви — митрополит Московский Филарет (Дроздов) (1782—1867) эту точку зрения не поддержал. В записке «О телесных наказаниях с христианской точки зрения» от 13 сентября 1861 г. Филарет доказывал, что наказания вообще, не исключая и телесных, нравственности в людях не разрушают: «Преступник убил в себе чувство чести тогда, когда решился на преступление. Поздно в нем щадить сис чувство во время наказания. Тюремное заключение виновного менее ли поражает в нем чувство чести, нежели телесное наказание? Можно ли признать правильным такое суждение, что виновный из-под розог идёт с бесчестьем, а из тюрьмы — с честью? Если какое сознание подавляет виновного, производит в нем упадок духа и тем препятствует ему возвыситься к исправлению, то это сознание сделанного преступления, а не понесенного наказания».[580]

У известного русского историка, автора фундаментальной «Истории телесных наказаний в России» Николая Еврсинова страстное выступление митрополита Филарета в защиту телесных наказаний вызвало «недоумение» и негодование, однако патриарх Алексий 1 (1877—1970) с этой позицией полностью солидаризировался.[581]

К счастью, Александр II к Филарету не прислушался. Новый закон отменил шпицрутены, плети, кошки, наложение клейм, но, в качестве уступки многочисленным противникам гуманизации, временно сохранил розги, равно как и сословные различия. От телесного наказания были полностью освобождены женщины; духовные лица и их дети; учителя народных школ; окончившие курс в уездных и земледельческих и тем более в средних и высших учебных заведениях; крестьяне, занимающие общественные должности по выборам. Розга была сохранена для крестьян по приговорам волостных судов; для каторжников и сосланных на поселение; в виде временной меры, до устройства военных тюрем и военно-исправительных рот, для солдат и матросов, наказанных по суду.

Частичная отмена телесных наказаний взрослых благоприятно сказалась и на школьниках. Либеральный школьный устав 1864 г. расширил нрава педагогических советов и отменил телесные наказания. Важным достижением было появление частных школ и гимназий, которые были свободнее и мобильнее государственных. Тем не менее во многих приходских и сельских школах телесные наказания не исчезли даже в начале XX в., причем скандалы и судебные дела возникали лишь в случаях экстраординарной жестокости.

Еще больше индивидуальных вариаций было в семейном быту. В некоторых семьях детей не пороли, зато в других били регулярно,и общественное мнение принимало это как должное. Например, из 324 опрошенных Д. II. Жбанковым в 1908 г. московских студенток 75 сказали, что дома их секли розгами, а к 85 применяли другие физические наказания: долговременное стояние голыми коленками в углу на горохе, удары по лицу, стсганьс пониже спины мокрой веревкой или вожжами. Причем ни одна из опрошенных не осудила родителей за излишнюю строгость, а пятеро даже сказали, «что их надо было драть сильнее».[582]

г

Советская Россия

Эти традиции продолжились и после 1917 г. Официальная советская педагогика с самого начала считала телесные наказания детей, независимо от их пола и возраста, неприемлемыми и недопустимыми. Во всех типах учебных заведений они были категорически запрещены. Даже в военные годы, когда проблемы школьной дисциплины, особенно в мужских школах, стали чрезвычайно острыми, в Инструкции о применении поощрений и наказаний в школах, разработанной Управлением начальных и средних школ на основе приказа Народного Комиссариата Просвещения РСФСР N 205 от 21 марта 1944 г. «Об укреплении дисциплины в школе», этот принцип формулируется однозначно:

«13. Наказание, являясь педагогическим средством, должно пробудить и обострить у ученика чувство чести и чувство долга, вызвать чувство стыда за совершенный проступок.

14. Недопустимы наказания, оскорбляющие достоинство ученика. Какого бы строгого наказания ни заслужил ученик, недопустимы издевательства и насмешки над ним со стороны наказующих.

Недопустимы телесные наказания и наказания в виде лишения пищи, как несовместимые с общественным строем советского государства и с общим духом советской школы».[583]

Однако на практике эти нормы применялись далеко не всюду и не всегда. Хотя полномасштабной «ритуальной» порки в советской школе не было и быть не могло, подзатыльники, щипки и шлепки раздавались учителями и воспитателями довольно часто (особенно грешили по этой части военруки и физруки). Многое зависело от особенностей учебного заведения, социального происхождения учащегося и оттого, готовы ли были родители его защищать.

Что касается семьи, то здесь почти все оставалось в руках родителей. Советская власть жестко преследовала любые идеологические девиации, например, если ребенок высказывал крамольные политические взгляды или если религиозные родители не разрешали сму/сй вступать в пионеры или комсомол. Домашнее насилие замечали гораздо реже, только когда оно было слишком явным, оставляло заметные следы на теле ребенка или он сам или соседи куда-то жаловались. В таких случаях вмешивались органы опеки или милиция, но мотивировалось эго вмешательство не телесными воздействиями как таковыми, а исключительно их чрезмерной жестокостью.

В житейской педагогике запрет телесных наказаний также порой подвергался сомнению. Чаще всего при этом ссылались на авторитет Л. С. Макаренко: известный эпизод из «Педагогической поэмы», когда Антон Семенович ударил своего воспитанника Задорова, и это только повысило его авторитет среди колонистов. Следует подчеркнуть, что сам Макаренко всегда очень эмоционально и искренне открещивался от подобной интерпретации своего педагогического опыта.

На одной лекции в 1939 г. ему был задан вопрос с места «А что вы думаете относительно ремешка или подзатыльника? Допустимо это?», и Макаренко ответил: «К сожалению, меня почему-то считают специалистом по этому вопросу. Основываются на том, что я один раз ударил Задорова. Вы помните, вероятно, этот случай в “Педагогической поэме”. И многие говорят: вот вы треснули Задорова — и вес пошло хорошо. Значит, нужно трескать. Вопрос спорный. Ударить человека иногда, может быть, полезно, даже взрослого. Есть такие люди, которым следует набить морду. Но никто не может сказать заранее, полезно это или нет. Я противник физических методов воздействия. И раньше был противником. Я ударил Задорова не потому, что своим педагогическим разумом пришел к тому, что это хороший метод. И не потому так благополучно вес кончилось, что это был хороший метод, а потому, что Задоров был благородным человеком. Я Задорова избил, а он протянул мне руку и сказал — все будет хорошо. Редкий человек способен на это. Если бы на его месте был Волохов, он зарезал бы меня. Я в этом не сомневаюсь, я думал, что и Задоров может зарезать, но Задоров оказался человеком в высшей степени благородным. Сейчас он работает одним из ведущих инженеров на постройке Куйбышевского узла. Это мой настоящий друг. Когда он приезжает ко мне, у меня семейное торжество. Один этот случай ничего не означает. Может быть, педагог и нарвется на такое благородное существо: треснет его, а тот ему руку пожмет. Все может быть. Но это ничего не доказывает. Вообще физическое наказание как метод я не могу допустить, тем более в семье. В колонии еще можно сорваться. Там есть какое-то оправдание. Там я один стоял перед сотней людей».[584]

В осуждении физических наказаний Макаренко абсолютно категоричен: «Я сделал большую ошибку, что ударил своего воспитанника За- дорова. В этом поступке я почувствовал крушение своей личности. Я тяжело переживал эти минуты и понял, что не нужно давать волю рукам и допускать мордобой. Теперь я считаю подобные факты огромным педагогическим преступлением и сам отдаю своих подчиненных под суд и добиваюсь за такие преступления 3 лет тюрьмы...»[585]

Эти мысли неоднократно повторяются в «Книге для родителей»: «Если вы бьете вашего ребенка, то для него это во всяком случае трагедия, или трагедия боли и обиды, или трагедия привычного безразличия и жестокого детского терпения. Л вы сами, взрослый человек, личность и гражданин, существо с мозгами и мускулами, вы, наносящий удары по нежному, слабому, растущему телу ребенка, что вы такое?»

По мнению Макаренко, авторитет, построенный на порке, вызывает детскую ложь и человеческую трусость, и одновременно воспитывает в ребенке жестокость. «Из забитых и безвольных детей выходят потом либо слякотные, никчемные люди, либо самодуры».[586] Однако повседневная жизнь не считалась с теориями. Относительно телесных наказаний, как и всего остального, россияне исповедовали тройную мораль: думали одно, говорили другое, делали третье. Профессиональных опросов на эту тему в советское время не было, но когда в конце 1980-х гг. журналист Н. Н. Филиппов[587] с помощью педагогической общественности провел анонимное анкетирование 7,5 тыс. детей от 9 до 15 лет в 15 городах страны. Оказалось, что 60 % родителей использовали в воспитании своих детей телесные наказания; 86 % среди этих наказаний занимала порка, 9 %— стояние в углу (на коленях — на горохе, соли, кирпичах), 5 % — удары по лицу и по голове. Иногда наказание за проступки трудно отличить от простого избиения и сексуального насилия (унизительно оголяют, бьют по половым органам и т. п.).

Характерно, что многие дети, как поротые, так и непоротые, считали этот стиль воспитания нормальным и собирались в будущем, когда вырастут, бить собственных детей. «Какое наказание без ремня? — спрашивает 10-летний мальчик. — Воспитывать детей надо строго, а не сюсюкать с ними, как с маленькими». Девятилетняя Аня, лукаво улыбнувшись, прощебетала: «Конечно, буду бить, как меня мама, что они, лучше, что ли?» 11-летний Вова: «Меня наказывают ремнем ради профилактики по понедельникам, средам и пятницам. Своего же ребенка я буду бить каждый день». Рассудительный 14-лстний Роман говорит: «Меня бьют очень редко. Но если бьют, то но-настоящему — опускают почки». Обязательно буду бить свою дочь или сына, только наказывать нужно ремнем, чтоб не сломать позвоночник ребенку». Это ли не эстафета поколений?

Мемуарная и художественная литература также рисует очень пеструю картину. В некоторых семьях детей никогда не били, в других же норка была повседневной, причем многие взрослые вспоминают се без раздражения, как нечто само собой разумеющееся.

Воспоминания мальчиков

Знаменитый дрессировщик Вальтер Михайлович Запашный (1928— 2007), родившийся в цирковой среде и с раннего детства выступавший на арене (начинал как акробат):

«Гулять было некогда. Если удавалось вырваться и поиграть в казаки-разбойники, это казалось счастьем. Но и тут надо было знать меру: придешь домой вспотевший — не миновать порки <...> Потому что, во-первых, перед работой нельзя уставать, а во-вторых, артисту нельзя простужаться».[588]

Писатель Юрий Петров (р. в 1939 г.):

«Самое главное воспоминание — это постоянный голод и чувство страха, что влетит от строгой мамы. Голод не потому, что дома еды нет, а потому, что после школы, иногда даже не заходя домой, я заруливал с друзьями в какие-нибудь пампасы <...> Вечером за это меня, разумеется, ждала порка <...> Мама увлекалась, до собственных слез вымещая на мне всю свою тревогу за меня, беспутного <...> Бедная мама. А сколько я раз убегал из дома! И это все на ее нервах. Я почему-то этого не понимал. Может, оттого, что она была очень сдержанна в проявлениях любви?»[589]

Интересное описание порки как нормы повседневной жизни и обязательного ритуала мальчишества в рабочем районе позднесоветского Ленинграда дает анонимный автор «ременного» сайта (сохраняю орфографию и пунктуацию оригинала):

«Так же делом чести “настоящего мальчишки”, да и “своей в доску девчонки” считалось быть неистощимым в выдумках и реализации всяческих проделок, т. с. “искать себе на жопу приключений” в переносном и прямом смысле этого слова. В прямом, потому что,

по моим оценкам, на 11строградской порка регулярно применялась в 75 % семей, а в районе за Черной речкой этот процент, как мне кажется, переваливал за 90. Во всяком случае, в том классе, где я проучился с 4-го но 8-й, не пороли только одного мальчика (и это среди 40 детей). Даже учителя в том районе вслух говорили о порке, как об обычном наказании для ребенка <...>

г

Нас она не угнетала, она было привычной <...> было что-то родовое, надежное. Если ты мальчишка, то ясное дело, что раз в неделю ты будешь выпорот: дневник-то на подпись родителям надо раз в неделю давать, а что у настоящего мальчишки в дневнике? — ясно, что есть двойки и замечания, ну и ясно, что за это бывает <...> Над выпоротыми не смеялись. Смеялись над теми, кого наказывали иначе <...> Смеялись как над “гогочками” и трусами, над теми, кто боялся порки и говорил “я в этой проказе участвовать не буду, меня за это выпорют”, над теми, кто просил перед поркой прошения и снисхождения, даже над теми, кто пытался оправдываться перед поркой, над теми, кто вырывался, кричат и плакал во время порки — все это считаюсь признаком изнеженности и трусости. Л кто натворив что- то, на следующий день на вопрос: “Что тебе за это было?” отвечай “Пустяки... Влепили 25 пряжек (а зачастую называлась цифра и большая). Ерунда <...> Я и не шелохнулся,” — над тем не смеялись, тот считался героем <...>

Подать ремень, спустить штаны и самому покорно лечь под порку (как я всегда дела!, да и многие тоже) не унизительно. Чего уж унизительного, если все равно будешь выпорот <...> А так по крайней мере делом можешь выразить признание вины и раскаяние, если их чувствуешь, или, но крайней мере, показать, что у тебя достаточно силы воли преодолеть свой страх перед поркой <...> Родители одного моего одноклассника были в разводе, и он жил с мамой, которая считала, что раз парень растет без отца, так мать должна быть с ним особенно строга. От такой строгости этот мальчишка был "чемпионом” класса но получаемым дома поркам. С работы его мама приезжала всегда в одно время: без десяти четыре. Мама его дневник проверяла каждый день (впрочем у меня тоже так было, и это, вполне логично, считалось большей строгостью: несколько порок в неделю вместо одной). Так вот если у этого парня были в дневнике двойки или замечания, то он за 5 минут до прихода мамы ставил к изголовью своей кровати стул, на селенье стула клад развернутый на странице с двойкой или замечанием дневник, вынимал из своих штанов ремень и вешал его на спинку стула, спускал штаны и ложился на кравать голой попой кверху ждать маму. Я, если был в это время в гостях у него, выходил из деликатности в корридор. Маме, когда она приходила, оставалось только рассмотреть дневник, вынести приговор (а этого парня, как и меня,

как и многих других, всегда пороли по счету уларов) и привести его в исполнение. Парень, по крайней мерс, избегал еще “ведра” нотаций, которое мама на него могла “вылить”. А вид ремня и готовой к порке попы нс провоцировал на нотации, ибо осознание вины и раскаяние было очевидно <...>

Такая рядоположснность даст еще ощущение “законности”. Ты нс игрушка в руках родительского произвола, а объект “правовых отношений”. Есть семейный закон (пусть ты в его разработке и нс участвовал). Ты знаешь, что за то-то — от стольких ударов до стольких, а за другое — другое число. Перед поркой родитель как бы "судит" тебя, вы как бы даже равны перед законом. В каком-то смысле он даже не может тебя нс пороть <...> А просить о прощении или снисхождении это как бы разрушать рамки закона и признавать, что ты во власти произвола. На мой взгляд, это очень унизительно».

Некоторые отцы выполняют свои карательные обязанности истово и с энтузиазмом. Для других это просто ролевое поведение, ритуал, от которого нельзя уклониться.

«Меня используют в качестве, так сказать, орудия возмездия и некоторого фактора карающего меча правосудия. Карающего меча, когда нужно накричать, когда он уже, так сказать, всех довел, когда нужно выключить игру, когда нужно нахлопать по заднице и т. д. и т. п.».

«...Я никогда не пытался карать их, шуметь мог, кричать, вроде как делать грозный вид. Если они там делали что-то нс так, сначала я должен был вот <...> хотя бы вид сделать, что я грозный, я ругаюсь. Это функция отца. Все их шалости нс должны проходить бесследно. Тем нс менее, я всегда примерял это все на себя, что он делает, и всегда пытался войти в их шкуру. Я всегда понимал, что они нс делают ничего из ряда вон выходящего, я такой же. Поэтому, я делал вид, что я наказываю, а так я их всегда понимал».[590]

Воспоминания девочек

Если в центре мальчишеских мемуаров стоят соображения «справедливости» и собственной «крутизны», то воспоминания девочек, хронологически более поздние и расположенные на другом сайте, выглядят более эмоциональными и часто негативными.

Светлана

«Мне 15 лет. Раньше меня вроде и не шлепали даже, ну разве так, чуток совсем, когда маленькая была. В угол иногда ставили. Первый раз меня выпорола мама в 9 лет. Теперь знаю, что это очень поздно. Почти всех, с кем тут говорила, пороли намного раньше. Я узнала, что некоторых пороли уже с 5 лет. Мама порола в первый раз за то, что прогуляли половину уроков с подружкой. И еще я соврать успела, что все, порядок в школе. Так бы может и не били, если б честно призналась. В тот раз я вообще боялась, что мне предстоит весь остаток дня в углу простоять. Это перед тем как я поняла, что она меня накажет ремнем. Мама завела в комнату, велела спустить штаны и лечь на кровать. Отец был в другой комнате, но с самого начала знал, зачем мама меня повела в комнату. Наверно лучше меня знал, что меня ждет. Перед тем, как начать порку мама сказала типа того, “ну вот, пора тебе узнать, что такое ремень”. Я спустила трусики сама и легла вдоль кровати. Мне было правда страшно, но только немножко. Вообще в тот момент я еще радовалась, что мама не орала за это на меня, и что в угол не поставила надолго. Л после первого удара ремнем я вся скрючилась и потом вскочила почти. Мама пригрозила папу позвать, если я не лягу обратно. Мама порола ремнем так больноооо!!! Я бы и не представляла себе, как это больно может быть!!! Это прямо шок для меня был. Я наверно почти сразу орать начала. Я знала, что некоторых ремнем наказывают, но никогда не думала, что это так ужасно!!! Больноооооо!!!!!!!! Я вцепилась во что-то и орала! Орала как резаная. Ремешок опустился на попу не меньше, чем 10—15 раз. Вот в тот первый раз не знаю даже какой ремешок был, но бил очень больно. Ремешок норол по голенькой попе и еще на своих ногах несколько следов потом видела. Попа потом была сначала багровая, а потом фиолетовая. После того, как мама закончила порку, я еще долго ревела. Но как-то болеть сильно вроде быстро перестало. Сидеть могла, но чувствовала что больно. Потом до 14 лет было еще 4 порки и они запомнились так же, как первая. Было очень сильно больно!!! Но все эти наказания были справедливы, я их заслужила и на маму не обижаюсь».

Дарья

«Я была очень маленькая, но помню все прекрасно! Мне было всего 4 года. Я взяла деньги без разрешения и купила в магазине огромный кулек конфет, чтобы весь двор угостить сладеньким. До сих нор удивляюсь, как продавцы мне продали? Хотя, наверное, ничего странного, я была хорошей девочкой и очень рано стала самостоятельной. Ведь за хлебом меня сами родители отправляли, магазин был практически во дворе дома. Мама увидела меня, когда я вышла из магазина. Она привела меня домой. Конечно, объяснила, что я сотворила — фактически, украла деньги у мамы с папой. Это был очень серьезный проступок в се глазах (да, собственно говоря, так оно и есть) <...> На мне было платьице. Я лаже помню — какое именно, потому, что этот эпизод очень сильно врезался мне в память. Платьице было синенькое в мелкий беленький горошек. А трусики — беленькие. И беленький воротничок, и беленький фартучек. Мама мне шила красивые фартучки, я любила помогать по дому. Я стояла в углу и упиралась, не хотела снимать трусики. Хотя, я всегда была очень покладистым и послушным ребенком! Она сказала, что если не спустишь трусики, то получишь еще сильнее. Мне было очень страшно. Я сс не понимала. Я просила прощения и обещала, что больше никогда не возьму денег. Но она была непреклонна».

Анастасия

«Мне сейчас 17 лет. Когда я была маленькая, то, как и все лети делала то, что категорически запрещали делать. А так же была дико капризной. Когда мама не справлялась словами, переходила к ремню. Мама всегда шлёпала меня ремнём только за очень серьёзные проступки. Теперь точно знаю — так мне и надо! Не всегда ремнём, бывало и прыгалками, тем, что первое под руку попадётся. Прыгалки резиновые, бьют ощутимо. Всегда меня пороли стоя, не знаю почему, наверно были какие-то причины. Может, лучше чувствуется. И когда прыгалками стегали, то тоже снимали штаны».

Наталья

«Расскажу, как наказывали поркой в семье моих знакомых. Раньше я бывала нянькой в этой семье и с родителями дружна. Их семья верующая. Делалось это на ночь после того, как дети уже умылись. Малышу было 7 лет, девочке 3 года, я не знаю, наказывают сс или нет. Ребенок знал, что он провинился днем и его ждет порка. Знает этот малыш и то, что его очень любят, и именно потому его накажут. Перед тем, как лечь спать, с него просто сняли штанишки и отшлепали ремешком. При этом отец сказал, что он не хотел сына наказывать, но сын виноват и должен быть наказан, то есть наказание должно быть не сгоряча, а обдуманно. Порка была ремешком по голой попе, провинность была этого текущего дня, порол отец. Ребенок естественно чувствовал боль и плакал, потом его приласкали и сказали ему, что его очень любят, но он поступил неправильно и потому его наказывают. Девочка тоже присутствовала при наказании (ей 3 года), так как порка была в спальне детей. Мама поддерживала в этом папу и говорила сыну — “Я тебя очень люблю, и не хотела бы что бы тебя папа шлепал ремешком, но ты провинился и тебя нужно наказать”. На самом деле очень важно, когда родители в своих требованиях к ребенку выдерживают одинаковую позицию. Я сама тоже приемлю их вариант наказаний. Считаю, что наказание должно быть не сразу, а обдуманным и вечером. Однако меня саму в детстве пороли сразу».

«Я старший ребенок в семье и наказывать ремнем начали лет с 7—8. Лупили начиная с оговорок (мое воспитание было очень строгим) и заканчивая опозданием с прогулки на 5 минут, цветом моей помады. Еще тогда я поняла, что я не особо желанный ребенок и моя беда в том, что я одинаково похожа на родителей. Внешне на обоих, характером больше на отца. Поэтому желание его было — сломить. Его мать очень властная женщина, сама воспитанная в строгости, довлела на него, но и помогала ему всю жизнь. Так как мои родители военнослужащие и часто были в разъездах, то большую часть времени до 6 лет я была с бабушкой. Только относилась она ко мне лучше, чем к своему сыну. Может это зависть отца, может злоба на мать, но отношение его ко мне было ненавистным. Иногда это были взрывы эмоций со стороны отца и использовалось все, что попадалось под руку. Иногда конкретное наказание за что-либо.

Могу сказать по себе, что йотом боязнь ремня и боли проходит. Начинается “вызов” родителям, что я вот такая и даже ремнем мою дурь не выбить! Тогда отец решил, что если оставить явные следы порки и побоев на видимых частях тела, то такие действия меня точно напугают. Следы от ремня и потом от прыгалки остались на лице, кистях рук. Следы на моем теле его никогда не смущали. За следы и другие свои действия стыдно ему никогда не было. Это было скорее способ унизить и показать мне кто прав».

Несмотря на гендерные особенности восприятия, эти девочки и мальчики одинаково оказались посетителями «ременного» сайта, который посторонние едва ли посещают. Это значит, что пережитая в детстве порка имела долгосрочные психосексуальные последствия и способствовала развитию определенной зависимости. Заботясь преимущественно о поддержании благолепия своего морально-политического имиджа, советская власть старалась не привлекать внимания к несовпадению слова и дела. Но в 1980-х гг. заговор молчания вокруг телесных наказаний нарушили знаменитый детский хирург Станислав Яковлевич Долецкий (1919-1994) и писатель и педагог Симон Львович Соловейчик (1930—1996), вскоре к ним присоединился замечательный детский писатель и правозащитник Анатолий Иванович Приставкин (1931-2008).

В «Известиях», а затем в «Учительской газете» Долецкий привлек внимание общественности к случаям избиения детей собственными родителями. «Травма физическая, на мой взгляд, не самое страшное зло, которое причиняют ребенку. Страдает его психика. Он озлобляется, становится агрессивным, жестоким, деформируется его личность. В будущем он точно таким же методом станет воспитывать своих детей. Уважение или любовь к родителям заменяется страхом. Немало случаев, когда физическое насилие на всю жизнь изменяет отношение ребенка к родным. Л сколько раз не только насилие, по даже страх перед ним может повлечь за собой уход ребенка из дому или даже попытку самоубийства».

Долсцкий сформулировал понятие «синдром опасного обращения с детьми» (СООСД): «Поговорите с людьми самого разного возраста и образования. Пословицу приведут ”3а одного битого — двух небитых дают”». А ведь речь в ней идет не о насилии, а о жизненном опыте, преодолении трудностей. Расскажут, что из Максима Горького, которого дед порол каждую субботу, получился великий русский писатель. Но исключение подтверждает правило. Никто не подсчитывал, сколько талантливых людей, сколько незаурядных личностей было забито. Припомнят времена, когда линейка, ремень, розги вырастили неплохие поколения. Но при этом забудут назвать имена тех, кто составляет славу нашей культуры, науки, и то, что людей этих воспитывали без битья и унижений. И о том забудут, что существуют целые регионы земного шара, где детей никогда физически не наказывают...

На протяжении многих веков люди вырабатывали правила, которые помогали им жить и воспитывать детей. Они положены в основу самовоспитания человека, ибо воспитание детей начинается с самовоспитания родителей. Вот одно из них: “Тысячу раз подумай, прежде чем ударить. Удар обратно не возьмешь” <...>

“Почему вы даете сыну пощечины и подзатыльники? — спросил я отца одного ребенка. — Ведь касаться лица ребенка — глубокое для него оскорбление, а бить по голове — преступление”, он смутился и сказал: “Голова ближе... Наклоняться не надо”. Мне вспомнился Есенин: “И зверье, как братьев наших меньших, никогда не бил по голове”.

Современная медицина твердо установила: любые способы насилия, оскорбления, унижения представляют опасность для развивающегося детского организма. Воспитание всегда тесно связано со здоровьем ребенка»[591].

Столь же последовательно, но не с социально-медицинских, а с философско-педагогических позиций осуждал телесные наказания С. Соловейчик.[592]

На волне общей либерализации советской жизни и повышения ценности человеческой личности, эти идеи были востребованы общественным сознанием и способствовали формированию более критического отношения к телесным наказаниям. Термин «СООСД» даже вошел в некоторые отечественные психологические словари.

Современная Россия

В постсоветской России картина остается противоречивой. С одной стороны, налицо заметное усиление критического отношения к телесным наказаниям, причем не только как к проявлению насилия и жестокости, но и принципиально. С другой стороны, обнищание и общая криминализация страны способствуют росту насилия также и по отношению к детям. Отличить реальный рост такого рода поступков от иллюзий массового сознания, склонного ностальгически идеализировать прошлое («раньше все было хорошо, а теперь детей насилуют и избивают»), зачастую трудно. Тем более что власть и оппозиция играют на одной и той же площадке и пользуются теми же аргументами, правда «виновники» у них разные. Коммунисты и демократы-западники говорят об ужасающем росте насилия над детьми, чтобы показать, до чего довел страну «путинский режим». Церковники и ультранационалисты используют те же цифры для компрометации «гнилого либерализма», «растленного Запада» и «лихих 90-х». А чиновники и депутаты, вместо того чтобы ответить, почему за годы их правления обращение с детьми ухудшилось, с помощью тех же данных доказывают, как сложны стоящие перед ними задачи и как истово они заботятся о детях своих избирателей. «Защита детей» — лучший способ отвлечь внимание населения от провалов государственной политики.

Если даже официальная криминальная статистика о сексуальных преступлениях против детей, которая может и должна строиться по четким статьям Уголовного кодекса, ненадежна и недостоверна,[593] чего ждать от думских и правительственных комиссий, когда их отчеты вообще не поддаются проверке в силу непрофсссиональности. Кем и как получены исходные данные, как правило, неизвестно. Я не берусь оспаривать приведенные в начале этой статьи цифры, однако не исключаю и того, что часть из них — пропагандистские страшилки. Критиковать их трудно, да и опасно. Скажешь, что цифры преувеличены, тебя сразу же обвинят в ненависти к детям и потворстве насилия над ними. А если сказать, что они преуменьшены, причем насилие над детьми ежегодно растет, независимо от социально-экономического состояния страны и изменений законодательства, получается не только безнадежный пессимизм, но и «русофобия»: чего можно ждать от народа, состоящего наполовину из садистов?

Проводимые независимыми общественными и научными организациями массовые опросы кажутся более объективными, впрочем, в них тоже немало неясностей и противоречий.

Степень распространенности телесных наказаний

Из респондентов ФОМ (опрос 2004 г.) не испытали физических наказаний 27 %, испытали — 40 %. «Били тем, что было иод рукой»; «веревкой, палкой»; «крапивой или прутиком», «офицерским ремнем». Однако когортные показатели определенно говорят о смягчении нравов: среди 18—24-лстних непоротых оказалось 33 %, а среди 55-64-лстних — лишь 18 %.[594]

В позднейшем опросе ФОМ (2008 г.)[595] о пережитых телесных наказаниях упомянул каждый второй респондент, причем 16 % из них наказывали часто и 33 % — редко. Мальчиков наказывают значительно чаще, чем девочек: совсем не наказывали 40 % мужчин и 55 % женщин, часто — 20 и 12 %, редко — 37 и 29 %. Мнение, что сегодня в России нет родителей, которые бы физически наказывали своих детей, поддержали лишь 2 % участников опроса. Но 52 % мужчин и 32 % женщин считают, что их пороли заслуженно. Сравнивая сегодняшнюю ситуацию с периодом своего школьного детства, 26 % опрошенных предположили, что сейчас детей физически наказывают реже, 17 % — что чаще, 17 % — что в этом вопросе мало что изменилось; остальные затруднились ответить. Интерпретируют эти предполагаемые сдвиги также по-разному. Одни (5 %) считают, что «раньше строже относились к детям», а сейчас их «больше жалеют, балуют». Другие говорят, что «изменились подходы к воспитанию»; «сейчас как-то не принято бить детей»; «нецивилизованные методы — так все считают»; «больше уговаривают». Некоторые видят в этом признак возросшего уровня педагогической и общей культуры родителей: «более грамотные родители»; «более педагогически грамотные»; «люди стали цивилизованнее»; «повышается культурный уровень» (3 %). Другие 3 %, наоборот, считают их свидетельством невнимания, наплевательского отношения к детям: «безразличия больше со стороны родителей: чем бы дитя ни тешилось...»; «взрослым не до детей, работают»; «вообще не заботятся о детях»; «их не воспитывают, они брошены, по улицам бегают, по помойкам»; «наплевать на детей». Отдельные респонденты полагают, что причиной перемен в методах воспитания являются не столько родители, сколько сами дети: «дети сами не позволяют так с ними поступать»; «дети стали знать свои права»; «дети стали умнее, лишний раз их не тронешь»; «дети ранимы, очень грамотные сейчас, могут и отпор сделать» (2 %).

По данным исследования по заказу Фонда поддержки детей в апре- ле-мае 2009 г. (репрезентативная общероссийская выборка, 1225 рес- иондентов в возрасте от 16 до 44 лет),[596] 51,8 % опрошенных родителей признались, что прибегали к физическому наказанию «в воспитательных целях», причем 1,8 % делали это часто, 17,8 % — иногда, а 31,4 % — редко; женщины прибегают к физическому наказанию детей чаще, чем мужчины (доля женщин — 56,8 %, доля мужчин — 44,5 %). Авторы связывают это с тем, что матери чаще беруг на себя ответственность за воспитание детей. На распространенность телесных наказаний насилия в семье больше всего влияют два фактора: уровень дохода и уровень образования. Среди обеспеченных респондентов уровень распространения физических наказаний намного ниже, чем среди бедных (соответственно 40,1 % и 62,6 %). Болес образованные респонденты реже применяют физическое наказание, чем необразованные.

Интересно региональное исследование, составленное из нескольких блоков, саратовского Цетра социальной политики и гендерных исследований.[597] В 2006 г. в трех городах России (Ижевск, Самара, Саратов) был проведен уличный экспресс-опрос горожан, анкетирование школьников и родителей, а также интервью со специалистами. В опросе приняли участие 1783 человека, в том числе 842 родителя несовершеннолетних детей. Позже в Саратове, Самаре, Ижевске и Казани опросили 700 школьников от 8 до 14 лет и 510 родителей. Дизайн выборки подразумевал опрос в каждом городе группы родителей по месту учебы их детей, как правило, на родительских собраниях в школе. Дети опрашивались после занятий — всем классом, причем в каждом городе были обследованы два тина школ — школа в «благополучном» районе и «неблагополучном», но 85 человек в каждом из типов школ. Саратовские социологи пытались разграничить «физические наказания» как одну из форм домашней дисцишшны и «насилие над детьми». Обычно люди эти явления различают, понимая под физическим насилием нанесение телесных повреждений, которые причиняют ущерб здоровью ребенка, нарушают его психическое и социальное развитие. Хотя почти 35 % опрошенных взрослых и 61,4 % родителей считают физическое наказание детей просто «формой воспитания», большинство определенно предпочитает более мягкие формы дисциплинирования. Физические наказания (наказание ремнем, подзатыльники, оплеухи) упоминают примерно 18 % респондентов.

Несколькими опросами, проведенными с 1998 г. под руководством кандидата социологических наук Н. Д. Шсляпина (не имея доступа к первичным данным, я не могу судить о качестве выборки и методах подсчета), выявлена повышенная склонность к телесным наказаниям в семьях военных и сотрудников милиции.[598] Среди опрошенных петербургских студентов, подвергавшихся дома побоям, 26 % росли в семьях силовиков, именно в них физические наказания носили регулярный характер, а то и превращались в изощренные ритуалы; нередко им подвергались не дошколята, а юноши (а чаще — девушки) до 16—19 лет. Для многих из них порка остается атрибутом повседневной жизни даже в 22 года! Выясняя, кого, как и чем родители били, а если не били, то почему, социологи обнаружили, что практикующие порку штатские паны чаще всего люди необразованные и пьющие, а в семьях силовиков физическую жестокость при воспитании применяют даже доктора наук. Был составлен и рейтинг орудий наказания. Первое место в этом хит-параде занял форменный ремень, силу которого ощутили на себе 75 % исправляемого контингента. На втором месте, казалось бы, вполне мирная скакалка, которая скакала по телам 13 % опрошенных, чаще женского пола. На третьем — проверенный веками дедовский прут, набравший около 5%. Встречаются и болсс экзотические варианты, например, рулон фольги, выбивалка, тапочки, кипятильник, труба от пылесоса, молоток и даже... живая курица! Самое же грустное: 82 % петербургских студентов сказали, что применявшиеся к ним методы телесного воздействия были необходимы, а 61 % — что полностью одобряют битье как способ воспитания. Между прочим, часть этих студентов — будущие педагоги.

Наиболее методологически совершенное и единственное теоретически ориентированное отечественное исследование, с использованием международно признанного инструмента измерения дисциплинарного воздействия (ИИДВ) (dimensions of discipline inventory, DD1) Мюррея Страуса,[599] выполнено иод руководством А. В. Лысовой во Владивостоке.[600] В 2007 г. было опрошено 575 взрослых жителей (51 % женщин) этого города, у которых хотя бы один ребенок младше 18 лет проживал вместе с ними большую часть недели. Под телесным наказанием авторы понимают применение родителем или замещающим его лицом физической силы с намерением причинить ребенку боль (исключая физические повреждения) с целью коррекции и контроля его поведения. В отличие от физического насилия, телесное наказание — чаще всего легитимный акт, который непризнается преступлением, редко приводит к телесным повреждениям и психологическим травмам ребенка и считается в обществе приемлемой формой поведения родителей в отношении собственных детей. Выяснилось, что около половины — 46 % — опрошенных родителей применяли телесное наказание к своим детям. Этот показатель близок к данным США, где около 40 % родителей хотя бы раз физически наказывали своего ребенка. Что касается гендерных различий, то, как и в США, матери чаще отцов телесно наказывают детей (50 % опрошенных матерей против 36 % отцов), самая распространенная форма наказания — пощечины и подзатыльники, и среди женщин, и среди мужчин, но мужчины в большей степени, чем женщины, используют для наказания какой- либо предмет, например ремень или палку. Работа А. В. Лысовой — единственное российское исследование телесных наказаний, представленное на международных научных форумах. Однако выборка его невелика и к тому же не является случайной (почти 52 % респондентов имели высшее образование, а такие люди менее склонны применять и одобрять телесные наказания), для широких обобщений и кросс- культурных сопоставлений этого недостаточно.

f

А что говорят сами дети? Из опрошенных в 2001 г. московских старшеклассников (7—11 класс) только 3,1 % мальчиков и 2,8 % девочек признали, что родители применяют к ним в качестве наказания физическую силу.[601] В саратовских исследованиях Е. Р. Ярской-Смирновой на вопрос «Приходилось ли тебе убегать из дома?» утвердительно ответили 5 % опрошенных детей; на вопрос «Почему?» 14 % заявили, что их дома бьют. На вопрос «Как часто родители бьют тебя?» 2 % детей сказали «часто», 21 % — «редко», 76 % — «никогда». За что бьют? За оценки — 42 %, за плохое поведение — 79 %, просто так — 6 %. 40 % детей признают, что наказание они «заслужили».

Если учесть разницу возраста и социальных условий, детские ответы так же неоднозначны и трудно сопоставимы, как родительские.

Отношение к телесным наказаниям

Па вопрос всесоюзной анкеты ВЦИОМ (апрель 1992 г.) «Допустимо ли наказывать детей физически?» утвердительно ответили только 16 % россиян, против высказались 58 %. Русские оказались гораздо гуманнее других народов бывшего СССР: телесные наказания детей в то время считали нормальными, допустимыми 24 % эстонцев, 29 % литовцев и 39 % узбеков. Возможно, в России сильнее сказывались тогдашние советские стереотипы. Когда люди начали высказывать соб-ственнос мнение, их установки стали более жесткими. При опросе ФОМ в 2004 г. телесные наказания детей сочли допустимыми свыше половины — 54 % — россиян, «против» — лишь 47 %. Наиболее либеральны москвичи — 48 %, молодежь от 18 до 24 лет — 50 %, и тс, кого в детстве физически не наказывали — 52 %. Однако о реальной динамике судить трудно — слишком разные выборки и анкеты. При опросе ФОМ в 2008 г. с мнением, что телесные наказания детей школьного возраста «иногда необходимы», согласились 67 %. На вопрос «Левада-центра» (2004 г.) «Имеют ли право родители подростка 13—14 лет наказывать его физически?» утвердительно ответили 37 % (в 2000 г. было 27 %), отрицательно — 61 %.[602] По здесь ограничительным фактором является возраст наказываемых (право — правом, а выпороть подростка не так- то просто).

В опросе Исследовательского центра портала SupcrJob.ru (март 2008 г.) телесные наказания в общем виде сочли необходимым методом воспитания лишь 9 % россиян. Но «необходимое» и «допустимое» — вещи разные. Некоторые респонденты считают такую меру допустимой лишь в отношении мальчиков. Другие апеллируют к собственному опыту: «Нас же тоже шлёпали, и ничего. Выросли нормальными»; «На себе испытала — полезно». Большинство — 61 % — считают «физическое воздействие на детей с воспитательными целями» крайне нежелательным и возможным только в исключительных случаях. Принципиально недопустимым телесное наказание детей считают только 30 % опрошенных, которые думают, что применение ремня или подзатыльников порождает лишь «негативную реакцию, страх, подавляет самостоятельность», «способствует развитию у ребенка различных комплексов». При этом мужчин, считающих телесные наказания неотъемлемой частью воспитательного процесса, вдвое больше, чем женщин (12 % против 6 %), неприемлемыми их признают 34% женщин и 25 % мужчин. Чаще других о пользе шлепка и подзатыльника говорят люди старше 50 лет, а наибольшее число их противников — среди молодежи до 20 лет. Категорически против телесных наказаний 25% россиян, имеющих детей, и каждый третий (33 %) среди бездетных.[603]

Согласно исследованию Фонда поддержки детей, находящихся в трудной жизненной ситуации, 36,9 % родителей считают, что физическое насилие вредно для детей, но 5,6 % полагают, что «без рукоприкладства» воспитать ребенка нельзя. С трудностями концептуального разграничения «телесных наказаний» и «жестокого обращения с детьми» столкнулись и саратовские социологи: каждый третий опрошенный знает о случаях жестокого обращения с детьми, почти половина признаеттелесные наказания недопустимыми, треть полагает, что применять их следует в зависимости от ситуации, один из десяти считает, что бить детей можно.

г

Одна из главных причин распространенности телесных наказаний в России — общая «притсрнслость» к насилию, жертвами которой являются не только взрослые, но и дети. Самописания разных поколений зачастую неразличимы. Вот как выглядит обмен опытом:

«Порют меня практически ежедневно! За плохую успеваемость, за редкостное курение, принятие алкогольных напитков, например если я задерживаюсь где-нибудь хоть на 15 мин! Все равно будет порка! Отец у меня строгий, но справедливый!! Чаще всего он меня лупит ремнем, только не пряжкой, а складывает вдвое. Я снимаю штаны вместе с трусами и становлюсь на четвереньки, животом на диван. Иногда если я слишком дергаюсь, то без дивана, тогда отец зажимает мое тело с боков.

А тебя твой отец пряжкой лупит? Мне иногда только угрожает, что будет бить пряжкой, но всегда жалеет. Если шлепает рукой, то обычно у него на коленях, или просто стоя. Летом в деревне отец лупит меня крапивой и ивовым прутом, тогда он заставляет меня раздеваться совсем догола».

«Андрей, как ты считаешь подростков надо наказывать ремнем или нет? Тебя самого когда-нибудь ремнем наказывал? Если да то какие при этом испытываешь чувства, как происходит порка?

— Считаю, что надо. Но, это обязательно должно быть как-то регламентировано. Иначе, кроме новой волны семейного и пр. насилия над детьми мы ничего не получим. Что до меня, конечно, в детстве бывало лупили. Лет до 12. Не Moiy сказать что незаслуженно. Был довольно таки большим хулиганом. Впрочем, таким и остался. Порка лишь слегка осаживала. Считаю, что в воспитательном процессе она необходима только тогда, когда есть что поставить в альтернативу. То есть, когда лупят для того, что бы проще было принять ребенку то, что ему дастся. Чтобы меньше с его стороны было упрямства.

А чувства... Ясно, что не сладко. Правда, так, как это зачастую описывается в тех рассказах, которые есть в инстс, у меня в детстве никогда не было. Нет, было почти так же один раз — мне 10 лет тогда было. Я чего то наделал на даче и дед спустил с меня штаны и разложив на верстаке отхлестал прутом. Если тебя интересует — есть ли сексуальные и эротические чувства при этом. Писюн помню стоял перед тем как... Позже, когда появилось открыто что то , что можно об этом почитать и посмотреть, то с удовольствием это делал — возбуждение от этого испытываю. Но сам никогда не извращался в этом. Хотя мало, но пороть детей самому приходилось. Лупил их всегда ремнем и всегда лежа на кровати. Естественно без штанов».

«Наверное, 11 лет такой возраст, когда начинают пороть Smile. Меня тоже впервые выпороли в 11 лет. Порол отец. Он тогда пришел с родительского собрания и сказал что нам надо серьёзно поговорить... Больше закрыться я уже не пытался, да и вырваться тоже. И просто вздрагивал, орал и ревел навзрыд. Просить о пощаде мне как-то не пришло на ум, да и мальчишеская гордость не позволяла. Я не считал удары. Не думаю, что их тогда было больше 10—15, но мне казалось что это длится вечно. Когда отец закончил он просто ушел, а я остался лежать на этой же кровати, жался себя несчастного. Когда я выревелся, я встал и посмотрел на свою попу. Мне казалось, что там должны быть синяки и кровоподтеки, но к моему удивлению, она только слегка покраснела. Я одел штаны и пошел на кухню выпить воды. Отец сидел на кухне, а мама канала ему валерианки. Я понял, что он тоже переживает и решил на этом сыграть. Я корчил из себя обиженного еще дня два, и разговаривал с ним сквозь зубы. А потом мы как-то помирились и отношения стали прежними. За учебу .меня больше не пороли. Я перестал прогуливать школу, и рассказывал с тех пор родителям всю правду об успеваемости, ну или почти всю».

«Порол старший брат. Ничего так не отрезвляет взрослеющего и начинающего борзеть мальчика, как хорошая порка — других способов НЕТ».

Некоторые «телесно-воспитатсльныс» практики выглядят довольно экзотическими. В газетах были объявления том, что одинокая мать, причем доцент, будучи не в силах сама справиться с сыном-подростком, ищет для этой цели профессионального «поротсля». Спрос рождает предложение:

«“Снимай штаны, акселерат!” — обычно с такой фразы приступает к исполнению своей работы по перевоспитанию трудных подростков бывший физрук одной из тюменских школ Евгений Чуваков. Все началось около года назад, когда к Евгению обратилась заплаканная соседка, одна воспитывающая 13-лстнего сына. Парень окончательно отбился от рук: перестал слушаться мать, пропускает занятия в школе, на любые замечания реагирует по-хамски... Больше того, уставшая от работы и постоянных недомолвок с сыном, мать обнаружила в кармане его куртки сигареты и пивные пробки.

— Короче говоря, соседка уговорила меня провести с се оболтусом серьезную профилактическую беседу, — рассказывает Евгений. — Она была почему-то уверена, что именно такой мужчина, как я, способен внушить зарвавшемуся подростку хоть какие-то нормы поведения. “Если надо, — сказала отчаявшаяся женщина, — можно припугнуть и даже применить силу...” В разумных пределах, конечно. И за отдельную плату.

Вечером того же дня Евгений переступил порог соседской квартиры. Хозяйка вежливо извинилась, взяла объемистую сумку и ушла в магазин за продуктами. А когда минут через сорок вернулась, то застала своего долговязого отпрыска растерянным и непривычно смирным. Парень даже взял из сё рук тяжелую поклажу и унес на кухню, где к тому времени уже закипал чайник.

— В тот раз я от гонорара за свою работу наотрез отказался, — продолжает Евгений. — Но вскоре после этого ко мне с такой же настоятельной просьбой пришли еще две мамаши, знакомые моей соседки. Они буквально на коленях умоляли меня хоть как-то повлиять на их сынков: одному было четырнадцать, другому — пятнадцать лет. Тоже не хотели учиться и ни в грош нс ставили слезы своих матерей. Пришлось с одним из них вежливо, но строго поговорить, а другого — просто выпороть. А потом заявки посыпались как из рога изобилия. Это отнимало мое личное время, и я стал брать с заказчиц небольшую, чисто символическую, плату за свои “уроки вежливости”, чтобы хоть транспортные расходы возместить. Теперь у меня есть даже постоянные клиенты — к ним время от времени приезжаю, чтобы закрепить полученные навыки...

Евгений уверен, что процесс перевоспитания должен носить характер шоковой терапии, чтобы оборзевшие шпанята прониклись ситуацией глубоко и надежно. Нередко его подопечные орут благим матом, и тогда Евгений запечатывает их рты скотчем, продолжая во время порки вести нравоучительную беседу. Иногда урок длится больше часа с двумя перерывами, во время которых Евгений ласково просит дать обещание выполнять все требования матери и вообще не расстраивать её по пустякам. Чаще всего такие обещания даются и, не приведи Господи, если не сдерживаются: повторный визит может принести немало боли и страданий».[604]

Это звучит фантастически, но известный русский писатель и философ В. В. Розанов, который после окончания Московского университета (1882) 11 лет проработал гимназическим учителем истории и географии и классным наставником, рассказывает, что к нему, как к последнему прибежищу, нередко являлись матери учеников (всегда вдовы) с просьбою наказать розгами (т. е. чтобы это было сделано в гимназии) своего разболтавшегося мальчугана: «“Сестер колотит, меня не слушает, ничего не могу сделать” etc; я, конечно, объяснял, что это запрещено всеми параграфами, но, зная конкретно (ведь в педагогической литературе фигурируют в качестве примеров лишь бумажные манекены, которых “во всем можно убедить словами”, и, конечно, зачем для них наказание?) мальчишку способного и, что называется, взорвавшегося, потерявшего голову от баловства, всегда давал совет — обратиться к кому-нибуль по соседству или из родственников и больно-больно высечь его». Никаких нравственных сомнений по этому поводу Розанов не испытывал: «Что касается “унижения человеческой природы”, будто бы наносимого розгой, то ведь не унизила она Лютера, нашего Ломоносова; отчего же бы унизило современных мальчишек?»[605]

Возможно, отчасти это связано с садистскими наклонностями писателя. Один из бывших учеников так вспоминает его обращение с первоклассниками:

«Когда ученик отвечал, стоя перед партой, Вас. Вас. подходил к нему вплотную, обнимал за шею и брал за мочку его ухо и пока тот отвечал, все время крутил ее, а когда ученик ошибался, то больно дергал. Если ученик отвечал с места, то он садился на его место на парте, а отвечающего ставил у себя между ногами и все время сжимал ими ученика и больно щипал, если тот ошибался, Если ученик читал выбранный им урок, сидя на своем месте, Вас. Вас. подходил к нему сзади и пером больно колол его в шею, когда он ошибался. Если ученик протестовал и хныкал, то Вас. Вас. колол его еще больней. От этих уколов у некоторых учеников на всю жизнь сохранилась чернильная татуировка. Иногда во время чтения нового урока <...> Вас. Вас. отходил к кафедре, глубоко засовывал обе руки в карман брюк, а затем начинал производить [ими] какие-то манипуляции. Кто-нибудь из учеников замечал это и фыркал, и тут-то начиналось, как мы называли, избиение младенцев».[606]

Тем не менее некоторые старшие ученики, например, будущий писатель Михаил Пришвин, которого по записке Розанова исключили из гимназии, впоследствии прощали бывшего наставника, признавая, что сами его довели.

Но садизм — не обязательное условие порки. А. Г1. Чехов, которого в детстве отец нещадно порол, чего писатель не забыл и не простил, в рассказе «О драме» описывает сцену порки ио-родствснному на дому:

«Послышался звонок... Полуехтов, вставший было, чтобы нервно зашагать из угла в угол, опять сел... В комнату вошел маленький краснощекий гимназист в шинели и с ранцем на спине... Он робко подошел к столу, шаркнул ножкой и подал Полуехтову письмо.

— Кланялась вам, дяденька, мамаша, — сказал он, — и велела передать вам это письмо.

Полусхтов распечатал конверт, надел очки, громко просопел и принялся за чтение.

Сейчас, душенька! — сказал он, прочитав письмо и поднимаясь. — Пойдем... Извини, Филя, я оставлю тебя на секундочку.

Полусхтов взял гимназиста за руку и, подбирая полы своего халата, повел его в другую комнату. Через минуту полковник услышал странные звуки. Детский голое начал о чем-то умолять... Мольбы скоро сменились визгом, а за визгом последовал душу раздирающий рев.

Дяденька, я не буду! — услышал полковник. — Голубчичск, я не буду! А-я-я-я-я-й! Родненький, не буду!

Странные звуки продолжались минуты две... Засим все смолкло, дверь отворилась, и в комнату вошел Полусхтов. За ним, застегивая пальто и сдерживая рыдания, шел гимназисте заплаканным лицом. Застегнув пальто, мальчик шаркнул пожкой, вытер рукавом глаза и вышел. Послышался звук запираемой двери...

Что это у тебя сейчас было? — спросил Финтифлеев.

Да вот, сестра просила в письме посечь мальчишку... Двойку из греческого получил...

А ты чем порешь?

Ремнем... самое лучшее... Ну, так вот... па чем я остановился?»[607]

Чеховский рассказ — злая сатира на либеральных интеллигентов,

которые болтают о высоких материях, а в перерыве готовы высечь беззащитного ребенка. Но меня интересует не оценка, а сама возможность оказания подобной родственной услуги.

Сегодня, как и в прошлом, за проблемами повседневности часто скрывается идеология. Недаром вопрос вызывает столь яростные споры. По мнению либералов-заиадников, телесные наказания — закамуфлированная форма насилия над детьми, которое должно быть законодательно запрещено не только в школе, но и в семье. Коммунисты и православные фундаменталисты (как и но многим другим вопросам, их позиции очень близки) с этим категорически не согласны. Признавая необходимость чадолюбия и заботы о детях, они возражают против ограничения родительской власти, одним из ее атрибутов являются физические наказания. Тамбовский учитель-коммунист на страницах «Советской России» ратует даже за публичные порки детей: «...Публичная порка. Да-да, на специально оборудованном месте, специальным предметом и специальным человеком. Уверяю вас, воздействие колоссальное... Физические наказания в семье должны быть официально разрешены». За что? Например, «за раннее начало половой жизни».[608]

В оценке эффективности конкретных физических наказаний их защитники зачастую расходятся. Светило православной педагогики Татьяна Шишова, которая называет либерализацию взглядов родителей на проблему наказаний «скарлатиной», призывает разграничивать безобидный шлепок и наказание ремнем. «Это по-настоящему больно и отрезвляет даже самых буйных. Потому и применять его стоит только при тяжелых провинностях».[609] Напротив, бывший питерский омбудсмен Игорь Михайлов, у которого «мать инспектором милиции была, и все у нее было иод контролем», отдаст безусловное предпочтение ремню: «...Я делал так — раз сказал, два сказал, на третий — двинул. Ремнем! Рукой бить нельзя. Тем родителям, которые все-таки предпочитают воздействие, рекомендую: заведите ремень не очень жесткий, чтобы не отбить ребенку внутренности».[610]

Популярный писатель, профессор МГИМО и ведущий прекрасной телепередачи «Умники и умницы» Юрий Вяземский на страницах «Комсомольской правды» и в телепрограмме «Культурная революция» (16.01.2009) также заявил, что без «без норки не обойтись»: «Непременно нужно пороть за серьезные провинности. Тарас Бульба убил своего сына Андрия за предательство. И тс, кто чи тает Гоголя, ис осуждают сто, а считают поступок Тараса правильным. Но! Физическое наказание ни в косм случае нельзя превращать в пытку, в унижение».[611] Поскольку в глазах широкой публики он выглядел «типичным интеллигентом», это заявление вызвало страшный скандал в блогосфсрс, Ю. П. Вяземского стали называть крепостником (приняли его псевдоним за княжескую фамилию), садистом и даже педофилом. Однако отношение к телесным наказаниям может быть никак не связано ни с уровнем образованности, ни с психосексуальными особенностями личности. Просто взгляды у этого профессора клерикальные и ультраконсервативные...

Каков итог?

О том, что Россия уже вступила на европейский путь либерализации семейной дисциплины, свидетельствуют не только официальные декларации о намерениях и создание должности Уполномоченного президента по защите прав детей, но и резко повысившееся внимание СМИ к детской теме, а также динамика массового общественного сознания. Однако путь этот долог и противоречив.

Родительские установки и дисциплинарные практики россиян сплошь и рядом не совпадают друг с другом, причем и тс и другие весьма разнообразны.

Гендерные различия в России практически те же, что и в странах Запада. Матери телесно наказывают детей чаще, чем отцы, зато отцы делают это более сурово, с применением каких-то орудий (порка ремнем против шлепанья). Мальчиков, по-видимому, порют больше, чем девочек, но это не является общим правилом, различия здесь скорее качественные, нежели количественные.

Хотя и родители, и дети считают телесные наказания средством воспитания, нередко они оказываются проявлением садистских наклонностей и/или способом эмоциональной разрядки взрослых, а некоторые поротые дети навсегда сохраняют пристрастие к спанкингу.

Доказательной макросоциальной статистики степени распространенности и психологических последствий телесных наказаний детей в России нет. К тому же вся проблема крайне политизирована и идеологизирована. Чтобы совершенствовать российское законодательство, помочь людям осознать издержки традиционных педагогических практик и обеспечить безопасность и благополучие детям, необходимы дальнейшие исследования темы и уточнение, на базе международного опыта, ее концептуального аппарата.

Natalia Pushkareva

History of shaming punishments for women: sources and consequences of gender asymmetry in Russian everyday life (11th—19th centuries)

The most obvious inequality between men and women in Russian traditional culture can be seen in the systematic discrimination and subordination of unmarried girls and married women in practices of disgracing (shaming or opprobrious) punishments for them. Shame was the most painful emotion in the Russian culture that had solid ties with its other special features as communitarianism, Orthodox basis etc. During Early Modern and Modern History (in Russia — from the late 15th to the 19th cc.) the primary basis for discrimination in private law (as it seen in normative documents, but especially in customary law) was that of gender. Comparing the documents of different Russian regions, one can expertise the practices of using shame as punishment, showing how ethnic culture, class (especially peasants), and gender intersected and helped to determine the experiences of those who were either recipients of punishment (women), or who determined the nature of punishment in the country (in the 19th c. — men only).

There is little analysis of who becomes a target of punishment and how gender, ethnic culture and class shape the views and objectives of administrators and the perceived suitability of certain interventions. Feminist historical analyses — that isn’t possible dismiss or ignore studying Russian history of shaming punishments for women — illustrate the perpetuation of not only punitive and coercive disciplinary power, but also the reproduction of certain configurations of power among and between class, Russian popular culture and gender, as well as sources and consequences of gender asymmetry in the Russian traditional and written right (mostly 19th, but also 20th c.).

Marianna Muravyeva

Everyday practices of violence: spousal violence in the Russian families of the 18lh century

The chapter examins the notions and concepts of spousal violence in the 18th century Russia contextualized through the framework of redefining public vs private in early modem Russian society. Through the examination of court cases spousal violence is highlighted as a highly gendered phenomenon at the very heart of the Russian patriarchal society. Court cases prove that spousal violence, often followed by sexual and other forms of abuse, was experienced by women of all social groups, and was used a tool of discipline and submission to the male authority. However, in their turn women used all possible legal and extralegal means to fight it that suggests that they would not tolerate beatings as «normal» practice contrary to the assumptions made by many specialists. Overall, Russian women widely participated in the legal proceedings over domestic violence cases making thus their way into public sphere and influencing legal practices.

Dmitrii and Irina Mikhel

The attitudes of Russian educated society to infanticide (second half of 19lh— early 20,h centuries)

The article deals with discussions of infanticide within educated and professional groups of Russian post-reform society. Infanticide became a complex social problem in the eyes of various groups of practitioners, that is lawyers, educators, social workers, medical doctors and journalists. ЛИ these groups offered their own discourses on “dcviancy,” “biology” and “gender” within their own professional frameworks in relation to social reformism and activism. Their publications reveal treatment of infanticide as a “social problem,” pathologicd by doctors, which contributed to further biologization of women and appealed to bio-dctcrminist approaches taken by many to explain deviance and crime.

Veronika Shapovalova Sisters, Moms, Broads: the Theme of Violence in Women’s Memoirs of the Gulag

In this article, 1 explore how women describe violence and aggression in the gulag. Women were inseparable part of the gulag. The Soviet apparatus of repression never targeted women specifically. Rather women were among the enemies of the state, common criminals, and class enemies. In 1937, a new category of criminal status was formulated by the Soviet state: the wives of traitors to the Motherland were to be repressed — that is, interned in camps for terms of between five and eight years. Hereafter, the formula “wife of a traitor to the Motherland” was applied regardless of a woman’s social position or occupation. This formula testified to the real stale of affairs in the country that had officially declared the equality and independence of women. In this sense, the Soviet state continued to define women as appendages to their husbands. Gulag was a reflection of the Soviet state as a whole. Men and women were declared equal in “the big zone” and in “the small zone.” In the gulag, men and women were equally exposed to physical and moral violence. However, women were subjected to specific gender related violence, to tortures meant especially for women. Menstruation, pregnancy, abortion, motherhood were used against women not only to make them compliant with the prison/camp administration, but also for personal entertainment of other prisoners. The crimes against women have never been exposed and brought to trial.

Igor Kon

Corporal punishment of boys and girls in contemporary Russia: everyday practices and public opinion

The article explores public opinion on corporal punishment of children in the 20th century Russia. Based on the extensive sociological research, personal documents and literary works, the author analyzes forms, methods and theories of punishment and discipline applicable to children and gives a comprehensive account of how and why corporal punishment has been tolerated and sometimes welcomed by the public opinion in the context of moral panics, social clashes and values reassessment. Corporal punishment of children, being supported by religious discourses, also involves other fundamental problems of present day Russian society such as spread of violent cultures, social inequality and tensions, xenophobia, usage of violence as a means for conflict resolution. By supporting spanking of children public opinion reveals deep anxieties about loosing traditional values and fear of instability Russia is facing these days.

Кон Игорь Семенович — доктор философских наук, профессор, академик РАО, главный научный сотрудник Института этиологии и антропологии РАН. Статья представляет собой часть проекта «Телесные наказания детей в социально-педагогической перспективе» по гранту РГНФ 08-06-00001а.

Михель Дмитрий Викторович — доктор философских наук, профессор, декан социально-гуманитарного факультета Саратовского государственного технического университета.

Михель Ирина Владимировна — кандидат философских наук, доцент Саратовского государственного технического университета.

Муравьева Марианна Георгиевна — кандидат исторических наук, доцент кафедры теории нрава юридического факультета РГПУ им. Герцена, старший научный сотрудник юридического факультета Университета Хельсинки, специалист в области гендерной истории и истории преступности, член правления Российской ассоциации исследователей женской истории.

Путкарсва Наталья Львовна — доктор исторических наук, профессор, заведующая сектором этногендерных исследований Института этнологии и антропологии РАН, главный редактор ежегодника «Социальная история», председатель Российской ассоциации исследователей истории женщин, член правления Международной федерации исследователей истории женщин.

Шаповалова Вероника — доктор литературоведения, профессор кафедры европсистики Университета штата Калифорния в городе Сан-Диего (San Diego State University), директор Русской и Европейской программ, член редколлегии журнала Gulag Studies.

5 ГалтунгД. Культурное насилие // Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технологии разрешения. М., 1995. Вып. 8. С. 37.

4 Психология. Слопарь. М., 1990. С. 147.

,s Лбрашкевич М. М. О прелюбодеянии по русскому нраву // «А се грехи злые, ■ мгршме...»: Русская семейная и сексуальная культура глазами историков, этнографов, '■шератороп, фольклористов, правоведов и богословов XIX — начала XX века: В 3 кн. / m i модг. Н. Л. Пушкарева, Л. В. Бессмертных. М., 2004. Кн. 3. С. 383—507, в данном

• iv'i.ie С. 413 (цитирована Кормчая книга).

■'* ДЛИ, 1. С. 58. См. также: Ступим М. История телесных наказаний в России от ( у чебников до настоящего времени. Владикавказ, 1887. С. 11.

101 Краснов //. Исторические очерки Дона. I: От Разина до Булавина // Русская речь: ■Кури, литературы, политики и науки. СПб., 1881. С. 427; Кистяковский А. Ф. К вопросу...

329,552.

160 Московский вестник. 1860. № 11. С. 28.

163 На такое сожительство, как рассказывали, смотрели равнодушно, сечи оно всех устраивало, и сам законный муж склонен был говорить: «Не капуста — не вчерпают до- нуста», «Не малина — не объедят», «Какая была — такая и останется» (РКЖБН 3. С. 554).

209 Brailhwaile J. Crime, Shame and Reintegration. Cambridge University Press, 1989.

1 Перри Д. Другое и более подробное повествование о России // Чтения Импера-

Книга глаголемая Кормчая. Л. 376.

76 В среднем Санкт-Петербургская Духовная консистория (СПбДК) рассматривала от 300 до 400 дел в год, то есть дела, касающиеся супружеской жизни (включая разводы), составляют примерно 10 % от делооборота Консистории вплоть до 1770-х гг. В конце XVIII в. количество дел увеличивается до 600-650 в год, однако и доля бракоразводных дел и жалоб на «несогласную жизнь» и супружеское насилие также увеличивается и составляет уже порядка 25 %. Увеличение количества дел связано с увеличением населения Петербурга и очередным перераспределением функций между Синодом и СПбДК. В частности, увеличение доли бракоразводных дел и дел по супружескому насилию связано как с увеличением населения, так и с переподчинением всех проживающих на территории Петербурга СПбДК. По сравнению с предыдущими годами, когда знатные особы подавали жалобы сразу в Синод, с 1770-х it. наблюдается тенденция автоматически отправлять такие дела в СПбДК или в консисторию по месту проживания или службы.

77 Шишков С. С. История русской женщины... С. 557.

1

llluxupee II. Психика и мораль в конфликте // Общественные науки и современность. 1992. №3. С. 28-29.

2

Вутовская М. Л. Агрессия и примирение как проявление социальности у приматов

3

в человека // Общественные науки и современность. 1998. № 6. С. 149—160; Козырев Г. И.

4

Проблема насилия в теории, массовом сознании и реальной жизни // Вестник Москов- i кого университета. Сер. 7: Философия. № 6. 2000. С. 85—100.

5

Горький М. Вывод. http://ilibrary.rU/tcxt/504/p.l/indcx.html. Впервые наиеч.: Самарская газета. 1895. № 44 (26 февр.). В рассказе изображено действительное событие — из- ннсние Сильвестром Гайчснко своей жены Горпыны, случайным свидетелем чего явился писатель, бросившийся на защиту истязуемой женщины, за что был до полусмерти избит мужиками.

6

г «Риторика насилии» — термин, введенный М. Фуко. Он называет так порядок языка, который именует насилием одни типы поведения и события и не замечает, игнорирует другие, тем самым конструируя объекты и субъекты насилия и воспроизводя последнее. Подробнее см.: Лауретис Т. де. Риторика насилия: рассмотрение репрезентации и гендера //Антология гендерной теории / под ред. Е. И. Пановой, Д. А. Усмановой. Минск, 2000. С. 350.

7

Власкина Т. Ю. Девушка-казачка в предбрачный период // III Конгресс этнографов и антропологов России. М., 1999. С. 207—208; Щепанская Т. Б. Зоны насилия (по материалам русской сельской и современных субкультурных традиций) // Антропология насилия / отв. ред. В. В. Бочаров, В. А. Тишков. СПб., 2001. С. 115—176.

8

Понятие чести в современном праве предполагает «сопровождающееся положительной оценкой отражение качеств лица в общественном сознании», нематериальное, неотчуждаемое право. Что касается порочащих и позорящих сведений (и наказаний), то они отличаются тем, что первые имеют оттенок ложности, а вторые (позорящие) — нет. См.: Базылев Б., Бельчиков /О., Леонтьев Л. и др. 11онятие чести и достоинства, оскорбления и нснормативности в текстах права и средств массовой информации. М., 1997. С. 12- :3.

9

Cvetanovska J. Traditional Punishments for Female Sins // Macedonian Folklore. Skopie, 2001. Т. XXIX, N 58—59. S. 564—568 (разобраны основные наказания за сексуальные прегрешения женщин — избиение, убийство, опозоривание, изоляция, изгнание).

10

Пушка рева //. Л. Женщины Древней Руси. М., 1989. С. 142—152; Исаев И. А. Граж- •мнекос и семейное право // Развитие русского права в XV — первой половине XVII в. / • ни ред. В. С. Нерсссянц. М., 1986. С. 151—157.

11

Adultery. Catholic Encyclopedia, http://www.newadvent.org/cathen/01163a.htm.

12

" Павлов А. С. Личные отношения супругов по греко-римскому праву // Ученые втиски императорского Казанского университета. Казань, 1865. Т. 1. С. 96.

13

Устав князя Ярослава Владимировича. Ст. 8 // Российское законодательство X- XX веков. М., 1984. Т. 1. С. 267; Владимирский-Буданов Л/. Ф. Хрестоматия но истории русского права. Ярославль, 1872. Вын. 1. Ст. 6. С 224.

14

Как водится, летопись даже имени ее не сохранила, знаем только отчество — Дмитриевна (она было дочерью знатного новгородца Дмитрия Завидовича и родила Мстиславу и сыновей, и дочерей).

15

Татищев В. II. История Российская. СПб., 1768. Т. II. С. 242;ДубакинД. Влияние христианства на семейный быт русского общества в период до времени появления «Домостроя». СПб., 1880. С. 59.

16

Вопросы Кирика, Саввы и Ильи с ответами на них Нифонта, епископа Новгородского // Русская историческая библиотека. СПб., 1908 (далее — ВК). Т. II. Стб. 69—70. С. 41-42, 58.

17

Там же. Стб. 82,92. С. 43-44.

18

Из истории русских слов. Словарь. М., 1993. С. 16.

19

'5 ВК. Стб. 21. Ст. 51.

20

Подробно нравственные отношения в древнерусской семье проанализированы и кн.: Пушкареео II. Л. Женщины Древней Руси...

21

Кормчая книга. М., 1912. Перепечатано с издания 1653 г. Ч. II. Гл. 45. Л. 47 (пер- миг Кормчие — Номоканоны — начали появляться на Руси в XIII в., получив широкое pm пространснис в XIV-XV вв.).

22

'* Грамота новгородского архиепископа Макария от 25 марта 1534 г. говорит, что и И жоре, Чуди и Вошках «многие законопрсступно с женами и девками живут без вен- •ыння, а их собственные жены живут с другими без венчания и молитвы <..> живут ни любви с женами и девками...» (Дополнения к Актам историческим собранным и изжитым Археографической комиссией. СПб., 1846 (далее —ДАИ). Т. 1. С. 29—30).

23

«Вкупе мужи и жены с девками яко кони ржут и скверну дают... тут же женам нуж ным беззаконное осквернение, тако же и девам растление* (Послание игумена Панфила о купальской ночи // РО ГПБ, Погод. 1571, л. 240—240 об.). Речь о языческих ■ '(•рилах, в холе исполнения которых молодежь свободно вступала в сексуальные отно- шгиии. IlyuiKapeea II. Л. Женщины Древней Руси... С. 222. ДубакинЛ- Влияние христиан! Iна... С. 52.

24

Правило о церковном устроении XIV в. // Материалы для истории древнерусской покаянной дисциплины / изд. С. И. Смирнова. М., 1913. Ст. 29. С. 92.

25

О разлучении (конец XV в.) // Щанов Я. Н. Древнерусские княжеские уставы XI—XVвв. М., 1976. С. 207.

26

Публикация: Янин В. Л., Зализняк А. А. Новгородские грамоты на бересте. М., 1986. С. 214. Подробно о ней и герменевтике текста см.: Пушкарева И. Л. Женщины Древней Руси... С. 96.

27

По-видимому, убийство человека за совершение прелюбодеяния было нередким явлением. О «муже, который прелюбодея с своею женою в зплстснии застанет», в «Книгах законных» говорится, что он «не осужен яко убийца будет», «волен сеть муж своими руками таковаго убить, никаковая беды сего деля бояся» (подробнее: Пушкарева Н. Л. Женщины Древней Руси... С. 144).

28

Там же (раздел «Л женки с женкою присужать поле...»); Коллманн И. Ш. Соединенные честью. Государство и общество в России раннею нового времени. М., 2001. С. 49— 104; 367-387.

29

Идентичность конструируется внедрением норм и оценок, которые кажутся естественными в определенных группах, классах или культурах, но па самом деле таковыми не являются: «Всеобщая природа человека не слишком человечна. Обретая ее, человек становится своего рода конструкцией, созданной не из внутренних психологических склонностей, но из правил морали, навязанных ему извне». Гоффман называет социально сконструированную идентичность «лицом», которое человек обращает к миру, и утверждает, что «сохранение лица» имеет решающее значение лля поддержания идентичности. Человек заботится о сохранении лица «в основном из долга по отношению к самому себе» (Goffman Е. On Face Work // GofTman E. Interaction Ritual. Chicago, 1967. P. 9-10, 45). Клиффорд Гири подобным же образом анализирует культуру в целом: «Не направляемое культурными образцами — организованными системами значимых символов — поведение человека стало бы в основном неуправляемым»: Geertz С. The Interpretation of Cultures: Selected Essays. NY, 1973. P. 46.

30

2! Kriza II. Sin and Punishment in Folk Ballads // Acta Ethnographica Hungarica. 2002. V. 47 (1-2). P. 54.

31

Dulmen R.,van. Kultur und Alltag in dcr Fruhcn Ncuzcil. Munchcn, 1994. Bd. 2. P. 294.

32

20 Honor and Shame: The Values of Mediterranean Society / cd. by J. G. Pcristiany. Chicago,

33

1966. Продолжение этой работы включает: I lonor and Shame and the Unity of the Mediterranean / ed. by D. D. Gilmore. Washington, D. C., 1987; Honor and Grace in Anthropology / ed. byJ. G. Pcristiany and J. Pitt-Rivcrs. Cambridge, England, 1992.

34

51 Honour and Shame: The Values of Mediterranean Society. P. 11.

35

«Тело свое в чистоте сберег до женитьбы... И после бракосочетания также тело и чистоте соблюдал, к греху непричастным...» (Памятники литературы Древней Руси: XIV-серединаXVвека. М., 1981.С. 215).

Честь как символический капитал: Bourdieu P. Outline of a Theory of Practice / trans. by R. Nice. Cambridge, 1977. P. 171 — 183. Честь как беспроигрышная игра (оскорбленная женшина теряет честь, которая становится выигрышем другого): Cohen Т. V., Cohen Е. S. Words and Deeds in Renaissance Rome. Toronto, 1993. P. 24—25.

36

Pill-Rivers J. Honor 11 International Encyclopedia of the Social Sciences. 1968. Vol. 6. P. 503-511.

37

33 Postscript: The Place of Grace in Anthropology // Honor and Grace... P. 242—243.

38

Черная А. Честь. Представления о чести и бесчестии в русской литературе XI- XVII вв. // Древнерусская литература. Изображение общества. М., 1991. С. 56-84; Davies N. Charivari, Honor, and Community in Seventeenth-Century Lyon and Geneva // Rite, Drama, Festival, Spectacle: Rehearsals toward a Theory of Cultural Perfomance / ed. by 1 J. MacAloon. Philadelphia, 1984. P. 42-57.

39

Кол/шанн //. III. Проблема женской чести в Московской Руси XVI—XVII вв. // Социальная история. 1998/1999. М., 2000. С. 206.

40

Там же.

41

«Следует оберегать душевную чистоту при отсутствии телесных страстей, имея походку кроткую, голос тихий, слово благочинно, пищу и питье не острые; при старших — молчание...» (Домострой / под ред. В. В. Колесова и В. В. Рождественской. СПб., 1994. С. 160).

42

Бутовская М. J1. Язык тела: природа и культура. М., 2004. С. 318; Потрвоп А. Р. Extramarital sex: a review of the research literature // Journal of Sex Research. 1983. Vol. 19. P. 1-22.

43

Цит. по: Скрынников P. Г. Иван Грозный. М., 1975. С. 24.

44

Подробнее о том эпизоде см.: Нушкарева Н. Л. Частная жизнь русской женщины: невеста, жена, любовница. М., 1997. С. 26.

45

Описание обычая «вскрывания»: Сборник Русского исторического общества. СПб., 1831. Т. 35. С. 187-188; Древняя Российская Вифлиофика. М., 1790. Ч. XIII. С. 12; Русская историческая библиотека. СПб., 1908. Т. VI. Ст. 134. С. 924.

46

Котошихин Г. О России в царствование царя Алексея Михайловича. СПб., 1884. г 127.

47

4' 11ит. по: Загоровский Л. И. О разволе но русскому праву. Харьков, 1884. С. 108—109.

48

Нарбсрини Р. Путешествие в Московию Рафаэля Барбсрини в 1565 г. // Сын Отече- I нм CI16., 1842. № 6. С. 46. Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни и нравов велико- pyi скот народа в XVI и XVII столетиях. СПб., 1887. www.unilib.neva.ru/dl/327/Theme_4/ I Mriaturc/Koslomarov/chart5.html.

49

41 Олеарий А. Подробное описание путешествия Голштинскаго Посольства в Московию и в 11срсию / пер. Барсова. СПб., 1870. С. 213.

50

Петрей де Ерлезупда. История о великом кияжсствс Московском. М., 1867. С. 405.

51

Акты, относящиеся до юридического быта Древней России / под ред. Н. Качалова: В 33 т. СПб., 1857-1864. Т. 2. № 220. С. 642.

52

Цит. по: Успенский Б. А. «Заветные сказки» Л. И. Афанасьева // От мифа к литературе: Сборник в честь ссмилссятинятилстия Елсазара Моисеевича Мслстинского. М., 1993. С. 119-120.

53

Харузин II. II. К вопросу о борьбе Московского правительства с народными языческими обрядами и суевериями в половине XVII века Ц «А се грехи...»: Русская семейная... Кн. 1. С. 272—284. Крестьянское правосудие. Обычное право российского крестьянства в XIX — начале XX в. / отв. ред. Никишснков А. А. М., 2003. С. 174.

54

Ст. 106 Законов гражданских. Цит. по: Нижник П. С. Правовое рщулирование брачно-семейных отношений в русской истории. СПб., 2006. С. 138.

55

Шашков С. С. История русской женщины // «А сс грехи...»: Русская семейная... Кн. 2. С. 610.

56

'ч См., например: Акты, относящиеся до юридического быта Древней России. Т. 2. № 72». С. 642.

57

" Повесть о Савве Грудцыне //Памятники литературы древней Руси. Век XVII. Ч. 1. С '9; Сказание об убиении Даниила Суздальского //Там же. С. 123.

58

Российская Национальная библиотека. Ф. 775. Тит. 1627. Л. 73 об., 88, 94 об. < м также: Архангельская А. В. Повседневная жизнь семьи в русских рукописных сборниках XVIII века, http://natapa.msk.ru/biblio/sbomiki/arhangelskaya.htm; Пушкарева II. JI. М.» тая жизнь... С. 78-81.

59

ч Алексеева Е. В. Диффузия европейских инноваций в России (XVIII — начало \Х вв.). М., 2007. С. 5.

60

Полное собрание законов Российской Империи: В 45 т. СПб., 1830. (далее — ПСЗ) Т. VI. № 3854.

61

Абрашкевич М. М. О прелюбодеянии... С. 442.

62

См., например, описание таких дел в кн.: Розанов Н. П. История Московского епархиального управления со времени учреждения Св. Синода (1721-1821). СПб., 1870. Ч. 2. Кн. 11. С. 78 (1764 г.), 79-80 (1766 г.).

63

Миненко Н. А. Семья. Праздники и развлечения // История казачества Азиатской России. Екатеринбург, 1995. Т. 1: XVI — первая половина XIX в. С. 224.

64

Проекты уголовного уложения 1754-1766 годов / под ред. А. А. Востокова; предисл.

65

Н.Д. Сергеевского. СПб., 1882. С. 168.

66

Цатурова М. К. Русское семсйиос право XVI-XVIII вв. М., 1991. С. 47.

м Тагапцев Н. С. Народно-обычное право и его значение в действующем законодательстве //Таганцев Н. С. Уголовное право (Общая часть). 4.1. СПб., 1902. С. 61.

См. подробнее: Пушкарева Н. Л. Не мать велела — сама захотела. Интимные переживания и интимная жизнь россиянок в XVIII в. // «А се грехи злые, смертные...»: Любовь, эротика и сексуальная этика в доиндустриальной России (X — первая половина XIX в.). М., 1999. С. 612-626.

67

Цатурова М. К. Русское семейное право... С. 21.

68

«Жалобы в лишении невинности и доведении до беременного состояния» были в середине XIX в. уже явлением распространенным, денежная компенсация доходила до И) рублей серебром (стоимость двух лошадей). См.: Крестьянское правосудие... С. 278.

69

Дело Саломеи Мсриновой и Захара Полрсзова 1740 г. // Государственный архив Свердловской области Ф. 12. Он. 1. Д. 148. JI. 33—33 об. (цит. по: Бальжанов Е. С. Мир женских грехов // Женщина в истории Урала и Сибири XVIII — начала XIX в. Екатеринбург, 2007. С. 69).

70

ПСЗ, VII, №4199.

71

Даль В. И. Заветные пословицы и поговорки, http://vidahl.agava.ru/zavet.htm.

72

Кузнецов Я. О. Родители и дети но народным пословицам и поговоркам. Владимир, 1911. С. 20—21; Ивановская Т. Дети в пословицах и поговорках // Вестник воспитания. М., 1908. Т. XIX. С. 116; Сборник пословиц Библиотеки Академии наук // Пословицы, поговорки, загадки в рукописных сборниках XVIII—XX вв. М.; Л., 1961. № 943.

73

Розанов Н. П. История Московского... М., 1869. Ч. 1. Прим. 308 (1742 г.); Ч. 2. Кн. 1. Прим. 327 (№3,1742 г.).

74

Об этом с женщины бралась подписка. См.: Розанов И. II. История Московского... Ч. 2. Кн. 2. С. 132.

75

Суворов Я. С. О церковных наказаниях. Пб., 1876. С. 111—112; Розанов II. II. Ис- юрии Московского... Ч. 3. Кн. 1. С. 82 (Прим. 184 — 1, 3, 4); Кн. 2. Прим. 368 — 2, 3.

76

Нижник II. С. Правовое регулирование... С. 165.

77

См. Очерк второй наст, изд.: Муравьева М. Повседневные практики насилия: | уиружсское насилие в русских семьях XVIII в.

78

Документ о попытке неверного супруга убить мешавшую исполнению его штанов ♦ гну и ничтожности наказания его за измену см.: Розанов И. П. История Московского... Ч }. Кн. 1. Прим. 327 — 2. С. 122. См. также: Максимова Т. Развод по-русски Ц Родина. I'm. T9. С. 56.

79

п См. Очерк второй паст, изд.: Муравьева М. Повседневные практики насилия: супружеское насилие в русских семьях XVIII в.

80

Гмелин С. Г. Путешествие по России для изслсдования трех царств естества: В 3 ч. СПб., 1771. Ч. I. С. 260.

81

*° Харузин М. II. Сведения о казацких общинах на Дону // «А се грехи...»: Русская i сменная... Кн. 2. С. 78—233.

82

Абрашкевич М. М. О прелюбодеянии... С. 442.

83

Костров Н. А. Юридические обычаи крестьян-старожилов Томской губернии. Томск, 1876. С. 78, 242.

84

Самосуд// Санкг-Петсрбургские ведомости. 1875. №201.

85

Интересно, что в случае импотенции жениха «операцию* разрыва девственной плевы производила либо сваха («перстами», «одна из присутствующих здесь женщин вкладывает два пальца и разрешает девственную плеву»), либо старший дружка или «человек солидных нравов и поведения, которому дозволялось совершить разрыв девственной плевы посредством акта совокупления». См.: Кистяковский А. Ф. К вопросу о цензуре нравов у народа // «А се грехи...»: Русская семейная... Кн. 2. С. 38—74. «Иногда, — утверждали информаторы в XIX в., — невеста устраняет беду при помощи собственных рук». В этом случае и возможен подлог: «кровь, которою наполнены концы перьев молодых птиц» (воробьиной, голубиной, иногда ее собирали в пузырь; другим способом было расковыривание десен до крови). «Ложась в постель, перья прячут иод руку, за косу и проч.», а в нужный момент дают возможность испачкать кровью белье или рубаху. В Вологодском крае, как сообщали, «срамные i-убы натирают квасцами, жениха подпаивают, и когда его родители свидетельствуют брачную рубашку, она действительно оказывается замаранной» РКЖБ11. Т. 5: Вологодская губ. Ч. 2: Кадниковский уезд. СПб., 2007. С. 409;РКБЖН 2.2. С. 359; РКБЖ11 3. С. 313. Информаторы по Калужской губ. сообщили, что, по договоренности со свахой, в постель молодых могла быть заранее подложена девичья рубаха, испачканная кровью (там же. С. 432). См. также: Записано по наблюдениям, сделанным в с. Симопирах Сосницкого уезда Черниговской губ. г-ном Максимовичем //ТЭСЭ. Т. 4: Обряды. СПб., 1877. С. 438.

86

Терещенко Л. В. Быт русского народа. Ч. II: Сващбы. СПб., 1848. С. 111.

87

РКЖБН 2. Ярославская губ. Ч. 1: Пошехонский уезд. СПб., 2006 (далее — РКЖБН 2.1.). С. 429. Метение осколков сохранилось и на рубеже XIX—XX вв., но чтобы mm производилось в одной рубахе, да еще с кровавыми пятнами, нет данных.

88

Сухорукое В. Д. Общежитие донских казаков в XVII и XVIII столетиях // Русская > ырина. Карманная книжка для любителей отечественного, на 1825 год. СПб., 1824. ( 103.

89

” ТЭСЭ. Т. 4. С. 459-460.

90

'» РКЖБН 4. С. 267.

91

« РКЖБН 3. С. 210.

92

% Киркор А. Этнографический взгляд на Виленскую губернию // Этнографический I Вирник. СПб., 1854. Вып. III. С. 149.

93

Кистяковский А. Ф. К вопросу... С. 554

94

Уголовное решение № 153 // ТЭСЭ. СПб., 1855. Т. 5. С. 206.

95

РКЖБНЗ. С. 313.

96

Зорин Н. В. Русский свадебный ритуал. М., 2001. С. 92.

97

РКЖБН 2.2. С. 359; Смирнов А. Г. Обычаи и обряды русской народной свадьбы. 1878 // «А се грехи...»; Русская семейная... Кн. 1. С. 602.

98

Мазнща — ведро из-под дегтя, предназначенного для смазки колес телеги, затькло — затычка для трубы из накпи либо тряпок, обычно вымазанная сажею.

99

"м РКЖБН 3. С. 555.

100

|0' Указанием на «звериность» невоздержанного поведения было и значительное ■пи ло обидных прозвищ для «затаскавшихся» девушек и женщин — курва (курица), стср- 11.1, сука, лахудра, волоха. См.: Рыблова М. А. Огонь, вода и сковорода: к вопросу о позорящих наказаниях по обычному праву у донских казаков //Дикаревскис чтения-13.

101

ни и фольклорно-этнографических исследований этнических культур Северного Кав- ► 1| i t за 2006 г. Краснодар, 2007. С. 397—414.

102

|1№ Смирнов А. Г. Очерки семейных отношений по обычному праву русского народа // •Л ос фехи...»: Русская семейная... Кн. 2. С. 356—557; Кистяковский А. Ф. К вопросу... г 334; Аргудяева Ю. В. Крестьянская семья у восточных славян на юге Дальнего Востока Гш с:ни (50-е гг. XIX в. — начало XX в.). М., 1997. С. 104.

103

1(17 Смирнов А. Г. Очерки... С. 247; Журавченок М. М. Наблюдения, сделанные в селе Итоне Черниговской губернии Ц Труды этнографическо-статистической экспедиции и Западно-Русский край, снаряженной Императорским РГО. СПб., 1872. Т. 6: Юго-За- н.ечный отдел. С. 461.

104

ни Федянович Т. П. Семейные обычаи и обряды финно-угорских народов Урало-По- НШ1Ж1.Я (кон. XIX в. - 1980-е гг.). М., 1997. С. 40-41.

105

Громыко М. М. Мир русской лсревни. М., 1991. С. 100; РКЖБН 2.2. С. 359; Берн- штам Т. А. Молодежь в обрядовой жизни русской общины XIX — начала XX в. Половозрастной аспект традиционной культуры. Л.» 1988. С. 243.

106

Тенишев В. В. Правосудие в русском крестьянском быту. Свод данных, добытых этнографическими материалами покойного князя В. Н. Тснишсва. Брянск, 1907. С. 26.

107

Рыблова М. А. Огонь, вода и сковорода... С. 5.

108

Крестьянское правосудие... С. 174; Филиппов М. А. Взгляд на русское судоустройство и судопроизводство // Современник. 1859. № 4. Отд. 1. С. 218.

109

115 Липинская В. А., Сафьянова А. В. Свадебные обряды русского населения Алтайского горного округа // Русский народный свадебный обряд. М., 1978. С. 197.

110

Миненко И. А. Женщина-казачка в Урало-Сибирском социуме XVIII — начала XX в. Ц Женщина в истории Урала и Сибири XVIII — начала XX в. Екатеринбург, 2007. С. 121.

111

Смирнов А. Г. Очерки... С. 602.

112

Кабакова Г. И. Антропология женского тела в славянской традиции. М., 2001. С. 180-181.

113

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. СПб., 1866. С. 121

114

"* Нос С. Д. Покрытка // «А се грехи...»: Русская семейная... Кн. 2. С. 75—77. Кабакова Г. И. Антропология женского тела... С. 153.

115

РКЖБН. Т. 1: Костромская и Тверская губ. СПб., 2004 (далее - РКЖБН 1).

116

I 4ЬЧ.

117

}аметка о грамотности и нравственности крестьян Лаишсвского уезда // Каши кие 1убсрнские ведомости. 1865. № 47. С. 4; Даль В. И. Пословицы и поговорки. Blip //vidahl.agava.ru/zavet.htm.

118

177 Смирнов А. Г. Очерки... С. 248.

119

РКЖБН 3. С. 330; Г-ь А. Внебрачные рождения в Архангельской губернии // Архангельские губернские ведомости. 1870. № 77. С. 3; Ефименко П. С. Сборник народных юридических обычаев Архангельской губернии // Труды Архангельского губерн- I ино сттистического комитета за 1867 и 1868 г. Архангельск, 1869. Выи. 3. С. 46; Сель- ьнян М. Д. К изучению семейных юридических обычаев на территории Архангельской I уьгрнии XIX в. // История и культура Архангельского Севера. Вологда, 1986. С. 123.

120

РКЖБН Т. 5. Ч. 3: Никольский и Сольвычсгодский уезды. СПб., 2007 (далее — РКЖБН 5.3). С. 663.

121

РКЖБН Т. 5: Вологодская губ. Ч. 4: Тотемский уезд. СПб., 2007 (далее — РКЖБН 5.4). С. 210.

122

Я. Я. Заметка для нравственной статистики // Современник. СПб., 1858. Т. LXXII. № XI. С. 105-109.

123

Смирнов А. Г. Очерки... С. 247.

124

Соловьев Е. Т. Самосуды у крестьян Чистопольского уезда Казанской губернии // Записки Императорского Русского Географического общества. 1878. Т. VIII. Отд. III. С. 17.

125

Громыко М. М. Мир русской деревни... С. 96.

126

РКЖБН 3. С. 432; РКЖБН 4. С. 232; Заблоцкий-Десятовский А. П. О крепостном состоянии в России. Записка 1841 г. // «А се грехи...»: Русская семейная... Кн. 2. С. 707.

127

РКЖБН. Т. 5. Вологодская губ. Ч. 1.СП6., 2007 (далее - РКЖБН 5.1). С. 363, 366. Иногда формой пожизненного наказания «провинившейся» была отдача замуж за более бедного жениха, из менее состоятельной семьи, чем невестина (там же. С. 407, 411). На Дальнем Востоке аналогичным наказанием была отдача согрешившей замуж за китайца (Лргудяева Ю. В. Крестьянская семья... С. 139).

128

РКЖБН 5.1. С. 575.

129

Российский этнографический музей. Рукописный отдел (далее — РО РЭМ). Ф. 7. I >п. 2. Новгородская губ. Д. 778. Л. 2, 4.

130

Там же. Л. 13.

131

РКЖБН. Т. 5. Ч. 2: Кааниковский уезд. СПб., 2007 (далее — РКЖБН 5.2). С. 479.

132

138 РКЖБН 1. С. 64, 214.

133

132 РКЖБН 3. С. 555-556.

134

РКЖБН 2.1. С. 218.

135

Там же. С. 465; РКЖБН 2.2. С. 198.

136

В одном из них, Троицко-Ллсксандровской волости в Сибири, в середине 1880-х гг., изложена житейская коллизия Сусанны Кондаковой. Девушка влюбилась, забеременела, родителя и она сама нс смогли уговорить растлителя жениться на ней — и он выбрал другую, сумевшую «устоять» до свадьбы. См.: Государственный архив Свердловской области. Ф. 6. Он. 4. Д. 103. Д. 15-22 об. (пит. по: Балъжанова Е. С. Мир женских грехов //Женщина в истории Урала. С. 69).

137

Девушка могла обратиться к старосте и просить его собрать сходку. Порядок такой сходки описан наблюдателем из деревни Мошковой Орловского уезда. На сходке должны были присутствовать все парни общины. Девушка, по инициативе которой был созван сход, вызывала оскорбителя словами: «Кто меня обесчестил, выходи ко мне и обвиняй судом». Община всегда соглашалась провести расследование. Если девушка оказывалась невиновной, участники сходки кланялись ей в ноги со словами: «Прости нас ради бога, ты нс виновата» (Громыко М. М. Мир русской деревни... С. 99).

138

РКЖБН 2.2. С. 562.

139

Аргудяева 10. В. Крестьянская семья... С. 208. Зорин Н. В. Русский свадебный ритуал... В противном случае к бутылям привязывали черные ленточки, около дома новобрачных вывешивали черные флаги, одетого в рубище свата пороли на лавке ремнем «палачи», выбранные из родственников жениха.

140

Загоровский А. И. О разводе... С. 305.

141

Анна не могла признать себя виновной, ей нужны были бы свидетели, которые ваявили бы об ее связи с Вронским. Но даже в этом случае она ничего не выигрывала: ■лкон признал бы ее «падшей», ей запретили бы видеться с сыном, и, самое главное, церковь никогда не разрешила бы ей выйти замуж второй раз.

142

Бреус И. С. Прошлое и настоящее обычного права: к вопросу о содержании термина//Олень всегда прав. Исследования по юридической антропологии /ред. Н. И. Новикова. М., 2003. С. 157.

143

РКЖБН 2.2. С. 378.

144

Труды Комиссии но преобразованию волостных судов: Словесные опросы крестьян, письменные отзывы различных мест и лип и решения: В 5 т. СПб., 1872-1874 (далее — ТКПВС). Т. II. С. 183; т. III. С. 88; т. IV. С. 654; Зеленого А. С. О жестоком обращении крестьян с их женами // Современник. 1857. С. 157.

145

ТКПВС. Т. I. С.402; т. II. С. 35; т. III. С. 11, 55,414.

146

IS“ Там же. Т. II. С. 183; т. III. С. 233-244; т. IV. С. 654.

147

РКЖБН I.C. 477.

148

■и РКЖБН 2.2. С. 359.

149

Там же. С. 375.

150

Киевлянин. 187С. № 131.

151

Наказание через посрамление // Русский курьер. М., 1879. № 64; Образчик крестьянского суда// Московские ведомости. 1887. № 197 (из «Саратовского листка»).

152

Сухорукое В. Д. Общежитие донских казаков... С. 265; Харузин Я. Я. К вопросу о борьбе... С. 465.

153

Русские ведомости. 1885. N° 113; Абрашкевич М. М. О прелюбодеянии... С. 453.

154

Русские ведомости. 1882. № 210.

155

Донские областные ведомости. 1876. № 44. С. 3.

156

Номикосов С. Статистическое описание Области войска Донского. Новочеркасск, 1884. С. 320.

157

Барретт Т. М. «Не годится казаку жить одному»: Женщины и гендер в казацкой истории // Нестор. 2007. № 11. С. 271.

158

Там же. С. 552.

159

'<■5 РКЖБН 2.2. С. 365; РКЖБН 2.1. С. 463.

160

РО РЭМ. Ф. 7. Он. 2. Д. 378. Л. 2.

161

Донские областные ведомости. 1876. С. 44; 1881. С. 60; РКЖБН 4. С. 149.

162

Харузин II. Н. К вопросу о борьбе... С. 280.

163

Наказание мужем жены // Русские ведомости. 1884. Июль. № 268. С. 308; Я. Я. Из станицы Голодаевки // Донские областные ведомости. 1879. № 99. С. 95; Крюкова С. С. Русская крестьянская семья во второй половине XIX в. М., 1994. С. 119.

164

17п Троицкий Андрей, свящ. села Никольского. Муж-варвар // Пензенские губ. пел. 1880. № 240. С. 398.

165

Уральск Ц Русский курьер. М., 1880.№97.С. 102; Дело об истязании // Волжско- K.imckoc слово. Казань, 1882. № 119. С. 133.

166

ш РКЖБН 5.3. С. 212.

167

РКЖБН 2.1. С. 463.

168

'74 РКЖБН 4. С. 150.

169

«Женщины в здешней местности, если бы им была дана власть, то своих мужей ысгавили бы, как можно выразиться, лизать им ноги, а потому и не бить их мужьям совершенно невозможно» (РКЖБН 1. С. 217; РКЖБН 5.3. С. 230, 359).

170

Из Новомосковского уезда // Новороссийский телеграф. Ежед. газета. Одесса, 1887. №3719. С. 3.

171

Сафьянова А. В. Внутренний строй русской сельской семьи Алтайского края // Русские: семейный и общественный быт. М., 1989. С. 96.

172

Рыблова М. А. Материалы этнографической экспедиции ВолГУ за 1999 г. // Материалы этнографической экспедиции ВолГУ за 1999 г. Волгоград, 1999. Т. 2. С. 50.

173

Камкия Ф. Г. Преступление и наказание в обычном праве абхазов // Обычное право в России: проблемы теории, истории и практики / отв. ред. Г. В. Мальцев. Ростов на Дону, 1999. С. 217.

174

Смирнов А. Г. Очерки... С. 356-558.

175

Обоих продавали в рабство туркам — «чтобы как-то придать забвению тот позор» (ЛюльеЛ. Я. Черкесия. Историко-этнографические статьи. Нальчик, 1990. С. 44.

176

Перерождение старых обычаев // Терские областные ведомости. Владикавказ, 1887. №9.

177

Tome!. Hlavni sloiky svatchniho obradu na moravsko-slovcnskcm pomczi // Narodop- Kny sbomik ceskoslovansky. 1967. S. 15; Stibranova T. Uloha moralky pri vyberc manzelskc- Impartncra // Slovensky narodopis. 1982. N 2. S. 35; Березина Т. А., Морозова М. H. Шведы // Ьрак у народов Северной и Северо-Западной Европы. М., 1990. С. 48; Шлыгина Н. В. Финны // Там же. С. 9; Шервуд Е. А. Англи чане Ц Там же. С. 107.

178

Там же. С. 127.

179

Egger I. Die Tiroler und Vorarlbergerer. Wien, 1882. S. 365; Weinhold K. Zum Hoch- /citcharivari I I Zeitschrifl dcs Vcrcins fiir Volkskunde. B., 1900. Hf. 2. S. 207; Руденский If. E. Петры // Брак у народов Западной и Южной Европы. М., 1989. С. 72.

180

Кожановский A.II. Народы Исччании//Там же. М., 1989. С. 162; Серов С. Я. Порту-

Ш.ЦЫ //Там же. С. 174.

181

Иванова Ю. В., Покровская Л. Ф. Народы Франции //Там же. С. 184.

182

Dworakowski S. Zwyczaje rodzinne w powiecie Wysoko-Mazowieckim. Warszawa, 1935. S 80-82.

183

Матери нецеломудренной девушки подавалось вичю или ракия в рюмке с отби-

|м краем, иччогда практиковалось повязывание черччого платка на голову (Tfjop/jebuh Т. AciiojauKa невиччост у ччашем народу // ГЕМ 1928. Кн. 3. С. 16). В Черногории могли отправить назад со свадьбы — без возмечцения свадебччых расходов, но практиковалось это редко (Народы Югославии // Брак у народов Центральной и Юго-Восточной Европы. М., 1988. С. 126).

184

Майков В. II. Юридический быт болгар. СПб., 1871. С. II.

185

Марков X. Сватбарски обичаи и пески: От Самоковско // Сборник НУ. 1892. Кн. 6. С. 38.

186

Уголовное Уложение. Объяснение к проекту Редакционной Комиссии (Часть особенная). 1885. С. 209. Краус (Архангельский губ. прокурор). Непотребство // Свод замечаний на проект особенной части Уголовного Уложения. СПб., 1885. Т. III. С. 367.

187

Абрашкевич М. М. О прелюбодеянии... С. 382.

188

РКЖБН 4. С. 253.

189

1,5 Даль В. И. Пословицы и поговорки // Толковый словарь В. Даля On-Line, http.// vnlahl.agava.ru/zavet.htm; То же // Прибаутка, http://pribautka.ru/provcrbdahl/175.html.

190

Процедура развода с 1936 до 1965 г. оставалась довольно сложной, двухстунснча- IOH, когда дело рассматривалось в двух судах. И к тому же платной, достаточно дорого- ( гонщей. Была обязательна явка в суд обеих сторон, в случае несогласия одной из них цело могло затянуться. В дополнение к отметке о разводе в паспорте местная газета ис-

шла объявление о предстоящем бракоразводном процессе (См. Казьмина О., Пушка- усна //. Врак в России XX века: традиционные установки и инновационные экснсримсн- ■ .а // Семейные узы: Модели для сборки / сост. С. Ушакин. М., 2004. Кн. 1. С. 200).

191

Пушкарей А., Иушкарева II. Ранняя советская идеология 1918—1928 годов и «попоной вопрос* (о попытках регулирования социальной политики в области сексуалыю- 1 hi)//Советская социальная политика 1920-1930-хгодов: идеология и повседневность/ ред. L. Ярская-Смирнова, 11. Романов. М., 2007. С. 199-227.

192

Жидкова Е. М. «Попросил прощения ужены и извинился перед коллективом» // ( оциальная история. 2009. М., 2009. С. 347—375.

193

Gradskova У. Soviet People with Female Bodies. Performing Beauty and Maternity in Soviet Russia in the mid 1930—1960s. Stockholm, 2007.

194

700 Хархордин О. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. СПб.; М . 2002.

195

Блюм А. Родиться, жить и умереть в СССР. М., 2005.

196

Как правило, речь идет о конкретных физиологических и поведенческих «вещах» — в частности, о том, нужно или нс нужно «сохранять девственность до брака». Тем не менее в ряде случаев именно вопросы сохранения «девичьей чести» в подростковом возрасте становятся предметом девичьей коммуникации и символом коллективного (группового) девичьего сознания.

197

Бутовская М. Л. Язык тела. Природа и культура. М., 2004. С. 319.

198

В недавней заметке «Комсомольской правды» наказание жены прииряганием к лошади (дер. Малышки Лиознснского р-на Витебской обл.) названо «американским», и, как в стародавние времена, соседи предпочли не вмешиваться в расправу (Муж наказал жену по-американски // Комсомольская правда. 2005. 17 авг. http://www.kz.kp.ru /2005/08/17/doc78295/).

199

Горшкова И., Шурыгина И. Насилие мужей против жен: данные общероссийского социологического исследования // Женшина+. Социально-просветительский журнал. 2003. № 2. С. 97.

200

«Самые тяжелые нравы — сплетни, пересуды — были в маленьких городках, в мещанской среде, — резюмирует И. С. Кон в одном из своих обобщающих исследований по истории русской сексуальной культуры. — Но сексуальная культура развивается. Брак по любви появился в Европе в Новое время, раньше действовал принцип «стерпится — слюбится. Сегодня нормой стало — сначала секс, а брак закрепляет отношения. Если ранее секс и предшествовал браку, то это был секс с будущим супругом. Сегодня первая связь, как правило, бывает не с будущим мужем. Произошло отделение сексуальности не только от репродукции, но и от любви...» (Кон И. С. Мужчина теряет свое господствующее положение: сексуальная революция имеет женское лицо // Частный корреспондент. 2009. 16 янв. http://www.chaskor.ru/p.php?id=2629).

201

2Ш Гидденс Э. Трансформация интимности. Сексуальность, любовь, эротизм в со- пременных обществах. М.; СПб., 2004. С. 138.

202

Олеарий А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно Адама Олеария. СПб., 1906. С. 199-200.

203

шрекого общества истории и древностей российских. 1871 (далее — ЧОИДР). № 2. Г 129-130.

204

Савельев А. А. Юридические отношения между супругами по законам и обычаям великорусского народа. СПб., 1881; Ефименко А. Я. Народные юридические воззрения на брак//Знание. 1874. № 1. С. 1-45; Загоровский И. Г. Исследования но русскому нраву, обычному и брачному. СПб., 1879; Загоровский А. И. О разводе...; Канторович Я. Женщина в праве. СПб., 1895.

205

См., например: Браиловский С. К вопросу о положении русской женщины по бытовым песням народа. Воронеж, 1885.

206

Особенно показательна дискуссия Л. И. Загоровского и И. С. Суворова но вопросу, являлось ли покушение на жизнь супруга легитимным поводом к разводу: Загоровский А. И. О разводе...; Суворов П. С. Разбор сочинения господина Л. И. Загоровского «О разводе по русскому праву». СПб., 1888.

207

Шишков С. С. История русской женщины. СПб., 1879; /Пашков С. С. Исторические судьбы женщин, детоубийство и проституция. СПб., 1872. См., например, дискуссию между Л. 11. Щаповым и И. Харламовым: Щапов А. II. Положение женщины в России по допетровскому воззрению // Щапов Л. II. Сочинения. СПб., 1906. Т. 2. С. 105-154; Харламов И. Женщина в русской семье // Русское богатство. 1880. № 3. С. 59—107; № 4. С. 57—111. В частности, Н. С. Суворов и Д. 11. Дубакип, на основании источников канонического права, доказывали, что мужчина и женщина пользовались равными личными правами, особенно правом на развод в результате прелюбодеяния, безвестного отсутствия, осторожно обходя тему супружеского насилия: Суворов И. С. Разбор сочинения...; Он же. Учебник церковного права. Ярославль, 1898.ДубакинД. Н. Влияние христианства...

208

Зеленого А. С. О жестоком обращении... С. 270-275; И. Л• Уголовное производство но супружеским делам // Отечественные записки. 1872. Т. 205. Кн. 12. С. 326-340; Костров И. А. Юридические обычаи...; Лудмер Я. А. Бабьи дела на мировом суде // Юридический вестник. 1885. № II. С. 522—531; Он же. Бабьи стоны: из заметок мирового (ульи // Юридический вестник. 1884. № 1I.C. 446-467; № 12. С. 658-679; Бобров Л- По поводу бабьих стонов // Юридический вестник. 1885. № 10. С. 318-322; Верещагин А. (> Вабьих стонах Ц Юридический вестник. 1885. № 4. С. 750—761.

209

Лихачева Е. О. Материалы для истории женского образования в России: 1086—1796. СПб., 1890; Щепкина Е. Н. Из истории женской личности в России: Лекции и статьи. СПб., 1914.

210

См., например: Лихачева Е. О. Материалы...

211

Levin Е. Sex and Society in the World orOrthodox Slavs: 900-1700. Ithaca, N. Y., 1989; Koliman N. S. By Honor Bound. State and Society in Early Modem Russia. Ithaca and London, 1999; Kollman N. S. The Extremes of Patriarchy: Spousal Abuse and Murder in Early Modem Kussia // Историк во времени. Третьи Зимилские чтения. Доклады и сообщения научной конференции. М., 2000. С. 150-155; Boskovska N. Die Russische Frau im 17. Jahrhundert. Wien, 1998; Engel B. A. Between the Fields and the City: Women, Work and Family in Russia: IKM-1914. New York, 1994; Farnsworth B. The Litigious Daughtcr-in-Law: Family Relations in Rural Russia in the Second Half of the Nineteenth Century // Slavic Review. 1986. Vol. 45. NIP. 49-64.

212

См. подробнее об этом: Mouravieva M. G. Figures denigrees: les imperatrices russes vucs i>.ir les historiens // Femmes ct pouvoir politique. Les princesses d’Europc, XVle — XVI He sifcclc / ed I. Puotrin, M.-K. Schaub. Rosny-sous-Bois, 2007. P. 312—325.

213

См., например: Громыко М. М. Мир русской деревни...; Вааыьченко О. А. История семьи на Дальнем Востоке (1860—1941): Учеб. пособие. Комсомольск-на-Амуре, 2003; Пономарева В. В., Хорошилова JI. Б. Мир русской женщины: семья, профессия, домашний уклад >07111 — началаXX века. М., 2009.

214

11 Типичным примером является работа Н. С. Нижник: Нижник Н. С. Правовое регулирование...; или Антокольская М. В. Семейное право. М., 1999. Однако в работе М К. Цатуровой, единственной на сегодняшний день юридической работе, достаточно подробно затрагивается вопрос супружеского насилия как в связи с личными отношениями супругов, так и с причинами развода: Цатурова М. К. Русское семейное право...

215

Главным разработчиком данного направления в типичном формально-юридическом ключе, который основывается на психо-социальных криминологических теориях, является Д. А. Шестаков: Шестаков Д. А. Семейная криминология: Семья-конфликт-преступление. СПб., 1996; Он же. Семейная криминология, СПб., 2003.

216

Одним из самых показательных исследований является работа И. Д. Горшковой и И. И. Шурыгиной: Горшкова И. Д., Шурыгшш И. И. Насилие над женами в современных российских семьях. М., 2003; см. также: Балибалова Д. И., Глущенко II. II., Тихомирова Е. М. Социально-правовая зашита женщин. Предотвращение насилия в отношении женщин и детей. СПб.. 2001; Римашевская П., Ванной Д., Малышева М. и др. Окно в русскую частную жизнь. Супружеские нары в 1996 году. М., 1999; Градскова Ю. Домашнее насилие в отношении женщин в российском контексте: стереотипы и реальность // Женщины в зеркале социологии. Иваново, 2000. Вып. 3. С. 48-58.

217

Комитет но ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин. Общая рекомендация 19 (Одиннадцатая сессия, 1992). Документ А/47/38 (1993). htlp://wwwl. umn.cdu/humanrts/russian/gencomm/Rgeneral 19.html.

218

Breines W., Gordon L. The New Scholarship on Family Violence // Signs. 1983. Vol. 8. P. 507.

219

См., например: Leneman L. “A tyrant and tormentor”: violence against wives in eighteenth- and nineteenth-century Scotland // Continuity and Change. 1997. Vol. 12. P. 39-42; t'rumhach R. Sex and the Gender Revolution. Vol. I: Heterosexuality and the Third Gender in enlightenment London. London, Chicago, 1998. P. 325—361.

220

Об этом пишет и Элизабет Фойстср в своей монографии, посвященной супружс- i хому насилию в Англии XVIII в.: Royster Е. Marital Violence. An English Family History, 1Ы.0 1857. Cambridge, 2005. P. 3-4.

221

10 Об этом пишут Барбара Энгель и Беатрис Фарнсворт, критикуя общее место в дореволюционных оценках положения женщины, которое плавно перетекло в этнографические исследования советских историков и иногда встречается и в современной in трико-этнографической литературе (см., например, упомянутую работу Пономаревой и Хорошиловой, с. 30—34): Engel В. Between the Fields...; Farnsworth В. The Litigious 1 i.iughtcr-in-Law...

222

Забелин И. Е. Женщина по понятиям старинных книжников // «А се грехи...»: Русская семейная... С. 245—246.

223

Слово Даниила Заточеника, еже написа своему князю, Ярославу Володимсро- вичю / подг. текста, пер. и комм. Л. В. Соколовой. http://www.pushkinskijdom.ru/Dcfault. aspx?tabid=4942.

224

Горчаков М. О тайне супружества. Происхождение, историко-юридическое значение и каноническое достоинство 50-й (по спискам патриархов Иосифа Никона 51-й) главы печатной Кормчей книги. СПб., 1880; см. дореволюционные работы о Кормчей: Розенкампф Г. А. Обозрение Кормчей книга в историческом виде. М., 1829; Калачев Н. В. О значении Кормчей книги в системе древнего русского права. М., 1850; Срезневский И. И. Обозрение древних русских списков Кормчей книги. СПб., 1897; Суворов Н. С. Разбор сочинения... С. 156-167. Суворов, в частности, утверждал, что Кормчая не являлась источником церковного права и редко использовалась в судебных делах, что не подтверждается нашим материалом (см. об этом ниже в статье). Современная литература: Климов А. Ю. Влияние греческого Номоканона на русское светское законодательство в русле церковно-государственных отношений конца X — середины XVII в.: Дис. ...канд. ист. наук. М.: МГПИ, 2006.

225

Книга глаголемая Кормчая. М., 1653. Л. 521.

226

п Домострой. СПб., 1994. С. 111—112.

227

Такого мнения в целом придерживается М. Цатурова (см.: Цатурова М. К. Рус- ■ кос семейное право... С. 43). См. также: Хорихин В. В. Рукописные тексты Домостроя Ч VI XVIII вв. Сергиев Посад, 2002; Бракенгеймер И. И. Alexiou Котпепои poiema рага- meiikon в сравнении с русским Домостроем. Одесса, 1893; Михайлов А. В. К вопросу и редакциях Домостроя, его составе и происхождении. СПб., 1889; Некрасов И. С. Опыт in шрико-литсратурного исследования о происхождении древнерусского Домостроя. М . 1873; Орлов А. С. «Домострой». Исследование. М., 1917. Ч. 1. См. также статью к Пдунси, которая, в частности, перевела Домострой на английский язык: Роипсу С. J. I In origins of the “Domostroi”: A study in manuscript history // Russsian review. 1987. Vol. 46. N I I*. 357-373.

228

Российская Национальная библиотека (далее — РНБ). Ф. 299. № 1484. Сет. 1.

229

Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга (далее — ЦГИА СПб). Ф. 1716. On. 1. № 1.Л. 10 об.

230

РНБ. Ф. 550. О. 1.470. Л. 113.

231

Там же. Л. 99.

232

РНБ. Ф. 550, Q.III.17. л. 152-152 об.

233

Автор явно светское лицо, вероятно, из дворян: РНБ. Ф. 550, Q.III. 168. Л. 47- 49 об.

234

РНБ. Ф. 550, Q.III.167. Л. 85-85 об.

235

Платон (Левшин). Слово на радостнейшее бракосочетание их императорских высочеств // Платон. Поучительные слова: В 18 т. М., 1780. Т. 3. С. 221.

236

Платон (Левшин). Краткий катихизис для обучения малых детей Православному Христианскому Закону // Платон. Поучительные слова: В 18 т. М., 1780. Т. 6. С. 209.

237

56 Чины исповедания достаточно давно превратились в широко используемый источник для изучения не только форм и видов исповеди, но и сексуальной этики, супружеских отношений, выполнения заповедей и должности христианина. Основное внимание исследователей, однако, обычно касается допетровского периода. Номоканоны XVIII в. редко привлекают внимание. Последней фундаментальной (и единственной в современной историографии) стала работа М. В. Карогодиной, в которой также содержится приложение использованных сю чинов исповеди: Карогодина М. В. Исповедь в России в XIV—XIX вв. СПб., 2006. Другая литература, в частности, включает: 1) дореволюционные работы: Алмазов А. И. Тайная исповедь в православной восточной церкви: В 3 т. Одесса, 1894; Бенешевич В. И. Синагога в 50 титулов и другие юридические сборники Иоанна Схоластика. СПб., 1914; Горчаков М. И. К истории епитимийных номоканонов (пенитенциалов) православной церкви. СПб., 1874; Заозерский II. А., ХахановА. С. Номоканон Иоанна Постника в его редакциях: грузинской, греческой и славянской // ЧОИДР. 1903. Кн. 2; Павлов А. С. Первоначальный славяно-русский Номоканон. Казань, 1869; Он же. Номоканон при Большом Требнике. Одесса, 1872; Смирнов С. И. Бабы богомерзкие// Сборник статей, посвященных В. О. Ключевскому. М., 1909. С. 217-243; Он же. Материалы для истории древнерусской покаянной дисциплины. М., 1913; Он же. Древнерусский духовник. М.. 1913; 2) современные работы: Никоя Р. Г. Церковь в Древней Руси: Древнерусское покаянное право как исторический источник: Автореф. канд. дис. Свердловск, 1974; Пушкарева II. Л. Женщины Древней Руси...; Она же. Сексуальная этика в частной жизни древних русов и московитов X—XVII вв. // Секс и эротика в русской традиционной культуре. М., 1996. С. 51—103; Она же. Частная жизнь русской женщины: невеста, жена, любовница (X — начало XIX в.). М., 1997; Levin Е. Sex and Society...

238

О структуре номоканонов и ее изменениях в XIV-X1X вв. см.: Карогодина М. В. Исповедь в России... С. 31-41, 102—120.

239

См. об этом исноведальнике: Там же. С. 118—120, Алмазов А. Я. Тайная исповедь... Т. 1. С. 568-573.

240

» PH Б. Ф. 550, Q. 1.268. Л. 3 об.-4.

241

Там же. Л. 206 об.-207.

242

РНБ. Ф. 775. N° 3360. Л. 32, 56.

243

РНБ. Ф. 728. № 1183. Л. 48-48 об. Ср. также и с данным текстом: РНБ. Ф. 728. N" 1113. Л. 4 об., 11-11 об.; РНБ. Ф. 573, СПБДА AIII/86. Л. 37, 55 об.-56.

244

Грегори Фриз утверждает, что русская православная церковь но причине отношения к супружеству как таинству к концу XVIII в. старалась превратить его в вечный союз, настаивая на сокращении количества поводов к разводу: Freeze G. L. Bringing Order to the Russian Family: Marriage and Divorce in Imperial Russia, 1760-1860 //The Journal of Modem History. 1990. Vol. 62. N 4. P. 721-722.

245

В задачи данной статьи не входит полная характеристика брачно-семейного права XVIII в., как и поводов к разводу. Литература па эту тему также весьма обширна. ( м. общие дореволюционные работы на эту тему: Загоровский А. И. О разводе...; Азаре- внч Д. Семейные и имущественные отношения по русскому праву // Журнал гражданского и уголовного права. 1883. № 4. С. 101 — 136; Бертгольдт Г. В. Законы о правах и обязанностях, от супружества возникающих. М., 1881; Горчаков М. О тайне супружества...; Заозерский Н. Государство и церковь в деле законодательства о поводах к разводу. СПб., 1913; Лазовский В. С. Личные отношения супругов по русскому обычному нраву // Юридический вестник. 1883. № 6-7. С. 358—414; Никольский В. Н. Обзор главнейших постановлений Петра I в области личного семейного права. Ярославль, 1857; Оршанский И. Г. Исследования по русскому праву обычному и брачному. СПб., 1879; Саве- н.с« А. А. Юридические отношения между супругами по законам и обычаям всликорус- i кого народа. СПб., 1881; Смирнов А. Очерки семейных отношений по обычному праву русского народа. М., 1878. Выи. 1. См. советскую и современную российскую литературу по данной теме: Антокольская М. В. Семейное право...; Нижник Н. С. Правовое регулирование...; Цатурова М. К. Русское семейное право...; Миненко П. А. Взаимоотношения супругов в русских крестьянских семьях Западной Сибири XVIII — первой половины XIX в. Ц Советская этнография. 1978. № 2; Миненко Н. А. Русская крестьянская семья в Западной Сибири XVIII — первой половины XIX в. Новосибирск, 1979; Миненко Н. А., Рабцевич В. В. Любовь и семья у крестьян в старину: Урал и Сибирь к XVI11—XIX вв. Челябинск, 1997.

246

Книга глаголемая Кормчая. Л. 428, 429.

247

Соборное Уложение 1649 гола // Российское законодательство X—XX веков: В 9 т. М., 1985. Т. 3: Акты земских соборов. С. 249.

248

ПСЗ, I, № 335; 441, ст. 100.

249

Лешков В. Русский народ и государство. История русского общественного права до XVIII века. М., 1858. С. 443.

250

Акты Исторические, собранные и изданные Археографическою комиссией. СПб., 1842 (далее - АИ). Т. 5. С. 25.

251

АИ, 5. С. 127-128.

252

ПСЗ, III, № 1335.

253

ПСЗ, I, № 355.

254

ПСЗ, VII, №4190, п. 13.

255

См. опубликованные дела: Акты Холмогорской и Устюжской епархии // Русская историческая библиотека. СПб., 1894. Т. 14. № 264, 342; Т. 25. СПб., 1908. № 25, 26, 34, 77, 100, 105, 183,225,232. См. использованные дела Нэнси Шилдс Коллман, Евой Левин, Надой Бошковска: КоЧтап N. S. The Extremes of Patriarchy...; Levin E. Sex and Society... P. 237—243; Boskovska N. Die Russischc Frau... P. 376-378.

256

Котошихип Г. О России в царствование царя Алексея Михайловича. СПб., 1859. С. 129.

257

37 I1C3, VII, №4406.

258

Артикул Воинский // Российское законодательство X—XX веков. М., 1986. Т. 4: Законодательство периода становления абсолютизма. С. 358.

259

55 Российский государственный архив древних актов (далее — РГАДА). Ф. 342. Он. 1. №33. Ч. II. Л. 268-268 об.

260

Описание документов и дел, хранящихся в архиве Святейшего Правительствующего Синода: В 30 т. СПб., 1868—1914 (далее — ОДД). Т. I. № 99.

261

См., например: ОДД, IX, № 441.

262

ПСЗ, III, № 1612.

263

65 Отчет Комиссии, Высочайше учрежденной при Святейшем Правительствующем < иноде для разбора дел, хранящихся в его архиве, за 1867 г. СПб., 1868. С. 22-31.

264

Отчет Комиссии... С. 32—33.

265

м См., например: ОДД, XV, № 23, 194.

266

Отчет Комиссии... С. 38-39.

267

87 ПСЗ, XIII, № 10028.

268

Проекты уголовного уложения 1754-1766 гг. / под ред. А. А. Востокова и Н. Д. Сергеевского. СПб., 1882. Ч. II. С. 105-106.

269

65 Исторические сведения о Екатерининской комиссии для сочинения проекта 11овою Уложения: В 14т. СПб., 1869-1915.Т. 6. С. 61-62.

270

79 ПСЗ, XVIII, № 12894.

271

н ПСЗ, XXI, № 15379, ст. 41.

272

Проект «Уголовного Уложения» Екатерины II / встун. ст. и публ. Г. О. Бабковой // Фемис. Ежегодник истории права и правоведения. 2003. Вып. 4. С. 170.

273

Там же. С. 175.

274

Артемьев А. Краткое начертание римских и российских нрав, с показанием купно обоих, равномерно, как и чиноположения оных историй. М., 1777. С. 27—28; Прави- ков Ф. Д. Памятник из законов..., собранный но азбучному порядку трудами сенатского переводчика Федора Правикова: В 4 ч. Владимир, 1798—1804. Ч. 3. С. 215 -217; Горюшкин 3. Руководство к познанию Российского Законоискусства: В 4 ч. М., 1811-16. Ч. 1. С. 115-129, 330-332.

275

Материалы Холмогорской и Устюжской епархии были частично опубликованы (в Русской исторической библиотеке, тт. 12, 14 и 25), однако большая и основная часть материалов (всего 2400 единиц) содержится в фонде Зинченко, хранящемся в Российской Национальной библиотеке: PH Б. Ф. 299. On. 1. Фонд Санкт-Петербургской Духовной консистории находится в ПГИЛ СПб и содержит все материалы Консистории с момента ее основания, с 1721 г. и за весь XVIII в. Ведению Консистории подлежала Санкт-Петербургская епархия (до 1742 г. Санкт-Петербургская Синодальная область): ЦГИА СПб. Ф. 19. Оп. 1-2, 110, 112, 117—122. Материалы Синода, Сената и кригерехта, то есть центральных органов управления, включают данные со всей страны. Материалы Синода включают дела но разводам, дурному обращению и прочему представителей аристократии или дела, отосланные в Синод с мест по апелляции и невозможности принятия решений. Часть описания дел опубликована в ОДД. Фонд Синода находится в РГИА: РГИА. Ф. 796. Материалы Сената содержат отчеты местных губернских и провинциальных канцелярий гю смертоубийственным делам, в частности по муже- и женоубийствам: РГАДА. Ф. 248. Он. 4, 9, 14, 18, 21, 23, 39-41, 60-62, 105, 114. Генерал-ауди- торская экспедиция канцелярии Военной коллегии содержит материалы и отчеты военных судов (кригерехтов) военных округов России: РГВИА. Ф. 8. Оп. 1—8.

276

Загоровский А. И. О разводе... С. 276-277.

277

Розонов Н. История Московского епархиального управления... Ч. 1—2.

278

РНБ. Ф. 299. № 1557. Сет. 1.

279

ОДД, X, № 332.

280

ОДД, XI, № 383.

281

Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи: В 10 т. Серия 1. СПб., 1869-1911 (далее — ПСПР). Г. VII. № 2533.

282

ОДД, XV, № 23.

283

83 ОДД, XIX, № 157.

284

88 ОДД, L, №271.

285

РНБ. Ф. 532. № 4196. Сет. 1; РНБ. Ф. 299. № 1484. Сет. 1.

286

РГВИА. Ф. 8. On. 1/89. № 455.

287

РГДДА. Ф. 372. On. 1. № 5262.

288

ОДД, XV, № 193.

289

ПСПР1, VII, № 2493.

290

ОДД, XIV, №418.

291

ОДД, XXXI, № 141.

292

Соборное уложение... С. 249.

293

одд, XV, № 23.

98 ОДД, XI, № 383.

ОДД, XV, № 194.

ОДД, XXII, №989.

294

ОДД, XXXIX, № 113.

295

ПСПР I. VII. № 2494.

296

ОДД, XI, №163.

297

ОДД, IV, № 454.

298

РНБ. Ф. 550. F.II.294. Л. 18 об., 20.

299

ОДД, XI, № 10.

300

103 РНБ. Ф. 299. № 1484. Сет. 1-2.

301

РНБ. Ф. 532. № 4196. Сет. 1; № 4197. Сет. 1.

302

РНБ. Ф. 299. № 1557. Сет. 3.

303

ОДД, VI, № 289.

304

«»ЦГИДСПб. Ф.19. Оп. 1.№2257.Л. 1-3.

305

поЦГИАСПб. Ф.19.0ц. 1.№12736. Л.1-12.

306

•иЦГИА СПб. Ф.19. On. 1. Ns12773. Л.1-18.

307

ОДД, XXI, № 90.

308

ЦГИА СПб. Ф. 19.011. 1.№ 1914. Л. 1-104.

309

См. об этом подробнее: Загоровский Л. И. О разводе... С. 205-211; Цатурова М. К. Русское семейное право... С. 80—95; Кошелева О. Е. Люди Санкт-Петербургского острова Петровского времени. М., 2004. С. 188—192; Kosheleva О. “Without Going to a Regular Court...”: The Phenomenon of the “Divorce Letter” in Pelrine Russia // Women in Russian Culture and Society, 1700—1825 / ed. by W. Rosslyn and A. Tosi. Basingstoke, 2007. P. 107—124; Bisha R. Marriage, Church, and Community in 18lh Century St. Petersburg // Women and Gender in 18th Century Russia / ed. by W. Rosslyn. Aldershot, 2003. P. 227—242.

310

ПСЗ, VIII, № 5655.

311

ОДД, XXIII, №448.

312

Bisha R. Marriage, Church... P. 239.

313

1,8 ПСЗ, XVIII, № 12935.

314

"« СИРИО.ХХХИ. С. 539-541.

315

ПСПР1, VII, № 2608.

316

ОДЦ, XXII, № 619.

317

ОДД, III, № 398.

318

ОДД, XVI, № 182.

319

Акты юридические, или Собрание форм старинного делопроизводства. СПб., 1838 (далее — ЛЮ). С. 426.

320

ДЛИ, 5. С. 466.

321

>2« ПСЗ, I, № 412, с. 700.

322

См., в частности: Память Вологодского и Белозерского архиепископа архимандриту Кирилло-Белозерского монастыря (1681 г.) // Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедицией Императорской Академии Наук. СПб., 1836 (далее — АЭ). Т. 4. № 247; Память митрополита Новгородского // ДАИ, 8, №92 (II).

323

'2* ПСЗ, I, № 563.

324

ПСЗ, VI, 4022, с. 708.

325

ПСЗ, VII, 4190, п. 11; № 4672; IX, № 6585; XVIII, № 12960; XIX, № 13721.

326

ОДД, l,Nb514.

327

732 ОДЦ, VI, №218.

328

ПСПР I, V, № 1872; РНК. Ф. 775. Тит. 4575. Л. 1-4.

329

См. о монастырях в XVIII в.: Лисовой II. П. Восемнадцатый век в истории русского монашества // Монашество и монастыри в России. XI-XX вв.: Исторические очерки / под ред. Н. В. Синицыной. М., 2002. С. 186—223; Емченко Е. Е. Женские монастыри в России // Там же. С. 245-284; Найденова Л. II. Внутренняя жизнь монастыря и монастырский быт (но матсриачам Соловецкого монастыря) //Там же. С. 285—301.

330

П5 РНБ.Ф.775.Тит. 3360. Л. 30-32.

331

06 РНБ. Ф. 775. Тит. 3360. Л. 55-56.

332

ОДД,Х, № 189.

333

См. о богохульных делах: Лавров А. С. Колдовство и религия в России, 1700-1740. М., 2000; Смилянская Е. Б. Волшебники. Богохульники. Еретики: Народная религиозность и «духовные преступления» в России XVIII в. М., 2003.

334

ОДД, X, № 337.

335

ОДЦ, V, № 84.

336

ОДД, XXVI, № 253.

337

РНБ. Ф. 775. Тит. 433. Л. 3-3 об., 6 об., 9 об.

338

Шашков С. С. История русской женщины... Он же. Очерки русских нравов в старинной Сибири //Отечественные записки. 1867. Т. 1777. С. 681-736.

339

См. об этом: Menafree S. Wives for Sale. Oxford, 1981; Slone L. Road to Divorce; England, 1530-1987. Oxford, 1987. P. 141-147.

340

РНБ. Ф. 299. Nb 977. Сет. 1-5.

341

Канторович Я. Женщина в праве... С. 69.

342

ОДД, XVIII, № 299.

343

ПСЗ, XIX, № 14299. См. также последующие указы в том же духе: ПСЗ, XX, № 14356, 14899; XXI, № 15295.

344

См. Центральный архив Нижегородской области. Ф. 570. Он. 554, 1750 г., № 55; Он. 555, 1770 г., № 64; Оп. 555, 1774 г., № 191 (в этом деле речь идет о систематическом венчании священнослужителями с. Салманова браков несовершеннолетних); оп. 555, 1777 г., № 51; Оп. 555, 1778 г., № 41, 41а, 42, 43 (также дела о систематических браках малолетних в близлежащих деревнях); он. 555, 1780 г., № 23, 24,44; оп. 555, 1781 г., № 33, 36, 37, 38.

345

Лебедев А. О брачных разводах по архивным документам Харьковской и Курской духовных консисторий // ЧОИДР. Кн. 2. Ч. 1. 1887. С. 18-19.

346

ОДД, XVIII, № 444.

347

РНБ. Ф. 775. Тит. 4575. Л. 66 об.-71.

348

Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи: В 3 т. Сер. 3. СПб., 1899—1915 (далее — 11СПР III). Т. I. № 257.

349

ПСПРШ, I, № 272.

350

ЦГИА СПб. Ф. 19. On. 1. № 3535. Л. 1-138.

351

ЦГИА СПб. Ф. 19. On. 1, 10022. Л. 1-28.

352

РНБ. Ф. 775. Тит. 3967. Л. 132-211 об.

353

Желябужский И. Л. Дневные записки // Рождение империи. М., 1997. С. 270.

354

РГВИЛ. Ф. 8. Оп. 3/91.№ 1252. Л. 1-20.

355

РГВИА. Ф. 8. Оп. 4/93. N° 596. Л. 1-14.

356

РГАДА. Ф. 248. Оп. 61. Кн. 5110. Л. 487.

357

РГАДА. Ф. 248. Оп. 61. Кн. 5110. Л. 524.

358

См. дела СПбДК: ЦГИАСПб. Ф. 19. Оп. 1.№ 13152, 14120, 14269.

359

ОДД, VII, № 259.

360

ПСПРШ, 1,№611.

361

186 Гвариент И. X. Дневник путешествия в Московское государство Игнатия Христофора Гвариента, посла императора Леопольда I к царю и великому князю Петру Алексеевичу в 1698 г., веденный секретарем посольства Иоганном Георгом Корбом. М., 1867. С. 108.

362

Там же. С. 109.

363

Гвариент И. X. Дневник путешествия... С. 111.

364

ОДД, XX, № 306.

365

7717 См., например: РГАДА. Ф- 248. Он. 39. Кн. 2588.

366

ОДД, XXXIX, № 50.

367

777 ПСПР, VII, № 2494.

368

1» ЦГИА СПб. Ф. 1716. Ом. 1. № 1. Л. 10 об.

369

ОДД, IX, № 40.

370

ОДД, IX, №441.

371

ПСПР1, VIII, № 2788.

372

РНБ. Ф. 775. Тит. 1440. Л. 9.

373

См. о распространенности супружеского насилия в современной России: Горшкова И. Д., Шурыгина И. И. Насилие над женами в современных российских семьях // Материалы общероссийского исследования, представленные на конференции 15-16 мая 2003 г. М., 2003.

374

Лрьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при старом порядке. Екатеринбург, 1999; Shorter Е. The Making of the Modem Family. New York, 1975; Stone L. The Family, Sex, and Marriage in England, 1500-1800. New York, 1970.

375

Shorter E. A History of Women’s Bodies. Harmondsworth, 1984. P. 5.

376

Macfariane Л. The Family Life of Ralph Jossclin, a Scventccnth-Ccntury Clergyman: An F.ssay in Historical Anthropology. Cambridge, 1970; Idem. Marriage and I.ovc in England, 1300—1840. Oxford, 1986; Pollock L. A. Forgotten Children: Parent-Child Relations from 1550-1900. Cambridge, 1983.

377

181 Ruff]. R. Violence in Early Modem Europe, 1500—1800. Cambridge, 2001. P. 139.

378

Михель Д. В. Общество перед проблемой инфантицида: история, теория, политика Ц Журнал исследований социальной политики. 2007. Т 5. № 4. С. 439-440.

379

Маньковский Б. С. Детоубийство — убийства н убийцы. М., 1928; ЗвирбульА. К. Расследование и предупреждение детоубийств: Лвторсф. дис. канд. юр. наук. М., 1969; Цы- буленко Т. Д. Детоубийства и меры по их искоренению: Автореф. дис. канд. юр. наук. Киев, 1975; Тимина Д. И. Ответственность за детоубийство по советскому уголовному праву: Автореф. дис. канд. юр. наук. М., 1980; Глухарева Д. И. Уголовная ответственность за детоубийство. М., 1984; Тайбаков А., Погодин О. Убийство матерью новорожденного ребенка// Законность. 1997. № 5. С. 16—17; Павлова Н. Убийство матерью новорожденного ребенка//Законность. 2001. № 12. С. 43-44; Лукичев О. В. Детоубийство: уголовноправовая и криминологическая характеристика. СПб., 2000; Кунц Е. В. Уголовно-правовые и криминологические аспекты детоубийства // Вестник Челябинского университета. Сер. 9: Право. 2001. № 1(1). С. 58—63; Бояров С. Квалификация убийства детей // Российская юстиция. 2002. № 312. С. 50; Карасова А. Л. Убийство матерью новорожденного ребенка: Теоретико-прикладные аспекты ответственности по ст. 106 УК РФ: Лвторсф. дис. канд. юр. наук. Ростов-на-Дону, 2003; Сердюк Л. Детоубийство: вопросы правовой оценки // Российская юстиция. 2003. № 11. С. 43—45; Золотов М. А. Методика расследования убийства матерью новорожденного ребенка: Автореф. дис. канд. юр. наук. СПб., 2004; Соловьева П. А. Методика расследования детоубийств: Учеб. пособие. Волгоград, 2004; Лысак Н. В. Ответственность за убийство матерью новорожденного ребенка // История государства и права России. 2005. № 1. С. 21—24 и др.

380

Emery J. L. Infanticide, Filicide, and Cot Death//Archive of Disease in Childhood. 1985. Vol. 60 (6). P. 505—507; PittS. E., Bale E. M. Neonaticidc, Infanticide, and Filicide: A Review of the Literature // Bulletin of the American Academy of Psychiatry and the Law. 1995. Vol. 23 (3). P. 375—386; Schwartz L. Isser N. K. Endangered Children: Neonaticide, Infanticide, and Filicide (Pacific Institute Series on Forensic Psychology). Boca Raton, Florida, 2000; Infanticide: Psychosocial and I.egal Perspectives on Mothers Who Kill / cd. by M. G. Spinelli. Arlington, 2002; Fitzpatrick M. Cot Deaths: Tragedy, Suspicion and Murder // British Journal of General Practice. 2004. Vol. 54 (500). P. 225; McKee G. R. Why Mothers Kill: A Forensic Psychologist’s Casebook. Oxford; New York, 2006; Friedman S. H., Resnick P. J. Child Murder by Mothers: Patterns and Prevention //World Psychiatry. 2007. Vol. 6 (3). P. 137—141; BarrJ. A., Beck С. T. Infanticide Secrets: Qualitative Study on Postpartum Depression // Canadian Family Physician. 2008. Vol. 54 (12). P. 1716-1717.

381

Bagchi S. Filmmaker Focuses on Female Infanticide (Film Review) // British Medical Journal. 2005. Vol. 331 (2 July). P. 56; Dyer C. Cherished (TV review) // Ibid. 2005. Vol. 330 (26 February). P. 484; Dyer C. Mothers Suspected of Killing Their Babies Might Be Dealt with Outside Criminal System // Ibid. 2004. Vol. 328 (21 February). P. 425; Hopkins Tanne J. “Safe Havens” for Unwanted Babies Could Reduce Infanticide // Ibid. 2003. Vol. 326 (29 March). P. 678; Hesketh Т., Zhu Wei Xing. Health in China: The One Child Family Policy: the Good, the Bad, and the Ugly 11 Ibid. 1997. Vol. 314 (7 June). P. 1685; Dyer C. Britain and US Clash over Infanticide // Ibid. 1996. Vol. 312 (16 March). P. 656.

382

Homrighaus R. E. Wolves in Women’s Clothing: Baby-Farming and the British Medical Journal, 1860-1872 // Journal of Family History. 2001. Vol. 26 (July). P. 350—372.

383

Вагнер В. А. Психология размножения и эволюция // Сравнительная психология и зоопсихология. Антология / сост. и общ. ред. Г. В. Калягиной. СПб., 2001. С. 156-202.

384

Hardy S. В. Male-Male Competition and Infanticide among the langurs (Presbylis entellus) of Abu, Rajastan // Folia Primatologica. 1974 Vol. 22. P. 19—58; Idem. Infanticide as a Primate Reproductive Strategies // American Scientist. 1977. Vol. 65 (1). P. 40-49; Idem. The Langurs of Abu: Male and Female Strategies of Reproduction. Cambridge (Mass.), 1977.

385

Boggess J. Troop Male Membership Charges and Infant Killings in Langurs (Presbytis entellus) // Folia Primatologica. 1979. Vol. 32. P. 64-107.

386

Чалян В. Г., Мейшвили //. В. Инфантицид у павианов гамадрилов // Биологические науки. 1990. № 3. С. 99—106; Бутовская М. Л. Власть, пол и репродуктивный успех. М., 2005; GoodallJ. Infant Killing and Cannibalism in Free-Living Chimpanzees// Folia Primatologica. 1977. Vol. 28(2). P. 259—282; Infanticide: Comparative and Evolutionary Perspectives / ed. by G. Hausfatcr, S. B. Hardy. New York, 1984; Hausfatcr G. Infanticide: Comparative and Evolutionary Perspectives // Current Anthropology. 1984. Vol. 25(4). P. 500-502; Nishida Т., Kawanaka K. Within Group Cannibalism by Adult Male Chimpanzees // Primates. 1985.

Vol. 26(3). Р. 274 -284; Hoogland J. L. Infanticide in the Prairie Dogs; Lactating Females Kill Offspring of Close Kin // Science. 1985. Vol. 230 (4729). P. 1037—1040; Infanticide and Parental Care (Httorc Majorana International Life Sciences Scries. Vol. 13) / cd. by S. Parmigiani, F. S. vom Saal. New York, 1994; Infanticide by Males and its Implications / ed. by C. P. van Schaik, С. H. Janson. Cambridge, 2000; Veiga J. P. Replacement Female House Sparrows Regularly Commit Infanticide: Gaining Time or Signaling Status? // Behavioral Ecology. 2004. Vol. 15(2). P. 219-222.

387

Haraway D. J. Primate Visions: Gender, Race, and Nature in the World of Modern Science. New York, 1989; Idem. Simians, Cyborgs, and Women: The Reinvention of Nature. New York, 1991. См. также: Rees A. Practicing Infanticide, Observing Narrative: Controversial Texts in a Field // Social Studies of Science. 2001. Vol. 31 (4). P. 507—531.

388

и Мид М. Культура и мир детства: Избранные произведения. М.: Наука, 1988; Sumner W. G. Folkways; A Study of Mores, Manners, Customs and Morals (1906). New York, 2007. P. 308—328; Harris M. The Rise of Anthropological Theory: A History of Theories of Culture. New York, 1968. P. 161—164; Borofsky R. Yanomami: The Fierce Controversy and What We Can Learn from It. Berkeley, 2005; и др.

389

Кон И. С. Ребенок и общество: историко-этнографическая перспектива. М., 1988; Freeman М. A Social and Ecologic Analysis of Systematic Female Infanticide among the Nctsilik Eskimo // American Anthropologist, New Scries. 1971. Vol. 73 (5). P. 1011-1018; Cowlishaw G. Infanticide in Aboriginal Australia // Oceania. 1978. Vol. 48 (2). P. 262-283; Chapman M. Infanticide and Fertility among Eskimos: a Computer Simulation // American Journal of Physical Anthropology. 1980. Vol. 53 (2). P. 317—327; PfefferG. False conceptions of Socio-Biological Ethnography and Female Infanticide in India // Anthropos. 1983. Vol. 78 (5—6). P. 649— 660; Hill С. М., Ball If. L. Abnormal Births and Other “111 Omens”: The Adaptive Case for Infanticide // Human Nature. 1996. Vol. 7 (a), p. 381—401; Briggs C. L. Mediating Infanticide: Theorizing Relations between Narrative and Violence // Cultural Anthropology. 2007. Vol. 22(3). P. 315-356; Hedge R. S. Fragments and Interruptions: Sensory Regimes of Violence and the Limits of Feminist Ethnography // Qualitative Inquiry. 2009. Vol. 15 (2). P. 276-296.

390

Фуко М. Воля к знанию // Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет. М., 1996. С. 238—368; Он же. «Нужно защищать общество»: Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1975-1976 учебном году. СПб., 2005. С. 253-278.

391

Trexler R. С. Infanticide in Florence: New Sources and First Results Ц History of Childhood Quarterly. 1973. №. 1. P. 98—116; Kellum B. A. Infanticide in England in the Later Middle Ages // Ibid. 1974. № 1. P. 367—388; Longer W.A. Infanticide: A Historical Survey // Ibid. 1974. № 1. P. 353-366; Wrightson K. Infanticide in Earlier Seventeenth-century England // Local Population Studies. 1975. Vol. 15. P. 10—22; Malcolmson R. W. Infanticide in the Eighteenth Century // Crime in England / ed. by J. C. Cockbum. London, 1977. P. 187—209;

Sauer R. Infanticide and Abortion in Ninetccnth-ccntury Britain // Population Studies. 1978. Vol. 32. P. 81—93; Montag B. A., Montag T. W, Infanticide: Historical Perspective // Minnesota Medicine. 1979. May. P. 368—372; Piers M. W. Infanticide: Past and Present. New York, 1980; lloffer P. C., Hull N. E. If. Murdering Mothers: Infanticide in England and New England, 1558—1803. New York, 1981; IVrightson K. Infanticide in European History//Criminal Justice History. 1982. Vol. 3. P. 1—20; Rose L. The Massacre of the Innocents: Infanticide in Britain, 1800-1939. London, 1986; Symonds D. A. Weep Not for Me: Women, Ballads, and Infanticide in Early Modem Scotland. Philadelphia, 1992: Kertzer D. I. Sacrificed for Honor: Italian Infant Abandonment and the Politics of Reproductive Control. Boston, 1993; Schulte R. The Village in Court: Arson, Infanticide, and Poaching in the Court Records of Upper Bavaria 1848—1910. Cambridge, 1994; Jackson M. New-born Child Murder: Women, Illegitimacy and the Courts in Eighteenth-Century England. Manchester, 1996; Gowing L. Secret Births and Infanticide in Seventeenth-Century England // Past and Present. 1997. № 156. P. 87—115; Infanticide: Historical Perspectives on Child Murder and Concealment, 1550—2000 / cd. by M. Jackson. Aldershot, 2002; Ferraro J. M. Nefarious Crimes, Contested Justice: Illicit Sex and Infanticide in the Republic of Venice, 1557—1789. Baltimore, 2008.

392

Behlmer G. K. Deadly Motherhood: Infanticide and Medical Opinion in Mid-Victorian England // Journal of History of Medicine and Allied Sciences. 1979. Vol. 34(3). P. 403-427; Geyer-Kordesch I. Infanticide and Medico-legal Ethics in Eighteenth Century Prussia // Wear A., Geycr-Kordcsch I., French R. Doctors and Ethics: The Earlier Historical Settings of Professional Ethics. Amsterdam, 1993. P. 181—202; Jackson M. Suspicious Infant Death: the Statute of 1624 and Medical Evidence at Coroners Inquests // Legal Medicine in History / ed. by M. Clark, C. Crawford. Cambridge, 1994. P. 64-86; Wessling M. N. Infanticide Trials and Forensic Medicine: Wurttcmbcrg, 1757—1793 // Ibid. P. 117-144; Jackson M. Developing Medical Expertise: Medical Practitioners and the Suspected Murders of New-Born Children // Medicine in the Enlightenment / ed. by R. Porter. Amsterdam, 1995. P. 145—165; Kelly B. D. Poverty, Crime and Mental Illness: Female Forensic Psychiatric Committal in Ireland, 1910-1948 // Social History of Medicine. 2008. Vol. 21(2). P. 311—328; Hager T. Compassion and Indifference: The Attitude of the English Legal System Toward Ellen Harper and Selina Wadge, Who Killed Their Offspring in the 1870s//Journal of Family History. 2008. Vol. 33 (April). P. 173—194.

393

14 Giladi A. Some Observations on Infanticide in Medieval Muslim Society // International Journal of Middle East Studies. 1990. Vol. 22(2). P. 185-200; Idem. Infants, Children, and Death in Medieval Muslim Society: Some Preliminary Observations // Social History of Medicine. 1990. Vol. 3(2). P. 345-368.

394

Green E. C. Infanticide and Infant Abandonment in the New South: Richmond, Virginia, 1865-1915 // Journal of Family History. 1999. Vol. 24 (April). P. 187—211; Johnson Kramar K. Unwilling Mothers, Unwanted Babies: Infanticide in Canada (Law and Society). Vancouver, 2006; Parker D. S. Civilizing Argentina: Science, Medicine, and the Modern State (Book Reviews) // Social History of Medicine. 2007. Vol. 20(3). P. 624-625; Allink H. “I Did Not Want to Face the Shame of Exposure”; Gender Ideologies and Child Murder in Post-Emancipation Jamaica//Journal ofSocial History. 2007. Vol. 41(2). P. 355-387.

395

Malherbe V. С. Born Into Bastardy: The Out-of-Wcdlock Child in Early Victorian Cape Town // Journal of Family History. 2007. Vol. 32 (January). P. 21—44.

396

Picone M. Infanticide, the Spirits of Aborted Fetuses, and the Making of Motherhood in Japan // Small Wars: The Cultural Politics of Childhood / ed. by N. Schcper-Hughes, C. Sargent. Berkeley, 1998. P. 37—57.

397

Lee J., Campbell C., Tan G. Infanticide and Family Planning in Late Imperial China: the Price and Population History of Rural Liaoning, 1774-1873 // Chinese History in Economic Perspective / ed. byT. G. Rawsky, L. M. Li. Berkeley, 1992. P. 145-176; Mungello D. E. Drowning Girls in China: Female Infanticide in China since 1650. Lanham, Md., 2008.

398

Sen M. Death by Fire: Sati, Dowry Death, and Female Infanticide in Modem India. New Brunswick, 2002; Bhatnagar R. D., Dube Renu, Dube Reena. Female Infanticide In India: A Feminist Cultural History. New York, 2005; Sahni М., Verma N., Narula D., etc. Missing Girls in India: Infanticide, Feticide and Made-to-Order Pregnancies? Insights from Hospital-Based Scx-Ratio-at-Birth over the Last Century // PLoS ONE. 2008. Vol. 3(5). P. c2224. См. также: Cave-Brown J. Indian Infanticide: Its Origin, Progress, and Suppression. London, 1857.

399

Ransel D. Mothers of Misery: Child Abandonment in Russia. Princeton: Princeton University Press, 1988.

400

Levin E. Sex and Society in the World of the Orthodox Slavs, 900-1700. Ithaca, New York; London, 1989.

401

Saal vom F. S. The Role of Social, Religious and Medical Practices in the Neglect, Abuse, Abandonment and Killing of Infants // Infanticide and Parental Care... P. 62-63.

402

Engebtein L. The Keys to Happiness: Sex and the Search for Modernity in Fin-dc-Sicclc Russia. Ithaca, New York; London, 1992 (русс, изд.: Энгелъштейн Л. Ключи счастья: секс и поиски путей обновления России на рубеже XIX-XX веков. М., 1996).

403

Пушкарева И. Л. «Огнь естественный» или «грех поганый»? Источники по истории сексуальной этики и эротики в дошшустриалыюй России (X — первая половина XIX в.) // «А се грехи...»: Любовь, эротика... С. 5-9; Пушкарева II. Л. Частная жизнь...; и др.

404

См.'.Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при старом порядке. Екатеринбург, 1999.

405

Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX в.): В 2т. СПб., 2000.Т. 1. С. 201-206.

406

Праспальяускене Р. Преступления стыда и страха // Гендерные истории Восточной Европы / под ред. Е. Гаповой, А. Усмановой, А. Пето. Минск, 2002. С. 324-331; Кись О. Материнство и детство в украинской традиции: деконструкция мифа // Социальная история. Ежегодник 2003. Женская и гендерная история / под ред. Н. Л. Пушкарсвой. М., 2003. С. 156-172; Косарецкая Е. Н. Мотивационный комплекс женских преступлений во второй половине XIX — начале XX вв. (по материалам Орловской губернии) // Управление общественными и экономическими системами. Орел. 2007. № 1. С. 1 — 13.

407

50 Щербинин П. II. Незаконнорожденные дети в семьях солдаток в XVIII—XIX в. в России // Социальная история российской провинции в контексте модернизации аграрного общества в 18-20 вв. Тамбов, 2002. С. 142—147; Он же. Плод страсти роковой. Солдатки и их незаконнорожденные дети в XIX — начале XX в. // Родина. 2003. № 8. С. 47—51; Егорова О. В. Внебрачный ребенок в чувашской общине: морально-нравственный аспект // Известия Алтайского государственного университета. 2008. № 4(1). С. 46-49.

408

Морозов С. Д. Демографическое поведение сельского населения Европейской России (конец XIX — начало XX в.) Ц Социологические исследования. 1999. № 7. С. 99- 106; Безгин В. Б. Крестьянская повседневность (традиции конца XIX — начала XX века). М.; Тамбов, 2004. С. 174-176.

409

Там же. С. 176.

410

Боровитинов М. М. Детоубийство в уголовном нраве. СПб., 1905. С. 13—14.

411

Энгельштейн JI. Ключи счастья... С. 115; Levin Е. Sex and Society... P. 297—301.

412

Боровитинов М. М. Детоубийство в уголовном праве... С. 14-15. См. также: Свод Законов уголовных. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. СПб., 1866.

413

Гернет М. И. Детоубийство: Социологическое и сравнительно-историческое исследование. М., 1911. С. 240—252.

414

Наумов А. В. Российское уголовное право: В 3 т. 4-е изд. М., 2008. Т. 1: Общим часть. С. 118.

415

Любавский А. О детоубийстве // Юридический вестник. 1863. Вып. 37. № 7 С. 21-22.

416

Судебный вестник. 1868. № 19. С. 132.

417

Таганцев И. О детоубийстве: Опыт комментарии. 2 ч. 1451 и 1 ч. 1460 ст. Уложении о наказаниях // Журнал Министерства юстиции. 1868. Г. 36. № 2. С. 260.

418

Миронов Б. Н. Социальная история России... Т. 2. С. 32—33.

419

Подробнее см.: Наумов А. В. Российское уголовное право... Т. 1. С. 117—120.

420

Таганцев И. С. О преступлениях против жизни по русскому праву. Исследования. Т. 2. СПб., 1871. С. 118-164, 165-241.

421

Таганцев II. О детоубийстве... С. 224.

422

Фойницкий И. Женщина-преступница // Северный вестник. Журнал литературно- научный и политический. 1893. № 2. С. 123—144. О Фойницком см.: Смирнов А. В. И. Я. Фойницкий и Санкт-Петербургская школа уголовного судопроизводства // Школы и направления уголовно-процессуальной науки. Докл. и сообщения на учредительной конф. Международной ассоциации содействия правосудию. Санкт-Петербург, 5—6 октября 2005 г. / под ред. А. В. Смирнова. СПб., 2005. С. 11-14; Наумов А. В. Российское уголовное право... Т. 1. С. 187.

423

Наумов А. В. Российское уголовное право... Т. 1. С. 120-129.

424

Боровитинов М. М. Детоубийство в уголовном праве... С. 16-20.

425

Гернет М. И. Детоубийство: Социологическое и сравнительно-историческое исследование. М., 1911. См. также: Он же. Детоубийство // Энциклопедический словарь Товарищества БратьсиЛ. и Н. Гранат и Ко. 7-е изд. М., 1910. Т. 19. С. 303—313.

426

Гернет М. //. Детоубийство. С. 240-252, 257-275, 275-278.

427

Там же. С. 141-148.

428

Боровитинов М. М. Детоубийство в уголовном нраве...

429

Позднышев С. В. Особенная часть русского уголовного права. Сравнительный очерк важнейших отделов особенной части старого и нового уложений. 3-е изд., иенравл. и доп. М., 1912. §§ 26-29.

430

Frieden N. М. Russian Physicians in an Era of Reform and Revolution, 1856-1905. Princeton, 1981.

431

Таганцев И. О детоубийстве... С. 367.

432

Д-р Шергандт. О значении для судебного врача различных знаков насилия нателе мертвонайденных новорожденных младенцев // Архив судебной медицины и общественной гигиены. 1865. № 3. Ч. 2. С. 33.

433

Там же. С. 41.

434

Там же. С. 35.

435

Д-р Шергандт. О значении... С. 39.

436

Миронов Б. //. Социальная история России... Т. 1. С. 201,

437

Было ли совершенно детоубийство и кем именно? Извлечено из дел медицинского совета врачом Ширвиндтом // Архив судебной медицины и общественной гигиены. 1865. №3.4. 2. С. 97-100.

438

41 Потехин К. Дело Елены Карванен, рассматривавшееся в заседании С.-Петербургского окружного суда, с участием присяжных заседателей, 5 декабря 1866 года Ц Архив судебной медицины и общественной гигиены. 1867. № I. Р. 2. С. 74-88.

439

« Там же. С. 87-88.

440

М. Г. О детоубийстве // Архив судебной медицины и общественной гигасны. 1868. № 1.4.2. С. 42.

441

Из дел Медицинского Совета. Об умственных способностях крестьянки Варвары Ероховой, обвиняемой в сожжении в печи своего ребенка // Архив судебной медицины и общественной гигиены. 1866. № 2. Р. 2. С. 1—4.

442

Было ли совершено детоубийство и кем именно? Извлечено из дел медицинского совета врачом Ширвиндтом //Архив судебной медицины и общественной гигиены. 1865. №3. 4.2. С. 97-100.

443

М. /'. О детоубийстве. С. 26—27.

444

Там же. С. 55.

445

Жуковский А. А. Детоубийство в Полтавской 1убсрнии и предотвращение его // Архив судебной медицины и общественной гигиены. 1870. № 3. Р. 2. С. 6, 10.

446

Глебовский С. Детоубийство в Лифляндской губернии // Вестник общественной гигиены, судебной и практической медицины. 1904. № 10. С. 1272-1273.

447

Жуковский А. А. Детоубийство в Полтавской губернии... С. 41—43.

448

Глебовский С. Детоубийство в Лифляндской губернии // Вестник общественной гигиены, судебной и практической медицины. 1904. Me 11. С. 1412.

449

Грегори А. В. Материалы но вопросу о детоубийстве и плодоизгнании (по данным Варшавского окружного суда за 20 лет, 1885-1904): Дисс. на ст. д. медицины. Варшава, 1908. С. 241.

450

Вигдорчик Н. А. Детская смертность среди петербургских рабочих // Общественный врач. 1914. № 2. С. 212—253. Куркин П. И. Смертность малых детей. Статистика детской смертности. М., 1911 и др. См. также: Вассерфур Г. О средствах к уменьшению смертности детей на первом году жизни // Архив судебной медицины и общественной гигиены. 1866. № 2. Ч. 3. С. 88-100.

451

Михель Д. В. Общество перед проблемой инфантицида. С. 452.

452

Дорошевич В. М. Детоубийство // В. М. Дорошевич. Собрание сочинений. М., 1907. Т. 9: Судебные очерки. С. 37-49.

453

О Дорошевиче см.: Телятник М. Л. Дорошевич, Влас Михайлович // Русская литература XX века. Прозаики, поэты, драматурги: Биобиблиографичсский словарь: В 3 т. / иод ред. Н. И. Скатова. М., 2005. Т. 1. A-Ж. С. 648-650.

454

Дорошевич В. М. Детоубийство. С. 48-49.

455

Шашков С. С. Детоубийство // Дело. 1868. № 5. С. 1-40.

456

Шашков С. С. Исторические судьбы женщин...

457

Там же. С. 339.

458

Там же. С. 339-363.

459

Bowler P., Morus I. R. Making Modem Science. Chicago, 2005. P. 299-316.

460

Шашков С. С. Исторические судьбь женщин... С. 375-417.

461

Шашков С. С. Детоубийство. С. 1, 7-13.

462

Там же. С. 30-31.

463

Там же. С. 31.

464

Гернет М. II. Детоубийство. С. 309—310.

465

Шашков С. С. Исторические сульбы женщин... С. 430-431.

466

Там же. С. 434.

467

Там же. С. 431-449.

468

Там же. С. 449; [Пашков С. С. Детоубийство. С. 28.

469

Вагнер В. А. Психология размножения... С. 156—202.

470

Шашков С. С. Исторические судьбы женщин... С. 451.

471

Афиногенов А. О. Жизнь женского населения Рязанского уезда в период детородной деятельности женщины. СПб., 1903; Бородаевский С. В. Незаконнорожденные в крестьянской среде // Русское богатство. 1898. № 10. С. 238-241; Гиляровский Ф. В. Исследование о рождении и смертности детей в Новгородской губернии. СПб., 1866; Семенова-Тян-Шанская О. II. «Жизнь Ивана»: Очерки быта крестьян одной из черноземных губерний. СПб., 1914; и др.

472

Frazier I. On the Prison Highway: The Gulag’s silent remains // The New Yorker. 2010. Aug. 30. P. 28.

473

О гендерных аспектах кинофильма «Цирк» см.: Новикова И. «Ларису Ивановну хочу...», или Прелести советского отцовства: негрофилия и сексуальность в советском кино // Тендерные исследования. 2004. № 11. С. 153—175.

474

По постановлению 13ЦИК и СНК от 27 июня 1936 г. врач, совершивший незаконный аборт, подвергался тюремному заключению сроком от трех до пяти лет. Женщина,

сделавшая аборт и отказавшаяся сотрудничать с властями, получала срок от года до трех лет. См.: Здравомыслова Е. Гендерное гражданство и абортная культура // Здоровье и доверие. Гендерный подход к репродуцшшей медицине. СПб., 2009. С. 108-135.

475

Решение Политбюро ЦК ВКПб N 1151/144 от 5 июля 1937 г. См.: Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Документы высших органов партийной и государственной власти. 1937—1938. М., 2004.

476

О проституции в Советской России см.: Бонер В. М. Проституция и пути ее ликвидации. М.—Л., 1934; Левина Н. Б., Шкаровский М. Б. Проституция в Петербурге (40-е гт. XIX в. - 40-е гг. XX в.). М., 1994.

477

Carlen P. Sledgehammer: Women’s Imprisonment at the Millennium. London, 1998. P. 10.

478

Метафора дом/тюрьма многократно отмечалась западными литературоведами, см., например: Auerbach N. Romantic Imprisonment: Women and Other Glorified Outcasts. New York, 1985; Pratt A. Archetypal Patterns in Women’s Fiction, Bloomington, 1981; Conger S. M. Mary Shelley’s Women in Prison // Iconoclastic Departures: Mary Shelley after Frankenstein /ed. by С. M. Conger, F. S. Frank, G. O’Dea. Madison, 1997. В русской литературе образ дома-тюрьмы ярко прослеживается в повести Елены Ган «Напрасный дар». См.: Andrews J., Gan Е. A Futile Gift// Narrative and Desire in Russian Literature. The Feminine and the Masculine. New York, 1993. P. 85-138. О Елене Ган см.: Shapovalov V. Elena Andreevna Gan. Russian Literature in the Age of Pushkin and Gogol: Prose [Dictionary of Literary Biography], Detroit, Washington, D. C.; London, 1999. P. 132—136. О несвободе женщин в русской женской литературе см.: Zirin М. Women’s Prose Fiction in the Age of Realism // Clyman T. W., Greene D. Women Writers in Russian Literature. London, Westport, Connecticut, 1994. P. 77-94.

479

О лагерной литературе см.: Taker L. Return from the Archipelago: Narratives of Gulag Survivors. Bloomington, 2000.

480

«Потом расписываюсь, что осведомлена о том, что мне дадут три года, если 1) буду выполнять на воле поручения заключенных и 2) разглашу сведения о тюремно-лагерном режиме». Улановская Н., Улановская М. История одной семьи. Нью-Йорк, 1982. С. 414. См. также: Росси Ж. Справочник по ГУЛЛГУ. М., 1991. С. 290.

481

Например, в архивах НИЦ Мемориал в Санкт-Петербурге и в Москве находятся воспоминания Г. Селезневой, настоящее имя которой неизвестно.

482

Берггольц О. Запретный дневник. СПб., 2010. Запись от 1/111-40.

483

Скриитотсрапия была отмечена еще Фрейдом, когда он посоветовал Хильде Дулитл записать все события, связанные с травмой, нанесенной Первой мировой войной. О скринтотерании и автобиографической литературе см. Henke S. A. Shattered Lives: Trauma and Testimony in Women’s Life-Writing. New York, 1998.

484

Шошана Фельман считает, что именно потребность рассказать о пережитом заставляла заключенных выживать в самых экстремальных условиях. Felman Sh., 1миЬ D. Testimony: Crises of Witnessing in Literature, Psychoanalysis, and History. New York, 1992. P. 78.

485

О наличии табу и табуировании тем в женской автобиографической литературе см ..Демидова О. К вопросу о типологии женской автобиографии // Models of Self: Russian Women’sAutobiographicalTexts/ed. M. Lilijcstrom, A. Rosenholm, I. Savkina. Helsinki, 2000. P. 49-62.

Cooke О. М., Volynska R. Interview with Vasilii Aksenov // Canadian American Slavic Studies. Vol. 39. N 1: Evgeniia Ginzburg: A Centennial Celebration 1904-2004. P. 32—33.

486

См. также: Бабина-Невская Б. Первая тюрьма // Доднесь тяготеет / сост. С. Виленский. М., 1989. С. 132-147; Шульгина В. И. Записки [Рукопись] // НИЦ Мемориал; Чешихина-Зеленова. Н. В. Глава из прошлого [Рукопись] // НИЦ Мемориал. Вера Ивановна Шульгина (1900-1994), автор записок о герл-скаутах, вступила в скаутскую организацию в 1918 г. Трижды была арестована за участие в скаутской коммуне, в 1928 г. осуждена на три гола ссылки. Наталья Васильевна Зеленова (Чешихина) (1905—1997), член женской скаутской организации с 1918 г.. автор воспоминаний «Глава из прошлого», была арестована в Москве в 1926 г. и осуждена на три года лагеря. Повторно арестована в 1928 г. в Соловецком лагере, где отбывала заключение по обвинению в подготовке побега. Осуждена на три года ссылки.

487

Религиозно-философский кружок, созданный по инициативе Александра Александровича Мейера (1874—1939). Кружок существовал с 1919 по 1927 гг. В 1929 г. все члены кружка были арестованы но обвинению в контрреволюционной деятельности и пропаганде. О «Воскресении» см.: Савкин И. Л. Дело о Воскресении // Бахтин и философская культура XX века. СПб., 1991. Вып. 1. Ч. 2; Анцыферов II. Ф. Из дум о былом: Воспоминания. М., 1992.

488

Штейнберг М. (Роза Ветухновская). Этап во время войны // Память. Исторический сборник. Нью-Йорк, 1978. Вып. 1.

489

Проходившие но делу группы «Союз борьбы за дело революции» Владлен Фурман, Евгений Гуревич и Борис Слуцкий были расстреляны. О судьбе сосланной матери Бориса Слуцкого см.: Фурман II. Годы моей жизни. Иерусалим, 1984.

490

Медведская К. Всюду жизнь (Рукопись] // Архив НИЦ Мемориал, Санкт-Петербург.

491

Вержепская Я.-И. Эпизоды моей жизни //Вестник «Мемориала». № 2 (8). 1993.

492

Адамова-Слиозберг О. Путь. М., 1993.

493

Штейнберг М. (Роза Ветухновская). Этап во время войны. С. 182.

494

Ьасевич А. И. Интервью с Ириной Резниковой // Архив НИЦ Мемориал, Санкт- Петербург.

495

Бурак М. Воспоминания // Книга памяти и воспоминаний жертв политических репрессий Клинского района Московской области. Клин, 2005. С. 144.

496

Шенталинский В. Марина, Ариална, Сергей // Новый мир. 1997. № 4.

497

Цымбал Г. Интервью с Радой Капнист // Факты и комментарии. 2005. 21 марта.

498

Недашковская Р. Бронзовая птица со светлой отметиной // Зеркало недели. 2005. № 44 (572).

499

Маркова Е. Воркутинские заметки каторжанки «Н-105». Сыктывкар, 2005. С. 62.

500

Белкина М. Скрещение судеб. М., 1992. С. 401.

501

Глинка Е. Колымский трамвай средней тяжести // Нева. 1989. 10.

502

Глинка Е. Трюм // Радуга. 1990. С. 14-30.

503

Глинка Е. Колымский трамвай... С. 233-234.

504

Глинка Е. Трюм. С. 21.

505

Бардах Я. Человек человеку — волк. М., 2002. С. 143-145.

506

Upper Е. Eleven Years in Soviet Prison Camps / trans. from the original German by Richard and Clara Winston. Chicago, 1951.

507

56 Владимирова Е. Письмо // Краеведческие записки / Магаданский областной краеведческий музей. Магадан, 1992. Вып. 18. С. 116-117.

508

«Но это название тому месту [Вакханка] дали еще геологи-изыскатели. Работа у несчастных женщин в этом лагере была такая же, как и у нас: горная, тяжелая. И название хоть и не специально было придумано (кто знал, что там будет женский каторжный лагерь?!), отдавало садизмом*. Цит по книге: Жигулин А. Черные камни: Автобиографическая повесть; Урановая удочка: Стихотворения. М., 1996. С. 176.

509

Danzas I. Red Gaols: A Woman’s Experience in Russian Prisons. London, 1935. P. 41.

510

Яфа-Синакевич О. Авгуровы острова [Рукопись] // Архив НИЦ Мемориал, Санкт- Петербург.

511

Там же.

512

Бершадская Л. Растоптанные жизни. Париж, 1980. С. 82.

513

Петксвич Т. Жизнь — сапожок непарный. Воспоминания. СПб., 1993. С. 180.

514

Уяановская //., Улановская М. История одной семьи. С. 375.

515

Грановская Л. Записки Аэлиты [Рукопись] // Архив НИЦ Мемориал, Санкт- 11етербур>\

516

Васильева И. Интервью с И. Резниковой, 1991 // Архив НИЦ Мемориал, Санкт- Петербург.

517

ЭфронА. Устные рассказы // Звезда. 1988. № 7.

518

Цимбал Г. Интервью с Радой Капнист.

519

Елизавета Васильевна Кешвс (урожд. Николаева) — литературовед. Сестра Л. В. Николаева, убийцы С. М. Кирова.

520

Адамова-Слиозберг О. Путь. С. 115—116.

521

Иевлева-Павленко В. Нспричссанмая жизнь [Рукопись] //Архив НИЦ Мемориал, Санкт-Петербург.

522

Иевлева-Павленко В. Нспркчссанная жизнь [Рукопись] //Архив НИЦ Мемориал, Санкт-Петербург.

523

Там же.

524

и Сац И. Жизнь — явление полосатое. М., 1991. С. 237.

525

Там же. С. 303.

526

ss Оконевская О. «И возвращусь опять...* Страницы жизни и творчества О. Ф. Берггольц. СПб., 2005. С. 52-53.

527

Басевич А. И. Интервью с Ириной Резниковой.

528

См.: Иванова Г. Женщины в заключении // Женщина. Гендер. Культура. М., 1999. С. 280.

529

Цымбал Г. Интервью с Радой Капнист.

530

Хава Владимировна Волович (1916-2000), автор записок «О прошлом», до ареста работала корректором в редакции областной газеты. В 1937 г. осуждена на 15 лет лишения свободы с отбыванием срока в исправительно-трудовых лагерях (ст. 58—9, 58-10).

531

Волович X. О прошлом // Доднесь тяготеет / сост. С. Виленский. М., 1989. С. 479.

532

Там же. С. 483.

533

Скрипникова А. П. Соловки [Рукопись| // Архив НИЦ Мемориал, Санкт-Петербург.

534

Зборовская Л. Письма А. В. Мельник [Рукопись] //Архив НИЦ Мемориал, Санкт- Петербург.

535

Там же.

536

Елена Сидоркина (1903-1994) — партийный работник, редактор газеты «Марий Коммуна», арестована в 1937 г. Осуждена по ст. 58 на десять лет ИТЛ и пять лет последующего поражения в правах.

537

84 Сидоркина Е. Годы иод конвоем // Доднесь тяготеет. С. 108.

538

Гинзбург Е. Крутой маршруг: хроника времен культа личности. М., 1990. С. 276.

539

Петкевич Г. Жизнь — сапожок непарный... С. 231—232.

540

Петкевич Т. Жизнь — сапожок непарный... С. 258.

541

Цымбал Г. Интервью с Радой Капнист.

542

Костенко П. Судьба Натальи Костенко [Запись JI. Богораз) // Память. Исторический сборник. Париж, 1981. Вып. 4. С. 404-405.

543

Костенко И. Судьба Натальи Костенко. С. 405.

544

75 Жуковская Е. Я СОЭ // Иметь силу помнить: Рассказы тех, кто прошел ад репрессий /сост. JI. М. Гуревич. М., 1991. С. 287.

545

Brins В., Hay D. The Different Faces of Motherhood. New York, London, 1988. P. 3—4.

546

Басевич А. И. Интервью с Ириной Резниковой...

547

Анненкова JI. В. Жизнь под конвоем // Боль людская: Книга памяти пушкинцсв, репрессированных в30-40-е и начале 50-х годов /сост. В. П. Сазанович. М., 1994. С. 57.

548

Грановская Л. Записки Аэлиты.

549

Верженская Я.-И. Эпизоды моей жизни // Вестник «Мемориала». № 2 (8). 1993. С. 45.

550

Гинзбург Е. Крутой маршрут... С. 187.

551

Грановская Л. Записки Аэлиты.

552

Гинзбург Е. Крутой маршрут. С. 272.

553

Грановская Л. Записки Аэлиты.

554

«Жены изменников Родины, имеющие на руках грудных детей, после вынесения приговора немедленно подвергаются аресту и без завоза в тюрьму направляются непосредственно в лагерь. Так же поступать и с осужденными женами, имеющими преклонный возраст». Приказ НКВД00486 от 15 августа 1937 г.

555

Медведская К. Всюду жизнь...

556

Костенко И. Судьба Натальи Костенко. С. 408.

557

Тема материнства и так называемых уголовниц в воспоминаниях заключенных всегда носит отрицательный характер. В то же время деление заключенных по статьям обвинения неправомерно. Например, Евгения Польская пишет об уголовных преступниках, которые стремились получить «политическую статью» — ст. 58.14 за саботаж в лагере. Пока шел суд и расследование, эти заключенные не работали или избавлялись от отправки на этап. «А то, что они получали «политическую» добавку к своему первоначальному сроку, их не беспокоило: “тюрьма — мать родна!” — было у них убеждение». Польская Е. Это мы, Господи, пред тобою... Невинномыск, 1998. С. 119.

558

Ратушинская И. Серый — цвет надежды. Лондон, 1989. С. 73.

559

Костенко II. Судьба Натальи Костенко С. 411.

560

Работа подготовлена с помощью гранта РГНФ 08-06-000001а и Программы Президиума РАН «Историко-культурное наследие и духовные ценности России».

561

Рекомендация ПАСЕ 1666 (2004) об общеевропейском запрете на телесные наказания детей.

562

Гетманский К., Коныгина Н. С поркой по жизни. В Канаде родители могут бить детей но закону. В России — бьют без закона // Известия. 2004. 2 фсвр.

563

Проблемы насилия над детьми и пути их преодоления / под ред. Е. Н. Волковой. СПб., 2008.

564

Коммерсантъ. 2009. 17 марта.

565

Григорьев К. П., Егоренков А. М. Клинические и методологические предложения к решению проблемы синдрома жестокого обращения с ребенком в педиатрии // Медицинская помощь. 2006. № 2. С. 3—7.

566

См.: Кон И. С. Ребенок и общество. М., 2003.

567

См., напр.: Жбанков Д. П., Яковенко В. И. Телесные наказания в России в настоящее время. М., 1899; Телесные наказания детей в России // Нижегородский сборник. СПб., 1905; Евреинов И. Н. История телесных наказаний в России. СПб., 1913; Тимофеев А. Телесные наказания //Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, http:// gatchina3000.ru/big/099/99980_brockhaus-cfron.hlm.

568

Аббревиатура БДСМ обозначает бондаж (связывание), дисциплина, садизм и мазохизм. Подробнее см.: Коп И. С. Новое о BDSM. http://www.pscudology.org/Kon/ Zamct ki/N ovoe BD S M. htm.

569

Schrader А. М. Languages of the Lash: Corporal Punishment and Identity in Imperial Russia. DeKalb, 2002.

570

Цит. по: Долгов В. В. Детство в контексте древнерусской культуры XI—XII вв.: отношение к ребенку, способы воспитания и стадии взросления // Этнографическое обозрение. 2006. № 5. С. 72—85.

571

Домострой / сост. В. В. Колесова. М., 1990. С. 134-136, 141, 146.

572

Холодная В. Г. Отцовское наказание в воспитании мальчика-подростка у восточных славян в конце XIX — начале XX в. // Мужской сборник. М., 2004. Вып. 2. С. 170-177; Морозов И. А., Толстой Н. И. Битье // Славянские древности. М., 1995. Т. 1. С. 177—180.

573

Миронов Ь. Н. Социальная история России... Т. 1. С. 236—281.

574

Поэты «Искры» / вступ. ст., иодгот. текста и примеч. И. Г. Ямиольского. Л., 1955. Т. 1: В. С. Курочкин. С. 181.

575

Позднеев В. А. Семинарисгская поэзия XIX — начала XX века Ц Мужской сборник. М., 2001. Вып. 1.С. 201.

576

Пушкин А. С. Собрание сочинений в десяти томах. М., 1960.

577

См. Кон И. С. Мальчик — отец мужчины. М., 2009.

578

См.: Институтки. Воспоминания воспитанниц институтов благородных девиц / сост., подг. текста и коммент. В. М. Боковой и Д. Г. Сахаровой, встун. ст. Л. Ф. Белоусова. М., 2001.

579

Телесные наказания детей в России. Обзор // Нижегородский сборник. СПб., 1905.

580

Собрание мнений и отзывов митрополита Филарета. М., 1887. Т. V. С. 131-132.

581

Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий (Симанский). Митрополит Филарет о Церкви и государстве. Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2005. http://www. pagez.ru/philaret/about048_6.php.

582

Жбанков Д. II. Изучение вопроса о половой жизни учащихся // Практический врач. 1908. № 27-29.

583

Инструкция о применении поощрений и наказаний в школах. Разработана Управлением начальных и средних школ на основе приказа Народного Комиссариата Просвещения РСФСР № 205 от 21 марта 1944 г. «Об укреплении дисциплины в школе». Пит. по: http://ztl.narod.ru/nkznl944.htrn.

584

Макаренко А. С. Педагогические сочинения н восьми томах. М., 1984. Г. 4. С. 35—36.

585

Макаренко А. С. Педагогические сочинения...

586

Макаренко А. С. Книга для родителей. М., 1954. С. 223.

587

Филиппов И. Устыдимся, взрослые!: Исповедь наказанных детей специально для родителей // Семья. 1988. № 3; Он же. Откуда в них эти гены зла? // Семья. 1988. № 4.

588

http://dosie.km.ru/file/indcx.asp?data=29.08.2007%2018:12:00&archive=on.

589

http://www.Igz.ru/archives/html_arch/lg482002/Tetrad/artl l_9.htm.

590

Рыбалко И. В. «Новые отцы» в современной России: представления мужчин о родительстве // Вестник. Саратов, гос. техн. ун-та . 2006. № 3. С. 236—241.

591

Донецкий С. Я. Берегите детей // Известия, 1984. 23 июня; Он же. Синдром опасного обращения // Учительская газета. 1987. 22 окт.; 27 окт.

592

Соловейчик С. Воспитание по Иванову. М., 1989.

593

См.: Кон И. С. Клубничка на березке. 3-е изд. М., 2010.

594

Преснякова Л. Трансформация отношений внутри семьи и изменение ценностных ориентиров воспитания // Отечественные записки. 2004. № 3. С. 39—56.

595

Педагогический арсенал: физические наказания, http://bd.fom.ru/report/cat/ home_fam/famil/child_dress/d082025.

596

Выражаю благодарность Т. Л. Гурко за возможность ознакомиться не только с опубликованными выводами, но и с первичными данными этого опроса.

597

Ярская-Смирнова Е. Р., Романов II. В., Антонова Е. П. Домашнее насилие над детьми: стратегии объяснения и противодействия // Социологическое исследование. 2008. № 1. Выражаю благодарность Е. Р. Ярской-Смирновой за возможность ознакомиться не только с опубликованными материалами, но и с другими блоками этого опроса.

598

59 Беловранин А., Заостровский А. Уполномоченный но внутренностям // Новая тега. 2009. N° 36. 25-27 мая. http://www.kadis.ru/daily/?id=66367.

599

Straus М. A., Fauchier A. Manual for the Dimensions of Discipline Inventory (DD1), 2006. http://pubpagcs.unh.edu/~mas2; Straits M. A., Donnelly D. A. Beating the devil out of them: corporal punishment in American families and its effects on children. 2nd ed. New Brunswick, 2005.

600

Лысова А. В., Истомина А. В. Об измерении родительского поведения по наказанию детей // Социология: методология, методы, математическое моделирование. 2009. № 8. С. 87-106.

601

Проблемы толерантности в подростковой субкультуре / под ред. В. С. Собкина, М., 2003. С. 168.

602

Зоркая //,, Леонова А. Семья и воспитание детей: частные изменения или системный сдвиг// Отечественные записки. 2004. № 3. С. 60—75.

603

Исследовательский центр портала SupcrJob.ru. http://faraa.ru/publ/10-l-0-39.

604

«Снимай штаны, акселерат!» // Ямская слобода. 2002. 18 дек.

605

Розанов В. В. Сумерки просвещения. М.: Педагогика, 1990. http://www.nefcdor. com/cgi-bin/nph-mgwcgi?MGWDB=NEEEDOR&MGW,APP=Search&REQ=WriteBook& Book=51.

606

Обольянинов В. Д. В. В. Розанов —преподаватель в Вельской прогимназии (письмо в редакцию)// Новый журнал. Нью-Йорк, 1963. Кн. 71. С. 267-269. Цит. по: Данилевский А.

В.В. Розанов как литературный тин // Toronto Slavic Quarterly .http\//www.utoronto.ca/ tsq/15/dani levsky 15 .shtml.

607

Чехов А. II. О драме // Собрание сочинений в двенадцати томах. М., 1960. Т. 2.

С.307-308.

608

Верещагин О. И. Ювенильная трясина // Советская Россия. 2006. 27 июля (N° 86).

609

Шишова Т. Наказывать с любовью // Православие Ru. 2005. 26 аир. http://www. pravoslavic.ni/jumal/323.htm.

610

Беловранин А., Заостровский А. Уполномоченный по внутренностям.

611

Смирнова А. Суд запретил отну пороть сыпа-двосчника, а тот стал учиться еще хуже // Комсомольская правда. 2009. 11 февр. http://www.kp.ru/daily/24242/441209/print/.

Content

Пушкарева Наталья Львовна и др Бытовое насилие в истории российской повседневности (XI-XXI вв.)

Повседневность и обыденность насилия в социальной жизни: гендерный аспект

L

Повседневные практики насилия: супружеское насилие в русских семьях XVIII в.

к

Сестренки, мамки, дамки: тема насилия в женских лагерных мемуарах

г

г

f

1