Владимир Буртовой

Самарская вольница

Глава 1

Горька чужая сторона…

1

— Прями струг по ветру! Не давай ему валиться к волне бортом! Держи-ись! — срывая голос в неописуемом страхе, с кормы от руля заорал Никита Кузнецов, напрасно стараясь пересилить рев моря и сплошной гул штормового ветра. Трое его товарищей-стрельцов, нелепо вскидывая руки, скользя ногами по мокрой палубе скачущего на волнах струга, поспешили к правому борту хоть как-то укрепить парус. Но кипящая пузырями волна ухнула через низкий фальшборт, сметая все, что лежало без должного крепления на ее пути.

— Проклятье… — Захлебнувшись соленой прогорклой водой, Никита юзом проехал по скользкой палубе едва ли не под полуметровой толщей прокатившейся над ним волны, и только канат, которым он загодя обмотал себя за пояс, удержал его в трех вершках от гибели в пучине Хвалынского моря.[1]

Пропустив над собой сорванную ветром макушку гребня, стонущий всеми своими креплениями струг теперь стремительно накренился на другой борт, и Никиту неудержимо поволокло к рулю, в очередной раз окатило с ног до головы.

— Братцы-ы! — подал голос Никита, не в силах увидеть что-то в облаке водяных брызг. — Где-е вы-ы?! — Он пытался было встать хотя бы на четвереньки, тряхнул головой — упавшие на глаза волосы мешали оглядеться, а когда мазнул по лицу холодной ладонью, екнуло сердце от недоброго предчувствия: в ответ на его призыв все тот же неистовый свист ветра в болтающихся снастях да рев взбесившегося невесть с какой напасти моря.

«Господи, неужто…?» — и не осмелился даже домыслить того, что явственно лезло в сознание…

— Братцы-ы! — снова подал знак беды надорванным горлом Никита Кузнецов, страшась до конца поверить самому ужасному, что могло произойти. — Степа-ан! Фе-едька-а! Кондра-а-атий! Где вы-ы?

А в ответ все тот же злой хохот безжалостного царя морей, его жестокие до дикости шутки, когда, играючи, он швырял беспомощный струг с волны на волну, как разыгравшийся кот подбрасывает сомлевшую от страха мышь с лапки на лапку…

— Неужто… один? Оди-ин! — заплакал от отчаяния Никита, охватив руками скользкий руль, ткнувшись лбом в холодное, дрожащее под напором ветра дерево. Но налетела очередная волна, рванула его с такой силой, что задубевшие пальцы разжались, натянувшаяся веревка больно резанула бока через сырой кафтан.

— И меня скоро… вот тако же, сорвет со струга, в пучину, — всхлипывая от жалости к погибшим сотоварищам, бормотал Никита, подтягиваясь по канату снова к рулю. Улучив недолгий миг относительного равновесия, он охватил левой рукой руль, кое-как распутал удавку вокруг ног из обрывка шкотины, диким взором окинул пустую палубу морского струга — никого! В трюме при качке плескалась попавшая вовнутрь вода.

— Господи! Всесильный Боже, спаси и помилуй! — Никита вскинул лицо к низким, стремительно несущимся на запад черным тучам, торопливо взмахнул перстами, трижды перекрестившись, и тут же, что было сил, снова ухватился за спасительный руль.

Струг, лишившись паруса и потому неуправляемый, стал подобен большой щепке среди разгулявшейся стихии, когда и море и ветер словно бы соперничали между собой за право опрокинуть и утопить упрямое судно и последнего человека из команды на нем.

Спасаясь от очередного соленого шквала, Никита Кузнецов так резко наклонился вниз, что, не рассчитав движение, больно, до фонтанчиков искр из глаз, ударился головой о руль, на какой-то миг потерял даже сознание и рухнул вдоль руля вниз. Нестерпимо резануло чем-то острым по коленям, и Никита, скривив лицо, очнулся — угодил, падая, на обломок реи.

— Проклятье, — со стоном выдохнул Никита. На ноющих коленях посунулся на свободное место, потом снова поднялся на ноги. Необходимость каким-либо образом обезопасить себя от водяных шквалов, гуляющих по палубе, заставила его до очередной водяной горы покрепче стянуть на поясе узел. Переждав еще один поток сорванного ветром гребня волны, обмотал канат трижды вокруг руля и притянулся к нему вплотную.

— Вот та-ак, — отплевавшись, пробормотал Никита. — Вот та-ак! Теперь только со стругом… либо к берегу, либо… — Оберегая глаза, он отвернулся лицом в сторону, куда дул порывистый, вперемешку с водой, ветер…

Вот уже третьи сутки носится струг по Хвалынскому морю, сорванный с якоря ураганом подле государева дворцового учуга[2] Уварова, близ устья Волги. Никита Кузнецов вместе со своими земляками-самарянами нес сторожевую охрану, прибыв из Самары в Астрахань по указу Казанского дворца, когда поступили тревожные вести о прорыве ватаги донских голутвенных[3] казаков во главе с атаманом Степаном Разиным к Волге в мае 1667 года. В конце июля того же года самарские стрельцы на стругах, числом в две сотни человек, спешно отбыли в Астрахань, но ватага Разина к тому времени уже захватила каменный Яицкий городок и прочно там засела. Пока шли пересылки грамотами между Москвой и Яицким городком с попытками отговорить донскую голытьбу отстать от разбоя и непокорности властям, астраханский воевода использовал присланных ему в помощь стрельцов из верхних волжских городов для бережения учугов от разорения казаками. Среди таких сторожей в той неудачливой смене был и Никита Кузнецов с товарищами…

«Где-то теперь мои други? — печалился Никита, то и дело вжимая отяжелевшую от переживаний голову в плечи, когда, взлетев через борт, на него обрушивался шквал брызг невесть куда несущейся волны. — Должно, из сил выбившись, легли уже на темное дно… Вона как струг мотает! То тучи перед очами, то бездна кипящая!»

Стрелецкий кафтан на нем давно уже промок до последней ниточки, сапоги набухли, высокая шапка давно уже кувыркается в волнах рыбам на потеху. Нестерпимо хотелось пить, и Никита то и дело облизывал разъеденные солью губы. Краем глаза, воспаленного от постоянного ветра и морской воды, увидел за кормой струга огромную вздыбившуюся волну, охватил голову руками и взмолился:

— Спаси и помилуй, всемогущий Боже! Воззри с небес сквозь тучи — сижу я на мокрых досках среди дикой хляби морской и в двух вершках от погибели!

Вода окатила палубу, Никиту и обвисший вокруг мачты полуоборванный парус, нехотя схлынула за борт.

— Господи, — снова зашептал Никита, крестясь и отмаргиваясь. Он искал глазами хоть малый в тучах просвет, словно сквозь него молитва может скорее достигнуть неба. — Господи, за что послал ты моим другам безвинную погибель? Чем согрешили мы перед тобой? Неужто, Боже, это какой оборотень нам дорогу перебежал, а? И как-то, всемогущий Господи, распорядишься ты моею жизнью? — От молитвы Никита незаметно перешел к горестным сетованиям: — Вот уж воистину беда не по лесу ходит, а по людям… Ох, Господи, пощади раба твоего… — Безжалостная волна рванула его в сторону, руки расцепились, и он, захлебываясь, пытался было невесть кому крикнуть «Спасите-е!» Куда-то вбок скользнули под ним мокрые доски, канат резанул спину, и по голове так сильно ударило, что Никита явственно услышал треск собственного черепа…

«Гафель[4] сорвало», — только и мелькнуло в его затухающем сознании, и он будто в бездну какую полетел: плавно, кружась, как поднятое ветром ввысь куриное перышко…

— Ты что валяешься в мокрой яме, сынок?

— Так помер я, тятенька, аль не знаешь еще? — отозвался неподвижно лежащий Никита, с удивлением взирая из темной сырой ямы вверх, где над простоволосой седой головой родителя так хорошо видно синее горячее небо, и с неба этого, безоблачного, доносятся недалекие раскаты, с треском, какие бывают при грозе.

— Помер, сынок? Что за чушь ты мелешь! — на диво басовитым голосом расхохотался родитель, будто старался заглушить бог весть из каких туч идущий гром. — А как же тогда говоришь ты со мной, а?

— Так и тебя я минувшим летом самолично схоронил, а вот ты — стоишь без шапки надо мною. Отчего же так?

— По дважды не мрут, Никитушка, то правда. Да и однова не миновать, выходит. А что меня — покойника — встретил, то к счастью.

— Сказывают знающие люди, что стрельцу в поле помирать, не в море… А вот мои товарищи, видишь, сами ли своей волей сошли к водяному царю? А может, таков рок их, помимо старого изречения? — Никита пытался было, в силу этих рассуждений, развести по привычке руками в стороны, да руки, сложенные на груди, холодные и мокрые, не шевельнулись.

— Должно, и вправду таков их рок, Никитушка, — согласился родитель, а верховой ветер вдруг начал трепать его седые длинные волосы. — Никто не знает своего конца, сынок, никто на земле из живых не знает, на каком шагу Господь остановит его…

— А велико ли мне счастье, тятенька? — Никита вдруг ощутил себя маленьким-маленьким, каким помнил себя изначально, у родителя на крепких коленях, когда тот брал его сильными руками под мышки и, покачивая на коленях, приговаривал, смешно топорща большие усы: «Поехали, поехали, в лес за орехами…» — Скажи, ведь ты теперь у Господа на небе, рядышком… Может, прознал как о моей судьбе?

— Как изловчишься, сынок, — снова засмеялся родитель и озорно подмигнул сверху. — Либо со сковороды блин отведаешь, либо сковородника! И еще помни, Никитушка, не рок головы ищет, а сама голова на рок идет.

— Нешто мы своей волей в этом водяном пекле оказались, тятенька? Стрелецкий рок толкнул.

— Рок толкнул, а ты стой, не падай! — возвысил голос с суровостью родитель, и на его землистом морщинистом лице застыла требовательная строгость. — Ну, вставай, будет тебе в сырости валяться! Час пришел свое счастье пытать! Во что святая не хлыстнет, глядишь, и на твою долю где ни то за морем каравай пекут! — И Никита с радостью и с ужасом одновременно видит, как родитель протягивает к нему длиннющую жилистую руку, которая словно на дрожжах растет из ставшего на диво коротким рукава кафтана. Невольный страх сковал Никите все члены, вот уже длинные пальцы отцовской руки совсем близко от его груди, вот сейчас они схватят его и поволокут, такого бессильного, крохотного и совсем невесомого…

«Так не в яму же тянет меня покойный родитель, — сквозь лед страха в голове проносится у Никиты успокоительная мысль. — Не в яму же к себе, а из ямы, к солнцу, к жизни!» — Он хочет протянуть навстречу родителю правую руку, силится и — не может! Но тут родитель подхватил его длинными пальцами под спину, как сам Никита в далеком детстве, бывало, подхватывал под брюшко пальцами тепленьких пушистых гусят, чтобы поднести к лицу и заглянуть в шустрые черные глазки-бусинки несмышленому птенцу.

— Во-от, поехали! — смеется родитель, сам не движется, а рука, подобно растянутой до предела резинке, сжимается и прячется в рукаве кафтана. — Во-от, зри на свет божий! Да родителя почаще вспоминай за столом и перед иконой…

Никита, словно вытряхнутый из руки-колыбели родителя, с грохотом падает на мокрую траву и зажмуривает глаза от ослепительного солнца…

Он очнулся от яркой вспышки над толовой — извилистый огненный зигзаг прочертил черное небо, резанул по глазам, пропал, а через миг трескучий раскат прокатился над только что высвеченными гребнями моря.

— Свят-свят! — прошептал, приходя в сознание, Никита, а сам мысленно отыскивал свою правую руку, чтобы перекреститься. И только повернув голову вправо, понял, что лежит на спине, с подвернутой рукой, у невысокого фальшборта. Саднила ушибленная голова, горло, и все нутро запеклось от соленой горечи.

«Должно, в беспамятстве наглотался морской воды, — догадался Никита, силясь вытянуть из-под себя затекшую до бесчувствия руку. — Когда упал, было еще довольно светло, а теперь ночь темная, хоть перстом глаз коли…» — Вздрогнул — над стругом сверкнула огненная изломанная стрела, ударила где-то за бушпритом, да так неистово, что Никите послышалось шипение опаленной волны. И тут же треск прошел над головой, словно под чьими-то преогромными сапожищами не выдержали и рухнули сухие стропила новенькой крыши…

Кое-как перевернувшись на левый бок, Никита сел, чувствуя за спиной натянутый канат. Правая рука тяжело повисла, будто железная, и он принялся пальцами левой руки разминать отмершие, похоже, мышцы, а сам, чтобы не покатиться по палубе, широко раскинул ноги. Застонал, когда сотни иголок разом впились в руку от плеча и до кончиков каждого пальца, потом боль на время стала сплошной, нестерпимой. Казалось, что кто-то по живому пытался выкрутить суставы и порвать жилы.

— Ох ты, Господи, да что это за муки адовы! — Никита заскрипел зубами, сдерживая стон, левой рукой поднял и опустил правую: пальцы, не чувствуя прикосновения, глухо, словно деревянные, бумкнулись на доски.

«И то счастье, что не рассыпались врозь, у ладони держатся пока, — усмехнулся Никита. — Ох ты, горе-то какое! Неужто вовсе рука отмерла? Что тогда делать, однорукому?» — Собрав в кулак всю силу воли, Никита заставил правую руку перевернуться на досках с ладони на тыльную сторону. И она — о диво! — перевернулась!

— Ну-ка, хапни что ни то в кулак покрепче, хапни! — сам себе приказывал Никита, стремясь стиснуть пальцы. А кулак у него был, как говорится, дай Бог каждому, не многие стояли против Никиты Кузнецова, доведись сойтись на кулачных боях близ самарского кабака, у волжского берега.

— Шевельнулись! Шевельнулись-таки, раздери его раки! — Никита сквозь слезы от боли засмеялся, чувствуя, как медленно, будто весенняя первая капель через толщу промерзшего снега, сквозь ткань мышц начала пробиваться животворящая кровь. — Слава тебе, Боже, отошла от смерти моя рученька!

С усилием, но все же Никита трижды перекрестился и только тогда пристальнее оглядел палубу и всю тьму вокруг.

— А волны-то поутихли малость, — порадовался Никита, приметив, что теперь сюда, к рулю на корме, залетают лишь брызги волн, ударявших в борт, а сами они прокатываются под днищем изрядно осевшего струга, а не заливают его больше.

«В том и счастье мое! — возликовал душой Никита. — Не зря покойный родитель привиделся, из ямы меня вынул… Еще малость поштормило бы, струг вовсе залило бы водой. И не видеть бы мне больше ни милой Парани, ни деток Степушки да Малаши с Маремьянушкой… Знать, молились они за меня всю эту тяжкую ночь, и Господь услышал их молитвы… То всегда так было — друг по дружке, а Бог по всех», — приободрился Никита, но снова вспомнил погибших товарищей, загрустил: не рано ли возрадовался? Не дома еще, а среди моря! Куда занесло тебя, стрелец? В какую морскую глушь? В последние сутки во рту не было и маковой дольки, тело начало терять недюжинную силу, наливаться какой-то ленивой полусонной водой. А сколько тебе носиться по волнам? И чей берег увидишь однажды? Свой? Или землю басурманскую, попасть куда не больше радости, чем уйти в гости к водяному царю!

Думал так, потому что доводилось Никите встречать в Астрахани да и в родимой Самаре тоже выходцев из персидской неволи, слушать их рассказы о страданиях и мытарствах в гиблых невольничьих работах. Воистину, тамошнее житье для христиан стократ хуже рабского, особенно тем, кто попадал на галеры к веслам…

Никита поднял голову, пытаясь по направлению движения туч определить, в какую сторону несет ветром одинокий и беспомощный струг с таким же беспомощным его хозяином. Но не видно ни звезд, ни луны.

— Утром по восходу солнца узнаю, — негромко проговорил Никита, словно опасаясь голосом привлечь внимание морского владыки. Вздохнул — в пустом чреве заурчало, под стать плотоядному рычанию голодного волка при виде отбившейся от стада роковой овцы.

«Скоромничают бары да собаки, — горько усмехнулся Никита, спиной облокотившись о твердый и неудобный от этого руль. — И я с ними по великой нужде и бескормице», — и стал вспоминать, где могли быть припасы на струге, кроме тех, которые они уже поели за двое суток мытарства вчетвером. И припомнил, что пятидесятник Аника Хомуцкий, тоже из самарян, старшой в их карауле на учуге Уварове, кажись, не так давно повелел кормчему обновить припас воды и сухарей в его личной кладовой, что на корме, рядом с каютами для начальствующих лиц.

«Мы подъели припас команды, а командирскую кладовую не вскрывали, — обрадовался Никита, дернулся было туда, но потом хватило-таки разума и воли сдержаться, не пуститься по зыбкой мокрой палубе в розыск припасов. — Коль освобожусь от каната, а ну как вихрь сызнова налетит? Долго терпел, потерплю до света. Даст Бог, гроза кончится вовсе», — и поежился: вместо соленых брызг на него вдруг стали падать крупные капли — дождь! Подставив лицо и открыв рот, Никита долго полулежал так, откинувшись, пытаясь утолить жажду немногими каплями, которые реже попадали в рот, но больше секли лицо, смывая едкую соль с опавших щек, с продолговатого лица, полоскали, словно бабы коноплю на реке, скрученные волосы на голове, усы и короткую мягкую бороду.

Никита несколько раз выпрямлялся, с блаженством проводил ладонями по лицу, сгребая капли воды сверху вниз, как мусульманин при сотворении вечернего намаза,[5] снова откидывался и раскрывал широко рот. Когда занемели руки и спина, Никита сел ровно, спиной к рулю, осмотрелся еще раз — тьма вокруг, только слышно, как плещутся волны о борт, как хлопают оборванными концами парус и снасти, обвисшие вокруг мачты, да изредка грохочет упавший на палубу гафель, перекатываясь между фальшбортом и мачтой.

Над морем полыхнула редкая теперь, с началом дождя, молния, ослепила Никиту, и он зажмурился в ожидании грома, а перед внутренним взором всплыло иное видение, страшное и разорительное, которое довелось видеть и пережить совсем, казалось, недавно. И не где-нибудь в чужой земле, а в Самаре, в канун последнего для Никиты, похоже теперь, астраханского похода на службе…

По старинному обычаю Никита Кузнецов постарался закончить постройку нового дома к Семину дню[6] — до этого они теснились с ребятишками у родителей Парани. Пока был один Степушка, кое-как обходились, приговаривая, что в тесноте живут, да не в обиде друг на друга. Но с годами появились первая за Степушкой сестрица, потом намекнула о скором своем появлении на свет божий и вторая, Маремьянка. Тогда и порешил Никита ударить челом своим друзьям-сослуживцам и просить их сообща за лето отстроить новую избу. Гуртом, как говорится, и батьку бить можно, а нескольким десяткам крепких и умелых рук срубить дом да дворовые постройки — дело не трудное, были бы бревна да по воскресным дням штоф водки к общему артельному столу. К обеду Семина дня старая теща, выпроводив Никиту и Параню с детишками в новый дом, протопила печь в своей избе, весь жар выгребла из печи в печурку и дождалась полдня. Затем она сгребла в горшок горячие угли, накрыла его новой скатертью, после чего раскрыла дверь и обратилась к заднему куту[7] с ласковыми словами:

— Милости просим, дедушка домовой, к нам на новое жилье. — Постояла так недолго и, бережно неся горшок в руках, пошла через улицу к новому жилью.

У раскрытых ворот ее ожидали Никита и Параня, улыбаясь друг другу, многочисленным гостям и строгой в минуту свершения старинного обряда теще, которая на Самаре известна была как лучшая из повивальных бабок. Остановившись у ворот, теща строгим взглядом утишила сунувшегося было к ней шустрого Степушку, постучала костяшками пальцев в дубовую верею[8] и спросила:

— Рады ли хозяева гостям?

Никита и раскрасневшаяся от радости Параня, взявшись за руки и придав возможно больше серьезности выражения лицам, с поклоном ответили, заранее наученные тещей:

— Милости просим, дедушка домовой, к нам на новое место!

Теща вошла в новый дом, впереди нее Никита понес на расшитом полотенце хлеб-соль, Параня, то и дело осаживая неуемного Степушку, шла позади родительницы. Поставив горшок на загнетку,[9] теща сняла скатерть и потрясла ею по всем углам, приговаривая:

— Вот тебе, дедушка домовой, все четыре кута, обживай их! Вот кут передний, вот кут гостиной, вот спальной, вот и стряпчий. — Потом высыпала угли в печурку и к Никите со словами: — Горшок разобьешь и в полночь закопаешь под передним углом. А для бережения, чтоб злые люди не напустили на двор лихого домового, сыщи и повесь на конюшне медвежью голову!

— Как только сыщу, матушка Орина, так и прибью, — с улыбкой пообещал Никита.

— Надо было заранее приготовить, — проворчала теща, вздохнула: — И как только жить собираются, а? Старину не помнят, обрядов не знают! Одно веселье на уме… Ну, что стоишь? Кличь друзей да гостей, хлеб-соль к столу есть, новый дом обживать!

А гостей к Никите сошлось много, и хозяева угощали их радушно, особенно кума Михаила Хомутова, который когда-то крестил их первенца Степанушку, сотника стрелецкого, под началом которого ходил Никита. Потчевали куму Анницу, жену сотника, славную на Самаре как самую красивую женщину да и самую, пожалуй, ласковую, обходительную с последним нищебродом, которого горемычная судьба заносила в их город. Угощали на славу товарищей по службе, тех, кто помогал ставить просторный дом: пятидесятника Анику Хомуцкого, десятников Митьку Самару, да Алешку Торшилова, да стрельцов Гришку Суханова, Еремку Потапова, Ивашку Беляя, да всех и не перечислить! Гости засиделись до вторых петухов, а потом повалились спать, кто на лавку, кто под лавку, а кто и на сеновал полез…

С того сеновала и приключилась беда. Еремка Потапов со сна и с изрядного перепою вынул кремень да и принялся разжигать трут, чтобы запалить какой ни то свет — в чужом подворье да во тьме не враз-то отыщешь погреб с хмельным пивом! Трут зажечь не зажег, только пальцы в кровь избил да пустил роковую искру в сухое сено. Когда полыхнуло, вмиг протрезвевший Еремка с воплем: «Пожаар! Гори-им!» — кинулся в избу будить хозяина и тяжелых на подъем хмельных гостей.

До самого рассвета стрельцы, спотыкаясь и падая, бегали вокруг пожарища, плескали на горящие балки воду из ведер, благо колодец был во дворе, да что толку — не удержался верхом за гриву резвого скакуна, за хвост и подавно не удержишься! Коль сгорел дом, то и обгоревшая матица со стропилами не крыша над головой!

В сторонке, на затоптанном и золой засыпанном дворе близ скотного сарая стояла насмерть перепуганная Параня, прижимая к груди крохотную Маремьянку. Пообок жались Степанка да Малаша. Красивое, всегда улыбчивое, большеглазое лицо Парани казалось застывшей глиняной маской безысходного горя. С темных ресниц на полные щеки катились едкие слезы, но Паране было не до слез — сердце давил страх близкой зимы — старый-то дом родительница Орина уже сговорилась продать новоприехавшим в город людям, а сама переезжает на жительство к старшему сыну, в Саратов.

— Вот, Степанка, беда-то какая, а? — скорее сама себе прошептала красивыми полными губами Параня, не глядя даже на сына, который, по-мужски скрестив руки на груди, молча, насупившись, смотрел на дымящиеся развалины, на большую толпу сбежавшихся на пожар соседей. — Что успели спасти на себя одевши, то и есть!

Хотя нет! Приглядевшись, Параня увидела поодаль, под яблонями, днями сюда пересаженными, стоит их сундук, на крышке которого горбился кем-то сгоряча побитый и в такой вине осознанно безответственный силач Еремка; сидел, общипывая на себе обгорелый на плечах кафтан. Это он, под угрозой остаться в кострище готового рухнуть дома, вскочил в спальную комнату хозяина, за боковую ручку выволок тяжеленный, железом обитый по углам сундук с одежонкой погорельцев. В том же сундуке лежал и припрятанный на черный день небольшой запасец денег. Да на те деньги разве что прокормиться в зиму, а дома нового и на сруб не наскрести…

— Вот, загулялся твой Никитка с гостями до поздних петухов, забыл о главном-то, — к Паране с укорами подошла родительница Орина, и руки ее, положенные на голову средней Малаши, заметно подрагивали от пережитого страха: могли ведь и сами в уголья обратиться! То счастье, что живы остались, но душа болела за дочь, за детишек: как им жить в зиму?

— Чего же забыл Никитушка, скажи? — Параня в удивлении изломила темные тонкие брови.

— Кувшин, в коем я переносила дедушку домового, в полночь не разбил и не закопал под передним углом сруба! Медвежью голову не приколотил… Должно, покинул дедушка домовой новое жилище, не пришлось оно ему по нраву. Охо-хо, под какой такой крышей в зиму остались? Кабы знать мне да помешкать с продажей избенки-то…

Неподалеку от них остановился, едва не падая от усталости, Никита, стащил с головы шапку и, весь окутавшись паром, утер ею лицо.

— Будя, братцы, плескать воду, только гарь да дым от этого! — он махнул рукой стрельцам, которые друг по дружке передавали ведра.

— Надобно Еремку сбить со двора, а тебе вселиться в его дом! — горячился пушкарь Ивашка Чуносов, то и дело хватая за воротник старшого своего Алешку, чтоб не лез близко к огню. — А Еремка пущай со своими сопливцами тута посидит, зимушку погреется!

Никита с укоризной глянул на скорого к расправе пушкаря, головой покачал и ответил твердо:

— Его детишки чем виноваты? Погляди вон на Еремку и его женку: Аленка стоит рядом с ним ни жива ни мертва, более моей Парани убивается от несчастья. Так неужто я злой кизылбашец какой, чтобы над товарищем повиснуть коршуном… Мир не оставит нас в беде…

— Тогда я первый тебе в подмогу! — тут же решился быстро отходчивый от гнева пушкарь и повернулся к своей женке, такой же кряжистой и крепкой, как и сам. — Параня, неси-ка, голубушка, потайной наш узелок, что на дне сундука схоронен! Не велико мое сбережение, а сыпанется в общую кучу! — и возвысил басистый голос над бабьим воем и мужским угрюмым говором: — Погуляли, братцы, погрелись, да негоже так-то по домам расходиться. Надобно Никите на новые бревна скинуться да в зиму избу спешно поставить. Плотники и среди нас сызнова добрые сыщутся, а вот бревна да доски погорели, их купить да привезти надобно. Несите, братцы, любую деньгу, лишь бы от чистого сердца была. Годятся серебряные ефимки, а еще лучше рубли, да таких, знаю, у стрельцов и днем с огнем не сыщешь! Годятся и сабляницы да копейки, годятся и полушки, ежели ссыпаны в лукошко. Хороша любая деньга![10]

Бывшие на новоселье стрельцы, а также прибежавшие на пожар соседи, добрые знакомцы или просто сердобольные, кто сразу, ежели были деньги с собой, подходили к Никите и отдавали, иные, сбегав домой в город или на посад, возвращались с монетами или с предметами домашнего скарба.

— Спаси вас Бог, братцы, — растроганно кланяясь, говорил добрым людям Никита, принимая подношения. — Запоминайте, кто что дал. Разживемся — всенепременно возверну долги, раздери меня раки!

Сотник Михаил Хомутов, вручив Никите три серебряных рубля, пожурил своего кума:

— Неужто мы для того тебе даем, чтоб опосля последнюю шерсть остричь? — И обратил минутную неловкость от слов Никиты в шутку, подмигнул карим глазом, как бы в раздумии почесал бритый подбородок. — Вот к Рождеству, Бог даст, отстроишься, так сызнова покличь нас на новоселье. И Еремку Потапова, только проследи, кум, чтоб тот Еремка кремень с трутом дома не оставил!

Еремка Потапов, все так же сутулясь, подошел к Никите, винясь, вновь пожал крупными плечами, протянул с десяток копеек, две добротных собольих шкурки, ценою каждая в семнадцать копеек, и две полушки, перстень и серьги из серебра — это Аленка с себя сняла на подношение погорельцам.

— Вот, братка Никита, возьми. На днях съезжу к родителю в Синбирск, возьму в долг, тебе на обустройство принесу. Прости, Христа ради, не иначе, пьяный бес и меня, пьяного, попутал… Зарок даю — зелья этого более в рот не брать… разве что только на поминках, когда грех не помянуть покойного… — и в большой на себя досаде покривил бородатое, в оспинках, лицо.

— Полно тебе, Ерема, так-то убиваться, — Никита дружески обнял товарища за плечи, пытался, но не смог даже легонько встряхнуть эту мускулистую глыбу. — С кем не бывает лиха? Да и не без скотины же мы остались! Конь цел, корова, телка, овцы целы! Только и горя, что петух с курами погорели, так не дорого и стоят!

К ним снова подошел сотник Михаил Хомутов, взял Никиту за локоть, сказал твердо, как о решенном:

— Бери, кум, Параню да детишек, идем ко мне. Займешь боковую горницу, ребятишек в пристрое поместим, там светло и сухо, постелить сыщем что. Кличь Параню, что толку слезы лить на ветру да на головешки смотреть. Поутру думать будем, что и как делать примемся.

Никита поклонился сотнику в пояс, взял Степана и Маланю за ручонки, а Параня понесла грудную дочурку и в сопровождении охающей Орины да стрельцов, которые прихватили их сундук да собранный немудреный скарб, пошли вверх от волжской стены города, где пообок с домом Чуносовых стоял просторный двор сотника.

Спустя недели три на расчищенном пепелище Кузнецовых были сгружены первые десятки бревен, но потом дело осложнилось тем, что сплав леса по Волге кончился, начали заготовлять лес своими силами, в свободное от службы время, потихоньку уже и сруб обозначился, но задули зимние ветра, запуржили ранние в том году метели, замело окрест так, что на дровнях в лес и то не просто продраться.

Параня загрустила, видя, что строительство дома затягивается, но Хомутовы утешали ее. Особенно старалась Анница:

— Куда спешить-то тебе, Параня? — гладила по плечу ласково, заглядывая ей в лицо своими синими бездонными глазами. — Живите себе всю зиму… Да и мне с вами куда веселее, — со вздохом добавила Анница, прислушиваясь к звонкому смеху Малаши. — Матушка моя Авдотья навещает меня не часто, Миша вечно по службе, сижу в доме одна да одна… Только и речи людской, что кота побраню за мелкую шкоду.[11]

По весне дело на подворье Кузнецовых пошло быстрее. Уже и проемы окон обозначились, уже встали косяки будущих дверей, и Никита, радуясь сухим летним дням, прикидывал, успеют ли они снова к Семину дню подвести дом под крышу, а уж медвежью голову на этот раз он постарается достать у самарского Волкодава Игната Говорухина заранее. И выходило так, что успевали с работой… Да нежданный гром грянул над стрельцом-погорельцем!

Да и над его ли только головой?

Еще с прошлого, 1666 года доходили до Самары слухи о том, что голутвенные донские казаки, собрав вокруг себя немалые сотни беглых, с атаманом Васькой Усом предприняли поход к Москве, желая вписаться в регулярное казачье войско и двинуться на Польшу, в помощь украинскому казачеству и войскам великого государя и царя Алексея Михайловича. Однако великий государь счел опасным приближение «мужицкого воровского» войска к центру России, где и без того волновались помещичьи крестьяне, и выслал против Васьки Уса сильное войско, принудив того возвратиться на Дон.

В январе 1667 года наконец-то закончилась кровопролитная тринадцатилетняя война с Польшей и с крымскими татарами, было заключено Андрусовское перемирие, дававшее обоим государствам так нужный мир и роздых для приведения своего хозяйства в порядок, крепко подорванного бесконечными поборами на нужды войны.

Но перемирие крепко ударило по мелким служилым, так называемым даточным людям, а также по обнищавшим и разоренным мелкопоместным дворянам и детям боярским,[12] лишенным теперь единственного средства существования — царского жалованья за ратную службу. Многим из них не оставалось иного пути, как уходить на Дон, в Поволжье в поисках удачи и новой службы на окраинах в наемных рейтарских войсках. Не без тревоги писал в Москву царицынский воевода Андрей Унковский, что «…во многие де в донские городки пришли с Украины беглые боярские люди и крестьяне з женами и з детьми, и от того де ныне на Дону голод большой».

Царицынский воевода, живший пообок с беспокойным Войском Донским, был хорошо осведомлен о тамошних делах и знал, чем грозит такой наплыв беглых под казачьи знамена, учитывая и то, что основная масса этих беглых — недавние ратные люди. Да и новый атаман голутвенного казачьего войска Степан Разин в своем письме не оставлял никаких иллюзий на дальнейшую спокойную жизнь в понизовых городах Волги и Дона. Степан Разин сам писал воеводе Унковскому, что «в войске же им пить и есть стало нечево, а государева денежного и хлебного жалованья присылают им скудно, и они де пошли на Волгу реку покормитца».

Этот выход на «кормление» прогремел по всей России словно удар грома с ясного неба, так что и до Москвы докатилось роковое известие: в середине мая 1667 года до тысячи обездоленных казаков и беглых людей вышли с Дона на Волгу у Царицына, близ урочища[13] Каравайные Горы. Казаки напали на большой торговый караван знатного московского купца Василия Шорина, одновременно пограбили большие струги московского царя и струги патриарха. Многие стрельцы и работные люди со стругов пристали к казакам. Отряд отважного атамана увеличился до полутора тысяч человек, и с этим отрядом Степан Разин прошел мимо Царицына. Воевода Унковский приказал было открыть огонь из пушек, но пушки «почему-то» выстрелили одними пыжами, и казаки беспрепятственно миновали грозные бастионы Царицына.

Точно так же обхитрил Степан Разин и высланных против него к Черному Яру стрелецких голов Северова и Лопатина. Он сделал вид, что намерен взять крепость штурмом. Стрельцы — пятьсот человек пехоты и шесть сот конных — изготовились оборонять Черный Яр, а казаки, быстро пометавшись в струги, проскочили вниз, к Астрахани, а потом вышли в Хвалынское море, имея заранее договоренность со стрельцами нижнего Яицкого городка о их готовности сдать каменную твердыню, под стать астраханскому кремлю, донским казакам. Возглавлял мятежных казаков и яицких стрельцов Федька Сукин со своими товарищами.

Астраханский воевода Хилков отправил на уничтожение мятежных казаков стрелецкого полковника Ружинского с одной тысячью семьюстами стрельцов и солдат, но государевы служилые люди не смогли отыскать, куда именно подевались казаки, — море большое, островов на нем много, как много по берегам богатых персидских и трухменских городов, каждый из которых мог послужить соблазнительной приманкой донским казакам…

Все это стало известно в Самаре уже в первой половине 1667 года с оглашения воеводой и князем Семеном Шаховским присланного сообщения из приказа[14] Казанского дворца.

Самарские стрельцы почуяли неминуемый скорый поход, особенно когда боярская дума в Москве постановила сменить нерасторопного астраханского воеводу Хилкова и направить в Астрахань воеводой боярина князя Прозоровского, а походными воеводами к нему определить младшего брата Михаила Прозоровского и князя Семена Львова. В их подчинение было направлено четыре полка московских стрельцов — две тысячи шестьсот человек, а также велено было собрать служилых пеших людей из Синбирска и других городов Синбирской засечной черты, а также из Самары и Саратова «с пушки и з гранаты и со всеми пушечными запасы».

А вскоре, вслед за известием о постановлении боярской думы, 29 июля, в Самару поступила грамота из приказа Казанского дворца с повелением отправить из Самары две сотни пеших стрельцов в войско Михаила Прозоровского, который уже выступил из Москвы к Саратову. И вместе со своими товарищами из сотни Михаила Хомутова пошел в поход недавний погорелец Никита Кузнецов, оставив в недостроенном доме жену Параню с тремя ребятишками…

И теперь, в жутком одиночестве, вздрагивая невольно при ярких и очень близких, казалось, молниях, под треск раскалываемого неба, Никита молился о спасении своей, грешной, конечно же, души, иначе Господь не послал бы ему таких тяжких испытаний.

— Великий Боже! — и Никита троекратно перекрестился, отбил земные поклоны, натягивая канат, которым был привязан к рулю. — Боже, спаси и сохрани раба твоего Никиту для ради малых детишек! Сын Степанка слаб еще, матушке своей не помощник, меньшим сестренкам не защита! Грешен я, Господи, каюсь всей душой, но ведь ты всемогущ и всеведущ, стало быть, знаешь, что не душегуб я и не богоотступник какой… Яви, Боже, свою милость, доставь меня на землицу твердую, непорченным и во здравии, а я за то буду тебе ежеден поклоны класть пред иконой бессчетно и свечи не скупые ставить в божьем храме…

Молился Никита, а сам с несгибаемой в душе надеждой на помощь Всевышнего оглядывал беспросветный окоем. В животе то и дело возникали острые колики, так что он между словами молитвы, не сдержавшись, сунул кулаком себе в чрево, проворчал:

— Похоже, вместе с соленой водой живого ежа проглотил! Надо тебе, стрелец, не только о спасении души заботиться, но и об жадной утробе. Ишь, словно туда кусок грома небесного влетело, теперь по кишкам гуркает!

Никита с усилием поднялся на ноги, глянул в сторону левого борта и увидел, что там сквозь темный покров туч едва приметно забрезжило: всходило солнце! Оттуда ветер дул, а стало быть, струг гнало к кизылбашскому берегу!

— Мать Пресвятая Богородица! — Он даже руки вскинул к небу! — Видно, не всю еще чашу бед испил раб божий!

Никита еще раз, повнимательнее, осмотрел судно — парус ему не починить, рею не поднять одному, снасти изодраны так, словно не ветер, а Мамай прошел по палубе струга! За кормой морского струга у них, для разъездов, всегда был привязан небольшой челн с веслами. Он торопливо, срываясь ослабевшими пальцами, развязал мокрый узел каната и, покачиваясь на зыбкой палубе, побрел к корме. Там от дубовой причальной тумбы свисал канат. Никита склонился над пучиной, но на канате держался, плавая на воде, лишь бесформенный обломок носовой части бывшего челна.

— Волнами о корму размозжило… Что же теперь делать? Под стать быку уподобился — неведомо куда ведет меня ветер, а может, и под роковой нож! Но коли так, то надобно сил поднабраться. — Он обошел толстый, сотнями ладоней отполированный румпель кормового руля, добрался до каюты пятидесятника Аники Хомуцкого. У набухшей от влаги двери задержал шаг: вдруг подумалось, что вот сейчас, едва он рывком раскроет дверь, навстречу ему поднимется с кровати пьяный и хмурый Аника и изречет медвежьим рыком: «Чего тебе, чарку поднесть?» — И насупит лохматые брови над темными, будто в постоянном тумане глазницами.

Никита знал, что пьет Аника от того, что не может пересилить своего горя — давно уже женат он на Дуняше, которая доводится родной сестрой Ксюше, жене их общего закадычного дружка Митьки Самары, а детишек у них все так и нет… А без детишек и царские хоромы сиротами смотрятся, не только стрелецкая рубленая малая изба…

Но Аники в каюте нет, полный беспорядок — все, что могло свалиться и оторваться, свалилось и оторвалось, разметано по полу между лавкой-кроватью и столом у квадратного окошка. И только походный рундук закрыт на замок. В этом рундуке Аника хранил новый стрелецкий кафтан, сберегая его для праздников, да несколько заветных, на крайний случай, бутылок вина.

Никита отыскал за рундуком в углу тяжелый топор, легко сшиб замок, поднял крышку.

— Не мне, так кизылбашцам достанется в добычу… А я хоть в сухое переоденусь, — бормотал негромко Никита, переваливаясь то к двери, то к лавке, смотря куда кренился струг на пологих уже волнах. Хлопала раскрытая дверь, но он не обращал на нее внимание. — Голодный да голый и архиерей украдет, — оправдывался, должно перед Богом, Никита. — Вот уж воистину — воры не родом родятся, а кого бес свяжет… Я же, друг Аника, не в разбой ударился, но ради спасения живота своего, потому как продрог до косточек от сырости. А над морем вона как студено дует, можно и чахотку подхватить. Уцелею сам, возверну и кафтан в сохранности. Ну а пристрелят меня кизылбашцы, то и кафтан пропадет, — и усмехнулся, вспомнив любимую присказку своего кума-сотника Хомутова, что стрельцу в бою погибать стократ легче и привычнее, чем детей рожать! — Ништо-о, даст Господь силы и способа, отобьюся как ни то от лихих кизылбашцев, — проговорил Никита, проворно скинул мокрый кафтан, мокрые рубашку и порты, размотал узел запасливого Аники, надел сухое белье — малость великовато, но тепло-то как стало! И тут же снова с горечью подумал: «А каким таким случаем мыслишь ты, Никитушка, спастись от неминуемого кизылбашского плена? Да и чем думаешь побить несметное шахское воинство? Неужто вот этим топором? Даже сабля твоя где-то утеряна вместе с поясом…»

Никита осмотрел рундук пятидесятника в надежде сыскать пистоль, кинжал или саблю, но под руку попал лишь кожаный мешочек с монетами. Никита развязал его, сыпанул на стол. В сумрачном свете из окошечка на столе заблестели серебряные рубли, их было пять, да не более десятка серебряных же новгородок.

— Не богат наш пятидесятник, а потому это серебро надобно будет ему возвернуть. — Никита вспомнил, что Аника после пожара дал ему на обустройство серебром рубль да деньгами полрубля. — Аника любит выпить, любит и покушать, а лисья нора не бывает без куриных косточек… Авось и рыбака толкает в бока, с печи снимает да в воду купает! — и обрадовался несказанно. — Ага, ну-ка, что в этом чуланчике? Не здесь ли?

Пообок с лавкой был сооружен небольшой чуланчик, дверца которого также заперта на висячий замок. Хватило и здесь одного взмаха топора. Никита, глянув внутрь, усмехнулся, помечтал как о несбыточном: вот так бы и ему теперь одним ударом да срубить бы эти гиблые деньки мытарств по Хвалынскому морю, чтоб снова к товарищам в Астрахань, а лучше того в родимую Самару, к глазастой и ласковой Паране, к детишкам…

В чуланчике сыскались сухари, в промасленной тряпице изрядный кус соленого сала, каравай ржаного хлеба недавней на учуге выпечки, пять сушеных толстолобиков, два круга копченой колбасы, окорок фунта на четыре.

— Ух ты-ы! — только и выдохнул Никита, сглотнув набежавшую слюну, присел на край лавки перед раскрытым чуланчиком, потом нагнулся и рукой качнул ведерный бочоночек — полон! И тут снова прогорклая колючая судорога перекрутила утробу похлеще, чем прачка перекручивает, отжимая, простиранные портки или рушник. Никита не выдержал, вскрыл одну бутылку из запасов Аники, перекрестился, крякнул, отпил несколько глотков, тут же отломил краюху хлеба и полкруга колбасы…

Через полчаса, сытый и обогретый изнутри и снаружи, Никита вышел на палубу, покачиваясь не только от морской волны — крепкое вино, выпитое на пустой желудок, ударило в голову, в ноги и легкой прозрачно-колышущейся пеленой легло на глаза.

— Ну-ка, ну-ка, — бормотал Никита, оглядывая струг, море и небо над головой. Через люк глянул в мурью[15] — воды набралось изрядно, одному ее вычерпать и мыслить нечего, сил не хватит бегать с ведрами вниз да вверх. Никита обреченно махнул рукой — все едино струг кизылбашцам вот так, целиком, он не оставит, а сожжет, коль к тому будет возможность.

— Однако струг не сеновал, одной искрой не подпалить, как Еремка мой двор… Чу, солнышко проглянуло, — обрадовался хмельной Никита, словно теперь-то все беды прочь уйдут и его вынесет ветром к родным российским берегам. О-о, родимые берега! С каждым часом и с каждым порывом ветра вы дальше и дальше, а с вами и милая Россия, где трудновато порою жить, да все же родная сторонка, а не гиблая горькая чужбина!

Никита невольно вздрогнул, шагнул от мачты и встал у кички[16] — накликал, похоже, на свою голову! Там, за правым бортом, сверкнули сине-черным отливом скалистые громады, потом их вновь затянуло серым вязким мраком. Нет, не затянуло, а тучи наползли на солнце, и окоем сузился вокруг струга на расстояние не более версты.

Хмель разом, словно одним порывом ветра, выдуло из головы, Никита настороженно глядел вперед. Что же готовит ему Господь там, на недалеком уже берегу?

До наступления вечера Никите еще дважды удалось разглядеть приближающийся берег с заснеженными горами, и всякий раз тревога окатывала его с головы до ног словно ледяной водой — что ждет его там? Что бы ни ждало, решил Никита и кулаком пристукнул о заднюю часть бушприта, а битым псом он к чужой ноге ни за что на свете не приляжет! Лучше от пули или от сабли погибнуть, чем скотское житье в неволе!

Укрепившись так мысленно и осенив себя крестным знамением, Никита, когда уже вовсе стемнело, вошел в каюту ныне спокойно, наверно, спящего на учуге Аники Хомуцкого и прилег на лавку, кинув под себя матрац из камыша, а под голову мягкую куриного пера подушку, которая была спрятана в рундуке пятидесятника. И отдавшись на волю Господа (а что он мог еще сделать один на бурей разрушенном струге?), едва только прилег головой на подушку, как тут же уснул, убаюканный мерным покачиванием и изнурительной борьбой со штормом.

* * *

Резкий толчок сбросил Никиту с лавки на пол, да так роптово, что он головой трахнулся о ножку стола.

— Ох ты, дьявольщина! — ругнулся Никита спросонья. — Кой бес так-то потешается, а? — Не разобравшись, он решил, что кто-то над ним недобро подшутил. Вскочил, готовый тут же дать ответного тумака неосторожному забияке. Но едва взгляд упал на серый квадрат окна, а потом и на распахнувшуюся от толчка дверь каюты, как осознал свое незавидное положение. Нахлобучил шапку и шагнул было к двери, посмотреть, куда именно ткнулся в берег струг, как недалекий свет высокого костра заставил замереть: на берегу, тако же видимо, разбуженные треском навалившегося на прибрежные камни струга, словно недвижные изваяния, стояли две человеческие фигуры с саблями наголо. Они были по ту сторону огня и через свет костра не могли сразу разглядеть Никиту. Чуть подальше, так же хорошо различимо, мотали головами два разнузданных, под седлами, коня…

— Кизылбашцы, разрази их гром! — распознал чужеземцев Никита и, к своему удивлению, не испытал леденящего страха. Он отступил в каюту, но так, чтобы видеть персов и быть готовым к драке. — Как их сюда черт занес? И двое ли только? А может, это передовой дозор большого отряда или при караване? Тогда почему других костров во тьме не видно?

Пока Никита размышлял, кизылбашцы сошлись, о чем-то посовещались, потом уселись у костра на песок, лицом к осевшему на камнях стругу. Наткнувшись правым бортом на острый камень, он чуть завалился на левый борт. Никита нащупал топор, положил его на лавку около себя, чтобы был под рукой.

«До рассвета, похоже, не сунутся на палубу, опасаются чужого дома. Ну, а потом…» — что будет потом, то не в его власти, это он отлично понимал. Тюкнув топором одного, а если повезет, то и второго, не домой кривым проулком бежать, а прямая дорога в лапы другим кизылбашцам! Только чудо могло в такой беде помочь.

— Аминем беса не отшибешь, добрым словом кизылбашца не умаслишь, — рассуждал Никита, с лавки продолжая наблюдать через приоткрытую дверь за близкими врагами. Снова вспомнил астраханские рассказы о русских пленниках в здешних клятых землях, где стоял невольничий город-рынок Дербень. — Помогай, святой угодник Никола, а ты, Никита, не пряди ушами! Беда не муха, не стряхнешь и не сдуешь с губы… А быть по моему делу так, как пометил умный дьяк!

Он протянул руку к чуланчику, отломил кус колбасы, краюху хлеба, налил в кружку вина — как знать, не в последний ли раз! — начал позднюю трапезу. Не хотелось верить в худшее, заранее руки на груди складывать и читать себе отходную молитву, потому как робкого беднягу только ленивый не бьет, а задиристого и силач стороной обходит!

Никита наелся до предела, во тьме смахнул с бородки невидимые крошки хлеба, запил вином. Тепло и сытость разлились по телу, и он усмехнулся:

— Вот так-то веселее будет перед дракой! — А сам по-прежнему наблюдал за кизылбашцами, которые сидели у костра и медленно, вместе с пламенем костра, раскачивались, словно два чучела под ровными порывами ветра. Прислушавшись, Никита различил негромкую песню на чужом непонятном языке. Никита вдруг обозлился за давнюю обиду, из-за которой теперешнее горе его стало во сто крат тяжелее!

«Будь один из них самарский воевода князь Семен Шаховской, ей-ей, ему бы первый мой удар топором по темени! Просил ведь лысого дьявола — оставь дома, покудова не срублю новую избу для житья Паране с детишками! А как дострою, так спешно и выеду к сотне и службу государеву стану нести исправно! Так нет же! На все мои слезные резоны каркнул плешивый воевода, будто предсмертное от ворона предрекание: „Ступай! Стрелецкая забота не о бабе и детях, а о государевой службе! Ежели и голову там оставишь, не честь стрельцу плакать! Вдова за покойного мужа от казны жалованье получит!“ Теперь я сгину в этих, богом кинутых краях, а Параня с ребятишками без своего угла по миру пойдут Христовым именем кормиться, от казны жалованья на всех не хватит! — От негодования и жалости к смирной и ласковой жене и детям у Никиты ком к горлу подкатился, даже кровь дикая в голову ударила. — Эх, черт побери! Уходить бы нашего воеводу — взять за ноги да в воду! У стрельца голова в расход на государевой службе, а у толстобрюхих воевод о них душа не темнеет с печали! Жаль, не туда, не в ту сторону пошла донская голутвенная вольница — на море шарпать! Надобно было на Самару грянуть… Эко, о чем раздумался! — спохватился и одернул себя Никита. — Умыслил всесильного воеводу за бороду ухватить, а сам и на полшага от собственной погибели еще не отсунулся!»

За тревожными размышлениями наступил рассвет, беспокойный для Никиты, полный радужных, видно было, надежд для кизылбашцев, которые потирали руки в ожидании богатой добычи, аллахом подкинутой к берегу. Кизылбашцы, едва взошло солнце и осветило все еще взволнованное бугристое море и влажные, росою омытые скалы, приблизились к стругу, о чем-то громко говоря между собой. От берега до борта было шагов двадцать, не менее.

«Ишь, лалакают не по-людски, — озлился Никита, не имея возможности разгадать чужих замыслов. — Пождите часа, я вам смастерю нешаткие сходни да и спущу под резвые ваши ноженьки… Эка жалость, что Аника не хранил в рундучке хотя бы один пистоль!»

Прислушиваясь к галдежу кизылбашцев, он прикидывал, а не удастся ли как обхитрить персов да завладеть конями, пока будут обшаривать нутро струга эти два всадника?

«В мурью не полезут, — догадался Никита, — смекнут быстро, что это не купеческий корабль, а стало быть, никаких приличных товаров в трюме не сыщется». Никита рискнул и бережно присунулся лицом к окошечку, глянул на берег.

«Ах, песьи головы, свинячьи уши! — едва не вслух ругнулся Никита. — Уцепили-таки телку за холку!» — Он понял причину радостного крика кизылбашцев — обломки разбитого челна на канате поднесло водой к берегу, персы увидели его, подобрали и теперь, чуть не пинаясь, спорили, кому первым взбираться на пустую палубу.

— Ишь ты, ведомо псам, что первому хватать из котла мясо, а последнему хлебать пустой отвар! — невольно улыбнулся Никита. — По мне не худо было бы, кабы вы и друг друга из пистолей постреляли! Вона-а, должно, этот чином знатнее, прикрикнул на собрата, полез в воду первым!

Один из кизылбашских воинов, хлюпая ногами, вошел в море, сперва по колени, потом по пояс, а потом погрузился но плечи и поплыл, перебирая руками по канату, скоро пропал под кормой, невидимый для Никиты. Второй, сунув пистоль первого кизылбашца себе за пояс, стоял по колени в воде, удерживая канат и ожидая, пока первый не вскарабкается на палубу. Через время послышались глухие толчки каблуками о доски, должно быть, перс подтягивался, помогая себе ногами. А вскоре раздалось и его радостное восклицание:

— Бисйор хуб![17] — и еще что-то повелительное, и даже грозное, прокричал в сторону берега. Его напарник ответил: чишм[18] и пошел следом в воду, подняв пистоль в левой руке, чтобы не замочить порох.

«Ну, Никита, держись теперь! Не в кулачную драку кидаться у самарского кабака, не токмо зубы выплевывать да чужую бороду клочками драть!»

Влезли, один в синем, другой в красном теплых халатах, помахали руками, должно быть, для согрева после прохладной купели и, галдя что-то веселое, разошлись по заваленной обломками снастей палубе. Синий остался осматривать корму, а красный поторопился на кичку, к кладовой, где хранился общий стрелецкий скарб полусотни.

Никита отступил от двери к чуланчику, стиснул до боли в пальцах рукоять тяжелого топора… Синее пятно закрыло выход из тесной каюты, просунулось. Из-за двери выглянула загорелая усатая голова в блестящей мисюрке.[19] Из-под мисюрки зыркнули два настороженных глаза, но Никиту во тьме и за дверью сразу не приметить. Кизылбашец сделал шаг в каюту… Размахиваться было негде, и Никита со всей силы ткнул острым углом топора под бритый подбородок перса — успел приметить, что под распахнутым халатом кизылбашца надета железная рубаха из мелких колечек.

Забулькав горлом, сраженный насмерть кизылбашец рухнул на пол, головой в каюту, ногами за порог, застучав по доскам тупоносыми исфаганскими малеками[20] из мягкой кожи с пряжками. Красный перс, уже с кички струга, обернулся на этот странный стук, крикнул:

— Тюфянчей[21] Хасан?

Никита, прикрыв рот ладонью, засмеялся, и красный, решив, что его старший товарищ просто запнулся о порог и завалился, отвернулся к двери в носовой части кладовой. Никита быстро втянул побитого перса в каюту, кинул на лавку лицом вниз, чтобы не испачкаться кровью, сдернул мисюрку, примерил — гоже! Выворачивая обвисшие руки, стащил халат, напялил на себя, скинув перед этим свой кафтан — тесноват! Ладно, что по швам не расползается. Поднял с пола оброненную кизылбашцем саблю, торопливо вынул из-за его пояса пистоль, проверил, не просыпался ли порох у запального отверстия.

«Слава Богу! — порадовался Никита, примеряя правую руку к чужому клинку. — Эх, кабы теперь еще и бороду сбрить!» — успел подумать он — побитый тюфянчей имел усы, а не бороду. Железную рубаху снимать времени не было — второй кизылбашец ходил по стругу, надобно его как-то отослать от себя подальше, к Аллаху или к дьяволу, без разницы, лишь бы с глаз долой!

Никита выглянул из каюты: красный перс возился с замком, не зная, как его отпереть, а клинком сорвать скобу не решался, чтобы не попортить боевое оружие. Наконец, плюнув в досаде, изрек страшное ругательство:

— Педер сухтэ![22] — и пошел к корме, продолжая что-то выговаривать, а когда совсем близко подошел к двери, Никита, спиной вперед, вылез из каюты и, резко обернувшись, со словами «салам алейком!»[23] взмахнул саблей, норовя одним ударом срубить кизылбашскую голову.

Сабля со свистом скользнула по верху мисюрки, сбила ее на палубу — каким чудом кизылбашец успел среагировать, пригнуться, Никита даже не сообразил. Знать, наскочил на бывалого воина! Не успел Никита вновь вскинуть саблю, как перс скакнул прочь, выхватил свою — сталь звякнула о сталь, и оба удара оказались столь сильными, что клинки на миг словно застыли в воздухе, потом с визгом разошлись, снова скрестились, испытывая прочность закалки и рук.

Бой обещал быть трудным, долгим.

— Ах ты, черт неотмытый! Чтоб тебя громом убило! — разъярился не на шутку Никита, нанося удар за ударом, стараясь не упускать инициативы в бешеной сабельной рубке, когда, сплоховав на одну секунду, потом и в годы не исправишь упущенного…

— Пэдэр сэг![24] — рычал кизылбашец, в злобе кривил сухое, солнцем высушенное лицо с усами и оскалом крепких белых зубов. — Пэдэр сэг! Алла, ашрэф-и Иран![25] — и прыгал на палубе, словно барс перед рогатым туром, выискивая миг, чтобы нанести смертельный для гяура[26] удар.

— Порождение дьявола! — кричал в ответ Никита, видя, что бой идет на изматывание сил, а он после перенесенного шторма и долгой голодовки еще не окреп в полную меру. — Ишь, блоха зубастая, скачешь, будто черт на святой сковородке, не ухватить тебя никак! — И сам ойкнул, когда конец кизылбашской сабли, им неудачно отбитой после резкого удара, чиркнул по мисюрке на его голове. — Ну, алла, берегись! — Никита отпрянул на шаг, потом еще на один, левой рукой выхватил из-под халата пистоль и взвел курок.

— Иа, алла![27] — вскрикнул кизылбашец, поднял к голове руку, словно так можно было защититься от пули, а правой неожиданно сильно, как дротик, метнул саблю, целясь Никите в грудь. Тут уже Никите пришлось проявлять всю свою ловкость, он кинулся плашмя на палубу, кизылбашец к нему, но бабахнул выстрел — падая, Никита ударил оружием о доску, курок сработал, и пуля, просвистев мимо перса, отколола кусок от мачты и унеслась в море. Не успела щепка шлепнуться на палубу, как Никита был уже на ногах, а сабля перса, у него за спиной, торчала в стене каюты, правее двери.

Что-то в отчаянии крикнув, кизылбашец в два прыжка достиг правого борта и сиганул сгоряча вниз головой. Плеск воды и вопль человека слились воедино, и, еще не добежав до борта, Никита понял, что его супротивник угодил головой о камень, едва прикрытый водой.

Он подошел к краю струга и, тяжело дыша, глянул вниз — сквозь светло-зеленую полосу воды виднелось красное пятно, слегка покачивающееся из-за движения волн то к берегу, то от берега…

— Фу-у, надо же… — и головой качнул в удивлении, что и среди нехристей, оказывается, есть такие отчаянные рубаки. — Малость не остриг меня по плечи! — Никита сдернул мисюрку, провел пальцем по свежему шраму на металле, неожиданно для себя поцеловал чужую, невесть где и кем сработанную железную шапку. — И то славно, что греха на душу не взял, не срубил безоружного… То его Аллах так распорядился.

Усталость — даже колени мелко подрагивали — это Никита только теперь заметил — заставила его опуститься на фальшборт, спиной к красному пятну под водой. Посидел так минуту, две, вновь пристально оглядывая берег, — вдруг всполошил кого-нибудь случайный, при падении, выстрел.

— Надо же! — воскликнул с удивлением Никита и посмотрел на торчащую в стене саблю. — Ловко как метнул, а?! Замешкайся альбо пропусти момент, когда он перевернул рукоять сабли в пальцах, чтобы метнуть от плеча… Не иначе, как милая Параня молилась за меня в эту минуту, — решил Никита, потому как самому было не до молитв тогда. — Расселся, — проворчал он, вставая с фальшборта. — Ехать надо отсель подальше, покудова Господь благоволит ко мне.

Он торопливо возвратился в каюту, залитую кровью убитого тюфянчея, вытряхнул покойника из кольчуги, натянул ее на себя, сверху надел легкий и короткий полукафтан, снятый с перса, проверил, нет ли где на синем халате следов крови, успокоился, надел и его. Потом сменил свои штаны на голубые же просторные шаровары, влажные после недавнего купания кизылбашца в море. Примерил и тупоносые малеки — чуток тесноваты, да сгодятся. Свою одежду сунул в рундук, нащупал тяжелую кису у перевязи побитого им врага, в ней приличное число персидских монет-аббаси, припрятал кису под халат.

— Сгодится в дороге, — порадовался такой находке. — Все лучше, чем российские деньги предъявлять на базарах.

Он перезарядил пистоль, взял запас сухарей, колбас и окорок с остатком хлеба и с багажом ловко соскользнул по канату в воду, захватив пистоль зубами за скобу, чтобы не замочить порох. Ногами дна не достал, поплыл на боку, держа в левой руке над водой пистоль и пороховницу. На берегу наскоро отжал халат и шаровары, подошел к коням. Те косились, чуя что-то неладное, но Никита знал толк в конях, умел их успокаивать. Он отвязал поводья от кривого дерева, похлопал каждого по теплой шее, угостил кусочком хлеба того и другого, вскочил в седло вороного, а буланого привязал к седлу за повод.

— Ну, с богом, родимые. — Никита тронул коня пятками в бока, пустил его сначала легким бегом, а потом и галопом, норовя уйти подальше от струга, ставшего могилой для двух шахских гонцов из Исфагани к гилянскому хану. Эту грамоту Никита сыскал в грудном кармане полукафтана убитого им тюфянчея Хасана. Если бы еще он мог изъясняться по-кизылбашски, а то, кроме известного в Астрахани каждому мальцу «салам алейком» да еще «иа алла», не знал ни словечка. Бороду он кое-как сбрил в каюте острым ножом, взятым у Хасана, усы оставил, а вот часто ли в здешних горах попадаются синеглазые гонцы да еще с такими вот русыми волосами? Это можно было проверить только собой…

— Слух был между астраханцами, — кстати и с долей облегчения вспомнил Никита, — что у персидского шаха есть на службе изрядное число беглых россиян, принявших мусульманскую веру! Мне же от христианства не отрекаться, как не отречься ни от родной земли, ни от Парани с детишками, даже если и на пытку за это идти! — И он легонько подбодрил вороного коня плетью. Роковой струг и все, что на нем случилось, остались за скалистым выступом, а Никита выбрал путь на север, к России, мимо многих кизылбашских городов.

* * *

Кабы знать, где упасть!

Никита счастливо миновал уже несколько маленьких кизылбашских городков на берегу Хвалынского моря и в близости от него, как дорога вела, всякий раз стараясь проехать их без лишней задержки и разговоров, и к концу недели пути въехал в шумный торговый Решт, где на каменном берегу стоял просторный дворец шаха, служившего ему, когда властелин Ирана, совершая поездку по стране, приезжал в этот город. На стенах дворца стояли грозные на вид, но давно умершие от бездействия пушки с темными, пылью и мусором забитыми стволами.

На каменистых наклонных улицах тесно лепились богатые купеческие дома, вдоль дворов, огороженных невысокими каменными стенами-изгородями, беспрестанно сновали всадники верхом на конях и ишаках, медленно продирались навьюченные верблюды, цепляясь друг за друга и за стены тюками со всевозможной поклажей. Тут и там надсадно кричали ослы, словно дразня друг друга и терпеливых неспешных прохожих.

Никита проехал мимо просторного на взгорке каменного дома, у раскрытых ворот которого садился на коня краснобородый кизылбашец в белой чалме. Поначалу он мельком глянул на Никиту, который в куче других всадников молча спускался к морскому берегу, где по людскому гомону без труда угадывался базар, а потом, высунувшись из ворот, пристально оглядел всадника, коня и, тут же резво взлетев в седло, тронулся следом за ним.

Заслышав за спиной нарастающий грохот колес арбы и предостерегающий крик «хабардар!»,[28] Никита отжал своего вороного коня — а второго коня он все так же, на случай погони, вел на поводу — ближе к стене. Крашеный сивобородый кизылбашец, с трудом удерживая лошадь и арбу, которая сама катилась к базару, пронесся мимо всадников, султаном турецким восседая на куче мягких мешков с бараньей шерстью.

Никита свернул влево, следом за арбой с шерстью, надеясь на базаре прикупить себе продуктов. Когда вслед за арбой проехал к каменным лавкам, до него неожиданно долетели на диво нежные, такие родные зазывные слова:

— Подходи, честной народ! Примерь, бесценный кафтан, сербаз шахсевен![29] Купи своей несравненной женке бусы, не пожалеешь! — И купец вытянул навстречу подъехавшему Никите связку разноцветных бус на шелковых нитках. Никита, чувствуя, как от радости гулко застучало под кольчугой сердце, соскочил с коня и, держа подогнутую руку у самой конской морды, подошел к лавке. Толстенький, голубоглазый, как и Никита, купчина с окладистой русой бородой, с широким носом и крупной родинкой в самом центре левой щеки, завидев подходившего к нему справно одетого, запыленного всадника — шахского гонца, еще яростнее затряс связкой звонких бус, протянув их из проема лавки, готовый надеть собственноручно на шею всадника.

Ради бережения Никита огляделся по сторонам: народу много, лишь у соседней лавки одиноко укрытая с головы до ног персиянка в ярко-синем платье и в таких же шелковых шароварах торговала что-то у носатого тезика.[30]

— Купи бусы женке альбо невесте, бесстрашный сербаз шахсевен! — Купец, чувствуя богатого покупателя, не скупился тому на похвальные слова. — Видит аллах, у такого витязя и женка красавица, подходи сюда, начнем торговаться!

— Мир дому твоему, брат! Да спасет Господь нас обоих в чужой земле! — негромко приветствовал Никита россиянина, а тот от неожиданности уронил бусы на землю. Никита наклонился, поднял украшения и с улыбкой подал их растерянному и изумленному купцу — как говорил перед этим, так и замер с открытым широким ртом.

— Не мечи бусы в пыль, брат, а подумай, как мне у тебя найти пристанище да бережение, чтобы в Астрахань выбраться из чужой гиблой стороны.

Купец пришел-таки в себя, положил бусы в коробку, закрыл ее и широкой грудью налег на прилавок. Спросил с прищуром:

— Аль беглый? Сам знаешь, что за укрывательство беглого вора[31] и самому спасителю опосля от пыток не уберечься, когда к воеводе поволокут на спрос с пристрастием…

— Стрелец я из сотни Михаила Хомутова, из Самары, — пояснил Никита опасливому купцу, не видя, с каким вниманием прислушивается к их разговору персиянка в синих шароварах — даже торговать перестала, отдав покупку рослому слуге с корзиной. — Посланы мы этим летом супротив донских казаков в Астрахань. Да неудача вышла — в минувший днями шторм угнало наш струг в море, прибило к кизылбашскому берегу… Двое персов сунулись было на палубу, да Господь дал силы мне их утишить… теперь в их одежде к дому пробираюсь.

Ему бы оглянуться — увидел бы, как конный кизылбашец в белой чалме, который следовал за ним почти с самой окраины Решта, торопливо подъехал к дому у края базара, где постоянно обитал дарага,[32] юркнул в дверь и пропал там на время…

— Так я же твой сосед, самарянин Никита! — воскликнул обрадованно купец и огладил бороду, зная, что за вызволение стрельца из беды и ему будет немалая милость от астраханского воеводы. — Я сам-то из Синбирска, посадский человек Максим Леонтьев, а здесь приказчиком синбирского гостя Степана Тимофеева, слыхал небось о таком? На всю Волгу его имя купцам ведомо… Как же нам быть с тобой, стрелец? Здесь, в Реште, на сей день торгуют четверо российских купцов. Мы еще по весне на морских стругах сплыли сюда. А струги наши у северной стороны порта стоят. Видишь, мачты на волнах покачиваются? Самый дальний струг — мой. Давай так сделаем, — и Максим Леонтьев ладонью о прилавок прихлопнул в подтверждение принятого решения, — как стемнеет, приходи туда. Только крадись бережно, чтоб доглядчики не приметили. Их здесь от шаха да от гилянского хана кругом столько понатыкано, как въедливой лебеды на крестьянском поле, иной раз и не продраться мимо.

— Спаси Бог тебя, Максим, непременно приду вечером, а теперь мне куда-то надобно…

Что задумал делать теперь Никита, о том Максим Леонтьев узнать не успел — из дома рештского дараги гурьбой вывалились вооруженные кизылбашцы и кинулись к его лавке. И он смекнул, что не за его товарами, а за выслеженным ханскими ярыжками стрельцом. Побледнев в один миг, он отшатнулся от проема.

— Берегись, Никита! — успел прошептать Максим и тут же захлопнул тяжелую створку лавки, у которой завязалась нешуточная свалка. Упрежденный, Никита успел выхватить саблю, нырнул под брюхо своего вороного коня, а вдогон ему чей-то острый клинок секанул по левому плечу, раскроил голубой халат и полукафтан, да не осилил железной кольчуги.

Зато Никита ловко срезал замешкавшегося сербаза, поднял его саблю и прижался спиной к каменной стенке лавки.

— Ну, хватайте, песьи головы, лисьи хвосты! Хватайте российского стрельца! Нате вам, еще и еще! — Никита раз давал удары, отбивался сразу от троих ханских сербазов да так удачно, что одного поранил в лицо, и тот, кровяня пальцы, поспешно отбежал. На его место втиснулся свежий сербаз, да еще до десяти стражников толклось рядом, не имея возможности принять участие в захвате гяура, переодевшегося в священную одежду персидского воина: не знал Никита, что в Реште жил брат срубленного им на струге тюфянчея Хасана, а тот узнал коня, узнал и наряд шахского гонца. Кабы переодеться Никите там, на струге, в наряд не синего, а красного кизылбашца да ехать только на буланом коне, глядишь, по-иному бы теперь сложилась его судьба…

— Педер сухтэ! — вскрикнул еще один сербаз и, зажав рассеченный Никитой локоть, отскочил прочь.

— Хабардар! — кричали сербазы, не участвовавшие в рубке, упреждая дерущихся, когда гяур делал резкие отчаянные выпады.

— Вай, астваз![33]

— Жрите, песьи головы, российский гостинец! Ага-а, не на монаха жирного наскочили, да? Надолго клятый Решт запомнит Никиту!

— Ихтият кун![34]

— Салам алейком! — кричал в ответ Никита, чертом вращаясь под сыпавшимися на него ударами, сам ловко отбиваясь двумя саблями и нанося удары правой. Халат на нем уже рассечен не только на плечах, но и на груди, на рукавах, несколько раз мисюрка принимала на себя скользящие удары, но Никита чувствовал: еще минут десять продержится он, и чья-нибудь сабля достанет его лица или беззащитной шеи. Потому и хотел продлить драку как можно дольше и продать свою жизнь на глазах толпы в несколько сот человек как можно дороже: да знают кизылбашцы, как может умирать россиянин!

— На-а! — выдохнул Никита, и, отбив удар усатого, молчаливого в драке сербаза левой саблей, сделал длинный выпад, и наискось по голове хватил противника другой саблей. Качнувшись с запозданием, сербаз рухнул на пыльную землю, заливая ее алой кровью из рассеченного виска и щеки.

— Наелся, песья голова, чтоб тебя разразил гром! Ну, кому еще русского мяса хочется? — Никита пригнулся, готовый отбить новую атаку, и вдруг из-за чужих спин бухнуло огнем, у соседней лавки дико вскрикнула персиянка, в какую-то долю секунды Никита мотнул головой, и тут, словно сорвавшийся с привязи конь раскаленной подковой саданул ему в левую скулу, красный сполох затмил глаза, и он, разжав пальцы, роняя ставшие непомерно тяжелыми сабли, опустился под каменной стеной лавки, заливая лицо, шею и землю горячей кровью…

Кизылбашцы столпились над поверженным урусом, о чем-то негромко переговариваясь. Зато дородный дарага, пряча пистоль за пояс, крикнул своим сербазам-стражникам:

— Снимите с него сабли с ножнами, пистоль и кольчугу с мисюркой — это моя добыча! Ты, верный слуга шаха, забери коней и одежду своего брата, и вы, сербазы, поделите между собой аббаси, которые найдете при гяуре.

Распорядившись так, дарага повернулся к всаднику с белой чалмой и в кумачовом халате, потом удивился, когда увидел, что из кармана побитого уруса вынули свернутую в трубочку бумагу с печатью на шелковом шнуре.

— Что это? — Но увидев печать, дарага упал на колени и трепетно поцеловал оттиск шахской власти. — Сам свезу пресветлому хану Гиляна, — решил дарага. — А подлого гяура бросьте на свалку, собаки догрызут, если в нем еще не все сдохло! О аллах, даруй нам и далее победы над неверными! — и дарага вознес к небу трепетные, пухлые от сладкой жизни руки, забыв напрочь о двоих побитых до смерти своих сербазах да о двоих раненых в этой нечаянной драке…

2

Никита, под стать сытому коту, блаженно щурил глаза, улыбался яркому слепящему солнцу на светло-голубом небе, какое бывает над Волгой в неистово знойные июльские деньки. Он лежал на теплых досках струга, разбросав руки и ноги, и отдыхал после долгой работы веслами. Работа изнурительная, но привычная государевым служивым людям, особенно тем, кто нес эту службу в поволжских городах. Почти всякий дальний поход, если только снаряжался он не против набеглых кочевников, направлял ратный путь по Волге. И благо, если был попутный ветер, тогда работал тугой парус, а руки и спины стрельцов отдыхали. Однако если надо было спешить, то и парусу помогали, ухая по воде длинными веслами.

Под днищем струга тихо плескалась вода, легкий ветерок обдувал Никите мокрый лоб и виски. Кто-то из товарищей — не иначе как сутулый стрелец-чеканщик, дружок Никиты и балагур Митька Самара, — балуя, льет из фляги воду в полуоткрытый рот Никиты, и он, не изготовившись глотнуть, захлебнулся… Невероятным усилием хочет приподняться с горячих, смолой залитых в пазах досок, но к плечам словно горные камни тяжкие привязаны. Еще усилие!..

— Черти! Вы что, всей сотней на меня уселись, а? — кричит, озлившись, Никита, рвется встать, но Митька Самара, играючи, кладет ему ладони на плечи, и Никита снова уже спиной на досках, чувствует их тепло и покачивание…

— Ну вот, стрелец, выпил! Глотни еще разок, глотни, легче тебе будет, соколик…

Никита послушно разевает рот, а вернее, рот сам по себе раскрывается, и что-то теплое и вкусное льется в горло. Только странно немного, с чего это у Митьки Самары голос стал таким, будто не мужик он, а дитятко малое, не возмужавшее еще…

— Куда это мы плывем, Митька? В Самару? Вот славно, братцы! Домой, к Паране скорее. Эх, и соскучился я по женушке, братцы! Аж самому срамно от людей, как соскучился, будто сто лет ее в руках не держал! Ты чего ржешь, Митька? Тебе не понять такого! Должно, у тебя вместо сердца недозрелая свекла в ребра колотится. Ты вот спроси у сотника Хомутова, так ли и он к своей Аннице рвется? А кто это вон там, на бугру, стрельцы? Никак моя Параня на белом коне встречь выехала? Пара-аня-я! — кричит Никита.

— Лежи, лежи, голубок, — издали и неузнаваемо доносятся до него Паранины слова, и сама она, словно пеленой речного тумана закрыта, вдруг пропадает из виду.

Никита сделал отчаянную попытку привстать на ноги, чтобы разглядеть, куда же делась Параня, но ему почему-то повиновался лишь правый глаз — в узкую щель, словно в заборе между досками, он не увидел ничего, кроме тьмы. Вернее, кроме еле различимого серого пятна где-то неизмеримо далеко от себя. Похоже было, что в разрыве между толстыми тучами едва-едва пробивается к людям ночной лунный свет… Никита роптово откинулся на спину и застонал в предчувствии, что вот сейчас трахнется затылком о твердые доски палубы, но голова легла на что-то мягкое, и он не мог понять, когда это Митька Самара, а может, и Еремка Потапов, подсунул ему под голову подушку, а может, и свернутый аккуратно кафтан… Что же с ним случилось? И где это он умудрился — не в кузне ли пушкаря Ивашки Чуносова? — так обжечь себе левую щеку? Ох как горит нестерпимой болью! И боль эта отдается во всей голове, до тошноты в желудке, будто и туда треклятый огонь достает… А-а, вспомнил! Да это он на пожаре собственного дома так не уберегся! Это когда рухнула крыша, а горящий обломок балки чиркнул, наверное, по лицу. А где же Параня с ребятишками? Они-то хоть выскочили из дома?

«Пара-аня-я! Вы где-е?» — пытается звать Никита и тут же глохнет от собственного крика. И почему это жгучее кострище? Ведь он только что плыл на струге, грелся под ярким солнцем, а тут вдруг опять непроницаемая тьма! Вместо плеска волжской воды — давящая тьма, глухое одиночество. Хотя нет, когда Никита напрягал слух, стараясь не обращать внимания на отдаленный раскатистый гул соборного колокола, который невесть откуда проникал в эту тьму, то различал неподалеку людские голоса. Но кто и что кому говорил, понять было невозможно.

«Лучше колокол слушать, — решил Никита, выпуская сознание из-под напряженного контроля. — Лучше вот так снова лежать на теплой палубе, греться на ласковом солнышке, ну а Митька Самара или молчун Гришка Суханов, у которого есть и корова, и овцы, решили напоить его парным молоком, он не против, пусть только приподнимут немного тяжелую голову, чтобы ему снова не захлебнуться…. Вона, какое блаженство-о…» Парное молоко он любит с малого детства, любил полусонным, с закрытыми глазами принять из рук матушки тяжелую кружку пенистого молока, выпить и снова головой на подушку досматривать шальные отроческие сны… И теперь не худо было бы соснуть, только отчего соборный колокол над Самарой так гудит — бом-м, бум-м, бом-м, бум-м, динь-дон-н, динь-дон-нь… Неужто так и спать ему под это гудение и перезвон? Да и спит ли он? Надо спать, а то скоро стрельцам Аникея Хомуцкого менять полусотню Алешки Торшилова на веслах и грести, грести, покудова не затекут руки и не закаменеет спина от усталости… И работал бы веслом наравне со всеми, да жгучая боль левой скулы перекручивает все мышцы тела так, что снова противная тошнота подступает к сердцу, а руки слабеют, словно он лежит в чадном угаре.

Вот опять матушка принесла парное молоко. Матушка, не лей так роптово, ведь я не успеваю глотать… Теплая, густая жидкость течет ему на шею и на грудь. И почему ты, матушка, так часто меня поишь, а? Ведь я только что пил. Хотя в утробе и в самом деле пустота, как в заплечном мешке нищеброда… Спаси Бог тебя, Параня! Как ты догадалась отварить барана с такой вкусной, с чесноком, разварной лапшой! Ее и жевать не надо, сама проскакивает в горло. Паранюшка, приляг рядом, так хочется положить на твою грудь руку… А отчего я тебя совсем не вижу? Ночь на дворе? Ну так лучину засвети, ежели свечи к празднику приберегаешь. Дай мне глянуть на твое милое лицо. Ведь ты у меня совсем не стареешь, хотя и подарила мне наследника Степанка и двух дочек… А-а, я понял, отчего у нас в горнице так темно! Это после пожара. Ну и Еремка, горький пьяница! Устроил ты мне кострище! Не прячь, несчастный ярыжник, очей долу, смотри людям в глаза да за ум берись, иначе и свое подворье когда ни то с дымом по миру развеешь! Спаси Бог детишек, а то сонные погорят! И сам на себя руки наложишь, ежели жив выскочишь… Ну вот, не дали с Еремкой поговорить, опять кормят похлебкой. Ох, Параня, осторожнее! Бона, кипятком на щеку капнула, ожгла до самого уха! Возьми холодную тряпицу, вытри. Вот та-ак, спокойнее, а то все лицо свело от боли. Ха-ха, утроба моя, будто весенняя Волга, столько воды принимает, а все мало да мало, берега высокие и пустые…

А это кто кричит у моего изголовья? Воевода бранится? А за что? Неужто я службу государеву несу неисправно? Можно подумать, что он меня сонным нашел у воротной башни, через которую в город влезли безжалостные тати[35] да разбойники лихие! Ишь, расходился черт в зыбке, крюк из матицы того и гляди вывернет! Скажи ему, кум сотник, что пущай он лучше стрельцов не злит пустяшными придирками, потому как и смирная собака за палку зубами хватает, ежели ей беспрестанно в брюхо тыкать…

— Параня, пить! — неожиданно отчетливо вырвалось у Никиты, и он открыл правый глаз, тут же зажмурил: совсем близко у изголовья стоял витой подсвечник с тремя толстыми свечами. Никита снова осторожно приоткрыл глаз, опять только правый, несколько раз сморгнул, привыкая к свету, увидел темную, склоненную над собой фигуру, решил, что это женка рядом; негромко повторил: — Попить бы, Параня.

— Сей миг, соколик ты мой, сей миг! — ответила фигура грудным нежным голосом, несхожим с Параниным. — Пей молочко, соколик, пей. Молочко силу дает, да и рана быстрее затянется на тебе. Слава Господу, наконец-то очнулся!

Никита, про себя недоумевая, отчего это рядом с ним чужая женщина, жадно выпил кружку молока, чуть повернул голову вправо: в свете трех колеблющихся огоньков он разглядел женщину, молодую, смуглолицую и на диво с правильными чертами лица, в персидском одеянии, только волосяное покрывало было поднято и заброшено со лба на спину. На Никиту смотрели два веселых, темно-синих глаза, на алых, красиво очерченных губах бегала радостная улыбка, прячась в уголках маленького рта. В ушах вдеты золотые кольца, а на тонкой гладкой и загорелой шее несколько ниток жемчуга, каких у Парани и в жизни, наверно, не будет никогда.

— Очнулся, соколик? — не то спросила, не то с нескрываемой радостью проговорила молодая персиянка, а Никите в большое диво — так чисто и без усилия говорит она на русском языке. — А я было уже отчаялась выходить тебя… Да и хозяин мой бранится едва не каждый день — зачем приволокла покойника в его дом? Где теперь хоронить его будешь? «Не буду я его хоронить, — говорю я ему. — Коль в нем сердце малость тукает, значит, жив, а забота да корм скоро поставят на ноги…» Правда, не так скоро ты очнулся. Вернее сказать, ты и прежде приходил в себя, говорил все с кем-то, Параню все кликал… Женка твоя, да?

Никита слушал персиянку, дивился, а куда делись друзья-стрельцы? Где их струг и почему он здесь?

— Где я? На струге? В темной мурье?

— Нет, соколик. Ты в подвале, в доме рештского тезика.

Моего хозяина зовут Али.

— Али? — скорее удивился, чем переспросил Никита Кузнецов. — А как я сюда попал? И где все наши?

Персиянка рассказала, что ей случилось быть в тот день на базаре, совсем рядом, у соседней лавки. Когда Никита разговаривал с купцом из Синбирска, она уже готова была и сама вступить в беседу с ними, да наскочила базарная стража и кинулась хватать его, Никиту, одетого в персидские одежды. Сначала она решила, что кизылбашцы между собой дерутся, а как начал он, Никита, бранить их крепкими словечками, так и догадалась, что это не перс, наш язык малость знающий, а что нехристи единоверца берут… Уследила, куда сволокли его, раздетого да без чувств, а как стемнело, позвала слугу Мурата, прокрались на пустырь. А там собаки уже сватаживались его грызть. Мурат камнями отогнал тех собак, а она ухом к груди Никиты приникла да и уловила, как тукает в нем сердечко…

— Не помню такого, — в растерянности проговорил Никита и слушал рассказ как будто о ком-то другом, а не о самом себе.

— Ухватили мы тебя, Мурат под руки, а я за ноги, да и поволокли домой, в этом сарае укрыли. Рану на лице, что от пули случилась, обмыла, присыпала целебной травой, чтобы воспаление какое не приключилось. Парным молоком поила. По тому времени хозяин мой был в Дербене, товары закупал, по весне хочет в Астрахань плыть. Когда воротился — начал меня бранить. Да недолго мой тезик шумел-бушевал, враз умолк, едва я сказала ему: «Я спасла единоверца! И если узнаю когда, что ты прошел мимо своего единоверца и не протянул руку помощи ему в беде, — не видать тебе больше бесценной жемчужины Ирана, украшения ханской короны», — это он так меня называет, уговаривая принять мусульманство и стать его законной перед аллахом женой. Тут мой тезик и притих, стал смекать, как бы тебя выходить побыстрее, тайно свезти в Астрахань, там и выкуп за тебя взять.

— Какой ему выкуп? — удивился Никита, с трудом улавливая смысл слов говорливой персиянки. — Он меня не в сражении взял!

— И я ему о том же толкую! — живо подхватила молодая женщина, дернув ровными, красиво сурьмленными бровями. — Свезешь, — говорю я тезику, — россиянина на родину, отдашь воеводе, тем и себя от шахского сыска спасешь… Тебя, соколик, по всей округе до сих пор ищут. Гилянский хан облаивает рештских начальников ослами за то, что дали уйти гяуру, который убил шахского гонца. И куда он мог, пораненный, скрыться? На стругах урусов перерыли все вверх дном, тебя там искали. Так что, соколик, сидеть тебе в клетке еще у Луши, так меня кличут. Ты не смотри, что на мне этот басурманский наряд, я ведь тоже россиянка…

— Устал я, Луша, от твоего говора, — повинился Никита, чувствуя, как в голове снова загудел соборный колокол. — Потом доскажешь о себе, ладно?..

— А ты, соколик, усни, — притишила свой звонкий, какой-то ликующий голос Лукерья. — Теперь жить будешь. Давай я рану смочу свежим травяным отваром, чтоб струпья отпали и молодой кожицей затянулось. Не боись, я тому делу сызмальства обучена старой нянюшкой. Да потом и в монастыре училась, после насильственного туда пострижения…

Лукерья еще что-то негромко говорила, но голос ее становился все тише и тише, пока и вовсе не утих, слился с легким плеском волн — окно каменного сарая выходило в сторону Хвалынского моря, до него было не более пятидесяти сажень, и оно манило к себе, манило волей и простором, в котором так легко затеряться и погибнуть!

* * *

Никита проснулся от чьего-то легкого прикосновения ко лбу, с усилием открыл, на этот раз оба, глаза. Огоньки свеч снова ослепили его, но теперь не так сильно и не так больно, как в прошлый раз.

— День и ночь кряду проспал, — тихо засмеялась Лукерья, наклоняясь к нему так близко, что Никита ощутил ее дыхание на щеке и на лбу. От персиянки пахло лепестками дикой розы. Продолговатые серо-синие, а не темно-синие, как показалось ему впервой, глаза Лукерьи каким-то дурманящим зельем наполняли душу Никите, а оторвать от них взгляда было невозможно.

«Колдунья! — с невольным восхищением догадался Никита, чувствуя, как все его тело, до кончиков ногтей на ногах, наполняется расслабляющей негой. — Истинный бог колдунья! Тезика кизылбашского околдовала, в грех ввела перед аллахом… Теперь над моей душой ворожит! Ох, Параня, молись во имя моего спасения!»

— А сон тебе в пользу пошел, соколик, — слегка откинувшись, проговорила Лукерья. — Вона, очи прояснились, да и на щеках румянец высветился, словно у дородного молодца. — А голос нежный, воркующий, будто сызнова хочет усыпить его, — Пора тебе трапезничать, Никитушка. — Она перехватила взгляд стрельца к двери, где молча, скрестив на груди руки, стоял кизылбашец с бритой головой и с длиннющими усами до самого бородка. И темные глаза неподвижные, будто они направлены на зыбкое пламя свечи. — Это мой верный слуга Мурат, который тебя сюда притащил. На базаре в Реште и в окрестных городах к северу, в Баку и в Дербене развешаны объявления, что за твою голову обещана награда пятьсот аббаси. Но Мурат именем аллаха своего поклялся, что будет молчать. Мой хозяин не велит мне ходить сюда одной, только с ним. — И она снова тихо, ласково засмеялась, наклонившись к Никите совсем близко. Едва губами не касаясь его щеки, глянула глаза в глаза, отчего его тело и вовсе стало каким-то невесомым… — А я ежели прикажу Мурату, так он отвернется к стенке лицом в угол и уши пальцами накрепко закроет… Ишь как смутился, соколик, — колдовским смехом, будто лесной ручеек по камешкам, рассыпался голос Лукерьи. — Ну-ну, не страшись меня, окаянный. — И тут же озорно добавила: — Не съем я тебя покудова… в тебя сила молодецкая не вернулась! Зрила я, как ты с кизылбашцами рубился. Вот когда сызнова таким станешь, тогда и поглядим… на житье наше. — Изогнувшись по-змеиному гибко тонким телом, Лукерья взяла со стола миску и ложку.

Никита силился понять, отчего в голове легкий, пьянящий звон: от слабости и потери крови или от озорного колдовского голоса бывшей монашки, а теперь, наверное, тезиковой наложницы, и не мог. Он покорно глядел в ее красивые, переменчивые — то серые, то голубые, смотря по тому, как падал на них свет, — глаза, открывал рот, принимал ложку с лапшой, заедал пресной лепешкой. Потом пил молоко, отдыхал, откинувшись на пуховую подушку, и под шум и говор морского прибоя снова быстро засыпал.

— Спи, соколик, спи, — шептала Лукерья и ласково, словно родимая матушка после долгой разлуки, гладила рукой по голове, ерошила волосы со лба к темени. — Спи, и пусть каждая мышца твоего тела набирается силушки. Бог знает, соколик, каков тебе будет путь к родительскому дому… И то счастье, что он у тебя есть, а вот у меня, как у несчастной кукушки, и гнездышка своего нет, ни здесь, на горькой чужой сторонушке, ни там, в милой России…

Дней через десять, как Никита очнулся, его впервые навестил хозяин этого дома. Пришел один, без Лукерьи и без Мурата. Тезик Али остановился у порога, словно страшился оскверниться от неверного уруса. Был Али еще не стар, едва за тридцать, довольно высок ростом и по-своему красив, сухощавый, с крупным прямым носом и с короткими черными усами, из-под серой бараньей шапки выбивались темные волнистые кудри. Настороженным, вернее, испытующим взглядом тезик осмотрел Никиту, цокнул языком и проговорил на гортанном ломаном языке:

— Хуб, урус. Карош, ошень карош урус сербаз. Дома этот мой сиди еще, кушай много, на нога вскакивай быстро-быстро! Да! Аллаху акбар,[36] домой к свой жена скоро морем ехать будешь.

У Никиты сердце запрыгало от этих обнадеживающих слов. Неужто тезик Али и в самом деле надумал отвезти его в Астрахань? И передать тамошнему воеводе? То было бы святое дело, и он, Никита, мог бы назвать кизылбашского тезика добрым побратимом, хотя молятся они разным богам. Но родство ведь бывает и по крови, и по ратной верности, а не только по вере! А случись у тезика какая тяжкая беда, неужто он, Никита, не протянет ему братскую руку? И не он один, а и добрый десяток его верных друзей в Самаре!

Все это Никита взволнованно выговорил тезику, приподнявшись на локте в постели.

— Иншала, урус, иншала… Если Бог захочет так, — пояснил Али урусу свои слова. Еще раз оглядев Никиту и не сказав более ни слова, Али затворил за собой дверь.

Никита, блаженно улыбаясь от надежды на скорое возвращение домой, откинувшись на постель, бережно гладил через повязку пулей порченную левую скулу, слушал морской тихий прибой и мнил себя уже на палубе торгового корабля, который, спасая его от ханского сыска и расправы, везет вдоль кизылбашских берегов на север, в родимую сторонку, к Паране и к детишкам…

Минуло еще три недели. Никита заметно окреп, уже вставал с постели и, по давней привычке, по утрам разминал руки, приседал, радуясь тому, что крепнущее тело обретает былую послушность и силу. И вот однажды, близко к ужину, к нему пришли взволнованная Лукерья с каким-то узлом в руке и ее хозяин, тезик Али. Али снова не прошел в комнату, привалился плечом к косяку и замер с каменно-неподвижным лицом, словно надел глиняную маску, что привело Никиту в некоторое смущение — уж не поссорились ли они между собой? И только глаза тезика, которые двигались вслед за перемещением бывшей монашки, выдавали в нем живого человека. Никита не посмел вступать в расспросы, пусть дело покажет, в чем причина такого поведения кизылбашца.

— Вот и улетаешь ты, соколик, из каменной клетки в родимые края, — заговорила вроде бы весело, а глаза печальные, это Никита хорошо видел, потому что Лукерья вновь присела у его кровати, в изголовье. — Али едет в Астрахань и обещал под клятвой, что свезет тебя к воеводе. Кланяйся землице нашей, божьим храмам.

Никита с приходом тезика и Лукерьи поднялся с постели и теперь сидел, поглядывая то на взволнованную, смуглолицую россиянку, то на ее хозяина. И невольно выдав свои надежды, горячо выговорил, забывшись, что и тезик немного смыслит в их речи:

— Что же сама не едешь в Астрахань?.. Вместе с мужем? Покудова он торговал бы там, ты бы побывала на родной сторонушке…

Лукерья грустно улыбнулась:

— Вона как ты обманулся, Никитушка… Да только тезик Али мне не муж покудова. Покудова я не приняла его мусульманскую веру. А веру мне менять ох как не хочется!

— Не муж? — У Никиты от удивления лицо приняло, должно быть, столь глупое выражение, что Лукерья расхохоталась. И даже сурово-каменный кизылбашец чуть приметно усмехнулся.

— Да, Никитушка, не муж он мне, а… вроде бы за старшего брата — опекуна, что ли. А на родину я не еду оттого, что нету у меня там ни единой родной души. Вот ты, должно, думаешь, что я лицом смуглая от здешнего загара, так?

— Так, — подтвердил Никита, ничуть не сомневаясь.

— Нет, соколик. Я родом по моей матушке с Малороссии, а батюшка мой был воеводой на государевой службе, оборонял от польского короля город Вильну. Да только ратной силушки у него не достало отбить сильный приступ. Вот и надумал мой батюшка взорвать замок, для чего повелел вкатить в подвал десять бочек пороха. Однако сыскались изменщики, они ухватили воеводу и привели его к королю. Но и тут мой батюшка не поклонился Яну-Казимиру, тогда тот, видя его гордость, не стал сам его спрашивать, а прислал своего вельможу со спросом, какой милости он ищет у короля? На это мой батюшка ответил, что никакой милости от короля не ищет, а желает себе казни, как верный слуга государя. И казнил батюшку моего, князя Данилу, его же собственный повар, потому как не хотел он смерть принять от чужой руки, и похоронили его в Духовном монастыре. Опосля матушке моей, княгине Анне Кирилловне, сказывали пришедшие от тех мест верные холопы, что девять ден люди видели, как обезглавленный мой батюшка расхаживал около своей могилы… Все оттого, что никто из близких не пришел его проводить и не посетил его могилу…

Лукерья, не сдержавшись, уткнула лицо в ладони, плечи ее мелко затряслись от рыдания. Никита вскинул глаза на тезика Али, потом осторожно тронул молодую женщину за плечо, сожалеючи проговорил, невольно подумав, что и на ее, Лушину, могилу здесь никто из родных не придет:

— Даст Бог, ему за муки такие и за верность государю уготовлена в раю утешительная жизнь.

— О том и матушка молилась перед смертью, — Лукерья отняла ладони от мокрого лица, скорбно улыбнулась. — Да как получила от моего батюшки предсмертное письмо, так через месяц ее и не стало. О ту пору мне минула всего двенадцатая весна. — Лукерья концом цветастого платка вытерла мокрые щеки, глаза, с извиняющейся улыбкой посмотрела на Никиту, потом продолжила рассказ о себе, словно боялась, что если не расскажет, то память о ней на родной земле и вовсе сгинет, а так хоть этот сердцу милый человек будет о ней время от времени вспоминать. — Вот тетушка, моя опекунша, и надумала отдать меня в монастырь, несмышленую. Так-то силком и постригли… Ходила я, молоденькая, собирала мирское подаяние на Божий храм. Тут меня на Боровицком холме, близ Вознесенского монастыря,[37] в один день и повстречал тезик Али, подарками улещал, чтоб бежала я с ним из Москвы. Да не подарков мне надобно было, а воли! Истосковалось, едкой сажей покрылось девичье сердце в каменной монастырской клетке! Вот и бежала с ним, парнем переодевшись. Уговорились в Астрахани остановиться, где он обещал принять христианство и обвенчаться со мной. Да схитрил тезик, сюда завез и, напротив того уговора, принуждает принять его веру и стать законной женой.

— Неужто согласишься веру своего отца переменить? — с каким-то испугом спросил Никита и снова устремил строгий взгляд на тезика, который плотно сомкнул губы, так что черные усы надвинулись на рот — разговор начал принимать для него не совсем приятный оборот, и, похоже было, он намеревался в него вмешаться.

— Таких здесь много, Никитушка, кто по разным причинам бежал из России. Иные так живут, в христианстве, и для них у здешних мечетей висят иконы, рядом с иконами армян и грузин. И тех икон никто из властей да и простолюдинов не разбивает. А иные и веру переменили, полуперсами стали, и в службе у здешнего шаха состоят. Ну, да Бог им судья. — Лукерья, привстав с ложа, на котором сидела, и как бы подводя итог своей нежданной исповеди, ласково попросила: — Коли доведется быть в Москве, поклонись тамошним церквам от меня, грешницы, что кинула их, служение Господу поменяв на вольную жизнь…

Лукерья положила на столик узел, сама же и развязала — какие-то высохшие коренья, блестящий горшочек. Опустив глаза, бывшая монашка разбросала причудливо скрученные темные корешки вокруг теплого горшочка, из которого шел ароматный запах, отдающий полынью и мятой, потом осторожно опустилась на колени сама и то же повелела сделать Никите.

«Вот, теперь учнет колдовство, — с невольным страхом за свою душу подумал Никита, а сам покорно, словно малое дитя, сложив руки на колени, опустился напротив Лукерьи. — О чем ворожить удумала? Неужто, чтобы и я здесь остался? Так сама же просила поклон родимой сторонке передать…»

Лукерья, полуприкрыв свои дивные, теперь такие нежно-голубые от прямого света глаза, провела ладонями над горшочком раз, другой, третий, потом огладила влажными от пара пальцами лицо сначала себе, потом, наклонившись над столиком, и Никите — он с замирающим сердцем ощутил неизъяснимое волшебство от этого прикосновения теплых, слегка вздрагивающих пальцев молодой девушки, а не тезиковой женки, как решил прежде. И помимо воли вздрогнул, когда Лукерья, все так же с полуопущенными темными ресницами, чуть шевеля полными губами, тихо заговорила:

— Как ложилась спать я, раба Божья Лукерья, в темную вечернюю зарю, поздным-поздно; как вставала я, раба Божья Лукерья, раным-рано; да умывалась я ключевою водою из студенца[38] родимой мать-земли, утиралась я белым платом родимой матушки моей. Да пошла я, раба Божья Лукерья, из дверей в двери, из ворот в ворота и вышла в чистое поле да в раздолье. В чистом поле-то охорошилась я, на все четыре стороны поклонилась, на горюч камень Алатырь[39] становилась, крепким словом заговорилась, чистыми звездами обтыкалась, темным облаком покрывалась…

Лукерья творила свой заговор, плавно проводя руками над горшочком и кореньями. Никита следил за этими чарующими движениями, а кожей лица чувствовал на себе недобрый взгляд кизылбашского тезика, догадываясь, какие страсти ревности кипят в его горячем сердце, если рука сама по себе то и дело тянется к кинжалу.

«И то понять можно тезика, — мысленно соглашался с кизылбашцем Никита. — Знать, полюбилась ему прелестная россиянка так сильно, что не смеет руку на нее положить помимо ее согласия. И меня погубить не отваживается, чтобы ее не потерять вовсе, зная крутой нрав Луши…» И невольно вздохнул с тягостным сожалением, что еще какой-нибудь час, и он никогда больше в жизни не увидит этого дивного смуглого лица, красивого гибкого стана, не ощутит больше на щеке прикосновения этих ласковых заботливых пальцев!

— Заговаривала я, раба Божья Лукерья, — тихо говорила между тем Луша, и Никита снова переключил внимание на движения ее рук, — своего названого братца Никитушку о сбережении в дальней дороге: крепко-накрепко, навек, на всю жизнь! Кто из лугу всю траву выщипет, из моря Хвалынского всю воду выпьет и не взалкает, и тот бы мое слово заговорное не превозмог, мой заговор не расторг. Кто из злых людей его обзорочит и обпризорит, околдует и испортит, у того бы тогда из лба глаза выворотило в затылок; а моему названому братцу Никитушке — счастливая путь-дороженька на родимую сторонушку, доброе здоровье и любовь-счастье одно-единственное по гроб жизни своей…

Лукерья еще раз огладила согретыми над паром ладонями лицо Никиты, провела пальцем по нежной чувствительной кожице шрама от скулы и до уха, заглянула ему в глаза своими тоскующими глазами, хотела что-то сказать, но от порога торопливо шагнул тезик Али, который так и не произнес за все время ни слова. Он легонько тронул Лукерью за плечо, и она очнулась от забытья, словно из другого мира и с другими видениями возвратилась в этот каменный полутемный сарай.

Оба разом встали из-за стола.

— Пора тебе, Никитушка. Дозволь поцеловать тебя, как брата, на дороженьку… Диву даюсь я, братец, тому, что вещает мое сердце. А вещает оно, что свидимся мы с тобой при столь же странных обстоятельствах, как свиделись здесь, в кизылбашском Реште.

— И дай-то Бог, чтоб вещее сердце не обмануло тебя, — ответил искренне Никита, чуть склонился. Лукерья взяла ладонями его голову, горячими сухими губами коснулась лба, перекрестила и поспешно, словно оборвав в душе какие-то сомнения, покинула сарай. Тезик вынул из мешка довольно старый, но теплый халат, поношенную баранью шапку, сапоги с тупыми носками и знаком дал понять, чтобы Никита все это надел на себя.

— Надо же, — подивился Никита, облачившись в одежду, — ровно по мне все меряно… Ну, хозяин, спаси тебя твой аллах за хлеб-соль, а я в долгу перед тобой не останусь, помяни мое слово, — и поклонился по русскому обычаю рукой до глиняного пола.

Али сверкнул белозубой улыбкой, но лицо оставалось все таким же, словно замороженным, и глаза непроницаемо черными, бездонными, под стать морской пучине в безлунную ночь. Дрогнуло сердце Никиты от неотзывчивости кизылбашского тезика, да успокоил тут же сам себя — должно, характер такой у перса, скрывать свои чувства за внешней суровостью. «А может, рад-радешенек, что разлучает наконец-то нас с Лушей… И я бы ревновал до дикости, доведись судьбе поменять нас местами. Ох, Луша, Луша, занесла тебя бесшабашная натура невесть в какую дикую страну, и вырвешься ли, соловушка, из этой каменной клетки?»

— Идем, Али, — кашлянув в кулак, проговорил Никита и вслед за тезиком ступил за порог жилища, где он, можно сказать, воскрес из мертвых к жизни. Вышел на подворье, хватил свежего морского воздуха и едва не опьянел.

— Ох ты-ы, благодать-то какая! — прошептал он, сделав несколько глубоких вздохов. — Морем пахнет тако же, как и у нас в Астрахани! — И пошел, сдерживая нетерпение, чтобы не ткнуться в спину тезика. Али шел бережно, во тьме безошибочно ориентируясь в узких переулках, беспрестанно оглядываясь по сторонам, особенно когда проходили мимо вымершего, казалось, шахского дворца с высоким минаретом пообок жилых строений. Повернули в тесный, только для двух пешеходов, переулок — ущелье между двумя каменными изгородями и начали наконец-то спускаться вниз, к темному и такому мирному морю, через которое широкой золотой дорогой пролегло зыбкое лунное отражение, рядом с кромкой моря узкое и яркое, а дальше к горизонту расширяющееся и пропадающее в темной бескрайности.

«Тезик так далеко обходил пристань из опаски, наверно, от шахских доглядчиков, которые стерегут берег от тайных выездов», — догадался Никита, сначала удивленный тем, что не прошли сразу к пристани, до которой было рукой подать от сарая.

У берега стоял челн, то и дело подкидывая нос на волне. За веслами темная фигура человека. Завидев их, выходящих из узкого проулка, гребец привстал и уперся багром в дно, чтобы челн вплотную присунулся кормой к мокрой полосе песка.

Али жестом велел Никите пройти на челн, потом сам сел за кормовое весло, что-то сказал гребцу, и Никита четко уловил имя «Мурат».

«Лушин доверенный слуга на веслах», — догадался Никита, а когда челн оторвался от земли, увидел в полуверсте поодаль от сияющего редкими огоньками в окнах Решта небольшой одномачтовый корабль, готовый к отплытию — на бушприте уже поднят носовой треугольный парус, но нижний его конец не закреплен и болтается пока свободно, не надуваясь ветром.

С кормы спустили веревочный трап. Никита первым, а за ним и хозяин корабля поднялись на палубу. Мурат в челне быстро пересек лунную дорожку и пропал, словно утонул в темной зыбкой воде. Тезик позвал кого-то, а сам ушел в каюту на высокой корме. К Никите поспешно подбежал рослый перс, при сабле и с пистолем, во тьме сверкнул белками глаз и начищенной мисюркой, что-то проговорил незлобиво на своем языке. Никита в ответ развел руками — дескать, не разумею я твоих слов. Тогда перс рукой указал в сторону носовой части, где несколько человек в просторных шароварах и в рваных коротких, словно обрезных, кафтанах вертели барабан, поднимая тяжелый якорь на толстом канате.

— Иду, иду, — догадался Никита и пошел за персом, у которого под верхним, накинутым на плечи халатом угадывался грубо сработанный колонтарь.[40]«Должно, личная стража на корабле у тезика Али, — догадался Никита, скользя непривычными сапогами по мокрым, после недавней уборки, доскам палубы. — Куда это он меня ведет? Неужто помогать матросам крутить барабан? Или в трюм?»

Второе предположение оказалось верным. Стражник в мисюрке и в колонтаре, бренча саблей о ступеньки, ловко сбежал по узкому трапу вниз, быстро нащупал во тьме невидимую дверь, за ручку потянул на себя, посторонился, пропуская Никиту, а когда тот шагнул через порог, закрыл за ним дверь и громыхнул наружным металлическим запором.

«Эко, будто в чужой погреб свалился», — передернул плечами Никита, постоял малое время в надежде, что, обвыкнув, что-нибудь да разглядит во тьме. Но бесполезно, ни единого лучика света, даже толщиною в шильце, не проникало в этот погреб-каюту. Никита, не решаясь шагнуть, наклонился, рукой начал «осматривать» вокруг себя. Быстро налапал что-то вроде лавки, на которой постелена грубая циновка, а дальше, у стены, соломенная подушка.

«Ложе спать мне, — смекнул Никита и опустился на циновку, с наслаждением стянул непривычные для ног тупоносые сапоги, умостился на неширокой лавке. — Вот и счастлив твой Бог, Никита, стрелец и стрелецкий сын! Пройдет несколько дней, доплывет корабль тезика Али до Волги, бросит якорь под стенами Астрахани, у его кремля… То-то диву дадутся кум сотник Хомутов вкупе с товарищами! Должно, и меня похоронили вместе с Федькой, Кондратием да Степаном! — И содрогнулся от такой догадки. — Неужто Параню как ни то да известили о моей гибели? Ох, Господи, то-то убиваться будет! А Степанка, родная кровинушка, куда же без отцовской руки присунется? Уже знает цену родителю, тако же загорюнится! И что делает теперь Параня, одна-одинешенька в недостроенном и нежилом доме? Одна надежда, что матушка Орина в меру сил подмогнет в горести, за девочками присмотрит, ежели Параня рукоделием начнет зарабатывать на хлеб… А она у меня дивная мастерица ткать и вышивать. А может, и не уверует Параня в мою смерть, на Господа положится? Бог даст силы, так и с чертом потягаемся, — подбодрил себя Никита. — Покудова я, похоже, у Господа за пазухой, в добром бережении. И Луша на меня крепкий заговор положила, — вспомнил Никита смуглолицую, красивую и озорную нравом своим бывшую монашку. — Надо же! Княжеская дочь, а по злой воле родной тетки вона где очутилась… Без титула, без богатства и почета! Увидимся ли? Загадывала ведь, что непременно увидимся».

Никита почувствовал, что корабль закачало на морской зыби, — знать, снялись с якоря и пошли в море.

«Прощай, Луша, — снова отдался мыслям о своей спасительнице Никита. — Жив буду, непременно навещу Москву и поклонюсь от твоего имени бывшей твоей монастырской темнице… И поминальную службу закажу за упокой души князя Данилы и княгини Анны Кирилловны… Эх, а что же я фамилии-то у Луши не спросил? Вот незадача! Ведь мог бы и тетушку ее навестить, об Луше рассказать, что жива-здорова. А может статься, и по ней тоже поминальные свечи перед иконой ставят, как о покойнице молятся… Но я-то знаю, что Луша жива, о родимой сторонке тоскует». Никита вспомнил прощальный поцелуй Лукерьи, и почудилось, что тепло ее губ все еще греет ему чело, улыбнулся и с теми мыслями неприметно для себя уснул.

Разбудили его подергиванием за ногу. Вскочил, протер глаза, сел на лавке. В сумрачном проеме двери — свет в трюм проникал сверху, через проход с трапом — стоял все тот же охранник в колонтаре, неразговорчивый, с длинным смуглым лицом и на диво горбоносый, каких среди кизылбашцев не часто встретишь. Охранник принес еду: кусок отварной солонины, пресные лепешки, воду в кувшине, три крупных пахучих яблока.

Корабль покачивало с боку на бок, и Никита догадался, что идут они вдоль берега, на север. Он перекрестился, присунулся к небольшому столику, который был виден теперь у изголовья лавки. Перс отошел от двери в коридорчик и замер, скрестив руки на груди, давая понять, что будет стоять до окончания завтрака. Никита не заставил себя долго ждать, проголодался уже изрядно. Возвращая посуду, знаком руки показал, что хотел бы с ним подняться наверх. Охранник покачал головой, нельзя, дескать.

— Отчего нельзя? — недоуменно проворчал Никита, готовый силой выйти на палубу и посмотреть, в самом ли деле на север идет корабль. Но потом сообразил: да ведь он под большим секретом жил в доме тезика Али, втайне был ночью выведен из города, потому и надо быть ему в надежной охране до самого конца плавания, чтоб кто лишний не увидел его да не донес потом на тезика.

— Ну, коли нельзя, то и ладно. Еще малость потерпим, к дому ведь идем, не от дома! — смирился Никита. — Благодарствую за еду, — и снова улегся на лавку. — Будем сил набираться для государевой ратной службы.

Снова громыхнул наружный запор, и снова кромешная тьма, хоть глаз сам себе коли, и то не увидишь!

«Сказывают, на кораблях крысы табунами водятся, — неожиданно вспомнил чьи-то рассказы о море. — Кинутся тучей и заживо слопают, а их и не различишь даже, какая где, чтоб сапогом трахнуть!»

— Идол полужелезный, беркут кривоносый, — проворчал впрочем, без большой злости Никита, вспомнив меднолицего охранника. — Хотя бы свечу зажег… Ништо-о, тезик Али, мы не в обиде, вези да корми, а домой возвратимся и за добро добром же воздадим. Не велика наша стрелецкая казна да ежели всей сотней, а то и двумя, скинемся, то и на добрый гостинец денег наберется, тебе и твоей полуневольнице, нашей родной кровинушке Луше… А покудова я здесь, то и доля у меня, как у той курочки: шаркать коготками да зернышки подбирать, какие кто подкинет. Вот ужо как выберемся к родному берегу и обретем сызнова волю, тогда…

* * *

Берег Никита увидел среди такой же кромешной тьмы, как и там, в покинутом ими Реште. Вечером, поужинав и запив солонину полукислым вином, Никита лег спать вольным, как ему казалось, человеком, а проснулся от предчувствия беды… Он открыл глаза — в его каюте несколько человек, один с факелом, а другие грубо ухватили его за плечи и ноги.

— Что за чертовщина снится! — пробормотал Никита. Дернул руками и не сразу сообразил, отчего они сведены кистями так близко, да и ногами порознь не ворохнуть — железные кольца больно резанули через тонкие шаровары. Его с сопением поволокли вверх по трапу, то и дело стукая головой о какие-то столбики.

«Боже мой! — С головы до пят Никиту пронзила жуткая мысль. — Неужто шахские люди все же дознались, что я у тезика Али, и теперь корабли шаха догнали нас?.. Теперь поволокут меня на скорый суд за побитых сербазов на струге!»

Во тьме, когда его несли по палубе, он не видел ни тезика, ни охранника в колонтаре и в начищенной мисюрке. Кругом было пусто, и только эти четверо возле него — один со смоляным факелом, а трое волокут. Успел различить, что корабль стоит у какого-то города. Но это была не Астрахань с ее крепкими каменными стенами и боевыми башнями кремля. Здесь на сером фоне безлунного неба тут и там вздымались ввысь огромные и темные минареты.

«Куда же мы приплыли? — лихорадочно соображал Никита, как будто для него именно это было самым важным. — И на Решт не похоже, берег более пологий, хотя город лежит тако же на холмах».

Никита ойкнул — тащившие его кизылбашцы, сойдя с корабля по зыбкому трапу, бросили — словно бревно какое! — его на землю, и он больно стукнулся затылком о каменистую дорогу.

Где-то неподалеку зацокали копыта кованого коня, потом, по чьему-то покрику, вдали, приближаясь, затарахтела телега. Кто-то подъезжал все ближе и ближе и вот остановился совсем рядом, так что Никита, покосив вбок глазами, увидел конские копыта возле своей головы. Кизылбашцы переговорили между собой, причем Никита несколько раз различил знакомые слова «урус», «сербаз» — говорили о русском воине. Вот Никиту подняли и кинули в телегу, где даже и соломы никакой не подстелено. Всадник отсчитал монеты — Никита не только видел темную фигуру на коне, но и слышал звон серебра, — отдал их кизылбашцу с факелом, и те, кто его снес с корабля, повернулись к трапу, а телега, грохоча по камням, потащилась за всадником в город.

«Вона-а что! — Похлеще кипятка ожгла Никиту страшная догадка. — Меня продали! Продали, как схваченного в бою полонника! И теперь подлый обманщик и клятвопреступник Али поплывет в Астрахань, а я здесь сгину, беззащитный перед врагами погибальщик! Луша, милая и святая душа! Неужто не чует твое вещее сердце, что сотворил тезик с твоим названым братом? И чего стоит твой заговор перед дорогой, если меня так подло обманули и забили в железо?»

Телега недолго поплутала и остановилась перед каменной изгородью с закрытыми воротами. Всадник, не слезая с коня, громко распорядился, возница мигом соскочил с телеги, торкнулся в ворота, задергал ремень колотушки, подвешенной с той стороны. Ворота вскоре отворили, всадник и телега въехали на просторное подворье, с большим двухэтажным домом, с высокими стройными кипарисами по бокам дома, а еще выше кипарисов уходил к самому поднебесью — так казалось лежащему в телеге Никите — неохватный минарет с расширением на самом верху — оттуда муэдзин[41] по самой рани, едва завидев первые лучи солнца над морской гладью, будет призывать мусульман к утреннему намазу.[42]

С крыльца белого дома, топоча грубыми малеками, сбежали несколько человек, Никиту подхватили под руки и за ноги, переговариваясь между собой, потащили в каменный сарай, что в левой стороне от хозяйского дома. Отворили скрипучую на железных петлях дверь, пронесли Никиту в угол и не совсем бережно кинули на ворох соломы. Когда кизылбашцы ушли, Никита, затаив дыхание, прислушался — рядом был кто-то еще, и не один. Вот стон неподалеку раздался, в другом углу кто-то завозился во сне, громыхнув железной цепью…

«Чтоб тебя по живому разодрали раки, подлый клятвопреступник! — скрипнул от досады зубами Никита. — Кабы знать мне заранее, так не ушел бы ты, тезик, живым из своего же сарая! Вот этими бы руками задавил, как гадкую змею! Надо же, вина дал с каким-то зельем, что уснул и не почувствовал, как на меня колодки железные надели! А это рядом, стало быть, такие же невольники, каким и я стал. Они спят, зная свою участь, а мне придется еще ее познать по первому же утру».

Никита покосил глазами влево — сквозь зарешеченное окно без стекла виднелись две близкие друг к другу небольшие звезды, проникал свежий воздух с моря, но шум прибоя здесь не слышен. Звезды скоро сдвинулись, продолжая свой бесконечный путь по небу, а Никита так и не смог сомкнуть глаз до предрассветного крика муэдзина, протяжного и тоскливого, будто и он там сидит, на цепь прикованный, и не смеет сойти на землю, к семье, к теплой постели.

«Заместо русского петуха людей будит», — криво усмехнулся Никита, приготовившись ждать, чем же одарит, после такой ночи, первый день неволи.

Утром, когда кизылбашские стражники увели из сарая всех невольников — Никита даже не успел рассмотреть их в темноте как следует, — пришел юркий толстенький перс, а с ним дюжий горбоносый кизылбашец с саблей и с плетью, в мисюрке с острым шишаком. Сходство внешнее было так велико, что Никита в первый миг подумал, что это и есть тот самый охранник в колонтаре с корабля тезика Али, но, присмотревшись, увидел, что обознался: у этого глаза не так глубоко посажены под лоб да и волосы волнистее, и сам он гораздо моложе годами.

На толстеньком персе был надет теплый цветной в полоску халат, добротные мягкие сапоги и меховая шапка. Чист о выбритые щеки лоснились, словно наклеенные вокруг рта черные усики свисали концами к черной бородке.

Владелец островерхой мисюрки легонько горкнул Никиту тупым носком сапога в ногу, рукой сделал знак подняться. Никита довольно легко поднялся с вонючей соломы, без страха глянул охраннику в темные глаза, но они глядели так равнодушно, что он понял: не первый да и не последний перед ним невольник, всего уже нагляделся. Толстенький обошел вокруг Никиты, крепкими пальцами ощупал руки, спину, тиснул тугую шею, цокнул языком, видимо, остался доволен покупкой. Усы шевельнулись в улыбке, обнажив светло-коричневые от постоянного курения кальяна зубы.

— Ко-орош урус! — тягуче выговорил перс и сказал что-то охраннику с саблей. Тот согласно мотнул головой, хлопнул ладонями. Тут же в сарай вбежал человек в просторном халате непонятного цвета от старости и многоразовой стирки, в истоптанных малеках, сутулый и с угодливой улыбкой на смуглом морщинистом лице, сложил руки у сердца и низко склонился перед хозяином, не смея поднять на него взора. Получив какое-то распоряжение, убежал. Вернулся в сарай с едой и кувшином: холодное мясо, пресные, как и везде в здешних краях, лепешки и большая очищенная луковица. Никита, с непривычки дергая закованными руками, торопливо поел, чувствуя на себе нетерпеливый взгляд горбоносого владельца мисюрки — хозяин ушел, слуга остался ждать, чтобы запереть сарай.

Ну, я готов! Веди, куда тебе велено, сербаз, — сказал Никита и глянул в черные, настороженные глаза кизылбашца, хотя Никита был уверен, что родом этот человек не с берегов Хвалынского моря, таких в Астрахани он прежде не видел. — Что этаким сычом зришь на меня? Аль страшишься, что задам стрекача? В железах далеко не убежишь, брат, — и добавил с нескрываемым сожалением: — Вот кабы скинуть эти железные кольца, тогда…

Охранник в островерхой мисюрке, изобразив на сухощавом лице кривую улыбку, буркнул что-то по-своему и плетью указал на дверь — иди, дескать, что толку в словах, когда есть повеление хозяина. И Никита пошел к выходу, под мелкий осенний дождь, из-за которого по каменной улице текли чистые говорливые ручейки. С моря наползала темная туча, в тесных улочках было сумрачно, пустынно, до невероятия дико, как в лесу. Город, прослушав одинокого муэдзина, словно не очнулся от сна. И еще Никите почудилось, что жители разбежались в окрестные горные ущелья в ожидании неприятельского нашествия и разорения.

Никита босиком шел мелкими шажками впереди кизылбашца, или кем он там еще родился, и в каких местах, гремела на ногах цепь, железные обручи больно врезались в кожу…

— Вай, астваз! — вдруг вскрикнул за спиной Никиты кизылбашец, тут же послышался шум, словно на землю кто-то свалился с каменной стены чужого подворья. Никита по давней воинской привычке проворно скакнул вбок, крутнулся и спиной прижался к мокрой стене. И от удивления вытаращил, изумленный, глаза, ничего не понимая. В узкой улочке невесть с чего началась нешуточная резня. Два перса, спрыгнув на дорогу со стены, повалили «его» кизылбашца, пытались заломить ему руки, не дать возможности вскочить на ноги и выхватить саблю. Но вот один из них, получив удар ногой в живот, отлетел к стене и завалился в двух шагах от Никиты. Другой успел перехватить руку охранника в мисюрке и что-то крикнул упавшему сообщнику.

— Педер сухтэ! — выругался сосед Никиты и, лежа еще на спине, ловко выхватил из ножен кривую саблю…

Никита и сам потом не мог понять, что именно подтолкнуло его вмешаться в чужую свару? Дрались ведь не товарищи, дрались враги! И у них, стало быть, какие-то свои личные счеты. Но тут, должно, сработало чувство справедливого возмущения: нападали двое на одного, и не в открытую, а по-разбойному, из-за угла. Сделав резкий выпад вперед, Никита скованными руками охватил вставшего на колени разъяренного, что-то орущего мордастого перса и даванул ему горло со всей силы, какая оказалась в руках. Выпавшая из растопыренных пальцев сабля звякнула о камни, перс захрипел и тяжелым кулем обвис у пояса Никиты. В тот же миг его охранник сбил с себя второго нападавшего, который только на долю секунды оглянулся посмотреть, отчего захрипел напарник, вскочил на ноги и успел выхватить свою саблю. Брызнули искрами скрестившиеся сабли, оба противника изрыгали в лицо друг другу непонятные Никите ругательства, делали обманные прыжки, выпады, неистово наносили удары и столь же ловко отражали их.

«Славно рубятся, расшиби их гром на кусочки!» — невольно восхитился Никита, выпростав из скованных рук полузадушенного перса. Мелькнула было мысль схватить саблю у ног да и попытаться уйти оружным, но вспомнил о кандалах, оставил такую никчемную затею.

— Аллах акбар! — радостно выкрикнул владелец мисюрки, когда ловким ударом выбил у противника клинок, и тут же, не дав ему времени взмолиться о пощаде или изрыгнуть последнее ругательство, коротким взмахом снес голову. Дождевой ручеек окрасился в кроваво-розовый цвет и потек вниз, к морю.

Победитель подошел ко второму врагу, левой рукой ухватил за густые волосы, крикнул в бесчувственные глаза ругательство и саблей взмахнул… Потом, вытерев о халат врага оружие, бросил в ножны, забрал трофейные клинки, очистил от кожаных кошельков их карманы, остановился в явном раздумье перед Никитой.

— Теперь, разохотившись, и мне голову срубишь? — не без доли тревоги спросил Никита, не спуская строгого взора с кизылбашца, стараясь прочитать в его глазах свою участь. Но глаза эти, темные с коричневым оттенком, слегка выпуклые, озарились вдруг теплым светом. В них потух блеск ярости скоротечной рубки. Он сказал что-то трогательное, мягкое, а потом, зажав две с бою взятые сабли под мышкой, сложил руки к сердцу и поклонился.

— Хуб, хуб! — с улыбкой выговорил Никита одно из немногих кизылбашских слов, которые успел выучить, пока ласковая Лукерья ухаживала за ним.

Владелец мисюрки разулыбался, кивнул курчавой темноволосой головой и от себя добавил:

— Хуб урус! Бисйор хуб! Урус карош сербаз! Ибрагим — карош сербаз! — и он ткнул себя пальцем в грудь — под халатом Никита без труда угадал надетый колонтарь, — добавил еще раз, называя себя: — Ибрагим сербаз!

Никита понял, что так зовут кизылбашца, улыбнулся, поднес скованные руки к груди, постучал ими себя, назвался. Ибрагим дважды выговорил его имя, чтобы лучше запомнить:

— Никита. Никита! Карош урус Никита! — И еще что-то добавил, с сожалением развел руки, правой широко, левой же придерживая под мышкой добытые в бою сабли.

Никита понял: Ибрагим должен вести его дальше, и сам первым сделал шаг к морю, куда бежали розовые ручьи с места стычки давних, похоже, врагов.

— Ну что же, служба есть служба. Идем, Ибрагим, куда тебя хозяин послал со мною.

Минут через десять они добрели до пристани, где теснились более трех десятков, наверное, кораблей со спущенными парусами, чуть севернее приткнулись к берегу четыре галеры. К одной из них Ибрагим и привел Никиту.

— Вона-а что! В каторжные работы к веслу определил меня мой ласковый хозяин-колобок! Не зря общупывал, будто цыган жеребца на ярмарке!

На палубу поднялись по мокрым от все так же моросящего дождя сходням, у кормы их встретил старший надсмотрщик — это Никита понял по длинному кнуту, который был у него в правой руке, свернутый в несколько колец, словно аркан перед метким броском. На первый же взгляд что-то схожее подметил Никита в своем провожатом Ибрагиме с надсмотрщиком, в лице, в фигуре — оба высокие ростом, жилистые, горбоносые, только у надсмотрщика не такие длинные усы да и глаза темно-зеленые, а не карие.

Кизылбашцы что-то переговорили между собой, охлопывая друг друга по плечам, цокая языками, вскидывая лохматые черные брови. Причем, как понял Никита, речь шла и о нем, и о недавнем происшествии в тесной улочке, потому что одна из сабель тут же перешла к надсмотрщику. Он вынул ее из ножен, осмотрел, поскреб ногтем по острию клинка, сделал несколько пробных взмахов. И остался доволен подарком: сабля пришлась по руке — замашиста, удобна елмань — утолщение на конце сабли.

Ибрагим, прощаясь, подошел к Никите, хлопнул его по влажному из-за дождя плечу халата, некогда принесенного тезиком Али, сказал, показывая крепкие и крупные зубы в улыбке:

— Никита карош, Ибрагим карош, — и, должно, чтобы порадовать и подбодрить невольника уруса, добавил: — Давид карош, — и кивнул в сторону старшего надсмотрщика, который с такой же радушной улыбкой смотрел на них обоих.

«Как же! Хорош будет твой Давид, когда этаким кнутом ожгет по спине разок-другой, чтобы не ленился, веслом работая», — с грустью подумал Никита, посмотрев в сторону Ибрагима, который ловко сбежал по сходням на пристань. Давид, все так же улыбаясь Никите, крикнул кого-то. Из кормовой надстройки, где наверху, словно ветряная мельница на бугре, виден был огромный штурвал с большими ручками, прибежал худой и полусогнутый кизылбашец с ключами, ловко разомкнул ручные и ножные кандалы. Потом провел Никиту не в трюм, где на голых досках вповалку спали прикованные к брусьям гребцы, а в свою, должно быть, каюту, знаком дал понять, чтобы Никита снял насквозь промокший халат. Покопался в углу, вынул сухой, примерил со спины, цокнул — маловат! Накинул Никите на плечи другой, попросторнее, а сам все с улыбкой, словно скрывая какую то добрую весть, поглядывал на уруса. Через несколько минут он же принес еду и — что удивило Никиту более всего! — кружку крепкого красного вина, которое после прогулки под дождем было вовсе не лишним.

Едва Никита кончил с едой, согнутый кизылбашец мимо все так же стоящего на палубе Давида в плотном, накинутом на плечи плаще провел Никиту в темную носовую каюту, где хранились запасные бухты канатов. Здесь кизылбашец, не разгибая спины — следствие удара или пули, а может, и копья, — приготовил из старья что-то подобное постели, кинул сверху потертую циновку, потом застегнул на ногах Никиты кандалы и рукой указал — дескать, располагайся, а сам у двери на гвоздь повесил мокрый халат Никиты, чтоб просох.

Не заставляя себя просить дважды, Никита, не снимая с себя сухого халата, завалился спать, сожалея о пропавших на корабле тезика Али сапогах, — босые, скованные кандалами ноги зябли. Пришлось укутать их обрывками старого халата, вытащив его из-под циновки. Согревшись пищей и вином, не спавши всю прошедшую ночь, лежал с мыслями: что ждет его здесь, на галере? И не возымело ли воздействие на его судьбу вещее колдовство Луши и ее заговор? Может статься, что как-то и свяжется все это воедино, думал Никита, и с тем не приметил, как уснул крепким сном.

Сон оборвался тем, что нестерпимо захотелось почесать правую икру. Никита дернул было ногу к себе, звякнула цепь, резанула боль от острых краев железного кольца, которое скребануло по голени…

— Ах ты, дьявол! Чтоб вас гром расшиб! — ругнулся Никита, во тьме вскинувшись на циновке. Ругнул кандалы, а когда открыл глаза и обернулся на скрип двери, в проеме увидел согнутого кизылбашца — будто в раболепном поклоне замер перед невольником! В руках миска с едой и кувшин воды.

— Ишь, винца не поднесли нам ныне, — усмехнулся Никита, живо набивая рот теплой бараниной и пресной лепешкой. И к длиннолицему, с редкой рыжеватой бородкой кизылбашцу: — Садись, братец, что ты согнулся передо мной, словно я наибольший московский боярин альбо гилянский хан!

И вдруг кизылбашец ответил, дико перевирая слова, но Никита, к великой радости, все же смог уловить их смысл:

— Мой чуть понимать урусска говорить. Мой ходил Астрахан на этот галер, ходил Решт, попадал давно под казак-разбойник Ывашка Кондыр. Ывашка нападал, наш галер брал в Кюльзум-море.[43] Мой спина стрелял, на себя брал, потом таскал Дербень, — и он рукой указал через дверной проем на берег, где сквозь пелену утреннего тумана — стало быть, Никита проспал целые сутки! — поднимались ввысь, под стать корабельным мачтам, ровные круглые минареты, с которых даже до пристани неслись призывные крики:

— Нэ депр молла азанвахти! — это муэдзин звал правоверных мусульман к утреннему намазу.

В Дербене, как понял Никита из рассказа кизылбашца Сайда, его, покалеченного казацкой пулей, обменяли вместе с другими пленными на русских невольников, и вот теперь он у Давида, который доводится ему дальним родственником по жене.

— А кем Ибрагим твоему Давиду доводится? — полюбопытствовал Никита, напившись досыта из кувшина.

— Родной брата они, — ответил Сайд и, сцепив пальцы крепко, потряс ими перед Никитой, показывая, как крепко их родство. Никита даже присвистнул: теперь понятно, почему он спал здесь, на ветоши, а не на голых досках в трюме около весла!

С трудом подбирая слова, помогая себе жестами рук, Сайд по большому секрету сообщил урусу, что Ибрагим просил брата Давида кормить его, Никиту, класть спать здесь и не бить плетью, когда тот будет сидеть за веслом, как обычно поступают с невольниками, если надсмотрщику кажется, что те гребут недостаточно сильно и дружно.

«И на том спаси его аллах мусульманский», — порадовался Никита, потер ладони, а вслух подумал, что Ибрагим за дарованную ему возможность спасти свою жизнь мог бы и на волю отпустить его как-нибудь.

— Нет-нет, урус! — и Сайд замахал испуганно руками. — Нельзя тебя пускать! Хозяин давал за тебя много аббаси, вот столько! — и он раз пять хлопнул ладонями с растопыренными пальцами — пять десятков персидских монет. — Ибрагим тебя пускал, хозяин его сюда пихал, — и он указал пальцем в утробу галеры.

— Спаси тебя Бог, Сайд, а вернее, твой аллах за эти вести. Теперь мне многое прояснилось. Коль случай доведется, и я тебе добром отплачу, — пообещал Никита, сам не ведая, где и когда в их жизни может выпасть такой случай, хотя тяжкие испытания, которые ожидали все побережье Кюльзум-моря, были не за горами. Но о них в Дербене еще ничего не знали…

Через несколько дней галера вышла в море, направляясь в Баку, и Никита сидел уже вместе с двумя десятками таких же невольников, налегая на весла, когда ветер становился противным и не давал возможности идти под развернутым парусом. Давид не скупился на плети, но по спине Никиты она не прошлась ни разу. Да, к слову сказать, Никита и не давал такого повода: силы к нему вернулись, и он греб старательно. По возвращении с грузом из Баку в Дербень галера недели две стояла в порту. Всех колодников загнали в каменный сарай, а Никита под присмотром Давида и Сайда остался на галере, в сухой кладовой. Кормили здесь гораздо лучше.

Несколько раз галеру посещал Ибрагим, звал к себе «гяура уруса», как он шутливо говорил без посторонних глаз, и через Сайда выспрашивал: кто он, откуда, велика ли семья? Узнав, что тяжкая беда занесла его в персидские земли и что дома на недостроенном подворье остались трое детишек, Ибрагим сожалеючи поцокал языком, покрутил усы, вздохнул и покосился на старшего брата. Но Давид хмурил густые брови, у рта залегла угрюмая складка. Сайд потом по секрету пересказал Никите разговор, который произошел между братьями.

— Надо бы отпустить нам уруса Никиту, — говорил Ибрагим. — Ведь если бы он не удушил собаку Муслима, наши кровники, которых, похоже, сам шайтан принес в Дербень из-за Кавказского хребта, убили бы меня. А потом и тебя подстерегли бы. А теперь бродячие псы не наши, а их трупы жрут на свалке!

— Ты прав, брат, так бы и было, — соглашался Давид. Кто бы мог подумать, что собака Муслим унюхает, где мы нашли себе кров и службу?.. Но как спустить уруса? Жадный Махмуд либо нас обоих прикует к веслам, либо через судью сдерет такие деньги, что нам вовек не расплатиться. Вот кабы случай какой верный подвернулся…

Зная о таких разговорах, Никита не терял надежды, что случай рано или поздно повстречается. Каждый раз выходя в море, он по солнцу или по звездам старался угадать, куда идет галера? В Баку, в Решт, в Фарабат или в Астрахань? Но тезик Махмуд всякий раз давал команду править галеру на юг, а не на север, словно бы и пути туда никогда не было. Да и откуда было знать Никите, что после столь дерзкого прохода Степана Разина по Волге на Хвалынское море, а потом и на Яик, напуганные тезики опасаются плыть с товарами в Астрахань, чтобы не попасть в руки бесстрашных донских казаков, — не только товары, а и себя можно потерять безвозвратно!

Осень, зима и весна 1668 года прошли в томительном для Никиты ожидании. И случай пришел: отголоски событий на северном берегу Хвалынского моря погнали к югу тревожный слух, как ветер гонит перед собой над морем волну — вестник надвигающегося урагана…

3

Рыбаки, которые накануне вышли в море, первыми принесли в Дербень весть о выходе казаков атамана Разина на просторы Кюльзум-моря, а вслед за перепуганными рыбаками и весь город уже мог пересчитать длинную цепочку белых парусов, и паруса эти, такие мирные и безмятежные на вид, шли к охваченному паникой городу. Начальство, разослав гонцов во все близлежащие селения с призывом поспешить на помощь, погнав срочного гонца в Исфагань, в столицу могущественного шаха Сулеймана, стянули воинские силы в каменную крепость, быть может, за многие десятки лет с немалым сожалением заглянули в дула давно умерших железных пушек… По берегу туда и сюда скакали конные разъезды, муэдзины возносили аллаху молитвы, умоляя его защитить город от страшной беды: кизылбашцы отлично знали, каковы в ратном деле донские казаки!

К вечеру, на виду города, флотилия казацких стругов числом не менее сорока прошла мимо Дербеня, у страшилась, должно быть, грозных с виду стен крепости и пушек на ее стенах, отвернула и, держась курса на юг, пропала из виду.

— Все, раскололся кувшин моих надежд! — Никита, стиснув пальцы до боли в суставах, смотрел с палубы галеры в потемневший окоем моря — мелькают над волнами неугомонные и безучастные к людским страданиям чайки, а белокрылых казацких стругов и не видно уже…

На ночь хозяин повелел свести с галеры колодников всех до единого, заковать в ручные и ножные кандалы и запереть в сарае. У двери два наемных стражника в карауле, безмолвные, под стать лесным придорожным пням. Ибрагим, копошась с замками на кандалах Никиты, заговорщически подмигнул урусу темным глазом и пальцем ткнул в «браслеты», показывая, что оставил их незапертыми. Потом сделал предостерегающий знак, тихо шепнул, мешая русские и кизылбашские слова:

— Будет казак — бегай свой дом. Не будет казак — спи тихо. Иншала, и ты спасен.

— Аллаху акбар, — по-кизылбашски ответил Никита, во тьме пожал руку Ибрагиму с такой горячностью, по которой Ибрагиму нетрудно было догадаться, с каким нетерпением ждет урус избавления от неволи и каторжных работ.

И тут Никита почувствовал, что Ибрагим вложил ему в ладонь рукоять кинжала, а сам сдвинул к орлиному носу лохматые брови. Никита торопливо сунул кинжал за пазуху и повалился на свое скудное соломенное ложе, а Ибрагим для виду еще раз окинул взглядом сарай и невольников в кандалах, неспешно пошел к двери. Стражники молча выпустили его, громко двинули в скобах наружный засов.

Вся округа погрузилась в темноту и тишину, и только в недалеком проулке, не поделив объедки, грызлись между собой бродячие собаки. Ни торопливых шагов случайного прохожего, ни цокота копыт, ни тоскливого рева извечного навьюченного упрямца здешних мест: небезопасно с наступлением ночи в переулках от жестоких грабителей, да и от ханских и шахских стражников защиты не больше! Среди бела дня иной раз грабят без зазрения совести, а тут тьма такая…

Никита лежал у стены, затаившись. Слушал тихий говор прочих невольников — какая жалость, ни одного россиянина среди них! Душу разговором отвести и то не с кем. Вдвоем или втроем куда как сподручнее было бы!

«А может, рискнуть, не ждать казаков? — лихорадочно билась в голове Никиты отчаянная мысль. — Может, выйти на подворье как ни то среди ночи? Да стражей прибить, коня добыть и пошел на север! — И тут же отвергал столь безрассудный план. — Далеко ли уйдешь? Кругом кизылбашские городки, а на тебе такой наряд, что любая бродячая собака колодника учует, затявкает… И как знать, удастся ли отыскать потом нового Ибрагима?»

Проснулся Никита от недалекого пушечного гула — а снилось только что, будто он в лесу со Степанкой, грибы собирают да угодили под грозу… Вскинулся на ноги вместе с прочими колодниками и возликовал, едва не заорав на весь сарай: грянул-таки Степан Разин на невольничий город Дербень! Это его пушки со стругов ударили по крепости! А спустя малое время пищали на берегу захлопали, на улочках сполошные крики, сквозь пустой проем окошка под потолком сарая доносились цоканье копыт, начальственные покрики, и Никита опытным ухом уловил, что по всему берегу и к каменной крепости перекинулась неистовая ночная драка.

Он, потихоньку стряхнув с себя незапертые кандалы, вынул кинжал, подошел к двери — на подворье недолго слышны были крики, хлопанье дверей, бестолковая, казалось, беготня, а потом грохот колес отъезжающих телег — и все стихло. Никита осторожно — а вдруг стража все еще стоит? — просунул лезвие кинжала в просвет между дверью и косяком, нащупал задвижку из крепкого дерева и понемножку принялся отодвигать ее влево, пока она не вышла из скобы на косяке и не повисла в воздухе, задравшись коротким концом вверх. Никита торкнул освободившуюся дверь, осторожно выглянул — подворье было пустым: хозяин бежал вместе со своими стражниками… Выше в гору и у крепости слышались отчаянные крики, хлопанье пищалей и пистолей, стоял такой треск, словно на тысячеструнной арфе кто-то рьяно рвал тугие струны.

Босиком, в старом персидском халате и простоволосый, Никита через раскрытую калитку метнулся с подворья на улочку, а за ним с гомоном вывалили и остальные колодники, заметались на подворье, не зная, что же им теперь делать, без стражи и в железных кандалах. Никита устремил свой бег к морю. Там должны быть теперь казацкие струги, там, среди своих людей, и искать ему избавления от горькой чужбины. «Скорее, скорее! — торопил себя Никита, не обращая внимания на боль в подошвах — камешки, кусочки битых черепков делали едва ли не каждый шаг настоящим мучением. — Не приведи, Господь, теперь еще и ткнуться в конный дозор альбо в пешую заставу сербазов! Не успеешь крикнуть „Ратуйте, братцы!“ — как голову снимут шахские сербазы!»

И ткнулся-таки Никита, только не в заставу, а в большую толпу вооруженных кизылбашцев, и было это уже в каких-то ста саженях от моря. Впереди толпы шел высокий абдалла[44] с посохом, только посох этот не гремел как обычно бубенцами, а до неприличия сану хозяина безмолвствовал. Безмолвствовала и толпа кизылбашцев в несколько сот человек, не выкрикивала воинственных кличей, не бряцала оружием, не проклинала гяуров-урусов и не звала себе в помощь своего всесильного аллаха.

Сеча шла там, на холме, среди вспыхнувших уже в нескольких местах пожаров, а эти, напротив, уходили от сечи.

«Неужто в бег ударились, себя спасая? — подивился Никита, а сам вжался в неровность каменной изгороди возле какого-то подворья, стараясь остаться незамеченным. — Тогда почему не бегут через базар и на северную окраину, а крадутся к морю? — И тут его словно осенила страшная догадка: — Метят на казацкие струги! Внезапно грянуть хотят да и порушить суда! Ах вы пэдэр сэги, чтоб вас черт сглотнул! — выругался мысленно Никита, поняв хитроумный замысел абдаллы. — Увидят казаки свалку возле стругов, не до шахских крепостей им будет, самим бы как спастись потом пешими!»

Никита под ногами нащупал несколько камней поувесистей, сунул в просторные карманы халата да в руки по одному и бережно покрался вдоль темной изгороди, пообок с толпой кизылбашцев, молчаливых, с обнаженными саблями, копьями, которые зловеще поблескивали при скупом свете луны. Когда до окраины города осталось с полсотни саженей, а далее уже была прибрежная полоса, Никита перемахнул стену, потом через подворье еще одну стену и выскочил на простор — перед ним, носами к городу, то и дело стреляя из пушек в сторону крепости, стояли большие казацкие струги.

Уловив миг между залпами, когда пушки молчали, но воздух еще, казалось, звенел вослед улетевшим ядрам, Никита во всю мочь груди закричал, бросив камни и сложив ладони у рта:

— Братцы-ы! Персы к стругам крадутся-я! Изготовьтесь к сече-е! Здесь, совсем близко! Сот до пяти иду-ут на вас боем!

На ближнем струге, на кичке у пушки несколько казаков засуетились. Послышались резкие команды. Возбужденные крепкой бранью, на палубу высыпали вооруженные казаки, кто-то из старших окликнул Никиту, пытаясь разглядеть его, в сером халате на фоне серых жилых строений города.

— Ты где, человече? Беги к нам!

Никита успел пробежать от стены к стругам не более тридцати шагов, как из улочки, словно горный Терек из тесного ущелья, с ревом вырвалась толпа кизылбашцев и кинулась к берегу. Но тут с ближних стругов, в упор, ударили фальконеты,[45] пищали. Никита, предвидя, что во тьме вряд ли кто из казаков будет остерегаться, чтобы не попасть и в него ненароком, успел упасть на землю, благо неподалеку лежало старое поваленное дерево, на котором после купания любили греться здешние ребятишки.

Подкатившись к дереву, Никита с кинжалом в руке затаился — толпа кизылбашцев, теряя первых побитых и раненых, пробежала мимо него в каких-то десяти шагах и была уже на полпути к стругам. Казаки, успев стрельнуть по набегающим из пистолей, ухватились за копья и сабли, а некоторые из бывших стрельцов изготовили к драке длинные и тяжелые бердыши, встретили врагов у сходней… Дальние струги незамедлительно прислали подмогу, и привел ее не кто иной, а, как потом узнал Никита, ближний атаманов сподвижник Серега Кривой.

Казаки сбоку навалились на кизылбашцев, осадивших с десяток стругов, взяли их в сабли и начали отжимать от пристани, так, чтобы, отступая, враги не навалились на тех, кто со Степаном Разиным штурмовал город и каменную крепость. Никита, едва казаки приблизились к месту, где он укрывался, скинул прочь постылый кизылбашский халат и в рубахе, подхватив чужую адамашку,[46] с криком:

— Круши нехристей, братцы! — кинулся среди передовых казаков в тесную, грудь в грудь, рубку, вымещая в яростных ударах всю злость за каторжную работу на чужой постылой земле.

За плечо его неожиданно дернул здоровенный казак в богатом атласном кафтане синего цвета с перехватом. За алым кушаком дорогие ножны и два пистоля сунуты рядом.

— Стой, мужик! Ты кто таков? — А у самого усищи, будто у матерого кота, в разлет.

— Кой черт я тебе за мужика! — с отчаянной лихостью ответил Никита, которого начал пьянить угар сабельной сечи. — Нешто мужик так адамашкой владеет?

— Ну, тогда держись меня пообок, казак! — хохотнул детина и врезался в гущу кизылбашцев, которые, ведомые абдаллой, пытались перестроиться для нового нападения на струги.

— Алла, ашрефи Иран![47] — на диво могуче гремел голос неустрашимого абдаллы.

Вокруг него десятки глоток кричали всяк свое:

— Иа, алла!

— Хабардар! — предупреждал кто-то своих о близкой опасности.

Какой-то военный предводитель, в колонтаре и в мисюрке, размахивал пистолем и визжал, словно босой ногой наступил на красные угли:

— Азер! Азер, сербаз шахсевен![48]

Казаки схватились с кизылбашцами стенка на стенку! В ход сызнова пошли сабли, кистени, топоры и стрелецкие бердыши, а иной раз и испачканные кровью безжалостные кулаки, сокрушающие челюсти и зубы. Никита пробился до абдаллы, по пути к нему свалив нескольких замешкавшихся кизылбашцев. Абдалла, поздно почуяв неминуемую гибель, с истощенным от постнической жизни лицом, а теперь перекошенным еще и яростью драки, пытался было спастись, спиной вжаться в плотную стену из человеческих тел.

— Хабардар!

— Врешь, змей сушеный, не улизнешь! — выкрикнул Никита и махнул адамашкой. — Бисйор хуб! Добро сделано! — зло и в то же время с радостью выкрикнул Никита, видя, что вожак кизылбашцев с запрокинутой, наполовину срезанной головой посунулся вдоль чужого бока к ногам толпы, под лязг стальных клинков вокруг и полуотчаянные и воинственные крики сотен глоток.

— Вай, аствауз! — с ужасом завопил кизылбашец, около которого повалился зарезанный «бессмертный» абдалла, сам бросил саблю и рухнул на землю, накрыв голову беспомощными ладонями.

— Берегись, шехсевен! — выкрикнул Никита, отбил свистнувшую над головой саблю соседнего кизылбашца, резко шагнув к нему, ударом кулака со всей силы в челюсть сбил с ног. Бородатый перс запрокинулся, выронил саблю и, полуоглушенный, рухнул на колени, вскрикивая, словно пьяный:

— Иа, алла, иа!

Окруженные со всех сторон, лишившись духовного предводителя, кизылбашцы, числом уменьшившись едва ли не наполовину, побросали оружие и взмолили о пощаде. Разобрав пленных по рукам, кому кто с бою достался, казаки стали приводить себя в порядок, собираясь на берегу: а ну как еще какой тюфянчей или абдалла соберет отряд кизылбашцев да вновь попытает счастье пожечь казацкие струги? Тут же, у разведенных костров, бережно укладывали побитых до смерти в этой сече казаков, пораненных относили или провожали на струги.

— Эко, брат, и тебя задело? — вырвалось невольно у Никиты, когда приметил, что усатый детина в голубом кафтане сидит у костра полураздетый, а товарищ бережно перевязывает ему левую руку у самого плеча. Обнаженная сабля лежала у казака на коленях, словно бой с кизылбашцами не окончен. Хотя так оно и было — у крепости все еще гремели пищали и густо вихрились, сливаясь воедино, крики отчаяния и торжества близкой победы…

— Треклятый тюфянчей малость промахнулся, стрельнув из пистоля, — с кривой усмешкой от боли ответил усатый казак. — Метил прямо в лоб, да мне своего лба жаль стало, плечо пришлось подставить, — и назвался: — Меня нарекли Ромашкой Тимофеевым, у атамана Степана Тимофеевича в есаулах. А ты кто и откель здесь объявился? Видел я, как ты встречь нам из-под дерева скакнул, скинув кизылбашский халат. Аль в плену был?

— Я самарский стрелец сотни Михаила Хомутова, — назвался Никита и коротко поведал о своих злоключениях в землях персидского шаха вплоть до этой вот последней ночи и своего освобождения…

— Ромашка-а! Еса-у-ул! Тебя к атаману кличу-ут! — раздалось с одного из стругов, севернее того места, где Никита устроился у жаркого костра.

— Идуу-у! — с поспешностью прогудел детина во всю ширь груди, накинул, не вдевая в рукава, переливчатый кафтан, отыскал взглядом отошедшего в сторону Никиту и упредил нового товарища: — Сиди здеся, должно, скоро и тебя к атаману покличут по моему сказу. — И ушел, широко шагая по крупной шуршащей под ногами гальке.

И только теперь уставший от бессонной ночи Никита заметил, что малиновое солнце, как-то разом выскочив из-за восточного морского окоема, довольно высоко уже приподнялось над Хвалынском морем и высветило горящий черным дымом в нескольких местах город, его высокие узорчатые минареты, и здешние перепуганные муллы и абдаллы сидят по домам, и муэдзины не созывают мусульман к утреннему намазу.

По наклонным улицам, кто со скарбом, а кто и с полоном в придачу, возвращались к стругам казаки, штурмовавшие город, разноликие, разноодетые — и в казацких кафтанах, и в стрелецком одеянии, и в мужицких сермяжных однорядках… А один с двумя тяжелыми узлами за спиной, тот и вовсе в нагольном тулупчике нараспашку, под которым видна домотканая грязно-серая рубаха с веревочной опояской. Рядом с ним безусый казачок тянет за собой повязанного перса в желтых просторных шароварах и в нательной рубахе, а малиновый, с зелеными цветами бархатный халат с перса уже снят и перекинут через плечо удачливого казачка. Казачок тащит перса, а тот, в белой витой чалме и в зеленых чедыгах, тащит на себе за спиной увесистый узел со скарбом.

«Должно, укрыться мнил где-то сей перс да пересидеть лихой час, а тут глазастый куркуль[49] и схитил его! — усмехнулся Никита, видя, как охрипший от воплей богатый перс трясет черной бородой и хамкает воздух широко раскрытым ртом. — Ништо-о, клятые кизылбашцы! Любите урусов в полон хватать и к каторжным работам под плети сажать! Теперь сам такого же лиха отведаешь, чтоб впредь сердобольнее были сами и ваши детишки!»

— Эге-гей! Самаренин Никита-а! — прокричали с ближнего струга, а крик, слышно было, передали издали. — Атаман тебя кличе-ет! Поспешай жива-а!

Екнуло у Никиты сердце, непонятное беспокойство запало в душу: умом сознавал, что он вольный, атаману неподвластный человек, и в то же время отлично понимал свою полную зависимость от незнакомого пока человека. Он проворно подхватился на ноги, оставил своего пленника у костра на попечение казаков и по влажным от ночной росы мелким камням побежал к стругу, на который поднялся незадолго до этого новый знакомец Ромашка.

Ромашка и встретил его у широкой сходни. Рядом с ним стоял широкоплечий, крепкий, словно каменная серая глыба, казак в желто-красном персидском халате поверх белой рубахи. На одном глазу у него бельмо, зато вторым смотрит так, что не отвертеться, ежели какое зло умыслил супротив атамана.

— Тот самый? — коротко спросил Серега Кривой.

— Этот, Серега, — подтвердил Ромашка и к Никите с приветливой улыбкой: — Ну, стрелец, идем к атаману, ему о себе сам скажешь.

Степан Тимофеевич Разин сидел на персидском ковре с причудливым орнаментом. Одет в белый атласный кафтан, туго стянутый на поясе голубым кушаком. На голове лихо заломлена к правому уху красная шапка с оторочкой из белого меха, на ногах мягкие зеленые сапоги. Когда к нему подошли, он перестал трапезничать и отставил миску с холодным мясом, сделал большой глоток из кубка, утер губы и усы белоснежным рушником. Никита хорошо разглядел смугловатое от степного загара лицо атамана, слегка вытянутое, обветренное на скулах. Черные кудри выбивались из-под шапки, ниспадали на высокий лоб. Чуть приподняв широкие брови, атаман устремил на стрельца взгляд быстрых темно-карих глаз. Степан Тимофеевич сунул в короткую волнистую бороду пятерню, как бы в раздумии поскреб подбородок, легкая улыбка тронула жесткие губы сомкнутого рта. Потом с усмешкой перевел взгляд с Никиты на Ромашку, словно бы не веря тому, что ему говорили недавно о стрельце.

— Этот, што ли, прибег к нам? — спросил Степан Тимофеевич, а в голосе Никита уловил все то же недоверие: стоит перед ним, атаманом, ободранный мужик, в лохмотьях каких-то, только и доблести, что чужая, видно, сабля в ножнах у веревочной опояски.

— О нем я тебе говорил, Степан Тимофеевич, — подтвердил Ромашка, двинул пальцами по жестким усищам и со смехом подтолкнул оробевшего от атаманового неверия Никиту поближе к Разину. — Будто нечистый в ночи перекинулся через стену и завопил недуром, чтоб береглись мы, дескать, кизылбашцы сторожко к стругам подбираются! Ну, славно и то, что на нашем языке завопил, разом подхватились казаки, успели фальконеты повернуть да пищали изготовить. И гребцы, которые в трюмах повалились после ночной гребли замертво, за оружие вовремя ухватились. А то б, Степан Тимофеевич, быть беде, ей-бог же! Ежели и отбились бы от кизылбашцев, то большой кровью…

Атаман внимательно и, как увидел Никита, теперь с интересом оглядел его с ног до головы, ласковая улыбка тронула не только его жесткие под усами губы, но и строгие глаза.

— Да-а, видок у тебя, самаренин… Оно и понятно, не из московских палат с боярскими дарами вылез, а из неволи… Стрельцу поклон от всего казацкого войска, а вам, есаулы, впредь наука — всякий раз заботиться о дальних дозорах! Негоже о супротивнике думать, будто у того заместо головы приделана пареная репа! — сурово выговорил атаман. Сказал тихо, но Никита видел, что соратники Разина крепко мотают на ус ратную науку.

— Чикмаз! — громко позвал кого-то атаман. — Налей стрельцу кубок! Да ты, самаренин, присядь! В ногах не много правды, о том еще наши деды не раз говаривали. Покудова робята мои полон да добычу в общий котел снесут да раздуванят, пообскажи о себе. Чикмаз, аль уснул за кувшином?!

Зыркнув на Никиту злым и недоверчивым — волчьим взором исподлобья, один из ближних атамана Ивашка Чикмаз, человек, как потом узнал Никита, с дико-кровавым недалеким прошлым, налил Никите вино в легкий серебряный кубок, подал с непонятными пока словами, адресуясь к стрельцу:

— Пей атаманово угощение! Не дрожи рукой! Аль наслышался в Астрахани про Ивашку Чикмаза? Так знай наперед и другим стрельцам передай по случаю: по-разному потчуем мы вашего брата — кому топором по шее, а тебя атамановой чаркой.

Никита принял кубок, а что рука дрогнула, так от волнения и от радости, что после стольких мытарств он снова среди своих. Встал и поклонился Степану Тимофеевичу до палубных досок, Чикмазу не ответил, потому как о его кровавой работе доброхотным палачом в Яицком городке он еще не знал.

— Благодарствую, атаман Степан Тимофеевич, за избавление от кизылбашской неволи, а то бы вовек мне отсель ни живым ни мертвым не выскочить! — Выпил, опустился на край ковра. — Сам я из самарских стрельцов. Прошлым летом, как сошел ты со своей ватагой на Волгу, были мы посланы на стругах в Астрахань, чтоб тебя, атаман, с твоими казаками ловить…

— Ан ловцы-то криворукие оказались… — весело хохотнул Степан Тимофеевич, обнажив в усмешке крепкие, малость кривые спереди зубы. — Умыслила курица лису в курятник заманить, чтоб исклевать до смерти, да и по сей день никак ту курицу не сыщут!

— Не сыскали и мы тебя, атаман, — согласился Никита, чувствуя на себе все тот же недоверчивый взгляд Чикмаза. — К нашему приходу ты с казаками уже покинул Волгу и ушел на Яик, — Никита рассказывал под пристальным взглядом не только атаманова палача, но и Сережки Кривого, словно и тот пытался уличить Никиту в чем-то дурном. «Оно и понятно, опасение у них есть — не подослан ли я от московских бояр извести как ни то атамана», — подумал Никита без обиды. Он рассказал о буре на Хвалынском море, о Реште и о тезике Али, о Дербене, о том, как, выпущенный добрым приятелем из сарая, пробрался к берегу, ткнулся ненароком в кизылбашский отряд во главе с абдаллой, а потом, во время боя, и срубил того абдаллу саблей.

— Околь того абдаллы ихний тюфянчей всегда шел… Тот тюфянчей и стрелил меня, Стяпан Тимофеевич, из пистоля, плечо пробил насквозь, — добавил Ромашка таким голосом, будто ребенок винился перед родителем за промашку в уличной драке, придя к дому без переднего зуба… — Никита себя молодцом в сече выказал.

Степан Тимофеевич молча улыбнулся, поочередно глянул на хмурого Чикмаза, на Сережку Кривого, которому в каждом новопришлом человеке чудится боярский подлазчик с целью извести казацкого атамана, согнал с лица улыбку. Знал Степан Тимофеевич, что смелый в бою Чикмаз, сам из бывших стрельцов, теперь вздрагивает по ночам от кошмарных видений, причиной которых послужила кровавая плаха в Яицком городке. Вздохнул, сожалея о содеянном, — взыгралось лютой яростью сердце на жестокий отпор, учиненный стрельцами из каменной башни, многих добрых казаков побили, хотя знали, что и самим в таком разе живыми не быть вовсе… «Кабы сложили оружие, то отпустил бы с миром, — вздохнул еще раз атаман. — А так я лишь укрепил своим действием их собственный себе приговор… А Ивашка теперь от каждого стрельца ждет справедливого удара ножом в спину… И, похоже, тако же смирился с собственным приговором», — Степан Тимофеевич отогнал тревожные думы, снова посмотрел на притихших есаула и стрельца, даже шепотком между собой не переговариваются, ждут атаманова решения.

— Отдай его мне, Степан, — вдруг выговорил стиснутым от волнения горлом Ивашка Чикмаз. — Пущай при мне покудова походит, себя покажет…

У Никиты сердце едва не оборвалось — недоброе почувствовало, глаза Ивашки напомнили глаза голодного волка, который затаился под кустом, видя перед собой желанную добычу. Но сказать что-то поперек не осмелился.

Словно почувствовав состояние стрельца, вперед выступил Ромашка Тимофеев, с поклоном попросил:

— Отпусти, Стяпан Тимофеевич, стрельца Никиту в мой курень. Лег он мне на сердце, возьму под свою руку и под присмотр, ежели у кого какое сомнение в нем есть.

Степан Тимофеевич, опустив глаза на ковер, помолчал с минуту, видно, и сам не совсем еще избавившись от внутренних колебаний, потом поднял лицо, глянул Никите в самое нутро.

— Казацкое войско не без добрых молодцев, но каждая сабля никогда и нигде не была в помешку. Так что, робята, коль есаул Ромашка хвалит нам стрельца Никиту, знать, он и в самом деле кругом удал, добрый казак будет! — проговорил атаман с теплой улыбкой. Сверкнув перстнями, погладил короткую, с ранней сединой черную бородку. — Что в награду за услугу войску себе просишь из дуванной доли? Часть дувана? Велю и тебя наравне с иными в число дуванщиков поставить. — И озорно подмигнул своим есаулам: — На Москве, ведают о том мои казаки, знамо как добычу делят: попу — куницу, дьякону — лисицу, пономарю-горюну — серого зайку, а просвирне-хлопуше[50] — заячьи уши! Да у нас не так, а по чести!

Никита вскинул брови, выказав крайнее удивление словам атамана, руками отмахнулся. Неужто он о дуване думал, когда полошил казаков отчаянным криком?

— Помилуй Бог, атаман Степан Тимофеевич! О какой награде речешь? Это я в долгу перед казаками до скончания века, а не ты передо мной! Коль доведется случаю быть, и жизнь отдам за тебя!

Сережка Кривой крякнул в кулак. Другой есаул, тако же один из давних атамановых дружков Лазарка Тимофеев, лет сорока, кривоплечий — левое плечо вздернуто, и есаул — Никита успел это уже приметить — всегда шел левым боком вперед, словно задиристый кочет, — зыркнул на стрельца небольшими круглыми глазами, поджал губы: не возгордился бы новичок пред атаманом сверх всякой меры! Смел больно в речах, не знает, что атаман, коль учует какую лжу в словах, враз может окоротить так, что и света божьего больше не увидишь и щи хлебать разучишься!

Но Степан Тимофеевич улыбнулся, сердцем чувствуя, должно быть, правду, что стрелец не кривит душой.

— Ну тогда, Никита, служи казацкому войску и впредь тако же верно, и я тебя своей милостью не оставлю. А в число дуванщиков, Серега, все же поставь стрельца. Сами же сказывали, коль не его сполох, то многим бы дувана вообще не видать… Ромашка, бери его к себе в курень, коль судьба свела вас в одном сражении. Лазарка, возьми с собой Мишку Ярославца да проследите, чтоб запастись на стругах харчами и водой. Не лето же нам под Дербенем стоять! Мыслю теперь, что шах персидский заждался нас, изрядную куржумную[51] деньгу за своих единоверцев нам приготовил!

Есаулы посмеялись — рады, что погромили невольничий город, где набеглые кизылбашцы сбывали взятых в полон русских людей для каторжных и галерных работ. Рады, что, кроме стрельца Никиты, высвободили из неволи еще около двухсот своих единоверцев и захваченных приволжских ногайцев, которые тут же влились в войско атамана. Рады, что в отместку персам побрали немалое число пленных, в основном тезиков да шахских сербазов, за которых можно будет выменять русских невольников и в других приморских городах Ирана.

— Идем, Никита, — Ромашка Тимофеев тронул нового сотоварища за плечо. — Мой струг вона там, почти крайний к северу.

— Я только своего полонянника заберу, — попросил Никита, поклоном простился со Степаном Тимофеевичем, который подозвал уже к себе Сережку Кривого и что-то негромко им начал обсуждать. — Сказывали мне казаки, да я и сам то же самое слыхивал в Астрахани, что за полоненного с бою от кизылбашских тезиков можно взять выкуп.

— Да и мы обычно продаем свой полон ихним тезикам, — пояснил Ромашка, проворно сбегая по сходням с атаманского струга на береговую гальку. — А те купчишки, воротясь к себе домой, сами уже, и не без выгоды, конечно, возвращают выкупленных ихним родичам. Тако же и наши купцы иной раз поступают, ежели случай представится быть с торгом в здешних городах. Потому у казаков полон с бою считается делом святым.

— А мне и подавно! — живо подхватил Никита. — Перед самым походом подворье в прах погорело, только скотину кое-какую спасли… Так что лишняя деньга не в помеху будет.

— Бери, я подожду, — сказал Ромашка, остановившись у сходни. — Глядишь, и по дувану что-нибудь ценное достанется для продажи в Астрахани.

Никита поспешил к костру за своей живой добычей, а когда проходил мимо толпы пленных кизылбашцев, его вдруг окликнули:

— Никита-а, салям алейком!

Никита Кузнецов вздрогнул, обернулся на знакомый голос — так и есть! Среди повязанных сербазов на голых серых камнях сидел его недавний освободитель из кандалов Ибрагим!

— Ах ты, Господи! — вырвалось невольно у Никиты. — Попался в капкан? — Что Ибрагима надо как-то выручать, это решение пришло в голову тут же, но как это сделать? Он шагнул к караульным казакам, спросил у старшего годами:

— За кем, братец, сей кизылбашец?

— Это который? — переспросил казак, оглядываясь на пленников.

— Да вон тот, крайний к нам. Вон, рукой себя в грудь тычет, — пояснил Никита, видя, что Ибрагим, догадавшись, о ком зашла речь, делает пояснительные знаки.

— О-о! — с немалым восхищением вырвалось у старого казака. — Этот сербаз за самим атаманом! Батька его под каменной крепостью обезоружил и повелел связать. Бился с нами, под стать бесу опьяненному, право слово… А он тебе к чему? — полюбопытствовал казак и насторожился — стрелец все же, не свой брат-казак допытывается.

Подошел есаул Ромашка Тимофеев, спросил, в чем задержка. Никита пояснил, что вон этот кизылбашец Ибрагим и есть тот самый, кто спустил его из железных кандалов и кинжал дал. Теперь долг за Никитой добром ему отплатить.

Старый казак, выслушав эти пояснения, с сомнением покачал полуседой головой, мудро изрек:

— Како среди чертей не встречалось допрежь шерстью белого, тако же и средь кизылбашцев не доводилось еще сыскать сердцем к казаку ласкового… Ежели только этот сербаз истинный кизылбашец, — добавил уже с долей сомнения казак, оглядываясь на Ибрагима. Тот издали кивнул ему головой. — Ишь, нехристь, кумекает, что про него гутарим.

— Посади на его место своего кизылбашца, а с этим идем к атаману, — сказал Ромашка. — Как порешит Стяпан Тимофеевич, так оно и будет, брат Никита.

— Вот бы уговорить нам атамана, — с надеждой выговорил Никита и побежал к костру, где оставил свой полон. Привел, сдал старому казаку под стражу, а Ибрагима — на поруку есаула Ромашки — взял.

— Надо же! — дивился старый казак, — будто цыган на ярмарке коней поменял! Ну, счастлив твой аллах, кизылбашец, о том тебе батька Разин скажет…

Через десять минут они снова были на атаманском струге. — Ого-о! — удивился Степан Тимофеевич, признав Ибрагима. Даже атласную шапку пальцем двинул со лба на затылок. — Неужто сбег из-под стражи? Так секите его ко псам, неуемного! А дозорному казаку за ротозейство десять плетей по заднице, чтоб неделю сесть не мог!

Ромашка выступил вперед и за Никиту Кузнецова пояснил дело.

— Вона-а что, — в раздумии проговорил Степан Тимофеевич и, прищурив подозрительно потемневшие глаза, строго спросил Никиту: — Ежели он, как ты гутаришь, добр к нашему брату, христианину, отчего так лихо дрался супротив? Меня, чертяка, едва не посек. Ладно, Мишка Ярославец его арканом, словно паук муху, спеленал!

— Степан Тимофеевич, чать он на службе и себя от полона до крайности оборонял! — осмелился заступиться за Ибрагима Никита, отлично понимая, что если в сердце атаману западет черное подозрение, то и ему роковой сабли не миновать! — А за что меня спустил из кандалов, так вот какое допрежь того дело было… — И Никита вкратце поведал о том, как кровники пытались свести с Ибрагимом давние счеты, а он, Никита, подмогнул своему стражу. — Вот потому он да его братец Давид благоволили мне все это время и за веслом ни разу плетью не ударили… А как выпал случай надежный, и возможность уйти к вам, — и Никита поклонился атаману рукой до пола, прося войти в милость к человеку иной веры.

— Ты сего черного куркуля спустить хочешь? — уточнил Степан Разин и брови нахмурил. — А ну как он сызнова прилепится к шаху да в ином месте учинит с нами сечу? Такой зверюга не одного казака в драке посечь может до смерти!

У Никиты на миг закралось в душу такое же опасение, и он готов был согласиться с атаманом, потом, обернувшись к Ибрагиму, который со связанными руками стоял в пяти шагах около мачты, как мог, мешая слова, поделился опасениями казацкого предводителя.

— Нет, Никита! Нет! — замотал Ибрагим головой. — Мой шахам больше не хочу! Мой с Никитам хочу! Иншалла, иншалла! — и вдруг, к общему удивлению, словно прорвало бывшего стражника: — Шах Аббас — пэдэ сэг! Шах Сулейман — пэдэр сэг! Никита — карош урус!

Казаки, бывшие при атамане в ту минуту — а пуще всех кривоплечий Лазарка, — расхохотались так, что Ибрагим смутился, побледнел, решив, что за такое оскорбление наместника аллаха на земле ему тут же снесут голову или предадут лютой казни — живьем кинут в клетку с гепардами, которые, он знал, содержатся в здешнем шахском дворце.

— Ух, леший горбоносый, распотешил! — утишив смех, выговорил Степан Тимофеевич. И к Никите, уже серьезно: — Дело мое такое, стрелец: коль раз поверил, то верь до конца! Коль не хочет более служить сукиному сыну Аббасу или его Сулейману, как слух прошел о смерти старого шаха, пущай остается. Пристрой его, Ромашка, на весла, но без обиды чтоб, пущай с нами по своему Кюльзум-морю поплавает! Авось и с шахом еще повстречается альбо с воеводами его. Да все же, стрелец Никита-а, — со смехом передразнил Ибрагима атаман, — глаз с него не спущай! Ведомо мне, коль бог попущает, то и свинья гуся споймает… Ежели какая поруха войску от сего кизылбашца случится умышленно — лучше сам сигай в море и пеши добирайся до своей Самары, не жди, когда мои казаки тебя спроводят… за борт. Уразумел?

— Уразумел, батюшка атаман, — весь напрягшись от этого нервного разговора, ответил Никита, снова поклонился. За ним, вздыбив над спиной связанные руки, низко, головой едва не до колен, поклонился высокий и гибкий Ибрагим, смекнув, что продавать его в рабство не будут. И радостная улыбка осветила его смуглое лицо.

— Ну, ступайте, — махнул рукой казацкий вожак. — Мне надобно побыть одному для роздыха. — Он снял шапку, пригладил вьющиеся, падающие на высокий лоб волосы.

Казак, да как и всякий русский человек, суровый и яростный в сече, отходчив и доброжелателен в мирные часы. Встретили Ибрагима веселыми шутками, а когда прознали от своего есаула о немалой его заслуге в удачливой сече здесь, на берегу, принялись угощать кизылбашца остатками горячей пшенной каши, отрезали добрый ломоть черствого уже, правда, хлеба.

— Ешь, ешь, кунак![52] — приговаривали казаки, кружком обсев улыбающегося Ибрагима. — Ночь-то вона какая лихая выдалась и тебе, и всем нам, — и кивали на дымящийся в нескольких местах город. — Порушен изрядно невольничий Дербень! Сколь зла здесь сотворено христианам! Сколь слез здесь пролито! И сколь косточек российских в здешних землях закопано по-собачьи, без соборования, без святого креста над могилой! Помстились за всех своих братков, так и на душе легче стало…

А после обеда с атаманского струга донеслась, передаваемая из уст в уста, команда:

— Вздымай якоря-я! Отчаливай в море! На веслах не дремать! Аль зря вас атаман жирной кашей кормит!

Никита Кузнецов и Ибрагим, вдвоем ухватившись за одно большое весло, под команду старшого смены начали работать, стараясь выдерживать заданный ритм. Длинные весла с чмоканьем врезались в пологие волны, гнулись, преодолевая сопротивление воды, потом взлетали вверх, как взлетает из родной стихии разыгравшаяся рыбица, сверкая серебряными боками на солнце. Ибрагим, стараясь грести изо всех сил, все дивился и цокал языком — отчего это у казаков на веслах они сами, а не закованные в цепи невольники?

— Да потому, что, случись быть на море какому сражению, те невольники невесть куда погребут, — со смехом отозвался за спиной Никиты кто-то из казаков.

Никита, радуясь счастливому избавлению от неволи, усмехнулся, слушая острые, иногда и едкие шутки сидящих рядом казаков, изредка, когда струг поднимался на волне, сквозь прорезь в правом борту видел удаляющийся дымный Дербень. И думал, а скоро ли судьба приведет его вновь в родимую Самару, к родному, недостроенному подворью.

«Теперь уже и неприбранные головешки за лето и новую весну бурьяном заросли, — с горечью думал Никита, не переставая работать веслом, то и дело касаясь плеча своего нового побратима. — А я вновь не к родному дому несусь, а от России вдаль… И не с торговым делом, а с ратным промыслом. Пошли забубённые казацкие головушки шарпать персидские города, зипуны себе добывать, и я поневоле с ними увязался… Не мочно отбиваться от крепкого стада, вмиг новые волки на мою душу объявятся… Как знать, может, нас и в Решт судьба занесет? Не худо бы Лушу в Россию забрать, а с тезиком Али крепким словечком, а то и зуботычиной перекинуться за его подлое предательство. А там и домой как ни то…»

Домой! Домой рвалось его истосковавшееся по семье сердце, а струг уносил его от дома, от России. От России, где и с уходом ватаги Степана Разина не утихал мятеж казацкой голытьбы и мужицкой вольницы, как долго не утихают на водной глади широкие круги, если ухнул с кручи огромный камень.

Глава 2

Восстание на Яике

1

Есаул Максим Бешеный натянул повод, сдерживая утомленный бег вороного коня, и конь послушно перешел на шаг, перестав отбрасывать копытами, словно ошметки,[53] комья земли, влажной от недавнего дождя.

— Поспускай гашники,[54] браты казаки! — зычно подал команду есаул. — Да торбы приседельные сымай! Нам обед приспел, а коням роздых потребен, вона как бока потом покрылись у лошадок!

Тринадцать казаков из Верхнего Яицкого городка гнали коней, вот уже который день поспешая попасть в Нижний Яицкий городок[55] с важными вестями: собираются верховые казаки немалым числом, чтоб пристать к ватаге атамана Разина и купно двинуться за зипунами в Хвалынское море.

— Эко, треклятый дождик все измочил, сухого места для задницы присесть и то не сыщется! — проворчал бывалый, с седыми на висках лохмами казак Ивашка Константинов. Он тяжело слез с каурого жеребца, разнуздал его, хлопнул по влажному боку, словно молодому рекруту приказал: — Марш к Яику на водопой!

Отпустил следом своего воронка и Максим Бешеный, встряхнул полупорожнюю приседельную сумку — изрядно уже приелись за минувшие дни гона вдоль Яика! — покосил продолговатыми черными глазами на шумных спутников. Облюбовав поваленное половодьем дерево, они под стать весенним грачам облепили ствол и толстые ветки. Сплюнув на мокрую траву сквозь передние выбитые зубы, Максим тронул Ивашку за крепкий локоть, подтолкнул легонько.

— Идем к ним. Вона как ловко надумали на дереве угнездиться!

Изъяли из чистых тряпиц вяленую говядину, круглые луковицы, ржаной хлеб. Ивашка Константинов с остервенением встряхнул пустую фляжку, сожалея, что еще вчера за ужином не удержался и допил последний глоток домашнего вина!

— Дядько Иван! Давай я до Яика сгоняю да хоть водицы черпану! Все булькать будет и сердцу полегчает! — озорно крикнул молодой безусый казачина. Да еще, бесенок, и ногами забултыхал по воздуху, словно уже бежал к реке, до берега которой было сажени три.

Казаки заржали, зная, как страдает «дядько Иван», ежели привычная к руке фляжка теряла свой вес до самой низкой отметки и бывала сухой более одной ночи.

— Э-э, жеребцы необъезженные, — незлобиво отмахнулся от насмешки Ивашка Константинов. — Вам только и заботушки, что рыготать до икотки да за девками пыль сапогами взбивать… А ну, кто супротив меня станет кушак тянуть? Кто перетянет — отдам месячное жалованье! Выходи, хоть и по двое, коль у одного кишка тонка! Ага?!

Казаки дружно занекали.

— Как же! Жди, когда черт помрет, а он еще и не хворал! — скоморошничал здоровый молодой казачина, который предлагал Ивашке сбегать к Яику за водой. — Тако и с тобой, дядько Иван, за кушак тягаться безнадежно!

— Разве тебя, бурлака самарского, сдерешь с земли! — добавил казак лет тридцати с вьющимися рыжими кудрями, прозванный за этот огненный цвет волос Петушком. — Ты, поди и без подмоги один груженый паузок[56] встречь воды тянешь… Особливо ежели на спор, а?

— Ну-у, один не утяну, — добродушно отозвался Ивашка поразмыслив, почесал бороду, с хитринкой в глазах подмигнул есаулу. — А вот ежели Максимка плечом подсобит — утянем!

— Да кабы знать к тому же, что на паузке том добрая бочка водки выставлена спорщику! — добавил Петушок, подстраивая свой звонкий голос под хриплый говор Константинова.

Давясь едой, казаки снова захохотали, видя, как Ивашка посуровел выгоревшими русыми бровями: на больную мозоль давят, бесенята безбородые. Осерчать бы на них за такое бессердечие, да любил их старый казак, давно лишившийся своего дома и семьи и нашедший себе в этих зубоскалах беспечных покой и утешение сердцу.

Максим Бешеный встал с ветхого, давно подмытого половодьем дерева, затянул приседельную сумку и вскинул взгляд к небу: белые кучевые облака медленно уходили в сторону трухменских земель.

— Пора, робятки мои молодые, отлипайте от дерева. Надобно нам завтра еще засветло добраться до Гурьев-городка. Иначе не пустят в ворота, коль к заходу солнца не поспеем. — И подумал вслух: — Интересно мне, кого атаман Разин оставит в городе за старшого по отплытии в море? Сказывали понизовые казаки, что списывался он с Федькою Сукниным… То добрый казак и разумный есаул, знаю. Должно, он и сядет теперь заместо воеводы.

— Федьку Сукнина и я знаю, — проговорил Ивашка Константинов, тяжело поднимаясь в седло. Вот уже пятый год как, бросив бурлачить на Волге, ушел он из Самары к яицким казакам, а поноровка в теле все та же, бурлацкая, неторопливая и кряжистая. — Башковитый казак, и воевода аль походный атаман из Федьки добрый будет. И женка, робята вы мои полусопливые, у него мастерица крепкие наливки варить! Ужо по приезду угостимся на славу…

Эх, знать бы наперед, какое угощение ждало казаков в Гурьев-городке, так, не мешкая, поворотили бы они коней, погнали бы их по Яику-Горынычу встречь течению, к родным куреням бить сполох… Но ни спокойный ход воды в реке, ни ласковое летнее солнышко — а оно по началу августа грело еще не скупясь на тепло, — ни птичье щебетание в тальниковых зарослях — ничто не предвещало грозы. А гроза-то была уже совсем рядышком, за густыми левобережными ивняками и за раскидистыми ветлами, где скрывались дальние дозоры стрелецкого головы Богдана Сакмашова, крепко засевшего в Гурьевской каменной твердыне с наказом запереть Яик крепко, чтоб верховым казакам не сойти вслед за разинцами в Хвалынское море…

Не ведали в яицких верховых куренях, что по весне, едва явилась возможность войску идти степью, астраханский воевода князь Иван Андреевич Хилков, уже оповещенный, что на замену ему от великого государя и царя Алексея Михайловича послан новый воевода князь Иван Семенович Прозоровский, застрявший по зимнему времени в Саратове, рискнул промыслить над воровскими казаками Разина, укрывшимися в зиму в Гурьев-городке. Для побития голытьбы и поимки мятежного атамана из Астрахани вышло сильное войско под началом полкового воеводы Якова Безобразова.

Промысел этот, увы, оказался для астраханского воеводы неудачным — полковой воевода Безобразов потерял в бою с казаками более полусотни стрельцов и солдат, многие служивые переметнулись к атаману. Степан Разин, не вступая в решительное сражение — у него был иной замысел на грядущее лето, — счастливо выскочил из капкана и ушел в Хвалынское море, а там искать его струги столь же безнадежное дело, как и ловить в Яике голыми руками соскочившего с крючка верткого налима…

Оставив в Гурьев-городке стрелецкого голову Богдана Сакмашова, а ему в подмогу собрав из ближних яицких поселений годовальников,[57] походный воевода Безобразов возвратился в Астрахань, где и сдал стрельцов новому полковому воеводе Михаилу Прозоровскому, брату астраханского воеводы. Потому-то и ждал в Яицком городке Максима Бешеного не походный атаман Федор Сукнин, а стрелецкий голова Богдан Сакмашов со своими ратными людьми.

Но прежде чем маленький отряд есаула Бешеного приблизится к городу, развернем старинный государев указ и прочтем следующее:

«От царя-государя и великого князя всея Русии Михаила Федоровича на Яик-реку строителю купчине Михаилу Гурьеву и работным людям всем.

На реке на Яике устроить город каменной мерою четырехсот сажен,[58] кроме башен. Четырехугольный, чтоб всякая сторона была по сту сажен в пряслах[59] между башнями. По углам сделать четыре башни, да в стенах меж башен поровну — по пятьдесят сажен. Да в двух башнях быть двоим воротам, сделати тот каменный город и в ширину и в толщину с зубцами, как Астраханский каменный город. Стену городовую сделать в толщину полторы сажени, а в вышину и с зубцами четырех сажен, а зубцы по стене делать в одну сажень, чтоб из тех башен в приход воинских людей можно было очищать на все стороны.

А ров сделать около того города — копати новый и со всех сторон от Яика-реки; по Яик-реке сделать надолбы крепкие, а где был плетень заплетен у старого города, там сделать обруб — против того, как[60] сделан в Астрахани. А на той проезжей башне Яика-города сделать церковь Шатрову во имя Спаса нерукотворного да в верхних приделах апостолов Петра и Павла, а башни наугольные сделать круглые…»

Городские башни имели пушки подошвенного и головного боя, били вдоль земли по близкому противнику и с высоты на более значительное расстояние. Казаки есаула Максима Бешеного приблизились к каменной тверди Яицкого городка после полудня. У закрытого проезда сквозь надолбы перед рвом увидели стрельцов Головленкова приказа — в малиновых кафтанах, с ружьями и при саблях, в руках длинные бердыши. Им бы, казакам, насторожиться, но Максим знал, что у Степана Разина в войске едва ли не каждый третий из переметнувшихся стрельцов, и потому на окрик сторожа:

— Кто такие и к кому правите? — Максим Бешеный, не задумываясь, ответил:

— Казаки Верхнего Яицкого городка с добрыми вестями к батюшке атаману Степану Тимофеевичу. А станется, что батьки уже нет, то к тутошнему походному атаману.

Стрелец от надолбных ворот по мосту через ров прошел к башне, стукнул кулаком в небольшое окно. Показалось чье-то бородатое лицо, переговорили между собой. Казаки, подъехав вплотную к надолбам, через раскрытые городские ворота увидели, что от башни в центр города наметом погнал коня еще один стрелец.

— Ты чего это, борода мочальная, мешкаешь? — прокричал с хрипотцой изнывающий от жары и нетерпеливый до кабака Ивашка Константинов. А кричал он караульному у надолбов, который не спешил отойти от окошка в башне, где располагался старшой над воротной стражей. И вороной конь есаула уперся грудью в заостренные верхи толстых столбов, вкопанных в двадцати саженях от рва, — не враз-то подскочишь к каменной тверди, многие полягут, пока будут перелезать через это препятствие перед рвом.

— Чего ж мне не мешкать! — отозвался от башни молодой и щекастый стрелец с коротенькой окладистой бородкой. — Не блох ловить поставлен, а к службе. Да и ты, казак, в город едешь не родильную ложку с солью да с перцем есть![61] Скажет начальство впустить вас — отопру надолбу, не скажет — не отопру…

— Да как ты смеешь не пускать казаков к атаману, ежели мы к нему от верхового войска посланы! — звонко, возмутившись, выкрикнул задиристый Петушок и плетью погрозил недосягаемому стрельцу. — Вот только дай войти в город, перескубу твои волосишки в бороде!

Стрелец был не робкого десятка, сверкнул глазами, словно бы для того, чтобы получше разглядеть грозильщика, прокричал в ответ не менее сурово:

— А что ж, рыжий, давай сойдемся! Токмо я твои петушиные перья считать не буду, а почну драть пучками — и с головы и с хвоста!

Казаки у надолбы, в том числе и Максим Бешеный, засмеялись, ибо ответ стрельца пришелся и им по нраву, да и Петушок был поражен острым словцом караульщика.

— Ну-у, ирод ненашенский, берегись! — вновь принялся стращать Петушок и в седле привстал, чтобы казаться грознее. — У меня костяшки на кулаках неделю свербят, о твои зубы почесаться не против!

— Полай, рыжий кобелина! Полай да оближись! — не уступал стрелец, невозмутимо и сам подобно надолбе торчал у противоположного края мостика через ров, облокотясь обеими руками на ратовище[62] бердыша. — А коль шустрый, под стать блохе прыгучей, скакни сюда…

Максим Бешеный прервал перебранку:

— Оставь его, Петушок! — громко проговорил он, всматриваясь в город через узкие ворота. Да не много увидишь издали — кусок улицы, плетни да углы амбаров… — Испуган зверь далече бежит! Как бы и твой переговорщик со страху от башни не сбежал, службу кинув!

Конный стрелец воротился к башне, крикнул старшому внутрь:

— Велено впустить и проводить гостей жданных!

Из башни через окошечко высунулась сытая краснощекая голова, с бородой и в малиновой шапке, сверкая непонятной улыбкой, прокричала караульщику у надолбы:

— Афонька! Отопри калитку, пущай въезжают, баня протоплена, венички нагреты… Позрим, сами ли не из пугливых? Дураку и в алтаре спуску нет, коль что ляпнет непотребное! А тут, я вижу, чертова дюжина дураков вваливается! — и недобро захохотал, потом исчез из окошка, словно суслик в норку юркнул проворно.

Караульный стрелец неспешно перешел по мостику над рвом, приблизился к надолбе и, не глядя на казаков, прогремел замком и железными запорами, отворил тяжелую калитку. Так же молча пропустил всадников, пропотевших и пыльных, снова закрыл калитку и следом за казаками пошел к воротной башне.

— Где батюшка атаман проживает? — спросил Максим Бешеный у караульного стрельца на башне. Тот, заломив шапку, ухмыльнулся и ответил двусмысленно:

— Батюшка атаман давно уже в Хвалынском море гуляет, душу свою удалую тешит. А вот вы, казаки, поздновато к нему собрались с поклонами да с гостинцами… Не обессудьте за таковую свою оплошку!

— И то, — в раздумии согласился Ивашка Константинов, помял наполовину седую бороду. — Соколу на воле гулять, не в каменной клетке боярских сокольничих дожидаться… А кто атаманит за него?

— Езжайте прямехонько на площадь, к войсковой избе, — и рукой махнул в глубь города. — Тамо вас по нашему уведомлению уже дожидаются, — и снова с загадочной усмешкой прокричал сверху: — Не тужите, казаки, по своему съехавшему атаману! И на погосте бывают гости, которые ночуют да горя не чуют! Эх ма-а! — и как-то сожалеючи о чем-то в душе, продолжал смотреть на ехавших мимо казаков.

На стене между зубцами, ближе к воротной башне, появилось более десятка стрельцов с пищалями. И в самой башне стало многолюднее в бойницах. И тут до сознания Максима Бешеного дошло вдруг только что сказанное стрельцом: «Не тужите, казаки, по своему съехавшему атаману!» За все время стражники ни разу не произнесли с уважением имени атамана, не выказали к нему сердечного расположения, а говорили с какими-то недомолвками. Тяжело забухало сердце, к голове прилила кровь. И не за себя встревожился, за молодых казаков…

— Кажись, влипли, Иван, — стараясь взять себя в руки, негромко сказал Максим Бешеный товарищу. — Не атаманово в городе войско!

— Теперь и я тако же думаю, Миша, — отозвался Ивашка Константинов. — Вишь, ход назад нам перекрыли… Тяни, бурлак, лямку, покудова не выкопают тебе ямку! Так и у нас получается. Что делать станем, есаул?

— Делать нечего, брат. Едем к войсковой избе. В городе, должно быть, есть и наши годовальники, из верхнего городка… Ежели с нами что пакостное сотворят, они весть дадут атаману Леско. — И повернулся к притихшим казакам: вид затаившегося чужого города и на них повлиял удручающе. — Смелее, робята! Экая духота в здешнем каменном амбаре! За неделю из человека сушеная вобла получится, воеводе на гостинец.

А от раскаленных стен, башен, от крыш домов и от пыльной дороги пыхало на них таким жаром, что горели, казалось, конские копыта. И близость Яика и моря не спасала от этой изнуряющей жары: через высокие стены легкое дуновение с Хвалынского моря не освежало ни стен, ни людей.

— Диво, как люди терпят адово пекло, — чертыхнулся один из казаков за спиной Максима Бешеного. — Попервой я в низовом городке оказался, и не приведи Господь служить здесь годовальником! Тоньше тростничка домой воротишься. Сморщенного такого женка и в постель к себе под бок не пустит!

Приметив у открытой калитки пожилую женщину в черном траурном платке — знать, кого-то потеряла недавно, — Петушок склонился к ней с седла и без обычных шуток спросил:

— Нет ли у тебя, баушка, отмогильного зелья?

Старуха торопливо закрестилась, оглянулась на просторное подворье, где стояли кони под седлами. Максим Бешеный по голосам из открытых окон догадался, что там на постое проживают астраханские стрельцы. Посмотрев на рыжего Петушка, словно стараясь увериться, что казак над нею не потешается, старуха ответила:

— Кабы был-то у меня отмогильный камень альбо зелье, то и своего соколика Фролушку нешто не уберегла бы… Дай Бог тебе, соколик, ежели умереть, то дай Бог и покаяться!

— Э-э, баушка, — засмеялся молодой казак, проезжая мимо Петушка и старухи. — Казаки на бой попа с собой не возят. Да и рановато нам умирать, молодцам!

— Не годы мрут, сынок, люди! — Старуха посторонилась в глубь двора — за казаками улицей ползла седая пыль, взбитая конскими копытами. Петушок подъехал поближе к есаулу, со вздохом сказал:

— Не-ет, братцы, скорее либо в море к Степану Тимофеевичу, либо домой, к бабам своим, альбо к чужим, без разницы… — и захохотал, беспечно откинувшись в седле.

— Погодь, Петушок, залезать к курочке под крылышко, потому как угодили мы к дьяволу в когти, — негромко прервал казака Ивашка Константинов, взглядом указывая вперед, где тесная улочка упиралась в городскую площадь. — Позри, у войсковой избы с полста стрельцов нас с почетом встречают!

Казаки, въехав на площадь к двухэтажному рубленому дому с новой тесовой крышей и с тремя окнами на передней стене, остановили коней, их окружили хмурые, недовольные стрельцы в малиновых кафтанах, а на крыльце с четырьмя резными круглыми столбиками со свитой степенных сотников в новеньком кафтане с петлицами поперек груди стоял сам голова Богдан Сакмашов, телом тучноватый, с высокомерным лицом, с бородкой и бакенбардами, а глаза с прищуром, настороженные: понимал голова, что не сваты приехали, взамен тыквы можно и пулю от них получить! И все же не сдержал себя, сразу перешел на брань:

— Ну, рвань воровская, вались с коней! Да не вздумайте за пистоли и ружья хвататься — тут вам тогда и быть в куски изрубленными! Ишь, к разбойному атаману они снарядились! Слазь!

Прокричал громко, наливаясь пунцовым цветом от злости, — над собором кружили вспугнутые звонарем горластые галчата и несколько ворон.

— Что делать, Максим? — повернувшись в седле к есаулу, довольно громко спросил Ивашка Константинов. — Убить сию гниду, а?

— Казаков сгубим за одну воеводскую собаку, — ответил с презрением Максим Бешеный, глядя в лицо стрелецкому голове, потом тихо добавил: — Поглядь, за стрельцами к войсковой избе годовальники набежали. А вон, за молодыми, я узнал знакомца, старого бывальщика Гришку Рудакова… Гришка всенепременно известит атамана Леско, что с нами тут сотворилось неладное…

— Чего шепчетесь, разбойники? Долой с коней! Садила баба репу, а вырос порося! Так и у вас получилось, неумехи! Сабли и пистоли кидайте сразу! Гей, стрельцы, цель пищали в изменщиков великому государю и царю!

Стрельцы, выполняя приказ, наставили на казаков заряженные пищали, и Максим Бешеный первым отстегнул пояс и ножны, кинул к ступенькам крыльца. Туда же упал и его пистоль, а ружье принял пожилой стрелец, глянув на есаула глазами, в которых отразилось сострадание и чисто человеческое любопытство: ну, как дальше себя вести будете? Надолго ли хватит выдержка? И Максим Бешеный с усмешкой крикнул с седла:

— Сбереги, стрелецкий голова, мою саблю до той поры, покудова не воротится с моря славный атаман донской вольницы Степан Тимофеевич с богатой добычей и с казной немалой! А ему в подмогу по Яику скоро сойдут сюда казаки всех верховых куреней! Так что подумай, кому ты грозишь. Не накликать бы себе беду на горе, как накликал ее на свою голову Ивашка Яцын!

— Молчать, рвань воровская! — Богдан Сакмашов в злобе ногой притопнул и лапнул саблю, словно намеревался тут же свершить свой приговор. — Вяжите их накрепко! Да в Ильинскую башню в подвал под караул! А как поедем в Астрахань по скорой замене, так и свезем воров на крепкий спрос к воеводе и князю Прозоровскому! Сдается мне, что с дыбы да с пытки враз пояснят, к кому и с каким воровским умыслом шли! И кто еще к воровству прилепиться мыслит! Вязать их!

Не дожидаясь, пока потянут из седла, Максим Бешеный успел и без пыток сказать, адресуясь к яицким годовальникам и астраханским стрельцам:

— А в том нет никакой тайны, робята! Шли мы служить атаману Разину, к тому и вас зовем, славные яицкие казаки, младшие дети Великого войска донского! И вас, стрельцы астраханские и иных волжских городов! Наши братья таперича гуляют по кизылбашским городам и зипуны себе да полон берут с бою…

— Заткните ему собачью пасть! — топая ногами на выскобленных досках крыльца, кричал стрелецкий голова. — Сколь можно слушать воровские речи! Пятидесятник Салтанов, вяжите воров!

— А вы здесь в каменном мешке сидите, своих братьев в темницы пихаете! — не унимался Максим Бешеный и так яростно глянул на подбежавших было к стременам стрельцов, что те в нерешительности остановились, не смея вырвать казака из седла. — Ждете годами, когда царева казна выдаст вам жалованье! Не скоро! Воеводы ох как тяжко расстаются с вашими деньгами, будто с детишками своими ненаглядными… А ну, пошли вон, псы воеводские!

Подскочили два рослых пятидесятника, за ногу сдернули Максима с коня, пытались было крутить руки. Есаул напрягся железными мышцами, отшвырнул одного из ретивых служак, пятидесятника Салтанова, едва не до крыльца, а второй, заглянув в глаза Максима, отпятился.

— Тьфу, черт! Ишь, зыркает, как пес бешеный! Стрельцы, вяжите ему руки!

— Я те повяжу, тумак[63] воеводский! — сквозь выбитые зубы прошипел Максим. — Ярыжника пьяного у кабака тебе вязать, а не удалого казака! — И протянул руки подступившим стрельцам. — Ваши зубы жалею, детки, вам еще редьку грызть да девок целовать!

— А где ж свои потерял, свистишь теперь, как лесной разбойник? — вроде бы в шутку спросил пожилой стрелец, завязывая веревку на запястьях Максима.

— На прежней государевой службе, — ответил Максим Бешеный. — Сотник лихой попался, пришлось и ему пасть кулаком запечатать… Да с тем и сошел к яицким казакам!

Дался без сопротивления и Ивашка Константинов, а за старшими — и все бывшие с ними казаки. Только рыжий Петушок не утерпел и пнул настырного стрельца, когда тот, стращая, замахнулся кулаком.

Их подвели к Ильинской наугольной башне, сохранившей следы прошлогоднего здесь боя стрельцов Ивана Яцына с казаками: разбитые деревянные ворота валялись в бурьяне близ стены, а взамен их желтели свежим деревом новые.

— Казаки! Стрельцы! — успел крикнуть снова Максим, пока отпирали запоры башни. — Аль не страшитесь кары от Степана Тимофеевича, когда по осени возвратится он в город и спрос снимет?

— Иди, иди, громыхало воровское! — приказал хмурый Салтанов, который пытался было перед этим стащить Максима с коня и повязать. — Твоего Стеньку — воровского атамана тако же кровавая плаха ждет! Знаем, более полутора сот наших братьев-стрельцов порубил его палач Чикмаз! Вона там, в двадцати шагах от этой башни, велел атаман выкопать яму… Такое простится ли? Дай курице грядку — изроет весь огород! Дай ворам волю — вздыбят всю Русь!

— Не надо было биться супротив казацкого войска! — ответил на это обвинение Максим Бешеный. — И теперь сызнова боярскую сторону держите. Неужто вас за это злодейство атаман персидскими халатами будет одаривать?

Звякнула, открываясь, железная решетка за деревянными толстыми створками двери, открылся вход в подземелье, темное, без малого даже оконца. Стены выложены из черного камня. Вдоль левой стены длинная лавка — вот и вся мебель. В углу высоко, у самой двери, смоляная коптилка, пламя которой моталось от воздуха, проникающего в щель над дверью.

— Зимуйте, разбойники-воры, тут вам достойные хоромы! — хохотнул в гулкой тишине стрелецкий пятидесятник Салтанов, захлопнув решетку и закрыв ее на замок снаружи. — Глядите тут в оба! — приказал караульным стрельцам. — Ежели кто подойдет к решетке с улицы — гоните прочь и извещайте стрелецкого голову.

— А от нас, Салтанов, передай Сакмашову, чтоб не мешкал и ладил себе домовину! Потому как это о нем сказано: та не овца, что в лес за волком угоном пошла! — И Максим Бешеный расхохотался так, что у стрелецкого командира по коже будто крещенский мороз прошел. Салтанов, перекрестясь, пробурчал чуть слышно и сделал два шага от решетки к створкам двери:

— Ин вправду о таких-то ворах говорят, что годится казак чохом своим на ветер, шкурой на шест, а головой чертям в лапту играть! — и в успокоение дрогнувшего сердца громко ответил казакам: — Так-то ли зубы скалить будете, когда оженит вас воевода не на красной девице, а на березовой вице![64]

— Ах ты, воеводский пес! — прокричал вдогонку Максим Бешеный. — Погоди, ино попадешь и ты ко мне под шерстобитный смычок! Знай, репьем осеешься, не жито и взойдет!

Пятидесятник, не желая оставаться в долгу в словесной перепалке, уже закрывая за собой толстую дверь, со смехом ответил казацкому есаулу, поиздевавшись напоследок:

— Чудны дела твои, Господи! Вот и у нас тако же — сама мышь залезла в кувшин, а теперь кричит «пусти!». — И к караульным с повторным наказом: — Зрите в четыре глаза каждый! Сами видите, каких оборотней ухватили! Такие и вас передушат, чтоб сбечь на волю и лиха натворить. Доглядывайте, чтоб от тутошних казаков ни слова к ворам не просочилось. Иначе такая заваруха может выйти, что и всей воды Яика не хватит пожарища затушить…

* * *

И потекли дни, похожие друг на друга, словно серые утицы в приречных камышах, мало различимые между собой…

Изредка казакам приносили скудную еду, ставили на лавку один на всех большой чугун, связку деревянных ложек да каравай хлеба. Ножа хлеб порезать не давали, и Ивашка Константинов, как самый старый из них, своей рукой, стараясь никого не обидеть, делил хлеб, а кашу черпали по очереди. На все попытки заговорить присылаемые с едой стрельцы отмалчивались или делали глазами знак на пятидесятника Салтанова, который неизменно, положа руки на пистоли за поясом, загораживал собой выход из смрадного подвала, куда свежий воздух проникал только при открытой двери.

Прошло не менее недели, и казакам сказали, что через день-два их закуют в кандалы и, кинув в трюм струга, повезут в Астрахань.

— Стало быть, пришло время Сакмашову покидать Яицкий городок, — вздохнул тяжело, словно потеряв последнюю надежду на счастливое освобождение, Ивашка Константинов. — И нас увезут… У воеводы Прозоровского с дыбы не убежать, робята… — И, словно бы молитву к Господу, произнес желанное: — Вот кабы атаман Разин прознал о нашем бедствии и струги по дороге на Астрахань перехватил!

Однако в ночь на одиннадцатое августа свершилось то, чего мало кто в городе ожидал, а тем более казаки в подземелье!

— Выходи, коль невмоготу терпеть! — отозвался караульный стрелец на стук в двери Максима Бешеного — по нужде их выпускали только ночью и по одному. — Да не лезьте гамузом! Один иди!

— А мы и не лезем кучей, чего полошишься без причины? — съязвил Максим и со связанными впереди руками пошел между двумя стрельцами из дверей башни вдоль стены, где был деревянный нужник для караульных и арестантов, близ чьего-то плетня вокруг подворья. Ночь была темная, облачная, молоденький месяц лишь изредка выглядывал в разрывы между облаками, несмело освещая спящий город, темные стены и башни, от которых ложились на город широкие короткие тени. У входов в башни и у городовых ворот горели по два смоляных факела, но они отбрасывали тьму шагов на пятнадцать, не более. Где-то за площадью спросонок брехнула ленивая собака, ей отозвалась другая, чуть ближе к Ильинской башне. Заголосил петух, извещая, что и он не оставил своей службы, будит стрельцов на очередную ночную службу.

— Руки развяжи, — попросил Максим стрельца, остановившись около двери нужника. — Аль сам гашник на мне развязывать да портки держать будешь? Дело ли стрельцу…

— Помалкивай знай, — незлобиво буркнул стрелец. — Теперь спал бы я преспокойно, а тут вота вас води по нужникам… Нешто служба это? И что выслужишь околь нужников да в караулах?

— Кто ж тебя держит, а? — усмехнулся Максим, потирая помятые жесткой веревкой передавленные места, когда стрелец развязал тугой узел. — Ступай к своей бабе под теплый бок. А я и без тебя посижу здесь, на молодой месяц полюбуюсь. И дорогу к башне сам отыщу как ни то, если и товарищ твой уйдет следом…

И шагнул было к расхлябанной двери…

Резкий разбойный посвист разорвал тишину, как рвет ночной мрак яркая вспышка молнии. Из-за нужника через плетень от темных амбаров кинулись чьи-то неясные фигуры. Стрельцы и ахнуть не успели, как их свалили, отняли оружие, заткнули рты ладонями, чтоб не заорали сполоха. Ошеломленный Максим, придерживая развязанные штаны руками, оглядываясь, не враз сообразил, что же происходит вокруг него и близ Ильинской башни.

— Братцы, откель вы? — наконец-то пришел он в себя.

— Да мы с Яику, яицкие осетры, брат Максим! Аль не признал?

Перед ним объявился сутулый от давней кизылбашской пули Григорий Рудаков с саблей и пистолем. Давние знакомцы обнялись.

— Ну по нужде пойдешь? Покараулить тебя заместо повязанных стрельцов, чтоб не сбег назад в башню? — Григорий, усатый, невысокого, из-за сутулости, роста, напоминал сома и хохотнул так дико, что повязанные стрельцы враз утихли, перестали взывать о милости, говоря, что против воли исполняли караульную при казаках службу.

Максим глянул в сторону Ильинской башни с темницей — куда бежали взять караул целой кучей казаки. От воротной башни неожиданно бубухнул пищальный выстрел — не зная причины, караульный, увидев в свете факелов какую-то свалку у дверей Ильинской башни, пальнул в воздух. И как эхо среди скалистых гор, по всему городку захлопали выстрелы: то громкие на улицах, то приглушенные стенами домов и сенцев. В непроглядном густом мраке тут и там вспыхивали скоротечные ночные сабельные сшибки, близ церкви Петра и Павла полыхнул столб огня, на звоннице церкви Спаса нерукотворного заголосил сполошный колокол…

Есаул Максим Бешеный со своими казаками, ведомый Григорием Рудаковым, вместе с восставшими годовальниками и почти всеми астраханскими стрельцами, кинулись ловить сотников, пятидесятников. Кого подняли дома с постели, кого вытянули за исподнюю рубаху из темного чулана с рухлядью, кого встретили вооруженным уже на крыльце.

— Вота-а он! Братцы, наш пятидесятник Лукьян Зверухин! Имайте его живу для спроса-а!

Но Лукьян Зверухин, зная за собой немалые перед стрельцами проступки и щедрые зуботычины, прижался спиной к бревнам амбара, с яростью обреченного встретил набегающих бывших своих подначальных.

— Лучше битому быть, нежели от вас срамную смерть принять! — выкрикнул пятидесятник. Хлопнул, пыхнув огнем, пистоль, ближний стрелец шагах в пяти вскинул правую руку с саблей, с бега остановился, крутнулся, словно норовя увернуться от летящей в него пули, и рухнул на спину.

— Бе-ей! Кроши вражину-у!

Десяток тяжелых бердышей сверкнули зловеще в свете перепуганного месяца, слабо звякнула сталь сабли, раздался отчаянный крик…

Стрелецкого голову Богдана Сакмашова с двумя десятками верных ему стрельцов и стрелецких командиров словили уже за надолбами, близ Яика, — пытались уйти из города в челнах. В отчаянной драке почти все полегли на песке, а четверых стрелецких командиров ухватили живьем, притащили в город к войсковой избе, где под молодым месяцем и при горящих факелах собрались несколько сот человек. На крыльцо взошел, прихрамывая, Григорий Рудаков — попал-таки из пистоля ему в ногу стрелецкий голова, когда Григорий кинулся наперехват, не дав Сакмашову времени добежать до темного Яика и кинуться в воду… Рядом с Григорием встал Максим Бешеный, Ивашка Константинов, бывший бурлак, стащил с головы шапку, ладонью вытер глубокую, со лба и до темени, лысину: набегался до седьмого пота! Повязанные, сидели на ступеньках, головой на грудь, Богдан Сакмашов и его четыре сослуживца. Рудаков вскинул перед собой зажатую в пальцах шапку, взывая к тишине.

— Браты казаки и вы, браты стрельцы астраханские и других городов! Сотворили мы то, что умыслили втайне! И вот воля вам всем из-под боярского и воеводского ярма! Отныне вы не псы воеводские, а дети вольного Дона и Яика! И все вольные ветра вам сродни и в подмогу, покудова рука держит саблю, покудова парус будет надут этими ветрами вольности!.. Ведомо вам всем, что к городу идет стрелецкий голова Борис Болтин с войском вам на замену? Так нам не ждать того Бориску здеся, не чинить с ним кровавого боя и не терять бы своих да стрелецких голов — ведь у Бориски могут оказаться и наши товарищи, знакомцы, а то и родственники! Думаю я, браты, надобно нам всем скопом спешно сплыть в Хвалынское море да поспешать к славному атаману Разину! Любо ли вам такое дело, сыны вольницы?

Прокричав, Григорий переступил с ноги на ногу, покривил губы — ныла раненая нога! И то счастье, что пуля рванула только верх мякоти, не ударила поглубже…

Площадь отозвалась сотнями крепких голосов:

— Любо-о! — И взметнулись вверх кривые сабли, копья; отливаясь лунным светом, сверкнули широкие отточенные бердыши.

— А коль любо, так выкрикивайте, кого на атаманское место! И у тараканов есть свой вож, а мы тако же все с усами, и негоже нам быть без атамана!

Со смехом, едва не разом, площадь дружно отозвалась:

— Тебе быть атаманом!

— Твои усы длиннее наших, Григорий! Тебе и водить нас!

— Ты хаживал по морю с атаманом Ивашкой Кондыревым, тебе ведомы кизылбашские города и пули…

— И кизылбашские женки тоже! — прокричал кто-то из казаков, намекая, что Григорий привез из похода трех красавиц, двух продал тезикам в Астрахани, а одну, крестив в церкви, по согласию сделал своей женкой и матерью четверых добрых казаков, трое из которых теперь у атамана Разина, а меньшой покудова у мамки под боком…

— Тебе быть атаманом!

Григорий Рудаков скупо улыбнулся — помнят казаки о его прошлых походах! — поклонился на три стороны от крыльца, потом с тревогой глянул на небо: рассвет уже близок, а с рассветом, чего доброго, может нагрянуть и Бориска Болтин! И кто знает, как поведут себя стрельцы в его отряде? Ну как учинят жестокий бой и не дадут возможности свершить задуманное еще по весне? Тогда, уходя в море, Степан Тимофеевич наказывал ему, Рудакову, дождаться верховых казаков с Яика под рукой атамана Леско и поспешать к нему на помощь к невольничьему городу Дербеню…

— Жду я, дядько Григорий, — говорил Степан Тимофеевич доверительно, с глазу на глаз со старым казаком, — с родимого Дону Сережку Кривого да Алешку Каторжного с крепкой подмогой. Да ты привел бы ко мне яицких молодцев с полтыщи! Вот и была бы нас сила супротив кизылбашцев. Дума у меня есть, старый, пугнуть хорошенько шаха Аббаса, чтоб почуял нашу крепкую руку, да и просить опосля у него земли по Тереку альбо еще где ни то пригодные для вольного казацкого поселения! Чтоб не жить нам под тяжким боярским сапогом! А ежели не даст земли Аббас, так пошлет супротив нас крепкое войско. С моими двумя тысячами не осилить кизылбашскую рать, истает ватага побитыми да ранеными.

— Сотворим, как ты надумал, Степан Тимофеевич, — заверил тогда Григорий атамана Разина. — Ты иди к Дербеню, а я казаков под твою руку собирать стану…

Но едва успел атаман Разин выйти из Яицкого городка, как нагрянули стрельцы из Астрахани, захватили крепость, стрелецкий голова Сакмашов начал крепкий сыск и расправу над теми, кто был заодно с мятежными донскими казаками.

Прибытие Максима Бешеного, его арест и угрозы выдачи в руки воеводы Прозоровского всколыхнули среди яицких годовальников притаенную злобу против воеводского утеснения, тут и вышел из тайного укрытия Григорий Рудаков, пустил по городу своих верных шептунов. Поднялись казаки, а к ним пристали без малого все стрельцы…

Тряхнув головой, морщась от боли в ноге, по которой из-под повязки сочилась-таки кровь, стекая в сапог, Григории Рудаков снова возвысил голос:

— Коль выбрали в походные атаманы, так вот вам мое повеление: стрелецкого голову Богдана Сакмашова за его неласковое к казакам и стрельцам отношение, в отместку за сгинувших по его злому сыску наших братьев, за слезы женок и детишек посадить в воду! Стрелецких командиров, кои не испачканы казацкой кровью, раздуванив по вдовам их пожитки, спустить с крепким наказом, чтоб впредь носили в своей груди человеколюбивое сердце! Всем вам взять в дорогу возможно большой харч и — в челны! С первыми лучами солнца уходим по Яику в море! Тамо и будем искать Степана Тимофеевича!

— Сыщем! Слава о нем теперь, должно, гудит по всему берегу окрест моря! — поддержал Григория Рудакова Ивашка Константинов. — То-то будет рад Степан Тимофеевич такой изрядной ратной подмоге!

— К атаману Леско пошлем кого-нибудь из казаков, чтоб спешно шел за нами следом! — добавил Максим Бешеный.

— Решено кругом войсковым! — подытожил высказанное походный атаман. — Марш по домам собираться и выходи на берег к челнам!

Казаки и стрельцы, с походным запасом харчей и воинского снаряжения, взяв и ратный запас, бывший при Сакмашове, через час были уже в челнах и, провожаемые бабьими слезами и мальчишеским криком, дружно отчалили от берега, подняли паруса и с легким попутным ветерком пошли вниз по реке, оставив на стремнине «мерять глубину» ненавистного стрелецкого голову Богдана Сакмашова…

— Туманище-то какой, зги не видать! — с беспокойством посетовал Григорий Рудаков, сидя на носу головного челна и стараясь хоть что-то разглядеть впереди. — Вот так сунет кто-нибудь кулачищем меж глаз, и не увидишь, от кого гостинца дождался!

— Надобно выслать вперед дозорцев, а то не на кулак наткнемся, а на пищальный залп со стругов Бориски Болтина, — присоветовал Ивашка Константинов, прислушиваясь к звукам с реки — не хлещут ли по Яику весла, выгребая встречь течению.

— Разумно советует Ивашка! — подхватил Максим Бешеный. — Мы знаем, что Болтин плывет к Яику; а он о нас несведущ! Нам и ухватить ратное дело в свои руки, коль стычка неминуема получится! А дозорцы дадут знак, коль струги стрелецкие уже всунутся в реку.

— Ваша правда, други, — согласился походный атаман. — Бери, Иван, второй челн и гоните его перед нами что есть силы до самого устья. Да потом оглядите море в сторону Астрахани, не близятся ли воеводские струги. Храни Бог, ежели успеют устье Яика загородить, тогда…

Что будет тогда, Максим и Ивашка сами знали. Один останется выход — уходить в верховья Яика, к атаману Леско, там и ожидать возвращения Разина. Своими силами яицким казакам мимо Астрахани по Волге тоже не пробиться, еще и струги ведь надо было как-то там доставать.

Ивашка Константинов подозвал второй челн, пересел в него и с шестью казаками поспешил на веслах и под парусом вниз по течению, быстро отрываясь от отряда. Прошли версты три, и вдруг Ивашка двинул шапку на затылок, обнажив коричневую от загара залысину, дал знак гребцам затаиться и не плескать веслами: что-то громоздкое и темное виднелось на пути, приткнувшись к правому крутому берегу.

— Паузок купеческий, — прошептал один из казаков, повернувшись на скамье лицом вперед. — Спит купчина ночью, по реке не хочет идти.

— Не-ет, не купеческий, — отшепнулся Ивашка Константинов. — Гляди, кажись, стрелец в карауле на носу паузка, с бердышом.

— Неужто Бориска Болтин успел-таки войти в Яик? — с замешательством проговорил тихо казак, лицо его выразило крайнее напряжение. — Поворотим к своим?

Ивашка Константинов помотал лохматой, с седыми висками головой, решил тихо сплыть по течению еще чуть ниже. Если паузок один, то казаки возьмут его без большого труда. А если за ним у берега в тумане укрыты струги — быть беде…

Челн, придерживаясь левого берега, безмолвным ужом скользнул вниз. Прошли, едва подгребая веслами и со спущенным парусом, еще с версту — спокойно на Яике, стрелецких стругов поблизости не видно.

— Поворачивай живо, ребятки! — повелел Ивашка. — Упредим походного атамана о виденном!

И успели вовремя. Головной челн с походным атаманом выплыл из тумана как раз тогда, когда, едва миновав спящий паузок, снизу на всех веслах прилетел легкий челн с Ивашкой Константиновым.

— Внизу никого? — спросил Григорий Рудаков, и, узнав, что близко стрельцов нет, вложил пальцы в рот, и пронзительно засвистел. От посвиста этого, казалось, колыхнулся туман над Яиком. Стрельцы, спавшие на палубе паузка, огорошенные разбойным свистом, бросили пищали и налегке посигали с борта на мокрую песчаную отмель: вот и верь после этого командирам! Сказывали, что все казаки-разбойники давно гуляют в кизылбашских землях, а они сызнова шастают по Яику! Пусть сам черт тут с ними воюет, а не они!

Как мухи на медовые соты, казацкие челны налетели на низкобортный паузок. На палубе вспыхнула непродолжительная свалка, и Максим Бешеный, заметив, что у входа в каюту лихо бьется стрелецкий командир в малиновых штанах и в одной нательной рубахе, отстранил казаков рукой и сам выступил вперед.

— Ну-ка, робятки, дайте мне его на зуб попробовать, съедаем ли сей командир стрелецкий, не зря ли жалованье казенное проедает? — И с саблей наготове шагнул встречь командиру. — Кто таков? Почто бой учинил с казаками, ежели стрельцы твои почти все побежали прочь?

— А ты, казацкий атаман, какого роду-племени? — бесстрашно ответил вопросом на вопрос стрелецкий командир, яростно потрясая обнаженной саблей. — И есть ли в твоей душе хоть малая доля понятия о чести, присяге и долге перед Отечеством? Молчишь? Должно, душа твоя пуста от таких святых понятий?

— Я есаул Яицкого войска Максим Бешеный. Слыхал о таковом? Прозвище не мимо сказано. Клади саблю, и жив будешь. Гляди, твои стрельцы кто побран в полон, а кто утек в кусты. Жаль будет такую красивую голову сечь саблей… Бабы тебя, должно, крепко любят, а?

— Не о бабах нам толковать, есаул! А до моей головы еще добраться надобно, свою подставляя. И стрельцы поступили по совести своей, а я сотник государев Данила Тарлыков, не честь ратнику перед разбойником пасовать. Бьемся, есаул! — И сотник Тарлыков первым сделал взмах.

Скрестились сабли, лихой звон, словно от соборных колоколов над городом, прошел над притихшей палубой паузка. Казаки и стрельцы походного атамана Рудакова стояли поодаль, соблюдая святой закон поединщиков, — кто кого и на чьей стороне Бог!

— Вот так! Вот так мы секем! — выкрикивал Данила Тарлыков и чертом вертелся перед Максимом, норовя неожиданным ударом хотя бы концом сабли задеть есаула. А тот спокойно стоял, словно дуб в безветрии на горбушке степного холма; стоял на одном месте, лишь переступал, поворачиваясь лицом к сотнику. Он вращал рукой туда-сюда, и всякий раз сабля сотника встречала четко поставленную саблю есаула — ни мимо свистнуть, к телу, ни рикошетом скользнуть к голове супротивника…

— Уморился аль еще попрыгаешь малость? — будто о каком пустяшном деле спросил Максим Бешеный, глядя с дикой усмешкой на раскрасневшегося и взмокшего от напряжения сотника.

— Максим, секи его, к лешему! — крикнул кто-то за спиной есаула. — Он двоих казаков поранил, чертяка!

— На то и бой! — хохотнул Максим Бешеный беззлобно. И вдруг дико ухнул филином. От неожиданности сотник Тарлыков вскрикнул — только один раз сделал выпад саблей казацкий есаул, и сотник оказался безоружным — его клинок со свистом пролетел над палубой и вонзился в откос берега, словно нарочно брошенный умелой рукой.

— Теперь уразумел, Данила, отчего у меня такое прозвище — Бешеный? — не меняя простецкого выражения лица, спросил Максим.

Сотник, постепенно бледнея, проходил азарт поединка, где надежда на успех была у каждого половина на половину, а теперь в спину и в затылок дохнуло могильным холодом, силясь улыбнуться, развел руками, сказал с полупоклоном:

— Да-а, силен ты, есаул… — выдохнул сотник и, собрав остатки воли в комок, гордо вскинул красивую голову. — Руби насмерть, твоя взяла! Я бился с тобой нешутейно, и коль пофартило бы — срубил бы!

— Знаю, сотник, — ответил Максим Бешеный. Продолговатые черные глаза есаула отразили недолгое раздумье, он отступил от Данилы Тарлыкова на шаг, словно бы для более удобного размаха…

Григорий Рудаков, зная Максима, с улыбкой сказал из-за спины есаула, обращаясь к сотнику:

— Ступай своей дорогой, Данила. Максим, коль хотел бы тебя посечь, давно то сделал бы! И запомни: на нас бояре да воеводы повесили клеймо воров да разбойников, а сами во сто крат хуже над черным людом разбойничают! Мы же за свою волю сабли вынули. И не против стрельцов, мужиков да посадских, а против тех, кто казацкую, стрелецкую да мужицкую шею жадными руками давит покрепче занозистой лещедки.[65] — И обернулся, поискал кого-то глазами. — Слышь, Петушок, подай из каюты сотников кафтан да шапку…

— Спускаете… живу? — словно бы возвращаясь из небытия, спросил Данила Тарлыков, провел туго стиснутыми пальцами по своему лицу и перевел взгляд красивых голубых глаз с походного атамана Рудакова на есаула, который спокойно убирал саблю в ножны. — А я думал, изгиляться учнете, на рею потянете… Ну, коль так… — Сотник, все еще словно бы в полусне, сунул руку под рубаху и… вынул пистоль. Казаки замерли, когда в наступившей вдруг тишине сухо щелкнул курок: пулю ни кулаком, ни саблей издали не упредить!

У Максима Бешеного невольно сошла кровь с полных щек, глаза сузились, словно у рыси перед смертельным броском.

— Для атамана берег, думал… коль измываться стали бы, то и пальнул бы в голову. Заряжен исправно, вот, зрите. — И он, вскинув руку, нажал курок. Бабахнуло, звук выстрела, отразившись от крутого берега, ушел в левую равнинную степь.

Казаки с нескрываемым облегчением выдохнули, кто-то тихо присвистнул, а Ивашка Константинов, приняв от Петушка кафтан и шапку сотника, подошел, протянул их Даниле Тарлыкову. Сотник, одевшись, неторопливо сунул пистоль за пояс, поклонился есаулу, как равный равному, сказал тихо:

— Ты спустил меня, Максим, и я тебе твою жизнь оставил… Прости, что клепал на вас, обвиняя в воровстве и в бесчестии… То от злобы. А за дела ваши — Бог вам судья, а не грешные люди. — И Тарлыков, сделав еще один, общий поклон, ловко спрыгнул с паузка, выдернул саблю из глинистого откоса и через десяток шагов, выбравшись наверх, пропал в тумане.

— Да-а, — выдохнул с облегчением походный атаман Рудаков, потеребил себя за длиннющие усы. — Вот тебе и сотник… Мог бы тебя, Максим, порешить, как куренка.

— Ан не порешил, потому как и самого в куски бы изрубили. А все же молодец Данила, право слово, молодец! Такого нелишне бы и рядом в походе иметь!

Григорий Рудаков еще раз глянул вправо, куда ушел сотник, и вернулся к своим заботам.

— Ну, казаки, велика ли добыча на паузке? Что сыскалось?

Казаки, успевшие осмотреть трюм, пояснили, что сотник Тарлыков вез в Яицкий городок изрядные припасы — не менее шести сот четей[66] муки, пудов пятнадцать пороху пушечного, пудов десять свинца да две пушки, одну медную, другую железную. Пушки стояли на носу паузка, должно быть, для обороны от возможного приступа казаков.

— Вот и славно! — порадовался Григорий Рудаков. — Сии воинские припасы будут весьма кстати Степану Тимофеевичу на Хвалынском море… Ну, робята, гоните прочь тарлыковских стрельцов, кто не хочет идти с нами к атаману Разину. А кто останется, тем место у нашего котла.

Шестеро, освобожденные от веревок, поклонились казакам и спрыгнули на берег, поспешили в туман за Данилой Тарлыковым, а с десяток стрельцов остались на паузке. Они-то и известили еще раз походного атамана, что к устью Яика вот-вот приблизится флотилия стругов стрелецкого головы Бориса Болтина.

— На весла! Живо уходим из Яика! — распорядился Григорий Рудаков, выказывая свое волнение. Паузок, развернувшись, пошел вместе с челнами вниз по течению, а навстречу все явственнее чувствовалось дыхание моря. Через час примерно свежий ветер и крупные волны указали на то, что устье Яика осталось позади, а впереди распахнулось безбрежное море.

— Ворочай влево! — скомандовал Григорий Рудаков кормчему на паузке. — На Кулалах укроемся. Тамо и струги себе построим, потому как на паузке да на челнах по морю, особенно в шторм, долго не поплаваешь!

Казаки, привычные к морским волнам, живо поставили паруса, стрельцы взялись за весла, и скоро новый отряд вольницы, счастливо избежав встречи со стрельцами Бориса Болтина, пропал из поля зрения возможных у берегов доглядчиков…

А стрелецкий голова Борис Болтин, явившись в Яицкий городок 12 августа, на другой же день по уходу казаков и стрельцов, нашел город тихим, с заклепанными пушками. Жители, страшась нового и жестокого сыска, закрылись в домах и не отваживались выходить на улицу и к обедне в церкви…

Обескураженный случившимся, стрелецкий голова отправил нарочных в Астрахань к воеводе Ивану Семеновичу Прозоровскому с вестями, которые удалось ему собрать в притихшем Яицком городке.

2

Стрелецкий пятидесятник Аникей Хомуцкий, шваркнув по двери кулаком — иначе ее скоро не открыть, — пригнул голову и ступил в тесную каморку с подслеповатым окном — не на улицу с шумной толпой прохожих, а на задворки с кустами вишни и с курами, разлегшимися под этими кустами.

У окна на низком стульце, согнувшись над гулкой наковальней, сидел крупный, сутулый, едва ли за тридцать лет, человек в домотканой рубахе без опояски. Густые русые волосы, чтобы не падали на глаза и не мешали работать, прижаты широкой черной тесьмой.

На крепкий стук в дверь хозяин каморки повернул крупную голову, голубые и глубоко посаженные глаза настороженно глянули на гостя как бы с укором: «Ну вот, опять, должно, тебя нечистая сила приволокла по мою душу! Нет покоя от царевой службы ни днем ни ночью! Ни зимой ни летом!» К короткой волнистой бороде с губы сбегали длинные усы, рядом с которыми залегли две глубокие складки, придавая лицу неизъяснимо скорбное выражение, даже когда хозяин улыбался гостю.

— Бог ли тебя принес, Аника?

— Кабы Бог, Митяй, а то стрелецкий голова наш Леонтий Плохово. Пришло воеводское повеление сызнова стрельцов собирать на струги и идти в море.

Митька, Семенов сын, а в Астрахани средь многочисленных его заказчиков к нему накрепко приклеилась кличка Митька Самара, досадливо звякнул по наковальне звонким молоточком, проворчал в усы:

— Ведь днями только еле слезли с тех стругов, а теперь опять за треклятые весла садись, ломай спину! Неужто вдругорядь кому-то с великой пьяни пушечная пальба причудилась?

Митька Самара злобился не зря — совсем недавно сполошно их вот тако же согнали на струги, и Леонтий Плохово повел стрелецкий отряд на учуг Увары — стрельцы, бывшие в охране на том учуге — Федька Васильев с товарищами, прислали к астраханскому воеводе срочного вестника, что 17 июля, за час до вечера, они весьма отчетливо слышали стрельбу на море, от песчаных кос верстах в десяти, не более. Стрельба якобы велась из мушкетов да из пушек. Федька полагал, что это дают сигнал воровские казаки Разина, возвращающиеся из разбойного набега на персидские земли, а потому и упреждал воеводу Прозоровского.

По тому известию в Увары без мешкотни вышел стрелецкий голова Леонтий Плохово на двадцати стругах, а на каждом струге по двадцать стрельцов, всё саратовские да самарские. Прибыв на Увары, голова разослал струги в разные стороны, но никаких следов пребывания казаков не обнаружилось, о чем Плохово, возвратясь в Астрахань, и известил воеводу…

И вот, едва передохнув несколько дней от той нелегкой гоньбы по морю, стрельцы вновь должны были сесть за весла и плыть неведомо куда и неведомо за кем в угон!

— Да нет, Митяй, — пояснил Аникей Хомуцкий, отыскивая взглядом место, куда бы присесть. Митька Самара встал со стула, ногой подвинул его пятидесятнику. — На сей раз, сказывал наш сотник Хомутов, дело весьма серьезное, в нижнем Яицком городке взбунтовались казацкие годовальники, а с ними заодно своровали и астраханские стрельцы, тамо бывшие с Богданом Сакмашовым.

— Вот тебе и на-а, — выговорил в недоумении Митька Самара, перебирая на столе инструмент. — Чего ж им так вздумалось?

— Сказывают вестники, будто к атаману Стеньке Разину вознамерились пристать… Супротив них и снаряжается полковой воевода и князь Семен Иванович Львов. Ныне к вечеру быть общей перекличке, да и в море тронемся спешно.

— Ах ты, нечистый! — ругнулся Митька, а кого поминал таковым, понять было трудно — то ли яицких годовальников, то ли атамана Разина, а может, и воеводу. — Куда ж все это деть? — и он обвел взглядом каморку. На полках стояли исполненные уже заказы: конская сбруя из медной чеканки, стопка красиво украшенных медных блюд, две объемистые ендовы[67] с рыльцами для отлива в виде раскрытого утиного клюва. На крючках в стене слева от окошка висели два деревянных щита, обшитых сверху листами меди, а по меди Митька нанес искусно сделанную кружевную роспись: от Бога был дан ему этот дар — чеканить узоры по меди да по серебру. Случалось прежде и по золоту делать замысловатые рисунки, но теперь в Астрахани богатые купцы да бояре опасаются выказывать золотое узорочье перед стрелецкими чеканщиками, чтоб потом над ними не учинили разбойного промысла с душегубством.

Митька поднял с наковальни почти готовую ендову-гусыню — с плавно изогнутой шеей, а вместо глаз вставлены кровавым цветом сверкающие рубины, — сказал с вояку:

— Вот, воевода Хилков через своего дьяка заказывал да съехал из Астрахани, не дождался конца работы…

— Дивная ендова, Митяй! — Оценивающе оглядев ендову, пятидесятник цокнул языком. — Таких и на Москве не много в продаже средь тамошних чеканщиков!

— Приберусь я тут… Кто знает, когда воротимся с похода! Да и все ли воротятся? Ежели со мной что случится, заберешь все это и Ксюше передашь.

Аникей молча мотнул головой, насупил густые брови, филином, не мигая, уставился в темный угол, где в небольшом ящике ручками вверх торчали молотки, молоточки, клещи и еще какой-то инструмент. Митька привычно разобрал утварь каморки, сложил в сундучок и запер инструмент: возил его за собой как и смену белья. Такова стрелецкая жизнь — коль война, бери пищаль, цепляй саблю на себя, клади на плечо тяжелый бердыш и шагай со своим сотником за начальством, не спрашивая, кого отбивать или усмирять придется. А если кончился поход для тебя счастливо и ты уцелел, принимайся за избранный промысел — паши землю, лови рыбу, руби по заказу дома или клади каменные соборы альбо городовые стены и башни, паси в степи скот. А если сноровист — рукодельничай: шей сапоги, кафтаны, обжигай горшки или, как Митька Самара, радуй свой и чужой глаз и сердце узорчатой чеканкой… На государево жалованье, а оно весьма часто к тому же поступает с большой задержкой, себя не просто прокормить, а ежели обзавелся женкой, и рядом, словно грибы-опята вокруг пня, проросли детишки, тогда и вовсе стрелецкая жизнь — не один только мед сладкий да хмельной…

У Аникея женка есть, вот уже десятый годок, да детишек Бог не дал пока что. У Митьки уже два вьюна, семи и десяти лет, бесенятами носятся в доме, переворачивая все с ног на голову, — баловал родитель своих сынков, потому как любил этих голубоглазых пронырливых пострелят и не хотел, чтобы росли они сызмальства в узде и постоянном страхе, не смея шагу ступить без чужого позволения. Из таких-то и вырастают не забияки с отважными сердцами, а енохи-запечники,[68] которых всякий, кому не лень, по шее мимоходом бьет. Жена Ксюша иной раз норовила угомонить ребятишек скрученным полотенцем, и тогда Митька, смеючись, командовал озорникам: «Брысь под печку!» — и те послушно исчезали с материнских глаз. Правда, ненадолго, а потом, из-за угла позыркав плутоватыми глазенками, вновь заполняли горницу шумом и хохотом. Родитель Митьки, отставной стрелецкий пятидесятник Семен, едва детишки начинали баловать сверх всякой терпимости, хватал их под мышки и так, брыкающих ногами, тащил едва не до самой Волги. Вместе с ними живо разоблачался и ухал с головой в воду, будь это в июльский зной или уже в прохладные дни с последней песней скворца.[69] Ребятишки с визгом бултыхались, носились по сырому песку до тех пор, пока солнце не ложилось щекой на западный окоем, где-то далеко-далеко за краем России. Тогда дед Семен брал внучат за руки и, присмиревших, уставших, вел домой ужинать и спать…

Аникей, женатый на родной сестре Ксюши Дуняше, без малого всякий воскресный день вместе с супружницей навещал свояка Митьку, баловал племянников недорогими гостинцами. Дуняша с тоской в глазах обнимала ласковых к тетушке озорников, совала им в проворные руки по прянику, а потом все вместе шли к воскресной службе… Теперь семьи остались в Самаре, а здесь, в чужом городе, только рабочий инструмент у Митьки. Аникей изнывал от черной тоски — по нынешней весне по челобитью воеводе взял он откуп самарских Соковых и Кинельских юрт[70] для рыбной ловли на три года «без перекупу»,[71] уплатив сорок два рубля двадцать семь алтын[72] и полупяти деньги[73] в год. Как-то теперь там Дуняша досматривает за нанятыми работными людьми? Не сгубили бы летнего лова, а то и откупных денег не возвратишь, не только себе какой-то достаток получить.

Митька наконец-то прибрался в каморке, пошли в дом — а они с Аникеем снимали пристрой у астраханского стрелецкого десятника Оброськи Кондака, — облачились в стрелецкие кафтаны, взяли воинское снаряжение. Во дворе, слышно было через открытую дверь пристроя, выла с детишками Оброськина женка — сам хозяин дома собирался под руку полкового воеводы князя Львова.

На подворье вышли одновременно.

— Идем, что ли, соседи? — угрюмо буркнул Оброська, косясь на свой кафтан — не видно ли мокрых пятнышек от женских слез? — и зашагал впереди, враскачку, высокий, плечистый, с пищалью за спиной и с тяжелым отточенным бердышом, положив его ратовицей на правое плечо. Шли с посада в кремль через Воскресенские ворота, к площади у собора, миновав кабак с закрытыми по случаю стрелецкого сбора дверями и стражей около них.

На ратное дело их благословил седобородый и весь белый, как болотный лунь, митрополит Иосиф, и после молебна и переклички, через Горянские ворота выступили сотнями к волжскому берегу, разместились по стругам. Митька Самара со своим десятком стрельцов плыл на головном. Изредка откидываясь назад и вытягивая весло в гребке на пару с дюжим Еремкой Потаповым, он видел на кичке статную коренастую фигуру полкового воеводы князя Львова. Рядом с ним едва ли не на голову возвышался, кизылбашскому минарету подобно, тонкий и юркий стрелецкий голова Леонтий Плохово. Чуть в сторонке у борта о чем-то переговаривались сотник Михаил Хомутов и пятидесятник Аникей Хомуцкий. На соседнем струге со своей полусотней плыл второй пятидесятник Алексей Торшилов, а дальше два струга сотника Михаила Пастухова, тоже из Самары. Были под рукой у князя Львова стрельцы из Саратова, из Царицына, но больше всего из астраханских да московских стрелецких приказов.

В правый борт ударились мелкие, ветром нагнанные волны, в крике надрывались чайки, кружа возле стругов, — должно быть, правы старые, рыбного промысла мастера, когда говорят, будто души рыбаков, погибших в морской пучине, вселяются в этих беспокойных птиц, оттого они и мечутся постоянно около людей, своих родичей и дружков окликая…

С выходом стругов в море стрельцы поставили паруса и на палубе кто где, кроме тех, кто дежурил у паруса на становях и на отпускных. Иные постарались уснуть, чтобы не думать о предстоящем сражении, другие коротали время за разговором.

— Слышь, Митяй, — стрелец Гришка Суханов легонько толкнул десятника Митьку Самару в бок. — Взаправду ли на астраханских стрельцов в бой идем, а? — Его светло-желтые глаза задумчиво следили за кувырканием чаек в морской волне; рыжеватые, цвета соломы усы и бородка почти не видны при ярком солнце.

— Наш сотник Мишка Хомутов так сказывал, — ответил Митька Самара, стараясь сесть так, чтобы жесткие доски невысокого фальшборта не давили больно на лопатки сутулой спины.

— Грех-то какой, братцы! Ну, иное дело казаки с кизылбашцами сцепились, те тако же не единожды на наши окраины набеги чинят и в полон русских уводят. А здеся стрелец в стрельца из пищали палить будет!

— Так своровали ж астраханцы супротив великого государя! — уточнил Митька Самара, хотя и сам в душе был согласен с молчаливым отроду Гришкой Сухановым. А тут и молчуна, знать, думами допекло до печенок. — И своего командира стрелецкого голову Сакмашова в воду, слышь, братцы, посадили!

— Хороших в воду не сажают, — буркнул из-за Суханова Еремка Потапов. — Знать, от Бога ему там уготовлено место сидеть под водой в мешке с каменьями тяжкими… Охо-хо, братцы! Когда ж люди возлюбят друг друга, а не будут меж собой грызться, как звери дикие и вечно голодные, а?

Митька Самара хмыкнул, покосился на полкового воеводу, который, усевшись в легкое плетеное кресло, о чем-то выслушивал полусогнутого над ним Леонтия Плохово.

— Возвратимся ежели, так ты с тем спросом и подступись к астраханскому воеводе Прозоровскому, — пошутил Митька, обращаясь к Еремке. — Авось с дыбы сам скажешь, когда полюбятся тебе бояре да воеводы краше родной матушки…

— Да-а, — протянул Еремка Потапов. — Что-то раздумал… Лучше с тараканами на печке препираться, а не с воеводой.

— Не-ет, братцы, грех великий — стрельцу в стрельца из пищали стрелять! — то ли спрашивал еще раз, то ли продолжал настаивать на своем Гришка Суханов. Помолчав малость, сам себе, должно, сказал негромко: — Хотя и то верно про иных наших командиров сказать, что за собакой не пропадет палка, в нужный час сыщется под руку…

— Разумно сказано, — с улыбкой поддакнул Митька Самара, хотя по долгу службы обязан был пресекать такие разговоры среди стрельцов. — Слыхали же от астраханцев, что сталось с черноярским воеводой Семеном Беклемишевым? Встал воевода со своими стрельцами супротив атамана Степана Разина, норовя ему дорогу к морю затворить. Так черноярские стрельцы едва не все перебежали к казацкому атаману, а Беклемишева Стенька прибил да еще и плетью высек, как тот сам сек у себя на конюшне строптивых альбо в чем провинившихся стрельцов.

Митька, покосившись опасливо на командиров, по секрету сказал друзьям:

— Наш квартирный хозяин Оброська Кондак, прослышав о побитии стрелецкого головы Сакмашова, так молвил: «Командир был хорош: давал за него черт грош, а разглядев, в ад со страху упятился!» Вот так-то, братцы самаряне, ныне Суд Божий вершится в нашей земле со всех сторон! Бояре казнят вольный да черный люд, а черный люд казнит бояр да воевод на скорую руку и без попа и соборования!

— Тсс, — негромко предупредил своего десятника пожилой стрелец Ивашка Беляй и палец прижал к толстым губам с пушистыми усами. — Полковой воевода объявился…

Митька Самара умолк, покосился на кичку струга — князь Львов и стрелецкий голова Плохово подались в свои каюты на корме, а на носу струга в морскую даль две пушки вытянули ненасытные гортани. Около них лежали и сидели пушкари, в плетеных корзинах ядра и зарядные картузы с порохом, укрытые плотным рядном от солнца и соленых брызг. И на иных стругах пушки изготовлены к стрельбе по возможным встречным казацким челнам.

— Боятся нечаянной встречи с разинцами, — пояснил пятидесятник Аникей Хомуцкий, присаживаясь рядом с Митькой. — Кто знает, где теперь носится тот бесшабашный атаман… Может, призван яицкими казаками на выручку да и вперед нас у Яика окажется… У Разина более двух тысяч казаков и стрельцов, не выдюжить нам того боя…

— Да-а, — нараспев проговорил Митька Самара. — Тогда не унести своих ног! Ежели казаки всем скопом навалятся на нас, будет и у князя Львова та же ратная судьба, что и у Беклемишева…

Кашевары, не имея возможности развести огонь на стругах, приготовили ужин-сухомятку, ударили черпаком в пустой чугун, созывая десятников получить харчи на своих стрельцов.

Митька Самара взял с собой двух братьев-близнецов Афоньку да Алешку Углицких, получил продукты — оказалась там и холодная пшенная каша, вздобренная постным маслом. Ели молча, вслушиваясь в мерный плеск воды о борт струга. Изредка, малость ослабнув, на порывистом ветру хлопал, вновь надуваясь, парус.

— Где же наш полковой воевода казаков да своровавших стрельцов думает промыслить? — повернулся к Аникею Хомуцкому Гришка Суханов. — Неужто в каменной крепости городка? Оттуда их пищалью не выбить, довелось мне видеть тамошний каменный кремль, будто с Астраханского кремля слеплен. Да и наши пушки маловаты стены порушить ядрами. Надо осадные тащить к Яицкому городку…

Пятидесятник, проглотив ложку каши, покосился на дотошного расспросчика, отбуркнулся:

— По мне, так и вовсе нечего их искать! Пущай идут хоть к Стеньке, хоть еще куда подалее… Своих заботушек не изжить счастливо, а тут еще всякое валится!

Из воеводской каюты вышел личный кашевар князя, ложкой выгреб за борт остатки недоеденной каши.

— Осетров прикармливает воевода, — пошутил острослов Митька Самара, сам выгребая кашу из миски до последнего зернышка, начал есть, откуда и аппетит появился! Сказалась-таки работа на тяжелых веслах.

— А вот как побьем своровавших стрельцов, так и воротимся сюда для рыбного промысла, — без улыбки откликнулся старый Беляй. И вздохнул стрелец — дома, в Самаре, остались женка Маняша, четыре дочурки да сноха Акулина. А сын Томилка, молодой стрелец, сложил уже головушку под Царицыном в нечаянной сшибке с ногайскими набеглыми шайками. И что с ними будет, если и он, последний кормилец в семье, сгинет где-нибудь в яицких камышах?

Аникей Хомуцкий, похоже, думал об этом же, потому как негромко проворчал, уставя глаза неподвижно поверх фальшборта на пологие длинные волны сине-зеленого цвета и с белыми чайками на них:

— Дай-то Бог воротиться… Не сгинуть в треклятом море, как сгинули четверо стрельцов с другом нашим Никиткой Кузнецовым! Будто сглотнула их Хвалынь, даже шапок к берегу не вынесло… А может, это они в образе белых птиц около нас летают, а? — и такая нечеловеческая тоска слышалась в голосе Аникея, что Митька Самара даже испугался за своего свояка — не к добру подобное настроение перед тяжким боем с казаками!

— Да-а, нету наших товарищей, канули… — вспомнив Никиту Кузнецова, со скорбью сказал, не удержавшись от печали, и сам Митька Самара, который раз помянув пропавших в море друзей. — И мы не на крестины собрались… И не избыть нам никак тяжкой царевой службы, разве только голову сложить…

— Вот было бы славно, кабы своровавшие стрельцы да годовальщики успели сойти в море к Стеньке Разину, а? — вслух подумал о заветном Гришка Суханов, заглядывая в пустой котел. — Все выскребли? Надо же, не наелся… Мы бы к Яицкому городку присунулись, а их уже и след простыл! Нам и делать нечего, как отдай поклон да и ступай вон! Господь, услышь молитву раба твоего…

— Тогда надобно послать тебя нарочным к разницам, упредить, чтоб быстренько портянки на ноги наматывали, — невесело пошутил Аникей Хомуцкий. И добавил от себя, не опасаясь, что кто-то из стрельцов может донести на него грозному воеводе, тогда не миновать пытки на дыбе: — Коль уйдут казаки да стрельцы в море, не нам тужить! Целее будут наши головы…

Старый Беляй громко вздохнул, полушепотом сказал:

— Мой Томилка тако же сгинул, когда его нарочным в Царицын сотник послал упредить о набеглых ногайцах… Стрелой в шею из ерика достали. — И опустил полуседую голову на грудь, запечалился о неизживном стариковском горе.

— Ну, братки, а теперь спать, будет нам гутарить о делах завтрашних! Спать, спать, солнце и то тучей укрылось…

Когда флотилия князя Львова достигла устья Яика, там ее уже ждали два струга от стрелецкого головы Бориса Болтина с известием, что по проведенному им розыску своровавшие стрельцы и казаки укрылись на острове Кулалы в северо-восточной части Хвалынского моря.

Струги с воинством князя Львова без задержки взяли курс на остров.

* * *

На небольшом узком островке, насквозь продуваемом ветрами, с чахлыми зарослями и с полусоленой водой в маленьком озерце, которую можно было пить лишь при крайней нужде, работа кипела день и ночь. Григорий Рудаков, человек бывалый и прозорливый, знал, что астраханский воевода Прозоровский и дня не будет мешкать, получив вести из Яицкого городка, тут же снарядит против них стрельцов, а потому, укрывшись на Кулалах, повелел спешно разбирать неустойчивый на морской волне паузок и строить из тех досок струги. Топоры стучали беспрестанно, жгли костры, если луна скрывалась за тучи. А чтобы огонь костров не просматривался издали, место работы было огорожено высоким и частым плетнем…

— Максим, подь в шалаш ко мне, — через неделю по прибытии на остров как-то к вечеру позвал Григорий Рудаков своего помощника. — Сказать чего хочу тебе…

Максим только что ходил осматривать земляной городок, построенный казаками на наиболее возвышенном месте острова. Пригнувшись, чтобы не ткнуться головой о слегу, он пролез в шалаш, присел на охапку сухого камыша, который служил походному атаману постелью, поправил саблю, чтобы не торчала сбоку.

— Что удумал, Григорий? — спросил он негромко.

Старый казак внимательно посмотрел на есаула — вона как осунулось еще недавно щекастое лицо Максима! И глаза смотрят тревожно, без былой бесшабашности.

«Оно и понятно — не сам по себе голова, а за сотни людей перед Богом и детьми ответ держать придется», — подумал Григорий Рудаков. Присел рядышком, глядя через выход на земляной городок со стеной из плетеного двойного забора — там казаки еще носили и засыпали землю, заговорил доверительно, о чем уже не одну ночь размышлял:

— Удумал я завтра в ночь на готовых стругах идти в море, к кизылбашским берегам. Надобно искать Степана Тимофеевича и звать его сызнова в Яицкий городок.

— Зачем ему идти в Яицкий городок? — не сразу понял Максим Бешеный. — Теперь там стрельцы засели накрепко. Один раз удалось Яцына обмануть и войти в город, нарядившись богомольцами да плотниками, второй раз так-то и глупую курицу не обманешь!

— А куда же ему податься? — вскинул седые брови походный атаман и удивился, что товарищ не понимает такой простой истины. — На Дон его воеводы не пропустят! На море зиму в стругах не пробегаешь. Да и шах персидский флот непременно супротив казаков вышлет! А в Яицком городке и вторую зиму пересидеть можно будет. Что до сидящих там стрельцов… Так и у Сакмашова они были, а теперь вот почти все у нас с тобой, вернее, у батьки Разина.

Максим вздохнул, через щербинку в верхнем ряду зубов втянул воздух в широкую грудь, подумал, что старый казак, пожалуй, прав: деваться Степану Тимофеевичу более некуда. На дворе уже конец августа, недалеко и до лютой зимы. Хлопнул ладонью о колено, одобрил решение походного атамана:

— Коль так, то бери, Григорий, с собой астраханских стрельцов, сколь возможно. И порох да свинец возьми к Степану Тимофеевичу, авось сгодится — где раздобудешь на море. Ты иди, а я с казаками и теми из стрельцов, которые на челнах не уместятся, буду ладить новые струги и покудова останусь сидеть здесь. Дума есть, что весьма скоро придут к нам с верховья казаки атамана Леско. Коль замешкается воевода Прозоровский с присылкой ратных людей, то и мы следом за вами уйдем с острова.

Григорий Рудаков согласился с таким предложением Максима и прикидывал, чего и сколько придется брать.

— Отберу стрельцов покрепче в подмогу атаману. Так кумекаю своей старой головой, что и он теперь в людишках поистратился, добывая кизылбашские города… Где-то там и мои содруги в неволе томятся, — взгрустнул Григорий. — Как ходили мы с атаманом Кондыревым, у Дербеня, меньшой братец мой, Фролка, персами из ружья убит… — и умолк походный атаман, заныла непроходящая старая рана.

Весь следующий день прошел в спешных сборах, в проверке снастей, в смотре людей и оружия. Сто тридцать стрельцов, взяв с собой запасы на две недели — ну как тут было еще раз не вспомнить стрелецкого сотника Тарлыкова и его богатый паузок! — перебрались на четыре струга, подняли паруса и, размахивая шапками на прощание, пошли прямо на юг, чтобы избежать возможной встречи с флотилией астраханского воеводы, если она бродит где-то поблизости в поисках мятежных казаков и стрельцов.

Проводив на челне уходящих стрельцов, Ивашка Константинов, грузно ступая по песку, мокрому у воды, поднялся на возвышение, где рядом с песчаным откосом начиналась скудная поросль полыни и степной колючки. Здесь, перед двойным плетнем из ивняка, внутри засыпанного землей, хмурясь, о чем-то раздумывая, стоял Максим Бешеный и взглядом следил за уходящими стругами, которые, покачиваясь на волнах, с каждой минутой становились все меньше и меньше, словно медленно погружались в пучину, пока и паруса не «потонули».

— Что загрустил, казак? — спросил Ивашка, у которого порывистый ветер шевелил на висках длинные седые волосы. — Коль думка печальная одолевает, не поддавайся, гони ее прочь, как тот мужик гнал черта…

— Какого черта? — не сразу понял Максим своего друга, вскинув на Ивашку удивленные и печальные глаза.

— Как это какого? Да который у нас в Самаре жил! — Ивашка произнес это таким тоном, как будто самарский нечистый доводился Максиму родным братцем, а он вдруг о нем напрочь забыл. — Встречает как-то протопоп Григорий Игната Говорухина да и вопрошает с укоризною: «Пошто, раб божий Игнат, в церковь не ходишь?» — «И ходил бы, отец протопоп, — отвечает Игнат, мужик бывалый и смелый, — да я за порог, а черт поперек! Покудова пихаемся, так и обедня закончилась, народ от собора пошел…»

Максим согнал с лица грустную задумчивость, засмеялся шутке друга, похлопал Ивашку по плечу, сказал:

— И нам придется, чует мое сердце, попихаться крепко. Только не с чертом упрямым, а с чертовым воеводой!

Оба оглянулись: за спиной с прибаутками молодые казаки и стрельцы сооружали последние метры земляной крепости, из челнов на берег сносили нарезанные на южной оконечности острова малинового цвета связки ивняка, заостренные колья.

— Не сдюжат пушечного боя плетеные стены, повалятся, — проговорил Максим, пытаясь рукой качнуть вбитый в землю кол. И высказал неисполнимое желание: — Вот кабы сюда Яицкого городка да каменные башни со стенами…

— Те башни, друже, на челнах не перевезешь, — горько усмехнулся Константинов. — Будем за этими сидеть да струги ладить. А ежели воеводу черти нанесут… Маловато у нас людишек осталось, без десятка две сотни всего. Князюшка Прозоровский по великой своей щедрости пришлет куда больше.

— Кабы атаман Леско подоспел со своими казаками… Куда это наш огневой Петушок снарядился? — удивленно дернул бровями Максим: рыжий Петушок с шестью казаками полез в челн и норовит плыть от берега. Ивашка пояснил:

— За пресной водой. Видишь, по два бочонка на каждый челн поставили.

— То дело, — одобрил Максим, огладил пальцами щеки, с которых даже тяжкая забота и усталость не могли согнать румянца. — Воды надобно поболее запасти. Отправь, Иван, с Петушком еще челна три-четыре, пусть порожние бочки возьмут. Те, что на паузке были под мукой. Бережливого Бог бережет, а без питья по песку долго не бегать. Воеводские струги обступят остров тучнее, чем зеленые мухи на падшее стерво.[74] Тогда придется цедить воду из озерца, мимо воеводских стругов на челне не прошмыгнешь за речной водицей.

Берег суши от острова был верстах в двух или трех, песчаный, с густыми зелеными зарослями в устье небольшой речушки. Там постоянно останавливались на водопой или на ночевку либо кочевники, либо купеческие караваны, которые шли из Астрахани через Яицкий городок и реку Эмбу в трухменские земли.

Воротились казаки с водой после полудня, часа через три, и вместе с кадями пресной воды приволокли к атаманскому шалашу повязанного человека в одежде горожанина. На нем была просторная в плечах однорядка,[75] на голове — изрядно поношенная суконная шапка, на ногах — непривычные для казаков лапти.

— Что за человек? — насторожился Максим Бешеный, зная, что и в этих водных местах степи воевода мог поставить своих доглядчиков. Он подступил к повязанному, пытливо вглядываясь в лицо нежданного гостя: сухощав, но крепок и не робкий. Шея торчит из однорядки жилистая, длинная. Короткая, в суматохе, видно, измятая борода прикрывала шею менее чем наполовину. Виски и щеки заросли темным волосом, усы, нависая над толстыми губами, неприметно переходят в бороду. Карие глаза испытующе смотрят на Максима, но без робости, с легкой усмешкой.

— Пущай сам скажется, что он за леший альбо водяной, потому как словили мы его в зарослях около воды, — зло ответил на вопрос есаула Петушок, косясь на длинношеего мужика в лаптях. — Когда вязали его, так мне под микитки кулачищем так сунул, едва отдышался и не отдал Господу душу на покаяние… Надо бы ему зубы пощелкать хорошенько.

— Что за повадка воеводская — не познав человека, тут же кулаком у носа размахивать! — неожиданно рыкнул на Петушка мужик. И Максиму Бешеному: — Я к тебе, есаул, от атамана Леско послан. А прозвище мое Мишка Нелосный, из самарских горожан.

— Ого! — удивился теперь Ивашка Константинов. — Так мы с тобой, выходит, однородцы![76] — и впился взглядом из-под выгоревших русых бровей. — Из каких же людишек? Не из бурлаков ли часом?

— Нет, не из бурлаков, — спокойно ответил Мишка Нелосный, пока казаки развязывали ему стянутые веревками за спиной руки. — В Самаре я держался поначалу в вольных работниках у тамошнего пушкаря Степана Халевина. А как тот вышел со службы и забросил свои арендные ловли, так и меня согнал со двора. Подался на Яик, был в разных работах, теперь вот с месяц как у атамана Леско в конюхах. С ним и пошел было вниз по Яику, чтоб в море сойти к атаману Разину…

— Где теперь атаман Леско, сказывай! — поторопил Максим неспешного на слово Мишку Нелосного.

— Да под Яицким Нижним городком стрельцы нас удержали, — продолжил свой рассказ атаманов конюх, словно и не слышал нетерпеливого есаула. — Два струга из пушек разбили, огненным боем из пищалей крепко палили стрельцы… Отбежали мы вверх до Маринкиного городища[77] да и засели на Медвежьем острове. Стрельцы не отважились тамо нас брать приступом, отошли на низ.

— Ну, а ты как здеся очутился? — спросил снова есаул Бешеный.

Мишка Нелосный глянул с удивлением на Максима, усмехнулся:

— Знамо дело, атаман послал. Прознали мы от доводчиков, что вы ушли на Кулалинский остров, вот атаман Леско и снарядил меня на двух конях. Езжай, говорит, да стереги казаков на берегу — неприметно стереги, опасайся воеводских досмотрщиков в тех местах. А казаки непременно вылезут за водой… Ну вот, примчался я, залег в ивняке передохнуть, а казаки на меня налезли, словно муравьи на пень. Ладно хоть саблей не полоснули по шее, ищи опосля того в тамошнем густом бурьяне свою головушку…

— Что сказать велел атаман? Сам придет ли на остров?

— Сказывал, чтоб вы шли по домам, ежели не съехали еще с острова на стругах к Степану Разину. Были гонцы с Дона, голытьба там собирается большой толпой под атаманом Алешкой Каторжным. Будто теперь у него до двух тысяч человек. Так чтоб и нам к ним прилепиться и общей силой идти к Степану Тимофеевичу.

Максим Бешеный махнул рукой Петушку, и тот с тремя казаками, которые сопровождали Мишку Нелосного, пошли к челнам выкатывать и убирать в городок кади с водой.

— Проходи, казак, гостем будешь, — решил Максим Бешеный. — Вечером соберем круг да и будем совет держать, как нам быть дальше. Прикажу сейчас накормить тебя.

— В казаках ходить еще не доводилось, есаул, все больше в наймитах, — отшутился Мишка Нелосный. — Но от доброго ужина не откажусь, а там и порешим…

О чем собирался порешить гонец атамана Леско, Максим Бешеный узнать так и не смог — с конца острова бухнул сполошный выстрел, и все враз оглянулись: с запада, под розовыми лучами, к острову близились длинной вереницей морские струги. До них было еще далеко, паруса только вышли из-за окоема, но Максим понял: дознался-таки воевода Прозоровский о месте их пребывания, прислал свое войско! И на берег теперь казакам не уйти — не успеют на шести челнах перевезтись, остальные разобраны и частью уже пошли на постройку трех стругов, которые еще без палуб и без мачт…

— Может, вдоль берега мимо скользнут? — высказал надежду Константинов. — Видишь, идут под самым берегом моря…

Струги и в самом деле шли вдоль морской кромки, будто полковой воевода искал мятежников не на островах, а становищем где-нибудь в удобном месте в бухточке или у истоков степной речушки, укрытой ветловыми зарослями. Солнце уже коснулось своим брюшком западного окоема, когда струги зашли в воду между островом и берегом, а потом, вдруг разом поворотивши вправо, длинной шеренгой пошли к острову Кулалы.

— Вот и все! — коротко выдохнул Максим Бешеный, чувствуя, как взволнованное сердце против воли усиленно забухало о ребра. «Пришел крайний час! Страшно…» Максим покосился на Ивашку Константинова — не видит ли друг, что у походного атамана нервно стиснуты кулаки, как будто супротивник уже лезет через плетень и настал миг крушить его между глаз!

Константинов стоял рядом у стены ненадежной крепости, сжимая пищаль, словно высматривал астраханского воеводу, чтобы свалить его первой же пулей.

— Петушок, повороти пушки супротив стругов! — распорядился Максим, чувствуя, что надо взять себя в руки, а то казаки приметят его минутную растерянность и ослабнут сердцем. Казаки тут же исполнили повеление походного атамана, обе пушки были повернуты к проливу, пушкари вставили зарядные картузы, забили ядра и встали, дымя пальниками, готовые стрелять по команде есаула.

Вне досягаемости пушечного выстрела струги бросили якоря, остановились. Уже в серых сумерках с головного струга воеводы спустили челн, и он на веслах полетел к острову, благо волн почти не было. На носу челна высился какой-то стрелецкий командир и, сложив руки за спиной, поглядывал на остров, на земляную стену, на казацкие и стрелецкие шапки, которые виднелись за этой ненадежной — от пуль эта стена, а не от ядер — защитой.

Едва челн ткнулся носом в берег, стрелецкий сотник спрыгнул на песок и смело пошел к казацкой крепости. Ему навстречу через узкий проход-ворота пошел Ивашка Константинов. И чем ближе они сходились, тем большее удивление отражалось на лице Ивашки, русые брови невольно то вскидывались вверх, то сходились к переносью. В двадцати саженях от крепости встретились.

— Стрелецкий сотник Михаил Хомутов, — представился служивый, хотя Константинов и без того узнал уже самарянина.

С улыбкой, хрипловатым голосом он спросил:

— Будь здоров, крестник Миша! Зачем пожаловал в такую даль от Самары?

Михаил Хомутов, по-детски, с открытым ртом — хотел было что-то сказать — замер. В карих глазах искоркой промелькнуло неподдельное удивление. Спокойное, сдержанное лицо осветилось непрошеной сердечной улыбкой. Видно было, что стрелецкий сотник и сам подивился такой негаданной встрече. Да и как было не помнить Константинова, слава о котором, как о кулачном бойце, и по сию пору гремит по самарским кабакам. А единожды Ивашка крепко выручил тогда молодого еще стрельца: темной ночью попался безоружный Хомутов в руки подпивших ночных татей, когда возвращался с посада от Анницы. Ему бы снять с себя все, что было, а он по горячности заупрямился, кулаки в дело пустил. Тати, обозлясь, за ножи ухватились… Тут и подоспел с подвернувшимся в руки ослопом Ивашка Константинов, вдвоем гнали ночных грабителей до берега реки Самары, пока те, спасаясь, не кинулись вплавь к левому берегу… С той поры и называл сотник своего избавителя «крестным».

— Вот так встреча, крестный! Прости бога ради, не враз признал тебя! Вона как седым волосом подзарос. Ты-то что здесь делаешь, Иван? Среди казаков?

— Надумал с товарищами осетров ловить, Миша. И место прикормил, да, глядь, астраханский воевода своих ловцов с неводами прислал… Только тутошние осетры, крестник, с острыми зубами, о том упреди непременно своего полкового воеводу.

— Да-а, не чаял тебя здесь встретить, крестный… Порадоваться бы, ан вона как жизнь повернула нас друг против друга с ружьями, будь оно все неладно! — Михаил Хомутов озадаченно потер пальцами чисто выбритый подбородок, кинул быстрый взгляд за спину Константинова. Поверх ивового плетня видны головы и плечи обреченных на погибель — это Михаил понял теперь — казаков и стрельцов. И биться они будут с яростью осужденных на смерть, не прося пощады. Вздохнул, сожалея о них, о себе и о своих товарищах, которым поутру идти в бой… Но государеву службу с себя, будто напрочь прогоревший у костра кафтан, не сбросишь!

— Послан я, крестный Иван, полковым воеводой князем Львовым сказать вам, чтоб зря не супротивничали. Положитесь на милость государя и отдайте оружие без сражения…

— От государя-то, может, и была бы милость, Миша, да до него ох как далеко отсель! А боярскую да воеводскую милость казаки по себе знают! Богдан Сакмашов ее в Яицком городке куда как понятно растолковал, сажая по подвалам за один только косой погляд. Так что пущай берет нас воевода саблей, а мы даром в руки не дадимся… А лучше бы, — вдруг пришла удачная мысль Ивашке Константинову, — князю Львову миром спустить нас в море к атаману Разину, тогда бы многие из стрельцов живы домой воротились. Скажи ему об этом от нашего имени.

Михаил Хомутов невольно рассмеялся, а глаза погрустнели еще больше, когда начал отвечать на нелепое, как подумалось, предложение крестного Ивана:

— Нешто он на такое попустительство решится! Тогда его самого в приказ Тайных дел свезут и на дыбу вздернут, как разбойника.

— Ну, а если нас воевода побьет, тогда атаман Степан Тимофеевич с воеводами астраханскими так ли еще поквитается! — Ивашка Константинов выговорил это предупреждение таким уверенным тоном, что сотник снова с немалым удивлением вгляделся в лицо крестного. Потом с недоумением пожал плечами:

— Велико ли войско у Разина? Две тысячи, не более… Ему ли с князем Прозоровским биться, за которым поболее восьми тысяч стрельцов и солдат иноземного строя. А еще далее — бессчетная московская рать! Самому бы как голову от плахи уберечь, а не стращать других. Говорю по любви к вам, крестный, положитесь на милость князя Львова. Столько жизней вам доверилось! А ведь бой слеп, там уже не до слов будет, когда сердца ожесточатся кровью близких товарищей, — и неожиданно хватился за счастливую, как показалось, мысль: — Хочешь, я объявлю тебя перед воеводой своим крестным отцом и возьму на поруки? Согласен?

Обнажив залысину, Ивашка Константинов двинул шапку на затылок, ответил хриплым, словно от волнения перехваченным голосом, хотя выглядел довольно спокойным:

— Нет, крестник. За доброе намерение спаси Бог тебя. Только поднялись мы к Степану Разину в подмогу не с бухты-барахты и не шутейно… Не враз такое осмыслить можно, только вещает мое бывалое сердце: не ради кизылбашских только зипунов вздыбил атаман Разин голутвенный Дон и Яик… Видит Бог, Миша, это только запев к большой и длинной песне! Не зря на кругу казакам ставил атаман вопрос: куда им идти? Стало быть, мысли уже нацеливались не только на Хвалынское море…

Михаил Хомутов поразился такой безумной затее, с сожалением глянул Константинову в глаза, негромко, в раздумии сказал крестному:

— Куда он кинется с горсткой удальцов? На великую свою погибель? И вас в тот омут затянет, не выберетесь…

Ивашка Константинов возразил растерянному крестнику:

— Ничего себе, хороша горстка! Знает, должно, воевода Прозоровский, какая сила собирается к Степану Тимофеевичу! Серега Кривой с тысячью казаков и стрельцов побил стрелецкого командира Аксентьева на Карабузане и ушел уже к Разину. Теперь вот походный атаман Алешка Каторжный две тысячи собрал. Наши яицкие казаки в большом сборе, к нам сюда идут, — добавил от себя Ивашка Константинов. — Видишь, весь казацкий и стрелецкий мир понизовой поднялся. И с Запорогов до тысячи казаков с атаманом Бобой пришли…

— А все же не московская рать бессчетная, крестный Иван! Супротив той рати не устояли польские, да литовские короли, да султаны крымские и турецкие совокупно! — и Михаил Хомутов осуждающе покачал головой, видя беспредельное упрямство крестного. — Вас и себя жалеючи, говорю: покоритесь силе! У князя супротив одного вашего казака по четыре стрельца выйдет! И на каждом струге по две пушки. Побьют ведь всех!

— На то и казаки мы, чтоб от пули смерть принять! Это куда легче, чем висеть у воеводы в пытошной на дыбе и поджариваться на красных углях! Ад не у Господа на небесах альбо у чертей в земной утробе! Ад у воеводы под домом, в пытошной! Мы не дорожные тати и душегубы какие… Что у серого волка в зубах, то, вестимо, Егорий дал![78] Ну, а воеводе не так просто будет нас ухватить, со святыми ли, без святых ли… Иди, крестник, и скажи воеводе: Бог и сабля нас рассудят!

Михаил Хомутов молча посмотрел в лицо Ивашки Константинова, похоже, прощаясь с ним навеки, слегка поклонился, чтоб издали воевода не приметил его слабоволия, и, прежде чем повернуться к челну, сказал напоследок:

— С воеводой на стругах две сотни самарских стрельцов… Не хотел бы я сойтись с тобой, крестный, там, — и взглядом указал на земляной городок. — Нет у меня да и у иных стрельцов злости, чтоб кидаться в драку, как кинулись бы, скажем, на турка или на крымца набеглого… А стрельцам своим скажу, чтоб берегли тебя от прицельной пули да от сабли, коль опознают в лицо. Только ведь пуля иной раз и слепа бывает… Так что прости, крестный, ежели что… Под присягой тяжкой ходим.

— Прощай и ты, крестник Миша… — у Константинова от печали даже в горле запершило, и он кашлянул негромко. — А случится ежели смерть мне, зла на тебя и на однородцев из Самары с собой не унесу… Каждому свою дорожку на земле топтать. Наши здесь пересеклись, чтоб разойтись навечно…

Стрелецкий сотник отрешенно развел руками, словно потерял что-то бесценное и родное, потом повернулся к челну и неспешно пошел к воде, а Ивашка Константинов, также удрученный встречей и трудным разговором с крестником, побрел по сухому песку вверх. Максим Бешеный встретил его у ворот, увидел сумрачное лицо, озабоченно и с тревогой спросил:

— Отчего такой… смурый?

— Крестника своего из Самары встретил, стрелецкого сотника. Воевода Львов взывает сложить пищали да сабли, царскую милость за то обещает! — громко добавил Ивашка Константинов казакам и стрельцам, которые следили за своим переговорщиком, а теперь сошлись поближе послушать, что он скажет.

— Ну как же! За своего брата, стрелецкого голову Сакмашова, бояре всем нам дадут по поместью — в сажень длины и столь же глубины! — со злостью и смехом выговорил Максим Бешеный, чтоб все знали о разговоре с воеводским посланцем, который теперь плыл на челне к стругам, шестому с правого края, — там, стало быть, князь Львов находится.

— Так что же, казаки, стрельцы! — громко, привстав на груду связанного ивняка, спросил походный атаман. — Понесем повинные головы под воеводский топор? Аль дадим напоследок боярскому племени по зубам, чтоб искры из глаз полетели?

Казаки дружно ответили:

— Дадим, атаман!

— Лучше здесь в драке пасть, чем кончиться на дыбе!

— Сабля милее воеводской плахи! Пуля стократ слаще жаровни под ногами!

Отчаянный до драки Петушок вскинул над шапкой кривую саблю, всех перекричал:

— Знали, не на пир собрались! Что ж теперь слезами исходить! Биться будем, а там каждому Господь в защиту! Спокон веку так — живой не без места, мертвый не без могилы!

— Добро, казаки и стрельцы! — Максим Бешеный снял шапку, поклонился всему своему небольшому войску, сказал возможно бодрым голосом: — В ночь, думаю, воевода не полезет… А посему готовить прощальный ужин, разопьем по кружке вина, по-братски исповедуемся друг перед другом, а поутру ударимся саблями с боярскими псами!

— Што и говорить, атаман, гоже так будет!

— Послужим Степану Тимофеевичу здесь, и тутошние воеводы ему клятые враги! А кто в сердце слаб, пущай сплывает к воеводским стругам и кладет на палубу саблю, того не осудим и не проклянем, потому как это дело совести самого человека, нельзя силком на смерть тянуть! — добавил Ивашка Константинов, считая своим святым долгом дать возможность уйти тем, кто захочет так поступить.

— Разумно сказал, Иван, пущай так и будет! — согласился походный атаман, потом добавил: — Вольному воля поступать как захочет!

Часть казаков ушла к шалашам готовить ужин, остальные остались у стен в карауле — не грянул бы в сумерках хитрый воевода, помышляя взять казаков, как кур на насесте, сонными…

Максим Бешеный отозвал в сторонку Ивашку Константинова и Мишку Нелосного, усадил рядом, на ненужных теперь кольях, строго, чтобы пресечь всякие препирательства, повелел обоим:

— Как ночь перевалит за половину, вам, связав из хвороста вязанки и запихав туда сабли и копья, плыть мимо стругов к берегу…

— Как? Тебя оставить, а самим… — начал было возражать Ивашка, но Максим резко остановил его, хлопнув ладонью о колено:

— Сказал же — вам обоим плыть к берегу! Там у Мишки схоронены в тальниках два коня… Вот и скачите к Маринкиному городищу, скажите атаману Леско, что нас тут побили. Ежели не всех, то многих! Кого и в Астрахань сволокут в пытошную, — добавил мрачно Максим, — так то не краше смерти будет, сами знаете. Пущай Леско нас не дожидается, а с казаками идет к Алешке Каторжному… Славно хоть то, что старый Рудаков с припасом ушел — подсобит Разину, не зря ляжем на этих песках.

Максим Бешеный умолк, задумчиво поднял лицо вверх. В черных глазах отразились яркие звезды, но со стороны трухменского берега наползала туча с ровно подрезанной верхушкой. То и к лучшему, его посланцы легче проскользнут мимо воеводских стругов. Увезти бы так всех, да не на чем, сидеть теперь им на острове, как ракам на мели!

— Ну, браты, идите и готовьтесь. — И Максим пожал руки друзьям, те скоро пропали за кострами — ушли к себе в шалаш. Максим подошел к стене, встал около пушек. Рядом Петушок во все глаза следит за стругами, которые большими черными утицами едва приметно покачивались на спокойных в безветрии волнах.

— Тихо? — спросил Максим, облокотившись на плетень, — не шебутятся стрельцы?

— Не-е, сидят альбо спят спокойно. Ежели дернутся с места, приметим. Я тут же сполох из пушки ударю. — Помолчал несколько, как бы раздумывая, печалить атамана известием или же смолчать. Потом все же решился: — Трое стрельцов, Максим, сошли с острова. Вона туда, на косу, пробрались будто неприметно, без пищалей и без копий, только с саблями, зашли в воду и уплыли. Не стал я сполошить тебя, сам же сказывал…

— Добро сделал, Петушок, кто хочет, тот вправе так делать, — в раздумии тихо ответил Максим Бешеный. — Иные к нам пристали не из великой любви к воле, а из желания разжиться зипунами… Что ж, по-людски их понять можно… Я повелю тебя здесь покормить. Вино до боя не дам, а то начнешь носом клевать да мимо воеводской головы ядра кидать. А нам надобно, чтоб ему аккурат в лоб влепить!

— Уразумел, атаман. — Петушок со вздохом утер отвислые рыжие усы, потом сказал: — Мою кружку я отдаю дядьке Ивану. Ему в пользу, злее в драке будет, да и вода не совсем теплая.

К ним вскоре подошли Константинов и Нелосный, у каждого в руках по доброй вязанке хвороста.

— Хорошо оружие умотали? — спросил Максим. — Не выпадет? А то в степи и от шакалов нечем будет отмахнуться.

— И сабли положили, и по копью всунули. Вон наконечники торчат, — ответил Константинов, поворачивая вязанку ивняка к глазам атамана. — Ну, пора… Стемнело, да и туман подернулся уже над водой. Простимся, брат.

— Туман вам на пользу. Старайтесь тихо прошмыгнуть между стругами, они стоят друг от дружки саженях в пятидесяти. Да не суйтесь к стругу с воеводой, там наверняка дозорные не спят, следят за нами в три глаза.

— Уразумели, Максим… Ну, авось Господь сбережет нас, тогда и свидимся, — сказал Ивашка Константинов, обнимая Максима троекратно и по-мужски крепко.

— Вряд ли, братцы, — сказал за походного атамана Петушок, прощаясь с уходящими. — Прости, дядька Иван, ежели обида какая за мои глупые насмешки в сердце осталась.

— Пустое, сынок! Жизнь делами меряется, а не словами, в шутку сказанными. Держитесь, только сами смерти не ищите…

Перекинув вязанки за спины, Ивашка и Мишка прошли, пригибаясь, под обрывистым берегом подальше, куда не доставали отсветы костров, ступили в воду и, постепенно погружаясь, удалились от берега. Некоторое время на воде чернели точки-вязанки, а потом легкая туманная дымка накрыла их.

Максим Бешеный перевел взгляд на воеводский струг — он высился над туманом мачтами, носовой и кормовой надстройкой. Изредка над стругами били склянки, по морскому порядку отмечая истекшее время.

Долго стоял и слушал Максим, а с ним и его казаки. Слушали, не громыхнет ли с борта какого-нибудь струга пищальный выстрел, поднимая сполох. Но все было тихо, и на острове за спиной, и на море впереди.

— Кажись, прошли, — выдохнул с огромным облегчением Максим и троекратно перекрестился.

* * *

Ахнули разом с воеводского струга обе пушки, раскатистый грохот сотряс туманную пелену, и в тот же миг солнце испуганно выпрыгнуло из-за восточного горизонта, словно бы посмотреть, к чему этот нешуточный сполох.

Ударили весла по сонной, еле колышущейся воде, и челны, вслепую прикрытые туманом, рванулись в стремительный ход к сторожко затаившемуся острову — воевода надеялся на меньшие потери в ратных людях, если стрельцы под этим плотным молочно-белым покровом вылезут на берег и как можно быстрее схватятся с воровскими казаками да стрельцами. Сила была на его стороне, он знал от стрелецкого головы Болтина, что верховые яицкие казаки атамана Леско так и не смогли пробиться к морю.

Вслед за челнами поближе в острову присунулись и струги. С них раз за разом парами бухали пушки, тяжелые ядра падали на песок, врезались в мягкий откос, образуя небольшие, быстро затихающие осыпи, били по плетенной из ивняка стене, ломая слабую земляную крепость мятежных казаков и стрельцов.

Митька Самара, сидя в челне спиной к острову и работая коротким веслом, не мог видеть, что островок покрылся рытвинами, как покрывается водяная гладь мелкими кругами при редком безветренном дожде… Зато слышал зловещий затихающий свист ядер, которые уносились невысоко над стрелецкими головами, обдавая ратников горячим запахом порохового дыма.

Две пушки с острова ответили такими же калеными ядрами, рыжий Петушок оказался весьма способным в своем деле…

— Ого! — вскрикнул Аникей Хомуцкий с носа челна. — Остер топор, да и сук зубаст! Так, братцы, выходит!

«Неужто надеялся, что казаки после вчерашних переговоров с нашим сотником без драки дадутся в воеводские руки?» — едва не сказал вслух Митька, да не успел, охнул от неожиданности: в какой-то сажени от их челна в воду с шумом чуфыкнуло пушечное ядро. Брызги взлетели вверх, стрельцов окатила соленая вода.

— Наддай ходу, братцы! — громко закричал с соседнего челна сотник Михаил Хомутов и рукой замахал кругами в сторону острова. — Рви весла! Чтоб нам скорее на берег свалиться!

— Аль на берегу бочку с водкой уже делят? — насмешливо бросил Митька, но сам греб старательно — с острова густо защелкали пищальные выстрелы, и по спине, беззащитной, волной прокатился омерзительный озноб — что может быть хуже, чем подставлять свой затылок всякой дурацкой пуле?!

Неподалеку слева раздался треск, крики. Аникей вскочил на ноги, чтобы сквозь клочкастый туман узнать, что случилось.

— Ядром челн разнесло! — выкрикнул Хомуцкий. — Гребите, братцы! Совсем близко уже…

Под воинственные крики с челнов, под встречными пулями из-за полуразрушенной земляной стены Митька Самара выскочил на сырой песок, собрал свой десяток в кучу и вслед за Аникой Хомуцким побежал вверх по пологому склону, утопая ступней в зыбком грунте.

Из-за плетеной стены ударил залп, чуть впереди Митьки Самары кто-то из стрельцов их сотни, но не его десятка, споткнулся о незримое препятствие и упал, разбросав руки, потом дробно застучали хлопки пистольных выстрелов, и с Митьки Самары как ветром сорвало высокую шапку… Останавливаться нельзя — обгонят твои же стрельцы, а это несмываемый позор для десятника!

Впереди раздались призывные крики, и пестрая толпа казаков хлынула навстречу атакующим, норовя сбить в море тех, кто успел высадиться, и не дать вылезть из челнов остальным.

— Круши-и!

— Бей воров да изменщиков государю!

Встречные крики, как и встречные людские стены, начали стремительно сближаться… Пушки на стругах умолкли, зато из земляной крепости продолжали прицельно бить по воеводскому стругу, пока он на веслах не отсунулся, невольно увлекая за собой и ближние.

— Кроши боярских собак! — гремел могуче казацкий атаман в малиновом кафтане, размахивая перед собой длинной адамашкой с утолщением на конце — чтоб тяжелее была в ударе.

— Не гнись, казаки! За волю казацкую постоим!

— Топи кутят боярских в море!

— В капусту воровскую рвань! — летело встречь казакам. — Секи изменщиков и разбойников!

Сошлись, едва отбежав от полосы мокрого песка, схватились в сабельной сече; над первозданной тишиной острова и моря завихрились скрежет и лязг стали о сталь, смешались воедино орущие призывно и неистово глотки, когда каждый кого-то звал и никто никого уже не слушал, видя перед собой только противника и его саблю перед расширенными глазами, видя перед собой окрашенные первой кровью клинки и руки, забрызганные алыми пятнами белые и голубые кафтаны, повалились на истоптанный песок первые десятки распластанных саблями и бердышами человеческих тел. И казаки и стрельцы умели сечь не только учебную лозу…

— Митя-яй! — резанул слух знакомый отчаянный крик, и Митька Самара, срезав, но не до смерти, наскочившего на него молодого казака, в три огромных скачка был около Хомуцкого: Аникей пятился по рыхлому песку под натиском казацкого атамана, великим чудом успевая защищать себя от страшных тяжелых ударов его адамашки.

— Ах ты, вор ненашенский! — взъярился Митька, и его сабля сверкнула над головой краснощекого усатого атамана: ради спасения жизни свояка Митька готов был срубить какого угодно дьявола. Но как тот успел перехватить, казалось, смертельный удар, Митька умом своим понять так и не смог! И тут же сам должен был защищаться, подставляя свою саблю под тяжелую адамашку.

— Ох ты, вор ненашенский! — снова, с каким-то даже восхищением к чужой силе и ловкости, вскрикнул Митька. Сам отменный рубака и силой Господь не обидел, он почувствовал в атамане достойного, если не более превосходного, чем он сам, бойца. — Лови самарский гостинец! — Митька нанес косой удар, целя в левое плечо казака, надеясь если не срубить атамана, то хотя бы посечь его крепко, чтоб не натворил лихой беды другим.

Но и на этот раз его клинок, взвизгнув, столкнулся с подставленной адамашкой и, отбитый, отлетел вбок, да так резко, что Митька едва удержал эфес сабли в намертво стиснутых пальцах, с яростным оскалом выкрикнул:

— Убьешь ведь, дура бородатая!

— Развалю! — прохрипел в ответ казацкий атаман. — Будешь на том свете помнить Максима Бешеного! Мы не звали вас, чертей, сами на погибель прилезли! Хрясь! — вырвалось из горла казака дикое рычание, свистнула его адамашка, и Митька Самара в долю секунды осознал, что не успеет подставить свой клинок!

«Все, прощай…» — только и мелькнуло в голове, перед глазами что-то блеснуло, яркое и длинное, раздался неистовый скользящий скрежет. Митька вскрикнул от боли — половина адамашки, разлетевшись от удара о сталь бердыша, секанула его по правому плечу, взрезала кафтан и отхватила кожу с мясом: Аникей успел-таки перехватить атаманский клинок и заслонить Митькину голову.

— Ага-а! — восторженно и в боевом неистовстве выкрикнул Аникей и взмахнул над головой Максима Бешеного бердышом, но не широким лезвием топора, а крючком обратной стороны, рванул казака за плечо с такой силой, что Максим не устоял на ногах и рухнул в песок, кривясь от боли: острый крюк проткнул кафтан и впился в лопатку намертво.

К атаману на выручку кинулись казаки, но тут вдоль насыпной стены на них навалились подоспевшие с других стругов стрельцы Головленкова приказа в малиновых кафтанах, сбили и погнали к непрочной городьбе, где все так же бухали пушки, благо пороха и ядер у Петушка было довольно.

Под Митькой и Аникеем рычал диким барсом и вырывался из рук поверженный казачий атаман.

— Покорись, черт бешеный! — вскрикнул Аникей и охнул: не успел перехватить руку казака, и получил крепкий удар. Под левым глазом вспыхнул алый кровоподтек. — Аль смерть красна тебе, непутевому? Надо же, едва око не вышиб совсем!

— Казаку не на плахе умирать! — хрипел Максим и сплевывал попавший в рот песок. Лицо кривилось от боли и натуги: Митька заломил ему руку за спину, Аникей кушаком стянул локти. — Убейте лучше, стрельцы! Не сдавайте воеводе, Христом Богом заклинаю!

— Вот дура необузданная! — беззлобно ответил Митька Самара, забыв, что сам минуту назад едва не рухнул на песок двумя кровавыми половинками. — Живому да не думать о жизни! Побьют ежели тебя здесь, кому от того польза? Детишкам? Аль женке твоей?

— Мне польза, стрельцы! О-о! Пустите меня к моим казакам!

Когда Аникей переворачивал казачьего атамана со спины на живот, Максим успел увидеть, что около пушек бились еще его казаки, а среди них верный друг Петушок. Какое-то время огненно-рыжая простоволосая голова была видна над разбитой земляной стеной, потом к этому месту прихлынули малиновые стрелецкие кафтаны; недолго клубились дымки пищальных и пистольных выстрелов, слышался сабельный перезвон, крики дерущихся людей. Поблизости стонали и корчились от боли десятки пораненных… Потом, кроме этих стонов, ничего не стало слышно, прибрежная волна бесшумно наползала на песок, окатывая несколько тел, упавших на грани суши и моря.

— Ну, вставай, атаман, — негромко выговорил Аникей Хомуцкий. Он помог Максиму подняться на ноги, потом посмотрел на Митьку Самару — у того из пораненного плеча на кафтан просачивалась кровь. К ним со стороны земляного городка подбежал Еремка Потапов, возбужденный, с огромной ссадиной на лбу — угостился, не иначе, в рукопашной драке от какого-то дюжего казака! Хомуцкий распорядился:

— Перевяжи Митяя, да ступайте оба к челну. Вона наши стрельцы тамо врачуют друг друга!

К берегу, где темнели стрелецкие челны, сводили из земляной крепости взятых в плен казаков и мятежных стрельцов, многие из которых были ранены. Им также накладывали повязки, помогали разместиться на шатких челнах.

Приметив в толпе рыжеволосого Петушка, Максим Бешеный криво улыбнулся побитыми в рукопашной свалке со стрельцами губами, сказал караулившему его Аникею Хомуцкому:

— Сберег дружка мне Господь. Да к лучшему ли? Эх, сколь наших братков полегло… Не отбились!

— Не надо было долго сидеть здесь, покудова вас не налапали в гнезде, как наседок в плетеной корзине, — негромко, оглянувшись, выговорил пятидесятник. — И моих трое стрельцов из Самары теперь к дому не придут… Эх, жизнь наша подневольная, берут тебя кому не лень только, голова стрелецкая под стать разменной полушке, всяк над ней господин!..

Максим Бешеный с интересом вгляделся в лицо своего ухватителя и в глазах пятидесятника прочитал тоску и отчаяние. Что-то похожее на жалость к этому человеку шевельнулось в душе сурового казацкого есаула…

На острове по велению походного воеводы князя Львова стрельцы копали могилу для погибших мятежников. Своих же мертвых сотоварищей сносили к челнам везти в Астрахань к семьям. А кто прислан в эти края из Москвы или из других городов, тех под колокольный звон на городском кладбище схоронят с глухой исповедью.[79]

За скоротечным, но отчаянным боем не заметили, как туман оторвался от моря и растворился в легком ветерке. Теперь отчетливо виден северный берег Хвалынского моря, и после полудня с поднятыми парусами флотилия князя пошла от острова Кулалы на запад. Когда приблизились к берегу на расстояние в полверсты, многие стрельцы со стругов приметили двух верхоконных, которые до густых сумерек сопровождали струги, едучи вдоль воды, а потом растворились во тьме.

Кто были эти всадники? На этот вопрос мог ответить атаман Максим Бешеный. Но он и его товарищи, повязанные, лежали в трюмах в ожидании скорого и страшного суда астраханского воеводы, а потому и не могли видеть уходящих на северо-запад в верховья Яика Ивашку Константинова и Мишку Нелосного с горькими вестями к атаману яицкого казачества Леско.

Глава 3

В городе Астрахани

1

Осторожно, ногой нащупывая каменные ступеньки, воевода князь Иван Семенович Прозоровский, сутуля широкую спину, спустился в подземелье. Ради княжеского бережения его сопровождали дьяк воеводской канцелярии и два стрелецких командира, дежуривших в тот день при воеводе, хотя с дыбы у астраханских палачей — не рыба с крючка! — еще никто своей волей не срывался, чтоб счастливо уйти…

В душном и вонючем подземелье, куда свежий воздух поступал только через входную дверь, при трех масляных горелках по углам, за грубо сработанным, но крепким столом сидел подьячий в мятом сером кафтане и с большой заплаткой на правой поле, словно в то место кто-то сунул нарочно горящей головешкой. Перед подьячим лист исписанной бумаги, справа заточенные, а слева исписанные перья. Насупротив, на темной, серым камнем выложенной стене, изогнувшись, висел на вывернутых руках один из главных заводчиков яицкого мятежа атаман Максим Бешеный.

При появлении князя, боярина и воеводы Ивана Семеновича подьячий взвинтился головой от стола к низкому своду пытошной, и так, с согнутой шеей, поспешил навстречу грозному воеводе, держа перед собой легкое плетеное кресло.

— Оставь! — сурово осадил проворного подьячего Иван Семенович, с трудом принуждая свой организм дышать затхлым и смрадным воздухом, от которого сразу в висках начинало стучать. — Ныне нет у меня времени долго с вором балясы точить! Что нового с последних пыток речил сей вор? Должно, не шибко таился? Ведомо же, где конь катается, тут и шерсть остается! Где водырь идет, там и стадо бредет! Ну, что прознал от головника воровского?

Подьячий покосился на казачьего атамана. Голый по пояс, с рваными следами ударов плети на плечах, на спине и на заломленных руках, исхудавший и заросший до звериного облика, Максим Бешеный огромным усилием воли поднял голову. В его черных глазах отразился блеск горелок. Рот раскрылся, запекшиеся в крови губы шевельнулись, но вместо слов послышался лишь протяжный стон. Из недавно рассеченного чем-то острым лба на лицо стекала темная кровь, запекаясь на бровях и в усах…

— Твердит вор Максимка, — пояснил долговязый, с длинной бородой подьячий, — что стрелецкого голову Богдана Сакмашова волей казацкого круга показнили за его лихоимство и звероподобное отношение к яицким казакам, за утайку жалованья стрельцам и в том же, дескать, грозились и астраханскому воеводе… — сказал и тут же умолк, испугавшись не своих, а переданных атаманом слов.

— Что сказывал сей вор про Гришку Рудакова и о сошедших с ним воровских стрельцах? — Воевода и князь сурово глянул на сникшего казачьего атамана, но тот не видел гнева в больших полувыпуклых глазах Ивана Семеновича, не уловил жестокой усмешки, мелькнувшей на его губах: ему ли, воеводе и князю, всерьез принимать какие-то угрозы от шатучих людишек, которые носятся в иную годину по просторам России под стать ветром гонимым кустам перекати-поля!..

— Про Гришку Андреева сына Рудакова сказывал вор Максимка, — поклонился подьячий поясно, — что тот со ста и тридцатью стрельцами сошел с острова Кулалы в море на сыск воровского атамана Стеньки Разина, чтоб тако же пристать к воровству и разбою. А что с ними случилось по ушествию, того он, вор Максимка, не ведает.

— Кто первый зачинщик яицкого мятежа? — почти выкрикнул князь Иван Семенович, с трудом уже втягивая в себя воздух пытошной, от едкой копоти начало щекотать в носу и щипать глаза. — И кто из воров саморучно стрелецкого голову Богдана Сакмашова сажал в мешок? О том сказал ли доподлинно?

Воевода тяжело шагнул к стене с крючьями, потянул было руку рвануть бывшего атамана за бороду, но озноб омерзения сковал брезгливого князя: усы и борода пытаемого залиты темной кровью.

— Эко! Где кат Офонька? — вырвалось у раздраженного упрямством казака воеводы. А еще из-за вони в подземелье, из за того, что приходится вообще заниматься какими-то ворами да разбойниками, а не досугом в семье и на природе…

— Кат Офонька отпущен мною домой отобедать, князь воевода Иван Семенович, испуганно замигал глазами подьячий, ожидая гнева на свою голову. И поспешил ответить на воеводский спрос по делу: — Поименных зачинщиков яицкого мятежа вор Максимка Бешеный не назвал, отговариваясь, что в тую самую пору не был на берегу Яика, а в городе собирал казаков и стрельцов к походу на Кулалы.

— Ну ин быть по тому его сказу, — у князя Ивана Семеновича в голове словно тысяча кузнечиков затрещали, один громче другого. Он чувствовал, что еще десять минут, и стрелецкие командиры, которые в безмолвии стояли за его спиной, вынуждены будут уволакивать его из пытошной под руки, совсем потерявшего сознание. — Подай, Прошка, именной список всем яицким ворам и изменщикам. Государь-батюшка Алексей Михайлович повелел пущих воров слать к сыску на Москву. Сколь их тут?

— Сто и двенадцать воров, батюшка князь и воевода. Все пытаны, да с пыток мало винились в своем воровстве.

— Та-а-ак! — Воевода взял поданное подьячим Прошкой перо, согнувшись над столом, начал делать пометки в списке. — Сих воров повесить принародно, а кои без пометок — сковать и отправить за крепким караулом в Москву. — Князь Иван Семенович ойкнул, покривившись из-за тупой боли в пояснице, разогнулся. Отдав распоряжение дьяку, повернулся к двери… И вдруг резко обернулся к стене с крюками. — Ты что это, вор, расплевался при упоминании имени великого государя и царя?

Максим Бешеный, сплюнув кровавый сгусток на затоптанный и давно не мытый дощатый пол, не ответил воеводе, а уставил сначала удивленный, а потом скорбно-укоризненный взгляд на одного из стрелецких командиров. Из намученного горла — кат не раз душил казачьего атамана петлей, подтягивая казака вверх, вырвались хриплые слова, которых и разобрать поначалу было непросто:

— Молил же — убейте меня… Именем Господа молил… Вот, теперь зри, коль совесть не вовсе замутилась, как воевода моими муками тешится… И другим казакам не слаще приходится… Кто на Кулалах остался, те счастливее нас…

От жутких, с обидой за дарованную жизнь слов у Аникея Хомуцкого закаменел затылок. Все это время он мучился угрызениями совести — неужто и в самом деле они с Митькой Самарой там, на Кулалах, сделали не то? Сохранили человеку жизнь, а жизнь, получается, стократ хуже мгновенной в бою смерти… Вошел в пытошную, увидел Максима и содрогнулся человеческой бессердечности… Надежду имел, что не признает его казак. Ан признал! Без малого год минул с того памятного боя на диком Кулалинском острове, год в мучительных пытках! И пытки завершатся либо повешеньем завтра поутру, либо отправкой в Москву. А на Москве у Петра и Павла[80] каты куда сноровистее супротив астраханских!

Аникей не сдержался и, полагая, что суровый сверх всякой меры воевода не видит, трижды истово перекрестился. А может, почуяло вещее сердце, что минет некоторое время, и он сам, на этих же крючьях, с вывернутыми руками повиснет в полуобмороке. А князь и воевода Прозоровский крепкой рукой в ярости будет драть ему бороду, обзывая тако же вором и изменщиком, потатчиком сбежавшим разинским ворам! И эти торопливые крестные знамения припомнит…

Воевода, должно, разглядел тень перекрестившегося пятидесятника, резко повернулся и, сурово насупившись, зло спросил:

— Жалеешь вора, стрелец? Откель вор Максимка тебе ведом? Ну, живо сказывай, да без уверток, не то…

Аникей с трудом оторвал взгляд от жгучих продолговатых глаз казака, сдерживая невесть с чего закипевшую в душе злобу, с открытым вызовом ответил:

— Ведом мне казачий атаман по сражению на острове Кулалы, потому как мною да стрелецким десятником Митькой Самарой взят с крепкого боя и повязан! А еще воистину молил Максим не вязать его, а жизни лишить, потому как смерть и вправду для него была бы легче этих пыток!

Воевода крякнул в кулак, пристально посмотрел на пятидесятника, кивнул кудлатой головой, увенчанной высокой боярской шапкой, не преминул заметить:

— Не надо было воровать да разбойничать, так и не висел бы теперь на крюках! Вот так-то! Изготовь, дьяк, воров всех до единого на завтра. Кого к казни, а иных к отправке на Москву за крепким караулом. — И к другому стрелецкому командиру, высокому, тонкому в плечах: — А тебе, стрелецкий голова, быть при том карауле за старшего. С собой возьмешь и этого жалостливого пятидесятника да его же стрельцов: сумел ухватить воров в сражении, сумеет и до Москвы довести в сохранности. А по таковой рисковой службе от государя и царя Алексея Михайловича будет вам великая милость и подарки.

Помолчав малость, воевода снова озадачил дьяка:

— Поспешать надобно! Ныне поутру прибегал ко мне с гостинцами кизылбашский тезик Али из Решта. Тезик, прознав, что сын покойного ныне великого шаха Аббаса Сулейман отправил супротив воровских казаков сильный флот в пятьдесят кораблей, уверовал в неминуемую погибель воровских казаков, одним из первых персов поспешил к торгу в Астрахань. Ан вышло не по его расчету и к великой его и нашей досаде! Сатанинский сын Стенька Разин бесовским вспомоганием, не иначе, ухитрился уйти от шахского флота счастливо, а теперь вот уже и под Астраханью объявился будто! Вещал тезик, что разинские-де казаки настигли один его корабль и пограбили подчистую, как мыши чулан с салом! А на втором корабле он ушел-таки от воров в Астрахань…

— Стало быть, батюшка князь воевода, — напомнил услужливый дьяк с поклоном, — слух от вчерашнего дня с митрополичьего учуга о нападении казаков и о побрании харчей не был спьяну.

— Нагулялся воровской атаман! Жарко ему стало в Хвалынском море, от сильного шахского флота бежал в беспамятстве! Норовит мимо Астрахани на свой голутвенный Дон проскочить! — и князь Иван Семенович ногой притопнул, выказывая свой праведный гнев.

— Не проскочит, князь и боярин Иван Семенович, — заверил стрелецкий голова с поклоном воеводе. — Хотя… как знать, — и он, сам того не ожидая, заговорил не столь уверенным тоном и о другом, о чем и помолчать бы не грех иной раз: — Говаривают люди, увидел волк козу, так забыл и недавнюю грозу.

Воевода снизу вверх уставил на стрелецкого голову тяжелый взгляд, переспросил:

— Про какого волка речешь, голова? Про этого, что на дыбе?

— Нет, князь и воевода Иван Семенович, — отмотал бородатой головой Леонтий Плохово. — Этот на крепкой привязи. Я говорю о Стеньке Разине да о наших стрельцах.

Князь Иван Семенович покомкал бороду, глянул на избитого, чему-то мученически улыбающегося казачьего атамана Максима Бешеного, крякнул, прикрыв рот ладошкой. Не сказал, но подумал про себя: «Ох и умен стрелецкий голова! Умен… Далеко глядит и с опаской. То так! Была бы шуба, а вши всегда заведутся всенепременно. Ишь, даже вор Максимка заулыбался, знать, какая-то надежда на сердце пала… Потому и надобно Стеньку до Астрахани ни в коем случае не допускать! Кто знает, что у большого вора на уме…» Сказал в некоторой задумчивости, словно сам себе не крепко верил:

— Князь Львов вышел встречь Разину, — и поворотился к выходу из смрадного подземелья. — Этих вот, яицких воров побил и полонил, побьет и Стенькину ватагу. Мнится мне, бежит вор-атаманишко от шахова флота сильно щипанным, не в той уже силе, с коей уходил!

Аникей Хомуцкий, покидая пытошную последним, оглянулся: подьячий ворошил на столе бумаги, Максим Бешеный загоревшимися глазами смотрел на стрельца и как бы говоря: «Объявился атаман Степан Тимофеевич! Объявился через год после их поражения на Кулалинском острове! И теперь-то воеводам и боярам лихо придется! Карасями завертятся на раскаленной сковородке! Эх, жаль, на дыбе я, а не на атаманском струге! И свезут меня завтра отсюда к виселице или на струг, только до Москвы боярской…»

Таясь от подьячего, Аникей сделал Максиму дружески ободряющий жест рукой — держись, атаман, не конец света еще!

На следующее утро, тихое, но пасмурное, в присутствии избранных горожан, при сильной охране из солдат иноземного строя пятьдесят восемь казаков были повешены… Остальные забиты в кандалы, однако отправка их по Волге задержалась событиями, грянувшими под Астраханью. Слухи о скором возвращении казацкой вольницы из похода в кизылбашские земли носились по городу уже несколько дней. Об этом, таясь воеводских ярыжек, шептались горожане и посадские. Озираясь по сторонам, нет ли рядом сотника или пятидесятника, шептались стрельцы. Со страхом говорили о разинцах стрелецкие командиры и приказные люди в воеводской канцелярии. Да и оба воеводы — старший Иван Семенович и его брат полковой воевода Михаил Семенович крепко были обеспокоены задержкой известий от князя Львова. Третий день уже минул, как ушел он с четырьмя тысячами стрельцов, а вестей о скорой победе все нет и нет.

И вот грянул гром средь ясного неба! В Астрахань на легком струге примчался вестник, и скоро весь город уже знал, что князь Семен Иванович Львов идет со своими стругами, а за ним плывут струги Степана Разина! Только казаки идут не побранными в полон и не в цепях, а с милостивой царской грамотой! По этой грамоте все вины перед государем казакам отпущены, и они могут возвратиться к себе на Дон, отдав астраханскому воеводе морские струги да большие пушки. И еще обязан был атаман отпустить от себя в прежние полки приставших к его ватаге шатучих стрельцов…

— Быть в Астрахани от воров большой смуте! — метался по залу воеводской канцелярии плотный телом и невысокий ростом князь Михаил Семенович, по натуре своей человек нетерпеливый и на руку скорый. Он побуждал старшего воеводу напасть внезапно, всей силой и разметать в пух и прах воровское скопище. — Надобно ударить по Стеньке сотней крепостных пушек, а опосля пушек взять их в бердыши, едва воровская рвань причалит и сойдет со стругов на астраханский берег. Коль сам страшишься государева гнева, пусти со стрельцами меня! На мне и ответ будет перед великим государем, ежели что не так сотворю!

Более сдержанный и осторожный Иван Семенович, оберегая брата от необдуманных поступков, напомнил:

— Аль забыл ты, князь Михаил, яицкого голову Яцына да нами посланного туда же горемыку Богдана Сакмашова? Их-то побили не казаки, а свои своровавшие стрельцы! Теперь те воры у Стеньки в ватаге, а здесь, в городе, их родичи и друзья закадычные! Вот и рвет мне душу опасение: а ежели и наши стрельцы заворуют? Да тутошние баламутного образа мыслей посадские с горожанами к ним прилепятся? Не миновать нам с тобой тогда хлебать сверх всякой меры волжскую водичку. Не-ет, уволь, брат Михаил, от такого счастья! Была у меня от великого государя еще прошлым годом к Стеньке в Яицкий городок писаная грамота, ее и послал я с князем Львовым к Стеньке и предъявить велел, ежели не явится возможности нечаянно как-то враз побить вора! Теперь и будет та грамота нам в оправдание за то, что спустили казаков на Дон. А струги, да пушки, да персидский полон повелю у казаков отобрать сполна! Ну, а с Разиным на Дону пущай московские бояре да воеводы дерутся, у них стрелецких полков куда как много!

Князь Иван Семенович Прозоровский в своих опасениях за астраханских — да и московских тоже! — стрельцов оказался весьма близким к истинному положению дела. Когда 25 августа 1669 года к астраханскому берегу пристали коврами устланные разинские струги, а на берег сошли не оборванные голутвенные, которые уходили на Хвалынское море, а роскошно разодетые, обогащенные многой добычей чудо-казаки со своим удачливым атаманом-ведуном, восторгам горожан, посадских и стрельцов не было предела. Стрельцы, по своей природе те же полуказаки, живущие хозяйством и ратной службой, на примере разинской вольницы видели, чего можно достигнуть саблей при отважном башковитом атамане. И как тут было не проклясть свою безысходную судьбу, когда, работая день и ночь, мотаясь в походах за жалованье, едва сводишь концы с концами. А твои командиры на тебе толстеют, словно клещи майские, впившиеся в тело…

Сияющий парчовым халатом, позолоченным оружием, дорогими перстнями Степан Тимофеевич Разин, улыбчивый и счастливый, прошел со своей разодетой свитой к воеводской канцелярии, где его ждал князь воевода Прозоровский с иными стрелецкими командирами да с командирами полков иноземного строя. Следом за разинской свитой толпой ввалились в кремль астраханская голытьба и стрельцы посмотреть и узнать, о чем будет речь между недавними еще супротивниками. Поладят ли? Или за оружие схватятся?

У крыльца воеводской канцелярии казаки сложили бунчук, знамена, чуть в стороне были поставлены толпой пленные кизылбашцы, за которых казаки хотели получить с персидских тезиков выкуп. После этого Степан Тимофеевич вошел в дом к воеводе, пробыл там немалое время, а когда вновь вышел на крыльцо и поднял с ковра свой камнями украшенный бунчук,[81] снова улыбчивый и приветливый, горожане и астраханская голытьба грянули в его честь ликующее «ура-а!».

— Можно подумать, сам великий государь и царь Алексей Михайлович с царским обозом в город въехал! — зло выговорил воевода Михаил Семенович старшему брату, который так и остался стоять у стола, не подошел к раскрытому из-за духоты окну. — Моя бы воля — сорвать со стены пищаль да и убаюкать смутьянского атаманишку до всеобщего воскресения… А тамо пусть сам Господь рассудит, кто прав, кто виновен.

Иван Семенович покосился на роскошный иконостас — свой, из Москвы вывезен! — перекрестился и смиренно вздохнул. Послушал взволнованный рокот толпы за окном, благовест в церкви на дальнем посаде, отметил про себя, что надобно будет звонаря после ухода казаков малость посушить в пытошной над жаровней, чтоб неповадно было славить вора и тем самовольничать! Обращаясь к брату, распорядился:

— Прикажи, князь Михайло, стрелецкому голове Леонтию Плохово, не мешкая и часа, спроводить выборную станицу казаков в Москву, чтоб за все войско принесли государю повинную… А в сопровождающие пошли пятидесятника… как, бишь, его прозвище? Заботушки голову совсем забили…. Того, что взял в плен воровского атамана Максимку Бешеного! И пущай при заводных конях с нашей отпиской скачут по-вдоль Волги до Саратова, а потом на Москву сколь возможно скорее. И еще вот что, князь Михайло, — по служебному строго добавил воевода: — Ныне же на стругах посадить кандальных казаков яицких и сотню самарских стрельцов Мишки Хомутова в охранение и повелеть им ночью спешно идти прочь из Астрахани.

Князь воевода наконец-то решился подойти к окну, глянул на ликующую перед собором толпу и не без труда отыскал в ней — по сверкающему халату, по высокой бархатной алой шапке — Стеньку Разина, который с есаулами пробирался к воротам в сторону Волги, где стояли казацкие струги.

— Опасение у меня есть, князь Михайло, как бы не прознал сей вор о сотоварищах да не подговорил бы посадских отбить их из темницы… Заварится тогда каша на крови! А не хотелось бы…

— Исполню, князь Иван Семенович, — и с легким поклоном пошел было к выходу. — И то правда, надобно выдворить поскорее эту чумовую заразу прочь из Астрахани! — И князь Михаил колобком выкатился из канцелярии в переднюю горницу, поманил пальцем шустрого подьячего и распорядился привести к нему стрелецкого сотника Михаила Хомутова.

* * *

Остроглазый и пронырливый подьячий приказной избы Алешка Халдеев сыскал на квартире не только самого сотника Хомутова, но и добрый десяток самарских стрельцов при нем. И к немалому своему удивлению, рядом с сотником увидел подьячий еще красивую молодку в непривычной кизылбашской одежде и статного казака, лицо которого порчено шрамом на всю левую половину.

«Должно, полонянку приволок себе из похода казачина! — позавидовал подьячий, сам не промах погреться в иную стылую ночь у стрелецкой вдовы. — Вона, каков персик заморский! И руками мять не надо, вся медовым соком брызжет! Ишь, ворожея, глазищами как манит к себе, ровно омут темный…»

А когда разглядел Алешка богатый яствами и питием стол, уподобился хитрющей лисице, которая с лаской во взоре крадется к доверчивой наседке, якобы справиться о здоровье милых детишек — цыпляток…

— Дозвольте, служивые, прервать ваше понятное мне пиршество… — издалека начал было речь Алешка, стащив с головы скудную суконную шапку и торопливо крестясь на образа. Веселый хохот прервал его велеречивый словопоток.

— О-о, явился, приказная душа чернильная! — грохнул кулаком по столу Митька Самара. — Аль от воеводы сбег, чтоб во стрельцы писаться? А может, ищет подьячий место, где дают кошкам по ложкам, собакам по крошкам, а голодным по лепешке к окрошке?

Алешка Халдеев и рта не успел открыть снова, как другой стрелец прервал его веселой шуткой, от которой у подьячего спину потянуло, будто клещами на дыбе:

— Да нет, братцы! Сей воеводский подлазчик прознать хочет, где станом стоит Степан Тимофеевич, и сгубить атамана умыслил! Вот мы его саблей к стене приколем! — И потянул руку, только не к поясу, а к чарке, наполнил ее вином, хохотнул, глянув на побелевшего подьячего, позвал: — Что сробел? Не боись, мы люди смирные. Иди ближе, чернильная душа! На, пей чарку во здравие и во избавление от кизылбашского полона нашего сотоварища, самарянина Никиты Кузнецова!

Дважды звать к даровой чарке подьячего Халдеева еще никому не приходилось.

«Эге-е-ей! — смекнул Алешка, и под сердцем похолодело. — Тут у них и воровской разговор может пойти… Да и до сговора какого не далее одного вершка! Не иначе Никитка к стрельцам от вора Стеньки со смутными речами подослан! Ох, Алешка, остри свой ум, чтоб живу выбраться из воровского стана!»

Он принял чарку, перекрестился на образа, собрался с духом и молвил:

— Во здравие и за избавление… Только мнится мне, стрельцы, что ваш сотоварищ, избавившись от кизылбашского плена, те же кандалы, только мягкие да пьянящие, с собой и на Русь привез! Не так ли, Никита! — И, довольный своей прозорливостью, подьячий засмеялся, приметив, как заалели смуглые щеки персиянки. — Совет да любовь вам, молодые! — и прежде чем Никита Кузнецов успел что-то сказать, он выпил чарку одним духом, утер губы ладонью, поясно поклонился и приступил к делу: — А теперь, служивые, о службе речь. Полковой воевода князь стольник Михаил Семенович Прозоровский призывает к себе по срочному делу сотника Хомутова.

— Эва! — воскликнул сотник, с сожалением отодвигая недопитое в кружке вино, усмехнулся. — Мы гулять, а нас на дело звать! Ну, коли сам царский стольник призывает, стало быть, надо идти без мешкотни.

У подьячего лицо поворотило на сторону, словно ненароком зубами даванул камешек, попавший в пшенную кашу.

— Что такое? — не понял Михаил Хомутов, уже привстав из-за стола. — Али зуб заныл?

— Моими зубами, братцы, можно ваши пульки от пищалей плющить! — отмахнулся Алешка Халдеев от такой догадки Хомутова. — Думается мне, грех великий будет от такого стола впопыхах и трезвым вашему сотнику убегать? Аль не прав я, стрельцы? И вам не жаль сотника?

Стрельцы рассмеялись намекам подьячего, а Михаил Хомутов озадаченно сдвинул брови, не понимая воеводского посланца.

Алешка пояснил свою задумку:

— Так ведь я мог и не вдруг отыскать нужного воеводе сотника! По городу в поисках такового таперича можно и час, и два, и три шастать. Вона на улицах какая кутерьма, страх божий!

Стрельцы, уже малость выпившие, снова дружно рассмеялись.

— Не прав медведь, что корову задрал; не права и корова, что в лес зашла! — выкрикнул возбужденный Митька Самара. — Не прав воевода, что лихого питуха послал, не прав и питух, что к бражному столу поспел! — Он набулькал подьячему в чарку, подвинулся, освобождая место рядом с собой.

Хомутов с улыбкой опустился на скамью, подвинул к себе отвергнутую было кружку.

— Ну, коль так, продолжай, подьячий, и далее бродить по тесным и темным астраханским переулкам, а то мы нашего освобожденца Никиту не до конца еще дослушали. Пей, братец, и без робости бери со стола закуски.

Подьячий действительно без всякого стеснения присунулся к вину и яствам, а хитрым ухом заодно и к стрелецкому разговору: когда состоишь на службе не в больших чинах, иной раз знание чужой судьбы или тайны важнее лишнего серебряного рублевика!

— Так вот, братцы, и очутились мы с Ибрагимом, — Никита глазами указал на горбоносого казака, лицом схожего на выходца из-за Кавказских гор, каковых Алешка Халдеев не единожды прежде встречал в Астрахани на торгах, в лихой ватаге Степана Тимофеевича, на струге под началом Ромашки Тимофеева, есаула доброго и храброго. Погромив невольничий центр — Дербень, Разин поплыл на юг. Добрались мы и до Решта, — Никита повернулся к «персиянке», ей одной пояснил: — Был я, Луша, в вашем доме, да он пуст оказался. Бежал тезик Али и тебя увез, едва лишь прознал о подходе наших стругов к городу. — И снова продолжил рассказ для всех: — Из злопакостного Решта послал атаман Разин доверенных посланцев в шахскую столицу город Исфагань, к самому шаху Аббасу, еще не зная, что старый шах скончался, а на троне восседал его двадцатилетний сын Сулейман…

— Эх, меня там не было! — воскликнул Митька Самара и, малость захмелев, гребанул пятерней по темным волосам. — Святую Москву не видел еще в жизни ни разу, так хоть Аббасов стольный град поглядеть…

Никита Кузнецов невесело улыбнулся, потом лицо его стало суровым, и он с какой-то незнакомой стрельцам резкостью высказался:

— Москва, брат Митяй, от нас не уйдет! А что в Исфагани не бывал ты тогда, считай, что матушка родила тебя в счастливой сорочке!.. Ну, так далее слушайте, о деле… Мыслил Степан Тимофеевич выпросить у шаха свободные земли на какой-нибудь реке и там поселиться всем войском, чтоб вновь не попасть под суровую цареву руку. Однако ж царь московский успел уведомить шаха своей грамотой, список с которой Степану Тимофеевичу опосля передали тамошние подьячие за приличное золото. Ту грамоту Степан Тимофеевич читал при казаках, и вот ее слова: «Брату нашему Аббасу шахову величеству, своей персидской области околь моря Хвалынского велеть обереганье учинить, и таким воровским людем пристани бы нихто не давал и с ними не дружился, а побивали бы их везде и смертью уморяли без пощады…»

Никита потянулся к кружке, хлебнул глоток. По обе стороны рта обозначились глубокие морщины, которых Митька Самара ранее у него не примечал. И седина у Никиты на висках появилась преждевременно, не от прожитых годов, а от лихих дней на чужбине.

— И что же? Неужто шах послушал чужого государя? — спросил сотник Хомутов, косясь на подьячего. Тот ел жареную рыбу, глядя на смиренно сидящую около Никиты «персиянку» с русским, похоже, именем, и по давней служебной привычке ушами водил, словно заяц, выслушивая отдаленный лай гончих псов.

— Еще как послушался! — через силу сказал Никита Кузнецов. — Шах повелел атамановых посланцев, безоружных, схватить и предать лютой смерти… Только мы об этом уже спустя много дней прознали. Казаки никакой беды себе не чаяли, когда жители Решта и тамошние шаховы солдаты нечаянно грянули на нас боем… Многих мы оставили на улицах Решта, многих недосчитались, прибежав на струги… Только побитыми до смерти не менее четырех сотен. А многих кизылбашцы уволокли в неволю… Вот таков был ответ персидского шаха нашему атаману! — Никита еще одним глотком вина смочил перехваченное волнением горло, опустил глаза к столу и умолк.

— Ну и коварство в сердце персидского шаха! — с возмущением сквозь стиснутые зубы буркнул Оброська Кондак, приглашенный Митькой Самарой как хозяин их временного жилья. — Молод, а хуже пса цепного. Сколь раз так случалось — посланцев наших принимают в Исфагани, а потом пакости за спиною творят безбожные!

— У всех государей, должно, такое бесчеловечье в повадке, когда речь о черном люде заходит, — махнул рукой Михаил Хомутов, проявив крайнюю неосторожность в присутствии подьячего. Алешка тут же отметил эту фразу в своем сознании: по ней можно было кричать «Государево слово и дело» и тащить сотника в застенок!

— Эх, скорее бы домой! — Михаил глянул на раскрасневшуюся, улыбающуюся Лукерью и с затаенным вздохом подумал: «Как там моя Анница живет? И скоро ли увижу я свою русалочку?»

Никита, соглашаясь со своим сотником, согнул шею, что-то вспоминая, посидел молча, добавил то, что не успел досказать:

— Мы вот с Ибрагимом нашего походного атамана Ромашку из кизылбашской петли уже выдернули в бою на улицах Решта…

— Как же так — из петли? — взволновался Митька Самара и пустой кружкой о стол пристукнул. — Неужто удумали нехристи вешать российского казака? Вот жаль, меня там не было…

— Арканом за шею с ног сорвали, — уточнил Никита Кузнецов. — Аркан был к седлу привязан, вот кизылбашец и поволок Ромашку по камням. На счастье, Ибрагим был неподалеку, метнулся наперехват, аркан саблей пересек. А тут и я с казаками подоспел, отбили у псов шахских… Не один десяток голов ссекли, а своего есаула все же на струг укрыли, там и к жизни его воротили — горло крепко помяло арканом.

Михаил Хомутов, чувствуя в голове легкий хмель от выпитого вина, через стол улыбнулся смуглому Ибрагиму. Горец, слушая Никиту, изредка цокал языком, покачивал черноволосой кудрявой головой, шевелил, словно рысь, длинными густыми усами и вставлял, непривычно для слуха растягивая слова:

— Ка-ароший казак Ромаш! Цх, как барс злой! — Или, если речь шла о нем самом, смущенно разводил руками в длинных обшлагах: — Так нада была! Себя спасал, Ромаш спасал, на струг тащил в руках…

— Куда же вы из Решта бежали? — спросил Митька Самара, неосознанно жалея, что ему пришлось здесь биться со своими же, русскими стрельцами и казаками, а вот Никита из кизылбашского похода воротился со знатным дуваном. И серебра, надо думать, везет немало. Хватит и дом достроить, и скарбом да скотиной обзавестись.

«Только и заботушки теперь у Никиты, как с Лушей быть?» — усмехнулся про себя Митька, ибо знал, что дружок его не гуляет от своей Парани, каковой мужской грешок водится за ним самим. А он, Митька, повезет из тяжкого похода домой не серебро в награду за ратный подвиг, а глубокую, неизгладимую червоточину в сердце, что ухватил казацкого атамана на лютую казнь в воеводских застенках. И вина Максима Бешеного лишь в том, что тако же хотел сойти в море перекинуться боем с извечными врагами кизылбашцами.

Митька тяжело выдохнул, стряхнул невеселые думы, вновь вслушался в рассказ Никиты.

— Как малость пришли в себя от конфуза, повел нас Степан Тимофеевич к другому городу — Ферах-Абаду. И тамо помстили кизылбашцам такой же мерою — объявили жителям и тезикам, что пришли, дескать, казаки к городу торг вести. Сошли на берег с товарами, ден пять мирно менялись, кто чем успел обзавестись, а потом сделал атаман условный знак — двинул шапку со лба на затылок! Тут уж казаки маху не дали! Повелел нам Степан Тимофеевич брать как можно больше в плен знатных горожан, да тезиков, да военных начальников, чтоб потом обменять их на пленных товарищей. Ну, мы и похватали и тезиков, и их товары. В городке Ферах-Абаде на нас напал отряд шахских сербазов, не менее полутысячи, однако мы их побили, начальных людей побрали в полон. А бедных горожан и рыбаков — ни одной души не обидели, в том на атамане ни единого пятна нет!

Никита посмотрел на сотника Хомутова, тот опустил голову, и трудно было понять, слушает ли он рассказ земляка, о своем ли чем печалится.

— Там же, в Ферах-Абаде, — вспомнил Никита, — казаки изрядно погромили пригородный дворец бывшего ихнего шаха Аббаса и растащили из дворца немалые пожитки. После всеобщего дувана мне досталось вот это…

Никита покопался в суме и вынул дивной работы подсвечник на витой ножке вышиною чуть больше пяди[82] и с шестью рожками вверх, которые оканчивались небольшими золочеными тарелочками с шипами, чтоб крепить на них свечи.

— Ух ты-ы, — выдохнули почти разом стрельцы, а Митька Самара только затылок почесал — за такую вещицу можно новый дом приобрести, ежели продать знающему толк в изделиях купчине!

— Знатная вещь, Никита, — оценил подсвечник с первого взгляда Михаил Хомутов и присоветовал: — Только ты, Никита, припрячь ее. А лучше продай здесь, в Астрахани. Не приведи Бог — дознаются воеводы, не удержишь ее в своих руках, попомни мое слово. Деньги куда сподручнее везти в Самару.

— Ну нет, братцы! Это я гостинец приготовил Паране, — со смущенной улыбкой ответил Никита и с какой-то виной в глазах глянул на Лукерью, которая все так же спокойно поглядывала продолговатыми синими глазами на стрельцов, слушала их разговор и радовалась: снова среди единоверцев!

Никита сунул подсвечник в суму, туго завязал веревку. Митька Самара перехватил алчно заблестевший взгляд подьячего и так даванул пальцами локоть Халдеева, что тот едва не подавился куском.

— О-ой! Больно мне-е!

— Тогда держи язык за зубами, будешь и впредь есть пироги с грибами! А о том, что здесь видел и слышал, — молчок! Иначе голову срубим, как гадкому куренку. Уразумел, чернильная душа?

— Помилуй Бог, стрельцы! Вещь и в самом деле богатая, но она у Никиты по праву трофея, с бою у нехристей взята, не сворована.

— Ну то-то же! — миролюбиво проворчал Митька, разжимая словно железные тиски на локте подьячего. — Сказывай, Никита, что да как далее было на Хвалынском море. А мы еще по кружке выпьем! Еремка, не спать за столом! Наливай всем по равной мере! А огниво твое мы к ночи у тебя отымем все равно…

Стрельцы посмеялись — огниво Еремки Потапова после пожарища на новоселье у Никиты Кузнецова стало предметом их постоянных шуток над широколицым, в оспинках, стрельцом.

— Из погромленного города Ферах-Абада нагрянули мы на другой город, Астрабад. И там имели знатную добычу, а потом, чтоб отдохнуть и раздуванить добытое, подступили к полуострову Миян-Кале, что на юго-востоке Хвалынского моря.

— Поди, такой же песок, как на нашем Кулалинском острове, — вспомнил Михаил Хомутов события после Яицкого мятежа и свой поход на злосчастный остров.

— Тот полуостров загораживает от северных ветров большой Астрабадский залив, и тянется он от берега с запада на восток расстоянием до трех десятков верст, но весьма узкий и низкий, — пояснил Никита, покручивая между ладонями коричневую обожженную кружку с недопитым вином. — Земля по большей части песчаная, в низинах непролазные кусты, а в иных местах залегли болота. В западной части Миян-Кале выходит к берегу. Там, братцы, дивный лес, а в лесу построен роскошный шахский дворец. Вот этот лес и облюбовал Степан Тимофеевич, в нем мы срубили себе походный городок, вокруг навалили засеки, возвели изрядной вышины земляной вал. В том городке и настигла нас кизылбашская зима, ветреная и малоснежная, с частыми штормами на море. — Никита зябко передернул плечами, словно из двери в прогретую спину вновь задуло стылым северным ветром. Искоса ласково глянул на Лукерью, бывшая московская монашка, пригубив вино, острыми белыми зубами откусила алый бок крупного яблока.

— Да с ветром казаку не привыкать жить, — продолжил свой рассказ Никита, чувствуя непонятное беспокойство и жар в груди, когда Лукерья ненароком трогала его плечо своим. — Лихо началось, как подступили к Миян-Кале шаховы полки и полезли боем на наш городок хуже упрямых муравьев! Сколь их там, кизылбашцев, побито было — не счесть! Да в один день начали нехристи метать в городок глиняные сосуды с вонючей черной жидкостью. Казаки было в смех, что такого гадкого кваса мы, дескать, не пьем! А когда метнули персы в городок запаленные факелы, да как начали гореть наша засека и землянки, тут и пришлось нам кинуть и шахский дворец, и городок в лесу да уходить по Миян-Кале подальше от берега. Засели за болотами, наспех возвели вал и поставили пушки со стругов.

— Да-а, — только и пробормотал Михаил Хомутов, понимая, как тяжко пришлось казакам на чужой земле, сражаясь не только с полками персидского шаха, но и с лютой непогодой: землянка в песке — не теплый срубовой дом с печкой! — Можно только вам посочувствовать…

— Верно, Михаил, тут-то и началось нам адово лихо! — И Никита провел рукой по щекам, словно стараясь согреть их, задубевшие от мокрого снега. — Холод, воды доброй нет, кусты рубим на топку, харчишки подъелись. Иные от болезней, особливо кто был тяжко поранен в сражениях, начали умирать. — Никита, а вслед за ним самарские стрельцы троекратно перекрестились, в мыслях помянув тех, кто остался лежать в далеких и ненадежных для укрытия песках.

— Чтоб как-то харчиться, пошел атаманов есаул Сережка Кривой на стругах к трухменскому берегу. Перед этим мы удачно побили близ Миян-Кале несколько шаховых кораблей, кои вознамерились было погромить наши струги, чтоб мы не смогли уйти в море. Шаховы корабли разбили, да в драке с трухменцами, добывая прокорм, погиб славный казак Серега Кривой…

Ибрагим завозился на лавке, цокнул языком и дернул с досады себя за усы:

— Вай, как атаман Разын убивался! Похожий на раненый барс по стругу бегал! Голова Серега к груди прижимал, как молодой невеста свой… — и горестно замотал головой, словно эта картина и по сию пору у него с глаз не выходит.

— То так, — подтвердил Никита. — Ближе Сереги Кривого у Степана Тимофеевича друга не было… Уже без Сереги ушли мы с Миян-Кале и остановились на Свином острове, неподалеку от города Баку. С острова сделали по весне и летом сего года удачливые набеги на кизылбашские города. И до того осерчал на нас шах Сулейман, что собрал большой флот, пожалуй, более пятидесяти кораблей, с пушками, с многими сербазами. Сказывали нам опосля, что было тех солдат шаховых до четырех тысяч и со справным оружием.

— Ух ты-ы! — ахнул сотник Хомутов. — Экая сила — полета кораблей! Вас-то на стругах, поди, в людях едва ли не вдвое меньше было! Как же вы ускользнули, коль счастливо дошли до Астрахани? Слух был у нас, невесть кем пущенный, что изрядно пощипали вас шаховы воеводы на море? Так ли?

Никита посмотрел на пораженного услышанным сотника, легкая улыбка пробежала по губам, отчего шрамом порченное лицо сделалось на миг отчужденным, даже злым, каким сотник прежде Никиту не помнил.

— Это какой-нибудь воеводишка попытался бы ускользнуть, себя спасая, да и сгубил бы свое воинство! А Степан Тимофеевич напрочь погромил шахова воеводу Мамедхана![83]

— Не может быть! — не поверил Михаил Хомутов, в растерянности посмотрел на кавказца Ибрагима, который хитро щурил глаза. И Митька Самара тоже головой закрутил в неверии: не прихвастнул ли дружок Никита по причине выпитого вина?

— Правду говорит браток Никита, — тихо подала свой голос до этого молчавшая Лукерья и улыбнулась, увидев, как раскрыл рот подьячий Алешка Халдеев от удивления: «персиянка» вдруг так хорошо заговорила по-русски. — По всем прибрежным городам после того сражения великий страх поднялся! Боялись персы, что казаки и на дальние от моря города теперь кинутся. Это мы уже прознали, в море встретив кизылбашские корабли, когда с тезиком Али в Астрахань плыли, понадеявшись на счастливое побитие казацких отрядов. Не я надеялась, — поправила себя Лукерья, — а тезик Али. По той надежде и в Астрахань поторопился первым пойти с торгами.

— Твоя правда, Луша, — согласился Никита. — Сражение это случилось незадолго до нашего возвращения на родину. Кизылбашские корабли пошли к острову, а мы на стругах и в челнах кинулись от острова в море. Мамед-хан подумал: удирают, дескать, казаки, спасаясь всяк сам по себе, его силы испугавшись! И повелел все корабли сцепить накрепко цепями, чтоб меж ними не проскочили казацкие струги.

— Цх, какой дурак, а борода белый! — выкрикнул Ибрагим, сверкая черными, чуть выпуклыми глазами. — Вах, дурак вышел полный!

— Отчего же — дурак? — не понял сотник Хомутов. — Надо думать, что хан этот весьма разумно распорядился.

Никита Кузнецов засмеялся, но глаза его оставались суровыми, словно в них, как темные тучи в озерной глади, отражались картины недавнего морского сражения.

— Вот-вот! Как сцепились меж собой кизылбашцы, тут и дал Степан Тимофеевич команду нашим стругам и челнам атаковать голову кизылбашского флота и корабль самого Мамед-хана! Облепили мы корабль, как осы кусок меда, секирами борта рубим, из пищалей сербазов сбиваем, а флот остальной стал похож на змею, коей голову вилами придавили! Корабли-то сцеплены, ни один не может подойти да пособить своему хану! Ну, прорубили мы ему брюхо да и сунули в утробу огонь. И едва успели отскочить на челнах — внутри рвануло так, что щепки столбом к тучам поднялись. Оказалось, у Мамед-хана был изрядный пороховой припас.

— Ух, так трещал! Будто старый сакля под каменный обвал попал! — выдохнул всей мощной грудью Ибрагим и кулаком волосатым потряс над головой от возбуждения. — К нам в лодка один доска свалился оттуда! — и он пальцем указал в потолок.

— Корабль начал тонуть, потянул за собой соседа носом в воду… Надо было это видеть, братки! — Никита покривил губы, поерзал на лавке, словно пламя далекого взрыва пекло ему спину. — Казаки полезли на корабли с топорами, стрельцы с бердышами, снасти рубят, сербазов сбивают. Не сдюжили кизылбашцы и начали сигать кто куда. Иные от нас на хвостовые корабли полезли, другие в воду, как будто по морю вознамерились идти к острову. Да не сыскалось средь них ни одного безгрешного, кого бы вода, подобно Иисусу Христу, на волнах сдержала. И только три корабля успели освободиться от собственных цепей и счастливо уйти прочь. Остальные все были побраны с тремя десятками добротных пушек. Мамед-хан пал в драке, а его сынка Шабын-Дебея и дочку полонили, чтоб за большой выкуп тезикам продать.

Досказав тяжкую историю своих скитаний на чужбине и на море, Никита взглядом попросил Еремку Потапова налить в кружки вина, поднял свою, оглядел друзей внимательным взглядом. Он готов был ущипнуть себя за ногу, чтобы еще раз проверить — нет, это не очередной сон, какие посещали его там, за морем, не один раз! Это явь, и он снова в России, среди друзей-единоземцев!

— Помянем, братцы, тех, кто сгиб в море, смытый волной, кто упокоился навеки в чужой земле. В день поминания усопших никто из родных не придет на их могилы. Только мы, там бывшие, в памяти или в тяжком сне еще не раз и не два пройдем каменными улочками да гиблыми местами клятого Миян-Кале…

Стрельцы, а от них и подьячий Алешка Халдеев не отстал, молча выпили, кинули в рот по щепотке хрустящей квашеной капусты или соленого груздя шляпку, а кто и по ломтику посоленной редьки. Кто захотел, отломил себе кусок жареного гуся или рыбы, а рыжий молчун Гришка Суханов выпил большую кружку терпкого свекольного кваса. На какое-то время каждый ушел в невеселые думы о семье, о вольной — стрельцам на зависть казачьей беспокойной жизни, о возможно скором теперь возвращении к привычному ремеслу.

Никита замолчал, в немалой сердечной тревоге и печали, чувствуя, как трудно в эту минуту решать свою судьбу Лукерье, легонько пожал ей локоть. И вспомнил ныне поутру происшедшую нежданную для них обоих и оттого стократ радостнее встречу…

Казаки гурьбой, с прибаутками и веселыми песнями сходили со стругов на астраханский берег. Иных тут же, словно пчелы лакомый цветок, облепляли женки и ребятишки; другой, истосковавшись по женской горячей ласке, с хохотом обнимал и прижимал к груди посадскую альбо городскую девицу или молодуху, целовал в пышущие огнем щеки, успев шепнуть нечто такое, от чего девка, отбиваясь, убегала в краске стыда, а молодки с оханьем опускали к земле озорные глаза.

Никиту Кузнецова никто на берегу не ждал, разве что ненароком мог очутиться здесь кто-то из самарских стрельцов. Крепко сомневался он, допустят ли стрелецкие головы своих подчиненных к свободному общению с недавними еще «государевыми изменщиками и ворами». Но когда, поправив мешок за спиной, по сходням сбежал на берег, в глазах зарябило от пестроты нарядов астраханских посадских и горожан, от обилия кафтанов московских стрельцов — голубых из Лопухина приказа, розовых — из приказа Семена Кузьмина, вишневого цвета — из приказа Федора Алексеева. Мелькали тут и там малиновые кафтаны стрельцов приказа Головленкова.

«Будто вся Москва ратная прибыла в Астрахань к возвращению казацкой вольницы», — отметил с тревогой про себя Никита и поспешил по выложенному камнями склону берега в сторону посада, над которым высились каменные стены и башни кремля. В толпе астраханских торговых гостей Никита приметил несколько человек в кизылбашских пестрых нарядах, удивился проворству и изрядной смелости персов.

«Ишь, басурмане! Не убоялись в столь смутное время по морю с товарами пуститься! У тезиков завсегда так, кто смел, тот первым куш съел…» И все же, словно бык на красную тряпку, насупился, готовый к всякой пакости со стороны недавних измывателей. Быть может, именно поэтому вдруг уловил мимолетное, казалось бы, происшествие: один из персов, натолкнувшись на пристальный взгляд Никиты Кузнецова, постоял так миг, ухватил кизылбашскую женку за руку и втиснулся плечом в толпу, норовя скрыться. Словно роковым ударом грома пораженный, скорее по наитию сердца, чем осознанно, Никита издали крикнул что было сил:

— Али! Сто-ой, перс поганы-ый!

Опознанный тезик, будто юркая ящерица в спасительную каменную трещину, еще глубже полез в толпу. Женщина, не понимая причины испуга тезика, растерянно оглядывалась по сторонам. И Никита, заглушая царивший вокруг тысячеголосый гвалт, снова заорал, как если бы от этого крика зависела его жизнь:

— Лу-уша-а! Это я, Ники-ита!

Никита увидел, что Лукерья раскрыла рот — должно быть, услышала его и вскрикнула что-то в ответ. Ее глаза вновь забегали по головам стрельцов, посадских и наконец-то увидели, как Никита, остервенело работая плечами и локтями, рвется к ней. Она сделала попытку остановиться, но, увлекаемая тезиком, снова на время пропала за рослыми фигурами мужчин в высоких шапках.

Наддав резвости локтям, Никита вырвался-таки из огромной плотной толпы пришедших поглазеть на разнаряженных казаков атамана Разина и увидел: кизылбашский тезик тащит Лукерью к воротам кремля, где снял себе у горожанина угол и лавку для торгов.

— Али-и, стой! Сто-ой, а то из пистоля подшибу, как бешеного вепря![84] — Никита распалился от неожиданно вспыхнувшего в нем гнева: вспомнился дербенский сарай, кандалы и галерные весла… Положил руку на пистоль, продолжая быстро подниматься по пологому склону вверх. Лукерья змеей извивалась, упорно рвалась из цепких пальцев тезика, отчего Али понял, что убежать от разъяренного уруса ему уже не удастся. Он встал, весь напружинившись в ожидании своей заслуженно роковой участи: стоит только недавнему колоднику крикнуть хоть одно слово, и от Али останется затоптанное в пыль раздетое и рубленное саблями тело, которое астраханские воротники[85] тут же, кровяня землю, за голые ноги сволокут и спихнут в ров, на корм бродячим псам и черной птице.

— Никитушка, братец ты мой! — дергая руку, заговорила Лукерья, радостная, сияющая синими-синими глазами. — Как я рада тебя видеть! — И, повернувшись к тезику, со злостью крикнула ему в лицо: — Да перестанешь ты меня мучить, нехристь?! Руку до синяков перемял! Чего в сполошился? Неужто не признал Никиту?

Али что-то невнятное пробормотал, не в силах вынести жгучего взгляда Никиты, у которого даже шрам на щеке побелел, а складки у сжатого рта обозначились еще жестче.

С трудом удерживаясь от желания нажать курок пистоля или выхватить из ножен кривую кизылбашскую адамашку, Никита через силу разомкнул стиснутые зубы, подавил в себе бешено рвущуюся жажду отомстить тезику за предательство…

— Напротив, Луша… Оттого и побелел поганый тезик, что признал Никиту-колодника! Собака палку издали чует, не верно ли сказано, Али? Ну, что смолк, ровно сом под корягой?

Тезик нервно кривил тонкие губы, отчего у него дергались длинные отвислые усы, глаза бегали взглядом то на Никиту, то на Лукерью, то с надеждой увидеть кого-либо из стрелецких командиров, чтобы крикнуть себе в защиту. На лбу у него выступили крупные капли холодного пота, и, стараясь смахнуть их, Али выпустил руку Луши.

— Братец мой, здоров ли? — несдерживаемая более тезиком, Лукерья кинулась Никите на грудь, охватила шею. Сомлев вдруг сердцем, Никита, не отдавая себе отчета, обнял Лукерью и почувствовал на губах пьянящий поцелуй мягких, сладостных губ молодой девицы.

— Луша, ты что? — Никита с трудом выдохнул, откинул голову и с виной во взоре поверх женской головы глянул на тезика, не зная, взял тот в женки бывшую монашку или все еще нет… И по этому робкому взгляду Али понял — бешеный урус от одного только поцелуя его своенравной и такой непонятной все еще невесты, а не жены, превратился в ручного котенка… Сама того не сознавая, Лукерья своей порывистой искренней нежностью предотвратила неминуемое кровопролитие.

Лукерья, сама смутившись своей смелости, сняла руки с плеч Никиты, чуть отступила, а глаза, сияющие, все глядели и глядели в лицо так сильно изменившегося, словно повзрослевшего Никиты.

— Отчего, братик Никита, бранишь ты тезика? — спросила она с явной тревогой. — Разве не он укрыл тебя в своем доме от шахского сыска? Разве не он свез тебя по моему настоянию в Астрахань? И вот ты среди своих, живой… И я, тебя встретив, от счастья, прости глупую бабу, даже голову потеряла… Да, по правде говоря, — быстро добавила Лукерья, словно боясь своей же откровенности, — я и умолила тезика взять меня в Астрахань, чтоб помолиться в русском соборе да здесь о тебе поспросить жителей. И повидаться с тобой еще разок, ежели не съехал в свою Самару, к Паране с детишками… А ты еще, к счастью моему, тут, у пристани оказался.

Тронутый искренностью ее душевного порыва, Никита все же не удержался от кипевшего в нем недавнего порыва ярости, вновь сурово глянул на кизылбашца, который нервно теребил кисти опояски, не решаясь взять Лукерью за руку и увести прочь от этого опасного человека в казацком голубом наряде.

— А ты, Луша, спроси… спроси тезика Али, куда он меня отвез? В Астрахань ли? А может, в Дербень на невольничий рынок? И не за тридцать ли аббаси, как Иуда Иисуса Христа, продал он меня в галерные каторжные работы?

Лукерья, широко раскрыв враз потемневшие глаза, безмолвно всплеснула руками и прижала их ладонями к лицу, словно отказываясь верить услышанному.

— Братка Никита… да разве такое…

— Да-да, милая Лушенька, — с горячностью вырвалось у Никиты. При виде враз закаменевшего красивого лица Лукерьи ему захотелось взять ее руки в свои и прижать к груди, где тяжело — от этой ли радостной с ней встречи, а может, от недавней быстрой ходьбы? — бухало молодое сердце. — В Дербене я очутился на галере, а не в родной Астрахани! И только пришедшие казаки Степана Разина вызволили меня с галеры. А в Астрахань я вот только-только на берег сошел… Не иначе как Господь Бог навел меня на тебя и на… твоего тезика. Мыслил, когда по морю ходил с казаками, ежели встречу — снесу голову за коварство! А тебя увидел — и злость прошла. Может, до поры до времени упала на дно души, не знаю…

Лукерья медленно, словно это стоило ей огромных усилий, повернулась к тезику Али и с таким укором посмотрела в его глаза, черные, бегающие, что тезик окончательно растерялся. Он понял: если и сохранит себе жизнь, то Лукерью потеряет окончательно! Это так же верно, как и то, что солнце каждое утро восходит со стороны Хвалынского моря!

— Иди домой, Али… И не перечь мне! — строго прикрикнула Лукерья, увидев, что тезик сделал было жест возразить ей и даже протянул руку взять и увести ее с собой. — Коль не решу уйти от тебя окончательно, то к вечеру ворочусь. А коль вечером меня не будет, так и вовсе не жди более! — И с болью в голосе почти прикрикнула на тезика, видя, что он все еще мешкает идти прочь: — Ты зачем меня сюда привез? Обещал креститься и обвенчаться со мной в русском соборе! А сам? Ступай же! Обманщик, клятвопреступник! Ты не только женщину обманул, ты моего брата в галеры продал! И это тебе ни аллахом твоим, ни моим Богом не простится! Ступай, покудова я в гневе не исцарапала тебе лицо на вечный позор мужчине, не умеющему исполнить своей клятвы!

Тезик, в присутствии Никиты не посмев применить к невесте силу, пробормотал по-своему какие-то угрозы и, оглядываясь через каждые десять шагов, удалился и пропал в воротах башни кремля.

Лукерья, вновь заискрившись глазами, взяла Никиту за руку, один миг поколебалась в душе, вздохнула, что-то решив про себя, сказала, глядя Никите в лицо:

— Ну, братик Никита, веди меня к дому, где ты прежде жил… Послушать, смотреть на тебя хочется, голубок мой синеглазый… А там как Бог подскажет…

Никита очнулся от воспоминаний, не удержался, нежно пожал руку сидящей со светлым лицом Лукерье, вздохнул и сказал:

— Вот так и кончилось наше хождение по морю. В конце июля оставили мы Свиной остров близ города Баку и пошли к Волге… Ну, а остальное вам ведомо, братцы. И вот славный донской атаман помилован государем и пойдет на Дон с большим богатством, а мы, даст Бог, по своим домам. Кончилось и мое казакование у атамана…

— Да-а, — причмокнул губами Михаил Хомутов, потер пальцами висок. — Кабы наперед знать — ей-ей, ушел бы и я с атаманом на промысел! Глядишь, и себе добыл бы шелковые портки альбо халат богатый из малинового бархата… — Сказал так, что подьячий Алешка Халдеев понять не мог, в шутку или всерьез это было сказано. Сотник отодвинул от себя миски с пищей, кружку и поднялся с лавки. — Ну, братцы, вы сидите здесь еще, а мне и в самом деле надо идти на зов полкового воеводы, чтоб беды себе на голову не накликать мешкотней. Ворочусь — скажу, о чем речь будет в кремле.

Наскоро одевшись, Михаил Хомутов не совсем твердой походкой последовал за сытым и хмельным подьячим, которого на шумной, народом заполненной улице признавали многие астраханские посадские люди и горожане, снимали шапки и отвешивали уважительные поясные поклоны. Оно и понятно: как хитрюга-подьячий в приказной избе сочинит челобитное прошение да воеводе преподнесет его, таково, глядишь, и решение просьбицы выйдет…

Той же беспокойной для астраханского воеводы ночью, без факелов и без громких покриков, из пытошной были выведены кандальные яицкие казаки, связанные между собой веревками. Темными переулками их под охраной детей боярских провели мимо безмолвного женского монастыря, мимо пустого базара и через Горянские ворота к волжскому берегу. Стрелецкие струги стояли много выше разинских, к ним и пошли по дну рва, чтобы не привлечь внимания дозорных казаков: узрят конвой, ударят сполох и отобьют колодников. В этом случае старшему из охранявших детей боярских велено колодников изрубить на месте, а самим срочно уходить из Астрахани, чтоб гнев атамана не пал на астраханского воеводу.

Прошли угловую башню, поднялись от речного берега повыше и полем шли еще с версту, потом снова спустились к Волге. Здесь под лунным светом у обрыва сонно покачивались два струга с опущенными на воду веслами.

— Проходи по одному! — распоряжался стрелецкий голова Леонтий Плохово, расставив детей боярских от берега и до сходней. — Да не толкись кучей! Свалится кто в воду, захлебнется со скрученными-то руками!

— У царя водяного не хуже будет, чем у царя московского! — зло и довольно громко ответил Максим Бешеный, ступивший на шаткий мосток. — Разве что винца выпить не даст, зато и каленых углей там не разведешь…

Казаки, переругиваясь с конвойными — детьми боярскими, поднимались по мостку на струги, выискивали местечко, чтобы лечь и забыться в беспокойном сне, радуясь хотя бы тому, что какое-то время будут дышать не смрадом подземелья, а чистым речным воздухом.

— Все до единого — пятьдесят четыре, — доложил Митька Самара, назначенный старшим на втором струге вместо оставшегося в Астрахани Аникея Хомуцкого. Хомуцкому выпало на долю исполнить повеление воеводы с шестью стрельцами сопровождать разинских казаков со станичными атаманами Лазарком Тимофеевым и Мишкой Ярославцем, которые ехали на Москву с повинной за все донское войско, бывшее в недавнем набеге на шахские земли…

— Выбирай якоря! Весла-а на воду! — Хомутов торопился: еще два-три часа темного времени до утренних сумерек, и заалеет небо над левобережьем. Если струги не успеют отойти от Астрахани на достаточное расстояние, разинцы на легких челнах могут пуститься в угон. Но, на счастье, с моря тянул довольно свежий ветер, поднятые паруса надулись, по речной волне ударили гибкие весла, и струги в безмолвии ночи, держась под высоким берегом, ходко пошли вверх, противу течения. Слышны были лишь размеренные команды гребцам, чтобы не сбивались с ритма, да легкий плеск воды у борта.

Когда город стал малоразличимым в предрассветной дымке, струги вышли на стрежень Волги, стрельцы подняли весла и дальше уже шли только под парусами. Шли медленно из-за не всегда доброго попутного ветра и из-за необходимости хотя бы два раза в день причаливать к берегу — готовить еду.

Стрелецкий голова Плохово, получив известие от курьеров из Астрахани в Царицын к воеводе Андрею Унковскому, что следом уже не в большом расстоянии за ними на стругах идут разинские казаки, повелел стрельцам снова взяться за весла, и лишь за полдня до прихода Степана Разина в Царицын, первого октября, он со своими стругами успел причалить к царицынскому берегу в надежде пополнить съестные припасы стрельцам и повязанным казакам. Отсюда до Саратова старшим в конвое будет уже сотник Хомутов, а ему, стрелецкому голове, велено быть до ухода Разина на Дон при царицынском воеводе в помощь.

2

Все эти дни Митьку Самару не покидало чувство вины, хотя разобраться, в чем именно эта вина, толком не мог. Он подолгу сидел на палубе струга рядышком с задумчивым Никитой Кузнецовым и его побратимом кизылбашцем Ибрагимом. Молчал, поглядывая, как перед ними качались посаженные колодники в пересменок со стрельцами. Но более других внимание привлекала влажная от пота рубаха походного казачьего атамана Максима Бешеного.

«Я ухватил его в полон вместе с Аникеем, исполняя присягу великому государю и царю, то так… — который раз уже мысленно казнил себя Митька и в досаде кусал костяшки пальцев. — В Астрахани воевода Прозоровский без малого год держал казаков в пытошной, таскал на спрос и вздымал на крючья… Аника порассказал, каково там было видеть Максимку на дыбе!.. Прочих велел повесить, судив наивысшей карой, а этих вот на Москву везут. И не медовыми пряниками тамо кормить их будут… У царских катов кнуты куда замашистее воеводских. И ежели воевода предал смерти многих простых казаков, то спустит ли вины великий государь этим, кто был в заводчиках яицкого мятежа? Тако же, наверно, повелит на Лобном месте показнить… Вот и получается, добро ли сотворили мы с Аникеем, сохранив жизнь атаману для тяжких мук? И не такими ли же муками воздаст Господь Бог и мне?»

Если бы он заранее знал, насколько близок был в ту минуту в этих горестных размышлениях от предначертаний собственной судьбы!..

— Ты чего ворчишь, Митяй? — не выдержал гнетущего молчания Никита, вскинул на друга удивленные и немного грустные глаза. — Аль не рад, что к дому возвращаемся? — А сам опечален до крайности тем, что в Астрахани перед отплытием так и не мог сыскать больше Луши! Как воротилась она тем вечером к своему тезику переговорить о жизни в последний раз, так словно в воду канула!

«Неужто запер где-то, а потом силком увез сызнова в Решт? — с запоздалым раскаянием укорял себя Никита. — Не надо было отпускать одну к тезику, с собой в Самару забрать… Тамо, глядишь, прижилась бы на миру ли, в монастыре ли… И я изредка да видел бы ее… мою спасительницу. В гости по праздникам приходила бы, с Параней подружились… Параня у меня славная, добрая». — Никита крякнул, отгоняя неотвязчивые думы о Луше, снова заговорил с Митькой Самарой:

— Скоро, теперь скоро будем у родных стен. В Саратове сдадим казаков тамошнему стрелецкому голове и — налегке домой!

— Дому рад, да думам не рад, — со вздохом перевел взгляд Митька со спины Максима Бешеного на чаек, которые носились, покрикивая над Волгой. — Послушай, какая незадача зубастым червем точит мою душу. Вона, видишь, на левом загребном весле кряжистый казачина с бычьей шеей потеет? То яицкий походный атаман Максимка Бешеный.

— Стой-ка! — остановил Митьку Самару Никита и даже за руку ухватил. — Нас в море сыскали стрельцы, а за атамана у них был престарелый уже казак Гришка Рудаков. Довелось как-то тому Гришке с Ромашкой Тимофеевым говорить на нашем струге… Так в том разговоре я слышал это имя — Бешеный.

— Верно, Никита! — с живостью подтвердил Митька. — Максимка с Гришкой в одном мятеже заглавными заводчиками были. А приключилось с ними вот что… — И Митька Самара, то и дело поглядывая на влажное пятно между лопатками Максима, поведал все, что сам знал о бунте в Яицком городке, о сражении на Кулалинском острове, о пытках в астраханском застенке.

— Вот и терзаюсь душой — благо ли сотворили мы с Аникой, а может, тяжкое зло, нечистодушным боярам в утеху?

Никита, охватив руками подогнутые к груди колени, молча посмотрел на Волгу в мелкой ряби от ветерка, на чаек у воды, на облака в поднебесье, на густые заросли левобережья, за которыми на многоверстной равнине не приметить ни оседлого жилья, ни костра отдыхающих пастухов, ни кочевой юрты. Только степные хищники, распластав крылья, с выси караулили добычу…

— Спустить думаешь? — неожиданно спросил Никита, и Митька от этого прямого спроса даже вздрогнул: за такое дело могут и самого на дыбу поволочь. Помявшись малое время, ответил чуть слышно, склонив голову к плечу Никиты:

— Кабы случай какой выпал… нечаянный.

— Нам головы не токмо для щелбанов присажены, загадочно отозвался Никита. — Авось что-нибудь и придумаем. Всех их пустить на Дон альбо на Яик, тогда самим можно прямо на дыбу влезать и за крюк ребром одеваться! А двоих-троих как ни то…

Митька благодарно хлопнул друга ладонью по спине. Говорить ничего не стал — к ним подошел сотник Хомутов, присел рядышком, с удовольствием поделился своими радостными мыслями:

— Вот мы уже и в Царицыне, братцы мои милые! А там и на Саратов пойдем. Сдадим колодников московским стрельцам, кои стоят в городе, а сами домой, к женкам и детишкам… у кого они есть!

В Царицыне их нагнало войско Степана Тимофеевича, и весь город словно дыбом встал. Стрелецкий голова Леонтий Плохово не мог утишить всесильного атамана, не мог взять у казаков, как то повелел астраханский воевода князь Прозоровский, ни пушек, ни приставших к войску стрельцов и посадских. Более того, прознав о воеводском притеснении, чинимом донским казакам во время их приезда в Царицын для торгов и разных покупок, Степан Тимофеевич с своими людьми, бревном выбив двери, ворвался в воеводский дом. И быть бы воеводе в Волге, да успел схорониться надежно. А когда сыскали, ярость атамана утишилась, и он, всенародно потрепав Унковского за бороду, настращал его:

— Ежели ты, воевода, станешь впредь нашим казакам налоги да всякие препоны чинить, то тебе от меня живу не быть!

Досталось, на словах пока что, и астраханскому воеводе Прозоровскому, когда его именем Леонтий Плохово вновь попытался истребовать от атамана выдачи приставших к нему астраханских, а теперь и части царицынских стрельцов.

— Воевода князь Иван Семенович изволил сказать, вразумлял грозного атамана упрямый стрелецкий голова, высясь дугой над сидящим в кресле Разиным, — что ежели своровавшие пред великим государем и царем Алексеем Михайловичем стрельцы не будут тобой выданы под караул для сыска, то тебя бы, атаман, стращать государевым гневом!

И содрогнулись Михаил Хомутов и Митька Самара, бывшие в тот час на воеводском дворе Андрея Унковского вместе с казаками, царицынскими стрельцами и посадским людом. Вскинувшись на ноги, атаман свистнул выхваченной из ножен саблей. К счастью, гнев Степана Разина излился не сабельным ударом на голову исполнительного и бесстрашного стрелецкого командира, а едино лишь словами:

— У казаков того не повелось, чтоб товарищей в руки катов для сысков отдавать! Как ты смел предстать предо мною с такими мерзкими речами, а? Видано ли такое, чтоб атаман выдал друзей, кровь проливавших свою бок о бок? Ступай в Астрахань и скажи воеводе, что я его гнева не боюсь! Не страшусь гнева и того, кто сидит куда как повыше воеводы Прозоровского! Уразумел? — От этих слов стрелецкий голова пыхнул гневом и руку потянул было к сабле, да знал — не успеет вынуть свою и наполовину, как рухнет к сафьяновым сапогам атамана двумя красными половинками…

— Мыслимо ли такое слово… — начал было перечить атаману неустрашимый по натуре Леонтий Плохово, но Степан Тимофеевич ухватил его левой рукой за кафтан, подтянул к себе, в мертвой тишине двора негромко, чуть подняв голову к высокому стрелецкому голове, леденящим голосом договорил то, что начал:

— Твой воевода мыслит обращаться со мною как со своим холопом! Но я — вольный казак вольного Дона! Ныне я сильнее князя, и грянет час, расплата не минет его! Да и других негодяев, что успели на шее черного люда разжиреть сверх всякой меры! Попомнит воевода Стеньку Разина и дареную от меня шубу!

Михаил Хомутов незаметно тронул оторопевшего Митьку Самару за рукав кафтана, прошептал почти в ухо, для чего ему пришлось приподняться на носки:

— Идем-ка, Митяй, на струги! Ныне как раз божий праздник Покрова, не покрыться бы городу нашими головами, коль начнется свалка, как недавно в Яицком городке… Вона как разошелся атаман, уже и на великого государя без страха кулаком замахивается! Припомнят и нам Яицкий поход и Кулалы. Боюсь я, Митяй, что кандальные, которые сидят у нас на стругах, могут плохую службу сослужить… как факел, сунутый в бочку с порохом…

Стараясь не привлекать к себе внимания, они потихоньку выбрались из толпы, обступившей атамана, воеводу и стрелецкого голову на крыльце воеводского дома. По дороге к стругам Михаилу Хомутову с превеликим трудом удалось договориться с перепуганным купчиной продать им харчи. Купец, бегая серыми глазами, глянул на стрельцов в приоткрытую дверь, не решаясь впустить их внутрь, но, прознав, что сотник не их города, а идет в Самару и возьмет продуктов много, попросил прислать людей, когда стемнеет, уговорившись с воротной стражей, чтобы впустили их по условному стуку. Получив с сотника добрый задаток, купчина уверовал, что имеет дело с людьми честными, и обещал, что к вечеру приготовит все, что они ему закажут и в нужном количестве.

Едва вечернее солнышко опустилось за горизонт и сумерки навалились на город, Хомутов позвал Митьку Самару на корму струга, распорядился:

— Возьми десяток, а то и вдвое больше своих стрельцов и ступай к купчине. Как воротитесь, так и сниматься с якорей будем. Да корзины с мешками захватите, — добавил сотник, — в ладонях не много снесете.

Митька, отобрав с собой наиболее доверенных стрельцов, подозвал Никиту Кузнецова, тихонько спросил:

— Ну как, готово?

Никита жестом руки дал понять, что все приготовлено, потом так же тихо пояснил:

— Я, с согласия сотника, снял с них кандалы, якобы для лучшего удобства в работе — чинить старые сходни. До вечера они под караулом тюкали топорами. Теперь их привели Еремка Потапов да Ивашка Беляй на струг, переодели в стрелецкие кафтаны и шапки дали свои. Незаметно прошли на нос струга, там сидят рядышком с Ибрагимом.

— И он уходит? — удивился Митька такому сообщению.

— Да… Я сам ему присоветовал уйти на вольный Дон, — с грустью добавил Никита, пояснил свою печаль: — Привык ли мы друг к другу, слов нет. Да кто знает, как его примет самарский воевода! Не схватил бы да не засадил в колодки, будто кизылбашского лазутчика. Или захочет в холопство закабалить?! На Дону ему будет вольнее. Да и у нас явится возможность при случае сказать, будто это он помог колодникам уйти да и сам с ними от сыска сбежал.

Митька подумал и согласился, что так, пожалуй, Ибрагиму и им самим будет спокойнее.

— Иди зови их в общую кучу. В середину не лезьте, а позади шагайте. Как у города будем, пущай отделяются от нас и идут в стан донского воинства. Атаман согласился оставить свои струги, а двадцать пушек свез на берег, воеводе и Леонтию Плохово не отдал. Отговорился тем, что пушки потребны им для отбития возможного нападения крымцев в степи. Ох и умен Степан Тимофеевич, — с восхищением добавил Митька. — Жаль будет, ежели на Дону его скрутят тамошние домовитые казаки. Ну, пошли, братка.

Стрельцы, с корзинами и торбами, полезли от струга вверх по волжскому берегу, потом пошли посадом, темными, без света в окнах, улочками. И только надрывный до хрипоты собачий лай сопровождал их от угла до угла — извелись псы от наплыва в город чужих людей.

Едва стрельцы оказались в полусотне саженей от воротной башни, Митька Самара поотстал к хвосту своего отряда, взял Максима Бешеного за локоть, с улыбкой сказал:

— Говорил я тебе, атаман, что живой не без жизни… Вот и случай тебе сойти либо к Степану Тимофеевичу, либо домой воротиться на Яик. И товарищ твой задиристый Петушок волен идти. Одно прошу, Максим, представь Степану Тимофеевичу Ибрагимку как доброго казака, Никитиного побратима… Чтоб не оттолкнули его, будто лихого кизылбашца. Иного места ему на земле не сыскать.

Ибрагим сверкнул белками глаз, поправил заботливого Митьку:

— Меня знает есаул Ромаш! Мала-мала меня помнит атаман Стенька! Не пропадай будем!

Максим Бешеный, радостный, счастливый приобретенной вновь волей, обнял Митьку, а потом и подошедшего Никиту Кузнецова за плечи, крепко сжал в сильных руках:

— Спаси вас Бог, братцы! За Ибрагимку не тревожьтесь, теперь и он мне побратимом будет. Лихого казака и без слов разглядеть можно. Будьте здоровы… и, даст Бог, до встречи!

Подошел сутулый Петушок, простились крепкими рукопожатиями, и, неприметно отстав, казаки юркнули в боковой переулок, а Митька Самара с Никитой Кузнецовым поспешили в голову отряда — до ворот и башни уже рукой подать…

Рано утром второго октября в приказную избу воеводы Андрея Унковского вошел посланный от атамана Разина его есаул Ромашка Тимофеев с казаками и потребовал без отговорок и проволочки снять колодки с их товарищей, ухваченных на Кулалинском острове.

— Нету у меня колодников! — божился перепуганный воевода и крестился на иконы в правом углу: только опомнился малость от угрозы быть посаженным в воду, как новая беда на голову валится! И когда только нечистый унесет эту воровскую рать в свои края?!

— На стругах они пришли со стрелецким головою Плохово, под городом стоят! — добавил в напоминание воеводе старый яицкий атаман Григорий Рудаков, которого ночью сыскал Максим Бешеный. Несказанно обрадованный Рудаков вместе с Максимом поспешили к атаману, чтобы помог вызволить их товарищей.

— Стрелецкий голова мне о колодниках ничего не сказывал и под стражу мне их не передавал, — упирался Андрей Унковский. — Коль стоят где — ваша воля взять казаков, и я вам не помеха…

Но когда вместе с воеводой сошли к Волге, на берегу остались лишь свежие щепки, которые нарубили недавние колодники, починяя сходни по команде сотника Хомутова.

— Успели уйти! — в досаде хлопнул руками по бокам Максим Бешеный. — Как запаслись, выходит, харчами, так и сошли. Теперь далеко уплыли, не угнаться…

— Надо у воеводы пару стругов отнять да и в угон за ними, — предложил Григорий Рудаков: не хотелось верить, что его товарищи, вот так близко бывшие рядом, сгинут в боярской Москве бесследно, а он был рядом и не чуял сердцем…

— Поздно, атаман, к великому горю, поздно! Степан Тимофеевич войско поднял, уходит в степь. Да и струги, словно по сговоренности с сотником Хомутовым, стрелецкий голова Леонтий Плохово по рани погнал на низ, к Астрахани. — Максим Бешеный пытался хоть взглядом отыскать пятно парусов над волжской гладью, но с юга дул крепкий ветер, и струги за ночь действительно ушли теперь далеко. — Молить теперь нам Господа, что московский царь хотя бы жизнь им оставит, если простил вины всему донскому войску…

С правобережья доносился ветром размытый гомон огромного воинского стана, который поднимался в поход с множеством телег, лошадей, верблюдов. А тут, у волжского берега, тишина, крик чаек, плеск волн о мелкие камни… И скорбь нескольких десятков казаков, которые спешили спасти своих товарищей, да малость припоздали…

Зато царицынский воевода Андрей Унковский мысленно перекрестился, радуясь вдвойне за себя и за других: пронес государевых служивых всемогущий заступник, спас от погибели или, по крайней мере, от позора… И он сам жив покудова. А там как судьба на роду написана. «Надо спешно молить великого государя и царя сойти мне отсюда, из воровского края… Чует сердце, одним этим походом голытьба не успокоится! Пущай кто другой такое воеводство хотя бы разок переживет…»

Глава 4

Новый воевода на Самаре

1

Раскачиваясь на ногах, стольник Иван Назарович Алфимов, заложив руки за спину, терпеливо ждал, пока его струг, опустив парус, на веслах приблизится к незнакомому городу. Самара, как бы нарочно приподнятая дальним краем пред очи нового воеводы, была уже хорошо различима с Волги: частокол с деревянными рублеными башнями по углам и в центре стен, с колокольнями выше крыш стрелецких изб в кремле, сердцевине города.

— Воевода-батюшка Иван Назарыч, что же эти заволжские разбойники коляску-то к берегу не подали, ась? — прогудел ворчливо за спиной Алфимова холоп Афонька, детина лет за тридцать, борода — лопатой. Зеленые, с желтизной, слегка выпуклые глаза глядели на никудышный, по мнению Афоньки, городишко. Холоп заранее выволок из каюты короба и кованый сундук с воеводскими пожитками, а теперь опасался — не пришлось бы на своем горбу все это тащить в гору до приказной избы.

Воевода, не удостоив холопа единым словом, молча глядел на приближающийся деревянный город, на посады от частокола и вниз к Волге и по сторонам от башен, на рыбацкие лодки, на десяток речных стругов и паузков — приткнулись тесно носами к берегу, будто голодные поросята к брюху матки, мало только хвостиками не крутят от радости!

Иван Назарович усмехнулся. На вид ему было лет под сорок, а может, и чуток побольше, телом дороден, но не ожирел и сохранил давнюю привычку каждое утро упражняться саблею со своим холопом, отчего и Афонька изрядно поднаторел в этом искусстве. Лелеял воевода коротко стриженную бороду, усы и пышные бакенбарды, волос у него на голове редкий, голова с большими залысинами, отчего он на людях никогда не снимал густого, колечками, парика.

На повторный вопрос холопа: «Отчего их не встречают?» — воевода оборотил свое долгое лицо с тяжелым носом, глянул на Афоньку строгими, уставшими за дорогу серыми глазами, проворчал коротко:

— Не гунди, леший!

— Да я молчу, воевода-батюшка, молчу, потому как, похоже, обманулся! Вона, поглядь, карета от воротной башни катит! Не карета для стольника государева, а фургон купеческий, право! Получше чего сыскать, что ли, не смогли? Ась?

— Укуси тебя карась! — буркнул, не оборачиваясь, воевода.

Афонька на минуту умолк, наблюдая, как карета, запряженная двумя белыми конями, прокатила мимо последних слободских амбаров и плетней около них, бережно спустилась к пристани и по бревенчатому настилу поверх приречного гиблого для колес песка приблизилась к пристани. Из коляски выскочил приказной чин в долгополом кафтане с желтым кушаком и в белой меховой шапке.

— Должно, самарский дьяк прикатил за нами! — снова забубнил повеселевший холоп и в ожидании столкновения струга с бревенчатой стеной пристани ухватил руками корзину со столовой посудой — самое ценное и хрупкое, что было с собой у нового самарского воеводы. — Побьют теперь все чашки!

Разом поднялись в воздух весла, струг со скрипом навалился бортом на причал, сноровистые молодцы отдали швартовые концы. Степан Халевин, хозяин струга, из самарских посадских, промышлявший рыбным торгом в Нижнем Новгороде, прикрикнул на работных, и они скоренько спустили сходни, подхватили скарб воеводы и бережно — кто знает, каков нравом новый хозяин города? — снесли до деревянного настила, где возница уже развернул сытых, вычищенных до блеска коней оглоблями к городу.

— Воевода-батюшка, я пошел следом за мужиками! Не скрали бы какого узла в толпе! Эвон сколь зевак встречь нам набежало! — засуетился Афонька и с бесценной корзиной ловко сбежал по сходням, закосолапил шаг в шаг за работными, которые вдвоем тащили кованый сундук с воеводской одежонкой, а впереди еще пятеро сносили к карете корзины и узлы…

Пропустив работных с багажом, навстречу воеводе от кареты проворно прошел приказной человек, в пяти шагах снял высокую шапку, поясно поклонился и, величаясь под сотнями любопытных глаз, представился:

— Дьяк самарской приказной избы Яков Васильев сын Брылев, — и руки потер, словно ему зябко вдруг стало.

Воевода Алфимов придирчиво оглядел своего будущего помощника — худощав, среднего роста, лицо как у истового пустынника со впалыми щеками, под глазами залегла синева; носит редкую длинную бородку и сивые усы. Светло-голубые глаза смотрели на воеводу внимательно и с почтением, без провинциального любопытства. На вид ему было не более сорока пяти лет, несмотря на раннюю седину.

Иван Назарович легким поклоном головы приветствовал брыластого[86] — не отсюда ли и прозвище в его роду укоренилось? — дьяка. Разглядел на левом безымянном пальце дешевенькое из серебра колечко с фальшивым, под рубин, камешком, усмехнулся: «Ишь, украсился! Хотя бы перед воеводой не срамился!» — но не сказал по этому поводу ни слова, махнул рукой дьяку, чтобы уступил дорогу, и пошел впереди, к карете, где Афонька на задке размещал багаж.

— Для житья мы подготовили тебе, государь-воевода, светлый терем, рядышком с приказной избой, — говорил за спиной воеводы приказной дьяк. — В тереме до недавнего времени проживал прежде бывший на Самаре воеводой князь Щербатов. А коль вашей милости будет желание себе новый и просторный терем срубить, так срубим спешно, как только облюбуете себе местечко, в кремле альбо на посаде.

— Средь разбойников-извергов? — не оборачиваясь, съехидничал воевода. — Живи сам с ними бок о бок, авось ночью зарежут, чтоб им ершами колючими подавиться!

Дьяк Брылев от таких нелестных слов о самарянах даже споткнулся на бревенчатом настиле, шагов пять молчал, потом негромко пояснил, что самарские горожане и посадские людишки — народец весьма смирный, в мятежах и в татьбе не замечены, хотя, как всему миру известно, в семье без урода не бывает. А так каждый занят своим сподручным ремеслом и разными промыслами…

— С ремеслом, а воры! — с непонятным упрямством перебил воевода сивобородого дьяка. — В Астрахани тамошние посадские вора Стеньку Разина вона с каким ликованием встречали! Свистни тогда он по-разбойному, и вся городская чернь своровала бы…

Дьяк счел за благо смолчать. Тем паче что уже подошли к карете. Афонька помог воеводе влезть через левую тесную дверцу, дьяк Брылев утеснился в уголок у правой, чтобы к воеводе не прикоснуться ненароком. Холоп с нарочитым кряхтением влез на козлы к одноглазому вознице, тот хлестнул коней, и карета, подскакивая на каждом бревне, потарахтела вверх к Самаре.

Город выходил к Волге частоколом с двумя наугольными башнями и с двумя башнями через равные промежутки. Вторая слева от угловой башни была воротная. Ворота распахнуты, и стража из пеших стрельцов стояла, чтоб посадский люд попусту, бездельничая, не сновал туда-сюда. Чуть в сторонке под стенами лепились посадские амбары.

Въехав в город, воевода подивился тесноте строений — узкие улочки, где едва разъехаться двум телегам, застроены небольшими деревянными домами с дворовыми постройками без садов и огородов. На каждый квартал приходилось три-четыре дома, и снова переулок. Миновали небольшую площадь у церкви, вновь стена — рубленный из толстых бревен кремль в верхней части города, с высокой башней без шатра над верхней площадкой.

«Раскатная, — догадался воевода Алфимов. — Тамо пушки дальнего боя нацелены в луговую сторону».

Остановились у просторной избы с резными столбами крыльца. На крыльцо тут же выбежали подьячие, писарчуки, поснимали прочь шапки и опустились на колени, смиренно сложив руки со следами несмываемых чернил.

— Тяк-тя-ак! Пошли вона ныне по домам, — махнул на них дьяк Брылев. — Но поначалу снесите батюшки воеводы поклажу в светелку, — добавил дьяк, и приказные, подхватив сундук и по корзине или по узлу, ведомые Афонькой, скрылись за углом приказной избы, и только двое с сундуком малость замешкались за тяжестью ноши.

Воевода неспешно вылез из кареты и пошел в сопровождении дьяка в дом, где ему предстояло первое время, а быть может, и всю зимушку жить. На первом этаже размещалось просторное помещение — горница с двумя окнами, с печкой и с чуланом. На втором этаже светлая горница с кроватью, столом, вешалками у двери и шкафами для одежды и белья. Одно окно смотрело на раскатную башню, второе — на Спасскую башню с воротами, на песок в две версты до реки, которая, казалось, и не текла вовсе, а затихла, готовясь к ночному сну. Над Волгой и над песком носились чайки, а еще дальше, на склонах Шелехметьевских гор, алели под лучами предвечернего солнца разноцветные уже осенние леса…

— Тяк-тя-ак! Будут ли от вашей милости, батюшка Иван Назарыч, какие указания на сегодня? — спросил дьяк с поклоном, но воевода повелел лишь истопить баню, а все дела можно отложить и на завтра: чать, не в ратном они походе, спешить некуда!

— На свежую голову-то оно будет способнее знакомиться с бумагами. Да и тело соскучилось по венику. Афонька! — крикнул воевода холопу вниз по витой лестнице. — Достань из сундука свежее белье и пару веников!.. Наших!

* * *

Окончив нежиться на чистой постели в горнице с открытым на Волгу окном — приятно поутру от речной свежести! — Алфимов проворно вскочил на ноги, минут пять разминал со сна ленивое тело, потом крикнул через приоткрытую на площадку дверь:

— Афонька-а! Сабли к бою!

Внизу что-то туркнуло на пол, словно со стола брякнулся глиняный горшок с кашей, двинулась по доскам тяжелая лавка, тонко звякнули обнаженные клинки, и через полминуты сквозь квадратный проем на площадку по ту сторону двери влез бородатый Афонька, в длинной, как и на воеводе, исподней рубахе.

— Ага-а, котище лохматый, заспал службу! — без злобы проворчал воевода, щуря крупные серые глаза и усмехаясь в усы: черт его побери, этого холопа! Любил его и баловал воевода, а за что? Может, потому, что росли на одном подворье. Наверно, после того нелепого до дикости случая, когда однажды на реке, будучи в тайном от строгого родительского глаза подпитии, ухнул Иван с лодки в ледяную воду и пузыри начал было уже пускать, да, на счастье, проворный Афонька успел поднырнуть под лодку, ухватил барина за ворот кафтана, выволок на берег и сноровисто разжег жаркий кострище. И пока Иван в Афонькином сухом кафтане стучал зубами, холоп заварил кипяток кореньями дикой малины, плеснул в железную кружку и строгим голосом повелел пить, чтобы не прилепилось гиблой чахотки. А дома, когда суровый стряпчий Назар Алфимов начал допытываться, каким это образом его сын очутился в воде, Афонька выступил сам и объявил, что случилась эта нечаянная беда по его, холопа, оплошке: барин Иван встал, чтобы из пищали в утицу пальнуть, а он, холоп, неловко веслом гребанул… Высекли Афоньку на конюшне нещадно, зато молодой барин, пока битый Афонька залечивал рубцы на спине и ягодицах, тайком навещал его в тесной подслеповатой избе и отпаивал сметаной с барской кухни.

— Попомню тебе сию услугу, Афонька! — пообещал тогда Иван Назарович. — Как определюсь куда в государеву службу, так и тебя с собой возьму. И жениться тебе по выбору дозволю, а по женитьбе избу справную поставлю…

И вот они оба, оставив семьи на старом обжитом месте, покудова вдвоем приехали в Самару — оглядеться, обустроить достойное жилье, а потом и семейства свои привезти, ежели только вовсе утихнет волнение казацкой да стрелецкой вольницы, поднятое выходом Стеньки Разина в Хвалынское море.

— Готов, батюшка Иван Назарыч, вота и я! — отозвался холоп, выпростав из-под мышки учебные сабельки.

— Ну, тогда береги свои ухи-лопухи, чтоб я тебе их не ссек, стряпухам на холодец! — побалагурил воевода. — Поначалу промнись и ты, чтоб жилы обмякли.

Афонька встал насупротив воеводы и, словно передразнивая его, клонился телом туда-сюда, вращал руками и плечами, головой, подолгу приседал и отжимался от пола, пока виски не взмокли. Потом побегали по горнице кругом и взялись за сабельки.

— Ну, дите боярское, звякнем! — Иван Назарович свистнул саблей, крутнув рукой в полный мах, принял боевую стойку. Столь же резво изготовился к сражению и холоп Афонька.

— Не дитя я боярское, батюшка воевода, — с ухмылкой отговорился Афонька, — но и не ососок[87] поросячий! Доведись нам претерпеть какое лихое ненастье от степных разбойников, так за печь прятаться не стану. Готов я, батюшка Иван Назарыч, наскакивай!..

Покончив с упражнениями, вышли на тесный дворик и облились холодной водой, потом оделись, и каждый занялся своим делом — холоп обживал новое место, чтоб воеводе сотворить должный и привычный уют, от взятого с собой медного рукомойника и до иконостаса со святыми образами, а Иван Назарович, в сопровождении ожидавшего его дьяка Брылева, отправился к службе.

У приказной избы с высоким и просторным крыльцом и с причудливо-узорчатыми резными столбами воеводу ждали, чтобы представиться, лучшие самарские служилые и приказные люди. Они входили к воеводе, сидящему за просторным, красным бархатом накрытым столом, по одному, и дьяк Брылев, поглаживая бороду, спокойно и ровным голосом представлял их по должности и по именам:

— Тяк-тя-ак… Это самарский городничий Федор Пастухов, — отрекомендовал дьяк солидного телом чиновника, которому было лет под шестьдесят, седого, щекастого. Глядел городничий на нового воеводу острыми черными глазами, поджав сухие обветренные губы, словно цыган, присматривающийся к лошади, которую вознамерился недешево купить.

— Скажись как на духу, Федька, обираешь самарских купцов да посадских разного ремесла людишек? И велики ли долги и от кого по государеву тяглу?

Федор Пастухов медленно прищурил глаза, как бы обдумывая, обидеться на такое воеводское дознание или пропустить мимо ушей, зная за собой некий грешок. Он поднес к шершавым губам мягкий кулак, хмыкнул. На пальцах, которые никогда не знали ни сабли, ни сохи, а едино лишь гусиные перья по Федькиной довольно бойкой грамоте, сверкнули два дорогих перстня. Городничий из-под седых бровей глянул на воеводу, заставил себя улыбнуться.

— Все государевы тягла по сбору денег на нужды войны с ляхами и крымцами наши посадские внесли исправно, хотя кое-кого и пришлось поставить на правеж.[88] А кто купчишек стрижет в свою корысть, батюшка Иван Назарыч, о том не говорят, что в житье своем он переколачивается с выти на выть,[89] и не знает, как быть.

Воевода недоверчиво похлопал ладонью о бархатную скатерть, усмехнулся, косо поглядывая на далеко не изможденного недоеданием самарского городничего.

— Аль так убог, городничий?

— Зачем же убог? — хитрил Федор Пастухов. — Есть кое-что в доме, есть. Да не велико наследие: встал да пошел, так и вся вотчина со мной съехала!

Воевода Алфимов нахмурился, построжал голосом:

— Ишь, как с пытки запираешься ты, Федька! Мало, нищебродом не поешь на паперти: подай, Господи, пищу на братию нищу! Коль не обираешь тягловых посадских, то твое счастье. А дознаюсь, что на руку не чист, — так ли еще спрос сниму!

— Токмо по злому умыслу ежели кто бесчестной собакой сбрешет, злобясь на крутую руку при взымании последних от великого государя пятин и десятин,[90] батюшка Иван Назарыч, — заверил Алфимова Федор Пастухов и еще раз поясно поклонился. И сказал без прибауток, чтобы не вгонять нового хозяина города в гнев: — А так я безгрешен перед Господом Богом и великим государем. Вот и Яков тому свидетель, — и городничий сослался на Брылева.

Дьяк, памятуя о вчерашнем, когда в Самаре прознали о скором приезде нового воеводы, подарке, поднесенном городничим, — пуховую шаль женке да добротный полушубок самому Якову, согласно со словами Пастухова тряхнул длинной редкой бороденкой и с привычными словами «Тяк-тя-ак!» потер ладонь о ладонь.

— Ступай к делам, городничий, — Иван Назарович широкой ладонью хлопнул о столешницу, с нежностью погладил пальцами бархат. И это не оставил без внимания многоопытный городничий, смекнул: «Ныне же надобно снести ему в гостинец несколько аршин доброго бархата… Столы, поди, голые, особой скатерки никакой не привез!» — и с поклоном сделал шаг спиной к двери. Но воевода остановил его новым спросом:

— Ныне самолично осмотрю городовые укрепления, о которых тебе по службе радеть, в добротном ли состоянии? А днями загляну и в губную избу,[91] дела у губного старосты просмотрю, кто и за что там у тебя в правеже да в дознании каком сидит! Еще спрос сниму с кабацкого откупщика, не таит ли со своими целовальниками от великого государя напойные деньги.

— Семка Ершов, батюшка воевода, кабаки содержит исправно, — заверил Алфимова приказной дьяк: сам не единожды брал мзду[92] с кабацкого откупщика, потворствуя Семке разбавлять вино и пиво.

— Знаю я кабацких откупщиков — тать на тате сидит и татем погоняет! — отмахнулся Иван Назарович от дьяковых уверений. — Эту братию каждый день можно таскать на спрос с пристрастием и плетьми сечь нещадно! И ни единого раза не будет порот мимо. Ступай, городничий, да кто там еще стоит?

Федор Пастухов откланялся, спиной отступил к двери и только там, нащупав ручку, развернулся и вышел.

Ему на смену перед воеводой появился высокий бравый вояка — в железных доспехах, при сабле, в шлеме медного отлива и со шпорами на модных сапогах. Лицо худое и чистое после бритья, тонкий нос и прямые тонкие губы. Глаза светлые и словно бы без черного зрачка. На уши из-под сверкающего шлема падали соломенного цвета прямые волосы.

«Немец альбо швед какой, — догадался воевода по внешнему облику служивого. — Ныне их в столице немалое число обретается на государевой службе в полках иноземного строя. Аки церковные крысы нищими набежали на Русь святую, но храбры и жадны до золота и серебра. Позрим, каков этот в службе будет». — Иван Назарович оглядел служаку с головы до ног, а когда тот назвался, кивнул головой как бы в утверждение своей догадки.

— Маэр рейтарской слюжьба Карл Циттель, голофа конный рейтар, — и шлемом коротко качнул, не удостоив воеводу поясным поклоном.

— Исправны ли к службе твои солдаты, маэр? — строго спросил воевода. — И не берешь ли ты в солдаты семейных мужиков? То запрещается в государевом приказа Стрелецкого повелении. Тем повелением велено брать бобылей и одиночек.

Карл Циттель широко улыбнулся, выказывая известную долю независимости войск иноземного строя от местных воевод, пояснил, коверкая слова:

— Фсякий разный сольдат быфает, герр фоефода. Когда бобыль мала приходиль к служба писаться, браль рейтарам мужика, деньга платиль, ружье дафаль, училь маршиерен, на конь скакаль, саблям рубиль и пикам кололь чучаль.

Якоб Брылев, не без основания ненавидевший заносчивого и спесиво-грубоватого немца, не преминул всунуть шпильку. Потерев ладони, он тихонько, будто Карла Циттеля и не было рядом, протянул:

— Ну, не-ет! Иные мужики, батюшка воевода, жалобятся, что в строю держат их сверх всякой меры и надобности, маэр отрывает их от пашни и сенокоса, отчего мужицкое хозяйство весьма скудеет.

Карл Циттель насупил редкие светлые брови, с возмущением отговорился, размахивая рукой, словно в ней шпага была:

— Мужик зачем плакаль? Деньга браль испрафно, зольдатский артикул училь не хочет! Какой зольдат тьфу, когда стреляль мимо, сабля ф руке как… как… — и закрутил пальцем у лба, подыскивая подходящее сравнение, — как мочалька бесполезный!

Иван Назарович вскинул с бархатной скатерти руку, успокаивая вспыльчивого маэра.

— То славно, ежели солдаты исправны в службе, потому как в отечестве нашем ныне весьма неспокойно. Слух в Москве ходил, что башкирцы с калмыками весьма взволнованы. И на Дону не все еще утишено в должной мере, потому как вор Стенька ушел к себе, не сдав царицынскому воеводе ни пушек, ни пищалей с фузеями.

Воевода погладил бархат рукой, теша сердце теплотой и лаской, исходящей от неживой скатерти, сказал рейтарскому командиру:

— После обеда покажи мне своих солдатушек в полной воинской справе. Знать надобно, к чему они способны и не зря ли жалованье им от великого государя плачено? Выведи, маэр, своих рейтар за город, поближе к дальним сторожевым башням. Да чтобы все дети боярские были в строю, не отсиживались бы от службы по домам!

Карл Циттель замер около порога, затем не удержался и напомнил, что великим государем указано всем в оеводам: «Порядков стрелецких и рейтарских чтоб не ведать…»

Алфимов встал, поправил на голове завитой парик.

— И мне тот указ памятен, маэр, что воинские дела сданы стрелецким головам да сотникам. Я и не помышляю чинить вам какие помехи или советы свои делать к обучению солдат! Однако сей город на мне от великого государя и царя, и случись какая поруха, с меня первого спрос будет за неустроенность ратного дела.

Маэр Циттель не нашелся, чем отвергнуть резоны воеводы, и молча вышел из большой горницы приказной избы.

— Ишь, аника-воин! Ершится, словно я ему на хвост уже надавил! Видывали мы немцев и куда знатнее рода, а слушались! — проворчал Иван Назарович. — Но, видно, вояка он исправный, то добро!

В горнице объявился еще один воинский начальник в малиновом стрелецком кафтане, при сабле и с пистолем за поясом. Воевода мельком глянул на вошедшего: телом будто сдобный колобок, ноги крепкие, в плечах широк, толстая жилистая шея, а на большой волосатой голове лихо заломлена стрелецкая шапка. Лицо щекастое, улыбчивое, но когда воевода увидел глаза стрелецкого командира, то понял: не квашня перед ним, а человек нрава крутого и решительного, саблю у пояса не зря носит!

— Сотник конной стрелецкой сотни Юрко Порецкий, — представился командир и поклонился воеводе в пояс, выказывая тем свое уважение государеву посланнику на Самаре.

— Исправны ли твои стрельцы, сотник? — спросил воевода, снова усаживаясь на лавку за столом. — Сам-то вона в каких крепких телесах! Даже мне в зависть, хотя и не чахлый вроде…

Юрко Порецкий огладил пушистые усы, по губам пробежала усмешка, но не обидная, а простецкая.

— Стрельцы в полной справе, воевода. Дело свое знают, в хозяйстве достаток… Но не могут похвастаться изрядной мошной, потому как не с чего особенно… — И умолк, видя, как брови воеводы сдвинулись к высокому переносью.

При этих словах дьяк Брылев отвел глаза от веселого сотника и уставился через окно приказной избы на чью-то телегу с запряженным буланым конем. В телеге сидела женка в платке и с младенцем на коленях, который то ли кричал без умолку, то ли пел с какой радости. Ближе к окну гарцевали на конях пятидесятники и рейтарские ротмистры, ожидая конца должным поклонам новому воеводе.

«Куда как исправны твои стрельцы, Юрко, — проворчал про себя дьяк Брылев. — Замытарил ты их работой на свои нужды! То новый дом тебе рубили безденежно, то пашню за тебя поднимали, то на откупные рыбные ловли выпроваживаешь на степные речки и озера, вплоть до Иргиза… Ну-ка, обмолвись об этом перед воеводой!»

— Покажешь и ты, сотник, мне своих стрельцов после обеда, чтоб знать мне, подлинно ли крепка Самара ратной силой, покудова не воротились две сотни наших стрельцов с Понизовья. Сказывал я уже маэру Циттелю, что известно теперь в Москве о немирных по нынешнему времени калмыках да башкирцах. Не грянули бы своей конной ратью под наши поволжские города, особливо под Самару и под Саратов. Супротив этого надобно иметь нам постоянные для предостережения дальние станы и конные заставы, — сказал воевода и строго посмотрел на сотника — проникся ли тот такой заботой к бережению города от возможного набега кочевников?

Юрко Порецкий беспечно махнул рукой, считая эти слухи зряшными.

— До тех калмыков и за сто верст от Самары не дойти! Сказывали старики, что как не единожды степняков допрежь сего дня бивали под Самарой, так теперь остерегаются ходить сюда в разбойные набеги.

— Береженого Бог бережет, сотник, — нравоучительно напомнил воевода. — Ступай да остереги караулы у надолбов и дальние заставы по ночам спать. Ежели кого прихвачу спящим — сгоню со службы!

Юрко мысленно чертыхнулся, ругая себя, что не сдержал своего вздорного беспечного нрава, поклонился, затопал к двери. А воевода обратился к дьяку:

— Кажись, всех самарских начальных мужей видели? Тогда давай чти бумаги, какие остались от прежнего воеводы.

Яков Брылев вынул из стола стопку бумаг, пригладил их ладошкой, чтобы не топорщились сухими осенними листьями, начал знакомить с челобитными:

— Вот подьячий самарской приказной избы Ивашка Волков писал сию челобитную об определении его подьячим в самарскую таможню к таможенному голове Демиду Дзюбе.

— Аль там вовсе нет человека? — уточнил воевода, глядя мимо дьяка на улицу, где сотник Порецкий и иные командиры садились на коней, чтобы ехать к службе, а маэра Циттеля и вовсе не видно.

— Покудова есть, но весьма плох в написании бумаг.

— Нерадив? Так согнать от службы…

— По малолетству еще, батюшка воевода, — пояснил дьяк, припомнив, что за сорок новгородок сам же устроил туда в службу сынишку Степки Халевина, который ныне крепко разжился на рыбной торговле: уже и три струга своих имеет, и богатые откупа рыбных мест…

— Ну так пущай учат! А сей подьячий Ивашка покудова в приказной избе сидит. Коль не угоден будет — сгоню сам. — Знать бы наперед Ивану Назаровичу, какая поруха выйдет ему от этого Ивашки Волкова, не только бы согнал из приказной избы…

— Михаил Тихонов сын Урватов в челобитной просит определить его стрелецким пятисотенным дьячком,[93] — заглянув в другую бумагу, сообщил дьяк Брылев и пожалел, что допрежь сего дня не вытянул из Урватова ни единой деньги.

— Стрелецких душ много, — согласился воевода, поднимая и приглаживая ладонью теплый ворс бархатной скатерти. — Аль некому их блюсти ныне? Отчего так?

— Старый дьячок помер от простуды, с месяц тому минуло.

— Тогда определим стрельцам сего… как он там наречен? — Иван Назарович был туговат с лету запоминать имена всяких там простолюдинов. Иное дело — князь или там какой государев боярин!..

— Мишка Урватов, — подсказал Яков Брылев.

— Вот и приготовь такое повеление. Дескать, быть тому Мишке Урватову дьячком при самарских стрельцах с положенным от казны жалованьем. Что там еще?

— Челобитная от самарского конного стрельца Степки Федорова сына Салтанова об определении его толмачом в приказную избу. Без толмача докука иной раз выходит, когда иноземные тезики к Самаре приходят степью альбо по Волге.

— Изрядно ли по-ихнему разумеет? И кто справлял сию должность прежде? — поинтересовался Иван Назарович. О том, чтобы под рукой были сноровистые и смекалистые людишки, он заботился всегда. С такими и себе бережливее выходит от нечаянных порух.

— Прежде бывший при воеводе толмач из стрельцов Максимка Яковлев в конце июня сего года отдан толмачом в посольство Пазухиным, кои пошли в Бухару, Балх и в Хиву. Максимка Яковлев по своей прежней бытности в индийском плену весьма толковый был толмач. Но и Степка Салтанов горазд будет в сей должности, — добавил дьяк Брылев, ибо помнил, как одарил его проситель доброй шкуркой бобра, подавая сию челобитную.

— Быть по сему. Кто там еще в бумаге?

— Протопоп самарской соборной церкви Пресвятой и Живоначальной Троицы Григорий просит вашу милость о выдаче ему денежного и хлебного жалованья против прежних протопопов, — пояснил Яков и с уважением положил челобитную на алый бархат перед Алфимовым.

Воевода охотно подтвердил просимое — негоже обижать протопопа бескормицей! Отцу Григорию надобно денно и нощно печься о спасении мирянских душ, а не о своей брашне заботиться.

— Чти еще одну челобитную, да и будет на нынешний день, — решил Иван Назарович. — К обедне бы в собор не припоздать.

— Вдова самарского стрельца Никиты Кузнецова Паранька слезно просит о даче ей денежного и хлебного жалованья против иных таких стрелецких вдов.

Воевода на всякий случай уточнил:

— Где же сгиб ее муж и давно ли?

— Как отпиской своей известил бывшего воеводу князя Щербатова сотник Мишка Хомутов, тот Никитка Кузнецов с иными стрельцами был сорван бурей на учуге и бесследно сгинул в Хвалынском море. При вдове трое детишек горе мыкают, к тому же и на недавнем пожарище, — дьяк Брылев добавил от себя. — Жаль вдовицу, батюшка воевода, пригожа, работяща, одной и в самом деле невмоготу ей.

— Отчего же князь Щербатов не дал ей жалованья? — И воевода с интересом глянул на дьяка, который так заинтересованно нахваливал ему стрельчиху.

— Сомнение взяло князя, не сошли ли стрельцы на том струге к вору Стеньке на Яик?

— Вот-вот, дьяк! Умен был князь, умен! Да и мы не простофили! Воротятся скоро наши сотники, снимем спрос, тогда и порешим — давать ли ей жалованье. Ну, будет!

Дьяк аккуратно убрал читанные уже челобитные в отдельный ящик стола, приблизился к воеводе и шепотком, чтобы ушастые подьячие и писаря в соседней горнице не разобрали, сообщил:

— Идут уже стрельцы из Астрахани, побыв немалое время бок о бок с воровскими казаками Стеньки Разина… Страшусь я, Иван Назарыч, не нахватались бы они там воровских же мыслишек. Нет ли каких смутных дум в головах? Мой сынишка Ондрюшка в сотне Мишки Пастухова в походе. Воротится — можно поспрошать тайно…

Воевода вскинул на дьяка долгий, внимательный взгляд, крякнул в кулак, покрутил на указательном пальце клок бороды, отвел глаза на окно — караульные стрельцы, оставив крыльцо приказной избы, у колодца чешут языки с пришедшими по воду молодками.

«По глазам вижу: любит дьяк деньгу хапнуть, любит… Но смекалист брылястый Яшка, смекалист… — с некоторым удовольствием и даже с радостью в душе подумал Иван Назарович. — То доброе дело, хорош будет в службе». — Встал, давая понять, что пора и роздых себе взять от дел.

— И я о том же, дьяк, помыслил, когда вспомнил про Астрахань и про наших тамо стрельцов, — и опасливо добавил: — Надобно к тем стрелецким командирам особливо надежные уши приставить!

— Тяк-тя-ак! — с улыбкой прошептал дьяк и от удовольствия сухими ладонями потер. — Есть такие уши у меня, есть…

— А коль будут какие смутные доносы о ворах, то и будем выдергивать крамольников к пытке и сыску, чтоб извести заводчиков всякой смуты… Ну, а теперь идем в собор, вона, заблаговестили уже к обедне.

2

Руки Анницы покраснели быстро — вода в реке Самаре была еще довольно холодной. После каждой прополосканной рубашки Анница сжимала пальцы в кулачки, подносила к губам и отчаянно дула на них теплым дыханием. Чуть пообок с помостом, на котором она полоскала в щелоке отстиранное белье, молодой и красивый стрелец с лодки, носом приткнутой к берегу, удочкой ловил рыбу. Из деревянного ведра у его ног то и дело брызгами выплескивалась вода — там тревожились за свою участь пойманные рыбы. И всякий раз, когда Анница отдыхивала красные, застывшие до ломоты пальцы, стрелец поворачивал к ней свежее, с короткими усиками лицо, ласково и сострадательно улыбался, но молвить утешительное словечко не осмеливался…

Как уж так случилось, Анница и в ум взять не успела — должно быть, мокрое и оттого тяжелое рядно за что-то зацепилось, а она резко дернула и не удержалась на самом краю помоста — да вдруг ухнула головой вниз, и студеная вода тяжким мельничным колесом стиснула ей тело… Не то чтобы она не умела плавать — на воде выросла, да от испуга и холода на какой-то миг растерялась, втянула в себя не туманного поутру воздуха, а тяжелой глубинной водицы…

Очнулась, когда изо рта и из носа хлынула вода, а в легкие неизречимой благодатью влился сладчайший упоительный воздух! И тут же зашлась в очистительной рвоте: с закрытыми еще глазами, лежа животом на каких-то мягких бугорках, она не видела, но словно в угарном бреду чувствовала, что кто-то ловко и бережно мнет ей ребра, помогая избавиться от воды. Когда ее, почти полностью пришедшую в сознание, перевернули лицом вверх, Анница открыла глаза и увидела над собой покрасневший от холода лоб молодого стрельца, два карих глаза, которые с тревогой всматривались в ее словно бы застывшее и почти безжизненное лицо. Разглядела Анница и маленькую черную родинку, скрытую в начале левой брови, у переносья. Заметив это, Анница осознала, что она укутана в сухой кафтан стрельца и лежит у него на коленях, а сам стрелец сидит на траве, подальше от сырого песка, и глаза у него жгучие-жгучие, с глубокими сполохами огня. И Анница инстинктивно уловила, что молодой стрелец взволнован не только случившейся бедой, но и тем, что держит в своих руках — быть может, впервые в жизни! — девичье тело.

Анница резво крутнулась, чтобы встать на ноги, однако это ей удалось не сразу — мокрый сарафан так плотно обтянул ее ноги, что их очертания угадывались, словно бы и не было никаких одежд.

— Не пяль глаза, бесстыжий! — Анница пыхнула румянцем стыда, что окончательно привело ее в сознание. — Ишь, ухватил…

— Эва-а, — с удивлением пробормотал смущенный и пристыженный стрелец, сам весь мокрый до ниточки, и в то же время запахнул на девице свой кафтан, чтобы холодный воздух не пронзил ее хрупкое тело. Анница не противилась. — Заговорила утопленница! Аль у водяного царя тебе лучше было? — Но тут же, едва Анница крепко встала на ноги, отступил от нее, любуясь дивной девичьей красотой. — Отчего ж я тебя прежде здесь не встречал? Как кличут тебя, русалочка самарская?

— Как кличут, у маменьки моей да у тятеньки спроси, — ответила Анница, пытаясь привести мокрые волосы в порядок. И снова пыхнула румянцем: эка смотрит на нее молодой да пригожий стрелец! И прежде не раз уже ловила на себе такие же горячие взгляды мужчин, только они вызывали у нее один гнев и досаду. А ныне отчего сама волнуется? Не оттого ли, что взгляд этот горячий словно до донышка души своим теплом достает?..

— Что спас, за то и Господь спасет тебя, — и с явным запоздалым извинением поклонилась стрельцу поясно. А как выпрямила тонкий стан да как глянула на своего избавителя, а потом и на себя, то и ахнула! Вот тебе и русалочка! На чужой погляд болотной жабе подобна, в прибрежной грязи извалявшейся.

Анница, забыв скинуть стрелецкий кафтан, живо подхватила долбленое корыто с бельем и заспешила наверх от берега реки. За нею неотступно, словно смиренный бычок на веревочке, шел молодой стрелец со злополучным рядном в руке, с которого на пыльную дорогу обильно капала прохладная вода, оставляя темные круглые пятнышки на сером фоне.

Оказалось, что Анница жила на посаде в Болдыревой слободе. За изгородью, близ неширокой перебоины из реки Самары в реку Волгу, виднелся рубленый дом с двумя березами перед окнами, и когда Анница открыла калитку и шагнула во двор, следом, пригнув голову под дощатым карнизом над воротами, ступил и стрелец.

Возле сараюшки пожилая уже женщина в простенькой мужской однорядке и в хлопчатом сером платке кормила индюшек. В загоне хрюкала свинья, повизгивали весеннего опороса поросята. Женщина, с лицом морщинистым, но и не без следов былой привлекательности, обернувшись на скрип калитки, уронив объемистое решето с зерном, всплеснула ладонями, все поняв на свой бабий лад, заголосила:

— А-я-яй! Какой позор ты, доченька, свалила на мою голову! — и ладонями ударила себя по щекам. — Да что же это за напастие на меня, старую, беззащитную? Да неужто и вправду люди говорят, не выросла еще та яблонька, чтоб ее черви не точили! Что же ты, доченька, натворила над собой, и кому я теперь тебя выдам, горемычную-у, порченую да бесприданную…

Анница сдвинула темные, будто перышки из вороньего крыла, брови и неожиданно сурово прервала понятные ей материнские причитания:

— Ну вот! Опять наскочил цыган на жидовина и никак не отцепится! Который раз ты тако вот на меня грех вешаешь, перед людьми срамишь!? — и надоумила оторопевшую от отповеди матушку. — Поклонись стрельцу, матушка, он меня с речного дна вынес и откачал… Голосила бы ты ныне и в самом деле не мимо горя, не пошли его Господь на Самару рыбу ловить…

Женщина смущенно вытерла рот концом чистого платка, нерешительно затопала лаптями на месте, не замечая просыпанного зерна, потом, словно взяв разбег, шагнула встречь мокрому, в одной рубахе и в портках, молоденькому стрельцу, неловко поклонилась.

— Не обессудь, добрый человек, за глупые бабьи слова и слезы… Одна у меня радость и один у меня ненадежный клад-сокровище — доченька моя Анница… Живем в бедности, молим у Господа хлеба на каждый день. Думала выдать ее за богатого. Да, видно, не зря люди бают, что богатый, как бык рогатый, в нашу тесную калитку не влезет… А задарма кому же не хочется спелую малинку с куста скубнуть! Грех так и висит над нашим домом, и родителя оборонить у нас нету, помер ее батюшка родный…

Молодой стрелец смущенно развел руками, растягивая выкрученное по дороге рядно.

— Ваше, возьмите! — принял от Анницы свой кафтан, накинул на себя, и словно ее теплые руки на своих озябших плечах почувствовал, даже сердце зашлось от радости. И пока девица шла через двор к простенькому, с круглыми столбами крылечку, она спиной, затылком чувствовала, что ей вослед смотрят восторженным взглядом. И зашлось сердце в вещем предчувствии — неужто судьба?

И не ошиблось девичье сердце — все лето не отходил от Анницы бравый стрелец Миша Хомутов, а по осени, пересилив робость, прислал сватов… И с той поры какими только нежными словами не ласкал-величал он свою «русалочку самарскую…»

Анница проснулась от тяжкого всхлипа — вновь под щекой мокрая подушка, а душа, словно моток шерсти пряденой, проткнута навылет острыми спицами… Истосковалось от одиночества женское сердце, изболелось! Восемь лет минуло, а будто вчера это было — свадьба, скромные подарки на разжитье от Мишиных товарищей и немногих родственников, беспокойная стрелецкая жизнь, и вот последний семейный обед. Тогда невесть каким образом в миску со щами угодила баламутная муха! Анница выловила ее ложкой и с бранью плеснула на пол — кошка подлижет! А Миша ласково тронул ее за локоть, утешил:

— Не гневись, моя русалочка, муха во щи — к подарку либо к гостинцу доброму!

И дождались «гостинца»: день на сборы и — вон из Самары к Астрахани усмирять воровских казаков с Дона! И два года уже в той клятой Астрахани. Воюют, а усмирения все нет и нет. Жив ли ее стрелецкий сотник? Слух прошел по Волге, что лютует казачий атаман Стенька, почем зря рубит головы непокорным стрелецким командирам! А ее Мишенька ни за что великому государю не изменит и в воровскую ватагу не пойдет доброй волей! Стало быть…

Анница встала, прислушалась — матушка Авдотья, сухонькая от прожитых в постоянной нужде и в заботах немалых лет, уже хлопочет на кухне, бранит прилипчивого кота, а сама норовит возможно тише ступать обрезными валенками, чтобы не разбудить дочь. Вот кабы здесь же внучата сновали, так и Аннице не лежать бы с восходом солнца, ан Бог детишек до сих пор никак не дает…

— Кума заглядывала недавно, — долетел до Анницы довольно звонкий голос матушки — поняла старая, что дочь проснулась. — Сказывала, что как управится по хозяйству, так забежит к нам. К воскресной обедне всей кучей пойдем в соборную церковь.

Кума — жена, а может, и вдова давно, один Бог только знает! — Параня Кузнецова, которая лишь прошлой осенью перебралась в свой, не совсем еще обустроенный дом после памятного самарянам «новоселья». Сколь слез пролила Параня, а вместе с ней и отзывчивая к чужому горю Анница, когда неспешной черепахой вместе с бурлаками с Понизовья пришла депеша от сотника Хомутова к самарскому воеводе о беде на государевом дворцовом учуге, о том, что струг с четырьмя стрельцами сорван и унесен в штормовое море. Долго крепилась Параня, все ждала вслед за черной вестью и иную, радостную, что жив ее Никитушка, воротился каким чудом в Астрахань. Но шли дни, месяцы, два года минуло… И только крайняя нужда наконец-то толкнула Параню писать воеводе князю Щербатову челобитную. Но тянул дело хитроумный дьяк Брылев, все вертится, старый, около Парани, будто кот у кринки со сметаной, намеки делает, как «ускорить» решение просьбы… Параня с гневом отвергла мерзкие домогательства дьяка, и челобитная ее застряла в ящиках письменного стола у злопамятного хозяина приказной избы…

Анница, прибрав себя и спальню, вышла на кухню к матушке. Та глянула в грустные светло-карие глаза дочери, обняла за шею и ласково погладила по голове рукой раз, другой, как, бывало, гладила давным-давно, маленькую, если случались у доченьки какие-то крошечные, но по тем временам для нее неутешные печали.

— Не изводись так, моя ласточка, — и матушка прижалась щекой к пушистым волосам Анницы. — Кручина, что ржа, душу проест. Воротится Мишатка, наш соколик, чует мое сердце, скоро теперь воротится! Садись, снедать будем да с капустой управиться надобно. Вона, я уже три ведра нарезала, да репа в поле уродилась, в зиму хватит, с голоду не умрем!

Кроме двора со скотиной, был у них в поле за рекой Самарой дарованный от казны участок земли, общие выпасы и сенные покосы. Коль муж в походе, так надобно нанимать чужих людей землю вспахать, сена накосить, а скосив, свезти и сложить стогом на подворье — зимой в поле за великим снегом не наездишь. Хорошо еще, что у Миши в Самаре остались добрые товарищи, и наипервейшие из них Ивашка Балака да Янка Сукин многое делают Аннице в помощь и без платы, как бы заодно со своими полевыми работами. А по осени столько заботушки с овощами! Одну фасоль чистить да по мешкам ссыпать умучаешься! Ладно, Паранины ребятишки, Степашка да Малаша, проворными ручонками помогают, каждый норовя ухватить стручок потолще да с разноцветными фасолинками…

Пока возились с капустой, пришло время и к обедне собираться. А тут и Параня с ребятами, один голосистее другого, а уж самая меньшая Маремьянка так и лопочет, лезет на руки к старенькой бабуле Авдотье. Авдотья прижимает девочку к себе, с ласковым смехом спрашивает:

— Как дела, Булина?

— Булина вкусненькая, — мотает русой головкой большеглазая, в Параню, Маремьянка: никак не научится малину называть правильно, «булина» — и все тут!

— Звонят уже, — заспешила Авдотья, и все пошли со двора.

* * *

У приказной избы воеводу Ивана Назаровича, будто бы ненароком, поджидали лучшие жители и младшие стрелецкие да рейтарские командиры, купцы и цеховые, откупщики и арендаторы. Празднично одетые, с виду степенные — всякому хотелось произвести на нового хозяина города самое наилучшее впечатление. Наиболее состоятельные, разодетые в меха и кружева, шествовали к собору, чопорно, сопровождаемые пышными девицами на выданье или глазастыми детишками. Иные из мужей, как бы нечаянно столкнувшись с воеводой, снявши шапки, били поклоны, представлялись сами и представляли своих супружниц, отроков поименно, приглашали воеводу в гости.

— А это что за коломенская верста торчит? — воевода, сыпанув горсть медных денег нищебродам близ соборной паперти, увидел толпу посадских мужиков. Кто в шапках, а кто и простоволосые, без головных уборов, одни со страхом, другие с любопытством пялили глаза на нового воеводу, словно оценивая, каков он и чего от него можно им ждать. Впереди всех, не снявши мурмолки и не отвесив воеводе непременного почтительного поклона, высился, сунув длинные руки за веревочную опояску, высокий простолюдин, с длинной темной бородой, лицо сухощавое, а поперек лба видны довольно свежие шрамы — след волчьих когтей. Причем средний шрам доходил до середины высокого, малость изломанного в горбинке носа со следом старого синеватого рубца от сросшегося хрящика.

Простолюдин с заносчивой независимостью смотрел на воеводу темными карими глазами, с редкими желто-зелеными пятнышками. И выпячивал, будто величаясь знатным родом, под домотканым кафтанишкой крепкую грудь.

Воевода Алфимов решил раз и навсегда поставить всех подначальных на свое место, и независимость мужика возмутила его до глубины души. «Эдак сядут хамы на шею, клещами калеными не стащишь опосля! Ты у меня сей же час поубавишь наглости в очах!» — подумал со злостью Иван Назарович и весьма громко спросил у Брылева, который, приметив в толпе Параню Кузнецову с детьми, делал ей какие-то знаки:

— Кто сей нахал? — и зубы стиснул так, что желваки выдавились на нижних скулах.

Брылев, отвлекшись от Парани, торопливо зыркнул на толпу посадских, стараясь сразу же определить, о ком ведет спрос воевода, укололся о прищуренный погляд длинного посадского, вдруг повлажневшей ладонью смыкнул себя за реденькую бородку. Мысленно перекрестившись за донос, шепнул воеводе:

— Это, батюшка Иван Назарыч, Игнашка Никитин сын Говорухин, посадский староста, мужик вздорный и вечный перетчик здешним воеводам, когда заходит спрос с посада каких-либо сборов на городские нужды. Тутошние людишки кличут его не без резона страшной кличкой Волкодав. Пообок с ним, вона тот голощекий мужик, что в серой бараньей шапке, будто пивная бочка на толстых ногах, так это его первейший сотоварищ Ромашка Волкопятов. Оба ловлей дикого зверя промышляют. Игнашка белку в глаз беспромашно бьет! Старухи шепчут, будто знается он с нечистой силой и колдовское слово какое-то на волка и иного зверя имеет…

— Оно и видно в них волчью стать — перед государевым воеводой шапку не ломят! Но и я не всю жизнь мамкину титьку сосал! Пошли, дьяк, кого ни то из рейтар сбить с волкодавов шапки, коль у самих рука по великой глупости не подымается выше носа!

Объявили желание выказать усердие перед воеводой служивые дети боярские ротмистр Данила Воронов, рейтары Степка Тимонов да с ним братья Ромашка и Никитка Филипповы. Подскочив к строптивым мужикам, обнаженными саблями ловко посшибали с их голов высокие шапки, отступили на шаг, ожидая, как поведут себя посадские.

Ромашка Волкопятов невозмутимо — будто ветер свистнул в двух пальцах над головой, а не боевой клинок! — поднял и повертел в руках баранью шапку, проверяя, не попортил ли вещь ретивый служака. Обнаружив порез, с легкой усмешкой изрек:

— Баран на барана налетел, эка невидаль! — и так же спокойно снова надел шапку на голову. Рейтар Степка Тимонов снова взмахнул саблей, но Ромашка ловко присел, клинок попусту свистнул по воздуху, вызвав смех у посадских, стоявших рядом. Еще взмах — и опять впустую. Из толпы чей-то злорадный выкрик, будто публичная пощечина воеводе, пронесся над площадью:

— Эй, воевода! Повели сопливому рейтаришке сечь Ромашку по самые плечи, иначе так и не сшибет злосчастной шапки!

Степка Тимонов, в растерянности оглянувшись на воеводу, отступился от Волкопятова: не сечь же и в самом деле по плечи!

Игнат Говорухин глазом не моргнул, когда над головой сверкнула обнаженная сталь. За мурмолкой не счел нужным наклоняться, зато изрек такое, от чего у многих посадских по спине будто кошачьей лапой продрало:

— Придет и на Самару роковой час, Данилка, холоп боярский, и ты будешь жрать вот этот прах земной из-под моих ног, куда по холуйской повадке сшиб шапку!

Данила Воронов, оторопев от открытой и недвусмысленной угрозы, помимо воли отступил от Волкодава на три шага, зная его дьявольскую силу. И не робкого бы вроде десятка был ротмистр, да заныло под сердцем от лютой ненависти, с какой Игнат Говорухин уставился ему в глаза. Не убрав клинка в ножны, Данила оглянулся на воеводу, ожидая, какую команду тот скажет: сечь ли мужика наискось или отступить от греха подальше, спустив дерзость безнаказанно другим простолюдинам в дурной пример.

Дьяк Брылев, смешавшись, пробубнил ни с какой стати свое: «Тяк-тя-ак!» — и ухмыльнулся, словно мужицкая открытая дерзость ему в большую радость. Увидев реакцию воеводы, убрал руки за спину, сделав строгое лицо. Неподалеку городничий Федор Пастухов в нерешительности мялся, не рискуя выйти и пристыдить непокорного посадского старосту: знай меру своей строптивости!

— Вона-а какие воровские речи слышу! — возвысил голос воевода и лицом побелел. — Донским разбойным ветром надуло тебе в уши, сын песий, чтоб тебе ершом колючим подавиться! Попомни и ты мое слово, государев изменщик! Не ротмистру прах есть из-под твоих ног, а ты будешь жрать теперь же! Или черви начнут жрать твое псово тело нынешней же ночью в овраге! Взять его! Тащите в губную избу! Всыпать поначалу плетей и забить в колодки впредь до отправки на Москву в Разбойный приказ! А ежели руку на кого посмеет поднять — посечь на месте, аки вора и изменщика! Взять! — и пальцем указал на Волкодава, будто псов на зверя пустил.

Игнат Говорухин, не вынимая рук из-за опояски, плюнул в пыль на площади пред собором, громко отвел воеводе:

— От родителя побои иметь — то от Бога! И для лучшего ума! От воеводы — в долг брать! А долг по всем временам платежом красен!

По знаку сотника Порецкого, чтоб не вспыхнул общий мятеж посадских, с десяток стрельцов подбежали в помощь детям боярским, но, противу ожидания, Игнат Говорухин не пустил в ход свои кулачищи — не торопил свой крайний час. Зная воеводское самоуправство, легко стряхнул с себя повисших было на плечах стрельцов, с недоброй усмешкой, сдерживая кипевшую ярость, сказал:

— Не висните, ако псы боярские, не медведь я вам! Коль похотелось воеводе душу распотешить да зубы волчьи показать по первому своему дню в Самаре, ужо пусть тешится! А где губная изба стоит, я и сам знаю, аккурат за святым собором!

Стрельцы отступились, и только с дюжину детей боярских с обнаженными саблями пошли в обход собора под гул колокола и ропот самарских посадских.

— Новый воевода крут, для всех свил мочальный кнут. И уже стеганул!

— Себе на горе белену сглотнул! Нешто можно так выборного старосту посадского ломать?

— Вот-вот! — громко выкрикнул Ромашка Волкопятов, яростно взмахивая кулаком. — Поспевает счастливый к обеду, а роковой под обух! Воевода Игнашкиного родителя псом обозвал, так неужто Волкодав спустит ему такое поношение? Доведись на меня…

— Ярыжки, хватайте крикунов! — дьяк Брылев наконец-то вспомнил, что и на нем доля вины будет, если учинится бунт в городе.

Десятка два дюжих служители порядка, состоявшие на службе в приказной избе, парами и по трое вклинились в толпу. Ромашка Волкопятов, отбив их неуверенный наскок, упятился в гущу посадских.

— Так-то воеводе не долго править!

— Было уже лихо таким-то правителям: воз под горою, зато вожжи в руках остались…

— … чтоб было на чем повиснуть близ крылечка! — досказал кто-то чужую реплику.

Воевода, закаменев со стиснутыми на груди руками, у самой паперти, видел перед собой только озлобленные лица, вскинутые кулаки и уже в душе пожалел о своей опрометчивости. «Надо было того старостишку посадского ночью тихо взять, а не в толпе… Вона как все взбеленились за своего Волкодава, будто только и ждали причины за колья ухватиться». Увидев, что к собору скачет с конными рейтарами кем-то оповещенный маэр Циттель, он решил-таки теперь не отступать и проучить смутьянов как следует.

— Маэр! Выбивай воровскую толпу из кремля! А пущих заводчиков, ярыжки, похватать и тащить к спросу в губную избу! Вона как разболтались, длинноязыкие! Давно каленые щипцы не лизывали!

Наемные рейтары, им в подмогу и стрельцы сотника Порецкого, быстро оттеснили посадских от соборной церкви, потом и вовсе выгнали из кремля. Тех, кто проживал в Воскресенской или в Болдыревой слободах, согнали и из города. Посадские, озлясь на рейтар за их пристрастие к тычкам, уходя грозили:

— Ныне наши плачут, а ваши скачут. А поутру наоборот будет!

— Шнель, шнель! Быстра шагаль сфой изба! Там на печка кулаком махаль будешь! — смеялся маэр Циттель, сверкая из-под прокуренных усищ белыми зубами. Обнаженная шпага поблескивала в опущенной к седлу руке.

— Сам ты «махаль» лютеранский! — ответил ему Никита Казаринов, крестьянин деревни Выползок, приехавший в Самару продать свежую рыбу и овощи.

Маэр Циттель вспыхнул, вскинулся в стременах, стараясь разглядеть того, кто нанес ему словесное оскорбление. Но, кроме мужицких спин и затылков тех, КТО расходился от города через западные Спасские ворота, ничего не распознал.

— Рфань форофской! — с презрением бросил маэр, осаживая коня. Он дал знак рейтарам: дескать, бараны и сами отыщут свои ворота.

— Сам такой! — откликнулся чей-то низкий голос из толпы. И еще выкрик, словно хлесткая пощечина:

— Эй, немчина дутый! Не сосватаешь ли у меня девку? Аккурат в погребе одна несъеденная тыква осталась!

В ответ из толпы дружный хохот и понятный всей Самаре язвительный переклик:

— Не страшись, маэр, вчерашней беды! Пытай ныне нового счастья сыскать. Авось пофартит!

— Как же! Сватался немчина к дочке городничего! Кобылка была — хомута не оказалось, хомут добыл — кобылка ушла!

Карл Циттель в бешенстве, что с ним бывает весьма редко, ударил коня шпорами, тот взвился на дыбы, огромными прыжками настиг толпу шарахнувшихся прочь посадских. Сабля, плашмя, правда, упала на чью-то голову, сбила шапку, и человек свалился под копыта пляшущего жеребца.

— Рфань! Рфань форофской! — ревел от злости маэр, размахивая обнаженной саблей, но, к счастью и для него самого, поблизости никого уже не было. Конь, взбивая пыль, понесся от Спасской башни, а из-за плетней выбежали несколько посадских подобрать помятого копытами товарища…

А яриться Карлу Циттелю было из-за чего.

Прошлой осенью, прослышав о приличном состоянии самарского городничего, он с самыми серьезными намерениями торкнулся было в ворота Федора Пастухова, высмотрев у него красивую девицу на выданье. Городничий не противился завидному, как поначалу показалось, жениху. Но, узнав, что он лютеранин и к тому же, окромя жалованья и железных доспехов, за душой ничего не имеет, враз погрустнел. Тогда Циттель, надеясь на своего родителя, который служил в Москве при дворе великого государя и якобы мог бы исхлопотать ему поместье, попросил отсрочки разговора до весны, обещая прийти вторично и уже не с пустыми руками. Только Луша не стала ждать призрачного поместья, тайно от родителей обвенчалась со стрелецким пятидесятником Ивашкой Балакой, оставив, что называется, с носом и родного батюшку, и незадачливого жениха. Обиду эту Карл сглотнул стоически, как, заболевши лихорадкой, мужественно глотают прегорькую хину. Он стал еще более спесивым по отношению к «диким русским медведям», тайно поклялся своим богом, что не упустит случая отличиться на государевой службе, получить долгожданное поместье. А там он посмотрит, брать ли ему в жены какую из здешних барышень, а может, и в столице поискать.

Циттель с рейтарами воротился к соборной церкви, но там все было уже спокойно, началась служба. В собор маэр не пошел…

В церкви воевода занял самое почетное место. Рядом с ним Брылев, смиренно сложив руки, молил Господа о спасении жизни наследника Ондрюшки, кому бы он, дьяк, мог потом передать дом с достатком, небольшую, но все же трудами скопленную казну, да и служебную смекалку тоже: не век Ондрюшке с ружьем-то бегать!

Окончив молитву, протопоп Григорий, от роду лет пятидесяти пяти, сухой и желтокожий, с такой же седой и с желтизной шапкой волос, взошел на амвон, повернулся к прихожанам, перекрестил всех широким крестным знамением, зычным голосом начал проповедь:

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа. «Покайтеся, приблизилось бо Царство Небесное», — с таким увещеванием обратился к грешным иудеям великий во пророцех Иоанн Креститель. И люди грешные открыли свои сердца к принятию святого слова Божия, поторопились стар и млад на реку Иордан, чтобы исповедать грехи свои…

— Кто это? — вдруг чуть слышно спросил воевода. Дьяк Брылев вздрогнул, заслушавшись такой складной речи отца протопопа Григория, который в бликах толстых свеч сверкал дорогими одеждами. Потом приметил, куда косит глазами воевода: чуть впереди и слева крестилась Анница Хомутова, и в маленьком розовом ухе сверкала камешком недорогая серьга. Тонкая, смуглая от загара шея полуприкрыта вязаным шарфиком, круглый подбородок казался выточенным из теплого светло-розового мрамора.

— Это Анница, женка стрелецкого сотника Мишки Хомутова, — прошептал дьяк и мысленно усмехнулся: глазаст новый воевода! Вмиг разглядел самую лучшую в Самаре молодку.

— Того самого, что послан к службе в Астрахань? — уточнил Иван Назарович. И сердце наполнилось черной завистью к незнакомому счастливчику. «Надо же! Ухватил несравненную красавицу, мужик кривоногий! — с чего-то решил воевода. — Чтоб ему в той Астрахани колючим ершом подавиться! Уж я бы тогда с такой вдовушкой утешился бы на годок-другой…» Воевода, вместо того чтобы креститься со всеми в соборе, невольно вспушил усы и огладил короткую бороду.

— Того самого, батюшка воевода, которого со дня на день ждут из ратного похода с Понизовья в Самару, — подтвердил Дьяк Брылев, а про себя подивился: «Ну и воевода у нас будет! Не успел после бани с дороги толком обсохнуть, а уже озлобил и пихнул посадского старосту, уважаемого простолюдинами, в губную избу к спросу с пыткой. И выглядел себе, надеется, что в полюбовницы, сотникову женку. Да ладно бы какого-нибудь погибающего в нужде бедного посадского мужика, чтобы дарами улещать, а наглядел наипервейшую красавицу, гордячку Хомутову… Я вот околь истинной вдовицы Кузнецовой более года топчусь, а все без пользы себе…»

— А рядом с ней чья? — прошептал воевода, не поворотив головы к дьяку.

— Рядом? — переспросил дьяк — а сердце замерло от тоски: и без подгляда он знал, что рядом с Анницей стоит «его» Параня, — и ответил: — Это вдовица стрелецкого служивого Никиты Кузнецова. Того, который сгиб в Хвалынском море, штормом унесенный. Ныне поутру, — напомнил дьяк Брылев, — я читывал вашей милости ее челобитье о жалованье за погибшего мужа.

— А-а, помню, — чуть слышно отозвался воевода Алфимов, покосился на Анницу, потом глянул на громогласного протопопа, который заворожил, похоже, прихожан своей проповедью.

— Да, возлюбленные братья и сестры, — осеняя себя и мирян крестным знамением, вещал между тем протопоп Григорий, — воистину нам с вами надобно покаяться во грехах своих! Слишком мы глубоко погрузились во всякого рода грехопадение и столь крепко пристрастились к греховной жизни, что подняться без помощи Божией от грехов нам уже невмочь. Братья и сестры, «покайся, покайся», — вопиет ко всем нам и поныне Креститель Спасов Иоанн…

Но уши у воеводы будто бесовским воском залепило, он не слышал проповеди, ему было не до страданий Иоанна Крестителя, когда перед глазами стоял образ ангела земного, во плоти, а не в туманной мгле. И плоть эта была рядом, манящая к себе, хотя бы и на погибель! Но от кого ему, воеводе, страшиться той погибели? От стрельца, чья жизнь, можно сказать, в полной воле воеводы, посланника великого государя и царя…

Знал за собой такой грех — любить девок красных да молодок зазывных, хотя бы и под страхом живота лишиться, знал! А поделать ничего не мог с «петушиной», как говаривал родитель Назарий, натурой. И бит был на Москве простолюдинами на посадах не единожды, словленный с чужими женками далеко не за святыми молитвами, и отсылаем был к великой Троице на покаяния, а все не в прок! Вот и здесь, в Самаре, будто нечистый выставил перед ним во искушение эту стрелецкую женку…

«На диво хороша молодая стрельчиха! Ох, и хороша-а!» — умилился воевода, перекрестил себя, но глядел не на амвон, а не спускал глаз с розовой, без единой морщинки, шеи сотниковой женки, с ее нежно-розовой щеки, любовался аккуратным прямым носиком и алыми губами, которые шевелились, повторяя за протопопом слова проповеди. Одета была Анница в расшитый сарафан, поверх него накинута кармазинного[94] сукна душегрея с расшитыми рукавами. На кике[95] — украшенное разноцветными бусами очелье.

Может, и обманывал себя в ту минуту страстный воевода Алфимов, забыв разнаряженных московских боярынь, но здесь, на Самаре, он покудова красивее Хомутовой не приметил.

По окончании службы Иван Назарович, выходя из собора, в людской толчее неприметно протиснулся к сотниковой женке, тронул ее за локоть горячими от волнения пальцами. Анница отдернула руку, вскинула удивленные глаза и… остановилась. Видела она на себе всякие взгляды — и восхищенные, и очарованные, и изумленные, и до робости стеснительные, но такого бесовски-похотливого! На сей раз на нее глядел не человек, а сущий дьявол-искуситель: зрачки серых глаз то ширились, то сужались до величины макового зернышка. Долгое, в общем-то, привлекательное лицо пылало жаром, губы нервно дергались, словно человек напрочь позабыл все слова.

Анница пыхнула во все щеки огнем гнева и отвращения, сердито сдвинула черные брови, тихо, но взяла себя в руки, сдержалась, жестко сказала:

— Дай дорогу, воевода! В святом месте стоишь, а не на торге перед лавкой!

И он отступил, невольно подчиняясь силе, исходившей из ее янтарно-желтых глаз. Хомутовы и Кузнецовы прошли мимо, он проводил их до паперти, под яркое осеннее солнце, какое в первых днях октября бывает уже не столь частым. Ему в ухо что-то говорил очутившийся рядом холоп Афонька, а он смотрел, как Анница быстро уходила по площади из кремля в город, где стоял ее просторный дом. Рядом с Анницей, часто оглядываясь на воеводу, семенила в длинной до пят черной юбке родительница Авдотья и знатная на всю Самару повитуха Орина, родительница Парани Кузнецовой. И сама Параня с ребятишками не отставала, однако не забыла, прежде чем пропасть за воротами кремля, перекреститься еще раз на купола собора…

Смотрел ли воевода Алфимов выстроенных за городом рейтар и конных стрельцов, взбирался ли на раскатную башню с пушками в степную восточную сторону, где за выпасом видны были дальние сторожевые башни, частокол на валу, а за частоколом невидимый отсюда ров и надолбы за рвом, поворачивался ли лицом на север, где за диким оврагом простиралась густая дубрава, надежно прикрывающая город от нечаянного набега степной конницы, все едино перед его внутренним взором неотступно стояла, словно в мареве расплываясь, сотникова женка… ее лебединая шея, дивные губы, стан, не порченный тяжкими родами. И когда к вечеру, намотавшись в седле и устав от ходьбы по башням и стенам, Иван Назарович воротился в свою горницу и рухнул, не разувши ноги, на постель, долго еще чувствовал себя как одинокий, всеми заброшенный и забытый рыбак, унесенный в море на утлом челне, который легко взлетает на самый гребень волны и так же стремительно ухает к ее подножию.

— Пресвятая Богородица, — молитвенно прошептал Иван Назарович, — дай силы и волю не сотворить какой поспешной оплошности! Знаешь ты, Матерь Божья, мою грешную натуру, знаешь мою ненасытную страсть по женской ласке! Ведь повенчан я по гроб жизни с моей супружницей Натальей Кирилловной, с «царицей моей меньшой», как в день венчания нарек я ее ласково… И ты, Матерь Божья, понимала меня прежде, благоволила мне, даруя недолгое счастье с иными женками! Но зачем теперь явила очам моим такую красоту, может быть, и дьявольскую, которая, чувствую я, испепелит мою душу? Матерь Божья, остереги меня аль пособи, как прежде бывало… Чего тебе?

На пороге бесшумным привидением возник верный холоп Афонька, в шерстяных носках, с ломтями спелой дыни на серебряном подносе, увенчанном по окружности тиснеными алыми розами.

Афонька поставил поднос на стол, укрытый алым бархатом, которого воевода Иван Назарович прежде здесь не видел и с собой не привозил в Самару, подошел к кровати.

— Освежись дынькой, батюшка Иван Назарыч. Ты лежи, лежи, я на стульчик поднос поставлю, поближе. И сапоги давай с тебя долой скину. Вот та-ак! Упарил, должно, себя до крайности, мотаясь по воровскому городу, где и посадские старосты — сущие воры! — Афонька выказывал удивительную осведомленность в здешних делах. — Ну и плюнул бы на них! Неужто в один день всю эту пакость зрить надобно? Ась? Да-а, ты один, а их тьма, всех не услышишь и не ублажишь. Ты ешь, ешь, батюшка мой, дынька славная. У тутошнего посадского купил. Сказывает, на песчаных буграх хорошо зреет. И арбузы изрядные, рассыпчатые. Не все еще пожрали, воровские дети, кое-что по чердакам накатали, теперь заговляются. Ась?

— Утишь голос, голова трещит от твоей болтовни, — остановил холопа Иван Назарович, с трудом и с великой неохотой отрываясь от жарких мыслей о сотниковой женке. — Где по городу мыкал? Что прознал от здешних людишек?

Афонька бережно принял от воеводы и положил на поднос кожуру ловко съеденного ломтика дыни, сощурил плутовские кошачьи глаза. Усмешка тронула толстые губы.

— Ходил, высматривал, что за город тебе достался во владение, — вновь заговорил, но не столь громко, холоп. — Город воровской, без всякого сомнения, батюшка Иван Назарыч! Ухо тут держать надобно востро, не всех «волкодавов» в губную избу пересажали бывшие воеводы. Горожане, да посадские, да и стрельцы иные, подслушал я в кабаке, только и ждут возвращения стрельцов из Астрахани, чтоб доподлинно о воровском атамане Стеньке порасспросить да еще прознать о его умыслах на будущее лето. Мыслят иные стрельцы по Волге в Понизовье сплыть, ежели Стенька надумает пойти в кизылбашские земли за зипунами. А своровав, потом всем скопом с казаками на Дон уйти, чтоб здеся им никакого сыску не учинили!

— Еще что прознал? — спросил заинтересованно Иван Назарович, с причмокиванием выедая очередной ломтик прохладной — из погреба, должно быть! — дыни. Он привык в делах города полагаться в первую очередь не на известия от городничего, дьяков и иных начальных людей, а на сведения, собранные Афонькой по кабакам и на торге, да на ярыжек доверенных, которых заводил себе на каждом новом месте.

— За три серебряные новгородки подьячий Ивашка Волков под великим секретом сказал, что женка стрелецкого сотника Хомутова живет с матерью Авдотьей, огород у них в пойме за рекой Самарой, что на днях они собираются на поле дорезать оставшиеся кочаны капусты. И что с ними поедет Паранька Кузнецова с отроком Степкой десяти лет. А еще прознал от подьячего Ивашки, что дьяк тутошной приказной избы Яшка Брылев, когда с Понизовья пришел слух о погибели стрельца Никитки Кузнецова, почал было захаживать к стрельчихе с подношениями, да согнан был со двора с превеликой бранью. А ее волчонок Степка в спину того дьяка из-за плетня швырнул сухим комком, так что Яшка теперь и ходить даже близко того подворья остерегается. Ась?

— Укуси тебя карась! — со смехом отозвался воевода, почувствовав себя после дыни умиротворенным, отдохнувшим. А главное, на душе заметно полегчало — город Самара от Афонькиных известий стал ему видимым изнутри, мало чем отличался от иных мест, где довелось служить великому государю. — Ишь, каков брыластый дьяк! За стрельчихой поволокся, не страшась седины в бороде. — И подумал, сам того не шибко желая: «А ты каков, воевода? Краше ли? Дьяк Яшка, драная рубашка, льнет к вдовице, в чем греха перед Господом не столь уж много! А у Анницы муженек покудова жив…» — И невесть для чего повторил вслух: — Покудова жив тот сотник… чтоб ему ершом колючим подавиться!

— Ась? — будто не понял смекалистый Афонька, и глаза его насторожились — не упустить бы даже не высказанного явно, а стало быть, и самого потаенного желания воеводы-батюшки!

* * *

Вьюжил октябрь последними янтарно-красными листьями, выли стрелецкие женки: одни от радости, что воротились наконец-то мужья к дому из треклятого астраханского похода, а другие с горя, что положили свои головушки их кормильцы на каком-то диком острове или канули бесследно в пучине неласкового моря, и могилки рядом нет, чтобы прийти и выплакать безутешные слезы…

Никита Кузнецов, смущаясь товарищей, подхватил на руки обеспамятевшую от нежданной радости Параню — чаяла от Михаила Хомутова порасспросить, как сгинул ее Никитушка, а он сам, будто белый ангел с облака, — шасть со струга на песок да так обнял сомлевшую женку, что уверовала Параня: не дух святой явился в облике Никитушки, а живой муж, ночами сто раз оплаканный…

Митька Самара принародно облобызал в пухлые губы свою зардевшуюся Ксюшу, подмигнул сотнику, который, стесняясь стрельцов и глазастых баб, потихоньку прижал к груди сияющую светло-карими глазами свою ненаглядную «русалочку».

— Целуй женку, Миша, целуй крепче, чтоб не сумлевалась баба, пока к дому идет, в твоей многотерпеливой мужской верности!

Самаряне, окромя хворых и совсем древних, заполнили Воскресенскую слободу, где у пристани приткнулись струги, и стрельцы сотников Хомутова и Пастухова сходили на приречный песок к семьям.

— Кланяйтесь, стрельцы, новому воеводе Ивану Назарычу Алфимову! — подал голос дьяк приказной избы Яков Брылев, влажными пальцами оглаживая длинную бороденку и со смешанным чувством тоски и злобы, тайком бросая взгляды на счастливую Параню, которая ласково гладила пальцем шрам на щеке мужа: «вдовицей» не уступила дьяку гордая стрельчиха, подношения отвергла, а теперь и вовсе не подступиться… «Позрим, как теперь носатый воевода около Хомутовой закружится!» — не без злорадства подумал Брылев, исподтишка наблюдая за настороженным Алфимовым. И еще раз, возможно громче, позвал сотников подойти к воеводе: — Кланяйтесь, сотники, новому на Самаре воеводе!

Тяк-тя-ак! — съерничал над дьяком Митька Самара, пропев дьякову присказку. — Чем кланяться-то, дьяк Яков? — и кинул на нового воеводу острый взгляд. Алфимов сидел на белом коне, в ярких нарядах, статный и, видно было, сильный в плечах, сверкал перстнями на пальцах. — Головушка стрелецкая притомилась кланяться воровским пулям, спина не гнется от весел, а поклонных гостинцев на Самару астраханский воевода князь Прозоровский нам не передавал!

Иные стрельцы смущенно улыбались дерзкой выходке десятника, иные с нескрываемым пренебрежением проходили мимо: позрим, дескать, каков в делах будет новый хозяин города, поклонимся ли, альбо самого заставим согнуться в три погибели! И только оба сотника, отдавая дань почтения к государеву наместнику на Самаре, подошли и, не ломая перед ним шапок, представились поочередно.

Мельком глянув на невысокого ростом, но крепкого телом смуглолицего Михаила Пастухова, в крови которого была примесь и от татарского рода, Иван Алфимов долго и пристально глядел на Хомутова, так что сотник с некоторым раздражением спросил:

— Аль признать силишься, воевода? Прежде где могли видеться?

«Во сне я тебя, безликого, не единожды на дыбе видел, воровской сотник!..» — едва не слетело с языка у воеводы, да вовремя спохватился — не в пытошной еще сотник, а среди своих забубённых головушек! Сказал строго, свою власть выказывая:

— Помните, сотники, из каких мест воротились, с кем бок о бок жили… Блоха, она тварь прыгучая, не за всякой уследишь. А на Дону ныне вона какие чумовые блохи поразвелись, от них во всей Руси заразы надобно остерегаться!

Хомутов и Пастухов переглянулись, поняв, какие камни кидает в их огород новый самарский воевода. Михаил Хомутов, не стерпев оскорбления, не столько себя, сколько стрельцов, резко ответил, прямо глядя в серые и злобные глаза стольника:

— Да будет тебе ведомо, воевода, что Степана Разина великий государь и царь Алексей Михайлович миловал за его казацкие вольности на море и позволил казакам беспротивно воротиться на Дон! А мы государеву службу несли праведно, и винить нас в чем-то и паче того нет причины!

— Ну-ну, позрим, а покудова десятникам за своими стрельцами глядеть, чтоб воровских смутных речей в городе не было! — постращал воевода, посмотрел на Анницу, которая, обнявшись с Параней за плечи, стояла поодаль около Никиты Кузнецова, поджидая, когда освободится сотник. И вдруг с ехидством спросил: — Дружок-то твой Никитка каким образом объявился вживе и в этом наряде полуказацком? От Стеньки Разина, должно, за службу воровскую получил? Ну да ладно, об этом спрос впереди будет, и не с тебя!

От недоброго предчувствия у Михаила Хомутова похолодело под сердцем. Хотел было ответить воеводе, что греха за Никитой никакого нет, а что жив остался — то в воле Господа, но воевода тронул коня и, уже отъехав шагов на десять, вполоборота добавил с потаенной угрозой:

— Гуляйте бережно, а то опять пьяные стрельцы сеновалы жечь почнут!

— И то воеводе ведомо, что горел Никита! Ох, братцы, неспроста такая осведомленность воеводы о наших делах… — с настороженностью и с удивлением одновременно проговорил Михаил Пастухов, глядя вослед воеводе и дьяку Брылеву, которые в сопровождении конных детей боярских поехали улицей слободы к городовым воротам. — Не ждать нам, чую я, ласки от этого спесивого воеводы, коль он заранее на нас ополчился, во враги заглазно уже себе поставил!

— Пущай будет этот воевода хоть с чертом в обнимку, только бы стрельцов не донимал придирками, — отозвался на это Михаил Хомутов. — Ну, пошли по домам, кинем заботы на день завтрашний. Авось опосля и возьмем в разум, с чего это воевода вурдалаком на нас вызверился! Пошли, русалочка моя, и вы, други! Так хочется скорее сесть на свою лавку, под образа, дарованные родителями при благословении…

Некоторое время шли молча, радостные от долгожданной встреча с родными, встревоженные загадочным приемом воеводы. Миновали Спасскую воротную башню и вошли в город, потом поворотили вправо, вдоль частокола, к крайнему от реки Самары кварталу. И здесь, не выпуская руки Анницы из своей, Михаил Хомутов сказал друзьям, среди которых пристали к ним и бывшие в Самаре Ивашка Балака и Янка Сукин:

— Как отбанитесь, скликайтесь друг по дружке и приходите к нам в гости. Будем праздновать окончание астраханского похода.

— И Еремку Потапова с его огнивом покликать? — засмеялся Митька Самара, толкнув в бок широколицего, в оспинках, Еремку.

— Приходи и ты, Еремка, — с улыбкой пригласил сотник, — только огниво свое, друже, закинь в погреб и крышку сундуком придави… Ну, русалочка моя, веди хозяина под родной кров!

После бани, разомлевшие, долго отдыхали в чистой постели. Анница ласково оглаживала исхудавшие за долгую и тяжелую дорогу щеки мужа, глядела в его влажные от истомы глаза, трогала пальцем маленькую родинку у левой брови около переносья, а сама что-то таила в себе. Михаил понял ее смутное состояние души, обнял, поцеловал в горячую алую щеку, тихо спросил:

— Гнетет тебя что, самарская русалочка? Скажи. Случилось что-нибудь? — Он верил своей Аннице более чем самому себе, и худого от нее не ждал. — Может, по хозяйству какой ущерб?

— Ты только не горячись, Мишутка, — начала Анница и положила голову на плечо мужа: и через нательную рубаху его тепло так волновало молодую женщину. — Клятого врага мы поимели в городе, ох и страшного врага, Мишутка!

— Кто он? — тихо спросил Михаил, и Анница почувствовала, как рядом напружинилось всеми мышцами такое мягкое, казалось, тело мужа.

— Новый воевода дурной глаз на меня кинул! Везде наперехват выходит, не страшась гнева божьего даже в соборной церкви! И срам людской ему зенки бесстыжие не застит… О том тебе непременно завтра же многие в городе скажут, норовя уколоть в сердце. А единожды и за реку Самару со своим холопом выезжал, с ружьями, будто на дичь какую. Мы с матушкой Авдотьей капусту рубили… Начал было, не стыдясь старой женщины, улещать сатанинскими обещаниями…

— А ты? — Никита положил руку на голову Анницы, погладил ее, поймал искренний, давним гневом пыхнувший взгляд.

— Я сказала поганцу, что ежели не съедет с огорода, то тем тесаком и его голову, аки капустный кочан, ссеку… На счастье, наш добрый товарищ Ивашка Балака на своем поле был, увидел воеводу с холопом, к нам, будто для какого спроса, поспешил. Близко теперь воевода не суется, а все норовит коня своего править к нашим воротам. Боюсь я, Мишатка, за тебя боюсь. Слухов всяких полна Самара, будто ваши стрельцы спознались с разбойными казаками. И слухи те кто-то пустил еще за добрую неделю до вашего в Самару возвращения. Спроста ли это? Еще говорят, будто ты своей волей в Царицыне какого-то атамана разбойничьего спустил из-под стражи…

— Надо же! — искренне поразился Михаил и повернулся к Аннице на левый бок. — Кто же смог упредить воеводу? Надо было конного нарочного гнать с такой вестью, не иначе!

— Того не знаю, Мишутка, — ответила с беспокойством Анница, — хотя из Саратова от тамошнего воеводы и были конные вестники. Должно, через них кто-то и упредил воеводу про тебя и того атамана. Говорят, ждут к нам дьяков из Разбойного приказа с государевым сыском…

— Вона что-о! — наконец-то кое-что понял Михаил и приподнялся с подушки на локоть. — Ну и лиса наш воевода, ну и хитрец! Медведя не взяв в берлоге, он принялся его шкуру кроить на шубу! А мне-то и невдогад, чего это он про казацкие чумовые блохи речь плетет? А сам глазищами сверлит, словно сатана, норовя человека незнаемого во прах испепелить! Нас еще не видев, наших речей не послушав, уже умыслил на стрельцов крикнуть государево «Слово и дело!»[96] Вот спаси тебя Бог, Анница, что упредила! И я своих стрельцов упрежу, чтоб остерегались воеводских послухов, лишнего не говорили… Ну, надобно нам подыматься, моя русалочка, с кухни запахи какие манят: матушка Авдотья печет и стряпает для гостей. За столом и обговорим твои речи…

Но как ни остерегал сотник Хомутов товарищей от возможного догляда ярыжек, подосланных воеводой, а Никита Кузнецов так-таки не миновал незваных гостей. И случилось это недели через две по возвращении в Самару.

Был на исходе воскресный день, густые сумерки пали на голую и темную землю, дверь в сенцы кто-то открыл, брякнул приклад ружья. Никита из-за стола кинулся к стене, рванул из ножен саблю… а на пороге сам воевода, за спиной в железных доспехах полдесятка рейтар-литовцев, приведенных в Самару маэром Циттелем откуда-то из-под Смоленска.

— Чего надобно? — выкрикнул Никита, становясь в боевую стойку.

Тут же вспомнилось недавнее предостережение сотника. «Неужто донесли какую нелепицу? Или о хождении со Степаном Разиным в вину ставят?»

— Убери саблю, стрелец! — миролюбиво ответил воевода, щуря глаза от свечей в горнице, вставленных в дивный серебряный подсвечник с шестью золотыми чашечками… Такой красоты воевода никогда еще в своем доме не имел, а тут вдруг — у какого-то шурыги-стрельца[97] на столе! Не обмишулился дотошный Афонька со своими ярыжками, все доподлинно выглядели…

— Пошто с рейтарами, как тати, ввалились в ночь, воевода? — не убрав саблю, ответил Никита. — Коль за мной вина какая, то кличь пред очи вместе с сотником Хомутовым, чтоб было кому и за меня слово правды молвить, а не только донос облыжный!

Алфимов, оставив рейтар у двери, прошел к столу, где перепуганные детишки жались к ногам побледневшей Парани.

— Отведи, женка, ребятишек спать, — повернулся он к Паране, опершись левой рукой о стол, отчего край накинутого на плечи мокрого плаща приподнялся и стала видна железная рубаха поверх воеводского полукафтана. — И не полошись попусту, у нас со стрельцом полюбовный разговор пойдет, — и белые зубы в улыбке обнажил под русыми, влажными от дождя усами.

— Куда как полюбовный! — огрызнулся Никита. — Ровно вражья рать в горницу ввалились, с ружьями и в латах! Аль мыслили здесь полк крымских татар застать?

Воевода смиренно засмеялся, сел на лавку.

— В твоих хоромах и десятерым татарам не укрыться, не то что полку!.. Поспрошать тебя хотел, стрелец… покудова без ката и без подьячих в пытошной избе. И поспрошать о том, о чем и твой воровской сотник Хомутов несведущ.

— О чем же? — насторожился Никита и подумал, что ждать хорошего не придется, если и самого сотника воевода причисляет к ворам! Он отступил в угол, под иконы, откуда Параня по его знаку увела детишек в спальную комнату и закрыла за собой дверь.

Воевода скинул мокрый плащ, в кольчуге с перевязью и с саблей присел снова на лавку, взял подсвечник и, прикидывая вес серебра, передвинул его на середину столешницы. «Хороша вещица! И весом довольно знатная, а главное, выделана искусно! Дивной работы и не русским мастером делано, по рисунку видно. Унесена из знатного дома разбойными казаками. Вона и тиснение на подставочке кизылбашское, дивные драконы с разинутыми пастями. И минареты с полумесяцами, а не православные кресты над соборами…» — Решение к воеводе пришло окончательное, и он строго сказал, глядя серыми сурово насупленными глазами на стрельца:

— О твоем воровстве на Хвалынском море вкупе с разбойным атаманом Стенькой Разиным, вот о чем, — внешне спокойно проговорил воевода. — О страшном душегубстве, которое висит над тобой!

От показного спокойствия — знал же, как невзлюбил их самарский воевода! — у Никиты засосало под сердцем: не даст теперь ему покоя лихой воевода, доймет придирками за вынужденное хождение на разинских стругах, хоть сызнова из дому беги… Вона, уже и душегубство какое-то в вину ставит, по наговору и в пытошную башню близ Фроловой в Московском Кремле могут свезти… А оттуда еще никто своими ногами не выходил!

— Видит Бог, воевода, нет за мной никакого душегубства! Разве что в бою с кизылбашцами кого посек, так на то и сражение…

— Ну, стрелец, не торопись с отпирательством, — широко улыбнулся воевода, любуясь игрой света на золотых чашечках подсвечника. — Порасскажи мне доподлинно, ровно на исповеди, что и как у тебя там случилось?

Никита, уперев конец сабли в пол, сел в углу горницы и, поглядывая на рейтар, которые, привалившись к косякам двери, стояли, роняя с себя дождевую воду на пол, и с интересом слушали, чем же кончится этот разговор, принялся подробно рассказывать, когда и что с ним приключилось. Начал с Уварова учуга и вплоть до возвращения в Астрахань. Воевода слушал, улыбался чему-то, косился то на Никиту, то на подсвечник, по окончании исповеди, хмыкнув, спросил:

— И это все истинная правда, а не воровская сказка, стрелец? — Иван Назарович загадочно улыбнулся, вновь прищурил серые, с припухшими веками глаза. Задумался, поправил на голове завитой парик, в хищно-ласковой ухмылке снова показал ровные белые зубы. — А почему я должен тебе верить? И где те трое твоих сотоварищей со струга? Может, ты извел их, чтобы завладеть стругом да и сбежать на нем к донским разбойникам? Кого выставишь себе в послухи?[98] Ведь воровского сотника Хомутова с тобой там не было!

Никита, теряя над собой власть, вскочил на ноги, головой почти под иконостас с медной лампадкой на цепочках, и, чувствуя, как кровью набухает шрам на левой скуле, прерывистым голосом крикнул:

— Как можешь ты такое мыслить… воевода Иван Назарыч!? Неужто некрещеный я? Неужто на своего брата-стрельца руку поднял бы?

— Ха! — прихлопнул воевода Алфимов ладонью о столешницу, потом дунул на нее, словно на пушинку, показывая, что слова Никиты такие же невесомые. — Не стрельцы ли своровали в Яицком городке да своего голову посадили в воду? Аль тамошний стрелец Ивашка Чикмаз, срубивший более ста голов, был без тельного креста? Не отговор это, стрелец! Троих нет, а ты жив и у разбойных казаков в ватаге объявился — вот это истина! Как отпишу в Москву со здешних пыток, тому и поверят в Разбойном приказе!

Никита, стиснув зубы и со вздутыми желваками на скулах, молча опустился на лавку, положил бесполезную саблю на стол: одному всех воеводских рейтар не одолеть! Да и негоже бой в доме зачинать, детишек пугать до смерти…

— Тогда пусть сам Бог будет моим послухом, более некого мне поставить, — выговорил через силу и откинулся спиной к стене. Рейтары переглядывались между собой, но от разговора воздерживались, страшась воеводского гнева.

Воевода Алфимов медленно огладил усы, бородку, прикрыл пальцами глаза, которые, словно у сонного, не мигая уставились в дальний угол, где стояла кадь с водой и с подвешенным за ручку ковшом. Его продолговатое лицо с крупным носом было желто-розовым в отсветах от золотых чашечек подсвечника. Вдруг поднял руку и кистью дал знак рейтарам: ступайте, дескать, прочь из избы! Литвины послушно, бренча оружием, вышли в сенцы, потом на крыльцо. Воевода своим липучим взглядом приклеился к бледному от волнения лицу Никиты, понял, что стрелец пребывает в изрядном смятении.

— Донесли мне твои же стрельцы-сотоварищи, — соврал Иван Назарович, — что вынес ты этот дорогой подсвечник со двора астраханского митрополита Иосифа, когда тот отлучился по делам божиим в собор. Так ли? Говори, как на исповеди! — и снова ладонью прихлопнул для строгости. — Я теперь для тебя здесь и царь и патриарх! И ты в моей полной власти!

У Никиты брови полезли на лоб. Будто яркая молния в ночной кромешной тьме сверкнула простая по своей истине догадка: не по его душу явился злопакостный воевода с рейтарами-литвинами, а за этим шахским подсвечником! Надо же! Как в воду глядел еще там, в Астрахани, сотник Хомутов, советуя продать свой дуван. Но Никита решил потешить сердце Парани роскошной вещицей… Потешил, да только алчное око и сердце самарского воеводы! И как это вынюхал о подсвечнике воевода со своими ярыжками? Неужто и в самом деле кто из товарищей проговорился?

— Подсвечник сей не с митрополичьего двора, воевода Иван Назарыч, а достался по дувану, когда взяли боем кизылбашский город Фарабад, — понемногу успокаивался Никита. Он повернулся к воеводе, выдавив поджатыми губами глубокие морщинки у рта, молча снял и потушил пальцами пять свечей, шестую, капнув на стол воску, прикрепил на угол, ближе к иконостасу. Потом встал, сдернул со шкафа расшитую петухами рушницу, завернул в нее подсвечник и протянул воеводе.

— Возьми, Иван Назарыч, сию безделушку. И то верно — не в стрелецкой избе такому убранству стоять, а тебе пущай это будет памятный гостинец от всех нас, — и, сделав лицо возможно смиренным, поклонился воеводе поясно. И усмехнулся про себя, вспомнив, как призывал дьяк Брылев «кланяться» новому воеводе, а бесшабашный Митька Самара отшутился — нечем, дескать, кланяться… Сгодился подсвечник для «поклона» дотошному воеводе, сгодился! Чуть было головы не потерял из-за него!

— Да ты что! Возможно ли? — Воевода Алфимов руками даже замахал, делая пристойный вид, будто крайне огорошен таким оборотом разговора. — А ежели и в самом деле со двора митрополита? И по мне сыск учинят… — Воевода отговаривался, но Никита хорошо видел, что смекалистая уступчивость с его стороны весьма приятна воеводе. Вона как глаза посветлели и брови разошлись по своим привычным местам!

— А ты позри, воевода Иван Назарыч, вота на донышке вещицы клеймо стоит с ненашенскими буквицами, а на персидском либо арабском писании. Не иначе, из шахского дворца в Фарабаде казаками снесена в общий дуван… Бери со спокойной совестью, воевода, — настаивал Никита, а про себя усомнился, что хоть маковая кроха совести осталась у этого царского стольника.

— Ну, ежели там и вправду персидское клеймо… Давай, дома через толстое стекло разгляжу, у тебя вона какой мрак в горнице… Ежели не со двора митрополита, то и оглашать дело не стану и в Разбойный приказ отписывать не будет нужды. Подай плащ, вот так… Проводи на крыльцо, рейтары меня ждут под дождем, — хохотнул нарочито воевода, сунул подсвечник под мышку и пошел вон.

Когда Никита воротился, перепуганная Параня с тихим плачем повисла у него на шее. Всхлипывая, спросила, заглядывая в глаза:

— Снес изверг вещицу?

— Вещицу снес… да не сносить ему головы, видит Бог, при таком правлении в городе! Пущай под тем подсвечником молит Господа, чтоб не грянула на Самару по нынешнему смутному времени какая ратная сила с Дону альбо еще откуда. Ужо тогда…

Параня испугалась лица собственного мужа и молча перекрестилась на икону Божьей Матери.

Глава 5

Набег

1

По-волчьи затосковал воевода Иван Назарович, сидя у мутного, залитого затяжными осенними дождями окна, на котором прилипло три ярко-красных кленовых листа — накануне над Самарой, со стороны северной дубравы, промчался лихой ветер, изрядно подрал на деревьях остатки летнего украшения…

Тосковал воевода по тихой и многотерпеливой супруге Наталье Кирилловне, по озорной дочке Ириннице — невеста уже, пора и о женихе подумать для нее. Да куда везти семью? В этот тесный домишко, где он да верный холоп Афонька едва разместились? Повелел городничему Федьке Пастухову просторный дом рубить и печку класть в самарском кремле, за соборной церковью, где близ губной избы оставался небольшой пустырь. Бревен навезли, кирпич добыли, а ненастье грянуло, и все работы полетели коту под хвост! Теперь, покудова не закружат по небу безмолвные мухи, из-под крыши не вылезть. Вот и сидят все, под стать мышам в норах. Ан нет! Кому-то понадобилось — того ненастье и замки не удержали! Будто семеро нечистых через потолок и крышу вынесли!

Воевода вспомнил, и от негодования и досады выдавились на нижних скулах желваки: неделю тому назад, в такое же дождливое утро, прибежал десятник Митька Самара, чьи стрельцы несли службу при губной избе, и с порога брякнул, что смутьян и разбойник Игнашка Говорухин, сбив колодки и разобрав потолок, через чердак и крышу ушел из пытошной, оставив на память о себе погнутый лом да иззубренную отсечку.[99]

— Не иначе, воевода Иван Назарыч, нечистая сила Волкодаву содействовала! — уверял стрелецкий десятник, а бывшие в карауле стрельцы Еремка Потапов, Гришка Суханов да Ивашка Беляй клялись, что с крыльца губной избы не сходили всю ночь, и за частыми раскатами грома и воем ветра никакого стука в пытошной не слышали. И кто пронес туда тяжкий лом и отсечку, того не ведают, потому как, окромя ката Ефимки да подьячего съезжей избы Ивашки Чижова с водой и краюхой хлеба колоднику, в губную избу по вечеру перед сдачей под караул никто не входил. И ключи, воеводе то ведомо было, только у губного старосты…

А по Самаре скрыто и неотвратимо, будто весенние подснежные ручьи, потекли слухи, что лютый на воеводу Волкодав недалеко ушел, грозится выкрасть со своими разбойными людишками какой-нибудь темной ночью самарского воеводу и по примеру донских гулевых казаков посадить в воду. И в подтверждение слухов в один из непроглядных вечеров со стены кремля бабахнул пищальный выстрел, пуля разбила оконное стекло, отщепила кусок столешницы и влепилась в стену над воеводской кроватью. По сполоху кинулись искать головника, да только видели, как сиганул тот со стены на городскую сторону да и был таков! Поди сыщи его, когда во тьме и слякоти далее пищального ствола ничего не приметить!

Чтобы не выказывать страха перед ворами, воевода рейтарскую стражу у своего дома не поставил, но вооружился для встречи налетчиков хорошенько. Иван Назарович тронул руками пистоли, сунутые за кушак, поправил накинутый на кольчугу теплый опашень[100] из красного бархата, подаренного самарским городничим вместе со скатертью: кольчугу он теперь и ночью не снимал ради пущего бережения. Прислушался, как внизу, принимая поднос с мисками от нанятой стряпухи, ворчал на бабу холоп Афонька: и у него на первом этаже всегда под рукой пара пистолей и сабля в укромном, но легкодоступном месте.

«Вот кабы все холопы были такими, каков сей пес Афонька! — мечтательно вздохнул воевода, понимая, насколько это несбыточно. — И никаких тебе заворуйств в России, никаких тебе побегов на Дон аль в Запороги… Много ли холопу надобно? Избенку да бабу под бок, чтоб по весне не бесился, племенному быку подобно… И работать его заставляй, не давай времени на зряшние разговоры. От пустых разговоров и лезут в голову всякие воровские помыслы».

Внизу гулко хлопнула тяжелая входная дверь, воевода вскинулся на ноги, отошел от мутного окна, лапнул пистоль — мало ли кто может влезть нахрапом! Гость о чем-то переговорил с Афонькой, снова хлопнула набухшая от сырости дверь — ушли. Через стекло в бегущих потоках воевода разглядел человека в плаще, проворно уходившего, скользя ногами по грязи, прочь от воеводского флигеля.

Поднялся Афонька с завтраком на серебряном подносе, поставил на стол со следом от воровской пули под скатертью. Не дожидаясь спроса, сказал воеводе, подсевшему к яствам:

— Прибегал подьячий приказной избы Ивашка Чижов да просил уведомить тебя, батюшка Иван Назарыч, что приказные ярыжки, излазив весь город и посад, однако никаких следов сбежавшего Волкодава не вынюхали. А сотник Мишка Хомутов ярыжек со своего крыльца сбил, облаял всячески и грозил им головы продырявить пулями, ежели еще раз осмелятся налезть на его подворье.

Воевода, выслушав принесенные вести, побагровел от нескрываемой досады на явно брошенный ему вызов, закусил губы, сдерживая желание тут же кликнуть немца Циттеля с рейтарами и грянуть на подворье к строптивому сверх всякой меры сотнику.

«Глядишь, в сутолоке кто-нибудь и пообрушил бы того сотника саблей, мне во избавление от… — недодумал, перекрестился. — Ох, воевода, надобно вовсе дырявую голову иметь, чтоб не догадаться, что воровские стрельцы того сотника Хомутова вмиг сбегутся на сполошный выстрел Мишки, возьмут рейтар в кулаки… А то и бердышами изрубят. А там и до всеобщего бунта недалече, сотворят, как в Яицком городке злопамятном. У сбежавшего Волкодава в Самаре немало „волчат“ затаилось, только и ждут сподручного часа… Стало быть, надо править городом с умом, чтоб вожжи из рук не выдернули всякие смутьяны. Хорошо бы из Москвы выпросить поскорее стрелецкого голову с несколькими сотнями московских стрельцов…»

Обдумав все это и успокоившись, воевода решил:

— За подворьем Мишки Хомутова надобно усилить особенный надзор. Ярыжкам приказной избы повелю наикрепче нюхать, бездельникам! За новгородками норовят каждый божий день прибегать, а воров выискивают не так проворно! — проворчал воевода, повернулся к подносу, вдыхая аромат жаренного с луком гуся.

— Ух, забористо! — воевода с удовольствием потер ладони, засмеялся, вспомнив такую же привычку дьяка Брылева, налил вина в серебряную чашу, сделал несколько емких глотков, крякнул и принялся за еду. Холоп Афонька смиренно стоял у края стола, готовый по движению бровей выполнить любое повеление своего хозяина.

— Что нового на Самаре слышно? — полюбопытствовал Иван Назарович, хорошо зная, как умело собирает для него всякие слухи верный Афонька, для чего имеет от него деньги для наема нужных людишек. — Нет ли каких шептунов — не приведи Господь — с Дона?

Дон по-прежнему волновал не только самарского воеводу Алфимова. Угомонится ли голутвенная вольница разудалым походом на Хвалынское море? А что если по весне нахлынет к волжским городам еще большей толпой, потому как слухи о несметных богатствах, привезенных разинскими казаками, кружили головы алчным хмелем не только казакам, но и посадским мелким людишкам, купцам малой руки, и особенно утесненным службой и работой стрельцам.

— Семка Ершов, кабацкий откупщик, сей клоп въедливый, вчерась тайком известил меня, что покудова донских шептунов не слышно. А ежели таковые явятся на Самару, так он пошлет с известием кабацкого доверенного ярыгу Петрушку Рябого.

Насытившись, Иван Назарович отодвинул поднос.

— Доешь гуся, Афонька, и вино возьми. Я вздремну часок. Ежели утихнет непогода, то и к бумагам в приказную избу сойду… А ты пистоли сунь себе под полу кафтана и саблю держи при себе ради всякого бережения… Ну и времена пошли на земле русской…

Дни шли за днями в мелких житейских заботах, в разбирательстве челобитных и частных свар между горожанами или посадскими, в досмотре за работой питейных домов, чтобы не было утайки государевых напойных денег, в сидении при губной избе, где губной староста добывал истину, — кто у кого пришиб собаку альбо не в меру задиристого петуха, кто сволок из капкана чужого зверя или кто по извету притащен приказными ярыжками, чтобы снять спрос о татьбе, поджоге или побоях. Но общая забота у поволжских воевод была одна — что зреет в зиму там, на неспокойном Дону? Уже известился стольник Алфимов, что, воротясь на Дон, атаман Стенька Разин не распустил голутвенного войска по станицам, а обустроил себе Кагальницкий городок на донском острове, перевел туда женку и братца Фрола, что к удачливому атаману стекаются голутвенные из донских и хоперских городков. Есть там немалое число гулящих да беглых людишек с Волги, и вроде бы из Самары объявилось несколько шатучих мужиков…

О гулящих людишках прознал Иван Назарович из отписки царицынского воеводы. Тот писал, что донесли ему ярыжки с посада, будто в двух малых стругах прибегали из-под Синбирска да из-под Самары лихие молодцы, причаливали тайно близ Царицына, струги кинули и спешно бежали степными буераками к Дону, под сильную руку новоявленного донского атамана. И еще уведомлял воевода, что у Разина, по словам доглядчиков, к декабрю собралось всякой голытьбы до трех тысяч человек и что войсковой атаман Корнила Яковлев со старшинами пребывают в сильной тревоге: на какое дело кинет эту силу Стенька Разин?

Еще больше тревога эта усилилась в день приезда с Понизовья самарского пятидесятника Аникея Хомуцкого. В считанные минуты около приказной избы, уминая валенками ночью выпавший снеговой покров, собрались не только стрельцы, но и многие горожане и посадские, впущенные стражей в город. Всем знать хотелось, каково было волеизлияние великого государя и царя Алексея Михайловича выборной казачьей станице, а стало быть, и всему войску голутвенных? И что думают делать на Москве по тревожным слухам, которые с юга ползут по Руси, под стать саранче неуемной, набирая силу с каждой неделей.

— Эй, стрельцы-молодцы! — кричали из толпы тем, кто с бердышами у ног нес службу у приказной избы. — Присуньтесь ухом к двери, что слышно там, а?

Розовощекий от крепкого морозца стрелец рад случаю скоротать нудное время службы, отбалагурился:

— Не един раз уже прикладывал ухо, да слышно только, как клопы в щелях возятся! А более ни гу-гу!

— Так допусти клопов до дьяков и подьячих с ярыжками!

— Жаль приказных — заедят до смерти! При ком мне тогда службу править? Сгонит воевода за ненадобностью!

— Клоп — что за беда! — прокричал дородный и рыжий торговый муж с посада. — Вот ежели воровские людишки набегут на Самару! — И поежился, словно теплую шубу с него потянули, оставляя на морозе в одной исподней рубахе.

— Набегут, так и что? — отозвался задиристо веселый голос молодого гулящего, на зиму застрявшего в Самаре на мелких приработках. — Худое уже видели, увидим и хорошее! — а сам зубы скалит, озорно мигает собравшимся вокруг посадским. — Чай, ждешь не дождешься гостей с Дона, купчишка?

— Типун тебе под язык! — взвился от воровских слов рыжий купец. — Это тебе разбойные казаки любезные сотоварищи! Вот уж воистину беден бес, что у него Бога нет!

— Отчего же так всполошился? — ехидничал зубоскал. — Ведомо тебе, что ловит волк токмо роковую овцу, а не всех подряд!

— Сам ты роковой баран! — под дружный хохот собравшихся пустился в словесную брань рыжий. — Известны мне таковые богомольцы: в устах «помилуй, Господи!», а за поясом кистень всунут!

— Э-э, борода лопатою, пузо шилом! Совет тебе, милый: Бога зови, а от черта не открещивайся! Как знать, кто из них ближе случится! Беды, как репьев, не оберешься…

— Гляди-ка, напугал! Знавал и я таких-то воевод: однорылый, а жрет за троих… особливо на поминках, где все задарма!

С крыльца шумнул стрелец:

— А ну, тише вы! В приказной избе стекла тренькают от вашего хохота! Вот выйдет батюшка-воевода, так-то шуганет вас отсюда!

— Не стращай нас воеводою, стрелец! — выкрикнули из толпы. — Ходил единожды черт тучу гнать, да из нее-то как стрельнуло!

— И чего они там засиделись? Добро бы за пирогами поминальными! Хоть в дверь кулаком стучи…

— Погоди малость, кума! Еще будут на Самаре поминальные пироги… с Дону навезенные! Ха-ха!

— Не всякой глотке будет тот пирог впору! — подхватили шутку. — Иной и закашляет до колик.

— Эй, посадский! Поостерегись языком-то сковородку лизать — с нее только что блин скинули!

— И то! Вона воеводские ярыги ушами прядут, ровно псы сторожевые… Ой, бежим, братцы!

— Не заботься, Митроха, о ярыгах! Достанется счастья и свинье на небо взглянуть, как на сук потянут!

— А ну, кто такой хоробрый объявился? Давай потягаемся через тот сук! — В толпу, озлясь на угрозы, полезли ярыги, кликнув себе в подмогу рейтар-литвинов. Острословы замешались в народе, и говор снова пошел в догадках, о чем речь в приказной избе…

По зову воеводы к нему собрались стрелецкие сотники. Все трое сидели рядышком, настороженные, словно страшась известий о новом выходе донских казаков к южным приволжским городам. Чуть сбоку на той же лавке примостился городничий, седовласый и щекастый Федор Пастухов, рядом с ним чем-то напуганный рябой таможенный голова Демид Семенов сын, по прозвищу Дзюба.[101] А напуган таможенный голова якобы напрасным оговором, что берет он своевольно таможенные пошлины с рыб от яицких и иргизских промышленников сверх десятой доли! И будто те деньги ссыпает в свой кошель. По тому оговору поутру рано зван был таможенный голова пред очи воеводы к строгому сыску… Хорошо, что не с пустыми руками явился, а то бы и кнутов в губной избе отведал на правеже!

Поодаль в углу спесиво сощурил бесцветные, словно вылинявшие, глаза маэр Циттель в железном шлеме, из-под которого торчали прямые, как выгоревшая под солнцем солома, волосы. За столом пообок с воеводой вольготно расселся дьяк Брылев, невесть чему радуясь и потирая под столом руки. В самом углу, близ небольшой конторки, примостился подьячий Ивашка Волков, широколицый, с постоянной угодливой на губах улыбкой. Голова в русых завитушках, нос тонок и длинен. Шутили над Ивашкой еще сызмальства, будто при крещении, окуная в купель, батюшка держал его не под ручонки, а за кончик носа…

С края стола сидел, сцепив крепкие пальцы, пятидесятник Аникей Хомуцкий, хмурый, из-под густых бровей поглядывал на самарских командиров словно бы укоризненным взглядом: зачем, дескать, сами сошли из Астрахани, а его отослали в Москву…

— Сказывай, Аника, что в столице было? И что на Дону слыхать нового? — поторопил воевода, в нетерпении постучал ладошкой о столешницу, чтоб братья Пастуховы перестали шептаться.

— В Москве-то? — переспросил Аникей, как бы беря разгон для тяжкого сказа. — До Москвы довел я казачью выборную станицу из шести казаков справно, без дурных происшествий. А старшие средь казаков атаман Лазарка Тимофеев да есаул Мишка Ярославцев держали себя послушно и пристойно. Более о своем атамане Разине заботы у них было в разговорах: что он да как он там, в Астрахани. Отпустит ли его тамошний воевода на Дон? А может, заупрямится, силой похочет удержать, покудова из Москвы не будет от великого государя и царя указа по рассмотрению их тяжкой вины? На Москве мы стояли с казаками на донской станице. Едва с дороги отбанились, велено вести казаков пред очи высоких государевых бояр, имен я их не знаю. Только спрос был с казаков суров: зачем они, забыв страх Божий и великого государя крестное целование, пошли с Дона на воровство и на разбой? И где такая воровская мысль зародилась и кто у тех казаков главным в заводе был?

Перед высокими боярами ответ держал атаман Лазарка Тимофеев. Он, перекрестясь, как на исповеди, ответствовал, что на Дону у них из-за находа множества бывших ратных людей с Украины и беглых крестьян учинилось голодное напастие и скудность большая. Помыслили было казаки кинуться на крымцев да пометить им за многие грабежные набеги, однако татары у Азова Дон крепостями закрыли. Потому, собравшись многолюдством ради своего прокормления, пошли они на Волгу, с Волги на Яик, а потом и на Хвалынское море. А старшим у них был Степан Разин. И на море они, казаки, сошли без соизволения войскового атамана Корнилы Яковлева. От всего бывшего в походе воинства и приносим, дескать, свои вины великому государю и царю Алексею Михайловичу.

Выслушали суровые бояре донских казаков да и ушли государю-батюшке слово в слово пересказать о принесенных винах донскими казаками…

— И долго ли вы ждали государева великого слова? — уточнил Михаил Хомутов. Почувствовав на себе взгляд, он покосился на красный угол, где под образами восседал Алфимов, разопревший в дорогом кафтане синего бархата, — любимый кафтан воеводы, он в нем выходил только в собор да в приказную избу по важнейшим делам. Воевода поспешно перевел глаза на пятидесятника Хомуцкого. Михаил с неприязнью подумал: «Ишь, зыркает бирюком голодным! Не все хватай, воевода, что мимо плывет, можно и в капкан рылом всунуться!»

— Не так и долго, — пояснил Аникей Хомуцкий, сморщил лоб, густые брови сошлись к переносью. — Думается мне, у великого государя указ был уже готов, потому как зачитали казакам их вины и объявили, что по такому рассмотрению прибывших станицею казаков помиловать, вместо смерти велено даровать им всем живот и послать в Астрахань к воеводе Прозоровскому стрельцами в службу. И тех казаков, которых вы, сотники, взяли в плен на Кулалинском острове, тако же всех помиловали от смерти и сослали в Колмогоры в стрелецкую службу!

— Вона-а как! — неожиданно воскликнул сотник Михаил Пастухов, и на его смуглом лице мелькнула гримаса, будто от короткой, но нестерпимой боли в сердце. — Вышло-то прескверно как! Астраханский воевода показал свою волчью пасть — показнил столько казаков своей волей, превысив кару, каковой наказал казаков сам великий государь и царь Алексей Михайлович! Вот так милосердный воевода сказался в Астрахани…

При словах «милосердный воевода» у Аникея Хомуцкого темные глаза, показалось Михаилу Хомутову, даже побелели от вспыхнувшей в них ярости. Пятидесятник хотел было что-то сказать злое, но воевода перебил его, подняв на маэра Циттеля пытливый взгляд, — маэр поджал тонкие губы и, поигрывая пальцами на эфесе длинной шпаги, уставился в лицо Хомуцкому, будто не верил ни одному его слову. Иван Назарович многозначительно поскреб ногтем горбинку носа.

— Помиловав выборную станицу, великий государь, стало быть, простил и вора Стеньку Разина? — спросил он таким тоном, что не понять было, утверждает ли он высказанное, или сомневается. — И, стало быть, бояре не пошлют московских стрельцов разорять разбойный Кагальницкий городок? — И сам себе ответил теми словами, которые томили его душу вот уже всю зиму. — Ну, и быть большой беде, потому как до лета воровской клоповник изрядно разбухнет разбойной силой… И ты, Аника, сопровождал помилованных казаков до Астрахани? — Иван Назарович снова повернул лобастую голову к Хомуцкому.

— Спроводил, да не совсем… Вышли мы из Москвы без промедления, шли по саратовской дороге. И прошли город Пензу, а затем, будучи уже за рекою Медведицею в пяти или шести верстах, негаданно встретились с московскими стрелецкими полками, кои шли к себе домой из Астрахани за своей ненадобностью больше в тех краях. Довелось нам пристать к стану стрельцов для обеда, перекинулись недолгим разговором. От стрельцов и оповестились мы, что Стенька Разин, не сдав бывшие при нем двадцать пушек и прочее оружие, ушел на Дон и теперь там обретается…

Аникей Хомуцкий вдруг умолк, всунул в бороду пальцы, потеребил ее, как бы в раздумии, все ли говорить при воеводе, а может, что и в себе затаить от греха подальше. Но после недолгого молчания решился и повел неторопливый, но напряженный для него рассказ далее, и только пальцы попеременно сжимались в тугие кулаки и медленно разжимались…

— Поднялись московские стрельцы и пошагали своей дорогой, и мы расселись по подводам, каждый при своем поднадзорном с немудреным скарбом и харчами… А как стало темнеть и впереди объявилось какое-то сельцо альбо деревня, где я кумекал ночлег попросить, и случилось такое… чего мне и в голову прийти не могло! Атаман Лазарка Тимофеев нечаянным ударом локтем в подбородок опрокинул меня на подводу, выхватил ружье и ствол в грудь упер, грозясь стрельнуть, ежели я надумаю махать руками. По крикам на иных подводах уразумел я, что и стрельцы тако же изменным умыслом обезоружены:

— Фу-у, какой большой рот разевайт! — пренебрежительно фыркнул маэр Циттель и скривил тонкие губы в презрении. — Какой шлехт зольдатен, зер шлехт![102] Палкам бить по… спинам крепко надам!

Аникей Хомуцкий, быть может, и сам в душе сознавая, что допустил тогда изрядную беспечность, с трудом стерпел укол маэра и продолжил так же неспешно, будто маэр и не встревал со своей злоехидной репликой:

— Стоит Лазарка надо мною под стать року суровому и говорит: «Таперича мы вас под караулом повезем, а вы, стрельцы, трохи отдохните от тяжелых ружьев!» — и смеется. А я ему на то ответил, что мы везли их свободными, а они нам руки вяжут за спину, что по теперешней погоде, когда на дворе объявился Спиридон-солнцеворот[103] и, по приметам охотников, медведь на другой бок переворачивается, довольно свежо. — «Замерзнуть не дадим, — уверил меня Лазарка Тимофеев. — Только и то в ум возьми, Аникей, какой нам резон таперича в Астрахань к лютому воеводе ехать? Он нас за старые страхи живьем в землю зароет! Жаль бывает батьки, да везешь его на погост! Жаль астраханского воеводу, да надобно нам на Дон, к женкам, ребятишкам да к атаману Стеньке Разину». — «Так вы же государеву присягу во второй раз рушите!» — высказал я Лазарке укор, а он в ответ только зубы скалит да отговаривается: «Охота смертная, брат Аникей, пожить еще вольно хотя бы и десяток-другой годков, даже ежели от государя и участь горькая будет… И не оскудеет Астрахань ратной силой перед кизылбашцами, ежели мы малость подзадержимся на вольном Дону!» — «По бедному Захару всякая щепа бьет, Лазарка, — говорю я, — а по мне-то за что? За какую провинность?» В ответ на мои сетования казаки только посмеялись, а есаул Мишка Ярославец с присказкой к томной душе моей лезет: «Дядя едет из Серпухова, бороду гладит, а денег нет! Так что ли? Воротитесь в Астрахань без казацкой станицы, не миновать вам кандальных цепей за упущения по службе! Так что, братцы, одна вам теперь дорога — с нами и на вольный Дон! Правда, и на Дону один из ваших мест прескверный человечишка близ атамана Корнилы Яковлева отирается в старшинах. Может статься, опознаете его, а то вдруг и родственником каким скажется!» — «Это кто же?» — полюбопытствовал я, потому как слухи эти и до нашего города уже доходили. «Да Михайла Самаренин![104] Правая рука Корнилы, и атаману Степану Разину из первейших врагов». Я сказал ему, что в Самаре всяких Мишек полно было и есть, а кто из них тот старшина, — бог весть. Может статься, и тот старшина мне знакомец, однако надобно и то понимать, что клевала ворона хлеб в осень, да зимой и сама попала головой в осил.[105] Загоревал я, видя, что казаки в Астрахань ни за что не поедут. Они уже свернули со столбовой дороги и ехали степью, вдоль Медведицы.

— И сколь ден они вас с собой тащили? — спросил воевода, с прищуром разглядывая медлительного на слово пятидесятника. Ивану Назаровичу настойчиво лезла в голову подозрительная мысль: отчего у стрельцов сотника Хомутова извечно одна и та же поруха в службе? В Царицыне сошел какой-то казачий атаман из-под стражи, в Самаре сошел невесть как наиважнейший здесь государев изменщик Игнашка Говорухин, а теперь вот и пятидесятник спустил целую казачью станицу на Дон!.. Ежели и случилось это в самом деле по роковой случайности, но больно много их набирается этих случайностей! Не в сговоре ли с воровскими казаками Аникей и его стрельцы? Не сами ли спустили, получив щедрые гостинцы? Но тут же отмахнулся — не в гостинцах причина! Какие гостинцы были при поднадзорных? Не с посулами и не с почетом шла казацкая станица к великому государю от атамана, а несла свои головы на плаху… Да и в Астрахань были ссылаемы не с большой казной. Казна на прокорм дается весьма скудная, это и ему, воеводе, хорошо ведомо… Тогда почему же так все выходит?

— Одни сутки держал нас Лазарка Тимофеев под караулом, потом оставил нам на всю команду три лошади. Сами сели на семь подвод и поехали далее вдоль реки на Дон. Мы же, воротясь на Саратовскую дорогу, едва отогрелись в деревеньке. Отселя отправил я одного стрельца на Саратов с грамотой от великого государя и царя к тамошнему воеводе, а сам с превеликим трудом добрался до Пензы. Из Пензы на верховой лошади прибыл в Саранск к стольнику князю и воеводе Никите Приимкову-Ростовскому. Поведав ему о наших злосчастьях, просил выслать подводы встречь моим стрельцам, которые по зимнему тракту пеши шли от самой Пензы по причине забратия у них казенных подвод. Был уже двадцать третий день декабря, и все наши злоключения длились более десяти ден.

— Да-а, невеселая история, — задумчиво обронил Иван Назарович, поглядывая на стрелецких командиров, словно хотел угадать, надежны ли они, не отдадут ли свои ружья разбойным казакам, доведись быть какому набегу под стены города.

— Когда мои стрельцы приехали на посланных встречь им подводах, из Саранска воевода князь Никита Приимков-Ростовский отправил нас в Москву. И там в Разбойном приказе учинили каждому в отдельности крепкий спрос. — Пятидесятник Аникей Хомуцкий, при воспоминании о невеселом времени, помимо воли передернулся всем телом, из горла вырвалось непроизвольное: «Бр-р-р!» — Дознавались докучливые московские дьяки, не было ли у нас с теми казаками какого тайного сговора. Убедившись, что мои стрельцы не путаются в своих ответах на спрос, без батогов и дыбы отпустили вновь на Астрахань… к треклятому…

Аникей, вдруг побелев, умолк на последнем слове, как бы налетев головой с разбега на низкую перекладину в воротах… Воевода поджался, готовый поймать пятидесятника на хулительной фразе в сторону государева посланца князя Прозоровского, и даже маэр Циттель вскинул белесые брови, почуяв, что у Аникея Хомуцкого готово слететь с языка роковое проклятие в чей-то высокий и титулованный адрес.

Побарабанив пальцами о столешницу, нахмурившись, поджав губы, Хомуцкий откинулся спиной к стене. Все молчали выжидательно, и только маэр Циттель вновь начал возить сапогами по дощатому полу, явно скучая от выслушивания безразличной ему судьбы стрелецкого пятидесятника.

— Да-а, братцы, — выдохнул с каким-то свистом в груди и докончил оборванный разговор Аникей. — Думал, отпустят меня в Самару, а очутился снова на берегу треклятого Хвалынского моря! — Звериным чутьем Аникей почувствовал опасность и вместо ненавистного имени астраханского воеводы назвал безобидное Хвалынское море, только мелкое подергивание века выказывало кипевшее в его душе волнение.

— Ну и каково теперь в Астрахани? После ухода из города казаков Разина? — спросил Михаил Хомутов, радуясь, что друг не обмолвился резкой и опасной фразой. — Должно, ликует князь Иван Семенович, душой отдыхает опосля такой передряги?

И лучше бы не упоминал этого имени!

— Иван Семенович? — у побледневшего Аникея Хомуцкого при одном упоминании этого имени даже губы задергались от внезапно вскипевшей злости, и он, не сдержав все это в себе, выкрикнул так, что, пожалуй, и подьячие с писарями в соседней горнице разобрали его слова. — В Астрахани воевода Прозоровский заковал и бросил меня в пытошную в железах! На те же крючья вздыбил, вспомнив мое жалостливое отношение к атаману Максимке Бешеному! Пытал с пристрастием о сговоре с казаками станицы. Кричал, ногами топал о каменный пол: «Ты сам вор и разбойник! Максимку твоего воры в Царицыне спустили к Стеньке, а ты и сам станицу спустил!» Не довольствуясь усердием ката, сам плетью по голове стегал! — Аникей скинул шапку, рукой поднял со лба густые темные волосы, обнажив два рубца с синеватыми, едва поджившими корочками. — Обещал до пят содрать кожу, сожалел, что с Москвы меня спустили, не поломав костей на дыбе! Вот какова вышла благостная награда за ратную службу… вовек не забуду!

Стрелецкие сотники растерянно переглянулись: ну и ну! Вот так новости! Вот так князь воевода Иван Семенович! Ох как скор на зряшную расправу! Яицких казаков показнил, не дождавшись государевого приговора, а теперь стрелецкого командира безвинного на дыбу вздернул!

«Воеводы наши рубят сук, на котором сами же сидят! — с неожиданным страхом подумал Михаил Хомутов. — Не повиснуть бы им опосля на пенечках тех же суковин, ежели сук долу свалится!»

— И… как же ты сошел с той пытки? — Алфимов завозился на лавке: будет ему морока с этим пятидесятником, ежели самовольно бежал из-под караула! Надобно срочно написать отписки в Разбойный приказ и все доподлинно узнать, и в Астрахань к князю Прозоровскому.

— Как сошел? — переспросил Хомуцкий и настороженно кинул взор на воеводу. — Должно, по стариковской мудрости: разбойник скачет с лихом, да Господь идет с милостью. — Аникей, нахмурив густые брови, филином глянул на дьяка Брылева, который шумно зевнул и перекрестил себе рот. — Пронес Бог грозную воеводскую тучу мимо моей головы, потому как через две недели из Москвы примчал нарочный из Стрелецкого приказа, где и о нас было малость писано, в оправдание, и в укор сошедшим на Дон казакам, которые выказали свое воровское, дескать, намерение и далее перечить во всем великого государя указам.

— Выходит с твоих слов, что по тем разъяснениям тебя и выпустили из пытошной? — высказался в раздумии Иван Назарович. И трудно было понять по выражению его отрешенных в эту минуту глаз, рад он возвращению в Самару пятидесятника или сожалеет. Похоже было, ему жилось куда как спокойнее, ежели бы в Самаре поменьше обреталось стрельцов, нахватавшихся, как он догадывался, всяких мыслишек от донских разгульных казаков. И без того, что ни день, услужливые шиши[106] несут ему в уши тайные доносы, что стрелец Никитка Кузнецов, а вкупе с ним и десятник Митька Самара уже в который раз собирают вокруг себя стрельцов, горожан или посадских простолюдинов и баснословят о морском походе вора Стеньки Разина, всяческими восхвалительными словами описывают великое богатство, добытое казаками в удачливом походе. А посадский человек Пронька Никитин сын Говорухин, родной братец сбежавшего от сыска и дыбы Игнашки Говорухина, не устрашился молвить принародно, что ежели по нынешней весне вновь на Волге объявятся донские казаки Степана Разина, так и из Самары многие к нему на низ подадутся. Ему же поддакивали посадские Ромашка Волкопятов да Ивашка Мухин, а иные там бывшие стрельцы с Ивашкой Балакой в знак согласия головами мотали, под стать безмозглым подсолнухам на ветру…

Невеселые воеводовы раздумья резко-визгливой репликой прервал маэр Циттель. Пристукнув ножнами шпаги о пол, он бестактно громко прокричал:

— Князю и фоефоде Ифану Семенофичу у Астрахань-города нада было хорошо браль фороф за руки-ноги и фсех раздефать! Ружья, сабля отбираль, с голым-м… спина нах хауз — домой пускаль! Теперь фор Стенька красофаться как… как из сказка красифый рыцарь на богатый коне фер-хом! Да!

Михаил Хомутов, не сдержавшись, захохотал, сотник Пастухов подергал длинными, отвислыми, с густей сединой усами, не без издевки поучил прыткого Карла Циттеля:

— Не торопись, маэр, в герои, коль ворог от тебя за тысячу верст! Моли своего лютеранского бога, чтоб тех фороф с Дона да под наши берега не нанесло буйными ветрами!

— Напугаль до умиральки! — фыркнул гололицый маэр и презрительно скривил тонкие губы. Его светлые глаза глядели на сотников с наглым вызовом, особенно на все еще улыбающегося Михаила Хомутова. — Фороф-казакоф бить нада, а не любофалься ими!

— Тебя, Карла, учить словами все едино что с бороной по лесу ездить! — безнадежно махнул рукой Пастухов. — Есть на грешной земле такие вот упрямцы, коих сразу и не похоронишь…

— Меня захотель хоронить, да? — вскинулся на длинные ноги Карл Циттель. — Я на честный государя служьба пришель, а не ла-ла про донских разбойникоф говориль! Я шпагам буду махаль, а не языком!

— Вот голова неразумная, — невозмутимо пожал плечами Михаил Пастухов. — Муж впрягать, а жена лягать, так и сладу в доме нет! Ему говорят, что донские казаки не пустозвонные бахвалы, они от рождения ратному делу учатся! А ты, Карла, со своей шпажонкой прыгаешь. Иной казак тебя адамашкой без большого труда раздвоит от головы до того места, на коем за столом сидишь! Вместе с железками, в которые ты рядишься больше для близиру, чем по нужде!

— Да я тфой казака…

— Ну-ну, свару не затевайте, не к часу! — Воевода резко, даже сурово утишил готовую было вспыхнуть ругань среди командиров, когда и до оскорбления уже недалеко. — Все мы люди служивые, храбрые, присягу и крестное целование великому государю и царю Алексею Михайловичу исполним до последнего смертного часу… Теперь к делам, стрелецкие командиры. Вчера мною велено вот городничему Федьке Пастухову навозить срубовых бревен, так чтобы стрельцы от починки надолбов, сторожевых башен и ворот не отлынивали и не пеняли на крепкие морозы… А то за этими морозами скоро придут весенние пахотные работы, да рыбный промысел, да дичь полетит всякая. Чтоб в те горячие деньки зазря стрельцов от хозяйства без нужды не отрывать. Ступайте, командиры, мне к иным делам еще приступать… И еще вот что, сотники! — неожиданно сурово, с каменным лицом добавил воевода. — Следите, чтоб стрельцы не баламутили посадских смутьянскими разговорами! Это я о твоих стрельцах говорю, сотник Хомутов! Красноречив не в меру твой дружок Никитка Кузнецов всякие сказки баить, хотя я самолично его упреждал!

«Это когда ты с рейтарами к Никитке за подсвечником ввалился средь ночи?» — чуть не слетело с языка язвительное примечание у Михаила, да враз смекнул, что тогда Никите на воле не быть и дня! Ответил коротко, но с потаенным смыслом — намеком воеводе:

— Никита, надо думать, помнит и поныне о том разговоре, воевода. Упрежу еще разок, более о своих странствиях в кизылбашских землях говорить не будет.

С тем и оставили стрелецкие командиры жарко натопленную приказную избу.

* * *

С шумом и треском, торчком вздымая полуаршинной толщины льдины, бурля и напирая на берега, освобождалась от тяжких зимних оков Волга и ее младшая сестра Самара. И этот несмолкаемый многодневный гул покрывал порою колокола, которые сзывали благочестивых горожан и посадских к церковной службе.

— Антип-половод[107] пришел к часу! — кричали ликующие посадские.

— Антип воды распустил, не припоздал! Быть нынешнему лету добрым и щедрым для пахаря!

Бурлила Волга, кипела кровь в венах полного сил и страсти воеводы! И не было уже, казалось, никаких сил сдерживать себя! Будь его соперником человек попроще, давно бы верные ярыжки отправили его в долгую дорогу к водяному, но сотник Хомутов, словно хитрый лис чуя за собой слежку, стерегся, один по ночам не ходил, двери держал на запоре, под подушкой — пистоль и добрая сабля на стене рядышком…

Вот и в эту ночь Иван Назарович до того распалил себя безумными видениями, что начал грезить, и, стиснув в полусне руки на груди, вдруг отчетливо ощутил около себя горячее и гибкое тело молодой сотниковой женки… С тоской и с надеждой на уступчивость заглядывает он в ее янтарно-сияющие глаза, но вместо страстного, желанием приглушенного шепота слышит суровое, как отповедь, слово:

— Не ходи за мной, воевода! Не срамись сам и не срами замужнюю бабу!

И свои собственные слова, отраженные от чутких стен пустого храма, доносятся опять до воеводы:

— А нешто знает собака пятницу? Как проголодается, все подряд ест; и постное и скоромное… Все едино тебе от моих рук не отвертеться, хотя бы и сотника потерять мне пришлось!

— Отойди, бес постылый! — в ненависти и в гневе вскрикивает Анница, в руке у нее вдруг сверкает острый нож…

Воевода вскидывается с измятой постели, долго приходит в себя, мнет лицо влажными, дрожащими пальцами. Успокоившись, встал с кровати, толчком распахнул окно и с жадностью вдохнул прохладный, особенный весенний воздух, в котором слились воедино запахи воды, земли, сырого песка и влажного дерева. Стоял, глядел на темную волжскую воду, и на проплывающих вдали редких льдинах ему опять же чудилась босоногая Анница Хомутова с длинными, как у русалки, расплетенными волосами, в просторной белой сорочке… Иван Назарович молил скорее взойти солнце, но и день не давал ему облегчения. Противу собственной воли он каждый день вновь и вновь занимал место в соборе так, чтобы хорошо видеть молящуюся Анницу. И ежели она иной раз меняла привычное место — слева от амвона, то воевода, стараясь войти в собор после Хомутовых, непременно протискивался ближе и, вгоняя молодую стрельчиху в краску стыда и гнева, горячими неотрывными глазами ласкал ее шею, щеки и губы…

Спустя неделю после ледохода на Волге взволнованная Анница, накрывая стол пришедшему со службы в дальнем разъезде супругу, не сдержалась и сказала с нескрываемым раздражением:

— Ныне вновь воевода мне дорогу конем загородил, как шли мы с матушкой и с Параней Кузнецовой от обедни.

Михаил медленно отстранил ложку ото рта, перестал хлебать щи, легкая бледность легла на чистое, только что бывшее румяным лицо.

— Неймется долгоносому кобелю, стало быть… Молвил что?

Анница присела рядышком, ответила, что слов никаких воевода Алфимов ей не сказал, только постоял малое время, не пропуская, потом недобро усмехнулся и поехал далее, к приказной избе. С ним был и его холоп Афонька, будто петух разодетый, в ярких синих шароварах и в малиновой шапке.

— К чему бы та его усмешка, Миша? — тревожилась Анница, головой прилегая на плечо мужа. — Чует мое сердце, какую-то пакость мыслит учинить над нами этот змей-горыныч!

— Не посмеет, моя русалочка! — Михаил ласково обнял женку, погладил по волосам, поцеловал в висок. — Вся Самара знает, что он тебе ходу не дает! Стрельцы Митька Самара да Никита Кузнецов давно уже подговариваются пустить ему красного петуха под крышу, да я удерживаю их. Поостерегется на лихое дело воевода — ведь и ему тогда не избежать погибели. Бери ложку, вместе и мне будет веселее хлебать. А в мое отсутствие просил я Митьку Самару со своими стрельцами по ночам за нашим домом досматривать ради бережения. Коль кого изловят, жив не сойдет с подворья. Думаю, о том и воеводские ярыжки ему уже в уши нашептали…

Едва отобедали, как прибежал нарочный из приказной избы с повелением спешно идти к воеводе по весьма важному делу.

— Должно, сызнова будет требовать стрельцов к постройке своих хором, — в сердцах проворчал Михаил Хомутов, одеваясь. — Неужто казны у воеводы нет, чтоб людей нанять и строить? Иное дело, когда товарищи своей волей помогают бескорыстно, а тут…

Анница у порога горячими руками обняла его за шею, а когда он шагнул за порог, торопливо перекрестила мужа в спину и напутствовала:

— Будь осмотрителен, Миша… Не горячись только!

В переулке его приметил сотник Пастухов, попридержал шаг.

— Ведомо тебе, что там стряслось? Я только что воротился из дальних караулов, два дня дома не был, — поинтересовался Хомутов у товарища, лицо которого, всегда выдержанного и невозмутимого, теперь выглядело крайне озабоченным. Сотник вскинул глаза на Хомутова — тот был выше Пастухова на полголовы, — чертыхнулся, поскользнувшись на дороге, мокрой после ночного, первого по весне освежающего дождя, угрюмо отозвался:

— Будто в кремль к воеводе гонец из Саратова въехал, с донскими вестями, так передали мне от Спасской воротной башни стрельцы из караула.

Неприятное предчувствие тяжело легло на сердце, взглядом отыскал купола собора, перекрестился.

— Неужто Стенька Разин сызнова зашевелился? — тихо сказал, вернее, подумал вслух Михаил Хомутов. — Только мне этого теперь и не хватало… Не от того ли загадочная ухмылка у воеводы?

— Ты о чем шепчешь? О старом знакомце Разине? — переспросил Михаил Пастухов. — Да-а, похоже, от него новое беспокойство… Похоже, и этим летом не миновать нового астраханского похода, — проговорил угрюмо Пастухов, широко шагая по сырой улице. — Гляди-ка, вона и Юрко Порецкий вослед прыткому Карле Циттелю по грязи лезет! Военный совет будет при воеводе, не к добру…

Юрко Порецкий издали поприветствовал стрелецких сотников, маэр Циттель, притронувшись двумя пальцами к шапке, молча проследовал впереди всех к крыльцу.

Долго обшаркивали ноги, однако пока уселись по лавкам, полы в приказной избе истоптали изрядно. На этот раз, кроме четырех военачальников, никого не было, только сам воевода и дьяк Брылев, сивоусый, редковолосый. Дьяк умостился в дальнем углу за столом с бумагами; насупленный воевода, повесив шубу в левом углу и оставшись в полукафтане синего цвета и в синих же штанах, вправленных в сапоги, стоял недвижно у стола. Оглядев сотников и рейтарского командира, Алфимов вынул из ящика стола скрученный лист грамоты, молча повертел ее в руках и заговорил хрипловатым, простуженным голосом — умудрился на озерах за Самаркой, охотясь на дичь, провалиться в воду по пояс, едва Афонька выхватил его из студеной тины.

— Да будет ведомо вам, командиры, что в столице Донского казачьего войска Черкасске разбойник и вор Стенька Разин со своими злоумышленниками воровски ухватил государева доверенного жильца[108] Герасима Евдокимова и, крепко бив всенародно, опосля того повелел посадить в воду!

Михаил Пастухов едва не разразился непристойной бранью, вскочил на ноги и выкрикнул:

— Да он что, белены объелся? Ведь это война с Москвой!

Алфимов, вытерев платком залысины, влажные от жары в приказной избе, осуждающе глянул на сотника. Припухшие веки говорили о том, что спалось воеводе в эту ночь плохо.

— Не впервой на разбойном Дону царских посланцев так-то встречают, — вразумил Иван Назарович стрелецких командиров, хотя преотлично сознавал, что не всякий год на вольной реке собирается такая непокорная воинственная рать с отчаянным и славным у черни атаманом. «К этакой бочке пороха да только недоставало искры…» — подумал воевода и сказал вслух: — Но побитие Евдокимова может стать роковой искрой к донской бочке пороха…

— Кто извещает о происшедшем на Дону? — спросил Юрко Порецкий, тяжело поворотил короткой шеей — смотрел то на воеводу, то на маэра Циттеля, который сидел на лавке с полузакрытыми глазами и с блаженной ухмылкой на губах. «Ишь, лютеранин, будто и не в горе ему наши кровавые дела!» — с досадой подумал Порецкий и едва не сплюнул на пол в сторону немца.

— Прислал сие известие третьего дня новый царицынский воевода Тимофей Васильевич Тургенев. Еще уведомляет он нас, да и Саратов тоже, что допрежь того злодейства с государевым жильцом был в Черкасске большой круг, куда со своими казаками явился кагальницкий вор Стенька. Своим многолюдством он вовсе привел войскового атамана Корнилу Яковлева в большой трепет. На кругу есаулы Разина вопрошали казаков, куда им по весне походом двинуться. Сидеть казакам в своих станицах было уже невмоготу, к тому же, будто нарочито это сделано, их стольный град Черкасск в феврале месяце изрядно погорел, даже церковь не уберегли от огня… Потому старшины и домовитые казаки озаботились собственным обустройством, а не перетягиванием голытьбы на свою сторону щедрыми подарками, как это прежде бывало при общих кругах… Напротив того, разбойник Стенька награбленного добра и денег не жалел!

— Отчего же государева казна не помогла войсковому атаману деньгами и харчишками, чтоб приласкать голытьбу и тем отворотить ее от мятежа? Неужто не додумались до такой истины московские бояре? Выходит, атаман Разин во сто раз прозорливее оказался московских думных бояр, — поразмыслил вслух Юрко Порецкий и пожал крутыми плечами. — А теперь во что это обернется?

Воевода прошел вдоль стола, заложив руки за спину, на спрос этот пояснил, как сам это дело разумеет:

— Мыслю, что после недавней войны с поляками и крымцами государева казна под стать худому решету. А брать сызнова стрелецкие деньги, как брали трижды за войну, тако же опасно, могут быть посадские бунты…

— Могли бы бояре да попы с церквей подсобить государю, не все с посадских стричь. Теперь стократ дороже обойдется московским боярам казацкий бунт задавить, — проговорил с тяжким выдохом сотник Михаил Пастухов, словно ему были ведомы скрытые до времени помыслы Разина.

— И что же на круге порешили? — прервав Пастухова, спросил Михаил Хомутов, ответив про себя, что теперь ему понятна причина злорадной ухмылки воеводы: уже знал о событиях на Дону и надеется вскорости услать сотника из Самары. — Куда двинутся войском?

Алфимов быстро глянул на Хомутова, и какие-то радостные искорки на миг осветили изнутри серые и неприветливые глаза, но воевода тут же притушил их, опустил к посланию воеводы Тимофея Тургенева, ответил:

— Было три спроса от есаулов. Идти ли на Азов? На это казаки умолчали. Идти ли на Русь на худых бояр? На это казацкое «любо!» прокричали немногие. Когда же спросили их: идем ли на Волгу? — тут ужо, как пишет воевода Тургенев, весь круг, за малым числом старшин и домовитых казаков, заголосил, что идти им всем на Волгу.

Маэр Циттель, не менявший позы и безучастного выражения лица все это время, неожиданно развеселился, чмокнул губами и выкрикнул:

— Какой драка будет! Кто помираль цум тойфель,[109] который награда от государя батюшка получаль! А по такой награда и дерефеньку с мужиком и бабам мит хаузен[110] даваль! Карашо будет жить маэр! Большой драка для зольдатен — зер гут![111]

— Пошел бы ты со своим зер гутом в большой зад! — взорвался Михаил Пастухов. — Отчего улез в Самару отсиживаться от большой драки с крымцами? Отчего не напросился со своими рейтарами под Вильно или под Белую Церковь? Давно отхватил бы себе в награду аршин российской земельки! Все вы мастера с русским мужиком необученным драться да награды у государя из рук рвать!

Циттель, молча раскрыв рот, начал было наливаться пунцовым соком, готовый взорваться криком, но Михаил Хомутов с такой злостью глянул на него, что маэр сразу понял: еще одно неосторожное его слово, и сотники могут в кулаки взять по своему «варварскому» нраву! Тут, в глуши, у них свои порядки. Ругнувшись на своем языке, маэр Циттель отвернулся в угол и затих.

Воевода покомкал короткую бороду, счел за уместное не отчитывать сотника Пастухова за резкие слова, к тому же и сам в глубине души был согласен, что не дело радоваться возможному кровавому бунту на Руси! Сказал лишь в назидание:

— Вот так, стрелецкие командиры, чтобы нам не проспать воровского набега, надобно усилить ратную службу в городе, да и на дальних подступах, потому как не токмо по реке могут грянуть воровские казаки, но и конно по степи. Уразумели?

— В Москву бы прописать, чтоб стрелецкого голову с московскими стрельцами прислали, — присоветовал Юрко Порецкий. — У нас с рейтарами всего пять сот ратных людей. От многотысячного казацкого войска не отобьемся.

Алфимов в сомнении пожал плечами, медленно высказал свои резоны:

— Ежели пошлют стрельцов из Москвы, то под Царицын да под Воронеж. Те города ближе к Дону… Опасение у меня в душе, как бы и наших стрельцов не побрали в поход… — И распорядился, давая знать, что главные вести уже сказаны: — Идите к ратной службе, сотники, учите стрельцов отменному огненному бою. Только пищалями да пушками можем отбиться от набеглых казаков Разина, на это уповаю. А ворвутся в город — плыть нам по Волге до Астрахани… Альбо на дне лежать, с камнями на шее… Порадейте на государевой службе, стрельцы.

Михаил Хомутов с тяжелым недугом в душе отмолчался, когда маэр и сотники вразнобой стали уверять воеводу, что государевой присяге будут верны. «Меня призываешь к верной службе государю, а сам, безбожник-прелюбодей, смерти моей ищешь, к моей жене ночным татем подкрадываешься в похотливых помыслах! Прохода ей не даешь, срамишь перед всем городом… Не угомонишься — угомоню сам, доведись какой смуте быть в городе!»

И для воеводы не остались неразгаданными мысли Хомутова, уж больно выразительно горели его глаза в ту минуту! Он хотел было выговорить прилюдно, однако, увидев стиснутые зубы и желваки на скулах, счел за благо до поры до времени не злить сотника попусту, не выказывать, что вник в потаенные мысли своего супротивника.

«Ништо-о, мужик-лапотник! Не тебе тягаться с царевым стольником! Мой родитель еще при Богдане Хмельницком от великого государя и царя в посольствах хаживал, а твой и тогда бердыш на горбу таскал! — рассудил про себя Иван Назарович. — Чует мое сердце, не нынче, так завтра вскинется на Дону новая драка, сызнова поплывешь ты под казацкую пулю альбо под лихую саблю! Донским ворам во владении оружием не откажешь, тут сотник Пастухо в стократ прав», — думал воевода, выпроваживая стрелецких командиров из горницы приказной избы.

— Тяк-тя-ак! — подал голос из угла смирно сидевший там Яков Брылев. — Быть, ох и быть большой беде!

— Покажет волчьи зубы Стенька, чтоб ему ершом колючим подавиться! — угрюмо буркнул воевода, быть может, впервые осознав, что, случись большая свара на Руси, так и ему не отсидеться в тиши и покое! Позавидуешь тем, кто на севере, в Архангельске, служит, а не на теплой Волге!

Из Царицына, хотя и с заметной задержкой за изрядным расстоянием, через Саратов приходили известия, одно тревожнее другого. Спустя десять дней после побития государева посланца Герасима Евдокимова голутвенный атаман Разин со своим войском поднялся вверх по Дону к Переволоке. 9 мая 1670 года вошел в Паншинский городок, куда вскоре к нему со многими казаками и бег лыми крестьянами прибыл знаменитый атаман Василий Ус.

Лазутчики царицынского воеводы, проникшие в войско Степана Разина, известили, что 13 мая в Паншинском городке состоялся новый войсковой круг с вопросом: «Любо ли вам всем идти с Дону на Волгу, а с Волги идти в Русь против государевых неприятелей и изменщиков, чтоб нам из Московского государства вывести изменников бояр и думных людей, и в городах воевод и приказных людей извести под корень?»

Читая это известие, дьяк Брылев, не совладавши с нервами, задрожал голосом, в пальцах заплясала отписка царицынского воеводы:

— Что же это он… вор… творит, а? — заикаясь, выговорил дьяк и поднял на сумрачного воеводу испуганные глаза.

— Не дрожи, Яшка, ранее срока, — выговорил ему Иван Назарович и добавил назидательно, словно отроку: — Смерть не близка, так и не страшна покудова… Чти отписку далее, знать надобно…

В отписке переименованы пущие изменники бояре, и первым среди них наречен князь Юрий Долгорукий, повинный в жестокой казни старшего брата Степана Разина, походного атамана Ивана Тимофеевича. Затем числились князь Никита Одоевский, думный дьяк Дементий Башмаков, стрелецкий голова окольничий Артамон Матвеев с иными.

— Не все, батюшка Иван Назарыч, у донских разбойников в злодеях ходят! — поднял удивленно брови Яков Брылев. — Вота, наречены и добрые: князь Иван Воротынский да князь Григорий Черкасский. Разинские воры так изрекли свои пояснения: «Как-де они, донские казаки, бывают на Москве в станицах, и их они, добрые князья, кормят и поят весьма справно…».

— Каким днем помечена отписка? — спросил Иван Назарович, вставая из-за стола: разболелась что-то спина, и ломило так, что в одном сидячем положении долго быть трудно.

— Четырнадцатым маем, — ответил Яков Брылев, глянув на последний лист, и удивился: — Неделя уже минула! Надобно весьма скоро ждать горьких вестей из-под Царицына. Не замешкалась бы Москва с присылкой ратной силы к Волге разбойникам в устрашение.

Иван Назарович в большой тревоге посмотрел на отписку, положенную дьяком на стол, глянул в окно, за которым наступали вечерние сумерки, с беспокойством вслух поразмыслил:

— Сдюжит ли воевода Тургенев воровского приступа? Ему первому на их пути становиться, первому и…

В тревожном ожидании прожили самарские стрельцы три дня, но гром грянул не со стороны понизовых городов, а с севера, из Казани, откуда приплыл голова казанских стрельцов Тимофей Давыдов.

Казанские стрельцы приткнулись на своих стругах у Воскресенской слободы, по сходням сошли на берег, разбили стан в полусотне саженей от сырого песка, ближе к дубраве. На окраине слободы задымили многочисленные костры, в артельных котлах забулькала пшенная каша. И пока начальные люди — голова казанских стрельцов со своими тремя сотниками да самарские командиры сходились к воеводе на совет, стрельцы успели сготовить обед. Верховые служивые с долей усмешки поглядывали на деревянную стену и башни Самары — супротив их могучего каменного кремля эти оборонительные сооружения казались игрушечными.

Прошло три часа, не более, и к берегу, где стояли боевые струги самарских стрельцов, двумя хмуро-расстроенными колоннами вышли из рубленого города здешние стрельцы. Сотники Хомутов и Пастухов пропустили своих людей на суда, распорядились о присылке запасных харчей до Саратова, повелели опробовать снасти, все ли цело и в годности к долгому плаванию. Стрельцы, сгрудившись на палубе, издали махали шапками пришедшим к берегу женкам и детишкам, иных провожали только родители, утирая горестные слезы, — идет чадушко в ратный поход, а ежели сгибнет там, то кто досмотрит их горемычную и скудную старость?

Митька Самара, приметив неподалеку расстроенного дьяка приказной избы, пришедшего проводить в поход своего сына Ондрюшку, неожиданно громко, в толпу, прокричал дразнилку, которая с его острого языка давно уже гуляет по Самаре:

— Тяк-тя-ак, да не тяк, а как дьяк Яков укажет! Дьяк, сигай в наш струг, поплывем к атаману в гости пить дарового вина!

Стрельцы и посадские засмеялись, дьяк издали погрозил пальцем острослову, но Митька не унимался:

— Не тужи, дьяк Яков! По прошлому году прибыли мы с Понизовья без поклонных подарков тебе и нашему доброму воеводе! Да видишь ли, Иван Назарыч исхитрился-таки, не без гостинца заморского оказался! Коль счастливо воротимся и на этот раз, так вам обоим заранее что-нибудь сыщем за горами — за морями!

Никита Кузнецов ткнул Митьку в бок, видя, как приказной ярыжка тут же от дьяка в толпе полез к воеводе, поостерег дружка:

— Не дразни голодного пса, а то кинется за пятки кусать! Видишь, уже наушничает!

— Хотел бы я видеть храброго ярыжку, который осмелится на сей струг взойти без дозволения сотника! — громко ответил за Митьку пятидесятник Хомуцкий, злой не только на астраханского воеводу, но и на весь их сословный круг.

— Отчалива-ай! — донеслось со струга стрелецкого головы Давыдова, и казанцы первыми сели за весла. Их шесть стругов один за другим начали выгребать на стремнину.

Михаил Хомутов, прежде чем последним из всех ступить на сходню, оглянулся — пообок с Параней Кузнецовой и ее ребятишками, закусив зубами конец цветастого платка, стояла Анница и глазами, полными слез, глядела на уходящего к ратным делам мужа.

У Михаила вновь тоской зашлось сердце: не более часа минуло, как простился он, едва расцепив руки Анницы на своей шее. Анница исходила слезами и в голос причитала, не отпуская мужа:

— Ой, Мишенька, свет мой, не к добру отсылает тебя воевода! Ой, не к добру! Пошто не шлет Юрка Порецкого и немца Циттеля, кои еще не хаживала на Стеньку? Пошто сызнова шлет вас с Пастуховым?.. Ой, чует мое сердечко, из-за меня этот змей старается угнать тебя на погибель!

Михаил как мог утешал Анницу, а потом угрюмо и сурово молвил:

— Башку ему всенародно снесу, ежели хоть пальцем тронет! Сам упредил его, и ты о том же напомни, буде осмелится подойти… Вот тебе, на случай бережения… — и достал со дна сундука небольшой кизылбашский кинжальчик в ножнах из легкой меди с чеканными по обеим сторонам змейками…

Когда в приказной избе воевода решил, кого да сколько послать с казанским головою, Михаил Хомутов не посмел выказать воеводе упрека, что вторично отсылает из Самары его и Пастухова, тем паче, что воевода, назвав их имена, высказал и свои резоны:

— Ваши стрельцы уже пересылались с воровскими казаками своими пулями под Астраханью, потому поопасятся изменить великому государю и царю Алексею Михайловичу, чтоб самим головушек своих не растерять по песку!

Стрелецкий голова Давыдов, которого заглазно звали Кузнечиком за его высокий рост и тонкую фигуру, а более того — за дивную непоседливость и усища на небольшом круглом лице, пояснил воеводе и сотникам, что им надлежит прибыть в Саратов, соединиться с головой московских стрельцов Иваном Тимофеевичем Лопатиным и возможно быстрее поспешить в Царицын к тамошнему воеводе Тургеневу.

— Известили о нашем походе и астраханского воеводу, чтоб озаботился своевременно выслать супротив донских казаков достаточное ратное воинство, — скороговоркой выпалил стрелецкий голова и добавил, словно он был главным воеводой в этом походе: — Совокупно ударим с двух сторон на того разбойного атамана.

— Дай Бог вам ратной удачи, а Отечеству — скорейшего замирения, — перекрестился на образа Алфимов. — Кто во здравии воротится, того великий государь и царь своею милостью и наградой не оставит…

— Дерефеньку с мужикам даст! — съязвил Михаил Пастухов, косясь на смиренно сидящего и не рвущегося в поход маэра Циттеля.

— … А кто смерть примет, того Господь Бог к себе приблизит, всенепременно, — закончил фразу воевода, не обратив внимание на реплику сотника, который едва сдерживался, чтобы не взорваться. Как и Хомутов, он рассчитывал на этот раз остаться в Самаре. Да воевода рассудил иначе.

Иван Назарович умолк, против воли, должно быть, сам того не желая, глянул на хмурого, с поджатыми губами Хомутова. Их взгляды столкнулись, и Михаилу почудился звон схлестнувшихся сабель. И подумал в ту минуту: «Молиться будешь, ирод долгомордый, чтоб Господь „приблизил“ меня к себе… Да и я не на глупых дрожжах замешан!» И потому, уходя собирать своих стрельцов в поход, он пропустил всех командиров, прикрыл за ними дверь и шагнул к воеводе. Не таясь от дьяка Брылева, сказал негромко, но довольно резко:

— Поопасись ходить у моих ворот, воевода! Не играй с огнем!

Только на миг дрогнули глаза у Алфимова и легкая бледность выступила на щеках — так предерзостно с ним не разговаривал еще никто! Но верно оценив ситуацию, он быстро совладал с собой и с вызовом ответил:

— От огня я всю жизнь опаслив, сотник! Не бери в голову всякую дурь, от бабы слышанную! Служи великому государю и царю верно! Воротишься, тогда и кончим этот зряшний разговор!

Дьяк уткнулся в бумаги, делая вид, что ничего не слышит и не видит.

— Так помни, воевода, о чем упреждаю тебя! И помни, что не холоп я твой, обиду, даже малую, не спущу! Ты ставишь себя в рубль золотой, да не клади и меня в потертую деньгу!.. Не обмишулиться бы ненароком: порубщик у пня ловится, прелюбодей — у бабьего порога! Я свое сказал!..

Что ответил вспыливший воевода, Михаил не расслышал, да это его и не занимало, он громко хлопнул за собой дверью.

И теперь, всходя на струг, еще раз оглянулся на заплаканную Анницу, на самарских обывателей, на верных друзей Ивашку Балаку да Янку Сукина, которые, поймав его взгляд, приподняли руки, прощаясь. Поодаль за толпой, на песке, верхом стояли воевода Алфимов, маэр Циттель и сотник конных стрельцов Юрко Порецкий, словно воевода хотел лично увидеть, как ненавистный ему сотник будет отплывать от Самары навстречу своей неизвестной судьбе…

2

Ушли вниз по Волге струги, отголосили стрелецкие женки, и жить бы городу в ожидании утешительных вестей с Понизовья, да свои потрясения, одно за другим, на время заслонили пеленой неведения события в дальних краях…

Сполошный выстрел громыхнул близ полуночи, и не с башни у дальних надолбов, а в рубленом городке. Привычные вскакивать по тревоге, стрельцы Порецкого, рейтары Циттеля сбежались в кремль города, заняли заранее размеченные места, изготовились к отражению возможного неприятельского приступа.

Юрко Порецкий, приняв сообщения от старших караульных в башнях кремля и города, что сполох учинился где-то в городе, а не у дальних оградительных сооружений, несколько успокоился, решив, что кто-то по пьяной дури пальнул из пищали в воздух.

Оставив на раскатной башне пятидесятника Ивашку Балаку за старшего, Юрко поспешил к приказной избе, надеясь там сыскать воеводу, однако караульный стрелец сказал, что воевода не приходил еще.

— Должно, у себя в горнице спит, — усмехнулся пожилой стрелец, повидавший за свою долгую службу многих уже воевод — менялись они на Самаре едва ли не с каждым таянием вешнего снега, и все схожи между собой, давят горожан и посадских налогами и взятками себе в корысть немалую…

Сотник Юрко Порецкий, обойдя приказную избу, торкнулся было к воеводе Алфимову, да у двери стоял нерушимо Афонька, с подсвечником в руке, полураздетый, бородищу нагло выставил, и зеленые глаза не по чину наглые, словно холоп был не ниже боярского рода.

— По всякому дурному бабаханью негоже воеводу с постели вздымать! Велел он, чтоб городничий и дьяк сыск учинили да кнутом в губной избе отпотчевали пьяного баламута! — И бережливо потрогал пальцами отчего-то вспухшую нижнюю губу.

«Сам, должно, пьяной рожей во что-то ткнулся!» — со злостью подумал сотник, но препираться с холопом не стал — и в самом деле, не кочевники же к городу прихлынули! — повернулся и пошел прочь от воеводского крыльца. Встретив конный разъезд с десятником Янкой Сукиным, велел обшарить весь город, дознаться, с какого подворья бабахнули.

Причина нечаянного сполоха объявилась довольно скоро: навстречу сотнику Порецкому и подоспевшему к приказной избе Циттелю, с пищалью, в окружении стрельцов вышел пушкарь Ивашка Чуносов. Пушкарь шел, волоча приклад пищали по земле, будто пьяный, шатаясь на толстых кривых ногах. Облик Ивашки напоминал огромного неуклюжего медведя, вставшего на задние лапы перед вожаком-скоморохом.

— Ивашка, ты сполошил город? — подступил к пушкарю сотник Порецкий, колобком подкатываясь к огромному Чуносову. — По пьяному беспутству? Бит будешь в губной избе батогами…

Ивашка левой рукой через шапку бережно потрогал голову, словно удивляясь, что она у него еще держится, не развалилась, обвел взглядом стрельцов, рейтар, немногих набежавших к приказной избе горожан, со стоном покачиваясь, наконец-то выговорил, дрожа голосом, будто его трепала холодная лихорадка:

— Худо, братцы!.. Ой, худо стряслось! Убийство в городе… Женку убили…

— Где убивство? — всполошился Юрко Порецкий.

— Кого порешили? Какую женку?

— Ты, што ли, кого прибил по пьяни?

— Да говори толком, медведь глушеный! — затормошил пушкаря Порецкий, вцепившись руками в распахнутый кафтан и пытаясь встряхнуть пушкаря.

— Воистину глушеный я, братцы… Да отцепись ты, сотник!.. Уже уснул было, а… а потом по малой надобности потянуло в угол подворья, где нужник… И вдруг почудилось — женка сотника Хомутова Анница заголосила… и тут же смолкла! Оторопел я — ну как причудилось, а я в избу полезу, баб до смерти перепугаю! Ан нет, сызнова в избе крик… кричала кому-то: «Уйди вон, клятый!» Окно из горницы на подворье почему-то оказалось раскрытым, свечка не зажжена…

Юрка Порецкого бросило в жар! Он присунулся к пушкарю, подсознательно надеясь уловить запах хмельного. Чуносов понял сотника, не сразу сообразил, где купола темного в ночи собора, отыскал их взглядом и перекрестился, перехватив пищаль в левую руку.

— Истинный крест кладу, братцы, так и закричала Анница: «Уйди вон, клятый!»

— Ну-у, говори же! Не тяни из нас жилы!

— Сказывай, что далее было! Кто влез к Хомутовым? — затормошили пушкаря взбудораженные стрельцы, дергая за кафтан.

— Смекнул я, братцы, что тати влезли на подворье сотника, скарб загребают, а кто-то Аннице норовит рот рукой зажать, чтоб не сполошила соседей! — пояснил пушкарь, обращаясь теперь только к сотнику Порецкому — немец Циттель для него был не указ. — Метнулся в свою избу, пищаль ухватил да и к Хомутовым! А от Мишкиного к рыльца кто-то в темном кафтане бесом скакнул — да за угол! Я в угон, а тать сиганул поверх забора, аккурат там, где у Мишки амбарчик сложен. Когда тот лиходей был на заборе, я и пальнул в него!

— Убил? — живо спросил сотник Порецкий, готовый бежать к тому месту. — Чья же то женка была? Нищебродка какая-нибудь?

— Видит Бог, братцы, не смазал я, потому как тать взвыл от боли! И тяжким кулем упал на ту сторону, в канаву.

— Узрел, кто это был?

— Неужто женки в татьбу ударились, а?

Пушкарь снова перекрестился дрожащей рукой, ойкнул, едва качнул головой, отметая сыпавшиеся на него вопросы. Пояснил:

— Изловил бы я душегуба, братцы! Воистину изловил бы! Сподручно козе с медведем плясать, да несподручно бороться. Так и у меня вышло, потому как тому бесу еще и черт помогал! Только я подскочил к забору на ту сторону перекинуться, а из-за угла амбарчика кто-то мне наперехват! Да не с пустыми руками, а с ослопом! Увернулся я, двинул того черта бородатого по зубам. Но дюж чертяка оказался, на ногах устоял и ослопом ахнул меня по голове… Так и завалился я под амбарчик… Очнулся, подобрал пищаль… да в избу к Хомутовым, баб успокоить… — Пушкарь захлебнулся воздухом, широко хватив его ртом.

— Ну-у же, говори! — Порецкий даже кулаком сунул пушкарю в живот, поторапливая. — Кого Анница назвала?

— А там, братцы, а там… Ой, не могу молвить, пощадите!.. Сотник Порецкий наконец-то смекнул, о какой убитой женке толковал оглушенный пушкарь, не в силах сдвинуть Чуносова с дороги, обошел его, потом побежал из кремля в город, к подворью Михаила Хомутова. За ним, угрюмо и безмолвно, словно громом обезъязыченные, повалили стрельцы, рейтары, горожане и посадские.

Им навстречу с каждым шагом все громче и громче доносился неистовый крик старой Авдотьи, которую Ивашка Чуносов вытащил из глухого чулана. Кто, сонную, втиснул ее туда, она толком сказать не могла… В голос ей вторили пушкариха Параня Чуносова да прибежавшая на сполошный выстрел и крики Параня Кузнецова. Сюда же, прежде сотника со стрельцами, сбежались соседи, заполнив подворье и набившись в темную горницу — зажечь свечи женки боялись — хватало света лунного столба, который падал наискось через раскрытое настежь окно.

На полу, среди разбросанных вещей, неподалеку от изготовленной ко сну постели, лежала на спине убитая кинжалом Анница…

Потрясенные, стояли Юрко Порецкий и Ивашка Балака над убиенной. Улыбчивое лицо сотника как льдом сковало, только глаза медленно переходили с окна на Анницу в бело-желтой от лунного света ночной рубахе с темно-вишневым пятном на груди. Ивашка Балака стонал, со скрежетом двигал челюсти и только раз открыл рот, с выдохом произнес:

— Не уберег я Анницу… Миша наказывал, а я ныне в карауле был за старшего… Ох, Господи, неужто Мишкины опасения верны?

В спину кто-то ткнулся, сотник медленно посмотрел через плечо — дьяк приказной избы Брылев: впалые щеки желтые, под стать мертвецу бескровному иметь такие, светло-голубые глаза округлены и таращатся, едва не выскакивая из-подо лба.

— Что же это, Господи, а? — пробормотал дьяк, крестясь и через плечо сотника заглядывая к кровати.

— Да-а, — выдохнул Порецкий, приходя в сознание, как после тяжкого обморока, — будет Михаилу весть… похуже кизылбашской пули в грудь… — Он обернулся, строго сказал: — Балака, выдвори всех из горницы… кроме матушки Авдотьи да вот этих двух Парань. Стрельцов поставь у двери, чтоб без спросу не лезли. Пошли кого ни то за протопопом Григорием над убиенной сотворить глухую исповедь, — потом наклонился, осторожно потянул из груди кинжал. И волосы едва не зашевелились на голове, когда почудилось, что покойница протяжно выдохнула…

— Это кинжал Мишки Хомутова, — признал оружие пушкарь Чуносов, который вслед за сотником тоже пришел к месту происшествия. — Я видел его не один раз, будто из Астрахани привез…

— Знать, Анница пыталась обороняться, а душегуб осилил ее, отнял кинжал да и ее же… порезал до смерти.

— Позрим, своровано что в избе аль нет? — сам себе проговорил дьяк, страшась смотреть на покойницу в ночной, кровью залитой сорочке: слабое сердце было у самарского дьяка, не переносил ни своей, ни чужой боли, но разум был чуток у Якова, вспомнились ему слова сотника Хомутова, те самые, что говорил он воеводе перед походом.

«Один я был свидетелем той перебранки, — лихорадочно соображал Яков Брылев, бесцельно тычась по углам горницы. — Похоже, что воевода не внял предостережениям Хомутова, покусился на честь сотниковой женки… А она за кинжал ухватилась! Эх, батюшка Иван Назарыч, натворил ты делов до небес! Выходит, воистину так: кто с молодости недобесился, так в старости с ума сойдет! Твоих рук это дело, твоих… Оттого и убоялся сюда по сполоху явиться, чтоб кровь тебя не изобличила! Но убережешься ли? Сидя под кустом, не накроешься листом — не заяц, так сорока выдаст, застрекочет на весь лес». Дьяк, кружа по дому, вновь очутился у двери в сенцы, а в руках уже шапка приготовлена надеть и идти домой, додумывать происшедшее. И о своей участи как-то озаботиться — кто заранее скажет верно, какие теперь задумки у воеводы? В том числе и о судьбе самого дьяка — свидетеля непрошеного…

— Пустите, братцы, протопоп Григорий явился, — послышался в открытые двери голос пятидесятника Ивашки Балаки. Около покойницы остановился потрясенный нечеловеческой жестокостью протопоп соборной церкви. Было ему около пятидесяти лет, худой, с седой копной волос из-под ало-синей скуфьи[112] на голове, с большим крестом на цепочке поверх рясы.

Отпустив грехи покойнице, в гнетущей тишине, изредка прерываемой тяжкими всхлипываниями Авдотьи, протопоп Григорий, сам утишивая свой басовитый голос, сказал женщинам:

— Обрядите голубушку… как гроб изготовят, я велю снести ее в собор для отпевания, — и неожиданно, не сдержавшись, громко сказал, подняв правую руку над скуфьей: — Да будет проклят во веки веков душегуб, чья преступная рука прервала жизнь божьей дщери Анницы, истинной и боголюбивой души христианской! — и он перекрестил убиенную, помахав над нею сложенными щепотью пальцами.

При словах проклятия Яков Брылев непроизвольно втянул голову в плечи, словно и на нем был этот тяжкий грех! — перекрестился, торопливо огладил впалые щеки, длинную бороденку, негромко, ни к кому не обращаясь, сказал:

— Похоже, ничего в избе не побрано… Не за скарбом влез сюда тать альбо не успел ухватить…

— Да я сам зрил, что душегуб с пустыми руками метнулся на ту сторону забора. Эх, кабы не его сподручник! — с сожалением вымолвил пушкарь и, снова потрогав шишку под шапкой, ойкнул. — И то диво, как вовсе голову на куски не расколол, что пустой горшок… Но и моя длань оставила добрый след на бесовской роже, не хилый вроде бы…

— Будем сыск вести, — заверил Брылев и ладони потер, удержавшись, однако, от своего неизменного «тяк-тя-ак!» — По всему городу приказных ярыжек пущу. Коль и в самом деле ты зацепил его пулей — объявится! Каждого общупаем! — Но подумал: «Кроме одного дома… Туда ни один ярыжка не осмелится и близко с досмотром подойти! Неужто увернется воевода от суда божьего?»

Похоже, в ту ночь горожане так и не ложились больше спать. Стрелецкий десятник, мастер по дереву Янко Сукин смастерил добротный гроб и на себе принес его в дом Хомутовых, обе Парани обмыли и убрали свою ласковую и добрую подругу, стрельцы и горожане, сожалея об отсутствии хозяина, снесли Анницу в собор к отпеванию, чтобы в обед, со слезами и плачем, похоронить ее на кладбище, устлав могилку цветами…

Но на этом чрезвычайные события той ночи и наступившего утра не кончились! По самой рани, когда сутулый подьячий приказной избы Ивашка Волков с кипой новых челобитных от самарских горожан и посадских людишек пришел было к новому, не совсем еще достроенному дому воеводы с докладом, очам представилась изрядно потрясшая его картина.

Подьячий — да и не только он — знал, что всякое утро Алфимов упражняется на саблях со своим холопом, потому поначалу и не удивился, подходя к просторному воеводскому терему и издали еще расслышав выкрики воеводы и звон клинков. Но едва он вступил на неогороженное пока подворье, как из раскрытой двери послышался истошно-громкий вскрик Алфимова, а затем полная ярости брань:

— Ты что творишь, сивый мерин? Ты что это себе позволяешь? В кандалы, скот холопский, захотел?

В ответ послышались грохот падающей лавки и испуганный вопль Афоньки, протяжное оханье и слова мольбы:

— Прости-и, Бога ради, свет-батюшка! Ненароком я, видит Господь! Увлекся самую малость, в азарте руку не сдержал! О-ой!

Снова что-то загремело, покатившись по доскам, всхлипнул и с воем выбежал на крыльцо Афонька, закрыв лицо широченными ладонями, и только зеленые, с желтизной, глаза как-то неестественно трезво зыркнули между пальцами на перепуганного подьячего.

— Батюшки, неужто прибил так воевода, а? — участливо пособолезновал было длинноносый Ивашка Волков, но Афонька с воплями удалился мимо, едва не сбив его крепким плечом.

— Убью-у, холоп поганый, воровское отродье! — выбежал с криком на крыльцо в белой рубахе, потрясая саблей, воевода.

Подьячий, торопливо крестясь, упятился к проулку: левая щека воеводы располосована от верхней скулы и вниз к подбородку. На левом же плече взрезана шелковая ткань рубахи и проступило пятно крови. Подьячий не был охотником, но именно так, наверно, выглядела бы смертельно раненная медведица, вставшая на задние лапы для последнего броска…

— Батюшка воево-ода! — заголосил перепуганный подьячий и, отбросив челобитные на землю, не прибранную еще от строительного мусора, сорвал с русой, с завитушками, головы высокую суконную шапку, рухнул на колени. — Батюшка Иван Назары-ыч! Да что же этот изверг с вашей светлой милостью сотворил!?

Воевода сбежал на свежевыструганное, цвета яичного желтка крылечко, огляделся, отыскивая, куда сиганул проклятый холоп, и еще раз потряс над головой обнаженной саблей.

— Попадись только на глаза — убью! — и к подьячему с жалостливыми словами: — Вот, Ивашка, позри, как посек меня чертов холопишка! Нешто можно иродское племя учить воинскому искусству? Чтоб ему подавиться ершом колючим! В колодки! В губную избу на цепи и в кнуты!.. А ты ступай, Ивашка, ступай! И бумаги собери. Скажи дьяку, что покудова отсижусь дома, — и лохматой головой покачал в смятении. Надо же, не воровскими казаками на государевой службе изранен, а предерзостной рукой собственного холопа! Охо-хо! — Воевода отвернулся от подьячего, горбясь и опираясь о саблю, словно калека о клюку, взошел на крыльцо и скоро исчез в сенцах недостроенного совсем еще терема.

Не враз опомнился от всего виденного подьячий Ивашка Волков, продолжая очумело стоять на коленях, медленно напялил на кудрявую голову шапку, собрал оброненные челобитные, поднялся с колен и отряхнулся. Покачивая головой, побрел прочь, недоуменно бормоча себе под нос:

— Ну и дела-а творятся в нашем тихом городе, прямо-таки чуки-чук! Ночью — душегубство! Поутру — душегубство! Чего еще нам ждать от Господа? Кары небесной, да? Ахти нам всем страхи: блоха в избу проскочила, всю печь разворотила; то ли еще будет?

И бедный подьячий, шмыгая отсыревшим носом, то и дело трогая на кучерявой голове шапку, побрел в приказную избу порассказать обо всем дьяку Брылеву, перед изворотливым умом которого всегда охотно преклонялся.

Дьяк, вперив в перепуганного Ивашку Волкова строгие глаза, заставил подьячего все до мелочей, подробно сказать, как и что было на воеводском подворье. Выслушал, попросил еще раз вспомнить, каково было лицо воеводы, одежда, и когда подьячий, заново воссоздав в своих глазах недавно пережитое, пересказал дьяку, до его ума наконец-то дошло, отчего это дьяк все дотошно доискивается.

— Батюшки-и, — схватился за голову подьячий и ладошками прихлопнул широкий рот, осекся на полуслове, вздыбив густые усы поверх указательного пальца, — да неужто?..

— Смекнул? — Дьяк Брылев дернул сивыми бровями, тут же пристращал Ивашку: — Коль смекнул, так держи язык за зубами, будешь и далее есть пироги с грибами. Сболтнешь что лишнее про воеводу — и за твой длинный язык я не дам и затертой полушки. На твою болтовню воевода скажет, что не во всяком камне искра, не во всяком холопьем слове правда, и висеть тебе на дыбе, за ребро вздернутому, чтоб не клепал на государева стольника! — и, видя, что подьячий напуган до синевы в лице, отпустил его. — Оставь челобитные на столе. Поправится воевода, сам подам для просмотра.

— Может, лекаря кликнуть к Ивану Назарычу? — заикнулся было подьячий, но сообразил, что ежели надобен будет воеводе лекарь, так сам догадается призвать. — Вот дела-а, прямо-таки чуки-чук! — Услышал звон колоколов, перекрестился и заспешил в соборную церковь к утренней службе.

Проводив взглядом сутулого из-за постоянного сидения за бумагами Ивашку Волкова, дьяк Брылев покомкал сивую бородку, крякнул и, оглянувшись, крепко ли прикрыта дверь в соседнюю комнату с подьячими и писарями, потер сухие ладони.

— Тяк-тя-ак! — Яков Брылев, довольный сделанным открытием, хохотнул. — Ну и воевода, ну и свет-батюшка Иван Назарыч!.. Плети, воевода, свой плетень, покудова еще твой день! Завтра грянет мой черед залезать в твой огород! Так-то! И дешево я этого секрета не продам. Святая правда, Иван Назарыч, она тяжелее золота, а на воде все же всплывает. В свой час всплывает, воевода, в час Божьего Суда! Попал ты в коготки к дьяволу со своей необузданной страстью к чужим женкам, попал, аки муха неразумная в липкую паутину… Моли теперь Господа, великий грешник, чтоб стрелецкого сотника Хомутова на Дону схоронили… Иначе не сносить тебе головы…

Говорил так, не зная, что близкая беда нависла не только над головой обреченного, как думалось, воеводы, и что ждать ее надобно перво-наперво не с далекого мятежного Дона, а из урочищ степных рек в нескольких десятках верст от взбудораженного минувшими событиями города. Минуло всего два дня, как снова, только теперь не в городе, а у дальней сторожевой башни в надолбах, прогремел тревожный выстрел…

3

— Беда-а, батюшка Иван Назарыч! — Афонька через порог ввалился в спальную комнату, с трудом шевеля разбитыми губами, зеленые глаза мечутся, будто две перепуганные ящерки, спасаясь от погибели.

— Ну, что там опять стряслось? — Алфимов, опасаясь делать резкие движения челюстью, чтобы не тревожить едва подсохшую рану, перевязанную белой холстиной, повернул голову к верному холопу. — Ба-а, чего козьим хвостом трусишься? Сробел?

— Не от тутошних людишек робость, батюшка мой Иван Назарыч, — поспешил уверить воеводу холоп. — Теперь сторожевые стрельцы сполошили город! Стреляют у надолбов… Должно, разинские конники степью под Самару подступили… Что делать-то будем, ась?

— Эх ты-ы, клятое невезение! Как не вовремя все случилось! — ругнулся воевода. Он полулежал на просторной кровати с перевязанной щекой, и под просторной рубахой угадывалось туго перевязанное плечо. С помощью подбежавшего Афоньки поднялся с постели. — Давай бережно облачаться… Раны ранами, а служба службою, хоть и помереть придется на той службе.

Морщась и чертыхаясь, воевода дал себя одеть. Когда холоп в спешке поднес синий кафтан, воевода от злости даже кулаком замахнулся, но сморщил лицо от боли, утишил голос:

— Сдурел с перепуга, да? Здесь же две дыры навылет! Убери прочь и сожги, чтоб на глаза кому не попался! Давай красный становой кафтан, он для ратной службы сподручнее.

Афонька опоясал воеводу Алфимова кушаком, помог надеть воинское снаряжение, сам проверил — заряжены ли? — и сунул ему за пояс два пистоля. Когда они спустились на крыльцо, там воеводу дожидались уже маэр Циттель и сотник Юрко Порецкий.

Над Самарой гудел набат — били в четырнадцатипудовый вестовой колокол, подаренный самим великим государем и царем Михаилом Федоровичем двадцать семь лет тому назад после очередного отбития многотысячного набега калмыков под стены города.

— Отчего сполох такой? — сурово спросил воевода с крыльца, морщась: каждое движение челюстью, каждый шаг отдавался острой болью в пораненном плече, левая рука, подвязанная к груди, висела бездвижно и немела до бесчувствия…

— Прискакали из дальних разъездов рейтары, — доложил сотник Порецкий, сам прислушиваясь, не гремят ли, прорываясь через набатный гул, пищальные выстрелы с южной или юго-восточной стороны укреплений. — Известили сторожевую службу у башен, что к Самаре наметом идет великое конное воинство…

— Донские казаки? — уточнил воевода Алфимов и посмотрел на небо — рассвет уже окрасил облака в оранжево-розовый цвет: быть дню солнечным, безветренным.

— Не казаки вроде бы, Иван Назарыч, — ответил сотник Порецкий, хотя сам в этом еще не был окончательно уверен. — Должно быть, кочевые орды к Волге нагрянули для грабежей, воспользовавшись большой смутой в стране и мятежом казаков, которые допрежь сего держали степняков в постоянном страхе… Как сражение поведем? К надолбам выйдем или из рубленого города станем отбивать находников?

Циттель не утерпел, подал свой голос:

— Нада рубаль саблями набеглый калмык! Фот счастлифый слючай милость полючаль от государя батюшка! Я готоф крофь сфой пролифайт там… — и он рукой махнул в степную сторону.

— Эх, досада какая — ушли наши пешие стрельцы! — с запоздалым сожалением проговорил воевода, мало слушая хвастливого маэра. — Да делать теперь нечего, далеко ушли, не кликнешь в подмогу! Повели, сотник, всем горожанам раздать запасное стрелецкое оружие к отражению возможного приступа. Твоим стрельцам, сотник, встать покудова в кремле, а рейтарам, маэр, мешать набеглым калмыкам ломать надолбы. Палите по ним из-за частокола, из башен, урон чините возможно больший, но в сабельную драку не вяжитесь — их к Волге, думаю, не одна тысяча хлынула. Посекут в поле, и город без ратной силы вовсе останется.

— Понималь, фоефода! Буду рубаль тех, кто сюда, к городу, один или дфа проскакаль! Цурюк[113] степь гоняль! — маэр Циттель мотнул головой, прощаясь с воеводой и сотником, легко взлетел в седло, хотя под короткополым кафтаном на нем были надеты тяжелые бехтерцы,[114] и поехал с воеводского подворья к рейтарам, которые стояли уже за кремлевской стеной, у восточных ворот под раскатной башней.

— Идем, сотник! Одну полусотню своих стрельцов поставь по башням города на восток, прочих в кремле оставь. Да проследи, чтоб пушкари не замешкались явиться в башни и на раскат! — И с досадой покривился: — Как некстати получилось мое увечье! — Бережно потрогал белую повязку на щеке: в боевом шлеме и с повязкой он выглядел воинственно, словно успел уже побывать в отчаянной сабельной сшибке.

Стараясь не зацепиться плечом, по винтовой лестнице взошел на высокую раскатную башню. Поднялся и невольно вздрогнул от увиденного: впереди, в полутора верстах от кремля, через надолбы в три ряда из толстых бревен, правее дубравы за оврагом у Вознесенской слободы и выше по склону волжского берега, почти вся степь была заполнена конниками в островерхих шапках, с длинными хвостатыми копьями. Порецкий в подзорную трубу следил за движением нежданных налетчиков.

— Угоном шли к Самаре, ироды некрещеные!

— Много их, сотник? — спросил воевода, поглядывая на свое воинство: на стенах и в башнях сотня стрельцов да чуток поболее двух сотен вбежавших в город кто с чем в руках посадских Болдыревой слободы. Правда, чуть выше от Вознесенской слободы на конях изготовились к сражению рейтары маэра Циттеля. С раскатной башни воевода видел, как несколько десятков рейтар с ротмистром Данилой Вороновым, объезжая тесные улочки, заворачивают посадских мужиков не к городу, а сватаживают их на окраине слободы, близ сторожевой башни, — в руках самодельные рогатины, вилы, у иных, кто промышлял охотой, ружья. Но вот сюда же из кремля прибыли телеги со стрелецкими пищалями, и посадские охотно разобрали их, зарядили и поспешили к частоколу. Прочий люд с мешками и узлами торопился укрыться в городе.

— Ну и скопище подступилось, тысяч до трех, не менее, — прикинул на глазок сотник Порецкий, вновь разглядывая кочевников в подзорную трубу. — Ох ты Господи! Да с воровскими калмыками и изменщики-башкирцы совокупились! Вот почему они так смело кинулись к нам! Думаю, не вся степная рать тут объявилась, не вся! По улусам их несколько десятков тысяч копейщиков наберется!

В наугольной башне северной стороны полыхнул вдруг столб дыма и огня, грохнул пушечный выстрел. Воевода вздрогнул.

— Кто там палит? И куда?

От башни воротился посланный для спроса стрелец и сказал, что тамошний старший пушкарь Ивашка Маркелов для пробы пороха и для устрашения калмыков пальнул ядром за надолбы.

Находники, наскочив на крепкое препятствие — надолбы, на глубокий, в две сажени, шириной в пять саженей ров, а за тем рвом — насыпной вал со сторожевыми башнями и частоколом, замешкались. С ближней к ним башни загремели пищальные выстрелы — то караульные, поддержанные набежавшими посадскими и рейтарами, обстреляли кочевников, которые с охапками сухостоя приблизились к надолбам, обложили их и запалили.

На раскатной башне пушкарь Ивашка Чуносов первым приметил заклубившийся дым. Он вскарабкался на ствол шестифунтовой пушки и оттуда из-под руки, хотя солнце и не мешало ему, глянул на север, где скопились сотни всадников с хвостатыми копьями.

— Смотри, сотник Юрко! — с озабоченностью крикнул Ивашка. — Калмыки, похоже, взялись надолбы палить огнем! Ах, бесовы внуки!

Пушкарь Чуносов оказался прав. Едва прогорел неширокий проход в сухих столбах надолбов, к месту прорыва устремились не только кочевники, но и рейтары маэра Циттеля. Укрывшись за частоколом, из бойниц ближних сторожевых башен рейтары частой и меткой стрельбой пытались отбить степных воинов. Но те в свою очередь столь прицельно стреляли из луков, что рейтары не могли безнаказанно голову высунуть поверх частокола или из бойницы. Появились первые побитые до смерти, увеченные стрелами, их спешно уносили в город прибежавшие к месту боя малолетки.[115]

Взобравшись с потерями на вал, кочевники натащили сухостоя к подошвам Головной и Вознесенской башен, подожгли хворост огненными стрелами. Черный дым столбами потянулся к небу.

— Подожгли! — заволновались пушкари на раскате, поглядывая то на воеводу, то на дымящиеся башни и конных рейтар, которые, покинув башни и частокол, отстреливаясь от калмыков из пищалей, сшибали всякого, кто торопился из общей сутолоки первым перескочить через частокол на внутреннее поле перед городом.

— Теперь ворвутся в предполье! — забеспокоился сотник Юрко Порецкий, и — к Ивашке Чуносову: — Попробуй пугнуть кочевников из пушки, авось охолонут маленько!

— Далековато, — почесал затылок Чуносов. — Ежели только запредельный заряд вложить… — и в сомнении покосился на воеводу.

— Пальни… Для острастки хотя бы, — махнул рукой воевода. — Только сами остерегитесь, чтоб не прибило кого-нибудь ненароком!

— Живее заряжайте! — крикнул Ивашка Чуносов своим обученным к работе с пушками гантлангерам. — Я их у пролома ядром поймаю!

Гантлангеры забегали около пушки со стволом длиной в три аршина и четырнадцать вершков,[116] забивая заряд и вкатывая ядро в ствол, воевода тем временем послал нарочного к маэру Циттелю с повелением отвести рейтар от горящих сторожевых башен ближе к Вознесенской слободе и совместно с посадскими попытаться удержать жилые строения от пожога и разграбления.

Едва нарочный показался в поле, миновав городовые ворота, как за частоколом на валу показались десятки меховых шапок. Рейтары, отступив от вала на сотню шагов, из пищалей ударили по степнякам, им в подмогу с раската бубухнула большая пушка, и шестифунтовое ядро на излете, но все же упало в толпе кочевников за рвом. И видно было — не мимо рухнуло ядро!

От Волги к рейтарам, которые в две линии выстроились встретить кочевников в предполье, большой толпой прибежали гребцы и бурлаки со стругов да с барок и наузков, которым в тот злосчастный день случилось быть на пристани Самары. Размахивая над головами кто ослопом, кто веслом или тяжелым багром, толпа выбежала из слободы, примкнула к посадским и изготовилась к отчаянной драке с кочевниками.

— Смотрите, калмыки ухватили стадо коров и обывательских лошадей! — Ивашка Чуносов в досаде хлопнул огромной ладонью по гладкому стволу своей пушки и вновь поторопил гантлангеров зарядить ее зарядом чуть больше обычного. — Я их у пролома еще разок поймаю!

Перемахнув через разломанный частокол у горящих башен, калмыки, перекидываясь стрелами с рейтарами, угоняли стадо на степную сторону. От окраины слободы по ним стреляли из пищалей, но пищаль била чуть дальше тугого лука.

Ивашка Чуносов, едва подручные зарядили пушку, подбил клинья и поднес фитиль к запальному отверстию. Пушка тяжело бабахнула, оглушив всех на раскате, особенно воеводу, который из-за раненого плеча не успел закрыть левое ухо ладонью.

— Вот бес, как громыхает! — прокричал Алфимов, сам себя не слыша из-за того, что уши заложило напрочь.

— Ага-а, засуетились! — радостно отозвался Ивашка Чуносов. — Никак троих отпотчевали блинами горячими, обожглись! Заряжай, ребята. Еще не все накормлены гости дорогие!

— Ах, воры, нехристи поганые! — заволновался воевода Алфимов, расхаживаясь вдоль края раската: кочевники в предполье все прибывали и прибывали числом… Забывшись, дернул левой рукой, и тут же гримаса боли скривила лицо. — Сотник Порецкий! Выводи стрельцов через городовые ворота и покажи разбойникам нашу ратную силу! И горожан, которые из пищалей способны стрелять, возьми с собой!

Юрко Порецкий, отдав команду пятидесятникам Ивану Балаке и Григорию Аристову, колобком скатился с раската, где у пушек остались только по два пушкаря в длинных красных кафтанах с четырьмя голубыми нашивками на груди, в красных же высоких суконных шапках с меховой опушкой.

Пушкарям в подмогу стояли по четыре гантлангера — для зарядки и накатки на прежнее место пушек после выстрела.

Пыхнув четырьмя стволами, громыхнула и наугольная батарея. Среди калмыков, вразброд носившихся в полуверсте от городских стен, на землю завалилось с полдесятка конников; прочие, успев прихватить побитых, посчитали за благо отбежать подальше, знали, что через две минуты пушкари могут повторить губительный прицельный залп.

Стрельцы и посадские с сотником Порецким, изготовив пищали для залповой стрельбы, двумя шеренгами пошли от города на север, к рейтарам маэра Циттеля, вдогон отпрянувшим степнякам ударили разом три большие шестифунтовые пушки с раската.

Момент для решительного удара был весьма удобный, и маэр Циттель не упустил его. Вскинув над медным шлемом длинную шпагу, он скомандовал своим рейтарам, и две сотни хорошо обученных всадников сорвались с места и с опущенными копьями кинулись на кочевников. Калмыки, многие из которых так и не сумели перетянуть пугливых коней через пролом в пылающем частоколе, кто кинулся в седло, если конь был рядом, и поскакал в подмогу своим, кто сгрудился на валу, малоприученные биться пеши. Отстреливаясь из луков, они поспешили к пролому в частоколе и, с двух сторон подгоняемые залповым пищальным боем, покатились с вала в ров и через разрушенные в нескольких местах надолбы к своим коням. Конные же степняки, которые числом до трехсот человек успели войти в предполье Самары, не смогли противостоять хорошо вооруженным, в железных доспехах, рейтарам — не всякая стрела, даже ударив во всадника, сбивала его на землю.

В короткой, но жаркой сабельной рубке, теряя сотоварищей, кочевники были смяты, сбиты к пылающим башням. Через ров с той стороны лучники пытались выручить их тучами стрел, но стрелы через частокол летели выше голов ратников, зато в ответ с раската то и дело падали тяжелые ядра. Более половины калмыков полегло у вала под копьями, саблями и от пистольных пуль рейтар, многие были изрублены тяжелыми бердышами стрельцов сотника Порецкого, остальные с превеликим трудом, теснясь в проломе, скатились в ров и упятились весьма поспешно за надолбы.

Сотник Порецкий и маэр Циттель, легко раненный стрелой в левую ногу выше колена, сошлись на валу близ Головной сторожевой башни. Она, рухнув, дымилась черными клубами, из которых раз за разом вспыхивали огненные сполохи. Стрельцы землей забрасывали почерневшие бревна, спасая частокол; голову не высунуть — стрелы то и дело посвистывали поверх заостренных бревен. В ответ, по знаку сотника Порецкого, стрельцы и посадские при нем вскинули пищали и дали залп поверх частокола. По крикам, воплям и конскому ржанию можно было догадаться, что добрая сотня пуль нашла свою цель… За стрельцами к частоколу подошли спешенные с коней рейтары, и еще две сотни пищалей ударили по кочевникам, заставив их упятиться от надолбов подальше, не рисковать людьми и конями, тем более что с Волги подул довольно сильный ветер и стрелы летели не столь метко…

— Славная получилась атака, маэр! И своевременная, не дали степнякам умножиться под стенами города, — похвалил Циттеля сотник Порецкий. — Отскочили степные разбойники, а надолго ли? — бережно подняв голову между двумя остро заточенными бревнами, глянул на степь, покрытую доброй майской зеленью, буйно растущей после недавних теплых дождей.

— Спросиль нада, как думаль делать с нами тот кочефник, — пошутил маэр Циттель. Левой рукой он придерживал у распоротой штанины окровавленный платок, а правой помахивал шпагой, словно лихой сын степей мог наскочить с копьем в любую минуту. — Я дфоих фороф на смерть колол, как зафарился конный драка, — не стерпел и похвастался маэр — и эта рана ему зачтется великим государем!

— Вижу, Карл, не с заячьим сердцем ты оказался, как попервой показалось, — еще раз похвалил немца Порецкий, вспомнив недавний разговор при воеводе о донских казаках и об угрозе городу от них. «Такой выслужит себе дерефеньку», — подумал он с легкой усмешкой, присоветовал: — Ты, Карл, со своими рейтарами покудова стой у пролома для бережения, а я своих стрельцов расставлю по башням и у частокола, чтоб еще где не учинили такого же наскока изгоном.

Посадским и гребцам с бурлаками дозволили отойти к Вознесенской слободе и там в удобном месте соорудить полевой стан для приготовления обеда. Харчи Порецкий обещал им прислать от городничего Пастухова.

Посадские и бурлаки с гребцами снимали с побитых степняков оружие, примеряли на себя чужие пояса с саблями, прикидывали на руку длинное хвостатое копье, тела переносили за надолбы на степную сторону, давая возможность кочевникам забрать единоверцев и похоронить по своим обычаям…

Поднявшись на раскатную башню, сотник Порецкий, все еще взволнованный минувшей рукопашной дракой, нашел воеводу сидящим на маленьком стульчике, принесенном холопом Афонькой, который отошел теперь чуток в сторону и то и дело бросал на дюжего пушкаря Чуносова пытливые косые взгляды, забывшись, пальцами трогал распухшую и отвисшую, будто у старого мерина, верхнюю губу.

Алфимов встал со стульчика навстречу Порецкому и, морщась от боли — лишний раз теперь и рта не разинешь во всю ширь, как бывало, — поблагодарил сотника за ратную службу:

— Молодцами бились, о том и великого государя извещу непременно. И стрельцы и рейтары — все молодцами сказались в деле! Не зря их маэр Циттель гонял до седьмого пота! А кто посадских так смело вел на сражение? Непременно в донесении упомяну.

— У них вожем Ромашка Волкопятов. Отменный охотник, из ружья двух башкирцев сшиб, третьего завалил вместе с конем и в полон утащил для обмена… Теперь побранным оружием посадские укрепились и своими десятками поставили заставы вдоль вала, в подмогу стрельцам… Так-то надежнее будет от нечаянного набега.

Воевода нахмурил брови, с укоризной выговорил:

— Ромашка известный на Самаре смутьян и смуте заводчик. Его дружок Игнашка Говорухин в бегах, братец того Игнашки, должно, в избе отсиживался.

— Да нет, — вступился за справедливость Порецкий. — Пронька Говорухин с Волкопятовым во главе посадских на степняков бежал со страшными вилами. Сам зрил, как он одного коня в шею пробрухтал намертво и налетчика сбил, не дав тому за саблю ухватиться…

— Зри, сотник, за степняками недреманно, — перебил Порецкого воевода, прерывая неприятный разговор о ненавистных смутьянах: их бы в колодки всех, а они в героях объявились средь посадских заворуйских людишек. — Я спущусь в приказную избу. Надобно спешно отписать в приказ Казанского дворца о набеглых степняках да надежного нарочного снарядить до Москвы. И плечо перевязать надо, чую, кровь сочится по руке.

Юрко Порецкий молча принял распоряжение воеводы, прошел к краю раската, где у заряженных пушек с зажженным и факелами стояли пушкари во главе с Ивашкой Чуносовым; пристально оглядел степь за надолбами — не собираются ли где всадники в отряд для новой попытки прорваться к городу или к посаду. Но, похоже было, калмыки, почувствовав силу самарского гарнизона, решили либо подождать воинской подмоги, либо держать город в осаде, пока жители не изголодаются и не выйдут в поле с дарами…

— Батюшка воевода Иван Назарыч, — к Алфимову подскочил Афонька и взял за его спиной стульчик. — Поопасись, тут куда как крутые ступеньки!

— Глаза-то у меня не замотаны, — проворчал воевода сердито. Охая и чертыхаясь, он кое-как спиной вперед спустился по винтовой лестнице, покинул раскатную башню и, чуть приметно раскланиваясь со встречными, встревоженными набегом кочевников самарянами, которые поспешно снимали перед ним шапки, прошел к приказной избе. Здесь в ворохах бумаг, под стать ежу в осенних листьях, копошился докучливый дьяк Брылев.

Завидев перевязанного и с перекошенным от боли лицом воеводу, дьяк живо поднялся из-за стола, подступил с запоздалым известием:

— Прибегала по рани протопопица Марфа к вам, батюшка Иван Назарыч. Вот в миске принесла тертую редьку с водой, советовала к резаному месту прикладывать. Сказывает, весьма содействует скорому заживанию, всякую заразу, дескать, в порезе изводит…

— Отдай Афоньке, потом перевяжет и примочку из той редьки сделает. Авось и вправду легче будет… — Воевода Алфимов бережно опустился на лавку у окна, снял шлем, со стуком поставил его на стол, пытливо уставился дьяку в настороженные глаза, спросил: — Что прознали твои ярыжки о… разбое в избе Хомутова? Сведали, кто сгубил… стрелецкую женку?

Яков Брылев, без дозволения воеводы не смея сесть, повел в сторону светло-голубыми глазами, чертыхнулся трижды про себя, но потом смиренно кашлянул:

— Разослал я приказных ярыжек, рыщут по городу, выспрашивают средь обывателей, нет ли среди них в укрывательстве кого ружьем стрелянного… У воротной стражи дознаются, не пробегал ли кто после сполошного выстрела из города на посад альбо из города в кремль, — добавил дьяк, дергая ноздрями, словно гончая собака, ухватившая верный след дичи.

— Ну, и что прознали? — Воевода упрямо не отводил тяжелого взгляда от худого лица дьяка. «Крыса бумажная, — с неприязнью подумал Иван Назарович. — Думал я прибрать тебя целиком к рукам, ан увертлив дьяк, что твоя ящерка! Окромя пыли бумажной, скареда, похоже, ничем не питается, оттого и высох до желтизны!»

Дьяк внешне спокойно выдержал взгляд воеводы, развел руками:

— Все склонны думать, батюшка воевода, что сотворил сие душегубство кто-то из пришлых. Скорее всего, из бурлаков, которых ныне наберется в Самаре поболее сотни. Сия гулящая братия наполовину из беглых колодников да из волжской разбойной вольницы. А они друг дружку нипочем не выдадут! — сказал, а про себя усмехнулся и подумал: «Засуетился воевода, засуетился! Горячие деньки подступили к Самаре, страшишься за свою грешную душу! Сказал бы я Господу правду, да черт близко! — и поежился бережливый дьяк под гнетущим поглядом воеводы. — Вона как глазищами-то вызверился! Ништо-о, даст Бог, и я в люди выберусь, и гож буду не токмо для воеводского понукания, а и сам посохом в чужую спину почну тыкать!.. А о том, что стряслось да кто тому повинен, знает моя грудь да подоплека![117]»

— По нынешнему великому замешательству от калмыцкого набега подлый душегуб мог и вовсе из Самары убечь в Понизовье, — с поспешностью поддакнул воевода, подсказывая дьяку, о чем можно пустить по городу слух. — Ищи-свищи его теперь где-нибудь у разбойного атамана Стеньки. — Алфимов грузно поднялся. — Изготовь, дьяк, отписку о калмыцком набеге в приказ Казанского дворца, опосля подпишу… А покудова пойду к себе, прилягу. Голова гудит, да и слабость в теле… Ежели степняки сызнова у надолбы объявятся, пришли нарочного немедля!

— Иди, батюшка Иван Назарыч, иди да сил набирайся, — раскланялся дьяк Брылев с уходящим воеводой. — Будет какая спешка — сам забегу и извещу.

Едва за воеводой закрылась дверь, лицо дьяка сразу стало строгим, угодливые морщинки у глаз и у рта разгладились, глаза потемнели.

«Иди, иди, душегуб! — все больше укреплялся в своих подозрениях дотошный дьяк Яков. — Ишь, скопидом, не чует, что раскусил я его разбойную натуру! Для меня сия тайна — тот же клад про черный день! Одному Богу известно, в какую сторону дунет с Дона разбойный ветер! Грянет Стенька к Самаре — воеводской головой от разбойников откуплюсь! А придет из Москвы великого государя ратная сила — объявлю вины воеводы пред государем, что тиранил обывателей, совокупно с таможенным головою Демидкой Дзюбой утаивал деньги с пошлин! В милость себе испрошу откупа здешних добрых рыбных вод, к столу великого государя самолично рыбицу почну поставлять… А там, гляди, не хуже купчишки Шорина разживусь, вся Москва Якова Брылева знать будет…»

* * *

Свои деньги пересчитывать не надоедает! Вот и ныне рано поутру, встав с постели, в которой похрапывала его дородная супруга, Брылев в исподнем белье прошел на цыпочках в горницу, где у него стоял рабочий стол с бумагами — иной раз и до поздней ночи сидел над ними старательный дьяк! — отодвинул стол от стены. Вынул из ящика узкий нож, подсунул его в щель между подоконником и бревном, нащупал крючок, надавил, одновременно пальцами нажав от себя толстую, желтой краской крашенную доску. Подоконник сдвинулся с места. В бревне у Яков а был тайник-выемка, а в ней в двух холщовых мешочках хранилось заветное сбережение дьяка — на черный день, как он говорил себе.

Яков бережно вынул мешочки, звякнув ими — куда приятнее, чем бесполезный пустозвонный благовест с колокольни! — поставил на столешницу, развязал надежные узлы из крепкой дратвы.[118] Лаская блеском, глазу открылись собранные за многие годы монеты, да все из серебра: здесь и полушки, и новгородки, и сабленицы, и гривны. Были здесь польские злотые, персидские аббаси, даже арабские динары, полученные дьяком в гостинец от частых в Самаре торговых мужей, а более того взятые правдами и неправдами у проезжих заморских гостей…

Он встал, вынул из кармана кафтана, который вместе с шапкой висел на деревянном колышке у двери, с десяток днями добытых за писание прошений монет, ссыпал в мешочек.

— Кабы к этим монетам да побольше золотых рублевиков! — мечтательно вздохнул дьяк и потер ладонями. И вдруг торопливо оглянулся на закрытое ставнями окно: почудилось, будто чей дурной глаз в узкую щелку из сумрака подворья подглядывает! И успокоил себя: света в горнице он не зажигал, да и пес на цепи молчит, знать, никого под окном нет. Торопливо завязал мешочки, еще разок прикинул на ладони на вес свое богатство, перекрестил их, словно родных сынов перед дальней дорогой или перед ратным походом, опустил на прежнее место, посадил подоконник на крючок. Постоял, потирая взмокшие ладони, и вновь — в который раз за эти дни! — вспомнил недавний разговор с подьячим Ивашкой Волковым.

«Тяк-тя-ак! Да не тяк! Негоже двоим у одного родничка толочься. — Яков прошел по горнице, по привычке сцепив руки на пояснице. — Разом из него не пить, а и уступать подьячему не разумнее, чем вовсе от жажды помереть!.. Ныне Христов день, стало быть, не минет Ивашка Волков питейного дома. Надобно за ним добрые уши послать — о чем спьяну болтать учнет? „Крестник“ Томилка там постоянно вертится… — Приняв решение, снова потер ладонями. — Иду сам! Такое в ухо шептать пристойно, чтоб шалый ветер не разнес по городу… А ежели пьяница Ивашка сболтнет чего лишнего, и мне живу не быть от лиходея воеводы! Он набрал себе уже до десятка своих послухов по городу, от себя им деньги платит! К чему? Альбо мне и моим ярыжкам уже не верит? Унюхает что воевода — замочит концы да и схоронит их в Волгу от всякого сыска!»

Взбудив супругу, дьяк известил ее, что идет к заутрене, а потом по делам к целовальнику Семке Ершову.

— Не пьян воротишься? — донесся до Якова из спальной комнаты обеспокоенный голос жены: редко такое бывало прежде за Яковым, а в последний годок, как получил отворот от стрелецкой женки Кузнецовой — знала о том супруга, — нет-нет да и попахивает от него винцом. — Не пил бы ныне, батюшка, — а в голосе никакой веры, что дьяк послушается ее остережения.

Яков хохотнул в ответ:

— Вот-вот, тако же схватилась мачеха о милом пасынке, когда лед сошел! А пропал-то малец еще по лету! — Хлопнув на голову шапку, уже в дверях добавил: — По нынешним временам, матушка моя, не выпить чарку в питейном доме — великий грех перед государем! Наши копеечки ох как ему да боярам московским надобны! Поистратился Алексей Михайлович в польской да в крымской войнах в беспокойной гетманской Малороссии! А теперь вот и под Самару калмыки пришли, ограду в надолбах порушили, чинить надобно… — Яков поправил на сивой голове суконную шапку и шагнул за порог.

Отстояв службу — воеводу Алфимова в соборе не видел, — дьяк поспешил из кремля в Вознесенскую слободу — туда был еще прошлым летом перенесен питейный дом, чтобы подгулявшие простолюдины тешились кулачными боями не в городе, где и до греха недалеко по тесноте и многолюдству, а на просторном волжском берегу.

Когда проходил рынком, в людской крикливой толчее у раскрытых лавок с охрипшими зазывалами, шарил взглядом по людским головам в надежде приметить своего подьячего за написанием челобитных или писем в другие города родичам. И вдруг вздрогнул: у него за спиной чей-то озорной либо и в самом деле испуганный крик-призыв раздался:

— Дайте кату достойную плату!

«Неужто изловили кого на татьбе да в ослопы возьмут?» — подумал дьяк и оглянулся: коль бить кого будут, как обычно бывает с пойманным на краже, так чтоб уйти подальше, не видеть чужих страданий и не слышать крика истязаемого…

Разглядев в людской толчее рослого, широкого в плечах самарского ката Ефимку, дьяк Яков успокоился. Ефимка, повесив на плечо страшную витую плеть, протискивался от воза к возу и собирал с приезжих крестьян доброхотные подаяния деньгой или харчем: соберет Ефимка горсть денег и — пошагает к тому же питейному дому.

— Ты чего под ногами вертишься? — вдруг беспричинно озлился дьяк, приметив шустрого отрока, который не раз уже шмыгнул мимо него с озорством, будто ненароком толкая в спину. Да не один, а с ватагой таких же сорванцов беззаботных. — Изловлю, уши с корнями повыкручу!

Кучерявый отрок отскочил за телегу с пустыми желтыми кадями, привезенными для продажи, и оттуда, корча рожицу, закричал дразнилку:

— Тяк-тяк, да не тяк, а як дьяк Яков укажет! Хо-хо!

— Ах ты, сучкин сын! — Дьяк словно взорвался изнутри крепким пороховым зарядом. — Да я тебя… Эй, мужик, ухвати мне вон того воровского сорванца…

— Ты кого это сучишь, а? — неожиданно от соседней телеги развернулся пушкарь Ивашка Чуносов. Огромная бородища, будто веник ивовый, торчком выставлена на Якова, скверно обругавшего его сынишку. Ивашка рукой отодвинул крестьянина, который присматривал себе кованные пушкарем лопаты и грабли, шагнул к дьяку. — Ну-ка, повтори еще раз, Яшка, какого роду-племени моя женка Параня?

Брылев враз утерял свой гнев, только что ядовитым пламенем кипевший в груди, отмахнулся от пушкаря крестным знамением, как от нечистой силы, и ускользнул между телегами. Пушкарь и мужик засмеялись вослед и вернулись к торгу за кузнечные поделки, в которых пушкарь был знатным мастером.

Подьячего Ивашки Волкова на рынке не сыскалось. Брылев пошел из города через западную Спасскую воротную башню. «Нигде подлого подьячего не видать, — ворчал про себя Яков, внимательно осматривая каждый переулок, пока не миновал город. О стычке с пушкарем Чуносовым он быстро забыл, как быстро вспылил перед этим… Вона-а! У питейного дома толкотня уже спозаранку».

Двое здоровенных ярыжников,[119] нанятых самарским кабацким откупщиком Семеном Ершовым, отбивали от дверей безденежных питухов, зато перед дьяком живо смахнули шапки, с поклоном расступились, давая пройти.

— Войди, Яков Васильевич, — величал Брылева по отчеству, будто барина, ярыжник Томилка. — Твой подмастерье уже в кабаке давно, надо думать, и в церкви поутру лба не перекрестил!

Глаза у Томилки — жуткий омут, в который глядеть, и то мороз по коже дерет: черные зрачки в них совсем неразличимы. Да еще эта постоянная загадочная, ни дать ни взять сатанинская улыбка на порезанных ножом губах, даже усы и борода пореза не могли укрыть. Знал Яков Брылев, что еще позапрошлым летом Томилка вместе с теперешним самарским катом Ефимкой промышляли на большой дороге, ночами грелись под воровским солнышком, как они называли прохладную луну. А потом шайка разлетелась, и оба дружка очутились в Самаре, торкнулись в ворота к дьяку приказной избы да не с пустыми руками. С того вечера и заимел дьяк первый кожаный мешочек у себя под окошком, ссыпав в него добрый починок серебряных денег, а Томилку отослал в кабак на услужение к откупщику. Ефимка же с охотою сам нанялся катом при губной избе…

— Опосля малость подойди ко мне, — коротко сказал дьяк Томилке, стараясь не смотреть ярыжнику в лицо.

«Охо-хо, — вздохнул дьяк, оглядывая полумрак кабака. — Курице негде клюнуть, не то чтоб человеку сесть вольготно, душу радуя легким хмелем!»

За широкими столами, давясь друг к дружке, сидели самарские гулевщики — посадские, стрельцы, кому дозволили оставить ненадолго службу у дальних защитных сооружений по причине того, что набеглые степняки все еще стояли в поле, не уходили от города. Гомонили здесь и волжские бурлаки, которые по смутному времени этим летом так и не смогли сыскать никакого приработка на барках и паузках, обычно по весне уходящих с товарами в Понизовье. Сидели шатуны-бобыли,[120] тако же без копейки за душой, зато с кипучей силушкой в плечах. Куда эту силушку приложить? Ни в работы крепости чинить их не берут по безденежью здешних воевод и государевой казны, ни сено косить, ни лес валить… Только настырный немец Циттель едва не каждый день заглядывает сюда, посулами сманивает писаться в рейтары и брать в руки ружье и саблю. Да не каждому хочется пожизненно впрягаться в нелегкую ратную службу, когда что ни год — то война, то смута…

От говора едва ли не сотни людей в кабаке, словно в пчелином улье, стоял сплошной гул.

— Тяк-тя-ак! Появился дьяк — сивая борода! — неожиданно послышался от дальнего окна грубый покрик — стрелецкий десятник саженного роста Янка Сукин, со своим дружком и начальником пятидесятником Ивашкой Балакой, призывно помахал рукой, приглашая Брылева к своему столу. Перед ними пенились объемистые кружки из темного дерева, лица распарены выпитым и изрядной духотой.

Приметив взлезшего в кабак дьяка, из-за стола напротив Янки Сукина торопливо поднялся стрелецкий пятисотенный дьячок Мишка Урватов, скрутил и сунул за пазуху какой-то лист исписанной бумаги.

«Не иначе, прошение писал от стрельцов к воеводе, чтоб не задерживала казна выдачу жалованья», — догадался дьяк Брылев, потому как такие разговоры уже давно ходят по городу, будоражат стрельцов, тревожат командиров и воеводу. Яков молча кивнул головой, когда Урватов с поклоном прошмыгнул мимо, покидая душный и полутемный кабак.

— Волокись к нам, дьяк Яков, место тебе завсегда сыщем! — гоготнул Янка Сукин, легонько шевельнул локтем, и крепко пьяный бородатый бурлак, в рубахе, но уже без кафтана, кулем повалился с лавки, дрыгнув над столом истертыми лаптями. Тукнувшись головой о крепкие доски, бурлак охнул, перекувыркнулся, затем медведем лохматым стал вздыматься на четвереньки.

— Эт к-кой бес… меня пхнул, а? — задрав голову, он повел оловянными глазами перед собой, но, кроме стрелецких ног, под лавкой ничего не разглядел. — Эт куда ж… я влез, а? Аль меня занесли нечистые… — и замотал мокрой от пива бородой. — Братцы-ы, выруча-ай! — вдруг завопил недуром бурлак, должно решив, что если и не в преисподней, то уж наверняка на пороге в кромешный ад…

К нему подскочили ярыжники Томилка с товарищем, под руки выволокли из-под стола и, по-прежнему вопящего: «Братцы-ы!..» — понесли из кабака. За дверью, с неизменной присказкой: «Ляг, опочинься, ни о чем не кручинься!» — кинули у глухой стены сруба отоспаться.

Брылев присел на освободившееся место, с тревогой покосился на щербатого детину. Янка, краснощекий, улыбался дьяку так, что у того спина словно дубела.

«Подпоят, черти забубённые, да и тако же кинут с лавки под стол… кабацким питухам на потеху!» — запоздало подумал дьяк, а перед ним уже и кружка пива поставлена. Дьяк, приняв угощение, вынул из кармана с десяток новгородок и, опрокинув ладонь, хлопнул ими о стол. За стойкой кабака целовальник Фомин чутко уловил звон монет, крикнул за спину:

— Лука, прими деньгу от дьяка!

Худощавый малолеток с зализанными прямыми волосами на остренькой голове выскочил из чулана. Круглые и маленькие, как у мышонка, глазки враз приметили дьяка Брылева, он подбежал и ловко сгреб со стола монетки узкой ладошкой.

— Несу, несу-у, Яков Васильевич! — уважительно пропел расторопный Лука, улыбнулся дьяку и исчез за стойкой. Через полминуты он появился с просторным медным подносом и с шестью новенькими на нем кружками, в которые налито пенистое — и неразбавленное, дьяк уверен был! — пиво. Поставив поднос, Лука выхватил из кармана сушеную рыбу, принес тарелку с нарезанной и посоленной до слезы редькой.

— Ого, дьяк! — засмеялся довольный Янка Сукин, сверкнув крупными зубами. — Ну-у, тогда загуляем нынче, чтоб всем чертям тошно стало, тем паче набеглым калмыкам, чтоб им ершом колючим подавиться, как любит кричать наш воевода! Бурлак да стрелец на такой час целый год денежку копит!

Молчаливый пятидесятник Балака, словно принимая приглашение загулять до темного тумана в глазах, согласно боданул воздух головой, потом рукой мазнул по лицу, будто в крепком уже подпитии.

«А глаза-то у тебя, Ивашка, тверезые, — не преминул отметить про себя дьяк Яков и кинул настороженный взгляд на старинного товарища сотника Хомутова. — Не вынюхиваешь ли и ты здесь о том, что я укрыть хочу понадежнее?» — Дьяк Брылев перекрестился, поднял кружку, пригубил крепкое пиво, причмокнул, оценив смекалку Луки, стрельцам улыбнулся, сказав:

— Ну-ка, отведаем вино, не прокисло ли оно? — И потянул пиво через край кружки.

— Пьем, дьяк! — подхватил Янка Сукин и вскинул перед собой полную кружку. — Лихо ли наше житье ныне? Еще первая голова на плечах…

— Еще и шкура не ворочена наизнанку, не все наши женки злодейски порезаны! — неожиданно со злостью проговорил Ивашка Балака и, отхлебнув два крупных глотка, опустил кружку. — И не все разбойные морды святым кулаком биты! — добавил гораздо тише пятидесятник и поглядел вправо.

Невольно и Яков Брылев, не отрываясь губами от пива, повел глазами туда же. И едва не поперхнулся остатками хмельного. В самом углу, к ним спиной, за столом сидел подьячий Ивашка Волков — сутулый, в распахнутом уже кафтане. Из-под шапки вились густые русые кудри. Рядом с подьячим был… Афонька, воеводский холоп! Он обнимал Ивашку Волкова крепкой рукой, вскидывал кружку, приглашая выпить еще и еще.

«Вона-а! — у дьяка Брылева от волнения и внезапно вспыхнувшего в душе страха не только спина, но и уши, казалось, покрылись корочкой льда. — Опоит, сатана, подьячего… Да все и вызнает! А по Афонькиному сыску и мне от воеводы не жить — закопает в землю так, что и „аминь“ не крикнешь!»— Дьяк поспешно опустил кружку, попытался вслушаться, что говорят в углу, но рядом стоял такой гвалт… Слова неслись из десятка глоток, будто в драке сбежались два гусиных стада — все гогочут и все крыльями бьют…

— А я своей мачке и говорю: «Мачка, слышь, петухи запели», — балагурил за соседним столом какой-то рязанец, как по говору догадался дьяк. — А она мне: «Так что ж из того нам?» А я ей: «Как это — что ж из того? Жениться мне пора, моченьки более терпеть нету, особливо по ночам!»

Дружный хохот покрывает последние слова балагура, одобрительно стучат кружки о мокрые доски. И крики:

— Лука-а! Греби деньгу, тащи пива-а!

— Несу, несу-у! — отзывался звонко услужливый Лука, сынок целовальника Фомина.

— … А едва мы из стругов вылезли да по домам разошлись, — долетал до дьяка обрывок другого разговора, справа, ближе к стойке, за которой высился чуткий целовальник Фомин, — так я и вопрошаю: «Ну, родимая матушка, каково вы тут без меня живете? Дружно ли?» — «Дружно, сынок, ой как еще дружно, кипятком не разлить нас таперича!» Это она мне в ответ да и прибавила к этим словам: «Прежде одну свинью кормили, а теперь еще и с поросеночком!» — «Что же ты так-то говоришь, матушка, о своей снохе, а о моей жене? Неужто чем не угодила?» А она мне в ответ свои резоны: «Коль привез с собой из польского похода голову с ушами, сам от добрых людей услышишь!» С той поры и нету покоя моей душе, братцы! Уж лучше бы мне сгинуть от пули какого-нибудь ляха или крымца…

— Ворчат наши дураки всяк по себе, да покудова без пастухов стадо бродит, — слышится еще разговор за спиной.

«Ого, да тут и крамольные слова летают, не только побаски!» — насторожился дьяк, сам по-прежнему не спускает глаз со спины подьячего Ивашки Волкова.

— А ну как тот пастух да и к нам грянет?

— Господь не допустит такого лиха к нашим дворам.

— Глупый да малый всегда говорят правду…

— Э-э, была правда у Петра да у Павла на Москве, где людишек на дыбе ломают…

— Ты к чему это речешь, Прошка?

— Юродивый Матюшка намедни сказывал: быть, дескать, великому петушиному клику на Самаре. А к чему это, не дотолклись от упрямого. Знай свое твердит: «Сами дойдете! Сами до правды достучитесь!»

— Ну-у, глупому Матюшке не страшно и с ума сойти…

— Нет, не скажи так, брат. Помнишь, как предсказал юродивый, что быть на Самаре великому пожарищу? Так оно и вышло…

В этот полушепот врывается чей-то неожиданный злой выкрик:

— Помню и я обиды воеводские! И они у меня не угольком в печной трубе по саже писаны! По лютой зиме женка слегла в тяжком недуге, а воевода Алфимов со своими приказными ярыжками сволок меня на правеж в губную избу — кнутом били, чтоб не смел отговариваться от провозной повинности и ехал бы со своими розвальнями ему бревна на хоромы из лесу возить! Когда воротился к дому от той повинности, женка и отдала Богу душу… Соседи досматривали последние часы ее, а не я! Неужто такое можно спустить, а?

— Тише! — одернули крикуна. — Коль дьяк здеся, то и приказные ярыжки недалече на травке пасутся, ушами мух отгоняют!..

Яков Брылев даже плечами передернул, будто ему между лопаток, устрашая, концом острого кинжала уже ткнули! Вспомнил и он тот случай, о котором посадский только что говорил, сам же и был в губной избе при правеже… «Крикнет теперь мужик — и не выйти целым из кабака!»

— Робеешь, дьяк? — неожиданно спросил Ивашка Балака и внимательно посмотрел ему в лицо. — Робкому в кабаке живо по загривку настукают, ежели и вправду с послухами воеводскими сюда пришел. — А сам не улыбается, и левый глаз, чем-то в драке, должно быть, порченный со вздернутой бровью, отчего кажется с постоянным прищуром.

Янка Сукин, обнажив в улыбке верхний с щербинкой ряд зубов, обнял Якова Брылева за плечи и тиснул так, что у бедного дьяка косточки, показалось, передвинулись с левого бока на правый и наоборот! Легкий хмель от выпитого пива почище крещенского морозного сквозняка из головы выдуло. Стрелецкий десятник неизвестно кому погрозил кулаком в сторону стойки с целовальником Фоминым:

— Покудова дьяк Яшка с нами, чего ему бояться? Пей, дьяк, на всех снизу и доверху плюнь! Вот так! — и Янка Сукин сделал вид, что плюет в потолок. — У Янки кулак с телячью голову, не всякому и полтычка на ногах снести, а коли размахнусь да сплеча ударю…

— Ой, братцы! Пиво наружу стучит, дозвольте по малой нужде… — Яков Брылев силился выбраться из-под Янкиной руки, а тот будто рухнувшей матицей придавил его к лавке, даже позвонок дугой выгнулся. — А на пиво вот вам еще… — и с усилием выгреб из кармана еще пять новгородок.

Янка Сукин засмеялся, откинув крупную голову назад, озорно подмигнул простодушным, как у дитяти, глазом сомлевшему от тяжести дьяку, приподнял руку с его плеча. Пошатываясь, Яков пошел не к выходу, а в угол, к столу, где сидели Афонька и Ивашка Волков. И успел разобрать, как крепко хмельной подьячий с усилием ворочает непослушным уже языком.

— А супруга мне… по самой рани… кричит: «Ты куда… собрался, непутевый?» А я ей… Ха-ха-ха!.. Я ей, м-мил друг Аффоня, в ответ эдык з-загадочно: «Пош-шел на тараканов… с рогатиной! Н-не жди к дому, н-навряд ли… жив ворочусь!» Н-нет, друг Аф-фонька, мне ум-мирать таперича н-никак не можно…

— Ты прав, как архиерей, Ивашка! — живо поддакнул воеводский холоп, подливая крепкого вина из штофа в кружку подьячего. — К чему нам с тобой умирать, ась? — и ухом склонился к лицу Ивашки, который что-то бессвязно бормотал. — Мы еще послужим великому государю да батюшке воеводе…

«Трезв Афонька! — по голосу догадался Яков Брылев, присаживаясь у черной крашеной печи на подставленный догадливым ярыжником Томилкой табурет. — Ивашку подпаивает не зря… Что-то унюхал для воеводы докучливый холоп, от Алфимова ведет тайный сыск про свое душегубство, старается послухов извести…»

— Тсс… — Подьячий предостерегающе приложил к своим мокрым губам крючком согнутый палец. — Пр-ро воев-во-ду — молчок! Чок-чок и молчок! — Хохотнул, радуясь своей словесной выдумке, и неожиданно добавил то, чего Брылев боялся больше всего. — Дьяк Яшка повелел — м-молчок!.. Про воеводу! А то враз — ж-жик, и башку ссекут мне набеглые калмыки… Ха-хах-ха!

У дьяка, словно четырьмя катами в один мах четвертованного, отнялись руки и ноги… Он судорожно лизнул пересохшие в один миг губы.

«Ой, сболтнет, гнида трухлявая… Еще покудова что-то разумеет… А хлебнет малость, в прибавку к выпитому — и сболтнет потаенное, что для воеводы дороже любых денег!»

Томилка без труда понял, что дьяку душу терзают тяжкие волнения, склонился к нему, подавая в кружке не пиво, а прохладный свекольный квас.

— Подьячего Ивашку, Томилка, как хочешь, а отцепи от Афоньки, — еле слышно выговорил дьяк, от чужого глаза прикрыв дрожащие зубы кружкой с квасом и только для вида отхлебывая из нее: и без того все нутро будто погребным льдом засыпано!

— Отцеплю… — пообещал вчерашний тать, — и что далее с ним?

— Далее? — Дьяк собрал всю силу воли в кулак, разом выдохнул, и так тихо, что Томилка, склонясь ухом, еле разобрал: — Смерть, говорят, сослепу лютует, берет людские души не глядючи! За мной добрый гостинец не пропадет…

Томилка так улыбнулся, что дьяк мысленно перекрестился, снова лизнул сухие губы: «Сатана, а не человек… Ох, прости, Господь, меня прегрешного, а и своя жизнь милее…»

— Изба мне нужна, дьяк Яков. Опять в зиму без жилья, хуже волка лесного… Ровно пес бездомный под лютым небом… Будет?

— Будет, Томилка! Хоть ныне в ночь… после праведных проводов… переходи жить ко мне в прируб. Просторный, с печкой, тремя окнами и с отдельным ходом и сенцами… Ондрюшке рубил, да он покудова в походе и не женат еще… И бабу свою бери, — знал дьяк, что сошелся Томилка с бедной стрелецкой вдовой, живущей в доме родителей бывшего мужа с малым сынишкой.

— Спаси Бог тебя, дьяк Яков! Верным холопом при тебе за то буду, — тихо пообещал Томилка, в его глазах вдруг промелькнуло на какую-то секунду что-то человеческое, теплое, мелькнуло и тут же исчезло. — А теперь ступай из кабака… Тут сейчас такое начнется…

Дьяк Брылев не стал дожидаться от Томилки объяснений, что и как он надумал делать. Доверившись бывшему татю, он почувствовал на душе благостное облегчение, разом выпил холодный квас, поднялся и без оглядки пошел вон из кабака…

Спустя час, не более, изрядно помятый в драке холоп Афонька был у воеводы и, затворив накрепко двери — невесть от кого таился в собственном воеводском доме, — поведал Ивану Назаровичу, что пьяный подьячий Ивашка Волков едва не выболтал важного, по всему видно было, секрета. И он, верный холоп, дознался бы до секретной вести, да, на беду, кабацкие питухи с посада затеяли драку с пьяными бурлаками. В драке какие-то люди сгребли пищавшего Ивашку Волкова, самого Афоньку в крепкие кулаки взяли, когда вознамерился было он пролезть сквозь кулачную свалку к двери вослед за Ивашкой.

Алфимов, полулежа в удобном кресле, бережно поглаживал начавший понемногу подживать рубец на щеке. Он нахмурился, долго думал над принесенными холопом сведениями.

— Стало быть, — наморщил лоб воевода, — губошлеп Яшка упреждал подьячего, чтоб тот про воеводу — молчок?

— Да, батюшка Иван Назарыч! Так и изрек: «Дьяк Яшка сказал: про воеводу — молчок! А то башку ссекут». И ныне дьяк не менее часа сидел в кабаке, поначалу со стрельцами пиво пил, а потом у печки сам по себе, да перед самой дракой и пошел к своему дому… будто знал, что там затеется с его уходом.

— Может, и знал, брат Афоня, может, и знал, чтоб ему ершом колючим подавиться! У дьяка в Самаре средь ярыжек приказной избы есть и доверенные люди. — Воевода бережно, чтобы не потревожить плечо, встал, прошел по горнице, из окна второго этажа глянул на подворье — стрельцы Юрка Порецкого, поскидав кафтаны, копали ямы, смолили столбы, готовясь ставить вокруг нового воеводского дома крепкий забор. Чуть подальше, перед соборной церковью, табунились пестро одетые нищеброды, поджидая, когда горожане начнут сходиться к обедне.

— Ныне ночью без лишнего шума, лучше всего в избе, надобно ухватить Ивашку Волкова и в губной избе на дыбу вздернуть! Да самим, не доверяя чужим ушам, хорошенько поспрошать, от какого лиха остерегал его дьяк, — и с запоздалым сожалением покачал головой. — Не думал я, что придется остерегаться от собственного дьяка, не думал… Только одна заботушка от калмыцкого набега едва прошла — ныне поутру отошли калмыки от Самары! — как новая над собственной головой повисла! Дьяк и извет на Москву может послать! Сам же сказывал, что десять лет тому назад жалобились самаряне на прежде бывшего у них воеводу Мясоедова, требовали сыска за его к городским людям налоги и за взятки! Кто знает, какой извет на меня сочинят?

— Все они, батюшка воевода, волжские разбойники, от века в век, — буркнул Афонька, но смолчал, как кричал посадский про погибшую по вине воеводы женку. Заверил только: — Ивашку возьмем в его доме, ночью, и тихо.

Но поздно вечером, когда воеводские доверенные ярыжки с Афонькой за вожака вломились в открытые двери избы подьячего, перепуганная женка со слезами, то и дело завывая в голос от недоброго предчувствия, пояснила, что Ивашка, ее непутевый муж, как с утра ушел из дома, так и не объявился по сию пору. И никто не приволок его, как бывало прежде, к порогу пьяного до бесчувствия.

— И где его, пьяницу горького, нечистый носит, не ведаю! — голосила баба, не обращая внимания на то, что докучливые ярыжки обшаривали бедную избу от подполья и до чердака — малость через трубу на крышу не пролезли! — Нет его нигде! — было таково объяснение ярыжек, когда они явились к воеводе.

— Так искать по всей Самаре! Опросить всех, кто последний раз видел его в кабаке и с кем он вылез оттуда! — взволновался не на шутку Алфимов. — Не убег же он вослед калмыцким налетчикам, и не щука он — укрыться в воду от глаз людских!

Искали и день и два, переворачивали Самару с ног на голову, да все впустую: сгинул бесследно кучерявый подьячий. И только через неделю по вороньему гвалту в одном из глухих овражков близ дубравы нашли тело, полусъеденное зверьем и птицами… Горожане угрюмо перешептывались, говоря, что смерть недуром закружила над городом, дьяк Брылев радовался в душе, Алфимов от досады грыз костяшки пальцев, однако подступить со строгим сыском к дьяку не решался из-за отсутствия улик и не зная, с кем еще он в тайном сговоре против воеводы, кто бы мог послать на Москву извет на воеводское самоуправство…

Зато бездомный кабацкий ярыжник Томилка, связав в два узла нехитрый скарб стрелецкой вдовы, вечером, как пропасть подьячему Ивашке Волкову, перебрался из чулана Семки Ершова в просторный прируб к Якову Брылеву и зажил там вольготно, будто сам хозяин полудома. А людям сказали, будто Томилка откупил прируб у дьяка за приличные деньги, нажитые, правда, как шептали самарские женки, не совсем честным трудом…

И Брылеву бы утешиться таким поворотом дел, да поутру, как объявился труп Ивашки Волкова, дошла до Самары страшная весть… Екнуло сердце у дьяка, когда стрелецкий пятисотенный дьячок Мишка Урватов, всунув голову в приоткрытую дверь горницы приказной избы, с порога по глупости своей сразу же брякнул:

— Дурные вести пришли, дьяк Яков! От Саратова на легком струге пришли гонцы до Синбирска! Их перевстрел сам воевода, допытывал, и я слыхал, как те гонцы известили его, будто вор Стенька Разин уже Царицын под себя прибрал и побивает воевод, приказных и государевых служивых людишек!

Дьяк Брылев вскочил с лавки и встал над столом, словно громом сраженный: ведь там, в Понизовье, и самарские стрельцы с его единственным сыном Ондрюшкой!

Когда глупый дьячок, вдоволь наглазевшись на неподвижного дьяка, закрыл потихоньку дверь и, должно, пересказывал эту новость подьячим и писарям, Яков Брылев, медленно приходя в себя, обернулся в угол с иконой Иисуса Христа, начал креститься и шептать со страстной надеждой в голосе:

— Великий Боже! Сделай так, чтоб сын мой, кормилец мой и догляда моя в старости, кровинушка моя Ондрюшка уберегся от лихой пули казацкой, от лихой сабли донской, от пушечного ядра каленого!

Молился, не ведая, что его кровинушка Ондрюшка бьется в эту минуту не с донскими казаками, а все с теми же набеглыми калмыками да башкирцами, которые и под Самарой стояли не один день…

Глава 6

Гроза идет с Понизовья

1

Под стать осенним увалистым гусям, струги, раскачиваемые боковой волной, вереницею оставили стрежень и потянулись к берегу.

Михаил Хомутов, не заботясь о безопасности, с носа судна глядел на левый берег реки, на Саратов: деревянный городок стоял в устье небольшой степной речушки и представлял из себя острог с приземистыми круглыми башнями, к острогу совсем близко лепились, будто в постоянном страхе ища защиту, небольшие посадские слободки с неказистыми домами, низкими амбарчиками, хлевушками и бурьяном заросшими банями.

— Эко… — пробормотал рядом с сотником Никита Кузнецов, не в силах согнать с лица печаль расставания с родным домом. — Будто и не уезжали из Самары: тот же песок, та же городьба… Только наша Самара на высоком берегу Волги, а тут…

— Тутошние деревянные городки будто родные братья схожи друг с другом, — поддакнул Митька Самара. Он встал за спиной Хомутова, высокий, сутулый, облокотясь на ратовицу бердыша, и глядел на мирный, издали так казалось, городок. — Это вам не Астрахань, тамо кремль вона каков, из камня да из кирпича.

— Ну вот, заскрипели ворота, башня рот раскрыла, начальство выплюнула встречь нам! — съязвил Аникей Хомуцкий: после недавнего «гостевания» в пытошной у астраханского воеводы Прозоровского он иначе как с желчью не мог говорить о воеводах и боярах.

— Жаль, не прихватили с собой самарского ката Ефимку поспрошать у тутошних людишек, так ли хорош их воевода, как и наш Алфимов. Не запрячь ли их в одни сани да не пустить ли кататься по дну Волги? — подхватил слова пятидесятника Никита Кузнецов, не больно таясь от ратных друзей, стоявших пообок с ним.

— Ну-ну, остерегитесь языком резво махать у жаркого костра! — притишил опасный разговор Михаил Хомутов. — Ненароком каленый уголек может прилипнуть! В походе мы нынче, а не дома в застолье.

Струги ткнулись в мягкий песок, застучали убираемые на места весла, длинные тяжелые, изрядно надоевшие за многодневную дорогу. По сходням, соблюдая старшинство, сошел поначалу стрелецкий голова Тимофей Давыдов, за ним — казанские сотники. Сошли со своих стругов и самарские командиры Хомутов и Пастухов. Чуть повыше приречного песка навстречу государевым ратным людям вышли саратовские начальные люди — воевода Кузьма Лутохин да сотник саратовских стрельцов Гурий Ломакин.

Саратовский воевода росту среднего, пушистые усы и седая борода выдавали его возраст, переваливший уже за пятьдесят, но живые серо-синие глаза, несмотря на темные круги от бессонницы, свидетельствовали о живости натуры и веселом нраве характера, когда человек при любой обстановке старается устоять на ногах и не терять присутствия духа. Ухватив руку Давыдова, протянутую для приветствия, воевода вскинул на Кузнечика радостные глаза — будто дитя, истосковавшись по родителю, в походе бывшему — и не скрыл своей все-таки озабоченности.

— Вот, нет худа без добра, видит Бог! — молодым и звонким голосом воскликнул Лутохин, заглядывая в усталое лицо сдержанному стрелецкому голове. — Только вчерашним днем грянула с Понизовья страшная весть, а ныне с верхних городов Господь вас к Саратову наслал, не иначе! Фу-у, сразу на душе полегчало, а то минувшую ночь привиделось, будто волокут меня воры, в мешок упиханного, по этому вот песку, да еще и приговаривают, что страшиться воды, дескать, нечего…

— Да что за беда такая приключилась? — сдвинул брови стрелецкий голова. — Изволь объясниться, воевода! Неужто от князя Прозоровского какие смутные вести?

— Ах, да-а, — опомнился Лутохин, сгреб в кулак бороду, и радость на его лице враз сменилась скорбью. — То, что нами пережито, для вас еще неведомо! Как же! От черного вестника с Понизовья известились мы, что голова московских стрельцов Иван Тимофеевич Лопатин воровскими казаками Стеньки Разина… разбит!

Короткое слово «разбит» ударило в уши стрелецким командирам, будто пищальный выстрел над шапкой!

— Как так разбит? — Тимофей Давыдов даже споткнулся на ровном месте. За его спиной, оглушенные роковым известием, молча переглядывались сотники.

— Вдребезги! — с неуместной лихостью выкрикнул воевода, словно речь шла не о государевом войске, а о горшке с кашей, отчего семья принуждена будет лечь спать голодной.

Сотник Ломакин, оглядываясь косящими темными глазами — не прослышали бы об этой страшной вести стрельцы и посадские, — делал предостерегающие знаки воеводе, но тот отмахнулся: все едино шила в мешке не утаишь, как ни то да вылезет!

— О прискорбном несчастии известились мы от бежавшего из-под Царицына московского стрелецкого пятидесятника по имени… Как, бишь, его звали? — Лутохин повернулся к Ломакину за подсказкой. Гурий недовольно пожал плечами, выказывая этим, что таким мелочам он в голове места не оставляет, поважнее заботушки теснятся в ней до черепного треска! — Ну, да Бог с ним, с именем, — махнул рукой воевода. — Идемте, сотники, — и он повернулся вполоборота к стрелецким командирам. — В городе подыщем место для пристойного размещения вашим начальным людям. — И широко зашагал рядом со стрелецким головою Давыдовым. — Московский пятидесятник живописал нам словами, что стрельцы числом в тысячу человек на малых стругах шли к Царицыну, чтоб выручить тамошнего воеводу Тургенева… Да в семи верстах выше города, на Денежном острове, напало на них скопище воровских казаков числом раз в пять или шесть поболее, учинилась пальба с обеих сторон! Стрелецкий голова Лопатин не из пужливых, стал к городу пробиваться. Едва вышли его стрельцы под городские стены, как тут их из пушек почали бить… — Воевода умолк, потому как от пережитого волнения дух перехватило.

«Можно подумать, — отчего-то с неприязнью подумал Михаил Хомутов, шагая в двух саженях за воеводой, — что не Лопатин вел безнадежное сражение с казаками, а говорливый саратовский воевода!» — и невольно передернул плечами: ведь и они должны были влиться в войско Лопатина!

— Набежали воровские казаки со всех сторон, похватали тех, кто жив остался и бросил ружье на землю, а не схоронился в камышах… Более полутысячи стрельцов пало от злодейских пуль и сабель, около трех сот увели на весла к своим стругам да еще и выговаривали: «Зачем вы бьетесь за изменников-бояр, а не за государя? Вот мы встали за государя и хотим послужить ему, боярскую измену в Москве поизвести с корнем!»

— Ишь ты-ы! — только и нашелся что высказать на такое кощунство Давыдов.

— Да-а, каково рассудили, разбойники? Выходит, государевы великие бояре — изменщики, а заступники на Дону объявились! Не диво ли, что темные стрельцы по тем укоризненным выговорам и впадают в воровскую веру… как это и с царицынскими стрельцами случилось. Одна надежда на астраханскую ратную силушку. Ужо князь Иван Семенович Прозоровский грянет на Царицын, ужо накормит разбойников доброй березовой кашей!

Михаил Хомутов, вспомнив ликование астраханцев по возвращении Степана Разина из персидского похода, в сомнении подумал: ничем не лучше тамошние стрельцы царицынских да и саратовских с самарскими, которые только и ждут возможности добраться до Алфимова…

— Вот так незадача вышла! — вставил наконец-то слово в быструю речь воеводы стрелецкий голова. — Нас послали в подмогу Лопатину, а его и след простыл… Где его теперь искать? Да и жив ли?

Воевода Лутохин помрачнел щекастым лицом, махнул рукой в сторону Волги, удрученно сказал:

— Смерть от разбойных казаков принял.

«Вот нашего бы воеводишку Алфимова с его прехрабрым маэром Циттелем сюда, в Саратов, поближе к горячему месту! Куда как ретивы на словах… Ну, брат Мишка, — и он глянул на своего ратного друга, а у того печаль на лице, словно бы над могилой родителя склонился с прощальным поклоном и последней горстью земли в руке, — влипли мы с тобой… и со своими стрельцами! Что делать будем?»

Похоже было, сотник Пастухов без слов понял его смутные беспокойные мысли, потому как тихо сказал:

— Сломал козел голову по самую бороду! — и плюнул под ноги в досаде. — Грех о покойнике так говорить, да зачем полез на город один, не разведав, кто там сидит, один, с малой ратной силой? Знал о нашем выходе, а не дождался! Может статься, расхрабрился до безмерия, один намыслил Стеньку Разина срубить под корень, а глядь — себя обухом в лоб хлестнул… нас здесь на такое же разбитие обрек! Вот и выходит, что мы не спавши, себе беду наспали, как тати лесные…

С такими тяжкими мыслями они вошли в город, тесный, пыльный, с плетнями и амбарами, с ребятишками в придорожных зарослях полыни и высокой лебеды. Завидев воеводу и незнакомых стрелецких командиров, мальцы враз затихали, прятались в пыльном бурьяне, оставив на время свои шумные игры. На пороге саратовской приказной избы прибывших встретил суровый лицом, седоусый стрелецкий командир из московских стрелецких полков. Цепким взглядом темно-серых глаз он оценивающе оглядел сотников, назвался:

— Лаговчин Василий, голова московских стрельцов. В Саратове от приказа Тайных дел для обороны средней Волги от воровских казаков. А посему и ваш теперь старший командир, ежели в скором времени не последует какого разъяснения, куда вам следовать. Прошу в горницу, не мешкая, накормим обедом. И о ваших стрельцах озаботимся. — Лаговчин приметил, что один из казанских сотников, не из православных, спросил: — Ты язык калмыков разумеешь? Изрядный толмач надобен.

Сотник не удивился таким спросом, ответил с легкой улыбкой:

— Я токмо обличьем схож с татарином, но крещен и Прозван Марком Портомоиным, потому как родитель мой содержал в Нижнем Новгороде бани и портомоечную. А родимая матушка и в самом деле из крещеных татарок, по матушке — и глаза черные, и волос прямой и темен… В чем нужда, сказывай, голова.

— Ныне поутру мои стрельцы изловили калмыцкого подлазчика, теперь в погребе сидит и скулит от холода. Пытал его словесно — к чему под Саратов явился, да по-нашему не разумеет ни слова. Альбо хитрит, бестия. Сумеешь снять спрос?

— Пущай приведут, как ни то потолкуем. — Марк Портомоин, войдя в приказную избу с прочими сотниками, тако же снял шапку и перекрестился, глянув продолговатыми черными глазами на иконостас за медной лампадкой в правом углу довольно просторной и чистой горницы. В левом углу у окна примостился мордастый дьяк со своими бумагами и пучком заточенных гусиных перьев.

Воевода услал его с наказом сготовить стрелецким командирам скорый, но не скудный обед и подать сюда, в горницу. Задев боком письменный стол и сдвинув его с места, дьяк боком-боком протопал к двери, бухнул ею и затопал по крыльцу в дом напротив приказной избы.

— Экий медведище! — воскликнул удивленно стрелецкий голова Давыдов. — Ему бы пушкой на струге играть, а не перьями скрипеть! Слышь, воевода, пошто держишь такого молодца в пустяшном деле?

Кузьма Лутохин засмеялся, прошел к столу дьяка, взял с него исписанный лист, повернул к свету. Стрелецкий голова Лаговчин пояснил:

— Это я донесение в приказ Тайных дел повелел сочинить этому Вертидубу, как в шутку кличут его саратовские горожане да и посадские тоже… Да и подлинное имя ему под стать — Лев Федоров сын Савлуков. Весьма разумен, по два раза одно и то же ему втолковывать не надобно. Видите, поутру велел ему приготовить обстоятельное извещение в Москву, а вижу, что и готово.

— Чти сам, голова, секрета большого нет. А им тако же знать надобно, — воевода передал бумагу Лаговчину, и тот неспешно развернул листы, быстро пробежал глазами. Стрелецкие командиры, усевшись на лавке, слушали сообщение о здешних обстоятельствах и больших тревогах за город.

— «За малолюдством служилых людей города Саратова держать будет некому, — читал стрелецкий голова Лаговчин выборочно из длинного донесения. — Да на Саратове ж для поспешения твоим великого государя ратным людем всяких хлебных запасов твоих великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича… дворцовых и икряных и синбирских промыслов, и великого господина святейшего Иосифа, патриарха Московского и всея Руси, и преосвященного Лаврентия, митрополита Казанского и Свияжского, и живоначальные Троицы Сергиева монастыря, и многих твоих великого государя торговых и всяких чинов людей многие запасы на Саратове есть…» — Василий Лаговчин положил на стол донесение, добавив от себя: — Не приведи, Господь, ежели в скором времени грянет под Саратов разбойное скопище изрядной силой, тогда все сие богатство окажется в руках Стеньки Разина, ему в усиление и на прокорм… Чу, ведут калмыцкого подлазчика!

Двое бородатых стрельцов втолкнули в горницу упиравшегося кряжистого пленника в теплом халате, в шапке с меховой оторочкой, в тупоносых сапогах из белой кожи. Пленник встал у двери, расставя кривые ноги шире плеч, словно находился на зыбкой палубе струга и опасался упасть. Изредка, должно быть от боли, кривил губы под свисающими ниже подбородка усами и подергивал стянутые за спиной руки.

Сотник Портомоин спокойно подошел к калмыку, уверенно глянул в настороженные глаза. Степняк понял, что спрос будет вести человек, хорошо знающий его язык и теперь не отвертеться от разговора… Марк спросил о чем-то, калмык шевельнул длинными черными усами, зыркнул на воеводу, который спокойно уселся на свое место за большим столом. Потерев побитую до синяков щеку о правое плечо, пленник нехотя ответил.

— Он служит сотником у калмыцкого тайши Аюки, — перевел Марк Портомоин слова пленника. — И здесь от тайши как доверенный доглядчик о ратной силе города, надо думать, — добавил от себя сотник. И еще спрос. И ответ, который заставил стрелецких командиров насторожиться:

— Он сказывает, что тайша Аюки не согласился с другими калмыцкими тайшами о большом походе…

Воевода Лутохин — словно кто жару под него сыпанул! — взвился с места, подбежал к подлазчику, дернул за рукав теплого стеганого халата.

— Говори, что за поход и куда сватаживаются калмыцкие тайши? Не к разбойному ли атаману Разину в подсобники? Скажи ему, Марк, коль без обмана ответит, спущу в степь беспомешно и коня ворочу с его поклажей. Еще и от себя гостинцы дам немалые!

Сотник Портомоин, иной раз в затруднении подбирая нужные слова, долго втолковывал калмыку речь воеводы. Выслушивая толмача, калмык распрямлял спину, в глазах исчезла настороженность, сверкнули искорки надежды на избавление от сырого и холодного погреба, что, похоже, было для него страшнее петли…

Выслушав его торопливый ответ, Портомоин повернулся к воеводе пересказать, а тот воротился к своему месту, но не сел, а стоя, внимательно поглядывал то на калмыка, то на толмача. Выдавали его волнение пальцы, изломавшие большое гусиное перо.

— Слышь, воевода! Сказывает, что многотысячная толпа набеглых калмыков, совокупившись с разбойными шайками изменщиков-башкирцев, идут к Волге, чтоб, перейдя реку, пограбить правобережные города. Толпа уже в сборе и в дороге к нам.

Воевода Лутохин едва за голову не схватился, да опомнился — вражеский доглядчик видит! Вскинув руки, он сцепил их на груди, словно сдерживая себя от каких-то резких поступков, вновь спросил через толмача:

— Какою дорогою идут? И есть ли угроза нашему городу альбо Самаре или Синбирску? Допытай истину от этой некрещеной людины! Господи, ну что ты еще пошлешь на бедную Русь?!

Выслушав длинный и сбивчивый ответ, сотник Портомоин кратко известил воеводу и стрелецких командиров:

— Ежели не лукавит бес степной, то часть войска сделает, ежели уже не сотворила такового, набег на Самару, город разграбить и сжечь. А бóльшая часть идет по Иргизу, чтоб, переплыв Волгу, кинуться на города без должного стрелецкого охранения, где их не чают видеть!

— Далеко ли они от Волги теперь? — уточнил стрелецкий голова Лаговчин, голосом выказывая невольное беспокойство.

Пленник, поеживаясь, ответил, что войско теперь, должно, днях в четырех от Волги, он послан к Саратову проверить, много ли стрельцов в городе. А ежели мало, то и тайша Аюка может соблазниться удачливым набегом на Саратов, хотя бы пограбить посады, если не удастся захватить самого города.

Стрелецкий голова, оставив в покое бороду, в раздумии побарабанил пальцами о стол, решил:

— Надобно, воевода, сего калмыка с нашим письмом и с гостинцами отпустить к тайше Аюку, уведомив, что ратная сила в Саратове — пущай сам подлазчик это узрит воочию! — достаточная для их побития! А он, Аюка, лучше бы с нами совокупился супротив донских разбойников. Тогда и будут ему от великого государя гостинцы великие и щедрые… — И, обратившись к сотнику Гурию Ломакину, повелел: — Чтоб через час сего доглядчика и близко от города не было! Сопроводить полусотней конных стрельцов. Да чтоб стрельцы озаботились досмотром дальних мест, нет ли где по урочищам калмыцких скопищ для набега.

— Сделаем так, стрелецкий голова, — заверил сотник. — Я самолично покажу доглядчику прибывшую к городу по Волге рать, а потом — вон в степь!

Кузьма Лутохин, без всяких отговорок повелев дьяку Савлукову писать послание к тайше Аюке, сам заторопился собственноручно готовить дорогие подарки беспокойному степному соседу, лишь бы избавить город от возможного нападения. Стрелецкие же командиры, перекусив на скорую руку, поспешили к стругам — предстоял нелегкий поход вверх по Волге, к устью Иргиза, чтобы там встать заслоном и не пустить кочевников на правый берег.

— Весьма важно вам, стрельцы, прибыть к Иргизу прежде калмыков и в выгодных местах поставить дозоры для наблюдения калмыцкого подхода и приготовления к сражению, — напутствовал Давыдова московский голова Лаговчин. — В сабельную сечу не лезьте — положите всех стрельцов! И Саратов без ратной силы останется, и степняков не остановите. Пушки да пищали — вот ваша сила!.. Ну, как говорится на Руси, с Богом, братцы!

На землю опустились предвечерние сумерки, когда, едва передохнув, казанские и самарские стрельцы на стругах отошли от берега и с поднятыми парусами двинулись вверх по Волге, навстречу нежданному и нечаянному из степи набеглому противнику.

* * *

Опершись на локоть, Никита Кузнецов с вершины заросшего бурьяном холма оглянулся — за спиной, на волжских просторах, длинной цепочкой вытянулись двадцать легких стругов, которые дружно взмахнули веслами, развернулись носами к противоположному берегу и начали легко удаляться…

— Кинули нас степным хищникам на растерзание, — проворчал слева от Никиты давний дружок Еремка Потапов, тут же звонко хлестнув себя по щеке, порченной оспой. — Треклятое комарье! Покоя нет, учуяли живое тело, невесть из каких берлог налетели!

Справа от Никиты в таком же бурьяне утонул с пищалью и с бердышом длинный Митька Самара. Он щурил голубые глаза — из-за дальних увалов всплывало большое оранжево-красное солнце. Улыбнувшись на Еремкино ворчание, Митька серьезным голосом сказал:

— Крепись, Ерема! Комар — тако же тварь Божья, пить-есть хочет! Вот степняки, те не нашего Бога дети, от Аллаха! Но и они идут к Волге, должно, соскучившись по здешней стерлядке, и нам худого не сотворят… Разве что шапку с головой снимут, альбо на аркане по кочкам поволокут. Да это — тьфу! — не беда! Ежели повезет и голова оторвется, так и вовсе можно будет вскочить на ноги да и убежать прочь!

Ближние стрельцы засмеялись, а Еремка, не принимая шутки в такую минуту, заметил нервно:

— Ты, Митяй, как базарный тать у чужой лавки, — ему голову сняли, зато шапку чужую снес… Позри, сколь нас здесь лежит супротив тысяч калмыков?

Успокаивая стрельцов, Аникей Хомуцкий громко пояснил причину отхода стругов:

— Стрелецкий голова нас не кинул, а отошел чуток, оттуда им сподручнее будет из пушек палить по степи, а не в откос берега, ежели стоять совсем близко.

— А-а, — смекнул теперь и тугодум Еремка. — Ну, коль так, то и я спокоен, даже если нас с Митяем на арканах по степи поволокут! Стало быть, наш канун еще не отпет! — и он, посмеявшись над собой, прилег поудобнее, умостил на кочке пищаль и уставился взором на далекие взгорки.

Слушая товарищей, Никита поглядывал по сторонам — сотня самарских стрельцов Михаила Хомутова перекрыла берег Иргиза по его южной стороне, сотня казанцев под командой Марка Портомоина затаилась на севере от устья реки, их отсюда не разглядеть из-за высоких деревьев на берегах степной реки. Могучие кроны осокорей под стать былинным богатырям по одному и группами высились над зарослями ивняка и кленов, шумно выясняли в них какие-то свои дела крикливые вороны.

За два дня и три ночи встречь течению струги прошли верст сто тридцать, и теперь бережения ради от внезапного нападения и поджога горящими стрелами стрелецкий голова Тимофей Давыдов с тремя сотнями стрельцов отошел к стремнине и встал на якоря. Для тех, кто залег в секрете, у кромки берега оставили легкие челны, чтобы уйти от кочевников в случае неотвратимой опасности. Давыдов знал, что на виду у стругов с пушками степняки не отважатся на переправу, вряд ли кто из них доплывет до правого берега из-за пищального огня.

— Худо будет, братцы, ежели отобьем степняков от Волги, — негромко, думая о своем, выговорил Никита, повернувшись лицом к востоку, откуда надо было ждать врага.

— Отчего же? Напротив, пущай бегут в свои степи, не погонимся зорить их кочевья, — не сразу понял Никиту Еремка. — А вообще, мне нет охоты бить их ни здесь, ни там… в их улусах. Чего не сидится людям, а?

— Ладно, ежели побегут в свои улусы, — Митька Самара понял лихое опасение Никиты. — А ежели всем скопом хлынут к Самаре? Велико ли там ратное войско у нашего разлюбезного воеводы? Разве что сворованным у Никиты подсвечником откупится? Так и одного подсвечника жадным тайшам мало будет, потребуют достойного откупа! — Митька умостил голову на сгиб ладони, измяв коротко стриженную русую бородку. — Нам бы теперь дома быть, а не здесь…

— Ох ты-ы, Господи! Спаси и помилуй наших домочадцев! — закрестился Еремка, вспомнив жену и трех ребятишек. — Вона какая незадача нам, а? Аникей, может, пустим их за Волгу? Пущай себе идут куда глаза глядят…

— Михаил Хомутов сказывал ведь, аль забыли, что часть орды уже пошла к Самаре… Должно, теперь стрельцы Юрка Порецкого да рейтары на стенах бьются, — напомнил молчавший до сих пор Гришка Суханов. Никита не видел его рыжей головы с бесцветными бровями и с бородой, будто из пучка спелой соломы, но по голосу догадался — тоже волнуется за оставленную в Самаре женку Степаниду и четверых ребятишек, старшему из которых, Ивашке, едва за десять годков перевалило. Что-то с ними будет, ежели он, родитель их, сгибнет в этих зарослях прииргизья альбо еще где? Какова тогда им жизнь уготовлена? Ради прокорма скудного писаться в холопы к чьему-то двору? Это боярину хорошо, у него где ногтем ни поскребешь, там и грош, а у бедного стрельца — вошь!

Гришка перекрестился, отгоняя от себя черные думы, вздохнул с тоскливым томлением в груди:

— Неужто не отобьют степняков от города, а? Ведь Самара крепка стенами… Да и пушками тако же…

— Помогай им Бог! — отозвался на сетования Гришки Никита Кузнецов и тронул Митьку за локоть. — Чу, братцы, позрите! Да не туда! А ближе к Иргизу! Во-она, по мелколесью не верховые ли едут гужом?

— Где это? — насторожился пятидесятник Хомуцкий и на колени привстал, чтобы лучше видеть из-за мелкого кустика бузины.

Присмотрелись — точно, верхоконные! Человек двадцать. Ехали без всякой предосторожности краем прииргизских зарослей. Над всадниками торчали копья, за плечами можно было разглядеть луки.

— Не чают нас встретить, вот и едут смело, — процедил Никита сквозь зубы и по знаку Хомуцкого трижды прокричал кукушкой, потом, через полминуты, еще трижды, давая условный знак. Спустя малое время рядом объявился Хомутов — он с полусотней Алексея Торшилова был в сотне саженей правее, на соседнем, более крутом холме.

— Вижу, братцы, вижу, — опередил Хомуцкого сотник. — Вона, зрите, через увал еще идут! Да кучно как!

Густые брови Хомуцкого сошлись к переносью. Сидя на корточках рядом с Михаилом Хомутовым, он, заслонив рукой глаза, чтобы не слепило приподнявшееся над землей солнце, зорко всматривался в прикрытую кустами и бурьяном даль пологого увала — через него легким бегом не согретых еще после ночи коней шли сотни кочевников. И только из-за недавнего дождя степь не дымилась клубами пыли, которые обычно указывают на место движения конного войска.

Рядом с сотником объявился второй пятидесятник Алексей Торшилов. В его кучерявой темной бородке торчал прицепившийся репей. Перехватив насмешливый взгляд Хомуцкого, Торшилов скребанул пальцами, как бороной, по бороде, ухватил репей и, морщась, выдрал его, швырнул в бурьян. На красивом лице с правильными чертами промелькнула добродушная улыбка, Алексей пошутил над собой:

— Надо же, не разглядев, должно, мордой в куст сунулся… Нацеплял репьев, как баран длинным хвостом!

— Ништо, калмыки посшибают с нас репьи… — усмехнулся Аникей. — Вона сколь их близится!

— Что делать будем? — спросил Торшилов, окидывая взглядом все новые и новые сотни всадников, идущих с небольшими промежутками через увал. — Или сойдем к челнам?

— Надо попытаться остановить налетчиков и тем дать знак тайшам, что через Волгу дороги им нет! Сотворим сражение! — решительно сказал Михаил Хомутов, поискал глазами, позвал Беляя. — Ивашка, ты перейди через Иргиз к Марку Портомоину да скажи: ежели супротив него нет калмыков, так чтоб шел на южную сторону и затаился, а как калмыки на нас навалятся, то б ударил им в спину и к нам бы поспешал. Вместе и отойдем опосля к челнам. Уразумел?

— Да, сотник, передам, — ответил пожилой стрелец с пушистыми усами. Много повидавший за свою долгую ратную службу, он был спокоен перед лицом новой опасности, серые, в морщинах, глаза не выказывали тревоги. С поклоном отойдя от сотника, он скоро пропал в приречных зарослях.

Проводив взглядом Ивашку Беляя, сотник Хомутов отдал нужные команды. Здесь, на берегу Иргиза, осталась полусотня Хомуцкого. Сам Михаил с полусотней Торшилова будет на холме ближе к срезу волжского берега, где и станет ждать в полной готовности Хомуцкого, чтобы прикрыть отход его стрельцов пищальным боем.

— А там, с подходом сотни Марка Портомоина, позрим, как поведут себя калмыцкие тайши. Упорно ли полезут на нас альбо малость охолонут и за ум возьмутся.

Пока готовились, передовой отряд калмыков приблизился уже на полверсты к засаде, остальные были версты за две, не далее. Пятидесятник Аникей Хомуцкий, оглядев из-за куста почти незаметное свое войско — стрельцы умели маскироваться на местности, — громко сказал в последнее напутствие:

— Изготовьтесь к залпу! Рукой не дрожите, стрельцы! Ворог своей волей залез на нашу землю! Наших жен да детей умыслил похватать в полон для продажи в тяжкую и позорную неволю! И нам добра от них не чаять! Так что навострите глаз, озлите сердца! Вот так! Теперь они уже под пищальным огнем!

Передовой дозор, объезжая боковой овраг у Иргиза, сместился от густых зарослей прибрежья саженей на сто к югу и очутился как раз против холмика со стрельцами, залегшими в высоком бурьяне: красных шапок не разглядеть издали.

— Еще малость подпустим к себе! — негромко командовал Аникей Хомуцкий. — Вот теперь уже и разглядеть можно, где конь, а где хозяин! Когда и седину в усах пересчитать сумеем, тогда и бабахнем! Стрельцам из десятка Митяя с нами залпом не бить! Ударите опосля по тем, кто уцелеет, чтоб не успели поворотить, пока пищали будем перезаряжать!

— Понятно! — отозвался Митька Самара и дал знак своим стрельцам.

Но всадники вдруг остановились, словно налетели на неприметную глазу крепкую препону, протянутую через степь. Видно было: что-то их сильно взволновало, и они, крутясь на разгоряченных конях, один другому показывали рукой в сторону Волги.

— Неужто наших товарищей на холме у берега приметили? — забеспокоился пятидесятник Хомуцкий и оглянулся. Нет! Не стрельцов в зарослях разнотравья увидели зоркие степняки, а приметили струги, которые длинной вереницей выстроились вдоль Волги, около левого берега и покачивались на спокойной воде. Еще минута, и всадники повернут коней прочь…

— Пали-и! — скомандовал Аникей Хомуцкий, поняв, что теперь кочевники в открытую к берегу не приблизятся.

Громыхнул залп сорока пищалей. Темно-сизый дым на время скрыл кочевников из виду, а когда теплый южный ветерок снес пороховую гарь к чащобе, стрельцы увидели, что добрый десяток всадников полег вместе с конями, другие, настегивая коней, стремглав понеслись прочь. Четверо степняков, выбравшись из-под павших лошадей, прошмыгнули в кусты овражка и там пропали. Аникей Хомуцкий привстал на колени.

— Пали-и! — снова выкрикнул пятидесятник, и еще десять пищалей бабахнули вослед скакавшим наездникам. Один упал, откинувшись в седле, но остальные, если кто и был поранен, все же усидели и успели отойти на безопасное расстояние, не сдерживая резвого конского бега.

— Гнаться за спешенными? — спросил Никита Кузнецов. Азарт боя, ярость на то, что степняки воровски налетели на отчий край, охватили Никиту, и он готов был вскочить и бежать за врагом, словно за подранком на удачливой охоте.

— Никак нельзя того делать, Никита! Стрелами из оврага побить могут, — предостерег Аникей Хомуцкий и добавил: — Глядите, второй отряд скачет следом в нашу сторону. Заряжай пищали, братцы! Теперь дело пострашнее будет!

Подобно стае птиц, вспугнутой выстрелами, многосотенная масса всадников, настегивая быстроногих коней и обтекая овражек, широкой лавой устремилась к речному берегу.

— Перезарядили пищали? Все? Ну и добро! Не суетитесь, други, и не такое мы с вами видели! Дурная спешка не помошница, не блох ловить мы пришли, а супротивника на пулю! — Аникей Хомуцкий подавал команды, сам перезаряжал свою пищаль. Не менее трех сотен кочевников неслись к холмику вдоль Иргиза, еще до сотни заходили с юга, норовя отсечь стрельцов от волжского берега.

Тех Мишка Хомутов встретит! — громко крикнул Аникей. — Чтоб всем в одного не палить, стрелять десятками, начиная слева! Первый десяток, цель! — и сам опустился на правое колено, с левого, уперев локоть, выстрелил в ближнего всадника, на плечах которого развевался неперепоясанный ярко-синий халат.

Вслед за его выстрелом ударил один залп, затем с промежутком в полминуты — время на выбор цели, ударил второй, третий, четвертый, пятый… Пороховая гарь на миг закрыла видимость, когда дым снесло, стрельцы невольно поджались — лихие конники, оставляя позади себя побитых, раненых и упавших вместе с лошадьми, бесстрашно продолжали нестись навстречу новому, для многих роковому залпу. Они видели, что стрельцов мало, и это придавало им уверенности в легкой победе.

Пока последний десяток целился, первый изготовился к стрельбе.

— Не робеть, братцы! — кричал пятидесятник, стараясь перекрыть горлом неистовый визг степных конников, которые криком бодрили себя и своих скакунов. — Бей сызнова! Сшибай ближних вместе с седлами! Первый десяток, пали-и!

Справа и чуть позади, одновременно со стрельцами Хомуцкого, открыли такой же скользящий залповый огонь бойцы Алексея Торшилова, встретив пулями тех, кто обходил стрелецкую засаду с южной стороны.

Степняки уже в сотне саженей от холмика! Уже хорошо различимы перекошенные в яростном крике скуластые черноусые лица, вспененные конские губы, угрожающе склоненные длинные хвостатые копья…

Никита тщательно прицелился в грудь коню, хозяин которого, оберегая себя, почти лег в седле, укрывшись конской шеей.

— Получай! — нажав на курок, выкрикнул и восторженно завопил, увидев, как рыжий конь на всем скаку ткнулся коленями в бурьян, перекувыркнулся через голову, подмяв всадника, — копье, пролетев чуть вперед, воткнулось в землю и осталось торчать над полынью. Рядом защелкали торопливые разрозненные выстрелы, ближние всадники чаще всего вместе с конями валились в степной бурьян… Такие же частые выстрелы гремели и у волжского берега.

«Вот и конец нам! — невольно пронеслось в голове Никиты Кузнецова, в пылу боя он не почувствовал страха за свою жизнь, словно кто-то свыше должен о ней озаботиться. Положив пищаль — не успеть перезарядить! — ухватился за ратовище тяжелого бердыша. Их пятеро на одного — не долго стоять…»

Из зарослей Иргиза хлестнул такой пищальный залп, что Никита, забывший на время о сотне Марка Портомоина, даже пригнул к земле голову, решив, что стрельнули но ним. Вслед за стрельбой раскатистое «ура-а!» покатилось от реки в сторону холмика, где, встав с бердышами в две шеренги, изготовились к отчаянной рубке стрельцы Хомуцкого.

За спиной протяжно ухнуло, это со стругов ударили пушки. Когда почти над головами просвистели кованые ядра и упали в конскую гущу, из сотен стрелецких глоток вырвалось повторное воинственное «ура-а!». Защелкали короткие пистольные выстрелы — сбивали тех, кто совсем близко, уже в двадцати шагах оказался перед стрелецкими шеренгами.

— Берегись! — подал команду Хомуцкий и вскинул пистоль — лихой наездник в голубом халате дорвался-таки до стрельцов. Визжа и размахивая кривой саблей, словно злой бессмертный дух, он летел на отточенные, лезвиями вперед выставленные стрелецкие бердыши.

Сухо щелкнул выстрел, дернуло руку назад, и отчаянный конник, взмахнув бессильной теперь саблей, ткнулся головой в потную гриву и тяжело пополз из седла. Скакун всхрапнул, взвился на дыбы и встал, уронив погибшего хозяина головой к бурьяну…

Стрельцы пустили в ход бердыши, подстраховывая друг друга, отбивали налетающих пока что не всей массой калмыков, рубили конские головы, всадников, сами падали на землю, получив удар длинного копья.

«Ура-а!» — накатилось к холму от Иргиза. Это сотня Марка Портомоина бегом, но не ломая строя, кинулась в атаку, на миг приостановилась, дала густой — в упор! — пищальный залп по наплывающему конному отряду. И со стругов еще раз залпом бубухнули два десятка пушек, стрелецкий голова дал команду спешно приблизиться к левому берегу, выказывая готовность оказать всемерную помощь товарищам, оставленным в засаде.

Отмахиваясь от наиболее настойчивых всадников бердышами, отстреливаясь из пищалей и пистолей, стрельцы Марка Портомоина и Аникея Хомуцкого отошли к сотнику Хомутову, успев перезарядить оружие и вдогон пальнуть по отхлынувшей массе калмыков и башкирцев: теперь их мало было, чтобы сбить в Волгу две сотни хорошо вооруженных стрельцов. В ковыльном разнотравье черными бугорками дыбились не менее шести десятков побитых коней. Мертвых и раненых единоверцев степняки подняли и увезли с собой подальше от берега, встречь набеглому войску.

— Нет ли побитых? — с тревогой спросил Михаил Хомутов, когда сотня собралась вместе. Казанцы встали левее, ближе к Иргизу и спешно готовили позицию к новому сражению.

— Шестерых калмыки копьями достали, троих довольно крепко, на струг надобно снести, — ответил Аникей Хомуцкий. — А так, слава богу, обошлось… Но супротив всего войска нам не выстоять, как пить дать посекут! Вона, ишь, гуртуются всем скопом!

Прежде чем начать новую атаку, почти вся конница степняков остановилась в полуверсте, за оврагом. На вид, собралось не менее трех тысяч сабель. Но все ли тут или еще где копится войско?

Стрелецкий голова Тимофей Давыдов пустился на хитрость — сотня Михаила Пастухова, сойдя на берег, открыто поднялась на холмик, где недавно был Аникей Хомуцкий, потопталась, будто готовила себе позицию, залегла, а потом, укрываясь в высокой траве, отползла к берегу, по песку перешла к югу, снова поднялась на срез берега и вновь открыто появились на виду кочевников. И оба раза стрельцы Хомутова и Портомоина радостными криками приветствовали товарищей, создавая вид, будто стрелецкая рать здесь удвоилась, затем по знаку Давыдова стрельцы Пастухова вновь сошли тайком к стругам.

В полдень, перекусив на скорую руку, стрельцы продолжили следить за степняками, которые группировались вдали в хорошо различимые крупные отряды, явно что-то замышляя.

— Ежели кинутся всем скопом да еще и с двух сторон, как поутру, будем уходить на струги — не отобьем такое войско, стрельцов погубим, — решил Хомутов, и Марк Портомоин, поглядывая на калмыцких всадников строгими продолговатыми глазами, молча с ним согласился. Опершись на локоть, он лежал в бурьяне около Хомуцкого, наблюдая за поведением противника.

Но калмыки, похоже было, решили от нападения пока воздержаться. Они разбили себе стан и зажгли костры, должно быть, собираясь себе здесь ночевку устроить.

Правее Хомутова завозился в траве Аникей Хомуцкий, подумал вслух:

— Теперь бы как ни то у них человека ухватить для спроса, что затевают в ночь да что ведомо им о делах под Самарой…

— О том и думать нельзя! — отговорил от рискованного предложения Михаил и глянул на товарища, который, покусывая былинку ковыля, изучал местность перед собой. — Скорее сам к ним в аркан угодишь. Они теперь во всех кустах своих доглядчиков понатыкали… Аникей, выставь и ты стрельцов в дозоры по пяти человек, а я повелю готовить ужин. Негоже голодными в траве валяться!

— Это дело! — поднялся с примятой травы Марк Портомоин. — Пойду распоряжусь и я об ужине.

В самых опасных местах выставили караулы, чтоб степняки не подкрались незамеченными или, собравшись где тайно большим числом, не навалились скопом. Разожгли костры. Со стругов снесли походные котлы, крупы и сало с хлебом. И прочие, бывшие на стругах сотни озаботились ужином, не переставая поглядывать на север по реке, опасались, как бы изворотливый противник на подручных средствах не нагрянул по течению к стругам да не пожег их!

Но дозорные, меняясь каждый час, до позднего часа докладывали, что степняки стоят отрядами на месте, жгут костры, никакого видимого движения войска не наблюдается.

Когда вечерние сумерки густо накрыли землю и невозможно было что-то разглядеть, стрелецкий голова Давыдов повелел снять дозоры и всем уйти на струги и отойти к правому берегу, подальше от кочевников, чтобы избежать внезапного налета.

— Маловато у стрелецкого головы воинства самому выступить с боем на степняков, — пояснил Михаил Хомутов на недоуменные вопросы товарищей: отчего уходят, а не сами пытают счастья в ночном сражении? — Да и то понимать надо, что нас снарядили не супротив нечаянных находников, а супротив донских казаков…

— Совсем разное дело — за свой дом и семью биться с набеглыми степняками, — проворчал сердито Никита Кузнецов. — Для нас степь со времен Батыя клятый враг. А с Дону идут свои братья, такие же христиане…

Михаил Хомутов ради бережения оглянулся, нет ли кого из чужих рядом? Стрельцы, побрав оружие и не притушив костров, тихо уходили к реке, стараясь не привлекать внимания вражеских дозорных.

— Не время, Никита, в такой час смутные речи говорить, — предостерег сотник своего дружка. — Как знать, не подкуплен ли кто из них нашим пронырливым воеводой, чтобы доносить ему о таких вот опасных речах?.. Давно понял я, что воевода Алфимов не имеет в нас никакой веры, потому и отправил прочь, ради своего же спокойствия. Да-а, не единым твоим подсвечником думает воевода утешить свою душу, — сдерживая в груди невольно закипающую злость, выговорил Михаил Хомутов, вспомнив оставленную без защиты Анницу. Просил Ивашку Балаку доглядывать за подворьем, да он не может ведь каждую ночь стоять на его крыльце в дозоре, так же бывает в разных посылках по службе! — Болит душа — как там теперь, в Самаре. Отбились от степняков аль на стенах все полегли? Что тогда сталось с нашими семьями?

— Самара крепка пушечным боем, должны отбиться, — не совсем уверенно ответил Никита, оглядываясь с берега Волги на сотни мерцающих вдали огоньков калмыцкого походного стана.

— Дай-то Бог, — и сотник, как совсем недавно стрелец Гришка Суханов, перекрестился, перевел взгляд с вражеских костров на темную под облачным небом реку и на струги, которые приткнулись к берегу, принимая уходящих стрельцов. — Ну, идем, кажись, все уже спустились… Позрим поутру, что надумают калмыцкие тайши да башкирские старшины. Да, к слову, как эти места прозываются? Не знаешь ли, кум Никита?

Никита, утопая сапогами в сыпучем приречном песке, припомнил, что кто-то из саратовцев перед их отходом называл здешние места урочищем Оскакина Губа. Сюда иной раз заплывают с рыбными ловлями в устье Иргиза и самарские промысловики.

— Поспешим, кум, — снова заторопился Михаил Хомутов, приметив, что струги, выполняя приказ стрелецкого головы Давыдова, на веслах начали один за другим отрываться от берега.

Взбежав по шатким сходням на свой струг, Хомутов повелел разобрать весла и вслед за казанцами идти прочь от опасного места.

Струги вытянулись цепочкой, чтобы перекрыть возможное место переправы через Волгу напротив устья Иргиза, но всю огромную реку таким числом ратных людей не заслонить — это понимал стрелецкий голова Давыдов, и это отлично понимали калмыцкие тайши и их башкирские союзники. Оставив у жарких костров на всю ночь для отвода глаз несколько сот всадников, той же ночью степняки совершили обход стрелецкого заслона, и, прикрывшись густым утренним туманом, переплыли на приученных конях через Волгу у местечка под названием Иргизская Ватага, и устремились в грабительский набег на правобережье.

Узнав об этом по опустевшему к обеду берегу — бросив бесполезные костры, оставшиеся было здесь всадники ускакали на восток, должно быть, к своим улусам, — Тимофей Давыдов здраво рассудил, что вряд ли степняки будут возвращаться домой этим же местом, и, понимая, что его стрельцы нужны в Саратове, через два дня после сражения у Оскакиной Губы отдал приказ идти вниз, степняками теперь пусть занимаются воеводы ближайших правобережных городов…

* * *

Возвратившихся в Саратов стрельцов поразило какое-то враждебно-отчужденное отношение посадских и горожан. Со стрелецкими командирами они не раскланиваются, дорогу, как бывало, не уступали, о том, каков был поход на кочевников и где теперь калмыки, не спрашивали… По всему было видно, что в город пришли тревожные вести с Понизовья.

— Не иначе атаман Разин из Царицына выступил вверх по Волге, — с беспокойством высказал свою догадку Михаил Хомутов, поднимаясь в толпе стрелецких командиров к воеводе по тесной слободской улочке, где полно было праздного люда.

— А вот мы поспрошаем, какая-такая черная кошка посетила Саратов, — отозвался Аникей Хомуцкий и уверенно направился к небольшому торговому ряду, который десятком уютных лавок занимал восточную часть пыльного торга неподалеку от городской башни с воротами к волжскому берегу.

— Шиш да маленько скажут они ему, — проговорил вслед Аникею пятидесятник Алексей Торшилов. Он шагал, горделиво выставив, словно для задира, курчавую черную бородку, красуясь перед саратовскими девицами своим привлекательным лицом. Только приглядевшись, можно было заметить, что левый глаз пятидесятника слегка косит наружу.

Недолго потолкавшись у торговых лавок, Аникей близ городских ворот догнал казанских и самарских командиров. На молчаливый взгляд-вопрос Михаила Хомутова только руками развел, потом пояснил с возмущением:

— Поспрошай о тутошних делах, сказали мне посадские, у воеводы Кузьмы Лутохина. А московские стрельцы Васьки Лаговчина за всякое слово хватают и в губную избу волокут под спрос и пытки!

— Я же говорил! — буркнул недовольный такой переменой в саратовцах Алексей Торшилов. — Поопасятся что-либо говорить. По их косым поглядам видно — не рады нашему возвращению тутошние посадские да горожане! Более склонны гостей с Понизовья встречать, а не государевых ратных людей. Эх, что-то будет, а…

— Должно, чешутся у саратовцев кулаки на своего воеводу и приказных, — кивнул головой Аникей Хомуцкий. — А вот чего так лютуют — не возьму в толк? Воевода, похоже, нравом кроток, не чета князю Прозоровскому альбо нашему Алфимову!

— А с того лютуют, что не зря здесь сидит Васька Лаговчин от приказа Тайных дел да за всем Понизовьем грозным оком чрез своих доверенных ярыжек догляд ведет! Немало теперь в городе обывателей, кто у него на правеже побывал, кто по вине какой, а кто и по злому навету безвинные муки принял. Вот и ждут своего часа поквитаться…

— У воеводы все узнаем, — прервал пятидесятника Михаил Хомутов. — Ба-а, а ворота на запоре отчего?

Они подошли к городским воротам, торкнулись в них кулаком. В смотровое оконце выглянул воротной страж, узнал стрелецких командиров, открыл узкую калитку в правой створке — только одному и пролезть, да и то бочком, живот поджав потуже.

— Что средь бела дня на запорах сидите? — сурово спросил стрелецкий голова Тимофей Давыдов, недовольно топорща длинные усы. — От кого хоронитесь?

Пожилой стрелец не без ехидства в голосе и с лукавой усмешкой на морщинистом, заросшем рыжевато-желтым волосом лице отозвался на спрос стрелецкого головы:

— Наш воевода-батюшка боится сквозняку от жаркого низового ветра, стало быть, оттого и не велит ворота держать нараспашку, под стать дверям питейного дома!

Михаил Хомутов хохотнул, шутливо ткнул стрельца пальцем в грудь и сказал:

— Бережлив ваш воевода, то похвально… Да шалый ветер и через частокол может перемахнуть в кремль. Тогда что же, а?

— Пущай себе перемахивает. — Страж беспечно крутнул рукой над шапкой. — Нашего брата-стрельца в Саратове не дюже много, даже и с вами вместе… Так что некому его будет тамо ловить.

— Ну и дела-а, — Марк Портомоин, чертыхнувшись, озабоченно тряхнул головой, словно сгоняя дурной сон с глаз прочь. — И с такими-то стражами воевода думает оборонять город? Уж лучше сразу, напившись до бесчувствия, с камнем в воду, чем ждать рокового часа…

У приказной избы еще караул из четырех стрельцов с ружьями за спиной и с бердышами в руках. Прибывших командиров впустили без расспросов, сказав лишь, что воевода закрылся у себя с дьяком Львом Савлуковым и никого не принимает ввиду великой важности дела, которое они там вдвоем обсуждают.

— Да и мы не с тыквенными семечками в приказную избу лезем! — невесело сказал на это Давыдов и, видя нерешительность стражей, своей волей прошел с командирами в прихожую залу, где теснились приказные подьячие и писаря, ухватил одного из них тяжелой рукой за плечо, поднял с лавки. — Торкнись к воеводе и скажи, что стрелецкие командиры к нему пришли, важно!

На робкий стук подьячего, повторенный по суровому приказу стрелецкого головы, из-за прикрытой двери выглянул дьяк Вертидуб, увидел нежданных гостей, вскинул в удивлении длинные густые брови и под стать филину из дупла гукнул:

— Откель вы?

Не успел Тимофей Давыдов слово молвить, как Аникей Хомуцкий, озлясь на дьяков глупый спрос, выдал ему в ответ не совсем ласковое:

— С того свету, аль не видишь? За тобой самим дьяволом посланы! Собирайся, дьяк!

Савлуков сморгнул, зыркнул на приказных — не корчит ли кто плутовскую рожу в насмешке да в радости над ним? — сделал вид, будто не обиделся на резкие слова, сказал примирительно:

— Эк, горяч ты, стрелец! Поостынь малость опосля дьявольской-то сковородки! Воевода через минуту-две освободится.

Стрелецкие командиры присели на длинной лавке вдоль стены. И в самом деле, через пару минут из воеводской комнаты вышли три юрких молодца, прошмыгнули мимо и пропали за дверью. Кузьма Лутохин пригласил к себе стрельцов, пожал всем руки, спросил о калмыцких делах. Узнав от Давыдова, что со степняками был бой близ устья Иргиза и что после того боя те перекинулись-таки на правый берег, воевода, к удивлению стрелецких командиров, повеселел лицом и даже руки потер.

— Ну и пусть там себе гуляют, от нас подалее. Домой не иначе под Царицыном будут возвращаться, даст Бог, налетят на разбойных казаков Стеньки Разина и поколотят друг дружку как следует… Чем людишки саратовские озабочены? Приметили, да? Скажу, скажу, стрелецкие командиры, — и воевода зашарил руками по столу, что-то разыскивая в ящике. — Надобно это и вам знать! Да предостережение иметь от воровской заразы промеж ваших стрельцов! Дьяк, куда ты сунул воровского атамана прелестное письмо? Только что в ящике лежало.

Саданув о косяк правым плечом, дьяк Лев Савлуков влез в боковую комнатку, смежную с воеводской горницей, с порога дотянулся до малого стола у окошка, взял какую-то бумагу. Вернувшись в кабинет, раскрыл ее во всю длину, загудел басом:

— «Ко всем казакам, волжским и яицким, и всему народу донской атаман Степан Тимофеевич Разин с есаулами и с войском поклон посылает…»

— Стой, дьяк, стой! Дай сюда! — подскочил к огромному дьяку обеспокоенный воевода и выхватил из его рук злосчастное письмо. — Гудишь, аки новгородский вечевой колокол! Того и гляди, сбегутся воровские соумышленники на твой зов… И без того хлопот полон рот. Сам прочту далее. — Воевода, принизив негромкий голос, зачитал воззвание Степана Разина к народу: — «Сколь можно боярской да старшинской неправды терпеть и жить у богатых в басурманской неволе! Пришла пора всем миром встать на старшинскую неправду по всей казацкой земле да и по всем городам понизовым согнать воевод и добрый казацкий уряд на правде поставить!» — Прервав страшное чтение, перекрестился, внимательно посмотрел на тихо сидящих стрелецких командиров и, взывая к сочувствию, сказал с какой-то полудетской обидой в голосе: — Каков вор, этот Стенька, а? Велит по городам сгонять воевод, будто он сам нас, а не великий государь и царь к службе поставил!

«… Так и надо было службу править по совести и по государеву велению, а не злопакостить людям и не понуждать округ себя к мздоимству…» — вертелось на языке у Михаила Хомутова, но стерпел: не пришло еще время таким словам.

Воевода, не дождавшись от стрелецких командиров сочувственных слов, воткнул взгляд в бумагу:

— «А правда наша казацкая — Божья правда. Жить вам по воле, чтоб всякий всякому ровен. И вы бы, всякий простой понизовой люд, кому от бояр тесно, брали б ружья да шли ко мне, атаману Степану Разину, а у нас в обиде никто не будет и всякому по заслугам. А вы бы в своих городах воевод, да с ними приказных собак побивали. А стрельцам… — воевода кинул пытливый взгляд и на стрелецких командиров и, с особым при этом ударении в наиболее страшных местах, дочитал: —… А стрельцам всех начальных людей — голов и сотников — вешать да между себя кого похотят обирать атаманами. Да и посадскому понизовому люду сотнями обирать атаманов и есаулов, кто люб, и жить по-казацки».

Воевода, не оглядываясь — он смотрел на стрелецкого голову Давыдова, по нему проверял, каково ратным людям от воровского письма? — протянул бумагу дьяку, тот принял и отнес подальше от пронырливых глаз подьячих и писарчуков.

— Ну, какова… заупокойная молитва всем нам? — спросил Кузьма Лутохин, губы искривив в принужденной улыбке. — Щедр донской воровской атаман, всем сестричкам по колечку роздал, никого не обидел! — Не владея собой, Лутохин забегал по кабинету, то сцепляя руки на груди, то забрасывая их за спину.

— Откуда взялась эта… — Михаил Хомутов хотел было сказать «воровская», да язык не повернулся, — бумага в городе? Кто ее занес? — еле успевая следить за скорым на ногу воеводой. И подумал не без злорадства: «Так ли и Алфимов забегает, доведись сыскать в Самаре атаманово прелестное письмо?»

Рядом Михаил Пастухов завозился, и его беспокойные думы одолевают, но молчит сотник, только исподлобья зыркает на суетливого воеводу Лутохина.

— Как в город попало? — переспросил воевода, на миг останавливаясь у окна и бросив взгляд в сторону наугольной у волжского берега башни. — Сыскался лиходей! Вчерашним днем в открытую, без всякой боязни, примчал из воровского Царицына разинский подлазчик на коне верхом с вестью к стрельцам и посадским, что Стенька Разин убыл из Царицына вниз по Волге. А прежде того собирался у воров войсковой круг, решали, куда им попервой кинуться — вверх ли на Москву, а может, на низ, к Астрахани. Да Господь надоумил кого-то выкрикнуть, что надо идти на низ, покудова вверху на Руси мужики хлеб не скосят и не уберут в амбары. А тем часом побить ратную силу, что из Астрахани вышла к Черному Яру многим числом с воеводой князем Львовым. Теперь, мне думается, уже и сошлись князь Семен Иванович с воровским атаманом. Дай бог, ему ратного счастья промыслить над разбойниками, а не как блаженной памяти Лопатину…

Стрелецкие командиры переглянулись, Тимофей Давыдов высказал свое предложение:

— Тогда нам есть резон всей силой напасть на Царицын и отбить его у казаков. Там, глядишь, московские стрельцы на подмогу поспеют. По пути и камышинские стрельцы пристанут. Где Лаговчин, надо бы с ним переговорить…

— Лаговчин с ухваченного ярыжками подлазчика крепкий спрос снимает, — ответил воевода, потом снова глянул в окно, хлопнул себя ладонью по круглым коротким бедрам. — Да вот и он сам на помине легок! Прознаем, о чем допытался у того вора…

Весь вид стрелецкого головы показывал, что спрос разинского подлазчика был нелегким. Большие, чуть выпуклые карие глаза еще не остыли от гнева, на скулах алел румянец, губы закушены. Лаговчин расхаживал по кабинету в общем молчании, успокаиваясь и мельком оглядывая кафтан — не видно ли где капель крови от усердного истязания вора плетью? Стрелецкие командиры тоже молчали, не решаясь прервать размышления московского особо доверенного человека.

Лаговчин заговорил, остановившись у распахнутого окна, боком к стрелецким командирам, будто хотел видеть и дальний волжский стрежень в сторону беспокойного Понизовья, и ближнюю к приказной избе площадь с пыльной улочкой к воротной башне.

— Сказывает вор, что в Царицыне Стенька Разин оставил каждого десятого человека, всего более тысячи казаков и воровски изменивших стрельцов. Теперь сами судите, командиры, что скопище у атамана поболее десяти тысяч… Опасение у меня большое за город Астрахань да и за князя воеводу Ивана Семеновича Прозоровского. Еще прошлым летом стращал вор Стенька добраться до него.

Аникей Хомуцкий хмыкнул, но Михаил Хомутов тут же сжал его руку на колене, упреждая, чтобы друг не сорвался каким неосторожным словом.

— Астраханские стрельцы ничем не лучше царицынских, — продолжил Лаговчин, а сам стоял с каким-то закаменевшим лицом и неподвижным взглядом, будто в мыслях он был не здесь, а где-то уже там, под Астраханью. — Даже если своруют не все, а каждый второй и прилепится к бунтовщикам, то через две недели из Астрахани вверх по Волге пойдет войско более пятнадцати тысяч! — При этих словах стрелецкий голова повернулся к воеводе Лутохину, а тот сел в свое кресло и замер, будто мышь под когтистой кошачьей лапой, притворяясь, что мертва, — в надежде, что страшный для нее зверь отпустит за непригодностью в пищу. — Вот теперь и подумай, чем город оборонять.

Сраженный услышанным, воевода беспомощно улыбнулся, пожал плечами — теперь бойцов в городе вместе со стрельцами Давыдова и Лаговчина едва более тысячи наберется. Да если бы на них на всех можно было положиться.

Кузьма Лутохин развел руками и, сглотнув ком в горле, выговорил:

— Висеть нам всем… на воротах, ежели великий государь не пошлет московских стрельцов и рейтар…

Василий Лаговчин нервно высказал то, что в другое время ни за что бы не огласил при стрелецких командирах:

— Покудова нет вестей, что скоро пошлют московские полки… К тому же московских бояр весьма смутило движение воровских казаков в сторону Воронежа. Вел их не кто иной, как родной дядя Стеньки Разина Никита Черток, сам воронежский. До похода Стеньки на Хвалынь Черток был послан с хлебными запасами на Дон, где и прежде бывал в бурлаках и весьма дружил со своим братцем Тимошкой Разиным. Должно, супротив Никиты Чертка и вышли первые ратные посылки, чтоб Москву с юга обезопасить.

— Да-а, прискорбны дела наши… Долго ли Стенька будет стоять под Астраханью? — вслух поразмыслил Михаил Хомутов. Поймав настороженный взгляд Лаговчина и зная, что тот следит за каждым сказанным словом, пояснил: — Я к тому спрашиваю, чтобы прикинуть, успеют ли с Москвы другие полки к нам прибыть? Ведь не думают же московские бояре, что одной Астраханью угомонится донская да понизовая вольница? — А про себя подумал: «Черта с два они успеют! Пока падет к ногам атамана сильная Астрахань, да покудова эта черная весть докатится до белокаменной… Интересно бы прознать, не Ромашка ли Тимофеев, дружок Никиты, теперь в Царицыне сидит, на нас аршинный нож точит?»

— Все зависит, сколь долго будет князь Прозоровский осаду держать, ежели князю Львову ратное счастье изменит, — ответил Лаговчин на вопрос сотника Хомутова. Потом расспросил о сражении с калмыками возле урочища Оскакина Губа, выслушав, с досадой нахмурил брови и сказал, будто выговорил стрелецким командирам, что не смогли отбить кочевников:

— И без того забот много, а теперь правобережным воеводам еще гоняться за набеглыми разбойниками! Чего доброго, искус придет с донскими ворами сговориться о совместном походе на Москву, усилят их рать своей конницей!

— Того не должно статься! — уверенно возразил сотник Михаил Хомутов и головой даже помотал. — Думается мне, что донские казаки не станут потакать разбойникам-нехристям. Сами не раз на них боем ходили и бивали в отместку за подобные набеги. Знамо дело, взбунтовались, как пишут, супротив боярского притеснения, да все же это дело наше, домашние свары. Христиане они, не турки аль крымцы безбожные!

Стрелецкий голова кинул на сотника быстрый взгляд, хотел было сказать что-то резкое, но, поразмыслив, сам, должно, так же рассудил, повертел в руках плеть, с которой пришел из пытошной, глянул на левую ладонь, убрал плеть на лавку и вытер руки о платок.

— Держите, сотники, ухо востро, чтоб шептунов с подобными прелестными письмами близ ваших стрельцов не объявилось! — сказал в заключение беседы московский стрелецкий голова. — Дознался я от воровского подлазчика — сказывал он с гонором и нам в устрашение! — что в трактире дал списать с прелестного письма какому-то посадскому мужику. Теперь гуляет это письмо, а может, и не одно, по темным избам, мутит головы. Мои люди ищут того посадского по малым приметам, собранным ярыжками средь кабацких питухов…

— И я троих ярыжек отрядил для сыска, — вставил воевода таким тоном, словно заранее предвидел неудачу. Аникей Хомуцкий не удержался:

— Не глуп же тот мужик, чтобы гулять по городу, зная, какой сыск идет после взятия разинского подлазчика… Затаился где-нибудь в погребе, квас попивает.

— Ничего, — усмехнулся на это бывалый в делах сыска Василий Лаговчин. Михаилу Хомутову стало не по себе от его дьявольской усмешки, настолько она была безжалостной. — Жаба молчит, молчит, а к дождю и квакнет! Ступайте, командиры, да будьте настороже — и малым числом разинские воры могут из-под Царицына наскочить и беды натворить всякой…

— Будем караулы держать всякую ночь, — пообещал Тимофей Давыдов, вставая. За ним, надев шапки, молча пошли и остальные, прикидывая всяк по-своему, каких еще событий и известий ждать.

2

Настойчивость стрелецкого головы Лаговчина скоро дала свои результаты. Его пронырливые ярыжки по скупым приметам, указанным у постоянных кабацких питухов, видевших разинского подлазчика и его посадского знакомца, за щедрые угощения вином сыскали посадского мужика, который списал копию с разинского прелестного письма. Им оказался мастеровой по дереву Ивашка Барыш. Застигнутый на дому, он за минуту до того, как ярыжки сорвали с запора дверь, успел-таки кинуть в печь роковой листок и отбивался кулаками до тех пор, пока, оглушенный ослопом, не рухнул на пол. Но ярыжки ничего, кроме выбитых зубов и расквашенных носов, из его избы не сумели вынести — листок сгорел напрочь, ни единой буковки не выгребли из золы дотошные сыскные псы. Под крик женки и вой ребятишек уволокли едва очнувшегося Барыша из горницы и кинули в пытошную при губной избе, где лежал на полу избитый и безымянный покудова разинский подлазчик — длинный, со шрамом поперек лба и со взглядом глаз, в которые саратовский кат и то боится смотреть…

Только через неделю, когда весь Саратов был взбудоражен невероятным побегом обоих колодников, было обнародовано и оглашено в гневном указе воеводы Лутохина о сыске воров Ивашки Барыша и бывшего самарского посадского Игнашки Говорухина, разинского подлазчика.

Оба караульных стрельца, оглушенных чем-то тяжелым, твердили в один голос, что стояли трезвые и никого к губной избе ближе десяти шагов не подпускали. Пал на них невесть кто с крыши губной избы, влезли на ту крышу по длинной лестнице поверх ограды. Василий Лаговчин верил караульщикам, в карауле стояли только его московские стрельцы, и тем более брал страх из-за невозможности оборонять не только город, но и одну приказную избу… Побег колодников обеспокоил и Лаговчина, и воеводу Лутохина.

— Ежели доберутся до Царицына, известят атамана о малости и шаткости наших стрельцов и посадских — недолго нам любоваться солнышком и есть стерлядочку, — здраво рассудил воевода и приказал стрелецкому голове Лаговчину, не медля и часа, послать стрельцов для поимки колодников.

Четыре десятка конников покинули Саратов с наказом обшарить все потайные места хотя бы до самого Царицына, двигаясь левым берегом Волги. Переодевшись рыбаками, вниз на быстроходном челне сплыл саратовский стрелецкий сотник Гурий Ломакин и с ним шесть надежных стрельцов. Им велено от Лаговчина пройти как можно дальше, искать беглецов на реке и дознаться о том, что творится ниже Царицына, было ли сражение у князя Львова с донскими казаками и чей верх вышел в том сражении, скоро ли ждать сильного войска воеводы Прозоровского из Астрахани.

Изведывались о настроении казанских да самарских стрельцов воеводские ярыжки, заговаривая с ними на посаде, однако стереглись разговоров стрельцы, делали вид, что их дело — государю служить, а не языком попусту молоть. И не зря беспокоился за настроение пришлых ратных людей стрелецкий голова Лаговчин, особенно после того, как прознали стрельцы о побеге самарского посадского Игната Говорухина — чего доброго, могли объявиться знакомцы, а то и родичи. По тайному доносу одного из самарских стрельцов, воевода прознал, что Говорухин, по прозвищу «Волкодав», сошел из-под стражи от воеводы Алфимова, а потому и отписать на Самару было бы нелишним — не туда ли кинулся, сбежав из пытошной.

Никита Кузнецов, прослышав об Игнате Говорухине, которого все самаряне знали как посадского старосту, человека, уважаемого за бескорыстие, гордость и умение поспорить с воеводами, не скрывал радости, что Волкодаву и на этот раз удалось уйти счастливо. И в то же время сожалел, что не они помогли давнему знакомцу вырваться из воеводской пытошной.

— Объявился-таки наш Волкодав! — Никита, тиснув за плечо Митьку Самару, тихо засмеялся, вспомнив давно, казалось, бывшее в родном городе. — А я думал, вовсе пропал мужик! Не зря слух по Самаре ходил, что на Дону немало наших людишек обретается. Игнат к дому поближе шел, да угодил было в когтистый капкан, воеводой поставленный.

Стрельцы сидели на кичке струга, поглядывали, чтоб кто чужой к ним не приблизился, — довольно часто стал наведываться к ним Ондрюшка Брылев, сынок самарского дьяка, в друзья навязывается, из кабака вино носит и угощает. Неспроста сии лисьи ухватки, смекнули самаряне: либо задобрить на будущее хочет, чтоб родителя не обидели, либо чего похуже умыслил…

— Вот жалость какая! Не знал я, что дружок наш в пытошной столько дней страдает! — сокрушался отчаянный Митька Самара. — Давно бы раскатали пытошную по бревнышку, а караульных помяли бы…

— Славно, что и без нас кто-то сообразил доброе дело сотворить, — вставил более оглядистый Еремка Потапов, почесывая затылок от радости, что не довелось самому ввязываться в столь опасное дело в чужом городе.

— Знать, у Ивашки Барыша на посаде добрые побратимы сыскались! — горячился Митька Самара. — Эх, как бы в то атаманово письмецо хоть единым глазком заглянуть — о чем пишет к народу? Есть ли там словцо о нас, стрельцах?

— Пущай Никита у своего кума Хомутова поспрошает! Он, наверно, знает от воеводы Лутохина, — озорно подмигнул Гришка Суханов, комкая в пальцах рыжую бородку, светло-желтые глаза плутовски прищурил, словно подзадоривая дружка Никиту на дерзкое дело.

Пожилой Иван Беляй, не дав Никите рта открыть, поднял руку, приглушая громкий разговор:

— Угомонись, братва. Коль и знает о письме сотник, до поры до времени смолчит, потому как и он не о семи головах, понимает, чем это ему лично грозит… Даст Бог, уйдут Игнат да Ивашка от погони, где ни то да объявятся вскоре.

Говорили о беглых самарские стрельцы, говорили о них и в Саратове, ждали возвращения конных стрельцов. Но минула неделя, и пришла весть с другой стороны, для саратовцев не столь важная, но для самарских служивых отрадная: мимо Самары проплывали синбиряне по рыбному торговому делу до Камышина, они-то и известили, что приступ набеглого калмыцкого воинства самаряне дружно отбили. Но степные разбойники не вовсе ушли от города, потому как видят их из города верстах в трех и четырех по все дни. Похоже, ждут набеглые разбойники возвращения своих главных сил из дальнего похода на правобережье. Опасаются горожане и посадские, что так и все лето может пройти в полуосаде, тогда пропадут огороды, пасеки да и рыбные ловли по степным речушкам, отчего терпеть стрельцам и горожанам немалые убытки.

Еще сказывали синбиряне, будто самарский воевода Алфимов гонял своего нарочного на Москву просить тамошних стрельцов для отбития калмыков и башкирцев от города…

Минула еще неделя, и воротились конные стрельцы Лаговчина и, к великому удивлению горожан, вместо беглецов пригнали в Саратов изрядный табун коней. На расспросы воеводы и московского стрелецкого головы возвратившиеся стрельцы пояснили, что они луговой стороной прошли до самого Царицына, однако беглецов нигде не обнаружили. Зато ненароком наехали на табун донских бунтовщиков при малой охране. Охрану взяли в пищальный бой, отбили за Волгу, а коней угнали. Кони добрые, годные под седло для ратной службы.

Стрелецкий голова Лаговчин пожалел, что воровские заводчики не сыскались, но утешился, здраво рассудив: лишить триста казаков коней — дело выгодное…

— Пущай теперь пеши побегают, — высказал и воевода такие же мысли дьяку Савлукову. — Альбо за веслами на стругах посидят! Быть может, Гурий Ломакин колодников на воде где сыщет.

И вновь пошли тягучие, нескончаемые дни ожидания, пока не воротился с Понизовья саратовский сотник. Но известия, которые он привез, были темнее и ненастнее, чем осенние дождливые дни…

С рассказа Гурия Ломакина саратовские начальные люди и стрелецкие командиры уведомились, что ратный отряд астраханского полкового воеводы князя Львова, встретив донских казаков у Черного Яра, без сражения перешел к Степану Разину. Причем, как сказывали черноярские рыбаки, стрельцы весьма радовались объявившейся возможности пристать к донской вольнице, с развернутыми знаменами и с барабанным боем сошлись с бунтовщиками, целовались и обнимались с ними.

— Этого следовало ожидать, — негромко сказал Михаил Хомутов, который с другими сотниками и пятидесятниками был приглашен на встречу с Гурием Ломакиным. — Я был в Астрахани прошлым летом, видел ликование тамошних горожан, стрельцов и посадских по возвращении казаков. Не будут они города оборонять, не выйдут на стены с казаками биться.

При этих словах стрелецкий сотник Ломакин глянул на Хомутова с удивлением, а Лаговчин сурово, но смолчал, Гурий продолжил рассказ о понизовых делах:

— Князь Львов с немногими офицерами поспешил было укрыться за стенами Черноярской крепости, но тамошние пушкари встретили его пушечной тяжелой стрельбой, а стрельцы не открыли ворота.

— Вот, еще один начальник побит, а гарнизон перекинулся к злодейскому атаману, — с перекошенным от горечи лицом выговорил Лутохин и стиснул голову ладонями, будто назавтра его черед был встречать страшного атамана…

— Вошедши в Черноярскую крепость, атаман Стенька, — закончил свой рассказ сотник Ломакин, — созвал круг, и стрельцы по своему приговору самолично, а не атаман или его казаки, казнили неугодных им начальников за жестокости, и притеснения, и за задержку жалованья.

— Такие же вины и нам могут выказать стрельцы, — чуть слышно прошептал совсем упавший духом воевода Лутохин и глазами зашарил вокруг себя, будто намеревался подхватить шапку и бежать до самой Москвы, просить у великого государя защиты и спасения.

Михаил Хомутов почувствовал на себе взгляд, повернул голову — на него смотрел сотник Пастухов, в продолговатых глазах легкая усмешка: слабоват воевода на расплату, словно нашкодивший котенок, взятый суровой рукой хозяина за шиворот… Михаил дал взглядом понять, что согласен с ним, вспомнил о самарском воеводе — дожить бы до такого дня, когда и с Алфимова можно будет строгий спрос снять!

— А князь Львов? Что с ним стало? — спросил до крайности расстроенный стрелецкий голова Лаговчин: он с князем Семеном был хорошо знаком, и весьма давно уже. — Неужто не сумел уйти от воров?

Гурий Ломакин изобразил на лице крайнее удивление, отчего и все стрелецкие командиры насторожились.

— По странной прихоти атамана Разина князь Семен Иванович да еще один из иностранцев, который был у него при пушках, оставлены в живых и увезены к Астрахани, куда и поспешило донское войско после взятия Черноярской крепости… Вот таковы новости из-под Черной крепости… — Ломакин не договорил чего-то, опустил печальное лицо, словно бы желая скрыть от присутствующих то, что они могли прочесть по его покрасневшим от бессонницы глазам. Михаил Хомутов сердцем почувствовал это и смотрел на опущенную голову сотника, норовя поймать его взгляд.

— Под Астраханью, даст Бог, увязнет донской разбойник. Каменных стен с многими сотнями пушек ему пикой да саблей не сломить, — бодрясь, с надеждой в голосе на лучшее проговорил воевода Лутохин и торопливо перекрестился. Но сотник Ломакин, долго сдерживавший в себе страшную весть, как саблей, секанул по беззащитным головам присутствующих:

— Взята Астрахань Разиным! В одну ночь взята!!! Никто из стрелецких командиров, даже Михаил Хомутов, который подспудно в душе ждал таких вестей, не нашел в себе силы даже на восклицание, только дьяк Савлуков что-то прорычал получеловеческим-полузвериным рыком.

Первым опомнился голова казанских стрельцов Давыдов. Вскинувшись на длинные ноги, он надломленной жердью повис над столом, уставя на черного вестника широко раскрытые глаза. Маленькое круглое лицо с длинными усами дергалось нервным тиком.

— Как так взята? Ведь там более семи тысяч стрельцов, солдат. До полутысячи пушек… Мыслимо ли? Чародейство какое-то, да и только… Отказываюсь верить! — Он медленно, будто опасаясь рассыпаться, сел на лавку; через окно отчетливо видна часть частокола и стрельца с пищалью, который прохаживался медленно по стене.

— Кто известил тебя об этом, Гурий? — очнулся стрелецкий голова Василий Лаговчин. — Верны ли сведения?

Гурий Ломакин, не поднимая от стола глаз, потер жесткими пальцами виски, выговорил через силу, устав говорить безрадостное:

— Бежал из Астрахани священник, тайно посланный тамошним митрополитом Иосифом в Москву с вестями… Луговой стороной миновав воровские караулы у Царицына, объявился он у камышинского воеводы Ефима Панова. Ефим дал ему телегу и двух стрельцов понадежнее в провожатые до Москвы…

По рассказу священника выходило, что донские казаки подступили к Астрахани 19 июня 1670 года. Степан Разин переслал письмо к воеводе Ивану Семеновичу Прозоровскому с предложением сдать город без сражения, но его посланцы, в том числе якобы и приемный сын, были схвачены и жестоко казнены. Тогда казачий атаман поклялся, что воевода своей головой ответит за смерть переговорщиков.

Началась подготовка к штурму. Иван Прозоровский укрепился с лучшими полками иноземного строя, самолично ходил по стенам, уговаривая стрельцов и солдат быть верными присяге, а снизу, с улиц и площадей, в открытую неслись угрозы от горожан и посадских: «Пусть только все повернется, и мы начнем!»

Астраханцы вволю натерпелись от приказных людей, стрельцы более года не получали жалованья, обнищали и изголодались, все только и ждали часа возмездия.

И он наступил. В ночь с 21 на 22 июня разинцы начали штурм твердыни, одновременно вспыхнуло восстание горожан и стрельцов, которые, как говорил священник камышинскому воеводе, «дворян и сотников и боярских людей, и стреляющих в разинцев пушкарей начаша рубить на стенах прежде набеглых казаков». Воспользовавшись всеобщей свалкой, священник, получив благословение от митрополита Иосифа, в темноте покинул город и на ледке ушел в густой туман, на левый берег, где у митрополита в тайном месте был конный стан. Взяв двух лошадей, он направился в отчаянный путь, оглядываясь на клубы дыма, там и тут поднявшиеся над Астраханью, — горели дома наиболее ненавистных мздоимцев: приказных, стрелецких командиров, дворян и купцов. О судьбе самого князя Ивана Семеновича Прозоровского, его брата Михаила, а также митрополита Иосифа пока ничего верного сообщить священник не мог, но исходя из обещания донского атамана, их ждала суровая участь…

Василий Лаговчин, насупившись, долго молчал, обдумывая полученные безрадостные, если не сказать, приговорные вести, потом принял решение:

— Буду нынче же еще раз докучать в приказ Тайных дел, что за малолюдством и ненадежностью служивых людей оборону города Саратова держать супротив донских разбойников будет некому. Надобны свежие стрелецкие полки из Москвы, иначе мятежное пожарище захватит не одно только Понизовье, а под стать степному палу, по ветру пойдет гулять и до Москвы… Думается мне, что и тутошние стрельцы, да и твои, стрелецкий голова Тимофей, не лучше астраханских. Не так ли, сотники? — а сам внимательно смотрит в глаза Михаилу Хомутову, словно ждет от него какого неосторожного слова, чтобы подтвердить свои догадки…

— У каждой избушки свои поскрипушки, — неуверенно ответил Давыдов. — Нешто каждому в душу заглянешь? Кабы при сильном войске, так стояли бы заедино, а так… И праведник семь раз на день пред Господом согрешает, не только замотанный походами стрелец. Ладно, ежели покидают на землю ружья, а то и на измену склонятся, не приведи Бог!

— Наши стрельцы и без того одним глазом за спину глядят — который день Самара в осаде от калмыков! Кто их и когда выручит? — словно бы подумал вслух сотник Михаил Пастухов. Лаговчин понял смутное состояние души сотника, вздохнул, воздержавшись от резкого укора. Воевода Лутохин истово перекрестился, сказал, ни к кому не обращаясь:

— Охо-хо, жизнь наша пропащая! Так оно и будет: по какой реке плыть, ту воду и пить! Которая рука по головке гладила, та и за вихор потянуть может. Коль ласков бывал ко мне великий государь Алексей Михайлович, так мне негоже ему пакости творить и от службы бегать, себя спасая… Стало быть… Повелю всем посадским и горожанам выйти на земляные работы — рвы чистить да частокол чинить! — Воевода встал из-за стола. — Думаю я, что недели через две ждать нам с Понизовья воровские полки! Ну так что же, наша судьба в руках всевышнего!..

Со смешанным чувством на душе возвращаясь к своим стругам, Михаил Хомутов опытным глазом приметил по поведению горожан и посадских, что астраханские известия уже облетели Саратов: простолюдины не скрывали радости, купчишки спешно закрывали лавки и торопились домой припрятать наиболее ценные товары.

Когда вышли на посад, от рыбного ряда, где с самой рани торговали свежей, пахнущей водой рыбой, чей-то дерзкий голос прокричал от закрытого повелением воеводы кабака:

— Бегите домой, казанцы да самареня! Вот подступится к городу батюшка Степан Тимофеевич, и мы сотворим не хуже астраханцев!

Крик этот словно сигналом послужил для других: от рыбного ряда, из толпы покупателей и продавцов понеслось на все лады:

— Аль в наших местах Волга не столь глубока, что не укроет воеводе бока?

— Готов биться об заклад, что Васька Лаговчин не перейдет по дну Волги до того берега!

— Уходите, самареня! Мы зла вам не хотим, но и вы не мешайтесь в наше дело!

— У каждой куме свое на уме, — проворчал в ответ на выкрики саратовцев Аникей Хомуцкий. — И без крикунов ведомо, что нам готовят здесь нож в спину… Только дурак будет сидеть и ждать, когда его темной ночью из-за угла прирежут.

Сотник Михаил Пастухов, шагая по приречному песку рядом с Хомутовым, оглянулся на большую толпу у кабака, скорбно усмехнулся, на угрозливые предупреждения изрек то, что, похоже, давно созрело в душе:

— Нешто воевода Лутохин думает, что я сам и оба моих сына тут вот из-за его дурной головы животы положим? Когда чернь притеснял да казну государеву потихоньку грабил — у нас совета не спрашивал. А коль эти простолюдины сами не мыслят себя оборонять от… — хотел было сказать по привычке «от воров», да язык не повернулся, — от казаков, так и нам нет резона…

— В Самаре позрим, что и как у себя творить будем, — поддакнул пятидесятник Федор Перемыслов из его сотни, тоже поглядывая на саратовцев и на их город из-за выпуклого лба. Небольшие круглые глаза сосредоточены: видно было, что и он в эту минуту принимал важное для себя решение.

Михаил Хомутов, выслушав Перемыслова, улыбнулся: у Федора, как и у сотника Пастухова, здесь в Саратове два сына в стрельцах, и тако же прозваны — Василий и Иван, будто заранее сговорились.

— Разумно, — коротко согласился с такими рассуждениями друзей Михаил Хомутов. — Здесь пущай ломают себе головы воевода Лутохин да стрелецкий голова Лаговчин с ним вкупе. Давно надо было заменить астраханских стрельцов на московских, да и в Царицыне тако же крепкий гарнизон поставить, тогда и не было бы теперешней смуты.

На струге, встретив вопросительный взгляд Никиты Кузнецова, Хомутов нахмурился, коротко, но довольно громко сказал — все едино через час-два все об этом узнают:

— Астрахань взята Разиным… в одну ночь! Скоро перевидимся, Никита, с твоим хвалынским командиром есаулом Ромашкой…

Никита понимающе улыбнулся и, радуясь, что никого поблизости чужих нет, сказал доверительно, будто не на службе, а дома сидели за праздничными пирогами:

— А я и не тужу от того, что Степан Тимофеевич едет к нам в гости… Пущай и он поглядит, к месту ли поставил воевода Алфимов мой подсвечник, данный мне атаманом по дувану… — Потом тихо, чтобы никто, кроме Митьки Самары, не расслышал, добавил: — Тебе, Миша, стрелецкого гнева страшиться нечего. Да и сотнику Пастухову тоже. А иные пущай сами о своих головах озаботятся. Прав ли я, Митяй?

Митька Самара без показной доброты так же тихо ответил:

— За тебя, Миша, случись что, перед атаманом головы заложим. В том имей полную уверенность.

— Ну-ну, братцы, поживем, хлеб пожуем, а там увидим, — только и нашелся что ответить друзьям Михаил Хомутов, прошел по стругу от носа до кормы, где была его каюта. У двери задержался, сказал Никите Кузнецову: — Окромя гнева атаманова, есть еще, друже, гнев государев… Он не менее суров, хотя и не столь близок на первый взгляд.

Вошел в каюту, скинул кафтан для роздыха телу, решив мыслями наедине раскинуть. Невольно подумал, вспомнив слова Никиты и Митьки: «Вот тако же и верные ученики клялись Иисусу Христу стоять и умереть заедино… А еще петух и трижды не прокричал, как они его оставили, отреклись! Поживем, други, увидим, что да как сложится, и кто на что из нас годен в тяжкую минуту… Бывает пир, но бывает и тяжкое похмелье…»

…Саратовский воевода Кузьма Лутохин ошибся, говоря, что и две недели не минет, как грянет на город ураган с Понизовья: он грянул под Саратов к середине августа, из-за того, что войско задержалось в Астрахани на целый месяц. Двадцатого июля 1670 года восставшие в числе одиннадцати тысяч человек, оставив в городе значительный гарнизон во главе с атамановыми сподвижниками Василием Усом и Федором Шелудяком, двинулись вверх по Волге. В Царицыне Степан Разин снова созвал войсковой круг, чтобы решить, каким путем идти на Москву — через Дон мимо Тамбова и Козлова или же степью. Не единожды собирались казаки, спорили, доказывали, пока большинство все же не склонилось к походу по Волге, где меньше к рупных городов с гарнизонами, где больше хлебных запасов кормиться такому войску. Да и средства передвижения были при них — струги и челны.

Из Царицына Степан Разин отправил отряд с братом Фролом во главе в верховья Дона поднимать мужиков в пограничных уездах. Отряд атамана Алексея Черкашенина пошел по Северному Донцу на Украину, а двухтысячный отряд атамана Гаврилова возвращался в Черкасск, чтобы держать в страхе притаившуюся, словно змея в соломе, казацкую старшину.

Седьмого августа 1670 года Степан Разин выступил из Царицына, его передовой отряд без труда взял Камышин. Здешнего воеводу Ефима Панова, пощадив за обещание служить казацкому войску, взяли на струг гребцом. А 14 августа…

В то свежее, но все еще по-летнему теплое утро Митька Самара и Еремка Потапов, отпущенные сотником на посад в лавку за солью для общего котла, нечаянно натолкнулись на шумную толпу. В центре площади высился, взобравшись на кем-то подкаченную бочку, солидного роста посадский, с черной короткой бородой, порывистый в движениях, смелый взглядом голубых глаз и со злостью говоривший зычным голосом, чтобы толпа могла уловить каждое слово:

— Послан я к вам, братья, с прелестным письмом от атамана Степана Тимофеевича, в коем письме он кличет-созывает всех вас в свое казацкое войско вольными казаками! А чтоб ненавистных стрелецких командиров, да воеводу, да лихоимцев — приказных людишек хватать и награждать всякого по заслугам!

Митька оторопел: средь бела дня, не страшась ни воеводских, ни Лаговчина Василия ярыжек, ни московских стрельцов, да такие-то речи! Он тронул пожилого посадского за локоть, спросил:

— Скажи, мил человек, кто этот, который ведет речь от атамана? Ваш житель альбо пришлый без страха?

— Вот так спрос, стрелец! — Посадский, с лицом остреньким и хитрым, словно у нашкодившего лиса, подмигнул Митьке, охотно пояснил: — Аль не признал Ивашку Барыша? Того, что от воеводы сбежал с вашим Говорухиным! А ныне вот поутру примчал в легком челне с десятью казаками — да вон они стоят, поближе к воротной башне, чтоб ярыжки из кремля не выскочили! — впереди несметного атаманова войска!

— Вона-а что! — с удивлением откликнулся на это известие Митька Самара. — Ну, тогда и глупому телку по уму, отчего матка мычит «му-у». Стало быть, у вас уже началось…

Посадский охотно подхватил шутку, снова подмигнул Митьке, будто и сам в главных заводчиках бунта состоял:

— Позрим теперь, как воевода замычит! А с ним заедино и от московских бояр доглядчик Васька Лаговчин. То-то ранее смело шарил по городу да людей к правежу таскал! Лихо нам было — плату брали на содержание тюремных целовальников да нас же по всяким оговорам, чтоб подношение выбить пощедрее, и кнутами секли те целовальники, воеводой подученные! Ужо теперь загнут тутошним петухам головы под крылышки. Будя, накукарекались досыта, пора и в суп лететь!

Митька, соглашаясь с посадским, мотнул бородой, расплатился с купцом за три фунта соли, потянул Еремку Потапова за рукав кафтана. Еремка, как дитя, улыбаясь широким, оспой порченным лицом, глядел на растущую на площади толпу — к посадским уже набежали и здешние стрельцы в малиновых кафтанах.

— Пошли, Ерема, пошли, — заторопил Митька медлительного Потапова. — Тут еще и полчаса не минет, как заварится такой бунт, что лучше не мельтешить перед разъяренным быком нашими красными кафтанами! Пущай сами разбираются, кто, кому, за что и когда задолжал! Оно конечно, — рассуждал Митька, шагая посадской улицей в сторону берега, — все мы дети одного прародителя Адама, он некогда согрешил, а мы и по сию пору за то грешное дело расплачиваемся…

— Я и сам вижу, — торопился Еремка Потапов, широко вышагивая за сутулым Митькой. — Дело нешуточное затевается. А расправы нет скорее, как кулаком по шее. По чужой бить — сердцу утеха, да свою подставлять — здоровью помеха! Бежим-ка шустрее! Вона, уже и бердышами, стращая, над шапками машут!

Возвратясь на струг, Митька Самара прошел в каюту сотника, где сидели без кафтанов, в одних рубахах оба пятидесятника.

— Что стряслось? — сразу же смекнул по виду десятника Михаил Хомутов. — В городе неспокойно? Аль на вас кинулись?

Митька сказал о возвращении в Саратов бежавшего из-под стражи Ивашки Барыша, о том, как призывал Барыш к бунту и читал посадским прелестное письмо от атамана Разина.

— Быть нынче бунту, а завтра, не позднее утра, и сам Степан Тимофеевич нагрянет. Что делать станем? — спросил Митька Самара и обвел пытливым взглядом друзей и стрелецких командиров: им не только о себе думать, но и за подчиненных брать на душу ответственность!

— Поначалу посоветуемся со стрелецким головою Давыдовым, как он порешит. А потом и сами думать учнем, — ответил Михаил Хомутов, накинул кафтан, вышел из каюты и через соседний струг позвал к себе второго сотника Пастухова:

— Иди сюда, Михайла! Новости из города получены!

— Иду, — отозвался с носа своего струга Пастухов и, размахивая руками, чтобы не свалиться, по шатким доскам перешел со струга на струг. — Я и сам гляжу: беготня какая-то на посаде, а с чего всполошились — не возьму в толк…

Сотники скрылись в каюте и были там не менее получаса, от Митьки Самары и от впечатлительного Еремки Потапова стрельцы знали — Степан Разин на подходе! Эту новость стали кричать дальше, по всем стругам:

— Братцы-ы, слыхали? Объявился на чертей гром!

— А что такое? — спрашивали издали.

— Как — что? Атаман Разин к нам близится! Нынче к ночи, сказывают, будет здесь. Своего посыльщика Ивашку Барыша в город прислал!

— Да чего ж посыльщика-то? — спрашивали дальние, как будто здесь знали все доподлинно. — Пошто сам мешкает? От свечи тараканы по щелям расползтись могут!

— Да к тому, чтоб тутошние стрельцы да посадские к нему склонились и город без боя сдали! — высказал свои соображения Митька Самара. — И чтоб черный люд не пугать нечаянно! Про него воеводами да попами много всякой скверны сбрехано! А Ивашка Барыш его прелестное письмо на площади прокричал громогласно!

— А что же воевода и стрелецкие командиры? Думают супротивничать казакам? Про то что сказывают?

— Бог весть! На площади средь посадских воеводы не видно было! Да и ярыжки не сновали, должно, палеными крысами по норам схоронились!

— То так! — смеялись казанские стрельцы со своих стругов. — Испуган зверь далеко бежит! А что наш стрелецкий голова? Куда Кузнечик намеревается скакнуть? В город ли за частоколом сидеть альбо от города куда подалее?

Никита Кузнецов, который стоял рядом с Митькой Самарой, на этот спрос засмеялся и прокричал в ответ:

— О том у него поспрошайте! Вам ближе до его струга!

Дошла эта тревожная весть и до стрелецкого головы Тимофея Давыдова, его высокая, тонкая фигура в новеньком кафтане и в меховой шапке в сопровождении десятка отборных казанских стрельцов видна на берегу. Давыдов невозмутимо, не реагируя на крики посадских, прошел через клокочущую площадь и пропал в городской воротной башне.

— На совет ушел к воеводе наш Кузнечик, — переговаривались стрельцы, все до единого собравшись на палубы стругов, кроме тех, кто топтался у артельных котлов, собирая по берегу хворост.

— Да уж точно, воевода с перепугу путного не присоветует!

— Вот-вот! Сам в петлю головой полезет по царевой присяге и нас надумает за собой потянуть…

— Эх, дать бы им всем киселя!

— Негоже на пустой живот о сражении толковать! — подал голос Алексей Торшилов, чтоб утишить опасные разговоры. — Война войной, братцы, а кашу варить пришел час! Вона, казанцы уже запалили костры! Чей черед кашеварить — марш к котлам!

Про кашу дважды стрельцам говорить не надо. Тут же отмерили зерно, соленое сало отрезали, соль припасли. Из Саратовки принесли чистой воды, развесили котлы над огнем. И вскоре по всему берегу к ясному голубому небу, чуть наклонясь от слабого ветерка, потянулись дымные столбики. Закружили поблизости чайки, извечные попутчицы стрелецких стругов: знали, что после чистки подгоревших котлов и им кое-что перепадет.

Митька Самара и Никита Кузнецов кашеварили на свой десяток, а сами нет-нет да и поглядывали в сторону посада — от берега до посада было чуть более полуверсты. На посаде народ сновал под стать напуганным муравьям перед проливным дождем. Что в городе делается — за частоколом не видно, только на раскатной башне заметны пушкари у пушек, но пушки, как и в Самаре, смотрят дулами в степную сторону, а не на Волгу.

В городских церквах и в Богородском монастыре зазвонили к обедне, народ постарше потянулся к молитве, молодые, смахнув с голов шапки и перекрестившись на купола, продолжали табуниться на торговой площади и у закрытых кабаков. Несколько саратовских стрельцов подошли к кострам самарян, обиняком, а потом и напрямую стали пытать об их намерениях:

— Слышь, братцы, чего вы тут торчите? Снимайтесь с якорей да и гребите по домам!

— Аль вам тесно стало? — прикинулся простачком Никита Кузнецов. — Так мы от города далеко, свою кашу едим. Ежели голодны, так Митька и вам навалит. Доставайте ложки, садитесь с нами обедать.

— Да не за кашу я толкую, — упорствовал стрелец, назвавшийся Яковом Артемьевым, лет тридцати, с лукавыми цыганскими глазами. — Мы ныне сговариваемся с посадскими воеводу и стрелецкого голову Лаговчина попросить вон из города…

— Ну так Бог вам в помощь, стрельцы, а каши нелишне будет отведать, сил прибавится, — отозвался Митька Самара.

— Бог-то Бог, да страшимся, а вдруг вы на нас боем грянете? Скажи, Иван, дело я говорю — пущай самареня и казанцы к себе гребут как возможно скорее?

Его напарник, Иван Баннов, из солдат государева рыбного промысла, с длинноволосой рыжей головой и с нежно-голубыми глазами, поддакнул старшему товарищу:

— Идите домой, стрельцы, не сумневайтесь, у нас к вам злобы нет покудова. Но ежели заварится в городе каша — на разъем с волосами лучше не кидаться, самих оттаскают. — И доверительно добавил: — Сказал нам Ивашка Барыш за большим секретом, что с атаманом плывет живехонький царевич Алексей Алексеевич да низверженный врагами-боярами патриарх Никон! У каждого по стругу для челядинов. Вот и порешили мы царевича и патриарха встретить хлебом-солью да колокольным звоном.

Весть о царевиче и патриархе поразила не одного Никиту Кузнецова. Стало быть, атаман Степан Тимофеевич призрел у себя гонимого врагами царевича и патриарха, а теперь их на прежнее место посадить надумал! Ну и дела-а на Руси начинаются…

— Уже игумен Филарет из Богородского монастыря с нами в сговоре, — добавил Яков Артемьев, — потому как душой в согласии с обиженным боярами Никоном.

— Да-а, братцы, — протянул в удивлении Митька Самара, он перестал жевать разопревшую кашу и, сидя на чурбанчике, вытянул ноги на песке. — Меня вы уговорили, а вот как нам быть с командирами? Тут у нас крепкая загвоздка получается…

Иван Баннов живо подсказал:

— Аль бердыши ваши притупились? Аль под Саратовом раков мало, не сожрут ваших сотников да пятидесятников?

Митька Самара отрицательно покачал головой, откинул шутливый тон и сказал строго:

— Нет, брат Иван! Мы со своими командирами многие годы везде службу правили и обид от них не имеем! Вы со своими управляйтесь, как совесть подсказывает, а мы своих в обиду не дадим! Так ли я говорю, самаряне?

— Так, так, Митяй! Наши сотники нам зла не чинили. За что же их в Волгу к ракам?

— Ежели и учили ратному делу, то не в ущерб домашней работе, всякому промыслу.

— И без зуботычин обходились! На них мы нож точить не станем. А что бранили иной раз за леность к службе, так то на пользу ратному делу оборачивалось. Не обругавши, сами знаете, и замка с чужой клети не сорвать!

— Вот видите, братцы саратовцы? Выходит, как наши командиры решат, так и будет, а мы им всей душой доверяем, — подытожил беседу Митька Самара, обвел взглядом стрельцов своего десятка, добавил: — Но, думаю я, на город войной они нас не поведут. По чужую голову идти — свою нести в заклад, а они нам, головы наши, еще и в Самаре сгодятся… Ежели не для петли, то для хмельного питья, — позубоскалил Митька и к Ивану Баннову: — К слову и спрос, братцы, не сыщется ли у вас чего-нибудь, окромя колодезной водицы, а? Жара такая, моченьки нету…

— Вот славно, братцы, ежели на город не пойдете! — обрадовался Ивашка Баннов. — Ей же ей, за такие слова готов уступить вам бочку пива и свежесоленого осетра вдоволь!

Стрельцы оживились. Тут же сыскались охотники идти с Банновым до его лавки за пивом и рыбой: для великого государя ловлена, да атаману сгодилась. Оба саратовца с десятком самарских стрельцов направились вверх к посаду.

Возвращались они со стрельцами Давыдова, сам стрелецкий голова шел впереди, шел, как говорится, повесив голову. Придя на свой струг, созвал на совет сотников и пятидесятников, кое-как рассадил тесно друг к другу, а сам встал у окошка каюты, спиной к свету.

— Никудышные дела, командиры, — глуховатым голосом заговорил, изредка подправляя длинные усы пальцем. — Известился только что через своих дальних дозорцев Василий Лаговчин, что идет воровской атаман с огромным войском, пеши и на стругах, конницы у него покудова немного из-за сильного падежа в табунах. Но коней он может набрать, не в конях беда. Беда в том, что правду говорил Ивашка Барыш, сметили дозорцы в караване один струг в красном бархате убранный, аки возят царей, а другой в черном убранстве, где, сказывают, едет бывший патриарх Никон…

Стрелецкий голова, переждав рокот удивления своих товарищей, не все еще об этом слыхали, продолжил:

— Ежели кто из простолюдинов до сей поры и колебался, прилепляться ли к Стеньке Разину, то теперь за чудом спасшимся от бояр царевичем Алексеем и за патриархом Никоном всенепременно пойдут и до Москвы… к тому же у них и новый «князь Дмитрий Пожарский» в облике отважного атамана Разина… Пойдут в огонь и в воду, и даже на виселицу, аки за правое дело! — с уверенностью добавил стрелецкий голова таким тоном, что Михаил Хомутов решил про себя: вот сейчас объявит, что и он сам пойдет за царевичем Алексеем мстить московским боярам!

— Так сказывали же, будто царевич Алексей умер, — вставил осторожно сотник Марк Портомоин и плечами пожал в недоумении. — Кому же верить?

— Сказывали так, — согласился Давыдов. — А теперь вот сказывают иное — будто жив! Поди разберись, где правда ходит, а где кривда ползет!

— Неужто царевич войной пойдет на своего родителя? — засомневался казанский пятидесятник Назарка Васильев, от раздумий сводя к переносью редкие светлые брови.

— Будто прежде на Москве не ходил брат на брата и сын на отца! — резонно заметил Марк Портомоин, опустив к полу взгляд продолговатых черных глаз. — Сказывал мне наш священник, что такого немало в старинных летописях прописано… Положили в землю тьму русских ратников, пока честь престола и царскую корону каждый к себе тянул! Эх…

— И что порешил голова Лаговчин? — нетерпеливо прервал Портомоина Михаил Пастухов, постукивая от нервного напряжения каблуками сапог. — Супротивничать будет Разину или оставит город?

— О том смолчал. Воевода дал наказ собрать стрельцов в кремль и запереть ворота, чтоб посадский люд не набежал. Однако приметил я, что стрельцы сотника Гурия Ломакина покинули город и сошли на посад.

Михаил Хомутов не удержался, сказал:

— Вот как! От своих посадских воевода город запирает? А тут еще и атаман Разин с десятком тысяч казаков идет! Как же он целым остаться мыслит? Хоть на небо вознесись, воевода!

— Вознесется непременно, вослед за князем Прозоровским, — буркнул Аникей Хомуцкий. — Ежели затеет бой со своими посадскими да и с казаками тоже. Сколь их там, за частоколом? Три, четыре сотни, не более… — И, посмотрев прямо в глаза Давыдову, спросил: — Ну а нам что делать? Вмешаемся в драку, и нас побьют как котят: не велика мы рать в подмогу обреченному городу.

Стрелецкий голова дернул усищами, криво повел губами, словно говорить для него теперь было страшнее смерти, как бы вслух поразмыслил сам с собой:

— Эва чего испугался! Побьют — не воз навьют, тако же налегке побежишь… ежели уцелеешь! Слепому по пряслу не бродить, всенепременно оземь шмякнешься. Аль мы слепцы с вами? — Стрелецкий голова умолк, словно бы во тьме потерял ориентир на далекий маленький огонек впереди. Кашлянул, прочищая горло, покосился на окно и тихо добавил: — На нас государева присяга, командиры. А по той присяге супротив воров и государевых изменщиков надобно идти на сражение…

Михаил Хомутов не сдержался, резко высказал то, что думал:

— Так на сражение надобно идти с разумом и с равной хотя бы силой! А не как стадо баранов под нож мясника. Сгибнем под стать пучку сухого хвороста, в костер брошенного. Огня не загасим, только силу ему придадим своей бесславной гибелью. И уже было ведь такое! Московские бояре кинули тысячу стрельцов Лопатина — сгибли! Князь Прозоровский кинул встречь войску Разина две-три тысячи стрельцов со Львовым — сгибли! Коль не умерли, то пропали для великого государя. Черноярцы перекинулись к Разину, астраханцы перекинулись! Так неужто наш комариный укус остановит донскую рать? Раздавят нас в полчаса и к Москве пойдут, ежели их тако будут останавливать!

— Верно сказал, Михаил! Немного смысла в наших разбитых головах будет, как лягут они в тутошних песках, — поддержал Хомутова сотник Пастухов.

Марк Портомоин был того же мнения:

— Отчего московские стрельцы замешкались? Отчего они не здесь, под Саратовом, а еще лучше бы и под Царицыном! Давно ведь, еще с апреля известно, что атаман Разин сызнова на Волгу вышел. Чего ждали?

— Думается мне, что Васька Лаговчин нас ответчиками хочет выставить перед великим государем, — негромко продолжил свои раздумья стрелецкий голова Давыдов. — Когда главный ответчик — князь и воевода Прозоровский! Ему бы не сидеть в Астрахани, а в апреле всей силой, с иноземными полками подняться к Царицыну и ежели не боем, то видом крепкого войска устрашить донских смутьянов. Он того не сделал, ему и ответ перед великим государем держать! — Стрелецкий голова как бы подытожил этот трудный разговор, помолчал, осмотрел всех, словно бы прощаясь, и сказал: — Никого не принуждаю к непосильному сражению, делайте, сотники, по разумению своему. Сам же останусь… сколь возможно будет, чтобы видеть происходящее и отпиской донести в приказ Казанского дворца… Ежели даст Бог сил унести опосля того ноги… А вы ступайте.

Молча раскланявшись со стрелецкими командирами, Давыдов отвернулся в угол, перекрестился на икону. Сотники со своими помощниками вышли из каюты, мимо молчаливых казанских стрельцов прошли с кормы на нос, по сходням сбежали на песок. И только тут, оглянувшись на обреченный, а может, и на счастливый, Бог весть, Саратов, Аникей Хомуцкий сказал, как всегда малословно:

— Пора и домой, други?!

— Ты прав, Аникей! Здесь нам торчать далее нет никакого резона, — согласился сотник Хомутов, от принятого решения враз стало на душе легче. И к Пастухову с тем же вопросом: — Домой, тезка? Аль думаешь повоевать?

— Плывем домой, покудова казаки под горячую руку не пустили нас плыть вниз, к Астрахани! Тамошним осетрам на корм. Мертвый пес зайца не нагонит, убитый стрелец своим домочадцам не кормилец. Нас ждет Самара, там и докумекаем обо всем.

Ну, так и объявим своим стрельцам! Дома и вправду думать будет легче, — решил сотник Хомутов и уверенным шагом направился к своим стругам…

Не прошло и получаса, как самарские струги подняли якоря, развернули паруса, весла разобрали, и над речной гладью, такой мирной, красивой, под крик чаек послышалась тягучая, громкая команда гребцам:

— Весла-а на воду! Навались! Раз-два-а, раз…

3

Грустные, если не мрачные мысли обуревали казанского стрелецкого голову Давыдова, когда он, уже в вечерних сумерках, провожал печальным взглядом уходившие вверх по Волге струги — теперь ушли и его подчиненные, все три сотни стрельцов, самарских стругов уже и не различить на воде. Здесь, у саратовского песка, на легком струге остались не более двадцати человек — сотники, некоторые пятидесятники, десятники да восемь гребцов с девятым кормчим. Сидели кто на палубе, кто на скамьях около весел, кто у натянутого якоря. Парус был поднят, но пока что стоял вдоль ветра, не надувался. Все смотрели и слушали, что затеялось в городе с наступлением вечернего времени…

А в городе творилось уже нечто невообразимое: по улицам бегали толпы разновооруженных людей, среди серых кафтанов посадских и обывателей густо мелькали красные стрелецкие кафтаны, слышались громкие ружейные и слабенькие пистолетные выстрелы, где-то за избами вихрился отчаянный бабий крик — попутный ветер и его донес до берега! Из посада мятежная кутерьма через кем-то раскрытые ворота перекинулась в крепость, полыхнула отчаянная, недолгая ружейная пальба, бубухнула неведомо в кого пушка подошвенного боя с раскатной башни… и все стихло, только минут через пять на соборной церкви с опозданием загудел набат: созывать уже было некого, все были в деле, разве что немощные и хворые старики еще остались по избам!

— Конец саратовскому воеводе, — перекрестился Тимофей Давыдов при общей могильной тишине на струге. — Недолго держались и московские стрельцы Васьки Лаговчина… Кто отважится пойти в город за вестями?

Ответом была всеобщая тишина и перегляды, словно каждый предлагал это опасное путешествие другому. И только отчаянный Назарка Васильев, поправив за поясом саблю и проверив, надежно ли заряжен пистоль, хлопнул себя по коленям:

— Пойду я, стрелецкий голова! Не сказнят же меня саратовские бунтовщики. Нет за нами никакой вины перед ними.

— Иди, Назарка, — обрадовался Тимофей Давыдов. — Постарайся узнать, что сталось с воеводой Лутохиным да с Лаговчиным. Мне для отписки надобно все доподлинно знать.

Сойдя на песок, Назарий неспешно, вразвалку, утопая в рыхлом грунте, пошел вверх к посаду. Его приметили, когда он из проулка объявился на торговой площади, загородили дорогу кто с ружьем, кто с копьем или домашними вилами. Лица суровые, еще не остывшие после отчаянной драки в городе, у приказной избы, откуда теперь на телегах развозили по домам побитых стрельцов и детей боярских, чтоб схоронить до наступления темноты на кладбище за монастырем.

— Аль одного стрельца испугались, люди добрые? — Назарка придал своему скуластому лицу удивленное выражение, саратовцы поневоле смутились, опустили оружие.

— Чего пугаться? Воеводы с его детьми боярскими не испугались… Да и Ваську Лаговчина тоже малость не ухайдакали!

— Послал меня к вам мой командир, голова казанских стрельцов Давыдов, чтоб спросить: что вы сделали с воеводой? А ежели он жив и вам не надобен и ежели не хотите греха на душу брать, то б отдали его Давыдову. А он свезет его до Казани, а там ему какую дорогу Господь укажет.

Вожак посадских Ивашка Баннов, заломив шапку на рыжих волосах, ответил пятидесятнику спокойно, даже миролюбиво: помнил, что малое время тому назад сам ходил на берег и уговаривал чужих стрельцов не вмешиваться в здешние дела:

— Мы воеводу Лутохина взяли и посадили под караул. С ним сидит и московский стрелецкий голова Лаговчин, ждут и, должно, черту молятся, авось вместо вил горячей кочергой в котел подсадит, все легче!

Посадские посмеялись злой шутке своего предводителя.

— А что с другими стрелецкими командирами сотворили? — не утерпел и спросил Назарка. — Неужто всех побили?

— Двоих пятидесятников и двоих сотников не тронули стрельцы по доброте их нрава, а тех, что крепко супротивничали, тех побили или поранили, теперь дома лежат в досмотре родных. А там как атаман ими распорядится.

— Когда ожидаете атамана? — снова спросил Назарка: знать надобно, много ли времени осталось, чтобы бежать отсюда как можно быстрее. — Ночью тьма, атаман вряд ли на стругах подойдет к берегу, чтоб на песчаных отмелях не сесть!

— Зачем же в ночь? — возразил Ивашка Баннов, хвастаясь перед пятидесятником своей осведомленностью и причастностью к важным событиям. — Мы встречь атаману послали конных гребцов по берегу, чтоб он пришел и спас нас, — это мы думали, что ваши стрельцы в драку пойдут на стороне воеводы! Ан вышло все по-доброму. Поутру и встретим. Аккурат праздник Божий грядет на завтрашний день — Успеньев день Пресвятой Богородицы.

— Ну, коли так, братцы, — закончил беседу с посадскими пятидесятник Назарка, — то счастливо вам оставаться и праздновать. А мы вослед за своими стрельцами погребем домой…

— Счастливо, стрельцы! Ждите нас с атаманом в верхних городах! Варите пиво, да побольше! — со смехом сказал саратовский стрелец с бердышом в руках, на левой руке не хватает половины указательного пальца — след одного из многих сражений, выпавших на долю немолодого уже ратника.

— Всенепременно через месячишку и к вам под Казань грянем! — добавил Ивашка Баннов. — Как знать, вдруг у вас в кремле и зазимует атаман перед московским походом!

— Ой ли зазимуете в Казани! — Шел к берегу в сопровождении кучки шумных посадских ребятишек и ворчал потихоньку Назарка. — Великий государь не попустит вам так долго гулять да воевод топить, будто безнадобных котят! Пришлет под Казань альбо еще где ранее сильную рать. А у вас, вона, каждый второй с никчемным оружием бегает…

На струге Назарку встретили нетерпеливыми вопросами, что да как там. Выслушав Назаркин рассказ, стрелецкий голова понадеялся на лучшее в судьбе воеводы Лутохина, но не Лаговчина.

— Может, и не казнят воеводу, — покрутил он длинный ус на пальце, — коль под арест посадили… А нам здесь более мешкать недосуг. Ну, братцы, поднажмите на весла! Уйдем счастливо — будет вам от казны изрядное награждение деньгой и товарами, самолично к князю Петру Урусову с челобитной пойду.

Гребцы развернули парус по ветру, закинули весла, рванули их на себя, и струг тяжело пошел навстречу течению…

Два дня шли под веслами и под парусом, ловя всякий легкий ветерок, чтобы дать возможность гребцам хоть малость передохнуть.

— Эх, поворотить бы теперь Волгу вспять, куда как легче поплыли бы! — вздыхал Назарка, садясь за весло, — командиры через каждый час меняли гребцов, чтобы по возможности не сбавлять хода стругу. — Далеко ли до переволоки?

— Да с рассветом ныне должны дойти, — ответил стрелецкий голова, вглядываясь в темную воду в предрассветной туманной дымке. Шли даже ночью, сменяя друг друга, от паруса, увы, помощи было немного, обвис, дожидаясь хотя бы бокового ветра. Вдруг Тимофей Давыдов насторожился, взял в руки ружье. — Эгей, кто там плывет, а? Гребите, сберегая свою жизнь, сюда!

Все свободные от весел вскинулись на ноги — только что улеглись было дать телу роздых! — стали вглядываться вперед: сверху шли под веслами два легких челна. Давыдов вынул из-за пояса пистоль и пальнул вверх — громкое эхо прокатилось над Волгой. Челны тут же довернули левее и властно окликнули:

— Кто вы и откудова? Ежели воровские люди — откроем стрельбу из пищалей! Нас немало здесь!

— Голова казанских стрельцов Давыдов! Из Саратова. А вы зачем пустились по Волге? К ворам бежите?

Человек в форме рейтарского ротмистра, стоя с ружьем наизготовку, дал знак подойти к стругу вплотную и, когда челн стукнулся о борт, вскинул голову, вгляделся. Бледное, узкое лицо с русыми усами и со светлыми, как у северянина, глазами казалось весьма утомленным. Ротмистр, вглядевшись в стрелецких командиров, задержал взор на Давыдове, облегченно вздохнул.

— Узнал я тебя, стрелецкий голова. Видел при твоем отплытии из Синбирска. Дайте руку.

Назарка Васильев склонился через фальшборт струга, протянул руку, ротмистр вцепился в нее крепкими пальцами, пятидесятник почти втянул его на палубу.

— Ротмистр рейтарской службы, прозываюсь Марком Ароновым, послан из Синбирска от тамошнего воеводы князя Милославского. — По произношению ротмистра Тимофей Давыдов понял, что Марк из иностранцев, то ли поляк, то ли литвин обрусевший, каких ныне на службе у великого государя много. — Велено мне спуститься до Саратова за всеми возможными новостями о воре и разбойнике Стеньке. Вам он, песья кровь, не попадался?

Тимофей Давыдов с грустной улыбкой глянул на молодого еще и не нюхавшего, похоже, пороха ротмистра, на его людей: в обоих челнах было по пять человек. Синбирские стрельцы, удерживая челны близ струга, изредка взмахивали веслами, ожидая, чем кончится разговор старших.

— Кабы Стенька Разин попался нам где ни то, ротмистр, то не беседовать бы мне с тобой… разве что случайно встретились бы на небе. И тебе далее нет резона идти, потому как я только что из Саратова. Прикажи своим стрельцам вязать челны к корме струга и подниматься сюда. Теперь уйти бы счастливо от воров… Затылком чувствую, гонятся они за нами, ежели только саратовские посадские о нас известили атамана.

По знаку ротмистра оба челна подошли к корме, стрельцы привязали их канатами, поднялись на борт, и струг снова, хлопая парусом, при слабом попутном ветерке и на веслах пошел вверх.

— Через час, глядишь, и солнышко выйдет, туман пропадет, а там и переволока недалече, — закончив пересказ саратовских дел, сказал стрелецкий голова ротмистру. — Перетащимся в Усу да и далее к Синбирску погребем. Обскажем все как есть воеводе князю Милославскому, чтоб ждал вскоре негаданных гостей с Понизовья, разрази их гром!

Марк, худощавый и неестественно белолицый из-за какой-то болезни, наверно, а может, порода такая, уточнил:

— До переволоки часа три грести на вашем струге. Челны быстрее прошли бы.

— Только бы коней затребовать нам без мешкотни на переволоке, — подал голос Назарка Васильев и добавил от кого-то слышанное: — Сказывают, что в иную пору переволокщики дурят на чем свет стоит, деньгу непомерную выжимают!

— Чать, не купцы мы, чтоб торговаться из-за каждой полушки, а на ратной службе, — угрюмо ответил Давыдов, огладил влажные от тумана усы, поглядел на восток — заря занималась во все поднебесные просторы, оранжево-красная; над правым, туманом укутанным гористым срезом берега было сыро, сумрачно, даже беспокойные чайки не решались подняться над волнами в поисках добычи. Откуда-то из лесистого овражка доносился крик кукушки…

Еще раз сменились на веслах, посадив синбирских стрельцов, стрелецкий голова порадовался нечаянной «находке»: и гребцов стало больше, и десять пищалей не будут лишними в драке с донскими казаками.

«Может статься, и без драки счастливо проскочим до переволоки, а там мы уже и дома, — размышлял про себя Тимофей Давыдов, вышагивая на носу струга — три широких шага туда, три обратно. — Надо было при себе оставить хотя бы один струг, побольше этого, с пушкой, — запоздало пожалел стрелецкий голова. — Мои стрельцы, должно, вокруг Жигулей пошли, не будут переволакиваться, струги-то большие, не на челнах. Мимо Самары пройдут…»

Навстречу некстати потянул восточный от Самары ветерок, захлопал парус, и Давыдов повелел его опустить.

— Теперь туман быстро уйдет, сгонит его от воды, — сказал за спиной сотника Марк Портомоин. — Можно будет хоть назад оглянуться. А то идем, будто слепые богомольцы, благо на воде кочек нету спотыкаться…

Но лучше бы туман и не рассеивался! Едва его густая пелена, ветром сбитая, очистила водную ширь, как сзади, словно удар палки о пустой огромный горшок, донесся издалека глухой ружейный выстрел. Тимофей Давыдов даже подскочил на месте, замер на миг, соображая, не почудилось ли ему, и побежал мимо встревоженных гребцов на корму.

— Кто там, а? — еще не видя погони, но почувствовав ее кожей, спросил он. Бывалый кормщик внешне спокойно ответил:

— Да кому ж быть, как не казакам Стеньки Разина! Вона как гонятся на своих длинных челнах, ажио весла гнутся! И откель в руках сила дьявольская, устали не ведают!

Тимофей Давыдов, подавив в груди готовый вырваться наружу стон отчаяния, напряг зрение — так и есть! За ними гнались не менее двадцати, а то и все тридцать — за далью не сосчитать! — быстроходных казацких челнов. Весла часто взлетали над водой и снова исчезали… Без труда можно было видеть, что работают ими не новички, а люди, свычные к гребле.

— Передовая воровская ватага! — догадался стрелецкий голова и, не оборачиваясь, сказал Портомоину, будто тот сам этого не видел: — Смотри, как легко-то идут!

Рядом с Тимофеем Давыдовым, по другую сторону от сотника Портомоина, встал рейтарский ротмистр, за ним приподнимался на носки более низкий ростом Назарка Васильев. Ротмистр, и без того белый лицом, явно взволновался непредвиденной встречей, посмотрел на челны, потом на волжский берег, прикидывая, далеко ли до знакомых переволок.

Давыдов обернулся к стрельцам на веслах, стараясь голосом не выдать волнения, громко сказал:

— Братцы! Нажмите на весла, сколь есть сил! За нами в трех верстах гонятся воры-казаки! Ежели изловят — пустят по Волге! Не жалейте рук, будем чаще меняться!

— Вот незадача получается, а? Мы от горя тетеримся, а оно к нам голубится! — буркнул низкорослый кормчий, оглядываясь.

Тимофей Давыдов, еще раз вспомнив недобрым словом покойного теперь астраханского воеводу Прозоровского — от его попустительства воровские бунтовщики и размножились! — не сдержался от бессмысленного теперь укора:

— Любо ли вам такое видеть, а? Донская портомоина и на Волге воду замутила! — И еще раз к своим стрельцам: — Эгей, братцы, навались! Аль наши затылки наковальни, чтоб всякая сволочь молотком била!

Гребцы налегли на весла, и струг заметно прибавил ходу, но видно было, что без попутного ветра от казаков все едино не уйти: расстояние не так быстро, но все же заметно сокращалось.

— На переволоке придется струг бросить, не дадут казаки перетащиться в Усу, — с сожалением выговорил ротмистр. Стрелецкий голова глянул на него, как на сошедшего с ума, — тут самим бы как соскочить в удобном месте, а он струг думает переволакивать! С языка сорвалось горькое и запоздалое осуждение:

— Эх, кабы воеводе князю Милославскому пораньше-то поставить здесь добрую стрелецкую заставу с пушками!..

Но что горевать о несбыточном, когда супротивник с каждым получасьем сокращал не менее четверти версты! Гребцы на струге сменялись, а тех дьяволов будто и усталость не берет! Хотя нет, их челны тоже на время замерли с опущенными веслами, казаки поменялись местами, и весла вновь засверкали в лучах солнца, поднявшегося над левобережными лесами, в затонах и протоках. Стрелецкий голова все чаще и чаще поглядывал на левобережье. «Можно и туда ткнуться… Да не выберешься из низин без знающего человека, в зыбун угодишь, — лихорадочно соображал стрелецкий голова. — Нам ведь надо не к Самаре, а к Синбирску пробиваться!» И он впился ищущим взглядом в правый берег: вдоль воды узкая песчаная или каменистая полоска, затем отвесная стена известняка, с причудливо вымытыми в дни высокого паводка норами, словно здесь поселились стаи волков со своими выводками.

«Не взобраться по таким обрывам без пристойных мест для подъема. Казаки настигнут и как зайцев на голом месте перестреляют».

Донских казаков, по прикидке Давыдова, за ними гналось не менее трех-четырех сот человек! Смешно и думать, чтобы отбиться от такой силы его командой!

— Что делать будем, голова? — спросил Филипп Квас, один из его сотников, нервно хлопая саблей в ножнах. — Ведь ежели изловят — предадут позорной смерти с надругательством!

— Лучше в ярости драться и помереть от пули или от сабли, — подхватил и Марк Портомоин.

И третий сотник Макей Пряха, которому и служить-то до выхода на нерадостный пенсион осталось три года всего, согласился с Портомоиным. Несмотря на бледность, покрывшую лицо, он коротко сказал:

— Аль честь присяги изменой и трусостью измараем?

Минут десять стрелецкий голова думал, не спуская глаз с казацких челнов, словно надеялся на чудо: те сами поворотят назад, к своему бесшабашному атаману, потом высказал свое решение:

— Сделаем так, сотники! Пошлем одного из вас на челне впереди струга с вестью к синбирскому воеводе Ивану Богдановичу Милославскому, что донские казаки уже вовсе близко. И пусть отпишет о том великому государю и озаботится достойной встречей того Стеньки… А остальным тяжкий жребий — удержать воровские челны огневым боем. Кого из вас вестником пошлем, решайте!

— А тут и решать нечего, — твердо высказался сотник Филипп Квас. Его израненное шрамами лицо слегка порозовело. — Тебе, голова, и идти к воеводе! И наших стрельцов у Синбирска перехватить — негоже им плыть к дому без командира, за изменщиков примут и в кандалы забьют… А ведь там и наши дети стрельцами служат, о них надобно заботу поиметь перво-наперво… Возьми кого ни то в напарники да четырех гребцов и гоните на веслах к переволоке. Тебе, стрелецкий голова, и прошение о милости к нашим семьям писать на имя великого государя, как старшему по чину.

Остальные стрелецкие командиры, и даже рейтарский ротмистр, что крайне поразило Тимофея Давыдова, дружно поддержали Филиппа Кваса.

Времени на препирательства не было, и стрелецкий голова подчинился решению сотников:

— Ну, коли так, возьму я с собой Назария Васильева да пятерых синбирских стрельцов… Простимся, братья, да хранит вас Господь. А за старшего средь вас будет сотник Марк Портомоин, он уже бывал в стычках с казаками под Яицким городком.

Простившись со стрельцами, которые оставались на струге, Тимофей Давыдов снял шапку и поясно со всеми еще раз раскланялся. Не мешкая, спустились в челн, приняли пятерых стрельцов, разобрали весла и вложили во взмах всю силу, на которую были только способны их руки и спины.

С ближнего казацкого челна, до него было уже чуть больше версты, заметили уходящий от струга челн и выстрелили из ружья.

— Требуют воры, чтобы мы добровольно свои головы на плаху положили! — засмеялся Назарка Васильев. — Не-ет, голодный волчище, коль хочется тебе зайчатинки, так побегай за ушастым по лесу! Поймаешь, ежели лоб себе о пень не расшибешь! Раз-два-а-а, раз-два-а! — Назарка сидел левым загребным на челне, сам Тимофей Давыдов взялся за руль, следил, чтобы челн шел ровно, не рыская на пологих волнах.

Они оторвались от струга уже саженей на двести, когда с передовых казацких челнов прогремели еще угрожающие выстрелы.

— Скоро схватятся! — проговорил с хрипом коренастый и полноватый для своих тридцати пяти лет пятидесятник Назарка: спина и грудь взмокли от напряженной гребли. — Вона, смотри, стрелецкий голова! — неожиданно возвысил он голос. — Воровские челны спрямляют путь вдоль левого берега! Смекнули, что там течение слабее, чем на стремнине!

Тимофей Давыдов оглянулся через правое плечо — четыре длинных казацких челна, стараясь обойти струг со стрельцами и не попасть под их обстрел, уклонились вправо и погнались за ними вдоль заросшего камышами и ветлами левого берега, заметно приближаясь к беглецам. Остальные были уже менее чем в полуверсте от кормы струга с Марком Портомоиным.

— Через полчаса начнут ружейный огонь по стругу, — сказал один из гребцов, на что Тимофей Давыдов резонно заметил:

— Для казаков куда опаснее дальняя перестрелка. Они вовсе не защищены от стрелецких пуль да и сидят кучно. А стрельцы все же за бортом укрыты… На абордаж полезут воры.

Правый берег Волги по-прежнему крут, не подступиться к нему, и все же стрелецкий голова, не имея иного шанса на спасение, решил при первом удобном месте ткнуться в берег и искать удачи на суше. Хотя видел, что намерения у казаков изловить их самые серьезные: упустить к Синбирску доводчиков об их движении никак нельзя было!

— Прознали-таки на Саратове, что мы с важными вестями отплыли, — проворчал стрелецкий голова, ни к кому конкретно не обращаясь, а Назарка Васильев греб, казалось, сам того не сознавая, потный, с присвистом выдыхая, и только сознание крайней опасности заставляло работать руки, спину, ноги…

Вздрогнули разом, когда со струга залпом ударили пищали.

— Началось! Да поможет им Господь! — Стрелецкий голова, сняв и положив шапку на колени, за всех в челне — руки-то были заняты веслами! — перекрестился. С казацких челнов вразнобой забухали ружья, со струга били залпами.

— По челнам наши кучно бьют! — определил стрелецкий голова. — Молодец, Портомоин! Видите, два передних челна остановились! Знать, убыток в гребцах приличный!

Но четыре казацких челна, поравнявшись со стругом, в сражение не ввязались и по-прежнему гнались за беглецами.

— Этих послали по наши души! — сказал Тимофей Давыдов и прикинул расстояние — пулей еще не достать, но минут через двадцать-тридцать, когда его стрельцы без подмены вовсе выбьются из сил, казаки быстро их нагонят, и тогда… Грести и стрелять разом невозможно, а если не грести — течение очень скоро понесет их аккурат в середину казацкой флотилии.

— Далеко ли до переволоки? — напрягаясь от нетерпения, спросил стрелецкий голова. Синбирский стрелец, который сидел крайним от носа челна, не переставая раскачиваться телом в такт гребков, присмотрелся к приметам и нашел, что до заветного места уже недалече.

— Во-она, кучка старых сосен над берегом! И берег как бы утиным носом повис над водой! За тем обрывом и будет низкое место! — И прохрипел, полузадохнувшись от немыслимо тяжкой работы. — Нажмем, братцы, иначе не успеем! Там две версты посуху и в реку Усу попадем! — сообщил моложавый еще стрелец, все так же раскачиваясь маятником, будто весло его таскало за собой, а не он им греб из последних сил.

— Не дадут нам те две версты посуху челн тащить, — пояснил Тимофей Давыдов, поглядывая то на свой струг, к которому сквозь крепкий огневой отпор все ближе и ближе подходили казацкие суденышки, то на четверку, до которой вот-вот можно будет пулей достать. — Только резвые ноги могут нас там выручить!

За спиной стрелецкого головы еще три раза прогремели залповые выстрелы…

— Присунулись впритык! — закричал Назарка Васильев, наблюдая, как юркие челны обсели струг со всех сторон. — Полезли на палубу! Стрельцы бердышами бьются… Недолго нашим другам держаться! Господи, избавь их от мучений…

С борта струга кто-то падал в воду — свои или чужие, издали не понять, — слышались ружейные и пистольные выстрелы, видна была кутерьма рукопашной драки на палубе, особенно в носовой части. Даже отсюда можно различить, как над головами взлетают сабли, ружейные приклады, широкие бердыши…

— Близка переволока! Вот они, старые сосны, уже рядом! Навались, братцы мои родные! Еще маленько… — Тимофей Давыдов кричал, умолял обессиленных гребцов вырвать у противника еще полсотни саженей.

Казаки поняли, что беглецы решили идти к берегу, а не гнать дальше к Самаре, на что у них сил не хватило бы, тоже резко повернули влево, чтобы пересечь стремнину и догнать уходящий челн.

Крохотное суденышко раскачивало от резких, порою не совсем согласованных из-за усталости гребков, боковая волна то поднимала, то опускала челн, но страх перед возможной гибелью утраивал израсходованные, казалось, до последней капельки силы стрельцов. Едва челн врезался носом в прибрежный гравий, как все шестеро выскочили и по мокрому берегу кинулись вдоль обрыва к глубокому, с пологими краями оврагу.

— У нас в запасе десять минут, братцы! — крикнул Тимофей Давыдов. — Можно взять телегу у переволоки, можно спасаться пеши, решайте!

Стрельцы кинулись в сторону крестьянских дворов, где мужики держали лошадей для перетаскивания судов на больших деревянных катках. Они решили взять лошадь и на телеге догнать стрелецкого голову и пятидесятника.

— Добро! А мы покудова пеши побежим! — согласился Тимофей Давыдов. — Поспешим, Назарий! Увидим их в телеге, выбежим встречь!

И они побежали степью, выбирая места, где трава повыше и побольше кустов, чтобы как можно дальше оторваться от преследователей. Длинноногому и худому стрелецкому голове было легче, Назарка Васильев и без того дышал тяжело, притомившись на веслах, а теперь еще и бежать надо было изо всех силушек остаточных. Назарка без конца утирал ладонями мокрое лицо, не бросая тяжелого ружья, чертыхался, бранил солнце, которое палило нещадно и не собиралось хотя бы на часок спрятаться за тучу.

За спиной вдруг бабахнули выстрелы, сперва глухие и вразнобой, потом поближе и похожие на залп из доброго десятка ружей. Полагая, что казаки палят по ним, Тимофей Давыдов и пятидесятник распластались в высоком бурьяне, проворными ужами проползли саженей тридцать к зарослям бузины на краю овражка. Но выстрелы не стихали, и пули не фыркали над их головами, хотя некоторые прозвучали и вовсе неподалеку от овражка.

— Наши… отбиваются! — задыхаясь, с выпученными глазами прохрипел пятидесятник, распластавшись без движения на склоне овражка, ногами под куст бузины. Стрелецкий голова бережно приподнялся на сажень повыше, выглянул из-за кустов перекати-поля и едва не выкрикнул от боли в сердце и отчаяния: на тракте, где всегда совершалась переволока, остановилась телега, в которой двое из стрельцов, по-видимому уже тяжело раненные, делали последние попытки привстать на колени. Впряженная лошадь, бездыханная, лежала в пыли, а к телеге с ружьями спешили десятка полтора донских казаков и астраханских стрельцов.

Тимофей Давыдов молча дал знак рукой Назарке, и они, согнувшись, пустились бежать по овражку, с замирающими сердцами прислушиваясь, не застучат ли чужие сапоги по гулкой сухой земле за их спинами. Видно было, что казаки, свычные по степи гоняться, преследуя всякую дичину, резво настигли стрельцов в телеге.

Овражек раздвоился, будто две растопыренные штанины.

— Сюда, — на бегу шепнул стрелецкий голова, и они отвернули влево, подальше от наезженного тракта, благо здесь пролег довольно кустистый суходол и скрывал их до поры до времени незамеченными. Что их будут искать, в том Тимофей Давыдов не мог сомневаться — видели казаки, что в челне было семеро. Пятеро нашлись, а где еще двое? Кто-нибудь из тяжело раненных, страшась мучительной смерти, мог указать, куда кинулись бегом стрелецкие командиры…

В высоких зарослях чертополоха, буйно поднявшегося после обильных дождей в суходоле, остановились перевести дух, прислушаться, нет ли близко разбойных казаков.

— Силушки… нет… более, вся… вышла, — пытался тихонько выговорить Назарка, но из горла со свистом вылетали отдельные, бессмысленные звуки. Стрелецкий голова и без слов понимал, о чем хотел сказать боевой товарищ. Он сделал знак молчать, сам вслушался. Но, кроме глухого буханья внутри собственной грудной клетки, ничего невозможно было разобрать. Разве что беспечальное щебетание перепелов над степью да неистовую стрекотню кузнечиков… Однако высовываться из суходола не рискнул — как знать, быть может, казаки где-то рядом бесшумно крадутся?

Давыдов склонился к Назарке, у того лицо едва не свекольного цвета! «Чего доброго, удар случится! — испугался за товарища. — Надо роздых дать… Но и сидеть здесь долго не дело. Казаки могут догадаться и обшарить ближние овражки и заросли у реки».

Стараясь приободрить уставшего до предела пятидесятника, Тимофей Давыдов тихо прошептал, склонившись к влажной от пота голове Назарки, — тот стащил шапку, и от волос, как от вынутого из печки чугуна, шел клубами пар:

— Река Уса уже… близко. Вона, из суходола… видишь, высокие сосны верхушками дыбятся… Там и берег.

Назарка кивнул, вскинул взгляд вдоль суходола и, как в пелене непроглядного тумана, увидел темные вертикальные полосы. Он приложил вздрагивающую руку к распаренной груди, словно так можно было остановить неуемное сердцебиение. Прерывисто, захлебываясь воздухом, проговорил:

— Я… Тимофей, сей час… Только малость… сердце утишится… Сквозь ребра наружу… того и… гляди, проскочит.

— Лежи, лежи, брат, — успокоил его стрелецкий голова, а сам весь в слух обратился: тихо-то как! Даже подозрительно…

— Ты беги… к Усе, беги… Там надежнее, чем… тут, — Назарка попытался сделать глубокий вдох, чтобы как-то ввести сбившееся дыхание в ритм, но поперхнулся воздухом. Испугавшись, поспешно сам себя накрыл влажной шапкой, кашлянул раз, другой, медленно успокаивая нечаянный приступ.

— Не выдумывай, Назарка, вместе побежим, — успокоил товарища стрелецкий голова. Через минуту, сделав все же несколько глубоких вдохов, Назарка через силу улыбнулся, стараясь потише, проговорил:

— Говорила мне… женка: «Ешь поменьше… Куда как в поясе отяжелел». Ан не слушался умной бабы… Балагурил… конь, дескать, еще дюжит меня… так отчего не съесть лишку из чугуна альбо телячью ногу… Как беременной бабе не быть в кумах,[121] тако же… и стрельцу не с руки быть чревом тяжким до неразумности… Ха-ха! Ох, спинушка негнучая… — Назарка сделал попытку подняться на полуватных еще ногах. — Ползти, что ли? Хоть как-то, да двигаться…

Стрелецкий голова остановил его, так же потихоньку ответил на его сетования:

— Лежи, лежи. И мне роздых нужен!

Минут пять лежали под кустами, вытянув ноги и успокаивая дыхание, наблюдая, как высоко-высоко парил с распластанными крыльями страж степи — серый стервятник.

— Вот теперь пошли! — Тимофей Давыдов тронул Назарку за плечо. Поднялись, стараясь не шуметь и не трещать ветками, снова побежали вдоль суходола.

Наконец перед ними встал лес, густо заплетенный молодняком, дикой малиной, в рост человека травой, похожей на крапиву, и беглецы с облегчением нырнули в эту полутьму и в спасительную прохладу. Внизу, совсем рядом, текла Уса, проворная, говорливая, если на ее пути встречались прибрежные камни или завалившееся дерево. Тимофей Давыдов неожиданно остановился, и Назарка едва не ткнулся ему в спину.

— Гляди… казаки! Вона, правее нас! — приседая, прошептал Тимофей Давыдов и рукой придавил вниз пятидесятника, чтобы не мешкал и присел в заросли папоротника.

Ближе к тому месту, где кончалась переволока и где берег плавно спускался к воде, табунилось около десятка казаков. Там же носами на песке приткнулись несколько челнов. Перед казаками со снятой шапкой мялся мужик и что-то горячо доказывал, размахивая рукой то в сторону переволоки, то на свои челны.

Тимофей Давыдов понял: казаки допытываются, не бежал ли кто по Усе на челне, а мужик им толкует — вот, глядите, пять кольев вбито, и все пять челнов на цепях привязаны, стало быть, никто не сплыл вниз.

«Что они предпримут? — гадал про себя стрелецкий голова. — Уйдут? Или караул у челнов оставят? Но ведь не могут же они тут сидеть долго, отряд ждет на Волге, к Самаре плыть надо им».

Казаки потолкались, позаглядывали в ближние заросли, да разве весь лес прочистишь? Потом побрели вверх от Усы, смирившись с тем, что двоих вестников все же упустили.

— О-о, великий Боже, слава тебе! — прошептал изрядно измученный, но безмерно счастливый теперь Назарка Васильев и плюхнулся на землю, густо устланную елочными иголками, ему казалось, что милее в жизни ложа еще под ним никогда не было! Рядом присел и Тимофей Давыдов, снял малиновую шапку: от взмокших волос густо пошла испарина. Оба, не сговариваясь, перекрестились.

— Неужто уцелели, а? — Назарка ладонями смахивал пот со лба, с висков, закаменевшее от напряженного бега лицо постепенно принимало нормальный цвет. — Даже не верится, что ушли… помяни, Господи, всех погибших товарищей и прими их в рай беспомешно, они того заслужили, — еще раз перекрестились, помянув всех, кто ради их жизни полег на струге и здесь, на проселочной дороге.

— Да-а, быть на Волге большой войне, не ради малого набега собрал такое войско Стенька Разин.

Стрелецкий голова, вытирая виски влажным платком, согласился:

— Не простой разбойник объявился на Волге, Назарка, каких и прежде здесь хватало с ватагами. Хотя бы и тот отважный Ермак альбо последний из его атаманов Матюха Мещеряк! Стенька Разин вона какую силу поднял супротив Москвы. Не разбой это, а война… Тако же Богдан Хмельницкий совсем недавно украинских казаков да пахарей за волю Украины супротив ляхов и татар поднимал… Пойдут теперь пожарища по городам. Не зря говорят: сошелся мирской люд — готов хоть сейчас воевать! Разошелся — готов всю зиму на полатях лежать! Не скоро мужики теперь по избам разойдутся полежать, не скоро!

— Сколь бабьих слез прольется, — вздохнул Назарка, вспомнив женку, детишек. — Худо полю без изгороди, а вдове без обороны, всяк захочет лапнуть!

— Одно из головы не идет, — помолчав, высказал свои сомнения Тимофей Давыдов. — Неужто Разин и в самом деле мыслит Москву взять и царевича Алексея на престол возвести? Не нового ли Гришку Отрепьева везет? Да ведь и сами казаки на Дону шутят, что варил черт с москалем пиво, да и от солоду овсяного отказался, не смогши с ним тягаться!

Помолчали, поглядывая, вовсе ли ушли казаки, а может, где засаду оставили. Вылезешь из кустов, а он и ударит из ружья!

— Через часок оглядимся, откупим у перевозчика челн и погоним в Усолье. А там возьмем казенных лошадей для прогона и — сто верст в седле! Это куда привычнее, чем за веслом сидеть, — негромко говорил стрелецкий голова, повернувшись лицом вверх, к срезу берега, чтобы со спины не подкрались казаки. — Будет что порассказать воеводе, да не в радость то будет ему слушать…

И сидели, слушали журчание реки, шелест листьев и веселую перекличку птиц в кронах деревьев над Усой.

* * *

Синбирский воевода князь Иван Богданович Милославский, родственник великого государя и царя Алексея Михайловича, имел привычку вставать рано, пить поутру парное молоко и до первого завтрака, сидя за столом в домашнем уютном кабинете, обдумывать неотложные дела и бумаги, которые ждали его решения в воеводской избе. А дел этих, ох-ох сколько навалилось! И все из-за воровского атамана, донского разбойника Стеньки Разина! Не сумели понизовые воеводы в свой час окоротить Стеньку, когда и куренях еще бегал да мутил воду, а теперь всякая шатучая вольница вон как подправила куренку крылья, орлом взлетел! Уже тесно ему охотиться в Понизовье, до Москвы мыслит хищным оком глянуть!..

А тут еще которую ночь воеводу преследует один и тот же привязчивый сон! Будто напасть какая. А сон таков: сидит он, воевода и князь, на верхнем полке в своей добротной бане, березовым веничком пахучим его тешит верный холоп Спирька, детина ражий и отчаянный. И просит разомлевший князюшка холопа плеснуть на раскаленные камни ледяной водичкой, чтоб, по привычке, сгустить пар. А Спирька, будто какой вражина, из котла черпает крутого кипятку да и хлесть тем кипятком по дебелой и широкой спине князя! С диким криком ошпаренный воевода слетает с полка и, намыленный и оттого незрячий, бьется головой в рубленые стены баньки, не в силах сыскать выходную дверь. А злодей и сын злодея Спирька, уперев кулачища в бока, предовольный своей проделкой, ржет дурным хохотом…

Ныне под утро от того неотвязчивого сна воевода князь Иван Богданович, разметавшись в постели, даже головой саданул в витую железную спинку кровати, да так резво, что шишка тут же вздулась! И теперь воевода сидит за столом в просторном парчовом халате, в ночном колпаке и в теплых шлепанцах. Да держит в холщовой тряпице кусочек льда у левого виска, и никакие путные мысли ему не идут в голову, разве что позвать попа да освятить спальню, чтоб изогнать оттуда бесовские видения!

В скорбно-обиженной позе и застал его чуть свет холоп Спирька, на цыпочках войдя в кабинет без стука, узрел, что воевода уже встал, легонько кашлянул, давая о себе знать.

— Тебе чего, изверг? — вскинулся воевода Иван Богданович: мало того, что по ночам в дурном сне является погубить князя, так и при свете божьем от него никакого покоя нет!

Опешивший Спирька — где ему было догадаться о злосчастном сне князюшки? — захлопал выпуклыми серыми глазами, попятился к двери, бормоча неразборчиво:

— Да гонец, батюшка воевода, гонец…

— Говори, тать ночной, коль всунулся! Что за гонец у тебя такую рань? Откель?

— Да от Саратова, батюшка воевода, — Спирька воспрянул духом — в гневе князюшка мог и посохом голову холопью проломить за будь здоров! — Прибежал оттуда воровскими казаками побитый стрелецкий голова Давыдов. Да тот, что из Казани! — добавил Спирька таким тоном, будто князь Иван Богданович обязался перед ним помнить каждого стрелецкого голову на Руси! — К вам, князь-батюшка, настоятельно и не евши даже ломится. Говорит, беда большая с Понизовья грядет! — А у самого лохматая из-за бороды и усов рожа в каком-то плутовском умысле расползается шире плеч, беде будто бы несказанно радуясь. — Пустить ли, князюшка?

Князь Иван Богданович кинул лед в горшок с холодной водой, ручником вытер висок, ногой от нетерпения притопнул, сказав:

— Да как не пускать! Как не пускать, ежели я денно и нощно жду вестей с Понизовья! Для того и иноземца Марка со стрельцами туда погнал! Живо ко мне его, каков ни есть!

Спирька старательно прикрыл за собой дверь, недоумевая, откуда у воеводы на лбу шишка взялась. Неужто поскользнулся да шмякнулся? И загремел сапожищами по коридору, а потом и по ступенькам вниз. Не прошло и минуты ожидания, как послышались торопливые шаги в обратном направлении.

Беглого взгляда было довольно, чтобы понять: стрелецкий голова около суток не слезал с коня: мундир пропылен, лицо в грязных разводьях, и пахло от него, как от загнанной лошади…

Тимофей Давыдов с трудом отбил воеводе и князю глубокий поклон, чуть было не кувыркнулся головой на медвежью шкуру, выстланную у порога, сделал торопливый шаг вперед и тем удержался от конфуза.

— Вижу, с дурными вестями пригнал к Синбирску, так ли? — Воевода Иван Богданович, сказать по совести, и не ждал добрых-то вестей с Понизовья, особенно после позорной сдачи стрельцами каменной Астрахани с ее могучим кремлем. — Садись на лавку, коль ноги не держат, да сказывай.

Стащив головной убор перед князем, Тимофей Давыдов с дрожью в ногах сел на краешек светло-голубой лавки, у самой двери, и подробнее, хотя и сбивчиво, рассказал о своем хождении с казанскими и самарскими стрельцами на степняков к Иргизу и к Саратову, потом о разинских подлазчиках с прелестными письмами, о восстании в городе, накануне прихода туда передового отряда донских казаков на легких челнах.

— Что с воеводою Лутохиным воры сотворили? Побили? — Воевода князь Иван Богданович ногтями впился в кожаную обшивку кресла, кинул острый взгляд на стрелецкого голову, готовый взвалить вину за происшедшее под Саратовом на этого незадачливого, как ему казалось, стрелецкого начальника.

Тимофей Давыдов пересказал все, что Назарка Васильев узнал от саратовских мятежников, о том, как у переволоки на Усе его нагнали разинские легкие челны и погубили его товарищей.

— Тамо и ваш, князь-батюшка Иван Богданович, рейтарский ротмистр Марк пропал, и его стрельцы. Кто на струге был, да и те, что с нами в челне пошли… Не верится, что мне да пятидесятнику Господь помог от воров уйти.

— Отчего же твои стрельцы своровали и ушли из Саратова? — Полные щеки воеводы налились краской гнева, кипевшего в нем, хотя он сам сознавал, что такой ничтожной силой воровского атамана не унять. — Надобно их похватать, как прибудут к Синбирску, да крепкий сыск о заводчиках учинить! — Потом наказал строго: — Ступай в баню. Опосля подкормись да жди своих стрельцов. Негоже им в Казань приходить без командира, зряшним разговором посеют страхи средь черни. А я спишусь с кравчим и воеводою Петром Урусовым в Казани, как тебе далее быть. Может, и в Синбирске останетесь альбо к Белому Яру пойдете… Ступай! На воеводском дворе сыщешь дьяка приказной избы Ларьку Ермолаева, он тебе укажет, где на постой разместиться с пятидесятником.

Стрелецкий голова вышел. Иван Богданович отшвырнул от себя на край стола кипу челобитных — не время досужие жалобы разбирать! — кликнул холопа Спирьку одеваться, спустился вниз, один, без домочадцев, принял завтрак и на легком возке проехал к приказной избе, где размещались земский и разбойный приказы. Ныне у тех и других хлопот было предостаточно, и едва воевода вошел, миновал большую горницу с подьячими, как к нему торкнулся дьяк Ларион Ермолаев, в длинном новеньком кафтане светло-зеленого сукна и с голубым поясом. Бородка подстрижена острым клинышком, усишки искручены, розовое без морщин лицо говорило о завидном здоровье дьяка и о его благопристойной семейной жизни. Голубые веселые глаза изливали на воеводу теплый свет, словно молчаливые святые угодники с иконостаса. За эти истинно ангельские глаза и любил воевода дьяка, хотя знал за ним далеко не ангельские делишки…

— Что у тебя, Ларька? — спросил воевода, с помощью дьяка снимая верхний, голубого сукна кафтан с голубой же шелковой подкладкой. — Повесь сам. Стрелецкий голова Давыдов был?

— Был, князь воевода Иван Богданович, — повесив кафтан воеводы на колышек, с поклоном ответил Ларион. — И по моему наущению после обеда в челне вместе с пятидесятником выедет к Белому Яру встречь своим стругам, чтоб привести их к Синбирску, аки рать воинскую, а не лезть сюда напуганным стадом, посадских не переполошить…

— Хвалю за смекалку, Ларька. — Воевода одобрительно тряхнул пышными волосами, на лбу открылись широкие залысины, верный признак, что годы покатились под уклон отпущенной Господом жизни. — Чти, что за бумагу принес? Не безделица какая?

— По нынешнему смутному времени весьма важная бумага. Чту вашей милости в размышление. — И дьяк Ларион, отставляя лист от глаз на всю вытянутую руку, внятно прочитал: — «По указу великого государя строимся мы на Арбузинских полях и построили мы, небольшие люди, избы и живем с семьями, а люди мы скудные и бедные, помираем голодной смертью, да и в тех слободах ныне живут священники, а служить им негде, и нам, небольшим людям, на часовни и на церковное строение всякого заводу строить невмочь и нечем, да и к тем же слободам подошли озера и истоки, а владеют ими на откупу откупщики…»

Воевода князь Иван Богданович, сделав знак прервать чтение, уселся в кресло, с минуту смотрел на молча полусклонившегося дьяка, потом решил:

— Пошли сыск учинить, кто заводчик сией смутной жалобы, да прикажи взгреть плетьми, чтоб неповадно было роптать, потому как строятся те слободы по укрепленной линии по указу великого государя и царя Алексея Михайловича! А что церкви себе не построили, то всей той Арбузинской слободе грех великий, и негоже отговариваться, что лесу брать негде. Сыщут… Еще у тебя что?

— Еще уведомился я, воевода и князь Иван Богданович, что быть на Самаре беде от тамошних стрельцов… Как и на всем Понизовье.

— Что так? — насторожился воевода: и у самого синбирские стрельцы под боком! Надежны ли? Не своруют ли?

Явился днями из Самары наш посадский человек Федька Чебоксаренин, у которого на Самаре сродственник. Так тот Федька доподлинно прознал, что самарские стрельцы челобитную к великому государю писали, якобы они после калмыцкого и башкирского набега обедняли, и обнищали, и стали наги и босы, а жалованья им от казны давно нет. Лошадей, дескать, купить не на что, а те, что были, калмыками угнаны альбо в осаде пали, и со всякой нужды в конец погибают и помирают голодной смертью. Да писали это с изветом на тамошнего воеводу Алфимова, что «не ведает царь, что, дескать, творит на Самаре псарь!»

— Да-да, пожалеть можно Ивашку Алфимова, — вздохнул Иван Богданович и глянул на иконостас, но не перекрестился, — потому как в сей час он, может быть, уже в руках донских казаков. О том я от Давыдова известился и хочу, не мешкая, отписать в приказ Казанского дворца к государю-батюшке. Да еще к приятелю моему саранскому воеводе стольнику князю Никите Приимков-Ростовскому, чтоб был готов к лихому напастию… А поскольку бережения ради от дурных слухов в городе не хочу звать языкастых подьячих, бери, Ларька, перо и бумагу, я наговорю, что писать надобно…

Ларион сел к столу, подвинул к себе бумагу, взял перо, оглядел, не притупилось ли. Ведь не куда-то писать, а на Москву, быть может, и сам великий государь светлым оком глянет на эти буквицы — изготовился.

— Тако, дьяк, пиши: «Августа, в двадцать второй день в четвертом часу дни[122] прибежал в Синбирск с Саратова казанских стрельцов голова Тимофей Давыдов, а в расспросе пред мною, воеводой, сказал следующее. На Успеньев день Пресвятой Богородицы поутру рано вор-изменник Стенька Разин с казаками пришел на Саратов. И город-де Саратов саратовские жители сдали, и ево, вора, Богородицкого монастыря игумен и саратовские жители встретили с хлебом», — воевода князь Иван Богданович диктовал неспешно, поглядывая, как в белых красивых пальцах дьяка шустро поскрипывает перо. Сам он, сидя в кресле, откинувшись на спину, весь сосредоточился на послании. — Исписал? Пиши далее: «А он-де, Тимофей, утек в ночь, и бежал он в лодке с сотниками и пятидесятниками до переволоки к Самаре. И ево-де, Тимофея, и синбирского иноземца Марка с синбирскими стрельцами с девять человек, который послан был в легких судах с Синбирска на Саратов для сбора вестей, те воровские казаки догнали на переволоке. И сотников-де ево приказу и пятидесятников, которые с ним были, и иноземца Марка, и синбирских стрельцов всех побили, а он-де уметнулся степью и в воду с пятидесятником с Назарком Васильевым и прибежал до Синбирска…»

Иван Богданович подождал малость, пока дьяк, пошевелив уставшими пальцами, сменил перо, и вновь начал говорить:

— «А как-де ево разбивши, погребли те воровские казаки на легких челнах к Самаре, а без него-де на Самаре что учинилось от тех воров, того он, великий государь и царь, не ведает. А на Саратове-де саратовские жители к воеводе Лутохину тут же приставили караул двадцать человек накануне ево, Стеньки Разина, воровского приходу, чтоб он, воевода, от них никаким образом не ушел. А от него, великий государь и царь, того стрелецкого головы Тимофея, казанских стрельцов триста человек да самарян двести человек ушли с Саратова, и ево, стрелецкого голову, покинули на Саратове одного с сотниками»… Допиши, Ларька, кому и куда шлется да ныне же с нарочным отошли… Судя по городам Понизовья, ворами взятым, Стенька идет весьма быстро, в сутки делает не менее сорока верст. А ежели пустит свою конницу напрямую, мимо Жигулей, то его разъезды могут быть под Синбирском и того быстрее.

Ларион, дописав отписки и бережно запечатав их воеводской печатью, собрался было уходить, да воевода задержал:

— Повели, дьяк, к обеду покликать ко мне командиров всех трех московских стрелецких полков и синбирского стрелецкого голову Гаврилку Жукова, да земского старосту синбирских посадских людей Исайку Фалелеева, да и Андрейку Шепелева, командира выборного московского полка и служилых людей с засечной черты… Вроде бы всех припомнил? Покличь их.

— Повелю известить их, князь-батюшка Иван Богданович, — поклонился учтиво дьяк Ларион и, видя, что более никаких повелений от воеводы не будет, вышел.

Воевода встал из кресла, начал прохаживаться по кабинету, невольно вслушиваясь в гудение голосов за дверью, где работали подьячие, мысленно обдумывал, что и как надо сделать, что спешно, а что и через два-три дня можно, покудова вор и изменник гребет на своих стругах вверх по Волге.

«В Самаре вор непременно застрянет на день-два, а то и более. Нам сие будет на выгоду, — размышлял воевода, похлопывая сложенными за спиной руками и слегка кланяясь головой при каждом шаге. — Надобно будет Давыдова отослать на Белый Яр к стрелецкому голове Афанасью Козинскому для пущего бережения той крепости. А здесь велеть еще надобно укрепить рубленые стены кремля мешками с землей, а коль таковых будет недостаточно, то отдельно выложить и мешки с мукой и солью, чтоб стены крепче держались супротив пушечных ядер! Еще что?» — Воевода вспомнил, что в кремле всего один колодец и воды в нем за сутки набирается не более четверти аршина, чего хватит, да и то с великой бережливостью, на один день! А ну как пожар какой приключится в кремле? Чем тушить? Стало быть, бондарям спешно изготовить, и внести на стены большие бочки, и в те бочки навозить чистой родниковой да речной воды из Свияги. Будет запас и для питья на многие дни. Надежды на короткий воровской набег мало, очень мало! Не сесть бы в долгую осаду! То-то лихо нам тут всем будет.

Как и предвидел воевода, стрелецкие командиры, прознав, что донские казаки уже у Самары и что пощады ни воеводам, ни им самим от атамана не чаять, опечалились: все же надеялись, что минет их тяжкая участь встречать казаков под городом! Смутил их слух, что с вором якобы плывут царевич Алексей да низложенный патриарх Никон…

— Се злодейские враки, — хмурил жесткие брови воевода князь Иван Богданович, — темному люду в большое смущение! А я самолично был при погребении праха царевича; что бежал он якобы на Волгу к Разину, от бояр спасаясь, то злой вымысел!

Гаврила Жуков, муж строгий и крутой с нерадивыми стрельцами, предложил объявить народу о злом умысле супротив великого государя, чтоб этому слуху не было никакой веры.

Полковник Агеев, напротив, за здравое рассудил иначе:

— Таким увещеванием только усилим неверие средь черни! Скажут, что истину пытаемся скрыть. Такие же слухи носились по смерти царевича Дмитрия, помните по дедовым сказам? Лучше не оповещать, глядишь, кто и не прослышит, а прослышит от такой же воровской стати, то не всяк и поверит.

— Быть по сему, полковники! — решил непреклонным тоном воевода. — А теперь, командиры, расставьте стрельцов, ты, Исайка, своих посадских к всяким работам, чтоб кремль укрепить, рвы да частокол у острога подправить! Мешкать некогда. С часу на час и иные безрадостные известия могут прийти.

И эти вести в пути не задержались. К вечеру 26 августа в приказной избе появились два взволнованных человека. На спрос дьяка Лариона: с чем пожаловали — мужики отбили челом и, перебивая друг друга, заторопились высказать:

— Мы, батюшка Ларион, с Усы-реки, — облизывая истресканные на ветру губы, говорил тот, что повыше, и поплечистее, и годами много старше. — Дворовый я человек Мишка Ушаков, а мой сотоварищ…

— А я, батюшка Ларион, дворовый человек Юшка Карандашев, да с нами был посадский синбирянин Ульян Антипов…

— Где вы были и что видели? — строгим голосом прервал мужиков дьяк. — Сказывай ты, Мишка, да потолковее!

— Да были мы посланы отвезти рыбный запас нашего господина сына боярского Артемья Горского к Белому Иру. А с нами был по своим делам и посадский человек Ульян Антилов. Да как возвращались уже, в пятидесяти верстах ниже Синбирска, настигли нас в легких челнах донские казаки. А было их до ста человек. Ухватили нас, повезли к устью Усы. А там был их походный атаман, детина огромный и суровый… Силища в нем, сам зрил воочию, как он…

— Каким именем звался тот атаман? — прервал восхвалительные слова мужика нетерпеливый дьяк, делая на бумаге пометки, чтобы опосля передать этот разговор воеводе.

— Казаки кликали его Ромашкою Тимофеевым, — вспомнил мужик. — Нам повелели сидеть в сторонке у костра, ждать атаманова расспроса. Мы сидели смирно. Да из их разговора слышали, что сам головной атаман Степан Разин…

— Говори: «вор и изменник Стенька Разин», — подсказал дьяк и сурово глянул на смутившегося мужика.

— Да, так… Стенька Разин, — замотал головой Мишка Ушаков, — стоит под Самарой, а самаряне-де своровали и свой город ему сдали без всякого будто сражения. Иные казаки…

— Говори: «воры и разбойники», — вновь надоумил мужика дьяк.

— Да, так… Те воры, казаки-разбойники говорили: «Вот, дескать, кабы так же атаману поклонились бы стрельцы да посадские Синбирска да Казани, то и к Москве дошли бы скоро!»

— Еще что в воровских умыслах успели выведать? — спросил дьяк Ларион, видя, что мужики переглянулись, не зная, что им еще сказать этому неприступному воеводскому любимчику.

— Как же! Вспомнил! — заволновался мужик помоложе, Юшка Карандашев. — Еще один из казаков-воров-разбойников говорил, что вор-изменник Стенька Разин хочет быть непременно под Синбирском на Семен день![123] Да, аккурат на Семен день, сказывал. И того ж часу намеревается приступить к городу, чтоб успеть взять город до прихода воеводы Урусова, о котором наслышаны в Самаре, якобы он с сильным войском стоит под Казанью, а может, идет уже сюда…

Дьяк открыл ящик стола, отсчитал десять новгородок, отдал мужикам за радение к службе великому государю и отправил, велев спешно позвать посадского человека Ульяна Антипова, да тот, женка сказала, уже парится с дороги в бане.

Рано поутру, придя в приказную избу пред очи воеводы князя Ивана Богдановича, сумрачный, чем-то крепко обиженный Ульян повторил почти то же, что и дворовые мужики Горского, лишь добавил, что бежали они ночью от казаков. Бежали лесом, убоявшись, что их засадят гребцами на струги.

— У меня дома, батюшка воевода, женка приболела, грудью мается… Как день — ничего себе, дышит баба, а ляжет в кровать вздремнуть — свистит у нее внутрях, кашлем заходится… А теперь я взял подряд у земского старосты изготовить сколь смогу двадцативедерных кадей. Так ты, воевода-батюшка, отпусти меня к той работе. Был, правда, с нами еще какой-то справно одетый мужик, может, из Самары кто бежал из детей боярских, но наряду схож, лицо у него повязано тряпкой, один глаз виден. Но он не сказывал о себе ни слова, а в Синбирске невесть куда делся… Может, он знает больше, чем мы, мужики глупые…

— Иди, иди, — поспешно махнул рукой на посадского воевода, вспомнив, что Кривого он принял у себя в хоромах поздним вечером один, даже дьяку не доверился, потому как Кривой клял всех дьяков и подьячих ворами и изменниками. Воевода решил определить его в тайные ярыжки, чтоб слухи и вести носил только ему и в собственное ухо… Иван Богданович встал у окна, задумавшись, пока дьяк Ларион, кашлянув в кулак бережно, изрек за спиной:

— Надо бы великому государю отписать…

Воевода прошелся от окна к столу, рассеянно поворошил старые бумаги, двинул их на край.

— Отпиши сам, о чем поведали мужики… я от себя малость добавлю, как начало будет готово.

Дьяк заскрипел пером, то и дело клоня голову с плеча на плечо, будто его сзади за волосы кто таскал. Когда кончил писать, поднял на воеводу выжидательный и чистый взгляд ясных голубых глаз.

— Чем кончил? — спросил, остановившись около стола и наблюдая за работами в кремле присланных с посада плотников. — Зачти предложение…

— «Чтоб ему, вору Стеньке, взять город Синбирск до прихода кравчего и воеводы князя Петра Семеновича Урусова с ратными людьми». Гоже так?

— Добро. Теперь пиши наше слезное увещевание ускорить приход князя: «И только, государь, замешкаютца твои, великий государь, полки, чаять от него, вора, под Синбирском великой беды, потому что в Синбирску, в рубленом городе один колодезь, и в том воды не будет на один день! А кравчий и воевода Петр Семенович Урусов из Казани и стольник князь Юрий Никитич Борятинский с Саранска с ратными людьми в Синбирск августа на двадцать седьмое число не бывали». Прописал? Что, пальцы сводит? Ну ин покрути ими малость. Пропиши с моих слов, что от посадских здешних людишек чаять нам большого опасения, смотря на низовые города, которые вору Стеньке сдаются без супротивления. А еще пропиши великому государю, что мы, стрельцы московские со своими командирами, синбирские добрые люди, сядем в кремле в крепкую осаду и будем стоять намертво… Ты пиши, а я покличу нарочного, кто в Москве свычен как дома. — И выглянул из двери. — Эй, подьячий! Покличьте нарочного в Москву из приказа Васьки Бухвостова кого ни то! Живо!

Молоденький светловолосый писаришка вскочил с лавки у крайнего стола, мотнул головой в поклоне и побежал звать.

Через двадцать минут явился стрелец, высокий, уверенный в себе, при сабле, с ружьем за спиной, а бердыш оставил в приказной горнице. Назвался Варфоломейкой, поклонился воеводе.

— Бери вот пакет да вези в приказ Казанского дворца. Отдашь в руки либо боярину князю Якову Никитичу Одоевскому, либо думному дворянину Лариону Дмитриевичу Лопухину. А случится так, что этих не будет, отдашь дьяку Федору Грибоедову или дьяку Петру Самойлову. Уразумел? Да чтоб не мешкал в дороге по кабакам, отписку привезешь ко мне из Москвы за четвертым сентябрем, не позднее! Я знаю, сколь туда ден ехать.

— Не изволь беспокоиться, князь воевода Иван Богданыч. В тот же день и явлюсь в приказ, как велено… ежели жив буду. По смутному времени шалить сызнова в глухих местах начали.

Выпроводив нарочного, воевода взгрустнул:

— Теперь ждать, кто кого у Синбирска опередит…

— Все во власти Господа, — перекрестился на эти слова дьяк. — Так уж на Руси получается: под кем лед трещит, а под нами ломится.

Воевода вспомнил погибших уже государевых наместников от Астрахани и до Самары, тоже перекрестился.

— Кто на Москву едет пировать, а нам садиться в осаду горевать… Слышь, Ларька, пошли еще нарочного к князю Юрию Борятинскому в Саранск, чтоб поспешал нам на выручку! Который промешкает, то через мое слово великий государь напомнит ему старый закон, что простолюдин за свою вину платит головою, а князь — уделом!

Дьяк Ларион поклонился и снова заскрипел пером, сочиняя послание к воеводе Борятинскому.

— Кто кого у Синбирска опередит? — чуть слышно шептал князь воевода Милославский и с мольбой во взоре глянул на иконостас: лик Иисуса Христа в золотом окладе сверкал за горящей лампадой…

Глава 7

И ударил сполох…

1

— Спят в Самаре, что ли? — удивленно дернул плечами сотник Михаил Хомутов, стоявший в окружении друзей на носу головного струга. С поднятыми парусами струги из-за изгиба Волги близились к городу. В волнении, свойственном молодому еще, едва за тридцать лет, человеку, сотник пощипывал короткие усы, на скулах играл легкий румянец: спешил к дому, где его ждала самарская русалочка Анница!

Близок родной двор, близок! Уже хорошо различимы башни крепости и купола церквей. Над холмистыми отрогами взошло солнце, надутые ветром паруса окрасились в розовый цвет, и по-иному, ласково журчала вода вдоль борта струга.

Когда до Самары осталось всего версты три, бубухнула пушка на раскатной башне — всполошились караульные, приметив идущие в немалом числе струги с Понизовья.

— Ну вот! — весело проговорил рядом с сотником стрелец Никита Кузнецов. Он повернулся к Митьке Самаре и громко добавил: — Похоже, очи караульных были обращены к надолбам. Разумно, что от набеглых калмыков да башкирцев большее опасение городу видят, нежели от донских казаков Степана Разина!

— То-то радости будет воеводе Алфимову от нашего возвращения! — усмехнулся Митька Самара, обеими руками держась за ратовицу бердыша, уперев его острым лезвием в доски палубы. — Не даст и в баню сходить, тот же час пошлет отбивать калмыков в степи.

— Кто знает, братцы, как встретит нас воевода, — в раздумье выдохнул Михаил Хомутов, вспомнив свое недавнее, казалось, расставание с Алфимовым, когда упреждал воеводу не приставать к жене с открыто-похотливыми ухаживаниями, черный день, когда воевода отсылал из города две сотни стрельцов к Саратову. В который раз заныло сердце от тревожного, смутного предчувствия.

— То верно, сотник, — проворчал хмурый от роду и неторопливый в речи Аникей Хомуцкий, пристально вглядываясь в очертания города, словно издали хотел прочесть мысли самарского воеводы. — Больно с веселой душой отправлял нас Ивашка Алфимов супротив донских казаков, как на погибель, себе в избавление!

— Ан горький хрен ему с чесноком под нос! — под смех товарищей выкрикнул Митька Самара и кукиш выкинул в сторону далекого города. — Кому суждено опиться, тот обуха не боится. Назло ему идем к дому все живы и здоровы. Пущай только вякнет поганое слово, боров носатый! Степан Тимофеевич добрый путь указал для строптивых воевод. Случись быть какой сваре — убаюкаем так, что и до страшного суда не встанет! Не он первый, не им и кончится сия смута…

— Тише ты, бунтарь, — негромко одернул Митьку более сдержанный в словах, но не в помыслах Аникей Хомуцкий. — Кто знает, может, теперь в Самаре не один московский стрелецкий полк стоит. Тогда и сила будет за воеводой, мигом скрутит нас в бараний рог!

— Да ну тебя, Аника! — буркнул, притишив все же голос, Митька Самара и в досаде бердышом ткнул в доски, оставив след. — Чем ни то да оглоушишь, будто лесной тать из-за дерева.

Друзья умолкли, всматриваясь в строения родной Самары, которая утренними дымами, четким рисунком башен и частокола вырисовывалась на склоне волжского берега. Особенно хорошо были видны дальние, в сторону степи наугольные башни и плоская, без крыши раскатная башня с пушками дальнего боя. Около пушек снуют пушкари, издали маленькие, словно черные муравьи на срезе высокого лесного пня.

Насупротив города распрощались со своими попутчиками — казанскими стрельцами, вместе с которыми были свидетелями тревожных событий под Саратовом. Казанцы пошли дальше, а самарские струги повернули вправо, к пристани под Вознесенской слободой. Из городских ворот, с обеих пригородных слобод к речной полосе бежали сотни людей — посадские, стрельцы, женки, впереди с прискоком неслись ребятишки. Изрядно поотстав от молодых, ковыляли с палками седые старики и немощные старухи. Почти вся Самара вышла встречать кто мужа, кто сына или брата…

На соборной звоннице ошалелый от радости звонарь вместо утреннего благовеста ударил вдруг сполох, как при вражеском приступе к городу. Михаил Хомутов, разминая крепкие плечи, свел лопатки на спине, громко засмеялся на этот ратный звон:

— Ох и попадет теперь Прошке от батюшки протопопа!

Всполошил весь люд! — А взглядом издали пытается отыскать среди сотен радостных лиц одно-единственное, самое желанное. Да где там! И в волнении почесал ногтем маленькую родинку над переносьем: надо же! Более пяти лет женаты, а всякий раз перед встречей с Анницей волнуется! Вот только Господь детишек им никак не дает…

— Гляди-ка, братцы! — Митька Самара от удивления протяжно свистнул. — Похоже, калмыцких находников под Самарой и в помине нет! Вот и славно.

Никита Кузнецов повернул к верному другу, а сам одновременно почему-то недоверчиво сощурил синие глаза.

— Из чего ты так поразмыслил, Митяй?

Сутулый Митька, облокотясь руками о ратовицу бердыша, тычком выставил волнистую, коротко стриженную бородку, остреньким носом чутко внюхался в прохладный утренний воздух. На недоверчивый спрос ответил:

— Да потому, что наш католик маэр Циттель вывел на берег встречь нам своих конных рейтар! Все, аки на сражение, явились, в полной боевой справе. Красиво смотрятся дети боярские, право, красиво! — И Митька в восхищении прицокнул языком, не без ехидства добавил, чуть притишив голос: — Жаль будет такие мундиры портить, доведись встречать донскую вольницу.

Широкое, в оспинках, лицо стрельца Еремки Потапова покривилось; словно увидел нечто пакостное, он буркнул:

— Не любо то мне, братцы! Зачем здесь дети боярские, а?

— Истинно, брат Ерема! Не для почета выслал рейтарских солдат воевода, раздери его раки! — посуровел лицом и Никита Кузнецов. — Неужто так страшится, будто мы порядок в городе возмутим? Смуту не нам в городе зачинать, видит Бог!

— И так может статься, други, опасение имеет от нас воевода, а посему покрепче держите языки за зубами, — упредил Михаил Хомутов своих острых на словцо и на кулаки скорых дружков. Обычно ласковые, приветливые карие глаза сотника построжали — не с праздничных посиделок возвращались самарские стрельцы, и это хорошо понимал самарский воевода! — Приказные ярыжки учнут распускать длинные уши под нашими дверями да окнами. Остерегитесь опасного разговора, чтоб не угодить на дыбу… А теперь марш на берег, разбирай своих женок да ребятишек!

И сам одним из первых мимо сходней спрыгнул с носа струга. Кто-то подхватил его под руку, не дал завалиться на мокрый песок. Михаил со смехом выпрямился, поднял глаза, увидел перед собой соседа по подворью, с бородищей колечками до груди, пушкаря Ивашку Чуносова: губы растянуты в приветливой улыбке, но серые круглые глаза не смеются, настороженно-тоскливые…

— С возвращением тебя, соседушка, с возвращением! — Они троекратно обнялись. Хомутов хотел было спросить, не видел ли Ивашка его Анницы в толпе, но рядом, казалось, что из-под земли, вырос ротмистр рейтарской службы Данила Воронов, одетый щегольски в новенькую военную справу. Ротмистр положил руку на плечо Михаила и сказал строго, не допуская отговорок:

— Воевода стольник Иван Назарович Алфимов ждет тебя и Пастухова к немедленному докладу о понизовых делах! — И рукой в боевой рукавице указал в сторону кремля, будто Хомутов сам не знал, где приказная изба. Светло-серые глаза ротмистра на одутловатом лице следили за сотником настороженно, словно он не посланец от воеводы, а поединщик перед врагом, готовый в любой миг выхватить саблю из ножен и начать смертный бой…

— Вот, Иван, что значит государева служба! И лба на церкви перекрестить не успели, как к докладу призывают. Ну, да делать нечего, служба попервой всякой бани, — невесело пошутил Михаил Хомутов. Увидел, что и сотника Пастухова уже отыскали в толпе посланные от воеводы дети боярские Иван Тимонов да Афанасий Кроткий, дружески хлопнул пушкаря Чуносова по плечу — дескать, до скорой встречи в обильном застолье! — и поспешил сквозь толпу встречающих к северным городовым воротам, где стояла усиленная стража из рейтарских солдат.

— Ты хотя бы своих стариков да женку повстречал? — спросил Хомутов у Пастухова. Михаил мазнул рукой по лицу, растерянно кивнул головой — повстречал, дескать, да рейтары их быстро оттеснили, и словечком толком не обмолвились. Повелел только непременно баню затопить, вот и весь сказ!

— А я своей Анницы и не увидел даже! Теперь будет меж стрельцов метаться, выспрашивать обо мне…

При этих словах ротмистр Воронов поднес к губам кулак, кашлянул; как бы о чем-то упреждая, переглянулся с другими детьми боярскими, которые шли пообок и сзади сотников, более напоминая конвой, нежели сопровождающих.

Миновали пустую площадь кремля. В приказной избе, в комнату воеводы Алфимова, прошли мимо притихших писарчуков и подьячих. Иван Назарович, все такой же дородный, с припухшими от бессонницы в последние дни глазами, ходил вдоль длинного стола туча тучей, хмурил высокий лоб с залысинами. У края стола в явном замешательстве стоял сотник Юрко Порецкий, ниже обычного опустив плечи, с нахмуренным, а не с улыбчивым, как всегда, лицом, глаза выказывали скрытое смущение перед товарищами по службе. Маэр Карл Циттель с непонятно-скрытной, слащавой ухмылкой на тонких губах в комнате воеводы появился вслед за Хомутовым и Пастуховым, глянул на них светлыми глазами, что-то проговорил по-своему и встал у порога, тонкий, высокий, словно верстовой столб на коломенской дороге, чтоб все издали его видели.

Едва приглашенные сотники вошли, воевода резко остановился, набычил голову, отчего тяжелый нос стал еще длиннее, и сразу сорвался на бестолковый крик, забросал опешивших сотников потоком бранных слов, обвиняя их в измене великому государю и царю, в том, что по причине их мешкотни во время похода к Саратову разбит разинскими казаками московский стрелецкий голова Лопатин, что их изменческим побегом оставлен без защиты Саратов, и город принужден был отдаться в руки воровских казаков атамана Разина, а воевода Кузьма Лутохин принял мученическую смерть…

Михаил Пастухов в ответ на брань воеводы разводил руками да комкал то и дело отвислые усы, не смея прервать резким словом расходившегося в гневе царева стольника, Хомутов, бледнея, не выдержал, резко шагнул вперед и грубо, таким же криком прервал Алфимова, не имея больше терпения слушать его поносные слова:

— Опомнись, воевода! В своем ли ты уме такие речи нам говоришь? Не твоя ли вина перед государем, что, зная о движении Лопатина посуху к Саратову, ты выслал нас ему в помощь с опозданием на добрую неделю! Мы в Саратов прибыли на полусутки ранее обычного хода, а туда о Лопатине уже верная весть пришла о его полном побитии и пленении! И в той беде нашей вины никакой нет! Нет нашей вины и в том, что воевода князь Прозоровский да князь Львов, имея у себя до восьми тысяч стрельцов и солдат, до пятисот пушек, не управились с воровскими казаками, отдали атаману крепости Царицын, Черный Яр да каменную Астрахань! Что мог сделать несчастный Лутохин…

— Так вы его в Саратове кинули… — начал было вновь браниться побледневший от гнева Иван Назарыч, и свежий резаный шрам на толстой щеке, словно красная нить, налился кровью, грозя разойтись от напряжения.

Михаил Хомутов снова без робости прервал его своими резонами:

— А саратовские стрельцы вкупе с посадскими и не думали вовсе города оборонять! До прихода передовых стругов от донских казаков и через их подлазчика они взбунтовались, повязали воеводу да начальных стрелецких командиров. Мы на стругах за версту под городом стояли, не в самом городе. Нам ли было кидаться против городских пушек с бердышами, чтоб положить своих стрельцов бесполезно? Казанские стрельцы не захотели зря гибнуть, вместе с ними и мы ушли. Где же измена наша, воевода, о которой ты с бранными словами на нас кинулся, словно уже выхватил нас из воровского войска?

— Ваши стрельцы, ведомо мне чрез доверенных людей, вор на воре и воровству заводчики! Вы смуту и воровство в город принесли!

— Да полно, воевода! Какие они воры и смутьяны? — Михаил Хомутов, понимая, к чему клонит ненавистный воевода — засудить его и освободить себе дорогу к Аннице! — как можно спокойнее пожал плечами и ответил: — Стрельцы походом измучены, столько дней от весел не отходили, спешили к Самаре, думая, что калмыки под городом, а ты готов их рейтарами из города в поле выбить. Под калмыцкие стрелы нас гонишь, так, что ли?

Но Алфимов, видно было, собой уже не владел, не слушал и не хотел слушать никаких резонов от сотника.

— Сначала я из обеих змеиных голов ядовитые зубы повыдергаю, а потом и змеят в мешки пересажаю! — выкрикнул он, пунцовея лицом, а не только свежим шрамом на лице. — Маэр Циттель, возьми у них сабли! Вы арестованы, сотники! Впредь до прибытия из Москвы с разбирательством посланцев из Разбойного приказа, куда мною послана отписка с изречением ваших вин пред великим государем и царем, сидеть вам в пытошной под караулом!

Михаил Хомутов, внутренне весь дрожа, но внешне спокойный, отступил на шаг, положил руку на эфес сабли.

— Не подходи, маэр! Срублю, как гнилую капусту! — И к воеводе с последним словом совестливого укора: — Вона-а ты как, воевода! Нас в глаза не повидав и речей наших не слушая, уже и отписку послал в Разбойный приказ? Неужто думаешь, что не ведаю я истинной причины твоего лютого ненавистного гнева? Знаю, да не бывать по-твоему, упреждал ведь я тебя. Лих ты на дела подлые, да не вышло бы тебе самому все это через порванные бока…

Воевода пыхнул злым румянцем, сделал торопливый упреждающий знак ротмистру Воронову, который стоял за спиной Хомутова, и тот рукоятью пистоля ударил сотника по голове. В глазах Михаила полыхнуло красными огнями, ноги подкосились, и Хомутов завалился на чьи-то подставленные руки. Сквозь исчезающее сознание уловил, что ногами по доскам его куда-то поволокли.

* * *

Митька Самара отпустил из объятий полноватую Ксюшу, подхватил на руки обоих сынов и качнул их, по очереди, уже далеко не младенцев, словно взвешивая на пробу.

— Ого, дитятки, отяжелели без родителя! Чай, матка старается, пирогами откармливает вас, а?

— Да где там! Откормишь их, как же! Всеми днями, пострелята, что угри, в Волге бултыхаются. — Ксюша заглядывала в лицо мужа, словно распознать хотела, тяжко ли было родимому в походе, словно не верила, что он воротился из сражения без заметной порчи…

— Все обошлось, Ксюша, не взяла меня ни стрела калмыцкая, ни пуля казацкая, с казаками, слава Богу, не сошлись на ратном поле. Ну, ведите, сыны, в избу. Погляжу, как вы хозяйство отцовское держите. Не раскидали мой инструмент? — Митька положил тяжелые ладони на русые вихрастые головы сыновьям, и они пошли домой, протискиваясь сквозь расходившуюся в разные стороны от пристани толпу. Да и каждый из вернувшихся стрельцов — тут уж не до разговоров друг с другом! — торопился отмыться в бане, отобедать в кругу семьи, потом уж с разговорами сосед пойдет к соседу… В этакой сутолоке никто и не приметил, как бочком берега, крадучись вдоль причаленных у пристани барок и плотов, вслед за стрелецкими стругами, прошел и затерялся среди десятков здешних челнов еще один. А если кто мельком и видел, то решил, что приехал кто-нибудь из работников с откупных рыбных юрт с реки Самарки или с устья, не близкого от города Безенчука.

Неподалеку следом за Митькой Самарой в окружении семьи шел улыбающийся, сам не верящий происходящему Никита Кузнецов, шею которого обвила ручонками старшенькая Малаша. Параня во все глаза разглядывала статного мужа, прижимала к груди маленькую еще Маремьянку, а слева от отца, стараясь казаться солидным, важно шагал с широким от радости ртом сын Степашка.

Расставаясь на углу, Митька обернулся, махнул рукой Никите, подмигнул и озорно крикнул:

— Легкого тебе пару, сосед! Смотри, чтоб Параня на радости и с великого нетерпения до смерти не заобнимала! Бабьи руки, брат Никита, пострашнее калмыцкого аркана, саблей не отсечешь!

Никита засмеялся, Параня, пыхнув румянцем на полных щеках от намека, отмахнулась от озорного Митьки:

— Что ж это — до смерти! Чать он у меня разъединственный, его жалчее себя. Вишь, как его басурманская пуля поранила в прошлый раз? Малость не до смерти стрельнули, нехристи! Должно, Господь спас да мои молитвы…

А вечером, когда отговорили о своем, когда узнали о загадочной и дикой по жестокости гибели Аннушки Хомутовой, не сговариваясь, сошлись десятка два самых близких сотнику стрельцов на его пустом подворье. Из сенец вышла убитая горем сухонькая Авдотья, теща Михаила. Где он сам — никто в толк взять не мог! Неужто с горя куда забежал? Да нет, сказала заплаканная Авдотья, он еще и вовсе к дому не являлся.

Ивашка Чуносов, медлительный, расхаживая у крыльца на кривых ногах, задумчиво поскреб ногтями затылок под высокой стрелецкой шапкой, развел руками:

— Я уже раз пять спосылал сюда своего сорванца Алешку, а хозяина все нет да нет!

Никита Кузнецов жесткими пальцами вдруг крепко стиснул руку Митьки Самары, сказал с явным замешательством:

— Стойте-ка, братцы! Да ведь когда мы со стругов сошли, к сотнику подошел ротмистр Воронов! Кажись, он позвал его к воеводе для доклада…

— Точно! — вспомнил и Ивашка Чуносов. — При мне было! Михаил еще пошутил, что и на купола не дали перекреститься…

— Так что же, выходит, он у воеводы? Ну и дела-а лихие, братцы, скажу я вам, мне это весьма не по нутру! Что-то тут негоже случилось… Нас упреждал беречься воеводских подслухов, а сам в капкане!

— Да уж куда бы хуже ваши дела, стрельцы! Сотники неведомо где сгинули, да и живы ли, а вы как тараканы по баням да по углам расползлись! — Этот голос словно с неба упал, злой и громкий, от которого все невольно вздрогнули: темень кругом, забор, над головами тучи.

Никита, которому голос показался вроде бы знакомым, нетерпеливо отозвался:

— Выдь в круг! Чего, как тать, из тьмы черное лихо нам вещаешь! Коли друг, иди ближе, а если вражина воеводская… — Он сухо щелкнул взведенным курком пистоля.

— Не балуй пулями, Никита. — От забора отделился высокого роста человек, подвижный, в стрелецком кафтане, сабля на боку длинная, по росту стрельцу, напомнила Никите кизылбашскую адамашку. Сняв шапку, человек всем низко поклонился, спросил:

— Неужто так облик мой переменился, что не враз признаете, братцы? Вот диво…

Никита шагнул встречь гостю, взял его за локоть, повернул к свету от выглянувшей из-за тучи луны. Увидел сухощавое чернобородое лицо с казацкими усами и знакомый орлиного профиля нос. Темные глаза смотрели с дерзким вызовом, на лбу три черточки-шрама…

— Игнашка! Братцы, не может быть! Митька, поглядь на твоего крестника, воеводского колодника Волкодава! Ишь, усы вниз опустил, так и не враз во тьме признаешь. О твоих делах в Саратове мы хорошо наслышаны, — притишил голос, спросил: — И вправду ты в город привез прелестное письмо от атамана Разина? Неужто и в Самаре от атамана с тем же письмом? — Никита присунулся вплотную к улыбающемуся Игнату Говорухину.

— Да, стрельцы! Послан я от батьки атамана, как зовут его донские казаки в передовом его отряде, где за походного атамана Ромашка Тимофеев, которого ты, Никита, помнишь, наверное? — И Говорухин тихо рассмеялся, видя, как у Никиты взметнулись брови под шапку, — еще бы ему не помнить своего спасителя из кизылбашского плена! — И не один я приехал в город, а с иными атамановыми людьми собрать вести о городе, с вами потолковать.

Стрельцы возбужденно заговорили между собой, Митька Самара, подойдя поближе к Игнату Говорухину, улыбнулся старому знакомцу с понятной радостью: неспроста объявился Волкодав! Быть в Самаре скорой драке, всем памятен давний разговор Говорухина с воеводой Алфимовым у паперти собора!

— Где же теперь Ромашка Тимофеев? — уточнил Митька Самара, словно что-то уже прикидывая про себя.

— Ниже Самары встал, дает людям роздых — гнались за стрелецким головой Давыдовым до самых переволок на Волге, едва настигли. Кто был при нем и супротивничал, побили, иных похватали. А сам голова, похоже, ушел в Синбирск, не опознали среди взятых. Ну так что, стрельцы, войдем в избу, покудова сотника нет, да прочтем письмо Степана Тимофеевича? Потом и поразмыслим, что да как творить будем?

С молчаливого дозволения Авдотьи вошли в избу с закрытыми ставнями, засветили свечку. Никита ради бережения оставил Ивана Неляя и четверых стрельцов на подворье, наказав крикнуть сполох, случись явиться кому незвано.

— Кто, не сказавшись, с доглядом сунется, глушите и волоките в дом для спроса, — добавил Ивашка Чуносов, вспомнив, как сам пытался изловить на этом же подворье убийцу Аннушки.

— Это уж точно, — негромко сказал Митька Самара, — ежели наших сотников побрал воевода, то и за нами своих ярыжек непременно снарядил доглядывать. Глядите, чтоб не накрыли нечаянно…

Когда сели к столу, Игнат Говорухин вынул из потайного места — голенища сапога с тайным прорезом под заворотом — туго сложенный лист, развернул: это было то же письмо, какое саратовский воевода читал стрелецким командирам. Когда Игнат дошел до слов: «А вы бы в своих городах воевод да с ними приказных собак побивали. А стрельцам всех начальных людей — голов и сотников — вешать да между себя кого похотят обирать атаманами. Да и посадскому понизовому люду сотнями обирать атаманов и есаулов, кто люб, и жить по-казацки», — опустили головы стрельцы, призадумались. Никита заговорил первым:

— Думается мне, что в атаманы лучше нашего сотника Хомутова и выбирать некого. Он с нами заедино встанет!

— Да и сотник Пастухов от своих стрельцов не отвернется, — зыркнув из-под нависшего бугристого лба глубоко посаженными глазами, высказал догадку пятидесятник Федька Перемыслов. — А ведь и наш сотник, братцы, от воеводы не вышел! Я только что был в его избе, там два его сына и женка, как сычи, сидят нахохленные: какая радость, коль родитель пропал! Ходил старшой Иван к приказной избе, а тамошние караульные рейтары Данилки Воронова сказали, что ваш-де родитель все еще у воеводы на беседе о делах понизовых… С тем Ивашка и отошел прочь.

— Ночь давно на дворе, какая такая беседа беспрестанная, — проворчал Митька Самара. — И глупому понятно: похватал их воевода по злому навету.

— Что же делать, стрельцы? — Еремка Потапов, ссутулив крупные плечи, мял в руках снятую шапку. — Надобно искать сотников, чтоб не было поздно опосля. — В своем городе и у робкого Еремки смелости прибавилось, да и жаль добрых командиров!

Ивашка Чуносов вскочил с лавки, засуетился надевать шапку.

— Пошлем кого-нибудь на дом к дьяку приказной избы Брылеву с подношением. Он-то знает все, что творится у воеводы. Я могу сходить с кем ни то.

Никита, тоже вставая на ноги, напомнил:

— Ворота кремля по приказу воеводы Алфимова на ночь закрывают теперь, пройти не дозволит рейтарская стража, она только своего маэра слушает.

— Ну тогда подьячий Ивашка Волков живет в городе! — хлопнул шапкой по колену Митька Самара. — Давайте к нему торкнемся в дом!

— Подьячего кто-то прикончил неведомо из-за чего, — пояснил огорошенным стрельцам пушкарь Чуносов. — Вслед за убийством Аннушки Хомутовой, после нападения калмыков на город. В овраге за Вознесенской слободой нашли его труп… Допытаться можно, пожалуй, у стрелецкого пятисотенного дьячка Мишки Урватова. Но дьячок любит поднос со хмельным питьем, да не простого пива, а крепкого вина.

— Я по дороге прихвачу. — От нетерпения что-то предпринять для вызволения из беды своего кума и командира пошел к двери Никита Кузнецов, глянул на Игната Говорухина, снова обратился к стрельцам: — Так что порешим, други? Приемлем атамана Степана Тимофеевича на поганую воеводскую голову? Чтоб нам не жить в вечном страхе, вдруг да и на нас косо глянет Ивашка Алфимов да потянет в Разбойный приказ безвинными, а?

— Приемлем атамана, — негромко, но дружно отозвались стрельцы. Митька Самара присоветовал, обращаясь к Игнату Говорухину:

— На ночь схоронись со своими казаками понадежнее и прелестное письмо схорони. Со светом ударим сполох, на весь город тогда письмо зачитаем! По сполоху нам в помощь надо через твоего братца Проньку да дружка верного Ромашку Волкопятова оба посада поднять и сватажить с подсобным оружием, вместе на клятого воеводу встанем. Хорошо бы и к бурлакам кого верного послать!

— К бурлакам я сам загляну, — пообещал Игнат Говорухин. — Мало кто из них к былому посадскому старосте со своими нуждами не приходил. Есть и верные мужики… Ну, за дело и до рассвета, други! Сойдемся у приказной избы пощекотать ребрышки Алфимову…

— Звонаря слободской церкви Трифона упредить бы, чтоб по сигнальному выстрелу ударил сполох и поднял посады, — посоветовал Никита Кузнецов, стараясь предусмотреть все возможное перед столь важным делом. — Ну, пошли к делу, братцы, и Господь нам помощник в праведном помысле…

К дому Мишки Урватова близ наугольной у реки Самары башни пришли уже под переклик первых петухов. Торкнулись в закрытые ворота, потом перемахнули через невысокий забор, стукнули в ставню. Вскоре из сенцев послышался хриплый со сна, явно испуганный голос хозяина:

— Кто в такую темень, а?

— Отопри, Мишка, свои пришли, — негромко сказал Никита.

— Кто ж свои? Свои-то засветло ходят, а по ночам шатучий народец бродит! Идите добром, а то пистоль возьму и стрельну! — пристращал дьячок, хотя никакого пистоля в доме у него и в помине не бывало. — Ушли вы ай нет?

— Да не полошись ты, как наседка перед коршуном, — засмеялся Никита и назвал себя. — А со мною Митька Самара да Ивашка Чуносов. Какие же мы тати ночные? Тати с ножами по переулкам шастают, а мы штоф вина крепкого с собой захватили. Днем-то все по родным, теперь вот и по добрым знакомцам пошли гулять до рассвета. Отопрешь, аль мы к другому кому торкнемся?

Штоф отпирал и не такие солидные запоры, какие были на двери дьячка. Громыхнула щеколда, на пороге появился сам хозяин в кафтане, накинутом поверх исподнего. Не выходя под лунный свет, дьячок широко улыбался нежданным гостям, зашмыгал чувствительным к вину носом, пригласил:

— Входите, стрельцы, входите! Со счастливым возвращением вас. Хозяйку я вздымать с перины не буду, пущай лежит, все едино вина она не приемлет, сказывает баба, будто и одного меня для разорения дома вполне достаточно от сатаны… Я сам на стол поставлю, что сыщется под руку.

Прошли, перекрестились на икону в темном углу без лампадки, вернее, лампадка была, но, видно, зажигали ее по великим праздникам, сберегая лампадное масло, распахнули кафтаны, но снимать не стали, присели к столу, старому, в длинных темных трещинках. Пушкарь Чуносов разлил, себе поменьше, хозяину побольше, сказав, что они давно уже гуляют, а он еще свеж. Выпили за благополучное возвращение к дому, закусили капустой и резанной колечками редькой. Стрелецкий дьячок склонил длинную голову к плечу, пригладил на острой макушке взлохмаченные густые волосы, протянул к Ивашке пустую кружку. Чуносов плеснул от доброго сердца. Шмыгнув влажным носом, дьячок усмехнулся и с хитринкой полюбопытствовал, перекатывая кружку в пальцах:

— А ведь по делу пришли, стрельцы, ась? Угадал ведь?

— Угадал, Мишка, угадал! Твоей ученой головой да не угадать наши мужицкие задумки, — польстил Никита. — Опечалились стрельцы — куда подевались их сотники? Ушли воеводу повидать, а словно отправились к водяному царю бессрочно служить. Возможно ли такое, а? Тебе-то наверняка ведомо, где сотники?

Дьячок торопливо опрокинул в рот вино, крякнул, ухватил из капусты моченое яблоко, сунул в рот с изрядными потерями в зубах, прожевав, кивнул, соглашаясь с печальным Никитой:

— Батюшка воевода, уличив сотников, по тайной посылке своего доводчика, в измене великому государю и царю Алексею Михайловичу, повелел взять их под сильный караул. А прежде того в Разбойный приказ отослал отписку с показанием их провинностей в измене. Своими глазами видел отписку, когда в приказной избе ее набело переписывали. Напуганные писчики в страхе шептались, кому строчить, и каждый норовил избавиться от нее, пока дьяк не прикрикнул строго. — Мишка в третий раз протянул к пушкарю кружку, и тот, не скупясь, налил едва не доверху. Митька Самара терпеливо дождался, когда опьяневший враз Мишка Урватов не изжевал очередное пахучее моченое яблоко, тронул его за дырявый локоть исподней рубахи, не давая упасть головой на стол, поторопил с рассказом:

— А теперь где они оба?

— К-кто они и где? — дьячок повел мутными глазами вокруг, приметил недопитый штоф на столе, вспомнил: — А-а, где сотники ваши, да? Да в губной избе сидят. Мишка Хомутов крепко по голове бит, потому как за саблю ухватился и хотел воеводу покрошить в капусту, заместо вот такого моченого яблочка, какие у меня в бочке… Пастухова в кулаки рейтары взяли, зачем на воеводу тако же кинулся бить… Теперь кат Ефимка, должно, тешится, из сотников признание в измене выколачивает… Ивашка, булькни еще в кружку, что-то в голове смутно… А потом с теми сотниками, думаю… — Мишка неуверенно поднес кружку ко рту, ухватил ее длинными губами, опрокинул…

Что будет потом с сотниками, стрельцы и без упавшего головой на стол дьячка хорошо знали. Загасив свечку, чтоб не учинилось в доме пожара, они оставили уснувшего Мишку Урватова и вышли на улицу, под слабый лунный свет, огорченно переглянулись, как бы спрашивая друг друга, а что же теперь? Как вызволить обреченных на гибель сотников?

— Вот так дела-а, братцы! — выдохнул протяжно и горестно Никита и кулаком погрозил в сторону кремля. Лих ты, воевода, разрази тебя гром на кусочки! Надо же, обе сотни враз без командиров оставил! Разве что теперь…

— Да, Никита! Нам остается как можно скорее поспешать пятидесятников Аникея Хомуцкого и Алешку Торшилова упредить, чтоб схоронились от воеводских ярыжек понадежнее, — предложил Митька Самара, догадавшись, о чем подумал его дружок. — А то и им та же участь поутру выпадет… На рассвете соберемся обеими сотнями и пойдем к Алфимову в кремль. Посмотрим, что запоет долгоносый упырь перед такой силой!

— Верно! — рубанул рукой по воздуху Никита Кузнецов. — Коль добром не отпустит командиров — ударим сполох и силой грянем на воеводу и его рейтар! Позрим, чей верх выйдет. Начнем сражение, тут к нам и Ромашка Тимофеев не замедлит поспешить на добрую выручку со своими стругами. А теперь по домам да не дремать, братцы, слушать, чтоб воевода не начал нас по одному брать, — тут же палите из пищалей, знак давайте, а все мы будем сбегаться к тому подворью.

— Да уж не до сна, как курам на насесте, — ответил задумчиво пушкарь Чуносов и добавил: — Мне бы с подручными до сражения в свою башню попасть, к родимым пушечкам. Вот чертов маэр, ухватил кремль в свои руки, а ты голову ломай… Ну, ино утро вечера мудренее.

Таясь от возможного подгляда воеводских ярыжек, пошли к дому ближнего пятидесятника Хомуцкого. Город, казалось, спал без малой тени беспокойства за свою участь, лишь редкие собаки провожали поздних прохожих, и стрельцов в том числе, полусонным брехом из-за крепко запертых ворот.

* * *

Но и в кремле в этот поздний час не все спали. Не спали те, кто понимал, что от дня завтрашнего зависит их жизнь и судьба города с его лучшими людьми.

Воевода Иван Назарович Алфимов и дьяк Брылев в приказной избе, выставив стражу из детей боярских, кому верили более чем стрельцам, держали дверь открытой, то и дело принимая сообщения ярыжек — что делается в городе среди ратных людей и горожан, что делается на посадах, опять же среди стрельцов и посадских людишек, взбаламученных дурными вестями с Понизовья.

Но более всего беспокоили воеводу стрельцы, вернувшиеся от Саратова, хотя он и успел ухватить их воровских сотников, беспокоило предсмертное, можно сказать, послание саратовского воеводы Лутохина, в котором тот писал, что из-под стражи сошел разинский подлазчик Игнашка Говорухин. Кузьма Лутохин давал подробные приметы вора — а вдруг он побежит не в сторону Царицына к атаману, а далее вверх по Волге и объявится в родной ему Самаре, среди друзей и таких же злоумышленников?

Три дня по получении того послания усердные ярыжки обнюхивали каждый закоулок в городе и на посадах, да все без пользы — Волкодав на Самаре не объявился, должно, и в самом деле сошел к своему атаману.

Прочитав еще раз известие о делах саратовских и зная уже о горькой судьбе своего южного соседа, Иван Назарович бросил письмо Лутохина на стол, с досадой выговорил:

— Не честь соколу, что его ворона с гнезда сбила! Надобно было ему заранее крамолу из города боем выбить!

Дьяк Брылев, насупленный и потный от неминуемых грядущих испытаний, от которых ему не ждать ничего приятного, молча сидел за столом, не встревал в рассуждения воеводы. Но тут не выдержал и съязвил, чего с ним ранее не было:

— И на молодца, сказывают, расплох живет! Худо и нам будет, ежели самарские стрельцы заворуют… Какой ратной силой сможем выбить их из города? Рейтар маловато, да не все рейтары пороха настоящего нюхали, как те стрельцы, что были с обеими сотнями под Астраханью…

— Вот и надобно упредить воров! Повыловим заводчиков, стадо без пастухов мигом угомонится.

«Ой ли угомонится, — подумал про себя дьяк Брылев, вспомнив ближайших друзей Хомутова и Пастухова. — В сотнях каждого можно брать как заведомого заводчика к бунту… Поди попробуй всех взять. На первом же подворье бой дадут, и все сбегутся!»

Опять послышались чьи-то голоса в зале подьячих. Теперь там сидел и маэр Циттель с полусотней наиболее доверенных рейтар: их воевода держал для спешных карательных мер к выявленным смутьянам. Яков Брылев вышел встретить прибежавшего ярыжку узнать, важные ли вести принес или кто попусту пришел в надежде урвать у воеводы лишнюю деньгу. Через полминуты ввел в комнату разбитного малого, который под стать голодной курице над просыпанным просом на каждый шаг от двери отбивал воеводе глубокий поклон.

— Кто это, Яков? — с удивлением спросил воевода, потому как своих ярыжек он всех знал довольно хорошо.

— Целовальника Фомина сын это, батюшка воевода, — пояснил Брылев. — Прозвищем Лука. От меня имел приказ по приметам из отписки с Саратова досматривать за посетителями кабака… Хотя он Игнашку Говорухина и без отписки знает не хуже, чем своего родителя. Ну, Лука, говори воеводе, с чем прибежал!

Еще и еще поклоны воеводе, лишь по строгому велению говорить Лука скороговоркой с мелкими поклончиками сказал:

— Так что, батюшка воевода, забравшись ввечеру на высокое дерево, что на круче за пристанью, в надежде, что меня там не приметят, я долго сидел и доглядывал за всей слободой. Зрил, кто с кем и куда идет и не крадется ли кто воровски вдоль плетня, укрываясь от стражи на башнях. И сметил человека, который с первыми петухами вышел невесть откуда и из какого дома. По темному времени я его не враз заметил, да и луна, к горю, скрылась… Зато узрел-таки, куда он шмыгнул, будто суслик, в нору, хе-хе! — И Лука пристойно хохотнул, довольный, что смог выполнить повеление сильного на Самаре дьяка.

— Куда же? — От нетерпения Алфимов шагнул к вестнику, тот отпятился, чтобы не смущать воеводу запахом своего кафтана — весь день таскал рыбу из погреба в кабак.

— А будет ли мне, батюшка воевода, обещанная от батюшки Якова награда? Старался я, видит Господь, ноги на дереве затекли до колючек в икрах…

Воевода одобрительно крякнул:

— Ишь, прост, да не простак! Люблю человека, коль к алтыну тянется, стоящая в нем, знать, порода! Не робей, Лука, по вестям и плата будет. Ежели нужного вора сметил, одарю щедро.

— Кто был — того не ведаю, батюшка воевода. Да так смекаю, что не самарянин. Зачем самарянину от всех на ночь укрываться в челне с навесом, на каких ходят рыбные промысловики в дальние от города места? Спал бы себе дома… А этот не один в лодке, тамо еще несколько человек сказалось!

Воевода резко остановился против Луки, словно боясь поверить в удачу, Лука, плутовски улыбаясь широким ртом, снова отпятился на шаг, еще поклон отбил.

— Где лодка? Сколько там воров, чтоб им колючими ершами подавиться! Во тьме сыщешь, не напутаешь?

— Лодка у пристани, где посадские челны стоят, батюшка воевода. Сколь людишек, точно не смог счесть всех. Но что более трех, то истинно! Более трех голов выглянуло, когда тот довольно длинный вор скакнул к ним, — и Лука троекратно перекрестился, прикидывая, сколько копеек даст воевода за эти вести: так старался, выглядывал из веток, не птица же он на гнезде, которая привычна сидеть, лапки поджавши…

Алфимов не поскупился — горсть новеньких новгородок сыпанул в повлажневшую руку целовальникова сына. И к дьяку со строгим наказом, чтоб расстарался и сделал как надо:

— Теперь же возьми два десятка рейтар, бережливо подойдите к той лодке и всех ухватить! Живьем надобно. Нам с них интересно спрос в пытошной снять! Над красными угольками живо языки развяжутся, все как есть доподлинно скажут, не один, так другой объявит, с чем пришли, с кем в сговоре. Возьми и Луку с собой. Коль не соврал, от себя еще награду ему дашь. Ишь, глазастее и догадливее многих наших ярыжек оказался — на дерево влез! Быть тебе соколом, парень, коль счастлив наш Бог… Идите!

Осчастливленный Лука бережно ссыпал в карман деньги, живо распахнул дверь перед дьяком, воевода Иван Назарович прошелся вдоль стены с темными окнами, нетерпеливо потирая руки. Успел приметить, как от крыльца приказной избы отошли рейтары и пропали за темным углом.

«Неужто и в самом деле плут заприметил подлазчика Игнашку Говорухина? Сказывает, ростом довольно высок, хотя и иной может быть высоким, — мучился сомнениями воевода, предвкушая минуту, когда человек, доставивший ему столько неприятных минут с первого дня в Самаре, повиснет на дыбе с выкрученными руками, а под голыми пятками кат Ефимка разведет жаркий огонь… — Ишь, средь тьмы прокрались к посаду, дня ждут, чтоб начать воровскую смуту! Ну да я вам не саратовский Лутохин! Сиднем сидеть и ждать на свою голову погибели не намерен! Своих воров сам выловлю, набеглых с Понизовья, даст Бог, воевода князь Милославский поможет отогнать, не оставит же он город с малой силой против воровского скопища!» Надежда на скорый подход московских стрельцов в нем не угасала: писал на Москву о помощи, ждал с часу на час.

Раньше дьяка Брылева к воеводе прошел ярыжка Иоська, конопатый и с кривыми плечами, сам записавшийся в холопы самарского городничего ради прокормления.

— Что у тебя? — поторопил Иван Назарович, ожидая «гостей» с волжского берега.

— Важные вести, батюшка воевода, — поклонился куда-то вбок кривой ярыжка. — В пустом доме стрелецкого сотника Хомутова часа два тому назад сошлись до трех десятков стрельцов. Сидели до часу времени. Хотел было к окну присунуться, ан бережливо сошлись! Во всех углах подворья по караульщику выставили да еще одного у калитки. К чему бы? — спросил ярыжка, будто и воевода там сидел с теми стрельцами.

— Кто да кто был? — уточнил воевода, нетерпеливо постукивая костяшками пальцев по столу, нервничая.

— Никитка Кузнецов, да Ивашка Чуносов, да… — Иоська назвал человек восемь, кого опознал впотьмах.

«Самые дружки сотника Хомутова, — понял воевода и невольно даванул кулаком о столешницу. — Заклубились змеята, мало им, что головника выдернул. Ужо погодите до света, там и за вас примутся рейтары, побежите кто куда, не до командира станет!» Спросил у ярыжки:

— Что же дальше было? Там ли они сидят теперь?

— Опосля того все разошлись по домам, а трое ходили к дому стрелецкого пятисотенного дьячка Мишка Урватова и у него сидели с час альбо чуток поменьше. Я подглядел в щелку ставни: пили вино, потом разошлись по домам.

— Молодец, — поблагодарил Иоську Иван Назарович, дав ему пять или шесть новгородок за усердие. — За теми стрельцами особливый досмотр держи до самого утра. И ежели сызнова учнут сватаживаться где ни то — дай мне знать без мешкотни. Ступай к делу.

«Не так просто они собрались в дому вора Михаила Хомутова, — смекнул Иван Назарович. — Хватились своих командиров! С тем спросом и к дьячку в дом влезли, выпытывали. Ну да все равно, догадались бы и сами, где их воры-командиры, коль от меня не вышли. Но славно то, что по домам разбрелись, должно, решили дожидаться прихода атамана Разина… Завтра я вас рейтарами еще не так пристращаю! По всякой малой оплошке буду хватать да под караул в глухую башню сажать! И перво-наперво пятидесятников побрать надо! Без головы и телу не дергаться… Чу, шум изрядный во дворе», — обрадовался, услышав, как кого-то силком волокут в приказную избу, а тот упирается крепко.

Дверь резко распахнулась, и на порог втолкнули человека в стрелецком кафтане, изрядно порванном на плечах и на груди, — не просто дался в руки рейтар. Возликовало сердце воеводы — особого труда не составило по дерзкому взгляду, по шрамам на лбу признать в подлазчике Игната Говорухина. Воевода прошел вперед, встал перед Игнатом, губы сами по себе разошлись в улыбке.

— Попался вор, чтоб тебе ершом колючим подавиться! Долго бегал, да моих лап не минул, — не скрывая радости, Иван Назарович потер ладонями, потом огладил бороду, нечаянно задел пальцем ножевой шрам на щеке. Чертыхнулся про себя — угораздило так нелепо попасть в прескверную историю! И то благо, что концы удалось схоронить надежно… Серые, с припухшими веками глаза недобро сузились, он снова обратился к Говорухину, который со скрученными руками за спиной стоял перед ним, двое рейтар держали вора за локти: — Сам все скажешь, с чем и откуда явился, аль сразу с дыбы спрос начинать?

Игнат смело тряхнул обнаженной головой — шапка где-то в лодке осталась, — разлепил разбитые в кровь губы:

— Спрашивай, воевода, мне таить от тебя нечего и в бирюльки играть мне не резон.

— С кем из Саратова приплыл? Где прочие воры-сотоварищи хоронятся? Много ли их, говори!

Игнат Говорухин кивнул головой на дьяка Брылева: пусть, дескать, тот сам на это ответит!

Дьяк, прочистив горло, с трудом молвил:

— Двоих в лодке пришлось порезать до смерти, а двое в Волгу пометались, во тьме найти не могли. Должно, утопли, батюшка воевода, а бедного Луку…

— Осетрам да в Волге утонуть! — насмешливо перебил дьяка Игнат, подмигивая дерзко воеводе, добавил: — Поутру атаман Степан Тимофеевич обо всем будет уведомлен моими казаками. Да и ты, Иван Назарыч, приготовься к лютому ответу — ведь по твою душу я пришел на Самару, аль все еще не понял этого? Неужто гнилой доской надумал Волгу перегородить, а? Что плечами жмешь, в самом деле позабыл Волкодава? Не может того статься, ночами, наверно, не спал, как спустили меня стрельцы из-под караула, не зря вечерами боялся свет в горнице зажигать, моей пули страшился!

Воеводе потребовалось немалое усилие, чтобы сдержать себя и не смениться в лице от дерзкого вызова. Через силу напустив на себя беспечность, ответил Говорухину:

— Как же не помнить столь лихого разбойника! Все кнуты по тебе плачут, а кат Ефимка так просто извелся, тебя на дыбу никак не дождется… И вот пришел его счастливый час, потрудится на славу, — съязвил воевода, а внутри что-то дрогнуло под сердцем. Поневоле в сознании стал вопрос: отчего столь предерзок и бесстрашен пойманный Волкодав? На что-то ведь надеется! Или думает, что его снова будут стрельцы воровских сотников стеречь? Нет, мил дружок, около тебя встанут теперь дети боярские, с этими стражами не сговоришься! Воевода бережно выдохнул, чтобы притушить невольное сердцебиение, повернулся к дьяку.

— Жаль, что других воров упустили! Этот врать учнет, а проверить будет не по кому.

— Волкодав Луку до смерти задавил, — вздрагивая всем телом, проговорил дьяк. — Лука в лодку первым прыгнул, на Игнашку навалился, а он, бес истинный, ему голову глазами на спину повернул… Хрустнуло так, что меня едва не стошнило.

— Говори, вор, близко ли твой разбойный атаман Стенька? — снова приступил Иван Назарович с расспросом. — Велика ли его сила?

— Отчего ж не близко, воевода. Гораздо ближе, чем ты думаешь! — с веселой улыбкой ответил Игнат Говорухин. — И то понять можно, что атаману ведомо твое нетерпение повидаться с ним да словечком ласковым перекинуться. Торопится атаман опосля гостеваний у Лутохина и к тебе в гости. Только на день раньше из Саратова ушли ваши стрельцы, а ведь они вчерась поутру прибыли. Стало быть, готовь к утру самовар, воевода, у тебя будем чай пить вкупе с атаманом, ежели не сбежишь… А о силе атамановой рати поспрошай у астраханского воеводы Прозоровского, тот видел всю силушку казацкую да стрелецкую, вот только всю сосчитать не смог, говорят, головушка закружилась, с раската упал! — захохотал Игнат, видя, как не сдержал воевода нервы, сменился в лице.

— Троих рейтарских солдат воры мало не до смерти побили, — продолжал жаловаться Яков Брылев. — Счастье, что на сонных навалились. А у них и пистоли, и сабли с ружьями в лодке были укрыты. Ох, Боже мой, что будет…

— Да нешто к таким воеводам-нелюдям с пряниками ездят? — засмеялся Игнат Говорухин. — С ружьями и саблями всенепременно! Еще, правда, можно и с доброй веревкой! У нашего городничего, думаю, сыщется подходящая!

— Замолчи, подлый изменник! — взъярился Иван Назарович и кулаком замахнулся ударить, но сдержался от соблазна избить воровского заводчика тут же, отступил к столу. — Позрим к утру, кто висеть будет, а кто около плясать. Сказывай, где прелестное письмо от вора Стеньки? С кем из самарян успел сойтись в воровском сговоре, ну-у?

Игнат, не задумываясь, ответил, что никакого письма с ним нет, а какое было, то саратовский воевода отнял, не позволил до Самары довезти, чтоб и здешний воевода мог почитать заместо заупокойной молитвы. А на Самару он прибыл для подгляда о здешней ратной силе, не поспели ли часом сюда московские стрельцы. Да, видно, московским боярам не до далекой Самары, свои вотчины под столицей стерегут. Со здешними людьми он ни с кем не встречался и в сговор не вступал, только думал поутру, смешавшись с посадскими людьми, войти в кремль и самолично все высмотреть. Да по кабакам хотел всякий стрелецкий разговор послушать, чтоб знать атаману, насколь надоел им тутошний воевода. И все это потом свезти к Степану Тимофеевичу тем же днем.

Воевода слушал, стараясь понять, где вор Игнашка говорит истину, а где изворачивается. Дослушав, повелел Брылеву:

— Сведите в пытошную к кату Ефимке да поспрошайте с пристрастием, не подзабыл ли подлазчик нечто для нас важное. А наипаче, с кем успел войти в сговор, от какого изменщика тесными проулками и во тьме ночью крался? Коль не скажет, бить нещадно кнутами и ободранным в кровь под раскатом закопать в землю по самые уши. Так-то не враз сбежит, как сбежал из саратовской пытошной… Любо ли так тебе будет, воровской гонец? — И воевода со злорадной усмешкой глянул в глаза Игната.

Игнат смолчал и предерзко посмотрел в лицо воеводы, хотел что-то ответить, да передумал, отвернулся. Брылев передал приказание воеводы настороженным около Говорухина рейтарам:

— Волоките вора в пытошную да взбудите Ефимку тотчас. И я следом за вами тамо же буду.

Говорухина вывели под руки, подталкивая в спину копьем бердыша. Дьяк, заперев за рейтарами дверь, спросил воеводу, что делать со стрельцами, которые тайно собирались в доме сотника Хомутова.

— От них нам ждать воровского бунта в первую голову. По отцу и сыновья, а по сотникам их стрельцы-приятели.

Воевода влажными пальцами медленно сгреб бороду в кулак, постоял в раздумье, скосил глаза на окно, за которым стояла ночь, темная, с редкими сквозь тучи звездами, да время от времени мимо окна туда-сюда прохаживались рейтары в железных шапках и с ружьями.

— О стрельцах поутру рассудим, кого когда прибрать в темницу. Нешто и на сотню Юрка Порецкого надежда крепкая? Не к добру куры на насесте раскричались, не с великой преданности великому государю и царю и эти стрельцы не так давно баламутились, писали в челобитной на Москву, что получают от казны три деньги в день, куда хошь, туда и день! Опосля челобитной, воровски писанной в кабаке кем-то из твоих приказных людишек, дьяк, и на них нам никак не положиться безоглядно. А рейтары? Все ли готовы животы положить за государя? Господь только знает. Ведомо тебе, дьяк Яков, что ежели отстанет от кого Бог, то покинут и добрые молодцы…

«Вот это ты истину сказал, воевода! — подумал про себя Яков, пряча глаза, чтобы Алфимов не прочитал в них его недобрые мысли. — От тебя-то, убивец невинной души, наверняка уже отвернулся Господь и душой твоей владеет сатана!» Тут страх сковал собственный затылок: да ведь и он сам убийца! Хотя не своими, чужими руками, а лишил жизни подьячего Ивашку Волкова! И от него Всевышний наверняка отвернется, обречет на тяжкие муки…

— Чем мы супротив бессчетной воровской рати стоять будем, воевода Иван Назарыч? — полушепотом спросил дьяк деревенеющим языком. — Ведь это выходит, что и наша верная погибель присунулась? После воевод царицынского, астраханского и саратовского теперь мы в очереди на заклание… Ох!

— Ежели грядущим днем альбо, крайний срок, завтра из Синбирска не подойдет хотя бы полк московских стрельцов, Самаре не устоять против Разина! — зло ответил Алфимов и пнул подвернувшийся под ногу табурет. — Стало быть, животами ляжем за государя. На его службе состоим, от него жалованье имеем. Побежим — весь род из колена в колено позором будет покрыт навечно! Об этом нам думать надобно в первую очередь… Ступай, дьяк, должно, взбудили Ефимку. Поднеси кату кружку водки, чтоб расстарался, да поспрошай вора Игнашку хорошенько. Не приведи Господь, ежели с кем из стрельцов успел снюхаться, особенно на подворье; Мишки Хомутова среди тех стрельцов…

— Я домой лишь на миг забегу, — быстро заговорил, словно оправдываясь, Яков Брылев. — Надобно на случай нечаянного воровского набега на Самару кое-что ненадежнее прибрать… Не себе, так сыну да женке останется, ежели и меня с тобой, батюшка Иван Назарыч, показнят… А из дома поспешу в пытошную, — и торопливо перекрестился, ткнув в лоб холодными пальцами. — Да будет с нами крестная сила!

— Забеги, коль надобность в том, — разрешил воевода. — Да не мешкай долго-то! Через полчаса и я тамо буду.

Когда дьяк Брылев оставил его, Алфимов в большой тревоге прошелся по горнице, от внезапного омерзительно-холодного озноба задеревенела кожа на спине, словно и его уже, как астраханского воеводу и князя Прозоровского, подвели к краю раскатной башни, чтобы столкнуть с выси вниз… С немалым усилием Иван Назарович передернул плечами, пробормотал:

— Векша в город забежала — быть войне![124] А сей разинский подлазчик Говорухин похуже векши будет… Пойду позрю еще раз в его очи… перед смертью. — И сам себе не мог бы наверняка ответить, о чьей смерти подумалось в эту минуту…

2

Близилось раннее туманное утро. Конные стрельцы сотника Порецкого пятидесятник Ивашка Балака да Янка Сукин выступили в дозорную службу — объезжать наугольные, воротные и раскатную башни кремля, окликать караульных, чтоб правили службу без порухи.

— Бр-р, зябко-то как становится под конец ночи, — поежился в седле Янка, намекая, что едут мимо его дома, а у него пиво свежее стоит. — Мой-то непутевый Микитка, поди, сопит в обе ноздри в подушку, не думает, что родителю зябко, — с теплотой о сыне проговорил Сукин, вздохнул мощной грудью, добавил: — Дивлюсь на своего сына, в кого такой непутевый вырос, а? Ну, то, что телом в меня, то и славно, забияки стерегутся зацепить ненароком, а вот какой-то не как все…

— Да с чего же твой Микитка непутевый? — поразился Ивашка Балака и пытливо глянул на друга — порченный в драке левый глаз придавал лицу выражение искреннего удивления. — Вроде непутевости в нем не приметил никакой…

— Да как же! Все сорванцы как сорванцы, хотя бы и твой Андрюшка, а тем паче у Ивашки Чуносова его Алешка — тот дразнилками никому проходу не дает, на словцо мастак… А мой уйдет на весь день к Волге, намесит гору глины и ну себе всяких зверьков лепить! Соберет вокруг сопливых детишек, те языки повысовывают от удивления, ручонки тянут — дай им того или иного…

— А-а, — засмеялся Ивашка Балака, — теперь понятно, откуда мой Андрюшка недавно глиняного медведя притащил! Да большого, в пол-аршина высотой. Знаешь, Янка, — уже серьезно добавил пятидесятник, — мне то в диво стало — сколь схож с живым глиняный хозяин леса, особенно нижняя оттопыренная губа, будто к меду ластится! — Ивашка хохотнул, вспомнив: — Надо бы на Москву свезти твоего Микитку, в доброе учение отдать. Кто знает, глядишь, с годами и вышел бы из отрока толк. Такие умельцы нешто не нужны России? Мог бы иконы писать альбо божии храмы строить. Помысли над моими словами хорошенько да по весне и свези в Москву.

— Надо бы, — вздохнул Янка, радуясь, что пятидесятник хорошо оценил его непутевого Микитку. — А женка Марфутка говорит, что научит его отменное пиво варить, чтоб свой питейный дом опосля содержал. Она у меня дивная мастерица пиво варить, сам знаешь. Эх, теперь бы для сугрева по кружечке да по второй…

— Изловит нас сотник Порецкий, такого пива наддаст, — пошутил Ивашка Балака и вдруг умолк, приметив кучку людей, которые что-то копали близ раскатной башни. — Глянь-ка, Янка, что это там? Неужто какие злодеи подкоп под башню удумали сотворить? Ежели рванут пороховой припас — половину Самары как ветром сдует! А ну, вынь пистоль да ружье возьми на изготовку. Поехали! — и сам взял в правую руку тяжелое ружье.

Около раскатной башни копали землю воеводские ярыжки, чуть в стороне, в сумрачной тени, раскачиваясь, тихо стонал человек со связанными руками и тряпкой во рту, чтоб не голосил. Голова опущена на грудь, отчего лица не разглядеть, сквозь дранье рубахи видны свежие кровоподтеки. Тут же и дьяк Брылев с рейтарским ротмистром Вороновым.

— По чьему указу под башней роете? — спросил Ивашка Балака. Брылев мельком глянул на конных стрельцов, признал пятидесятника, хотел шумнуть, чтоб ехали далее и в воеводские дела не встревали, но увидел наставленные на ярыжек ружья, поспешил разъяснить:

— По указу воеводы это делается, Ивашка, воровского человека и злоумышленника за татьбу по шею здесь зарывают, покудова не будет отправлен в Разбойный приказ и не назовет сотоварищей. Вам, стрельцы, объезжая кремль, и за ним догляд иметь, чтоб никто из горожан и стрельцов к нему ни с какими спросами не подходил и рта ему не открывал. Понятно?

— Чего проще, — недовольно ответил Янка Сукин и тронул коня пятками, отъезжая. — Семнадцать лет в стрельцах, а такой караул на государевой службе попервой доведется нести. — И снова вздохнул всей грудью: — Ох, грехи наши тяжкие.

— Господь видит, кто кого обидит, — двусмысленно отбурчался Ивашка Балака. — Придет час, воевода и его приказные перед Богом с ответом встанут. Так ли виновен сей человек? Надо же такое удумать — живого человека в землю зарывать! Хуже зверя лютого воевода. Поехали отсюда, душа мутится от злости!

Отъехали, направляясь по внутренней стороне кремлевского частокола, окликая на башнях и в воротах караульных. Когда раза три объехали, то у раскатной башни никого уже не было. На затоптанной земле будто валялась, как показалось стрельцам, срубленная и кем-то брошенная в спешке голова.

— Кто же этот тать, а? — с интересом проговорил Ивашка Балака, попридержав коня. Оглядевшись, не сдержал любопытства, спрыгнул с коня, подошел к исхлестанной голове, опустился на колени, тихо спросил:

— Кто ты, человече? За какие дела здесь… торчишь?

Человек сделал попытку приподняться в крепко утрамбованной земле, что-то промычал. Ивашка смекнул, осторожно вынул изо рта тряпку, снова спросил:

— Кто ты? Аль убил кого?

Игнат Говорухин с трудом разомкнул вспухшие губы:

— Пить, братцы… Хоть один глоток воды… Ивашка, аль не признал? Волкодав я, Говорухин!

— Игнат, ты-ы? — У Ивашки чуть шапка не слетела с головы, столь резко откачнулся от закопанного в землю давнего дружка. — Боже праведный, да что же это на земле творится? Потерпи, браток, я живо! — Ивашка вскинулся на ноги, дрожащей от непонятного страха рукой достал из приседельной сумки тонкими ремнями оплетенную фляжку, выдернул пробку, встал на колени и поднес к губам. Игнат разжал зубы, и Балака, словно в земляную трещину, едва ли не половину содержимого вылил ему в рот.

— Спаси вас бог, братцы… Кто с тобой? Не могу голову задрать, так землю утоптали ярыжки, чтоб им… А, Янка! Добро, при нем можно говорить… От атамана я, от Степана Тимофеевича Разина с письмом к горожанам и стрельцам. Скажи, Иван, Никите Кузнецову, что я здесь, мы с ним и его стрельцами уже в сговоре на воеводу… Да пусть остерегается Алфимова, он и пятидесятники, что сходились ночью к Хомутову в дом, ярыжки выследили наш сход, как и меня… Оба сотника в пытошной рядом со мной на дыбе висели. Пущай Никита знает, да и вы тоже: в лодке встречь походному атаману Ромашке Тимофееву поплыл один казак упредить о Самаре… Атаман только и ждет моего слова. Поспеши, Иван. Сотников воевода намерен к утру добить насмерть и в Волге утопить тайно… Сей изверг на все способен…

Ивашка живо вскочил на ноги, зло выругался:

— Ах, аспид он измогильный: Думал воевода на Самаре попить да поесть, ан и плясать заставим! — И уже с коня сердито добавил: — Потерпи, Игнат, до утра, покудова с воеводой разделаемся! Надобно опередить его злодейскую руку! Поехали, Янка! Мы нынче лиходею хорошую баню устроим! Он нас за челобитное письмо к великому государю столь мытарил, жалованье не давал, требовал заводчиков! Вместо того чтоб самому пред государем о наших нуждах и убытках от калмыцкого набега хлопотать!

— Что надумал, Ивашка? — Янка Сукин поторопил коня, потому как Балака направил своего не к башне, а к воротам в город, где жили стрельцы побранных сотников.

— Да как же — что? Надо Никиту упредить от воеводского лиха! — обернувшись к товарищу, вразумил Балака своего неохватного в плечах напарника. — Кой черт нам по кругу кружить, и без нас солнце вот-вот из-под земли выскочит. Надо спешить, едем!

— Ох, Ивашка! Быть и нам в руках Ефимки, чует моя спина! — закачал головой Янка, но от товарища не отставал.

В воротах стоял рейтарский караул. Солдаты с удивлением взирали на конных стрельцов, которые ехали прямо на них.

— Куда, братцы служивые? Еще не было команды впущать в кремль с города, — сказал один из них, загораживая дорогу.

— А ты никого и не впущай, дурья и пустая твоя голова! — озлился Ивашка Балака на безусого рейтара, взятого в службу из бобылей. — Аль не видишь, что мы не въезжаем, а выезжаем! Отопри, по делу от воеводы надобно!

Рейтар, видя, что перед ним служивые бывалые, да еще и пятидесятник стрелецкий, который недавно проверял их службу у ворот, затоптался в раздумье, его напарник сказал с явным безразличием в голосе:

— Да отопри, чево там! Велено не впущать, а чтоб не выпущать никого — так не велено.

— Во, умный поп тебя крестил, сразу видно, — засмеялся Ивашка Балака. — Послужишь с наше эдык лет пятнадцать, добрый солдат из тебя получится, может, и ротмистром станешь!

Рейтар, все еще в сомнении раздумывая, снял запор и раскрыл ворота, стрельцы пришпорили коней и пыльной тесной улочкой поскакали по городу. Где жил Никита Кузнецов, Ивашка хорошо знал, а потому в две минуты были у его подворья. Рукоятью бердыша Янка торкнулся в ворота. Похоже было, что Никита всю ночь не спал, на порог выскочил не только одетым, но и с оружием. Вслед за ним, запахнув на груди ватную душегрею, вышла на порог и Параня, обеспокоенная ранним стуком. Никита увидел Ивашку Балаку и немало тому порадовался, хотя смутная тревога прозвучала в его голосе, когда спросил, что привело пятидесятника к его дому.

— Ты вот что, Никита, — заторопился Балака сказать главное. — Оба ваших сотника в пытошной на дыбе висят у воеводы… Посланца от атамана Игнашку Говорухина ярыжки выследили и ухватили, воеводины псы еле живого сволокли с дыбы и по уши в землю закопали около раскатной башни…

— Ох ты, бес его возьми, как же так? Ведь вышли от Хомутова бережно, вроде бы и не видел никто. Что повелел сказать Игнат, говори. — Никита был крайне встревожен известием: оказывается, воевода зря времени не тратил в эту ночь!

— Игнашка просил тебя упредить, чтоб вы береглись от воеводских рук. А сотников воевода удумал поутру, побив, в Волге тайно утопить. Так что вы со своими людишками досмотр за берегом учините, чтоб отбить сотников, коль живы будут. Уразумел? И еще сказал Игнашка: встречь головному войску в лодке казак поплыл, будет торопить с приходом в Самару. Да вот поспеют ли, не поздно ли будет для сотников?

Никита, приободрясь вестью, что атаман будет весьма скоро извещен о делах здесь, поблагодарил Балаку, спросил:

— Ежели мы теперь же встанем на воеводу боем, ваши стрельцы из кремля не учинят отпора?

Балака прикинул что-то, потом уверенно ответил:

— Я свою полусотню тако же поведу боем на воеводу, чтоб ему пусто было на земле, аспиду! Что до полусотни Гришки Аристова, тут дело иное. Но мы постараемся сотника Порецкого подобру в доме запереть, без всяких обид, чтоб в свару не лез. А вот с рейтарами иное дело, они люди не здешние, набраны ехидным маэром кто откуда. Эти могут и за воеводу встать.

— Надо, Ивашка, чтоб не успели рейтары вступиться за Алфимова. Ты вот что, малость побудь с Янкой здесь, я соберу кого наспех. Надо перво-наперво воротную башню захватить, иначе в кремль не войти будет без сильного боя. — Никита вспомнил слова пушкаря о желании взять пушки в свои руки, добавил: — Еще бы Ивашку Чуносова с пушкарями в кремль как провести да раскатную башню самим захватить. Упаси Бог, в кремле воеводе с детьми боярскими да с рейтарами засесть, не враз их оттуда удастся выкурить!

— Упредим воеводу, — снова пообещал твердо Ивашка Балака. — Он из своего дома не выскочит от ружейного огня. Иди и взбуди Ивашку Чуносова, со мной в кремль войдет.

— Да пусть пушкари как ни то уберегут атаманова посланца Игната Говорухина, коль он под их башней прикопан… Горе нам будет, ежели кто из рейтар на бегу копьем альбо саблей по голове ударит… И наших сотников из пытошной надобно вызволить всенепременно. За это мы с Митькой Самарой сами возьмемся.

Ивашка Балака тряхнул головой, поторопил:

— Давай за дело, Никита, мешкать недосуг, вот-вот к заутрене ударят. Рейтары да дети боярские пробудятся. Собирай своих и за нами к воротной башне кремля. Караул нам ворота откроет, а там и вы следом. Кличь стрельцов, Ивашку Чуносова сами побудим.

Никита повернулся к Паране, та без слов упала ему на грудь — знала, куда собрался муж, не плакала, только давилась молчаливыми, сдерживаемыми всхлипами. Погладив по простоволосой голове Парани, Никита сказал на прощание:

— Молись за нас всех, Параня… Детишек береги, ежели что. — Повернулся и пошел к калитке. Не видел, но понял, что Параня перекрестила его в спину, на душе стало легче. Никита, наверняка зная, что за ним могут следить воеводские ярыжки, быстро прокрался сначала к Митьке Самаре, потом взбудил Еремку Потапова, Гришку Суханова, других стрельцов своего десятка. Гришка побежал звать обоих сынов сотника Михаила Пастухова вызволять из пытошной своего родителя, заодно кликнуть и пятидесятника Федьку Перемыслова с сыновьями, и иных стрельцов, кто рядом живет, да пятидесятников Хомуцкого и Торшилова упрашивать в командиры.

Пока стрельцы сватаживались на подворье Кузнецова, разбуженный Ивашка Чуносов с иными своими пушкарями, среди них его давний сослуживец Маркелов с северной наугольной башни, вместе с конными стрельцами Балакой и Сукиным первыми двинулись к воротам кремля. Караульные их остановили, помня наказ маэра Циттеля. Но Ивашка Балака вновь накричал на них:

— Да сказывал же я вам, что по слову воеводы едем за пушкарями, чтоб пораньше изготовить орудия для стрельбы в сторону Волги на случай нынешнего в день воровского набега казаков Разина! Пушки-то в степь смотрят, аль не знаете сами? А вы, дурные головы, пушкарям помехи чините! Казаки ждать не будут, пока ваш маэр выспится.

Караульные, обозленные тем, что их беспрестанно бранят, открыли запор, предупредив, чтоб в другой раз договаривались не только с воеводой, но и с маэром Циттелем.

— В другой раз так и сотворим, рейтары, — со смехом сказал Ивашка Балака, въезжая с Янкой Сукиным в проем ворот. — А ныне извиняйте за беспокойство… — И, поравнявшись с рейтарами, стрельцы с коней молча пали на них. Солдаты пытались было дать голосом знак караульным на башне, да пушкари их утишили добрыми затрещинами, заткнули им рты и прижали к стене. Тут в подмогу вбежало до сотни стрельцов, разоружили караульных, приказав рейтарам сидеть тихо, коль хотят быть живыми.

— Кто заголосит недуром, — постращал Митька Самара, нависая над повязанными рейтарами, — то и солнышка более в жизни не увидит! А теперь марш на башню, мы вас на запор закроем!

— Ну, братцы, — с волнением выдохнул Аникей Хомуцкий, обращаясь к сгрудившимся рядом стрельцам и пушкарям. — Заварили кашу, други, не на один день, давайте и хлебать ее дружно и до дна! Назад нам никакой попятки, да и не одни мы на Руси, поутру подступится к городу войско атамана Степана Тимофеевича. Мы к тому вас подняли, чтобы спасти наших сотников от погибели через воеводово предательство и злой умысел… Теперь десятками налетайте на караул в башнях, а вы, Никита и Митька, бегите к пытошной и вызволяйте сотников.

Митька Самара вскинул ружье, выстрелил в воздух, на звоннице Вознесенской слободской церкви ударил сполох — звонарь Трифон был упрежден о скором бунте.

— Братцы-ы! Вали к дому маэра Циттеля и воеводы Алфимова! — заревел во всю мочь пятидесятник Аникей Хомуцкий, вспомнив и свое сидение в пытошной астраханского воеводы Прозоровского. — Запрем зверюг в норах, чтоб и носа высунуть не смели! — И повел стрельцов на сражение. — Кто еще прибежит, разоружайте прочих рейтарских командиров! Хватайте детей боярских по домам, не давайте им сватаживаться в кучу!

Без малого две с половиной сотни стрельцов собрались по сполоху в кремле, бежали по одному и десятками со своими командирами, а спустя малое время через раскрытые ворота города ворвались в кремль и посадские люди с двух слобод, ведомые Пронькой Говорухиным да Ромашкой Волкопятовым. Вооружившись кто чем мог, посадские вместе со стрельцами окружили со всех сторон дома рейтарских командиров и детей боярских, брали где можно оружие и мчались дальше, кто к дому воеводы, кто к приказной избе, а кто и к губной, где висели на дыбе стрелецкие сотники…

Со сна перепуганный начавшейся почти под окнами стрельбой Прошка, звонарь соборной церкви, посчитав, что в город ворвались казаки Степана Разина, и памятуя наказ воеводы в таком случае бить сполох, вмиг взлетел на звонницу, полураздетый и без шапки, вслед за слободскими церквушками ударил в главный городской колокол, поднимая самарян сполошным звоном. Бил и пугливо поглядывал сверху, как в предрассветных сумерках толпы вооруженных людей растекались по кремлю, пыхая впереди себя огоньками выстрелов…

* * *

От колокольного сполоха воевода Алфимов, едва успевший задремать, взметнулся с постели проворнее молодого рейтара, в дверь втиснулся растерянный и напуганный холоп Афонька. В глазах смятение, всегда величавая ухоженная борода скомкана на левую сторону. Взмахнул рукой, с опаской выговорил:

— Стрельнул поначалу кто-то из ружья, батюшка Иван Назарыч, а теперь в набат колотят… Неужто разбойники к городу присунулись боем, ась?

Иван Назарович, и сам раскидывая умом — отчего учинился сполох? — спешно начал одеваться, морщась от еще не совсем зажившей пулевой раны в плече, сунул пистоли за пояс, велел и Афоньке облачиться, взять с собой саблю и пистоль для бережения.

— Поспешим в приказную избу, к рейтарам, кои там охрану несут… Эко колотят в колокола! Неужто и вправду накаркал чертов Волкодав? Послать бы кого, чтоб ему голову прострелили, — пришла мысль воеводе, — а то сызнова живым из могилы выскочит!

— Чу, батюшка Иван Назарыч, гвалт какой-то в городе! — ахнул холоп и замер у порога, прислушиваясь.

Воевода метнулся к окну, которое выходило на площадь перед воротами кремля. В туманных сумерках рассвета различил бегущих с оружием стрельцов, за ними всяко вооруженных посадских. Из толпы раздавались выстрелы по караульным рейтарам на башнях, доносились крики, но их заглушал неистовый гул соборного колокола.

— Кажись, взбунтовались стрельцы, батюшка Иван Назарыч! — Афонька, должно, с перепугу, не рассчитав и ткнувшись бородой в стекло, тоже увидел бегущих полураздетых рейтар. За ними гнались стрельцы и посадские. С той и другой стороны вспыхивали бледные огоньки выстрелов, на темную дорогу падали люди…

— Так и есть! Своровали стрельцы, чтоб им колючими ершами подавиться! Ах воры, изменники! Не успел я вас в колодки забить, — с сожалением выкрикнул воевода и повернулся к холопу: — Афоня! Беги в приказную избу к маэру Циттелю! Пущай рейтар да детей боярских спешно ведет на мой двор! За воротами укроемся! А там, глядишь, и подмога какая поспеет!

Воевода снял со стены ружья, проверил, заряжено ли, прикладом высадил стекло, прицелился. За могучим колокольным звоном выстрела этого в толпе вряд ли кто расслышал, но Иван Назарович видел, как один из посадских на всем бегу упал. Воевода торопливо перезарядил ружье. В горницу первого этажа, отбившись от разъяренных стрельцов и посадских, вбежало с полста детей боярских и рейтар под началом ротмистра Данилы Воронова. Увидев подмогу, Иван Назарович приободрился, отдал нужные распоряжения:

— Данила, вели рейтарам завалить двери и окна рухлядью! Половине встать у окон, прочим подняться на второй этаж для отбития огнем воровского приступа! Руби и бей изменников, солдаты, до кого достанете пулей, саблей или копьем! За великим государем служба не пропадет. Пали-и!

Рейтары залпом ударили вдоль улицы. Теперь их услышали и увидели, что шутки с засевшими в доме плохи. Стрельцы враз кинулись в укрытия, в ответ начали палить по окнам второго этажа воеводского дома. За углом толпа посадских с Пронькой Говорухиным и до полусотни стрельцов во главе с выпущенным из пытошной сотником Пастуховым схватились с рейтарами, у которых за старшего был маэр Циттель, покинувший приказную избу, чтобы прорваться к воеводскому дому, да некстати наткнувшийся на толпу бунтовщиков. Приметив сотника в изодранном исподнем белье, Циттель выметнулся из рейтарского строя с криком:

— Фор! Бунтофщик, получаль сфой смерть! — С десяти шагов, не далее, выстрелил из пистоля. Михаил Пастухов без единого стона, простреленный в грудь, рухнул к ногам своих сынов.

— Га-адина-а! — неистово взревел старший сын сотника Ивашка и, налетев на отпрянувшего маэра, с дикой силой рубанул его тяжелым бердышом. Крякнула, развалившись надвое, медная шапка, и маэр, разрубленный почти до пояса, свалился на землю, лишь на несколько секунд пережив жертву. — Кроши извергов, братцы-ы! — И снова бердыш Ивашки Пастухова зловеще сверкнул над головой.

Взвинченные до предела яростью боя, стрельцы и посадские со всех сторон навалились на рейтар, рубили их бердышами, саблями, пронзали вилами, сбивали ослопами. И сами падали, сраженные пулей или умелой рукой бывалого солдата. Но сила одолела силу, и около полуста рейтар, побросав оружие, упали ниц, выказывая, что не помышляют более о сопротивлении.

— Вяжите этих, посадские! — крикнул Алешка Торшилов, приняв команду над сотней погибшего Михаила Пастухова. Он осторожно провел ладонью по лицу — саднила щека: в драке рейтарская пуля жиганула, едва не отправив его к предкам! Но было не до раны, из воеводского дома густо летели пули. Он подал новую команду: — Стрельцы, окружайте дом воеводы! Разойдись по чердакам соседних домов! Палите по окнам прицельно! Посадские, не лезьте дурью под пули! Это вам не кулачная драка стенка на стенку. Там у воеводы обученные к бою солдаты сидят. Их только пулями да из пушки достать и побить можно!

Михаил Хомутов, в кровоподтеках на лице и с полувывернутыми на дыбе руками, опираясь на саблю, как на посох, догнал убежавших от губной избы стрельцов, поймал за плечо Митьку Самару, крикнул в ухо:

— Беги к Ивашке Чуносову на раскатную башню! Пущай пушку подошвенного боя нацелит на воеводский дом! Да как следует ударит по второму этажу, воеводе аккурат по зубам будет!

— Понял, Миша, понял! — прокричал в ответ Митька. Хотел было спросить, знает ли сотник о гибели Аннушки или нет еще, но увидел разгоряченное боем лицо давнего друга, решил, что не ко времени будет страшное для него известие, к тому же надорванного дыбой и муками. Без лишнего разговора кинулся к раскатной башне. За спиной гремели ружейные выстрелы, и непонятно было, на что надеялись обреченные? На какое чудо-избавление?

Митька взбежал по витой лестнице до первого ряда темных бойниц в тот момент, когда пушкари уже разворачивали пушку с надолбов на воеводский дом. Делали это неспешно, но толково и без суеты, чтобы кого-нибудь не придавить тяжестью в темноте.

— Вот молодцы! — похвалил их Митька Самара. — А то сотник Хомутов послал меня с тем же наказом. Давайте и я чем подсоблю.

— Не лезь, Митька, тут свои порядки, свой устав… — отстранил его Ивашка Чуносов, потом, широко расставя кривые ноги, сам навел пушку, поднес фитиль к протравочному отверстию.

— Имай, воевода, к завтраку наш блин горячий! Да не жадничай, и прочим достанется! — Пушка грохнула, подскочила, одного межоконного проема на втором этаже как не было! Полетели внутрь комнаты короткие бревна, куски стекла…

— Славно влепили! — Митька Самара от радости даже присвистнул, головой мотнул от удивления. — Еще разок, братцы, вдарьте Алфимову меж глазниц! То-то прыти у рейтар поубавится! Засвербят у воеводы ягодицы! Лопни мои глаза, если он через минуту не выскочит из дома, словно таракан ошпаренный!

— Во-о! Первый блин, да не комом! — похвалил сам себя кудлатый Ивашка Чуносов и, не отходя от пушки, следил, как подручные сноровисто пробанили ствол, загнали картуз с порохом, пыж, фунта на три ядро, еще один пыж забили туго.

— Митя, отойди чуток. — Чуносов рукой легко сдвинул в сторону крепкого, малость сутулого Митьку Самару.

— Бейте, пушкари! А я к стрельцам побежал имать воеводу нашего! — прокричал Митька, поворачиваясь к лестнице вниз. — У вас тут больно громко бабахает, уши даже заклинило…

Вторым ядром ударили в стену левее разбитого окна, снова завалив несколько бревен внутрь комнаты. Рейтары поняли бессмысленность дальнейшего сопротивления — так их всех без пользы службе перебьют из пушки! — побросав ружья и сабли, выпрыгивали из разбитых окон, через двери и с поднятыми руками шли через двор сдаваться стрельцам. Их вязали и отводили в наугольную глухую башню под караул, а там, как атаман Степан Тимофеевич их жизнями распорядится.

Пальба из воеводского дома затихла, стрельцы с ружьями наизготовку заполнили двор. Михаил Хомутов, собрав силы, крикнул в зияющие пустотой окна:

— Эй, воевода! Живой? Коль жив, выходи! Сами судить тебя не будем, пущай тебя судит главный казачий атаман Степан Тимофеевич! Выходи, не принуждай шарить по комнатам и вытаскивать тебя, ровно мокрого кутенка из угла!

Внутри дома послышались шаги, хруст битого стекла, и на крыльце, бросив к ногам саблю и разряженное ружье — кончился у воеводы порох, весь исстрелял! — показался Алфимов, без халата, без головного убора, даже не причесанный после сна: как вскочил с постели, так и к ружью… Митька Самара не удержался, крикнул с язвительной насмешкой:

— Глядите, братцы! Доспел воевода, вылез, аки червь из порченого яблока!

Ближние стрельцы рассмеялись.

— Где ротмистр Данила Воронов? — сурово спросил Пронька Говорухин, подступая к поникшему воеводе. — Обещал брат ему, что будет Данилка жрать землю за сбитую с Игнатовой головы шапку!

— Убит Данилка, покой праху его, — глухо проговорил Алфимов. — И верный холоп Афоня, должно, убит, нету его со мной… Перед Господом лишь виновен я, а не перед чернью, чтоб вам, воры и изменники, колючими ершами подавиться!

Михаил Хомутов зло сказал:

— Попервой сам своими проклятиями подавишься! Надо бы тебя на дыбу вздеть до прихода Степана Тимофеевича, чтоб повисел, как ты нас с Пастуховым вздымал, облыжно обвинив в измене великому государю! Государю мы не изменяли и не изменим, а вот таких лихоимцев-воевод да бояр с Руси повыдергаем с корнями! Вяжите его накрепко да сведите в пытошную, пущай посидит в подвале под запором и под караулом крепким.

Без привычного парика, со взмокшими залысинами, понурив долгое лицо, воевода смиренно, изнемогая от позора и сознания неминуемой гибели через день-два, пошел в губную избу, вознося молитвы к небу, чтоб грянули на город как можно скорее стрельцы великого государя и вызволили его из рук казацкого атамана Стеньки Разина.

Стрельцы и посадские обыскали весь дом Алфимова — не притаился ли где кто из рейтар или детей боярских в надежде потом уйти из города, бережно поднимали с земли побитых насмерть и пораненных товарищей, разносили их по домам. Сыновья сотника Пастухова сами подняли родителя и молча, не глядя по сторонам, направились к дому, где во весь голос кричали уже кем-то оповещенные вдова Наталья и сноха старшего сына Ивашки Агафья с двумя напуганными ребятишками…

За боем не враз приметили, как заалел восточный небосклон и порозовели края туч, и совсем нежданно с верху раскатной башни прогремел одинокий выстрел, послышался радостный крик:

— Плыву-ут! Струги Степана Тимофеевича к Самаре плыву-ут!

— Всех приказных изловить и под караул! — распорядился Михаил Хомутов. — С них опосля спрос будет. А теперь идем встречать атаманово воинство!

Сотник отыскал взглядом шустрого Алешку Чуносова — без него такой бой, вестимо, не мог пройти! — покликал к себе смышленого отрока, взял за плечо и сказал:

— Беги, Алешка, к отцу протопопу, от меня прикажи благовестить во все колокола по причине прихода в город рати атамана Степана Тимофеевича! Да пущай не отворачивается от праздничного благовеста, чтоб потом ему худа не сотворили. Опосля протопопа забежишь на мое подворье и скажешь хозяйке, что жив я и счастливо выскочил из воеводских когтей! К обеду дома буду… Ну, беги, что недвижным сусликом на бугорке встал!

Алешка Чуносов несколько раз хлопнул раскрытым ртом, словно лягушонок, ловящий верткого комара, зыркнул глазами на стрелецкого пятидесятника Хомуцкого — тот за спиной Хомутова сдвинул густые брови и поднес палец к сжатым губам, делая знак молчать, — растянул губы в улыбке, затараторил:

— Бегу, дядя Миша, бегу! — И пропал, вьюном врезавшись в толпу стрельцов и посадских. К Хомутову подошел Пронька Говорухин и с ним Ромашка Волкопятов, пожали руку, поздравили с освобождением из пытошной, погоревали о погибшем в сражении Михаиле Пастухове, а сами мнутся, переглядываются, видно было, что-то недоговаривают. Но расспрашивать, что у них на уме, времени не было. Спросил то, что сидело в собственной голове:

— Ката Ефимку изловили? Где он?

— Да где же ему быть? — поспешно ответил Никита Кузнецов. — Дома сидит. К нему стрельцы ворвались, а он за столом квас пьет. Не испугался нисколько, на угрозы этак засмеялся: «Нешто стоять городу без ката? — спрашивает. — Аль из вас кто это дело лучше меня знает? И кому из вас за мертвого воеводу на дыбу взлететь хочется? А я на городской службе. Велит воевода — казню! И атаман повелит — тако же кого надо казню… Пред человеком я последний, кто его слова в молитвах своих передает Господу!» С тем мы его и оставили, — негромко добавил Никита, — потому как и вправду без ката городу не быть, не в каждой сотне стрелецкой есть по Ивашке Чикмазу!

Уже в воротах кремлевской башни Михаил Хомутов, словно ткнувшись в неведомую преграду, остановился, схватил Никиту Кузнецова за рукав кафтана и резко повернул к себе. Не выслушав еще вопроса, Никита отвел глаза и поднял взор от городского частокола на легкую туманную дымку поверх дальних гор самарской излучины.

— Никита… в диво мне, отчего Анница к приказной избе не прибежала, когда я из пытошной вышел?.. И здесь, у ворот кремля, средь иных женок ее нет… Твоя Параня во-она стоит, и Параня Чуносова, и Еремкина Аленка со всеми тремя хлопчиками… А моей Анницы нет! Неужто приболела, а? Отчего мне не сказали сразу?

Никита сглотнул подступивший к горлу ком и не смог сказать ничего вразумительного, кроме нескольких несвязных слов. За него ответил более суровый по натуре Митька Самара. Ответил так, что Хомутов даже голоса его не сразу признал:

— Нету более… Аннушки, нашей любимицы…

Чувствуя, как деревенеет только что горевшее от плетей и пыток на дыбе тело, Михаил медленно, выпустив кафтан Никиты, повернулся к Митьке, не веря ушам своим, переспросил:

— Ты сказал, что… нету ее, а? Неужто без меня… случилось что? Ты почему молчишь, Митя? Аль съехала куда, оберегаясь от клятого воеводы? — Михаил хватался за соломинку, а в душе всплывало самое худшее предположение — «нету более ее…»

Митька силился выговорить роковое слово «убита» и — не мог, давясь, как и Никита, слезами: Аннушка для всех друзей Михаила была словно родной сестрицей. Ивашка Чуносов, нервы которого были покрепче, взял сотника под руки и тихо сказал:

— Убили ее, Миша… Какой-то злодей проник в горницу… Аннушка кинжалом отбивалась, так он ее тем кинжалом… Хоронили всем городом, еще до калмыцкого набега. — И едва удержал отяжелевшего враз Хомутова, который невидящим взором уставился пушкарю в глаза.

— Убили… кинжалом, — как из-под тяжелого льда, донеслись до Михаила его собственные слова. — Убили… мою Анницу! — Он говорил, что-то говорил ему пушкарь Чуносов, должно, поясняя, что и как было, но сквозь благовест соборного колокола, который стократ усиливался неистовым звоном в голове, Михаил более никаких слов различить не мог, ноги подкосились, и он обвис на руках товарищей…

Очнулся от холодной воды, которая хлынула ему в нос, в уши. Он захлебнулся этой водой, сделал отчаянный рывок, решив, что тонет, как когда-то тонула в реке Самаре его «русалочка».

— Ну вот, приходит в себя, — донеслись глухие незнакомые слова. — Трите виски, побрызгайте еще в лицо!

Михаил чихнул, сделал движение рукой, чтобы отстранить кого-то, понял, что не в воде плавает, а лежит на кафтане, брошенном на землю. Над головой, меж склоненных фигур друзей, розовое с голубизной небо… Наступал новый день, первый день жуткого одиночества… Михаил застонал, повернулся на кафтане сперва на бок, потом сел. Сознание вернулось к нему, и только благовест по-прежнему отдавался острой болью в затылке и в висках.

— Что встали? Надобно идти. Помоги подняться, Никита…

Чуносов и Кузнецов подхватили его под руки. Вокруг сочувственный шепот сбежавшихся к воротам женок. Этот-то бабий приглушенный говорок и привел Михаила в себя окончательно. Он сделал глубокий вздох, провел пальцами по лицу — пальцы мелко дрожали, щеки влажные, усы тоже — плачь с горя, сотник, люди не сразу догадаются…

«Нету Анницы, убили, а я жив зачем? — терзался черными мыслями Михаил и тут же сжался, как перед смертельной схваткой с невидимым пока, но весьма близким врагом. — Я знаю, кто убил мою „русалочку“! Знаю! И придет еще мой час поквитаться!»

Он оглядел молчаливо-суровых друзей, негромко сказал:

— Идемте, стрельцы, нас ведь ждут.

По дороге через город, чтобы отвлечься от горьких раздумий, Михаил снова замедлил шаг и спросил идущего рядом Митьку Самару, а сам еще раз окинул толпу вокруг себя внимательным взглядом:

— Что-то я сотника Юрка Порецкого на площади в кремле не видел. Да и стрельцы пятидесятника Аристова к нам не пристали, отчего? Неужто сторону воеводы держали и с нами бились?

— Порецкий дома сидит, — поспешил пояснить Митька Самара, стараясь смотреть не в глаза другу, а на то, как под дружными и красивыми взмахами весел вереницей шли к пристани изящные казацкие струги. — А пятидесятник Аристов невесть куда скакнул, но и на стороне воеводы его стрельцов не видели, должно, схоронились, казаков страшатся. Ох, какова сила Степана Тимофеевича, ежели только в передовой партии столько стругов!

Вышли к берегу, встали с огромной толпой, любуясь казацкими судами. На каждом поднят шест с маленьким знаменем. На переднем струге высоко поднят прапорец, а на нем шит шелком черный орел с распластанными крыльями, на носу дюжий казачина в малиновом кафтане нараспашку, под кафтаном белая рубаха с голубым поясом, за поясом сабля и два пистоля. Одной рукой походный атаман Роман Тимофеев держал древко прапора, во второй — казацкое копье, острием уткнутое в палубу.

— Он это, братцы! Мой давний товарищ по походам в Хвалынском море! Роман Тимофеев! А кто это пообок с ним? — Никита Кузнецов напряг зрение, и когда струги, развернувшись все разом к берегу, приблизились шагов на пятьдесят, ударил себя руками по бокам и возликовал: — Да быть того не может! Неужто Лукерья? Бывшая московская монахиня? Это она в кизылбашском городе Реште меня от верной погибели спасла! Ай да отчаянная казачка, видит Бог, я такую еще в жизни не встречал!

— Никита, поопасись восторгаться неведомой казачкой! — подшутил над дружком Митька Самара, помня рассказы Никиты о чудной монашке. — Часом не женка ли она теперь походному атаману, коль на его струге? Чтобы тебе не попасть впросак, а?

Никита смутился от насмешливого предостережения друга, снова посмотрел на Лукерью. За гомоном многосотенной толпы и разливистого благовеста она, естественно, не услыхала его радостного крика, но глаза ее, похоже, кого-то искали среди самарян. Вот легкие струги врезались носами в песок, толпа раздалась, пропуская вперед Хомутова, Хомуцкого, Балаку, Торшилова, Чуносова и иных самарских вожаков, из стругов пошли встречь им походный атаман Роман Тимофеев и его есаулы.

Михаил Хомутов медленно, словно все еще в полусознании, поднял руку, взывая к тишине, и под так и не утихнувший благовест с поклоном сказал:

— Кланяюсь через тебя, походный атаман, главному атаману казацкого и стрелецкого воинства Степану Тимофеевичу Разину городом Самарой и всем его служилым и посадским людом!

— Слава! Слава! Слава! — широко прогремело над Волгой, со стругов раздались дружные выстрелы пистолей. Крики казаков подхватили стрельцы и посадские нового вольного города.

— Спаси вас Бог, самаряне! Степану Тимофеевичу в радость будет такое известие! Он идет за нами на больших стругах в двух днях ходу. — Роман Тимофеев обнял Хомутова, и они троекратно поцеловались.

— Рад я, сотник, что именно ты встретил нас, о тебе я на Саратове еще прознал от верных людей, — растроганно выговорил походный атаман. Неожиданно из-за его спины выступил вперед смуглолицый казак, охватил Никиту Кузнецова за плечи, громко выкрикнул, сияя белыми зубами:

— Кунак Никита-а! Живой, брата, живой!

Не успел Никита опомниться, как оказался в крепких объятиях недавнего побратима. Не веря глазам своим, Никита стиснул Ибрагима так, что тот охнул, засмеялся еще радостнее:

— Узнал, кунак! Узнал Ибрагимку, да?

— Вот славно-то, встретились вновь! Желанным гостем в моем доме будешь, Ибрагимка!

— А что ж меня не зовешь в дом гостить, Никитушка? — неожиданно сбоку раздался грудной, прерывистый от волнения голос. Сердце дрогнуло у Никиты от радости и нежности, когда по-мужски сильные и все же такие ласковые руки вдруг легли ему на плечи, и Лукерья принародно, со смехом поцеловала его в губы. В черном камзоле, в малиновых шароварах, с легкой саблей и с пистолем за кушаком, Лукерья походила на казачка-отрока, за такового ее и приняли ближние самаряне, дивясь, чего это казачок целует их стрельца.

— Ох, озорница! — вспыхнул невольным румянцем Никита и, помня предупреждение Митьки Самары, с долей опаски поглядел на походного атамана, который стоял рядом и смущенно улыбался. «Должно, прав был Митька, вона как зарумянились щеки Романа. Не поругал бы потом Лушу!» — Жива-здорова, сестричка?

— Жива и в доброй памяти, потому как вижу здесь твоих товарищей, кто был в день твоего счастливого возвращения в Астрахань! — Луша с легкими поклонами глянула на бледного сотника Хомутова, на смущенно зардевшегося Митьку Самару, прочих стрельцов его десятка, кто был приглашен тогда в дом астраханского стрельца Оброськи Кондака на дружеское застолье.

— А где же твой суровый тезик Али? Опять сбежала, непоседа? То из монастыря божьего, то из монастыря тезикова!

— Так и не смогла простить ему обмана, Никитушка, — пояснила Лукерья, не отпуская его руку, когда вновь прибывшие и самаряне кучно пошли от берега к городу и посадам. — Ведь он мне богом своим поклялся, что свез тебя в Астрахань к воеводе… А он, нехристь, продал тебя в каторжные работы… Пущай еще спасибо скажет, что не прирезала в ярости, когда он запер было меня в комнате, чтоб с тобой не сошла… А чья это женка так сурово на меня сощурила глаза? Никак твоя красавица Параня? Это ее ты в беспамятстве то и дело кликал, да?

Лукерья каким-то особым женским чутьем уловила на себе настороженный взгляд Парани, которая сквозь толпу приблизилась к мужу. Никита подвел Лушу к женке, невольно смущаясь, сказал:

— Вот, Параня… Помнишь, я тебе сказывал о Лукерье, в кизылбашском городе?.. Это она меня спасла от позорной смерти!

Параня кинула на бывшую монашку еще более тревожный взгляд, на полных щеках загорелся румянец, но в знак благодарности за спасение мужа нашла в себе силы улыбнуться и отдать поклон отчаянной казачке. Лукерья ответила ей таким же глубоким поклоном. К Паране подошел Ибрагим, бережно взял под руку, зацокал языком в восхищении:

— Ах, Никита-а! Ах, кунак! Продай мне свою красавицу, а! Коня отдам, лодку отдам, саблю, ружье, все отдам…

— Кафтан отдашь, штаны, рубашку отдашь, как голый ходить станешь? — со смехом подхватил Никита и добавил: — Нет, кунак Ибрагим, Параню я за все сокровища шаха Аббаса не отдам!

Параня опустила глаза, благодарно улыбнулась Никите — по его рассказам признала и она кизылбашца Ибрагима, тихо сказала:

— Зови, Никитушка, друзей в дом гостевать. А я поспешу стол собрать на скорую руку.

Лукерья после недолгого колебания обратилась к ней:

— Дозволь, сестрица Параня, и я с тобой пойду? Столько лет не стояла у русской печки, по нашей стряпне истосковалась. А ведь умела когда-то готовить.

Параня с ласковой улыбкой на полных губах протянула ей руку, и они ушли.

Разбирая по домам казаков, многие посадские отходили от толпы в стороны, и в город походный атаман вошел в окружении не более полусотни своих самых близких сподвижников. В городовых воротах он вдруг вспомнил, взял Михаила Хомутова за локоть и спросил с явным беспокойством:

— Как же мы все забыли-то, а? Что стало с атамановым посланцем? С Игнатом Говорухиным? Ночью в чужой лодке пригнали ко мне двое казаков и сказали, что похватали их товарищей воеводские псы-доглядчики! Неужто сгубил их воевода? Тогда и ему не жить!

К Роману Тимофееву протиснулся Пронька Говорухин, назвался:

— Я брат Игнату. Только что бегал к кату Ефимке дознаваться, что стало с братом? А он речил, что подлый Ивашка Алфимов повелел закопать его живьем в землю!

У походного атамана потемнели голубые глаза, недобро зашевелились длинные усы, показывая, что и вспышка гнева недалека:

— Коль так, воевода, берегись!

Михаил Хомутов отыскал взглядом пушкаря Чуносова, спросил об Игнате Говорухине:

— Где Волкодав? Ты же говорил, будто видел его.

— Живой, живой, — начал было Ивашка Чуносов, но нетерпеливый Пронька схватил его за плечо и пытался было встряхнуть кряжистого пушкаря.

— Неужто жив братка? Где же он, сказывай!

— Перед самым сражением с рейтарами я как мог покормил его и укрыл надежно, вот вместе с пушкарем Ивашкой Маркеловым, — и Чуносов указал на пожилого, но крепкого еще пушкаря с маленькими хитрыми глазками под лохматыми сивыми бровями.

— Веди его сюда, Игната, — распорядился Роман Тимофеев. — Надобно о здоровии справиться…

— Да как его вести, атаманушка, коль он в земле! — в смущении развел руками Чуносов.

— Как это… в земле? — Атаман потянул к себе пушкаря крепкой рукой. — Неужто — захоронен? Так ты ж речил только что, будто покормил его! Ничего в толк не возьму!

— Живой, да на воле токмо голова торчит, — пояснил Ивашка Чуносов. — Так воевода-антихрист повелел его казнить мучительной смертью.

— Ну-у, воевода! Сам себе ты могилу вырыл! Только не по голову, а и с макушкой! — И к пушкарю со строгим наказом: — Веди нас и покажи, где Игнат!

Шумной толпой поспешно прошли через город, пересекли площадь, вошли в кремль, приблизились к суровой раскатной башне.

— Вот он, — сказал Чуносов и рукой указал на засыпанное свежекопаной землей место около угла башни, под срезами толстых серых бревен. Рядом в растерянности хлопал себя по бокам и топтался чернявый и длинный Пронька Говорухин, несвязно бормоча:

— Братуха, а братуха, где ты?..

Сколько ни оглядывались, видели огромный, ведра на три, опрокинутый чугун и ничего более.

— Пронька, берись с того боку, — попросил Ивашка Чуносов.

Вдвоем подняли, отнесли чуть в сторону чугун, и у всех вырвался невольный вскрик ужаса: на земле, казалось, лежала одна темноволосая голова, расстелив бороду перед собой. Глаза у головы были закрыты пожелтевшими уже веками.

— Игна-ат! Да что же с тобой этот изверг сотворил! — невольно вырвалось у атамана, и он руки сцепил на груди, хрустнув толстыми сплетенными пальцами. Рядом с головой брата упал на землю и распластался Пронька. Осторожно тронул закрытые глаза, словно желая проверить — жив ли Игнат, заторопился:

— Братуха, ты живой? Слышь, это я, Пронька!.. Матушка вся извелась, не ведая, где ты, отчего утром в дом не воротился…

Игнат открыл глаза и снова зажмурил, попытался, видно было, сделать глубокий вдох, да земля не дала. Снова моргнул воспаленными веками, вскинул пристальный и недоверчивый взгляд на голову брата, которая так же будто лежала на земле, бородой к нему, прошептал чуть слышно:

— И тебя, Проша, воевода… прикопал?

— Да нет, братка, нет же! И тебя сейчас откопаем! Нету больше воеводы в городе, вот, перед тобой атаман Роман Тимофеев сам стоит, и казаки, и стрельцы…

Игнат пришел в себя, посмотрел на брата, на частокол ног вокруг его головы, с трудом, но уже погромче сказал:

— А я уже думал, что там! Голоса ваши слышу, а думаю, что ангелы с бесами спорят, куда меня втащить. Когда началось сражение, пуля вдруг о чугунок звякнула, у самого носа в землю клюнула, малость не в шею впилась… Тяжко в родимой мать-земле… Непривычно из нее торчать… словно репа перезрелая.

Походный атаман склонился к своему посланцу, как ребенок, погладил по голове, утешил:

— Потерпи малость, друже. — И обратился к стрельцам: — Принесите лопаты, скорее же.

Через минуту в три лопаты бережно начали со всех сторон откапывать Игната. Он, не в силах перебороть нервную дрожь в голосе, пытался шутить, косясь на сверкающие лопаты перед глазами и на комья земли, которые отбрасывали стрельцы подальше:

— Как навалили пушкари тяжкий чугун поверх моей головы… тут я и сказал себе: вот, Игнат, и терем-теремок тебе сотворили! Ежели побьют пушкарей в драке, никому и в голову не придет шевельнуть такую тяжесть… тут тебе и погибель! Хорошо еще, вороны глаза не выклюют, а бродячие собаки альбо крысы носа не отъедят!

— Ничего, Игнатка, слава Господу, что жив остался, — утешал Роман Тимофеев. — Изопьет из этой же чаши свою долю и лихой самарский воевода! — А у самого желваки на скулах взбугрились. — А тебя стрельцы с братом Пронькой спроводят в баню, отмоют, к женке сведут… Тутошние старухи, которые травами врачевать могут, подправят тело. Опосля предстанешь перед Степаном Тимофеевичем, ему все обскажешь о воеводе, он и воздаст Алфимову.

— Ну-ка, брат Игнашка, давай мы тебя, будто репку, как сказывал сам, тянуть почнем, — негромко проговорил Ивашка Чуносов, когда обкопали достаточно и пошла земля не так крепко утоптанная ярыжками. Вместе с Пронькой они взяли его под руки поудобнее. — Напряги ноги, чтоб жилы не потянуло. Вот та-ак! Долго жить будешь, брат посадский староста, коль с того свету счастливо воротился. Мы тебя и до бани доведем помаленьку…

Весь в земле, в изодранном исподнем белье, измученный Волкодав потащился с помощью брата и пушкаря из кремля, кто-то успел подогнать телегу с ворохом сена, кинули рядно, Игната положили на сено и повезли к берегу реки Самары, где среди густо слепившихся посадских бань была у него и своя.

— С воеводой говорить будешь, Роман? — спросил Михаил Хомутов, поглядывая, как стрельцы дружно заваливали глубокую яму, из которой только что торчал Говорухин. — Допытать бы его… о душегубстве как следует.

— Пущай с ним атаман Степан Тимофеевич беседует! — отмахнулся от такого занятия походный атаман. — Мне с обеда гнать струги дальше, к Белому Яру, а опосля к Синбирску. Надобно разведать о тамошних силах, не прибыл ли воевода Урусов из-под Казани, как о том в Саратове слух был среди стрельцов. Не зря же и воевода Милославский от себя спосылал стрельцов о нас дознаваться. Думается мне, сильные царевы рати ждут Степана Тимофеевича, в том числе и московские полки. Будет крепкая драка, брат Михаил, потому и надо хорошенько пообедать, — шутливо закончил этот серьезный разговор атаман.

— Позвал бы я тебя, Роман, с твоими есаулами к себе, да… пуст мой дом… Покудова был я в Саратове, кто-то руку на мою Анницу поднял… Убили ее кинжалом, вурдалаки.

Есть у меня догадка, кто это сотворил, да надо знать наверняка.

Роман Тимофеев взял Хомутова за оба плеча, повернул лицом к себе. Его ласковые голубые глаза с участием глянули в лицо сотника, он тихо сказал, словно тяжелобольному человеку:

— Прости, друже, что сразу не смекнул о твоем горе… Видел, что не в себе ты. Кругом радость, а у тебя будто душу вынули. Шепнул мне Митька Самара, что висел ты у воеводы на дыбе, думал, и печаль от той боли… Ужо будет воеводе от атамана и село и вотчина, чтоб его вело и корчило! Всякому петуху свой час в суп прыгать!

— Верно говоришь, атаман, — подал голос сбоку Митька Самара. — Всколыхнул Бог народ, напоит народ воевод!

— Так и будет, други! А тебе скажу, Миша, — горюй! Не стану говорить зряшние слова, чтоб не тужил, дескать! Разве можно по женке не тужить? Токмо не уходи одиноко в угол, тараканы и те кучкой держатся. На людях зеленая тоска стократ бессильнее… А касаемо обеда… — Атаман огляделся вокруг, глаза его заискрились. Он провел пальцами по пушистым усам в отлет, сказал с хитринкой: — Да вот давний наш знакомец Никита-а ежели пригласит, то у него и отобедаем! У меня на струге не так давно под Дербенем пиво пил, теперь нас угостит!

Никита с поклоном пригласил атамана и его есаулов к себе. Роман Тимофеев повернулся к прочим казакам, которых разбирали по домам горожане, уведомил:

— Ну, братики, три часа вам на еду и на роздых! С тутошними девицами познакомитесь чуток попозже, когда всех бояр побьем и со сватами сызнова на Самару приедем! Вот тогда и свадьбы гулять будем, а нынче некогда! И чтоб у меня без баловства. А через три часа чтоб всем сидеть в стругах. Ступайте! — И сотнику Хомутову: — Миша, идем и ты с нами, позрим, чего там Никитова Параня да Луша наготовили к обеду.

Михаил с печалью отказался от приглашения:

— Я еще с похода дома не был… Там теща одна, в слезах. Вы идите, гуляйте, братцы, а мне Богу помолиться надо, по убиенной моей Аннице…

Роман Тимофеев понял его, еще раз обнял за плечи, сказал душевно:

— Хорошо, Миша, побудь дома. А на берег приходи, нас в поход проводить. Договорились?

Михаил Хомутов молча поклонился друзьям и тяжело побрел к осиротевшему дому.

Заглянув на кухню, Никита поразился: на сковородках шкворчало мясо, приправленное луком, допревал в открытой печи большой чугун с кашей, а Параня и Лукерья, обнявшись, сидят на лавке бок о бок и концами цветастых платков заплаканные глаза вытирают.

— Вы что это, Параня, в слезах-то?..

Параня проворно вскочила на ноги, смущенно улыбнулась, Луша, вскинув черные брови, как всегда придав красивому лицу насмешливое выражение, лукаво подмигнула и со встречным спросом:

— О-о, прилетел уже к родному гнездышку голубок синеглазый, заворкова-ал!

— Все слетелись, Луша, и голубки и соколы, рты пораскрывали, есть просят, — ответил Никита, краснея от прямого, озорного взгляда теперешней казачки. — Вам подсобить?

— Иди-иди, Никитушка, к дружкам… Мы тут маленько повздыхали. Сей миг стол накроем. — Параня заспешила, глянула на сковородку. — Ну, Луша, давай докончим свои кухонные дела…

После обеда женки ушли с порожней посудой, сытые казаки поковыляли к стругам, Ромашка Тимофеев, слегка порозовев от выпитого пива, тронул Никиту за локоть, удержал за столом. Отведя светло-голубые глаза в сторону, словно ему говорить было невмочь, негромко произнес:

— Беда прямо с Лукерьей получается, брат Никита, беда, да и только. Видишь, глаза у нее малость заплаканные? И отчего бы, ты думаешь?

Никита посмотрел с тревогой в напряженное лицо походного атамана, забеспокоился:

— Неужто казаки девку обижают? Одна ведь…

— Ну-у, к такой не всяк и подойти посмеет. — Ромашка хохотнул, вспомнив недавно бывшее. — В Царицыне один неказистый карюзлик[125] лапнул было Лукерью пониже спины… Так она саблей в один миг снесла с него шапку и клок волос с маковки! Охальник не стал дожидаться второго замаха, как семь чертей его с горы сдули…

— Так что же за беда с Лушей? — не понимал Никита. — Средь своих, не у кизылбашцев, хоть и там не в плену у тезика жила…

— Луша теперь за себя постоять может, и саблей рубит, как заправский казак, и глаз верный, сам учил из пистоля стрелять! — И неожиданно выговорил то, что смущало или мучило походного атамана: — По тебе тоскует Луша, вот что за беда, брат Никита.

Никита так и упал на лавку, растерянно улыбнулся, похожий на ослопом оглушенного здоровяка, руками развел в крайней степени смущения и недоумения:

— Да что же это? Ведь и видел ее только хворый, пальцем не смел тронуть. Она с озорным, бывало, смехом, а меня от болезни коленки не держат… А как малость оклемался, ее тезик к дому воротился, глаз с меня не спускал. Да и верен я Паране, видит Бог! От греха, должно, и увез меня тезик, обещая Луше доставить в Астрахань к воеводе… Что же делать-то, брат Роман?

Роман, прислушиваясь к глухим женским голосам на кухне, добавил еще к сказанному:

— Как вверх по Волге пошли, так они с Ибрагимом только о тебе и говорили да гадали, дома ты, да каков теперь ты, да не встанешь ли со своими стрельцами супротив них на сражение… Что же делать, Никита? — в свою очередь спросил Роман и опустил глаза на толстые пальцы, сцепленные в огромный кулачище.

Никита, чувствуя, что и у него запылали от волнения щеки, беспомощно пожал плечами:

— Право, не знаю… Не мусульманин же я, двух женок в доме держать. А нештто я Параню с детишками брошу одних?

Роман, соглашаясь, от себя добавил:

— Таких, как твоя Параня, Никита, на земле не много, их не бросают… Тебе одному скажу по совести: люба мне Луша! Ох и люба! Да она ко мне — ровно к старшему брату. И к Ибрагимке тако же, средь казаков его «братцем черноусым» кличет. А все за то, что тебя из неволи тако же, как и сама, единожды вызволил. Теперь вот думаю, брать ли ее с собой под Синбирск? И кто знает, как поход вообще сложится. Не зря у казаков говорят, что ни моря без воды, ни войны без крови не бывает… Страшусь за нее, Никита. В сече мало ли что может случиться, не за всякой пулей доглядеть успеешь!.. Сгибнет молодая девка, без пользы снесут рейтары голову. Не для драки же она на землю явилась! — И посмотрел Никите в глаза, словно от того зависела судьба его самого и Луши. — А может, в Самаре оставить Лушу, у твоего дома? Пущай покудова побудет, а? — Роман снова посмотрел на задумавшегося Никиту. — Когда все закончится, утихнет свара противобоярская, кто уцелеет, то съедемся сюда, сядем в кружок да потолкуем о дальнейшем житье-бытье… Как мыслишь, брат Никита?

Никита в полной растерянности вскинул глаза на иконостас, перекрестился:

— И я бы так рассудил, Роман. Но пущай сами решают, она да Параня. А ты Луше скажи, что в поход ей под Синбирск идти негоже… А может, об этом они на кухне уже говорили до нашего прихода… Обе в слезах сидели на лавке. Может, что и порешили, да я не спрашивал, — вздохнул Никита, поглядывая на закрытую кухонную дверь.

— А-а-а, — протяжно выговорил Роман, беспомощно уронив ладони на колени. — Может быть… Луше скажу все ж, чтоб тут осталась. А тебе поведал, чтоб ты знал… И остерегал бы ее от дурной чьей руки. Свою-то первую женку я не уберег… Из хвалынского похода воротились мы, а ее хворь унесла. Сказали шабры, будто поскользнулась на льду Груня, разбилась до смерти… Так и померла, меня все к себе кликала… проститься, знать, хотела. Потому и понятно мне горе сотника Хомутова, свое не отболело еще… Ну, обнимемся, брат, всяко может случиться, не на пир к синбирскому воеводе званы, мало ли что… можем и не встретиться более.

— Идем, Роман, провожу тебя до Волги. Да к встрече Степана Тимофеевича готовиться будем.

На берегу казаки уже разместились по своим стругам, подняли мачты, поставили паруса, благо задул попутный ветер.

— Ну, с Богом! — вместе со всеми вослед легким судам крикнул сотник Михаил Хомутов, взмахнул шапкой, и, словно по его взмаху, на звонницах вновь дружно и празднично заблаговестили.

— Прощай, кунак Никита-а! — в последний раз Ибрагим обнял Кузнецова, прижал к груди. — Ждем вас с большим атаманом! Ай-да-а! — И уже почти по колена в воде, догнал и влез к своим казакам.

Никита искал глазами на головном струге с прапором легкую фигурку в черном кафтане и в малиновых шароварах, но уже было трудно кого-то вообще различить.

«Должно быть, постеснялась при всех попрощаться, — решил Никита и вздохнул, не зная, какое решение приняла Лукерья. — Мы с Романом стояли, а она от нас неприметно на струг с другими казаками поднялась… Сохрани ее, Господь… Не женское это дело, а вот поди ты, ввязалась, отчаянная голова! Должно, нравом удалась в своего родителя, бывшего храброго ратника и воеводу князя Данилу».

Никита подошел к Михаилу Хомутову, встал рядом, молча глазами провожали легкие под парусами струги. Михаил тихо сказал:

— Интересно, велика ли сила у стрелецкого головы Афанасия Козинского на Белом Яру? Что-то он с нами не хаживал ни к Астрахани, ни к Саратову! Как крот в норе отсиживается.

— Все они, воеводы да головы стрелецкие, на один манер сляпаны — лихоимничать в свою корысть да стрельцов под себя кабалить сверх всякой меры, — поддержал Никита. Еще постояли, пока струги не отплыли версты на три. Самаряне начали расходиться по домам — натворили дел в родном городе, надо посидеть теперь, поразмыслить, чтоб поутру начать новую, как им казалось, жизнь.

— Пошли и мы по домам, — забывшись, привычно сказал было Михаил Хомутов и тут же сменился в лице: дом его пуст! Даже Аннушкина родительница не соглашается жить с ним в доме, страшась места, где ее дочь погибла такой страшной смертью, собралась и ушла в старый дом на слободу к меньшому сыну.

Никита заметил тоску во взгляде друга, обнял его за плечи, повел с собой.

— Идем, Миша, посидим у меня, пива попьем. Мой старшой шустряк Стенька, покудова мы управлялись с рейтарами, собрался и под обрывом у Вознесенской слободы полную кошелку раков наловил! Здоровые раки, черт побери! Параня свеженьких из чугуна вынет!

— Пошли, Никита… Теперь я, как кукушонок бездомный. К себе ночевать идти страшно… Теща ушла, а я в забытьи да в слезах, чего там от тебя таиться, лег было в кровать, лишь сапоги снял, а так и не раздевался даже, рубашку после пытошной и то не сменил… Так, знаешь ли, лежу с закрытыми глазами, а мне все чудится, будто шаги Аннушкины по горнице, легкие такие. Раз очнулся от полусонного забытья да как крикну: «Анница, ты куда пошла?» Сел на кровать, а волосы — веришь ли? — на голове зашевелились! Чую, шаги еще в сенцах и там затихли, будто дверь тихонько при этом скрипнула…

Михаил Хомутов провел пальцами по лицу, словно бы сгоняя с себя страшное наваждение.

— Знать, Миша, то ее душа к тебе приходила проститься, покудова ты дремал… Посмотрела и ушла, — с уверенностью высказал свое предположение Никита, и у самого, похоже, волосы под шапкой шевельнулись от услышанного. — Видела, что ты по ней тоскуешь, верность блюдешь, теперь дом в покое оставит… Может, пока у нас пожить, денек-другой, а?

— Нешто я успокоюсь, покудова того изверга не отыщу и не воздам ему… — выдавил из себя Михаил, грузно выбираясь из приречного песка на слободскую дорогу, тоже пыльную, но по ней идти все же гораздо легче.

— Надежно убивец схоронился, — посочувствовал Никита. — Где теперь его сыщешь?

— Вещает мое сердце, друже Никита, — с какой-то упрямой уверенностью продолжил Михаил, сам непроизвольно отвечая на сочувственные поклоны встречных посадских, которые долгими взглядами провожали его и Никиту по улице, — что воеводы Алфимова рук это дело… Хоть на огне жги меня, а дорублюсь, как тот упрямый топор, до истины — его рук дело! Упреждала меня Анница, что прелюбодей ходу не дает, и я остерегал его крепко, перед саратовским походом, чтоб не лез со своими медовыми речами… Еще и Яшка Брылев при том разговоре был!

Никита, пораженный услышанным, сочувственно посмотрел на Михаила, у которого за эту ночь щеки из румяных стали бледно-зелеными, в сомнении покачал головой:

— Неужто осмелился? Даже после предупреждения не угомониться, это кем надо быть? Хотя…

— Может, не сам влез, может, кого подговорил за большие деньги да послал за Анницей к себе привести, не словами, так силой… А она за кинжал ухватилась, начала отбиваться да еще и заголосила!

Никита вспомнил, что татей, как рассказывал Ивашка Чуносов, на подворье действительно было двое. И он согласился с Михаилом, добавил в изрядном смятении:

— Ивашка Чуносов сказывал, что без малого всех самарян перещупали, а никого, пулей стрелянного, не сыскали. Должно, убивец и его подручный в ту же ночь сошли с Самары… Ну, брат, вот и дом наш, идем в горницу.

Никита толкнул рукою дверь в переднюю и встал у порога. Михаил, ткнувшись ему в спину, с недоумением спросил:

— Ты чего застрял? Мне ступить некуда!

Посреди передней в сарафане с узорами, с красиво прибранными под повойник волосами, с дорогими бусами на загорелой тонкой шее стояла и улыбалась… Луша.

— Молодец, послушала совета атамана… — Никита, глянув в настороженные глаза Парани, которая стояла за спиной Луши, улыбнулся женке, шагнул вперед, пропуская сотника. — Параня, а я второго гостя тебе привел!.. Проходи, Миша, давай кафтан повешу.

Михаил вскинул взгляд на смуглолицую, с большими синими глазами красавицу, которая улыбалась Никите и его товарищу так просто, будто родным, сказал тоже обыденно, словно видел ее здесь не первый раз:

— Умаялись, поди, с гостями, а? Покоя от нас нет, ходим да ходим… Возьми, кума Параня, метлу да помети нас за порог!

Параня руками всплеснула от таких слов, подхватила малых девчушек — хватит за столом сидеть, марш в свою горницу! — вернулась со словами:

— Как же я вас всех погоню-то? — с ударением на «вас всех» проговорила она. — Вот у Луши вовсе никакого дома нету! Куда ей голову-то приклонить? Да и ты, Миша, один… нету моей подруженьки Аннушки… — а в глазах непрошеные слезы выступили. Параня, собрав всю силу воли, сдержалась, не расплакалась навзрыд, только тяжко всхлипнула раз-другой. — Негоже и тебе, кум, одному дома сычом сидеть, гостюй у нас, коль хочешь.

— Что-нибудь придумаем, Параня! — весело и как-то невпопад сказал Никита, потирая руки, попросил в горницу подать пива, сварить в крутой соли утренних раков, а ежели сыщется еще и сушеная рыбка, то и дивно будет.

Разделись, перед маленьким зеркальцем, привезенным Никитой из кизылбашского похода, вмазанным в печи, пригладили волосы, прошли в прибранную после недавнего обеда горницу, куда из-за перегородки доносились приглушенные детские голоса — Стенька «воевал» с меньшими сестричками. Параня внесла им пиво в облитом кувшине, две кружки, сушеные рыбины.

— Раков я кинула в кипяток, скоро будут готовы, из чугуна сами раков выловите! Вы пируйте, а мы с Лушей на часок-другой сбегаем в одну избу, покалякаем… Дела у нас!

— Ишь ты-ы, у них дела-а! Нет, чтобы около мужа посидеть, за кумом поухаживать. — И полушутя-полусерьезно постращал: — Только помните, молодухи, как наставляют мудрые старцы: винца пролитого не подклевать, чести утерянной не воротить!

Параня лукаво погрозила пальцем.

— Никита-а, кунак! — передразнивая Ибрагима, нараспев ответила Параня. — Не примеряй свой кафтан на чужие плечи, может и по швам затрещать!

Никита смутился от намека, глянул на беззаботно смеющуюся Лукерью — и она смекнула, в чей огород камешек брошен, — счел за благо далее с женкой не препираться.

— Ну идите, коль надумали. Не обидел бы кто, ныне в Самаре куда как неспокойно.

— Луша не с пустыми руками идет, хотя и в сарафане, — примирительно сообщила Параня и оставила в горнице мужчин одних.

Сидели долго, неспешно говорили о былой стрелецкой жизни, прикидывали на завтрашний день, гадали, чем может обернуться великое возмущение казаков, стрельцов да черного люда супротив ненавистного боярства.

— Вона, еще до астраханского похода слыхал я как-то от нашего протопопа Григория, а он человек книжный, что и в аглицком королевстве не так давно, лет с двадцать тому, тако же народное возмущение было, — вспомнил Михаил Хомутов, потягивая прохладное пиво. — Тамо так же простой атаман дотянулся-таки саблей до королевской головы и срубил. Кажись, того короля, как и нашего маэра покойного, Карлом называли… Ну, а наш Степан Тимофеевич куда умнее того аглицкого атамана! Он не супротив великого государя! Пущай тот себе царствует! Но лихоимцев-бояр надобно окоротить! И с Москвы согнать, воевод с городов повыбить! А вместо воевод избрать по казацкому примеру атаманов. Так и в прелестном письме от Степана Тимофеевича писано… Жаль Мишу Пастухова, убил его подлый Циттель! Добрый был бы на Самаре атаман, эх! Пьем, Никита, в упокой его души. И тех, кто сгиб от рейтар…

— Помню о прелестном письме, Миша, Игнат Говорухин читал нам его… Завтра в соборной церкви прочтем всенародно. — Никита глянул за окно, передернул в удивлении бровями. — Гляди-ка! Уже и к вечерне отзвонили, а наших женок что-то не видно? Загуляли у кого-то в гостях. Может, у твоей соседки Парани Чуносовой сидят? Малость посидим, да и выйти навстречу надо бы…

— Пойду и я к себе в стылую избу. Как ни то, пива набравшись, сосну. — Михаил печально улыбнулся. — Все ж в кровати, а не у воеводы на дыбе, хотя там куда как тепло и людно! Бр-р, до сих пор все жилы в плечах ноют. Должно, и сабли в руках толком не удержу, случись какой драке быть этими днями… Теперь бы в баньку, отпариться, да сил нет топить. — И он тяжело, малость охмелев от вылитого, встал из-за стола.

— Эх, куриная моя голова: — Никита в огорчении хлопнул себя ладонью по лбу. — Что же я сам-то не докумекал о бане! Ведь и вправду, мы-то с похода отмылись, а ты… Куда проще-то! Стоит баня рядом с избой, дрова наготовлены, — и Никита полез из-за стола, засуетился. — Один час, Миша, давай еще посидим, я мигом растоплю баню, тут дел на минуту…

— Да нет, кум, стемнело. Покудова разгорится да прогреется… Завтра уж сам протоплю, — уставшим голосом отговорил Михаил друга. — Отмоюсь заодно и от саратовского похода, и от воеводской пытошной… У всех воевод так ведется, — с трудом, морща лицо из-за боли в плечах, проговорил Михаил, одеваясь с помощью Никиты, — на деле человек прав, а на дыбе виноватым окажется! Ох, стонут мои жилочки! Особенно в правом плече, — не стерпел Михаил, опуская руку вниз. — Повисит так человек день-два, и любой грех на невинную душу возьмет. Эх, дела-а!

— Твоя правда, Миша. — Одев сотника, Никита проворно и сам оделся. — И так бывает, что грех с орех, а ядро с ведро! Как воевода удумает, так то ядро и раздует! И ложится человек головой на плаху… Ну, коль прозевали мы ныне с баней, то хотя бы провожу тебя до дома. И вправду темновато уже на улице, а народец всякий у нас. Где ни то да может вывернуться затаившийся ворог из детей боярских, не все, может статься, поштучно перебраны стрельцами и под запор посажены…

Никита, затянув поверх кафтана кушак, взял ружье, проверил пистоль, повязал саблю. Наказав старшему Стеньке запереться в доме и никого не пускать, вышел во двор. Сквозь редкие облака светила едва поднявшаяся луна, по улицам в одиночку и группами бродили горожане, посадские, все еще никак не пришедшие в себя после утренних событий. По трое проезжали караульные стрельцы — это от пятидесятника Аникея Хомуцкого наряжены, как они договорились еще заранее, в следующую ночь будут в карауле стрельцы от Алексея Торшилова. Так-то спокойнее и городу и горожанам.

Вдруг Михаил ухватил Никиту за руку и встал, напуганный или пораженный до крайности.

— Позри, что это, а? — Голос от волнения подсел до еле слышного, так что Никита приблизил к нему свою голову, ружье снял со спины, вглядевшись в подзаборные заросли.

— Где это?

— Да не по улице, а в моем доме! Видишь, свет в кухонном окне! Видишь? Или я с ума начал сходить…

— Неужто влез кто? — Никита взвел курок ружья, крадучись подошел к забору. — Может, теща по какому пустяку воротилась? — высказал догадку Никита, осторожно тронул рукой калитку. Калитка была прикрыта, но изнутри не на запоре. Вошли во двор, обходя крыльцо, прокрались к окну — сквозь щели меж досок ставни свет виден, а кто на кухне, не разглядеть.

— Идем, Миша… На вот, на всякий случай от греха мой пистоль, заряжен.

Поднялись на крыльцо, стараясь ступать на носки, открыли дверь в сенцы. Михаил по-хозяйски впотьмах на ощупь нашел ручку, рванул дверь на себя. Никита вскочил в переднюю с ружьем на изготовку… и чуть не выбранился вгорячах:

— Ах, чтоб вас… леший тако же в чащобе напугал! Вот так пешкеш[126] нам с Мишей! Вы что здесь засели, а?

В избе все было вымыто, вычищено, прибрано. Пахло свежими щами, овсяной кашей с салом, за сияющим самоваром сидели Параня и Луша. Ойкнув при появлении Никиты с ружьем, женщины прыснули озорным смехом.

— Ой-ой! — откинулась Параня на лавку. — Богатыри-аники! Ухватили в плен баб, теперь от великого государя гадают себе награду получить!

Смущенные, мужчины прикрыли за собой дверь, Никита поставил ружье в угол. Михаил отдал ему пистоль, спустив потихоньку курок, начал было снимать кафтан с помощью Никиты.

— Везет нам, Миша, — посмеялся Никита, оглядываясь на стол, где в миске горкой высился желтый мед. — От пива да к чаю с медом…

— Нет, нет, не раздевайтесь! — строго остановила их Параня, перестав смеяться.

— Да что так? — деланно возмутился было Никита. — Вы за чай, а мы вас во дворе охраняй, да?

Не слушая его воркотню, Параня прошла в угол, вытащила большую плетеную корзину — Никита признал свою вещь: с ней они ходят в баню, смутная догадка мелькнула в голове, женка тут же ее подтвердила, сказав:

— Вот, Никита, тебе свежее исподнее, а это, Миша, тебе. Твое белье… еще Аннушкой стиранное… И марш оба в баню! Давно протоплена и ждет вас! — И чтобы скрыть смущение, особенно перед хозяином дома, за самовольство, добавила: — Давно вас ждем! Ишь, засиделись за пивом.

Никита с Михаилом переглянулись, вспомнили свои недавние сетования по поводу бани и, не сговариваясь, засмеялись.

— Эко их прорвало, зубоскалов! — сдвинула тонкие брови Параня. — День-деньской бегали, махали саблями, порохом провоняли. Марш баниться, оба!

Мужчины подчинились с великой охотой, а когда часа через полтора вернулись, отдохнувшие и свежие, с румяными лицами, Параня живо подхватила под руку Никиту, который вновь было посунулся к столу с самоваром.

— Ой, загостились мы, однако! Дома детишки, поди, в рев ударились — пропала матушка с родителем! Идем, идем, Никитушка.

Кузнецовы за порог, а Михаил, в кафтане и с узелком грязного белья, застыл у порога, с удивлением поднял глаза на молодую красивую Лушу — она стояла у накрытого стола, где все было готово к чаепитию после бани, стояла такая хрупкая и, казалось, беззащитная, будто ребенок среди высоченных сосен в диком лесу, заблудившись и не зная, в какую сторону сделать первый и, быть может, роковой шаг, и только глаза, широко раскрытые, да легкий румянец выдавали растерянное состояние ее души.

Пересилив волнение, Луша поднесла руки к груди и глянула на Михаила с мольбой в глазах, синих и чуть продолговатых:

— Можно, Михась, я у тебя буду жить? Дозволь… Мне ведь и вправду на большой Руси негде голову притулить… оттого, что отдали меня, малосмышленую, в монастырь по смерти родителей. И покатилась моя жизнь… Докатилась даже до кизылбашской Решты. Но я не обасурманилась, Михась, не думай! Я перед Господом чиста душой и телом. Как мой бывший тезик ни понуждал принять его веру и стать женой, я не уступила… А коль сыщешь ты, Михась, потом себе девицу по нраву, приведешь ее к дому, я сама уйду, для меня двери монастыря всегда открыты… покаюсь перед игуменьей, простит заблудшую свою бывшую монашку.

На глазах Луши выступили горькие, светлые слезы, жар ударил Михаилу в голову — от стыда ли перед памятью об Аннице, перед людьми, которые могут подумать о них с Лушей невесть что, перед собой ли, или еще от чего… В смятении он уронил узелок к ногам, хотел было сказать что-то важное, нужное себе и этой девушке в защиту от самих себя, от людей, но Луша подошла к нему, сквозь распахнутый кафтан прислонила руку к груди и, через рубаху ощутив теплое после бани тело молодого еще сотника, упредила его:

— Знаю, Михась, все знаю про святую Аннушку… И я ее полюбила, хотя воочию не видела, а только со слов сестрицы Парани… Я буду жить около тебя как твоя младшая сестрица. Буду готовить, стирать, лечить твои раны, обихаживать тебя и твой дом, я умею это… Пойми, Михась, и мое сердце не пустое, и в нем живет мил дружок.

Михаил удивленно поднял глаза, хотел спросить, отчего же она не с ним, но Луша печально покачала головой, смахнула пальцем со щеки слезу, улыбнулась, словно извиняясь.

— Позволь и мне, Михась, хоть видеться с ним, коль не суждено нам жить вместе… Нет сил мне его вот так, найдя, и вдруг сразу сызнова потерять, не наглядевшись досыта. Смутное подозрение шевельнулось в душе Михаила: Лукерья явно говорила о ком-то из их общих знакомцев, невольно вспомнилось смущение Никиты при встрече с Лушей и настороженность Парани, но бремя пережитого горя придавило едва зародившуюся догадку, и он решил, что придет час и все само собой скажется.

По-детски беспомощно улыбнувшись, Михаил бережно выпростал руки из кафтана, прошел к столу и тепло, по-хозяйски радушно пригласил молодую казачку:

— Садись… сестричка, наливай чашки, будем пить да дела наши обсуждать.

Луша присела напротив Михаила, застенчиво-счастливая улыбка тронула красивые губы, и она потянулась к посуде…

Глава 8

Суд праведный

1

Белокрылые струги войска Степана Тимофеевича Разина заполнили Волгу так густо, что и чайке, казалось, негде было сесть на воду! На стругах протяжно ухали гребцы, поднимая и опуская длинные весла, помогая несильному ветру бороться со встречным течением. На палубах толпились ярко разодетые казаки, донские и запорожские, в своих неизменно красных шапках, стрельцы в малиновых, красных или голубых кафтанах, смотря из какого приказа попал в войско понизовой вольницы. В середине флотилии, особняком, плыли два невиданных по богатому убранству струга, выстланные один черным, другой красным бархатом.

Весь берег, едва струги стали хорошо различимы, пришел в возбуждение. Горожане, посадские и самарские стрельцы шумно гомонили, указывая друг другу:

— Во-о-он тот, который чуток впереди, это струг царевича Алексея! И гребцы у него в каких кафтанах! Чать, из одной парчи шиты одежки!

— Вестимо, красный цвет — царский! — соглашались собеседники, добавляли от себя: — А на другом струге не иначе низверженный антихристовыми слугами-боярами патриарх Никон, многотерпец и страдалец от боярского завистничества. Не простили ему, что патриарх много лет состоял при великом государе в первых советниках.

— Истинно так, братцы! Сказывали казаки передового отряда, что давно еще атаман Степан Тимофеевич, воротясь с Хвалынского моря, засылал своих послов в Ферапонтов монастырь, к заточенному патриарху Никону. И там-то они сговорились супротив московских бояр встать заедино, потому как и патриарху бояре встряли поперек горла.

— А я слыхал от одного бывалого казака, — добавлял третий знаток, — будто родной брат его, кто мне все это сказывал, самолично был у Никона с знатными казаками Федькой да Евтюшкой, с которыми прежде служил у князя Юрия Долгорукого заедино со старшим братом атамана Разина, с Иваном, да тот Иван опосля от князя Долгорукого принял тяжкую смерть на Москве… Так патриарх Никон через казаков уведомил Степана Тимофеевича, что у него на Белоозере до пяти тысяч войска стоит, супротив бояр воевать хочет!

— Ух ты-ы! — вздыхали от таких известий ближние. — Вся Русь, стало быть, вздыбилась на бояр!

— А кому бояре не поперек горла? — махал руками возбужденный кудлатый бурлак, чья артель застряла в Самаре по случаю смуты на Волге. — Всяк из них столь щедр, что через забор мужицкую козу пряниками кормит, лишь бы хорошо доилась!

Самаряне засмеялись злой шутке.

— Истину люди говорят, что не страшны злыдни за горами, страшны бояре по-над дворами! — поддакнул сгорбленный посадский дед, опершись скрюченными от болезней пальцами на звонкий посох.

— Вот-вот, братцы! — горячился среди посадских пушкарь Ивашка Чуносов. — Те зловредные бояре и настояли пред византийскими патриархами о созыве церковного суда над Никоном! — Пушкарь размахивал руками так рьяно, что около него стоять было небезопасно. — Да как же, братцы! Вспомните — ведь всего четыре года тому минуло, как мимо нас по Волге ехали в Москву патриархи александрийский и антиохийский! А с ними тощий такой иеродиакон Мелентий Грек. Тогда еще мы всем городом встречали, под благословение иные протиснулись, и я со своим мальцом Алешкой средь прочих тоже пролез…

— То-то же! — выговорил кто-то с желчью и укоризной. — Думали, по доброму делу плывут на Москву, а они засудили Никона, в угоду боярам.

Вспомнили горожане, как протопоп самарской соборной церкви Григорий со слезами на глазах оглашал решение патриаршего суда над Никоном: «Отселе не будете патриарх и священная да не действуеши, но будеши яко простой монах…»

Над волжским отрогом и над застланной парусами рекой поплыл звучный благовест самарских церквей. Горожане кричали: «Слава-а!» Бородатый Федор Пастухов и протопоп Григорий, первый — весьма дородный, второй — худющий, как тонкая восковая свеча, да еще и напуганный до крайности, вышли впереди народа и держали на расшитом полотенце хлеб и освященную в соборе чарку вина на церковном блюде с позолотой.

Высокий, степенный, крепкого телосложения, с несколько высокомерным и строгим лицом, атаман Степан Тимофеевич легко спустился по сходне на песок и, оставляя глубокий след, двинулся вверх к горожанам. Навстречу атаману пошел в нарядном голубом кафтане Федор Пастухов, в пяти шагах остановился, возвысил голос, чтобы его слова не заглушал благовест:

— Славим тебя, батюшка-атаман, самарским хлебом и освященной чаркой! И готовы служить тебе и царевичу Алексею Алексеевичу животами своими! — Городничий с побелевшим от волнения лицом поклонился, страшась глядеть в глаза суровому атаману.

Степан Тимофеевич, кинув испытующий и оценивающий взгляд на тесную, улыбчивую толпу самарян, приметил в ней немалое число стрельцов с оружием, посадских, румяных женок и вездесущих глазастых отроков, сверкнул в щедрой улыбке белыми зубами, отломил краюшку хлеба, потыкал ею в соль и кинул в рот под густые усы. Прожевав, взял с подноса у протопопа чарку, поднял над головой, громко сказал:

— Славлю город Самару, отныне вольный город в вольной российской казацкой державе! Ура!

И едва Степан Тимофеевич опрокинул под усы чарку, как со стругов ударили холостыми выстрелами пушки. Им в ответ дружным залпом отозвались крепостные пушки, вновь разлился перезвон колоколов. Атаман огромной ручищей взял Федора Пастухова за плечо, без обиняков повелел:

— Казаки мои, знамо дело, притомились, долог путь был от Саратова до вашей Самары. Они табором встанут у города, а ты озаботься их сытно кормить. Да и по чарке-другой вина не грех выпить с устатку. Уразумел, городской голова? Коль дорога тебе голова — расстарайся! — И, не ожидая ответных слов, строго спросил: — Кто у вас теперь за держателя власти в Самаре? Не этот же городничий с батюшкой побили воеводу и его детей боярских!

Из толпы встречающих вышли Михаил Хомутов, Аникей Хомуцкий, Алексей Торшилов, Иван Балака от стрелецких сотен, от посадских вышли братья Говорухины да Роман Волкопятов. Степан Тимофеевич внимательно выслушивал каждого, кто подходил и называл себя по роду службы, легким поклоном головы принимал поздравления по случаю прибытия на Самару. Приметив Волкодава, атаман с удивлением спросил:

— Стой-ка, самарянин! Кубыть не ошибиться мне, не тебя ли я спосылал с моими письмами на Саратов? — Прищурил темно-карие глаза, внимательно вгляделся в Говорухина, который после недавней дыбы и закапывания в землю покачивался даже под легким ветерком…

Игнат Говорухин снял шапку. На сухощавом горбоносом лице скользнула радостная улыбка, три поперечных на лбу шрама сблизились, когда Волкодав, согнав улыбку, вновь посуровел лицом. Огладив темную бородку, в которой за одну ночь в лапах воеводы изрядно добавилось седины, Игнат поклонился атаману рукой до земли.

— Я это, батюшка Степан Тимофеевич, я. Был в гостях у когтистого саратовского воеводы Лутохина, ломал он меня на дыбе, о тебе выспрашивал, старался все запомнить и достойно встретить. Недолго гостил я у Лутохина, отведал саратовских пирогов да с помощью тамошних стрельцов сошел, по глупости мужицкой не простившись с приветливым хозяином… Побежал далее на Самару. А и здесь у воеводы Алфимова лапы оказались не менее загребущими и к твоей милости такой же интерес — где атаман, да каков он, да скоро ли придет! Ровно я сватом к нему в дом вошел невесту выбирать для атамана…

У Степана Тимофеевича на губах мелькнула улыбка, Игнат Говорухин, ободренный ею, продолжил сказ:

— В первый день по приезде в Самару воевода Алфимов сунул меня в губную избу за то, что шапку перед ним не ломал. Да спаси Бог, стрельцы здешние Митька Самара с товарищами вызволили, на Дон сошел от греха подальше. Но в другой раз с твоими письмами, Степан Тимофеевич, угодил на дыбу куда как крепко! И стерегли не стрельцы, а дети боярские… Кабы не подоспел походный атаман Роман Тимофеевич, ели бы меня уже живьем черви земляные… Бр-р, и теперь мороз по коже гуляет! Прости, Степан Тимофеевич, — опомнившись, еще раз поклонился Игнат Говорухин, — о пустом я разболтался перед тобой…

Степан Тимофеевич, оглядев стоящих перед ним самарских главных командиров, видимо, остался доволен, улыбнулся еще раз. Карие глаза блеснули теплой искрой, и он сказал просто, без суровости в голосе:

— Ну, ведите меня, атаманы самарские, в воеводскую избу! Будем суд вершить, как и в иных понизовых городах. И у вас не без злодеев было в городе, в том я уверен!

— Воеводскую избу мы из пушки малость покривили, когда добывали оттуда воеводу и детей боярских с рейтарами, — пояснил Михаил Хомутов, стараясь шагать так же крупно, как атаман, чтобы не семенить рядом, — но приказная изба цела.

— Зло бился воевода? — на ходу спросил Степан Тимофеевич, оглядывая опытным взглядом частокол, башни, кремль, когда вошли внутрь города.

— Весьма зло! Да вот стрелецкий пятидесятник Ивашка Балака с моими стрельцами начал бой первым — я с другим сотником в ту пору был у воеводы на дыбе в пытошной по клеветному от самого же воеводы доносу. Ивашка Балака чуть свет нечаянным налетом воеводу да детей боярских с рейтарами немногими взял, не дал им в кремле засесть и пушками овладеть.

— Молодцами сотворили, разумно! — одобрил Степан Тимофеевич и оглянулся на Балаку запомнить его облик — добрые есаулы нужны будут.

У приказной избы, осмотревшись, Степан Тимофеевич решил:

— Вот здеся и учиним наш праведный суд при всем народе! Стрельцы, тащите сюда какую ни то лавку попросторнее!

Из приказной избы вынесли крашенную в синий цвет лавку со спинкой, поставили перед крыльцом. За лавкой выстроились атамановы есаулы, из которых Михаил Хомутов никого не знал в лицо. И Никита Кузнецов, глядя на них с удивлением, не признавал: по Астрахани никого не запомнил. Митька Самара бегал глазами по атамановым товарищам, надеялся увидеть Максима Бешеного, но не сыскал. Зато Аникей Хомуцкий без труда опознал бывшего старшого в казачьей станице, посланного в Москву принести повинную за все войско гулевое царю Алексею Михайловичу. И Лазарка Тимофеев, поймав на себе пытливый взгляд густобрового Аникея, расширил от удивления глаза: вот так диво! Верный стрелецкий командир — да вдруг в вожаках восставшего города! Лазарка усмехнулся и озорно подмигнул Хомуцкому, дескать, опосля об этом потолкуем, знакомец!

Степан Тимофеевич в новом белом кафтане с голубыми поперек груди галунами и кистями, алым поясом подпоясанный, за поясом дорогая сабля в каменьях и два пистоля с рукоятями из белой кости, крепко сел на лавку, саблю поставил между колен, руки положил на эфес. Малость подождал, пока горожане и стрельцы вокруг угомонятся, выстраиваясь полукругом перед лавкой, сказал:

— Начнем с рейтар и детей боярских, — и рукой махнул, давая знак. — Поставьте их пред мои очи, глянуть надобно, кто да откель?

Митька Самара со стрельцами в один миг были в наугольной башне с клетями, взяли связанных рейтар и детей боярских и повели сквозь угрюмую толпу самарян: человек десять эти вороги побили до смерти, еще больше поранили, а кого и тяжко. Пока шли улицей, то и дело слышались со всех сторон угрозы:

— А ну, коты усатые, вылезайте из печурки, пора и наши онучи сушить! Ишь, пригрелись под воеводским боком!

— Не все вам, псы воеводские, на ком ездить, пора и самим кого возить! Вона какие справные в телесах!

Детей боярских и того лучше шпыняли словами, а то и кулаком норовили ткнуть, припомнив некогда нанесенные обиды:

— И комары кусают до поры! А эти свое откусали, попались под крепкую ладонь, брызнут своею кровушкой!

Поп Иаков из соборной церкви шел позади повязанных, тайком крестил их спины и приговаривал с затаенной надеждой в голосе:

— Не гневите Бога и атамана ропотом, а молитесь шепотом. Авось атаман и дарует вам жизнь!

Митька Самара, злой в драке и быстро отходчивый в мирный час, делал вид, что не приметил забот попа о пленниках: хотя и взяты в бою, да все ж люди!

Пожилой рейтарский десятник на тычки стрельцов и горожан беспрестанно ойкал и оправдывался, поворачивая заросшее бородой и усами лицо с бледными скулами:

— Я свой мундир кровью не марал в ту ночь, братцы! А что воевода да маэр Циттель творили с вами, до того мне дела никакого…

— Иди, иди, борода кудлатая! — приговаривал строгим голосом Еремка Потапов. — Пришла смерть по бабу — не кивай на деда!

— Ох, Господи, неужто смерть пришла…

Из-за высокого тесового забора, встав на скамейку или на чурбак, выглянул седовласый дед, подслеповатый и полуглухой, приложил к уху ладошку и неожиданно зычно прокричал в шумную толпу самарян и стрельцов:

— Кого волокете, стрельцы?

— Да хозяев новых земляночек! Идем и ты заодно с ними! — не менее громко с озорством откликнулся злой на язык Митька Самара. Стрельцы захохотали, а деду будто псы в штаны вцепились и с подставки сдернули — чесанул бородой о забор и пропал.

Пленных привели и поставили перед атаманом. Он, положив руки на торчком стоящую между колен саблю, испытующе глянул на них. В глазах сверкнул гнев, и от гнева этого мало чье сердце не зашлось в холодном недобром предчувствии: все уже понаслышаны, как сурово обходится атаман с теми, кто творит ему отпор с оружием в руках да бьет верных казаков в сражении… Имя яицкого стрельца Ивашки Чикмаза у всех всплыло в памяти…

— Ну-у, добрые молодцы, отвоевали свое за лиходеев бояр да воевод? Аль мыслите, что черный люд посадский и далее вас сладко кормить будет? Но не ососки же вы поросячьи, чтоб кормить вас в зиму на убой! До времени многое на Руси лиходеям с рук сходило, теперь наш черед с вашего брата и с ваших хозяев кнутами шерсть с кожей снимать!.. Говори, кто черному люду послужить душой и телом готов? Кто желает биться за волю с боярами и лихими воеводами?

Рейтары и дети боярские переглянулись. Стояло их около полусотни, побранных в воеводском доме, в приказной избе, на улицах или в постели полусонными. А многие, как оказалось, успели по сполоху выскочить из города и теперь невесть где бегают.

Первым к атаману шагнул молодой рейтар, беловолосый, с мягким пухом на губе. Поклонился Степану Тимофеевичу в ноги.

— Ивашкой, Андреевым сыном зовусь я, атаман-батюшка. Стольника Ивана Глебовича Морозова дворовый человек. С Москвы бежал, не стерпев боярского придирства — это не так сделал да то не так! И по каждому разу холопы на конюшню тащат, плетьми секут. Да это не горе для мужика. Стерпел бы, как и отец с дедом терпели, — Ивашка, покомкав шапку, утишил голос, будто сокровенное хотел сказать одному лишь атаману. — Беда в том, что надумала барыня женить меня на кривой дворовой девке! Мелашка о всех нас барыне наушничала, а ко мне льстилась, будто банный лист… Вот и сбежал я, думал, на Волге в бурлаки податься, да вишь, с прошлого лета купцы не нанимают, тебя, атаман-батюшка, страшатся… Тут по великой нужде, а пуще от бескормицы тяжкой, чтоб в татьбу не удариться, сказался я вольным бобылем да и писался к маэру Циттелю в рейтары. Он особливо бумагами не интересовался, видя мое усердие в ратной службе…

— Со стрельцами бился той ночью? — сурово спросил Степан Тимофеевич, невольно любуясь парнем — красив и силен в плечах!

— С набеглыми калмыками бился, выходил в поле и не прятался за других. Вот и десятник дядька Егор Крыло скажет, а в городе крови ничьей не лил… Мы с ним в ту ночь допоздна засиделись у вдовицы стрелецкой Настенки за пивом. Опосля я уснул крепко, а десятник со вдовицей, должно, до утра…

— …бился! — со смехом докончил за покрасневшего Ивашку атаман и на спину лавки откинулся, и в этом веселье гляделся уже не гроза грозой, а радушным добрым человеком.

Отсмеявшись, атаман, пряча улыбку в усы, обратился к самарянам со спросом:

— Правду ли говорит нам сей молодец? Не изворачивается ли? Не от добра дерево листья роняет, не от добра иной лиходей лукавит.

Горожане и посадские вразнобой закричали, что им Ивашку жаль, что он посадским зла не чинил, бывая в карауле у ворот альбо в объездах по городу. Взяли его в доме вдовы Настенки и вправду без драки и сопротивления.

— Овсянке на радость кукушка яичко снесла! — крикнул кто-то из посадских. — Обучил маэр Циттель боярам на такую же радость доброго казака! Ну, пусть и не плачут!

Народ засмеялся, и по ласковому знаку Степана Тимофеевича Ивашка Андреев подошел, поклонился.

— Целуй у протопопа Григория святой крест, что будешь верно служить черному люду! — приказал атаман. Рейтар перекрестился на собор, поцеловал крест, потом, получив благословение от протопопа, чмокнул и его морщинистую подрагивающую руку.

— Бери его, Лазарка, в свой курень! Добрый будет казак! — И другим рейтарам: — Говорите, соколики, кто еще в вольные казаки хочет податься от боярской службы? Смелее, в казаках не пропадете, тут за вас не барин будет печься, а весь казацкий мир!

— Эх, сынок ушел на войну, что ж деду на печи валяться? — неожиданно для многих решился десятник Егор Крыло, снял шапку, шагнул к атаману. — Бери и меня, Степан Тимофеевич! Много повоевал я, и с крымцами, и с турками, и с ляхами в Малороссии. А чего заслужил от бояр? Вот только и имею, что саблю вместо жены у бока да железную шапку поверх суконной вместо крыши… Может, ты дашь старому служивому волю и горсть денег, чтоб какой угол к старости прикупить и помереть спокойно!

— Ну-у, запричитал, десятник! Хоть и оброс ты бородищей, а сдается мне, до смерти раза три успеешь с крымцами повоевать и у шведа наши городки в обрат отвоевывать! — со смехом ответил атаман и строже добавил: — Только у меня служба крепкая, не токмо со вдовушками по ночам… биться так, что и ратное дело прозевал!

Егор Крыло поначалу смутился, потом на его простоватом круглом лице промелькнула решимость на ответную шутку, он сморщил небольшой прямой нос, зыркнул светло-голубыми глазами и в тон атаману со скрытой хитринкой ответил:

— Только и ты, атаман, не в пример воеводе, гляди дальше, чтоб враг по ночам твои города изнутри не взрывал!

Казаки ахнули от такой смелости, но Степан Тимофеевич звонко хлопнул ладонью о колено, порешил:

— Годится службу править! Целуй крест, десятник… отныне казак вольный Егорка Крыло!

По примеру десятника, теперь уже смелее, за своим командиром вышли еще человек двадцать, присягнули атаману и черному люду на верность и службу.

— Вот ты, Егорка Крыло, и будь им за старшого. Покудова в Самаре живите, а потом порешу, где служить вам. Все так ли?

Остальные, поджавшись, стояли и ждали своей участи.

— Это дети боярские, Степан Тимофеевич, — подытожил Михаил Хомутов. — Они служили за изрядное жалованье, надеясь поместья себе получить да крестьян крепостных.

— Получат у меня и волю и землю по службе! — твердо пообещал атаман. — Но сначала поработают веслами! Все люди как люди, а эти как поршни![127] Только бы грязь на себя собирать. Хорошо будут работать — опосля отправим их в ратные полки России послужить. Ну, а ежели заупрямятся, так и сами вспомнят, что одна была у волка песенка, да они ее у него переймут, тако же взвоют от лиха! Уведите на струги и к веслам цепями прикуйте!

Двинулись дети боярские вон из кремля, а женки их и голосить поопасились — слава Господу, хоть живыми оставил! Глядишь, со временем и к домам воротятся за ненадобностью.

Атаман продолжил суд.

— Ну, таперича ведите клопов-приказных. Тут заведомо, что ни голова — то злодейская! — распорядился Степан Тимофеевич и сел на лавке вполуоборот к губной избе.

Первым перед атаманом встал и склонился седой головой дьяк Брылев, без конца оглаживая бородку и впалые щеки.

— Яков, Васильев сын Брылев, дьяк самарской приказной избы, батюшка-свет Степан Тимофеевич, — назвался он и поклонился.

— Ишь ты-ы! — усмехнулся атаман и шапку двинул со лба к затылку. — До вчерашнего дня, поди, вором да разбойником звал и писал в бумагах, а ныне уже и «свет»!

Дьяк смутился — истинно подметил атаман.

За Брылевым по очереди и с поклонами представились:

— Ивашка Чижов, подьячий приказной избы.

— Мишка Урватов, стрелецкий пятисотенный дьячок, твоего имени, атаман-батюшка, не сквернил, видит Бог!

— Семка Ершов, кабацкий откупщик.

— Демид Дзюба, таможенный голова.

В сторонке от призванных к суду приказных стоял сотник Юрко Порецкий, не повязанный, и глядел на всех так, словно со сна не понимал, что же творится в Самаре. В мятеже он не был, но и за воеводу не вступился. Когда пятидесятник Григорий Аристов со своими стрельцами прискакал к его дому по сполоху, спрашивая, куда им идти теперь — за воеводу или на воеводу, Порецкий сказал: «Идите по домам!» Стрельцы с охотой выполнили приказ, а Григорий Аристов, похоже, из города сошел да и стрельцов с собой человек двадцать свел, скорее всего, в сторону Белого Яра…

Приказных писарчуков атаман и слушать не стал, лишь грозно глянул на них из-под темно-русых бровей.

— Ужо самаряне сами вас отблагодарят, кто сколько с них тянул вымогательски. Брысь, чернильные души! Ну, злодеи, подьячие и иные приказные, много ли на вас мирских обид? Сказывайте, люди, воры аль не воры они?

— Да как же не воры, атаман-батюшка! — закричали горожане и посадские со всех сторон. — У Семки в кабаках можно ведро вина выпить, и не охмелеешь! Потому как близ Волги стоят, вода задарма мимо течет, он и не поскупится для ближнего!

— А Демид Дзюба с воеводой таможенные деньги воровал! В три года вона какой терем шатровый отстроил себе.

Яков Брылев упал на колени, руки к атаману простер, шапку трясет.

— Невинны мы, приказные, я вот да Ивашка Чижов… А что и брали, атаман-свет, иной раз какое подношение, так то по нищете нашей, потому как жалованье никудышное, а у меня сын в стрельцах, скоро женить. — И дьяк обернулся в сторону, где среди стрельцов бывшего сотника Пастухова стоял и его Андрюшка — по совету родителя, едва вспыхнул мятеж, тут же пристал к стрельцам, чтоб сберечь голову себе и по возможности родителю своему. Андрюшка, едва атаман глянул на него, снял шапку и тоже упал на колени, прося о милости к родителю.

— Воззри на нас, атаманушка-свет! Видит Бог, кабы не нужда крайняя, нешто я брал бы доброхотные подношения у посадских людишек? Казни, коль так велик мой грех! Крыса церковная и та в шерсти бегает, а мы, аки облезлые крысиные хвостики, тощи и голы совсем…

Казацкие есаулы за спиной атамана заулыбались, улыбка тронула и губы атамана, он потер пальцем высокий лоб. На глаза легла тень задумчивости, а может, и какой-то человеческой жалости к повязанным, по сути своей таким же полунищим приказным.

И кто знает, может, атаман и повелел бы тут же отпустить их, но неожиданно Яков Брылев, не зная, каково будет решение Степана Тимофеевича, и желая спасти в первую очередь себя, крутнулся на коленях в пыли площади и ударил челом о землю перед сотником Хомутовым, отчего тот в недоумении отступил на шаг со словами:

— Помилуй Бог! Не я волен в твоей судьбе, дьяк, хотя и не держу супротив тебя никакого зла!

— Я! Один я знаю, Миша, кто погубил твою Аннушку! — выкрикнул в истеричном исступлении Брылев и для большей достоверности трижды перекрестился на соборные кресты. — Никто не знает убивца, только я! Оглашу теперь…

Кровь ударила Михаилу в голову, за его спиной тихо вскрикнули одновременно Лукерья и Параня Кузнецова. Холодный озноб, медленно наползая откуда-то с пяток, словно стылыми клещами сковал его спину, затылок, лишил на миг сознания — где он и что с ним? Михаил растерянно глянул на дьяка у своих ног, на Степана Тимофеевича. Тот понял, что за словами приказной крысы скрыта какая-то здешняя кровавая тайна, качнулся на лавке телом вперед, снова облокотился руками о саблю, сурово повелел:

— Говори, дьяк, как на страшном суде, доподлинную правду!

Толпа горожан и стрельцов настороженно замерла. Еще бы! Столько всевозможных кривотолков было вокруг странной смерти Анны Хомутовой, столько тогда сотник Юрко Порецкий со своими стрельцами по Самаре искал… А оказалось, что дьяк знал, но молчал! И только теперь под страхом смерти выдавил из себя: «Знаю!»

— Атаман-свет, повели притащить пред твои соколиные очи самарского воеводу Алфимова! Перед святой церковью и людьми изобличу его, убийцу!..

Ахнул народ, да так и остался стоять, словно всеобщим столбняком пораженный, Хомутова качнуло спиной к земле, едва Никита Кузнецов успел подхватить под руку и удержать в равновесии. Митька Самара со стрельцами побежал в губную избу, через три-четыре минуты выволок изрядно помятого воеводу, потащил к приказной избе.

Горожане его появление встретили гневными криками:

— Все! Спекся, воевода! Грелся-грелся на наших поборах, пока дымом не запахло!

— Праздник на небе, когда грешник плачет!

— Да он и не плачет вовсе! Ишь, бирюком зыркает!

— Как же! У нашего воеводы от печали шея вровень с плечами! Надо бы еще толще, да кафтан поверху трещит!

— Глядите, братцы! Воевода на атамана надулся, ровно нечистый на попа! Не забодал бы рогами…

— Эгей, воевода! — не сдержался от выкрика и Ивашка Балака. — Раз сто на день грозился ты побить атамана Степана Тимофеевича! Вот атаман пред твоими очами, ополчись да побори его!

— Грозилась мышь кошке, да издалече!

— Говорил я тебе, воевода, — подал свой голос Игнат Говорухин, — что за собакой палка не пропадет, да не слушал ты умных речей себе во благо!

Атаман поднял вверх левую руку, крики приутихли.

— Говори, дьяк. Вот — стоит пред тобой воевода. В чем твое обвинение? — Окаменело лицо у Степана Тимофеевича: многих воевод он уже повидал перед собой, и мало таких, за которыми не было бы тяжких вин перед черным людом. Вот и на Самаре тако же…

Алфимов, широко расставив ноги, чтобы легче было держать равновесие, смотрел на своего ближайшего помощника и, казалось, не понимал, для чего его сюда поставили и какую вину хочет высказать ему приказной дьяк. Яков Брылев снова перекрестился, поцеловал икону в руках протопопа Григория, что будет говорить лишь святую правду, возвысил голос:

— Как на страшном суде перед самим Господом, говорю вам, люди, воевода Алфимов повинен в убийстве женки сотника Хомутова!

Трудно передать, что творилось в эту минуту в душе Михаила Хомутова! Он упал бы, если бы Никита опять не поддержал его под руку, а слева чуть слышно не шептал бы заботливый голос Луши:

— Крепись, Михась, Божий час пришел…

Алфимов, с темными мешками у глаз, откачнулся назад, словно ему в лицо со всего маху кинули клубком свернувшегося ежа! Дернулся было перекреститься, да руки за спиной повязаны.

— Брешешь, пес продажный, брешешь! — с хрипом вырвалось из сдавленной груди воеводы — будто и не он это сказал! — Сноп без перевясла[128] — солома. Предательский песий лай без улик — грех перед Всевышним! Моею смертию и себе петлю вьешь, дьяк. Опомнись, чтоб тебе колючими ершами подавиться!

— Говори! — не сдержавшись, крикнул Михаил Хомутов и шагнул к дьяку, рывком поднял его с колен на ноги. — Говори улики!

— Скажу!.. Всем вам, самаряне, ведомо, — заторопился в словах дьяк Брылев, поглядывая то на молчаливого и неподвижного атамана, то на воеводу, которого поставили у свободного края скамьи, слева от Степана Тимофеевича, то на сотника Хомутова, вставшего рядом с ним. — Всем вам ведомо, что пушкарь Ивашка Чуносов божился — стрелял он в убийцу Аннушки Хомутовой и поранил его! Потому как тать, сигая через забор, взвыл от раны…

— Истинно! Так и было, из пищали стрелял! — подтвердил Ивашка, торопливо протиснулся из толпы и встал слева от дьяка, на случай атаманова спроса.

— Ведомо вам, самаряне, что всех мужиков и отроков в Самаре стрельцы Юрка Порецкого ощупали и пораненного не сыскали?

— И это ведомо! — выдохнула толпа.

— А теперь вспомните, что на сполошный выстрел воевода Алфимов из дома не вышел, а его холоп-сподручник Афонька сказал, что воевода не велел его тревожить по всякому пьяному бабаханью и приказал стрелка сечь кнутами!.. Отчего ж бы воеводе не выйти было к людям, а? А что было поутру? Когда покойный подьячий Ивашка Волков по самой рани сунулся к воеводе с челобитными, услышал в доме брань и крики…

Горожане, да и атаман с казаками, внимательно и с интересом слушали рассказ дьяка, как выбежал из дома встречь Ивашке Волкову холоп Афонька с лицом, разбитым якобы воеводской рукой, как вслед холопу с посеченной щекой и якобы рубленым плечом выбежал сам воевода, объявив, будто подлый холоп при утреннем фехтовании посек его нечаянно, да не один раз, а дважды!..

— И это ведомо! — отозвалась площадь дружно. — Ивашка в кабаке не раз про то сказывал!

— А теперь скажи мне, воевода Иван Назарыч, где твой любимый голубой кафтан, в коем ты до той злосчастной ночи каждый день на службу и к обедне хаживал? А с той ночи он пропал, как бы его моль источила в одночасье? Где кафтан, говори?!

Растерявшийся Алфимов, малость оправившись от первого удара, поразмыслил с закрытыми глазами, сквозь стиснутые зубы невнятно изрек, на ходу придумывая подходящие доводы:

— Холопу Афоньке я его подарил… У него спросите. Может, в кабаке пропил… Да мертв Афонька, ничего уже не скажет!

— Не сыскали твоего Афоньку среди побитых, воевода, когда взяли твои хоромы. И здесь ты сбрехал, аки пес, будто его из пушки убило! — прервал воеводу злым выкриком Митька Самара.

— Сыщем! Весь город сквозь пальцы просеем, — добавил Ивашка Балака и повинился перед атаманом, который сделал знак Брылеву продолжить свой сказ.

— А не тот ли это кафтан, воевода, который Афонька за наугольной башней в другую же ночь тайком от всех в сухой соломе сжег и пепел землей закидал? — добивал воеводу пронырливый дьяк. — Учуял я поутру, как ветер тянет тряпичным дымом, пошарил в укромных местах да и сыскал пепелище, плохо присыпанное землей. Там и откопал кусочек обшлага голубого цвета и шесть медных пуговиц с твоего любимого кафтана!

Воевода Алфимов, поняв, что злоехидный дьяк разнюхал-таки его тайну, и зная, что холоп Афонька не убит ядром из пушки, а счастливо ушел от воровских рук, решил от всего открещиваться напрочь, потому и выкрикнул отчаянно:

— Оговор! Я гонял тебя, Яшка, за воровство и взятки, вот ты и лепишь в отместку всякий оговор на меня! Должно, сам и украл кафтан, да побоялся быть пойманным с вещью, вот и спалил тайком! Это не улика для смертного приговора! Отметаю прочь! — и воевода духом воспрянул, рассмеялся нервно дергающимися губами.

— Вот как? Оговор, сказываешь? — не уступал дьяк Брылев и пустил в доказательство последнюю улику. — А отчего же это, воевода, у тебя в тот момент, когда ты поутру с саблей выбежал к Ивашке Волкову, из якобы только что полученных ран на щеке и в плече кровь не текла? Да и рубаха была с застывшим уже кровавым пятном! А под рубахой Ивашка приметил, как бугрилась у тебя, воевода, толстая повязка!.. И скажи атаману пред Господом и людьми, куда подевался в ту же ночь горемыка подьячий Ивашка Волков? Его днем твой холоп Афонька подпоил в кабаке, тайну эту допытал… Сболтнул лишнее подьячий, головой своей и поплатился! Еще одна божья душа на тебе тяжким камнем повисла! Ну-ка, что теперь скажешь? Малость недохитрили с верным холопом в своей выдумке, да? И Афоньку ты не бил, это у него губы вздулись после того, как пушкарь Ивашка Чуносов саданул его в зубы кулаком.

— Опять оговор… Не велел я Афоньке того подьячего губить, — заметно растерявшись, бормотал Иван Алфимов, и люди видели, что еще малый удар, и он, без чувств вовсе, повалится головой в пыль.

— У кого желчь во рту, воевода, тому и мед горек! — продолжил дьяк Брылев. — Так и у тебя. С желчью приехал ты на Самару, будто в свою вотчину безропотную, от той желчи и погибель примешь. — И спокойно к Степану Тимофеевичу: — Атаман-свет, повели снять с него полукафтанье да рубашку. Вот и позрим, от чего у него рана на плече осталась, от сабли аль от пули ружейной? А щеку ему Аннушка Хомутова не иначе кинжалом успела взрезать, тут он ее и…

— Будь ты проклят, аспид ненасытный, будь… — вдруг собрал последние силы на крик воевода. — Чтоб род твой иудовый, ты и твой сын Андрюшка, тайный ярыжка мой и доносчик на своих стрельцов за медные копейки… — И, не договорив, с диким стоном рухнул на землю, словно кто ножом чиркнул ему под коленями. Митька Самара и Еремка Потапов отступили от него, не решаясь взять под руки и вновь поставить на ноги.

— Сердитый с горшками на торг не ездит… Ишь, свою смерть учуяв, он и мне решил пометить, оболгал сына своим якобы ярыжкой тайным, — только и сказал внутри весь почерневший от страха за сына Яков Брылев, поклонился Степану Тимофеевичу в ноги. Кто-то из самарских посадских, пораженный воеводским проступком, в общей тишине тихо проговорил:

— Ну, мать-земля, трясися, воевода, за крыльцо держися! Ивашка Пушкарь на это ответил:

— Отдержался свое воевода-убивец! Уродила такого мама, что не примет и яма!

— Честному не сидеть в воеводах, — подтвердил Игнат Говорухин и плюнул под ноги, видя, как никем не поднятый Иван Алфимов неподвижно оставался лежать в пыли.

Лазарка Тимофеев кинжалом взрезал одежду на рычащем от злости воеводе, распрямился, и народ услышал окончательный приговор бывшему самарскому воеводе:

— Правду изложил дьяк, Степан Тимофеевич! Рана у воеводы на плече стреляная!

Брылев, видя, что все внимание теперь на воеводе, а не на его оглашенном Андрюшке, мысленно перекрестился, помолился: «Господи, спаси и сохрани моего сына… Дай, Господи, ему жить! И прости меня, грешного…»

Бледный, трясущийся от нервного возбуждения, Михаил Хомутов медленно, словно на чужих ногах, подошел к атаману, поклонился. Срываясь голосом, со слезами на глазах попросил:

— Дозволь, батюшка атаман… своей рукой… ему голову ссеку! Убийца! Подлый насильник, тать поганый! Как же ты, змей, вылез на свет божий, не задохнулся в утробе, тебя вскормившей?

Степан Тимофеевич встал с лавки, положил сотнику руку на плечо, потом обнял, высясь над Хомутовым едва ли не на голову, словно родитель над сыном-подростком.

— Этот воевода шарил впотьмах ножа, да напоролся на ежа!.. Негоже тебе, сотник, грязной кровью мараться! — И к горожанам со спросом: — Цел ли у вас приказной кат? Не срубили ему голову?

— Цел, цел, батюшка атаман! Сей же миг покличем по такой надобности!

Недолго искали Ефимку — он был в губной избе, заранее готовил кнут, плети, замачивал длинные гибкие хворостины для тех, чья вина не столь страшна, делал то, что делал каждый день, когда приходилось выколачивать по приговору воеводы из должников новгородки да сабляницы за разные недоимки.

— Я же говорил — не стоять городу без ката, — приговаривал диковатый Ефимка, весь бугрясь от недюжинной силушки, шагая сквозь расступающуюся толпу твердо на ногах, вывернутых носками наружу. — А ну, кого тут надобно прогреть как следует, а?

Подошел с кнутом на плече, отбил поклон атаману, мельком зыркнул на поверженного воеводу — тот сидел, сгорбись, на земле у края скамьи, потом с улыбкой посмотрел в глаза Степана Тимофеевича, чуток наклонив голову, словно примеряясь ударить кнутом…

— Смел и… дерзок, — усмехнулся Степан Тимофеевич. — Я вот поспрошаю у посадских, каков ты добр им был, да и позрим опосля, не покривишься ли, кат…

Ефимка, все так же улыбаясь, пожал плечами и, не смутившись, сказал в ответ:

— А что можно сказать о кате, атаман? — Ефимка глянул на людскую толпу через плечо. — Нешто я соборный протопоп ими содеянные грехи перед Господом отмаливать? Альбо торговый муж, воротясь с выгодного торга, задарма пряниками ребятишек потчевать? Я потчевал кнутом, плетью аль прутом тех, кого воевода по своим государевым делам в губную избу таскал. У многих посадских мои отметины на спине и по сей день, должно, заметны.

— Старался для воеводы? — Степан Тимофеевич сжал кулаки, пристукнул ими о колени.

— Для дела старался, атаман! — не пугаясь за свою бесшабашную голову, ответил Ефимка. — Но и не лютовал без нужды, едино своей радости человеческой болью ради, как иные каты тешатся. И ты, атаман, как повелишь кого наказать, нешто похвалишь, ежели сделаю это в полмеры, человеку не в будущее предостережение?

Степан Тимофеевич с недоброй усмешкой покачал головой, оглядел сурово-насупленные лица самарян: сек их Ефимка, это так, но и доля правды в его словах удерживала совестливых людей от рокового обвинения.

— Неужто никто не скажет о кате слова доброго? — с некоторой долей досады спросил атаман: чем-то этот удалой молодец приглянулся Степану Тимофеевичу! Силушкой, а может быть, и нравом своим вот таким, гордым и открытым?

За спиной атамана расступились его есаулы, и, обойдя лавку, рядом с Ефимкой встал Игнат Говорухин, переодетый уже в новый казацкий кафтан темно-желтого цвета и в такие же шаровары из шелка. Сняв шапку с малиновым верхом, он поклонился Степану Тимофеевичу. Тот узнал его, улыбнулся, сделал рукой повелительный жест — говори, дескать, что есть сказать в защиту Ефимки.

— Батюшка атаман! Ведомо тебе, что в Самаре выглядели и ухватили меня в челне воеводские ярыжки, сволокли в пытошную. Довольно скоро пришли туда же воевода Алфимов да его дьяк Яшка, а с ними пятеро ярыжек. Послали ярыжку в город за ним, — и Волкодав, высокий, сухощавый, кивнул чернобородой головой на ката, который с удивлением, казалось, слушал то, о чем рассказывал Игнат. — Искали того Ефимку не менее часа, как мне показалось, а потом воротились со словами, что Ефимки нигде нету, а соседи показали, будто Ефимка, смертельно пьяный и с криками альбо с песнями, довольно поздно уж ушел неведомо куда. Крикнули Ефимкиного дружка ярыжку Томилку, а и там незадача — в дьяковском прирубе Томилкина баба вся в слезах воет над ним — изловили, сказала, Томилку самарские питухи да бурлаки и за былые тычки крепко на кулаках потаскали…

— Ишь ты! — удивился Степан Тимофеевич. — Сами свой суд учинили над ярыжкой! Жив ли Томилка, не достоин ли топора?

— Довольно с него будет и кулаков, тем паче что кулаки эти не из лебяжьего пуха, — с улыбкой ответил Игнат. — Оклемается, сызнова в питейном доме к службе в дверях встанет, без того никак невозможно быть… Не сыскав ката, повелел воевода Алфимов ярыжкам меня пытать. Избили крепко, да все не так, как если бы настоящий кат с пристрастием пытал.

— Так что ж с того? — не понял Степан Тимофеевич. — В чем тут заслуга Ефимки? Растолкуй.

Не успел Игнат и рта раскрыть, выступил из толпы толстый в чреве посадский человек, щекастый и без усов и бороды, снял серую баранью шапку, поклонился атаману.

— Волкопятов я, Ромашка, посадский человек, батюшка атаман, промышляю зверя, вот как и дружок мой, Волкодав, то бишь Игнатка.

— Говори, что у тебя за душой?

— У меня ничего нету за душой, Степан Тимофеевич, окромя женки, — снова щедро улыбнулся Ромашка, невесть с чего радуясь. — Только я за Игната и Ефимку, самарского ката, скажу: в ту ночь у меня хоронились почти разом два вот этих человека. Вот этот, — и Ромашка махнул рукой себе за спину, где высился над всеми посадскими Игнат Говорухин, — покудова не ушел к своим казакам к лодке, где его и взяли, а малость погодя и сей ответчик, то бишь кат Ефимка. И был Ефимка не мертвецки пьян, а совсем трезв.

— Истинно так, Степан Тимофеевич, — издали с поклоном подтвердил слова Ромашки Волкопятова стрелец Еремка Потапов. — Как поутру пришли мы в дом Ефимки после разбития воеводской рати, сидел он за столом трезвее соборного протопопа Григория, прости, батюшка, за такое сравнение. — И стрелец поклонился протопопу в пояс. Яркое солнце сверкало на лезвии бердыша, который Еремка тихонько раскачивал в руках.

— Поясни, отчего так поступил? — Атаман снова перевел взгляд на спокойно ждущего своей участи ката.

— Прослышал я, Степан Тимофеевич, по малой надобности выйдя за избу, что какая-то возня началась у пристани, где посадские лодки стоят. Подумал, кто из воеводских людишек тайно сплыть хочет, метнулся туда, у крайнего забора прилег, — не спеша начал объяснять Ефимка, изредка переступая с ноги на ногу, словно у него ныли суставы. — Вгляделся во тьме, вижу: Игната волокут ярыжки, а вокруг крепкая стража, человек под тридцать, из детей боярских и рейтар. Волокут и ругают, извини, атаман, за чужое словцо, «разинским вором». Смекнул, что неспроста Игнат, быв в бегах, в Самаре тайно объявился! Что теперь не миновать ему пытошной, а стало быть, и за мной придут скоро. И не подушные оклады повелят плетью выколачивать, а на дыбе да с жаровней под ногами пытать… Встала колом бывшая недавно еще вольная душа, воспротивилась, чтоб на казака кнут да клещи каленые поднять… Ну, пришла в голову задумка, выказавшись будто пьяным перед соседями, сойти со двора да вот у Ромашки Волкопятова схорониться… — Ефимка, умолкнув, поклонился атаману, ожидая своей участи.

— А геройские воеводские ярыжки ныне где? — спросил Степан Тимофеевич и суровыми глазами глянул на бывшего воеводу Алфимова, который, кое-как сам поднявшись, стоял, спиной прислонившись к стене приказной избы, а глазами следил за белыми облаками на солнцем залитом синем небе. Было тихо, жарко и… страшно от того, что в тишине такой вершились людские судьбы…

— Ярыжек, атаман-батюшка, мы всех изловили, — пояснил Михаил Хомутов, поеживаясь при воспоминании о недавнем — поднимал на дыбу его да сотника Пастухова Ефимка и плетьми сек крепко, хотя и не рвал кожу плетью, как если бы проявлял истинное рвение, но не стал вспоминать и укорять его. — И за их неуемное рвение троих спроводили уже в вечную дорогу.

— Добро, коль так! Вижу, Ефимка, догадлив ты и смел, — без улыбки проговорил Степан Тимофеевич, раздумывая, оставить ли Ефимку на воле или покарать за былую службу воеводе.

— А чего мне, атаман, бояться? Всякое в жизни моей уже бывало. В иную пору и так о нас мужики говаривали: сотворили добро, переломили барину ребро! В иную ночь и наш голос в здешних местах гремел: клади весла — молись Богу!

Степан Тимофеевич исподлобья глянул на Ефимку, что-то новое вспыхнуло в его глазах.

— Ясно, из какой ты братии, кат! Погулял по земле вдоволь, грехов, как репьев, на шерсть нацеплял! Знать, жареным запахло, ежели в каты подался? Откель родом-то?

— Родом я с-под Воронежа, из тех же краев, атаман, что и знаемый тебе Никита Черток…

— Вот как? — Степан Тимофеевич не удержался от удивления, высоко вскинул брови при упоминании имени своего дяди, отцова брата, Никиты Чертка. — Где ж вы с тем Никитой Чертком виделись?

— Поначалу я у барина в конюхах служил, и случился зимой падеж коней, так барин вызверился на меня, батогами велел до смерти сечь. Ан сподобил Господь, сбежал я с пытки на Дон, два года в бурлаках по Дону хаживал, тамо и с Никитой Чертком повстречался в одной упряжке… С Дона на Хопер ушел, там сватажились. Но и среди нас завелся оборотень, который так-то мыслил: я на бой дураков пошлю, а на мед сам пойду! Раздуванили, что добыли ночным промыслом, да и разошлись.

— И в каты нанялся?

— А что? — снова пожал плечами Ефимка. — Притерпевшись, и в аду жить можно. Ежели за службу платят деньгу, стало быть, нужна людям, я так своим умом размыслил… Кабы знал, Степан Тимофеевич, что вскоре пойдешь ты с казаками на кизылбашские города, так воротился бы на Дон. Именем Христа нашего прошу тебя, атаман, возьми к себе, служить буду верно.

— Добро, Ефимка, об этом мы еще потолкуем… А теперь послужи городу напоследок: надобно за лихоимство и злобное убивство, перед всем городом изобличенное, воеводу Ивана Алфимова казнить!

Ефимка без всякого сожаления глянул на воеводу, которого два казака подхватили под руки, а он рвался, словно норовил взлететь от неминуемой расплаты в поднебесную синь и там спастись.

— Голову отрубить? Аль в петлю да на ворота?

— В воду его! Посадить в воду! Пущай плывет в гости к понизовым воеводам! — со злостью крикнул пушкарь Чуносов.

— Сказался в нем шерсти серой клок! У-у, волчья стать! Убивец души невинной!

Самаряне шумели, протопоп Григорий молча крестился, чуть приметно шевеля синими бескровными губами. Воевода, скосив глаза на собор, тоже зашептал молитву, потом отыскал взглядом протопопа, приободрился:

— Сопроводи меня, отец Григорий… до конца. Отпусти мне грехи мои пред Господом.

Протопоп Григорий лицом стал белее пергамента, закрестился и с дрожью в голосе ответил:

— Кабы ты, воевода, страдал только за верность великому государю и крестному целованию… Я, слуга Господа, буду молить его о прощении твоем. Молись, коль можешь. Но ты… сотворил такое!.. В день убиения тобой невинной и безгрешной Аннушки… проклял я тебя перед всем городом… Ты отверг Господа в душе своей, Господь отвергнет тебя, простит ли, того не ведаю, — его воля…

Воевода качнулся от страшных слов, глаза его налились нечеловеческой злостью, он хотел было что-то крикнуть, но казаки встряхнули его как следует и оттащили снова подальше, к стене приказной избы.

Перед Степаном Тимофеевичем поставили для спроса стрелецкого сотника Юрка Порецкого. Стоял он свободно, не связанный, заложив крепкие руки за спину, в одной рубахе — кафтан надеть не успел, когда за ним пришли разинские казаки. Он не сопротивлялся, и его не повязали.

Степан Тимофеевич с любопытством глянул на сотника, подумал про себя, что на такой шее и на таких плечах можно дуги гнуть, не пошатнется! И глаза зорко оглядывают человека, в чьих руках, без всякого сомнения, была в сей миг хрупкая, под стать весенней сосульке, жизнь сотника.

— Ну, сказывайте, самаряне, каков сей стрелецкий командир? — не отрывая темно-карих глаз от Порецкого, спросил Степан Тимофеевич. — И почему он вкупе с прочими вашими командирами не вышел к берегу встречать понизовое вольное воинство?

На первую часть вопроса самаряне закричали почти разом, что сотник Порецкий им добр, что при недавнем набеге калмыков и башкирцев Юрко Порецкий бился с ними крепко, за стенами кремля не прятался, не то, что воевода Алфимов, который отсиделся на раскатной башне все сражение.

— Так что же он теперь не с вами, а откатился, будто обгорелая головешка, от общего костра и дымом своим только глаза ест? — спросил Степан Тимофеевич, и от тона, с каким проговорил атаман, на Юрка Порецкого пахнуло могильным холодом.

— Должно, Степан Тимофеевич, в душе у него есть какая-то, нам неведомая, перегородочка, — за всех сказал Михаил Хомутов, выступив вперед и становясь рядом с Порецким. Михаил решил, сколь возможно, спасать сотника, к которому всегда относился с уважением, как к старшему по возрасту и опытному в ратном деле, хотя Порецкий не вступился, когда рейтары Циттеля и дети боярские вязали их с Пастуховым. — Нас с покойным ныне сотником Михаилом Пастуховым служба давно сталкивала с твоими молодцами, Степан Тимофеевич, и в Астрахани, и на К улалинском острове, и в Царицыне, где мы едва успели с пленными казаками сойти от вас… Мы довольно пригляделись и притерлись друг к дружке. А ему вы в новизну, еще не все обдумано да прикинуто… Не суди его сгоряча, Степан Тимофеевич, городу от сотника Порецкого вреда не будет, а службу он знает отменно, — и поклонился, отступил на шаг, встал позади сотника. Вся площадь затаилась в ожидании и в смятении.

— Говори, сотник, ты, — махнул рукой атаман. — О тебе люди довольно сказали.

Юрко Порецкий, слегка побледнев, поклонился казацкому предводителю и, не выхваляя себя и не укоряя других стрелецких командиров, сказал просто:

— На мне присяга великому государю и царю…

— И на мне тоже! — прервал сотника Степан Тимофеевич, рукой указал на стоящего за лавкой Лазарка Тимофеева: — И на нем, и на всех казацких и стрелецких головах и сердцах сия присяга осталась! Мы идем биться не с великим государем и царем, а со зловредными боярами и такими вот воеводами, как ваш Алфимов! — Атаман хитро прищурил глаза, на жестких, прикрытых усами губах промелькнула добродушная улыбка, словно Степан Тимофеевич хотел сказать: «Слаба твоя отговорка, сотник!» — Думаю, злопакостным боярам Долгоруким, Борятинским да Милославским ты не присягал?

Юрко Порецкий и в самом деле от такого оборота снова смутился: выходит, что если побить царского родственника князя воеводу Милославского, который сидит теперь в Синбирске, то это и не нарушение присяги великому государю?

— Так-то оно так, атаман Степан Тимофеевич, да что-то в душе моей покривилось и покудова не встало на место, — наконец выговорил он, в раздумье помял пальцами полные щеки и огладил усы. — Коль и вы великому государю и царю служите, то… дозвольте мне эту службу и далее нести в Самаре. Детьми клянусь: никакой набеглый степняк в город не войдет ранее, чем моя голова в траве окажется. — Юрко Порецкий поклонился. Хотел было добавить: «А на Москву с тобой, атаман, идти — прости за прямоту — не могу… разве что только на струге за веслами и в цепях». Но разумнее счел утаить в себе опасные мысли.

Степан Тимофеевич словно учуял недосказанное сотником… Так что же, казнить всенародно, как и иных упрямых стрелецких командиров казнил? Но тех брали в бою, с оружием в руках, а этого дома, в семье да в городе, который сам открыл ворота?..

Атаман окинул внимательным взором замолчавших горожан, стрельцов и посадских, на миг задержал взгляд на сотнике Михаиле Хомутове: тот, поджав губы, чуть приметно повел головой слева направо и обратно, как бы подсказывая не делать опрометчивого шага.

Опустив глаза, Степан Тимофеевич усмехнулся, по-отечески махнул рукой, давая знак, что Юрко Порецкий волен идти к дому.

— Ну что же, самаряне, коль люб вам сей сотник, берите его! Пущай и далее оберегает город от напастей, а вы ему в том помогайте.

Вздох облегчения почти разом вырвался из нескольких сотен человеческих тел, послышались снова шутки, веселые перебранки, если кто слишком рьяно начинал проталкиваться поближе к лавке, где сидел Степан Тимофеевич. Подняв руку, атаман потребовал тишины.

— Ну, а что с лихоимцами делать? — спросил он, указывая на приказных, о которых словно позабыли за другими разбирательствами. За стрелецкого дьячка Урватова вступились стрельцы бывшего сотника Порецкого, теперь вставшие под руку Ивана Балаки.

— Он под большой тайной для нас писал челобитную к великому государю о нашем разорении по причине калмыцкого набега, — за всех стрельцов попросил милости к дьячку Иван Балака. — А ежели и брал когда со стрельца полушку за письмо аль просьбу, так на прокорм детей, а не жиру ради.

А с подьячим как? — и Степан Тимофеевич указал на высокого ростом, но телом тщедушного подьячего.

Ивашка Чижов с белым дергающимся лицом молча поклонился сначала самарскому люду, а потом упал перед атаманом:

— Не мне судить тебя, Ивашка, а самарянам. Ты мне вовсе незнаем, а каков ты им был, таково они тебя и рассудят. — И к горожанам: — Говорите, каков был вам сей приказной? Прямая ли альбо с загогулинками до своего кармана была его строка?

— Известно, атаманушка, — вновь загудели самаряне, кто вдоволь находился с челобитными к воеводе, а порою так и не смог пробиться мимо цепких подьячих, стороживших кабинет воеводы надежнее, чем терновый куст лисью нору. — Все они единым миром мазаны: подьячий — народ собачий; приказный — народ пролазный!

— Про них издревле говорят: коль перо за ухом, клади гостинец за пазуху…

Из толпы на простор протиснулась пышная женка, волоча за собой двух напуганных глазастеньких детишек. Бухнулась атаману в ноги, девчушек за собой повалила и в звонкий голос ударилась с причитаниями:

— Ах, батюшка атаман! Замытарил меня вовсе этот Ивашка Чижов, клоп худосочный! Еще в зиму подала челобитное новому воеводе о даче мне денежного и хлебного жалованья против иных вдов за служивого моего мужа Ивана Матвеева сына Поликарпова, погибшего в Астрахани. Уже и воеводе сказывала сама, а воевода в ответ: подай бумагу! Да Ивашка все мытарит, не дает челобитной ходу. «Ступай, — говорит клоп, — к соборной церкви на паперть с детишками, что соберешь Христовым именем, то и твое…»

По круглым румяным щекам вдовицы потекли обильные слезы, а юркие светло-зеленые глаза так и прыгают, то на атамана, то на подьячего, стоящего рядом на коленях с согнутой спиной: будто просо с тяжелой метелкой под ветром, того и гляди сломится…

При последних словах вдовицы подьячий вдруг возмутился, распрямил спину, вскинул руки и затряс от возмущения длинной бородой, хотя в годах был и не столь старый.

— Не гневи Господа, Марья! Не отсылал я тебя с детишками на паперть, безбожная блудница! Но за всякий твой тайный ко мне приход честно платил по четыре сабляницы альбо по две новых копейки! А к Рождеству дарил отрез сукна доброго на кафтан. Ты норовила чаще бегать, да я более одного раза в две недели ходить не велел за моим безденежьем! Берегись, Марья, ежели женка моя как прознает, она на твоей голове, ранее прилета грачей, большое гнездо сделает!.. А я-то, дурак, приготовил тебе отрез камки[129] голубой…

Толпа ахнула от хохота. Ивашка, в тяжком душевном состоянии проговорившись о сокровенном, захлопнул рот шапкой, Марья Поликарпова вскинула руки, закрестилась, что-то закричала в ответ, но ее не было слышно. Степан Тимофеевич, откинувшись на спинку лавки и сотрясаясь всем телом, утирал слезы пальцами.

Отсмеявшись, Разин, ко всеобщему одобрению, приговорил:

— Раздуванить пожитки, окромя домов и скотины, этого дьяка и подьячего, а их с домочадцами оставить в том, в чем есть! И пущай озаботятся прокормом семей как кто может, руки-ноги целы! Гоже так?

— Гоже!

— Божеское решение, атаман-батюшка!

Дьяк Брылев наконец-то встал с колен, возрадовавшись в душе, что дом, а стало быть, и заветный клад в подоконнике остаются ему для прожитья, отбил поклоны атаману, самарскому люду. Ивашка Чижов, откланявшись, повернулся к вдовице, а та, уперев руки в бока, стоит, да в глазах смешинки скачут. Не сдержался подьячий, зло плюнул под ноги:

— Дед в пытошной корчится, а глупой бабе, глядючи, смех! Ох, прости, Господь, ославила при всем народе, задаст теперь женка трепку, почище молодого льна мотаться в ее руках буду…

Митька Самара, посторонившись, чтобы подьячий мог пройти, со смехом сказал:

— Не тужи, Ивашка! Кому неведомо, что мимо гороху да мимо вдовицы так не пройдешь! Не ты первый, не тобой и кончится! А Марья, чертовка, вон какова, словно пасхальная выпечка с маком!

— Горе не тебе, Ивашка, — прокричал с улыбкой пушкарь Ивашка Чуносов, — горе Марье — сама себя приработка лишила!

— Ха-ха-ха! — покатилось по толпе.

Под шутки и смех дьяк и подьячий побрели к своим домам, крестясь, что живы сошли с лобного места, и что-то бормоча под нос каждый себе и о своем.

Спросив у Семки Ершова и таможенного головы о исправности казенных сумм и получив утвердительный ответ, Степан Разин отпустил их по домам, велев и далее казну беречь для нужд казацкого войска, а городничему Федору Пастухову озаботиться, чтоб она не растеклась по липким рукам приказной братии, за что городничий самолично ответит головой.

После суда Степан Тимофеевич встал, опершись левой рукой о бок, правую вскинул перед собой, блеснув красивым перстнем с ярко-голубым камнем. Народ смолк, готовый слушать атаманово слово.

— Вот таков наш праведный суд, православные! А не так, как судят нас воеводы да бояре, по малой какой вине аль оплошности, не разобравшись, слова не дав сказать в оправдание и не призвав послухов, волокут на дыбу и крючьями за ребра вешают, словно говяжьи туши бесчувственные! И встали мы, донские, запорожские и яицкие казаки, стрельцы и черный люд Понизовья, за святое дело, за волю каждому! А нас бояре облыжно чернят антихристами и аспидами, о чем и попы и архиереи московские для смущения народного ума твердят. И тако же облыжно обзывают казаков и понизовых стрельцов ворами, убийцами, пропащими пьяницами! Да вам бы, люди, своими очами нас видевшим, тому навету не верить! Нешто пойдет стрелец альбо мужик за атаманом, который мертвецки пьян всякий день по их клевете пребывает и пьяным же ведет свое войско на сражение? Не пойдет, потому как и своя голова — не тыква с огорода, где и еще одну сыскать в ботве можно! Не верьте иудиному навету на казаков и их атаманов и внукам вашим накажите злой наговорке не верить! Встали мы не на разор земли Русской, она и без того разорена бегством многих тысяч мужиков от непосильного тягла! Но встали мы за веру православную, за дом Пресвятой Богородицы и за всех святых, за великого государя и за благоверных царевичей! Ныне вы сами видели, плывет со мною царевич Алексей Алексеевич, бежавший от боярского злонамерения спастись на вольный Дон! И патриарх Никон с казаками идет на Москву, когда придем, тогда и объявятся царевич и патриарх всему русскому люду! — Степан Тимофеевич решительно махнул правой рукой по воздуху, словно сек супротивника, мешающего ему в святом деле. — И вам бы, чернь городская, тех дворян и детей боярских, которые похотят заодно с нами стоять, не трогать и домов их не разорять. Потому как не мы зло с собой несем, но на содеянное зло лишь злом ответствуем… Тако боярин Долгорукий учинил с моим старшим братом Иваном, запытав до смерти в Москве за то, что повел он казаков с польской войны передохнуть домой в затишье между боями. — Разин тяжко вздохнул, вспомнив погибшего брата, к которому с малолетства был крепко привязан… Минуту помолчав в тишине, он продолжил: — Тако астраханский воевода Прозоровский посек пленных казаков из Яицкого городка и моих доверенных переговорщиков показнил! За то и сам свою голову уронил наземь! Но митрополита мы не тронули и святых икон не рушили! А коль случай такой бывает, винный казак альбо стрелец тяжкими слезами с кровью своей опосля того умывается! Кто чужое берет, казаки предают позорной смерти!.. И воеводы и бояре, сотворив с чернью зло, от зла не уберегутся. А вот искореним бояр на Москве, учиним вольное казацкое правление, тогда и мир придет на нашу землю! — Степан Тимофеевич повернулся к приказной избе, где стрельцы держали воеводу, дал знак — ведите, дескать, на казнь!

— Не отвертелся-таки воевода! — выкрикнул Потап Говорухин. — Зубрист топор дорожку чертит приметную!

— Знать, там и умереть, где твой конь валялся![130] — подхватил крик Говорухина новый сотник Иван Балака.

— Шагай шустрее, воевода! — пристращал Янка Сукин и в спину ратовицей бердыша ткнул. — В ночь хмельного в рот не брал, а теперь тростиночкой гибкой шатаешься!

— Оно и видно — тайный стаканчик одинаково с явным в голову бьет! — крикнул Митька Самара, сопровождая со стрельцами воеводу.

— Вот-вот! Полез козел тайно в чужую городьбу да и скубнул сучком с себя шерсти клок! А другой такой ни у кого нету!

— Надумал воевода правду схоронить, так и сам из ямы не вылезет до страшного суда!..

Крики неслись отовсюду, Алфимов вертел головой, всматривался, словно старался упомнить всех обидчиков. Потом прохрипел с натугой, зло оскалив зубы, как бы пугая взбунтовавшихся стрельцов:

— Одумайтесь да покайтесь! Что творите? Сломите гордыню, повяжите воров для крепкого сыску… Не пихайся, Янка, чтоб тебе ершом колючим подавиться! Изменщики великому государю да сгибнут! Не миновать вам дыбы тяжкой, будьте прокляты все…

— Эй, воевода! Уймись! — постращал Иван Балака. — За этаку песню и по боку тресну!

Вслед воеводе народ пошел к Волге, где с тоской и с печалью в криках метались над водой встревоженные, будто смыслили что-то в городских делах, чайки: чуяли близкую непогоду… За конвойными стрельцами и катом Ефимкой выступали впереди толпы протопоп Григорий и игумен самарского Преображенского монастыря Пахомий,[131] чтобы в последнюю минуту молиться о его грешной перед Господом и людьми душе: сам воевода, видно, не очень-то раскаялся в содеянном…

Михаил Хомутов тоже хотел пойти на Волгу вместе со всеми, чтобы увидеть последний час ненавистного убийцы, но в толпе его кто-то взял за руку, попридержал.

Сотник в недоумении оглянулся — рядом стояла растревоженная Луша с глазами, полными слез.

— Не ходи туда, Михась, не надо… Душа Аннушки на небе успокоится теперь, отомщенная, а ты не ходи, не береди лишний раз свежую рану. Казнят убивца и без тебя… Идем, Михась, время к обеду. Иные пущай на берегу гуляют, я видела, казаки да стрельцы там столы ставят. Говорят, поминки по убитым справлять будут… Пусть себе справляют, мы дома пообедаем, помянем и помолимся вместе по Аннушке… Идем, Михась, идем, братка названый.

Тронутый заботливыми словами, Михаил Хомутов послушался Лукерью и покорно пошел к своему дому.

2

Самарский городничий Федор Пастухов да кабацкий откупщик Семка Ершов, не из любви к казакам, а угождая грозному атаману и его воинству, чтоб не учинили в городе разора и насилия, в тот день расстарались от души. Тризну по погибшим справляли на стругах и на берегу, славили атамана, его верных есаулов, храбрых казаков, понизовых стрельцов и весь черный люд. Выпили и за новых сотоварищей — самарян.

— Нам теперь, Аника, вместе до Москвы сызнова идти! — кричал через стол Лазарка Тимофеев, затащив своего недавнего караульщика на струг. — Не в обиде на нас, что мы с Мишкой Ярославцем тогда повязали тебя да ружье отняли? Как прознали от встречных стрельцов, что наш батька к себе на Дон пошел, ну невмоготу стало вольным казакам, тем паче, что везли вы нас в Астрахань под руку клятого воеводы… Вот и удумали — караульщиков повязать да утечь к своим куреням!

— Я говорил Лазарке, давай стрельцов с собой на Дон сманим, — весело посмеиваясь, вспомнил скуластый, с узким разрезом глаз Мишка Ярославец, похожий обличием на мордвина. — А он мне такой резон выставил, что, дескать, шатких стрельцов со станицей на Москву не послали бы! Тогда не сговорились, зато теперь заедино. Пьем, стрельцы, за братство до скончания века!

— Пьем, казаки! — поднял кружку Аникей Хомуцкий и, выпив, со скорбной улыбкой добавил: — И на том спаси вас Бог, что не прибили тогда до смерти… Кого бы спустя малое время после вашего ухода князь Прозоровский бил в пытошной кнутом? А так лишний раз князюшка распотешился, порадовал сердечко лютое моей кровушкой…

Лазаркины глаза потемнели, левое плечо еще выше вздернулось, словно есаул изготовился к кулачной потасовке, длинные усы задергались. Через силу выговорил, трезвея от вспыхнувшего раздражения:

— Средь атамановых переговорщиков, посланных в Астрахань с повелением сдать город без кровопролития, был и мой меньшой братка Омельянко… Добрый был казак, статный и красивый, не то что я, кривоплечий от крымского копья. На Омельянку красные девки заглядывались, улыбкой манили казака… Отдали переговорщики атаманово письмо Мишке Прозоровскому, полковому воеводе, тот снес старшому братцу. В ненасытной злобе своей повелел воевода схватить казаков и повесить на торге, как будто это тати лесные!.. Ну и разгорелись казацкие сердца ответной злобой, досталось и воеводам обоим, и боярам, и детям боярским, всем, кто встал поперек дороги с саблей…

— Кровная месть на Руси издревле свята, брат Лазарка. Иначе и не должно быть в законе: взял чужую жизнь — отдай, поганец, свою в отместку! Чтоб неповадно было власть альбо оружие держащим надеяться на крючкотворство приказных дьяков. — Аникей, встав с кружкой, предложил: — Помянем души убиенных братьев казаков, и стрельцов, и городских людей всяких!

— Помянем, братцы…

Никита Кузнецов и Митька Самара, осмелев от выпитого вина, выбрали удобную минуту и подошли к атаману Степану Тимофеевичу поздравить с покорившейся Самарой. Стрельцов, прежде проверив, нет ли при них потайно спрятанного оружия, пустили на палубу.

Пообок с атаманом были два его самых верных телохранителя.

Самаряне позже узнали, что это родственники Матрены Говорухи, названой матери Степана Тимофеевича: сын Яков да зять Ивашка Маскаль. Родителя своего атаман лишился рано, едва ему исполнилось двадцать лет, родной матери и не помнит толком, рос на руках заботливой Матрены, поскольку сам Тимофей Разин с казацким войском был в частых ратных походах.

Яков Говоруха и Ивашка Маскаль, в красивых с зелено-желтыми цветами палатах, в меховых шапках, несмотря на жаркую погоду, круглолицые и плечистые, завидев подходивших стрельцов, насторожились, руки легли на редкостные у казаков двухствольные пистоли.

— Не полошитесь, други, — приподнял руку атаман. — Этих самарян бояться нечего… А одного из них я, кажется, хорошо знаю! Идите ближе, стрельцы.

Яков и Ивашка отошли с дороги, вновь встали пообок Степана Тимофеевича, зорко поглядывая на гостей.

Митька, неловко поклонившись атаману и пожелав ему ратных успехов аж до Москвы, спросил:

— Не видел я в твоем войске, батюшка Степан Тимофеевич, давнего знакомца Максима Бешеного. Где, часом, он, жив ли?

— А ты, стрелец, откель Максимку знаешь? — полюбопытствовал атаман, лежа на ковре, упершись спиной о мачту струга и подложив под себя свернутую шубу с подкладкой из алого сукна.

— Мы с Никитой Кузнецовым помогли под Царицыном ему уйти из-под караула, когда везли казаков на сыск в Москву. Ему да еще казаку по кличке «Петушок» и Никитиному побратиму кизылбашцу Ибрагимке.

— Сказывал мне о том Максимка. — Атаман подпушил усы, карие глаза его потеплели. И вдруг выказал свою дивную память: — Но сказывал мне тако же Максимка, что помогли ему уйти со струга те же стрельцы, что изловили его на острове Кулала, когда напал на яицких казаков князь Львов! Так ли дело было?

— Прости нас, атаман Степан Тимофеевич, — сробев малость от сурового спроса, поклонился Митька Самара. — Но Максимка в той сече смерти себе искал, а мы с пятидесятником Хомуцким повязали его, едва сами при этом не легли кровавыми кусками от сабли казака, воистину в драке бешеного! Поначалу жизнь сберегли, а опосля и волю возвернули. Да еще и незрелые мы тогда были, как завязавшееся яблоко, — пояснил Митька Самара с виноватым выражением лица, — и до Спаса было еще ох как далеко!

Степан Тимофеевич посмеялся, лицо его вновь приняло радушное выражение, и он негромко, про себя что-то раздумывая, сказал:

— То истинно, стрельцы. Не токмо яблоку, но и человеку время надобно дозреть для важного дела. Максимка теперь в верхнем Яицком городке в атаманах ходит. Надежную опору нужно нам и в тех краях иметь, ежели надумали всю Русь в казацкую державу перестроить! — Посмотрел на Никиту, по-ребячьи озорно подмигнул и спросил: — Видел своего Ибрагимку в отряде Ромашки Тимофеева? Никита поклонился и радушным голосом ответил:

— Видел, Степан Тимофеевич. И готов вместе с тобой плыть вослед за ними… хоть и до Москвы.

— Добро, братки мои милые… Ныне гуляйте, с женками милуйтесь, а назавтра за дело возьмемся. — И неожиданно надумал: — А тебе, Митька, готовиться на посыльном струге сплыть в Астрахань с письмом к атаманам Василию Усу да к Федьке Шелудяку. Из Астрахани стругом пойдешь до Яика, рекой подымешься в верхний Яицкий городок с письмом к твоему знакомцу, Максимке Бешеному. Наказ дам готовить яицких казаков в подмогу… ежели под Синбирском в ратной силе будет значительный урон… Готов к такой службе? Нет ли каких отговорок?

Митька Самара хотел было сказать, что думал со своими товарищами идти на Синбирск, но понял, что так надо для войска, поклонился и выразил полную готовность служить атаману.

— Вот и славно!.. Яша, угости стрельцов атаманской чаркой! И запомни их, ибо я к ним особое доверие имею. К обоим, — с улыбкой добавил атаман. — Проверены в сражениях, не только за бражным столом и на общем дуване!

Синеглазый, русокудрый проворный Яков из атаманской посуды угостил обрадованных вниманием стрельцов. Выпив за здоровье атамана и всего войска, они откланялись и сошли со струга к столу, где сидели их друзья…

Разбежались по домам лишь к вечеру, когда с запада нечаянно насунулась, лохматой и бескрайней медвежьей шубой распластавшись по небу, грозовая туча, еще издали пугая суеверных баб яркими кривыми сполохами молний и трескучими раскатами грома. По Волге впереди грозы побежала мелкая рябь, крикливые чайки пропали, словно и не носились только что над водой…

— Тащи столы по домам! — засуетились посадские.

— Вяжи крепче паруса! Бросай заводной якорь! Закрыть трюмы, чтоб водой не захлестало порох и харчи!

Казаки сноровисто завели вторые якоря, чтобы струги кормой не ходили и не бились друг о дружку, надежно увязали на реях скрученные паруса, и кто как мог укрылись от секущего потока воды, который хлынул с неба: не зря почти неделю нещадно жарило раскаленное солнце! А через пять минут с волжского склона по городу, по слободам вниз устремились бесчисленные мутно-бурлящие ручьи, неся с собой куриные перья, навоз, мусор и размытую землю.

Вода у берега пожелтела, вспенилась, почернели дома, частокол и башни, дубрава за оврагом выше Вознесенской слободы затихла, в безветрии отмываясь от нанесенной пыли. И только шум дождя о листья, о песок, о крыши и деревья, долгий и несмолкаемый… И тревожный, потому как пошел в ночь после невиданных прежде недавних кровавых событий.

— Свят-свят! — крестились мужики на иконы, когда вновь и вновь над крышами, будто хрустальное, раскалывалось на мелкие и звонкие кусочки небо. — Не иначе Господь омывает город после тяжкого кровопролития… Спаси и помилуй, Боже…

* * *

Всю ночь над Волгой и над городом гуляла гроза, а поутру как саблей отрубило непогоду — подул ровный северо-западный ветер, туча уползла за отроги, и едва ее ближний край пропал, как объявилось солнце, веселое, чистое. Земля, крыши домов, деревья окутались легким паром. Утомившись, иссякли на склонах мутные ручьи, и только Волга полдня мутнела обережьями, покудова муть не снесло вниз и она не осела в бесчисленных затонах и протоках.

Едва малость просохло, задымились на берегу казацкие костры, самые нетерпеливые и те, кто с вечера был приглашен в гости, шли на посад или в город, где печи протопили чуть свет, славили хозяина и хозяйку, их радушно приглашали к столу, угощали, чем сами были богаты в тот день. Иной, желая побалагурить и распотешить хозяйку, перекрестившись, застревал у порога с нарочито скорбным лицом, потягивал себя за усы, надрывал душу себе и хозяину жалобой и причитаниями:

— Беда мне, братец Никанор, не знаю, как и жить-то дальше!

— Отчего так, брат Кузя? — недоумевал хозяин, ожидая услышать невесть какой печали историю.

— Да от того, что у моей тещи карманы тощи! Ни поесть, ни попить, ни на себя надеть нечего! Гляди, хожу, аки всеми посадскими собаками обгрызай! Ох-ох, сиротинушка я, бесприютный, всеми кинутый, никому не в радость, разве что ракам речным себя на корм снести в заклад, а?

Хозяева смеются шутке — на «сиротинушке» отменный кизылбашский халат, дорогой кушак и сапоги, за кушаком сабля и пистоль, какие и не у всякого дитяти боярского увидишь!

Приглашают к накрытому столу с поклоном:

— Садитесь, казаки, снедать, чем Бог послал! Небогато в поле выросло по причине недавнего калмыцкого наезда, да рыба в Волге, слава Господу, еще не перевелась, выручает.

Казаки пушат усы, крестятся, лезут за стол, а если в доме еще и девка на выданье, тут уж и грудь сама по себе колесом гнется, друг перед дружкой казаки выставляются, скрывая свое смущение за незлобивой над собой же шуткой:

— Казак, хоть малость пригоже черта, уже красавец! А ежели холост — ему и цены нет! — подмигивали алощекой девке через стол.

К обеду и вовсе по городу ходить стало возможно, более смелые купчишки открыли лавки, и казаки платили за товар исправную цену, не баловали зря, хотя иной и приговаривал, что не худо было бы и самарских «тезиков» раздуванить, как дуванили кизылбашских прошлым летом.

— Будет тебе! — тут же одергивали такого алчного к наживе друзья. — Чать, город нами не на копье взят! Слыхал, как упреждал Степан Тимофеевич от грабежа? Волга широкая, не только воеводы в ней уместятся, помни это…

— А жаль, право! Сладок мед, да горе, что с чиляком[132] в рот не лезет!

Торкнулись в ворота и к Михаилу Хомутову, да он и сам, отобедав только что с Лушей, успел собраться и стоял уже на крыльце.

— От атамана-батьки Степана Тимофеевича послан я за самарскими большими людьми, — пояснил молодой казак, важничая и задирая голову перед стрелецким сотником по молодости, да еще от того, что при самом атамане состоит. — Других тебе, сотник, велено самому сыскать и на струг привести.

Михаил Хомутов без обиды на молодую петушиную спесь поблагодарил посланца за службу, сказал:

— Передай Степану Тимофеевичу, скоро будем.

Казак, глазами «облизнувшись» на красивую, в приталенном сарафане и с ласковой улыбкой на лице Лушу, двинул шапку на затылок, хотел было что-то сказать, но сотник на него уже не смотрел — из-за забора высунулся соседский отрок Алешка Чуносов, заулыбался, лукавые плутовские глазенки так и зыркают на сотника, на его доброе оружие, на каурого коня, выведенного из конюшни для прогулки.

— Ты что это, востроглаз, подслушиваешь ратные секреты, а? — с напускной строгостью спросил Михаил: нравился ему этот бойкий и смышленый отрок.

— А что, дядя Миша, пора мне кричать по всей Самаре: «Стрельцы-ы, седлай портки, надевай коня!»

— Вот я тебе покричу насмешки! — хохотнул Михаил. — Еще малость побегаешь так-то да и сам «портки оседлаешь»!

— Не-е, дядя Миша! Я, как мой батька, на пушку сяду! — рассмеялся Алешка, шмыгая носом из озорства. — С ней сподручнее, чем с ружьем бегать!

— Ишь ты! Додумчив до выгоды! А сбегай-ка да покличь ко мне… — Михаил Хомутов назвал сотников и всеми признанных посадских вожаков Говорухина и Волкопятова.

— Сей миг сгоняю! — крикнул Алешка, блеснул от радости глазенками, что сгодился для дела.

Михаил обернулся к Луше, глянул в тревожно застывшие глаза, приметил ее беспокойство, попытался уверить, что, может, и не в поход будет звать их атаман.

— Атаман попусту к себе не призывает, — возразила Лукерья, свела на груди концы большого платка. — Ежели надо было что сказать не такое важное, так через посланца бы и сказал… Иди, Михась, а я все для похода соберу.

Михаил вышел на оживленную посвежевшую после дождя улицу, остановился на углу, дожидаясь сотников Аникея Хомуцкого и Ивана Балаку, городничего Пастухова и посадских командиров. Дружки подошли скоро, поправляя на ходу пояса и сабли.

— Звал? — почти разом спросили Аникей и Иван.

— Степан Тимофеевич кличет. О службе, думаю, речь поведет.

Переулком вышли из города к посаду. Кабак уже облеплен казаками, посадскими и стрельцами, словно улей пчелами в хороший медосбор. Тут же на шатком столике, вынесенном из питейного дома, изрядно подпитой подьячий Ивашка Чижов, что называется, в два пера строчил под казачьи и стрелецкие речи письма на Дон, в понизовые города к родным или к добрым знакомцам.

Выводя криво скачущие буквицы, Ивашка, облизывая мокрые губы и усы, пьяно бормотал:

— Н-не лайтесь, бр-ратцы! Р-работа воистину мне д-денежку копит, а хмель ту д-денежку в пиве топит!

— К тебе люди идут по делу на полтину, а ты с них магарычей скребешь на рубль! — укоряли подьячего местные стрельцы. — Негоже так, Ивашка! Смотри, скажем атаману, он тебе новый спрос учинит!

— А что мне д-делать, братцы! Сами же раздуванили мои пож-житки, — жаловался подьячий. — Во-о, сижу в одних портках да в рубахе тельной! А баба домой не пущает, бьет и кричит, чтоб у стрелецкой вдовы свои н-новгородки назад востребовал… А нешто заберешь у бабы то, что из рук ушло?..

— Не мели языком, пиши! — прикрикнули казаки, дожидавшиеся своего череда диктовать поклоны и приветы родным.

— А кому плата не по карману, — хихикнул подьячий, — тогда с птицей сорокой свои вести на хвосте передай! Она задарма снесет, с три короба настрекочет! — балагурил Ивашка, не переставая, однако, писать многочисленной родне чубатого казака, поглядывая на кружку пива, которую приготовил ему казак. Ивашка нет-нет да и шмыгнет левой рукой через стол ухватить кружку, но казак столь же проворно подхватывает ее и поднимает вверх. Кругом смех, шутки. Дописал Ивашка, ухватил магарыч, деньги сунул в карман. Выпил и звучно, словно сом под корягой, икнул, перекрестил мокрый от пены усатый рот.

— Н-не серчай, казак, не себе беру деньгу, а целовальнику разлюбезному… — бормотал Ивашка, поднимаясь из-за стола. — Гулять не пахать, а дней у Бога впереди много! — Он, потоптавшись, развернулся лицом к распахнутой двери казенного питейного дома. — Пить не пить, так чтоб рогами в землю! Томилка-а, — покликал подьячий по привычке ярыжника, который теперь отлеживался дома, — гони никудышных питухов прочь, чтоб дорогу не застили! Целовальник, цеди вина покрепче, бородавчатая твоя лягушачья морда! — И сделал два пробных шага.

— И-ех, пошел черт по бочкам! — хохотали казаки, видя, как, вихляясь из стороны в сторону, налимовой походкой устремился Чижов к кабаку, пытаясь не промахнуться в его просторные распахнутые двери…

— Эй, худая кляча, зря туда скачешь! — кричали вослед казаки, которым тоже хотелось передать поклоны родным. — Вороти-ись! Подуванили кабацкое добро без тебя, не бранись и не бей целовальника! Ха-ха-ха-а!

На место сошедшего к кабаку подьячего живо сел, давно поджидавший счастливого часа, молоденький, в серой домотканой рубахе писчик приказной избы Фомка, голосисто, будто зазывала у богатой лавки, закричал:

— Кому писать челобитную аль поклоны к родным? Поспеша-ай! Атаманов струг посыльный до Астрахани в ночь сорвется с места!

Казаки вновь затабунились около столика.

— Хмельного не пью, казаки-братцы, беру за лист полушку! Мне бы одежонку какую в зиму собрать, братцы, вовсе раздетый по бедности и сиротству…

— Давай, чернильная строка, пиши! А одежонку мы тебе и так сыщем! Неужто такое войско да одного сироту не оденет, а? Братцы, пошаримся в котомках? — крикнул узнанный Михаилом Хомутовым астраханский знакомец Оброська Кондак. — Эй, Кузя, — он позвал молодого казака, которому было еще не скоро диктовать. — Беги на струг, возьми из мешка полушубок с белой шерстью, что размером поменьше! Волоки сюда, писаришке впору будет!

— Эх, пес его подери! — отозвался и другой казак, росту небольшого и с глубокими залысинами, которые видны были от того, что малиновая шапка двинута на макушку. — А у меня запасные сапоги так пальцы мнут, что ногти покривились, под стать морде недовольного попа от протухшего пасхального яичка! Давно думал — кому бы сбыть! Бери, сиротка, носи да поминай запорожского казака Сашка Гуляя!

— Спаси вас Бог, казаки! — Писчик вскочил с лавки, сложил руки на груди, едва не со слезами на глазах трижды поклонился. — Благодарствую за доброту вашу, и коль так, до самой темноты буду писать безденежно!..

Едва прошли мимо писчика, как ткнулись в двух посадских, тоже во хмелю. Эти судили да рядили, и не в первый раз, должно, о казненном воеводе Алфимове:

— Не-ет, кум, и не говори ты мне! — упрямился на своем пожилой посадский из кузнечного ряда, судя по кожаному переднику с подпалинками во многих местах от горячих брызг. — Черт не возьмет нашего воеводу, аки искренне не покаявшегося грешника… А Господу и с покаяниями он без надобности! Стало быть, самый раз ему служить водяному, тот аккурат промеж неба и адом живет, хо-хо!

— Да человек же был какой-никакой, кум, чело-век!

— Нет, кум, не человек, а чер-вяк! Неча жалеть изверга! — упрямился кузнец. — Ишь, пакостлив был, как кот, а роблив, что заяц! Невинную кровушку пущай теперь отмывает добела… Худ был человечишка, худ! Жил да вертел, как леший в уйме![133]

Аникей Хомуцкий краем глаза увидел помрачневшее лицо Михаила Хомутова, кивнул Ивану Балаке, идем, дескать, быстрее!

У сходни атаманского струга стояли караульные казаки с ружьями, рядом с ними были уже солидный телом городничий Федор Пастухов, посадские атаманы Говорухин и Волкопятов, ждали стрелецких сотников. Едва они подошли, караульные сразу уступили им дорогу.

— Батюшка атаман наказывал пропустить вас без мешкотни, идитя к нему скоренько.

Атаман расположился на корме струга, сидел с есаулами за деловым разговором. Заметив самарян, рукой позвал к себе. Подошли, с поклоном опустились на толстые пуховые и высокие подушки, добытые еще, наверно, в кизылбашском походе, потому как на Руси таких не шьют.

— Завтра поутру выходим, — объявил Степан Тимофеевич и строгими карими глазами глянул на самарян, словно испытывал, не станут ли отпираться от ратного похода? — Тебе, Мишка, выбрать из своих людей пятьдесят конных стрельцов да пятьдесят пеших на струги. С теми людьми войдешь в курень походного атамана Лазарка Тимофеева, и быть ему в полном подчинении, хотя бы и в самое пекло послал. Уразумел?

— Уразумел, атаман Степан Тимофеевич. Дозволь только узнать, а как же кони-то? Аль берегом пойдут?

— Коней на отдельном струге повезут вниз до переволоки, потом перегонят в Усолье. Тамо всю конницу соберем воедино, какую сможем. То большая потеря, что табуны под Царицыном пали! — Лицо атамана посуровело. — Казаку без коня тяжко биться… Ну, даст Бог, под Синбирском соберем еще лошадок. Немного в Саратове сыскалось, думаю, и в Самаре найдется сотня-другая жеребцов?

— Найдется, атаман Степан Тимофеевич, — заверил Иван Балака. — У меня под рукой больше сотни конных стрельцов, ежели считать с показаченными рейтарами. И отменно обучены. Хоть всех бери под свою руку.

Атаман улыбнулся в ответ на такую подсказку сотника, переглянулся с есаулами, высказал, что было у него в думах:

— Негоже, сотник, всем в одну кучу сразу гуртиться, а за спиной оставлять пустоту, куда любая собака может вскочить! — И для пояснения общего плана добавил: — Потому и отправил я из Царицына две тысячи казаков и стрельцов на Дон, да из Саратова братка мой Фрол ушел на Донец. Да в Саратове же мною оставлен отряд с верным казаком Гришкою Савельевым. Тако же и Самару пустой оставлять негоже, ибо Самара — наша спина в драке с князем Милославским под Синбирском! — Атаман еще раз оглядел сотников, особо остановился на Хомутове, как бы ему одному поведал: — В Синбирской тверди нас московские стрельцы ждут… А их взять можно только крепким боем, как брали стрелецкого голову Лопатина!

Степан Тимофеевич перевел взгляд на город, который был полон народа, высыпавшего на улицы и небольшие площади, спросил:

— Кого нам за старшого здесь оставить? — и внимательно вгляделся в лицо сотника Хомутова, у которого далеко не все синяки сошли с лица после пытошной и кулаков воеводских ярыжек. Михаил понял: атаман у него просит совета, с него и спрос будет, случись какая поруха по службе…

И Михаил без колебания сказал, что лучшего командира, чем Аникей Хомуцкий да Иван Балака ему в подмогу, искать нет надобности, а из посадских, ежели Игнат Говорухин с полусотней пеших в поход пойдет, за атамана можно оставить его брата Проньку и Федора Пастухова как городничего, чтоб заботился о прокорме ратной силы.

— Ну, так тому и быть! Велеть посадскому атаману Проньке Говорухину всех посадских, бурлаков и вольных людей в сотни собирать и учить ратному делу, ибо каждый из них может, и весьма скоро, для дела сгодиться… А вам, Аникей и Ивашка, за степью и за Волгой глядеть крепко! Не грянули бы сызнова воровские кочевники на город альбо не сплыли по Волге царевы струги. Стойте тогда намертво, а к нам нарочного шлите спешно… Тебе, городской голова, иметь заботу о припасах и по возможности сытно кормить моих казаков и с собой кое-что дать на дорогу до Синбирска.

Сотники подождали, что еще скажет суровый атаман, а он неожиданно просто улыбнулся, у глаз собрались мелкие морщинки, рукой махнул, отпуская от себя:

— Ступайте! Кому в поход идти — полдня и ночь на сборы и прощевания с женками да ребятишками. Поутру у своих стругов стоять оружно и с провиантом!..

Вечером, когда стрельцы и посадские, намеченные командирами для похода с атаманом, воротились в горницы из жарких и тесных бань в чистом белье, к Никите Кузнецову пришел смущенный Михаил Хомутов, руками развел:

— Луша что-то затеяла перед дорогой, а что — не сказывает, сам в толк не возьму. По заходу солнца воротилась из присамарской дубравы с ворохом каких-то трав, теперь просила и вас в наш дом всенепременно прийти.

Никита глянул на Параню — жена, с ласковой улыбкой на полных губах слушая Михаила, вытирала руки после мытья посуды. Повесив ручник на вешалочку около печки, ответила за себя и за мужа:

— Коль Луша звала, то надобно идти! — Скинув передник с цветастого сарафана, заглянула на детскую половину — набегавшись, неугомонные полегли в кровати и спали.

Оделись быстро, прикрыли дверь, через калитку вышли на темную улицу, кочкастую после вчерашнего дождя, — телеги колесами изрезали землю, и она подсохла неровными валками.

В городе тут и там перебрехивались собаки, повсюду через открытые окна неслись веселые песни и громкий говор — здесь кого-то провожали в ратную дорогу, а со стороны Волги шел ровный сплошной гул воинского стана, все еще не угомонившегося перед завтрашним походом. И от этого тысячеголосого человеческого гула на душе у стрельцов было беспокойно, хотя далеко уже не первый раз оставляли родные подворья и семьи.

В горнице, на белой скатерти, стоял пышущий горячими боками самовар, на больших блюдах нежились румяные пироги с рыбной начинкой, миска с медом, отварная говядина с чесноком, начищенные головки лука, редька колечками, каравай хлеба и нож около каравая…

Но Никита, войдя в горницу, уставил взгляд не на богатство стола, а на подсвечник, который стоял в центре, рядом с самоваром! Это был его подсвечник, тот самый, который достался ему когда-то по дувану, а потом силой отнят воеводой!

— Ага-а! — Михаил перехватил удивленный взгляд Никиты и весело засмеялся, с хитрецой прищурил глаза. — Признал купец свой товар? Вижу, призна-ал. А теперь мозгой прикидываешь, как бы у своего сотника его отнять? Впору мне самому теперь сызнова рейтар-литвинов кликать в подмогу!

Никита смутился, махнул рукой, хотел было сказать: что с возу упало — то пропало, но Михаил перебил:

— Ныне в обед Митька Самара, будучи в объезде по городу вместе с братьями Углицкими, увидел подсвечник у какого-то посадского. Тот пытался продать купцу в торговом ряду, да ты знаешь его, такой ростом невелик и с рыжинкой в волосе! Ивашкой Зюзиным кличут. Ивашка открещивается, боится. Спрашивает, откуда сей царский подсвечник. Тут Митька Самара приметил таможенного голову Демидку Дзюбу, тот смекнул, что можно выгодно приобрести вещицу, за серебром уже полез было в карман… Да Митька враз навел порядок, признал твою вещицу, по дороге домой занес ко мне, велев в ваши с Параней руки передать… — и добавил со смехом, видя смущение и радость одновременно в глазах Никиты: — Конечно, ежели ты не убоишься сызнова владеть такой роскошью. А может, Луше полюбилась сия красота, не схочет отдать, а?

— Будет тебе, братка Михась, человека живьем на костре жечь! — пожалела Луша Никиту, поправила на себе красивый сарафан и шагнула навстречу Кузнецовым, с поклоном пригласила: — Входите, гости дорогие, входите! — И засуетилась, снимая с талии туго повязанный передник: непривычно еще, молоденькой, хозяйничать в доме. А может, затаилась в душе пугливым мышонком боязнь, что в один из дней придется оставить и эту горницу да идти неведомо куда…

И было отчего печалиться молодой девице: всем хорош сотник Михась, и лицом, и осанкой, и нравом мягок да покладист, да только черная тоска по Аннушке, видно, вовсе сердце ему заела, отвращает от женского очарования. Случись ему ненароком притронуться к Лушиной руке, тут же отдергивает, словно от раскаленной сковородки… Да и сама Луша о Никитушке тоскует! С того первого часа, как принесла его со слугой в дом тезика Али, полуживого, душа наполнилась незнаемой до той поры любовью. И что будет дальше, долго ли сможет она вот так жить: стремиться завоевать источенное тоской сердце Михася и беречься от желанного Никитушки?..

— Вот, Луша, привел Никиту с Параней, — будто стрелецкому голове доложил Михаил, помог гостям снять верхнюю одежду. — Проходите, кум и кума, чаевать будем. Еще в Астрахани довелось мне у кизылбашских тезиков купить плитку индийского чая. Дорого взял тезик, объяснил дороговизну тем, что из-за великой смуты чужеземные купцы в Московию опасаются приезжать, заворачивают в Хиву да в Бухару альбо в персидскую столицу едут да в Багдад… Чай этот и в самой Москве за большую редкость. У нас в обычае пить квас да пиво. Вот и самовар многим в диковинку, а весьма способная штука, и Луша с ним справляется привычно. Будто тебе малая печка, тако же дровишками топится… — Михаил вдруг смутился от необычного для себя многословия, глянул на Лушу, потом на Никиту: не смеются ли над ним?

Но Никита слушал внимательно, поглядывал то на Михаила, то на сияющий медью самовар-печку.

— Корми нас, сестричка-хозяюшка, — сказал Михаил и сам уселся за стол, ближе к углу под иконами.

Луша ловко расставила миски, положила мужикам по куску мяса, подвинула пироги, хлеб, лук, редьку. В середине стола поставила пузатенький кувшин с пивом, кружки.

— Ешьте, соколики дорогие, — сказала, и голос пресекся, но Луша тут же справилась с ним. — Мы-то с Параней-сестричкой всегда при печке… Каково вам в походе придется трапезничать? Сытно ли? И кто за вами досмотрит? Ежели вот только сама решусь ослушаться воли походного атамана… — и умолкла на полуслове, налила в кружки.

— Да уж не синбирская воеводша на стол накроет, — со вздохом отозвалась и Параня, присев к столу, откусила Лушиного пирога, протянула чашку — попробовать заморского диво-питья. Подчерпнула ложкой янтарного меда, прихлебнула чай, покривилась.

— Черная вода да и горьковатая…

— С непривычки это, — пояснил Михаил, прожевывая отварное с чесноком, крепко приперченное мясо. — Бояре да дети боярские, кто побогаче, так те уже давненько его употребляют этот чай. Да еще, говорят, в Москве у государя кофий пьют. Тот и вовсе что тебе на саже замешан.

— Тьфу, прости, Господь! — даже перекрестилась Параня и глаза округлила от удивления. — Неужто государю не могут меду хмельного дать? Заморской гадостью травят!

— Вот-вот, Параня! — усмехнулся Михаил. — От меду заводится хмель в голове, а от кофия, сказывают, в голове ясность, а в теле бодрость изрядная. Это все равно, к примеру, что задремавшего на солнцепеке сорванца ожечь крапивой по голой спине! Эк взовьется да побежит!

— Да что же это? — У Парани вскинулись брови вверх. — Неужто и государь с того кофия тако же стрекача задает по своим палатам? Матерь Божья, зачем Руси срамота такая?

Михаил и Никита, а за ними, не сумев сдержаться, и Луша, представив себе, как великий государь в меховых или парчовых одеждах носится по золотым палатам, так заразительно засмеялись, что и Параня, шутливо махнув на них рукой, тоже не сдержалась от смеха…

После ужина, когда убрали посуду, Кузнецовы засобирались домой, но Луша их задержала, сказав таинственно:

— Надобно, Параня, наших соколиков в дорогу-то ратную подготовить со всей бережностью… — и достала из-за иконостаса знакомый Никите узелок.

«Точно, — уверовал он, едва Луша поставила тот узелок из шелковой цветастой материи на стол. — Там у Луши разные коренья для заговоров». Он взял Параню за руку, посадил рядышком. С торца стола сел Михаил — и ему в диво, что же надумала Луша? И смотрел на нее, телом сильную, но в девичьем сарафане такую хрупкую, с любопытством и с какой-то неосознанной нежностью. Луша невольно почувствовала этот взгляд и улыбнулась ему.

Развязав узелок, она разложила вокруг горшка коренья, уже высохшие и некоторые недавно выкопанные, из горшочка, горячего и только что снятого с припечка, как и в прошлый раз, пахло разными травами, более всего полынью и мятой.

— Старая мать-игуменья в монастыре под большим секретом научила заговорам, — пояснила Лукерья и глянула через стол Никите в глаза: помнит ли, как она заговаривала его в Реште, перед дальней дорогой, когда он оставлял ее в чужом городе, а сам торопился домой, к милой Паране?

Никита понял ее взгляд, сказал серьезно:

— Помню, Луша, твой заговор на дорогу, — и повернулся к Паране, пояснил: — Сбылся ее тогдашний заговор. Тяжек путь выпал мне, а все же счастливо воротился к родному дому.

— А-а, вот оно что! — дошло теперь и до Михаила, он огладил пальцами усы, потрогал припухшие места на скулах, куда били воеводские ярыжки в пытошной нескупыми кулаками. Карие глаза засветились лаской, когда снова поднял их на Лушу. — Скажи нам, сестричка, что-нибудь доброе в дорогу… Даст Бог, да и сбудется.

— Знаю заговор для ратного человека, идущего на войну, — негромко прошептала Луша и протянула руки над горшочком, потом прикрыла глаза и вполураспев, обернувшись к иконостасу, начала вещать магические заклинания:

— «Выхожу я во чисто поле, сажусь на зеленый луг, во зеленом лугу есть зелия могучие, в них сила видима-невидимая! Срываю три былинки — белые, черные, красные… Красную былинку пошлю с буйным ветром за Окиян-море, на остров на Буян под меч-кладенец; черную былинку подкину под черного ворона, того ворона, что свил гнездо на семи дубах, а во том ли гнезде да лежит уздечка бранная, с коня богатырского; белую былинку заткну за пояс узорчатый, а в поясе узорчатом завит, зашит колчан с каленой стрелой, с дедовской…

Красная былинка притащит мне меч-кладенец, черная былинка достанет уздечку бранную, белая былинка откроет колчан с каленой стрелой. С тем мечом отобью силу чужеземную, с той уздечкой обратаю коня богатырского, с тем колчаном со каленой стрелой разобью врага-супостата боярского… Заговариваю я ратных людей, братцев названых Михаила да Никиту, на войну сим заговором. Мой заговор крепок, как камень Алатырь».

Лукерья умолкла, открыла красивые продолговатые глаза. Молчали и Михаил с Никитой, притихла Параня, только продолжали следить за руками бывшей монахини, да Параня крестилась, безмолвно шевеля губами. Похоже было, что она вслед за Лушей повторяла заговор слово в слово.

Луша подняла с пестрого платка три белые нитки, подала Михаилу и Никите, а одну оставила себе. Провела ниткой над паром из горшочка, велела стрельцам делать то же, что и она.

— «Завяжу я, раб Божий Михаил да раб Божий Никита, по пяти узлов всякому стрельцу немирному, неверному на пищалях, луках и всяком ратном оружии, — тихо говорила Луша, завязывая узелки на нитке. Михаил и Никита делали то же самое, не спуская с вещуньи внимательных глаз — не дай Бог сделать что не так! — Вы, узлы, заградите чужим стрельцам все пути и дороги, замкните вражьи пищали, опутайте все луки, повяжите все ратные боярские оружия. И боярские стрельцы бы из пищалей меня не били бы, стрелы бы их до меня не долетали, все ратные оружия меня не побивали. В моих узлах сила могуча, сила могуча змеиная сокрыта, от змея двунадесятоголового, того змея страшного, что прилетел на Русь из-за Окиян-моря, со острова Буяна, со медного дома; того змея, что убит двунадесятью богатырями русскими под двунадесятью муромскими дубами. В моих узлах зашиты злой мачехой змеиные головы.

Заговариваю я раба Божьего Михаила да раба Божьего Никиту, ратных людей, идущих на войну с боярским войсками, сим моим крепким заговором. Чуро слову конец, моему делу венец!»

Луша подержала некоторое время ладони над горшком, потом опустила в него свою нитку с узелками, дала знак стрельцам сделать то же самое. После накрыла горшок плотной крышкой и бережно поставила его в угол на полку за иконой, корешки завязала в узел и убрала туда же. Некоторое время сидели молча, мужчины думали о тяготах предстоящего ратного похода, о будущих сражениях, Луша и Параня, взявшись за руки и прижавшись друг к дружке, думали о днях грядущих, когда доведется им вновь вот так же увидеть милых мужчин за этим столом.

И доведется ли? Помогут ли заговоры?..

Глава 9

Синбирская твердь

1

Гребцы изнемогали, из последних сил тянули на себя весла и, как манны небесной, молили у Господа хотя бы слабенького ветерка в парус, чтобы помог бороться со встречным течением. Но ветра все нет и нет, на исходе вторые сутки, как, сменяя друг друга, без должного отдыха, идет войско вокруг Жигулевских гор, красивейших на Волге мест, глаза туманятся от усталости…

— Хотя бы стрельцы боярские налетели, — ворчал раздраженно Еремка Потапов, тягая длинное весло. — Ей-ей, саблей хоть день биться, и то не так измотаешься.

— Это без должной привычки, Еремка, — на стенания друга отозвался Никита Кузнецов, а сам следит за ровным рядом весел, чтоб не сбиться. — Невольники на галерах у кизылбашцев чрез все море гребут посменки да не вольными людьми, а в кандалах! И ежели твое весло не так резво из воды выскочило, тут и схватишь гостинца, на всю спину багровый рубец ляжет. Еще и плакать не велят, нехристи!

— Одно слово — басурмане, — проворчал Еремка. — Для них православный человек хуже и страшнее зверя! — При его недюжинной силе грести смену не так и утомительно, хотя дома плотничать в свободное от службы время куда сподручнее и приятнее.

— Чу, кормчий к борту кинулся! Чего это? — удивился Гришка Суханов. — Аль приметил что?

— Надобно будет, так скажет, — ответил Никита. — Гребем ровнее, братцы, пересменка скоро…

С головного струга — самаряне плыли почти в хвосте огромного, более двухсот стругов, каравана — послышались утешительные слова:

— Уса-река! Стало быть, обошли каменные Жигули!

— Таперича на север пойдем, к Белому Яру!

Гадали, даст ли им на Усе роздых Степан Тимофеевич или пойдут дальше, торопясь грянуть под Синбирск ранее боярского войска, чтоб с ходу завладеть этим центром большой засечной черты.

Кормчий вернулся на свое место, и струг пошел носом за кормой впереди идущего, выдерживая расстояние, чтоб ненароком не налететь на соседа и не натворить беды.

Светало быстро, солнце всходило все еще довольно рано и, выскочив из-за лесистого дальнего окоема, ласковыми лучами пригрело взмокших стрельцов, казаков и посадских, которые раскачивались неустанно, словно руками прилипли к тяжелым веслам намертво и не в силах оторваться от них…

— Навали-ись, казаки! — крикнул бывалый кормчий, знаток волжского плеса. — Вона-а, атаманов струг к Усе подошел, у берега якорь кинули! Стало быть, всем роздых и горячая каша будет!

Гребцы повеселели, ежели стан скоро будет, то можно и силы не копить! Передохнувши да поев каши горячей с салом, и далее грести можно. Эх, удался бы хоть на полденька попутный ветер! Ладно и то, что лобач[134] не дует, иначе и вовсе к берегу причаливай, не даст с места двинуться, сколь ни черпай Волгу веслами… На кичку струга прошел сотник Михаил Хомутов следить, кто и в каком месте будет на якоря становиться. Вглядевшись, понял: атаманов струг встал у самого устья, прочие, один за другим, как гуси в стае, проходили и становились по реке вверх.

— На якорь! — подал команду кормчий, и гребцы, кому то было заранее намечено, побежали на кичку. — Якорь в воду! Крепи становя! Убрать весла и всем на роздых!

Струг дернулся, замер на якоре, течение подравняло его в линию с иными. Послышалась команда — готовить горячий завтрак! Десятники назначили кашеваров, рубщиков дров, водоносов, и левый берег, только что тихий и сонный около спокойной реки, загомонил, задымил сотнями костров.

Отзавтракали, раскидали руки-ноги кто на палубе, кто неподалеку утонул в цветах и в высокой траве, кто, скинув одежду, ухнул в речку — вода свежая, чистая, усталость снимала, как по заговору старой колдуньи. Но недолгим был роздых, сызнова велено вздымать якоря и браться за весла — предстоял переход под Белый Яр, а до него не менее двух суток ходу.

По стругам прошел слух, что сверху по Волге от передового отряда Романа Тимофеева прибыли в челнах казаки с вестью. Весть не дюже радостная — к Синбирску тридцать первого августа подоспел-таки воевода Борятинский с рейтарскими полками да с дворянским ополчением. В какой силе воевода собрался, того доподлинно узнать не удалось пока, но все же синбирский воевода князь Милославский окреп духом и питает надежду казаков побить.

— Кого медведь драл, тот и горелого пня боится! — смеялись казаки между собой. — Коль загодя, нас не видев, трусился князюшка, так рать нашу узрев, сызнова до медвежьей болезни затрясется!

Невесть кем пущенная, пошла гулять по стругам шутка, будто воевода Борятинский, прискакав в Синбирский кремль, нашел князя Милославского в горьких слезах и нечесаным, вопросил царева родственника:

— Чего так горько плачешь, князюшка?

А князю зазорно признаться, что плачет от страха перед атаманом Степаном Тимофеевичем, вот и отвечает сквозь слезы:

— Чего, чего? Аль не знаешь, что тут у нас, под кучей, на днях случилось? Жаба у рака гнездо отняла! Ох, горе-то, горе!

Потешались казаки над этой забавой, иные добавляли от себя:

— Завсегда так: корова телится, а бык ревет! Воеводы плачут оттого, что атаман к ним в гости идет!

Не в радость была Михаилу Хомутову весть о поспешном прибытии воеводы Борятинского к Синбирску. Сидя на кичке струга рядом с отдыхающими после гребли Никитой Кузнецовым и Игнатом Говорухиным, он горестно поразмыслил вслух:

— По всем понизовым городам стрельцы почти без бою к Степану Тимофеевичу приклонились, а вот московские стрельцы… А тут, под Синбирском, вишь ты, дворянское конное ополчение. Это все люди, московским боярством вскормленные на жалованье да на поместьях! Биться будут крепко.

Высокий сухощавый Говорухин, немного оклемавшийся после воеводской пытошной, с лицом, на котором, как и у Хомутова, видны чуть сошедшие синяки на скулах, все же решил идти в поход, хотя сотник Хомутов и пытался его отговорить. Сейчас он покосился темными глазами на сотника, будто хотел узнать — не пугает ли их Хомутов? Нет, похоже, мыслит о будущей драке. Волкодав в тяжелом выдохе раздул ноздри высокого с горбинкой носа, ответил с напускной, похоже, беспечностью:

— Великое дело — корову купил! А будет ли летом трава? — И вдруг зловеще сказал: — Великое ли дело, коль и пришло под Синбирск боярское воинство? И у атамана в войске не бабы собрались, а люди бывалые, казаки да стрельцы за большей частью! А кто и с посадов, как я, так нешто из ружья палить не умеют? Али на рогатину рейтара либо дворянина устрашатся посадить?.. Лишь бы в пушках им нас не пересилить. А так — поглядим, чей верх в драке выйдет, чьи салазки[135] крепче сидят!

Никита Кузнецов тоже о будущей баталии умом раскидывал:

— Коль мир мужицкий с ума сойдет — всех на цепь не посадишь! Тут либо с миром шагать заедино, либо о надолбу головой биться! И синбирским служивым сказать бы об этом как ни то…

Михаил Хомутов легонько хлопнул Никиту ладонью по спине и, что-то усиленно обдумывая, сказал:

— Неужто средь синбирцев не сыщутся атамановы други? Быть того не может! В таком большом городе…

— Чать, у нас у каждого по доброму знакомцу в Синбирске, — оживился Никита, поглядывая на спины гребцов, — потеют други, а ветра все нет и нет! — Мне довелось даже в Реште на тамошнем торге синбирянина встретить. Как бишь его звали? Ох, голова дырочками! Неужто хвалынским ветром выдуло? — Никита поморщил лоб, пальцем погладил на щеке пулевой шрам: никак не может привыкнуть к нему. Вспомнил: — Ну как же! — И глубокие складки у рта разгладились в счастливой улыбке. — Максимка Леонтьев! Да, он. Еще меня хотел на своем струге укрыть от кизылбашцев и вывезти в Астрахань.

Хомутов, думая о чем-то совсем другом, ткнул Никиту пальцем в грудь и подзадорил своим сомнением:

— Ну и глаза у нашего Никиты! В Москве самарскую, то бишь синбирскую ворону узнал! Чем же он друг тебе, Максимка-купец?

— Да он не купец, а Степки Тимофеева, промышленника яицкого рыбного промысла, приказчик. На его струге с другими торговыми людьми и спустился в Решт, на кануне похода Степана Тимофеевича Разина на Хвалынское море. Кабы на торге не налетели на меня стражники…

Игнат, сдвинув брови, выказал предположение, что тот Максимка вряд ли помнит Никиту. И о другом добавил:

— Совсем иное дело — своего из неволи вызволить. А тут на чьей стороне встать — на боярской ли, альбо к нам перекинуться.

— Признает, — упорствовал Никита, на что Хомутов с задором сказал:

— Ну как не поверить, кум! И сваха видала, как холоп своему барину телка родил! — А глаза сотника не смеются, в них какая-то дума…

Говорухин хохотнул, вдруг вскинул голову, словно по давней охотничьей повадке учуял неподалеку звериную стаю. Поглядывая в сторону левого берега, предсказал:

— Быть скорому ветру, сотник. Посмотри, вона как по верху леса веточки треплет!

Хомутов глянул туда же, но не мог разглядеть трепета лесных макушек. В сомнении пожал плечами, снова сел на палубу, пошутил:

— Пока баба с печи летит, семьдесят семь дум передумает! Пока тот ветер нас догонит, со стрельцов семьдесят потов сойдет!

— Ну-ну, — примирительно сказал Игнат и с задором предложил: — На какой заклад бьемся? Через полчаса, аль и того меньше, вздымем парус!

Никита озорно подмигнул сотнику, в синих глазах запрыгали веселые чертики:

— Коль ветер нас нагонит вскоре — побьем воеводу Борятинского под Синбирском! Годится так?

— Вот так заклад — воеводская голова! Идет! — в свою очередь засмеялся и Говорухин, громко крикнул гребцам: — Ну, братки, готовь смену к отпускным,[136] скоро развязывать паруса будем! Под парусом пойдем! — Столько веры было в словах Волкодава, что Михаил Хомутов, будь он на Волге один в своем струге, отдал бы команду убрать весла и ставить парус, но впереди шел атаман Разин, а у него не дюже-то посвоевольничаешь!

Стрельцы откликнулись на обнадеживающие слова дружно, и тоже с долей веры:

— Дай-то, Бог! Издревле волжане бурчат: Волгою вверх плывучи, что со вдовою живучи, надорвешь и живот и душу!

— То так, братцы! — подхватил другой. — Путь речною водою дается лихою бедою.

— Пешочком да с хлебным мешочком куда как вернее идтить, хоть и до самой Москвы боярской!

— Хоть охлябь,[137] да верхом, а все же легче, чем с веслом! Эгей, Волкодав, когда подует твой ветер, а?

— Погодите малость, задует! — уверенно отвечал Говорухин. — Кто глазаст, глядите — вона, снизу рябь по воде нагоняет! Ага, что я вам говорил, Фомки неверующие!

На немногих сзади идущих стругах долгожданный ветер встретили таким громким «ура-а!», словно в честном бою побили изрядную боярскую рать. На волжскую ширь будто белая лебединая стая села — вознеслись вверх реи, надулись паруса, и вода весело заплескалась, растекаясь по обе стороны от форштевней. Лица стрельцов повеселели, они кинулись было качать Игната, но Михаил Хомутов остановил их:

— Вы что, братцы! — закричал он, делая нарочито круглые глаза. — А ну как невзначай швырнете его мимо борта, что тогда? Сдается мне, он не только Волкодав, но и изрядный колдун. В другой раз кто верткое словцо скажет, чтоб парус надуть!

— Ну ин ладно, Игнат, — шутили стрельцы, рассаживаясь по лавкам, но теперь без весел. — Живи покудова, почесывайся, умрешь — свербеть не будет!

— Теперь хоть и по здешней присказке далее поплывем, что виден Синбирск, да семь ден идем!

Избавившись от порядком надоевших весел, стрельцы расположились кому как удобнее. Только на кичке не дремал сотник Хомутов да кормчий то и дело подавал команды стрельцам на становях и отпускных, чтоб парус не терял ветер и не хлопал, как мокрая наволочка, когда постируха-старуха встряхивает ее, прежде чем повесить сушиться на веревку.

Струги пошли ходко, обедать пришлось всухомятку — десятники нарезали хлеба, сало, выдали по луковице, соль в холщовой торбочке общая: присыпай кому сколь по вкусу. Ели, с лаской поглядывали на паруса; кормчий, любуясь идущими впереди стругами, что-то напевал в густые, торчком выставленные усищи и поправлял на косматой голове высокую серую баранью шапку. Отдыхали кто где повалился. Пожилой стрелец, пятидесятник из сотни Аникея Хомуцкого Федор Перемыслов, негромко разговаривал с молоденьким стрельцом, вчерашним отроком, который увязался в поход за родителем, а теперь, похоже, робость в сердце закрадывается. Прислушался Михаил, а они тихо беседуют:

— Ништо-о, Ванюша, ништо-о, сынок! Так аль иначе, а быть тебе ратным человеком. Средь казаков да бывалых стрельцов и выучка иная, чем в городе, и душа вольготнее взрастет! Резвого жеребца, Ванюша, и волк не берет, запомни! Вона, гляди, твой братец Васька и в ус не дует, а на бой ему идти средь первых, потому как молод, силен, не за стариков же, таких, как я, ему хорониться. И ты с ним рядышком держись, в беде выручит!

Почти детские еще глаза Ванюшки глянули на старшего брата, который дежурил на становях у паруса, потом доверчиво вскинулись на родителя, и он прошептал так, чтоб другие не прослышали и не подняли на задиристый смех:

— Дык страшно, батяня, а ну как убьют?

Федор Перемыслов погладил сына по плечу, сказал притчу, малому в поучение:

— Довелось единожды монаху ткнуться на лесной дороге в мужика. А кругом темень дикая, ветрище и вой — Боже упаси! Вот тот святой человек и вопрошает мужика: «Не страшно одному-то по лесу шастать?» — «Дык я не один, со мной топор в пути товарищ!» Тако и мы, Ванюша, на сражение не с пустыми руками выйдем. А о смерти, сынок, не помышляй, она сама пущай попробует сыскать тебя в таком скопище людей! — Пятидесятник помолчал, обняв сына за плечи, тихо, чтобы неосторожным словом не обидеть, добавил: — Умереть сегодня — страшно, а когда-нибудь — ничего… Вот я, сколь раз уже думал про себя: пришла «косая», налетела! А вспомнишь, что дома женка, вас двое, голопузиков еще, и вскинешься на ноги, да и отмахнешься саблей. Глядишь, и пронесло до другого раза. А там и сызнова как ни то старуху в белом обманешь… — И к Михаилу Хомутову повернул бородатое лицо с зелеными глазами, круглыми и в морщинках, словно глаза филина в перьях.

— Так, брат Федор, верно говоришь, — отозвался Михаил давнишнему сотоварищу, а про себя подумал: «Надобно будет Ванюшку на струге в карауле оставить. Зелен еще, любой рейтар враз снесет голову, доведись попасть в тесную кашу…»

Михаил вздохнул, вспомнив, как начала было собираться с ним утречком рано в поход и Лукерья. Уже и шаровары надела, и легкую саблю со стены сняла… Еле уговорил остаться, Паране Кузнецовой в помощь.

— Да и дом мой только жилым духом наполнился, — просил Михаил Лушу. — Ворочусь из-под Синбирска, а в нем опять стыло, пусто и нежило…

Только таким уговором, обещая беречь себя и зря не рисковать, и упросил сестричку. К сердцу вдруг подступила теплая, ласковая волна, такого с ним в эти дни еще не было… Михаил улыбнулся, вспомнив, как, прощаясь, Луша несмело чмокнула его в щеку. Невольно подумалось тогда, при народе на берегу, что не лег он ей крепко на сердце, ибо так милого человека не целуют при расставании… И сам он разве готов видеть в Луше возможную хозяйку своего дома? Душу бередила память об Аннице. Интересно, как они с Лушей встретятся после похода из-под Синбирска, а то и из-под Москвы? Соскучатся ли друг по дружке? Как Луша поцелует его? В щеку ли, или, как женка, в губы?

«Женкой она еще никому не была, — с печальной грустью подумал Михаил. — А по всем статьям из нее добрая была бы жена. Все на нее заглядываются, и казаки, и холостые стрельцы хвосты петушиные пушат…»

— Возвратимся ли, как знать? — с тревогой вслух подумал Михаил, вздохнул, перевел взгляд на пустынный, в лесах и оврагах берег Волги. — Надо же, глухомань тут еще какая…

— Ты о чем, Миша? — спросил Никита Кузнецов и перекатился с боку на бок, поближе к сотнику. Голубые глаза Никиты, подернутые недавней полудремой, с удивлением смотрели на взволнованного сотника.

— Сколь мест пустых, не обжитых на Волге! — заговорил о другом Михаил. — Селись, живи, как кто хочет, радуйся себе!

Никита хмыкнул, догадался, что не этим был взволнован друг.

— Не долго будешь радоваться, Миша! Ближний же воевода через своих ярыжек быстро тебя сыщет по дыму над крышей. Обложит посошной податью, потом повелит, чтоб платил стрелецкие деньги, кои, сам знаешь, в последние годы из-за войны с ляхами да крымцами возросли в десять раз! Потом повелит, чтоб ты и ямские деньги приносил в приказную избу, а не принесешь — на правеж поставит и батогами выбьет! А в бездорожицу воевода пошлет тебя на твоей же лошадке и твоей телеге с подводной повинностью лес возить на постройку еще какой засеки альбо мосты чинить по весне после паводка… И получится у тебя, Миша, не достаток в доме, а полный разор! Как ни крути, один путь остается — гнать бояр с их немилосердными повинностями и жить вольными казаками…

— Да-а, Никита, тяжко и так, лихо и этак, — вздохнул рядом Федор Перемыслов. — И в казаках не един мед едят. Сам видишь, и у них свои бояре — старшины объявляются, и у них голутвенная беднота довольно горя мыкает. Позрим, что у нас получится. Замахнулись, так надобно ударить. Выходит, грянул на боярский род лихой ураган, да такой силы, что шапки срывает… с головой вместе!

— Напустил ураган атаман Степан Тимофеевич с тихого Дона да с раздольной Волги. Всем по чести будет роздано: кому пиво с суслом,[138] а кому и плеть с узлом! — Михаил Хомутов весело глянул в глаза Ванюшке, тот смутился, опустил взгляд на воду, где чайки носились, выискивая зазевавшуюся близ поверхности рыбешку.

И ужин у войска был на ходу, к берегу не причаливали, используя каждый час попутного ветра, сберегая силы, чтоб возможно быстрее подойти к Синбирску. Вечером на корме каждого струга повесили фонари, по которым кормчие держали руль. На головном струге наилучший знаток волжских отмелей всю ночь, не смыкая глаз, прокладывал путь. И провел счастливо, не сунулся на косу, хотя и довелось изрядно попетлять в иных местах. Особенно петляла Волга ниже устья реки Черемшана, где шли уже днем. Здесь река то и дело расходилась на множество рукавов, образуя острова, большие и малые. Когда миновали гиблые места и открылось устье спокойного Черемшана, ветер стих, паруса обвисли, и атаман Разин направил струг к низкому левому берегу Волги, чуть выше устья Черемшана. С головного струга послышалась команда:

— Варить обед! Тащи на берег котлы!

Два струга, царевича и патриарший, пристали отдельно, южнее Черемшана, и великолепно одетая прислуга занялась приготовлением роскошного, какой только возможен в дальнем пути, обеда.

— Теперь, надо думать, до Белого Яра пойдем без остановок, а это не мало, верст двадцать будет, — сказал Михаил Хомутов. Он присел с ложкой к десятку Никиты Кузнецова. Пшенную кашу ели из общего котла, по очереди черпая, чтоб никого не обидеть.

— В ночь приблизимся, должно, — согласился Никита. — Довелось мне тамо бывать. Ночью в глухую протоку входить придется, а это весьма рискованно.

— А может, и мимо пройдем! Кто знает атамановы думы? Ежели крепко засел белоярский стрелецкий голова и с изрядной силой, не враз к ним по протоке пролезешь, пушками на морде наделают изрядно оспинок, чуток покрупнее, чем у Еремки Потапова, — пошутил Ивашка Беляй.

— Вот-вот, — шутя поддакнул Еремка, не забывая очереди черпать кашу. — Не будьте такими дурнями, как я, чугунки на головы понадевайте, чтоб ядра отскакивали!

— А если берегом грянуть? — поинтересовался Гришка Суханов, глотнув кашу, не жевав ее, и снова с ложкой к котлу.

— От Волги не пройдешь — опять же протока помешает, — пояснил Никита Кузнецов. — По левому берегу протоки с пушками по гиблой низине тащиться не с руки, да и далековато. А без пушек на острог кидаться — все едино, что к медведю с голыми руками в берлогу лезть, незнамо, кто с кого шубу снимет… Вот Еремке — тому можно, — добавил под смех друзей Никита, — тот ежели медведицу облапает — сомлеет от радости медвежья женка, сама на спину ляжет…

— Ну-у! Что я вам, зверь лесной аль человек? — вскинул возмущенно брови Еремка, уминая кашу. — Своя баба куда приятнее да и когтями морды не дерет!

Стрельцы посмеялись над простодушным Еремкой, подчистили ложками донышко котла. Сотник Хомутов высказал еще одну догадку, зная то, что от других было скрыто казацкими дозорцами до поры до времени: когда причалили к берегу, в одном месте сыскали свежее становище ратных людей числом около ста человек — костер, засыпанный землей в спешке, следы на песке, где в кучки составлялись солдатские ружья, — какой-то ратный отряд шел берегом Волги, имея в постоянном виду у себя струги Степана Тимофеевича. Для чего бы это? И от кого наряжена сторожевая сотня? Может, от белоярского стрелецкого головы?

— Хорошо, если б головной атаман Роман Тимофеев овладел крепостью! А теперь нас в Белом Яре дожидается с тамошними стрельцами… если они пристанут к казацкому воинству.

Судили и рядили по-разному, а когда под утро следующего дня добрались до протоки, войско было встречено казацкою заставою на десяти челнах, и есаул заставы Левка Горшков поднялся на атаманов струг. О чем шла беседа, того по стругам не кричали, знамо дело, но флотилия, не задерживаясь у протоки, пошла выше к Синбирску.

И вновь стрельцы терялись в догадках, что да как под Белым Яром вышло, пока не стало известно: сидит в крепости стрелецкий голова Офонасий Козинский. Ему в подмогу туда послан и недавний знакомец сотника Хомутова стрелецкий голова Тимофей Давыдов с казанскими стрельцами, да в подкрепление им из той же Казани от воеводы Урусова пришло две сотни конных рейтар. И от Самары, как показали словленные казаками белоярские посадские, в крепость прибежало до ста стрельцов и рейтар под началом пятидесятника Григория Аристова. Оттого и осмелел Козинский, сел в крепостную оборону, имея надежду, что от Синбирска казацкое войско непременно будет отбито и согнано в Понизовье.

— Даст Господь, стукнемся мы еще кулаками с оборотнем Гришкой Аристовым, — проворчал Никита Кузнецов, узнав эти новости. — Ишь, на Самаре его пожалели, не скрутили руки, так он сам пошел да еще и рейтар со стрельцами свел!

За день приблизились к Синбирску так, что он стал издали виден с Волги своими рублеными стенами и башнями в розовых лучах закатного солнца. У многих сердце зашлось в тревоге — на этакую кручу надобно будет лезть под пулями и ядрами! Ибо вряд ли воеводы будут столь любезны и дадут казакам выйти из стругов без жестокого боя… Одна надежда на смекалистого атамана Степана Тимофеевича, он что-нибудь да придумает, сыщет какой-нибудь способ обхитрить воевод и безопасно сойти на землю… С головного струга дали знак становиться на якорь.

— Где мы ткнулись? — спрашивали новички в здешних краях.

— У Чувичинского острова, — пояснил Михаил Хомутов. — Видите, до города еще версты три. Тут, должно, и будет наш обоз, то бишь стоянка стругов, чтоб воеводские ратники нечаянно не присунулись. Отсюда на челнах свеземся на берег, на сечу по суше пойдем.

По команде с атаманского струга сготовили ужин поплотнее, потом кто лег отдохнуть, быв в последней смене на веслах, кто чинил одежонку, кто отвлекал себя от тяжкой думы веселыми сказками. Для всех нежданным был приказ атамана: без криков и колготни, не зажигая огней, оставив на острове все зажженные костры, поднять якоря и на веслах бережно идти вверх за головным стругом.

Команду исполнили четко, показав завидное умение, тихо и неприметно для боярского войска в легкой полуночной туманной дымке прошли мимо города вверх за Синбирск с полверсты, пристали к берегу неподалеку от каменного монастыря.

* * *

— Ти-ихо! Не гомони, будто овцы в загоне! Идите друг за дружкой!

— Десятками становись! Всяк помни свое место!

— Походного атамана своего держись! За его прапором шагайте в гору. Эко, зевнул воевода Борятинский, не устерег нашего атамана, и мы уже на земле! Теперь держись, боярская рать!

Было четвертое сентября, время после отдачи ночных часов.[139] На землю легли густые ночные сумерки, которые были еще более непроглядными из-за низких тяжелых туч, словно в ночь собралась ударить нещадная гроза.

Сотня за сотней, широко по берегу, но без суеты и путаницы, выходило из стругов войско и за своими походными атаманами шло от реки на поле перед острогом и кремлем. Прошли мимо Михаила Хомутова пешие стрельцы и посадские с Игнатом Говорухиным — Волкодав со строгим, суровым лицом, прощаясь с сотником, вскинул над головой кем-то из стрельцов подаренный бердыш. Михаилу велено было, разобрав коней, встать с Лазаркой Тимофеевым справа, неподалеку от Успенского монастыря, где атаман Степан Тимофеевич собрал воедино немногочисленную пока, до двух тысяч, конницу из донских и запорожских казаков, свой главный резерв. Стрельцы, посадские и приставшие по дороге пахотные мужики шли пешими колоннами, кто с ружьем, кто с бердышом, кто с длинной рогатиной, а иной с вилами или с увесистым ослопом: этим еще надо было добывать оружие с бою.

— Смотри, сотник! — подал тревожный знак Никита Кузнецов, привстав в седле. — Кажись, из кремля стрельцы выходят! А с поля рейтары воеводы Борятинского объявились! С двух сторон норовят ударить по Степану Тимофеевичу! Неужто не приметит впотьмах?

Михаил Хомутов молча указал рукой на конного казака, который от Лазарки Тимофеева мчался в голову войска, где на белом коне в окружении своих есаулов едва виден был Степан Тимофеевич.

За спиной неожиданно послышались зычные покрики, конское ржание, хлопанье кнутов. Михаил Хомутов оглянулся узнать, в чем причина необычного шума.

— Пушки со стругов сняли. Конями волокут вверх, — пояснил Ивашка Беляй, который стоял в конном ряду ближе к той стороне. — Успели бы пушкари!

— Должны успеть! Воевода Борятинский покудова не спешит кидаться в атаку. И отсюда видно, что он числом не во многих людях, потому как строй его полков не так широк! — Михаил Хомутов внимательно смотрел то на частокол острога, где поверх укреплений и на башнях горели факелы, чтоб лучше видно было ров и ближние подступы, то на кремль — он своими высокими стенами и башнями с пушечными прорубами стоял еще выше, на самом верху.

— Пошли! Пошли наши казаки и стрельцы под город! — заволновались конные, особенно вокруг походного атамана Лазарки Тимофеева, который, чтоб все лучше видеть, выдвинулся из конных полков саженей на двадцать вперед.

— Подвинулась и пешая рать! — загорячился Никита Кузнецов, словно опасаясь, что сражение вот-вот завяжется, а ему и места в том сражении не окажется.

— Тихо, казаки! Что это гудит?

Конные прислушались: издалека послышался глухой нарастающий топот большого конного отряда — это два рейтарских полка и дворянское ополчение Борятинского двинулись на казаков, угрожая им боем в спину, если они повернутся лицом к острогу.

— Ух, зачнется сейчас! — с понятным волнением выкрикнул Никита Кузнецов и звякнул саблей, выдергивая из ножен. — Чего же мы не налетаем, а? Пора бы из рейтарских шапок пыль поколотить как следует! Право, зря мешкаем…

— Охолонь, Никита! И не табуни людей, — осадил друга сотник Хомутов. — Не ты атаман покудова, есть кому сражением командовать! Войско водить — не только саблей по медным шапкам хлестать!

— Сошлись, братцы, сошлись! — раздались крики из окружения Лазарки Тимофеева, вскоре со стороны острога и правее от кремля ударили залповые выстрелы. В короткие просветы видны были густые, дымом окутанные пешие ряды восставших и конницы рейтарских полков Борятинского, которые, казалось, врубились в пехоту. Но вот снова громыхнули залпы, а сражающиеся, едва освещенные дальними факелами с частокола, похоже, с места не сдвинулись. И так длилось несколько томительных минут.

— Не дает воевода Борятинский Степану Тимофеевичу кинуться на город, будто собака, которая вертится вокруг медведя и норовит в заднюю лапу зубами вцепиться, — пояснил Михаил Хомутов.

Многим казалось, что под городом творится нечто непонятное, — далековато да и темень непроглядная, только и видны сполохи выстрелов и слышен гул многотысячного людского скопища, размытого расстоянием и довольно свежим ветром.

— Теперь сошлись грудь в грудь, из пищалей бьют, до сабельной рубки воевода свои полки, похоже, не допускает! Его рейтары все на конях, коль круто им придется — враз ускачут!

Палили пищали и пушки и со стороны острога, но тот бой был малорезультативным из-за большого расстояния до стрелецких полков Степана Тимофеевича.

— Поворотились! Поворотились на Борятинского! — неслось со всех сторон. — Ну, теперь держись, воевода, не теряй перья!

Михаил Хомутов громко проговорил, не сдержавшись и сам от этой полунеизвестности, да еще в такой темноте:

— Эх, кинул бы нас сейчас Степан Тимофеевич в сечу на рейтар! — Осадил взволнованного шумом коня, погладил его по шее. — Да нешто Степан Тимофеевич без головы вовсе, чтоб в ночь за конницей невесть куда гнаться! А ежели у воеводы где ни то не одна хитрая ловушка припасена? Ведь Борятинский уже четыре дня здесь стоит, не вот только из тьмы высунулся! Аккурат к нему угодишь, что твой заяц в петлю! Да-а, хуже нет такой вот сторонней безучастности в сражении.

С трудом, больше по пищальным выстрелам, можно было догадаться, что, отойдя от города, пешее войско Степана Тимофеевича встало, огрызнулось несколькими крепкими залпами на рейтарские наскоки… И, похоже было, на том воевода Борятинский до поры до времени угомонился, здраво рассудив, что разинцы ночью на город теперь не кинутся, отступил с полверсты ближе к кремлю, под защиту сильной артиллерии.

Немного отступило к берегу и пешее войско повстанцев. Казаки зажгли впереди своего стана цепь сторожевых костров, оставив при них крепкие караулы с дозорцами на добрую сотню саженей впереди, а войско стало на роздых. Кое-где заранее запалили костры для тех, кто не успел поужинать на острове, и стрельцы одной рукой ложку держали, а другой пищаль или бердыш. Пришла команда и Лазарке Тимофееву с конными казаками — спешиться, выставить дозоры до реки Свияги и за монастырем, коней держать под седлом.

Через полчаса, о чем-то переговорив с нарочным от атамана, походный атаман Лазарка Тимофеев призвал к себе Михаила Хомутова и неожиданно сказал:

— Тебя спешно на военный совет к Степану Тимофеевичу призывают. Идем, сотник.

— Меня? — Михаил поначалу даже не поверил: чтоб его, малознакомого атаману сотника, да на военный совет! Мельком глянул на свое снаряжение — все ли исправно? — поправил пистоль за поясом, неприметно для Лазарки перекрестился. Прошли за линией сторожевых костров, свернули к берегу, на небольшой ровной площадке берегового склона Михаил увидел просторный шатер атамана, сквозь плотную ткань которого не просматривались огоньки свеч, людских теней на стенах шатра тоже не было видно. Но говор доносился, хотя и не совсем явственно, потому караульные казаки были поставлены за добрый десяток саженей. Подошли, Лазарка назвал себя старшему в карауле, хотя казак и без того знал походного атамана, но его спутника-стрельца видел впервые.

— Входи, Лазарка! — различив голос Тимофеева, призвал нетерпеливо Степан Тимофеевич. — Привел самарянина?

— Привел, батька. Вота, сотник Мишка Хомутов, тебе по Самаре добре памятный.

Степан Разин вскинул возбужденные, темные от полумрака глаза на сотника, кивнул простоволосой головой — шапка лежала рядом, на ковре, рукой указал на свободное место справа от входа. В шатре были, кроме, как всегда, Якова Говорухи и Ивана Маскаля за спиной атамана, его есаулы Роман Тимофеев, Михаил Харитонов, Максим Осипов, Василий Серебряков, Алешка Васильев, Семен Свищев, здесь же сидел сумрачный, словно с клеймом дьявола на челе, известный дурной славой на всем Понизовье Ивашка Чикмаз. Еще троих в добротных казацких кафтанах сотник Хомутов видел впервые и поименно не знал, разве что запорожца, которого звали Бобой.

Прервав прежде бывший разговор, Степан Тимофеевич глянул внимательным, испытующим взглядом на заметно взволнованного приглашением Михаила Хомутова, провел в раздумье пальцами по темно-русым усам, огладил курчавую бородку. Некоторая озабоченность, сквозившая в его глазах, сменилась суровостью, и он сказал прямо, без всяких естественных для важного дела обиняков:

— Нужны два-три отчаянных человека, чтоб и на дыбе смолчали, доведись попасть…

— В Синбирск послать? — сразу же смекнул Михаил Хомутов с облегчением в душе — теперь понятно стало, к чему он призван на военный совет! — вспомнился недавний разговор на струге о синбирских знакомцах.

В глазах атамана промелькнули веселые огоньки, он широко улыбнулся, откинувшись на подушку, подложенную под спину, повел взглядом по строгим лицам соратников — озабочены есаулы упорством воеводских рейтар, а ведь московские стрельцы из кремля еще и не вступали в сражение!

— Смекалист ты, Мишка, то похвально! Да, сотник, надобно в Синбирск, в острог своих людей послать с нашими прелестными письмами. Сам же видишь: в остроге стрельцов и детей боярских на валу за частоколом что блох в кожухе! Одновременно биться с воеводой Борятинский и лезть на вал с частоколом острога — все едино, что самому голову на плаху класть! Потеряем лучших казаков. А нам ведь и кремль из-под московских стрельцов добывать надобно.

— Когда идти? — спросил Михаил Хомутов, давая понять, что верные люди у него есть для посылки в Синбирск.

— Нынче же ночью! Вот от меня три прелестных письма, троих и пошли, кто понадежнее. Хоть один да сумеет огласить наше слово к синбирянам, потому как без их поддержки трудновато нам придется… Да, вот еще что, сотник. Изловили мои казаки ныне одного стрельца из города, кажись, Тимошкой кличут. Так он речил, будто днями читан в городе указ великого государя ратным людям, чтоб супротив нас бились крепко… Да только думаю я, что указ писан московскими боярами, а вовсе не великим государем! Потому наше слово и должно ударить покрепче боярского указа!

— Можно того стрельца поспрошать? — заинтересовался Хомутов. — Вдруг да что прояснится…

— Бери. — Степан Тимофеевич в некоторой нерешительности провел рукой по густым кудрявым волосам, закусил нижнюю губу, выказывая тем крайнюю степень озабоченности, потом все же решился присоветовать: — Спроси его, сотник, может, он и спроводит вас в город. Ежели приглянетесь друг дружке… — и добавил: — Да только глаз с него не спускайте в городе, а то сбежит и вас пред стрелецкими командирами огласит! — Степан Тимофеевич, приняв решение, вновь расслабился, обратился к одному из сидящих за дальним от угла столиком: — Алешка, спроводи сотника к месту, где тот стрелец сидит под караулом.

Алешка Холдеев — его со спины и не признал Михаил Хомутов — привстал, с хитринкой в плутоватых глазах подмигнул знакомому по Астрахани сотнику, пошел к выходу. Поднялся и Хомутов.

— Прелестные письма возьми у Алешки, он их саморучно писал, — выпрямившись на подушке, сказал Степан Тимофеевич в последнее напутствие. — Завтрашний день да ночь жду вестей из Синбирска, не более, потому как вослед за Борятинский как бы и воевода Урусов из-под Казани к нашей пшенной каше не подоспел с огромной ложкой. Разобидится князюшка, ежели не отпотчуем как следует… Ну, ступай к делу, сотник.

Михаил Хомутов поклонился атаману и вышел из шатра. Алешка поджидал его у ближнего караула.

— Не чаял тебя здесь увидеть, подьячий, то мне в диво большое! — с искренним интересом проговорил сотник, видя, как уверенно держится при атамане бывший приказной.

По хитролисьему лицу Алешки Холдеева пробежала загадочная улыбка, обернувшись к Хомутову, он блеснул острыми глазами и без тени былой робости и униженности в голосе так же с интересом полуспросил-полуответил:

— Не чаял и я бывшего государева сотника увидеть в атамановом войске! И не простого сотника, а кто ходил супротив своровавших казаков под Яицкий городок и потом свез их до Саратова, передав в руки катам Разбойного приказа!

Михаил Хомутов крякнул невольно, поняв, что если все это известно атаманову писарю, то наверняка известно и самому атаману!

«Надо же! — поразился Михаил Хомутов, сердце тиснула тревожная и холодная спазма. — Знает Степан Тимофеевич, а такое дело доверил! Или еще раз испытывает? Нет, ради испытания не ставят на кон такого важного дела, как судьба сражения за город!»

— Стало быть, Алешка, по нашим судьбам одинаково воеводской бороной проехали! Теперь под рукой Степана Тимофеевича счастье-клад искать будем!

Алешка, продолжая разговор, между тем уверенно шагал во тьме по кочкастому берегу. Он неопределенно хмыкнул, пожал узкими сутулыми плечами, с загадкой ответил:

— Клад, сотник, как ведомо, со словцом заветным кладется, потому и не всякому в руки дается, а кто у Господа в удачливых ходит… Ну, а как поживает несравненная кизылбашская женка Лукерья? — как ударом грома поразил Михаила вопрос подьячего, и прежде чем он сообразил что-то ответить, Алешка, словно и забыв уже про Лукерью, добавил: — Вот, пришли мы!

Остановились у костра, где около саратовских стрельцов Михаил признал среди них Ивашку Барыша по солидному виду, черной бородище да трубному голосу. Тут же был и Яшка Артемьев, длинный, словно дышло с четырьмя боковыми палками — руки да ноги торчали из просторного для Яшки кафтана.

— Вот он, полоненный стрелец, — и Алешка Холдеев указал на красивого стрельца с русой волнистой бородкой и с почти детским румянцем на щеках.

«Вона каков! — с удивлением отметил про себя Михаил Хомутов, невольно задержав взгляд на лице синбирянина. — Девичий сердцеед, должно…»

— Как нарекли тебя при крещении, стрелец? — спросил Михаил Хомутов. Пленник, уловив в голосе строгие командирские нотки, проворно встал, оказавшись чуть выше среднего роста, в плечах довольно крепок, судя по тому, что на жилистой шее уверенно сидела голова. Стрелец, согнав с лица беззаботную улыбку, представился:

— Тимошка Максимов сын, прозвищем Лосев.

— Так где тебя казаки изловили? По какой нужде бегал из города и куда? Сказывай без утайки, по атаманову повелению веду спрос. Вот, Алешка тому в подтверждение скажет слово.

Холдеев молчаливым и не по чину важным движением руки дал знак стрельцу, чтоб отвечал сотнику без утайки. Тимошка сверкнул ровными рядами зубов, чуть отсунулся от жаркого костра, ответил:

— Намедни отпросился я у воеводы князя Ивана Богдановича Милославского сбегать в слободу Лаишевскую, что от Синбирска в семи верстах. Тамо у меня молодая женка оставлена, всего два месяца минуло, как обручились. Когда прослышал, что бой под городом, по сполошным колоколам собора, а тот сполох и окрестные церкви подхватили, то и побежал к воеводе, да и наскочил на казачий дозор…

— Нешто воевода без тебя усохнет от тоски, что кинулся к нему средь ночи, а? — засомневался Михаил Хомутов: не всякий стрелец, уходя к дому, спрашивает дозволения у воеводы, на то сотник есть!

— Да я ведь в денщиках при воеводе князе Иване Богдановиче состою, — ответил Тимошка, словно удивился, что стрелецкому командиру это в новость.

Хомутов даже присвистнул — вот так голубок в сети влетел! Надобно попытать с ним счастье!

— Степан Тимофеевич спрос с тебя снимал?

— Нет… Спрашивал меня есаул Лазарка Тимофеев, ему я все по чести и рассказал.

Задумался крепко Михаил: довериться ли княжескому денщику? А ну как войдет в город с атамановыми посланцами, а потом сполошным криком и выдаст детям боярским?

— Не сомневайся во мне, сотник, — поняв по напряженному лицу Хомутова его затруднительное положение, неожиданно сам пришел на помощь Тимошка. — Тому всего полчаса назад присягнул я на верность царевичу Алексею Алексеевичу. И присягу ту на святой иконе взял с меня отец Павел. Сказывай, сотник, какая нужда во мне?

Хомутов взял Тимошку за локоть, отвел подальше от лишних ушей:

— Надобно тебе воротиться в Синбирск, Тимоша… Да не одному, а с посланцами от Степана Тимофеевича к синбирским стрельцам с прелестными письмами. Поведешь? Смертное это дело, прикинь умом поначалу, а уж потом решайся.

Тимошка задумался, сунул пятерню под шапку, почесал затылок, словно что-то прошептав про себя, пошевелил губами, потом поднял на сотника азартом загоревшиеся глаза, с молодецкой отчаянностью махнул рукой в сторону острога:

— Поведу! А одно письмо мне дайте для верности. Мало ли что может в остроге случиться… Есть у меня верный человек на примете, — добавил Тимошка и прищелкнул языком для большей убедительности. — С него и начнем пытать те атамановы письма — возьмут ли наших стрельцов слова за душу аль отскочат, как горох от стенки…

— Кто он? — спросил Михаил Хомутов, понемногу входя в уверенность, что дело может сладиться не худо.

— Да Федька Тюменев, родной братец моей женушки. Давно косится и топор точит на своего казачьего сотника за постоянные зуботычины!

— С чего это взъелся Федькин начальник? — уточнил Михаил.

— А все из-за моей Василисы. Она в девицах еще бегала. Так тот сотник трижды к ней сватался, поначалу родители Василисы отнекивались по молодости дочки своей, а ныне по весне, как ей семнадцать лет исполнилось, ушел сотник со двора с тыквой…[140] Ну и взъелся на Федьку да на меня. Только я далековато от него, у князя под защитой, а Федьку тиранит почем зря.

— Гоже! Свой человек не выдаст. У твоего Федьки попервой и укроются наши посланцы. Идем теперь со мной, и никому ни полсловечка, что возвращаешься в город…

Взяв у Алешки Холдеева прелестные письма от атамана, Михаил Хомутов вернулся к своему стану, позвал Никиту Кузнецова, потом отыскали Игната Говорухина, втроем отошли в укромное местечко под каменной стеной монастыря. Здесь и сказал тихим голосом о важнейшем поручении атамана. С тревогой и пытливо вглядываясь в глаза товарищей, спросил:

— Нет ли робости от неверия в добрый исход дела? Надобно хоть и головы сложить, а поднять синбирян, стрельцов и посадских. Читан в городе указ великого государя супротив Степана Тимофеевича, и писан он московскими боярами, так нужны в городе и прелестные письма атамана…

Никита без слов пожал локоть Михаилу, давая знать, что готов идти. Говорухин наморщил израненный волчьими когтями лоб, решительно пристукнул кулаком о колено — а сидели на толстом бревне, в темноте, и только слева на стругах у реки да вверху над обрывом полыхали отсветы костров и факелов, — сказал с легкой насмешкой над собой:

— В Саратов ходил, в Самару ходил, стало быть, Богом велено и в Синбирске мне быть. Только как бы на сей раз воеводских когтей и тутошней дыбы избежать? Спина не зажила толком от старых батогов… Ну, да за битого двух небитых дают, не так ли? Авось тутошний воевода и без меня в достаточном гневе пребывает, чтоб злить его своим ликом царапанным…

— А где ваш-то воевода, что на Самаре был? — полюбопытствовал Тимошка Лосев, заглядывая сбоку и вверх на высокого Игната.

— Да как ушел в ершову слободу, так и не воротился покудова, — хмыкнув, ответил Говорухин. — Ты, что ль, соколик, поведешь? Пригожий малый, жаль будет, ежели убьют… Ну, коль надумал атаман печь пироги, то кинем в воеводское тесто сырых казацких дрожжей для закваски.

— Идемте к Степану Тимофеевичу, коль согласны, — поднялся с лежачего бревна Михаил Хомутов…

Собрались в шатре Разина, чтоб никто лишний не доглядел и не приметил тайных сборов. Сыскали для Никиты и Игната подходящие одежды, обрядили в детей боярских, каких теперь в Синбирске тьма. Атаман осмотрел их придирчиво, спросил у Тимошки:

— Как мыслишь в острог пролезть?

Тимошка сверкнул белозубой улыбкой, ответил:

— Есть у меня, батюшка атаман, одно приметное местечко, почти у караульных под носом, а им и невдомек. Тем лазом я уже несколько раз пользовался, бегая по ночам к Василисушке… Воеводе говорю, будто у Федьки заночую, а сам — шмыг, да и был таков до утра! И стрельцы в воротах ничего не знают.

Степан Тимофеевич потрепал его по плечу, перекрестил всех, обнял поочередно и сказал:

— Идите! Лазарка Тимофеев проводит вас до сторожевых постов, иначе казаки не выпустят, ухватят как воеводских подлазчиков.

Вышли из шатра, когда было уже за полночь. Над темной землей сквозь тучи изредка проглядывала луна, робко мигали звезды, да тихо шелестел ветер в лесных колках по оврагам волжского берега. Со стороны Казанской дороги приближаться к острогу не отважились — там стояли дозоры воеводы Борятинского, потому пошли в обход, берегом Волги. Здесь можно было, крадучись, пройти одному, двум, хорошо зная местность, чтоб не сорваться с кручи, но большой толпой не проскользнуть.

У края обрыва Лазарка и Хомутов остановились, молча обняли посланцев. Походный атаман хлопнул Тимошку Лосева по плечу, тихо сказал на прощание:

— С Богом идите. Помните: ночь эта и день завтрашний ждем от вас вестей, к той ночи возвращайтесь… И остерегитесь воеводских ярыжек, зазря себя не раскрывайте.

Никита, Игнат и Тимошка, сняв шапки, поклонились и пропали в темноте небольшого, кустами заросшего овражка. Лазарка Тимофеев и Михаил Хомутов, сдерживая гулкое и потому, казалось, далеко слышимое биение сердец, постояли с полчаса, ожидая, не будет ли сполошных выстрелов из ближних городских строений, бережно пошли к атаману сообщить, что посланцы ушли в острог и вроде бы все обошлось как нельзя удачно… Пока удачно.

2

Никита Кузнецов и ранее не раз бывал в Синбирском городе, обнесенном глубоким рвом, валом и частоколом, под которым они пролезли на склоне одного овражка, где земля, как приметил Тимошка, после недавних обильных дождей малость просела. Помогая друг другу, пролезли, будто собаки под воротами, на животах, потом бережно отряхнулись и крадучись пошли вдоль каких-то заборов, под редкий и ленивый собачий лай. Заслышав издали топот коней дозорных казаков или детей боярских, которые объезжали улицы города ради досмотра от татьбы и разбоя, Тимошка молча давал знак Никите и Игнату затаиться, а потом они либо уходили в ближний переулок, либо укрывались за бревенчатыми углами амбаров, бань, приседали в заросшую бурьяном сподручную канаву: хотя и наряжены детьми боярскими, да под сыск и разбирательство попадать не хотелось.

Прокричали уже предрассветные петухи, Тимошка заторопился, подозвал к себе спутников поближе, прошептал:

— Теперь скоро будет двор Федьки Тюменева. Вона, близ той деревянной церкви, видите, кресты дыбятся над посадскими крышами? Там он проживает… Хорошо, ежели сам дома, а коль в дозоре, так женка с перепугу, стук заслышав, может нырнуть в подпол, — и тихонько засмеялся. И тут же чуть слышно посвистал, словно своей, большеголовой собаке, которая собралась было гавкнуть, но на свист Тимошки лишь раскрыла пасть да так и замерла, просунув в подворотню морду между лапами.

— Вот умница, тако и стой, — прошептал Тимошка, словно знал какой заговор на собак. — А пойдет кто из воеводских ярыжек — греби лапами пыль до луны! — Тимошка созорничал, а Никита даже позавидовал: вот молодость! На смертное дело идет с атамановым посланием, а дерзок в смелости до безрассудства: будто крадется за девками на посиделки, чтоб подглядеть и прознать их заветные на гаданиях тайны…

Когда подобрались к калитке тюменевского подворья, за забором услышали тихое всхрапывание отдохнувшего сытого коня, ласковый голос хозяина, хлопанье затягиваемых ремней и грузные шаги. Тимошка чуть слышно стукнул железной щеколдой, приподняв и опустив ее несколько раз, — калитка была на внутреннем запоре.

— Кто там? — послышался окрик хозяина, не испуганный, а спокойный, будто ждал кого-то.

— Отвори, Федька. Это я, Тимошка.

— Что это тебя по ночам нечистая сила носит! — добродушно проворчал Федька. — Стоять, Воронок, стоять тихо! Я мигом ворочусь, похоже, что Тимошка наш малость заблудился, не к воеводе в кремль, а к нам на постой просится, надоело ему вино заморское пить, на свекольный квас терпкий потянуло. — Подошел, двинул деревянный брус, вложенный изнутри поперек крепкой калитки, сказал: — Ну, входи, гулена… — И встал удивленно, увидев за спиной Тимошки двоих справно снаряженных ратных людей, одному из которых калитка явно была низковата. — Эти тоже с тобой? Что детям боярским на моем подворье надобно? — В голосе угроза слышна незваным посетителям.

Никита Кузнецов порадовался — не в большой дружбе, видно, синбирский казак с детьми боярскими! Тимошка засмеялся, сказал:

— Это ряженые, от атамана Степана Тимофеевича. Им в остроге надобно с нашими стрельцами сойтись для потайной беседы да прелестное письмо атаманово читать.

Федька от неожиданности крякнул, словно его крепко хватили кулаком между лопаток, медленно, будто не веря сказанному Тимошкой, отступил от калитки, с растяжкой проговорил:

— Входи… Входите и вы, коль вправду… а не в насмешку брякнул сей пострел. — Закрыл за ними калитку, поскреб подбородок. — Что ж делать, а? Мне в караул до рассвета надобно ехать, а тут такое дело… гости нечаянные! Что скажешь, Тимоха? Ты около воеводы ума набрался, присоветуй!

— Ты нас покудова где ни то укрой. Да хорошо бы сюда людей верных по одному присылать для разговора.

— Кого прислать-то, чтоб беспромашно вышло? — снова почесал заросшую щеку Федька Тюменев. — Не пиво же пробовать придут, а голову в заклад принесут… Оно конечно, опостылела народу тягостная жизнь под боярами, да старое ярмо многим уже и притерлось… А какое-то новое будет?

Никита Кузнецов, видя смущение казака, забеспокоился, чтоб хозяин подворья не отказался приютить их и свести со стрельцами, потому и сказал негромко, но решительно:

— А нового ярма, брат Федор, никакого вовсе не будет! Потому, как пишет Степан Тимофеевич, ему в том порука слово царевича Алексея Алексеевича, что с их приходом на Москву вся Русь станет на казацкий порядок. Все вопросы будут решаться на сходе, сами и достойных себе атаманов будем ставить. А какой не потрафит народу — того и снять можно, пущай в простых казаках снова ходит!

— Ну-у, коль без ярма… — медленно обдумывал услышанное Федька Тюменев. — А то нам вчерашним днем сотник Протасьев государев манифест не единожды читывал, чтоб в память, как песок в колодце, крепко осело…

— Сказывал я уже атаману Степану Тимофеевичу про тот боярский указ из Москвы, — перебил Федьку нетерпеливо Тимошка, но Тюменева сбить с толку было не просто. Поворотившись от калитки, он пошел впереди гостей к дому, а сам по дороге, будто «Отче наш», бубнил:

— «Памятуя Господа Бога и наше, великого государя, крестное целование, и свою породу, и службы, и кровь, и за те свои службы нашу, великого государя, к себе милость и жалованье, и свои прародительские чести, за все московское государство и за домы свои…»

— Вона, како выучил, — с удивлением проговорил Тимошка, взойдя на крыльцо. — Много ли чести да милости выслужил ты у великого государя за тринадцать лет? Сотник Протасьев, великого государя милость и честь, едва не всяк день начинает с зуботычин в твои усы… Аль и с этим ярмом смирился, притерся? — Тимошка снова хохотнул, но не с издевкой, а со злостью, какую в нем Никита и не думал найти: знать, и его крепко задевает то оскорбление, которое наносится брату Василисы!

— Смотри, как бы он, едва сойдете в поле с вала, тебе пулю не пустил в спину, за Василисину тыкву! Протасьев, по волчьим его зубам видно, не из тех, кто обиды прощает, — добавил Тимошка. — Так и нам с тобой, Федя, не горло свое под его поганый нож подставлять надо, а бердыши вострить на супостатов!

Игнат Говорухин тоже не сдержался, заразившись Тимошкиной злостью, скрипнул зубами и угрожающе проговорил:

— Пущай лучше живьем в руки не дается ваш Протасьев! По суду праведному при Степане Тимофеевиче такие псы высоко взлетают!

Федька, тяжело сопя от навалившихся раздумий, нащупал и открыл дверь в сенцы. На гостей пахнуло вяленой рыбой, луком и полынными вениками, подвешенными в зиму вверху, в темноте невидимыми. Из сенец прошли в полутемную переднюю с маленькой лампадкой в углу перед двумя иконами в медном окладе.

— Сидите покудова здесь, женка с детишками спят…

— Не колготи хозяйку, Федя, — тихо сказал Игнат, снимая шапку и крестясь на иконы. То же сделал и Никита: как-никак, а они в городе, и покудова живы.

Собираясь уходить, Федька Тюменев задержался у порога и неожиданно попросил:

— Дай-ка, Тимошка, мне письмо от атамана… Кое-кому покажу при случае. Сам читать не научен.

— Ништо, брат Федор, — тихо проговорил Игнат Говорухин, протискиваясь за стол на просторную лавку. — Чтоб атаманово слово запало в голову покрепче боярского указа, я тебе его зачту на свежую память. — Игнат вынул из шапки письмо, развернул, встал боком к лампадке и стал неспешно читать:

— «Пишет вам Степан Тимофеевич всей черни. Хто хочет Богу да государю послужить, да и великому войску, да и Степану Тимофеевичю, и я выслал казаков, и вам быть заодно изменщиков выводить и мирских кровопивцев выводить. Беритесь, стрельцы, за дело! Ныне отомстите тиранам, кои по сию пору держали вас в неволе, аки турки иль язычники. Я пришел дать вам всем волю и избавление, вы будете моими братьями и детьми, и вам будет так хорошо, как и мне. А вы бы, стрельцы и посадские, всех начальных людей-голов и сотников, воевод да с ними приказных собак побивали да жили бы по-казацки».

Прочитав, Игнат Говорухин протянул письмо Тюменеву, с улыбкой на лице, но строгим голосом спросил замолкнувшего казака, который и шапку снял, слушая послание атамана у порога:

— Что, брат Федор? Не хуже боярского указа писано? Хотя бояре и пишут, яко от великого государя, однако ж врут и пишут от себя. Сам же слышал, зовет Степан Тимофеевич послужить великому государю, православной церкви и царевичам.

Тюменев взял у Игната письмо, внимательно посмотрел на него, будто хотел удостовериться, что писано так же, как и читано.

— Не сомневайся, Федя, — успокоил его Тимошка. — Атаманов писарь Алешка Холдеев при мне со слов Степана Тимофеевича писал, слово в слово… Я ведь как от Василисыто к Синбирску по сполоху побежал, то угодил к казакам. Думал, повесят меня, а они к атаману привели, спрос сняли, не воеводский ли я подлазчик? Поверил тот, что без умысла я у них оказался, повелел, коль не вру, присягнуть царевичу Алексею Алексеевичу на святой иконе. Оттого я и здесь, Федя, и голову готов положить за волю, чтоб жить нам и не оглядываться на каждый шаг, нет ли за спиной Протасьева альбо еще какого боярского гада!

Федька Тюменев решительно надел шапку, сунул письмо за пазуху кафтана, сказал:

— Ну, коль дело надумали делать, то давайте делать! Перво-наперво надо писаря приказной избы Ермолайку покликать. Прознал я случаем от своего соседа, посадского Ульяна Антилова, который днями прибежал с Усолья, будто видел самолично средь передовых казаков Ермолайкиного брата, пять лет тому посланного в стрелецкую службу в Астрахань. Ермолайка нам понапишет много таких писем атамана, их можно будет стрельцам да посадским подсунуть. И на торге к стенам лавок прилепить для громкого чтения. Тот же Ермолайка поутру, будто ненароком, и начнет читать…

— Толково, брат Федор, придумано! — одобрил Никита Кузнецов. — А случись, наскочат воеводские ярыжки Ермолайку брать и тащить в губную избу, так мы ему в защиту встренем, крикнем народ бить псов воеводских. Авось и заварим крутую кашу.

— Добро! Глядишь, что и надумаем сообща, — повеселел лицом Федька, кое-что в голове стало проясняться. — Ну, так я пойду. Может, еще кого призвать в помощь?

— Призови, только бережно, сразу не пугая словом об атамане, Максимку Леонтьева, — решил Никита. — Виделись мы с ним в Реште, думаю, что признает. Он тогда у вашего Тимофеева приказчиком служил и с его товарами в кизылбашские города ходил на морском струге.

— Теперь не служит, — угрюмо выговорил Тюменев. — Тимофеев отчего-то порешил, будто Максимка мало золота ему привез от кизылбашцев. Без всякой награды за дальнее хождение согнал со службы. Теперь Максимка у рыбного откупщика за малую плату работает.

— Ништо-о, даст Бог, доберется Степан Тимофеевич и до откупщиков и промысловиков… Как и по другим городам, суд праведный учинит, где приговор вершился волей всего народа… — и Никита непроизвольно почувствовал, как от возбуждения будто закаменел шрам на щеке. Вспомнил Самару, Аннушку Хомутову и вопящего воеводу Алфимова, когда, накинув на голову мешок и напихав туда камней, его подняли у борта струга над волнами…

— Кликну Максимку, как из караула буду возвращаться, — негромко сказал Тюменев, видя, что Никита, что-то вспомнив, неожиданно сменился в лице. — А Ермолайку сей же час непременно подыму и к вам пошлю без мешкотни.

* * *

Утро под Синбирском началось новым боем. Войско Степана Тимофеевича Разина сблизилось с полками воеводы Борятинского, и сражение началось в поле, вдали от пушек острога и кремля…

Никита Кузнецов и Игнат Говорухин, по сумеречной еще рани отпустив Ермолайку разносить по острогу атамановы письма, сами замешались в довольно пестрой толпе стрельцов, детей боярских, поместных дворян из ближних сел, и деревень, и городков засечной черты. В разномастной толпе они продирались вдоль северного частокола. На валу оружных людей стрелецкий голова Жуков наставил тесно, Никита сосчитал, и получилось, что на каждой сажени по восьми человек!

— Зрите, братцы, началось! — первыми закричали стрельцы с наугольной башни, ближней к волжскому берегу.

— Двинулись казаки от своего стана-а! Эх, жаль, нас там нету! — кричал стрелец, а поди разберись, на чьей стороне хотел бы он быть в том поле?

Сотни голов высунулись поверх заостренных столбов частокола. И каждый с затаенной тревогой гадал, чей верх будет сегодня. Одни тайно молились за атамана понизовой вольницы, другие крестились, призывая Господа покарать самой страшной карой набеглых с Дона казаков.

Никита, подражая другим детям боярским, трижды перекрестился, громко проговорил:

— Даруй, Боже, победу праведному оружию!

Ближние стрельцы покосились на него с явным удивлением, дети боярские и поместные дворяне — с настороженностью: полагалось говорить «победу государеву воинству». Это и надо было Никите — посеять хоть малое зернышко недоумения, и он повторил:

— Молитесь, братцы, за победу праведного оружия!

На это вроде бы и возразить нечего, все вновь обратили глаза к полю.

В лучах едва поднявшегося солнца тысячи казаков, стрельцов, посадских и прочей волжской вольницы со знаменами, с барабанным боем, под гудение сотен боевых дудок двинулись на рейтарские полки. На сходе обе стороны открыли сильный ружейный огонь. Рейтары в конном строю ринулись было в сабельную сечу, но атаман Разин устроил им ловушку — стрелецкие ряды отхлынули в стороны, словно бы испугавшись конницы, а там стояли изготовленные к стрельбе пушки, за ночь поднятые со стругов.

— Воевода-а, остереги-ись! — закричал недуром поблизости от Никиты и Игната один из детей боярских, потом вскинул ружье и выстрелил в сторону казацкого войска. Но разве за такой далью воевода услыхал бы предостерегающий крик? Да и поздно было — конница летела во весь мах, ее словом не остановить уже…

Залп разинской артиллерии получился отменный! Никита едва не заголосил в возбужденной радости «ура-а!», видя, как закувыркались рейтарские кони, как отхлынули с левого фланга воеводского войска несколько сот всадников, едва на них, выставив копья, с гиканьем устремились отчаянные и бывалые донские и запорожские казаки. Настигли, сшиблись, завертелись друг вокруг дружки, тут и там густо возникали бело-серые дымочки пистольных выстрелов, над полем сражения, словно над диким ковыльным морем, сверкали тонкие серебристые искорки — это взлетали и опускались на чьи-то головы почти неразличимые от скорости сабли…

— Князь воевода Милославский из кремля выслал подмогу воеводе Борятинскому! — послышался хрипловатый обрадованный выкрик за их спинами. У атамановых посланцев тревожно стукнули сердца: теперь бой станет для казаков намного труднее!

— Московские стрельцы полковника Бухвостова пошли! То-то воры завертятся, как на горячей сковородке!

— Эх, теперь бы тому Бухвостову да под хвост из острожских пушек ударить! — прошептал Никита Игнату, склонив голову к плечу товарища. — Я уже добрый десяток листков между стрельцами обронил, пока мы продирались по валу.

— А я видел мельком Тимошку Лосева, он мне знак добрый подал. С Ермолайкой шли вместе. Знать, дело потихоньку делается. Чу, позрим в поле. Дайте, братцы, выглянуть, каково там? — Игнат придвинулся к частоколу, рядом втиснулся и Никита.

А по всему городскому валу снова разноголосые крики, оханье и проклятия. Никита с Игнатом кое-как изловчились и втерлись между посадским и стрельцом.

— Эх, славно как бьются! — воскликнул Игнат Говорухин и взмахнул над лохматой головой шапкой, зажатой в руке, а за кого радеет, поди узнай! — Под Самарой нам такого сражения не довелось увидеть, потому как самаряне город отдали без кровопролития. — И опять поди разберись, осуждает ли человек самарян, нахваливает ли? Посадский глянул настороженно, признал его за дитя боярское.

— Что бежал-то из своей Самары? Воеводу своего бросил, службу бросил? Думаешь, здесь за спинами наших стрельцов отсидеться? Зря думаешь… — и осекся на полуслове.

«Ай да молодец, посадский!» — едва не вслух похвалил его Никита, видя, что посадский раздраженно отвернулся от Игната, опасаясь, не лишнего ли сказал. Никита сам продолжил удачно начатый разговор:

— Не знаю вашего воеводу, братцы, облыжно говорить не буду… А супротив нашего Алфимова не только городские и посадские с гулящими поднялись, но и стрельцы, да еще и со своими сотниками! Он, пакостник, — ввернул-таки Никита словцо позлее, — у тамошнего сотника Хомутова, пока тот с стрельцами ходил на Понизовье к Саратову, женку пытался ссильничать. Та не далась, так он ее кинжалом заколол до смерти! — Сделав небольшую паузу, давая время осмыслить то, что сказал, Никита продолжил, не притишая голоса: — Ну, стрельцы, вестимо, и взялись за бердыши, взъярились на душегуба. Тут и прочие вины перед народом припомнили, спустили воеводу охладиться на волжский стрежень… Вот так у нас было, братцы!

— Надо же, тать придорожный, — проворчал соседний стрелец, рябоватый, с настороженными светло-желтыми глазами. И лицо какое-то с желтизной, словно ремесло этого стрельца связано с красками.

— Хотя и грех о покойнике худо говорить, — добавил Никита, — однако самарские стрельцы по древнему закону кровной мести поступили… Неужто за такого воеводу кто свою голову станет подставлять под казацкую саблю? Вот и разделились — стрельцы и горожане теперь у Стеньки Разина, а мы с другом к вашему воеводе прибежали… Ежели имеете каких знакомцев в Самаре, может быть, и увидите их, каких на валу, каких в поле.

А в поле, куда Никита между разговором поглядывал с замиранием души, бой на время притих. Повстанцы перестраивались. Да и воевода Борятинский, на время оставив потрепанные полки, сам кинулся в угон за несколькими сотнями рейтар, которые, не выдержав удара конных казаков, самовольно слишком далеко отбежали от поля боя и теперь табунились едва ли не у Свияги, около леса.

— Татарские мурзы, должно, кинули воеводу, — с презрением высказался желтолицый стрелец, переминаясь с ноги на ногу. — Худые из них рейтары, не хотят воевать.

— А мне сотник сказывал, — добавил его более солидный по виду и возрасту сосед, не иначе как десятник, — будто воевода князь Юрий Никитич жаловался воеводе Милославскому, что многие командиры в его полки и по сей день не явились, и тех полков, дескать, водить на сражение некому. А иные начальные люди полков Зыкова и Чубарова, на Москве взяв государево жалованье, и по сей день живут в своих деревнях. Вот так-то!

— Лихо! — со злостью хохотнул Игнат Говорухин. — Зато стрельцы завсегда под рукой, стрельцы с казаками будут биться, а иные дворяне и служилые люди с жалованьем в своих домах отсиживаются! Эва, гляньте, братцы, Степан Разин, похоже, сызнова в бой кидается!

— Да-а, — протянул взволнованно желтолицый стрелец. — Тяжко будет князю Юрию Никитичу! Как бы и вовсе не побежал… Тогда и нам недолго торчать над частоколом!

Ему не ответили. Все смотрели в поле, где, пополнив отряды свежими со стругов людьми, казацкий атаман, надвигая в одном строю со стрельцами пушки, пошел на новое сражение. Ухнул артиллерийский залп, пороховым дымом заволокло передние ряды стрельцов и вооруженных ружьями посадских, пешие рейтары и московские стрельцы ударили ответным залпом. Били почти в упор, саженей с двадцати, ни те ни другие не уступали поля боя. Побитых и раненых убирали в тыл к обозу, на их место вставали новые стрелки, перезаряжали пищали, и снова залпы…

— Батюшки, смотрите, братцы-ы! Московские стрельцы отпятились! — заголосил Игнат Говорухин, высясь над стрельцами и посадскими на полголовы. — Вот так надежда государя! Вот тебе и хваленые ратники! — А сам опасается, как бы излишним ликованием не выдать себя.

— Что же они творят, а? Теперь казаки на воеводу Борятинского кинутся с двух сторон! — заволновались не без основания дворянские ополченцы, кучно стоявшие неподалеку от Никиты Кузнецова и смелого на речи посадского. — Вот так московские стрельцы-ы! На кого же тогда надеяться?.. Уходят, пятятся чертовы раки…

И в самом деле, московский стрелецкий полк Бухвостова, против которого Степан Тимофеевич выслал на сражение обученных стрельцов понизовых городов, не выдержал пищального боя, не отважились они меньшим числом сойтись на рукопашную драку, зная, что не с посадскими черными обывателями придется схватиться, и отступили к кремлю… И тут на пеших рейтар Борятинского налетели скорые на сабельную сечу конные казаки. Никита готов был поклясться, что среди скакавших казаков он хорошо различил по одежде самарских конных стрельцов с Михаилом Хомутовым во главе.

Навстречу казакам вылетели конные рейтары. Встреченные пулями, казаки ответили такими же густыми выстрелами и ударили в копья и сабли… Опять все смешалось, завертелось, как всегда бывает, если две конные массы, сшибившись, делятся на пары дерущихся всадников или на скачущих один мимо другого, и тут чей глаз метче окажется, чья рука проворнее, чей клинок крепче и чей навык к кровавой сече гораздей.

— Пятятся! Пятятся рейтары! — возликовал было Никита Кузнецов, но, опомнившись, сжал лицо горячими пальцами, словно закрывая не в меру болтливый язык. Притишив голос, добавил с напускной жалостью: — Господи, что же там творится? Отчего московские стрельцы струсили и не спешат на выручку воеводе Борятинскому и его рейтарам?

И быть бы воеводе Борятинскому крепко битым, если бы на его мольбы, переданные через нарочных, воевода Милославский не выслал из кремля еще полк московских стрельцов. Приметив спускающиеся к полю сражения ряды, казаки, опасаясь быть пострелянными в спину, бросили помятых рейтар и дворянское ополчение, поспешно отошли к своим стрельцам с пушками, которых Степан Разин не мог всех кинуть против Борятинского, пока в кремле и в остроге сидели ратники Милославского и дети боярские… Надо, надо было как-то брать поначалу город, а потом и воевод добивать! Что скажут атаману посланные с письмами его охотники?

— Теперь передых в поле будет, — понял Игнат Говорухин, вытер широкой ладонью взмокший лоб. Удивился: — Вот, зри, Никита! В сече не был, а потом весь прошел! Чем бы нам пообедать? А что это, братцы, за гам на стене? С чего крик-то?

Шагах в тридцати от них, ближе к угловой башне над волжским берегом, стрелецкий сотник кричал на своих подчиненных и размахивал зажатой в кулаке бумажкой.

Никита Кузнецов неприметно подмигнул товарищу, с хитринкой в голосе:

— Должно, сызнова стрельцам читают указ великого государя и царя Алексея Михайловича. Сказывали, будто указ писали писарчуки приказной избы и вручали каждому десятнику и пятидесятнику, чтоб на стенах читать еще и еще, к лучшему запоминанию. — Отступив на шаг, с большой заинтересованностью обратился к соседу стрельцу: — У тебя, часом, не государев ли указ из кармана топорщится малость мятым углом, а? Чти и нам его…

— И где? — с долей испуга переспросил довольно молодой, курносый и светлоглазый стрелецкий десятник, и сунул руку в карман кафтана, и, будто порезавшись нечаянно о лезвие ножа, выдернул ее. — О-о, диво, братцы! Да когда ж мне его сунули? Кажись, и сотник рядом не проходил! — Подозревая недоброе, десятник даже в лице сменился.

— Никита, вона наши синбирские знакомцы объявились, пошли к ним, авось чем и пообедаем! — вполголоса позвал Игнат Говорухин Кузнецова и, протискиваясь по валу вдоль частокола, успел шепнуть: — Пущай бедный десятник покудова без нас разбирается. Важно, чтоб слух о прелестных письмах пошел по всему острогу, чтоб брожение в людях началось. А случай затеять свару всегда сыщется, — и зло прищурил суровые глаза. — Мало ли морд мимо мелькает, по которым так и хочется кулаком съездить!

— К обеду непременно уже все знать будут, — ответил так же тихо Никита, не забывая поглядывать вокруг для бережения от ярыжек. — Тимошка да Федька тако же, поди, не без дела сидят.

— И твой знакомец Максимка средь посадских уже, должно, слух об атамановом послании посеял.

Никита сдержанно улыбнулся, вспомнив, как вытаращил на него глаза Максим Леонтьев, когда Федька Тюменев привел его в свою горницу и Никита шагнул ему навстречу. Закрестился даже, словно привидение кладбищенское перед глазами явилось… Потом долго расспрашивал, как ему удалось уцелеть, кизылбашской пулей сбитому под его лавкой в Реште?

— Жить тебе, Никита, сто лет! — радуясь, Максим обнял давнего знакомца. — Вспомнил, знать, обо мне? А зачем? Почему ты в обличье боярского ратника? Аль вступил в воеводское ополчение?

Выслушав напрямую высказанное Никитой, с какой целью они с Игнатом проникли в город, Максим Леонтьев пытливо посмотрел Никите в глаза. Видно было, что в душе изрядное смятение от узнанного, даже левое веко чуть прыгало, и он пытался успокоить нервный тик тем, что плотно зажмурил несколько раз свои глаза.

— Атамана Степана Тимофеевича я приемлю всем сердцем, други… Но в явную драку кидаться мне не с руки — годы не молодые, не обучен я ратному делу. Да к тому же у меня на шее дряхлые родители и шестеро ребятишек. Окромя моего скудного жалованья у рыбного откупщика, жить им нечем… Случись быть мне убитому альбо крепко пораненному, с голоду всем умереть…

Никита Кузнецов согласился с рассуждениями Максима, попросил оставить этот разговор в тайне. На такое предупреждение Леонтьев заверил, что не только сохранит секрет, но и берется по острогу расклеить атамановы письма на самых видных местах…

В том месте, где курносый десятник вытащил из кармана подсунутое письмо, тоже начался гомон. Туда стал продираться стрелецкий сотник, привлекая бранью и криком к себе излишнее внимание других стрельцов.

— Кричит, чтоб воровских подлазчиков имали! — усмехнулся старый дворовый дядька, приткнувшись к частоколу рядом с молодым поместным дворянином, одетым на сражение, как на праздник. — А сам что ж не имает? — и усмехнулся двусмысленно, почти спрятав в морщинах голубые и ясные глаза. — Неужто атаманов человек встанет на высь частокола и гаркнет всем: «Вота я! Волоките меня на дыбу преласковую!» Как же, разевай рот шире…

— Ты, Яшка, не кричи так по своей мужицкой глупости! — оборвал его безусый барин с ружьем и при сабле. — Сотник на государевой службе, ему и порядок среди стрельцов блюсти.

— А я что? — не унимался ворчливый старик. — Пущай себе блюдет, да зачем на стрельцов кулаками махать? Многие домахались на дальнем Понизовье…

Никита, добравшись по валу острога до угловой башни, где через небольшое расстояние начинался ров, вал, а на укрепленном кольями валу и высокие рубленые стены кремля с мощными из толстых бревен башнями по углам и в середине стен, нечаянно ткнулся в Максима Леонтьева. Прижавшись спинами к бревнам башни, остановились перекинуться словечком.

— А я уже всю стену пролез, что вдоль кремля, вас ищу, — негромко, с буднично-спокойным лицом начал рассказывать Максим, сам, присев на корточки, на коленях развязал узелок со снедью, будто только этим и озабочен. Никита и Игнат не заставили себя долго уговаривать, подсели поближе, чтобы подкрепиться, проголодавшись-таки за полдня, взяли по куску мяса и хлеба, принялись жевать. И одновременно слушали посадского да зорко поглядывали, нет ли где воеводских ярыжек.

— Тимошка Лосев в кремль сбегал воеводе своему показаться… да и послушать, коль что интересное объявится. Его туда-сюда пускают беспрепятственно, знают, что он денщик воеводы, по его слову бегает с приказами в острог к стрелецкому голове Гавриле Жукову. И теперь он у воеводы, должно, обедает…

— Что в остроге? Слышно про письма атамана? — тоже присев на корточки, почти в ухо Максиму спросил Игнат Говорухин. В темных глазах и на сухом лице ничего не распознать, кроме страсти поесть сытно — с таким аппетитом грыз мясо зубами.

Леонтьев, помяв пальцем крупную на щеке родинку, в хитрой ухмылке сморщил широкий нос, ответил:

— В пяти местах на рынке я наклеил листки… Едва открылись лавки, посадские пошли туда с кошелками, разглядели те листки. Стали спрашивать, что да как писано, выкликать чтеца, чтоб огласил смысл, — ну как от великого государя какой новый указ вышел? Не узнаешь — от воеводы потом не упасешься!

Никита приметил: два стрельца посунулись вдоль частокола к ним поближе, стараются разобрать вести, принесенные посадским из острога. Он неприметно двинул коленом в ногу Максима, привстал, громко поблагодарил за обед, перекрестился на купола церкви, стоявшей почти в центре острога, повернулся к любопытствующим стрельцам:

— Во, стрельцы, слыхали, что квартирный хозяин сказывает? Он своими глазами на торге видел… Надо же! И сюда пролезли!

— Да что там, в остроге? Всю ночь стоим здесь, не знаем, что дома делается! — полюбопытствовал уже в открытую один из стрельцов и, прежде чем вступить в разговор, еще раз глянул в поле — войска разошлись на роздых, ни та, ни другая сторона не решается первой кинуться в новую схватку. И сам вдруг, неожиданно для Никиты и Игната, объявил: — Вона, по стене уже слух прошел, будто воровского атамана люди в острог пробрались!

— Не токмо пробрались, — будто бы простодушно подтвердил Максим Леонтьев, сворачивая опустевший узелок и пряча его в карман. — Уже и прелестные письма по домам расклеили. Знать, учинится скоро и у нас такое же побитие бояр, которое в понизовых городах случилось! Охо-хо, братцы! Быть горю…

— Ты, мужик, потише про боярское побитие, — предостерег стрелец с обожженным лицом, будто пушечный горящий пыж нечаянно попал ему в голову и осмолил. А сам безбровыми глазами предостерегающе глянул на Никиту и Игната. — За такие слова могут в приказную избу утащить.

— Так я не от себя о том накаркиваю, а что в остроге творится при громком прочтении тех писем, — замахал руками Максим, напуская на себя неподдельного страха. — Сам-то я письменам не обучен, не мог чести письма. А одно валялось, никто его не убирал, я прихватил. — И простоватый посадский вынул из кармана сложенный в несколько раз листок, повертел его перед собой. — Снесу в кремль к батюшке воеводе Ивану Богдановичу, глядишь, уважит мужика за службу, алтын даст…

— Даст алтын… альбо кнутом повелит попотчевать, будто воровского пособника, — усмехнулся обгоревший стрелец, хотел что-то сказать, глянул на Никиту и тут же передумал. — Иди, что замешкался?

Максим Леонтьев, для виду напустив на лицо придурковато-нерешительную улыбочку, якобы задумался.

— После твоих слов, братец, что-то расхотелось к воеводе… далеко, да и ворота в кремль затворены… Выходит, зря я листок поднял? Эх, простота мужицкая, вечно не в ту оглоблю ногой лягаем! Надумал разжиться да чуть последнюю шкуру с себя не снял… Порвать в таком разе, что ли, стрельцы? Присоветуйте, братцы, вы люди бывалые, не то, что я.

— Давай, мы нашему сотнику отдадим, — предложил второй стрелец, бритобородый, с широким щербатым ртом под густыми усами. — А он пущай по своему разумению делает — рвет или к воеводе несет.

— И то! — обрадовался Максим Леонтьев. — Берите, стрельцы, а то у меня по спине зуд нехороший пошел. Вот и славно, — разулыбался посадский. — Нет бумажки, и никаких забот. — И на церковь перекрестился, Никите озорно подмигнул: — Не припоздайте, постояльцы, к ужину, я вас здесь во тьме с мисками искать не буду, голодными в ночь останетесь. Пойду я к дому, к детишкам…

Разинские посланцы вслед за ним отошли чуток от угла и встали, будто на кремль глядят, а сами тайком косятся — понесут стрельцы атаманово письмо к сотнику или не понесут.

— Разглядывают, — прошептал Игнат Говорухин. — Должно, грамоты не ведают, а прознать хочется. Вона-а к ним еще двое подошли.

— Взял лист в руки, чита-а-ет! Ой, славно! Ну, брат Никита, еще один кусочек атамановой закваски в воеводское тесто всунут!

— Интересно, где теперь Тимошка? Что с ним? И что мыслит делать синбирский воевода по тем слухам, что к нему уже из острога, наверное, дошли? — с долей беспокойства подумал вслух Никита, не отрывая тревожного и беспокойного взгляда от могучих стен синбирской тверди — кремля.

* * *

Воевода Иван Богданович Милославский вытер платком взмокшие под шапкой залысины, внимательно осмотрел стены кремля, глянул в поле, где только что шло сражение, перекрестился: не побить князю Борятинскому с его малой ратной силой и не согнать в Волгу воровское скопище! Да и то сказать, привел с собой на выручку синбирской тверди рейтар тысячу триста человек, из которых каждый третий без коня, да несколько сот дворянского ополчения, которые, со слов самого воеводы Борятинского, не лучших статей ратники… В полковых списках, на Москве писанных, иные уже мертвы, иные по два и по три раза внесены для видимого множества и для увеличения государевой казны, даваемой на полк командирам.

— Что же князь воевода Петр Семенович мешкает-то под Казанью? Аль чем так озабочен? Или черная кошка дорогу перебежала, и страх напал на его стрельцов и рейтар? — Иван Богданович, вспомнив кравчего Петра Урусова, сморщил лицо, будто горсть мороженой клюквы в рот кинул, — давно эта неприязнь между ними пролегла, теперь на государевом деле от той неприязни быть большой порухе: не к Синбирску спешит кравчий Петр Семенович, а отговорки себе придумывает!

— Кабы его полки сюда пришли спешно, глядишь, совокупно и побили бы вора Стеньку!

Размышляя о делах ратных, воевода Иван Богданович бережно спустился со стены, бревенчатым переходом прошел в большую приказную избу, треть которой он занимал под свои покои: служба службой, а обед пропускать — великий грех! Да и донские воры, видно было, взяли роздых.

— Теперь бы ему самый раз на Стеньку Разина, исполчившись, всей силой грянуть, — вновь вспомнил о воеводе Урусове Иван Богданович. — Тогда бы и я из кремля всей силой вышел бы… А так рискованно мне все полки за стены пускать! Докладывают дозорцы, что и с южной стороны в лесу видно людское скопище. А ну как грянут со спины, собьют моих стрельцов вместе с воеводой Юрием Никитичем да погонят за Свиягу, а? — И Иван Богданович мелко перекрестился. — Останется кремль без обороны, ворам на лихое дело опорой в здешних краях станет, как Саратов да Астрахань на Волге!

Раздеваясь в прихожей, воевода Милославский, сняв шапку с собольим мехом, потряс пышно-волосатой шевелюрой, похожей на львиную гриву, сказал сам себе:

— Ну уж нет! Пущай князь Юрий Никитич о себе озаботится, а я ему более не защитник! — твердо решил воевода. — Он как прибежал сюда, так и убежит, ежели невмочь станет! А на мне город и вся засека от государя в бережение дана…

Денщик Тимошка, запыхавшись, с влажными круглыми глазами, вошел в горницу, когда воевода уже за ложку взялся, отобедать сам по себе, без домочадцев, которых счастливо успел спроводить на Москву, от лиха подальше, памятуя горькую судьбу близких астраханского воеводы, — потерял воевода Прозоровский не только свою голову, но и старшего сына. И то, видно по воле Господа, счастье, что вор Стенька не тронул княгиню и младшего сына, древо рода не пресек…

— А-а, ты прибег! — обрадовался Иван Богданович, откусил хлеб и зачерпнул ложкой густых щей. Специально поставленная к князю от княгини дворовая стряпуха, молодая и лицом пригожая молодуха, издали глянула на красивого денщика, заалела щеками и поспешила отойти в дальний угол, где царил спасительный полумрак, и смотрела оттуда на князя, сцепив руки на грудь, стараясь по нахмуренному лицу угадать — как покажутся князю щи. Вдруг не в меру солоно или кисло? Быть тогда грозе! Князь еще хлебнул, взглядом указал Тимошке на стул у двери, переждать и отдышаться. Когда ложка чиркнула по дну миски, спросил:

— Ну, сказывай, каково в остроге? Крепко ли стоит стрелецкий голова Гаврилка Жуков?

Тимошка живо вскочил со стула, с поклоном поведал:

— Стрелецкий голова, батюшка воевода и князь, стоит крепко… Да в остроге… — и замялся Тимошка, покосившись на стряпуху, — да в черном люде сильное смущение происходит.

— Что так? — Иван Богданович миску с ложкой отодвинул, к мясу не притронулся. — Ну-ка, сказывай, что проведал? Говори без утайки, иначе ярыжек пошлю для нового сыска!

— Ярыжки, батюшка воевода и князь, и без того уже в приказной избе сидят, томятся тебе о том же поведать, — снова поклонился Тимошка. — А смущение средь стрельцов, посадских да гулящего люда происходит от прелестных писем Стеньки Разина. Письма в городе расклеены и средь стрельцов по рукам пущены…

Иван Богданович как и не сидел за столом — стряпуха тут же пропала за боковой дверью, — скорехонько пробежал по горнице до окна, глянул: на высоких стенах московские стрельцы, острога не видно, но там полно стрельцов и детей боярских. И в их головах, оказывается, смута уже зреет!

«Кто-то их на лихой бунт подбивает! Но кто? Свои воры завелись, будто черви в муке, аль со стороны как-то наползли? Должно, со стороны, коль прелестные письма Стеньки пошли по городу, а те письма куда страшнее черной оспы! — И неожиданно пришла подходящая, как показалось, мысль: — Надобно для секретного догляда выпустить в острог Кривого! Вдруг да признает, кого прежде видел!» — Воевода-князь приободрился от такого решения, неприятный холодок в затылке поутих, спросил нетерпеливо:

— А что дремлет земский староста? Почему не пошлет ярыжек ловить воровских подлазчиков? Что прознал об этом?

— Прознал, батюшка воевода и князь, — поклонился Тимошка. — Земский староста Исайка Фалелеев бежал из города вчерашним еще вечером, прихватив из дому особо нужные вещи. Дьяк синбирской приказной избы послал после обеда своих ярыжек. Те ухватили писца Ермолайку, распознав в прелестных письмах его руку, и поволокли было к тебе в кремль, батюшка князь Иван Богданович. Ермолайка уперся, будто не он писал копии с прелестного письма воровского атамана, криком толпу собрал на торге. Подоспели тут какие-то двое из детей боярских, Ермолайку у ярыжек взяли под свою стражу, набежавшие посадские, гулящие и с десяток стрельцов ярыжек крепко извалтузили, их тулумбасы[141] ногами поразбивали, так что ярыжки в приказной избе еле укрылись от побоев. Вот каковы пакостные вести из острога, батюшка князь Иван Богданович…

Жаркая истома вдруг покрыла тело воеводы, он рванул на груди полукафтан, будто жар был от него.

— Ах, воры, ах, дети аспидовы! — ругался воевода, быстро вышагивая по горнице туда-сюда, резко остановился. — Что же стрелецкий голова Жуков? Он об этом извещен?

— Я самолично голове Жукову сказывал о побитии ярыжек!

— Послал он кого ловить воровских подлазчиков?

Тимошка поклонился, тем спрятав в глазах нахальные смешинки — стрелецкому голове он о разбойных действиях «детей боярских» не извещал ни словом, воеводе же соврал:

— Грозил выслать караулы из детей боярских, батюшка воевода и князь. Да лихо в том, что набежало в город с линии и из ближних сел да деревень люда всякого, малознаемого. Как тут подлазчиков распознать? Половина из тех, кто на стенах теперь стоят, — тако же прибежавшие в острог по сполоху, иные и первый раз в Синбирске.

Чертыхнувшись в душе, воевода вынужден был признать, что стрелец говорит святую истину. Иван Богданович опустил голову, прошел к окну, встал, в каком-то изнеможении оперся о прохладный, крашенный белой краской подоконник, с небывалой прежде отчаянностью почувствовал близость смерти, будто ее прохладное покрывало уже легло на плечи… Он, похоже, позабыл напрочь и о денщике, и об оставленном обеде. Простоволосый, в атласном распахнутом полукафтане, стоял у раскрытого окна, помимо воли прислушиваясь — спокойно ли в остроге? Не началось ли?

— Что тогда? Коль заворуют — наверняка ждать мне смерти, как и понизовым воеводам… — вслух рассуждал Иван Богданович, с трудом отгоняя исподволь возникающую мысль о скорой погибели. — Ежели детей боярских в кремль увести? И без того там уже тесно будет, и голодно, случись быть долгой осаде… Да и стрельцы с посадскими и гулящей братией вовсе заворуют, преклонятся к донскому вору в тот же час!.. А ежели так? — И голову вскинул, что-то порешив уже про себя.

— Как, батюшка воевода и князь? — спросил Тимошка, словно Иван Богданович советовался именно с ним.

— Покличь сюда подьячего Фролку. Живо! — в нетерпении притопнул ногой воевода, и Тимошка стрижом вылетел в соседнюю комнату, ухватил немолодого уже, облысевшего подьячего за ворот, сорвал со скамьи — спал, бездельник, за столом после обеда!

— Живо, Фролка, метись к воеводе! — и пристращал приказного: — Ух, лютует! Как с горячей сковороды соскочил!

С подьячего Фролки дремота слетела, как если бы его с теплой печи да в ледяную прорубь нагишом бултыхнули! Схватил шапку, хлопнул ее на голову и за страшную дверь скакнул. Тимошка сунулся было следом, но воевода сурово прикрикнул:

— Погодь там! Покличу! — Тимошка остался в приказной половине. Подьячие да писаря, думавшие передохнуть, пока воевода будет трапезничать, вновь взялись за перья, забубнили.

— Тимошка! — послышался из-за двери грозный княжий покрик, и услужливый денщик не заставил себя ждать. — Снеси этот пакет стрелецкому голове Гавриле Жукову. Да спешно, скоро сумерки!

— Бегу мигом, батюшка воевода и князь! — Тимошка принял запечатанное послание воеводы, вышел из воеводской избы и тесной кремлевской улочкой побежал к воротам, еще издали размахивая большим пакетом. Караульные без спроса открыли калитку в воротах башни, встретили его со словами:

— Все скачешь, Тимоха, туда-сюда, будто блоха! Гляди, изловят тебя казаки Стеньки Разина! Шкуру-то спустят живо!

— Уже раз ловили! Да спустили в обрат — не надобен им такой сверчок! Хотят жирного карася ухватить! — отозвался Тимоха с моста через ров. Караульные посмеялись в ответ на шутку, а потом, смекнув, о каком «жирном карасе» молвил стрелец — не иначе как на воеводу намекал! — прикусили тут же языки и боязливо оглянулись: вслед за Тимошкой к воротной башне спешил справно одетый, не хуже иного дитя боярского, в голубом кафтане и в меховой шапке, рослый детина, с усами, но без бороды, лицо перевязано белой шелковой полоской, виден лишь правый желто-зеленый глаз с каким-то волчьим блеском. За поясом сунуты два пистоля и кривая сабля.

— Вона Кривой идет! — зашептались караульные. — Говорят, страшный человек при воеводе! В пытошной лютует похуже ката Архипки… Даже приказные его сторонятся.

Кривой издали сделал знак не закрывать калитку, молча, будто немой, поспешая вслед за Тимошкой, пошел через мост к острогу. Но воеводский денщик уже прошмыгнул мимо стражи у небольшой воротной башни. Спросив, где теперь стрелецкий голова Жуков, пропал из глаз Кривого в толпе ратных людей.

Высокого ростом, хорошо сложенного стрелецкого голову Тимошка сыскал на северной стороне острога, среди синбирских стрелецких командиров, тронул его за рукав, постарался как можно тише сказать:

— Срочный пакет от воеводы! Велено читать и сказать, как сделаешь по тому приказу? — Тимошку донимало любопытство узнать, что же повелел воевода. А что если какой приказ об атамановых посланцах? Тогда надо упредить их, чтоб надежно схоронились.

Гаврила Жуков, отойдя от командиров вправо, к наугольной башне, неровно вскрыл пакет, прочитал и сунул его в карман серо-красного кафтана.

— Так скажи, стрелецкий голова, ты верно понял приказ воеводы и князя Ивана Богдановича? — остановил его Тимошка не рукой, а вопросом. Стрелецкий голова, снова намереваясь идти, буркнул:

— Передай воеводе Ивану Богдановичу, что так и сотворю, как в его приказе писано. Ступай!

— А так ли ты понял? — не унимался денщик князя Милославского. — Меня переспросит, я что скажу?

— Так! Так! Синбирских стрельцов перевести на верхнюю против кремля стену, а на северной оставить детей боярских, — ответил, раздражаясь, стрелецкий голова, чтобы отвязаться от нахального воеводского денщика. — Будто это две бочки с пивом по стене перекатить! Стрельцы враз смекнут, что воевода им не верит и видит в них возможных пособников воровского атамана!

«Вот и славно! Вот и славно! — возликовал про себя смекалистый Тимошка и пошел с вала, тихонько посмеиваясь. — Стало быть, первая трещинка между воеводой и стрельцами объявилась! Теперь туда лезвие топора всунуть, да и раздвинуть их подальше друг от дружки! А у нас еще ночь впереди. Ай да Тимошка, ай да молодец! — нахваливал сам себя воеводский денщик, спустившись с вала острога в город. — Стало быть, и вправду, что не надобно беса, коли я здеся!»

Не сразу побежал Тимошка в кремль к воеводе, а поспешил в дом Федьки Тюменева. «Вроде бы шурина[142] навестить и перекусить, ежели кто потом со спросом сунется!» — придумывал на ходу, а сам поглядывал то на идущих по городу сменных стрельцов с пищалями, то на детей боярских, которые по приказу стрелецкого головы ездили верхом, да не парами, а всем десятком! Им велено было пресекать воровские речи и сборища…

В просторной четырехоконной горнице Федьки Тюменева было от людей тесно. В углу посапывал носом, переписывая письма Степана Тимофеевича, спасенный от дыбы Ермолайка, здесь же были Никита Кузнецов и Игнат Говорухин, которые не рискнули оставаться на стенах с наступлением сумерек, зная, что стрелецкий голова распорядился ратным командирам пересчитать своих людей. И кто не в счет окажется, вести к нему для выяснения, кто и откуда в Синбирск явился. На длинной лавке разместились пятеро стрельцов и четверо посадских с Максимом Леонтьевым.

Когда Тимошка торкнулся в закрытые ворота, все невольно всполошились — вроде бы никого более не звали! Тюменев вышел на крыльцо и сердито крикнул, не тая злости:

— Кто ломится в ночь? Спать надо уже…

— Я это, Федька, впусти! — отозвался с той стороны Тимошка.

Федор даже перекрестился от радости, открыл калитку, впустил зятя, признался, что подумал, не ярыжки ли воеводские пронюхали об их сборе? После обеда ярыжек на каждом углу парами поставили, глазищами так и зыркают по прохожим. Вынюхивают, словно крысы голодные в помойной яме.

— Пришлось бы их порубать бердышами, по сполоху могла бы крупная свара затеяться. А нам она покудова не с руки: Степана Тимофеевича еще не упредили о своей готовности взять город.

Войдя в горницу, Тимошка поклонился удивленным гостям — как, воеводский денщик с нами заодно? — и обратился к посланцам атамана с новыми вестями:

— Воевода только что передал через меня приказ Жукову, чтоб всех стрельцов от Казанской дороги в остроге снять, а на их место кучно поставить детей боярских! Мнит воевода не без резона, что дети боярские будут чинить казакам более крепкий отпор.

— А нас куда? — удивился пожилой стрелец с опаленным лицом. — Неужто удумал в подвалы сунуть?

— Не сыщет столько подвалов, — резонно заметил его товарищ — их привел в дом Тюменева Игнат Говорухин, сыскав на валу острога и открывшись с полным доверием. — Синбирских стрельцов велено перевести поближе к кремлю. Воевода мыслит, что атаман Степан Тимофеевич не рискнет послать своих казаков на острог со стороны кремля. Ведь из кремля пушки и пищали могут учинить крепкий огневой бой по ним с большим для казаков уроном.

— Ай да хитрец воевода! — Никита восхитился даже находчивости князя. — Вона какую круговерть надумал! — Повернулся озабоченным лицом к Говорухину: — Надобно тебе, Игнат, спешно идти к атаману с этой вестью! Ждет он нас, потому за весь день к острогу и близко не подступается. Так и скажи Степану Тимофеевичу, что…

Но Федор Тюменев прервал Никиту:

— Надобно вам обоим идти, да от нас провожатого возьмите бережения ради. А ну как по дороге перехватят Игната? Сам же говорил, будто чей дурной взгляд на себе почуял. К добру ли?

Никита и сам настороженно посмотрел на построжавшего лицом Тимошку, вспомнил, что когда шел по городу, то в куче детей боярских сначала словно бы знакомую спину в синем кафтане приметил, а потом мельком взгляд того человека, с белой повязкой на глазу, поймал на себе. Похоже было, что следил за ним исподтишка будто давно знакомый человек… Но кто это был? Где видел его прежде? В Астрахани? В Саратове или в Самаре?

— Случись что с Игнатом, — продолжал настаивать на своем Федор Тюменев, — и будет атаман в полном неведении. Мы кинемся на детей боярских, а известно вам, что их числом не менее нас! Драка завяжется нешуточная… Московские стрельцы гораздо ближе в кремле, чем полки Степана Тимофеевича. Изрубят нас в остроге, похлеще, чем капусту в корыте!

Никита признал доводы Федора резонными, поднял руку в знак своего согласия и встал, чтобы собираться в дорогу.

— Ты, Тимоша, непременно воротись к воеводе и смотри, не будет ли от него еще каких важных приказов. А коль что прознаешь — сообщи мне, — распорядился Федор Тюменев. — А мы как ни то известим Степана Тимофеевича. Для верности, что наш человек пришел, он скажет такие слова: «Сокол из острога к орлу с Дона». Это на случай, вдруг воевода кого от себя надумает подослать с обманными речами, — добавил Тюменев, вставая с лавки.

— Добро, — согласился Никита, и они с Игнатом спешно оделись.

— Титок, спроводи атамановых стрельцов до Тимошкиного потайного лаза, потом к Волге по круче. Там, в Черной расщелине, челн укрыт ветками, с реки его не видно. Гости уедут, а ты, пождав малость, коль все будет тихо, сюда воротишься.

— Сделаю, — согласился щекастый, спокойный Титок, надел шапку, взял у двери свое ружье, закинул за спину, прихватил бердыш. — Пошли, братцы-разинцы, время уже!

Простившись с синбирянами, за Титком подались к выходу Никита и Игнат, а с ними и Федька до городского частокола.

Было темно и туманно, когда, счастливо покинув город, атамановы посланцы, следуя за Титком и рискуя сломать шеи, спустились с волжского крутого берега к воде, прошли вниз по течению и на просторной площадке, выстланной крупной галькой, остановились — здесь в отвесном берегу была глубокая расщелина, заросшая сверху донизу кустами.

Титок прошел к воде, раскрыл наваленные ветки — под ними на веревке стоял челн с веслами.

— Садитесь, казаки, я веревку отвяжу, — негромко выговорил стрелец… И тут, прежде чем затрещали ближние кусты, Никита каким-то звериным чутьем почувствовал опасность и, выхватив саблю, успел крикнуть:

— Игнат, Титок, берегитесь!

Полыхнуло пламя, глухо бухнул пистоль, Титок без стона ткнулся головой в воду и исчез — берег был крутой и глубокий, из тьмы расщелины на площадку выметнулось до десятка детей боярских и кинулось к Никите и Игнату.

— Хвата-ай, псы вонючие! — Нечеловечески взъярившись, Никита наискось секанул ближнего, тот успел подставить свою саблю. Звонкий стальной клинок скользнул по вражьей сабле, снес полголовы вместе с шапкой.

На Говорухина налетели двое, пытаясь схватить за руки, не дать возможности вынуть саблю из ножен. Но Игнат, с рычанием разбуженного не в срок медведя в берлоге, выбросил разом вперед два огромных кулака и двинул ими так, что оба рухнули на камни.

— Живьем брать! Живьем! — заревел кто-то из кустов.

Никита, отбиваясь сразу от троих, увидел человека с перевязанным глазом и узнал — это он мельком попался тогда в остроге на глаза, ошибки быть не могло…

— Ага-а, пес воеводский, вынюхал! — закричал Никита, нащупал левой рукой пистоль за поясом, отскочил в сторону от наседавших детей боярских, выстрелил. Человек с повязкой каким-то чудом успел упасть на руки, пуля, вспоров кафтан, пропала даром.

— Никита, за мной! — крикнул за спиной Игнат; отбив двоих кулаками, он успел вскочить в челн, саблей разрубил веревку и теперь веслом отбивался от четверых, которые лезли к нему, чтобы взять живьем.

— Уходи, Игнат! Уходи-и!.. Дело дороже жизни! — выкрикнул Никита, чувствуя, что до челна ему дойти не дадут, — человек с повязкой был уже сбоку, с длинным ослопом в руках. — Уходи-и! Я буду молчать на дыбе… Жри, пес воеводский, хватай мой гостинец! — Сделав неожиданный бросок телом вправо, Никита рубанул на миг расслабившегося противника, и тот, уронив саблю на звонкую гальку, рухнул…

…Степан Тимофеевич все ждал своих посланцев — шла последняя ночь, данная им на свершение задуманного…

Самара, 1988–1991 гг.

Примечания

1

Хвалынское море — Каспийское море.

2

Учуг (волжск.) — частокол или тын поперек реки для улова красной рыбы, которая по весне идет вверх по реке и останавливается этим учугом.

3

Голутвенный — бедный, в основном из пришлых крестьян, казак, живший, как правило, на дворе богатого казака.

4

Гафель — верхняя рея паруса.

5

Намаз — мусульманская урочная молитва.

6

1 сентября по ст. стилю.

7

Кут — угол, заулок крестьянской избы.

8

Верея — у одностворчатых ворот навесной столб. Другой столб назывался притворным.

9

Загнетка — обычно левый заулок русской печи, ямка на предпечье, куда сгребается жар.

10

Деньга — русская серебряная монета XIV–XVIII веков. Из гривны серебра (48 золотников) с 1535 года изготовляли 600 денег — сабляниц или 300 копеек. На деньгах-сабляницах изображался всадник с саблей, на копейке — всадник с копьем. Полушка — 1/4 копейки, чеканилась из серебра без обозначения достоинства, весом в 0,17 грамма. В одном рубле было 100 копеек, которые чаще всего назывались новгородками, каждая была вдвое дороже сабляницы.

11

Шкода (стар.) — вред, убыток, порча и т. д.

12

Дети боярские — сословие, получавшее от правительства участок земли, с обязательством нести военную и земскую службу.

13

Урочище — всякий природный знак, как-то: речка, гора, овраг, грива, лес. Ранее принимали за урочище и одинокое дерево, пень, приметный камень и т. д.

14

Стрельцы управлялись «приказами»: делились на приказы, полки, округа.

15

Мурья (волжск.) — пространство между палубой и грузом, где укрываются в непогоду бурлаки, а также трюм.

16

Кичка — перед, нос судна. «Сарынь на кичку!» — приказ волжских разбойников бурлакам, чтоб не мешали им биться со стражей.

17

Бисйор хуб — очень хорошо!

18

Чишм — слушаюсь.

19

Мисюрка — египетский шлем без забрала.

20

Малеки — башмаки.

21

Тюфянчей — близкий к русскому «сын боярский», служилый человек.

22

Педер сухтэ — твой отец горит в аду.

23

Салам алейком — здравствуй.

24

Пэдэр сэг — собачий сын.

25

Ашрэф — и Иран — за бога, благородная Персия!

26

Гяур — неверный, то есть не мусульманин.

27

Иа, алла! — Бог ты мой!..

28

Хабардар — берегись.

29

Сербаз шахсевен — солдат, любящий своего шаха.

30

Тезик — купец.

31

Вор (стар.) — мошенник, плут, обманщик.

32

Дарага — начальник базарной стражи.

33

Ах, господи!

34

Опасайся!

35

Тать (стар.) — вор, хищник, похититель.

36

Аллах велик.

37

Вознесенский монастырь был заложен вдовой Дмитрия Донского в 1393 году. Впоследствии монастырь стал усыпальницей великих княжен, цариц и царевен. В 30-е годы XX века монастырь был взорван вместе с еще более древним Чудовым монастырем.

38

Студенец — родник.

39

Алатырь — загадочный камень, упоминаемый в сказках и заговорах.

40

Колонтарь — боевые доспехи из металлических пластин, скрепленных между собой железными кольцами.

41

Муэдзин — мусульманский дьячок, призывающий с минарета на молитву, обычно слепой.

42

Намаз — мусульманская урочная молитва.

43

Кюльзум-море — Каспийское море.

44

Абдалла — так русские в XVII веке называли мусульманских бродячих дервишей, схожих с нашими монахами.

45

Фальконета — род малой пушки, которая ставилась на железную подпорку-развилку.

46

Адамашка — сабля дамасской выделки.

47

За аллаха, благородная Персия!

48

Огонь, солдаты, любящие шаха!

49

Куркуль (донск.) — степной хищник, орел.

50

Просвирник — служитель монастыря, пекущий просвиры.

51

Куржум (астрах.) — персидская лодка. Куржумные деньги — магарычи, плата за перевоз на судах людей и грузов.

52

Кунак (татар.) — приятель, знакомый, с кем ведут хлебсоль.

53

Ошметки — истоптанные, избитые лапти.

54

Гашник — опояска, на которой держатся штаны.

55

Нижний Яицкий городок — современный Гурьев.

56

Паузок — речное мелководное судно, для перегрузки клади с больших судов на мелководье. Небольшой дощаник.

57

Годовальник — казак иль стрелец, посланный служить вдали от дома сроком на один год.

58

Сажень — 2,14 метра.

59

Прясла — часть городской стены от башни до башни.

60

Против того, как — так же, как…

61

Обычай потчевать отца новорожденного ложкой каши, круто посоленной и наперченной. «Солоно и горько рожать», — говорила при этом бабка-повитуха.

62

Ратовище — древко копья, бердыша или рогатины.

63

Тумак — помесь волка и собаки.

64

Вица — хворостина, розга, хлыст.

65

Лещедка — расколотая на конце, расщепленная палка для сжимания, ущемления чего-нибудь.

66

Четь — мера сыпучих тел, четвертая часть ведра.

67

Ендова — медная посуда с рыльцем для отлива.

68

Енох — смирный парень, простак.

69

Середина сентября по ст. стилю.

70

Юрт — часть земли или реки с угодьями.

71

То есть на четыре года.

72

Алтын — 6 денег, или 3 копейки. Счет на алтыны ведется давно, но как самостоятельная серебряная монета началась чеканиться только при Петре I в 1704 году.

73

Полупяти деньги — 4,5 деньги.

74

Стерво — труп околевшего животного, палая скотина.

75

Однорядка — долгополый кафтан без воротника, с прямым запахом и с пуговицами, однобортный.

76

Однородец — земляк, одноземец.

77

Ныне остров Индер.

78

Святой Егорий считается покровителем зверей.

79

Глухая исповедь — церковный обряд отпущения грехов покойнику.

80

Место на Москве, где был застенок.

81

Бунчук — булава, атаманский жезл.

82

Пядь — мера длины, равная 17,78 см.

83

Персидским флотом командовал Менеды-хан.

84

Вепрь — дикий кабан.

85

Воротники — стражники у городских ворот.

86

Брыластый — толстогубый.

87

Ососок — молочный поросенок.

88

Правеж — взыскание долга с применением истязания.

89

Выть — время, час еды: завтрак, полдник, обед, ужин.

90

Сбор налога на военные нужды в размере пятой или десятой части стоимости всего имущества налогоплательщика.

91

Губная изба — присутственное место, где заседал губной староста где шел уголовный суд и расправа.

92

Мзда — подношение, взятка, награда.

93

Дьячок — церковнослужитель, причетник.

94

Кармазин — тонкое, ярко-алое сукно.

95

Кика — женский головной убор.

96

«Слово и дело» — донос, заявление о важном преступлении против царя. По такому возгласу хватали всякого и допрашивали с применением пыток.

97

Шурыга — непутевый человек, негодяй, мошенник.

98

Послух — свидетель, показатель перед судом.

99

Отсечка (стар.) — зубило.

100

Опашень — широкий долгополый кафтан с короткими широкими рукавами.

101

Дзюба (южн.) — человек, лицо которого изрыто оспой.

102

Плохой солдат, очень плохой (нем.).

103

12(25) декабря. Солнце на лето, зима на мороз поворачивают.

104

В 1675 г. М. Самаренин был избран атаманом вместо К. Яковлева.

105

Осил — петля.

106

Шиши (стар.) — лазутчики, соглядатаи.

107

10 апреля по ст. ст.

108

Жилец — уездный дворянин, живший при государе временно, на военной службе.

109

К черту! (нем.).

110

С дворами (нем.).

111

Очень хорошо (нем.).

112

Скуфья — шапочка, знак отличия для белого духовенства.

113

Цурюк — назад (нем.).

114

Бехтерцы — защитные доспехи рейтар из металлических пластин.

115

Малолеткок — юноша в возрасте 17–19 лет накануне ратной службы.

116

2 метра и 75 сантиметров.

117

Подоплека — подкладка рубахи.

118

Дратва — тонкая смоленая нить для шитья кожи, подшивки валенок.

119

Ярыжник — шатун, безработный, а чаще кабацкий пьяница.

120

Бобыль — крестьянин, не владеющий землей, по бедности или по одиночеству, чаще всего бесприютный, живущий в сторожах, в пастухах или в работниках.

121

Народная примета: если беременная идет в кумы, то крестник непременно должен умереть.

122

В семь часов пятнадцать минут утра.

123

1 сентября по ст. ст.

124

Старинная народная примета. Векша — белка.

125

Карюзлик — заморыш, сморчок.

126

Пешкеш (перс.) — подарок, гостинец.

127

Поршень — обувь шерстью наружу.

128

Перевясло — пояс снопа, скрутень.

129

Камка — шелковая китайская ткань с разводами.

130

Народное поверье.

131

Игумен Пахомий в своих расспросных речах в январе 1671 года перед воеводой М. Плещеевым покажет: «А самарского-де воеводу убили самарские жители при воре при Стеньке…»

132

Чиляк — дуплянка.

133

Уйма — дремучий лес.

134

Лобач — встречный ветер.

135

Салазки — нижняя челюсть.

136

Отпускные — шкоты на парусном вооружении речных судов.

137

Охлябь — без седла.

138

Сусло — сладковатый навар на муке и солоде.

139

После двадцати часов.

140

По старинному обычаю, когда отказывали в руке невесты, жениху вручали у крыльца дома тыкву.

141

Земские ярыжки носили с собой тулумбасы — небольшие барабаны, вместо них впоследствии были введены полицейские свистки, чтобы призывать к себе на помощь.

142

Шурин — родной брат жены.

Content

Владимир Буртовой
Самарская вольница

Глава 1 Горька чужая сторона…

1

2

3

Глава 2 Восстание на Яике

1

2

Глава 3 В городе Астрахани

1

2

Глава 4 Новый воевода на Самаре

1

2

Глава 5 Набег

1

2

3

Глава 6 Гроза идет с Понизовья

1

2

3

Глава 7 И ударил сполох…

1

2

Глава 8 Суд праведный

1

2

Глава 9 Синбирская твердь

1

2

Примечания