Karol Demon

Черный Король

ГЛАВА 1

Преисполняясь тоски, ища ответы, человек проходит свой путь от рождения и до окончания жизни в непонимании, для чего существует. Суета обыденности, знакомая и, кажется, привычная, на поверку может быть разбита войной, эпидемией, несчастной любовью и другими странностями поворотов судьбы. Одни из них — общие, другие — лишь частности, выделенные из тонкой схемы.

Города напоминают однообразных животных, в чреве которых кипит и одновременно разлагается жизнь. Детство, юность, молодость, зрелость, старость — как странички чужого бытия, за которым так бывает приятно наблюдать или же пользоваться.

Здесь уже никогда не поднимется свежий ветер, никогда… Лишь с берега, с пирса иногда подует соленой надеждой на новизну, в город, где все погрязло в традициях и где главная из них — семейство Учинни, произошедшее от такого же рыбака, решившего торговать на материке и придумавшего обрабатывать рыбу на солнце и солить особым способом.

Давно уже не пахнут потомки его запахом, от которого невозможно отделаться. Давно носят кружева и шелк, меняют каждый год кареты и строят доходные дома, но все так же зовут их завистники из благородных грязнулями.

Старший сын Учинни, Паоло, во всем помогал отцу, занимаясь фабрикой и продажами, осваивая тонкости торговли и управления (а тут нужна особая сноровка для того, чтобы обкрадывать самых бедных в их крошечном жаловании и наживаться на несчастьях и бедах), а младшая дочь — только прибыла из закрытой школы.

То есть приехала она месяц назад, но сообщили об этом недавно, пригласив гостей на небольшой бал в честь воссоединения семьи.

То утро выдалось дождливым и невероятно холодным, передернутым сероватой дымкой ледяного тумана, который стелился по черным дорожкам заснувшего сада. От почерневшего моря, покрытого огромными волнами, к особняку Учинни устремлялись вдоль скал злые ветра, и лишь стоявший, как страж, на пути город защищал от постоянных атак зимы, не ослабляя, впрочем, жесткого климата.

Но в спальне, растопленной и жаркой, все еще царствовало лето. Через плотные портьеры не пробивался блеклый дневной свет, а спящая в кровати даже не слышала, как пришла матушка Лусиана, принесшая любимице завтрак. Она поставила его на столик и присела на край кровати, под грузным весом приспустилась перина.

— Лучик, просыпайся, — сказала тихо женщина, наклоняясь и пытаясь стянуть с плеча одеяло.

Анна недовольно сморщилась и уцепилась пальцами за убегающее тепло, натягивая его обратно, чуть ли не до носа.

— Ну, матушка, — недовольно пробормотала девочка, все еще находяшаяся во власти сна, который накрывал разум странными сумрачными видениями. — Еще немного…

В школе был жесткий режим, и выспаться ей удавалось только в единственный выходной день — воскресенье, ведь даже суббота была полностью заполнена — с раннего утра церковь, потом исповедь, покаяние и слово божие до самого вечера. Это был самый тягостный день за всю неделю учебы, особенно потому, что он предшествовал воскресенью.

В выходной же всех девочек, кроме первого года обучения, отпускали в город на полдня — на ярмарку, да и просто побегать. Анна, которая уже два года провела в школе Святого Франциска, сначала бегала с другими ученицами вместе, потом нашла укромный уголок около старой церкви на холме и предпочитала большую часть времени проводить там. Церковь почему-то стояла заброшенная, даже кладбище с полуразвалившейся оградой никто не посещал, но вид на город открывался очень интересный. Игрушечные домики, но не такие, как дома, где держали только искусно расписанные изделия известных мастеров.

Нет — жизнь открывалась с другой стороны. Обшарпанной, побитой ветрами и дождями, но от этого по-настоящему интересной. Анна любила представлять, что небольшие фигурки людей внизу передвигаются по ее приказанию и придумывала для всех какие-нибудь задания. Вот помощник пекаря катит свою рассохшуюся тележку с колесами из цельных кругов дерева, так смешно прыгающую на булыжниках мостовой. К кому он пойдет? Ну, конечно к матушке Мартилье! И правда — тележка тут же сворачивала к домику, выкрашенному желтой краской. Ну и что, что матушка Мартилья торговала выпечкой и всякими вкусностями, за которыми к ней регулярно бегали все воспитанницы школы святого Франциска, и именно в это время к ней завозили свежие булочки? Это Анна так решила, и точка! Но такое развлечение было доступно только раз в неделю, да и то, когда не шел дождь.

Так что сейчас юная наследница семьи Учинни хотела восполнить все то, чего не доставало вдали от дома — спать сколько хочется, лазить по всему дому, вечером сидеть около камина слушать страшные и завораживающие сказки матушки Лусианы. К родной маменьке Анна не была особо привязана — так интересовалась девочкой только из-за того, что должна, а вот нянюшка вкладывала всю свою душу, за что малышка очень крепко и по-детски наивно ее любила.

— Лучик, милая моя, — женщина наконец выкопала девочку из теплых одеял, но еще не освободила, наклонилась ванильным поцелуем к румяным щечкам. — Ты еще не видела, какие подарки твой отец приготовил тебе. — Лусиана не спешила вытащить ребенка из тепла, от нее исходил запах молока и сказки, домашнего уюта, которым так щедро делится сама природа. — Салазки и коньки. А еще господин Учинни обещал залить каток на площадке за домом. Сегодня утром.

Пригладив мягкие растрепавшиеся волосы и убрав те с лица, нянюшка поцеловала редкую гостью в веки и щеки.

— А какую вкусную кашу я сварила! Ммм, с изюмом и медом…

Анна обняла пожилую женщину. Та была теплая и хорошая. Но ее каша, которая затмевала все, чем их кормили в Святом Франциске, перевешивала все. Поэтому девочка просто быстро пробормотала:

— Матушка, я тебя люблю, — и принялась выбираться из постели, путаясь в длинной ночной рубахе, и побежала к столу, чтобы по-взрослому уже усесться и приняться за еду. В камине тихо потрескивал огонь, и только небольшой сквозняк нарушал идиллию — холодил пол тихими всплесками, но теплые домашние сапожки надежно защищали ступни Анны.

Лусиана улыбнулась такой прыти. За этот год ее девочка сильно подросла. Она даже два раза делала зарубки, чтобы быть уверенной, потому что заказывать одежду приходилось постоянно. Отец Анны не скупился тратить деньги на младшую дочь, желая получить образованную невесту, которая могла бы породниться со знатной фамилией.

Многие семейства пользовались таким способом, чтобы получить герб у старинных родов. И смотрины уже велись хитроумным рыбаком, который знал, по крайней мере, три разорившихся дома в округе, которые согласятся на подобные сделки. И сыновья у них подходили по возрасту Анне.

— Я принесла тебе волшебные сказки, — нянюшка села рядом за стол, переходя на шепот. Ей запрещали читать страшилки из ее деревни, только девочка просила именно их.

Анна замерла, восхищенно блестя глазами. Сказки нянюшки были не чета всему, что рассказывали остальные, и уж тем более — учебным и церковным книжкам. Там были страшные великаны и карлики, там похищали детей, чтобы их потом сделать королями или съесть, там были необычные звери, вернее, обычные, но вели они себя так странно и не по-человечески, что сердце замирало восторгом.

— Расскажи, — попросила девочка очень тихо, сжимая в руке серебряную ложку с узорчатой рукоятью.

Много лет назад, когда Лусиана была еще совсем маленькой, ее тоже увлекали рассказы о дивных существах, живущих в лесах, за холмами, которые приходят из иных миров, она и теперь верила, что это не сказки, а предупреждения, которые помогают избежать ненужных встреч. До сего времени матушка не рассказывала Анне самую страшную из сказок — ее частенько избегали начинать вечером, но за окном стояло утро, так что и бояться вроде нечего.

— Ты слышала когда-нибудь о темном существе, что живет на кладбище и путешествует из города в город? — спросила она таинственным голосом.

А когда девочка звякнула ложечкой и посмотрела такими любопытными глазами, продолжила тихонечко:

— Древняя легенда утверждает, что Он — король подземных королевств. Что ему подвластны все корни, все твари подземные, а, значит, и мертвецы. Иногда Черный Король выходит на охоту и выбирает себе в жертв самых прекрасных девушек и юношей. Это же случилось и с юной Аланой, которая была невестой дровосека. Белокурая красавица прознала про то, что можно достать цветок счастья и тем самым заслужить себе лучшую долю, чем жить в бедности, и от жадности своей, от корысти пошла ночью на кладбище, чтобы в час темной луны найти желанное сокровище. И загадать желание.

Лусиана немного помолчала, потому что пауза очень важна в сказках и страшных историях. Ее бабушка и бабушка ее бабушки именно так рассказывали истории. И теперь женщина тоже говорила тихим и таинственным голосом.

— Но Алана не знала, что в ту ночь, когда она хотела пообщаться с духами и попросить ее отвести к самой старой могиле, где обязательно должен распуститься цветок, из своих подземелий на кладбище вышел Король. Он был бледен и очень голоден, потому что питался только человеческими жизнями и выбирал самые прекрасные, самые сильные.

Анна замерла восторженным комочком, продолжая сжимать ложку и глядя во все глаза на нянюшку. Было очень страшно и здорово — ведь шторы еще не раздернули, и казалось, что из углов ползут темные тени, которые соберутся в Короля. Но рядом была Лусиана — а при ней Король ничего не сделает!

— И вот этот жуткий монстр вышел из-за белого камня и направился прямиком к девушке, — продолжила Лусиана страшным голосом. — И прошептал шелестом ветра: «Зачем ты пришла?». Алана оробела. Говорили ей, что прежде, чем духи место укажут, свечу зажечь да желание произнести, а тут вышел Дух, преисполненный негодования. «Я за цветком пришла», — ответила невеста и покрылась холодным потом. «Уж не собираешь ли ты цветы на могилах?» — король нависал над красавицей черной-пречерной тенью… — продолжила рассказ нянюшка, намереваясь рассказать, как утащило юную малышку злое чудовище в свои норы, но дверь открылась и в спальню зашел старший Учинни.

Это был мужчина худой, под пятьдесят, в темно-зеленом длинном халате и с газетой в руке.

— Доброе утро, Анна, — сказал он, направляясь к занавескам. — Почему вы до сих пор не одеты, дочь моя?

— Простите, батюшка, — девочка, подхватившаяся на ноги сразу, как только в комнату вошел мужчина, чуть поклонилась — по-ученому, как положено почтительной дочери. Манеры портила ложка, которую малышка Учинни продолжала несколько судорожно сжимать. — Я почти доела и вскорости присоединюсь к вам.

Анна говорила, а сама страстно желала, чтобы отец ушел как можно быстрее, и можно было дослушать чудесную страшную сказку.

Лусиана тоже грузно поднялась. Она была полной женщиной, наполненной силами и нежностью — именно материнской, которую так редко встретишь.

— Анна, вы же не хотите опоздать. Салазки и коньки ждут, погода прекрасная, — нянюшка подтолкнула девочку одеваться, понимая, что хозяину может не понравиться волокита. Да и гости, наверняка, собрались. Семьи родовитые приехали с детьми, угощение готовится полным ходом. — Мы быстро, господин. Всего пять минуточек.

Девочка чуть разочарованно вздохнула, понимая, что теперь она нескоро услышит, что же было с прекрасной Аланой, ведь до вечера так долго! Просто несправедливо долго…

Но, как оказалось — не так уж и долго. Сначала день был очень скучный — когда пришлось вести себя очень воспитанно за огромным столом и даже не иметь возможности ни с кем пошептаться, потому что взрослые наблюдали. Но потом эта тягость закончилась, и детей вывели на каток, про который утром по секрету сообщила нянюшка, рядом же была огромная горка — и началась потеха.

Анна с соседским Винсенто оказались самыми быстрыми и постоянно соревновались и пару раз даже чуть не подрались. Хорошо, что рядом была нянюшка и гувернер Винсенто — вовремя заметили и не дали перевести желание в действие, а то бы от родителей досталось. Даже обед им вынесли на улицу и грели на кострах — тоже замечательное развлечение. А еще были цветные гирлянды, бегания вокруг столбов и много всего прочего. В результате, когда взрослые сели чинно ужинать и обсуждать свои дела, детей отправили по комнатам — поужинать и спать, и близживущих — домой.

— Нянюшка, — очень сонная Анна закопалась в теплое пуховое одеяло и с трудом удерживала глаза открытыми. — Расскажи, что было дальше.

Лусиана, намаявшаяся за день ужасно, опустила голову на подушку, чтобы смотреть на наследницу и на луну за окошком. Та плыла павой за кружевом облаков и пыталась проникнуть призрачным светом на пышную кровать маленькой Учинни, рисовала по покрывалу всякие диковинные тени, под которые истории особенно таинственны и страшны.

— И вот не знала девушка, что ответить высокой черной тени. Растерялась, а еще больше — испугалась. Отступила она и забормотала, что хотела цветок не просто так получить, что готова заплатить страшную цену, — продолжила Лусиана, прикрывая глаза и почти засыпая. — А король слушал Алану и понимал, насколько корыстны люди, и цветы вяли на могилах от его ледяного дыхания, такого холодного, что даже лютые морозы не сравнятся.

Анна лежала и представляла, как из могил выползают тени, как они делают цветы серебряными и светящимися, как сегодняшние сосульки, что они рвали тайком с веток деревьев. Их было так весело грызть, а взрослые этого не понимали и запрещали. И вот цветы все превращались и тут же рассыпались и до того хотелось увидеть это, что у девочки аж сердце щемило. И хотелось Анне тоже найти самую старую могилу и… А вот дальше как-то становилось неуютно.

— Нянюшка, — девочка подобрался поближе к женщине и улеглась головой ей на руку. — А что Король с Аланой сделал?

Лусиана приоткрыла глаза и посмотрела на мечущиеся тени на противоположной стене, затянутой шелковыми обоями. Старший Учинни очень любил роскошь и хотел, чтобы его дочь готовилась к браку с родовитым семейством. Но всегда перебирал и мещански устраивал интерьеры, набивая комнаты всякими несуразностями.

— Он обманул ее, — через дрему сказала нянюшка. — Он пообещал ей счастье, если девушка отдаст самое ценное.

Девочка, не задумываясь, прошептала:

— А какую игрушку она ему отдала?

Лусиана улыбнулась.

— Лучшую игрушку, Анна. Спи, Лучик, — нянюшка проваливалась в сети сна, видя, как несчастная прощается со своей любовью, как ее жениха иссушают и превращают в скелет руки короля, как тот обретает красоту и юность. Но она не хотела пугать маленькую Учинни. Слишком та мала. Захочет — прочитает сказку сама.

Девочка послушно затихла. Честно признаться, она уже толком и забыла, зачем Алана пошла на кладбище. За цветком — это понятно, а вот понятие «лучшая доля» — для Анны, с детства не знавшей отказа ни в каких своих желаниях, было чем-то странным. Но образ Короля, выходящего из-за камня и обращающего цветы в мертвые запал в душу темными семенами, которые со временем обещали дать свои входы…

ГЛАВА 2

Недалеко от Каталаньи находится старинный городок Урбалло. Маленькие каменные домики его поросли густо диким плющом, посреди круглой площади находится колодец с чистейшей питьевой водой, колокольня в Урбалло самая звонкая, а хор — приманивает гостей, которые любят послушать музыку, а также приезжают каждый год на праздник спелых яблок, сады с которыми окружают это уютное место, где построено лишь одно уродство — школа святого Франциска. Четырехэтажное строение предназначено для того, чтобы воспитать и обучить знатных отпрысков семейств, дать им воспитание и возможность поступить в лучшие университеты Европы.

В Урбалло училась и Анна, чей отец решил в этом году поехать вместе с дочерью, дабы проявиться как глава родительского комитета и проверить успехи малышки. Важное выступление старшего Учинни во дворе школы вызвало всеобщее умиление учителей и почти сон у непоседливых воспитанниц, но оживились и те, и другие достаточно по-разному уже на самой ярмарке, проходившей на главной площади.

Украшенная празднично, с веселой музыкой, с пирогами и спелыми ароматными корзинами яблок, с плясками, ярмарка манила окунуться в атмосферу беспечности.

Даже Анна представилась возможность бежать от занудного родителя, до последнего следившего за ясноглазой девочкой и читавшего ей лекции о благе ученья. Винченцо Учинни шел важной походкой между рядами, сунув одну руку в сюртук и глядя на окружающих свысока, говорил, словно индюк, о том, что дочь обязана соблюдать дистанцию и знать, чем знать отличается от черни и никогда не общаться с ней близко.

А в это время сын местной кухарки махал Анне рукой и звал из толпы пойти с ним повеселиться. Еще вчера они договорились с рыжим Фабом побегать по кладбищу с мечами и поиграть в прятки, но все радость испортил грозный зануда Учинни, теперь пробовавший сидр и расспрашивающий о доле сахара в напитке.

Анна с тоской поглядывала в сторону друзей и подруг, но очень долгое время не смела отойти от родителя, следя как тот все продолжает дегустировать разные напитки. Наконец, когда лицо папеньки покраснело, выдавая его состояние, девочка решилась и начала отпрашиваться — сходить в церковь. Старший Учинни туда точно не пойдет, а Анна успокаивала себя тем, что не наврала — кладбище ведь около церкви, а она сама не сказала, в какую именно пойдет.

Умилившись еще раз тому, как подросла Анна за год, мужчина кивнул и вновь вернулся к славному напитку, находя его уже недостаточно сладким, но выпивая еще один стаканчик и прикрывая глаза от удовольствия.

Девочка была свободна.

Радостная Анна тут же рванула в узкую улочку, что сразу забирала от площади в сторону — чтобы отец точно не увидел, куда направляется малышка. Недолго побродив в лабиринте кривых перекрестков, девочка вскорости выбралась на условленное место встречи. Старая церковь, как обычно, заворожила своей странной умирающей красотой — серая, стройная, с выщербленной временем и людьми кладкой, увитая вечнозеленым плющом — она была совершенна…

Все пять лет обучения Анна не переставала любоваться ею, но — так и не смогла выяснить, почему же эту совершенно прекрасную церковь покинули. Даже городские мальчишки этого не знали. А когда давно, года четыре назад, девочка попыталась выяснить причину во время урока богословия, то была немилосердно выпорота священником так, что неделю не могла нормально сидеть. С тех пор глупышка помалкивала, но отдавать дань странной любви к заброшенной постройке не перестала.

— Анна, ты что, ворону проглотила?

Девочка вздрогнула и повернулась на насмешливый голос Фаба, который стоял неподалеку, засунув руки в карманы потрепанных штанов.

— Идем? — вместо ответа поинтересовалась Учинни…

Ближе к вечеру, когда солнце уже почти зашло за горизонт и последние лучи, цепляясь за небо, заливали алым землю, обещая дождь на завтра, Анна осталась на кладбище одна. Надо было бы бежать вслед за приятелями, иначе ругань от родителя неизбежна, но — девочка сидела на одной из могил и смотрела на закат. Последний день свободы перед новым учебным годом — возвращаться в мрачный пансион очень не хотелось. Еще пять лет мучений…

Анна продолжала сидеть, солнце стремительно пропадало, а в голове откуда-то всплыл теплый нянюшкин голос: «Иногда Темный Король выходит на охоту и выбирает себе в жертв самых прекрасных девушек и юношей. Это же случилось и с юной Аланой, которая была невестой дровосека…»

Словно в подтверждение ее мыслей к ногам внезапно стал ластиться ветер. Он приносил подношениями первые желтые листья, поднимал потрепанные ветви деревьев, тряс их и опадал к ногам все новыми золотыми каплями, которые, как дорожка стелились по потемневшим камнями дорожек, ведя куда-то за надгробия.

Маленькая Учинни могла бы и не пойти следом за проводником, но тот тянул за полы, поднимал их, словно призывая подняться и довериться, устремиться туда, в глубину тихих аллей, где уже никогда не возродиться жизнь.

Яркое солнце, окрашенное охрой и лазурью облаков, быстро ползло к горизонту, красуясь, грея и обещая первую холодную ночь в этом году.

А Анна завороженно шла, ступая по желтой дорожке, и слушая вкрадчивый шепот, который уже мало походил на голос пожилой женщины: «Это же случилось и с юной Аланой, которая была невестой дровосека. Белокурая красавица прознала про то, что можно достать цветок счастья и тем самым заслужить себе лучшую долю, чем жить в бедности…»

Девочка остановилась, будто очнувшись, и огляделась по сторонам. На самом деле она все еще продолжала жить сказкой, что звала все дальше. Старый склеп с покореженной дверью, что держалась на одной петле, а другим концом крепко вросла в землю… Анна сглотнула, но встала на четвереньки и принялась протискиваться в треугольную щель между косяком и задубевшим от времени прямоугольником двери. Новые праздничные юбки будут безнадежно испорчены, но девочку это не волновало.

«… и от жадности своей, от корысти пошла ночью на кладбище, чтобы в час темной луны найти желанное сокровище. И загадать желание», — под жадный шепот Анна поднялась с колен и огляделась, машинально вытирая руки о бархатную курточку. Одной проблемой меньше, одной — больше… Все равно за платье попадет…

Внутри склепа было холоднее, чем снаружи, пахло затхлостью и сыростью, по стенам ползли непонятные тени и черная плесень, которая произрастает обильно в подобных местах. Надгробие располагалось в самом дальнем углу, туда вели ступени вниз, и солнце уже не проникало в эту тьму.

Тишина оплела Анну мягкой паутиной холода, позвала делать шаги вниз, поманила потусторонним, молчаливым зовом заглянуть сказке в глаза, тогда как лучи солнца звали обратно и пытались последней надеждой указать путь к жизни, но свет угас. Вечер в этих краях наступает всегда внезапно.

Девочка вытерла еще раз руки и невольно облизнула губы. «Загадать… желание…»

Анна сделала шаг вперед, сдаваясь внутреннему зову, страшному ужасу восторга, что жил в ней всегда — с самого детства. Каблук ступил на пол — и утонул в толстом слое пыли или земли, непонятно. Темнота, которая расходилась лучами только перед белеющим надгробием, что теперь манило лучше самой великолепной игрушки.

«Нянюшка, а что Король с Аланой сделал?»

Очередной шаг — ближе к… чему?

«Он обманул ее, — тихий шепот в голове. — Обманул… Обманул… Обманул…»

Еще шажок — и каждый последующий все легче и легче.

«А какую игрушку она ему отдала?..»

Девочка остановилась перед надгробием, что сейчас казалось тусклым и безжизненным, и осторожно положила руку на крест.

«Лучшую…»

Крест оказался ледяным, влажным и липким. А темнота, словно живой, заполняющей это место. Анне бы убежать, уйти подальше, но ее словно что-то держало, ступеньки постепенно таяли, растворяясь в чернилах вечера, серый отсвет сверху бледно мерцал, и казалось, там, наверху, кто-то разговаривает, шепчет, чтобы девочка не произносила ни слова и побыстрее уходила из склепа.

А завороженная Анна тихонечко дрожала, не в силах оторвать руку, чувствуя мерзость креста, походившего теперь на огромного слизняка, наползавшего на руку и грозившего ее съесть. Слезы будто сами собой навернулись на глаза, но девочка упрямо глотала их, шмыгала носом, пока не произнесла еле слышным шепотом:

— Я желаю… увидеть… Его…

Короля… А что еще ей желалось в тринадцать лет? Игрушек? Богатый родитель ни в чем не отказывал. Друзей? Их было полно, хоть Анна и не понимала, что настоящих-то друзей у нее не было никогда, только приятели, и хорошо, что девочка ни разу не попадала в беду. Не учиться? Но наследница Учинни понимала, что без этого никуда.

Оставалась детская мечта о страшных сказках…

В ответ для Анны прозвучала лишь тишина. Склеп молчал. Все так же печально светила луна, сменившая солнце на небосклоне, все так же было холодно, и девочке пришлось развернуться и уйти прочь, рискнув своей душой и попросив о несбыточном. Сказка разбилась, словно специально.

Отец, ждавший дочь во дворе школы, отчитал ее перед отъездом — ему пришлось на два часа задержаться и пить чай до самой темноты, боясь за жизнь ребенка.

— Я вынужден был наказать директору закрыть тебя на ночь под арест, — рыкнул Учинни, садясь в карету. — Не жди, что такие выходки будут оставаться без ответа. — Дверца захлопнулась, а служанка, державшая Анну за руку, повела ту со вздохом умываться и укладываться спать.

Девочку и, правда, заперли одну в комнате для наказаний, где было темно, где даже окошка не предусматривалось. Шаги стихли.

Анна молча дрожала, сидя в углу. Разочарование, настигшее на кладбище, смыло всю прелесть с детских страшилок, оставляя лишь взрослые нравоучения — не ходи туда, куда не знаешь, не делай то, что не должно, живи как надо. Ей было горько и обидно — как будто ее действительно лишили самой лучшей игрушки, не дав ничего взамен. «Он обманул ее…» — продолжал наставительно звучать в голове голос нянюшки, а Анна все думала, почему же ей вдруг показалось, что ее подобное не настигнет? Глупость. Детская глупость. Девочка вытерла накатившие слезы и затихла, подобрав под себя ноги и уперевшись лбом в стену.

Наверное, она просидела так очень долго, когда что-то кольнуло плечо в темноте. Вдруг стало ужасно холодно. И рядом зашевелилось нечто огромной живой массой, которая подкрадывается все ближе и желает сожрать.

Очнувшаяся от полудремы Анна вздрогнула и оглянулась. Вязкая темнота поглощала все звуки и тени, оставляя лишь однородную черноту, которое сознание наделяло разными чертами. «Это мне только кажется, только кажется…» — шептала про себя девочка, еще сильнее подбирая ноги и сжимаясь в угол.

Холодало. Внезапно что-то словно кольнуло между лопаток, а тьма сгустилась и обняла с почти нечеловеческой силой. Лишила дыхания, потянула воздух из груди. Болезненный укол проникал под кожу глубже, вонзался в позвоночник и не отпускал.

Анна пыталась кричать и дергаться, но ничего не получалось. Беззвучные слезы текли по лицу, расплываясь неопрятными каплями на вороте курточки, а сама она тонула в ужасе и боли. В голове не было ни одной мысли, даже о том, что она может умереть, только страх — дикий, всепоглощающий, безбрежный как сама тьма, что пришла сюда.

Ничто не могло помочь, неоткуда ждать помощи — слишком очевидное прикосновение мучительно вторгалось все глубже и причиняло адскую боль.

И тут замок щелкнул, а в светлом квадрате двери показалась служанка с чашкой какао и бутербродом с сыром и зеленью.

— Анна, директор велел, чтобы вы поели и отправлялись к себе в комнату.

Обезумевшая девочка, которую отпустило при первом же скрипе двери, опрометью кинулась из комнаты, даже не дослушав девушку. Она бежала, не разбирая дороги, — куда угодно, лишь бы оказаться подальше от этой страшной комнаты. Повороты, коридоры… Влетев в очередную дверь, Анна с разгону остановилась. Она оказалась в маленькой церквушке пансиона. Даже не церквушке, а просторной комнате, оборудованной для проведения служб и освященной по всем правилам.

Анна рухнула на колени перед крестом. Ее бил крупный озноб, и все тело сотрясалось, будто в конвульсиях. Девочка попыталась начать молиться, но единственное, что говорил разум, и что повторяли губы, было: «Помогите… Помогите…» Она стояла, раскачиваясь, перед алтарем, и все шептала только это слово.

Конечно, служанка не поняла, отчего это дочь Учинни так разнервничалась, но на всякий случай заглянула внутрь и пожала плечами, а затем посмотрела на скромную трапезу и вновь недоуменно подняла плечи.

«Вот, теперь гоняйся за этой девчонкой, — подумала с досадой, разворачиваясь на каблуках и направляясь к себе. — Сама найдет дорогу».

Шагам девушки по коридору вторили другие, которые срывались с потолка пылью. Кто-то шел по нему, направляясь следом за Анной и не отставая, пока не замер у дверей часовни и не заглянул внутрь.

Отсюда девочка казалась совсем крохотным сжавшимся комочком в белом свете не догоревших свечей. Длинные черные тени отбрасывали скамейки, между рядами плыл туман. Темнота была не готова сделать шаг вперед, пока девочка не позовет вновь.

Анна не осознавала, сколько она так стояла перед крестом. Страх все не отпускал, но с каждой тихой минутой, прошедшей мимо, он становился на каплю меньше, и вот уже к ужасу начала примешиваться усталость. Девочка поняла, что помимо всего прочего ей очень холодно и хочется спрятаться в постель — совершенно по-детски, завернувшись в одеяло, и чтобы рядом была нянюшка. Анна всхлипнула и принялась вставать. Затекшие ноги не слушались, и боль пробегала иголочками вдоль бедер, икр, ступней, разгоняя кровь все сильнее. В конце концов, девочке удалось подняться. Она вытерла нос рукавом и вытащила одну из свечей — казалось, что божье пламя поможет добраться до комнаты. Шаг, второй…

Анна нерешительно остановилась около порога, собралась с духом и переступила его.

Легкий ветерок потрепал волосы, отпуская девочку пока восвояси. Слишком быстро, но требовалось попробовать, слизнуть капельку пота с ее виска, понять, что Анна боится. Пусть боится сильнее, нарастает в душе жуть и проявится в ближайшее время.

— Ты чего так долго, Анна? — от кровати в комнате поднялась Леоно, которая всегда зачитывалась книжками допоздна. — Тут так твой отец ругался.

Девочка шмыгнула носом и, ничего не ответив, прилепила свечу на тумбочку и принялась раздеваться, чтобы побыстрее очутиться в постели. Страх не отпустил ее даже в комнате, опустившись темнотой по пыльным углам, и Анне было в тот момент ни до чего — ни до отца, ни до подруги, ни даже до завтрашнего дня. Единственное, что ей хотелось, — чтобы вновь стало тепло изнутри, но холод, плотно даже не вгрызающийся, втекающий во внутренности, не давал расслабиться и продолжал бить ознобом.

В конце концов, забравшаяся в кровать девочка плотно закуталась в одеяло и уставилась на огарок, все еще продолжающий гореть. Каждая капелька воска приближала тьму, от которой не было спасения — ей ведь ничто не помеха в этом сумрачном пансионе… И все же через некоторое время перед глазами Анны все начало расплываться, и она провалилась в сон.

А когда открыла глаза, то уже наступило утро: через окно ярко светило солнце, щебетали птицы, а соседка по комнате прыгала на одной ноге в поисках потерянного шерстяного чулка, который поддевался под бархатные панталоны.

— Анна, — сказала она. — Ты во сне разговаривала и звала кого-то.

Девочка села на кровати и поежилась. Нужно бы собираться, а то розг не избежать, но она была полностью разбита и вымотана, будто и не спала совсем.

— Кого? — вяло поинтересовалась Анна, продолжая сидеть нахохлившимся воробьем и натягивая на себя одеяло. Было очень холодно, и лоб покрывала испарина от каждого движения.

— Я не поняла, — Леоно даже покраснела, — ты на другом языке разговаривала, — она внимательно оглядела мокрую и раскрасневшуюся Анну. — Тебе плохо? — спросила, становясь на холодный пол босой ногой и моргая. — Может, позвать наставника?

Девочка недоуменно попыталась посмотреть на соседку. Та говорила вроде бы знакомые слова, но они никак не хотели складываться в предложения и путались между собой.

— Кого? — повторила Анна, попытавшись еще плотнее закутаться в одеяло. Кажется, нужно было куда-то идти, но у нее еще ко всему прочему начала раскалываться голова — будто чем-то горячим било изнутри черепа по затылку.

Леоно нахмурилась, стала кусать уголок губы и издавать пыхтящий звук, потому что маленькая Учинни вызывала в ней беспокойство.

— Я с тобой не дружу, потому что я думала, что ты меня так дразнишь, — заявила она и выбежала в коридор. А вскоре в комнату заявилась одна из наставниц — высокая тощая женщина со шрамами от оспы на лице. Она направилась к кровати и пощупала лоб Анны.

— Вам следует лежать в кровати, — сказала строго. — Вот до чего доводят прогулки по ночам. Если бы не господин директор, вы бы были наказаны розгами. А теперь придется пить лекарства. И это в начале года, когда только-только приступили к занятиям. Стыдно, Анна!

А девочке было уже все равно — горячечный бред накрыл ее с головой. Она не помнила, как очутилась в постели и сколько времени прошло прежде чем она смогла очнуться от кошмаров, в которых в алом море плавали какие-то странные черные пятна. Они гонялись за Анной в надежде поглотить ее или сделать еще что-то ужасное — девочка так и не поняла, потому что не дала ни одному из них до себя прикоснуться.

Мокрая и вспотевшая, она открыла глаза и уставилась в потолок. Жуткая слабость не давала повернуть голову, даже позвать хоть кого-нибудь, и девочка далеко не сразу поняла, что находится не у себя в комнате, а в лазарете при пансионе. Почему-то про это помещение ходило очень много страшилок у воспитанников. Может быть, потому что как и везде, в школе Святого Франциска не обходилось без смертей учащихся, и все они, за исключением случая годовалой давности, когда одна из девочек утонула в пруду, происходили тут.

Становилось все холоднее, ведь пропитавшаяся потом постель только лишь отбирала тепло, и Анна попробовала встать. Единственное, что у нее получилось, — сесть и дотянуться до кувшина с водой на тумбочке. Но даже полупустой, он оказался для ослабевшей воспитанницы настолько тяжелым, что чуть не выскользнул из рук, и девочка невольно подумала, что ей досталось бы за разбитую посуду.

Дрожащая от холода Анна поставила кувшин на место и оглянулась, решая, что делать. До соседней кровати было очень далеко, и она чуть не расплакалась от бессилия.

ГЛАВА 3

И только эта слабая мысль проникла в голову больной, как рядом присело существо в белом переднике, совершенно длинное, словно жердь, с человеческим лицом, но совершенно нечеловеческими глазами: две круглые линзы держались на носу, делая их невероятно огромными.

Это была сестра Аманда. Та самая сестра Аманда, про которую девчонки, побывавшие в лазарете, рассказывали жуткие истории — что она ест трупы с кладбища, а еще варит кошек и делает из них зелье, которым опаивает нерадивых учениц.

— Не спеши, я тебе налью в чашку, — голос у женщины оказался очень низким, почти мужским, ее поведение отличалось резкими движениями, как у деревянной куклы. — Анна, как твоя голова?

Девочка замерла, глядя огромными глазами на сестру Аманду. Она была готова признаться в чем угодно или согласиться с чем угодно, лишь бы не трогали.

— Хорошо, — хотела было проговорить Анна, но из горла вырвался лишь невнятный сип. Отсутствие сил лишь добавляло неприятности к происходящему. Девочка опять попыталась ответить, и в этот раз получилось уже лучше.

— У вас болит горло? — сестра поставила кувшин на стол, так и не дав Анне напиться, и натянула повыше белые перчатки. Она была очень недовольна, словно проглотила лимон или что-то очень кислое. На бледной коже появились пятна. — Тогда попробуем уколы. Всем девочкам очень полезны уколы, — заявила холодно и направилась к столу, который находился у дверей.

В ее отсутствие тени отступили, а за окном, оказалось, еще светит солнце.

— Не надо уколы, — просипела Анна и натянула на себя одеяло, стараясь поглубже забраться в холодную и влажную постель — подальше от внушающей ужас медсестры.

Та посмотрела на пациентку с суровою решительностью, громко простукав каблуками по больничной комнате, вернулась с блестящим предметом, наполненным какой-то зеленой жидкостью, и выудила Анну, схоронившуюся под одеялом, на свет.

Поручиться, что Аманда — человек, в тот момент не мог бы никто: ее черные глаза пугали и сверкали, как у настоящего дьявола.

— Будешь кричать и рыпаться, сделаю еще и снотворное, — намекнула медсестра. «Тогда ты точно не защитишься, — шепнули голоса. — Она хочет тебя сделать покорной».

Анна вздрогнула и затравленно огляделась по сторонам, но ничто не объясняло происходившее с ней и ничто не предвещало опасности, только страшная женщина с руками, упрятанными в перчатки. Девочка вдруг подумала, что это неспроста, наверняка под белой тканью что-то скрывается… ужасное… или отвратительное… Она сглотнула и с нескрываемым страхом воззрилась на сестру Аманду. Спавший жар вызывал крупную дрожь во всем теле и у Анны зуб на зуб не попадал.

— Вот так лучше. Послушная девочка, — женщина присела на кровать, неестественно согнувшись, словно только так могла менять положение тела. Она вновь смотрела на ученицу, у которой побледнело лицо, и взяла ее руку, чтобы постучать по венкам на сгибе локтя, добиваясь лучшего кровотока.

«Она сделает тебя слабой на всю ночь. На всю», — зашептались голоса. Игла вонзилась в кожу, и тут же на Анну нахлынула эйфория. А Аманда показалась бледной прозрачной тенью.

— Теперь ложись, — она легко уложила девочку в кровать и заточенными движениями куклы пошла прочь, оставляя Учинни с ее страхами и спускавшимся все ниже мраком.

Ложись… В холодную постель, в склизкость, так напоминавшую толстый слой тлена в склепе… Анна взглянула на красный закат за окном. Голова девочки плыла странной легкостью, и ужас заменялся чем-то новым — ожиданием страшной сказки, что вело ее на кладбище.

«Он — король подземных королевств…» — пошатываясь, Анна поднялась с кровати и сумела стащить с соседней одеяло.

«Ему подвластны все корни, все твари подземные, а значит и мертвецы…» — с трудом разостлав на постели свое одеяло, девочка улеглась и укрылась новым. Глаза немилосердно слипались, а из всех углов комнаты начали выползать темные щупальца.

«Иногда Темный Король выходит на охоту и выбирает себе в жертв самых прекрасных девушек и юношей…» — юная Учинни, долженствующая укрепить род путем удачного замужества, закрыла глаза, проваливаясь в лихорадочный сон, вновь наполнивший тело одновременно жаром и холодом, не зная, проснется ли она завтра или нет.

Всю ночь холодные руки ручейками озноба гладили беспомощную Анну. Иногда они впивались в нее острыми жалами, добавляя боли, но ученица не могла метаться по кровати и вынуждена была терпеть и дрожь, и пытку, которыми щедро дарила ее темнота. Звуки стихли, зато опаляющее ледяное дыхание не давало нормально втянуть ноздрями воздух. Туманное лицо склонялось все ближе, разглядывая Учинни, маня к себе, в склепную тишину, к могилам… Желало ее заполучить, но с первым лучом солнца видение отступило, и явилась Аманда, которая разбудила Анну и напоила чуть ли не силком ее горячим молоком.

— Он обманул ее, обманул, — шептала обессиленная девочка, привалившись к женщине и с трудом глотая белую жидкость, сдобренную медом. Она желала только одного — человеческого тепла и объятий. В памяти всплывала нянюшка — такая добрая, веселая, с пухлыми руками, которые всегда защитят и пожалеют. — Обманул…

— Пей, Анна, — медсестра вытерла салфеткой рот юной пациентки и переложила на соседнюю кровать, чтобы поменять простыни и одеяло. Девочка была мокрая, и следовало ее обтереть уксусом, чем Аманда и занялась. Слушать странные бредни она не собиралась, зато исполнять обязанности — в точности. Потому и немилосердно искалывала руки ученицы иглами, вводя новую порцию лекарства в тело, чтобы вновь оставлять Анну с приходившими кошмарами, которые становились все ощутимее.

Девочка тихо плакала вслед удаляющейся медсестре. Была бы здесь нянюшка, она бы помогла, но нет — она была одна. И от этого осознания становилось еще тоскливее и горче.

— Не оставляйте меня, — сорвалась с губ больная мольба. — Пожалуйста, не оставляйте.

— Я рядом, — Аманда механически улыбалась Учинни и исчезала, чтобы подпускать мерзкий холод, который вновь начинал ласкаться к Анне. Несколько дней подряд длился этот кошмар, пока однажды лихорадка не ушла, а с ней исчезло и странное существо и явилась румяная сменщица страшной сестры Аманды, которая живо поставила девочку на ноги.

Анна вернулась к учебе, но теперь ее мало кто узнавал. Она и до болезни плохо сходилась с ученицами, но, тем не менее, отличалась добрым нравом, и многие обращались к ней за помощью и звали играть. Теперь же желание пригласить в компанию сразу пропадало при взгляде на исхудавшее лицо с мрачными запавшими глазами, в которых горел странный огонь.

Теперь Учинни проводила много времени в церкви и являлась самой прилежной ученицей на субботних занятиях, но память о происходившем во время болезни не покидала ее, терзая и пожирая изнутри темным пламенем.

А тот манил отправиться вновь в склеп и все дальше от школы святого Франциска. Каждый день шептали деревья по ночам, каждый раз в стенах слышались скрипы. Они манили и напоминали укусы боли и сладостные прикосновения ледяного холода, который завладевал девочкой порой даже на занятиях.

Так прошла вся осень, и когда зима возвестила о себе промозглым сырым ветром, что пробирал до костей и выдувал последнее тепло, Анна не выдержала. Ей больше не помогали многочасовые молитвы и благочестивые беседы со священником, ибо даже в церквушке из углов вылезали густые чернильные тени, обращаясь тянущимися к мальчику щупальцами.

И воскресным днем, которого с радостным нетерпением ожидала вся школа, Учинни, закутавшись плотнее в новое теплое пальто, только что присланное из дома, побрела к заброшенной церкви. Размоченная затяжными дождями глинистая земля холма липла к толстым подошвам зимних башмаков, будто не хотела пустить девочку в безумное приключение. Но Анна упрямо шла, с трудом делая каждый шаг, будто отвоевывая свое право на гибель.

Церковь встретила ее мрачностью и тем же темно-зеленым плющом, что и ранней осенью, только сейчас она не казалась красивой — только мрачной и раздраженной.

Чуть передохнув, Анна пошла к памятному склепу. Но теперь, будто нарочно, ничто не цеплялось и не мешало, даже подталкивало. Мощеная дорожка сама ложилась под ноги и не вертелась по кладбищу, как раньше, а прямиком вывела к покореженной двери, продолжавшей цепляться за камень склепа и землю.

Девочка проглотила комок в горле и аккуратно заглянула в щель. Она уже не была той восторженной, не знавшей в жизни горя ученицей, самым суровым наказанием для которой была порка да жесткий распорядок дня. Три осенних месяца иссушили веселость и доверчивость, оставив лишь щепки страха, готовые превратиться в огонь ужаса или мужества. Сказка больше не манила. Она страшила, но жить в состоянии неизбывного ужаса Анна больше не могла, и поэтому, поколебавшись еще несколько минут, она опустилась на колени и проползла внутрь склепа.

Там ее встретила тишина, пустота, запустение и тлен — также как и в прошлый раз.

— Эй! — дрожащий слабый голос утонул в толстом слое пыли и паутины, что еще плотнее окутала все стены. — Выходите! Я знаю, вы тут!

— Тут, — зашептались тихие голоса, которые ползли из-под земли. — Ближе, — попросили они ласково, а ветер зашипел и захлопнул тяжелую дверь склепа внезапно, погружая все во тьму. Девочке некуда было бежать из старой ямы, и ее лодыжки уже гладило ледяными прикосновениями, а по спине проходился холод, который пах так, словно что-то прогнило и постепенно разложилось.

И чем дольше находилась Анна в склепе, тем сильнее был жуткий и одуряющий аромат, который словно пропитывал одежду, пытался добраться до кожи. А потом девочку обняли и потянули куда-то к стене и даже за нее, касаясь чем-то склизким и отвратительным.

Поглощенная животным ужасом, Анна поначалу пыталась вырываться и бежать, но ей не дали даже добраться до ступенек, не то что дотронуться до двери. Спеленатая холодом, Учинни бесполезно дергалась, затягивая пленяющую сеть все туже и туже, пока, наконец, ее не выбросило в каком-то странном месте. Дрожащая девочка поднялась с колен и огляделась.

Ее окружала тьма, которая манила к себе прикоснуться. Но не так, как бывает в кошмаре, когда ты не можешь выбирать, а так, словно источала гнусное, отвратительное подчинение себе и влекла стать жертвой, мухой, которая бьется в паутине, но постепенно теряет всякие силы.

Сейчас ее липкие руки обматывали беззащитную Учинни, делая беспомощным и жалким отпрыском людского рода.

— Глазами моими видеть будешь, — голос, раздавшийся на ухо, был безэмоциональным и ледяным.

Вспотевшая от страха девочка дернулась прочь, падая во все большую панику.

— Что вам от меня нужно? — вырвавшийся из горла вопль, полный ужаса, казалось, мог растрогать кого угодно.

— Тише, — успокоил голос, продолжая связывать по рукам и ногам невольную жертву. Ее потянуло вверх, подвешивая на одной ниточке, как личинку. — Не следует так громко кричать. Мне это совершенно не нравится.

— Отпусти меня! — Анна продолжала дергаться изо всех сил. В ней не было понимания происходящего, а любая ситуация, которую люди не могут воспринять, всегда приводит к ужасу и безумию.

Лишь стойкие духом и гибкие разумом могут не впасть в панику, попав в лапы к неведомому. А Анна была всего лишь подростком, измученным постоянным страхом, проникавшим в ее сознание даже под сенью святого храма и показывающим, что до нее нет дела никому, — даже Господу, который должен быть милосердным к своим детям, а на самом деле оставляет их на произвол судьбы именно тогда, когда его помощь просто необходима.

— Твои слезы и крики бесполезны, — присутствующее в склепе зло и не думало отпускать Учинни, а только сильнее стянуло путы, не давая, как следует, даже вздохнуть. А само навалилось на девочку и обняло ее, втягивая в себя, в прогорклую мерзость, где явственно пахло гнилью. — Ты хотела этого сама… Ты позвала меня… И я тебя не отпущу, пока не пожелаю этого сам.

Анна отворачивалась от мягких и противных, как полуразложившийся труп, прикосновений и плакала:

— Я посмотреть хотела… не надо… не трогай меня! Отпусти!

— Ты посмотришь… И будешь видеть моими глазами окружающий мир. Тебе понравится, — беззастенчиво сообщил голос, у которого было свое мнение на этот счет. — Каждая минута наверху станет для тебя пыткой, Анна, ты захочешь вернуться сюда сама.

Девочка в ответ только всхлипнула и обмякла, осознав, что просить о чем-то совершенно бесполезно и бессмысленно. Что она могла сделать? Ничего, вообще ничего. А в голове проговаривал одну и ту же фразу мягкий голос нянюшки: «Он ее обманул… Он ее обманул…»

— Ты и меня обманешь, — Анна всхлипнула еще раз — беспомощно и горько.

— Обману, я тебя обману, — подтвердило существо. — Или съем сейчас. Как ты выбираешь? Жирные кусочки свежей плоти сладкого тельца. По капельке высосу тебя и брошу догнивать здесь.

— Нет, нет, не надо!.. — и девочка опять кричала и просила, беззвучно плача, безостановочно шмыгая носом и слизывая с губ слезы, пытаясь отворачиваться от склизких невидимых щупалец, что так и стремились забраться к ней в уши и рот.

— Значит, ты выбираешь жизнь, а здесь тебе с ней пока места нет. Но мне будет приятно чаще видеть тебя в темноте и чувствовать твое сердцебиение, — под путы проникали острые иглы, которые, казалось, царапали Учинни, щупальца гладили и пачкали чем-то ее лицо, а одно ворвалось в рот и чуть ли не вошло в горло.

Ужас вновь затопил Анну, заставив рваться беспомощной рыбкой, вытянутой на берег удачливым рыбаком. Ужас проходил сквозь позвоночник ледяными копьями. Ужас заставлял ощущать все намного острее. Ужас заставлял задыхаться. И ужас возвестил: «Выхода нет!»

Выхода нет… Но животное начало, стискивая в себе сошедший с ума разум, все еще пыталось бороться — до последнего. Так утопающий продолжает бессмысленно молотить по воде руками и ногами, но не потому что он так хочет, а лишь потому что так работают инстинкты тела. Выжить — несмотря ни на что. Выжить!

И девочка продолжала дергаться, пытаясь исторгнуть из себя зловонные щупальца, что проникали все глубже и глубже. А те проникали в рот, вынуждая принимать и вкус, и запах, почти рвали напополам, наполняли жижей, что стекала по подбородку. Извивались, отступая и давая сделать глоток воздуха, и вновь вторгались в рот до рвотного рефлекса, пока Анна не перестала бороться и покорно не приняла свою участь. Тогда темнота отпустила ее, смотав нити и бросив на пыльный каменный пол.

— Завтра я буду ждать тебя ночью в комнате для омовений, — сказал голос.

Казалось, стоящая на четвереньках девочка, которую выворачивало съеденным завтраком и желчью, не слышала произнесенного. Но это только казалось. Страх, который Учинни надеялась развеять посещением склепа, лишь усилился подтверждением реальности и сделался осязаемым, и девочка не была готов сражаться с ним и отстаивать себя. Оставалось лишь подчиниться.

Пошатываясь, Анна поднялась с пола и побрела к выходу. Удивительно, но дверь в склеп оказалась буквально в нескольких шагах и оставалась такой же как должна — неподвижно вросшей в землю. Вновь опустившись на четвереньки и уже не думая о напрочь испорченной сшитой вручную дорогущей одежде, за которую отец заплатил очень большие деньги, девочка протиснулась на волю.

Закатное солнце укрывало мир алым покрывалом, но Учинни не было до этого дела. Впрочем, как ни до чего другого. Лихорадочный бред оказался правдой, о чем до сих пор напоминал мерзкий привкус во рту и потеки слизи на пальто. Анна не помнила, как она добралась до здания школы святого Франциска, не помнила, о чем она разговаривала с Леоно, не помнила, что было на следующий день. Лишь смутные образы кружились в голове — как она ложилась спать, как она утром собиралась на уроки, как сидела в классах, выслушивая нужные поучения мэтра Герарха, учителя чтения и философии, плоские шутки мэтра Германа, учителя счета и математики, еще что-то… Но что?..

Очнулась Анна только глубокой ночью в комнате для омовений. Вся школа, разве что кроме дежурных учителей, спала глубоким и мирным сном. А Учинни, облаченная в длинную ночную рубашку, вся дрожа, подняла повыше свечу, отбрасывающую хаотичные тени на стены, и огляделась. Огромное помещение с бассейном посередине, который наполняли только по большим праздникам, тонула во тьме. Даже скамьи с деревянными тазами-бадейками и медные краны, вделанные в стену, не были видны.

ГЛАВА 4

Тишина. Без единого плеска и постороннего звука. Она влекла, как и в склепе, отсветами, которые просачивались через небольшое окно, но не добавляла ни капли в замутненное стекло реальности. Пока Анна мялась на пороге, еще ничего не происходило, но стоило ей сделать шажок вперед, как едва уловимое касание позвало двигаться дальше и присесть у края ванной, спустив в холодную воду ноги.

— Иди ко мне, — голос раздавался в голове и принуждал погрузиться в бассейн.

Девочка всхлипнула, но не посмела воспротивиться — ведь это бесполезно. Шаг, другой… Вода жестоким холодом вгрызалась в ноги, заставляя все тело колотиться в ознобе, но Анна все равно продолжала спускаться по низеньким каменным ступенькам, коих было ровно шесть, в бассейн, пока голые ступни не коснулись дна.

Сотрясаемая крупной дрожью, находящаяся в плену воды по пояс, Учинни подняла свечу повыше.

— Ты… Ты обещал, что я тебя увижу! — в голосе девочки слышалось отчаяние.

— Еще слишком рано, — сзади что-то обхватило Учинни и оплело вновь ее ноги и тело, колотящееся от болезненного холода. Свеча выпала из рук и булькнула, погружаясь на дно, а существо потянуло девочку на глубину, погружая с головой и не давая возможности всплыть на поверхность.

Анна думала, что вчера она испытала настоящий ужас. О, как же она ошибалась! Когда вода вливается в рот и нет никакой возможности выплыть на поверхность — вот это ужас. Ужас последнего шага жизни, который ты делаешь не сама, а который делают за тебя. Который тебя принуждают делать. И вновь девочка билась в незримых и неощущаемых путах, пытаясь выбраться на поверхность, но в этот раз ее рот заполняли не милосердные (все познается в сравнении) щупальца, что позволяли дышать, а равнодушная вода. Вода, которая проникает в малейшие полости, и заполняет их собой.

А потом ее выпустили и дали всплыть на поверхность — один или несколько раз вздохнуть, чтобы погрузить вновь под воду. И так длилось, казалось, бесконечно долго, пока Анна не выбилась из сил и не забыла о своих вопросах, послушно позволяя щупальцам вновь опутывать ее и забираться в горло, впрыскивая какую-то тошнотворную жидкость прямо в глотку. Девочка и до этого с обреченной покорностью умом воспринимала все происходящее, но теперь совсем сдалась. Выхода нет. И нет ничего, кроме этого нечто, что пытается завладеть ее телом. Что разрешает пока жить…

«Ты придешь…» — шепот в голове, пока с ней делают что-то непонятное.

«Ты придешь…» — и беспомощность в сочетании со странными желаниями Черного Короля.

«Она отдала ему самую лучшую игрушку», — слабыми вспышками голос нянюшки. Какую?! Какую игрушку нужно отдать чудовищу, чтобы оно отставило в покое и перестало сжимать безысходностью своими мерзко пахнущими щупальцами, чтобы перестало тыкаться в рот, желая лишь об одном — получить благословенный глоток воздуха? Какую?!

Тихий хлюпающий звук мешал девочке даже думать. Ее измученное сопротивлением тело вяло подчинялось происходящему кошмару, пока ее не отпустили вновь, подпихнув на холодный мраморный пол комнаты, на котором в такую ледяную ночь лежать было невыносимо.

Тихие шаги в коридоре нарушили тишину, дверь приоткрылась, и кто-то заглянул внутрь, неся с собой зажженную свечу, но зря Учинни могла рассчитывать на помощь. Стоявший на пороге не был жив. Бледный, с серой кожей мертвец, словно его кто научил, потянулся к Анне и поднял на ноги, говоря голосом директора:

— Пора спать. Пора спать. Пора спать.

Девочка привалилась к поднявшему ее. Холод. Опять холод. Но сознание больше не противилось происходящему. Холод? Что ж, значит так нужно. Пусть будет холод. Лишь бы ее не трогали больше.

С трудом добредя до постели и как можно плотнее закутавшись в одеяло, Анна свалилась в сон. Или не сон…

А проснулась от того, что ее расталкивала Леоно, которая жевала при этом булку.

— Тебя по утрам теперь совсем не разбудить. Какого черта ты постоянно дрыхнешь? И на уроках. Мэтр нас опять отчитает за опоздание.

Девчонка сильнее пнула Учинни в бок.

Анна пошевелилась и попыталась подняться. Да, уроки. Но они казались такой незначительной малостью по сравнению с происходящим… Когда происходящим? Анна подняла голову и чуть сумасшедше огляделась. Жизнь казалась плоской картинкой, а ночные видения становились реальностью… Повелевающий шепот в голове, мерзкий запах, слизь на теле и во рту…

Она свесилась с кровати, скручиваемая рвотным порывом. Вся еда вышла еще в комнате для омовений и сейчас девочку выворачивало желчью, которая обжигала язык и вопила о том, что тело уже может противиться происходящему.

Леоно отскочила. Поморщилась и завопила в дверь:

— Анне опять плохо, она чем-то отравилась.

Учинни и правда выглядела бледной и совершенно не здоровой, и как-то не хотелось находиться с ней рядом в такой ситуации.

— Нет, не надо, — зашептала Анна сквозь алое марево, в которое проваливалась все стремительнее. — Я сейчас… Я пойду…

А перед глазами снова вставала вода, что заставляла задыхаться, за синеватым колыханием которой виделись черные полусгнившие щупальца.

— Господин учитель, господин учитель, — Леоно и слушать не желала подругу, а когда явился один из мэтров, ткнула в девочку пальцем. — Ее рвет и лихорадит.

Склонившийся к Учинни мужчина покрутил ее голову в одну сторону, а потом — в другую.

— Надо позвать сестру Аманду. Сбегай за ней.

Леоно кивнула и опрометью помчалась по коридору, тогда как девочку стали заворачивать в одеяло, явно намереваясь нести в лазарет.

— Нет! Нет! Не надо! — Анне казалось, что она кричит, но на самом деле она не издавала ни звука — вся ее борьба происходила внутри и не виделась другими людьми. — Нет!

На некоторое время тепло человеческого тела успокоило девочку, но когда ее опустили на холодную постель, Анна вновь воскликнула:

— Нет!

— Вы совсем замерзли, — учитель принялся растирать Учинни ноги, а когда явилась в комнату кукла Аманда, которая выглядела еще более деревянной, чем обычно, то уйти от судьбы не представлялось никакой возможности.

— Требуется очистить кишечник и сделать промывание, — авторитетно заявила она. — Господин Мазари, вы мне поможете?

— Да, — тот поднял девочку на руки и понес в лазарет. Рядом шла медсестра — прямая, гордая и совершенно неживая, и непонятно было, что она собирается сотворить с маленькой Учинни сегодня утром.

Анна лишь прижималась к учителю и беззвучно плакала, не желая оказаться во власти страшной женщины. Возможно, ученица школы святого Франциска и не понимала во всем объеме происходящего, но то, что сестра Аманда не желает добра, она осознавала.

И когда учитель опустил ее на постель в лазарете, Анна вцепилась в мужчину руками с воплем:

— Нет! Пожалуйста! Не отдавайте меня ему!

— Все будет хорошо, я никуда не ухожу, а сестра сейчас промоет тебе желудок. Скажи, что ты съела, я не буду ругаться, — успокаивал мужчина, пока ужасная женщина куда-то ушла. — Это глупо есть всякую гадость в деревне. Можно заболеть.

— Она не скажет. Девчонки совсем стали непослушные. Поворачивайте ее на бок, господин Мазари, да стягивайте юбку.

Анну накрывал жгучий стыд, пока мужчина выполнял повеление сестры Аманды, но она могла лишь беспрерывно хлюпать носом да вытирать его рукавом ночной рубашки — ни на что другое не оставалось сил. И когда учитель исполнил повеление, Учинни залилась невольно краской — ее слишком давно не драли розгой, да и до этого она сама обнажалась.

Аманда, совершенно не обращая внимания на всхлипы и слезы, приступила к делу. Она смазала кончик трубки и занялась тем, что ловко всунула ту в тело Учинни, а потом махнула рукой и приказала:

— Теперь идите, сама справлюсь. А ты лежи смирно, — добавила грозно, пока учитель быстро откланялся, явно не желая видеть всей процедуры. В Анну полилась вода.

И пока она лилась, распирая кишечник и живот, вызывая желание немедленно пойти в туалет, всхлипывающая девочка все больше проваливался в стыд, с трудом терпя процедуру и сдерживаясь от желания отпроситься выйти.

Но Аманда ее не отпускала. Она буквально пытала и удерживала Анну от любых попыток встать. А потом и вовсе наклонилась и сказала, словно заводная кукла:

— Терпи, — и вытащила трубку.

Анна дернулась, но не осмелилась ослушаться, хоть влитое и вызывало все большее желание сбегать в нужник. Она со все возрастающим страхом ждала продолжения.

Аманда встала. Она стала что-то напевать, а потом вроде как вообще забыла об Учинни и ушла в другое помещение. Время шло. Каждая секунда становилась кошмаром, и Анна должна была сам принимать решение.

Девочка, уже даже не прислушивающаяся к происходящему, прикусила губу. Тяжело, слишком. Она не знала, сколько в нее влила воды сестра Аманда и почему прислужница чудовища, что мучила подопечных, ушла, но давление становилось невыносимым, и Анна решилась заглянуть под постель. Там стоял горшок. Обыкновенный ночной горшок, но облегчение, которое при взгляде на него испытала Учинни, нельзя было сравнить ни с чем.

Дрожащая ученица спустила ноги с кровати, с большим трудом. Собрав все свои силы, достала фарфоровую емкость из-под кровати и со вздохом облегчения опустилась на горшок.

— Полегчало? — спросила неожиданно появившаяся сестра и покачала головой точь-в-точь, как дорогая заводная кукла. — Теперь почистим желудок. Вы же отравились, негодная девчонка? Или ели с земли? Или недовольны ночным угощением?

От последнего Анна задохнулась ужасом. Ночным? Она знает?

— Довольна… — сил Анны хватило только на хрип. Лишь бы не повторилось все… — Пожалуйста, не надо!

Что «не надо»? Учинни и сама не знала. Но сидя на ночном горшке только лишь в ночной рубашке, стыдливо натягиваемой на колени, чтобы скрыть срам, продолжая чувствовать воду, вытекающую из кишечника и очищающую от экскрементов, девочка понимала, что ужас только лишь начинается. И что сестра Аманда — она с ним. С Черным Королем. Что его не избежать. Что она в полной власти того, кого опрометчиво позвала несколько месяцев назад.

— Что же, тогда я принесу вам каши и хлеба, а затем вы пойдете учиться. Надеюсь, что вы будете благоразумны в следующий раз, — страшная женщина задернула шторку, чтобы ученица могла закончить свои дела. — Приходите ко мне потом, — металлическим голосом произнесла она, удаляясь вновь, теперь за завтраком.

Потом? Что значит — потом? Анна с ужасом взирала на колышущуюся шторку, а потом машинально приняла из рук вернувшейся женщины тарелку. Продолжая сидеть на горшке, пропитываясь запахом лазарета и испражнений и поглощая принесенное, девочка думала только об одном. Что значит «потом»? Но спросить смелости не доставало.

Так что по окончании всех занятий Анна вновь пришла в лазарет. Новенькая одежда, в которую она переоделась утром, ничуть не напоминала пережитое. Медные начищенные пуговицы ярко блестели в свете заходящего солнца, а ярко-синий сюртучок как бы говорил: «Я успешная богатая ученица». Но на самом деле Учинни чувствовала себя такой же беспомощной, как накануне.

— Тебе передали, — Аманда, которая разбирала лекарства, улыбнулась выученной улыбкой, в которой не было ничего живого, и протянула девочке ключ. — Это от подвала в школе. Он сказал, чтобы ты приходила каждую ночь. Он велел тебе, чтобы ты больше не устраивала сцен при людях.

Сестра вложила подарок в ладонь и отвернулась, как будто ничего не происходило только что.

Анна вымученно сжала ключ. Все понятно. Мир расплывался перед глазами, когда девочка повернулась спиной к женщине, которая больше не пугала. Совсем. Какое значение имеют ее очки, перчатки, иглы и клизмы перед Черным Королем?..

Врезной замок в подвальной двери на удивление легко повернулся — ключ действительно подходил. Девочка обреченно вошла во тьму и даже захлопнула за собой дверь, привалившись к ней. Она уже поняла, что легче не видеть. Легче подчиняться и не видеть.

От порога ее потянули за ноги — ненавязчиво, но так, чтобы девочка сошла в темноту побыстрее и тут же оказался в сетях, которые скрутили ее и утянули в пустоту, где нет ни одного звука.

— Будешь спать со мной, — голос был очень мягким на этот раз. — До утра.

Дрожащая Анна судорожно вздохнула. Вновь спеленатая щупальцами, распространяющими гнилостный запах, она не понимала, что нужно чудовищу. Единственное, чего девочка страстно желала — чтобы кошмар прекратился, но тот оборачивался все новыми и новыми гранями. Спать. Что значит — спать?

Она никогда и никого не видел в своей постели, разве что нянюшку, но и та спала рядом, не претендуя на господскую кровать.

Стягиваемая все больше странной паутиной, Учинни с непониманием ждала дальнейшего.

— Теперь до утра ты будешь всегда со мной, — сказал голос, до конца спеленав девчонку и устраивая ее голову удобнее. По губам скользнуло мерзкое прикосновение, словно испрашивая разрешение пробраться внутрь. Анна не могла сопротивляться происходившему, ведь ее тело было лишено движения, так что и этой ночью несчастную ждал кошмар, только в этот раз нечто склонилось к ней само и поцеловало.

Девочка невольно дернулась в путах и сжала губы. Слезы градом катились по ее лицу. Анна знала, что они не помогут, но поделать ничего не могла — тихий плач не прекращался.

— Ты еще слаще, чем я думал, — дыхание было почти ледяным, путы же согревали и не отпускали от себя. — Почему же ты плачешь? Тебе не нравится быть со мной? Ты хочешь мне что-то отдать?

Безумная надежда сверкнула молнией, и всхлипывающий девочка пробормотала:

— Что угодно! Что угодно!

— У тебя пока ничего нет, кроме тебя самой, — второй поцелуй был настойчивее первого. Липкий чуть сладковатый вкус остался на коже. — Я возьму твоих родителей взамен на твое спокойствие на десять лет.

«Маму и папу?» — Анна машинально облизнула губы, и ее чуть не стошнило, настолько мерзким показался вкус. Даже не вкус, а понимание сказанного только что Черным Королем.

— Нет, пожалуйста, не нужно! — Учинни зарыдала еще сильнее. — Нет, не забирай!

Мысль о том, что ее родители попадут к чудовищу, и оно будет с ними делать то же самое, была невыносима.

— Значит, ты будешь моей. И не будешь больше рыдать и сопротивляться моему присутствию, — приказало существо. — Скажи, чтобы директор отдал тебе комнату на верхнем этаже, там мы будем встречаться чаще. Или тебя устроит подвал?

Анна активно захлюпала носом, пытаясь успокоиться, но все равно продолжала давиться слезами, которые все никак не могли закончиться.

— Как я могу сказать директору? Меня просто выпорют за это, — пробормотала в конце концов девочка. И действительно: директора Колаяни, очень сурового, жесткого, властного, боялись даже учителя, не то что ученики. Один стук привезенной мужчиной откуда-то с Востока палки красного дерева, такой же прямой и несгибаемой как он сам, вызывал ужас и желание сделаться как можно более незаметным. Тем более что наказывал директор за любые провинности, почитая телесные наказания наилучшим методом воспитания вверенных ему несносных отроков.

— Не откажет. Ты боишься боли? — щупальца сжали тело еще сильнее, доставляя неимоверное страдание. — Если тебя накажу я, то будет куда хуже. Ты скажешь, что хочешь жить без Леоно, одна. Иначе я выброшу эту девчонку из окна, чтобы она мне не мешала.

Щупальце обвилось вокруг ноги Анны и погладило ее. Нить натянулась и поволокла Учинни выше, к самому потолку, потому что в подвал заглянул сторож, который оставлял здесь метла.

Прижатая к холодному камню девочка хотела закричать, бессмысленно, на инстинктах, но щупальце вовремя заткнуло ее рот, и теперь Анна с ужасом ждала, что будет дальше. Она ведь не хотела ни кричать, ни звать никого, правда не хотела! Возглас сам вырвался изо рта!

А сторож, который уже собирался выйти, заглянул внутрь.

— Кто здесь? — спросил грозно. — А ну выходите… — мужчина постоял еще недолго, потом выругался на противных хулиганов, что вечно шалят, и закрыл дверь, обещая вернуться со светом.

Темная тварь тут же отпустила Учинни, поставив на пол.

— Завтра ты должна спать в своей новой комнате.

Девочка согласно всхлипнула и зайцем бросилась прочь. Она мчалась, не разбирая дороги, и чудом не врезалась ни в одну стену, а ведь подобное могло закончиться очередным походом к сестре Аманде!

ГЛАВА 5

Забравшись под одеяло, Анна всю ночь продрожала, с ужасом представляя грядущий разговор с директором, и нервный и больной сон сморил ее только под утро. Недовольно бурчащая Леоно с большим трудом растолкала подружку и заявила, что больше так делать не будет! Пусть Анна сама отдувается за опоздания! А Учинни слабо кивала в ответ, думая, что если она не сможет сейчас поговорить с директором, Леоно не станет. Вредной, едкой зазнайки, с которой она жила вот уже два года и к которой успела привязаться, несмотря на ее противный характер. Но понимание ничуть не помогало, так что, подходя к кабинету директора во время перерыва на обед, Анна чувствовала только как дрожат ноги и вспотели ладони. Постояв чуть-чуть перед логовом льва, хотя ко льву девочка вошла бы сейчас охотнее, Учинни превозмогла себя и постучала — робко и неуверенно.

Колаяни открыл дверь и сначала посмотрел в коридор, а потом опустил на Учинни взгляд, в котором читалось не то изумление неожиданному визиту, не то негодование, что его отвлекли от важных дел. То, что отец этой богатой нахалки входил в родительский совет, не значило, что для Анны будут поблажки в учебе. И наказывали, и поощряли ученицу школы святого Франциска с остальными наравне, разве до розог дошло всего пару раз, да и то потому, что девчонка ни разу не попалась на какой-нибудь крупной шалости. Но Колаяни не верил, что дети бывают без проказ, так что свел густые черные брови и спросил:

— Что вам угодно, сеньора Учинни? Почему вы не на обеде? — мужчина и не думал пока впускать ученицу в кабинет, слишком уж у подростков любопытный нос.

— Сеньор директор, — начала осипшим голосом девочка, — я… я прошу выделить мне отдельную комнату. Наверху, — она сглотнула комок в горле и продолжила говорить, сама не понимая, что именно произносит: — Я в последнее время стала часто болеть и мешаю этим Леоно учиться. Мне бы не хотелось, чтобы она пострадала от этого. Я… Я вас очень прошу, сеньор директор.

— Наверху совсем не сделан ремонт, к тому же, мне не нужны шалости. — Колаяни размышлял, почему-то глядя сквозь Анну и явно думая о своем. Он вспомнил, сколько средств выделил отец девчонки, потом задумался, а не пожалуется ли отпрыск, потом вообще решительно сложил руки на груди и постучал пальцами по предплечьям. — Только на месяц. Скоро Рождество. Вы будете там жить только до праздников, когда поедете к родителям.

Анна облегченно выдохнула, чувствуя себя почти счастливой от понимания, что ей нужно потерпеть всего месяц, а дальше — дальше домой! А там нянюшка, она защитит! Она расскажет, что нужно сделать, чтобы отвязаться от Черного Короля!

— Спасибо, сеньор директор! Я могу идти? — поинтересовалась повеселевшая ученица.

— Только если будете шалить… я доложу вашему отцу, — запоздало добавил директор, видя, как засуетилась Анна. Он никак не мог понять радости переселению наверх, где полнейший беспорядок и куда придется отослать служанку — отмыть комнату для привередливой девчонки.

Учинни кивнула и умчалась прочь. Всего месяц! Месяц!

Отсидев как на иголках все оставшиеся уроки, Анна метнулась к себе в комнату и в кратчайшие сроки перетащила все свои вещи на верхний этаж. Обескураженная Леоно сначала порывалась расспрашивать подругу, но та молчала, лишь бегала туда и обратно. И Леоно просто с недоумением наблюдала за происходящим. В конце концов, взяв тетради, Учинни остановилась на пороге комнаты и, повернувшись к подруге, тихо произнесла:

— Я теперь буду жить в другой комнате, — и, прижав к себе исписанные листы, побежала наверх. Ведь близилась ночь…

Здесь все было в запущенном состоянии, даже в коридоре кое-где виднелись прогнившие доски. Единственная дверь среди множества вела в новую обитель. Здесь служанка навела порядок и даже постелила постель. Спрашивать у директора, зачем селить отдельно маленькую Учинни никто не посмел бы, но девушка постаралась на славу, хорошо растопила камин, оставила новые свечи и даже завесила чистыми занавесками окно.

Анна пристроилась около камина и принялась ждать. Каждая минута ложилась тяжестью на плечи, стирая дневную эйфорию. Казалось, все за пределами комнаты скрипит и шепчет: «Он придет… он придет…»

Холод наваливался все сильнее, а девочка все ближе подвигалась к огню, надеясь пусть не защититься, но хотя бы согреться.

Но постепенно ее смаривал сон, да и пламя гасло слишком быстро для обычного, делаясь то совершенно белым, то абсолютно синим. А потом девочку потянуло вверх и резко скрутило нитями. Анна не могла видеть того, кто это сделал, зато его шевелящиеся тени, ползли по полу и стенам чуть ли не сгустками темноты.

— Хорошая муха, — существо стало стягивать с Учинни одежду. Вниз упало платье, чулки и туфли.

Анна вскрикнула и дернулась. Слишком быстро и неожиданно ее вырвало из сна, сразу навалившись кошмарами последних дней, которые на этот раз получили развитие. Непонимание и страх сковывали девочку железными объятиями сильнее мягких и сладко-противно пахнущих щупалец.

— Не надо каждый раз кричать, когда приближаюсь к тебе, — существо переместилось по потолку на кровать и уложило Учинни на себя, словно кокон, который так и должен спать. Мягкие щупальца гладили нежную кожу человека и словно пробовали на вкус. Иногда слишком настырно, оставляя сочащиеся липкие, приторно пахнущие следы.

Дрожащая девочка всхлипнула и обмякла. Она и до этого не думала сопротивляться, но тело опередило спящий разум, который теперь начал вступать в свои права и заставлял подчиняться. А в голове билось: «Месяц… Всего месяц…»

— Такая нежная, а внутри, наверняка, еще и вкусная, — существо осторожно переложило Анну на кровать и окружило тьмой, как единственной данностью. — Лежи смирно, — сказало тихо, а затем стало происходить что-то странное. Словно постепенно кровать погружалась во что-то шелковое, редко кожи касались шипы, а еще ото всюду лился тонкий аромат роз.

Анна старалась не дрожать, ведь любое движение приводило к более острым царапинам, но ей становилось все хуже, и нарастал страх задохнуться в этой невидимой пустоте, что постоянно оборачивалась все новыми и новыми неожиданностями, не сулившими ничего хорошего.

А потом чудовище успокоилось и удовлетворилось в полной мере созданной красотой. Оно нависало над Анной, не уходя до самого утра, наблюдая, как та изредка проваливается в дрему, и растворилось на заре, когда комнату осветили первые лучи солнца. Девочка лежала на кровати, а вокруг нее были, кажется, сотни уже увядающих роз.

Совершенно измученная Анна подняла голову и огляделась. Вяло пошевелившись, она протянула руку, чтобы коснуться ближайшего цветка. Тот тут же рассыпался прахом. «Так и должно быть», — вяло подумала девочка и вновь уронила голову на кровать. Вставать и тем более куда-то идти совершенно не хотелось, но Король велел не устраивать больше истерик на людях. И шатающаяся девочка все-таки поднялась и, вся измазавшись прахом, пока сползала с кровати, принялась одеваться. Ей было совершенно все равно, как она выглядит. Захватив тетради, Учинни поплелась на занятия.

Ученики косились на явившуюся Анну и разве что пальцем не тыкали, а учитель математики и вовсе отправили ту умыться и привести себя в норму. Всего месяц становился бесконечно длинным, и дальше все могло измениться… Ведь король следил, он постоянно следил за тем, куда идет Учинни. Его мертвецы и куклы были повсюду, и одна из них словно ждала в коридоре. Хорошенькая служанка протянула девочке мокрое полотенце.

Анна автоматически приняла его и начала обтирать лицо, со все большим недоумением вглядываясь в девушку. Она казалась какой-то серой как… как… как сестра Аманда… Девочка замерла на половине жеста, а потом медленно отняла полотенце от лица, начиная тонуть в странном понимании.

— Вы кто? — прошептала Анна, прижав к себе влажную, покрытую черными разводами тряпку.

— Служанка, — та говорила автоматически, да и движения ее тоже выглядели странно. — Принести еще воды, сеньора Учинни?

— А чья? — также шепотом поинтересовалась девочка, не отрывая взгляда от лица девушки.

Та недоуменно расширила глаза. Некоторое время переваривала вопрос, сделалась еще бледнее, слившись с мрачными стенами коридора, где кое-где под потолком остались следы от протекшего с крыши дождя.

— Служанка, — повторила она и закрыла рот.

Анна стояла, съежившись и смотря на нее. Холодно, мокро и одиноко. До такой степени, что в это не верилось. Не хотелось верить. Девочка молча протянула полотенце и побрела обратно в класс.

Там ее ждали уроки, наказания и непонимание, которое всегда получается, когда взрослые не догадываются, почему ученица перестает заниматься усердно. А вечерами до самого Рождества в одинокой комнате поджидало чудище, от которого пахло смертью.

Девочка даже немного привыкла к нему. Во всяком случае, она больше не кричала, когда ощущала внезапно обхватывавшие щупальца, жадными змеями скользящие по телу. Перестала сопротивляться избавлению от одежды, даже научилась сама заранее раздеваться и аккуратно складывать ее подальше — чтобы не бранили за вечно грязную одежду, испачканную непонятно чем. Даже наготы стесняться перестала, хотя всю свою жизнь почти не обнажала тела. Спала Анна всегда в длинных сорочках, даже мылись девочки в них — в школе Святого Франциска полагали оголение тела грехом, хотя охотно этим самым грехом заставляли заниматься учеников во время порки. Привыкла Учинни и к серым людям-куклам, появлявшиеся периодически в здании, хоть поначалу и удивлялась, почему никто не видит, что они ненастоящие.

Но Анна так и не смогла привыкнуть к ужасу, терзающему ее каждую ночь. Ужасу, что высасывал силы, превращал сон в жидкий кисель без стен и дна, о которые можно было бы опереться или оттолкнуться. Ужасу, что забирался сладко-противной липкостью в горло, лишая дыхания и разума. Ужасу, что превращал дни в плоские черно-белые картинки, в недолгие перерывы между ночами, когда приходил Он…

Но Он никогда не спрашивал разрешения и лишь все больше увлекался, когда гладил и обнимал Учинни, забирался щупальцами в рот, которые на весь день оставляли после сладковатый привкус на языке, да и сама Анна словно пропахла чудовищем, обитающим в потустороннем мире… Иной раз больше смерти, потому что нес ее за собой, касаясь вещей и превращая их в гниль. Так за ночь в комнате девочки покрывались плесенью фрукты, не съеденные накануне, а простыни приходилось менять чуть ли не каждый раз, но безропотные куклы не спрашивали почему и не ставили в упрек происходящее. Страшнее было, когда в холодные вечера Учинни видела тени над ученицами и кто-нибудь заболевал.

Поначалу девочка еще не понимала, что происходит, но первые два случая расставили все на свои места. Воспитанницы болели один за другим, вызывая беспокойство всех учителей, ведь никогда раньше не было таких странных эпидемий, а Анна боялась сказать хоть одно лишнее слово. Ведь сделать ничего нельзя, Черный Король уже доказал это несколько раз. Но все-таки однажды, за день до отъезда домой, Учинни осмелилась спросить: «Зачем?»

Темнота в кровати как-то сразу сгустилась и сделалась неласковой, почти колкой.

— Ты уезжаешь, — зарычала она. — От меня… Разве я должен тебя отпускать?

Анна задохнулась новым ужасом:

— Все болеют из-за меня?

— Если ты хочешь так считать, то да, — гадко засмеялся голос. — Но ведь тебе должно быть все равно, не так ли? Или ты очень сердобольная девочка?

И тут Учинни снова зарыдала — горько и безудержно. Она думала, что больше не способна так плакать, что Король вытянул из нее все силы, оставив самую малость, чтобы незадачливая ученица не умерла, но нет… Анна отворачивалась, пыталась свернуться в комочек, чтобы хоть как-то спрятаться, оградиться от злых слов, оказавшихся невыносимым бременем. Король будет убивать всех вокруг…

Девочка хотела сказать, что она уже отдала все, что у нее было — жизнь, что больше ничего не может отдать, так зачем же Король мучает других, но не могла. Рыдания скручивали горло судорогой и Анна задыхалась в страшных путах, которыми обернулось желание сказки.

Утешением ей было лишь молчание, в которое погрузилась тьма. Она не знала, как реагировать на слезы, которые относились к непонятным и странным людям, которые умирают каждый день сотнями и даже тысячами. Щупальце погладило по голове Учинни, пытаясь хоть как-то заставить ту не проливать соленую воду.

— Они не умрут. Они заболели. Все болеют.

Такое поведение чудовища было странным, и Анна, всхлипнув еще раз и вытерев нос рукой, тихо просила:

— Они болеют, потому что я уезжаю? — девочка продолжала на каждом слове судорожно втягивать в себя воздух, как бывает после изматывающих долгих слез, погружающих в еще большую безысходность.

— Я буду по тебе скучать, — задумчиво сказал голос. — Ты ведь скучаешь по родным. Я тоже умею теперь, — пауза снова стала долгой. — Я иначе не знаю, как выразить то, что происходит. Возможно, дождем?

Анна еще раз хлюпнула носом, но на этот раз недоуменно. Черный Король будет по ней скучать? Это не укладывалось в голове девчонки, пусть и воспитанной на страшных деревенских сказках. Чудовища не умеют скучать.

Учинни вытерла слезы и осторожно повернулась на спину, вглядываясь в уже привычную непроглядную чернь перед глазами.

— Ты… Тебе не с кем играть?

— Только с тобой, — поглаживание было нежным и даже робким. — Ты ведь захотела этого сама, а теперь ты меня боишься и ненавидишь. Я принес тебе подарок перед отъездом.

Темнота поплыла, удлиняясь, и поставила на живот маленькую старинную шкатулку, щелкнула замком. Тихая музыка сразу нарушила тишину комнаты, где все пропахло смертью и разложением. Точеная статуэтка выскользнула из недр и распахнула два крыла бабочки.

Анна завороженно смотрела на механическую игрушку, слушала простенькую дребезжащую мелодию, а в душу опять возвращалась сказка. Только такой, какой она и должна была быть изначально, такую, как рассказывала нянюшка, а девочка из-за своего возраста и не знавшая лишений жизни просто не понимала. Ужас никуда не ушел, но он будто наполнился иным смыслом.

Учинни осторожно взяла в руки шкатулку и вгляделась в мертвую и одновременно живую бабочку. Как живые куклы, что теперь прислуживали ей вместо обычных людей.

Девочка хотела спросить, что будет, если она не вернется, но поняла, что лучше этого не знать. Нельзя задавать вопросы, на которые не хочешь знать ответ. Нельзя звать то, о чем не имеешь представления. Нельзя желать сказки, когда не знаешь, чем она закончится…

Анна прижала к себе шкатулку и прошептала:

— Спасибо, — потом, помолчав, продолжила, чувствуя тяжесть и холод игрушки. — Отпусти моих друзей. Я вернусь. Я обещаю.

— Отпущу, когда ты вернешься, — пообещала тьма. — Но каждый день задержки я буду забирать их жизни, так что ты вернешься ко мне обязательно, ведь так, — нечто тяжелое придавило Анну, и поцеловало мягкие губы, словно пытаясь отнять дыхание и заворожить неведомыми образами, в которых в лунном сиянии за окном шевелились тени деревьев, обсыпанных серебром рождественского снега. — Я буду очень ждать момента, когда ты вновь придешь ко мне в объятия.

Девочка сглотнула, ожидая продолжения обычного кошмара:

— Хорошо…

— А теперь я хотел бы чуть больше ласки в последнюю ночь перед отъездом, — тьма кутала Учинни в ласковые сети, гладила и продолжала целовать, раскрывая рот и скользя внутрь холодным сладковатым отростком.

ГЛАВА 6

Анна покорно открывала губы, позволяя чудовищу делать все, что тому заблагорассудится, но что-то изменилось в ней, надломилось. Пропала безумная надежда, что уже не горела, а тлела неяркими углями. Вместо нее появилась странная обреченность и покорность, но не та, что возникает у сломанного обстоятельствами человека. Как разлом, рассекающий жизнь надвое, раздирающий душу, чтобы убить или раскрыть новые грани.

За последние полчаса Анна шагнула из детства, в котором всегда можно спрятаться за нянюшкину юбку, во взрослую жизнь.

Только понимала она это еще не полно. И до самого утра в объятиях тьмы лишь покорялась холодному сквозняку, а не реальному существу, что растает и исчезнет с моментом приезда в дом. Туда, где родители встречают любимую ученицу нарядной елкой и украшенным прянично домом.

Все в этот раз было слишком ярко после школы святого Франциска. Все слишком долго ждали, когда любимая девочка окажется на пороге богатого дома. Даже суровый отец прослезился, едва Анна спустилась по ступенькам кареты у ступеней.

— Ты так подросла, — сказал она, раскрывая объятия.

— А как вытянулась, — матушка в белой шубке всплеснула руками.

А Анна натянуто и бледно улыбалась родителям, не веря, что она оказалась вдали от кошмара. Несколько дней, проведенных в карете и на постоялых дворах, позволили ей немного выспаться, но мир все равно виделся черно-белым и ненастоящим. Даже так любимая с детства елка, украшенная конфетами, завернутыми в золотую фольгу, сладкими разноцветными крючочками-сосалками, засахаренными яблоками и удивительными стеклянными шарами, которые появились совсем недавно. Они привозились из Саксонии и стоили безумных денег. Даже эта красота не радовала девочку, и она была рада, что приехала под вечер. С трудом высидев праздничный ужин и сославшись на усталость, Анна поскорее отправилась к себе в комнату.

Облачившись в новенькую ночную рубаху, украшенную белопенными кружевами и наверняка купленную матушкой, обожавшей такие украшения, девочка забралась в постель. Наличие одежды уже доставляло неудобства, и Учинни невольно ожидала появления Короля, но в камине мирно трещали дрова, выстреливая золотистыми искрами, а в комнату осторожно протиснулась Лусиана, неся поднос со стаканом молока и вкусными печеньями с орешками.

— Нянюшка, а как спастись от Черного Короля? — осторожно спросила Анна, принимая их рук пожилой женщины лакомство и невольно думая, что она за последние полгода еще больше постарела и погрузнела. Будто кто из нее вытащил стержень, что раньше позволял без проблем управляться со своевольными отпрысками Учинни.

— Какого короля? — женщина не совсем поняла вопроса, зато довольно улыбалась, видя, как повзрослела ее лучезарная девочка. — Это же сказки, — добавила она скоро, усаживаясь на постель и ставя поднос на столик. — Лучше расскажите, как вы учились и что нового узнали? Отец обещал завтра дать настоящий бал и позвать вашего жениха. Вы впервые с ним увидитесь. Он очарователен. Поверьте, этот союз будет настоящей радостью для ваших родителей.

Анна побледнела и изо всех сил сжала пальцами стакан. Сказки…

— Он мне подарил шкатулку, — девочка понимала, что говорить этого не следовало, но она так устала за эти месяцы одиночества и страха, что хотелось хоть с кем-нибудь поговорить. Ну, хоть с кем-нибудь!

— Шкатулку? — макнувшая в молоко печенье Лусиана немного замедлилась и взглянула на Учинни круглыми глазами. — Ваша подруга Леоно? — переспросила она, словно не веря, что слышит то, что слышит. Старые сказки не следовало читать детям, порой они воспринимали их за правду и если глава семейства узнает… — Анна, Король не мог подарить тебе шкатулку, потому что его не существует.

Девочка упрямо покачала головой:

— Нет, Король. Если не веришь, посмотри в вещах, — она кивнула на баул с одеждой, на самом верху которого лежала бережно завернутая в новую рубашку шкатулка.

Лусиана отложила печенье на край тарелки, и то медленно стало стекать и капать сладкой жижицей на поднос, делаясь половинчатым и похожим на луну. Женщина грузно поднялась и направилась к вещам Анны, которые следовало почистить и как следует постирать, заменить новыми — их отправят в школу, — вытащила завернутую вещицу и распаковала.

Драгоценная шкатулка была сделана из пластин серебра и золота, покрыта замысловатым рисунком и выглядела очень дорогой.

— Кто тебе это дал? — недоумение Лусианы сменилось легким ужасом, так как среди цветов на поверхности виднелись скелеты. — Какой ужас!

— Это он дал. Король, — Анна сидела в кровати, натянув до пояса теплое, тяжелое одеяло, по спине гуляли сквозняки. Она неотрывно смотрела на нянюшку. — А сбоку есть кнопочка. Если нажать, появляется бабочка. И музыка играет.

Лусиана нажала на боковину, выпуская наружу волшебство. Тонкая фигурка оказалась действительно бабочкой, и от ее крыльев по комнате распространялся дивный свет.

— Какой дорогой подарок, — выдохнула нянюшка, плюхаясь вновь рядом на кровать. Она не могла поверить, что Анна говорит правду и верила в то же время ей до конца. — Не говори отцу о том, что ты привез, — вдруг закачала головой. — Он ни за что не поверит, что это подарок какого-то короля.

— Почему? — совершенно по-детски спросила Учинни, наблюдая за бабочкой и слушая гипнотическую тренькающую мелодию. Странно, но вместо того, чтобы запрятать шкатулку, она каждый вечер доставала ее и долго сидела, наблюдая за механической игрушкой.

— Она очень дорогая, Анна. Она стоит кучу денег, — Лусиана обескураженно держала игрушку в ладони и боялась даже подумать, что если рассказ девочки — правда. — Какой он — Король? — спросила глухо.

— Я не знаю, — простодушно ответила девочка. — Он приходит ночами… — дальше она продолжить не смогла — слишком стыдно было рассказывать о подобном. — Мне страшно. Он сказал, что если не вернусь, он убьет моих товарищей.

Лусиана сглотнула страх. Прозвучавшее выглядело ужасно. Если это убийца? Если это человек, который запугивает Анну?

— Он тебя трогает? — поинтересовалась осторожно, как настоящая женщина.

Девочка поежилась и зябко потерла плечи руками. Почему-то становилось холодно, как… как перед появлением чудовища. Она в панике огляделась вокруг, погружаясь в знакомый страх.

— Нянюшка, я пошутила, нет никакого Короля, — Анна постаралась улыбнуться, но вышло совсем скверно, больше похоже на гримасу боли. Девочка потянулась к подарку — забрать его. — Правда, нет.

— Тогда откуда эта шкатулка? Ты ее украла, милая? — нянюшка начала нервничать. Если ребенок взял шкатулку у кого-то в школе, то обязательно поднимется скандал. — Ее нужно вернуть… Поставить на место.

— Я ее верну, — согласно кивнула Анна, сжимая в руках страшный подарок. — Вернусь в школу и верну. Нянюшка, пора спать, — девочка чуть не взмолилась, опасаясь, что Король может вот-вот появиться.

Женщина вздохнула.

— Я не скажу вашему отцу, но вы больше никогда не должны брать чужих вещей и придумывать такие истории, — нянюшка погладила девочку по голове и ушла с неспокойным сердцем. Анна взяла без спроса. Непостижимо. Как дурно влияют на нее нравы этой школы. Она даже сочинила себе оправдание. Лусиану даже передернуло, пока она семенила по коридору к залу, где требовалось уложить как следует подарки перед приездом гостей.

Завтра веселая детвора и родители скрасят произошедший разговор, да и Учинни не следует портить праздник. Она заслужила небольшой радости.

Девочка же судорожно укуталась в одеяло, стараясь согреться. Шкатулку она так и не убрала, только запрятала под подушку. Хотелось, чтобы она находилась рядом.

А по утру пришла служанка и разбудила Анну, чтобы одеть к праздничной встрече гостей. Она так тщательно умывала, расчесывала и укладывала волосы, так старалась, чтобы Учинни выглядела с иголочки, что когда та спустился в гостиную, то напоминала настоящего маленькую принцессу.

Анна вынужденно улыбалась и старалась вести себя, как полагается, — вежливо кланяться, здороваться, не махать руками, скромно стоять в стороне, со страхом ожидая появления жениха, о которой вчера проговорилась нянюшка.

Тот заявился чуть ли не последним, держась за руку гувернантки. Впереди, конечно, шествовали супруги известного рода, аристократы, которые прибыли полюбопытствовать на дом нуворишей и будущих родственников. Высокая статная мать и грузный мужчина, поманили прелестное создание с кудряшками.

Мальчик поклонился и густо покраснел, глядя на Анну большими синими глазами.

Анна растерянно посмотрела на будущего жениха, ответно поклонилась и застыла, не зная, что же делать. С мальчиками вообще непонятно что делать, а уж когда они обретают странные названия и тебе говорят, что вот это твой будущий муж, то наступает полная растерянность.

— Познакомься, — отец подтолкнул наследницу вперед. — Это Верон.

Мальчик прикусил нижнюю губу и неуверенно шагнул навстречу к Анне.

— Это тебе, — он покосился на слугу, который нес большую коробку. — Папа сказал, что тебе может понравиться.

Анна неуверенно улыбнулась, принимая коробку и благодаря таким образом Верона и его родителей. Она вспомнила вдруг о другом подарке, что так и остался лежать под подушкой в комнате, и заволновалась, не возьмет ли кто его. Страх казался беспочвенным, в господские покои могут войти только проверенные слуги, но все равно Анне стало не по себе, и она начала искать возможность удалиться к себе, даже не подумав, что должна сделать ответный подарок своему будущему супругу.

— Папенька, можно я поднимусь к себе? — в голосе девочки слышалась мольба. — Я оставлю там коробку и тут же спущусь вниз!

Верон удивленно распахнул глаза еще шире, но его непосредственность выдала эмоции с головой.

— Можно я пойду с тобой? — довольно смело спросил мальчик и вновь вопросительно прикусил губу. Среди взрослых и ему было не очень уютно.

Анна растерянно посмотрела на мальчишку. Мало того, что только что познакомились, так уже напрашивается! Ну и что с ним делать?

Учинни перевела взгляд на отца, не зная, что ответить гостю.

— Идите-идите, — тот улыбнулся. Верон оказался очень смелым. И красивым невероятно. Когда с него сняли пальто и шляпу, то мальчик открылся взглядам гостей прелестным ангелом с черными волосами и белой аристократической кожей. Его костюм — ярко-красный, с белыми кружевами — вызвал всплеск ладоней нянюшки Анны, наблюдавшей за гостями у дверей в залу.

Анне только и оставалось, что вздохнуть и пригласить гостя пойти вместе с ней, надеясь, что он не окажется надоедливым прилипалой. Каторжно бредя по лестнице, Учинни размышляла, что ей с «женихом» делать в комнате. Книжки показывать?

Однако войдя в жарко натопленную спальню, залитую ярким зимним солнцем, Анна первым делом решила распаковать подарок, который и водрузила на стол около камина и принялась развязывать многочисленные яркие ленты.

Верон стоял на пороге и не спешил двинуться дальше, только поднял глаза вверх, к потолку, изучая лепнину. Он мялся так нерешительно, как будто не имел вовсе права заходить к Анне.

— Можно? — наконец робко спросил. — Ты, наверное, не хочешь, чтобы я тут был.

Девочка вздохнула и искоса глянула на гостя. Делать нечего, нужно же показать себя хорошей хозяйкой дома, раз отец приказал его взять с собой.

— Проходи. Садись, — Анна кивнула на кресло и содрала, наконец, обертку с коробки. С интересом запустив в нее руки, девочка извлекла на свет божий большую деревянную куклу с огромным ртом, искусно раскрашенную и одетую под щеголеватого гусара — в настоящий камзол, панталоны и даже со шляпой, только сапоги деревянные. Щелкунчик…

Учинни держала в руках тяжелую куклу, а в голове оживала еще одна сказка, некогда рассказанная нянюшкой — на этот раз про Мышиного короля. И от этого становилось все неуютнее, до слабости в теле и дрожи в коленках. А что если и эта сказка — правда?

Девочка поставила игрушку на стол и опустилась во второе кресло — переждать слабость. Зажав ладони между коленей, Анна всем телом чувствовала нарастающую звенящую пустоту, несущую что-то ужасное. Она даже не слышала, что говорил Верон, как вдруг дверь в коридор распахнулась, и в комнате появилась нянюшка со своим неизменным подносом с печеньями и молоком. Гнетущее наваждение тут же исчезло, и Учинни облегченно выдохнула, чувствуя, что вся уже вспотела в это неудобном бархатном платье и узких туфлях.

— Какая замечательная кукла! — воскликнула пожилая женщина, поставив на стол поднос и принявшись с кряхтением убирать с пола разбросанную ее любимицей бумагу. — Дорогая какая. Вон, даже паричок есть.

С некоторым трудом распрямившись и держась рукой за поясницу, Лусиана по-доброму посмотрела на птенчиков и спросила:

— Детки, может, вам орешков принести? Заодно и поколоть их попробуете.

Анна обрадованно кивнула — ну хоть чем-то можно будет заняться. И вновь уставилась на куклу, не зная о чем говорить с гостем.

Понятливый Верон оказался куда умнее, чем предполагала Учинни. Пока та говорила, мальчик слишком завороженно разглядывал Анну, и все больше читал в ее взгляде не радость, а какую-то обреченность.

У Учини был бледный и недовольный вид, и хотя о девочке говорили только хорошее, на поверку оказалось, что она забитый и домашний подросток.

Сам Верон любил лазить по деревьям, часто проводил время на старой башне в родовом замке и со старым мастером научился ремонтировать часы, так что считал — ему никак не подходит в жены подобная недотрога.

— Не надо орешков, мы так… — мальчик сказал это слишком поспешно, когда нянюшка уже собралась уходить, сложил руки на коленях, все больше хмурясь.

Анна тоже нахмурилась и отозвалась:

— Ну не надо, так не надо.

— Хорошо, птенчики, — и нянюшка удалилась на кухню, думая, что хорошо бы детям еще и еды принести чуть позже. До ужина вон как далеко.

Когда за женщиной захлопнулась дверь, Учинни почувствовала себя чуть обреченно — понимание, что же делать с мальчишкой, так и не появилось. Покосившись на гостя, Анна спросила:

— Ты где-нибудь учишься? — все же надо о чем-то разговаривать, сидеть молча вообще тоскливо.

— Да, у меня несколько учителей, — мальчик после ухода женщины сразу поднялся и зажег побольше света, взяв одну из свечей и наполнив комнату Учинни почти мистической праздничностью. — Говорят, ты очень хорошая ученица. Тебя хвалят за прилежность, — несколько шажков, и Верон оказался около Анны. — А что ты прячешь? — спросил он тихонечко.

Учинни, заглядевшись на отражение свечей в зеркальных шарах на маленькой елке, установленной родителями в его спальне, почти вздрогнула от неожиданности — откуда он узнал?!

— Ничего не прячу, — ответила девочка с подозрением.

— Девчонки всегда прячут, — Верон явно не верил и приподнял одну бровь. — Совсем никаких секретов? — изумленно переспросил он. — Даже клада? Даже малюсенькой тайны?

— А мальчишки всегда такие любопытные? — поинтересовалась в ответ Анна, испытав облегчение от такой простой отгадки. — Вот у тебя, например, есть тайны?

Верон кивнул.

— Только родителям не рассказываю. Взрослые не верят. У нас нора рядом с замком. Она под землю ведет. Там пропадают люди…

— Правда? — Анна вновь почувствовала холодок, словно намекали про сказки о Черном Короле. — А часто? И почему?

— Говорят, там когда-то были шахты. Ну, я точно не знаю, что именно, но мальчишки осенью полезли, и трое не вернулось. У нас их две недели искали… — Верон помолчал, теребя рукав курточки, и с мольбой посмотрел на девочку. — Меняемся секретами? А то так нечестно.

— Какой же это секрет, — с превосходством усмехнулась Анна. — Упали в шахты и все. Чего секретного-то? Расскажи настоящий, я тебе тоже свой расскажу, — давая столь опрометчивое обещание, она и не надеялась, что мальчишка сможет сказать что-то путное.

А тот стал кусать губы. Делиться тайнами с тонкой и слишком ухоженной невестой и не слишком-то хотелось. Еще побежит жаловаться на страшилки. Но ладно, сама напросилась.

ГЛАВА 7

— Я ходил в пещеры, — Верон свел брови и посмотрел на Анну так, что если она хоть слово вякнет, сразу получит по шее. — И видел колодцы. Я был с мальчишками там. Мы заблудились, а потом двух моих друзей утащили… и мы убегали… и заблудились.

Анна молчала и понимала, что рассказанное — правда и присутствие темного ветра в комнате ощущалось все сильнее. Она сжала сильнее губы и переплела пальцы, сложив руки на коленях.

— А кто утащил? — поинтересовалась шепотом.

— Теперь твоя очередь, — насупленный Верон кивнул, ожидая взаимности, и тоже сцепил пальцы. — Иначе дальше не расскажу. Отец меня и так лечил полгода.

Учинни сидела какое-то время без движения, как лишившаяся завода кукла, потом все-таки решилась. Пройдя к кровати, она вытащила из-под подушки шкатулку и осторожно водрузила на стол. Все равно ее уже нянюшка видела, а Король второй раз уже не рассердится.

— Смотри, — девочка нажала на кнопку, запуская механизм. Шкатулка раскрылась, и из нее тут же появилась бабочка, ставшая еще более красивой, и затренькала мелодия.

Верон с любопытством приблизился и долго рассматривал драгоценный подарок, а потом, когда бабочка закрыла крылья и крышка захлопнулась, взглянул на Анну с ожиданием, словно не понимал…

— Я ее нашла в заброшенном склепе около школы, — негромко проговорила девочка, оперевшись подбородком о ладони. Рассказывать всей правды мальчишке она не собиралась. — Там есть заброшенное кладбище, куда запрещают ходить. А я хожу.

Анне очень хотелось взять в руки шкатулку, прикоснуться к ней, к резному узору, погладить цветы и человечков, ощутить ее тяжесть, но она не смела — будто бы кто-то мешал сделать это сейчас.

— Рассказывай дальше, — девочка повернула голову, рассматривая гостя.

Синие, почти сапфировые Верона слишком внимательно всматривались в Учинни. На бледном личике, появился болезненный румянец.

— Я слишком испугался и побежал не в ту сторону и отбился от группы. Я не знал, что Арчи и Сэмми не вернутся. У меня даже света не было… И потом я упал в колодец. Там глубокие и страшные колодцы. Мне повезло не разбиться, только ногу подвернул.

— Больно было? — поинтересоваласб Анна, вспомнив свои мытарства в школе и пожалев мальчишку.

— Страшно. Про боль я забыл совсем. В темноте очень страшно, — Верон уселся рядом и коробочки даже не коснулся. — Я кричал и звал на помощь. Надеялся, что мальчишки услышат. Боялся наказания за шалости…

Теперь Анна понимала, что значит «страшно» и сочувствовала мальчишке все душой. Даже хотелось сесть к нему поближе.

— Потом тебя спасли?

— Не сразу. Папа говорит, что у меня были видения, а врач… он уверил меня, что мне все показалось. Но там кто-то был. Очень холодный. И он со мной говорил. — Верон передернул плечами. — Я не сумасшедший.

— О чем он с тобой говорил? — взволнованно спросила Анна, уверенная, что это точно был Черный Король!

— Голос был такой, словно… кто-то умер. Я не могу объяснить точнее. Он обещал мне, что сделает мою жизнь вечной. — Верон сжал пальцы сильнее. — А еще там жутко пахло… Я там два дня, как оказалось, провел… Папа сказал, что это грязь, но я же знаю, что в колодце были разложившееся мертвецы… — на последнем слове мальчик закашлял. — Я думаю, что в нашем городе кто-то специально его кормит и скидывает туда людей.

Анна слушала, открыв рот, откровения мальчика, и внутри все холодело узнаванием. Получается, Король и здесь живет? И сюда будет приходить?

Девочка судорожно зажала ладони между коленями, пытаясь придумать хоть какой-нибудь вопрос и не выдать себя при этом. Нет, нельзя Верону говорить про Короля. Про то, что он приходит каждую ночь, мучая страхами и невозможностями.

— А что ты должен сделать, чтобы жить вечно?

— Я не хочу жить вечно. Он говорил, что обречет меня на страдание, если я не поддамся, — Верон вскочил и нервно заходил по комнате. — Он хотел украсть мою душу… Иначе и быть не может… И если он выйдет из пещер наружу, если ему перестанут приносить жертвы, что будет с нашим городом?

В голове Анны вертелось слишком много мыслей, и все они казались слишком расплывчатыми, чтобы четко понять происходящее.

— Он будет тогда забирать сам, — обреченно произнесла девочка. — Ему же это ничего не стоит.

— Мне кажется, что по ночам он может выходить. И… теперь расскажи про шкатулку. Как ты ее нашел? — Верон сжимал и разжимал пальцы, поглядывая на дверь. Он не хотел участвовать в празднике и внезапно вспомнил, как их слуга провалился недавно под лед, когда вытаскивал карету из ямы. — Он мстит мне. Я не знаю за что…

— Может, потому что ты не согласился? — спросила Анна в попытке отвертеться от рассказа.

— Может, потому что ты не знаешь почему, — передразнил Верон. — Ты никогда не сидела в яме с чудовищем…

Учинни снова сжала губы и отвернулась. В яме она не сидела, только в склепе. И почти четыре месяца в комнате… Ей внезапно стало холодно и одиноко, и появилась горькая мысль, что может быть лучше умереть.

— Я спрошу у него, — глухо пообещала Анна.

Верон, ходивший по комнате, остановился. Мальчик открыл рот, чтобы спросить, как спросит, когда дверь открылась, и в комнату вошел отец Анны, одетый парадно и очень богато.

— Вы уже подружились? Какая великолепная кукла, милый Верон. Надеюсь, подарок моей дочери вам тоже понравится. Я как раз за тем, чтобы вы оба спустились в столовую и порадовали нас перед ужином стихами или чем-то особенным. Идемте же.

Анна со вздохом поднялась из-за стола и последовала за отцом, твердо понимая, что ей никуда не деться от Короля. Он живет везде, даже рядом с домом, который девочка считала спокойным прибежищем.

В этот вечер им ни разу не удалось вновь поговорить с Вероном. Тому вручили огромную коробку, в которой оказалось очень дорогое украшение, потом дети читали стихи в честь Рождества, а родители хлопали им в ладоши. Потом состоялся праздничный ужин и фейерверк на улице, и лишь поздней ночью Учинни отправили спать, строго наказав хорошенько выспаться перед завтрашними катаниями на коньках по озеру, которое достаточно замерзло.

И когда ушла нянюшка, поцеловав на ночь, Анна вытащила шкатулку, взбила подушку и, прислонив ее к изголовью кровати, чтобы опираться, поставила на колени драгоценность. В комнате горела лишь одна свеча, совершенно не добавляя света в зимнюю темноту. Лишь отблеск в зеркале давал надежду на то, что наступит утро.

Девочка дрожащими пальцами нажала на кнопку и принялась ждать.

В тишине спальни каждый звук врезался и пытал. Но когда смолкли последние шаги в коридорах и гости улеглись спать, когда дрожащий свет полыхнул последний раз и угас, Учинни потянуло в темноту… словно ее подхватило что-то с кровати, стягивая прочь рубашку и утаскивая высоко под потолок.

— Соскучился по тебе, — шепот лился приторным вожделением на ухо, проходил холодом, оплетал живот кольцами и пеленал ноги в кокон.

Девочка всхлипнула и затихла, позволяя Королю обнимать себя и думая, что оказалась права. Но зачем же тогда он делал больными других детей в школе?

— Почему ты раньше не приходил? — Анна дрожала от холода и чувствовала ставшую привычной невозможность движения.

— Надеялся, что ты соскучишься и позовешь, — притворно ласково сообщил паук, что заворачивал жертву в паутину, чтобы держать здесь, в темноте до самого рассвета. Ледяное дыхание оставляло на тонкой коже зеленоватые пятна, что сойдут при первых лучах солнца. Поцелуй замораживал и делал плоть нечувствительной. Король мрачных и глубоких могил не давал жертве говорить, и уже вскоре завладел ее дрожью и страхами безраздельно. Влажное щупальце приоткрыло губы и проникло в рот.

Анна покорно выполняла требуемое, лишь бы не сердить короля, а в голове стучало, что совсем скука заставила его позвать, а страх — страх неизвестности и ожидания.

Непонятно сколько это длилось, но удовлетворившись покорностью Учинни, ее мучитель устроил девочку в объятиях и продержал так до утра, чтобы потом переместить в кровать и раствориться при первых же признаках жизни за дверьми.

— Отпросись в школу раньше. Мне мало, — сказал голос раздраженно. — Или я убью твою подругу Леоно.

Девочка уткнулась лицом в подушку и пролежала так до прихода матушки Лусианы, принесшей любимую кашу с изюмом. Вяло завтракая, Анна слушала ее беспокойства о своем бледном виде и пыталась уверить, что все в порядке. Более того, даже на каток пришла, около которого, как и в прошлом году, построили высокую снежную гору и установили столбы с лентами для хороводов с беготней и визгами. Развлекайся — не хочу. И девочка честно пыталась изображать веселье, но очень скоро не выдержала и спряталась за кусты, росшие на берегу, чтобы посидеть там в одиночестве.

Катания же шли своим путем. И заснеженная горка уже вскоре была захвачена ребятней и взрослыми, которые предпочли великое валяние чинному катанию на коньках, лишь родители Верона да и сам он — в синем пальто с черным мехом и забавной вышитой шапочке — катался очень долго, все посматривая на берег, где исчезла невеста.

А потом мальчик без труда нашел Анну в полном одиночестве и, остановившись в некотором отдалении от кустов, постоянно оглядываясь, не идет ли кто, сказал:

— Вчера ты сказала, что видела то существо… Это правда? Это он тебе шкатулку подарил?

— Он, — кивнула головой Учинни, продолжая смотреть в сугроб. Прошедшая ночь поменяла отношение девочки к Верону, и теперь она совершенно не боялась говорить правду.

Мальчик молчал. Он опустил голову и ковырял мысом ботинка снег.

— Он из-за тебя на меня напал… Он не хочет, чтобы мы поженились?

— Что? — удивилась Анна. — Нет, конечно.

А про себя подумала, что все мальчишки глупые.

— Я думаю, ему все равно, лишь бы… — и прикусила язык, чтобы не сболтнуть лишнего. Вздохнув, Учинни продолжила: — Да и к тому же папенька только недавно договорился о свадьбе.

— Лишь бы тебя помучить? — нахмурился сильнее Верон. А потом добавил: — Я его сам убью, когда подрасту. И тебя не отдам.

— Что? — опять удивилась Анна, уставившись на него. Вот же ж глупый! — Верон, не говори так, его не убьешь. Он… — девочка запнулась, подбирая слова. — Как можно убить того, кого нет? Кто может сделать так, что ты не двинешься? Кто наказывает болезнями? Никак, — Учинни уткнулась подбородком в колени, уставившись куда-то вдаль.

Верон скорчил недовольную гримасу. Он вдруг узнал об Анне больше, чем даже родители и был полон решимости.

— Взрослые не поверят, но я же верю, — мальчик шмыгнул носом. — И я хочу, чтобы он больше никогда не поднимался наверх.

Девочка скептически глянула на выискавшегося спасителя:

— Ну и как ты собираешься это сделать?

Верон напряженно думал. Он понимал, что бороться с жутью под землей невозможно. Пытался припомнить, что способно остановить увядание и не находил средства.

— Не знаю, — признался честно. — Он всегда к тебе ходит? Что он от тебя хочет?

— Не знаю, — вздохнула искренне Анна. — Просто приходит и все. Каждую ночь.

Она еще раз вздохнула, припоминая подробности произошедшего ночью, хотя очень не хотелось делать этого.

— Елка не сгнила, — пробормотала вдруг девочка. — Странно.

Она настолько привыкла, что вокруг наутро разложение и тлен, что сейчас даже воспряла духом. Действительно странно.

— А обычно все сгнивает? И увядает… — мальчик подошел и опустился на колени, не задумываясь, что испачкается снегом. — Ты не должна ему сдаваться. Если ты сдашься, то будешь и не мертвой, и не живой…

Верон оглянулся на пруд и вздрогнул, а потом указал Анне на темную трещину, ползущую по белому льду. Никто словно ее не замечал.

У девочки перехватило дух, она вскочила с места и помчалась к пруду, размахивая руками.

— Все на берег! На берег! Там трещина!

Но сквозь шум катающихся с горки никто не слышал. Смех и крики заглушали зов, и даже махание руками не помогало. Верон тоже бросился к кромке озера и кубарем покатился вниз. Он привлекал внимание родителей Учинни и своих, и те заметили суету на берегу и даже помчались, рассекая лед, когда тот окончательно треснул.

Все происходило как в дурном сне — трещина все постепенно увеличивалась, по озеру и берегу судорожно с криками метались люди, но замершая Анна не слышала этого. Она будто оглохла — звуки доносились как через подушку, а движения людей казались медленными, неуклюжими, неживыми.

И когда лед под взрослыми проломился, девочка только и смогла выговорить:

— Нет…

Короткий кивок головой, и вот Верон уже обнял Учини, и та зарыдала в его плечо. Она боялась. Она понятия не имела, что будет дальше. И боялась будущего, как никогда.

Конечно, праздник был свернут. Конечно, слуги пытались вытащить тела, а нянюшка мерила шагами вечером гостиную, где сидели двое детей, притихшие, как мыши. Потом явился поверенные по делам из города. И взрослые что-то обсуждали в кабинете.

Лусиана же, видя, как нуждаются ребятишки в отдыхе, отвела их наверх и заставила выпить по стакану молока, а потом устроила на диванах в своей комнате, чтобы не оставлять ночью и растопила пожарче камин.

— Спите, — сказала строго, садясь за вязание и начиная стучать спицами, которые приносили успокоение однотонным трудом.

Анна постаралась уснуть, но лишь лежала и смотрела на огонь, поглядывая иногда на Верона. Нельзя, конечно, в таком возрасте ночевать вместе, уже взрослые, но тут нянюшка, значит, можно. Через какое-то время монотонный стук спиц начал навевать дрему, которая иногда прерывалась красными всполохами огня, но вскоре девочка все-таки уснула.

А когда настало утро, то первое, что почувствовала — это аромат принесенного густого какао и ароматных булочек.

— Дети, я принесла вам позавтракать, — голос Лусианы звучал выверено и спокойно, хотя она уже знала, что тела не найдены, а Верон, лишившийся родителей, останется жить в доме Учинни до свадьбы, и те станут поверенными в делах.

ГЛАВА 8

…Прошли годы.

Комната как обычно встретила Анну ярким светом, лившимся сквозь довольно большие окна, и безупречным порядком. Девушка присела на кровать и довольно тоскливо оглянулась по сторонам. Ничего не меняется в привычках отца — опять заменили столик на судя по всему недавно купленный с только что придуманной инкрустацией из деревянных брусочков, новое же богато вышитое покрывало, новый ковер на полу, новомодные светильники с какими-то подвесками… Чем дальше, тем больше старший Учини выпячивал свое богатство, кичился им настолько, что Анне становилось порой даже неловко.

Слуги внесли багаж в комнату, и девушка направилась к двери, дабы запереть ее и переодеться.

Но побыть ей одной по приезде не дал робкий стук в дверь. Юношеский голос мог принадлежать только одному человеку, вернее, жениху, который за это время сильно подрос и сейчас выглядел не тем бледным ребенком со странностями, а очень милым и очаровательным.

— Анна, это я… — Верон говорил довольно приглушенно. — Как отдохнешь, приходи… Можем прокатиться на лошадях или поедем в город.

Анна, не раздумывая, распахнула дверь и улыбнулась Верону. Поездка, конечно, сказалась на девушке, но, в конце концов, — она не старая занудная сеньора, чтобы отказать жениху в такой замечательной просьбе.

— Я готова, — Учинни улыбалась, думая, что ей повезло — мало того, что жених родовит, так еще и красив. Она еще в прошлый приезд испытывала желание поцеловать где-нибудь в укромном уголке Верона.

— Так скоро? — бровки взлетели вверх, юноша улыбнулся. За несколько лет после трагической кончины родителей они сильно подружились и писали письма друг другу каждую неделю, но о первых, которые были полны странных намеков про короля, ни разу больше не разговаривали.

Не то, чтобы Верон забыл, но ему всегда казалось, что стоит заговорить о жуткой тени, как она появится… А пока больше никто не покушался на невесту, то есть… на его лучшую Анну, с которой можно говорить обо всем, обо всем (если не считать всяких мелочей!), только с ней не нужно фальшивить и изображать надменность.

— Я слышал, что всю неделю будут выступать в балагане циркачи… Посмотрим?

— Ты сейчас хочешь пойти? — Анна подхватила небрежно брошенный на стул сюртук (на улице пока было прохладно) и вышла в коридор, захлопывая за собой дверь. — Или пока прогуляемся?

— Если хочешь, то можем и прогуляться, — Верон запоздало вспомнил, что девушка только приехала, и виновато улыбнулся. Его большие зеленые глаза, цвета яркой весенней листвы, засветились радостью встречи, и в следующее мгновение юноша порывисто обнял невесту, забыв, что та повзрослела, что ее мягкая грудь может вызывать какие-то эмоции и желания. — Но сперва попросим Лусиану тебя накормить.

Анна улыбалась, и, сама обнимая в ответ юношу, доверчиво льнула к нему.

— Не нужно, — Учини отпустила Верона. Привела в порядок платье, украшенное множеством горизонтальных драпировок.

Юноша в это время старался не покоситься на грудь невесты, хоть и закрытую молочной шелковой косынкой-канезой, но все равно выглядящую аппетитной.

Анна беспечно продолжила:

— Можно просто взять на кухне мяса с хлебом, чего-нибудь выпить, и будет у нас небольшой пикник на двоих. Что скажешь?

— Корзину? — обрадовался жених. — Сейчас. Ты пока подожди в холле. Попробую достать нам бутылку легкого вина, я сумею, — он побежал по лестнице быстрее ветра, и уже через пару минут выскочил в холл, куда спустилась Учинни, с прикрытой белой тканью корзиной, победоносно краснея и явно довольный собой.

— Пойдем в сад? — предложила Анна. — На земле сидеть рано — пока не прогрета солнцем, а скамейки в беседке вполне подойдут.

Верон улыбнулся. Девушка угадывала желания, даже когда те не произносились вслух. Умела молчать, когда тишина так и просилась поластиться к душе несчастным котенком. Она теперь выросла, шла рядом, неспешно спускаясь со ступенек, еще влажных после ночного дождя и рассеянно о чем-то размышляла, а юноша тоже молчал, не потому что нечего сказать, а потому… что он любил Анну той любовью, которая вливается родством душ.

И любовался ей, тонкой и высокой на фоне еще голых черных деревьев, на ветвях которых висели капельки воды, и неба — матово-голубого, с сиреневой дымкой облаков и томительно нежного солнца.

Путь до беседки был неспешно пройден в уютном молчании. Устроившись на скамейках, Верон открыл вино и, разлив в предусмотрительно захваченные фужеры, улыбнулся.

— За нас, — Анна, отпив глоток, кивнула: — Рассказывай, как ты жил тут без меня. Письма идут слишком долго.

Верон, который предпочитал стоять возле каменной скамьи, покрытой тонким кружевом воды, пожал неловко плечами.

— В последние месяцы твой отец больше озабочен свадьбой. Иногда мне думается, что он слишком спешит, — юноша сделал неловкий глоток вина, слишком крепкого для его нежного горла, стоически не показал, что чуть не поперхнулся. — Вдруг ты захочешь продолжить образование. А я даже не знаю, здесь все так однообразно стало. Каждый день похож на другой. Так что и рассказать нечего.

Девушка слушала, чуть склонив голову на бок, и вдруг произнесла:

— Ты знаешь, я даже не представляю, что я буду делать, когда вернусь домой. Паоло заправляет всем делом вместе с отцом, меня они даже близко не подпустят, ты же видишь. Вот вернусь я сюда — и что?

Девушка вздохнула и отпила еще глоток. Вино для нее тоже не было привычным — в школе их держали в строгости до самого выпуска, назначенного через два месяца.

— Я много чему научилась, только для чего? Не пойму.

— Может, нам уехать? — робко поинтересовался Верон. — Правда, в моем поместье совсем все запущено теперь, но ведь мы можем начать и свое дело… Или… — он вдруг подумал, что у Анны могут быть и свои планы насчет будущего.

Учинни задумчиво посмотрела на жениха.

— Можно попробовать после свадьбы. Отец получит еще один повод задирать нос перед соседями, мать — тоже, а брату все равно. Должно получиться, — Анна задумчиво сделала очередной глоток и рассеянно осмотрелась. Недавний ливень размыл гравий дорожек, лежащий теперь неопрятными бороздами и обнажающий черную землю. Непорядок, конечно, но в столько дальнюю часть сада управляющий заглядывал редко, так что вполне возможно неухоженность так и останется надолго. Но в ней чувствовалась своеобразная прелесть, как и в буйно разросшихся кустах, начавших покрываться первыми зелеными листиками. Монотонная капель с крыши беседки настраивала на лирический лад. Но возможно это вино так действовало.

— Я был бы не против перебраться подальше от пристальных взглядов, — продолжил Верон, подбадриваемый согласием Анны. — Если деликатно подойти к этому вопросу, то они не запретят нам точно, — юноша провел пальчиком по зеленому, еще липкому листочку, залюбовавшись прозрачным светом, заблудившимся в нем. — Только там столько надо сделать. Мне стыдно приглашать тебя туда теперь, но если ты решишься, то мы затеяли бы ремонт до переезда, а пока можем поехать и посмотреть на замок. Отец говорил, что ему больше пятисот лет. Но он, конечно, привирал сильно.

Анна оживилась:

— Это отличная идея. Все равно мне тут тор… — девушка хотела сказать «торчать», но пришло внезапное осознание, что подобное высказывание может не удовлетворить Верона, и она постаралась сгладить: — Находиться неделю. Съездить в твой замок — просто отличная идея, — Учинни с улыбкой смотрела на юношу, а его такие невинные прикосновения к листьям — будто игра — волновали желаниями совсем не соответствующими строгому воспитанию, зато присущими юности. — Завтра мой день рождения, вот и попрошу как подарок поездку в твое родовое гнездо.

— А я тоже хотел бы тебе что-нибудь подарить, — Верон склонил голову. Оробел, потому что не знал, что именно может понравиться Анне, но ее хорошее настроение успокоило и без того стучащее часто сердце.

Юноша приобнял невесту, гордясь непонятно чем — возможно собственным благородством:

— Милый, ты и твои письма и так самый большой подарок для меня.

— И все же я… — пальцы огладили плащ, провели по предплечьям, а глаза настоящей поднялись и задержались на губах Анны. — Я так по тебе соскучился, — добавил юноша.

Бокальчики с вином давно сиротливо стояли на скамейке, и юноша не выдержал — склонился и мягко коснулся губ Анны поцелуем. Горячие ладони сместились ниже, на талию.

Это был первый их взрослый поцелуй. Кажется, ничего подобного раньше не случалось. В щечку ведь не считается? Анна на мгновение ослабла в руках Верона, а потом вытянулась навстречу, словно чуточку выросла, хотя она всего лишь приподнялась на мысочках, и каблучки ее высоких ботинок оторвались от камней. Ничего слаще девушка не чувствовала.

В этот момент идея ускорения свадьбы совершенно не казалась обоим нехорошей. Наоборот — трепещущее тело под руками так и манило прочувствовать его полностью. Если до этого момента они были друзьями и платонически любили друг друга, то сейчас Верон страстно желал перевести дружбу в другую плоскость.

С трудом оторвавшись от девушки, юноша прошептал:

— Я люблю тебя.

Анна, зажмурившаяся от первого стеснения, распахнула глаза. Она не верила своим ушам. Но уши уже на самых кончиках покраснели от смущения.

— Верон, — выдох вышел настолько эротичным, что девушка даже этого не заметила, — а я люблю тебя.

Сказанное было правдой. Юная невеста хранила все письма, перевязывая шелковыми лентами, его подарки и даже сушила когда-то преподнесенные цветы. В ее дневнике лежала даже ромашка, еще в детстве сорванная без всякой задней мысли, когда после трагедии они впервые гуляли вдвоем.

Невозможно противиться желанию продолжить поцелуи, и Верон очнулся только когда понял, что уже хочет задрать юбку Анне и уже даже сместил ладони на ягодицы. Это было бы скверно. Честно признаться, Верон уже испробовал плотской любви, когда они с двумя сокурсниками тайком сбегали к местной блуднице, но опыт оставил не очень приятные ощущения — женщина была довольно стара, под тридцать, и неприятно пахла. Анна же только распускалась, как трепетный цветок под первыми лучами солнца, и к тому же отличалась редкой красотой.

— Я… думаю… — девушка совсем смутилась. — Я думаю, что нам не следует так торопиться, — природный страх всегда берет власть над особами юными и неопытными, а невеста во всех отношениях не имела представления, что такое утехи любви, и была обескуражена настойчивостью, или ей только так казалось. — Пойдем в город! — нашлась она, полыхая до кончиков ушей.

— Пойдем, — улыбнулся Верон, несколько более самодовольно, чем следовало…

Разрешение отца Учинни подействовало на Верона воодушевляющим образом. Он весь светился после дня рождения Анны. И поездка обещала быть очень интересной. Ведь юноша уже четыре года почти не был дома.

Там оставалось несколько слуг, которые делали все, чтобы замок совсем не пришел в негодность: зимой протапливали помещения, а летом открывали окна, просушивали затхлые помещения на северной стороне и выносили часть меблировки на солнце.

И все же это было место почти необжитое, лишь небольшая часть, где раньше обитали родители да и сама Вероника, была приведена в порядок на тот момент, когда были живы родители.

Теперь же… юноша не строил иллюзий насчет того, каким застанет дом. Возможно потому он так сильно волновался, пока они с Анной ехали к заветному родовому гнезду по дороге, сильно поросшей травой и пробирались через заросли запустевшего сада мимо обвалившихся статуй, пока впереди не показалось трехэтажное строение с двумя башнями по бокам.

Его стены почернели от времени, а кладка кое-где зияла почти провалами, но все же здесь еще чувствовалась человеческая рука.

Анна с любопытством осматривала свой будущий, как она надеялась, дом. Внешняя разруха не очень волновала, главное, чтобы стены и перекрытия были целы, остальное легко восстановить.

Выпрыгнув из кареты, Верон подал руку невесте, помогая выбраться. Запущенность… Но ничего, отец Анны обещал выделить денег после свадьбы, можно будет развернуться!

— Показывай владения, — Анна, чувствуя себя совсем взрослой, улыбнулась Верону.

— Наверное, нам следует сначала войти внутрь, — юноша увлекал за собой Учинни и через минуту, они уже вошли в темный огромный холл, когда-то знавший и роскошь, но теперь потемневший от времени, с центральной лестницей, у которой были слишком ветхими ступени.

— Здесь подниматься не следует, — предупредил сразу Верон. — Нужно пройти через кухню. Там есть винтовая каменная лестница на второй этаж.

Анна внимательно оглядывалась по сторонам, пытаясь определить, что же нужно сделать. Объем работ удручал, но самое главное — деньги, а они будут.

— Хорошо, веди.

— Да, — как-то робко кивнул Верон. Он испытывал стыд за свою бедность и понимал, что не заслуживает Анны никоим образом, что имя ничего не значит и даже его чувства — это всего лишь дым, но все же не смел отступать от надежды, что их взаимность настоящая и что девушка не угнетается его присутствием, подчиняясь воле родителей.

А Анна даже не замечала метаний, по-хозяйски осматриваясь по сторонам и уже ощущая себя владелицей всего этого. Когда они поднялись на второй этаж, девушка с любопытством остановилась перед длинным рядом портретов, на самом первом из которых даже не было видно толком лица.

— Предки? Расскажи мне.

— Да, это, кажется, какой-то очень важный был предок, жил то ли в двенадцатом, то ли в тринадцатом веке. Он владел этими землями и получил их от короля, — Верон с неудовольствием пошел вдоль портретов, потемневших от времени. — А этот вроде как мой троюродный прапрадед, тоже славный воин и… самодур. Про него много дурного говорят в народе. Рыжим псом называют. Не знаю, слышала ты или нет, но он людей за любую провинность топил.

— Нет, не слышала, — откликнулась Анна, и не очень долгая экскурсия продолжилась. Девушка с интересом слушала, подбадривающе кивала, переспрашивала, всячески демонстрируя свой интерес. Все-таки через Верона она породнится со всем рядом этих породистых морд… Портреты заканчивались на бабушке и дедушке жениха, отца и матери не было и Учинни, дабы отвлечь юношу, тут же повела его к лестнице на первый этаж.

— Надеюсь, спальни нам приготовили? — поинтересовалась она с шутливой улыбкой на лице.

— Твой отец уверил, что да. Но я надеюсь, что не придется спать в моей детской, — Верон улыбнулся и решительно направился к лестнице, опасаясь за жизнь Анны. Здесь слишком скрипели доски, а внизу было немного безопаснее.

Слуга, ожидавший господ, проводил их в маленькую гостиную, где уже накрыли стол, а потом показал комнаты, куда привезли все необходимое для ночлега.

ГЛАВА 9

Вечер Анна и Верон провели за разговорами, постоянно то и дело касаясь друг друга, а потом долго прощались у порога комнаты Учинни.

Анна даже трепетно поцеловала жениха в щеку, приобнимая, вспоминая, как вчера они весь вечер танцевали.

— До завтра? — юноша сжал пальцы любимой сильнее и открыл дверь. В нем что-то жутко боролось и не желало отпускать Учинни, но следовало соблюдать ритуал, который заведен веками, и потому жених через секунду покинул коридор, оставив Анну одну.

Девушка вздохнула и закрылась в комнате в сладостных мечтах, будоражащих тело. Она даже отослала прочь слугу и принялась переодеваться перед сном. Мысли о Вероне вдохновляли неимоверно, так что забравшись в постель, Анна прикрыла глаза и принялась представлять юношу голым.

Именно тогда окошко заскрипело неожиданно, распахиваясь и впуская холодный воздух внутрь, упала на пол подставка со свечой, и та, последний раз сверкнув, погасла на ковре, даже не попытавшись подхватить ворс, а по одеялу навстречу Учинни поползла рябь холодных касаний.

Анна вздрогнула от неожиданности и недоуменно посмотрела в сторону окна, отвлекшись от увлекательных грез. Поежившись, девушка выбралась из постели, чтобы его закрыть — завывания злого ветра разгоняли желание продолжать.

Но что-то было настойчивее страха девушки и внезапно прижало ее лицом к стене, чтобы коснуться ног, а потом проникнуть и между них. Липким ужасом спеленало и коснулось вновь дыханием ледяной безмятежности, слишком реальной, чтобы это мерещилось лишь сном, пришедшим побудоражить нервы.

В первый момент Анна дернулась, не понимая, что происходит, потом еще пару раз, но безрезультатно. Приятная прохлада деревянной панели постепенно сменялась могильным холодом, и девушка замерла, покрывшись липким потом. В душе всколыхнулись все воспоминания, что она пыталась задавить последние четыре года.

— Здравствуй, — голос не изменился, а только наполнился новыми оттенками, которые в детстве невозможно понять. Полный эротизма, скрытой опасности, голода и даже некоторого обожания по отношению к предмету пытки. Липкая паутина оплела запястья и приклеила Анну к стене плотнее. — Достаточно нескольких лет, чтобы твоими мыслями и телом завладел кто-то другой…

Первобытный ужас, испытанный в детстве вновь наполнял тело Учини, и она еще раз дернулась в слепой попытке вырваться. Убежать. Прочь от создания, которое чуть не погубило в детстве и теперь зачем-то вернулось.

— Не надо, — вдоль позвоночника пустилась в путешествие холодная капелька, которая медленно скользила и пропитывала девушку запахом гниющих цветов, а затем проникла между ягодиц, добавляя волнения. — Попробуем начать снова наше знакомство, Анна. Ты стала только сочнее с годами, милая муха, и обещала мне себя без остатка…

Учинни замерла. Тяжелое дыхание срывалось с ее губ узнаванием. Черный Король… Все эти годы тщательно лелеемая надежда разваливалась в пыль — как черные розы, какими заваливало ее постель чудовище. Девушке даже на миг показалось, что она вновь в школе, в той самой комнате, ставшей для нее на некоторое время тюрьмой, из которой никуда не убежать. Влажные липкие простыни, запах разложения, беспомощность, покорность. И черно-белый мир, где день не значит почти ничего по сравнению с ночью…

Анна судорожно проглотила ком в горле, стараясь не упасть в панику. Она уже взрослая, не ребенок, теперь ее так легко не запугать…

Дыша страхом, впитывая его, словно сладость, ночной гость продолжил исследовать Учинни шелковыми липкими нитями, которые пеленали и иногда даже причиняли легкую боль, когда стягивали. Девушка пахла молоком и ускользающим детством, надеждами на славное будущее, планами, которые задумала осуществить.

— Ты предлагала отдать лучшую игрушку. Помнишь? Как насчет Верона? Он вкусный, — язык провел по ушной раковине, а холодные, как лед пальцы проложили путь к раковине между ног. — Продолжим. Ты ведь не кончила в сладком бреду…

Анна не помнила. Она вообще мало что помнила о том времени, разве что как просила не убивать родителей. Мир, населенный ненастоящими людьми. Вихри болезней над головами товарищей. Отдать Верона? Сладкий бред?

Возбуждение девушки давно схлынуло, сменяясь ужасом и дрожью, так что невидимые пальцы причиняли только неприятные ощущения.

— И все же грезы твои были красивыми, — чуть разочарованно произнес голос. Существо вжало пленницу в стену так, что доски затрещали. — Значит, твоя жизнь достанется мне без остатка, как бы ты не сопротивлялась.

Желание жить присуще всем, так же как и животный страх перед смертью и болью. И Анна сопротивлялась, изо всех стараясь хоть чуть-чуть отодвинуться от панели. Жуть никуда не ушла, но сжав зубы и напрягая все мышцы, девушка пыталась бороться, мысленно желая Королю провалиться куда подальше.

Бьющаяся добыча лишь заводила сильнее бесплотное существо, и удовольствие уже полнилось первыми каплями крови, проступившими от паутины. Именно ее слизывали многочисленные щупальца, постанывая гулким ветром от нетерпения.

— Больше огня, больше, — требовали губы, кусая Учинни за ухо. — Как бы ты красиво смотрелась на каменной плите с развороченным животом, кишащим червями.

Девушка уже рычала кошкой, бьющейся в ловушке, но не собирающейся сдаваться. Яростно колотящееся сердце стучало в голове и ушах и закрывало глаза черной завесью. В разуме билась только одна мысль: «Ни за что!»

По виску Анны скатилась одинокая капля пота, и она мотнула головой, пытаясь избавиться от разъедающей солености. Она почти не чувствовала боли от паутины возможно из-за того, что тонкие нити довольно легко входили в кожу, а капля пота заставляла яриться все больше.

— Соль и кровь. Великолепное угощение для твоего единственного господина, — тварь слизывала кровь и пот, с наслаждением добавляла новые порции боли, чтобы собирать очередные дары девушки, которая билась в путах. Щупальца скользили по ее телу, сдавливая живот и грудь и почти лишая нормального дыхания. — Потом будет пламя и твой услужливый рот? Или на что ты пойдешь ради жизни любимого?

Анна не знала, любит ли она на самом деле Верона, но отдать юношу, с которым так сблизилась, на подобные истязания не могла. Хотя внутри и зудел подленький червячок: «Вспомни, что было с тобой… Отдай — и все закончится. Или отложится, как тогда — с родителями…» Но жить с осознанием того, что собственными руками отдала на смерть человека, близкого и родного, девушка не смогла бы. Или думала, что не смогла бы, ведь пока судьба не поставит тебя в подобную ситуация, просто не поймешь.

А еще… Еще Анна думала, что Королю не нужны ее ответы и просто старалась не стонать, чувствуя, что надолго ее не хватит.

Молчаливая борьба становилась горячей с каждой секундой. За окном опускался ледяной холод, а девушка в терзающих объятиях горела ненавистью, сомнениями, страхами, которые делали ее мокрой, соленой, пропитанной кровью, слишком сладкой на вкус, чтобы не искушаться. Капельки падали на пол, перемешиваясь с водой и слизью, щупальца оглаживали бедра между ног, повторяя те движения, что совсем недавно заводили Учинни, вымучивая ее желанием сопротивляться сильнее.

Но чем дальше, тем слабее трепыхалась Анна, пока обессиленно не привалилась к стене, позволяя делать с собой чудовищу все, что тому заблагорассудится. Тело нанизало болью, как алые бусины в руках опытной мастерицы, плетущей кружево бисера. А в голове уже мутилось. К горлу подступала тошнота.

Именно тогда мучитель отпустил свою жертву и бросил на кровать, давая отдышаться. Его темный призрак приблизился и склонился к девушке, скрюченной на покрывале.

— Наш договор навсегда, Анна. Постыдно отвергать то, что дано тебе тьмой, страшиться меня, избегать, клясть…

Учинни не выдержала и свесилась с кровати. Ее тошнило, тело ломало судорогами. Навсегда — это не укладывалось в сознании. Должен же быть какой-то выход, должен… Злая детская сказка должна уйти…

Холодная ладонь постучала по спине, чтобы девушку вырвало. А потом потянуло на кровать и устроило на ней.

— Станешь ласковой ко мне, я перестану тебя мучить, — посоветовал голос. — Или сделаю твои пытки слаще любого меда. Сопротивление ни к чему… Оно не идет тебе нисколько, — прохлада стерла пот с лица и собрала последнюю дань крови.

Девушка устало и равнодушно молчала, не делая ни малейшей попытки увернуться. Слова лились шумом дождя и казались бредом. Сладкие пытки… Это все равно боль. Боль — она и есть боль.

Анна прикрыла глаза, надеясь, что ночной гость на сегодня ее оставит в покое. Страх так и не вернулся, а в ушах стоял тренькающий звук давно зарытой на кладбище золотой шкатулки.

— Сон лечит быстрее от ран. Засыпай и помни, что я против брака тебя и Верона. Если ты ускоришь его, то я совершу очередное преступление. Кажется, так вы называете преднамеренную смерть, — ласково сообщил голос. — А теперь отдыхай.

Девушка сжала пальцы, ожидая желанного одиночества. Нужно что-то придумать, но что?.. Мысли текли вялой рекой, и Анна решила подумать обо всем завтра. Тело все саднило и болело, будто ее хорошенько, от души выпороли. Она думала, что не сможет заснуть, но стоило укрыться одеялом, как провалилась в черную яму, в которой вокруг валялись вздувшиеся, дурнопахнущие трупы, а царапающий голос все повторял и повторял: «Кажется, так вы называете преднамеренную смерть»…

Разбудило же Учинни яркое солнце, светившее через не слишком чистое стекло, заляпанное птичьим пометом. Сколько не отмывай такую гадость, она снова появляется из-за гнездовий голубей, расположившихся под крышей. В коридоре весело распевал Верон, и в комнатку тянуло свежими булками и горячим шоколадом.

Анна с трудом разлепила глаза. Сон не отпускал, терзая когтями ворона, и девушка все никак не могла вернуться в нормальный мир — тот, другой не желал отпускать. Когда же сознание окончательно вернулось, вместе с ним пришло удивление. Тело не болело, на нем не обнаружилось никаких ран, пара пустяковых царапин и все. Комната также была чистая. Но ведь Анна точно помнила, как ее тошнило! Или это тоже был сон?..

Но слова Короля о Вероне накрепко засели в голове.

Вызвонив слугу и приведя с его помощью себя в порядок, Анна появилась к завтраку — как всегда элегантно одетой, но бледной и с синяками под глазами.

— Ты плохо спала? — юноша сразу заметил, как бледна невеста, и обеспокоился ее здоровьем. — Или простыла? — пересев поближе, молодой человек потрогал лоб, на мгновение пропустил пряди через пальцы.

Он и сам никак сегодня ночью не мог заснуть, крутился на кровати и думал о поцелуях, которые подарила любимая, переживал, что вдруг Учинни разлюбит его или уедет далеко-далеко и никогда не вернется.

Анна неловко улыбнулась:

— Нет, что ты, все в порядке. Знаешь, новое место, мысли… Просто долго не могла заснуть. Прогуляемся после праздника? — в голосе девушки не чувствовалось энтузиазма, но лучше уж походить по округе, чем сидеть в доме. Ей везде теперь чудился аромат тлена.

— Да, на улице солнце. Мы можем поехать в деревню или спуститься к реке. Старый дом навевает тоску. Ты к такому не привыкла, — Верон спешно допивал чашечку шоколада и отщипывал кусочки от булочки, поглядывая на задумчивую Учинни, потом поднялся, пересел на подлокотник и обнял, зарываясь носом в волосы на макушке. Никто все равно не увидит его чувств.

Анна не выдержала и обхватила юношу, прижимая к себе почти неистово. Сон или нет? Приходил Король или нет? Как узнать? Но нарастающая боль возможной разлуки заставляла болеть грудь. Или сердце.

— Я всегда буду с тобой и никогда не оставлю, я… тебя люблю, — тихо-тихо признался Верон, судорожно вздыхая. — Если ты не хочешь тут оставаться, мы найдем другой дом.

Но Анна лишь крепче обнял юношу. Если приходил Король, то другой дом не спасет. Но как проверить? В голове вертелась безумная мысль.

— Верон, — девушка подняла потемневший взгляд. — Ты рассказывал про катакомбы. Они далеко?

— Как раз за садом, если идти к кладбищу, — юноша сказал, только потом поняв, чем интересуется любимая. — Зачем тебе это? — обеспокоился и обнял ладонями лицо Анны, заставляя заглянуть себе в глаза. — Что случилось?

Такого ответа Учинни не ожидала. Так близко? Неужели Король появился именно поэтому? Может быть, и правда можно уехать подальше. В Англию, к примеру, чтобы продолжить там обучение.

— Ничего не случилось, — Анна вновь неловко улыбалась Верону, стараясь скрыть свое состояние. — Ну что, ты готов? Пошли гулять?

Сама девушка почти не притронулась к своему завтраку — кусок в горло не лез.

Юноша не скрывал своего волнения состоянием невесты и еще раз погладил ее по волосам.

— Если ты хочешь, только не к кладбищу. Старая сказка кажется тогда реальной. Я бы не хотел, чтобы она повторилась еще раз.

Анна в ответ чуть криво усмехнулась:

— Конечно, милый, — подобную вольность в обращении она уже не раз использовала, еще с детских времен, но сейчас она потихоньку обретала новый смысл. — Только ты мне покажи, где оно располагается, буду обходить стороной.

Идея прогуляться оказалась неплохой — прохладный, почти хрустальный воздух разгонял привкус мертвечины и состояние безысходности, так что довольно скоро Учинни начала шутить, и беседа обрела обычную легкость и непринужденность.

Они шли по прекрасному запущенному саду, в котором набухали почки и кое-где высовывались кусочки зелени, как подвенечные платья весны. Полуразрушенный каменный фонтан зиял дырами, откуда весело вытекала талая вода и текла по мощеным дорожкам с клочками зеленой поросли. Щебетание первых птиц навевало романтическое настроение.

Верон держал Анну под руку, тесно прижимая и выказывая свою романтическую привязанность, хотя думал о том, что в доме все же что-то произошло. Да и упоминание о кладбище встревожило невероятно, но, обладая деликатностью и тактом, юноша ни разу не упомянул о страхе, выросшем на сердце. Улыбался, шутил и даже поглаживал Учинни по тыльной стороне ладони.

Анна не препятствовала подобным жестам. Чего греха таить — они ей нравились. Также как и искренность Верона, его наивная романтичность.

— Ты мне обещал показать, куда не следует ни в коем случае ходить, — шутливо заметила девушка через какое-то время.

— Да, я совсем забыл, — юноша нехотя свернул с намеченного пути и повел девушку через заросли к ступенькам, ведущим в нижний сад. Здесь было много сухой, переплетенной меж собой травы, всюду торчали нестриженные кусты, за которыми начиналась железная ограда. — Вот там, — указал в направлении калитки. — Там мы с мальчишками забрались в катакомбы.

Анна как можно беспечнее кивнула:

— Я поняла, пойдем отсюда, — и повела Верона прочь, борясь с желанием оглянуться и еще раз посмотреть сквозь покрытые зеленой патиной прутья на кресты. И здесь кладбище…

В детстве Верон рассказывал просто про катакомбы, так что эта подробность неприятно резанула по сердцу. Учинни вдруг вспомнила, что обещала Верону ответить, за что ей мстит Король, но так и не выполнила обещание, и это воспоминание неприятно резануло.

Пожухшая трава цеплялась за каблуки, не желая отпускать прочь, внезапно появлявшиеся репьи «пиявились» к платью, так что обратный путь занял больше времени. Выбравшись в верхний сад, Анна с облегчением вздохнула и поспешила увести жениха к дому, тем более приближалось время обеда.

Здесь они избавились от колючек. Верон тщательно очистила платье Учинни, замечая, что та все больше хмурится. Он уже чувствовал, что виноват в испорченном настроении и потому вел себя очень тихо и даже глаз не поднимал.

Холодные воспоминания о яме и холоде пробудились и вязко давили на сознание. Там маленький мальчик цеплялся за старую кладку и пытался подняться вверх, но вновь падал в жижу. Здесь, на ярко освещенном дворе, уже взрослый молодой человек боролся с детским страхом.

Анна обняла юношу и посмотрела вверх, на солнце. По-весеннему неяркое, но оно дарило надежду, что все будет хорошо.

— Да, сад действительно запущенный, — девушка подбадривающе улыбнулась. — Дом тоже, но он мне нравится. Нужно будет отремонтировать, — Учинни высказывала то, что Верону будет приятно услышать, а сама мечтала убраться отсюда как можно скорее. — Кстати, — продолжила девушка со всей возможной беспечностью, — ты не против съездить куда-нибудь еще? Ты говорил, тут поблизости город. Можно погулять там, а если задержимся, то остановимся на постоялом дворе.

А про себя понадеялась, что там не будет клопов — они изрядно надоели за путешествие из школы до дома.

Верон не отказался от путешествия, лишь бы развеять возлюбленную от дурных воспоминаний. После обеда они взяли лошадей и поехали верхом, спешно удаляясь от поместья, в котором осталось столько воспоминаний от предыдущих поколений.

Погода с каждой минутой портилась, пока в какой-то момент небо не почернело и не покрылось черными тучами. А ветер вдруг стал резким и ледяным.

Мало того, что погода не способствовала продолжению прогулки, так еще лошади начали вести беспокойно и брыкаться. Молодым людям пришлось вернуться и как только они вошли в дом, хлынул ливень, будто нарочно терпеливо выжидавший, когда Анна и ее жених окажутся под крышей. Тяжелые капли барабанили по крыше, яростно стучались в окна и пожилая служанка, принесшая им разогретые остатки обеда, все с тревогой поглядывала в окно, опасливо бормоча молитву.

Анна молча смотрела на внезапный разгул стихии, ковыряя вилкой кусок мяса. «Чем мне тогда выражать свою печаль? Может быть, дождями…» — так говорил Король в детстве. Холод пробирал тело до костей, и оставалось только ждать ночи, чтобы убедиться, была ли вчерашняя сном или нет.

Верон тоже был огорчен. Он переоделся и теперь зябко ежился, отогреваясь возле камина. Дурная погода затянулась до самой ночи, так что пришлось провести ее в каком-то унылом молчании, в которое впала Учинни. Юноша несколько раз пытался с ней поговорить, а потом понял, что лучше не лезть, а дождаться ночи и… покараулить? Поберечь?

До самого прощания в голове вертелся шепот из колодца и оживали старые страхи.

После ужина Анна направилась к себе. Ее будоражили странные ощущения. Обреченность и осознание невозможности что-либо изменить опутывали пуховым одеялом. Но с другой стороны в душе горела злость на чудовище, которое хочет лишить его всего.

Тщательно заперев за собой дверь, Анна легла на постель и принялась ждать, полнясь мрачными предчувствиями.

ГЛАВА 10

Она могла ожидать чего угодно, кроме одного: когда занавеска качнулась не от ветра, и тени наступили на ковер липким ужасом, когда к девушке шагнул уже не призрак, а темноволосый юноша с бледным лицом и печальными черными глазами. Он остановился у кровати и долго и внимательно без единого слова смотрел на Учинни, словно уличал ее в ненависти и ярости.

Растерянная Анна молчала. Ночной гость совершенно не походил на короля, и все же холод и запах тлена говорили о том, что перед ней чудовище, так опрометчиво вызванное в детстве из страшной сказки.

Их взгляды, наконец, встретились. Но в том, кто пришел к Учинни, не чувствовалось ничего из этого мира, даже грудная клетка его не поднималась от дыхания. А уж о лице можно было сказать лишь то, что оно неестественно серо и даже отливает зеленым.

— Тебе нужна моя жизнь? — нарушила молчание Анна. Тело все больше холодело, сживаемое морозными иглами незримых прикосновений.

Гость подошел ближе, а затем присел на кровать. От его близости веяло совершенным, как самая жестокая зима, холодом. Темные пряди индевели и покрывались снегом, на белом лице приоткрылись губы, словно хотели что-то сказать.

— Мне нужна ты, — голос походил больше на шепот.

Учинни стиснула зубы, но не отодвинулась. Призрачные иглы продолжали впиваться в тело, заставляя мышцы каменеть, обращали в хладную мраморную статую.

— Зачем? — выдавила из себя сквозь зубы девушка.

— Чтобы дышать, — спокойный ответ выглядел настолько загадочно, что казался абсолютно бессмысленным. Холодная ладонь легла на теплую человеческую руку, лишая возможности двигаться, лицо приблизилось, и теперь Учинни могла видеть в двух зеркалах глаз саму себя.

От сказанного Анне резко перестало хватать воздуха. Животный страх все сильнее толкался в желудок, и девушка постаралась вздохнуть как можно глубже, но не получилось. Горло перехватывало удавкой.

— Зачем? — немеющими губами пробормотала Учинни, погружаясь в затягивающую темноту взгляда Короля.

— Чтобы пить из тебя, — еще тише произнесло существо равнодушным тоном, его губы прикоснулись к губам несчастной, окончательно лишая возможности дышать. Но явившийся в реальности ужас не убил окончательно, а через секунду освободил Анну, лишь на сердце, бьющееся слишком часто, положил ладонь.

А девушка часто и судорожно втягивала в себя воздух, будто боясь вновь оказаться в пустоте, сжимающей болью горло и легкие. Даже запах тлена казался приятным до невозможности, потому что он означал одно — жива! Жива!

— Дыши, — присутствие было теперь куда ощутимее, чем раньше, ведь девушка видела своего мучителя и даже могла сказать, что тот похож на человека или нацепил его маску. — Мне нравится, когда ты дышишь, — существо легло рядом с Анной и положило голову на подушку, поглаживая ее по груди и каждый раз словно что-то задевая внутри — неведомое, заставляющее трепетать, словно пойманная в сети паука бабочка.

Постепенно Анна успокаивалась, и даже дыхание перестало быть поверхностным и дрожащим. Страх не ушел, продолжая дергать крючочками прикосновений, каждое из которых проникало все глубже — связывая и не отпуская.

Учинни уже не была той дрожащей беспомощной девочкой, над которой издевалось чудовище. Она выросла, и упрямства девушке было не занимать.

— Зачем тебе нужно мое дыхание? — Анна проглотила ком в горле.

— Чтобы пить его, — повторил лежавший рядом белокожий ледяной юноша, расстегивавший корсет и ловко орудовавший с петлями, высвобождая из них пуговки. — Чтобы дышать с тобой, — ладонь осторожно легла на живот Учинни и выморозила его словно изнутри. Анна вжалась головой в подушку и зажмурилась. Новый облик Короля приносил новые пытки, но яркая горячая звездочка жизни не желала гаснуть и толкала на новые вопросы и попытки избавиться от детского ужаса.

— Зачем тебе пить меня и дышать со мной? Для чего? — если бы мышцы не налились мрамором, Учинни бы давно трясло от потустороннего холода.

— Чтобы быть еще ближе к тебе, — змеи ужаса проникли под одеяло, и обвили ноги, а гость скользнул ближе и словно поглотил жертву в ту жуть, что становилась потусторонними, противным человеческому, ласками. Король придавил к кровати Анну, и, казалось, его вес не совпадал с утонченной внешностью совершенно. Черные реки смолы, а не волос, закрыли обзор, оставляя лишь блеск алчных глаз.

Девушка поняла, что переоценила себя, причем очень сильно. Не только чувствовать, но видеть своими глазами мучителя оказалось значительно хуже. Страх прорвался очередной мучительной попыткой вырваться на грани возможностей, когда жилы рвутся от напряжения, а горло пережимает беззвучным криком.

«Только никто не услышал, никто не поможет», — говорили прикосновения. И вновь король наклонился к Учинни и поцеловал, заставляя задыхаться и выпуская в ее легкие ледяной ветер суровой зимы, замораживая изнутри и требуя полного подчинения.

Он с легкостью приподнял Анну над кроватью, подхватывая одной рукой и выгибая навстречу, как фарфоровую куклу, становясь еще ближе и более обжигающим, как черное пламя, прорвавшееся бурной порослью из могилы.

Злые слезы текли из глаз девушки, которая не оставляла бессмысленные попытки закричать или вырваться, слабеющие прямо на глазах. Губы покрывались инеем, дыхание прерывалось, и одинокой свечой трепетала мысль, что ее сегодня не станет — замерзнет в этом всепоглощающем холоде.

— Дышать для меня, — вновь отпустив девушку, повторил король. — Знаешь, как дышать для меня? Позволив мне согреть тебя, — поток обжигающего воздуха пронзал кожу и пропитывал цветочным ароматом. — Или отказаться и отдать мне жениха. Он ведь не нужен тебе. Свобода так прекрасна, Анна?

Резкая смена температуры туманила голову девушки, принявшейся тут же отползать от чудовища. Кровь яростно колотилась в голове Учини, и она толком не слышала и не понимала то, что говорит существо. Осознавала лишь одно — оно опять предлагает забрать Верона.

— Зачем он тебе? — Анна обессилено упала на подушку, почти не продвинувшись прочь — дрожащие мышцы не слушались и руки подгибались отчаянием.

— Ближе ко мне, — язык провел по губам Учинни и проник внутрь, прошелся по кромке зубов. — Старайся быть нежнее, и я перестану тебя мучить, — сквозь туман образ бледного гостя менялся и тек дождем, шумевшим за окном. Слизь словно пропитывала девушку, делая кровать влажной, с тлетворным запахом разложения.

Происходящее становилось все более мерзким и раз за разом вызывало детские воспоминания, призывая к покорности овцы, безропотно идущей на заклание. Но хотя физических сил к сопротивлению у Анны не оставалось, внутри все горело непримиримостью. Так что, даже послушно приоткрывая рот, как в детстве, она и не думала сдаваться.

— Так лучше, гораздо, — в кровати стало тепло, а потом и вовсе жарко. Девушку вновь оплетали сети, чуть врезались в кожу и добавляли этим огня. В послушный рот Учинни вторглось щупальце, заставляя ее облизывать сочащиеся сладкой жижей присоски, которые втягивали язык и потом отпускали. Руки пленницы оказались над головой, стянутые шелковыми липкими нитями. Король же изучал взрослое, полное жизни тело, ощупывая его и пропитывая запахом тлена, не оставляя ни одного участка, на котором бы не остался поцелуй щупалец, что присасывались и даже оставляли синяки. Несколько из них впились между ног.

К гадостности происходящего добавилась очередная боль, и девушка, и так уже напрягающая все мышцы, лишь бы не дергаться, сорвалась и рванулась, но не прочь — вперед — туда, где находилось ненавистное существо. Анна совершенно не думала о том, что может навредить себе. В голове целью билось одно — добраться до Короля.

Их объятия стали такими тесными, что Учинни смогла разглядеть острое стальное жало, направленное прямо в ее сердце.

— Не совершай лишних телодвижений, — требование прозвучало в тот момент, когда острие чуть вонзилось в кожу. Присоска обнажила в это мгновение головку члена и втянула глубже.

Леденящая боль от прокола настолько отличалась от всего предыдущего, что Анна невольно замерла, лишь продолжала судорожно дышать в ожидании дальнейшего.

Сталь вонзилась еще глубже, а на коже внезапно проступило пятно, которое разрасталось, потому что существо что-то впрыскивало внутрь. Оно сжало девушку сильнее и вытащило жало, чтобы проколоть в другом месте, а потом в третьем, четвертом, оставляя на светлой коже рисунок символов, горящий невыносимо.

Все это время щупальца продолжали пытать Анну «поцелуями», а одно пробило клитор.

И все это время девушка пыталась вырываться — она просто не могла поступать по-другому, но чудище держало крепко, не давая ни малейшей возможности уйти от пытки.

Знойный и болезненный жар от уколов оборачивались для Анны лавой, которую невозможно терпеть. Кровь вскипала, крася алым лоб и щеки, а сосущие движения между ног вызывали болезненные приливы, не похожие на обычное возбуждение, но заставляющие сдаваться.

Словно чувствуя трепет жертвы, король продолжал одаривать ее болью, наблюдая за тем, как рот Анны приоткрывается, с него слетают слабые стоны, как она откидывает назад голову и закрывает глаза. По виску девушки потекла капелька пота.

— Ближе, — связывая и удерживая, ночной гость заставлял прижиматься к себе, теперь кусая щупальцами за ягодицы. Влажная присоска с хлюпаньем ласкала раковинку, текущую смазкой.

Единственным желанием Учинни стало избавиться от ненормального переплетения чувств и ощущений, и она, не раздумывая двинулась вперед, желая лишь одного — прекратить все!

Выныривающее из мрака, куда ее погрузил Король, сознание девушки горело одной мыслью: «Господи, помоги. Пусть все это прекратиться!»

Пусть прекратиться мука, оборачивающаяся яркими вспышками, пронизывающими судорогами все тело. Пусть уйдет боль от изломанности своего тела. И пусть застынет жажда, приносящая не сладостное томление, а болезненные рези.

Каждая мольба, безмолвно рвущаяся из груди и становящаяся приглушенными стонами, отзывалась рябью щупалец, оплетавших Учинни. Одно из них скользнуло между бедер и прижалось к лону, покрытому слизью, всосалось в него, добавляя мучений бедной девушке. Ее судорожные движения навстречу присоске усугубляли болезненное наслаждение, вторая же проникала и рвала внутри что-то.

— Слаще, так намного слаще, — король подхватил Учинни ладонью под затылок и впился в нее кусающим поцелуем, не сбавляя накала и вынуждая двигаться вперед и назад, крутить бедрами себе в угоду.

Из глаз Анны непроизвольно текли слезы унижения. Король впитывал слезы Учинни. Та сдавалась. Ее бедра двигались резко, ягодицы сжимались, и если бы поцелуй прервался, то наверняка бы девушка перешла на крики, но существо не давало ни малейшего шанса выдать происходящее, продолжая сладкую пытку. Достаточно растянув лоно, оно проникло туда кончиком щупальца. То проскользнуло легко внутрь и сразу стало двигаться быстро и жарко, ломая преграду.

Анна всхлипнула и резко дернулась. Происходящее становилось невыносимым. Боль разгоралась новыми оттенками и становилась тягучей, как горячая сладкая патока. Она заполняла голову, а тело жарко горело как отхлестанное розгами. Боль, стыд, унижение, ярость, страх мешалось жгучим коктейлем, в который начало вплетаться тонкой струйкой наслаждение. Лоно невыносимо распирало, но наслаждение шло именно оттуда.

Но мучения девушки на этом не закончились. Она не понимала, как может быть настойчива страсть, которая рождена холодным расчетом. Щупальце липким искушением вторгалось все глубже, заставляя задыхаться от невыразимой сладкой боли. И юноша бледный, замерзший, что оказался в постели Анны, гладил ее звездным неземным взглядом.

«Ненавижу», — беззвучно плакала Учинни, все больше отдаваясь власти Короля.

«Он придет… чтобы забрать самое ценное…» — таинственная фраза, сказанная много-много лет назад мрачным голосом нянюшкой, так, как она обычно рассказывала страшные сказки, всплыла в голове. Он пришел…

Голой, распятой, измазанной слизью, как в детстве, Анне казалось, что она распадается на отдельные кусочки болезненного наслаждения. Каждый прокол горел ярким огнем, и чудилось, будто ее пригвоздили огненными стрелами к глыбе льда, плавающей в темном, мрачном океане, и нет никакого выхода. Каждый поцелуй, каждое вторжение щупальца требовали сдаться окончательно, склониться перед темным пришельцем, признавая его власть.

Анна была всего лишь человеком… И в ответ на очередное движение — она даже не поняла, какое именно: щупальца внутри, присоски, ласкающей клитор, или языка Короля, ведь все происходило одновременно — девушка застонала, вкладывая в невольный стон все чувства, которые ей владели.

Осколки врезались в кожу Анны лишь сильнее. Та сдалась и теперь позволила творить с собой что-то напоминающее оргию. Тайна Черного Короля приоткрывалась в его способности дышать вместе с Анной, которая стонала не болью, но униженностью и подчиненностью. В постели теперь все происходило слишком наяву, и не напоминало сон, из которого можно выбраться.

Хотя назвать испытываемое сейчас Анной «нравится» было бы в корне неверно. Она страстно желала прекращения, страстно желала, чтобы принявший человеческий облик Король ушел. Она ни за что не хотела повторить, но чем дальше, тем больше девушка отдавалась происходящему, сама прижимаясь к могильному холоду, осыпающемуся вокруг запахом тлена и пепла. Она уже не сжималась, мешая проникновениям — ведь так становилось легче и менее больно. Да и сама боль оборачивалась темными бутонами, распускающимися в ее теле громадными цветами, готовыми пожрать, и обратиться чем-то иным.

Анна бредила, выгибаясь навстречу и остро ранящим шипам, и жадным щупальцам с присосками и темно-звездчатым глазам. Бредила, оставаясь при этом в полной памяти и сознании, понимая все, что с ней происходит, но при этом погружаясь в недоступное ей ранее. «Дыши со мной», — просил взгляд, затягивающий в тлетворную сладость, где тело девушки настраивали под себя, как какой-нибудь купленный в лавке инструмент. Присоски перемещались по телу и втягивали кожу, словно целуя и касаясь чувствительных точек, и если девушка реагировала сильнее, то острые шипы вонзались и туда. Король душил поцелуем, пока лицо Анны не побледнело, только тогда той удалось впервые вздохнуть, но вышло так, словно дышит и ее сладострастный мучитель.

Судорожный вздох не развеял туман, не изменил ни на каплю состояние полубреда, в котором находилась девушка. Грудь вздымалась и опадала мукой. Учинни казалось, что на нее положили тяжелую гранитную плиту — как гранитное надгробие и теперь ей приходилось при каждом вздохе ее поднимать. Но с каждым вздохом плита становилась все легче, превратившись в плоский камень — как напоминание о том, кому она теперь принадлежит.

Кажется, девушка кричала и плакала, извиваясь в объятиях Короля — уже через несколько секунд она не помнила, что с ней творили. Единственное, что ее держало — черный взгляд, впервые за столько лет приобретший материальность.

Он не давил, наблюдал за реакциями, парадигмой нового понимания мира разрывал Анну на прежнее и нынешнее. «Дыши», — звезды-глаза учили девушку видеть то, что другим недоступно. Делились с ней уменьем предвидеть, предугадывать мысли людей, проникать в их тела и находить тлетворное влияние смерти, сколачивающей для каждого свой гроб. «Дыши», — в ладони вливалась сила, которая помогла бы Учинни воздействовать.

И она дышала — согласная со всем и на все, дышала в такт с Королем, теряя сознание и пробуждаясь. Дышала, вновь и вновь пропитываясь разложением и тленом, отдавая ему свое дыхание, свое возбуждение, острой мучительной грани которого не смог бы от девушки добиться ни один человек. Отдавая свои крики боли и стоны наслаждения, уже не задумываясь над тем, что происходит, принимая полностью все, что дают.

ГЛАВА 11

Король не спешил отпустить трепещущее тело, от которого исходил животный ужас и постепенное, нахлынувшее от принятия происходящего блаженство. Не было большей темной серо-мглистой радости, чем та, что даруется миром потусторонним, где духи говорят с живыми. Темный бледный юноша опустил Анну на кровать в тот момент, когда все ее мышцы были расслаблены, когда изо рта перестала литься музыка боли.

— Дыши теперь всегда со мной, — шелестом опадающей в садах листвы приказал Король. — За это я отдал тебе дар.

Анна не ответила, даже не пошевелилась, так и оставшись лежать так, как ее уложило чудовище. Но тому и не нужен был ответ — согласие уже было получено этой ночью.

— Запомни, что всегда приходится отдавать что-то за полученный дар, — бледное лицо с провалами глаз напоминало фарфоровое, которое, если стукнуть, покроется сеточкой морщин, настолько тонка работа. Но именно эти глаза обещали, что все сказанное — правда. И от нее невозможно откупиться. — Ты привыкнешь. Тебе понравится со мной, — пообещал бледный юноша в кровати Учинни.

Все еще пребывающая в бреду девушка смотрела в эти абсолютно черные глаза — без белков, залитые первозданной тьмой, и собственные попытки что-то изменить только этим днем казались абсолютно бессмысленными. Мягкость праха забивала все вокруг пушистым ковром, делая мир серым и странно уютным.

— Что тебе нужно от Верона? — вдруг спросила Анна. По сравнению с проникающим шепотом Короля, собственный голос слышался скрипом не смазанного колеса. — За что ты ему мстишь?

Король улыбнулся: все шире, шире, пока его рот, казалось, вот-вот не разорвется, как у тряпичной куклы. За белоснежным фарфором лица оказались белые острые зубы, которые вызывали ужас. Вряд ли ночной посетитель собирался давать ответ на глупый вопрос Анны, еще прошитой белыми нитками реальности. Зато следовало научить ее покладистости, и тогда Черный Король прижал тенями девушку к ложу, дернул ее руку к себе и достал сверкающую иглу с красной ниткой, а потом, обмотав предплечье щупальцем, коснулся острием кожи и начал вышивать рисунок, не похожий ни на один из мирских. Иголка входила и выходила, а нить плавно скользила и питалась кровью.

У Анны не оставалось сил ни на что, она лишь лежала, не имея возможности ни шевелиться, ни думать, ни говорить, и поскуливая, глотала слезы. По сравнению с творимым над ней ранее, острая боль иглы казалась почти милостью и не вызывала жуткого противоестественного желания.

Учинни вышивали, как изящную салфетку или платок, рисовали на ней свой узор, который оплел запястье. Игла еще долго играла с кожей и плотью, пока нить не закончилась, и не был сделан завершающий стежок.

— Теперь вопросов нет, — задумчиво поцеловав руку Анны, юноша поднялся с кровати, а следом за ним поползли тени и щупальца.

Анна уткнулась лицом в подушку. Она хотела бы заплакать. Она хотела бы забыть. Она хотела бы не чувствовать боли, остатки которой продолжали бродить по телу. Она хотела бы вернуться в прошлое и никогда не приближаться к тому кладбищу. Она хотела бы быть сильной, чтобы хотя бы хоть что-нибудь противопоставить Королю. Хотела бы — но не могла.

Единственное, чего она не хотела — умереть.

Девушка попыталась натянуть на себя одеяло, но то было склизким, пропитавшимся мерзостью принесенным с собой чудовищем, так что Анна просто попыталась свернуться, надеясь согреться, но от этого начинали пульсировать болью не только проколы, но и все тело. Сил оставалось все меньше, как и возможности выбора, так что девушке пришлось все-таки укрыться и, дрожа от слабости и холода, вдруг сменявшегося накатывающими волнами жара, уснуть.

А утром пришел Верон, то есть жених послал служанок, одна из которых разбудила Анну и сообщила, что та проспала завтрак.

— Сеньор передали, что хотели бы отправиться в кофейню попить горячего шоколада.

Жарко натопленная комната, только вчера бывшая символом свободы, казалась Анне филиалом ада, хотя о прошедшей ночи почти ничего не запоминало. Вынырнувшая из мути девушка очень боялась, что на теле остались какие-то следы, поэтому сразу же отослала служанку, чтобы одеться самостоятельно.

Но почти ничего не было — разве что узор из проколов, прямо напротив сердца. Учинни долго стояла и смотрела на него в небольшое зеркало, висящее на стене. Почти единственная роскошь в довольно бедно обставленной комнате.

— Доброе утро, Верон, — полностью одетая для верховой прогулки девушка подошла к жениху и улыбнулась, постаравшись вложить в движение губ радость от встречи. — Думаешь, сегодня погода нам не помешает насладиться прогулкой?

Верон, который был возбужден невероятно в этот день, поправил на голове шляпу, залился ярким румянцем и тихонечко, словно украдкой улыбнулся.

— Я был бы не прочь прокатиться. Только вот… я… — он смутился. — Давай лучше пройдемся и поговорим. Я читал ночью старые сказки из твоей библиотеки. В них говорится о существах, которые живут под холмами и утаскивают детей. Ты слышала, что эти проказники приходят к кроваткам, если нет оберегов? У вашей семьи странные вкусы на сказки, — юноша подхватил Учинни под локоть и увлек на дорожку по саду. — А в кофейню мы можем дойти и пешком…

Анна отстраненно слушала болтовню, улыбаясь жениху, но чем дальше, тем улыбка становилось все более вымученной. Шаг за шагом, камушки хрустят под ногами… дом все дальше… А вот вокруг все — серо, как в дымке. Вернее сверху-то все замечательно, но внутри каждого предмета и человека — серое марево сердцевины. И от этого мучительно больно сжимается сердце.

— А ты какие сказки в детстве читал? — Учинни постаралась сменить тему.

— Никакие особенные. Про животных и птиц, про принцев и рыцарей, — смутился Верон, видя, что настроение девушки совсем испорчено. Он взял тонкую руку и чуть сжал. — Что-то случилось? Ты бледная и выглядишь очень расстроенной, — юноша ступил под сень деревьев, ведя Учинни по уединенной тропинке, чтобы побыть с ней только вдвоем.

— Все в порядке, — Анна силилась казаться обычной. Не хватало еще расспросов. Хотя зачем казаться обычной — девушка не смогла бы ответить на этот вопрос. Но когда мир смещается, хочется, чтобы хоть что-нибудь оставалось обычным, якорем, за который можно цепляться. — Расскажи мне какую-нибудь свою сказку.

Она и не заметила, как четко разграничила такой простой фразой свое детство и Верона. Ведь действительно — в ее детстве рассказывались негромким нянюшкиным голосом совершенно другие сказки…

Верон погладил большим пальцем ладонь Анны и не продолжил расспросов. Он чувствовал, что-то творится в душе спутницы и очень хотел ее защитить. Ведь он привык быть сильным и оберегать любимую от невзгод. А потому начал рассказывать сказку про путешествие трех братьев, которые хотели найти свое счастье. Один мечтал о золоте и обогатился, как ростовщик, потерявший совесть. Второй стал ремесленником, так как желал обрести счастье своими руками, а третий подался в поэты и умер в дороге без дома и семьи, зато его песни знают во всем мире.

Неторопливые шаги, ветер, сменивший гнев на милость и ставший теплым, запах свежей зелени… Анна невольно заслушалась, успокаиваясь. Верон умел не только писать трогательные письма, но и был прекрасным рассказчиком. И дело даже не в хорошо поставленном голове и умении держать внимание — в юноше чувствовался внутренний свет, притягательный, как все необычное. Пусть Учинни зачастую смотрела на своего жениха очень часто просто как на билет на свободу, во взрослую жизнь, но в такие моменты она любила его по-настоящему. Может быть, и не как жениха, но как близкого человека — точно.

— И кто тебе ближе? — спросила почти сразу, как Верон закончил рассказ.

— Конечно, поэт. Ведь он был свободен всю жизнь, а мы… Нас сковали невидимыми цепями и держат у земли. Но я бы хотел сделать все, чтобы ты могла летать. — Верон улыбнулся Анне так, как улыбаются лишь любящие души и положил голову на ее предплечье, на мгновенье прислоняясь. — Давай купим тебе жеребца, — предложил внезапно.

— Мне? — искренне удивилась девушка. Странно, но о таком она никогда не задумывалась. В школе владение лошадьми запрещали, а дома наследница бывала настолько редко, что конюшня отца полностью удовлетворяла все запросы поместья. Но сейчас девушка, похоже, застряла здесь надолго…

«Навсегда», — пахнуло могильным холодом и резануло по сердцу шипами. Анна взглянула на жениха новыми глазами. А ведь он тогда отказал Королю… а она не смогла — ни в детстве, ни тем более сейчас… И чуть не вздрогнула от отвращения к самой себе от появившейся подленькой мыслишки, вернее, желания узнать, как именно чудовище его уговаривало… что делало…

— Давай, — быстро ответила, стараясь затмить пришедшее на ум, загнать внутрь страх и странное возбуждение, вдруг возникшее в теле.

— Тогда на ярмарку? Или сперва в кофейню? — засомневался Верон, который не стерпел, стянул перчатку и коснулся ладонью щеки Анны, проводя по белой тонкой коже. Захотелось обнять невесту и уже поскорее взять замуж.

— Кофейня, — улыбнулась в ответ девушка, но не сделала ни одного движения — ни навстречу, ни отклониться. — Иначе потом кофе не сможем выпить. Ты же хочешь кофе?

Сама она не испытывала голода, только слабость, но умом понимала, что чашка чего-нибудь горячего и сладкого не помешает.

Верон понял, что Анна думает о чем-то своем, а ведь совсем недавно между ними проскальзывали искры интереса. Он расстроился, но не показал виду, а потому кивнул и вновь пошел вперед, чтобы разрядить обстановку и забыть о дурных мыслях. Среди людей проще не замечать возникшей пустоты, да и чашка горячего шоколада скрасила бы неловкость.

Девушка последовала за женихом, умом понимая необходимость как-нибудь сгладить произведенное впечатление, но ничего не могла с собой поделать.

Кофейня встретила их звоном колокольчика, приделанного к двери, негромким гулом голосов и ароматом свежей выпечки.

Усадив Анну за столик, Верон очень скоро вернулся, заказав две большие чашки шоколада и тарелку маленьких булочек с маком.

Веселые занавески на окнах выглядели легкомысленными в ясном свете солнца и создавали теплый уют. Опрятные скатерти, чистый, несмотря на весеннюю пору, пол, румяная пышненькая девушка, следящая за порядком в зале, создавали домашний уют и желание возвращаться в это заведение снова и снова. Очень умно и действительно неожиданно.

— Не ожидала такого уюта.

— Я тоже не ожидал, что будет так здорово, — Верон протянул ладони и положил на руки Анны, вновь заглянул в ее стеклянные и еще не отошедшие от ужаса глаза. Он вдруг вспомнил вопрос о сказках и связал все со страшной историей из детства. — Анна, ты веришь до сих пор в Черного Короля? — спросил напрямую.

Девушка не вздрогнула, наоборот — застыла и побледнела. Она не знала, как лучше ответить Верону, но безэмоциональный шелест «Я против брака…» решил все.

— Я не верю… — Учинни помолчала немного, собираясь с силами. — Я знаю, что он есть.

Верон не убрал руки и лишь сильнее сжал пальцы, а когда принесли их заказ, то даже не шевельнулся и дождался, когда уйдет румяная девушка. Потом потянулся через стол и поцеловал осторожно дрожащую Анну в губы.

— Я тебя ему не отдам, — сказал серьезно. Так, словно и сам верил в происходящее.

Учинни качнула в ответ головой:

— Верон, не вмешивайся. Ты не сможешь, ты… — горло перехватило, но она все-таки продолжила негромко: — Он не человек. А ты — человек. Человек не сможет противостоять. Никто не сможет. И не поможет. Даже бог…

— Я тебя не отдам, — упрямо повторил юноша. — Я никому. Слышишь! Я никому-тебя-не-отдам, — еще глуше произнес с чувством, на щеках появился нездоровый румянец. — Даже если он не человек.

Анна сначала с недоверием, а потом и с почти священным ужасом смотрела на жениха. Неужели он не понимает? Даже пережив общение с Королем, все равно хочет с ним бороться? Что он может противопоставить? Это чудовище просто убьет…

— Давай не будет об этом, — девушка сжала пальцы упрямца, укоряя себя о том, что рассказала. — Лучше о чем-нибудь другом.

Верон сжал губы. Он был не только упрям, но и настойчив.

— Тогда поговорим о том… Чтобы ты ночевала у меня в комнате, — сказал тихо и с легкой нервенностью в голосе.

Подобное предложение звучало само по себе немыслимо, а уж с учетом того, что происходило у Анны в спальне, становилось полностью невозможным. Да, она раньше с удовольствием обнималась и целовалась по темным углам с женихом и даже задумывалась о большем, считая себя более взрослой. Но даже не будь Черного короля, Учинни все равно не посмела бы поступать так.

— Верон… Мы не можем этого делать, — твердо ответила Анна. — Не заговаривай об этом больше. Прошу тебя. Ты же сам понимаешь, что это… — девушка замешкалась, — неправильно.

— Ты моя невеста, я хочу, чтобы ты спала у меня, — Верон нахмурился. — Я не хочу, чтобы ты была с Черным королем… Никогда больше, — добавил твердо.

— Верон, прекрати, — Анна начала испытывать раздражение. Она хочет спасти глупого мальчишку, а тот как будто сам стремится к смерти. Даже к тому, что хуже. — Да, я твоя невеста, и уже одно это дает мне право указать тебе вести себя благоразумно. До свадьбы мы не будем спать в одной комнате.

И несмотря на то, как легко и свободно сорвалось с языка это слово, Учинни понимала, что никакой свадьбы не будет. Пусть Верон и оставался вздорным юношей, но он один тогда ей поверил и ее долг сохранить жизнь.

— Ты это назло мне сказала, — Верон отстранился и съел шоколадный пирожок, выпил шоколада, измазывая губы и сверкая глазами. — Скажи, Король тебя запугал? Он… Спит с тобой? Анна, если ты не пойдешь ко мне, я сам… Я через окошко к тебе пролезу.

— Верон, — девушка скрипнула зубами и откинулась на спинку стула. — Юноше не пристало ночевать в одной комнате с девушкой. Все. Точка.

— Это ты себе сказала? Или кому? — юноша допил шоколад и утер усы. — А что если юноша пойдет и сразится с Черным Королем? Что, если он знает, где того найти?

— Верон, ты не посмеешь! — Анна стала белее склепа, где в детстве вызвала Короля. — Я тебе не позволю!

— Будешь спорить, я… Я в самом деле пойду, — нахмурился юноша. — Ты глупая, если считаешь, что я не справлюсь. Я ничего не боюсь, если дело касается тебя.

Анна с отчаянием смотрела на дурного, упрямого мальчишку, не желающего понять простой вещи: пытаться бороться против такой силы — это верная смерть. И ведь не стукнешь кулаком по столу, запрещая — упрется и сделает все по-своему. С детства таким был.

— Да, я глупая, но и ты не умнее. Как ты собираешься это сделать? Вспомни… вспомни все, что с тобой было в детстве! Вспомни, что стало с родителями…

Учинни била по больному, но она просто не представляла, что еще можно сделать, чтобы выбить из головы мысль о «сражении».

— Я себя отдам, чтобы ты не страдала. Мне без тебя не жить, — Верон снял шляпу и утер выступивший пот на лбу. Темные кудряшки волос липли к коже, а в глазах сиял лихорадочный блеск любящего сердца. — Если Король вернулся, то я отдам себя за твою свободу.

Неизвестно что перевернулось в душе Анны, но еще пару дней назад она бы с радостью ухватилась за подобное предложение, чуть-чуть посопротивлявшись для виду. Иглы, засевшие в сердце, узор, вышитый на нем, соединявший невидимыми нитями с чудовищем, все повернул. Девушка смотрела на жениха и… не видела его. Она видела отражение будущего в настоящем. Будущего, осыпающегося серым пеплом в песочных часах жизни. Будущего, которого становилось тем меньше, чем ярче становились его глаза.

— Верон, — Анна ласково сжала пальцы юноши, разом растеряв и страх, и гнев, и недоумение под звездным сиянием взгляда. — Уже поздно, ты не сможешь…

Она улыбнулась, но улыбка вышла грустной, почти обреченной.

— Ты поел? Тогда пойдем, — девушка поднялась, дожидаясь Верона. — Мы хотели купить мне коня.

Юноша едва успел подхватить шляпу, ныряя в дверь, за которой щедро сыпался снег и делал мир белоснежным. Он пытался понять, что происходит с Анной, почему она меняется на глазах, словно становится игрушечной, как фарфоровая кукла, а потом вновь превращается в человека, который обтянут одеждой, как корой деревьев. И только тут замолчал, словно слова зашли в душу и остались там. Верону даже показалось, что Черный Король где-то рядом в черном длинном пальто, шляпе и перчатках, и стал оглядываться, разглядывая людей на улице, что шли мимо и не понимали волнения молодого мужчины.

Снег… Внезапный снег весной, который растает буквально через несколько часов. Большинство посмотрят с недоумением, дети примутся радостно играть, пока есть возможность — хотя бы ловить языком снежинки.

А Анна почувствовала пронзительный холод. Внезапное изменение погоды виделось делом рук Черного Короля, который в очередной раз хочет что-то сказать? Или о чем-то напомнить? Или просто совпадение?

Девушка шла, неосознанно прижимая к себе поближе Верона, будто хотела защитить или уберечь.

Долгая дорога до большой ярмарки показалась очень короткой, будто камни сами ложились под ноги, ускоряя движение.

— Ну вот, мы пришли, — Учинни улыбнулась. — Будешь помогать мне?

Конечно, она сама разбиралась в лошадях, но в груди щемило трогательной тревогой, вынуждающей быть особо заботливой.

Верон, который и сам обнимал спутницу и пытался согреть от пронзительного ветра, очень удивился, когда черная туча над ними растаяла, и выглянуло яркое солнце.

— Будем выбирать молодого, резвого… — юноша огляделся, ища скакуна, который бы привлек его внимание. Здесь было много продавцов. Породы отличались и статью, и выносливостью.

— И красивого, — подхватила в тон Анна. — Зачем мне некрасивый конь, правда? — попыталась она разбавить шуткой их состояние.

Юноша растерянно побрел вдоль рядов, выглядывая животных. Благородные, горячие, наверняка, безумно дорогие. Найти что-то особенное казалось невозможным, пока перед парочкой не возник цыган, рядом с которым был… не конь — дьявол. Черный, с длинной гривой, блестящий, как самая глубокая ночь.

Анна даже отшатнулась, впечатленная мощью ставшего на дыбы жеребца, которого с трудом удержал его владелец. Но конь завораживал своей статью и силой и у девушки невольно вырвалось:

— Сколько стоит?

— Ты посмотри, какой товар! — сразу сказал цыган, успокаивая дикое животное, которое обуздал и лишил свободы. — Ветер — не конь. Такого за десять золотых не купишь. Такого второго нет.

Анна про себя вздохнула — торговаться она не любила, в этом она точно не в отца пошла. А уж цыганами спорить — разденут, все шельмы.

— И где ж ты такого взял, что за десять золотых не купить? — девушка смерила взглядом обноски на цыгане. — Свел, небось, откуда-нибудь, а купившему потом за тебя отвечать?

Прыткий продавец только глазами сверкнул. Надвинул на лоб драную шляпу, сжимая пальцы в кулаки.

— Не будете покупать, так и идите себе, — грубо заявил и окинул Учинни холодным взглядом, который полыхнул настоящим мистическим льдом, в котором пряталось что-то опасное.

Верон потянул девушку за рукав.

— Ну, его… другого коня найдем, — шепнул Анне.

— Да, конечно, — кивнула головой девушка, продолжая завороженно смотреть на жеребца, раздраженно трясшего гривой. Цыган крепко держал его под уздцы, и конь только и мог, что всхрапывать, покоряясь сильной руке и воле человека. Но все равно оставалось впечатление, что зверь готов в любой момент вырваться и умчаться прочь.

Анна уже было сделала шаг к новой привязи, как повернулась и коснулась рукой морды черного, как тьма, коня.

И тот ответил, словно пытался показать, что очень хочет уйти от цыгана, что это его единственный шанс.

Верон изумленно посмотрел на животное, которое только что готово было бить копытами и яростно похрапывало, а теперь льнуло к руке Учинни. Беспокойство охватило жениха — необъяснимое волнение.

Не король ли послал страшного и грязного цыгана продавать коня.

— Пойдем, Анна… Анна?

Но та будто не слышала, продолжая гладить жеребца.

— Так сколько он стоит? — спросила девушка, и в ее голосе внезапно прорезались мертвенные ноты, перечить которым было просто невозможно. Да и страшно.

— Двадцать пять золотых, — цыган обнажил рот в черной улыбке. Зубы у него были сгнившими, и рот полнился зловонием. — И он ваш…

«Твой», — повторил ветер, что прошелся по рядам пеплом смерти.

Верон занервничал еще сильнее.

— Не бери этого коня. С ним что-то не так, — попытался сказать он.

— Пять, — бесцветно ответила Анна, проигнорировав просьбы жениха, а жеребец продолжал ластиться под руку, как собачонка. — Больше тебе никто не даст.

— Двадцать, — цыган усмехнулся. — И у меня его купят гораздо дороже, — добавил с тихим рыком.

Верон задрожал, и сердце его застучало быстрее, потому что конь потерся мордой о плечо девушки, словно завораживая ту и не отпуская от себя.

— Кто? — ухмыльнулась в ответ Анна. О. Как бы возрадовался отец, увидев мямлю-дочь в таком состоянии. Наконец-то в ней проявилась настоящая хватка рода Учинни, позволившая выбраться из грязи в князи! — Да никто в округе не даст за этого коня больше семи золотых!

— Тогда идите дальше, ищите себе добычу попроще, — цыган засмеялся. — Но я договорюсь на пятнадцати. И точка.

— Договаривайся, — пренебрежительно повела плечом девушка и взяла Верона за руку, собираясь идти дальше. — Но когда поймешь, что потерял восемь золотых, приводи коня в замок рядом со штольнями, куплю.

И она решительно двинулась прочь, почему-то пребывая в полной уверенности, что жеребец все равно достанется ей!

Верон радовался, как маленький. Ни к чему такой конь. Не добрый он.

— Хорошо, что ты его не взяла, — сказал тихо. — Странный этот цыган. Давай еще посмотрим. Мы найдем тебе лучше.

— Странный? — растерянно переспросила Анна, которую с каждым шагом все больше волновал остающийся позади конь. — Да нет, они все так выглядят — грязные, немытые, да еще и воры. Глазом моргнуть не успеешь, как кошелька лишат. О, посмотри, как тебе этот?

ГЛАВА 12

И девушка подвела жениха к загону, где бил копытом статный каурый конь, будто красуясь перед возможными покупателями. Но сама все сдерживала желание обернуться и еще раз посмотреть на оставленного в руках цыгана красавца.

— Если хочешь, то мы его купим, — Верон оглянулся назад и нахмурил брови. Только бы Анна не передумала. Неужели она не видит, что бесовское животное этот конь. И веет от него льдом.

— Нравится? — девушка улыбнулся жениху. — Тогда запомним и дальше посмотрим. Хотя вряд ли, — Учинни окинула барственным взглядом весь небольшой житный рынок. Предлагаемый цыганом конь был явно лучшим, но в Анне то ли гонор взыграл, то ли еще что, но уступать она не собиралась, как ни манил черный жеребец.

Верон не стал спорить. Раз Учинни взялась упорствовать, теперь обязательно получит черную бестию, которая смотрела алым взглядом и гривой мотала так, что, казалось, искры посыплются во все стороны. Нет, нужно увести подальше невесту от запретного коня.

— В другой раз еще придем… Вдруг отыщется твой подарок.

Анна едва успела кивнуть, как позади раздалось злое ржание, испуганные выкрики и топот копыт. Девушка развернулась и увидела мчащегося прямо на них коня. Как он сумел вырваться из рук цыгана, оставалось непонятным.

Но Анна едва успела прижать Верона к хлипкому ограждению, как жеребец промчался мимо — как исчадие ада на черных крыльях, именно такое впечатление оставалось от развивающейся гривы и хвоста. Казалось, они жили собственной жизнью, и от этого веяло потусторонней жутью.

Однако конь, как только смог, остановился, чудом не сбив никого на своем пути, и, развернувшись, смирной собачкой потрусил к Учинни. Замерев статуей рядом с девушкой, ткнулся той мордой в плечо, напрашиваясь на ласку и какую-нибудь сладость.

Анна, сердце которой продолжало неистово колотиться, сглотнула и осторожно погладила жеребца по морде. Тот негромко заржал и довольно ткнулся в плечо еще раз.

И тут Верон не выдержал и, видя, что у девушки совсем потемнели глаза и сделались невменяемыми, попытался оттянуть ее от адского животного, но то имело власть над Учинни куда более сильную, чем весь окружающий мир. Оно влекло вскочить на спину и помчаться прочь — прямо по заснеженным улицам, за город, вдаль, не оборачиваясь и не вспоминая о прошлом.

Конь завораживал и звал, манил… опалял мглой, от которой уже не отказаться, которая пришла с Черным Королем из бесконечного лабиринта смерти.

Анна тонула в агатовом взгляде, все больше привораживаясь бархатом шерсти под руками, игрой сильных мускулов под кожей, и когда жеребец в очередной раз ткнулся мордой в плечо, девушка, не раздумывая, обняла его, и пробормотала, продолжая гладить как домашнего доверчивого зверя:

— Я буду звать тебя Агат…

— Сейчас явится его хозяин и заберет, — Верон нервно дернулся, а конь фыркнул и ответил на ласку девушки, как будто оба они принадлежали друг другу.

— Не заберет, — рассеянно откликнулась Анна, которая постепенно начала слышать происходящее вокруг. Тот мир, который принято называть реальным, постепенно возвращался к ней, вытягивая из омута — сказать так было бы неправильно. Два мира накладывались друг на друга, как прозрачная черно-белая картинка на цветную, припорашивая все вокруг пеплом. И девушке начинала нравиться эта картина. — Агат, — она с улыбкой погладила черныша по морде и оглянулась вокруг в поисках цыгана.

Тот показался из-за поворота и сразу понял, куда вырвался конь. Разговоров не повел, а только протянул грязную ладонь, ожидая вознаграждения и щурясь, как будто лицо его стало маской.

Анна, не раздумывая, выгребла из внутреннего кармана несколько монет и кинула их цыгану. Девушку не волновало сейчас ничего, кроме приобретения. Но нужно было отвести в замок Верона — нельзя бросать того одного. Это знание царапало и не давало насладиться моментом.

— Пойдем, — Учинни перехватила узду коня так, чтобы тот шел рядом, и протянула жениху руку.

Холодная дрожащая ладонь легла в руку девушки. Верон боялся коня. Боялся находиться с ним рядом, и всю дорогу он молчал… Словно знал, что Анна сразу захочет остаться наедине с адским отродьем, приобретенным в подарок, но пришедшим сюда специально.

Так и случилось.

Как только они в полном молчании добрались до замка, Учинни торопливо приобняла жениха под неодобрительный всхрап коня и пробормотала, что хочет немного покататься. Быстро оседлав Агата, девушка дала ему полную волю.

И тот сразу помчался в тени деревьев, в мир, где гаснут последние краски, а день становится серым и глубоким, как будто вся смерть спустилась, чтобы заманить в свою обитель. Агат уносил Учинни и не собирался больше отдавать человеческому миру, поглощая ее сознание и все ее помыслы занимая только собой.

Цвета смещались больше и больше, пока все вокруг не стало даже не черно-белым, а черно-серым, затянутым дымчатым пеплом с пятнами провалов вникуда, и только тут девушка очнулась и огляделась по сторонам.

Ее конь остановился на высоком кургане, и до горизонта вокруг теперь простиралась бесконечная туманная мгла, в которой проглядывали старинные надгробия и склепы, окруженные цветниками, что зачахли и почернели от постоянной влажности.

Анна придержала жеребца, натянув поводья. Беспокойство царапающей змеей вползало в сердце вместе со знакомой промозглостью, продирающей до костей.

Девушка спрыгнула на землю, и ее сапоги тут же утонули в тонком слое праха, вспухшим облаком серых спор. Она замерла в ожидании знакомого звука голоса.

Но ничего не происходило. И дальний лес, черная каемка горизонта уже начинала ускользать, покрываясь белесыми обрывками облаков. Тишина потустороннего мира очевидностью смерти навалилась на Анну, а сзади нее внезапно обхватили серые безжизненные руки. Король явился. Мертвый король.

Острый момент осознания пронзил Анну ужасом, заставив сердце колотиться, как бешеное, и вернув обычное, человеческое зрение, убрав колдовское, почти полностью захватившее ее во время бездумной скачки.

Жеребца действительно прислало чудовище, как и говорил Верон, и теперь Анна находилась неизвестно где и полностью в его власти. Хотя даже дома она оставалась под властью вызванного по детской глупости короля.

Спеленутая ужасом лучше всяких пут, девушка застыла мухой, окончательно запутавшейся в паутине громадного паука, приближающегося с неумолимостью времени.

И этот паук развернул к себе долгожданную гостью, чтобы они смотрели друг на друга через трещины ползущего между ними отражения.

Живая и мертвый, реальная и несуществующий. Чудеса — они бывают темными, они бывают холодными. Они иногда осыпаются белым снегом.

Король, в черном длинном пальто и совершенно белой сорочке, которая почти сияла и ослепляла, в высоком цилиндре, из-под которого ниспадали длинные черные змеи волос, в черных брюках и высоких сапогах… Он стоял так близко… А стекло трескалось, и стеклом были границы, разрушенные между ними. В какой-то момент король отломил кусочек и бросил вниз.

Анна вздрогнула, и вслед за осколком осыпалось блестящим крошевом все стекло, окончательно отрезая возможность отступления и укрепляя связь между неживым и проводником.

— Покажешь мне ваш город? — спросил тихим голосом тот, кто когда-то был кошмаром, его длинная ладонь без линий жизни открылась, предлагая сойтись окончательно.

Девушке хотелось развернуться и броситься прочь, как можно дальше и быстрее, прочь от кошмаров, прочь от ужасов, ей так хотелось вернуться в нормальную жизнь… Но теплое дыхание Агата, ерошившее волосы, держало от этого желания. И Анна сама толком не могла ответить почему. Как будто бы этим она предала своего коня. Смешно… до жути смешно — оставаться в одном шаге от того, кто мучал и унижал в детстве, кто только вчера сотворил с ней такое непотребство, какое бы не смог сделать ни один человек, только лишь из-за какого-то только что купленного жеребца… подосланного, чтобы привезти в этот белесый мир…

Анна смотрела в черные глаза и понимала, что именно их она видела, когда гладила Агата, не желая отпускать. Этот взгляд затягивал, выдергивая из реальности.

— Ты… — девушка судорожно вздохнула, но так и не подала руки. — Я покажу… Отпусти Верона… пожалуйста…

— Если ты отпустишь себя… — белое лицо почти призрака не улыбалось. — Не бойся меня. Я давно мог лишить его жизни, но ничего не сделал. Он — гарантия, что ты останешься навсегда со мной. Что не станешь больше убегать…

— Хорошо, — пробормотала Анна, проглотив стоящий в горле ком боли, и положила свои пальцы на ладонь Короля. И — ничего не произошло. Никаких громов и молний, боли, внезапных вспышек или откровений — ничего. Лишь туман начал потихоньку рассеиваться, обнажая черные покореженные остовы деревьев.

Белое молочное небо и черные плиты под ногами, черные ветви кривых громадин и серые камни надгробий, черная тень короля и белое его лицо, белая его ладонь одной картиной запоминались, запечатывались сознанием, как картинка из книги.

— Я буду зваться Атоли Немусом. И ты назовешь меня самым близким другом, — мертвый король пошел по дорожке между могил, уводя девушку все дальше от реального мира. Земля расступалась, спускаясь под захоронения.

— Хорошо, — отозвалась Анна. Страх нарастал, но мыслей о побеге, так ярко сиявших всего несколько минут назад, не было и в помине. Девушка покорно шла рядом с королем, однако эта покорность, хоть и не была мнимой, не превратила Учинни в безропотную овцу. Просто сейчас не существовало ни выбора, ни выхода, но эта данность не сломила, скорее даже закалила.

Окружающее манило взгляд — как нечто тошнотворное, но на редкость притягательное. Анна и сама не понимала, как такое может быть, когда при виде некоторых картин к горлу подступает тошнота, но и прекратить разглядывать не можешь. Тропка ощущалась островком безопасности, а вот за ней… Казалось, стоит только ступить с нее, как попадешь в объятия гротескных фигур, глядя на которые невозможно сказать, то ли они получают удовольствие, то ли пытают и мучают и издеваются друг над другом.

Молчаливый спутник тоже менялся. Его одежда тлела, его кожа облезала клоками, обнажая кости, его обычная одежда сменилась черным балахоном, повязанным веревкой. В глубине царства похитителя мертвые твари удерживали живых… Иногда их тела, иногда — их сознание, что прозрачными фигурами томилось в объятиях смерти.

С этом царстве был только один светоч — Анна. Она светилась как призрачная теплая лампада, невольно привлекая взгляды чудовищ, и только лишь присутствие Короля удерживало их от неумолимого желания подойти ближе, попробовать на вкус этот свет. Девушка не была праведницей, чье яркое белое сияние режет глаза до боли и отпугивает мерзких тварей. Она была всего лишь человеком — со своими страстями и слабостями, и мягкий желтоватый свет манил одним из лучших лакомств.

Ужас Анны от созерцания сливающихся в экстазе мучений тел нарастал и, в конце концов, она не выдержала и хрипловатым шепотом поинтересовалась:

— Это ад?

— Это часть мира, о котором люди не знают, — шепнул король таким же тишайшим шепотом, укрывая Учинни длинным пологом плаща, от которого веяло могильным холодом. — Из этого места живым не выбраться, здесь обитают пожиратели, что поклоняются еде, плоти… И любят особенно погубленную юность, — острые зубы прикоснулись к мочке уха.

Анна вздрогнула от неожиданности, и ей в голову ярким всплеском ударила очередная волна страха, обновив все чувства, сделав их искрящимися и пронзительными — как никогда ранее.

— Не бойся, — король остановился перед входом в темноту, в черную дыру, за которой таилась полная тишина. — Я бы опутал тебя тленом, целовал бы плесенью, проникал бы внутрь слизью…

И как ни странно, эти слова девушке уже не виделись такой мерзостью, как еще день назад — по сравнению с тем, что творилось за тропами, по которым вел ее король. Тот хотел дышать со своей жертвой, а не извращенно пожирать ее утробу и душу. Верила ли теперь Анна своему мучителю? Она не знала, но увиденное крепко отпечаталось на душе.

Свет и звук вокруг постепенно меркли, даже стук копыт Агата превратился в глухое войлочное эхо.

В бархате, где глаза уже не нужны, пальцы сжались на руке девушки сильнее. Конь остановился и отстал от идущей парочки, и вскоре та оказалась перед темным ложем, которое ощущалось чем-то странным — смесью сухой травы, листьев и пуха. Король сдернул с Анны пальто, сдернул ткань с плеча и припал льдом губ к плечу, разъедая ткань.

Дрожащая девушка чуть не вскрикнула от боли и прикусила губу, чтобы не издать ни одного лишнего звука. Она помнила о тварях и не хотела их ничем привлечь, поэтому только кусала губы и жмурилась, стараясь сдержать невольные слезы, текущие из глаз.

— Твои слезы такие соленые, — острота укусов сменялась мягкостью языка, слизывающего кровь. Дрожь души, дрожь тела возбуждали короля все сильнее, и трепещущий мотылек в его обители пах все вкуснее жизнью и страстью.

Анна всхлипнула в ответ на странную ласку. Она боялась боли, но творимое королем нельзя было назвать обычной болью, как от пореза ножом, к примеру. Она была ярче, насыщеннее, сильнее и одновременно казалось, что чудовище, получив первый всплеск, каким-то образом гасит солнце внутри тела, ведь даже от самых ярких вспышек сознание не уплывало в спасительный мрак, и Учинни продолжала все чувствовать.

Еще немного, и ткань поползла вниз, будто ее разрезали острыми лезвиями. Запомнила ли Анна, что сопротивляться невозможно или только замирала, каждый раз ждала момента смерти, король не знал. Но он с удовольствием темной, древней выдержки, хотел смешать молодую кровь и густое мертвое варево магии. А потому неспешно уложил девушку и лег рядом.

Анна дрожала, как лист на ветру, но знание того, что последует дальше, делало ожидание не столь мучительным, хоть и более страшным. Она со странным отчаянием желала продолжения, а в груди теплилась надежда, что все будет не так, как вчера.

— Не больно, — голос мучителя успокаивал, с одной стороны, а с другой — завораживал скрипом, несовершенством, словно из длинной трубы раздается тихое подвывание ветра, который трогает ржавое железо и заставляет дребезжать. В холодной кровати пахло кровью, плесенью и еще чем-то мерзостным, но король не превращался в чудовище, как прошлой ночью, а продолжал держать форму человека, только очень странного, как будто его кости сложены неправильно и могут меняться местами.

Девушка не поверила, просто не смогла, но кивнула — так, будто точно знала, что ее мучитель увидит, ведь для него не существовало темноты, в которую погрузили саму Анну.

— Больно, когда не можешь терпеть, когда разрывает на части, — сообщил мучитель ровно, надрезая ткань на бедрах. — Так… не больно… И так, — еще один разрез, — и даже так, — юбки превращалась в лоскуты, а сущность воплощенной смерти и не собиралась останавливаться.

Может быть, тому, кто пришел с той стороны, от подобного и не становилось больно, но тонкие раны, будто сделанные остро наточенным стилетом, постепенно наполнялись каплями крови и начинали саднить. Анна лежала, не смея пошевелиться, борясь с желанием сжать пальцами самые сильные надрезы, а воздух пропитывался железистым запахом эссенции жизни.

Твари в коридорах принюхивались, и ветер шумным дыханием пугливо касался кожи Анны, как будто ее могли уволочь эти мертвецы и не отдать больше господину страшной сказки.

— Я хочу исполнять твои желания, — король прошелся языком по груди и судорожно опадающему и поднимающемуся животу.

«Тогда отпусти меня!» — отчаянно кричало сознание девушки, но сама она лишь прошептала, утопая в миазмах, пропитавших все вокруг и оседающих на коже мелкими почти неощутимыми каплями.

— Сейчас отпустить? Ты уверена, что правильно поступишь? — капли крови звали тварей под землей на свежую жизнь. И муки от них Анна бы не выдержала.

Девушка всхлипнула и забормотала:

— Нет… Я не права… Прости…

— Ты не права. Ты не права, когда думаешь так болезненно и так остро, — тело короля навалилось на Учинни тяжестью, распластывая по темному ложу и подминая под черную массу, которая липкой субстанцией обволакивала ноги и бедра.

Объятая первородным ужасом, Анна рванулась вверх, прочь от чего-то, что ее собиралось поглотить, навстречу чудовищу, которое же сама в неразумном возрасте и призвала.

Но ее не отпустила тьма, ее опутали паутиной остановившегося времени, е пожрали тишиной и вечным разложением, в котором не знаешь, дышишь или уже умер, а потом подняли вверх и показали, что произойдет, если Анна и дальше станет сопротивляться — ее съедят заживо.

Вновь мир перед глазами девушки становился расплывчатым и ненастоящим, размазывая границы человеческого восприятия, обращая новыми гранями, показанными вчера. Король раскрывал свою жертву медленно, как отгибают лепестки розы, чтобы добраться до самой ее сердцевины, но не для того, чтобы поломать, а лишь вдохнуть настоящий аромат цветка.

Он не спрашивал, нравится ли подобное обращение Учинни, он отдавал, а не забирал силы. Только отдавал холод и тишину, мрачное спокойствие и рассудительность монстра, впутывая в горячие желания юности ростки черной травы, которая будет колоть окружающих смертельными ранами.

Измученная страхом, ожиданием, внезапными вспышками боли Анна изо всех сил давила любые вспышки бессознательного сопротивления и вскоре, пребывая на грани сознания и бессознательного, покорно выполняла любую прихоть короля, совершенно забыв про шепот: «Хочу выполнять твои желания».

За гранью тьмы их пальцы переплелись, и длинные острые ногти врезались в ладони Анны, а губы в поцелуе оказались вовсе не отвратительно-солеными на вкус, а сладкими, как ветер, унесший все мечты и иллюзии и подаривший аромат густого розового варенья, в которое щедро насыпали тростникового сахара и заморских трав. Черные волосы короля пологом укрывали их интимный мрак, в глазах светилось запредельное ожидание, что Учинни позволит себе отвечать на ласку.

Разум девушки постепенно погружался в дурман от поцелуев, разжигающих не хуже уколов, которыми ее пытали прошлой ночью. Но сейчас не было вспышек боли и сладострастия, от которых все тело выворачивает похотью и мучительной мольбой. Нет. Мягкий жар — именно так можно было охарактеризовать творящееся с Анной. Всепроникающий, заставляющий кровь бежать все быстрее, наполняющий стуком виски и алыми каплями порезы на теле. Потерявшаяся во времени и пространстве, она становилась беглянкой от реальности в тьму, которая на этот раз виделась манящей для слепца, каковой стала пленница.

Темнота, сладость, милость легкой боли, жар, жажда, наполняющая похотью чресла…

Анна застонала, и это оказался первый звук, кроме сдерживаемых всхлипов слез боли и страха.

— Еще, — попросил король, приближаясь, не осыпая поцелуями, как ранами, а только дыша прохладой в полуоткрытые губы и забирая себе теплое дыхание, теперь открытое, словно лепестки расцветающего цветка. В этот час, на краю рассудка, вдали от разумных объяснений происходящего, вдали от существующего мира Учинни стонала для него одного, выгибаясь навстречу и желая так, как никогда раньше, как будто ее манило нырнуть на дно омута и остаться в безграничной власти.

Король развязал ленту, туго стягивающую шею, освобождая и оглаживая взглядом венку, бьющуюся в ожидании первого прилива страсти. Поднял глаза на подбородок, на линию губ и тонкие очертания крыльев носа, которые судорожно вдыхали воздух, на дрожащие ресницы… и вновь попросил:

— Еще!

Анна всхлипнула, с трудом втягивая в себя воздух, ставший вдруг невообразимо плотным. Оставшаяся одежда шершаво терлась полосками ткани о тело, причиняя муку, и от нее невообразимо хотелось избавиться, особенно от юбок, казалось, сжимавших все плотнее.

Не смеющая произнести ни слова девушка потерлась о мучителя. Она помнила, знала, что будет после этого, но одурманенный рассудок и тело требовали сейчас только одного — разрядки.

Короля не пришлось просить дважды. Желания овладевали девушкой все сильнее, и требовалось как можно благоразумнее обойтись с земной одеждой, чтобы потом вернуться в мир живых, а потому пришлось действовать осторожно и кропотливо, ласкать поцелуями и оглаживать ноги, прикасаться к бедрам, подталкивая их вверх, пока одежда была выброшена.

Эта мягкость и нежность так контрастировали со всем, что было до этого, что Анна даже забыла, с кем она сейчас находится. Король не мог так поступать — сидело накрепко в голове, вбитое условными рефлексами еще с детства. Но с кем она? Невольнице тьмы, каковой стала Учинни, было все равно. Главное то, что происходило прямо сейчас, и девушка, уже не скрываясь, постанывала и кусала губы, помогая себя раздевать.

А потом король подсказал девушке движениями обнять себя и вошел в нее, чувствуя, как и вчера, трепетную дрожь, наполовину смешанную со страхом ожидания и сладострастием, затопившим болезненные ощущения. Они сменились темными бутонами страсти, пронизывающими насквозь, как опасные сквозняки, навсегда заражающие лихорадкой похоти и желания получать все больше.

От ощущения члена, раздвигающего неизбежной неторопливостью ягодицы и медленно входящего в тело, у Анны всколыхнулись все воспоминания. Но тут же пропали, растворились в очередной пульсации сладкой боли, что вдруг пошла из узора, проступившего над сердцем, и вышитого на живую на руке. Девушка заерзала тазом, невольно напрягая все мышцы, и обхватила посильнее ногами пленителя, побуждая того на активные действия. Прерывистое, нетерпеливое дыхание лишь подчеркивало и так явно чувствующееся состояние Анны.

Теперь сшитое красной нитью стало частью общих вен, соединением их экзистенциального, неземного существования. Король двигался все резче, медленно обволакивая щупальцами, которые оставляли на коже много слизи, а потом стали толкаться в рот, заполняя знакомыми ощущениями. Скорее даже привычными, чем знакомыми. Казалось бы, небольшое смещение акцента отношения — и восприятие изменилось. В Анне не цвела дикая ненависть, которую не мог заглушить даже страх. Откинув голову, девушка облизывала щупальце, которое сейчас несло сладость поцелуя, а не мерзостную гнилость, неумело пыталась двигаться, потому что просто лежать было невыносимо, и цеплялась пальцами за короля, судя по слепым ощущениям — за плечи.

Тот ответил жадно, изменяя ритм их близости, который обретал все больше смысла. То заполнял до отказа, то отпускал, то опалял огнем, то раздвигался в теле жарким пламенем, которое вспыхивало и прокатывалось по крови.

Щупальце проникло в рот и гладило язык Учинни, которая отвечала теперь с желанием и постепенно увлекала и самого короля, пившего страстное дыхание.

Несмотря на страсть, охватившую Анну и разгоняющую кровь, ее сердце билось все медленнее, будто подстраиваясь под пульсирование тьмы вокруг. Девушка дышала все чаще, пытаясь наполнить кровь кислородом, но это не удавалось, и перед глазами начали распускаться призрачные видения, вряд ли имеющие отношения к реальности.

В них Король представал не чудовищем, несущим боль и унижение, а кем-то другим. Нет, он не превращался в свет или ангела, но качающаяся на иллюзорных волнах девушка, откровенно отдаваясь подземному монстру, начинала видеть в нем что-то глубинное, изменяющее представления, сложившееся с детства.

В тех представлениях, сказочных, нарисованных скупыми иллюстрациями кошмара проявлялось бледное лицо с глубокими черными глазами без белков, с бледным лицом и черными, как крылья ворона, волосами. Оно выглядело почти маской, только умеющей менять выражения.

И каждое из них сейчас овладевало Учинни, уволакивая все глубже, на самое дно, где смерть видится не разложением, а почти искусством перевоплощения во что-то новое, пусть и непонятное, но, несомненно, более прекрасное, чем жизнь.

Король позволял видеть людей, окружающий мир словно изнутри, выворачивая наружу тела и души и скрепляя их скрепками, как порой соединяют листы бумаги. Исписанные черновики чужих судеб были замараны грязью, потом, кровью… И Король хотел, чтобы Анна видела… с ним.

Девушка терялась в масках, неведомый хоровод целовавших ее, не пытаясь следить за ними глазами — от этого сразу начинала кружиться голова и подступала тошнота. Она была всего лишь человеком, только-только ступившим на странную дорожку во тьму, которую разостлал перед ней Король. Извиваясь от страсти в объятиях чудовища и умоляя его голосом и движениями, Анна все больше открывала разум, добровольно, но неосознанно позволяя менять себя, получая дар истинного зрения, доступного только потусторонним тварям. И не только ту малость, что в детстве, что-то намного большее.

Маски все быстрее кружились перед глазами. Боль, удушье, тошнота и блаженство мешались, обретая общую нить и основу, и довольно скоро Анна жалобно замычала и кончила, теряя сознание. И напоследок на периферии сознания мелькнула мысль, что она забыла о чем-то очень важном…

А потом — так неожиданно и робко — словно кто-то решил чуть дернуть Анну из долгого сна, которая сомкнула веки. Вокруг клубился туман среди старинного кладбища. Каменные надгробия густо поросли в некоторых местах мхом, сиреневые цветы у старинной ограды вились через ржавые прутья, а к Учинни склонился бледный молодой мужчина с темными волосами и бездонными черными глазами.

ГЛАВА 13

Анна медленно моргнула, возвращая размытому миру ясность. Земля или что-то, на чем она лежала, впивалась холодом в спину, но это не шло ни в какое сравнение со стужей логова Короля.

— Кто ты? — медленно, еле ворочая языком, прошептала девушка и протянула руку, касаясь лица незнакомца. Холодное.

— Твой друг… — чудовище протянуло руку Учинни и помогло сесть, сжало сильнее пальцы, переплетая их так знакомо. — Верон будет волноваться, и нам лучше вернуться до темноты в твой мир, — совсем не похожий больше на монстра, молодой король мог стать приятелем, близким другом, кем угодно, но не потусторонним существом.

— Верон? — переспросила Анна. Воспоминания, затертые темными тропами, возвращались с трудом, точно нехотя.

Верон, ее жених…

Агат…

Анна во все глаза смотрела на мужчину, постепенно полнясь узнаванием.

— Ты — Атоли Немус. Черный Король… — прошептала девушка немеющими губами.

— Я Атоли Немус, твой друг, — поправил незнакомец, поднимая на ноги Анну и отряхивая ее одежду от лепестков и травы. — Агат совсем рядом, я привязал его у входа на кладбище. Мраморное лицо вновь изменилось, мимикрируя и проявляя что-то похожее на человечность. — Так ли плох наряд, что ты смотришь на меня с ужасом?

Анна покачала головой. Ее Король, ее чудовище теперь действительно выглядел человеком, только лицо было слишком застывшее, но и такое не редкость. Правда, обычно оно застывает спесью или брезгливостью, как у отца, а не полным отсутствием чувств.

Просто девушка знала, кто на самом деле скрывается под маской, и это знание полнило ее привычным ужасом, от которого уже не было так страшно… Парадокс? Возможно. Но Учинни сама не понимала толком, что с ней происходит, что она чувствует, что делать, путаясь бабочкой в искусно сплетенных сетях, проступающих еле заметным следом на руке.

— Ты Атоли Немус, мой друг, — послушно повторила Анна. Боже, но что она скажет Верону? Он же не поверит! Этот взбалмошный юноша, который только утром (всего лишь этим утром? казалось, прошли годы…) заявил, что будет защищать от Короля.

Девушка оглянулась, пытаясь понять, где же они находятся. Кладбище выглядело вполне настоящим, но очень заброшенным, а так как она не знала окрестности поместья Верона, то не могла понять, где же находится дом.

Низкие серые тучи застилали небосвод, и Анна затруднялась определить время суток.

— Я… я скажу Верону, что ты мой друг со школы… — горькая ирония фразы чуть не вырвалась скорбным изгибом улыбки. Действительно — «друг» со школы. — Что мы встретились случайно в городе, и я тебя пригласила пожить… — к концу фразы голос девушки почти затих. Обычно приглашают на пару дней, максимум — на неделю. Это в пределах приличий. Но сколько собирается прожить с ней, вернее, в доме у Верона Король? Спросить Анна не решилась. — Он будет спрашивать о школе. Ты сможешь рассказывать? Что-нибудь… человеческое?

— Я попробую, — Атоли ступал по земле, словно деревянная кукла, которая очень быстро учится двигаться самостоятельно. Остроносые сапоги хрустели старыми ветками, и фигура Короля выглядела тощей и совершенно черной, словно тень. Его длинные волосы шевелились, как будто жили отдельно, а колени сгибались с явным усилием. — Не волнуйся о том, что произойдет, — голос был решительным, с металлическими нотками. — Поедем на Агате. И будем к ужину дома.

Анна молча, с ноткой обреченности кивнула, не решаясь продолжать разговор.

К поместью они подъехали действительно к ужину, о чем свидетельствовали зажженные в зале свечи и накрытый стол — это Анна разглядела, когда вела Агата под уздцы на конюшню.

Сидевший в одиночестве за столом Верон казался очень несчастным, и девушка невольно задержалась, наблюдая за женихом. Сердце щемило непонятной жалостью и желанием сделать что-нибудь, как-нибудь помочь. Велеть ему уехать как можно дальше? Так ведь не послушает, да еще выпытает о причинах столь странной просьбы.

Старый согбенный слуга, обряженный в засаленный смокинг, шаркая, внес еще один большой пятирожковый подсвечник, и Верон отвлекся от своих дум, показывая изящной рукой, куда именно тот поставить. Темно-синий платок, защищавший от холода, сполз с плеча, и Анна сглотнула, вспомнив вдруг, как она в темном углу обнимала жениха на последнем балу и целовала его губы, сладкие от пьяной вишневой настойки. Какой он теплый и живой, в отличие от…

Агат заржал и толкнул девушку мордой в плечо. Анна сглотнула, воровато огляделась — не видел ли кто, и быстро повела коня в стойло. Король мог рассердиться, что она задержалась.

Но, кажется, гостя больше интересовал не дом, а окружающий сад. Он так и не приблизился к дверям, а ходил среди деревьев, по дорожкам, чтобы потом опуститься на каменный край старого фонтана и опустить в воду белую руку с длинными тонкими пальцами, которые иногда казались почти веточками, а порой превращались в хваткие клешни.

— Боишься, что я обижу его? — при приближении Анны, Король оторвался от равнодушного разглядывания отражения и вновь поднялся с неловкостью фарфоровой куклы, чтобы подойти и поправить одежду на избраннице. — Все зависит от тебя, — добавил вместо ответа, чуть кивая головой в сторону дома и отправляясь вслед за Учинни в мир, в котором еще никогда не бывал.

Верон, который так и сидел в задумчивости, вскочил, увидев невесту, а потом удивленно расширил глаза, поняв, что та вернулась не одна.

— Анна! — он бросился к девушке и обнял ее, словно потерянного ребенка. — Больше никогда так не делай.

— Верон, — девушка осторожно обняла жениха. Со стороны казалось — бережно, но на самом деле она боялась реакции Короля на объятия. — Извини, не знаю, что на меня нашло, но конь — чудо. Кстати, — Анна отпустила и отступила на шаг в сторону, открывая взору гостя. — Это мой друг, Атоли Немус. Мы с ним вместе учились в школе Святого Франциска, только он в корпусе для мальчиков. Случайно столкнулись в городе, и я пригласила его погостить. Пару дней. Распорядишься, чтобы ему подготовили комнату? — девушка вопросительно смотрела на Верона, мучительно опасаясь его реакции и возможного узнавания.

— Твой друг? Ты не говорила про друзей, — юноша с сомнением взглянул в сторону молчаливого спутника, который сложил руки перед собой и ждал, когда на него обратят внимание. То есть он смотрел куда-то мимо, в темноту сводов, где паутинкой распространялась трещина в стене.

— Мы очень давно не виделись, — старательная улыбка Короля была почти аристократической.

Анна бледно улыбалась, пытаясь придумать, как объяснить все жениху.

— Мы с Атоли дружили в первых классах. Потом его родители перевели в другую школу. Но я его сразу узнала, — девушка почувствовала, что обливается потом — от неловкого вранья, которое, как она надеялась, не видят другие, от попыток оградить Верона и опасений за него. — Пойдем к столу, — Анна подхватила жениха под руку, развернув спиной к гостю, и зашептала, проходя к тому месту, где сидел Верон: — Согласись, сложно не узнать — такая запоминающаяся внешность.

— Сложно, — через плечо Верон обернулся, не понимая, почему так волнуется Учинни, он даже заморгал, видя, как гость идет следом, как садится за стол и как наклоняется, рассматривая блюда.

— Это был очень холодный год, — Атоли приподнял крышку и с изумлением уставился на паштет с веточками травы.

Анна тут же усадила жениха и поинтересовалась с улыбкой, стараясь отвлечь:

— Что тебе положить?

Она бы, конечно, сейчас объяснила незваному гостю, как правильно есть этот самый паштет, но — этикет! Если его нарушить, Верон наверняка что-то заподозрит.

— Немного овощей, — жених посмотрел через стол на гостя, который с таким философским видом оглядывал паштет, словно он был чем-то совершенно уникальным. — Вы не едите мяса? — спросил вежливо.

Король поднял взгляд на Верона и положил руки перед собой.

— Для чего вы украшаете еду? — спросил, даже не задумываясь о стороне вопроса.

Анна на мгновение застыла с нелепой улыбкой на лице, но тут же принялась накладывать еду жениху, небрежно бросив:

— Для красоты, — и чуть умоляюще глянула на Верона, прошептав еле слышно: «Потом расскажу». Возможно, один раз он и поверит, но если Король продолжит вести себя также, все может обернуться не очень хорошо.

Аттоли кивнул и поднял вилку, чтобы сжать между пальцами.

— Я не слишком голоден, я бы выпил просто воды, — извинился перед Вероном, который подумал, что друг у Анны очень странный малый.

Бледная от мыслей девушка сделала знак слуге. Тот пришаркал из угла, в котором таился черной тенью, налил воды гостю, Верону и только собрался проделать то же самое и с молодой госпожой, как Учинни велела:

— Мне вина, — и сделала несколько жадных глотков, оставивших только привкус винограда на губам и не принесших никакого облегчения.

Юноша ничего не стал говорить и спрашивать при чужом было неловко, но то, как пила невеста, говорило о ее нервном состоянии.

— Вы давно приехали в город? — спросил он Короля, который прикоснулся губами к краю бокала, но воды даже не проглотил ни капли.

— Сегодня вечером, — ответил тот, поглядывая на Учинни.

— И очень удачно встретились, — громко и весело подметила девушка. Как бы она сама ни думала, вино дало в голову, расцветая пьяностью в теле и вызывая пока только повышенную шумность и натужную веселость. — Правда? — Анна глянула на Короля с отчаянной отвагой. Девушка не понимала, что с ней происходит что-то ненормальное, но биение крови в печати все нарастало.

— Это было очень приятным неожиданным сюрпризом, — тень через стол потянулась и коснулась руки девушки, намекая, чтобы та умерила пыл и не возбуждала интерес Верона. Ночь всю еще предстояло провести вместе, а Учинни так нервничала, что начала с алкоголя.

Анна лихорадочно улыбнулась. От касания тени распространялся привычный холод, заставляя сердце дрожать ожиданием грядущего.

— Положить тебе еще что-нибудь? — девушка обратилась к жениху, отпивая очередной глоток — на этот раз небольшой, но остановиться она не могла. Подумаешь, бокал вина всего лишь. Правда в таких своих размышлениях она не принимала в расчет все нервные потрясения, пережитые за день и изрядно ослабивший организм.

— Нет, я сыт. — Верон почувствовал кожей, как напряжена Учинни, как дрожит ее голос, как она словно куда-то торопится, и подумал об Агате, купленном у цыгана. — Вы видели лошадь? — спросил у короля, и тот коротко кивнул.

— Очень красивый жеребец, — поправил тот.

— Да, очень, — Анна с горячечной готовностью поддержала беседу. Разговор об Агате — он безопасен, он может скрасить время, которое понадобится для приготовления комнаты гостю. — Он потрясающий. Верон, ты не представляешь, как он держит ход, как будто это и не конь, а волна, с него невозможно упасть.

А король молча улыбнулся. Порывистость Анны лишь успокаивала и позволяла отвлекаться от опасной темы. И юноша заметно нервничал теперь не из-за гостя, а потому что жеребец попал в стойло.

— Вы еще успеете на нем прокатиться, — бледный гость дал понять Учинни, что желает остаться с ней наедине. Как много обещаний уже давалось, как много не исполнялось.

Тени касались все настойчивее, и вымученно улыбающаяся Анна спала с лица. Вино не давало проявиться бледностью, наоборот, заливало щеки пьяным румянцем, маскируя состояние девушки.

— Верон, дорогой, давай я провожу тебя в твою комнату? — как можно непринужденнее спросила она у жениха.

Юноша улыбнулся. И все же ему не нравился этот господин, назвавшийся другом. Хотелось заставить Анну объясниться, и лучшее, что придумал жених, так это подняться, а затем, распрощавшись чуть отстраненно, отправиться наверх и, уже открыв дверь спальни, неожиданно привлечь Анну и затащить ту внутрь, чтобы выведать правду.

— Скажи, кто он? Ты… никогда не говорила про этого странного типа? Почему он здесь? — Верона трясло от возмущения.

— Верон, успокойся, — Анна крепко взяла юношу за плечи, не давая обнимать себя. Лихорадочность состояния выражалась и в блеске глаз, и в плохо связной речи, и в том, что девушка излишне сильно сжала пальцы, — Пару дней, и он уедет, я обещаю. Поверь мне и ничего не спрашивай, хорошо?

— Пусть он уедет сейчас, пусть уезжает, он мне совсем не нравится. Я слышал, что в городе мужчины посещают дурные места, а потом они умирают, нос проваливается, они… ты должна его прогнать, — с жаром зашептал юноша, который словно боялся, что их услышат. — Ты неправду мне сказала, что училась с ним.

— Я не могу, — отчаянно замотала головой Анна. — Я дала слово. Давно. Я теперь не могу его нарушить, — девушка не выдержала и обняла Верона, прижимая к себе. — Поверь мне. Всего пару дней — и все. Все, мне пора.

Учинни отстранилась и заглянула в глаза жениху.

— Поверь мне. И не забудь запереть дверь на засов, хорошо?

Верону не понравилось, что ему надо запирать дверь, но он не успел ничего сказать, потому что Анна решительно покинула комнату и спустилась вниз. Гость уже стоял у окна, повернувшись к лестнице спиной, и лишь посмотрел на Анну через плечо голодными провалами глаз, как будто спрашивая, как же та решила поступить.

— Вам приготовлена комната, — нерешительно начала девушка, облизывая губы. Глупая отвага, охватившая ее наверху, постепенно сходила на нет, и она не могла оторвать взгляд от Короля. — Недалеко от моей…

— Недалеко? — темная фигура разворачивалась так, словно голова существует отдельно от тела, движения вновь стали неестественными и лишенными человеческой привычки ходить прямо. — Так где я буду ночевать? — холодная ярость проявилась на лице темными трупными пятнами.

Анна невольно сделала несколько шагов вперед, с облегчением осознав, что вокруг нет ни одного слуги.

— Простите, я не могла не приказать приготовить вам комнату. Вы сами сказали — показать вам мой мир, — запинаясь, бормотала девушка, подходя все ближе. — Тут иначе нельзя, никак, — она судорожно замотала головой, подумав, что выпила бы еще. — Поэтому сейчас нам нужно идти по нашим комнатам, — она уже стояла почти вплотную к Королю, — а потом…

Потом… Потом закрывалось страхом и ужасом, всколыхнувшими такими привычными воспоминаниями детства и закрепленными последними, и Анна вдруг подумала, что теперь это — навечно. И не смогла выговорить ни слова — не только от страха, но и от стыда, от мерзкого ощущения удовольствия, вдруг ткнувшегося в печати, наложенные на сердце и руку, прораставшие узорами ядовитых цветов.

Король побледнел, стал еще более спокойным, а затем кивнул. Нет, он не соглашался с доводами Анны и не принимал их ни как факт, ни как цель избавиться. Соблюдать правила человеческого мира тоже не собирался, но на лестнице задержался и провел ладонью по перилам. — А еще дерево имеет свойство рассыхаться, — сказал невпопад, — и даже хрупкие юноши падали так вниз и ломали шею.

Девушка, идущая впереди и показывающая дорогу, побледнела и обернулась.

— Я же согласилась, — прошептала она, стараясь не сорваться на крик. — Что тебе еще нужно?

— Тогда веди в свою спальню, — настойчиво заявил гость, который плевал на все условности и не желал играть в игры людей. — Пусть Верон знает, что ты спишь со мной, что ты моя, — добавил раздраженно.

Анна обреченно прикрыла глаза. Этот глупый мальчишка обязательно что-нибудь натворит и рассердит Короля и тогда… Тогда все будет зазря!

Перед глазами сменялись картины: как Верон бьется в чьих-то руках, пытаясь побежать к тонущим в полынье родителям, а ее не пускают. Как плачет потихоньку, уткнувшись в подушку. Как рассказывает про свое «приключение» в шахте. Как, старательно высунув кончик языка, выводит буквы, обучаясь письму, а она шутит над ним, с трудом удерживая желание дернуть за волосы. Как он, уже взрослый, смущенно протягивает первый подарок. Его неловкие поцелуи…

Анна открыла глаза, с мольбой воззрилась на чудовище с той стороны мира и предприняла последнюю попытку.

— Давай уедем отсюда. Я обещала показать тебе наш мир — я покажу. Будем жить в одной комнате, все, как ты хочешь. Давай только уедем. Тебе же все равно, где жить.

— Ты пригласила меня сюда… То есть, я пришел сам, переступив через преграды, презрев опасность, а ты стесняешься мальчишки, который задурил твою голову обещаниями любовных томлений? — король сильнее сжал дерево, которое затрещало и моментально в этом месте покрылось гнилью. — Я никуда не поеду. И я буду спать с тобой в одной комнате, что бы ты ни боялась услышать от жениха и общества.

Анна посмотрела на почерневшие и покрывшиеся неприятной слизью перила и обреченно подняла взгляд на Короля.

— Хорошо. Только, пожалуйста, не трогай Верона. Он мне как… брат.

Пожалуй, впервые в жизни девушка сказала вслух правду. Она не любила своего жениха. Вернее, любила, конечно, но не так, как положено любить мужчину, а как брата. Да, он волновал мысли, занимал их первыми поцелуями, но не больше.

Анна точно стала бы хорошей женой, но никогда бы не смогла полюбить той горячей страстью, от мысли о которой загораются румянцем щечки и которая жила в сердце Верона. Вероятно, что умный юноша очень быстро после свадьбы понял бы это, но как бы он отреагировал, во чтобы это вылилось, Анна не давала себе труда задуматься. Ей нужна была эта свадьба, чтобы обрести независимость, и она бы с радостью вышла замуж за Верона, ставшего за долгие годы добрым другом.

Но, видимо, не судьба. И единственное, что Анна могла сейчас попытаться сделать — спасти. Не отдать в руки Черного Короля.

— Как легко ты сдаешься, — шаг вверх, но на самом деле шаг вниз. И провалы глаз так умело становятся пропастями собственной души. Была ли у короля душа, кроме той, которой обладала сама Учинни, или только отзвук чужих голосов и жизней откликался в потустороннем госте, который пробудил от смерти или чью-то оболочку, или взял чей-то образ.

Она покачнулась, как будто могла и сама сейчас упасть вниз и, раскинув руки, стать мертвецом вместо Верона.

— Славный Верон… Твой друг и твой жених, — король прошел мимо, а Анна как будто накрыло темным шлейфом знакомых запахов, где каждый — это начало агонии. Так пахнут старики, еще живущие, но объятые угасанием. Так пахнут больные, у которых разлагается душа и тело.

Да, запахи были знакомы, но девушку все равно мучительно затошнило, и выпитое за ужином вино запросилось наружу. Она сжала зубы и медленно пошла вслед за королем. Ничего, чуть-чуть перетерпеть и дальше станет полегче. Всегда становилось, и теперь станет.

В этот момент девушке показалось, что Король издевается над ней. Что она могла противопоставить смерти, которая в любой момент может повесить знак болезни над головой человека и тот вскоре умрет? Что она могла противопоставить тому, кто обращал людей в бездушные куклы, как, например, медсестру?

Если бы понять, зачем Анна этому чудовищу, можно было бы попытаться хоть что-нибудь сделать… Как-нибудь бороться. А пока оставалось смириться и брести следом, стараясь не растерять последние капли мужества.

Король безошибочно определил дверь, за которой находилась комната Анны, и вошел в нее так, словно всегда имел на это полное право. А когда девушка оказалась внутри, то потянул прочь с себя сюртук и вновь принял форму бледного и очень усталого юноши.

— Попробуем договориться, раз ты действительно не умеешь этого делать, — король шагнул к Учинни, прикоснулся к ее груди кончиками длинных пальцев, расстегивая платье и продолжая смотреть в лицо.

Анна сглотнула. Она и раньше не совсем понимала, что именно требует мучитель, кроме очевидного, но теперь, после этих слов…

Девушка хотела попросить закрыть дверь, но стояла, не шевелясь, ожидая, что и как раньше ткань расползется на отдельные полоски или станет мокрой от слизи. И она не понимала, что хочет — то ли, чтобы все закончилось побыстрее, то ли чтобы началось как можно позже. Анне вдруг подумалось, что возможно Королю нужны ее эмоции, и именно поэтому он так часто поминает Верона, и именно поэтому так больно, страшно, униженно. Ведь других она не может дать.

А пока девушка стояла и ждала, не отрывая взгляда от Короля.

— Ты слишком напряжена, слишком ждешь от меня действий. Скажи, ты способна испытывать только физический страх потерять своих знакомых, близких, тех, с кем общаешься? Это все? — полный разочарования взгляд короля вдруг стал насмешлив. — Если так, то тебя ждет много разочарований в жизни. Все люди умирают в один прекрасный день. И этот прекрасный день будет повторяться из раза в раз, — тонкие пальцы потянули за шейный платок, и потом расстегнули корсет.

— Я знаю, — хрипло отозвалась Анна. Она действительно знала — об этом твердили не только в церкви. Это показала сама жизнь — смертью сокурсников. Это показал король — своими марионетками и знаками, висящими над головами тех, кто умрет. — Все умрут.

Холодные пальцы мимолетно коснулись кожи, и девушка чуть не вздрогнула.

— Но если есть возможность жить — нужно жить. Я… не хочу чтобы из-за меня умирали, — пробормотала Анна, сама стаскивая платье, хоть сердце и колотилось бешеным страхом. Действительно, чего ждать? Все равно Король добьется своего. — И я не только боюсь, ты же видел.

Он не мог не видеть радость Учинни от скачки на Агате, к примеру. А все остальное — тут даже задумываться не стоило, все остальное их «общение» строилось на ужасе, замешанном на удовольствии, которое Король каким-то образом умел вызвать в девушке. Она не понимала, как именно, но все же от одних мыслей бледность щек сменилась слабым румянцем.

— Несомненно, — тот подтвердил то ли мысли девушки, то ли ее слова, стягивая рубашку с плеч Анны и отправляя на пол у самой двери.

Король сделал шаг навстречу, проводя по гладкой белой коже, как будто только этот живой шелк мог производить на него впечатление, наклонился и поцеловал осторожно в плечо прохладными губами, которые уже не казались такими мертвенными и ледяными.

— Попробуй не бояться и сейчас, — произнес он, обвивая Учинни сначала одной парой рук, а потом еще несколькими, стягивая другими конечностями нижнее шелковое белье и добираясь до желанного тела, которое в отличие от разума девушки уже давно не сопротивлялось, а только жаждало извращенного наслаждения.

Вот и сейчас король уловил исходящий от Анны аромат сладострастия, ощутил, как та дрожит в предвкушении.

— Я думаю, что через два дня ты не захочешь, чтобы я уехал. Или уедешь со мной сама, — шепнул, подталкивая девушку к кровати.

ГЛАВА 14

Это было, наверное, страшно, но тело Анны, с детства приученное к подобным объятиям, почти не сопротивлялось, лишь дрожало воспоминаниями прошлой ночи и тем, что случилось в странном гротескном месте за гранью мира.

— Только не надо так больно, — голос прозвучал тихо и беспомощно-умоляюще, и в нем не чувствовалось ни нотки сопротивления.

— Чуть нежнее? — поинтересовался гость, ступая бесшумно по полу, даже доски под ним не скрипели, хотя каждый шаг Анны зййбде разносил по комнате неприятный звук движения, ее мысленного ожидания.

Мучитель уложил девушку в кровать и снял свой сюртук, который повесил на спинку кровати, а сам склонился к Учинни.

Сердце Анны заколотилось как бешеное — неужели подобное возможно? Раньше Король никак не реагировал на просьбы. Неужели?..

— Да, — пробормотала она, чувствуя, как жар разливается от узора, выколотого напротив сердца, а по руке ветвится оживший узор, оплетая ее все новыми черными прожилками. — Я буду дышать с тобой.

А сердце билось все медленнее, словно прислушиваясь к чему-то невидимому для земного зрения девушки, которая не знала еще, насколько сильно ее изменила прогулка по тропе мертвых.

— И для меня, — шепнул король, и в комнате стало темнее, а сам он оказался рядом с Анной, вытягиваясь по кровати и проводя по узорам тонким пальцем, поднимая взгляд на лицо, в котором еще жило ожидание. — Будешь для меня нежнее, чем обычно? — спросил шепотом.

Девушка неторопливо кивнула. Замедлялось не только сердце, замедлялся мир вокруг, погружаясь в странную мягкость, разрываемую яркими вспышками, идущими от вытканных на нем узоров. Как молнии освещают ночь, открывая нам неведомое в темноте, так и они открывали что-то перед Анной. Но как глаз не способен воспринять полную картину от вспышки яркого света, выделяя лишь отдельные фрагменты, так и позвавшая Короля и сумевшая выжить в первые дни, пока не могла в полной мере ощутить раскрывающийся перед ней цветок мрака.

Не всякому человеку давалась возможность вступить в смерть и остаться при этом целым, но, раскрывая объятия единственному и несовершенному человеку, король и сам нарушал правила, и каждая нить в теле этой девушки была его частью, приносящей невыносимое страдание, которое обрекало искать связи.

Король медленно и очень осторожно убрал со лба Анны темные пряди, присел на покрывало, ожидая, что и Учинни решится с ним оказаться в одной постели, потом откинул покрывало.

Темно-синяя, с неясным, едва видным узором изнанка ткани действовала не хуже прямого приказа. Как просьбу Анна подобное не смогла бы воспринять, ибо в просьбах заложена возможность отказа, здесь же она не предусматривалась.

Лунный свет ложился бледными пятнами на ковер и кровать, расчерчивая подобием кладбищенских алтарей. Именно так казалось Анне, когда она нерешительно ложилась на постель рядом с гостем, принявшим облик, не виденный ранее. Странно, но он не внушал отвращения и даже не вспоминались многорукие и зачастую жестокие индийские боги, про которых рассказывали на уроках истории.

Была ли это рабская покорность, не позволяющая перечить хозяину, даже если была такая возможность? Возможно, со стороны так и казалось, но Анна не чувствовала в себе надлома духа, который сопровождается потерей своей воли и заменой ее на волю чудовища. И правда, Король не являлся человеком, так что можно ли проводить аналогии с обычными отношениями, возникающими, когда у кого-то чуть больше власти? Кто знает…

Анна совершенно не задумывалась над философскими акцентами своего положения, просто ждала, туго переплетая страх и нетерпение, и все больше падая в серый туман потустороннего мира.

Они еще некоторое время лежали молча, и все это время Король рассматривал Учинни по-новому. Раньше он мало видел живых людей. А те, что были больны телом или душой, не вызывали внутри извращенного трепета и наслаждения.

Опутав кровать паутиной, которая постепенно приглушала вечернюю полутьму и отдалила свет, исходящий от свечей, бледный юноша притянул Анну одной рукой, и теперь его губы прикоснулись к губам с тихим шепотом:

— Одно дыхание на двоих, — после этого шепота Учинни ждал поцелуй, клейкий, утягивающий и совсем не дающий нормально втянуть воздух даже ноздрями. Король не держал сильно, надеясь, что девушка исполнит обещание и будет нежна.

Секунды текли тягуче, как капли в клепсидре, и на Анну потихоньку стал набрасывать свое покрывало страх. Воздух заканчивался, а чудовище все не желало отпускать, как будто даже не подозревая о том, что людям свойственно дышать и без кислорода они умрут. Странно, но страх не привел за собой панику, бывшую ее постоянной спутницей. Девушка из последних сил старалась держать себя в руках и не дергаться, но в какой-то момент изо всех сил вдохнула, не разрывая поцелуй, втягивая дыхание потустороннего монстра как последний шанс на жизнь.

Этот вдох принес облегчение и одновременно наполнил королем, впуская его язык так глубоко, что, казалось, кончик его проник в желудок. На самом деле король сливался с Анной, обволакивая склизкой массой, которая прилипает к коже или разъедает одежду, гладил множеством рук, больше напоминающих лапы насекомого, а одной и вовсе проникал между его ягодиц, прижимаясь недвусмысленно к лону, как позволял себе и раньше.

Девушка упиралась руками в грудь чудовища, но не отталкивала, просто чувствовала ладонями, под которыми не билось сердце, а был лишь холод тлена. Поцелуй все не прекращался, и Анна, не имея возможности дышать, все больше впускала в себя дыхание Короля и его самого, еще больше связывая обоих. Тело болезненно ныло, буквально принуждая просить больше, чем просто касания, и она сама раздвинула бедра, призывая к привычному и буквально за пару дней ставшему таким необходимым продолжению.

Враг в темноте ли был король, обратившийся другом? Тень ли его сплетала все новую паутину или паутина прорезала сердце и шила по ней белыми нитками? Что-то новое в отношениях между Анной и ее страшным спутником жизни появилось в тот момент, когда Учинни среагировала на почти грубые ласки мучителя и поддалась их зову, как подчиняются умирающие крикам мертвецов, зовущих на лестницы лабиринтов смерти.

Анна открыла глаза. Сознание плыло — то ли от недостатка воздуха, то ли от творимого Королем. Девушке казалось, что каждое касание оставляет на коже тонкий след, как от ножа, медленно истекающий тягучими каплями крови, которые тут же затягиваются от прохлады чего-то скользкого, медленно, неторопливо, словно нехотя растекающегося по коже гнилостным слоем. Тонкий звон, как удары далекого гонга, раздавался в ушах. В серой хмари, где проявлялись и исчезали гротескные лица чудищ, виденных на тропе, фарфоровое лицо Короля с черными провалами глаз казалось прекрасным — как у куклы, сделанной великолепным мастером, в которую сам Люцифер вдохнул жизнь.

Но это был не повелитель адского котла, где варились души, он обитал в иной стране и явью делал кошмары, а людей превращал в своих марионеток, которым будто вставлял в спину ключи и заставлял до последней минуты исполнять свою волю. Живая и дышащая Анна увлекала короля больше, чем остальные существа. У нее не нужно было брать жизнь, лишь — трепещущее и сладкое дыхание юности. Как сейчас, когда она дергалась от порезов.

Напряжение нарастало, и когда первая слеза болезненного сладострастия скатилась по щеке девушки, она обхватила ногами свое чудовище, умоляя идти дальше — то ли в боль, то ли в наслаждение, так толком и не понимая, что сейчас они для нее едины и неделимы.

Провалы черных глаз неумолимо приблизились, рассматривая эмоции Анны. Та вела себя открыто, и ни одна кукла, ни один мертвец, которых можно дергать за ниточки, не принесла бы удовольствия королю, но в наследнице славного рода Учинни было что-то особенное для чудовища, вышедшего из могильников, — ее слезы, проливаемые по капле. Слизывая их и прижимаясь плотью к лону, король переставал быть маской фарфора, менялся и мог напугать той серостью, что пряталась в его изменявшемся лике.

Анне казалось, что тот, кто стал ее проклятием, ее страшной сказкой, какие она так любила слушать, будучи девочкой, впитывает в себя хмарь, что завесой висела вокруг, с первого поцелуя, и одновременно растворяется в ней, напоминая, кто или что Король есть на самом деле. Не человек. Даже близко нет.

Девушка еще раз всхлипнула, ожидая продолжения. Но нет — не ожидая. Ожидание — это мучительное или радостное чувство предстоящего завершения чего-то или получения. А Учинни — она сама бы не могла описать, что какое чувство сейчас ей владеет. Ожидание мук и боли извратилось, как и мир вокруг, и стало чем-то другим. Возможно — принятием, но и это тоже не соответствовало истине. Однако сейчас она впускала в себя Короля по своей воле — полностью, и не противилась ему.

Если бы Верон хоть краешком глаза увидел, что творится в комнате, он не пережил бы, не смог не отвернуться от Анны, которая подставлялась склизкому существу, которое совсем не напоминало больше человека даже отдаленно. Скорее, мерзкое полуразложившееся чудовище — с хищной мордой, у которого кое-где клоками сползает плоть, у которого проедены червями грудина и бока, чей член истекает слизью, вторгаясь в нежное нутро человека.

Если бы Анна себя увидела со стороны, ее бы это тоже ужаснуло и во чтобы это вылилось — неизвестно. Но сейчас она дышала Королем, растворялась в потустороннем мире, отдавая ему требуемое — свои чувства. Просила продолжить, разрываясь между явью и нутряным ужасом, когда пелена тумана на миг спадала, открывая истинный облик держащего ее в объятиях. И не могла остановиться, разогреваемая ядом, текущим в крови, пропитывающим плоть и подавляющим сопротивление тела, жаждущего все больше.

Словно внутри у Учинни зрел нарыв. Болезненный, он поднимался и заполнял ее, обращая в веру ее господина, ее единственного повелителя, требующего рабской покорности и повиновения, страха, от которого леденеют пальцы, а тело дергается, как в умелых нитях кукловода. Именно таким и был король — владел тайной смерти, владел тайной, делающей живых всего лишь его бесправными игрушками.

Член его вонзался в Анну, хлюпал от того, что слизь наполняет внутренности. Но король знал, что безобразное в человеке всего лишь прикрыто кожей, а там все так же, лишь не вывернутое наизнанку.

Но если бы это было на самом деле так, то на месте девушки мог бы оказаться любой расползающийся труп, но он не мог дать чудовищу того, что оно жаждало. А Учинни — могла. Стонами сквозь искусанные губы, ответами через объятия и попытками подмахивать, признанием через слезы, катившиеся из глаз и яркой вспышкой оргазма, буквально вырванной болезненным наслаждением из измученного тела, от которой Анна не выдержала и вскрикнула.

Король не заглушал вскрика бьющейся под ним Анны. Более того, потворствовал тому, чтобы та стонала громче, чтобы Верон, если услышит, знал, что гость в их доме не отдаст никому Учинни, заберет ее с собой, принудит жить рядом, станет пить с нее дыхание жизни и превращать в то существо, которому плевать на живой мир и главное — доставить удовольствие своему темному чудовищу из подземных чертогов.

— Дыши, — король отпустил девушку и поднялся над ней к потолку, становясь сгустком тьмы и капающей на кровать слизи.

Как будто выполняя приказ, Анна судорожно вздохнула — всей грудью, изгоняя из себя невидимый тлен, которым наградил ее Король. Девушка чувствовала странную грызущую пустоту внутри и бездумно смотрела вверх широко распахнутыми глазами, в которых не виднелось ни капли разума. Она растворилась, и лишь медленно звучащее сердце продолжало доказывать, что неразумный человечек все еще жив. «Тук… тук…» — еле слышное биение вторило капели.

Тук…

Учинни судорожно вздохнула еще раз, закашлялась и как будто очнулась от серого сна. Вновь вокруг проступили стены, ставшие вдруг незнакомыми. Зеркало на стене. Влажная постель. И горячие ниточки боли, пронизывающие руку и сердце. Не смея пошевелиться и отвести взгляд, девушка продолжала глядеть на потолок ожиданием.

А тьма смотрела на нее до самого утра, убирая краски с лица, делая бледной. Делая слабой. Серые сумерки вползали в комнату, разливались по ней унылостью, когда вновь вернулся к Учинни разум, а рядом с ней присел вчерашний странный молодой человек с фарфоровым лицом, назвавшийся другом.

— Твое дыхание теперь принадлежит только мне, — сказал он чуть хрипловатым голосом, — и твоя кровать, и твоя жизнь?

Оперившись руками о кровать, Анна поднялась и села, откинувшись на спинку кровати. Казалось, на это простейшее действие ушли все его силы. Пропитанная сыростью кровать не давала тепла, и девушку все больше знобило.

Она зябко потерла замерзшие плечи и с тоской посмотрела на мучителя. Как обычно, на утро все выглядело иначе и хотелось просто закрыть глаза и ни о чем не думать. Забыться, открыть глаза и обнаружить, что это был всего лишь сон… Только вот происходящее не являлось сном.

— Да, — пробормотала Анна. И внезапно подумала, как нелепо обернулась ее жизнь, ее детское желание побывать в сказке. — Легенды говорят, что ты забираешь самое дорогое, — девушка заговорила внезапно и горячечно, как в бреду. — Что у меня самое дорогое?

— Ты, — спокойно отозвался гость, собирая в хвост волосы и пытаясь изобразить человеческий обряд приведения себя в порядок. На самом деле выходило плохо.

Он стоял полубоком. Свет окрашивал удлиненный профиль в оттенки серого. Голос звучал глубоко, как из колодца.

— Ты самое дорогое, что у тебя есть. И ты стала моей.

Анна растерянно посмотрела на Короля и, комкая одеяло, перевела взгляд на резную шишку, украшавшую столбик на спинке кровати.

— Надолго? — негромко спросил девушка, а изнутри ядовитыми иглами распускался страх и больно ранил ожиданием ответа.

— Навсегда, — отозвался тот, кто обрядился в тело человека, но не утратил движение механической куклы. — Разве ты против? Ты сказала, что желаешь этого больше всего. У тебя будет все, что ты пожелаешь… Но ты оставишь жениха. Ты станешь только моей. Я не прошу это из ревности, я считаю — в смерти нужно оставаться лишь со смертью. Не пускать лишних… в интимный процесс дыхания.

Анна молча встала и подошла к Королю — поправить ему волосы, постараться привести в порядок. Пусть Верон уже догадался, что с гостем нечисто, но лучше чтобы его подозрения не подтверждались. Перебирая руками волосы своего «друга», оказавшиеся странно мягкими — как тяжелые нити шелка, девушка бросила взгляд на кровать. То, как она выглядела — одно это уже буквально вопило о странности происходящего. Да и рубашка, висевшая сейчас на теле полуистлевшими лохмотьями, могла вызвать паранойю даже у слепого.

Анна грустно усмехнулась, закрепляя волосы Короля в хвост тяжелой бархатной лентой, под стать костюму, выглядящему дорогим и доступным далеко не каждому. Душевный разлад не способствовал ясности мысли, а слабость еще больше туманила разум.

Сдаться, уступить, забыться и утонуть в серой мгле, видеть только странные гротескные образы и выполнять приказы — это манило. Она сама понимала, что только от усталости, но все же. Следовало очнуться, встряхнуться и тогда… Что тогда — не было понятно, но нужно прийти в себя.

— Что ты хочешь сегодня посмотреть? — памятуя о договоре, о желании Короля увидеть надземный мир спросила Анна, оглядываясь в поисках своей одежды.

— Посмотреть на город, если тебя не затруднит, — бледный лик повернулся чуть, король не мешал девушке ухаживать за собой, даже напротив — удовлетворенно кивнул, когда Учинни справилась с его волосами.

Затем повернулся, направился к кровати и смахнул с нее истлевшие влажные простыни со слизью и гноем.

— Сожги в камине, — нашел выход с легкостью, которая недоступна человеку. — И рубашку… Так ведь будет лучше, как я понял…

Анна посмотрела на потухшие уголья, едва светившиеся темно-красным под слоем пепла, и подумала, что все-таки чудовище не разбирается в происходящем вокруг. Сырое белье вряд ли займется, да и запах от него будет — не приведи господь. И слуги точно доложат хозяйке дома о пропаже.

Хоть погода и разъяснилась, по полу тянуло сыростью и влагой, и Анна переступила с места на место, стараясь прогнать стылость в ногах.

— Я думаю, нам лучше сразу пойти, без завтрака. Я попрошу передать Верону, что мы ушли гулять, — разрешила она свои колебания, продолжая мять в руках врученное ей белье. Лучше всего его просто выкинуть будет куда-нибудь по дороге вместе с рубашкой.

Сбросив все бесформенной грудой на пол, девушка принялась поспешно, но несколько неуклюже от слабости одеваться, благо привезенный с собой гардероб позволял это, тревожно отмечая, что в городе необходимо его пополнить.

Хоть Король и говорил, что через несколько дней они уйдут, девичья жажда жить беспечно отметала подобные заявления.

— Разве человеку не требуется питаться? — король не удивился, а уверенно заявлял, что девушка не продержится так долго, что в планы совсем не входило. — Ты не хочешь, чтобы я вновь встречался с твоим женихом.

Гость будто улавливал сомнения Анны. Ее страхи явным негодованием проступали на лице, менявшемся, как маска.

— Для начала по вашим ритуалам следует завтрак. И юноша… Он ведь поймет, что мы спим, — черный взгляд скользнул по губам, красным, почти алым от ночных игр.

Полуодетая Учинни мучительно порозовела, не выдерживая взгляда чудовища.

— Мы можем позавтракать в городе, — пробормотала негромко, но настойчиво. Да, Анна не хотела, чтобы ее жених видел, в каком она находится состоянии. Лишние расспросы, лишние проблемы — ей ни к чему. Опять стараться что-то придумывать и успокаивать Верона, чья настойчивость граничила с безумствами. И не дай бог, он узнает, кто на самом деле друг по имени Атоли Немус.

— Можем. Ты можешь позавтракать в городе. Я хочу посмотреть на твоего жениха. Оставишь нас наедине? — король издевался и явно намекал на то, что никуда не уйдет, пока не помучит девушку и не выбьет из нее столько чувств, сколько можно выпить судорожным сведенным дыханием.

Там, между бедер у Учинни все еще было липко от того, что ее всю ночь брали и подчиняли. Атоли выглядел настоящим, почти живым, если бы не бледность и серость губ.

Анна мяла в руках рубашку, то бледнея, то краснея, и с трудом сдерживалась от ненужных слов. Она знала, что не следует говорить, не следует возражать, но оставить ее Верона — такого веселого, живого, настоящего, наедине с монстром?

— Нет, — ответила немеющими губами. — Ты сказал — не тронешь его. Нет.

— Неужели за завтраком можно кого-то тронуть? Можно тронуть, если ты так этого не хочешь, — чуть фыркнул король, явно перенимая какие-то чужие человеческие черты. Каждая марионетка когда-то говорила, как живая, лишь постепенно утрачивая внутренности. — Голыми тоже выходят к завтраку, Анна?

Девушка окончательно вспыхнула злостью, прогнавшей меланхолию и слабость, и принялась яростно натягивать на себя одежду. Раздраженно поправляя перед зеркалом воротник, подумала, что чудом не порвала тонкую батистовую ткань, и если бы сделала это, было бы совсем худо.

Анна пригладила волосы и посмотрела на себя. Отражение совсем не походило на нее саму еще три дня назад, но это почему-то не пугало.

Противоречия бились ярко и яростно, то ослепляя, то погружая в безразличие. Мир переливался из ярко-красочного, где чувствуешь каждый запах, каждый оттенок, в пепельно-серый, но подобные пертурбации окружающего или собственного сознания тоже не вызывали удивления.

— Я готова, — Анна повернулась к мучителю.

— Тогда проводи меня до столовой, — с улыбкой сказал гость, учтиво склоняя голову и принимая совсем человеческие черты. В лучах солнца его лицо все больше менялось, оживало, пока окончательно не стало таким, чтобы они по возрасту были равны с Учинни. — Я буду учтивым и не обижу твоего Верона. Хотя раз ты моя, то и он…

— Ты сказал, что не тронешь его, — Анна стиснула зубы. Если король не выполнит обещания, то как можно хоть чему-то верить? Даже без этого — как можно ему верить? Но так оставался хоть какой-то шанс. — Почему ты тогда не забрал его? Его — Верона. Ведь мог бы — без особых проблем, как убил всех приятелей, оставив выжившим лишь одного мальчика. Три дня попыток соблазнить и склонить, три дня среди мертвецов — а вслед отпустить. Почему?

— Я выбрал тебя, — равнодушно отозвался мужским механическим голосом король, разворачиваясь и деревянно шагая к двери. — Если ты так переживаешь за юношу, то дай ему самому решать, вдруг он на самом деле хочет быть моей куклой. А ты только глупо мешаешь умереть.

— Не дам! — вызверилась Анна, двинувшись вслед за Королем. Девушка не узнавала сама себя — ни в том существе, которым она становилась ночью, ни сейчас.

ГЛАВА 15

Она никогда не была склонна к борьбе и, если уж признаваться честно, из них двоих скорее Верон был героической натурой, а она сама плыла по течению, принимая все, что идет в руки. И вспоминая себя несколько дней назад, Анна понимала, какой мелко-самодовольной она, должно быть, выглядела со стороны.

А сейчас становилось страшно — до жути. И яростно, как будто она, прежняя, спокойная и ничем не выделяющаяся из приличного светского общества, раскололась на две половинки. Одна — серая, впитывающая прах и смерть, видящая глазами короля, дышащая с ним и для него, погружающаяся все больше и больше в тот, другой мир. Вторая — одуряюще жаждущая жить и почему-то не желающая отдавать Верона королю, даже для того, чтобы выжить.

Она просто не могла представить, что и с ее женихом может происходить что-то подобное, что сейчас пульсировало по вышитыми над сердцем и на руке проколам. Ей вообще не хотелось, чтобы хоть кто-нибудь испытывал подобное.

— Эй ты! — оказавшись в коридоре, Анна надменно кликнула первого попавшегося слугу. — Уберите у меня в комнате.

Пойдут слухи. Обязательно пойдут слухи. Но эти опасения прятались за спесивой маской, которую девушка так искусно копировала с отца.

— Доброе утро, Верон, — войдя в столовую, Учини поздоровалась со своей женихом, старательно весело улыбаясь ему. — Как прошла ночь?

— Доброе утро, — одетый в скромный костюм, Верон выглядел невыспавшимся и усталым, под его глазами появились легкие тени от недосыпа. — Я хорошо спал, — пробормотал он, а потом посмотрел на странного друга, который опустился на стул, как обыкновенный ходячий манекен.

— Завтрак мы уже пропустили? — спросил тот, кукольно улыбаясь и поворачивая голову по сторонам, прежде чем потянуться к одному из блюд.

— Это второй завтрак, — любезно пояснила Анна, с тревогой глянув на Верона. — В наших краях еда довольно обильная и плотная, чтобы потом можно было без проблем прогуляться, сколько хочется, и не беспокоиться о потребностях тела. Что тебе положить, дорогой? — девушка продолжала говорить в рамках светской беседы, а у самой в глазах стояла мольба: «Пожалуйста, ни о чем не спрашивай».

Верон поджал губы. Он не был глупым, а еще ему не нравился этот тип в доме — мало того, что тот говорит, как человек, употребляющий опиум, так еще и ведет себя, словно здесь хозяин. В глазах появилась почти ярость, но она спряталась за очередной вежливой миной.

— Попробуйте закуски, — сложно оставаться радушным хозяином, когда трясет от нехороших предчувствий и непонятного животного страха.

— Анна уедет со мной гулять, — Король пальцем провел по густой сметане и отправил угощение в рот.

Девушке хотелось обреченно прикрыть глаза. Проси не проси, чудовище все равно сделает по-своему.

— Я обещала показать Атоли город, — Анна продолжала улыбаться жениху, подкладывая закуску тому на тарелку. — Не знаю, насколько задержимся, но к вечеру будем обязательно дома.

— Ты уверена, что следует отправляться на прогулку в такую погоду? — Верон с чувством посмотрел в сторону окна, где накрапывал дождь, который мог зарядить на целые сутки и превратиться в ливень.

— Мы возьмем повозку, — белое лицо гостя стало еще бледнее, не выражая гнева или неприятия, но было ясно, что король не уступит.

— Да, — с облегчением поддержала короля Анна. Повозка решала многие вопросы, в том числе главный — ей очень не хотелось сейчас объясняться с женихом. Верон — юноша настойчивый, он обязательно захочет получить ответы. Лучше отложить на вечер. К вечеру слуги уже доложат про состояние комнаты.

Улыбка девушки походила на приклеенную, но она продолжала завтракать, стараясь как можно быстрее покончить с едой, и общаться.

— Ничего страшного же — всего-то небольшой дождь.

— У вас нет планов взять меня с собой? — Верон действительно был удивлен. Как этот кукловод смеет увести у него любимую?

— Мы поедем туда, где приличным людям лучше не бывать… — без стеснения сообщил Атоли и вновь облизал с пальца сметану, разламывая пальцами булочку.

Анна застыла с растерянной улыбкой, лихорадочно пытаясь придумать, как выкрутиться из неловкой ситуации. Ассоциации на сказанное виделись однозначными, но должен же быть хоть какой-то выход?

— Атоли пошутил, дорогой, — выдавила из себя девушка, продолжая намазывать на паштет на хлеб. — Просто мы старые друзья, давно не виделись, хочется пообщаться. Через несколько дней он уедет. У нас всего несколько дней, чтобы поговорить обо всем, обсудить все.

Она понимала, что со стороны глупая попытка сгладить сказанное выглядит жалкой, но нельзя ничего не предпринять и изображать законченную идиотку.

Верон свел темные брови, сверкнул глазами в сторону парочки. Он так и думал об этом странном типе — дешевые проститутки, сомнительные дома и опиум. Что общего у Анны с этим типом? Так и хотелось выложить деньги и выпроводить Атоли, который, наверняка, шантажировал любимую.

— Анна, у нас достаточно места дома, чтобы поговорить, — выдавил через сжатые зубы.

— Вряд ли вы оцените подобные разговоры, — Атоли резко поднялся и уже не шутил. — Мы поедем туда, куда посчитаем нужным.

— Дорогой, — девушка поднялась вслед за королем, — иногда нужно действительно побыть отдельно, — опять она выглядела жалко, но Учинни не хотелось сильно расстраивать жениха. — Мы к вечеру вернемся, — пообещала со всей уверенностью, на которую была способна, и быстро вышла из столовой.

Уже сидя в экипаже и глядя в окно, девушка негромко попросила, зная, что услышит в ответ:

— Я очень прошу — будь мягче с Вероном.

Сидевший рядом король, положил руку на колено упрямой Анны, потом наклонился к ней смрадным дыханием смерти и шепнул на ухо:

— Я предельно стараюсь быть вежливым с этим глупцом. Может, тебя что-то не устраивает, Анна? Я должен выполнять твои просьбы? Или ты удовлетворишь мое любопытство и повезешь меня… в притоны с девицами легкого поведения, мальчиками, раскрашенными под девиц, где есть все, чтобы ты перестала думать о Вероне.

Девушка проглотила внезапно накативший страх и повернулась к чудовищу:

— Ты не должен выполнять мои просьбы. Я ведь именно прошу. Просто чем меньше Верон будет знать, тем мне будет проще показать тебе мой мир. Я не знаю, где есть такие притоны.

Она снова отвернулась к окну, потому что смотреть на короля сейчас было невыносимо.

— Мы найдем его по свойственному аромату похоти и смерти, я прикажу остановиться, когда потребуется, — улыбка растянулась на кукольном лице. Ты доставишь мне удовольствие в этом гнезде разврата и останешься со мной там на ночь, — сообщил безусловным тоном знатока, смакующего каждую из своих игрушек, ведь все это общество внизу, вся эта шваль принадлежала ему без остатка.

Анна побледнела и пробормотала:

— Мы обещали вернуться к вечеру… — и тут же поняла, что возражения бесполезны, более того — вредны. — Хорошо, — сипло ответила девушка и прокашлялась, пытаясь вернуть голосу нормальное звучание. — Я отошлю записку с кучером, что мы не вернемся.

Пройдет несколько дней, и она больше не увидит жениха. Не только жениха — никого. Так почему же ее волнует такая малость, как то, что будет чувствовать Верон, получив белый клочок бумаги? Не должно волновать же, а все равно… Возможно, разум цеплялся за крохотные островки обычного мира, не в силах вместить в себя простую истину, что ее не будет через несколько дней.

— Не надо отсылать. Это будет ему неприятным, но очень важным уроком — женщинам доверять нельзя, — усмешка короля резала лицо и рвала его вверх ошметками, так что гостю пришлось принять спокойное выражение и перейти на обычное молчаливое ожидание.

Улицы мелькали одна за другой, пока впереди не показался нужный поворот, в который Атоли и приказал завернуть кучеру.

Анна впервые оказалась около подобного места, так что волей-неволей, но ее терзал интерес к происходящему. Пока все виделось обыденным — улица как улица, дома как дома. Тот, возле которого Король приказал остановить карету, ничего особым не выделялся среди прочих, разве что неподалеку ошивалась пара человек, которые не внушили бы никому доверия.

Атоли вышел из повозки первым и ступил по небольшой лестнице вверх, как ступает иномирное существо, которое неловко обрядили в человеческие тряпки. В его худой фигуре любой обитатель притонов прочитал бы пристрастие к запретным веществам, чрезмерную бледность принял бы за проявление болезни, разъедающей организм, порочное стремление к изящным деталям в костюме — за развращенность, приведшую к полному падению. Анна рядом с мертвенно-ледяным другом слишком пылала жизнью, румяностью, любознательностью, а еще страхом, прораставшим репьем неприятностей во взгляде — настороженном, завороженном. Словно ее заставили идти на разврат за деньги или тащили не по своей воле.

Когда створки дверей распахнулись, впуская нежданных гостей внутрь, Учинни буквально окутало удушливым ароматом духов, взвесью спиртного, пропитавшего дымное помещение, в котором появлялись тени, еще бывшие людьми, но утратившими душу.

— Пойдем сразу в номер или для начала выпьем? — Король ухватил пальцами так, будто они уже лишились плоти — остались только костяшки, которые пытаются причинить боль, и потащил девушку вперед, к круглому столу в главном зале, где лежала полураздетая девушка, в ладони которой кто-то вонзил острые кинжалы, да так и оставил на потеху мерзавцам. Другая целовалась с припозднившимся кавалером на обтрепанном диване, тянула его за шейный платок, словно желала придушить своей страстью.

— На лестницу, — Атоли подтолкнул Анну в ступеням, положил ладонь на перила, оглядываясь в туман, где слышались голоса обитателей. — Тебе еще рано знакомиться с этой частью бытия, но здесь нам точно никто не помешает.

Анна с ужасом смотрела на пришпиленную к столу девушку, напоминающую бабочку, которой оборвали крылья. Она также не шевелилась, находясь видимо под действием дурмана или просто потеряв сознание, и одно то, что живого человека могли вот так бросить, заглушило весь интерес девушки к запретному. До такой степени, что она даже не услышала приказ Короля, пока тот не одернул. Но, даже идя по старой скрипучей лестнице, девушка продолжала коситься вниз. Одна из шлюх громко и пьяно рассмеялась, и Анна вздрогнула, вдруг подумав, что возможно вот так выглядит один из кругов ада, через который необходимо пройти. Кому-то — после смерти, а ей — сейчас.

И что тогда будет, когда она пройдет?

Лестница закончилась, и девушка невольно остановилась, не зная, куда идти. От странных запахов, стоящих повсюду, хотелось покусывать и облизывать губы.

— Я вижу, ты растерялась, — бледный лик в белом же тумане расплывался, кто-то подумал бы, что попал в дом привидений, но Анна явно ожидала неприятностей от живых, привыкших развлекаться и губить свою жизнь так, чтобы она превращалась в желе или череду одинаково ужасных снов. — Нам сюда, — плотно обхватив запястье Анны, Король шагнул по скрипучему полу, стонавшему, как старая уродливая шлюха, и распахнул дверь «кабинета», где в полумраке горела лишь одна свеча и стояла широкая кровать, рядом с которой кто-то оставил бутылку крепкого спиртного и кальян, от которого вился легкий серебристый дымок.

Щелчок замком, и вот они наедине, в клетке, со всех сторон которой обитают падшие «ангелы», когда-то бывшие людьми.

Атоли стянул с себя лицо, мешавшее ему общаться с Учинни, вновь делаясь жутким воплощением изнанки бытия. Полуживым трупом, источающим запахи могилы и постоянного гниения.

— Теперь нам точно не мешает никакой жених. И у тебя нет причин спешить, — спокойно предположил Король, стягивая с плеч ткань, которая пропиталась отравой моментально.

Осторожно оглядывающаяся по сторонам Анна даже немного успокоилась. Никаких девушек с ножами в руках, никаких «юношей, накрашенных, как шлюхи». Никого. Правда, углы обшарпанной, но с претензией на былую роскошь комнаты тонули во тьме, и за небольшим кругом света почти ничего нельзя было разглядеть, но вряд ли там кто-то прятался. А Король оставался привычным уже злом.

От сладковатого, но так непохожего на тошнотворный вкус разложения, запаха чуть-чуть кружилась голова. Или от страха и ожидания непонятно чего, которыми частило сердце, не никак желающее успокаиваться.

Девушка сделала несколько шагов по комнате и уселась на кровать, игнорируя стул, придвинутый к столу. Почему-то казалось неправильным сесть на него, возможно из-за подсознательной уверенности, что чудовищу это не понравится.

Атоли, или вернее его образ, рушился, менялся, трансформировался в дикое, невообразимое прекрасное по своей сути монстрообразное чудище, которое ходило на четырех ногах, имело длинный позвоночник и шею, на которой держалась голова зверя, разъедаемого неведомой болезнью. Король сменял обличья, уже не скрываясь от человека и зная, что Анне придется принимать его в любом облике.

— Налей вина, выпей бокал, а потом затянись… Дурман для вас — отрава, но очень вкусная. Тебе понравится опиум.

Анна судорожно схватила бутылку вина, едва не уронив ее. Руки слегка подрагивали, и горлышко позвякивало о край стакана — чистого, но какого-то мутного, как будто залапанного или плохо протертого. Учинни было все равно — лишь бы побыстрее выпить.

Крепкий алкоголь ожег горло до кашля, до попыток продышаться и нормально вдохнуть. Но даже тогда Анна не отрывала взгляд от Короля, в очередной раз уводящего ее в полный абсурда мир, постепенно приучающий к нему, как приучают к дому волка, дабы сделать из человека дворовую собаку.

Однако Анне не была о себе столь высокого мнения, чтобы сравнить с гордым диким зверем. Она знала, что слаба — еще с детства, когда впервые поддалась испугу и открыла к себе дорогу потустороннему монстру. И все же с каждым разом ей открывали все новые и новые грани персонального ада.

Девушка обняла губами мундштук и затянулась. Впервые в жизни она пробовала не только наркотик, даже просто курить, так что первая затяжка также не оказалась удачной и вызвала кашель. Крепко сжав в правой руку прохладный металл и прикрывая левой рукавом рот, Анна смотрела на приближающегося теперь уже действительно монстра, в котором не осталось ничего человеческого. Даже облика.

Король остановился перед Анной, позволяя той еще пару раз затянуться, его острая морда ткнулась в колени и раздвинула их, длинным языком пачкая задранные юбки, которые таким образом чудовище требовало снять немедленно. Вдали от дома Учинни не должны были волновать мораль, догмы и запреты существующего мира. Первые опиумные сети должны были скоро захватить девушку и изменить ее сознание, а пока чудовище потянуло за пуговицу и оторвало ее с тихим рыком.

Тени в комнате сгустились до смолянистой пустоты, пожирающей шумы за дверью. Вновь они остались одни.

— Ночи мало для того, чтобы насытиться, — почти ласково сообщил король, вновь проводя шершаво снизу вверх по ткани, точно проходясь промежности и лону.

А затем подтолкнул девушку отодвинуться дальше под тень балдахина, укрывающего незнакомое бархатное ложе, изнутри словно оживающее и медленно поглощающее в себя, как болото.

Анна пятилась, опираясь на руки, и все никак не могла оторвать взгляд от своего кошмара. Вязь символов над сердцем и на руке медленно пульсировала, в такт пространству, изгибающемуся то ли согласно воле короля, то ли из-за опиума, навевающему видения.

— Насытиться?

— И пить твое дыхание… — шепот разносился со всех сторон, поцелуями снежными, пуховыми ложился на губы, истощал попытки сопротивляться так легко, как будто Анна изначально и сама являлась марионеткой. — Когда уходит страдание, когда жизнь истлевает, остаюсь я… Я милостив, Анна. Со временем ты поймешь. Когда и твой срок придет, я лично заколочу крышку твоего гроба, чтобы ты не бродила живым мертвецом по Земле.

Чудовище разъело ткань тлением, а затем склонилось пастью к лону Анны, чтобы прохладным языком провести по нему.

— Я… — девушка сглотнула ком в горле. — Я не хочу умирать…

Да, сейчас она хотела жить — до ужаса осознания, что может лишиться своей возможности дышать в любой момент. Даже в этой странной реальности, о наличии которой совсем рядом с обычным миром мало кто подозревает — все равно хотел жить, дышать, чувствовать.

Анна обмирала от одной мысли, что Король сделает из нее бездушную марионетку, подобную медсестре в школе, и одновременно понимала, что не в силах противопоставить хоть что-нибудь.

А тело начинало реагировать на ласки, которые столько отличались от творимого ранее. Или это гибкая психика девушки перестроилась, дабы она не сошла с ума и воспринимала происходящее как данность.

От невидимых поцелуев сохли губы, внизу становилось влажно, а похоть, разбуженная в теле вышитыми Королем рисунками, расцветала желаниями.

Анна облизнула губы и раздвинула ноги, открывая доступ к себе.

— Живи для меня, со мной, моим несуществованием, — попросил шепотом король, изнурительной, больной лаской выкручивая Анну, прошитую нитями смерти. Язык неспешно поднялся по животу, как будто заставляя глубокие венки проступать на поверхности черными извилистыми тропками. Добрался до вздымающейся тяжело груди, под ребрами которой бился источник вдохновения всех извращенных идей потустороннего гостя.

— Ты замираешь под моим взглядом, словно овечка перед волком… Так трогательно, — сказал зверь тихо в губы Учинни.

Анна стиснула зубы. Да, она понимала, что ведет себя глупо, особенно оказываясь наедине с чудовищем, куда уж более… Но ничего не могла поделать. Можно встать в позу, гордо отказаться от всего — и тогда потеряешь жизнь, обретя нежизнь марионетки, которая хуже смерти. Можно отдать Верона. Или можно было, ведь Король сказал, что выбрал ее, а, значит, юноша не нужен. Возможно.

Думать в такой ситуации не получалось. В любом случае, Верон — это тот рубеж, через который она просто не может переступить. Пусть даже и не любит.

А кровь стучала в висках, томительно медленно разжигала все тело так, что девушка чувствовала, что еще немного — и она будет сама умолять обо всем. Даже маска с расползающейся и тут же опять восстанавливающейся плотью лица не пугала, как несколько минут назад.

— Я не овечка, — упрямо пробормотала Анна, хоть рот и сводило странной судорогой.

— Ты не овечка, ты — моя. Каждый твой вздох, каждый твой взгляд, каждый звук, который ты роняешь так глупо… Только моя, — звериное тщеславие заключило девушку в плен, обещая той стать лучшим из блюда, которые готовил себе король. Неспешное смакование бормочущих оправдывающихся губ лишь глубже укрепляло связь. Так пьют старое, бесценное вино, пролежавшее в подвалах несколько столетий. — Ты думаешь обо мне? Ты должна думать только обо мне и перестать быть овечкой. Ведь у тебя есть силы служить мне. Стать очень богатой через смерть, через слабости других. Мы поедем в столицу и откроем новое дело. Я уберу всех твоих конкурентов, Анна… Но ты не выйдешь замуж за Верона. Никогда.

В странном мире, сплетенном из опиумных грез и магии смерти короля, в ломающей тело жажде, голос искушал и испытывал, прорастал все глубже желаниями, и вот уже девушка со стонами сама целовала тварь, от которой все отшатнулись бы в ужасе. Понимала ли она, чем ее сейчас соблазнял Король? Далеко не все, но чувствовала, что у нее появляется шанс на жизнь, от этого надежда вспыхивала ярким фениксом, питая короля тем, что он только ночью требовал от Анна — эмоциями.

— Да… Я хочу жить… — шепот прямо в разлагающиеся губы, пока пальцы упираются в мягкость тлена.

— Будешь… Дыши со мной чаще, — чудовищу хотелось, чтобы поцелуи становились все глубже, дурманил сознание девушки, ядовитой слюной капал на язык, который сворачивался лепестком, чтобы густая слизь скатывалась в глотку и склеивала ее вязко, душа Анну и не позволяя откашляться. Одежда ее вновь начинала тлеть, покрываться черными пятнами плесени, по коже ползли темные следы болезни. Король же целовал Учинни, как лучшее из испробованных блюд.

А потом развернул спиной и, поставив на колени, стянул с бедер белье, чтобы огромным членом потереться о текущее лоно, которое от слизи стало раскрываться, словно похотливый бутон. Холодное древко терлось между ягодиц, уплотнениями скользило вверх вниз, растирая кожу, раздражая ее и вызывая зуд во внутренностях — свербящая пустота мучила девушку и изводила ее.

Страшные видения мешались с опиумными грезами, страх и боль с наслаждением, и если бы Король сейчас остановился — это стало бы страшной мукой для Анна. Ужас прошлых ночей оборачивался своей противоположностью.

Девушка задыхалась, от недостатка воздуха уже плыла голова, и тело сотрясалось в инстинктивных попытках откашляться и избавиться от инородного вещества в горле, однако рожденная королем похоть побеждала все. Анна сама вертела задом, пытаясь поймать плоть чудовища, ощутить хотя бы головку члена, входящего в нее, и насадиться до упора, лишь бы облегчить выворачивающее желание.

Но король не давал Анне возможности насадиться, зато вымазывал ее слизью, которая пропитывала кожу, разъедала ее и вскрывала раны, в которые впивались жала, выходившие из тела чудовища. Два из них насквозь прокололи соски, вливая и туда ядовитую жидкость.

Королю нравилось, что Учинни дергается под ним со стонами, покорно крутит бедрами, кричит, когда очередная игла протыкает плоть. Слизь стекала по промежности, заставляя лоно все громче хлюпать и раскрываться шире, как у настоящей опиумной потаскухи. Теперь головка члена грубо пытала, расширяя и вновь оставляя раскрытым.

— Выше бедра, — король вынудил Анну подхватить свои ноги под коленями, а потом клейкой субстанцией связал в такой позе. Теперь щупальца вытянулись из меняющегося тела, заполняясь крупными уплотнениями, и принялись разрабатывать покорно дрожащее лоно и крошечный анус.

Девушка уже не понимала, что происходит. Затуманенный разум отказывался работать, порождая лишь нелепые гротескные картинки, и единственное, что пленница короля могла делать — слепо выполнять приказы, скулить, выпрашивая продолжение, или гортанно вскрикивать от боли. Но и она не помогала уже вернуть рассудку трезвости.

Слизь в горле то вставала пробкой, мешая дышать, то расползалась по гортани, открывая доступ воздуха, напоминая раз за разом детские мерзловатые ощущения, когда потусторонний гость только изучал и пытался приручить ее.

Пока очередной пульсирующий шар протискивался внутрь, Анна мычала или вскрикивала, не в силах терпеливо молчать, вслед судорожное дыхание во время краткой передышки, во время можно попытаться слизнуть солоноватые капельки пота над губами. Но она уже не просила остановиться и не делать больно.

Она жаждала продолжения.

И король не скупился на извращенные ласки, которые могли бы измучить любого человека, но не его покорную рабыню, которая сейчас изогнулась и бестыже подставлялась под склизкие щупальца. Он проталкивал уплотнения одно за другим в оба отверстия, чтобы потом со смачным удовлетворением медленно вытаскивать из белого юного тела, тем самым лишь сильнее вызывая спазмы и вскрики. Королю нравились реакции Анны, как и она сама — чуть бледная, с потемневшими глазами и посиневшими от удушья губами.

Дыши… Дыши, превращай время в дым… превращай лица в туман. Превращай прошлое в тлен. Лишь со мной испей от смерти, и бокал этот не иссякнет никогда, ибо каждый вдох жизни — это шаг к смерти. Каждый час, каждый миг, каждый взгляд…

А для девушки не существовало на тот момент ничего — только единый миг, в котором она растворялась, чтобы воскресать в жгучие моменты боли и вновь становиться никем и одновременно чувствовать тонкую звенящую грань мира и происходящее за ней. Верон, отец, семья и друзья становились выцветшими пожелтевшими фотографиями, которые достаются дрожащими руками в старости с мучительными попытками понять, кто же на них изображен. Память не дает ответа, только знание, что эти люди существуют или существовали — когда-то, и это несущественно.

Король видел эти картинки через толщу сознания Учинни. Подернутое опиумным бредом оно трансформировалось в необычайно прелестные картины, в которых краски увядали и извращались до бликов. Подобный эффект наступает в тот момент, когда жизнь уходит из тела. А существо, знавшее много смертей, неоднократно сталкивалась и с более юными особами, у которых отнимали судьбу. Порой их годами изнутри изъедали черви, порой внешне они отличались особой красотой и заражали всех вокруг похотью.

Фарфоровая статуэтка Анна отличалась от ложно привлекательных людей. И ее король не собирался отпускать уже никогда. Возможно, потому странные близости становились все чаще… Возможно, следовало остановиться и дать Учинни передохнуть, но короля влек запах юной плоти, ее страсть, ее любовь к существованию в прогнившем и пустом мире.

Если бы девушка была в сознании, она бы не выдержала творящегося с ней. Но за последние дни она изменилась — не внешне, а внутренне. И сейчас, покоряясь любой прихоти Короля, она сама превращалась во что-то странное, нечеловеческое. Никакой человек не смог принимать подобное и психически, и физически.

Удушья чередовались со взрывами боли — от щупальца, от язвенных ран, мгновенно заживающих и раз за разом раскрывающихся лепестками мерзких гнойно-алых цветов, от жал, вливающих жар в тело.

Фотографии, к которым добавились изображения знакомых Анны мест — родной дом, пансион, кладбище, озеро, на котором утонули родители Верона, дом, в котором они жили сейчас, трактиры, дороги — вертелись перед глазами все быстрее, обращались осыпающимся листопадом, из которого черная лапа выдергивала то одну картинку, то другую, чтобы с жадным любопытством успеть рассмотреть до того, как она рассыплется пеплом.

Анна не могла сказать, как долго это продолжалось, — ей изменили все чувства, растягивая секунды в столетия и сжимая их обратно, но когда мельтешение старых фотографий с пожелтевшими краями обратилось вихрем, в котором ничего не было видно, девушку затопило яркое белое солнце, сжигающее все, заполняющее таким безжалостным светом, что все предыдущее казалось легкой ненавязчивой прелюдией.

Анна закричала — ярко, надрывно, как могли бы кричать те, кто видят летящее на них лезвие гильотины, и в тот же мир сознание милосердно покинуло ее, затопив первородной темнотой.

Мрачные чертоги той стороны становились реальнее обычного мира вокруг, и король явственно видел, что Учинни проникается тем, что видит ее повелитель: как истираются цветные изображения реальности, покрываясь налетом пыли и выцветая, словно старая ткань. Он не стремился пробудить девушку от опиумного сна, а лежал с ней рядом недвижимо до самого вечера, пока тело корчилось в болезненном лихорадочном оргазме. Такие затяжные измывательства над пленницей входили в привычку.

Только среди людей чудовищу приходилось принимать вид человека. И в этот раз Атоли явился очень скоро — едва в комнату вплыли синие сумерки, а за дверьми послышались смех, музыка, беготня быстрых ног, вскрики и стоны, которые лились из соседних комнат.

ГЛАВА 16

В тишине номера, превращенного в настоящий склеп, Анна напоминала белую куклу, которую бросили среди изгнивших простыней, покрытых слизью и черной плесенью. Она смотрелась инородно, не так, как мучитель в черном дамастовом костюме, с гладко зачесанными черными волосами и фарфоровым равнодушным лицом с бездонными черными глазами.

Сознание возвращалось к Анне мучительно медленно, с головной болью и легкой тошнотой. Сил не было даже на то, чтобы повернуть голову, и казалось, что болит каждая мышца. Обрывки снов, воспоминания, видений сплетались причудливым венком, какой выходит из горна опытного кузнеца, делающего на потребу публики странные настенные украшения из неведомых миру цветов. Венок не давил на голову, как должен бы, а казался невесомым, будто сделан и не из металла вовсе, а из тончайших ало-медные лепестков, каких не бывает на свете.

Девушка с трудом приоткрыла глаза. Тусклый, расплывчатый свет странным образом сочетался с силуэтом Короля. Странные звуки, доносящиеся из-за двери, напоминали о странности места, в котором они находились, однако возможности думать об этом не было. Все силы уходили на малоосмысленную попытку разглядеть свое чудовище.

На удивление то не выглядело изнуренным и больным, неловким, как раньше. Черные волосы были зачесаны гладко, как будто нарисованы на голове, из длинного сюртука выглядывали кружева рубашки. Атоли напитался настолько, что, наконец, обрел черты человека, у которого есть не только деньги, но и власть. А вот Анна была под стать смерти — с посиневшими губами, измученная, покрытая в некоторых местах язвами и со свистящим дыханием.

— Это пройдет, тебе надо поесть, но поесть крови человека… Ты готова стать немного вампиром? — с ожиданием спросил король.

— Вампиром? — медленно переспросила Анна. Зрение все никак не желало восстанавливаться, предметы расплывались мглой. Слово отдавалось странным привкусом на языке, однако девушка все никак не могла понять, что оно означает. — Крови?

Губы дрогнули поначалу в немом вопросе, но потом она все же смогла выдавить:

— Я уже умерла?

— Нет. Ты жива… Но мне надо тебя кормить хоть чем-то стоящим. С привкусом железа, с привкусом чужих судеб, я же не хочу, чтобы ты истощилась раньше времени, — заметил Атоли, протягивая Анне руку и резко вытаскивая ее из влажной полусгнившей кровати, где копошились личинки и черви. Он смахнул несколько с липкой кожи и заглянул в глаза — испуганные и непонимающие. — Кажется, ты понятия не имеешь об истинных вампирах, о которых сочинили столько сказок. Вечная жизнь — это не то, что преподносят вам, людям. Это редкий дар, который я дарую живым…

Привкус чужих судеб — прозвучало для Анны странно притягательно, так, что захотелось попробовать — как это, почувствовать другие судьбы. Не просто увидеть, а прочувствовать на себе. Или в себе. И это не вызывало отторжения.

Прежняя Анна, та, кем девушка была еще несколько дней назад, ужаснулась бы, а эта Анна, так полностью и не очнувшаяся от грез и кошмаров, перетекающих друг в друга, рассматривала подобное как предоставленную возможность.

Ноющая боль на бедре пробуждала, но и отвлекала. Девушка рассеянно провела по ноге ладонью и чуть не охнула от горячего всплеска, ударившего в голову и разлившегося по телу. Близко поднесенные к глазам пальцы были испачканы алым и белым и пахли болезнью. Сознание равнодушно констатировало, что ей сейчас должно было бы стать дурно, однако этого не произошло.

— Вечная жизнь? — Анна подняла глаза на Короля. — Что ты берешь за такой дар? Меня ты уже забрал.

Еще тогда, на кладбище, когда впервые появился из старой могилы.

— Лишь призрак с собою забирает смерть… Она холодною рукою касается чела и охлаждает чресла, — успокаивая, Атоли обнял дрожащую в лихорадке девушку, и повел ее голой из комнаты, точно зная, откуда достанет ту самую заветную кровь. Юноша. Юное дитя лежало в соседнем номере, его опоили опиумом, раздели, изнасиловали и оставили пока так… Король остановился, любуясь кровавым рисунком на смятой кровати. — Пей… — приказал спокойно.

Анна сглотнула. Остатки человеческого просыпались и пытались прорваться сквозь флер нереальности, окружавший девушку эти дни.

— Я… Прямо… там? — взгляд не отрывался от того, чем любовалось чудовище.

Человек. Живой. Похожий на поломанную куклу и так не схожий с куклами, которыми управлял Король, и на которых сейчас отчасти походила Анна.

— Там… Укуси его, слижи крови… Я хочу смотреть, как его жизнь уходит, и как ты будешь видеть его агонию, его боль в последние часы этого дня, — приказал Атоли, подталкивая Учинни вперед. Конечно, та сомневалась, боялась, но вскорости начнет находить извращенное удовольствие в том, чтобы пить невинных и беспечных людей, забирая их часы и даже годы… Вампир? Да, они живут долго, но лишь если позволяет господин смерти.

— Я… я не могу, — Анне хотелось протестующе выкрикнуть, но получился лишь слабый шепот на грани надлома. Мальчик на кровати пошевелился. Он пребывал пока еще в бессознательном бредовом состоянии, но постепенно дурман выходил наружу, распускаясь болью — как физической, так и душевной, отголоски которых цеплялись за Анну, как присоски громадного черного спрута.

— Тогда ты умрешь. Ты, а не он… Облегчи его страдания. Ведь нет ничего хуже стать чужой собственностью, удовлетворять чужую похоть. Пей, — Атоли еще сильнее подтолкнул вперед Анну, которая оказался на коленях перед юным незнакомцем, стонущим от боли. Кровь стекала струйками по его бедрам, но даже теперь, под дурманом, несчастный сопротивлялся смерти. — Пей его без остатка.

Анна молча смотрела на лицо мальчика. Тот проснется. И, видимо, останется здесь навсегда. Или будет продан кому-то. О таких вещах не говорят, но шепчутся — по углам, делая вид, что подобного не бывает, наполовину не веря и в то же время замирая судорожным восторгом принадлежности к «взрослому миру». Именно так было в его школе.

Сначала шлюха внизу, пришпиленная ножом к столу. Теперь вот это…

Девушка осторожно коснулась пальцем чужой кожи. Липкий горячечный пот. Тяжелое дыхание. Неживой взгляд из-под полуприкрытых век.

Нет ничего хуже, чем стать чужой собственностью, да? А кто она сама, Анна Учинни, как не собственность, призванная удовлетворять похоть потусторонней твари?

Изнасилованный юноша открыл глаза и то ли прохрипел что-то, то ли попытался сказать. Анна отшатнулась — лишь бы не видеть распухшего языка и обметанных чем-то белым губ, не чувствовать больного тошного запаха. Боль в ноге резко вспыхнула, заставив прикусить губу. Она опустила взгляд и посмотрела на себя, пропахшую тленом и начавшимся разложением. Потом — вновь на мальчика.

Тот не выйдет отсюда и либо будет снасильничан до смерти, либо научится вести себя, как дурная девушка, и…

Закончить фразу Анна не смогла — не хватило духу. Так почему же она сама не чувствует себя подобной собственностью? Ведь от происходящего наедине с Королем бросает в стыд, хочется сгореть, провалиться сквозь землю. Но уже не хочется умирать. Юноша тоже не хочет умирать, но для него милосерднее сделать это именно сейчас.

Анна беспомощно оглянулась на чудовище, обретшее земную плоть.

— Как? Я не знаю…

— Так легко и просто, как будто завтракаешь… пробуешь новое блюдо. С опаской, подцепляя на вилку маленький кусочек, который может оказаться источником наслаждения или, напротив, внушить отвращение, — король присел рядом с диваном, бесцеремонно потянул «еду» за ноги, раздвигая колени и впиваясь в волосы Анны перчаткой, чтобы та не смела отсраняться и наконец жрала. Да, именно жрала, как делают это те, кто действительно любит жить и хочет остаться на этом свете надолго. — Кусай его сюда… Впивайся зубами.

Если бы в желудке у Анны было хоть что-нибудь, ее бы сейчас вырвало. А так — просто замутило, и горло обожгло желчью. Неужели она опустилась до такого? Стала такой? Неужели… Мысли метались судорожной стаей серебристых рыб перед громадным хищником, готовым их сожрать, а сама девушка, дрожа, крепко, до боли зажмурилась и вцепилась зубами туда, куда ее направил Король.

Жертва дернулась лишь на мгновение, а потом застонала, подставляясь под зубы Анны, как послушная шлюха, которой уже все равно, что случится дальше. Истерзанное тело воспринимало пытку сквозь новую призму, и рот Учини наполнялся кровью, как самым настоящим напитков богов. Вряд ли когда-нибудь девушка пробовала более нежный, пульсирующий на языке вкус. Вряд ли ее губы пачкало липкой сладкой отравой с примесью железа и настоящей жизни, которая вливается внутрь, как в сосуд, утративший красоту, изъеденный временем.

— Пей. Не останавливайся, — нашептывал король тихим гипнотизирующим голосом, глядя на дрожащую ученицу, которую получил в эту самую минуту.

Анна задыхалась и захлебывалась, во многом от спазма, перехватившего горло. Вопреки ожиданиям, то, что она сейчас пробовала глотать, оказалось сладким, не соленым. Яркая сладость, как приторная пахлава, с примесью непрожаренного бифштекса. От одного этого сравнения могло стать нехорошо — если бы девушка могла его осознать. Но нет. В разум все глубже и глубже ввинчивался приказ чудовища, выгоняя все прочие мысли, и Анна, не открывая глаз, выполняла его, пока организм не воспротивился.

Девушка резко дернулась, и ее согнуло в рвотном позыве. Она кашляла и отплевывалась, с нарастающим ужасом ощущая, что ей понравился этот мерзкий с точки зрения других вкус и что она не прочь повторить…

Тяжело дыша и дрожа всем телом как от крайней усталости, Анна замерла, не смея повернуть голову к кровати, на которой должен лежать несчастный мальчик.

— Ты стесняешься своих желаний? — Черная масса, а не человек, обняла девушку за плечи. Словно Атоли за одно мгновение обернулся склизкой тварью, ластящейся к хладному трупу. — Мальчишке нравится! Сегодня ночью он лишился невинности, — влажные пальцы провели по подрагивающим плечам Анны. — Клиенты покупали его один за другим. Беднягу будут насиловать и сегодня, если ты не подаришь ему смерть.

Король повторял слово в слово то, что думала сама девушка, подтверждая ее мысли. Анне даже в голову не могло прийти, что надмирное чудовище просто читает ее как раскрытую книгу, которую изучили давно, а теперь раскрывают на нужных местах, определяя их по едва заметным отметкам, загибам страниц, надорванным листам. Как бы ни был неопытен Король в обычном мире, тех, кого он приручал, а не обращал в бездушных кукол, он изучал досконально, тратя на это годы и выпивая за это время их эмоции и жизнь.

Мало кому он дозволял продлить свою жизнь, свое существование рядом с собой.

Анна повернула голову, и ей чуть не поплохело при виде кровати, пропитанной теперь не только потом и спермой, но и кровью, медленно, словно нехотя пульсирующими толчками выплескивающейся из прокушенной вены. Девушка с нарастающим ужасом в глазах смотрела, как тот, кто еще вчера был человеком, возможно счастливым, вяло пошевелился и что-то нечленораздельно застонал или проговорил.

— Кровь… истечет… — собственный голос казался хриплым карканьем воронья над полем боя. Выговорить полностью «Он истечет кровью» просто не было ни сил, ни возможности.

— Ты делаешь его несчастным…несчастнее, чем раньше, — шепот проникал отравой в уши, глубинные страхи выступали через поры кожи, когда король подталкивал девушку вновь к жертве, слабо трепыхавшейся на ложе своей быстрой смерти.

Когти вцепились в голову, чтобы Анна больше не устранялась и вновь впилась в угощение, которым ее щедро одаривал король.

Жуткое угощение. Жуткое утро. Белое тело и зубы в его пульсирующей вене. Кровь, которая дарит красоту и силу. Учинни с каждым глотком становилась все прекраснее, словно ее суть менялась и должна была радовать единственного повелителя.

Первая, человеческая реакция оказалась отвергнута, и Анна захлебывалась сладкой кровью с привкусом гнильцы насилия и сладострастия, которым за ночь пропиталась жертва. Теперь не только тех, кто продал симпатичного подростка в бордель и насиловал его, но и Анны, забиравшей то, что мальчику уже не принадлежало — его жизнь.

Богатство жизни, красота юности, ее сила и страсть, — все досталось Анне, которая убила незнакомого мальчишку. А когда это произошло, и последний стон сорвался с побелевших губ, а затем король дернул Анну вверх и укусом-поцелуем захватил в плен. Сильные руки Атоли — бледного совершенного мужчины — крепко обняли Анну, пахнущую кровью, как молоком.

— Поедем к твоему жениху. Нам пора в столицу продвигать твое дело.

Вряд ли Анна понимала, что ей говорят. Кровь стучала в висках набатом, мир перед глазами плыл, то обращаясь бесцветной полупрозрачной картинкой, то обретая слишком резкую яркость, бьющую по глазам. Слабость требовала закрыть глаза и провалиться в сон или обморок, однако изнутри, из живота поднималось нечто, разливающееся ядом по венам и не дающее забыться.

Единственное, на что девушка оказалась способна, — просто кивнуть, отвечая чудовищу.

Они покидали бордель, как и многие удовлетворенные гости, застав внизу парочку господ, которые собирались увезти с собой юную девицу, на которой из одежды были лишь чулки и бусы.

Атоли подхватил заторможенного спутницу под локоть, проходя мимо мужчин и шепнул им будто невзначай:

— Пытайте ее и не отпускайте.

Дверь открылась, король глянул на улицу, укрытую белым рваным туманом, как паутина, ползущим по кирпичной кладке стен, а затем подтолкнул Анну к карете, которая появилась из-за угла.

Клубящийся туман обращал обычный город в странную фантасмагорию. Сидя в карете и прислонившись лбом к стеклу, девушка не узнавала ничего вокруг. Внезапно появляющиеся в прорехах то угол дома из красного кирпича, то окно с одиноким цветком, то вход в кофейню с висящим над ним медным колокольчиком милосердно позволяли не думать. Лишь наблюдать, выхватывая отдельные сценки человеческого бытия, которые сейчас так походили на плоские тускло раскрашенные картинки.

Главное — можно не думать…

Лошадь цокала по брусчатке. Карета покачивалась, и бахрома на занавеске щекотала щеку и шею Анны.

— Куда мы едем?

Король отозвался не сразу, как будто сознание его погружалось во мрак вместе с улочками, плывущими в белой мгле, в другой — мертвый мир, где каждый человек, каждое живое существо вырезаны из бумаги и являются лишь пищей для одномоментно сжигающего пламени.

— Мы едем, — констатация факта, не более того — вот и все что слетело с губ Атоли, чей черный абрис на фоне второго окна кареты казался не живым и отсутствующим. — От часа рождения до часа смерти мы едем, идем, бежим, нас дергают за ниточки связей…

Странно или нет, но этого ответа Анне хватило, чтобы вновь погрузиться в никуда. Мысли расплывались и растворялись, как обрывки тумана под яркими лучами весеннего солнца, выгоняющего зиму с низин и запруд, дабы воцариться там теплом и преддверием будущего лета.

Карета в очередной раз качнулась на неровности булыжника. Девушка выдохнула на стекло и прочертила пальцем по запотевшему следу своего дыхания. «Как дорога жизни на пустоши смерти», — мелькнула шалая мысль, но и она тут же развеялась. Анна видела, как след от дыхания быстро исчезает, и от этого становилось почему-то холодно. Хотелось укрыться. Закутаться в плед и очутиться перед камином с чашкой согревающего нутро грога.

Она оглянулась в поисках чего-нибудь подходящего и задержалась взглядом на Короле.

— Вы изменились, — обронила без удивления, как нечто само собой разумеющееся, и потянула к себе одну из подушек, которые следовало подкладывать под спину.

Король промолчал. Вопросы и ответы констатировали факты… Факты ничего не значили. А изменение в глазах Анны было лишь неуловимым ее шагом к тому, кого та боялась в течение всей жизни, а теперь воспринимала как естественное продолжение себя — тень, через которую долго пыталась переступить, а потом прекратила попытки и, наконец, стала ей сама.

— Если ты замерзла, можно заехать в магазин. Не принято у вас ходить голой. — Атоли напомнил девушке о том, что одежда осталась в борделе, а сама она напоминает рабыню богатого господина, только ошейника не хватает.

Анна недоуменно опустила взгляд и вспыхнула, прижав к себе подушку. Она была достаточно большая, чтобы прикрыть живот и грудь. Девушка поджала холодеющие пальцы на ногах, как будто это могло изменить хоть что-нибудь. Лихорадочно облизнула губы, прокручивая в голове картинку, как ее голой ведут по борделю, выводят на улицу, усаживают в карету. Она пыталась вызвать в себе чувства, которые должны бы возникнуть от подобной мысли — стыд, смущение, гнев, ярость, да что угодно. Но нет, ничего не получалось. И это злило, чем дальше, тем больше.

— Я… Я не могу выйти в магазин, вы сами понимаете, — Анна сглотнула и чуть-чуть подвинула подушку из плюша, который неприятно щекотал. — И не могу явиться такой… — девушка замолчала.

Куда явиться? Домой? Но родовое гнездо графов Торенцо не было ее домом. К Верону? Учинни боялась, что упоминание о нем снова рассердит Короля.

Что выбрать? Позор в магазине или позор перед Вероном?

— Я хочу заехать в магазин, — решительно ответила Анна.

— Как раз хотел предложить остановиться, — карета, словно по велению голоса, резко встала, а Атоли поднялся и открыл дверцу, предлагая Учинни последовать за собой в белоснежный туман. Его не волновало то, что девушка испуганно обнимает подушку, поняв, что обнажена.

Спустился по ступеньке вниз и развернулся, смотря в проем двери черными пронзительными глазами. Аристократ в дамастовом модном сюртуке, обтягивающих брюках и блестящих начищенных сапогах — не тот странный ободранный неряха и бродяжка, явившийся в чужой дом.

— Какое платье ты бы предпочла? — насмешка короля сопровождалась игрой пальцев, натягивающих туман, как паутину и обнажавших витрину магазина с модными женскими нарядами.

Все еще прижимая к себе подушку, поверхность которой в этом странном тумане походила на старый мох, Анна ступила на землю и оглянулась. В ней не было испуга или настороженности, лишь мучительное ожидание в преддверии чего-то, что должно случиться.

— Обычное.

— Тебе выбирать, — король ступил в магазин под звон колокольчика, проплывая мимо стеллажей с тканями и направляясь к нарядам, которые предлагались на выбор. Продавец, больше напоминавший марионетку Атоли, вышел навстречу голой Анне, не проявляя ни малейшего удивления тому, что та не одета.

Человеческое все больше возвращалось к девушке после безумной ночи — безумной даже по сравнению со всем тем, что было раньше, и она шла все медленнее, пока не остановилась, в недоумении оглядываясь.

— И это… это платья?

Пыльный воздух с примесью запаха помета мышей щекотал ноздри, и Анна невольно чихнула. Поежилась и затравленно оглянулась по сторонам, осознавая, чего именно желает от нее Король.

— Тебя что-то смущает? — Атоли не удивился, но все же посмотрел через плечо. и искра интереса появилась в его остром лице с заостренными болезненными чертами — А вот это тебе будет к лицу, — король подошел к платью из дорогой черной ткани с серебряной вышивкой и кружевными манжетами, обнажающим плечи и грудь. — Кажется, словно сшили так, чтобы удивлять окружающих.

Анна облизнула губы. Казалось бы, после всего, что случилось, глупо думать, как будешь выглядеть в глазах других, но люди есть люди. То, что творится за закрытыми дверями, это одно. Там можно развратничать, насильничать, унижать. Некоторым — даже убивать. Но выходя в свет, будь добр соответствовать приличиям.

— Да, возможно. Но это же пошлое платье. Слишком узкое.

— Ты предлагаешь мне сломать тебе ребра? — король удивлялся нестройной логике людей. Он видел девушку именно в этом наряде и ни в каком больше, и не думал даже о том, как это воспримут окружающие.

Чудовищное для других, для Атоли казалось естественным и даже завораживающим.

— Ребра? — сглотнула Анна, не веря своим ушам. — Чтобы… — девушка посмотрела на платье. — Но… Но зачем?

Она выдохнула, стараясь не дрожать.

— Ты хотела одеться. Я привез тебя в магазин. Если ты не можешь влезть в платье, я сломаю тебе нижние ребра… и ты в него влезешь. Мне кажется, ты скрываешь причину своего стыда…

Анна попыталась глубоко вздохнуть, но не чувствовала воздуха. Еще несколько вздохов — мелких, поверхностных, в тщетной попытке вернуть равновесие.

— В нашем мире не принято носить такие открытые наряды.

Девушка задрожала.

— Мне плевать, что думают другие, — спокойно отозвался Атоли. приказывая марионетке снять платье с манекена и расстегнуть. — Ты ведь принадлежишь к другому миру. И нисколько не зависишь от его заботы, от его приличий? Или ты играешь в игры, придуманные людьми?

ГЛАВА 17

Играла ли Анна в игры, придуманные людьми? Да, играла. Еще до вчерашнего дня играла, стараясь соблюдать внешние видимости и внешние приличия. Назвала их «воспитанием» — и играла. С упоением, с отчаянной жаждой. И когда до смешного вальяжно и самодовольно отдавала приказы слугам, и когда целовалась по углам с Вероном, втихомолку желая с тем уединиться. А сама…

Девушка зажала ладонью рот — ее сильно затошнило, но нельзя, чтобы здесь вывернуло. Нужно переждать, передышать. Несколько глубоких вздохов сквозь неплотно сжатые пальцы.

— Я не шлюха. Я не хочу так выглядеть, — слова проговаривались невнятно и с большим трудом, так, будто ему зажало челюсть.

— Никто и никогда не назвал бы тебя шлюхой, ты моя игрушка, — Атоли поднес наряд девушке так, как будто делал ей одолжение. Потом отошел в сторону, дожидаясь, чтобы Учинни все же решилась на необычный шаг. — Но ты и не человек, — через долгую паузу добавил король, у которого в руках появились ножницы и игла на случай, если придется разрезать платье в нескольких местах.

Конечно, его долгая и упорная борьба за сладость души Анны слишком затянулась. Какие глупости таились в попытках его избранницы заключить себя в рамки, как будто она никогда вовсе не окажется под ногами своих потомков и не превратится в землю. Шлюха? Нет, обычный прах…

Девушка смотрел на платье. Руки слегка подрагивали, и от этого вышивка казалась размытой. Или, возможно, просто перед глазами все расплывалось. Подняла взгляд.

Если наедине с чудовищем Анна уже не противилась ничему, а от некоторых воспоминаний всплывал уже далеко не только страх, но выдающее с головой возбуждение.

За все годы учебы Анна так и не завела себе друзей в школе. Сначала она ярко боялась, что Король вернется. Потом — уже по привычке оставалась одна.

Анна прикрыла глаза и сглотнула горечь. Король не дает выбора, значит, придется научиться воспринимать и это пошлое откровенное одеяние как нечто необходимое. Чтобы выжить. Странно, но Анне убийство проститутки сейчас казалось чем-то абсолютно нереальным, произошедшим не с ней или в каком-то сне абсурда, и намного больше волновала необходимость переступить через себя и облачиться в одежду куртизанки.

— Мне нужно белье и обувь.

Руки девушки продолжали дрожать.

Король молчал, палец его водил по краю прилавка, а потом сбросил вниз кружево, которое покатилось к ногам Анны, выстилая пол блестящим отблеском богатой жизни.

— К чему белье, если есть платье? Обувь, — приказал продавцу и постучал тростью об пол, будто бы проявляя нетерпение. — Поспеши, мы задержались, Верон, наверняка, соскучился по тебе… Ты поразишь его своим видом в самое сердце. Однажды это делают все девушки, которые проводят ночи вне дома. И определит наши с тобой отношения… Проще объяснить, почему мы вместе. Поторопись, Анна.

Анна вспыхнула и сжала зубы, лишь бы не сказать ничего. Да, меняются, но — не так. Пальцы свело напряжением и захотелось разорвать к чертям это платье на мелкие кусочки так, чтобы ни следа от него не осталось, ни одной нитки этой проклятой серебряной вышивки!

Девушка медленно выдохнула и расцепила пальцы.

— Помоги мне одеться, — надменно и повелительно бросила продавцу, появившемуся рядом бесшумной тенью-марионеткой и держащему в руках коробку с туфлями.

Тот отставил коробку в сторону, механически шагнул к Анне, а затем ловко накинул на нее платье, которое, казалось, было сшито ровно по фигуре, открывало плечи и груди почти до сосков. Даже крючки все застегнулись без малейшего напряжения.

Атоли к тому времени стянул бархатную крышку с коробки и извлек оттуда удобные мягкие туфли, которые так часто встречаются среди городских куртизанок. Гнев Учинни король впитывал с не меньшим удовольствием, чем ее страсть. А в том, что девушка не видит, как красива, чудовище даже не сомневалось.

Платье стесняло и затрудняло дыхание. Перетянуто было все — грудь, живот, даже руки, которыми невозможно было двигать. Чувствуя себя беспомощной марионеткой, Анна, опасаясь наклоняться, позволила продавцу надеть туфли.

— Не стыдись карнавала, Анна, — Атоли подал руку девушке, цепко взялся за ее пальцы и сжал. — Веришь, я искренне желаю показать тебе мир во всем разнообразии. Нет ничего неприличного в наряде.

Атоли открыл дверь магазинчика. Колокольчик зазвонил и жалобно затих, когда они покинули помещение и оказались у кареты.

— Или ты желаешь пройтись? — вкрадчиво спросил король, позволяя Учинни опереться на локоть, подставленный для опоры. — Чудесная погода, туман.

Анна не понимала — то ли чудовище над ней так утонченно издевается, то ли не осознает разницы, несмотря на то, что она очевидна.

— Не желаю, — от одной мысли о своем внешнем виде, в горле у вставал комок, и оставалось только надменно вскидывать голову, чтобы заранее презрением встречать возможные насмешки.

— Я бы хотела побыстрее разделаться со всем.

— C чем именно? — полюбопытствовал король без особого интереса, открывая самолично дверцу для того, чтобы пропустить девушку внутрь, а затем и сам нырнул в темноту, где сразу прижал Анну к противоположной стене и недвусмысленно провел по ее колену, склоняясь за глубоким и страстным поцелуем. — Ты так румяна и так красива, когда злишься, — черный язык провел по розовым губам, тошнотворной сладостью напоминая о прошлой ночи. — Повторим ее сегодня? Или ты не настроена на игры? Ты же привыкла играть роли. Сыграй для меня проститутку или невинную кокетку.

Метаморфоза Короля мгновенно напомнила Анне, что он не человек, никогда им не был и не будет. Внешнее — лишь маска, за которой скрывается все тоже чудовище, что преследовало ночами, а теперь и днем. И от этой мысли, от касаний языка, от вкуса и запаха накатила мгновенная слабость. Узор над сердцем прошило слабыми разрядами — как обещаниями неумолимо приближающейся ночи. Утро. День. Ночь. Под крышей дома невесты.

— С Вероном, — грубовато ответила Анна. — Побыстрее покончить с Вероном и уехать.

Двусмысленная по звучанию фраза означала лишь одно — она хотела как можно быстрее распрощаться с юношей и покинуть как его дом, так и отчий край. Как можно быстрее. Лучше всего — сегодня.

— И я сыграю для тебя все, что хочешь, — Анна говорила, не задумываясь о том, что придется выполнять обещание.

Паника лишь сильнее привлекала короля, который в полутьме поехавшей кареты, подмял девушку под себя, почти укладывая на сидение и приникая к ее губам знакомой отравой, которая сочилась каплями в рот, проникала в горло. Множество рук обнимали Учинни, пытавшуюся болтать всякие глупости, собственными словами подписывая приговор жениху, не подозревавшему об опасности.

— Ты обещала выйти замуж за бедного юношу, и ты выйдешь, — шепнул Атоли, снимая маску человека и превращаясь в чудовище с впалыми глазницами и кожей, покрытой язвами.

Слабость призывала: «Подчинись! Закрой глаза и позволь делать с собой все, все равно ты ничего не можешь противопоставить». Яд, разливающийся мерзкой сладостью по языку, шептал: «Подчинись… Тебе же нравится…»

Анна сглотнула, чувствуя, как постепенно возбуждается. Однако она не собиралась сдаваться.

— Ты сказал, что убьешь Верона, если я выйду замуж, — пробормотала девушка.

Она не понимала, чего от нее желает добиться Король.

— Ты просила меня покончить с Вероном. Я исполню твою просьбу, — засмеялся зло король. — Проси меня почаще и не задумываясь. Тебе идет.

Чудовище с удовольствием взялось за девушку и уже скоро увлекло ее в любовную опасную игру, к которой привыкло. Люди — слишком хрупкий инструмент, но тем не менее, невероятно чувствительный, чтобы не пользоваться их страстями.

— Я не..! — только и смогла воскликнуть Анна перед тем, как со стоном проглотить оставшуюся часть фразы. Она не желала смерти Верона, только не это.

Прошедшая ночь, все воспоминания о которой сознание тщательно прятало в дальний уголок памяти, дабы уберечь девушку от срыва, изменила ее. В очередной вывернула наизнанку и мир, и представления о нем, и желания самой Учинни. Смертельное зелье, которым пропитывал ее Король, как люди пропитывают ромом бисквит для придания торту изысканного и необычного вкуса, все больше проникало в Анну. Прорастало в ней черными спорами грибницы — от вышивки на руке до узора над сердцем, и девушка забывала обо всем остальном мире, отдаваясь желаниям гостя с той стороны и отдавая ему свои чувства. Анна все больше походила на почти инструмент, который настраивали грубыми пальцами неумелого музыканта, с риском сломать или порвать струны, однако каким-то чудом не сломали.

— Сколько смысла в одной частице невысказанной мысли…

Темная, тягучая, густая, как застывающая смола, тьма, потекла в рот девушки, мешая той говорить. Король покидал пределы костюма, сливаясь с туманом, завораживая опиумными остатками бреда. И каждый его поцелуй не душил, а возносил над сидением медленно едущей кареты, позволяя парить. Еще немного, и они вылетели в окно, как будто дымки умерших душ, чтобы под колокольный звон слиться с небом и отдаленным пением птиц. Слышался звон. Церковный, размеренный звон… Песня погребения и возрождения…

А в темноте монстр любовно обвил трепыхающееся тело Анны, в который раз за ночь проникая в нее змеями ночи.

Мир, обращающийся старыми черно-белыми фотографиями, уже был знаком девушке по предыдущей ночи. Дрожащий высокой нотой звук разломанного хрусталя — как шаг на другую сторону. Была ли там Анна во плоти, шла ли по тропинке среди гротескных чудовищ, готовых сожрать ее при малейшей возможности? Или все внушалось? Это неважно, ведь сама Учинни воспринимала все как реальность.

Широко раскрытые глаза невидяще смотрели на уродливое лицо монстра, и одновременно девушка созерцала весь мир вокруг. Серый, пепельный, и живой, и безжизненный. Холодный воздух поднебесья оседал на разгоряченной похотью коже, по которой проходились холодные, как у мертвеца руки, чертящие иглами боль и наслаждение. Широко раздвинув ноги, бесстыдно предлагая себя, Анна сама подавалась на них, как глупая бабочка, насаживающаяся на булавку, чтобы вскорости оказаться в любовно лелеемой коллекции энтомолога, который любит своих бабочек, но — трепыхающимися на булавках.

И Анна была сейчас одновременно и бабочкой, и накалывающим ее на булавку энтомологом. Для своего чудовища. Во имя своего чудовища.

Каждый миг лицо мучителя, профессора, знающего, что творится внутри человеческой души, менялось, изменялось до серого цвета и неожиданно прорезалось оттенками терракота, крови, черной гнили, которая выедает до костей болезнями. Легче облачка была Анна, и крылья ее бились в лапах паука, у которого никогда не утолялся голод.

— Помни, что никто не создал тебя. Никто не владеет тобой, кроме меня… Нет правил, по которым живут люди. Есть только тьма, что однажды заберет тебя навсегда ко мне. Но зачем ты мне нужна пустой и бесцельной? Зачем?

Ответом послужил только тихий протяжный всхлип, на большее Анна просто не была способна в тот момент. Слова впивались иглами, но оставались бессмысленными, откладывались в памяти, чтобы всплыть позже — откровением или проклятием. Ведь, по сути, это одно и тоже. Откровение, меняющее жизнь, зачастую оборачивается проклятием непонимания и отторжения.

Всхлип — и очередная волна жажды, скрутившей тело.

Чуткое осознание, что сети окончательно запутали, а дыхание почти забрано. Король глянул на дорогу и на приближавшуюся аллею, ведущую к старому дому, где ждал Верон, представляя, как тот выглядывает в окно, слыша стук колес по мокрым камням.

Он бережно отстранился от Анны и дал той отдышаться немного, предвкушая, как именно пройдет встреча жениха и невесты.

Сознание медленно возвращалось к девушке — красками, которыми вновь расцвечивался мир вокруг, звуками — скрип кареты, стук копыт, хруст гравия, запахами — пыльной обивки, влажного тумана, разгоряченного пота и спермы. Анна слепо моргнула. Один раз. Второй. Стиснула челюсти и одернула платье, благодаря Бога за то, что оно плотное и темное. Хотелось вытереть капли пота со лба, но Анна почему-то думалось, что подобный жест станет очередным показателем ее слабости, и она не стала. Просто сидела, упрямо выпрямившись, сжимая ягодицы и глядя на распускающуюся яркую зелень сквозь окно.

Карета замерла, слегка качнувшись в последний раз, и девушка на мгновение замерла и тут же толкнула дверцу кареты. Не хватало еще, чтобы Король вышел первым и подал руку, как он это сделал около магазина.

Но чудовище и не думало выползать из темноты, наблюдая, как юбка соскальзывает по ступенькам, а девушка оказывается снаружи. Рассвет давно сменился блеклым и нежным утром в холодном весеннем парке, а Верон показался на пороге дома взволнованный и непонимающий.

Он не сразу понял, что за шлюха прибыла сюда, а потом остановился на полпути и округлил прекрасные синие глаза.

— Анна? — вымолвил дрожащим голосом.

Анна стиснула челюсти. До боли. Лишь бы убрать все, что сейчас всколыхнулось в душе стыдом и нежеланием причинить боль Верону. Хотелось по новоприобретенной привычке засунуть руки в карманы, но — их не было. Так что пришлось просто стоять с опущенными вдоль тела руками, как в пансионе, где били линейкой по рукам тех учениц, которые смели засовывать руки в карманы форменной куртки.

— Пойдем в дом, — как можно спокойнее сказала девушка, тщательно проговаривая каждое слово. — Нам нужно поговорить.

Верон не сразу отозвался. Он как будто остекленел, но потом развернулся и направился к ступеням и взошел на них, не поворачиваясь и стараясь не думать, как именно выглядит невеста после прогулки со старым другом.

Его присутствие ощущалось незримо, его появление вновь будоражило кровь. Верон хотел разодрать это холодное фарфоровое лицо и увидеть, что прячется за маской Атоли.

Оказавшись в холле, Верон сразу попросил слугу уйти и встретил Анну уже одну, через плечо посматривая, как его странный друг прогуливается по каменной площадке.

— Я уезжаю, — прямо с порога заявила Анна, всем своим видом показывая, что долго она тут задерживаться не собирается. — Прикажи собрать вещи.

Девушка старалась говорить как можно более грубо и надменно, стараясь задеть побольнее. И хорошо, что юноша не видел, как она почти споткнулась, наступив на край платья, когда поднималась по лестнице. Это бы усугубило все чувства Анны, которая и так чувствовала себя голой. Она и была обнажена и вульгарна, и подсохшие, тянущие кожу следы соития, случившегося в карете, ярко напоминали об этом.

— От обещаний можешь быть свободен.

Верон уронил руки, но затем резко бросился за Учини и нагнал ее на середине лестницы, чтобы преградить дорогу. Глаза блестели.

— Анна! Стой! Скажи мне, что от тебя хочет Атоли? Кто он такой? — вопрос прозвучал очень настойчиво, и пройти мимо Верона было совершенно невозможно по той простой причине, что он наступил на край платья. — Это не ты говоришь, это твой друг за тебя решил.

— Ты мне больше не нужен, — девушка старательно сохраняла грубость и презрительность тона. — Для чего ты мне? Да тебя из милости держали столько лет в доме, только лишь потому, что нужен был твой титул. Теперь он не нужен. И ты не нужен. Ты… Ты просто приживалка, вот ты кто! — выкрикнув последние слова в лицо Верона, Анна резко дернула подол платья, намереваясь идти дальше. — Или ты хочешь оставить себе мои вещи, чтобы оплатить починку хотя бы крыши? Изволь! Там где-то шкатулка лежала с побрякушками. Надеюсь, тебе хватит.

Девушка отвернулась, лишь бы не видеть сейчас лица жениха.

Тот побледнел, а потом, не церемонясь, залепила Анне пощечину — такую звонкую, что даже хрусталь задрожал в люстре в центральном холле.

Верон свел черные брови и еще плотнее наступил на край платья.

— Тебе придется выйти замуж. Иначе я убью твоего Атоли, — тихо и решительно сказал он, а в доказательство выдернул из-за пояса кинжал, потом сошел с платья Учинни и направился по лестнице вниз, прямо к выходу, где появился Черный Король собственной персоной с лимонной миной на фарфоровом лице.

Происходящее напоминало Анне сон. Вытягивающий все силы дурной сон, который никогда не закончится. Накатившая слабость заставила девушку медленно осесть на ступеньку и обхватить голову руками.

— Ты обещал не убивать… — голос звучал тускло, еле слышно, однако Учинни была уверена, что чудовище услышит ее. — Если ты ее сейчас убьешь, то и меня не получишь.

Эта беспомощная и нелепая фраза являлась единственным, чем девушка могла воздействовать на Короля.

Чувствуя себя больной и абсолютно разбитой, Анна подняла голову и посмотрела на происходящее у подножия лестницы, хотя предпочла бы ничего не видеть.

Жених Учинни шел решительной походкой к темному монстру со сверкающим клинком в руке, он поднял его и замахнулся, явно обороняясь от Атоли, который выглядел совершенно равнодушным.

— Вы! Только вы виноваты! Вы пришли сюда и внушаете ей эти мысли… Вы! Я ненавижу вас! — Верон весь дрожал от ярости и готов был защищать Учинни ценой своей жизни. Самозабвенно, как кот маленького несмышленного котенка. — Как вы посмели нарядить ее в это?

— Посмел, — Атоли перехватил запястье человека, и они оба замерли в какой-то танцевальной позе, как будто вот-вот двинутся с места и зазвучит тихая романтическая музыка. — Она только моя!

— Верон! — Анна с трудом поднялась, придерживаясь руками за перила. — Прекрати! Ты выглядишь глупо! — голос девушки снизошел на шепот. — Идиот…

Действительно, что он мог сделать?! Никакой нож не причини…

— Откуда у тебя нож?! Зачем?

Юноша не отвечал, он боролся с существом, которое как будто специально играло — давало надвигаться холодным металлом и отдаляло удар. Атоли не смотрел на девушку на лестнице, но демонстрировал ей, как легко оружие может войти в податливую человеческую плоть и окрасить пол холла красным.

— Она только моя, идиот, — повторил ругательство Атоли, отталкивая Верона, и он упал на пол, а король сделал шаг и наступил попавшейся птичке на грудь сапогом, придавливая.

— Нет! — крикнула Анна и бросилась было вниз по лестнице, но запнулась о подол платья и чуть не упала, в последний момент успев ухватиться за перила. — Ты обещал не причинять ему вреда!

Рука, которую девушка потянула во время падения, болело, а мир перед глазами расплывался, обращая все вокруг в размытые мазки. Будто неумелый художник взял широкую кисть, обмакнул ее в воду и с размаху принялся водить туда-сюда по только что написанной картине, смазывая краски и убивая силуэты.

— Отпусти его… Пожалуйста… Я же еду с тобой…

Она сделала еще один шаг по лестнице вниз.

— Пусти… — Верон пытался убрать ногу с груди, но та оказалась тяжелее надгробного камня. — Анна! Пожалуйста…

— Я раздавлю его. Я его раздавлю. Eго раздавлю я, — Атоли издевался, но говорил так равнодушно, будто его эмоции — это всего лишь каламбур смерти в процессе жизни.

— Нет! Отпусти! — Анна тряхнула головой, пытаясь собраться и сбросить с себя странную напасть. Шаг за шагом — и каждый шаг будто прибавляет сил. Еще несколько шагов — и девушка остановилась прямо перед Королем.

— Отпусти! — прошипела не хуже змеи, до боли сжимая пальцы.

— Отпущу, — передразнил Атоли, изображая точно голос Учинни, но и не подумал убрать ногу от сопротивлявшейся глупой птахи, которая рвалась встать. — Пусть извинится. Ему ведь есть за что… за то… покончить с Вероном, — прошипел в ответ, на мгновение показывая острые зубы и облизывая губы несколькими языками, появившимися на поверхности, как белые черви.

— Она не твоя, не твоя, — юноша продолжал отпихивать от себя ногу, а ладонь короля уже легла на шею Анне, сдавливая и лаская вверх-вниз.

— Я твоя. Отпусти его, — девушка стояла, не шевелясь и молясь про себя, чтобы чудовище отпустило Верона. — Мы уедем. Я сделаю все, что ты захочешь.

— Хорошо, — Атоли не выпустил горла Учинни, но ногу убрал, наблюдая черным бездонным взглядом за тем, как Верон неуклюже поднимается, взлохмаченный и помятый в неравной борьбе, подхватывает нож, чтобы пойти в атаку. Пара секунд, как в замедленной съемке. И король дернул Учинни за себя, потому что лишь ему принадлежала эта трепетная красавица, а затем выбил кинжал из слабой руки. — Идиот! — повторил он фразу девушки. — Приживалка и ничтожество.

А Анна… Анна смотрела на то, во что превратился юноша, и понимала, что чем дальше, тем больше Верон становится ей неприятен. Никакие мыслиФ: «Ты должна быть ему благодарна, что он, с одним ножом бросился на чудище, чтобы помочь!», — не помогали. Наоборот, они извращались в свою противоположность. Не ей он помогал, а не хотел отдать «свое». Не зря же бросил «Тебе придется выйти замуж». Не зря припас заранее нож. А если бы Анна одна явилась, то кому бы он этим ножиком угрожал? Невесте?

Как будто юноша с каждой минутой пропитывался чем-то отталкивающим — как чернильной болотной жижей.

Однако смерти она ему не желала. Хотела лишь одного — чтобы Верон оставил их в покое и дал уехать без безобразных скандалов.

— Ты мне противен, — Анна скривила губы. — Я хотела по-хорошему с тобой попрощаться, а ты. Посмотри на себя в зеркало! Идем, — девушка дотронулась до плеча Короля. — Оставь его.

Атоли усмехнулся. Его черное существо пропитывало дом. И Верон проиграл, так и не начав боя. Как будто до сих пор сидел в жуткой яме и могл никогда оттуда не вернуться.

— Пойдем, — согласился король, проводя длинными белыми пальцами по щеке девушки. — Он никогда не поймет, как тебе идет это платье. Как нам весело.

Анна стиснула зубы. Она никогда бы не назвала происходящее словом «весело», но и обходиться без этого не могла. Каждое ее трепыхание все больше затягивало в темную пучину. Или в паутину — как неразумную пташку, попавшую в сети птицелова.

— Прощай, — бросила девушка бывшему жениху и повернулась, чтобы идти к выходу.

Верон отчаянно завыл. Звучание его голоса пугало и отталкивало. Как будто внутри у юноши сломалась пружина, державшая его все эти годы.

— Я знаю, кто он такой… — жених Учинни не преследовал, но продолжал злиться.

— Покончи с ним, наконец, — засмеялся Атоли, поворачивая голову почти на сто восемьдесят градусов, как будто она давно сломана.

От воя Анна вздрогнула и оглянулась через плечо на юношу, который казался сейчас абсолютно жалким и даже некрасивым. Она медленно повернулась к Верону.

— Да, ты его знаешь. Мне… жаль.

Она растерянно провела ладонью по платью. Как будто происходящее с Вероном пробуждало в ней то, кем она была два дня назад. Совершенно разнообразные чувства всплывали изнутри гнилостными пузырями, и Анну мотало между ними, как щепку по бурным волнам. То она хотела обрести свободу, которая у нее якобы была прошлые годы, когда Король не появлялся. То страстно желала оказаться подле него, почувствовать вновь объятия множества рук и не только. Но, однако, всех ее состояниях, при всей ее разодранности на кусочки, был стержень, который не исчезал.

— Нет, — твердый ответ чудовищу. — Он останется здесь. Живой.

— Как тебе будет угодно, — тон Атоли выдавал в нем аристократа до мозга костей. Вместе с Учинни они смотрелись своеобразной парочкой загулявшихся молодых людей, которые пустились в приключения и плевали на правила приличий. Но Верон точно знал — причина кроется в том, что Анна попала под влияние существа, очень походившего на тех кукол, про которых рассказывала невеста. И он не собирался отступать.

— Анна, — Верон перешел на тихий и очень уверенный голос. — Ты уверена, что поступаешь правильно?

Анна беспомощно сжала пальцы, сминая ткань. Она не будет объяснять ничего. Потому что то ли сама запуталась, то ли наоборот, видит все очень ясно. Чувство, что она нужна Королю, все крепло, и девушке чудилось, что если сейчас потусторонний гость лишится своей игрушки, произойдет что-то страшное и непоправимое. Страх ушел, просочился в жадный песок смертельно опасной пустыни.

Она не будет рассказывать, что если бы отдал Верона, то сама осталась бы… Свободна? Нормальна? Обыкновенна? Нет. Просто человеком. Человечком со своей мерзенькой душонкой, которая погрязла в самодовольстве. Она бы такой прожила всю жизнь, и умерла бы такой же, стеная и кряхтя о том, что жизнь прожита зря и завидуя всем вокруг. Более богатым, более молодым, более счастливым. И мстя им всем за это. Имея деньги, это же так легко сделать, правда?

Анна с трудом разжала сведенные судорогой пальцы. Шагнула вплотную к Королю и просунула руку ему под локоть, как обычно делают барышни, желая, чтобы кавалер их прогулял в бордель.

— Да. Уверена. А ты… — девушка прикусила губу. — Живи. Найди себе кого-нибудь. И забудь обо мне.

Черный блеск смерти знают лишь те, кто познавал ее во всем своем многообразии. Она полна жизни — незнакомой, неясной, пугающей. Смертоносной, а оттого избегаемой инстинктивно.

Атоли положил ладонь поверх руки своей спутницы, окончательно завладевая вниманием, склонился к Анне на глазах у жениха, второй рукой обнимая крепко и сперва прикасаясь холодными губами, а потом проникая в рот несколькими языками, с которых сочилась знакомая приторная отрава, которая похотью просачивалась в Учинни.

Верон оторопело наблюдал за тем, как явившийся вчера друг лапает и насилует рот его девушки, как сжимает ее в тисках и обнажает грудь от кружев. И было ясно, что всю прошедшую ночь эти двое проводили вместе.

— Вы проиграли, Верон, — Атоли облизнулся, отрываясь от Учинни и увлекая за собой в двери к карете.

А вновь одурманенная девушка даже не обернулась и не сказала ни слова, покорно позволяя себя вести.

Верон попытался остановить Анну в который раз, но Атоли подтолкнул девушку в темноту кареты и преградил дорогу, разглядывая человека, как еду.

— Мы едем в столицу. Волочитесь за ней, Верон, выбивайте ее внимание, — с этими словами король поднялся на ступеньку вверх, а карета сдвинулась с места и поехала прочь, оставляя юношу в коротком забытьи.

Тем временем Анну же ждали новые объятия и сладострастие, которое проникало в нее и развращало, прорастая внутри червяками, отрицающими всякую мораль.

ГЛАВА 18

Неделя дороги прошла для Анны, как в тумане. Она не помнила ни тряски в карете, ни странных взглядов, мимолетных или до неприличия пристальных, ни ночей. Будь ее спутником обычный человек, их можно было бы назвать «жаркими». Однако это слово, ну, никак не походило на происходившее под покровом тьмы, когда с Атоли рваными клоками срезал человеческий облик, обнажая истинную натуру повелителя мертвых.

Равнодушие к внешнему — наверное, именно так можно было охарактеризовать состояние Анны. Она все больше погружалась в свой темный Эдем, растворяясь в нем, теряя всякий страх и последние остатки не только гаденькой стыдливости, когда больше волнует то, что скажут другие, чем своя душа, но и истинного стыда, накрывающего, когда нарушаются нравственные установки личности.

С каждым днем девушка выглядела все более надменной и держалась все более естественно в постыдном наряде куртизанки. До такой степени естественно, что портье в гостиницах через пару минут разговора теряли головы, и недоуменно очухивались, только глядя вслед странной паре, всегда снимавшей самый роскошный номер. И обязательно с общей кроватью — как для супругов.

Странным являлось еще и то, что никто не посмел сказать ни слова против, ключи выдавались беспрекословно, а вслед не летело ни презрения, ни пересудов, ни сплетен. Впрочем, возможно Анна их просто не замечала.

Да и как заметить очевидное, если увлечение смертью лишь погружает глубже в личностные впечатления о ее сути. Люди не смели и рта открыть под воздействием Атоли, влиявшего на окружающих, как самая настоящая отрава.

Он пил дыхание Анны каждый день, каждую ночь — теперь тогда, когда желал того сам. В багаже у Учинни появились и новые платья, наряды ее все сильнее подчеркивали неожиданно распустившуюся, какую-то болезненную, лихорадочную красоту.

Анна и правда болела. Ведь король отравлял ее, проникая в тело, пропитывая смертью, не отпуская из объятий во время всего путешествия.

В столице Атоли снял для них двоих лучший номер в центре города. И лишь войдя в двери, стал стягивать с плеч Анны черные кружева богатого платья, целуя белое плечо с подтеками засосов и нарывов после ночных игр.

Тело привычно вспыхнуло страстью, и Анна наклонила голову, открывая для поцелуев шею. Однако подспудно чувствовалось отличие от предыдущих дней, и девушка пробормотала, выпрастывая руки из свободных рукавов, вызывающих ассоциации со старинными нарядами с длинными шлейфами:

— Что-то случилось?

Она повернула голову и улыбнулась. Изящество — вот что в ней еще появилось наравне с истаявшей хрупкостью фарфоровой статуэтки. В девушке виделся ангел — как их рисуют на некоторых фресках. Почти прозрачный и эфемерный, но все еще слишком земной, чтобы уйти за грань.

— Много людей, много судеб… Переплетения чужих смертей — больше ничего не случается в состоянии жизни.

Ткань поползла ниже, когда Атоли зазывно провел языком по ране на лопатке, оставленной его когтями. Глубокие следы уже поджили, но еще сочились кровью, если король их задевал. Он потянул за застежку своей утонченной куклы, которая меньше всего была похожа на обычную игрушку смерти, которую дергают за тонкие нити, и еще ниже стянул ткань.

Уже не казавшиеся странными слова переплетались с прикосновениями, скользившими по телу и душе Анны, снимающими слой за слоем — истончая кожу и делая ее более чувствительной, а душу — прозрачной и чувствующей, как крыло бабочки. И девушке казалось, что она почти уже понимает все и чувствует все, что необходимо. Она прикрыла глаза и тихо выдохнула, полнясь ожиданием нового всплеска боли и наслаждения.

— Много людей… — почему-то это звучало так сладко. И вкусно.

— И каждый из них в нашем распоряжении, — Атоли толкнул девушку на кровать, опускаясь перед ней на колено и стягивая узкую обувь со стоп, чтобы поцеловать щиколотку и провести по выступающей косточке языком. Стеснения король никогда не ведал, а в играх с Анной не упускал ничего — попробовать, искуситься, запятнать черной похотью ее слабое человеческое тело… как это увлекало монстра, давно спавшего в глубинах смерти, а сейчас выползшего наружу и подпитывающегося от Учинни.

— Звучит соблазнительно, — Анна зазывающе улыбнулась и вытянула вперед ногу. Она знала, что Король увидит ее улыбку, но как именно отреагирует — каждый раз это было загадкой, которая заставляла предвкушать. О том, что она, в конце концов, может лишиться жизни, девушка, полностью погруженная в морок странных отношений, даже и не думала.

— Соблазн для юной плоти так понятен, — язык извивающимся бесстыдством, провел выше под колено. Король стянул девушку на край кровати, поднимая все выше складки платья и проводя по белым бедрам черными пальцами чудовища, которое предпочитает убивать, а не играть.

Бедра Анны манили, и Атоли с удовольствием добрался до промежности, чтобы несколькими скользкими языками проталкиваться в лоно и анус.

Девушка задрожала и ахнула, раздвигая бедра и подаваясь навстречу своей участи. Люди, города, жизни, судьба — все это становилось совершенно неважно в такие моменты. Она жаждала только одного — своего господина, и эта жажда кружила вокруг с шуршанием сухих осенних листьев.

Познание увядания не сулило Анне возвращения в мир живых. Уже полнилась комната тихим шелестом. Уже ласковые языки-черви глубоко входили в ее податливое тело, наполняя слизью, уже сильные лапы сдавливали талию и бедра, и у чудовища отрастало тело и вторая голова, из которой появлялись челюсти, которые обхватывали девушку плотно и жадно, вонзаясь зубами в ее белую плоть, как будто собирались перекусить пополам.

Король впивался длинным отростком в рот Учинни, пока пошлые звуки проникновения не начинали напоминать чавканье, а затем проталкивал в ее горло склизкое нечто, забирая дыхание только себе.

В этот момент король походил на чудовищ, бродящих вне тропы, которых так испугалась Анна. Но теперь девушку это не волновало. Ее почти жрали — жадно и неторопливо, а она — она мычала от боли, не в силах ничего сказать, все глубже увязая в путах искусственно рожденной и подогреваемой похоти, и отдавала себя, пока не теряла сознание от наслаждения.

Только тогда, на грани у смерти, король отпускал добычу, укладывал влажную на кровать, сдирая разложившиеся ошметки платья, и давал возможность вернуться в момент возрождения — когда открываешь глаза и смотришь на мир заново — иначе, изучая детали, раньше казавшиеся ничтожными.

— Ты хочешь есть? — извечный вопрос Атоли, сулящий кровь и боль живых существ.

Анна медленно провела языком по губам, слизывая приторные капельки пота, крови и слизи. Каждый раз она приходила в себя чуть-чуть другой, постепенно отдавая свою человеческую сущность, заменяя ее дарами короля. Но пока все еще оставалась человеком.

— Да, — улыбнулась девушка и повернулась на живот, потягиваясь и без всякого стеснения демонстрируя себя.

— Утопившись в бокале вина, как в отраве, разве можно напиться, коль пробуешь…кровь? — Атоли, медленно обретающий черты тонкокостные, повалился рядом со своим ночным мотыльком, как пресыщенный паук. — Предлагаю отправиться в оперу и сразить столичное общество вольным нравом нашей близости. Выбирай себе, кого захочешь, Анна.

Слова, приведшие бы девушку раньше в ужас, воспринимались как само собой разумеющееся. Можно было бы, наверное, сказать, что Анна просто не задумывалась над их смыслом, покорно идя по канату, протянутому Королем над смертельно опасной пропастью. Малейший неверный шаг — и разобьешься. Разве можно в таком состоянии задумываться хоть о чем-то? Нет. Можно только идти без раздумий вперед.

— Опера — это просто чудесно, — улыбнулась девушка.

— Ты ведь любишь красивую музыку, красивые голоса, красивых марионеток, — шепот скатывался с губ Атоли, как змейки, проникая в уши девушки необыкновенным искушением вечной жизни, вечного страдания и такого же безусловного наслаждения потом, когда приходит король и забирает часть дыхания, приучая к своим изыскам смерти. — Надо выбрать тебе наряд, но в этот раз я доверюсь тебе… Хочешь пройтись по городу? Без меня?

Анна задумалась. Одна? Это звучало крайне странно и непривычно. «С каких пор, Анна?» — прошлось шелестящим теплым шепотом по краю сознания, однако девушка привычно отмахнулась от мысли.

Однако «пройтись одной» звучало крайне соблазнительно. Она покусала губу и чуть сморщилась, когда лопнула одна из только что затянувшихся ранок.

— Да, хочу, — в голос не слышалось напора или просьбы. Только ответ на заданный вопрос.

— Обещаю не следить за тобой, пока ты сама не позовешь меня, — король повернулся и прижался бедром к любимой мухе, заставляя ту соскользнуть и упасть с кровати. словно ее выпроваживали или затеяли какую-то новую опасную игру. — Ты же сможешь подобрать наряд, который удивит и порадует меня и в опере и после нее? — полюбопытствовало чудовище.

Анна задумалась. Король явно хотел от нее чего-то добиться, только что именно — этого девушка пока не могла понять. И надеялась, что ключевое слово — «пока».

— Я удивлю, — она улыбнулась чудовищу, почти вернувшему человеческий облик. Лишь лицо все еще оставалось похожим на потрескавшуюся старинную маску.

— Попробуй! — король не сомневался в Анне, но видел в ней всего лишь девочку, которая чуть подросла и нарастила чуточку мяса на тело. В остальном, наивная, послушная, робкая, она заслуживала жизни чуть больше, чем смерти, и ревность к радостям жизни неимоверно злила короля, который с трудом отпустил Учинни в город.

Еще труднее — не следить. Как не пойти по следу? Лишь погрузившись в мрак, где задаешься единственным вопросом — так ли драгоценная дарованные красота и юность, за которой следует медленное увядание?

Анна, особо не задумываясь, облачилась в одно из платьев и вышла.

Карета медленно катилась по улицам, позволяя рассматривать толчею большого города, забитого домами, людьми, лошадьми и смрадом, висящим, казалось, тонкой дымкой повсюду. Анна, обоняние которой стало намного лучше, чем раньше, приходилось морщиться и закрывать нос надушенным платом, как нервной истеричной даме, дабы не задохнуться в местах особо скопления людей. Столица ей не нравилась. Притягательные запахи забивались неприятными, от чего хотелось вернуться обратно, однако она обещала удивить Атоли, а обещание нужно держать.

В конце концов, карета выехала на одну из центральных торговых улиц, и в глаза девушке бросился богато украшенный магазин, в блестящих витринах которого были выставлены необычного фасона платья. Анна приказала остановиться и еще раз внимательно глянула на витрины. Как ни странно, вокруг почти не было народа, что подтверждало и так чувствующуюся неприличную дороговизну продаваемых нарядов.

Выбор магазина оказался сделан. Теперь предстояло найти что-то, способное удивить Короля.

В богатом магазине царила атмосфера истинного тщеславия, коим страдают все столичные модницы из высшего общества. Парочка барышень крутилась у золотого платья, бездарно украшенного вычурной вышивкой. Они никак не решались его померить, а наблюдавшая за обсуждениями продавщица — дама в возрасте, сильно напудренная и с грузной фигурой, где выдавалась исключительно массивная грудь, закованная в корсет темного платья, — наблюдала со стороны. При появлении новой покупательницы она перевела взгляд на Анну и застыла на мгновение, чтобы потом надеть приветливую улыбку на дряблое лицо.

— Сеньора, добро пожаловать в салон модной одежды.

— У вас есть что-нибудь… особенное? — девушка сделала несколько шагов по алой ковровой дорожке, начинающейся от входа и расползающейся алыми венами во все уголки магазина, где можно хоть что-нибудь посмотреть, пощупать и, конечно же, купить. «Купите» — именно эта фраза алчностью светилось в глазах прислуги магазина.

— Необычное, — Анна оглянулась по сторонам, и платье темно-синего, благородного оттенка, подчеркивающего излишнюю бледность, взметнулось тяжелым колоколом, приоткрывая туфли точно в тон платью. — Может быть что-то, что все отказываются покупать? — девушка устремила взгляд на матрону сего заведения.

Мадам постаралась не закашляться. Она и так поняла, что перед ней одна из тех, кого называют дурным словом в высшем обществе, кого содержат, скорее всего, богатей или даже богатеи.

— Есть изумительной красоты индийские платья. Их привезли для дивы, но… Мадмуазель отказалась из-за излишней открытости…

— Покажите, — велела девушка, которую не интересовало мнение продавщицы о ней. Более того, Анне было даже забавно наблюдать за сменой эмоций на лице этой толстухи, посмевшей иметь собственное мнение, в то время как ей полагалось только обслуживать клиентов. И в этом она была схожа с проституткой в самом дрянном доме терпимости. И те, и те лишь обслуживают господ.

Иронически глядя на лицо женщины, обрюзглость и морщинистость которого не могла скрыть никакая косметика, Анна грациозно потянулась и поправила выбившуюся из своей прически прядь волос. Пусть прочувствует разницу между ними, мерзавка.

Дама посмотрела в сторону подружек, продолжавших увлеченно делить платье, а затем направилась в сторону ширмы и принесла несколько коробок, обвязанных бантами, чтобы открыть первую, в которой находилось нечто, легкое, красное и сверкающее золотым бисером и вышивкой.

— Прошу, — хозяйка извлекла наряд, который смутил бы даже куртизанок, и положила на прилавок, как доказательство, что такое не одевают для прогулок по городу.

Анна провела пальцами по переливающейся ткани. Та потекла по пальцам словно вода. Алая вода. Вновь алое и золотое. В чем-то совершенно неправильное сочетание, ведь должно быть алое и серое, однако притягательное. Золото — презренный металл, однако его блеск туманит глаза всем людям, даже сделавшим шаг за край.

Анна взяла двумя пальцами платье, приподняла его и встряхнула. Легкий перезвон бисера и колокольчиков, на грани слышимости, на границе чувств… Девушка прикусила губу.

— Что у вас еще есть?

Мадам тихонько засмеялась. Несмотря на то, что она уже переступила порог уродливости, голос ее оставался тонким и звонким. А понимание, что девочка ищет особенный наряд, воодушевляло на прибыль.

— Смотрите, — дамочка раскрывала коробку за коробкой, обнажая их содержимое с таким странными пошлыми нарядами, что девицы бросили золотое платье и тоже оказались рядом с прилавком.

Анна не обращала внимания на глупых мотыльков, слетевшихся на блеск очередного наряда. Глупые самочки, надеющиеся заинтересовать своих самцов яркостью и золотом. Они не проживут и дня, и увянут, как подснежники под яростными, но холодными лучами зимнего солнца.

А она сама — она искала нечто особенное.

Шуршала папиросная бумага, которой бережно перекладывали тончайшие, почти прозрачные ткани. Позвякивали подвески и крохотные колокольчики. Скользил шелк… Все не то.

Открывалась одна коробка за другой, и Анна уже с трудом сдерживала резкость нетерпения и горечь разочарования. Время неумолимо приближалось к назначенному часу, а наряды все никак не могли удовлетворить вкус. Пока мадам не открыла одну из последних коробок. Глаза Анны вспыхнули восторгом — вот оно! То, что нужно!

— Беру, — голос прозвучал безапелляционно. За такое чудо отдать можно сколько угодно.

Темное, цвета неба южной ночью платье было усыпано множеством крохотных мерцающих звездочек — и не понять, то ли золотые они, то ли драгоценная крошка. Шаровары в тон платью. Туфли глубокого синего тона, также переливающимися звездочками. В отдельных полупрозрачных мешочках — множество браслетов, обращающих руки в драгоценные наручи. И тонкая сетка на волосы, украшенная звездами покрупнее.

— Где я могу переодеться? — вопрос был задан по-хозяйски и не подразумевал отрицательный ответ.

Мадам кивнула, следя за шустрыми красотками, у которых глаза загорелись на наряды, которые достойно демонстрировать лишь в кровати за закрытыми дверьми, показала юноше дорогу рукой — старинная ширма с витыми ножками раскрывалась, словно восточный веер.

Отсюда голоса казались далекими, даже невнятными, словно гул. Анне предстояло самостоятельно избавиться от платья, справившись с крючками корсета и многочисленными лентами, которыми перетянул ее Атоли. Непосильная и сложная задача для той, у кого нет под рукой ножниц. Но Учинни ждал сюрприз. Кто-то подошел сзади и прикоснулся к платью ненавязчиво и услужливо.

— Мадам прислала меня помочь, — ловкие пальцы стали тянуть за ленты, расстегивать маленькие крючки, вынимая их из петель. Подушечки скользили по гладкой коже, вызывая мурашки вдоль позвоночника. И голос… Этот голос знакомой нежностью расцветал в ушах.

Кажется, много лет назад тоненьким голоском так говорил мальчик, боявшийся монстра в глубокой яме.

Анна, погруженная в непристойные мечты, поначалу не сразу осознала, что происходит. Однако касания пробегались иголочками не только вдоль позвоночника, но отдавались слабым покалыванием в руке, вырывая из грез.

— Ве… Верон? — полнящаяся удивлением девушка обернулась, не веря своим ушам.

— Ах, Анна… — притворное удивление насквозь было пронизано ледяным равнодушием. Верон сузил свои прекрасные глаза и криво улыбнулся, разглядывая невесту, с которой сползало платье, стекая по ее плечам лишним предметом гардероба. — Чему ты так удивилась? — юноша дернул за очередной крючок, а затем потянул за ленту, разглядывая синяк, расплывшийся на предплечье Учинни. — Красивый наряд… Так ты собираешься заключать договоры с партнерами? Признаюсь, вид у тебя будет престранный… Вряд ли всерьез воспримут опиумную девочку в блестящих кружевах. — Верон сам дернул платье вниз, и то упало на пол, тогда как юноша сделал шаг вперед и вжал Анну в стену.

— Верон? — Анна была настолько ошарашена, что не сопротивлялась напору. — Что… что ты делаешь?

И тут, в столице, и в этом закутке, скрытом ширмой, которая может упасть в любой момент.

— Как глупо, правда? — юноша окончательно сдернул платье с Анны, которая выглядела такой жалкой, что ее хотелось нахлестать по щекам. Кажется, что они поменялись местами. — Ты голая, передо мной… И я тебя раздеваю. То есть ты уже раздета. Побежишь? Поднимешь скандал? Столица. Центр города. Знаешь, никакие деньги тебя не спасут от проклятья, если ты сношалась с…тварями из глубин могил.

Анна не стала ждать, ее пальцы резко сомкнулись на шее Верона, который вновь казался ужасным, как тогда, когда валялся полураздавленным на полу собственного дома.

— Я тебе сказала оставить меня в покое, — девушка презрительно скривила губы, глядя прямо в лицо бывшему жениху. — Чего ты добиваешься?

Верон отступил. Сделай он еще шаг, и ширма могла бы упасть, но явно такого желания у настойчивого юноши не наблюдалось, а потому он впился ногтями в плечи Учинни, врезаясь в них болью.

— Кукла пустоголовая. Марионетка. Вот ты кто! — захрипел юноша, закашлялся, но не покраснел, как все люди, а побледнел. — Обещание ты дала мне. Не исполнишь его… Пожалеешь.

— И что ты мне сделаешь? — прошипела в ответ Анна, походящая на разъяренную фарфоровую куклу — если бы куклы могли быть живыми. — Вот тебе прощальный поцелуй и больше ты ничего не получишь!

Она впилась в губы, желая сделать больно, а не доставить наслаждение.

Но юноша не отстранился, а только сильнее прижал Анну, и ее ранящий поцелуй, словно не трогал, не пугал, как обычных людей пугает ярость и злость.

— Ты обещала, что с Вероном будет покончено, — сказал тихо. — Ты обещала, что Верона не тронут.

Все обновившиеся чувства Анны шептали, что что-то не так, что лучше бы позвать Его, однако простой человеческий гнев затмевал алым глаза.

— Оставь меня в покое, и никто тебя не тронет, — раздраженно обронила девушка, разжимая пальцы и намереваясь отодвинуть мерзкого мальчишку, смотреть на которого было даже неприятно.

— Для этого ты должна выбрать…жизнь или смерть, — Верон вновь вжал девушку в стену, которая был обита шелком. — Только тогда я решу, оставить тебя или нет, — добавил он, не обращая внимания на состояние Анны. Настойчивость, сравнимая с одержимостью, выспрашивала, вытягивала, выманивала слова из девушки, как отраву. — Скажи, что смерть тебе всего милее.

— Да пошел ты! — разъяренно воскликнула Анна, отталкивая Верона прямо на ширму. Девушку душила совершенно не свойственная ярость — как будто кем-то внушенная или как вынужденная защита. Гнев стучал в ушах, бился в унисон с сердцем и все сильнее пульсировал в узорах, оставленных Королем, разогревая их, делая видимыми. Как алые струйки огня, что бегут быстрыми ящерками и оставляют ожоги.

Однако боли она не чувствовала — только гнев, ярость, возмущение и негодование. И Анне было все равно, что сейчас ее увидят в почти раздетом виде — какая разница ей до этой толстой матроны, у которой жизни осталось на один укус, или разряженных девок, своими прелестями покупающими себе платья? Все равно они скоро умрут. Как и все. Все умирают. Даже Верон умрет.

А она — нет. Она будет жить, как обещал Король.

Но ширма не упала. Она устояла, или это Верон выгнулся назад, вновь выпрямляясь, никто на свете не смог бы ответить. Юноша окинула голую девушку взглядом паука, который замечает каждую деталь, каждую вздувшуюся венку ярости.

— Анна! Ты и правда стала мертвой, Анна…

Ласковый голос сменился холодным хрипом. Кожа на лице юноши разорвалась, из нее вылуплялось что-то страшное — что-то, что не следует видеть.

Ярость сменилась ужасом, осела холодным липким потом и блестящим инеем, от которого индевели щеки. Анна вжалась в стену, не в силах оторвать взгляда от жениха, который на ее глазах превращался в одно из тех чудовищ, что бродят невидимыми в отдалении от тропок загранного мира. Которых не видно, но от одного ощущения присутствия которых накрывает беспомощностью и слабостью. От которых не сбежать — обычным людям.

— Веро… — сипло пробормотала девушка и сразу же оборвала себя. — Атоли!

— Тише… Тише… — шепнул мягко шелестящий ветер, который сбивается, как листва с могил, бежит по дорожкам к кладбищенской ограде. Тленом влажным пахнуло от существа, снимавшего образ Верона, как использованное, не слишком красивое платье, оседавшее загнивающей кожей на пол магазинчика, посеревшего и утратившего любые краски. — Я пришел за тобой, выбрал тебя… Не потому, что ты отличаешься от других, не потому, что ты красивее других, — тонкие длинные пальцы мазнули сладковатой знакомой жижей по коже Анны. — Не потому, что ты защищала Верона… О, ты так его защищала, что мне хотелось брать и брать с тебя обещания, — пространство погружалось в блаженство знакомой полумглы. — Я хотел, чтобы ты отказалась… И теперь ты только моя, — Атоли подхватил выбранный наряд, закутывая Учинни в него, как «одевают» обертку на любимое лакомство.

Анна не сопротивлялась, ошеломленно глядя на свое чудовище.

— Так значит…

Разноцветными фотографиями мелькнули детские и юношеские годы. Смеющийся Верон в такой смешной соломенной шляпке с голубой лентой. Выглядящий смущенным юноша в белом костюме на своем первом «взрослом» балу. Озорно блестящий глазами с широкой веткой яблони, куда забрался на спор. Немного корявый детский почерк на письмах, постепенно, с годами становящийся изящным. Это с одной стороны.

А с другой — жажда, пробуждающаяся все сильнее с каждым касанием пальцев, несущих в себе могильный холод.

— … ты убил его?

Ласковое прикосновение остановилось, оно обжигало с каждой секундой лишь сильнее, словно недоверие, страхи, мысли Анны пропитывали все прожитое отравой дней, которые истлевают ненужными лоскутками и падают осенними листьями на мокрую землю под шелест непрекращающегося дождя слез.

— Он… умер, — Атоли как будто отдалился от Анны, и лампы в магазинчике мелькнули, пытаясь разгореться. — Он умер тогда… в детстве, когда упал в яму. — призрачный блеск Короля минута за минутой угасал, и дымка его несуществования невероятной болью отражалась в искаженном лице Учинни.

— Значит… Это ты был рядом? Все это время? — у Анны жаром вело голову и темнело в глазах. — Это я тебя… тогда целовала?

Она слепо шагнула вперед и коснулась пальцами потрескавшегося фарфорового лица, обретавшего реальность при прикосновении. Воспоминания тускнели и превращались в старые коричневатые картинки с обугленными краями. Большая часть ее жизни оказалась ложью, но Анну это не волновало. Нет, она не осталась равнодушной. Это было понятно хотя бы потому, что девушка прижалась поцелуем к губам Короля, окончательно понимая, кто он есть на самом деле. Он — вызванное ей в мир чудовище. Но он же и те, кто бродит за тропами, кого так боялась Анна. Он — и есть эта тропа. Триедин. Как Бог.

Как смерть.

И Анна почему-то совершенно не боялась.

— Лишь так ты хотела меня поцеловать тогда. Иначе я ведь вызывал в тебе отвращение, — таявшая маска стекала по изменяющимся чертам, которые люди нашли бы отвратительными. Ибо смерть они воспринимают, как физическое увядание и разложение. Текущая река жизни кажется единственным возможным средством для того, чтобы воплощаться. Но смерть с каждым вздохом впитывается и захватывает, пронизывая вечность выдохами облегчения, освобождения.

— Да, — кивнула Анна. Глупо отрицать очевидное. Она боялась, плакала и ненавидела.

Что она испытывала сейчас, лаская пальцами чудовищное лицо, прижимаясь к нему губами? Если бы девушка оставалась человеком, можно было бы попробовать описать ее чувства к тому, кому она с каждым дыханием отдавала частичку своей жизни.

Вдох — обрести частичку человеческого. Выдох — отдать ее.

Она дышала для своего Короля, вместе с ним, как обещала, но уже не из страха перед болью или смертью юноши, которого некогда любила. Или считала, что любила, не чувствуя, кто прячется за ширмой из плоти и крови.

Мир вокруг тускнел и серел, а Анна продолжала целовать свое чудовище, сожравшее ее душу и подчинившее ее себе. Именно так посчитал бы любой из святош, да и просто людей, увидевших происходящее за ало-золотой ширмой в одном из лучших магазинов столицы.

— Сейчас… когда ты стала со мной единой, когда я слышу стук твоего сердца, когда смотрю в краски твоих глаз, не подернутых серым туманом, я знаю, что даровать тебе, Анна. — мягкие объятия смерти шелковым пологом накрывали девушку, любовались ей, гладили ее изнутри, скользя по организму, что также безобразен под внешней оболочкой и способен вызывать отвращение у обычных людей, но совершенен, если то взирает существо из потустороннего мира.

— Богатство ты обретешь и сама, подчиняя моим дыханием людей, отравляя их, преклоняя к твоим ногам. Я… хочу даровать тебе свободу, потому что не готов сделать тебя очередной марионеткой.

Изящная, прекрасная статуэтка, пока еще не лишенная души, но вся проросшая спорами смерти, которые пронизывали паутиной с макушки до пят.

— Я не стану твоей марионеткой. Я видела их. Я стану тобой, — новый поцелуй лег на растрескавшуюся, распадающуюся под прикосновениями маску, за которой скрывался тот, кем пугают в детстве.

И мягкий напевный голос произносил где-то далеко-далеко, на грани слышимости: «Иногда Темный Король выходит на охоту и выбирает себе в жертв самых прекрасных девушек и юношей. Это же случилось и с юной Аланой… и с Анной…»

И король улыбнулся. Он никогда так не улыбался, прежде чем исчезал. Когда смотришь в зеркала, то видишь лишь пустые отражения. Когда смотришь в Смерть, то по частичке становишься ею.

Ветер поднялся за пределами столицы на большой дороге, заросшей дубами и ведущей к старому кладбищу. Оттуда тишиной множества поколений Анна увидела, что жизнь — лишь череда бессмысленных однообразных картинок, в которых она сама… мечущийся листок, слетевший с дерева и подхваченный ветром, который очень скоро упадет к ногам кого-то живого, чье дыхание так полно пламенным солнцем наслаждения. И она отправилась в путь через отражения за новой жертвой.

КОНЕЦ

Content

Karol Demon
Черный Король

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18