Шон Исли

Отель «Странник»

Text copyright © 2018 by Sean Easley

Jacket illustrations copyright © 2018 by Petur Antonsson

© А. Дубинина, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Посвящаю Лиззи и Бекке и их будущим странствиям;

И, конечно, Шелли и странствиям, которые она дарит мне.

Глава 1. Здесь, там и повсюду

Похоже, я буду сидеть в этом проклятом шкафчике до самой смерти.

Я смотрю на свет, льющийся снаружи сквозь дверную щель, и не переставая ругаю себя за то, что так глупо попался. К тому же в последний учебный день перед зимними каникулами. Когда остальные вернутся после рождественских праздников, они очень удивятся, если в школьном шкафчике, так похожем на гроб, обнаружится моя иссохшая мумия с пакетиком конфет «скиттлз» в кармане.

А ведь сперва казалось, что я нашел идеальное место для той чертовой игры в прятки… Но через час, проведенный взаперти в ожидании, пока другие учительские дети меня наконец обнаружат, мое мнение сильно изменилось. Игра закончилась. Хватит с меня.

Я снова тоскливо откинулся затылком на заднюю стенку шкафчика, водя скрюченным пальцем по своему карандашному рисунку дерева на дверце. Мне казалось, что я почти слышу шорох его листвы – такой же отчетливый, как в моих снах последних дней. Это то самое дерево, которое вырезано на деревянной монетке, висящей на шнурке у меня на шее. Папиной монетке. Может, она и не спасет меня, не поможет выбраться из-под замка, но все равно эта единственная вещь, которую оставил мне папа перед тем, как исчезнуть, всегда внушала мне уверенность и отвагу. Пока она со мной, остается надежда, что я сам никуда не исчезну.

Шаги. Звук шагов. Какой-то святой, посланный небесами освободить меня, идет по коридору к классу социологии, и за спиной его не иначе как колышутся сияющие крылья, а рука сжимает посох спасения.

– Кэмерон? – звучит в тишине знакомый голос. Это Ба. То есть моя бабушка. Слава таинственной магии ее ловца снов, это она, а не кто-нибудь незнакомый.

– Выпусти меня отсюда, пожалуйста!

Она наклоняется к шкафчику, и я могу разглядеть ее сквозь решетку вентиляции. Никаких там крыльев и посохов… Просто Ба, которая на протяжении всей моей жизни – и жизни моей сестры-близняшки – выполняла для нас роли мамы и папы.

– И как давно ты там сидишь? – спрашивает она со своим тягучим техасским акцентом.

Целую вечность, ничуть не меньше.

– Не знаю, – говорю я вслух. – Ты можешь меня выпустить?

– Кэмми, – она называет меня самым противным уменьшительным имечком на всей планете, – думаю, там изнутри должна быть защелка.

Да, конечно. Моя рука нащупывает щеколду в тоже мгновение. Я бегаю по ней пальцами, ища, как ее отодвинуть, и нахожу язычок замка. Дверь открывается словно бы по волшебству, я выкатываюсь из шкафа и врезаюсь в Ба. Это похоже на объятие, и я быстро отстраняюсь. В наступающем году мне исполнится тринадцать… слишком солидный возраст, чтобы обниматься с собственной бабушкой в классе социологии.

– Извини, – бормочу я, хотя сам толком не понимаю, за что извиняюсь.

– Ты в порядке? – спрашивает она. Ба, как обычно, одета в штаны цвета хаки и блузку с цветами.

Я киваю. Я в самом деле… честно-честно не желаю это обсуждать – то, как все остальные участники затеянной мной игры вдруг решили наплевать на эту самую игру, а заодно и на меня.

– Я собираюсь еще немного задержаться в школе, – говорит Ба. – Сегодня работы чуть больше обычного.

Это неправда. Ба – замещающая учительница, она не работает на полную ставку со времени исчезновения папы, так что у нее нет никаких причин задерживаться в школе сверх должного. А от брошенного ею взгляда у меня в голове и подавно включается тревожная сигнализация.

Предполагалось, что сегодня Ба будет встречаться и разговаривать с лечащим врачом моей сестры. Должно быть, что-то пошло не так… в очередной раз.

– Почему бы тебе не пойти домой и не приготовить сестре ужин? – говорит Ба с улыбкой, но избегает смотреть мне в глаза. – Я сегодня вернусь поздно.

* * *

По дороге домой я чуть задержался, чтобы заглянуть в супермаркет «7–11» за апельсиновым мороженым. Сам факт, что в конце декабря я покупаю себе фруктовый лед, каким-то образом придает мне ощущения, что все под контролем. Моя сестренка Кэсс постоянно над этим подшучивает. «Никто на свете не ест фруктовый лед посреди зимы», – то и дело говорит она. Но в этом она ошибается.

Так же как она ошибается насчет папы. Он нас не бросал. Все было так, как говорит Ба: нашего отца кто-то похитил.

Я сквозь одежду ощупываю деревянный кружок, висящий на шнурке у меня на шее. У меня монетка – точно такая же, как и у Кэсс, за одним исключением: моя сверкает золотом, когда на нее падает свет, а ее всегда тусклая и серая. Обычная деревяшка. Монетка сестры раньше принадлежала маме. Ба говорит, что она стала серой потому, что мама умерла. Из того, что мой талисман все еще яркий и блестящий, логично сделать вывод, что папа до сих пор жив.

Кэсс может сколько угодно возражать, но я в это верю. И однажды докажу ей, что был прав. Я найду отца и верну его домой, и все станет так, как должно быть. Просто… просто пока я еще не знаю, как это сделать.

Я обдумываю, не съесть ли мне свой фруктовый лед на улице, за столом для пикника, который стоит возле заправки, но вспоминаю, что в одной из ужасных образовательных телепрограмм, которые смотрит Кэсс, говорилось: слишком много сидеть вредно, от этого в крови образуются тромбы. В моем личном списке самых поганых способов расстаться с жизнью смерть от закупорки вен входит в первую десятку.

Вместо того чтобы присесть, я продолжил путь, не останавливаясь прошел через парковку позади супермаркета, по пути оглядываясь.

Торговый центр выглядел как-то иначе, чем обычно. Это единственное новое здание в нашем квартале, сначала оно планировалось как мини-пассаж, но за два года существования этих стеклянных витрин за ними не задержалось ни одного толкового магазина. А теперь ТЦ и вовсе превратился в город-призрак, по которому под дуновением ветра катаются урбанистические перекати-поле из пластиковых пакетов.

Но сегодня мой взгляд сразу привлекла новая надпись на одной из дверей. Крупные буквы – да еще и с завитушками – ярко выделялись даже под нынешним сумрачным небом.

Отель «Странник»

Где-то между Здесь, Там и Повсюду

Надпись сделана на фоне огромного ветвистого дерева, причем оно расположено так, чтобы центр стеклянных дверей приходился как раз на середину его ствола. Эта вывеска кажется мне почти что слепящей, но в то же время приковывает взгляд, вместо того чтобы побуждать отвернуться. Я ничего не могу с собой поделать – стою и смотрю на эти двери. У прочих предприятий, пока еще выживающих в этой пустыне, вывески очень унылые, выгоревшие под солнцем пластиковые дощечки с надписью «Открыто» или наклеенные изнутри буквы, а двери этого Отеля сияют как новогодние конфетти.

А дерево, служащее фоном для надписи, кажется таким знакомым! Да, я определенно его знаю. Оно точно такое же, что нарисовано изнутри на дверце моего школьного шкафчика. А туда я его срисовал с монетки, которая висит у меня на шее. Как часто я ощупывал пальцами гравировку на деревянном кружке! И сколько раз – с двенадцати лет – это дерево являлось мне во снах… Как будто его присутствие значило для меня что-то особенное.

Я быстро подхожу и вглядываюсь сквозь эту стеклянную дверь, но не могу ничего рассмотреть. Наверное, отель еще не открылся. Я прижимаюсь лицом к стеклу, делая из ладоней экран, чтобы уличные фонари не бликовали, и тут…

БАМ-М-М!

Дверь резко открывается, ударяя меня по носу. Моя голова с замерзшими внутри черепа мозгами гудит от удара о стекло и металл. Я отшатываюсь, в процессе уронив куда-то под ноги свое мороженое, и больно сажусь на задницу, ударившись копчиком о тротуар. Ощущение такое, будто мой нос от удара провалился куда-то внутрь головы. Ох, теперь у меня точно повреждены мозги, и я умру от кровоизлияния (номер 43 в моем списке самых поганых способов скончаться).

Сквозь стеклянную дверь на меня, сидящего на тротуаре и трущего переносицу, пялится человек. Я изо всех сил стараюсь не разреветься от боли, но сдерживать слезы не легче, чем собирать «лего-корабль» без схемы постройки.

Высокий мужчина распахивает дверь изнутри, обидно смеется и говорит какую-то фразу на незнакомом языке, протягивая мне сверху вниз руку помощи. Он совершенно лысый и одет в странную длинную хламиду в ярких желто-зеленых узорах, напоминающую о китайских геометрических головоломках с уроков математики. Я поднимаюсь с его помощью и понимаю, что мой, предположительно, сломанный нос находится где-то на уровне груди этого здоровяка.

Из-за его спины выглядывают еще двое человек: бородач в льняном костюме и женщина с лицом, полуприкрытым шарфом. Женщина, судя по интонации, извиняется передо мной за то, что меня сбил с ног Здоровяк-Головоломка, но я не могу разобрать ни слова. А Льняной Костюм тем временем выходит наружу, на парковку, и запрокидывает голову, вглядываясь в техасское небо.

Я снова разворачиваюсь к двери и вижу за стеклом… нечто невероятное. В глубину вестибюля убегает толстый ворсистый ковер, поднимаясь широкой полосой по извилистой лестнице. Лампочки в бронзовых светильниках – какие-то антикварные, словно времен Томаса Эдисона – изливают теплый свет. С потолка вестибюля свисает массивная люстра, украшенная длинными цепями хрусталиков, и маленькие радуги от них разлетаются по всему широкому пространству, наполняя его дымным нежным светом. Потолка я и вовсе не могу разглядеть: такой он высокий. А еще мне кажется, что из дверей пахнет ягодами черники.

Может, я от удара дверью потерял сознание и теперь грежу? Но разве во сне бывает так больно?

Я еще не успел привести свои мысли в порядок – и тут в дверях появляется четвертая персона. Он оттирает меня в сторону со словами: «Позвольте, сэр!» – и закрывает дверь у себя за спиной, и с ее закрытием все великолепие, которое светилось изнутри, исчезает.

Зато я ясно могу разглядеть его самого. Это мальчик примерно моих лет. Кожа у него бронзовая, а одет он просто шикарно: в черный костюм с широкими отворотами пиджака. Бейджик на груди сообщает его имя: Нико. На руках у него белые перчатки. А еще у его пиджака сзади длинные фалды, как у фрака, а волосы зачесаны на одну сторону и блестят от геля. Единственный предмет его одежды, который не сверкает, – это пара черных кедов-конверсов.

Нико прислоняется к дверному косяку и обращается к остальным на языке, который я даже не могу распознать, но все это время не сводит с меня глаз. Когда он заканчивает свою речь, слушатели дружно смеются.

– Не волнуйся, – наконец говорит Нико мне на превосходном английском. – Я просто сказал им, что ты не из числа сотрудников Отеля. А кроме того, на сегодня мы не заказывали туров по городу. Хотя все равно спасибо, – он подмигивает.

Что-то я совсем ничего не понимаю.

– Что? – глупо переспрашиваю я.

Он еще что-то произносит, адресуясь к окружающим, и жестом приглашает их войти внутрь. Дверь открывается, и на меня снова изливаются теплый живой свет изнутри, волна черничного запаха и еще какой-то аромат, как от дров, горящих в камине, вдобавок с примесью карри.

Я завороженно смотрю на хрустальную люстру в вестибюле – и замечаю в ней что-то крайне странное. Похоже, она свисает на цепях с очень высокого потолка, на уровне примерно третьего этажа, но ведь наш торговый центр – одноэтажный.

Я делаю шаг вперед, чтобы получше рассмотреть, но мальчик в черном фраке не дает мне пройти.

– Нет, малыш, не стоит, – губы его растягиваются в улыбке. – Это место не для тебя.

– Но…

– На сегодня в Отеле нет свободных номеров.

– Что это за Отель?

– Отель «Странник», – поясняет Нико, кивая на название на двери. – Отпуск, какой тебе не мог и присниться, место, расположенное на полпути между Здесь, Там и Повсюду. – Взгляд его падает на монетку у меня на шее, и он улыбается еще шире. – Возвращайся, когда у тебя будут деньги на то, чтобы у нас остановиться.

– Я не сплю? – спрашиваю я.

Нико усмехается.

– Вовсе нет. Сны – это не по моей части.

Он шагает через порог, щелкает пальцами – и у него в руке из ниоткуда возникает монетка. Он крутит ее между пальцами…

… подбрасывает в воздух…

… и монетка снова исчезает.

Он протягивает другую руку и легонько хлопает меня по груди.

– В мире полно магии, если ты знаешь, где ее искать.

На этих словах Нико разворачивается и закрывает дверь у себя за спиной.

* * *

Отступив на пару шагов, я стою и смотрю на дверь. Слова Нико гудят у меня в голове, как отзвук колокола.

В мире полно магии…

Ба всегда, с раннего детства, рассказывала нам сказки о магии, о проникающих в мир потусторонних духах. Магия не злая и не добрая, говорила Ба… Она просто иная. Такая, какая есть. Только человек, использующий магию, решает, применять ее во исцеление других – или им на погибель.

А еще она говорит, что это магия забрала нашего папу.

Но я не верю в нее. Магия не помогает ни вылечить тех, кого любишь, ни завести друзей. Она даже папу вернуть не помогла. И от всех историй, которые Ба рассказывает про магию и про папу, никогда не было никакого толку. У нее хранится несколько сотен открыток, которые папа присылал ей со всего мира: из Японии, Ботсваны, Квинсленда, со всей Европы – но когда мы с сестрой ее спрашивали, что он там делал, она ничего не отвечала. Она вообще ведет себя так, будто позабывала все самое важное – например, как он умудрялся посетить столько мест за такое короткое время или кто в конце концов его похитил и зачем.

У меня из носа вытекает капля, и я стираю ее ладонью. Ого, оказывается, это кровь. И ее вовсе не мало. Она хлещет как Ниагарский водопад. Увлекшись созерцанием двери и того, что за ней, я и забыл, как сильно мне разбили нос. Я пытаюсь вытирать кровь, но в итоге только размазываю ее по верхней губе – да что там, наверное, по всему лицу. Должно быть, я сейчас похож на младшеклассника, который слишком заинтересовался на уроке китайской живописи пальцами.

Я шарю по карманам в поисках грязного бумажного платочка, который вроде бы остался там с утра, но вместо него нащупываю что-то твердое и круглое.

Это монетка Нико, та, которую он только что использовал, показывая мне фокус. С деревянного кружка, отполированного временем, на меня смотрит резное улыбающееся лицо. Должно быть, швейцар-фокусник каким-то образом успел мне ее подкинуть.

Я переворачиваю монетку орлом – и вздрагиваю: на оборотной стороне вижу все то же знакомое дерево. Монетка Нико – копия тех, что мы с Кэсс носим на шее и которые оставил нам папа, когда перевез нас к Ба двенадцать лет назад.

Я оглядываюсь на дверь, украшенную рисунком этого золотого дерева. Может быть, отцовские монетки родом отсюда? Вдруг он останавливался в этом «Страннике»? Внутри меня пузырьками закипает восторг. Мне обязательно нужно попасть внутрь, в этот Отель.

Из носа тем временем падает еще одна огромная капля крови. Ничего, я наконец докопался до платочка и могу остановить водопад. Ба говорит, что носовые кровотечения нормальны для подростков, хотя в глубине души я уверен, что у меня в голове субдуральная гематома или мозговая аневризма (пункты 458 и 459 в моем списке СПСУ). Ба давно следовало отвести меня в больницу на исследование. Но я точно знаю, что в ответ на мою просьбу она предложит мне перестать морочиться ерундой.

Больница. Кэсс. Сестра наверняка меня уже заждалась.

Отель и все миллионы способов туда проникнуть подождут. Мне нужно срочно бежать домой и убедиться, что с Кэсс все в порядке.

* * *

Мне удается остановить кровь из носа до возвращения домой, и это отлично, потому что Кэсс сегодня и без того в скверном настроении. Она почти что протаранила меня своей инвалидной коляской, стоило мне переступить порог.

– Где ты был?

Уворачиваюсь у нее с дороги, по пути скидывая ботинки.

– В школе, где же еще.

– Ба сказала, что послала тебя домой еще несколько часов назад.

– Не сходи с ума! Я просто… задержался.

Кэсс сердито фыркает. Я понимаю, почему она так злится. Не из-за того, что она голодная или ей нужна помощь. В основном она сейчас вполне способна себя обслуживать самостоятельно. Дело в том, что, когда она остается одна дома, с ней происходят скверные вещи. С прошлого года, когда ее перестала навещать приходящая сиделка, мы с Ба ужасно волнуемся, оставляя Кэсс в одиночку.

– Извини, – говорю я по дороге в кухню: нужно скорее заняться ужином.

– Что у тебя с лицом? – спрашивает сестренка, катясь за мной по пятам.

Я машинально прикрываю рукой нос.

– Ты что, снова дрался?

– Нет.

– Врешь.

Да, я в самом деле часто обманываю, но сейчас в кои-то веки не тот случай. Разве что считать за драку столкновение со злобной дверью.

Кэсс скрещивает руки на груди, и ее лицо становится точь-в-точь как у Ба в моменты главных разочарований.

– Слушай, за весь этот год я дрался только один раз. – Да, я никогда не рассказывал сестре, что послужило причиной той драки. Джейден тогда назвал ее… впрочем, неважно. От одного воспоминания меня бросает в жар, и ужасно хочется еще как следует врезать этому гаду.

Не глядя ей в глаза, я достаю из шкафчика под плитой сковородку.

– Убери, – мрачно говорит сестра. – Я уже поужинала.

– И что ты ела на ужин?

– Разогрела себе упаковку «поп-тартс».

Я не могу сдержать стона.

– Тебе нужно было дождаться меня.

– Если бы я дожидалась, умерла бы от голода, – она тоже стонет, передразнивая меня.

Так как в последнее время Ба все чаще «задерживалась допоздна», предполагалось, что Кэсс добирается до дома сама. Мне бы следовало провожать ее, ездить вместе с ней, но я просто не выношу эти автобусы. Они воняют гадостным бензином, ну и Ба говорит, что для Кэсс полезно потихоньку учиться самостоятельной жизни. К тому же я люблю ходить из школы пешком, чтобы заодно подмечать все изменения, происходящие у нас по соседству. Например, этот новый Отель.

Я незаметно щупаю карман, чтобы убедиться, что монетка Нико по-прежнему на месте. Мне нужно поговорить с этим парнем, расспросить его про Отель и про то, почему его монетка так похожа на папину.

Я бросаю взгляд на похожую монетку, висящую на шнурке на шее у Кэсс. Интересно, ей тоже снятся сны вроде моих? Мне хочется спросить сестру об этом, а еще рассказать ей о двери и о Нико, но это, похоже, плохая идея. Ее всегда злят разговоры о папе, а когда Кэсс злится, это означает, что весь вечер с самого начала лучше смыть в унитаз.

Я вытаскиваю из шкафчика еще одну упаковку «поп-тартс» – печений с начинкой – и сую два печенья в тостер, на самом деле радуясь, что не нужно готовить ничего особенного. Я не особенно хороший кулинар, сестра правильно сделала, что перекусила разогретым печеньем.

– Ба из-за чего-то нервничает, – сообщаю я.

Кэсс сутулится в кресле.

– Я заметила. Она вчера вечером говорила по телефону тете Джери.

– О чем?

Кэсс пожимает плечами.

– Может, она услышала от твоего доктора что-нибудь новенькое? – закидываю я удочку.

Кэсс особенным образом прикусывает нижнюю губу. Да, это означает, что Ба узнала-таки от доктора что-то новенькое, но они с Ба пока не желают со мной об этом говорить. Естественно: кому же хочется говорить на подобные темы.

Кэсс снова сосредотачивается на телевизоре. Очередная передача «Нэшнл Джеогрэфикс», на этот раз про охотников в Конго. Это любимый канал моей сестры. Она называет его своей «подготовкой» к грядущим странствиям по всему миру. Не понимаю, зачем она растравливает себе душу: мы с сестрой ни разу не выезжали из Техаса. И я практически уверен, что Кэсс никогда не станет достаточно здоровой, чтобы путешествовать – нет, не в ее состоянии. Однажды ей предстоит понять ту истину, которую я уже знаю: куда безопаснее и лучше для всех нас никогда не покидать дом.

Я иду к себе в комнату и включаю свет. Начинает крутиться вентилятор, заставляя шелестеть многочисленные плакаты по стенам и брошюрки на столе – мою богатую коллекцию материалов о первой медицинской помощи и уходе за больными, собранную за время наших бесконечных мотаний по больницам. Кто-то ведь должен будет позаботиться о Кэсс в случае необходимости. А стены ее собственной комнаты, к слову, украшены картами экзотических мест из рассказов Ба. Фотографии городов Южной Африки, картинка с перуанской природой, часы с кукушкой, которые прислала из Германии тетя Джери, даже диджериду – бамбуковая труба, которую друг Кэсс привез ей после каникул в Австралии. Может, она и считает, что папа нас бросил, но все равно глаза ее каждый раз загораются, когда Ба выдает очередную фантастическую историю о его странствиях среди храмов Бирмы или под звездами в ночной пустыне Сахаре.

Я плюхаюсь на кровать, взметая облачка пыли. Ба совсем не боится домашней пыли – однажды она, помнится, говорила, что у нас дома ее еще недостаточно, чтобы погрести нас под собой и навеки приковать к одному месту, – но на самом деле, думаю, ей просто лень лишний раз заниматься уборкой.

Лежа на спине, я снимаю с шеи шнурок и рассматриваю свою монетку, сравнивая ее с той, что подбросил мне в карман Нико. Папина монетка светлая и плотная, а еще такая вытертая, что я никогда не мог прочесть выбитых на ней слов. Монетка Нико, наоборот, новенькая, так что легко разобрать надпись по кругу – «Отель “Странник”» – под высоким резным деревом на лицевой стороне. Рисунок сзади такой же четкий: здание, похожее на замок, и надпись «Между Здесь, Там и Повсюду». А над строением – улыбающееся лицо, которое, кажется, мне подмигивает.

В мире полно магии…

Не может же быть, чтобы после стольких лет я наконец нашел нечто, действительно способное мне помочь? Или?..

Я вытаскиваю из-под кровати свою «папину коробку». Это обычная коробка из-под обуви, в которой я храню все ключи и зацепки, которые собирал годами. По большей части это фотографии и записки, а еще отрывные талончики, которые я как-то нашел у Ба в шкафу. Я быстро перебираю университетские снимки мамы и папы. На одном из них родители стоят на крыше Эмпайр-стейт-билдинг, на другом – где-то в горах, среди покрытых снегом вершин, и ветер развевает мамины длинные темные волосы.

Ба говорила, что той ночью, когда папа внезапно привез нас к ней и оставил у нее, он был очень испуган. Он сказал, что мамы больше нет, что теперь охотятся за ним и поэтому нужно, чтобы Ба забрала нас к себе и защищала. Больше мы его никогда не видели. Я часто размышлял о том, что же они натворили, чтобы кто-то за ними охотился. И от кого – или от чего – папа был вынужден убегать? Кто эти существа, из-за которых он больше никогда к нам не вернулся? И что он имел в виду, говоря, что мамы «больше нет»?

Я долго вглядываюсь в фотографию папы и мамы на каком-то празднике. Папа одет в костюм типа карнавального, у него смешно топорщатся усы. Мама такая красивая в шелковом платье с цветами вишни. А за их спинами видны высокие металлические двери, украшенные рисунком знакомого дерева.

Монетка Нико служит доказательством – я это чувствую – того, что папа все еще жив, того, что кто-то попросту не пускает его обратно к нам.

А еще – доказательством, что папа находится где-то там и ждет, что я его отыщу.

Глава 2. Дверь Далласа

Ба вернулась домой спустя пару часов, при этом делая вид, что ничего особенного не происходит. Но когда она сказала, что ей нужно перед сном поговорить с Кэсс наедине, я сразу понял, что на самом деле нас ожидает.

Очередная операция.

– Быстро в постель, – приказывает мне Ба и машет на меня рукой, как будто муху отгоняет.

Сердито бурча себе под нос, я иду в свою комнату. Ба никогда не говорит о состоянии здоровья Кэсс в моем присутствии. Разве что изрекает какую-нибудь ерунду, вроде того, что монетка на шее хранит мою сестру от злых духов, а вот от проблем со здоровьем уберечь не может. Даже с самой Кэсс она не поднимает эту тему без необходимости.

Кэсс родилась с диагнозом spina bifida. Это означает тяжелую болезнь, которая причиняет много неудобств. Мы еще счастливчики, потому что ее состояние – не самое тяжкое из возможных, могло быть куда хуже. Но все равно того, что есть, достаточно, чтобы ей провести остаток жизни в инвалидной коляске и постоянно ложиться на операции во избежание ухудшений.

Приятели в школе говорят мне, что глупо так сильно переживать из-за здоровья сестры, но они просто не понимают, насколько все серьезно. Ее жизнь постоянно подвергается опасности. Если мы не будем бдительны каждую секунду, все может измениться в мгновение ока. Я даже не хочу думать об этом – но приходится. Каждый миг может оказаться решающим.

Я довольно быстро начинаю уплывать в сон, и перед моими глазами снова возникает это величественное дерево.

Высоченный ствол в три обхвата, в десять обхватов, шириной с наш дом. Корни дерева проникают в глубину, извиваются у меня под ногами. Листья шелестят в лучах слепящего солнца.

С могучих ветвей вместо плодов свисают открытые двери. С ними что-то не так, в них есть что-то странное – помимо того, что вообще-то дверям не положено расти на деревьях. Это как раз ощущается совершенно нормальным. Странно, что, когда пытаюсь заглянуть в них, я не вижу за ними ни листьев, ни древесного ствола, ни даже яркого неба. За каждой из дверей мерцает какой-то свой, ни на что не похожий пейзаж. За одной я вижу покрытые снегом вершины гор, за другой – сверкающее море, за третьей – улицы большого города… Эти двери открываются в разные миры.

Внизу ствола тоже есть массивная дверь, и она внезапно распахивается. Из-за нее, откуда-то из-под корней, бьет золотой свет. Сквозь его пряди вдруг проникает рука и манит меня пальцем, приглашая войти…

Небо темнеет, ветер шепчет все отчетливее:

– Приди, приди…

Меня разбудил неожиданный шум в комнате.

Я резко просыпаюсь и перекатываюсь на бок, сжимая в кулаке папину монетку. Взгляд мой падает на фотографию мамы с папой, стоящую на прикроватном столике. Должен, должен же быть способ вернуть папу назад! В последнее время нам приходится так трудно. Если бы отец был здесь, он придумал бы, чем помочь. Ба ужасно устает, забывает на столе неоплаченные счета, а тут еще и Кэсс. Если бы папа вернулся, он бы нас всех спас, все уладил, отогнал всякое зло, научил бы меня, как помочь сестренке. Он мог бы…

Тук-тук.

Я сажусь в кровати. Происходит что-то странное. Похоже, звук исходит от окна моей комнаты.

Тук-тук-тук.

Я выскальзываю из-под одеяла и осторожно отодвигаю занавеску.

С той стороны стекла на меня глядит бледное лицо. Я едва успеваю подавить рвущийся наружу крик неожиданности.

– Нико! Это ты?

– Привет, дружище, – приглушенно отвечает мне парень с гладко прилизанными волосами. – Пусти меня внутрь. Hace frío[1].

Я отодвигаю оконную защелку, и Нико легко забирается ко мне через подоконник, как будто он проделывал это уже сто раз. Вместо форменного фрака и пиджака с отворотами он сейчас одет в черную футболку и джинсы, а там, где мог бы быть нагрудный карман, видны четыре горизонтальные петельки, нашитые поверх ткани.

– Я надеялся, в Техасе потеплее, а у вас такой мороз, – говорит он, растирая замерзшие руки. – Я просто заледенел.

Я поспешно захлопываю окно и закрываю его на защелки, чтобы из холодной ночи внутрь не проскользнул ни один из рыщущих во тьме СПСУ. Хотя, если вдуматься, я только что впустил в дом незнакомца, так что убедительно изображать осторожность у меня не получится.

– Что ты здесь делаешь?

Парень усмехается.

– Просто наношу дружеский визит.

Звучит подозрительно.

– Дружеский? Мы же виделись всего один раз. И как ты узнал мой адрес?

Нико засовывает руку в карман и вытаскивает наружу монетку. Подбрасывает ее в воздухе и снова ловит.

– С помощью магии.

Он крутит золотистый диск в пальцах. Монетка выглядит в точности как та, что он недавно мне подбросил: с улыбающимся лицом и прочими картинками.

– Но как… – едва начав, я обрываю речь, быстро вытягиваю из-под кровати «папину коробку» и начинаю рыться в бумагах. Перед сном я положил новую монетку сюда! Но сейчас она пропала.

– Это та же самая денежка, дружище. Моя монетка.

– Но… но как ты сумел забрать ее назад?

Нико только усмехается.

– Ну, сам знаешь, что говорят о волшебниках обычные люди.

Да, во что бы он ни играл, ему это отлично удается!

Нико как ни в чем не бывало плюхается ко мне на кровать, рядом с коробкой фотографий.

– Особенно хорошо у меня получается разыскивать людей. А ты оказался простой целью.

– Разыскивать людей? – мой взгляд невольно падает на снимок на столике.

– Это входит в обязанности сотрудника Отеля, – поясняет парень, откидываясь на мою подушку. – Мы ищем и находим самых разных людей, а также места и предметы. Часть повседневной работы хорошего отельного управляющего, – слово «управляющий» он произносит с таким трепетом, будто оно значит нечто особенное.

– А ты и есть управляющий?

Нико смеется.

– Пока нет, но когда-нибудь… однажды собираюсь управлять собственным Домом.

Представления не имею, о чем он говорит. Что такое – управлять собственным Домом? Что это вообще значит?

Он крутит монетку между пальцами, глядя на меня так, будто чего-то от меня ожидает, но не уверен, стоит ли спрашивать.

– Ты мне еще не называл своего имени.

– Кэмерон, – представляюсь я, попутно сгребая фотографии обратно в «папину коробку». – Хотя все называют меня просто Кэм.

Нико поднимается, чтобы обменяться со мной рукопожатием.

– Нико. Рад знакомству. Итак, – он со значением щурится, – я хочу тебя кое о чем спросить.

– Ну давай, – у меня, в свою очередь, тоже есть к нему вопросы.

– Что ты делал сегодня днем у Двери Далласа?

– Двери Далласа?

– Да, – кивает он, как будто предполагается, что я понимаю, о чем он говорит.

– Э-э-э… просто проходил мимо. Я тогда возвращался домой из школы. Ну и удивился, что в нашем дохлом торговом центре впервые открылось что-то новенькое.

– Гм, гм, – глаза его остаются сощуренными. – А когда ты последний раз бывал в Отеле?

– Там, через дорогу? Собственно, никогда.

– Никогда?

Я качаю головой.

– Давай теперь я задам тебе пару вопросов. Что это за место?

– Магия, – он снова откидывается на мою подушку и вертит монетку между пальцами. – Ты уверен, что раньше никогда не бывал в Отеле? Даже во снах?

В конце концов это начинает меня раздражать.

– Я не верю ни в какую магию, и, конечно, раньше никогда в таком месте не бывал. Вообще не понимаю, о чем ты… – но тут голос мой сам собой прерывается. Все эти сны, которые преследуют меня последнее время… Сны о дереве, о дверях, выводящих в разные места… Это ведь просто сны, не так ли?

– Я так и знал. Конечно же, ты уже бывал в Отеле, иначе откуда бы у тебя монетка? – палец Нико указывает мне на грудь.

Я расстегиваю застежку шнурка и глажу пальцами такую знакомую поверхность монетки.

– Я получил ее от папы. Когда был еще совсем маленьким.

Нико открыто хохочет.

– Значит, это твой отец ее украл.

– Мой отец никогда ничего не крал, – огрызаюсь я.

Нико поднимает руки в насмешливом жесте – будто сдается.

– Тихо, тихо. Я не имел в виду…

– Мой отец пропал, – яростным шепотом выдавливаю я. – Это его самого украли.

– Ох, – Нико опускает взгляд.

Ну вот, зря я проболтался. Я ведь даже никому из школьных друзей не говорил, что случилось с моим папой. Всегда думал, что если он где-нибудь в бегах и из-за этого оставил нас бабушке, лучшее, что мы можем сделать для его безопасности – это держать рот на замке.

– Извини, я не имел в виду ничего такого, я просто…

– Да нет, твои слова имеют смысл, – отзывается Нико.

Я смаргиваю.

– И какой они имеют смысл?

На этот раз он поспешно сжимает зубы.

– Брось, я сам не знаю, что сболтнул. Забудь.

– Нет, скажи мне! – я резко подаюсь к нему. – Что ты имел в виду?

Нико отшатывается.

– Я… я не могу.

– Почему? – я уже не стараюсь скрывать своего раздражения. Он в самом деле выводит меня из себя.

– Потому что секреты Отеля – не мои секреты, и я не вправе их раскрывать, – серьезно объясняет он. – Ты даже не представляешь, насколько тебе повезло заглянуть в щелку. Большинство даже наших дверей не видит. И никому не позволено сохранять при себе монетку по выходе из Отеля.

– Но у тебя же есть монетка, – скептически замечаю я.

– Это другое дело. Я ведь сотрудник Отеля. Я могу входить и выходить наружу, но всегда обязан возвращаться на место. По крайней мере монетка обязана возвращаться.

Мои пальцы еще крепче сжимают маленький деревянный кружок, как будто таким образом я могу вытянуть из Нико всю правду. С каждой секундой эта ночь становится все более странной.

– Я имею в виду, у тебя есть своя собственная монетка… которая дает тебе кое-какие привилегии, – Нико сжимает губы в тонкую линию. – Ты же никому не собираешься говорить?

– Говорить о чем? Расскажи мне, что ты знаешь о моем отце!

Лицо Нико расплывается в мальчишеской широкой улыбке.

– Я лучше тебе покажу.

* * *

Невозможно представить, чтобы я тайно вылез через окно на улицу в одной пижаме следом за каким-то странным, едва знакомым парнем с прилизанными волосами. Множество пунктов моего списка СПСУ включает в себя ночные прогулки с подозрительными незнакомцами. Но сегодня ночью все иначе. Таинственное Дерево, наши монетки… все это вместе говорит, что я просто должен отправиться вместе с ним, даже если меня тошнит от страха. Возможно, этот Нико – мой единственный шанс.

Одну руку я всю дорогу не вынимаю из кармана пижамных штанов, чтобы постоянно ощупывать фотографию, которую я поспешно затолкал туда перед выходом. Мы шагаем по улицам к этой – как ее там – Двери Далласа. Я изо всех сил борюсь с подозрением, что Нико – один из злых духов из историй, которые рассказывает Ба. Не может он быть злым духом. Он просто подросток, как и я сам. Ребенок. Духи из историй Ба – не дети, наоборот, они крадут детей.

А кроме того, все эти истории – просто сказки. Они не настоящие. К тому же разве может злой дух быть настолько болтливым? А Нико просто не затыкается ни на миг. Так что мне ни слова не удается вставить – хотя мне это скорее удобно. Он говорит о том, какие в Париже по ночам оживленные улицы, о северном сиянии над Рейкьявиком, столицей Исландии, о том, насколько тамошнее небо кажется больше здешнего. Он успевает спросить, куда подевались все тутошние ковбойские лошади, и зачем вообще Даллас нужен без лошадей, и сетует, что некий «Старик» вместо того не открыл дверь, например, в Орландо.

Я не успеваю следить за его речью. Но несмотря на это болтовня Нико каким-то образом помогает мне чувствовать себя лучше. Он напоминает мне папу, каким я его себе представлял: отважного путешественника по всему миру, рассказывающего о своих приключениях, описывающего экзотические блюда, которые он пробовал в лесах Ливана или в перуанских горах.

Но Нико, в отличие от папы, не смог бы успеть побывать во всех этих местах! Он слишком молод. В нем есть что-то неестественное – просто я не могу уловить, что именно. Как будто он пытается впарить мне некий товар, только я сам не понимаю, что и почем у него сейчас покупаю.

Мы заворачиваем за угол торгового центра – и перед нами в темноте светится дверь Отеля с рисунком дерева.

– Но ведь пассаж такой маленький, – я вспоминаю огромную люстру на цепях, уходящие вверх своды второго, третьего, четвертого этажей. – Этот Отель просто не может тут поместиться.

– Это точно.

– Тогда где же он?

– Прямо здесь. И сразу повсюду. – Нико вытаскивает из кармана медный резной ключ и вставляет его в дверь.

Нет, не в замочную скважину, как можно было бы ожидать. Он вставляет его именно в середину двери. Из стекла, окружающего ключ, льется яркое сияние и странный дым цвета старой бронзы. Я не могу поверить своим глазам.

Мой рот изумленно приоткрывается, когда я вижу в двери отверстие в форме скважины. Нико поворачивает ключ и отпирает дверь. На нас обоих облачными клубами, как тепло из печи, катится теплый свет. Уже знакомый запах черники, острых специй и дровяного дыма оборачивает меня, как покрывало.

Нико щелкает каблуками на пороге.

– Отель «Странник». Очень древнее заведение, полное дверей, которые открываются во все уголки мира.

– Это какая-то шутка. Ты надо мной смеешься, – выговариваю я.

– Не все в мире делится на черное и белое, Кэм, – сообщает Нико. – Иногда стоит рискнуть, чтобы узнать что-нибудь новое.

Я делаю шаг вперед, чтобы переступить порог и погрузиться в тепло, но Нико преграждающе вытягивает руку.

– Вход в Отель всегда имеет свою цену, – говорит он.

– Но… – моя рука нашаривает монетку на груди, – я думал, это значит, что я имею право войти.

Нико качает головой.

– Но это не значит, что ты должен так поступить. Отель – не то место, куда можно просто войти, и все тут. Он опасен.

Волоски у меня на руках встают дыбом.

– Но это же отель.

– «Странник» – нечто большее, чем гостиница, где можно найти временный приют. У него есть так называемая миссия, его цель существования, и, поверь, ты не захочешь быть в этом замешан.

Я невольно подаюсь вперед, вдыхая теплый черничный запах, слушая шелест струй фонтана у подножия мраморной лестницы. Люстра над головой кажется огромнее, чем я ее запомнил, светится ярче, ее длинные хрустальные цепи бросают вокруг радужные отсветы. Я действительно вижу все это собственными глазами.

– Как здесь… прекрасно, – выдыхаю я.

Нико не без гордости сцепляет руки за спиной.

– Это Североамериканский вестибюль. Фойе у нас красивые, ведь это первое, что видят наши гости.

За стойкой регистрации у дальней стены сидит девушка с волосами, заплетенными во множество косичек, и шуршит бумагами. Из-за бархатного занавеса по одну ее руку то и дело выходят люди в разноцветных шортах и солнцезащитных очках и поднимаются по лестнице на следующий этаж.

– Переступая порог «Странника», люди переходят из одной точки земного шара в другую, – объясняет Нико, взмахом руки указывая на стеклянные входные двери. – По ту сторону – Даллас. – Он указывает на темные деревянные панели внутри. – А по эту – Отель.

Хотя все это звучит захватывающе, мне вспоминается пряничный домик из сказки про Гензеля и Гретель. Все мое существо кричит от страха и хочет убежать отсюда как можно дальше, несмотря на такой теплый, притягивающий свет, льющийся изнутри. Нужно слушаться внутреннего голоса. Мне нельзя рисковать.

Нико отталкивает меня назад, отступает сам и закрывает за собой дверь. Сияние Отеля тут же гаснет в ночи, и темный пустой торговый центр теперь кажется еще мрачнее и грязнее.

– Ладно, на первый раз с тебя хватит, – Нико опирается о стену и играет с монеткой. – Ну вот, ты посмотрел на магию. Как себя после этого чувствуешь?

Я совершенно не хочу сказать вслух ничего подобного, но вопрос вертится у меня на кончике языка с самого первого мига, когда Нико упомянул о папе.

– Ты мог бы его отыскать?

Нико выхватывает свою монетку из воздуха.

– Кого его? Твоего отца?

Я медлю с ответом. С ума сойти, я что, собрался доверить свой главный секрет какому-то чужаку? Довериться магии, в конце концов? Но Нико сам сказал, что искать и находить людей – его работа. Других зацепок, кроме него, у меня нет и никогда не было.

– Мы с сестрой не видели его с раннего детства, – говорю я наконец. Ба беспокоится, жив ли он, а мы…

Нико ловко вытаскивает из нагрудного кармана фотографию.

– Это он?

Тот самый снимок папы и мамы на праздничной вечеринке, который я захватил с собой из дома.

Я хватаюсь за карман – конечно же, фотографии там нет.

– Как ты… – я задыхаюсь от возмущения. Он залез ко мне в карман, как обычный воришка!

– Просто практикуюсь, – широко усмехается Нико. – А зачем ты хочешь его найти? Если он вас бросил…

– Он нас не бросал, – я выхватываю снимок у него из рук. – Я же уже говорил. Его похитили. Кто-то охотился за ним, и, думаю, этот кто-то не только его забрал… но и убил мою маму.

Нико качает головой.

– След уже остыл. Магии нужно то, за что можно зацепиться. Если ты не получал от отца ни одной весточки за всю свою жизнь… – его взгляд останавливается на монетке у меня на шее. – Ну, или если бы у меня была его монетка…

– Нет, – я ни за что не собираюсь расстаться с папиной монеткой. Это единственное, что у меня от него осталось.

Нико пожимает плечами.

– Ну, тогда я ничего не могу для тебя сделать.

Я крепко сжимаю шнурок. Это все очень, очень плохая идея. Или даже затянувшийся скверный сон.

– Я бы заключил с тобой сделку, – говорит Нико. – Ты можешь взять взамен мою собственную монетку. Считай ее залогом, если хочешь. А я пока что возьму монетку твоего отца и его фотографию – и верну и то и другое, как только разберусь, могу ли тебе помочь. Что скажешь?

Такого я не ожидал. Монетка Нико на вид такая же, как моя, так что может обладать теми же защитными свойствами – если, конечно, у них вообще есть эти защитные свойства. Будь Нико все-таки злым духом, он бы не стал предлагать за мой талисман нечто равноценное, ведь верно?

– Даже не знаю…

Нико усмехается краями губ и кладет руку на стекло Двери Далласа.

– Я вернусь раньше, чем ты успеешь узнать.

В животе у меня растет тревожное тошнотное чувство. Эта монетка – самое дорогое, что у меня есть в жизни.

– Не волнуйся, – успокаивающе говорит Нико. – Есть контакт.

– Какой контакт?

– А, это наш отельный жаргон. Означает: все в порядке, не трусь. – Он протягивает мне руку ладонью вверх. – Твой талисман вернется к тебе целым и невредимым. Даю тебе слово.

И снова я не могу поверить, что вообще обдумываю его предложение. В одном телешоу я слышал рассказ про мозговых паразитов, которые необратимо повреждают рассудок так, что ты делаешь невозможные, безумные поступки. Список СПСУ, пункт 637. Я чувствую себя нормально, но это не значит, что мой мозг не поражен необратимо.

– Договорились, – я снимаю с шеи шнурок и отдаю ему монетку. Без талисмана на груди я словно стал голым и беззащитным на темной улице. – Только обязательно верни ее, ладно?

– Есть даже вероятность, что я смогу вернуть обратно его, – Нико снова вставляет ключ в дверь. – До скорого, мистер Кэм.

– Погоди.

Он оборачивается через плечо, ключ сияет в скважине.

Я сглатываю тугой комок, стоящий в горле.

– Ты правда думаешь, что сможешь его найти?

Он поворачивает ключ в двери и улыбается.

– Я же Нико. Я могу сделать что угодно – за хорошую плату, конечно.

Глава 3. Карточные фокусы

Надо мной нависает Дерево. Из открытой двери в его стволе льется медово-желтый свет. Я не хочу заходить внутрь. Такое чувство, что по ту сторону меня ожидает что-то скверное. Но в то же время я хочу войти. Я должен знать правду.

Один из листьев, шуршащих над головой, отрывается с ветки и летит вниз. Я подхватываю его в воздухе. Только вот это не лист, а игральная карта. Четверка червей. На обратной стороне карты вместо рубашки видны строки: «Найдите место назначения». Почему-то эти слова отзываются во мне невероятным счастьем, будто меня пригласили на великолепный праздник.

Но это ощущение быстро угасает. Дверь в стволе стремительно растет, затягивает меня в себя. Я пытаюсь бежать, но она меня настигает, и я падаю, тону в водовороте хрустальных люстр, мраморных колонн и детей в странной одежде…

* * *

Я совершил огромную ошибку. Какой-то незнакомец залез ко мне в окно – и я тут же ему доверился, понадеялся, что он поможет мне найти папу… Разве из этого может получиться что-то хорошее? Мне показалось, что, раз двери отеля отмечены тем же знаком, мои безумные надежды могут оправдаться. Давно следовало признать, что в жизни так не бывает. По крайней мере, в нашей жизни.

Миновало два дня, и за них не произошло ровным счетом ничего. Ни единой весточки от Нико. Четырежды я приходил к Дверям Далласа и стоял у них подолгу, дрожа от зимней стужи, но за стеклом не было видно ни лучика света – только пустое бетонное помещение. Ни единого признака, что за этими дверьми вообще что-нибудь есть.

Как я мог ему поверить? А теперь я лишился папиной монетки. И так всю мою жизнь – я просто родился, чтобы принимать скверные решения. Я – парень, который нечаянно запирает себя в шкафчике изнутри во время игры, который ни за что отдает самое дорогое свое сокровище, который доверяет неправильным людям. Я и сам про себя это знаю, именно поэтому мне всегда так трудно заставить себя действовать. Потому что получится только хуже.

На третье утро без всяких вестей я проснулся оттого, что надо мной склонилась Ба.

– Вставай.

– Уже пора завтракать? – спрашиваю я, потому что это единственная логичная причина, по которой Ба может в выходной поднять меня с кровати до полудня.

– Просто вставай! – она бодро улыбается, готовая лететь куда-то как реактивный самолет. Еще немного – и она подожжет меня своим энтузиазмом прямо в постели. – Ты же не можешь проспать все каникулы напролет.

Теперь, когда я потерял единственную остававшуюся связь с папой, именно так мне и хотелось бы поступить. Спать и спать, и лучше без снов.

А потом я замечаю, что нос у Ба измазан мукой. Это может значить только одно: клецки с мясной подливкой. Похоже, Ба твердо вознамерилась меня взбодрить – в последние годы она никогда не делает клецки с подливкой, потому что это недостаточно диетическое блюдо для нашего семейства.

Я встаю, одеваюсь и топаю на кухню, чтобы ей помочь. Кэсс невнятно рассказывает про какой-то знаменитый водопад в Южной Америке, а я начинаю резать колбаски. Взгляд мой падает на серую выцветшую монетку, болтающуюся у сестренки между ключиц. Ну, хотя бы Кэсс смогла сохранить мамин талисман.

Я бросаю колбаски в сковородку.

– Ба, а как умерла мама?

– Э? – она резко оглядывается и неловким движением размазывает муку по своей щеке.

Это запрещенная в нашем доме тема для разговора. Другое дело – намеки в историях, которые рассказывает Ба. Но сейчас я твердо намерен добиться истины.

– Ты никогда нам не рассказывала о маминой смерти.

Кэсс умолкает и склоняет голову на плечо, чтобы лучше слышать. Мы и раньше задавали Ба подобные вопросы, но она никогда не стремилась на них отвечать. О чем она любит рассказывать – так это о приключениях, о странствиях по всяким удивительным местам… О том, каким безрассудным и храбрым был наш папа, как он парил в облаках, и только маме удавалось порой спускать его с небес на землю и придавать ему рассудительности. Эти рассказы всегда были для нас вроде волшебных сказок. Но стоило Ба дойти до того момента, когда родительские странствия плохо кончились, ее красноречие сразу иссякало.

– Боюсь, я не знаю, – говорит она на этот раз. – Ваш отец не рассказывал мне подробностей. А если бы и рассказывал, он не хотел бы, чтобы вы их знали. Это не мои секреты, и я не вправе их раскрывать. – Ба берет полоску бекона, которая охлаждается на бумажном полотенце, и протягивает ее мне. – Попробуй, нормально жуется или слишком жесткий?

Кэсс фыркает и укатывается на своей коляске в смежную с кухней гостиную, смотреть на экран, где компания полуголых парней едет на джипе и потрясает копьями.

Ба ее не задерживает. Мы оба знаем, что происходит, если Кэсс решает обсуждать наших родителей.

Хотелось бы мне, чтобы она не ненавидела папу. Ох, я сам бы ненавидел его втрое больше за то, что его с нами нет, но стоит представить, что он сейчас гниет заживо в какой-нибудь вонючей сырой камере – и ненавидеть сразу не получается. Гниение заживо: пункт 340 списка СПСУ. Редкий, но совершенно ужасающий вид смерти.

Ба тем временем продолжает замешивать тесто для клецков.

– Знаешь, твой отец умел готовить почти все на свете. Он постоянно откуда-то привозил рецепты блюд, о которых я слыхом не слыхивала. Он бы сейчас нам пожарил те маленькие мясные штучки… как они бишь назывались… сэмми-что-то-там…

Но на этот раз я не собираюсь дать ей меня заболтать и уйти от ответа. Рано или поздно ей все равно придется нам рассказать.

– Если не знаешь, что с ней случилось, откуда точно известно, что она умерла?

Кэсс в гостиной чуть поворачивает голову от телевизора, притворяясь, что не слушает.

– Так сказал Рейнхарт, – отвечает Ба, в кои веки называя папу по имени. – Когда привез вас ко мне, он сказал, что Мелисса… – она вдруг умолкает, будто забыла, о чем вообще речь. – Ну так что скажешь про бекон?

– И он не рассказал, как именно это было? – продолжаю давить я.

Ба только вздыхает, роняя колбаску из теста на посыпанную мукой столешницу.

– Нет, он тогда очень торопился. Сказал, что скоро придут и за ним и что эти монетки вас защитят. Чтобы вы носили их не снимая. В любое время дня и ночи. Не вздумайте снимать монетки, дети, они для вашей защиты. – Она указывает на холодильник. – Можешь достать молоко?

Плечи мои поникают. Как обычно, ничего нового. И ни одного упоминания об отелях – или уточнений, кто именно собирался прийти за нашим отцом. И, конечно же, ничего конкретного про маму.

Я открываю дверцу холодильника.

– Но если он оставил мне свою монетку, это могло означать, что он сам остался без защиты?

– Нет, тут другое, – отзывается Ба. – Рейнхарт ставил цель защитить именно вас. Злые духи, которые за ним охотились, могут захватить весь мир – но пока ваши монетки остаются у вас с Кэсс, духи будут считать, что вы уже им принадлежите, и оставят вас в покое.

Я повыше поднимаю воротник, чтобы прикрыть шею, на которой больше нет шнурка, и нащупываю монетку Нико в кармане. Интересно, он носит монетку по той же причине? Чтобы злые духи считали, что он уже им принадлежит?

– Если бы ты могла отыскать папу, – говорю я после короткого молчания, – ты бы это сделала?

Ба качает головой.

– Я не могу.

– Но…

Она снова вздыхает и вытирает вспотевший лоб.

– Ваш отец был хорошим человеком, дети. Если бы он был властен вернуться к вам, он бы уже это сделал. – Она начинает раскатывать тесто, прилагая явно больше усилий, чем требуется. – А я, чтобы вернуть моего Рейнхарта, заплатила бы любую цену.

* * *

Когда день переваливает за полдень, а мой живот уже наполовину переварил бабушкины клецки с подливкой, я сижу у себя в комнате и верчу в пальцах монетку Нико, мечтая, чтобы она магически превратилась в папину.

И тут Ба стучит в мою дверь. Я едва успеваю спрятать талисман, когда она заглядывает в комнату и сообщает:

– Кэмми, к тебе гость. Очень милый мальчик и хорошо одетый.

Неужели Нико? Я вскакиваю с кровати как ужаленный и с криком «Спасибо!» вылетаю в гостиную. Это правда он – сидит на диване в своей хвостатой отельной униформе, изящно держа двумя пальцами чашку бабушкиного чая.

– Привет, мистер Кэм, – здоровается Нико и кивает в сторону Кэсс, сидящей напротив него в своей коляске. – Вот, я только что познакомился с твоей сестрой.

– Я… – я теряюсь, не зная, что и как сказать. Часть меня уже почти потеряла веру в то, что Нико на самом деле существует, – и вот он, живой и настоящий, беседует с моей сестрой – с последним человеком в мире, которому, по-моему, стоило бы знать о существовании Отеля. – Почему ты так долго не показывался?

Кэсс испускает нервный смешок.

– Кэм, не будь таким грубым.

Нико подмигивает ей, в глазах его пляшут искорки.

В ушах у меня шумно колотится пульс. Неужели ему и правда удалось что-то выяснить про папу? Но Кэсс не должна ничего об этом знать! Она тут же решит, что я спятил, доверившись незнакомцу, который к тому же претендует на владение магией…

Может, я и правда спятил?

– А где вы, ребята, познакомились? – спрашивает сестра. – Ты ведь не из нашего класса.

– Я на домашнем обучении, – поясняет Нико. – Моя семья постоянно разъезжает по всему миру.

Глаза Кэсс вспыхивают, как будто ей сообщили, что он – Санта-Клаус. Фух. Порой мне бывает так неловко за нее. Она, кстати, даже не заметила, как ловко Нико ушел от ответа.

Он ставит чашку на поднос и вытаскивает из нагрудного кармана колоду карт.

– Хотите, покажу вам кое-что забавное?

– Еще бы! – Кэсс едва не наезжает мне на ноги своими колесами, чтобы подкатиться к гостю поближе.

– Подожди, – говорю я, – а как там насчет…

– Всего один небольшой фокус, мистер Кэм. А потом поговорим о делах, – и он протягивает колоду Кэсс, чтобы та вытянула карту.

Она вытягивает и разворачивает карту ко мне. Это четверка червей, причем каждое сердечко держит в руках маленькая японская кошка.

У меня перехватывает дыхание. Это же она, карта из моего сегодняшнего сна. Снаружи поднимается ветер и шуршит древесной листвой.

Нет. Не может быть. Я просто все это выдумал. Мне сейчас кажется, что я видел во сне именно эту карту. Я запомнил неправильно. Такого не бывает…

– А теперь, – говорит Нико, обращаясь к Кэсс и тасуя колоду, – сложи карту пополам и положи ее мне в нагрудный карман.

Кэсс послушно складывает карту и легонько целует ее, прежде чем затолкать гостю в кармашек.

– А теперь – фокус! – Нико хлопает в ладоши, и колода исчезает. – Et voilá!

Кэсс недоверчиво щурится.

– Это не фокус. Ты просто взмахнул руками…

Нико поворачивается ко мне.

– Твоя очередь, мистер Кэм.

Я жду, что он сейчас что-то сделает, но он, похоже, ждет действий от меня.

– Что я должен?..

– Дай сестре ее карту.

– У меня ее нет.

Он с ухмылкой кивает.

– Проверь у себя в кармане.

– Где?

– У себя в кармане.

Я сую руку в карман штанов и вытаскиваю оттуда сложенную пополам карту – четверку червей, все с теми же японскими кошечками. Передо мной вспыхивает яркий образ из того сна, где я ловил карту в воздухе. Я невольно отдергиваюсь, будто картонный прямоугольник раскалился вроде сковородки на огне, и карта падает на пол.

Кэсс пищит от восторга, раскачиваясь в кресле.

– Кэм, вы заранее сговорились?

– Э, хм… – я даже не знаю, что ей ответить, что обо всем этом думать. Мой разум превращается в торнадо летящих карт, и все – с японскими кошками.

Кэсс щелкает языком и снова поворачивается к Нико.

– А другие фокусы ты знаешь?

– Целую кучу. Но, кажется, сейчас твоему брату хочется со мной поговорить, – он поднимается, указывает рукой на дверь. – Выйдем наружу?

* * *

– Ладно, – выдыхаю я, наконец оказавшись на заднем дворе. Я изо всех сил стараюсь не думать о связи своего странного сна с тем, что только что случилось в гостиной. – Как ты это устроил?

– Трюк с картой? – смеется Нико. – Настоящий маг никогда не раскрывает своих…

– Нет, я имею в виду: откуда ты узнал? Как…

Выражение его лица говорит, что он совершенно не понимает, о чем я.

Я решаю сменить тактику.

– Ладно, неважно. Расскажи, что ты разведал.

– А кто тебе сказал, что я что-нибудь разведал? Может, я просто хотел проверить, как поживает мой техасский друг, – голос Нико кажется холоднее декабрьского воздуха. Он подхватывает маленькую садовую лопатку, которую Ба держит у заднего входа, и лениво втыкает ее в клумбу с зимними сухими цветами. – Это называется «завязывать новые отношения». Попробуй, вдруг тебе тоже понравится.

Я бросаю на него сердитый взгляд. Он издевается. Прячется от меня за своей нахальной ухмылкой.

– Ну хорошо, – Нико вонзает лопатку в землю и выкапывает небольшую ямку. – Возможно, это не единственная причина моего визита и мне нужно еще кое-что для продолжения поисков.

Сердце мое словно обрывается. Сердечно-сосудистый приступ. Смерть от разочарования.

Нико еще глубже втыкает лопатку в холодную влажную землю.

Я внимательно слежу за его движениями.

– Грязь? – спрашиваю я. – Это она тебе нужна, чтобы найти моего отца?

– Для начала – да, – он набирает еще одну лопатку земли и на этом наконец останавливается, отставляя инструмент обратно к дверям. – А еще мне нужно побольше знать о тех, кому помогаю. Сам понимаешь, если я собираюсь управлять своим собственным Домом, важно уметь разбираться в людях, отличать хороших парней от плохих.

Он берет горсть свежевыкопанной земли в руку и пересыпает ее между ладонями в белых перчатках.

– Например, что с твоей сестрой? – спрашивает он, попутно вынимая из кармана маленький флакон и наполняя его землей. Потом затыкает флакончик пробкой. Холодный ветер шуршит опавшими листьями.

– Spina bifida, – отвечаю я. – Она с этим родилась.

– Значит, – заключает он, – в ней и есть главная причина, что ты так рвешься вернуть отца?

– Да. Мы делаем все, что можем, но иногда не справляемся. Если бы с нами был папа, он бы… придумал что-нибудь.

– Вот это мне и нужно было знать. Ты из числа хороших парней: заботишься о другом человеке. – Нико убирает запечатанный флакон в карман. – Хотя Кэсс мне не показалась такой уж беспомощной.

– Она и не беспомощная, – отвечаю я. – Просто иногда ее тело ведет себя не так, как нужно. Но сегодня у нее хороший день.

– Тебе стоило бы получше верить в ее силы. Убежден, она способна на большее, чем ты думаешь, – Нико отряхивает перчатки и разворачивается к воротам. – Мне пора возвращаться. Сегодня много дел.

– Как? Уже уходишь?

Коснувшись рукой ворот, он оглядывается на меня и что-то мне бросает. Я ловлю это в воздухе. Папина монетка! Он вернул ее. Теперь мне ужасно стыдно, что я ему не доверял. Кэсс постоянно говорит, что я слишком мнительный.

– Будь в полной готовности, – предупреждает Нико. – И подумай над тем, как собираешься со мной расплачиваться за услугу, – он универсальным жестом шевелит пальцами в грязной перчатке. – Я бесплатно не работаю.

– Н-но… у меня совсем нет денег.

– Уверен, ты что-нибудь придумаешь, – он тянет за створку ворот. – Если понадоблюсь, просто приходи к Двери Далласа и постучи. Здешние двери всегда открываются на стук.

Он уже начинает уходить, но вдруг останавливается.

– Ты слышал?

Я старательно вслушиваюсь в шум ветра.

– Нет, я…

И тут этот звук повторяется: негромкий, похожий на рвотные позывы.

На меня накатывает волна адреналина.

– Кэсс!

Я врываюсь в дом и обнаруживаю сестру валяющейся на полу. Рубашка на груди залита рвотой. Голова болтается туда-сюда, будто она силится закричать, но звук не выходит наружу.

Нет, только не это… Вдруг это закупорка шунта? Что если…

Я бросаюсь рядом с сестрой на колени и помогаю ей сесть. Доктор говорил: если такое произойдет, нужно развернуть ее лицом вниз, чтобы она не захлебнулась рвотой. Но пока она безуспешно пытается откашляться и в панике указывает себе на горло, как будто задыхается. Все ужасно.

– Чем помочь? – спрашивает Нико, вбегая в дверь следом за мной.

Спокойно. Мне нужно сохранять спокойствие. Именно ради таких случаев я и храню неусыпную бдительность.

– Телефон!

Я зову на помощь Ба, а Нико быстро протягивает мне телефон, чтобы набрать 9-1-1.

Оператор отвечает мгновенно.

– Назовите адрес. Скорая выезжает.

Нико поддерживает голову Кэсс, чтобы дать мне возможность нормально держать трубку и отвечать оператору: назвать адрес, описать проблему, рассказать про особенности здоровья Кэсс. Нико держит ее за руку и тревожно смотрит ей в лицо.

На середине разговора с оператором телефон у меня выхватывает Ба, и я снова могу заняться сестрой.

– Все будет хорошо, – повторяю я, гладя ее по волосам, но сам трясусь от тревоги. Что если хорошо не будет? Вдруг на этот раз приступ сильнее обычного? Вдруг…

«Осложнения» – это пункт 3 в моем списке СПСУ. Во-первых, потому, что они всегда такие ужасные. И, во-вторых, потому, что это самый вероятный способ, которым у меня могут отнять мою сестру-близнеца.

Как постепенно отнимают все, что мне дорого.

* * *

Через несколько часов мы уже в больнице. Все идет по обычному сценарию. Когда ваша сестра перенесла уже 33 операции и конца тому не видно, вы привыкаете к больницам как к родному дому. Это как заблудиться в лабиринте плохих воспоминаний – всякий раз, когда я снова оказываюсь в стенах больницы, боюсь, что на этот раз не выберусь наружу. А это достаточно поганый способ умереть.

Нико какое-то время оставался с нами, мерил нервными шагами приемный покой, но наконец я его убедил, что он может идти по своим делам. Все равно он не разбирается в происходящем так же хорошо, как мы. Ждать в больнице очень утомительно, а Нико, я уверен, есть чем еще заняться.

Но в любом случае очень мило с его стороны, что он пробыл с нами, сколько смог.

В конце концов к нам выходит доктор и сообщает, что Кэсс будет в порядке, все обошлось. Этих слов мы с такой надеждой ожидаем каждый раз! И постоянно в них трудно поверить. Еще ведь приближается новая операция, о которой Ба не захотела мне рассказывать, а перед ней – целая куча анализов. Но все равно приятно слышать, что нынешнее осложнение не страшнее всех предыдущих.

Доктор говорит: большая удача, что мы вовремя услышали Кэсс – но я-то знаю правду. Это не мы ее услышали, а Нико. Я бы не успел. И в один проклятый день действительно могу не успеть и Ба – тоже.

А без сестры-близнеца я останусь лишь половинкой целого.

Медсестра уводит Ба по коридору, чтобы поговорить с ней наедине, а меня оставляют сидеть на неудобном стуле в палате Кэсс. Я притворяюсь, что пялюсь в экран своего телефона.

Если бы папа был здесь, он бы поехал вместе с нами в больницу и сейчас оставался со мной, предоставив Ба подписывать все необходимые бумажки. Он мог бы быть здесь. Рядом. Со мной. Решать наши проблемы. С ним наша семья не ощущалась бы такой неполной.

Я готов заплатить за это любую цену.

Тут кто-то стучит в дверь палаты, и я подпрыгиваю на месте.

– Привет, малыш, это я, – в дверь заглядывает Нико. Он успел переодеться в черную футболку. Я, конечно, скривился, оттого что меня назвали малышом, но все равно так приятно иметь рядом друга. Хотя мы и познакомились совсем недавно, теперь он мне больше друг, чем кто угодно другой на свете, кроме родных.

– Привет, – отзываюсь я, стараясь не показывать, насколько рад его видеть. В тусклом свете я узнаю эти горизонтальные петельки, нашитые у него на груди, на месте кармашка. На этот раз в одну из петель вдет деревянный колышек дюйма в четыре длиной, с плоской головкой с одного конца, заостренный с другого. – Что ты здесь делаешь?

– Да вот, решил кое с кем встретиться. – Он подходит и опирается руками на кровать Кэсс. – Как у нее дела?

– Скорее всего, поутру ее отпустят домой. А пока ей просто нужен отдых. – А еще ей требуются новые легкие. Желудочно-кишечный тракт и… – Погоди, с кем это ты решил встретиться в середине ночи?

– Отель ведет множество дел по всему миру, и часовые пояса повсюду различаются, – поясняет Нико. Он прижимает к груди плоскую соломенную шляпу и вглядывается в лицо спящей Кэсс. – Твоя сестра красивая. На тебя похожа.

…По всему миру?

– Потому что Отель работает с помощью магии?

Мне кажется, я никогда это все не уложу в своей голове.

– Ага, – Нико вытаскивает из кармана монетку и принимается катать ее по ладони, не сводя глаз с Кэсс. – И часто с ней такое случается?

– Периодически.

– И это еще одна причина, по которой ты хочешь найти отца. Надеешься, что у него есть ответы на твои вопросы.

Он это понимает. Единственный на свете.

Нико наконец нахлобучивает шляпу себе на голову.

– Хочу тебя кое с кем познакомить. Думаю, он может тебе помочь.

– Чем? – меня окатывает жаром. – Найти моего отца?

Нико кивает.

– Но ты должен будешь делать то, что я тебе скажу. От первого до последнего слова.

Сердце мое взрывается тысячей фейерверков.

– Кто это такой?

Нико улыбается краем губ.

– Пошли со мной. Он нас ждет.

Прикусив губу, я бросаю тревожный взгляд на Кэсс.

– Я не могу просто так ее оставить.

– Это ненадолго, – настаивает Нико. – Вернешься раньше, чем она успеет шевельнуться.

Я встаю, вглядываясь в сестру. Если мне удастся отыскать папу, больше нам никогда не придется так волноваться. Когда мы все будем снова вместе, я наконец поверю, что Кэсс в безопасности.

Нико подходит ко мне, опускает руку в карман и вытягивает наружу игральную карту. Четверку червей, ту самую, которая участвовала в фокусе. Он кладет карту на столик у изголовья Кэсс и улыбается спящей.

– Мы сумеем ей помочь, Кэм.

В груди у меня как будто растекается тепло.

– Ладно. Пойдем.

Я быстро пишу на листке блокнота записку и оставляю ее на столике рядом с картой Нико.

– Я найду для тебя нашего папу, – шепчу я сестре. – Неважно, хочешь ты этого или нет, но я отыщу его.

Глава 4. Человек в полосатом костюме

За дверями больницы в меня сразу вцепляется ночной холод. Я обхватываю себя руками за плечи, стараясь не обращать внимания на зловещий свист ветра, на хлопанье крыльев скворцов, которые стараются удержаться на ветках деревьев.

Быть заклеванным бешеными птицами: пункт 52 в списке СПСУ.

– Значит, так, – говорит Нико, ведя меня куда-то за больницу. – Первое правило: не вздумай засыпать его вопросами. Поверь мне, есть полно вещей, которые ты знать не хочешь.

Звучит не слишком обнадеживающе. Я скрещиваю руки на груди, локтями прижимая к бокам свитер, чтобы не дать ветру-вампиру под него пробраться.

– Кто этот парень, с которым мы встречаемся?

– Некто осведомленный в тайнах Отеля.

– Ты так говоришь про Отель, как будто он опасен.

Нико чуть замедляет шаг, и по выражению его лица я понимаю, что недалек от истины.

Он вытягивает из петельки на груди деревянный колышек.

– Это стержень дверной петли, – поясняет он. А потом вынимает какую-то странную штуку, похожую на пистолет, но с металлическими стволами с двух сторон. Из нижнего торчит стальной шип, скрученный в пружинку. – А это откупорщик. Впрочем, он и закупоривать может.

Я протягиваю руку, чтобы коснуться гладкого медного ствола.

– Стержни и откупорщики – два главных инструмента, с которыми имеет дело каждый работник Отеля, – поясняет Нико, присаживаясь у двери. – Стержни привязаны магией к определенным местам. Если вставить стержень в дверную петлю, эта дверь станет входом в то место, к которому привязан стержень. А вот откупорщик – не магический предмет. Это просто инструмент, с помощью которого мы вставляем и вынимаем стержни в петли.

Он подносит откупорщик к средней петле больничной двери. Его пружина, похожая на штопор, идеально туда помещается. Нико оттягивает «курок» – и… дзынь! Штопор вынимает из петли изначальный металлический стержень, и тот со звоном падает на асфальт.

– Еще момент, – Нико прокручивает в пальцах свой волшебный деревянный стержень. – Сейчас, поставим новый…

Он вставляет его в петлю, разворачивает откупорщик другой стороной и возвращает курок на место.

– И вот у нас появляется новая дверь, – он театрально взмахивает руками. – Та-дам!

По двери пробегают искры, словно через нее пропустили электричество.

– А разве стержни для дверных петель не должны быть металлическими? – спрашиваю я.

Нико только щелкает языком и вынимает из кармана сверкающий серебряный ключ.

– Ну вот, приехали! Это же магия, парень. Она никому ничего не обязана и работает по-другому.

Как и в прошлый раз, Нико просто вставляет ключ в середину двери. Ее поверхность идет серебристыми пузырями, и появляется новая скважина, в которой он и проворачивает ключ. Дверь открывается в глубокую холодную темноту – ничего общего с теплым золотистым вестибюлем Отеля.

Я стискиваю зубы. Мне очень не хочется туда входить.

– Это место непохоже на Отель.

– Потому что это и не Отель, – отзывается Нико. – В Отеле нам не встретить Полосатого.

– Ты же говорил, что он осведомлен о тайнах Отеля лучше всех прочих?

– Это не означает, что он там живет.

– Но…

– Я же тебе говорил: все довольно сложно. Отель – не единственное место, полное магии.

На этих словах Нико шагает внутрь, в темный коридор.

Я стараюсь заглянуть через порог, рассмотреть, что внутри. В голове у меня нарастает гул, в ушах звенит.

– Там так темно, – говорю я. Нет ответа. – Где ты?

– Эй, я здесь, – слышится голос Нико совсем близко, в нескольких дюймах от моего лица. Я едва не подпрыгиваю от неожиданности. – Заходи. Сейчас включу свет.

Он захлопывает за мной дверь и щелкает выключателем.

Передо мной простирается коридор, выстланный черно-белой шахматной плиткой, и по обеим его сторонам видны двери. Стены между дверями оклеены ярко-красными с серебряными узорами обоями, которые местами отклеились и свисают со стен клочьями, обнажая грязно-коричневую краску. Все двери кажутся одинаковыми: деревянные, некрашеные, с медными петлями и стеклянными ручками. Их не меньше пятидесяти, а в конце коридора с каждой стороны виднеется еще по одной двери: одна помечена серебристой блестящей буквой «М», другая – деревянной кривой литерой «О».

– Иди за мной и постарайся ни в коем случае не потеряться, – смеется Нико. – Всегда мечтал это тебе сказать.

Я, конечно, не ожидал увидеть и услышать ничего подобного.

Нико идет вперед, к двери с литерой «М», и плечи его кажутся напряженными.

– Что означает буква «М»? – спрашиваю я.

– Музей, – отзывается он. – Музей Полосатого – один из величайших Домов, как, собственно, и сам Отель. Он работает на той же магии и тех же механизмах – имею в виду двери, – но служит совершенно другим целям. Полосатый – своего рода… смотритель Музея. Собиратель истории. Этот коридор – тайный черный ход, который связывает Музей с Отелем.

Тайный? С чего бы кому-то понадобилось хранить его в тайне?

Я останавливаюсь и касаюсь ладонью одной из промежуточных дверей. По моей руке от пальцев до локтя пробегает электрический разряд, теплое покалывание, похожее на облако пара от чашки с горячим чаем. За этой дверью может оказаться мой папа. Может быть, он именно там, и ждет, когда я войду.

Я хватаюсь за стеклянную ручку и поворачиваю ее.

Дверь открывается в мешанину ярких огней. По ушам бьет грохот рок-музыки. Зеленые, ярко-розовые, желтые, красные неоновые вспышки ударяют по глазам.

– Это похоже на огромный зал игровых автоматов!

Нико оттаскивает меня с порога и захлопывает дверь. Музыка и цвет разом обрываются.

– Что ты делаешь?

– Я… где я только что был?

– В Вегасе, – Нико бросает взгляд на наручные часы и снова спешит вперед по коридору. Я семеню за ним, башмаки скользят на плитке пола.

– В смысле в Лас-Вегасе? В штате Невада?

– Ага, – по пути Нико указывает на разные двери по сторонам. – Вот, например, дверь в Багдад, та – в Найроби, а эта… Ладно, нам сейчас некогда. Нас ждет Полосатый. – Наконец мы в конце коридора, и мой спутник прикасается к двери с литерой «М», готовясь постучать. – Он великий человек, знаешь. Встретиться с ним – это… большая честь. Не упусти своего шанса.

Отлично, давай запугивать меня еще сильнее, как будто я недостаточно нервничаю.

Нико стучит в дверь, и ему открывает мальчик в сером костюме.

– Орбан, – приветствует его Нико кивком как старого знакомого.

Орбан отвечает легким поклоном. Он кажется постарше меня, хотя ненамного. Под правым глазом у него большая родинка, густо поросшая волосами.

– Полосатый сейчас придет, – говорит он, поправляя красный шелковый шейный платок.

Встаю на цыпочки, чтобы заглянуть в помещение за спиной Орбана. Просторный зал устлан ярко-синими роскошными коврами, по стенам стоят стеклянные шкафы, в которых выставлены на обозрение древние предметы вооружения, посуда, свитки пергамента. Свободные места между шкафами занимают гобелены и картины. В воздухе висит сладкий запах, как от старой бумаги.

В дальнем конце зала видна арка, которую по сторонам охраняют комплекты рыцарских доспехов. Из этой арки нам навстречу выходит человек. Его костюм – такой же, как у Орбана: серый, в вертикальную узкую полоску, на шее повязан алый шелковый платок. Он опирается на деревянную трость, вырезанную так, чтобы походить на перевитую веревку, а узел приходится на набалдашник. Человек идет тяжело, постукивая тростью при каждом шаге.

– Нико! – приветствует моего спутника этот мужчина, приветственно взмахивая рукой. – Рад тебя видеть!

– Я вас тоже, мистер Полосатый, – Нико обменивается с ним рукопожатием. – Спасибо за то, что согласились с нами встретиться.

– Не мог упустить такой возможности, – мистер Полосатый наклоняется к уху Нико и говорит громким деланым шепотом: – Слышу, мы смогли кое-чего добиться.

Нико поворачивается ко мне.

– Полосатый, это Кэмерон…

– Вайсс, – быстро называю я свою фамилию, пожимая теплую руку нового знакомого. – Очень рад с вами познакомиться.

– Вежливый мальчик! – смеется Полосатый. – Нико, тебе стоило бы поучиться у него манерам.

Нико нервно смеется.

– Да, сэр, вы правы, я поучусь.

Полосатый жестом приказывает Орбану закрыть дверь.

– Итак, – он кладет руку мне на плечо и ведет меня в глубину зала, – Нико рассказал мне, что ты кого-то ищешь.

– Да, сэр, – этот человек так дружески и ободрительно сжимает мое плечо, что ужасно хочется верить: он и правда может помочь мне найти папу. От него исходит ощущение уверенности, власти.

– Нико показывал мне монетку твоего отца, – Полосатый оборачивается и смотрит мне в лицо. – Думаю, я нахожусь в уникальном положении, чтобы тебе помочь. Видишь ли, я знал твоего отца.

Нико сияет адресованной мне улыбкой, и мне стоит гигантских усилий сдержать мгновенно подступившие слезы. Кэм, успокойся, сейчас не время для эмоций. Только не сейчас.

– Рейнхарт был мне хорошим другом, – продолжает Полосатый. – Мы работали вместе. Он помогал мне собирать экспонаты для моего Музея. Мы пережили вдвоем немало… незабываемых приключений, – он вытаскивает из нагрудного кармана фотографию и протягивает ее мне. – Мне ужасно не хватало его все эти годы.

Я с головой ухожу в фотографию. Да, это действительно мой папа. На снимке он совсем молодой – всего на несколько лет старше меня нынешнего – и одет так же, как Нико во время нашей первой встречи. А рядом с ним, несомненно, стоит мистер Полосатый. Одна рука его лежит у отца на плече, другая приветственно приподнимает шляпу.

Я провожу пальцем по улыбающемуся лицу папы. Поверить не могу… все это правда.

– Папа действительно странствовал по всему миру?

– Даже более того, – отвечает Полосатый. – Твой отец умел открывать двери как мало кто другой. Его передвижения было почти невозможно отследить. Я много думал о том, что стало с тобой и твоей сестрой, после того как Мелисса… – он обрывает речь.

– Все в порядке, – заверяю я его, возвращая снимок. – Я знаю, что она умерла.

Он тепло улыбается мне.

– Тогда ты должен знать: я сделаю что угодно ради сына Рейнхарта. Конечно, я помогу тебе.

Где-то на задворках моего разума гнездится тревожная мысль. Откуда мне знать, вдруг этот джентльмен как раз из числа тех, кто охотился за моим отцом? Тех, кто его преследовал? Но тут что-то не сходится. На фото вместе с Полосатым папа выглядит таким счастливым. К тому же Полосатый – смотритель Музея, для которого папа добывал экспонаты, работал на него, странствовал вместе с ним… Он не выглядит злым и опасным человеком. Какое зло может причинить мне музейщик – усыпить меня скучной исторической лекцией? И мне действительно нужна помощь. Без этих людей мне никогда не вернуть папу домой.

Полосатый снова тепло похлопывает меня по плечу.

– Ты в порядке, мальчик мой? – то, как он произносит «мальчик мой», растапливает мое сердце. Я все время представлял, что меня так мог звать папа. «Отлично, мальчик мой. Я тобой горжусь, мальчик мой».

– Да, – отзываюсь я. – Просто так много новостей сразу. Я хочу сказать: спасибо вам, сэр.

– Пока меня не за что благодарить, – серьезным тоном говорит Полосатый. – Ты ведь еще не знаешь, какую работу я собираюсь тебе поручить.

Я бросаю взгляд на Нико, который пожимает плечами.

– Это не такое уж простое дело, – Полосатый наклоняется к моему уху и шепчет по секрету: – Только Отель может поведать, что случилось с Рейнхартом. А значит, кто-то, связанный с Рейнхартом, должен отправиться туда и все разузнать.

– Я… я не понимаю.

Полосатый указывает на монетку у меня на груди.

– Ответ здесь, у тебя перед носом – вернее, на шее. – Он выпрямляется, чтобы тяжело опереться на трость. – Дай-ка я догадаюсь: в последнее время тебе снятся странные сны: о дверях, которые ведут в места, где ты никогда не был, о пирах и о…

– О деревьях.

Полосатый широко улыбается.

– Да, те самые сны.

– Что они означают?

– Это все монетка, – отвечает тот. – Она была привязана к твоему отцу. А предметы, привязанные к людям таким образом, содержат в себе их частичку. Музей полон подобных экспонатов. Это все равно что хранить у себя частицы людей, которые жили давным-давно: их воспоминания, сны. Монетка – это ключ к воспоминаниям Рейнхарта тех времен, когда он работал в «Страннике».

– Папа… тоже там работал?

– Да. И Отель его погубил, – Полосатый тяжело вздыхает, – это место бдительно охраняет свои тайны. Именно поэтому я попросил его поступить туда на службу и поставить мне для Музея некоторые из этих тайн. Но Рейнхарт был обманут посулами Отеля. Он не успел вовремя распознать, что это его уничтожит. В самом конце я пытался спасти его, но… не сумел.

Я сглатываю комок в горле.

– И что с ним случилось?

– Ответ на это знает только монетка, – Полосатый притягивает меня к себе. – Она всегда стремится вернуться к своему владельцу. Но доступ к его воспоминаниям открыт не каждому. Только те, кто связан с ним узами крови: члены семьи Рейнхарта – могут узнать его секреты.

Я стискиваю папину монетку в кулаке. Значит, Ба была права: это действительно особый талисман.

Полосатый ведет меня к двери в дальнем конце коридора, помеченной зловещей литерой «О».

– «Отпуск, какой вам не мог и присниться» – вот как они это называют. Ха! Если бы те, кто останавливается в Отеле, только знали, как их обманывают…

– Сэр, – произносит Нико, – мы что, действительно хотим отправить его… внутрь?

Полосатый стискивает зубы и отвечает не сразу:

– Боюсь, что да.

– А что в этом такого страшного? – невольно спрашиваю я.

– Мне казалось, что изо всех людей на свете именно ты можешь ответить на подобный вопрос, – отзывается Полосатый. – Многие входят в эти двери, но не все возвращаются. И некоторые из получивших приглашение войти в конце концов… меняются.

Я не могу побороть дрожь.

– Как они меняются? Что с ними делает Отель?

Нико вместе со мной подходит к двери.

– Миссия Отеля – это самый главный его секрет, и он отлично охраняется, – сообщает он. – Даже те, кто его знает, не могут его разгласить.

Полосатый смотрит на меня с блеском в глазах.

– Мистер Кэмерон, я тоже очень хочу узнать, что случилось с вашим отцом. Он был моим другом, и я подвел его, – он касается монетки у меня на шее. – Вы пришли ко мне за помощью, но на самом деле это нам нужна ваша помощь. Хватит ли у вас отваги войти в Отель и отыскать своего отца?

Я медлю с ответом.

– Если это настолько опасно…

– Это опасно только для тех, кто позволяет блеску Отеля себя ослепить. То, что произошло с Рейнхартом, случилось потому, что он потерял бдительность. Если ты сосредоточишься на поиске отца, с тобой все будет в порядке. – Полосатый кладет руку на плечо Нико. – Кроме того, рядом с тобой будут друзья, союзники, такие, как Нико. Он познакомит тебя с прочими, кому можно доверять. – Он смотрит на мальчика, который привел меня к нему, долгим серьезным взглядом. – Ты ведь позаботишься о Кэмероне?

– Да, сэр, – с поклоном обещает Нико.

– Вот и хорошо. – Полосатый обращается ко мне с просительной улыбкой. – Ну что, сынок, ты готов взяться за эту работу?

– Я… да, конечно, – я улыбаюсь ему в ответ, борясь с эмоциями, которые грозят вырваться из меня наружу, как Чужой в известном фильме. Смерть от того, что грудную клетку разворотил Чужой… Нет, пожалуй, я не буду включать ее в свой список. Она все же маловероятна.

Полосатый кладет руку на сердце.

– Я так рад это слышать. Может, в конце концов нам все же удастся спасти Рейнхарта.

* * *

Мы с Нико переступаем порог, оставляя мистера Полосатого позади. Он сейчас вернется в Музей, а мы… Когда Нико закрывает дверь, на меня накатывает запах пыли и растворителя краски.

Короткий кривой коридор по ту сторону двери наполнен всяким хламом. На грязных полках валяются какие-то ржавые инструменты, банки с краской. У стен громоздятся столики на колесах, так или иначе поломанные. Из каждого угла свисают клочья паутины, так что это мрачное помещение напоминает о фильмах ужасов.

– Похоже на подсобку уборщика, – говорю я вслух.

– Это она и есть, – Нико ловко лавирует между грудами мусора. – Не могли же мы войти с переднего входа, торжественно заявив: привет, мы ищем пропавшего отца. Вы его не видели? Можно, мы мимо вас незаметно прокрадемся?

– Я просто думал, что в Отеле… более дружелюбная атмосфера.

– И это тоже правда. Mira[2], у Отеля есть две стороны. Вестибюль, который ты уже видел, – часть Отеля, предназначенная для гостей. Это парадный подъезд, он вроде вывески заведения. Конечно, задача работников – поддерживать фасад сияющим, чистым и теплым, иначе гости не будут приезжать. – Он широким жестом указывает вокруг: – А это задворки Отеля, черный ход. Здесь, конечно, не слишком шикарно, зато сюда выводит тайная Дверь Чулана.

Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на дверь из Коридора, в которую мы вошли. Сейчас она так же далеко от нас, как Дверь Чулана.

– Ты же сохранишь этот секрет, верно? – Нико хватает меня за плечо. – Вне зависимости от обстоятельств обещай никому не рассказывать о Коридоре.

– Кому бы я стал о нем рассказывать?

– Кто знает. В Отеле все постоянно меняется, и не в лучшую сторону, – он заглядывает за мое плечо, будто желая удостовериться, что дверь все еще на месте. – Ты должен помнить, что теперь находишься на враждебной территории.

Мне не нравится, как это звучит.

– А правда, что с нами сделают, если поймают?

– Раскатают так, что мало не покажется.

Перед моими глазами сразу возникает картинка, как на нас медленно и неотвратимо ползет асфальтовый каток. Я понимаю, что Нико не это имел в виду, но образ очень навязчив. Подобная смерть заслуживает места в начале моего списка.

Нико ведет меня за угол, потом в невысокую деревянную арку. Мы ступаем по старому, вздувшемуся пузырями линолеуму, который противно щелкает под ногами, и попадаем в зал, стены которого набраны из старого выщербленного камня, а пол под ногам земляной. Старые тусклые лампы накаливания в проволочных клетках вместо абажуров бросают на стены теплый желтый свет. От влажности и запаха пыли я начинаю кашлять. Если на свете существует место, просто созданное для обитания злых духов, крадущих детей, то сейчас мы находимся именно там.

– Кто он такой, кстати? – шепотом спрашиваю я. – Я про Полосатого.

– Я же тебе говорил: он хранитель Музея, собирает коллекцию магии со всего мира и выставляет ее на обозрение.

– Но зачем он это делает? И какое это имеет отношение к Отелю?

Нико пожимает плечами.

– А почему бы и нет? Если тебе всю жизнь известно о существовании магии и она тебе нравится, отчего бы ее не коллекционировать?

– Дай подумать, – я пытаюсь сложить все знания в цельную картинку. – Ведь музеи обычно не могут бесплатно получать экспонаты, чтобы их хранить и выставлять?

– Речь не только об экспонатах, – поясняет Нико, продолжая путь по темному коридору. – У Отеля есть собственные представления о том, что в мире хорошо, а что – плохо. Снаружи все выглядит прилично, но в кулуарах происходят странные вещи. Такие, от которых волосы дыбом встают. Именно поэтому тебе не стоит даже пытаться разобраться, что такое Отель и в чем его миссия. Предоставь это мне и Севу, с которым я тебя скоро познакомлю. Это наше дело. А твое дело – слушать, что монетка расскажет тебе об отце. Занимайся этим, и тогда, может, у нас получится выбраться наружу в целости и сохранности.

Мы заворачиваем за угол, такой же пыльный, как и прежние. Мои мысли полностью заняты этим местом. Оно похоже на мозгодробительные картинки – оптические иллюзии, где лестницы вдруг выводят в никуда, а потолок оказывается полом. Проход разделяется, как зубья вилки – три пути ведут в три деревянные арки, разделенные стенами. Мы сворачиваем в самый правый проход, который резко поворачивает налево и ведет нас сквозь остальные два. Окна в стене, которые должны были бы выводить в сопредельные проходы, внезапно открываются на какие-то зеленые горы, как если бы прочих двух проходов не существовало.

– Коридоры пересекаются, но не соприкасаются, – размышляю я вслух. – Как они могут одновременно находиться в одной плоскости?

– Не обращай внимания. Отель – это целая сборная солянка из разных мест, магически соединенных друг с другом. Эти коридоры только выглядят так, будто находятся в одном пространстве, но на самом деле – я тебе уже говорил – каждая новая арка или дверь выводит нас в совершенно другое место на планете.

Мы спускаемся по винтовой лестнице, которая, по идее, должна привести нас куда-то под землю, но на выходе из очередной арки я обнаруживаю, что мы поднялись еще выше, чем прежде. Залитые солнцем холмы теперь сменяются заснеженными горами. Мы переступаем очередной порог – и снежные пики уступают место каменистой пустыне.

– Значит, Отель – это не одно цельное здание?

– Ни в коей мере, – подтверждает Нико. – Отель – он повсюду. Это фойе в Дубае, гостевые комнаты в Неаполе… Большинство подсобок находится где-то в Португалии, по-моему. Даже эти коридоры, ведущие из черного хода, проложены под Великой китайской стеной.

– Вот почему они такие старые.

– Ага, – он подходит к очередному окну, чтобы выглянуть наружу. – Именно поэтому тебе нельзя от меня отрываться. Подземные коридоры – это лабиринт. Меньше всего нам нужно, чтобы ты заплутал и нарвался на горничную.

По пути я провожу рукой по каменной кладке. Ничего себе. Великая китайская стена. Кэсс бы впечатлилась. Когда вернусь, обязательно расскажу ей…

Нет, стоп, я не могу ей ничего рассказывать! Она запакует чемодан раньше, чем я успею договорить первую фразу. И без знаний об Отеле мне едва ли хватает ли сил, чтобы удержать ее от побега с первым подвернувшимся бродячим цирком.

Вслед за Нико я поднимаюсь по железной лесенке к винно-красной двери, на которой висит табличка «Внутренний двор».

Я придерживаю руку Нико до того, как он успевает ее открыть.

– Зачем ты в это ввязался? Ты ведь сам тоже рискуешь тем, что привел меня сюда.

– Затем, что меня попросил об этом Полосатый. Если он считает, что попытка найти твоего отца – стоящее дело, значит, и я так считаю, – он усмехается. – А кроме того, приключения – это же прикольно, верно?

– Подвергать себя опасности – по-моему, совсем не прикольно.

– Значит, ты никогда не жил как следует, друг мой, – с этими словами он распахивает дверь, и на меня накатывает волна теплого воздуха, пахнущего камином и черникой. – Добро пожаловать в Отель «Странник». Выберите пункт назначения.

Глава 5. На балу в России

Мы с Нико выходим на теплый, залитый солнечным светом внутренний двор. Я вдыхаю запах винограда и свежеподстриженной травы. В ветвях высоких кедров под голубым небом щебечут птицы. Нас окружают стены из белого резного мрамора, сверкающие, как лед, и увитые виноградными лозами. Дворик полон кадок с экзотическими растениями, розовые кусты колеблются под легким ветерком.

И двери… Сколько их! Они врезаны в мраморную стену через каждую пару шагов. Крашеные в разные цвета дверные рамы отражают солнце, сверкая разными оттенками, и среди них нет двух одинаковых. Одну арку покрывают белые мозаичные узоры, усыпанные сапфирами, а сама дверь украшена лучистыми звездами. На другой двери вырезан слон – причем барельеф такой глубокий, что сама она, кажется, толщиной в пару футов, не меньше. Соседняя дверь находится между двух колонн, обвитых резными драконами, – она похожа на вход в любимый бабушкин китайский ресторан.

Я помню все эти двери. В моем сне они росли на ветках дерева. Во внутреннем дворе их множество, и общее между ними только одно – яркие символы принадлежности к той или иной культуре. Меня и в самом деле окружает сборная солянка стран и культур. Люди в коричневых брюках с подтяжками – должно быть, персонал Отеля – входят и выходят, катя перед собой багажные тележки или неся подносы с едой. Внутренний дворик в сто раз зеленее и солнечнее, чем наш собственный двор бывал даже в самые теплые летние месяцы. Я действительно никогда не видел места красивее.

Хотя погодите… Сейчас ведь вроде бы ночь? И зимний холод?

Нико спокойно идет вдоль левой стены дворика, как будто и не замечает перемены.

Я ступаю в густую траву и запрокидываю голову, чтобы посмотреть на безоблачное небо.

– Это же середина дня.

– Ага, – кивает мой друг, огибая колонну, и быстро идет через двор по направлению к фонтану. Это прекрасный многоуровневый бассейн, посреди которого высится величественное дерево из мрамора. Из позолоченных ветвей стекают струи воды, делая его похожим на плакучую иву.

– Погоди… я сказал, здесь сейчас середина дня.

– И что?

– Только что была ночь.

– Так то ж в Техасе, – Нико закатывает глаза, удивляясь моей глупости. – Когда в Техасе ночь, в другой части мира день. Просто смирись с этим.

Но это невозможно. Я хочу сказать, часть меня верит во все эти чудеса – иначе я не пошел бы за Нико, но детали… Двери, выводящие непонятно куда, мерцающие стены, теплый солнечный свет, золотые рыбки, плавающие в фонтане…

– Ладно, тогда скажи, где мы сейчас, – говорю я, как раз когда мимо нас проходит девушка в ярком китайском наряде, увешанная украшениями.

Нико останавливается около кривой доски объявлений, на которой наклеен выцветший плакат. «Выберите пункт назначения» – написано на нем бронзовыми буквами.

– Двор солнечных часов – это короткий путь к любому месту назначения, – он указывает на римские цифры, выбитые над каждой из множества дверей. – Видишь номера? Их всего двадцать четыре.

Солнечные часы… Римские номера… Да, и в самом деле этот двор представляет собой огромные солнечные часы, а мраморное дерево-фонтан и есть стрелка: оно отбрасывает длинную колеблющуюся тень на мой собственный часовой пояс, и там сейчас ровно полночь.

Я медленно разворачиваюсь, рассматривая двери в стене, окружающей двор.

– Эти двери в нижнем ярусе только для персонала, – объясняет Нико, облокотившись о доску с объявлением. Он указывает мне на ограждение поверх окружающей двор стены. – Гости обычно используют похожие двери там, в верхнем ярусе.

– Я вижу там людей, – говорю я. И впрямь на балюстраде толпятся туристы, наблюдая, как работники Отеля снуют взад-вперед по внутреннему двору. Какой-то мальчишка даже перегибается через ограждение, чтобы плюнуть вниз, и его плевок приземляется под ноги девушке в коричневых форменных брюках, толкающей перед собой тележку с багажом.

Внезапно я осознаю, насколько хорошо нас видно со всех сторон.

– Слушай, нас же могут заметить.

– Гости из Мезонина нас видят, да, но у них нет доступа вниз. – Нико шарит в кармане. – Для них Двор солнечных часов – просто одна из достопримечательностей и загадок Отеля. Единственная публика, встречи с которой нам следует избегать, – это горничные.

– Горничные? – мне становится смешно.

Глаза Нико широко распахиваются.

– Ты уж мне поверь. Меньше всего на свете ты хочешь подвернуться под горячую руку кому-нибудь из горничных.

Он вытаскивает наружу свою монетку и вставляет ее в прорезь на доске объявлений.

И тут выцветший плакат оживает. Он весь покрывается трещинами, через которые льется золотой свет, испускает электрические разряды, расцветает концентрическими кругами, складывающимися в рисунки деревьев, рек и дверей.

Линии янтарного света наконец утихают, образуя круг, в котором сами собой появляются слова:

«Сейчас вы находитесь здесь».

– Это же схема, – осознаю я.

– Ну, скорее… живая карта, – Нико указывает на плакат. – Если бы тут был виден весь Отель целиком, от схемы было бы мало проку. А эта карта создана для нашего удобства, она показывает только то, что нам нужно знать, и отслеживает наши монетки, чтобы облегчить нам поиск друг друга.

Я прикасаюсь к плакату пальцем – и по моей руке пробегает электрический разряд. Надпись начинает меняться, прокладывая по карте извилистую линию. По бумаге бежит сеть новых дорожек. Над некоторыми дверьми сами собой появляются надписи: «Соединенные Штаты», «Техас».

Нико отдергивает мою руку от карты, и чернильные линии исчезают.

– Не трогай. Мы не хотим, чтобы кто-нибудь узнал, что ты здесь.

– Да, конечно. Извини.

Он сам касается маркера посредине, и картинка снова оживает. На этот раз на ней появляются названия «Холл Рио» и «Фойе Пирамиды».

– Внутренний двор – это на самом деле сердце Отеля, – поясняет Нико, указывая на круг, в котором мы стоим. А потом проводит пальцем по второму, внешнему, кругу, и линии по его рукой утолщаются и делаются ярче. – Над Внутренним двором находится Мезонин, это верхний ярус, – Нико показывает на балюстраду, огороженную перилами. Внутренний двор плюс Мезонин – центральная часть Отеля. Двери в скалах, окружающих Мезонин, выводят к следующему кольцу, где находится Лифтовый холл, и за его пределы.

Под рукой Нико на плане появляются концентрические круги, расходящиеся от Внутреннего двора. Самое внешнее кольцо подписано «Уровень вестибюля». Между ним и внутренним кольцом есть еще круги, но я не могу разобрать, настоящие ли это места или просто линии.

– Итак, – Нико полностью поглощен рассматриванием плана, – где у нас сейчас может находиться Сев?

Линии, не перестающие двигаться, там и тут складываются в надписи вроде «Банкет для семейных пар», «Международная лотерея» или «Китайская вечеринка с дим-самами». При одной мысли о еде у меня урчит в желудке… Все, что я сегодня ел на ужин – это пара батончиков из торгового автомата в больнице.

Очень надеюсь, что Кэсс там в порядке.

– Вот он, – говорит Нико, нажимая на картинку двери с подписью «Россия. Распределительная». Под надписью виден кружок с именем «Всеволод Проничев». – Иди за мной.

Он направляется по одной из лучеобразных дорожек, ведущих от мраморного дерева-фонтана к двери, окруженной витыми колоннами всех цветов радуги, с маленькими луковицами-куполками наверху.

– Это путь в Русское отделение, – объясняет он и добавляет по-русски: – Dobro pozhalovat!

При переходе в следующий холл у меня в ушах снова противно шумит. Я хочу спросить Нико, что это может значить, но не успеваю: все происходит слишком быстро.

– Люблю Россию, – говорит мне Нико, приветственно кивая мальчику примерно моих лет, спешащему мимо с ведром и шваброй. – Здесь такие красивые здания.

– У Ба есть открытка от папы – с Красной площадью.

– Ага, там крутые разноцветные купола.

Мы открываем третью дверь, табличка на которой очень странная: на ней написано вроде как POCCNR, только N и R в зеркальном отражении – и Нико находит тайную панель, спрятанную за цветочным гобеленом на стене. Панель отъезжает в сторону, и за ней обнаруживается огромный бальный зал. Звуки струнной музыки мешаются с сильным запахом духов, группы мужчин в праздничных костюмах и женщины в сверкающих платьях о чем-то беседуют между собой. Я не понимаю ни слова. Многие держат в руках бокалы на высоких ножках, наполненные шипящим напитком. Кто-то подносит бокал к губам, иной смеется, некоторые танцуют.

Россия. Мы на самом деле в России. Это я-то, который никогда не выезжал из Техаса.

В желудке у меня словно лежит тяжелый камень. Не знаю, вынесу ли столько нового одновременно.

– Это плохая идея, – говорю я, с трудом пробираясь вслед за Нико, который ловко лавирует между танцующими парами. – Нам нужно уходить отсюда.

Нико по пути приветствует гостей изящными профессиональными поклонами и бросает мне через плечо:

– Слишком поздно, малыш.

Он указывает на парня, по возрасту вроде старшеклассника, который стоит у одного из фуршетных столиков с бокалами и закусками. Кожа его почти такая же темная, как его форменная куртка, через плечо перекинута широкая красная лента с охристой бахромой. Он разговаривает с девочкой ниже себя почти на голову, тоже в униформе, дополненной облегающим голову черным шелковым хиджабом.

– Жди меня здесь, – мимо проходит официант, и Нико берет с его блестящего подноса крохотный сандвич. – Не. Сходи. С места.

Он забрасывает бутерброд в рот и, жуя на ходу, устремляется навстречу смуглому мальчику.

Все происходит слишком быстро. Я стараюсь не думать, во что мы ввязались, но в голове у меня отчаянно гудит тревожная сигнализация. Рассказы Ба, предостережения Полосатого, слова Нико о том, что за вход в двери Отеля всегда надо платить, осознание, что я действительно оказался в магическом месте… Что если все это – ловушка? И я добровольно пошел в руки тем самым людям, от которых нас пытался спрятать папа? И Кэсс – я оставил ее одну. Что я за брат, если мог так поступить?

Девушка в хиджабе куда-то поспешно уходит, и Нико в компании со смуглым парнем выталкивают меня в какую-то очередную дверь, ведущую в темный коридор.

Смуглый затворяет дверь за нами, и шум бала мгновенно умолкает, как отрезанный.

– Значит, – говорит он с сильным русским акцентом, – это и есть тот, кого прислал Полосатый?

Я с трудом сглатываю. Парень кажется очень высоким и сильным, в плечах он чуть ли не вдвое шире меня. Чувствую, как его тень полностью закрывает меня.

Он чуть усмехается губами, над которыми уже начинают расти усы.

– Я Всеволод Проничев, – он протягивает мне руку. – Можешь звать меня Сев.

Я медлю, но Нико одобрительно кивает мне, и я принимаю руку Сева. У него сильное пожатие и грубые мозолистые руки.

– Пошли, – говорит Сев, – поговорим где-нибудь приватно.

Этот коридор выводит нас в следующий, где Сев нажимает на кнопку лифта. Сверкающие лифтовые двери украшены гравированным рисунком знакомого дерева.

Я провожу по линиям рисунка пальцем. Оно повсюду, мое дерево. Лифт выглядит точно как на фотографии папы с мамой. Они бывали здесь. Впервые я оказался там, где они были вдвоем. Я прикусываю губу, подавляя целый шквал самых разных эмоций. Сейчас я ближе к разгадке тайны, чем когда бы то ни было.

Лифт издает звонкий сигнал прибытия, двери его расходятся, рассекая металлическое дерево пополам. Мне на миг представляется, что из лифта меня манит чья-то рука, приглашая войти.

Нико оглядывается назад, в коридор.

– Нам стоит беспокоиться из-за Рахки? – думаю, он имеет в виду девочку, которая от них так быстро убежала.

Мы заходим в лифт, и густой акцент Сева отражается от его стен эхом.

– Она нас не выдаст. Ей можно доверять.

Стены лифта изнутри целиком стеклянные, но меня завораживает то, что видно сквозь стекло. Потому что каждая стена-окно открывается в совершенно другое место. С одной стороны открываются лес небоскребов, неоновый свет улиц, огни транспорта. С другой – покрытые мхом скалы в тумане. В третье окно – то, что передо мной – видна выгоревшая до белизны потрескавшаяся земля под голубым, как океан, небом, которая, похоже, годами не знала дождя.

Сев нажимает на кнопку 21-го этажа.

– Вообще это гостевой лифт, – говорит он, – но я подумал, что тебе будет интересно взглянуть.

Лифт поднимается, но ощущение такое, будто мы движемся не только вверх, но и вбок. В какой-то момент я почти уверен, что лифт по ходу меняет направление движения. Но виды за стеклом совершенно не меняются – глядя на них, можно подумать, что мы стоим на месте.

Я кладу руку на стеклянную стену, отделяющую меня от белой выжженной пустыни. Сквозь стекло греет солнце, я чувствую ладонью его тепло. Когда же касаюсь другой рукой стены, за которой зеленые туманные холмы, стекло кажется ледяным. Интересно, я когда-нибудь к этому привыкну? Пока же у меня голова идет кругом. Получается, что я одновременно нахожусь в двух местах.

– Оно все настоящее? – спрашиваю я, завороженно глядя на огни мегаполиса внизу.

Нико смотрит сквозь стеклянную дверь вместе со мной, держась за поручень.

– Ага. Целый мир в шаге от нас.

Наконец я приступаю к задаче всей моей жизни: поиску папы. Он где-то там, я это чувствую. После стольких лет я верну его домой, и тогда жизнь станет такой, какой и должна быть.

Глава 6. Коридорный из номера 2109

Двери лифта расходятся, выпуская нас в коридор, покрытый узорчатыми мягкими коврами. Неяркие лампочки со спиралью накаливания помигивают в настенных бра. На толстых дверях вдоль коридора виднеются таблички: 2103, 2104, 2105 и так далее – а между дверями на стенах висят картины в тяжелых рамах с изображениями медведей.

Сев ведет нас к двери номер 2109 и вставляет в скважину ключ, который проворачивается с мелодичным звуком.

– V gostyah horosho, a doma luchshe, – по-русски произносит Сев.

– Ходить в гости приятно, но дома лучше всего, – переводит для меня Нико.

Они и понятия не имеют, насколько это правда!

Комната Сева маленькая и уютная, с однотонными серыми стенами. Пахнет здесь как в столярной мастерской. На полках по стенам стоят книги, кувшинчики и флаконы, деревянные резные статуэтки. В воздухе висит облако пыли, пылинки кружатся в тусклом свете, проникающем сквозь окно. На полу видны горстки опилок, и они повсюду, даже на кожаном кресле и возле кровати.

– Боже мой, Сев, – Нико брезгливо проводит пальцем по слою опилок на столе. – Ты что, никогда не прибираешься?

– А толку-то. Снова накопится. Зато с опилками теплее, – он быстро убирает со стола столярные инструменты. – Ты принес мне землю?

Нико вытаскивает из кармана флакончик с землей с бабушкиной клумбы.

– А еще я открыл новую дверь, привязанную к тому месту.

Сев приподнимает бровь.

– Я тренировался, – объясняет Нико. – Кроме того, это был единственный способ быстро доставить его к Полосатому.

– Вот уж не верю, что из всех людей на свете ты нуждаешься в тренировках по привязыванию дверей, – Сев берет флакончик с землей и трясет его, а потом ставит рядом с похожими бутылочками. Их у него не меньше сотни, и все наполнены землей. – И что, Полосатый одобрил его приход сюда?

– Более чем. Практически приказал так поступить, – Нико плюхается на обитый кожей стул, и во все стороны летят опилки. – Ты просто обязан узнать его историю, она того стоит.

Я мнусь. Я и так никогда не был особо разговорчивым, а теперь ощущаю себя так, будто направо-налево разбазариваю секреты своей жизни. Хотя, если вдуматься, Нико уже все знает, так что нет смысла хранить тайны от его друга и союзника.

Итак, я рассказываю Севу обо всем, а заодно и о том, что узнал от Полосатого. Сев слушает очень внимательно и не отводит от меня глаз, не перебивает ни единым словом, ни на что не отвлекается. Как будто мы с ним остались одни на целом свете.

Наконец я закончил. Сев потирает бровь.

– Если ты здесь останешься, сохранить твой секрет будет непросто.

– Погоди, я не собираюсь здесь оставаться, – я сижу на самом краю его узкой кровати, готовый в любой момент вскочить. – Я пришел только для того, чтобы узнать воспоминания монетки и скорее вернуться домой.

Нико качает головой.

– Нет, так ничего не получится.

Мне не нравится, как это звучит.

– Если я не вернусь как можно скорее, Ба и Кэсс с ума сойдут от тревоги. Они начнут искать меня с полицией.

– Чтобы получить доступ к воспоминаниям твоего отца, нужно время, – объясняет Сев. – И единственный способ это сделать – оставаться какое-то время в Отеле.

– Давайте я лучше оставлю здесь монетку!

– Без тебя магия не сработает, – говорит Нико. – Но мы можем тебя спрятать.

Сев хмурится.

– Каждая минута, пока он остается здесь, подвергает нас риску. Нас и наше дело.

– Но он – часть этого дела! – огрызается Нико.

– Что за дело? – спрашиваю я, и они оглядываются на меня с такими лицами, как будто ненадолго забыли о моем присутствии.

– Не волнуйся об этом, – отмахивается Нико, глядя на Сева. – Все, что тебе нужно сделать, – это найти своего отца. А мы позаботимся о твоей безопасности. Обещаю.

Сев тяжело вздыхает.

– Bez truda ne vytaschish i rybku iz pruda. Это значит, что каждое важное дело стоит усилий. Ты должен остаться.

– А что будет, когда мы найдем папу? – спрашиваю я.

– Сможешь уйти домой. Есть контакт. – Глаза Нико темнеют. – Но если решишь совать нос в отельные секреты, это все осложнит. Поэтому мы и хотим, чтобы ты занимался только поисками отца и больше ничем. Мы прикованы к этому месту, а ты – нет.

Сев подтверждает его слова кивком.

– Но я… я не могу, – выдавливаю я. За окном Сева солнце еще высоко, но я понятия не имею, сколько сейчас времени в Далласе. Должно быть, Ба и Кэсс вот-вот отправятся домой из больницы. И Кэсс тут же понадобится тот, кто поможет спуститься по пандусу, сложит ее инвалидное кресло и уберет его в багажник машины Ба. Ба ужасно устает от таких дел, она уже слишком старая, чтобы справляться с ними самостоятельно.

Но ведь именно в этом причина моего пребывания здесь, разве нет? Я должен найти того, кто сможет обо всех нас позаботиться.

Взгляд Сева становится мягче.

– Это твой выбор. Да, ты можешь выбирать. В любом случае мы тебя не осудим.

Все эти выборы эмоционально похожи для меня на перетягивание каната. Я совершенно уверен: мой долг состоит в том, чтобы оставаться дома, за всем присматривать, и никогда не уходить. Но ведь тут речь идет о моем папе. И не только о нем… о благополучии Кэсс тоже. Они с Ба хором уверяют меня, что мне не нужно волноваться о Кэсс, но я хочу, чтобы кто-то заботился о них обеих лучше, чем это могу делать я. Да что там, чтобы кто-то позаботился обо мне самом. Желаю почувствовать себя ребенком, за которого отвечает кто-то старший.

И при этом я не могу надолго оставить свою семью.

– Не могу, – повторяю я, сам себя ненавидя за эти слова. Они звучат так трусливо. – Я нужен моим родным.

Сев смотрит мне прямо в глаза.

– Эти твои родные не потеряны в неизвестном месте. В отличие от твоего отца.

Я сжимаю кулаки так, что ногти до крови вонзаются в ладони. Здесь так много всего, чего я не могу понять! Ба тогда сказала: чтобы вернуть Рейнхарта, она заплатила бы любую цену. Я не уверен, что готов подписаться под ее словами. Найти папу – это была мечта моей жизни, и не более того. Я не могу себе позволить странствия по всему миру. Я ведь просто Кэм. Трусливый и ничем не примечательный Кэм.

Бум-бум-бум!

Мы трое разом подпрыгиваем от громкого стука в дверь.

– Открывайте! – слышится голос снаружи. – Отдел горничных!

Бум-бум-бум!

– Это Старшая горничная, – взволнованно шепчет Сев и указывает на окно. – Спрячь его, Нико. Снаружи.

Нико распахивает окно, и из него в комнату льется холодный воздух. Сев помогает мне перелезть через подоконник – и я спрыгиваю в пушистый снег под его окном на первом этаже. Снаружи, на железной решетчатой ограде, висит целая борода сосулек. Улица под окном мокрая, от асфальта поднимается пар. Перед красивым старинным зданием со множеством башенок, кованых решеток и зарешеченных окон громоздятся серые сугробы, под ногами чавкает подтаявший снег. Воздух такой холодный, что мой нос, а заодно и уши, и пальцы почти сразу немеют.

– Немедленно открывайте, – звучит лающий женский голос из-за двери комнаты Сева. Нико поспешно захлопывает окно, оставляя меня одного на улице.

Я прячусь за голыми кустами и прижимаюсь спиной к каменной стене. Изнутри до меня доносятся приглушенные голоса. Женщина выкрикивает какие-то указания. Все это ужасно смешно. Я должен прятаться снаружи, в этом ужасном снегу, только потому, что мои друзья испугались какой-то горничной? Что она может им сделать – запылесосить их до смерти?

Я обхватываю руками себя за плечи, вглядываясь в удивительный храм по ту сторону улицы. Все это настоящее. Это точно не Даллас. Собственно, я понятия не имею, где нахожусь. Кэсс была бы в восторге. Как она была бы счастлива возможности куда-нибудь переместиться, с учетом того, как ей трудно передвигаться, летать на самолете… А тут ее мечта могла бы сбыться. Как она радовалась бы интерьерам Отеля, сверкающим, словно новенький пенни! Мы с сестрой не имели шанса привыкнуть к новым вещам и помещениям… Ба зарабатывает достаточно, только чтобы свести концы с концами. Почти все, что у нас есть: мебель, одежда – досталось нам уже подержанным. Кэсс с восторгом осталась бы в Отеле навеки. Я уверен в этом. Даже не для того, чтобы найти папу – просто из-за самого этого места, ради странствий по другим странам, которых она никогда не видела. Кэсс достаточно храбра, чтобы не бояться неизвестности.

Я поднимаюсь на цыпочки, подтягиваюсь на карнизе и пытаюсь заглянуть в окно, чтобы увидеть, что происходит внутри, но кто-то уже задернул шторы. Сквозь ткань я могу разглядеть силуэты Сева, Нико и третьей персоны, так называемой Старшей горничной: по ее сторонам возвышаются еще две фигуры в темных костюмах, высокие и угрожающие.

Силуэт Старшей горничной совершенно непохож на то, что я ожидал бы увидеть при слове «горничная». Она одета в штаны и куртку, и ее костюм больше похож на солдатский мундир, чем на одежду уборщицы. Я различаю, что у нее на боку висит меч в ножнах, и сейчас она рявкающим голосом отдает приказы Севу и Нико, как генерал, распекающий нерадивых солдат.

Пункт 899 в списке СПСУ: смерть от рук разгневанной горничной.

Ледяной ветер хлещет меня по ушам. На свете столько способов умереть от холода! Пункт 221: отморозить руки и ноги, так что они почернеют и отвалятся. Пункт 224: вдохнуть слишком холодный воздух, который обратит ваши легкие в лед (примечание: актуально только для космонавтов). Пункт 237: гипотермия, когда температура тела становится такой низкой, что отключается мозг.

Все эти варианты – достаточно неприятные способы уйти из жизни.

– Иди сюда, – слышу я над собой шепот Нико. Он протягивает мне руку из окна, чтобы помочь вскарабкаться на карниз и перевалиться через подоконник. Старшая горничная ушла. – Мы собираемся отправить тебя обратно в Даллас – до того, как что-нибудь еще пойдет не так.

Я совершенно закоченел, у меня болит все тело. Я сажусь под обогревающую вентиляцию в комнате Сева и стучу зубами. Сев и Нико тем временем растирают мне руки, чтобы вернуть им чувствительность.

– В-в-вам уд-д-далось от н-н-нее изб-б-бавиться?

– Да, но это ненадолго. – Сев накидывает мне на плечи одеяло, тревожно оглядываясь на друга.

– Т-т-так чт-т-то у нас з-з-за план?

– У нас нет никакого плана, как тебя можно спрятать, если отдел горничных узнает, что ты здесь, – вздыхает Сев. – Vek zhivi, vek uchis.

– Учись, покуда жив, – переводит для меня Нико, хотя по его тону я могу сказать, что он хотел услышать от друга нечто иное. – Я же говорил, нельзя доверять Рахки.

– Это т-т-та д-д-девочка из б-б-бального зала?

Сев понуро вешает голову.

– Рахки всегда хочет как лучше.

– Я т-т-так з-з-замерз, – это единственное, о чем я на самом деле могу думать. Холодно. Боже, как холодно. Никак не могу согреться.

Нико прижимается ухом к двери номера.

– Кажется, они ушли. Так что нам нужно двигаться. Прямо сейчас.

– Сп-сп-спасибо, – я стягиваю с плеч одеяло и отдаю его Севу.

Бросив одеяло на кровать, он снова протягивает мне руку.

– Не поминай нас лихом. Мне жаль, что удалось так мало для тебя сделать, – его улыбающиеся глаза говорят, что он и правда имеет это в виду. – Schastlivogo puti.

* * *

Мы с Нико спешим по коридору. Бег разогревает меня, тепло понемногу возвращается в тело, но все равно я почти не успеваю за Нико.

– Поторопись, малыш, – говорит он, и я невольно сжимаю кулаки: мое терпение достигло предела. Если он еще раз назовет меня «малыш», получит по зубам. Мы же с ним практически ровесники!

– Куда мы идем? – спрашиваю я. – Разве лифт не в том коридоре позади?

– Магические двери, помнишь?

Нико надавливает на стену в определенном месте, и в той открывается секретный проход. Мы бежим по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и выскакиваем в тускло освещенный холл, обшитый деревянными панелями, с заплесневелым зеленым ковром на полу. Этот вестибюль выводит нас обратно, в уже знакомые темные коридоры с плесенью по каменным стенам.

Да, просто так покинуть Отель, ничего не добившись, – моя большая ошибка, но я не могу поступить иначе. У меня чересчур много обязательств.

Еще несколько поворотов – и мы вернемся в чулан, из которого пришли.

– Я тебе говорил, – подбадривает меня Нико. – Есть контакт. Мы окажемся снаружи раньше, чем ты успеешь это заметить.

Лестница скоро приводит нас в набитую хламом подсобку, из которой наружу ведет Дверь чулана.

И тут мое внимание привлекают шаги за спиной. Я разворачиваюсь и вижу мужчину и женщину в черной униформе. За ними спешит девочка, которую я видел на балу, а позади всех – высокая и грозная фигура, в которой я узнаю Старшую горничную.

Старшая горничная пригвождает меня к месту одним своим видом. Ее седеющие волосы затянуты в пучок на затылке, суровое лицо пересечено шрамом от давнего ожога. По сравнению с двумя охранниками, идущими впереди, она кажется даже хрупкой – но сама ее походка настолько полна угрозы, что я понимаю: ей под силу воплотить способ номер 136 из СПСУ – переломить мне позвоночник, как карандаш.

– Ох, Нико, – я ныряю в чулан и нахожу своего друга, который лавирует между сломанных тележек. – Они здесь.

Нико прислушивается, сжимая в руке серебряный резной ключ.

– Это плохо.

Он прячет ключ обратно в карман.

– Что ты делаешь? – шепчу я. – Открывай скорее дверь!

– Так надо. Монетка, которую я тебе дал, все еще при тебе?

– Нет, ты же забрал ее назад.

Он закатывает глаза.

– Проверь карманы.

Я лезу в карман и обнаруживаю там маленький золоченый диск. Должно быть, Нико снова успел мне ее подкинуть. Опять.

Нико хватает меня за руку и заставляет снова убрать монетку в карман.

– Спрячь! Просто иди за мной.

Рахки и остальные выходят из-за угла, оглядываются с высоко вскинутыми головами. Женщина в черном хрустит суставами пальцев. Мужчина разглаживает рубашку на груди. Рахки вынимает из-за пояса длинную деревянную дубинку и держит ее перед собой обеими руками.

Я сжимаюсь за спиной Нико, стараясь сделаться невидимым и желая только одного: чтобы на меня не упал взгляд Старшей горничной.

– Мисс Рахкайя сказала мне, что ожидание будет вознаграждено, – произносит Старшая горничная. Гласные перекатываются у нее на языке, переходя одна в другую, будто она не уверена, какой звук выбрать. Наверное, это французский акцент, хотя я не уверен. – Мистер Нико, вам же отлично известно, что посторонние лица, проникшие в Отель, должны быть срочно доставлены ко мне или к Старику. Вы что, забыли правила?

Нико низко кланяется.

– Прошу прощения.

Она отодвигает Рахки в сторону и подходит, чтобы рассмотреть меня вблизи. Я чувствую запах ее духов: пряный, почти ореховый. – И кто таков наш нарушитель?

Я сглатываю слюну.

– Меня зовут Кэмерон.

Глаза ее сужаются.

– Фамилия?

У меня отвисает челюсть. Я не должен называть ей своей фамилии. Она не должна знать, что я Вайсс, верно? Они тут же узнают фамилию папы, если он и правда тут работал.

– Э, Джонс, – я называю девичью фамилию Ба. – Кэмерон Джонс.

– Точно?

Я киваю, и Нико повторяет за мной.

Один из охранников вынимает планшет и нажимает несколько кнопок.

– Его имени нет в списке гостей.

– Уверена, что нет, – глаза Старшей горничной сощуриваются. – И как вы сюда проникли, мистер Кэмерон? Через какую из дверей?

– Э-э-э… м-м-м… через Дверь Далласа?

Уж точно не через Дверь чулана, которая сейчас у меня прямо за спиной.

– Он пробрался тайком, – добавляет Нико. – Я как раз думал доложить о нем, но оказалось, что у него тоже есть монетка, и…

Старшая горничная переводит на него тяжелый взгляд.

– Монетка?

Я вынимаю из-под рубашки шнурок со своим талисманом.

Она хватается за шнурок и подтягивает меня к себе, а потом, что-то мыча под нос, рассматривает папину монетку с обеих сторон.

– Так-так. Это не твоя собственность, я полагаю?

Я не знаю, что отвечать. Полосатый предупреждал меня: многие, входящие в двери Отеля, никогда не возвращаются обратно. Они просто исчезают, как и случилось с отцом. Если я ошибусь с ответом, тоже могу сгинуть.

– Отвечай, мальчик!

– Нет, мэм, – выдавливаю я. Нельзя говорить им, что это монетка моего папы. Если они и есть те плохие люди, о которых говорил Полосатый, то могут запереть меня в камеру и держать там до самой смерти. – Я ее просто… просто нашел.

– Хм. И зачем ты привел его сюда? – спрашивает она Нико.

Нико бросает взгляд на Рахки, прежде чем посмотреть в лицо горничной.

– Хотел спрятать его где-нибудь, чтобы он не попадался на глаза гостям. А потом сразу собирался найти вас и попросить указаний, ведь, понимаете… Я подумал, что если у него есть монетка, все в порядке, он имеет право на вход, – Нико лжет так убедительно, что я сам почти успеваю в это поверить.

Горничная кивает на дверь за шкафом.

– Что-то я не узнаю этой двери. Куда она привязана?

Мой друг качает головой.

– Я не знаю.

– Открой ее.

Нико подчиняется. По нему видно, что он привык слушаться ее приказов. Интересно, имеет ли он привычку лгать в ответ на ее вопросы. Хотя неважно. Вот-вот она увидит, куда выводит эта дверь, и все мы окажемся в большой беде.

Но когда Нико распахивает дверь, за ней обнаруживается обычная кладовка, полная ведер, швабр и чистящих средств.

Старшая горничная злобно скалится.

– Ты отлично понял, что я имею в виду. Открой ее служебным ключом.

Нико вытаскивает свой резной ключ и послушно втыкает его в середину двери. Ключ погружается в скважину с серебристой вспышкой. Нико поворачивает его и тянет на себя дверь, за которой обнаруживается…

Все та же кладовка уборщика. Все еще кладовка.

И тут я замечаю, что ключ не серебряный. Не тот, который он использовал раньше. Этот латунный, с золотистым блеском, который он использовал для открытия Двери Далласа.

Он подменил ключи.

Моя рука невольно тянется к карману и нащупывает там монетку Нико, а рядом с ней – что-то длинное, металлическое.

Значит, он успел подкинуть серебряный ключ мне. Гениально.

Старшая горничная сердито фыркает.

– Ладно, пошли. Отведем этого мальчишку к Старику. Мистеру Кэмерону придется заплатить за свой проступок.

Глава 7. Старик под морем

Все кончено. Отель поймал меня, и теперь меня наверняка отправят на какой-нибудь необитаемый остров около Бали, где я буду выживать на сырых осьминогах и силе воли, которой, к слову сказать, у меня нет. Это значит, что мой список СПСУ несомненно включает смерть от голода.

Старшая горничная скрещивает руки на груди, ожидая, когда вся наша компания наконец войдет в лифт.

Лифт совсем не похож на тот, что привез нас к номеру Сева. Здесь нет посеребренных дверей с гравировкой слишком знакомого дерева – они самые обычные: стальные, украшенные парой завитушек. Когда лифт приезжает, его стены оказываются вовсе не стеклянными, с захватывающими видами снаружи; тут просто металлическая решетчатая коробка без всякого освещения, которая скрипит и трясется. На месте сотрудников я бы не доверял этому старому устройству перевозить меня между этажами.

Рахки входит в лифт первой. Я иду следом за Нико, глядя сквозь решетки лифтовых стен.

– Это Шахта, – шепотом говорит Нико.

Наверху, где-то выше бесчисленного множества этажей, виднеется квадратик голубого неба. Другого освещения в Шахте нет – она представляет собой пустую трубу с каменными стенами. Смотреть из нее наверх – как выглядывать из жерла вулкана.

– Клетки были добавлены к этим лифтам сравнительно недавно, – говорит Нико, кивая на путаницу проводов, которая видна за ограждением. – Говорят, после того, как кто-то упал с платформы и разбился насмерть.

Рахки прочищает горло.

– Ой, заткнись, – резко говорит ей Нико и показывает язык.

– Хватит, – резко обрывает Старшая горничная, которая все еще стоит в коридоре и, по-видимому, не собирается входить. Сейчас она выглядит еще больше похожей на генерала. Я вижу на ее коричневой униформе цветные эполеты. Форменные штаны отглажены идеально. Она бросает взгляд на кнопочную панель лифта и приказывает Рахки:

– Подводный уровень. Отвези их к Агапиосу и после зайди ко мне доложить. Хочу знать, что решит Старик.

– Да, сэр, – отзывается Рахки, вручную закрывая двери лифта.

– И, мистер Нико, – говорит с той стороны решетки Старшая горничная, – с вами мы встречаемся завтра в назначенное время. Если, разумеется, вы все еще остаетесь с нами.

Двери с лязгом захлопываются, и мы оказываемся наедине с Рахки.

Платформа трогается, трясясь и скрипя по пути. Вцепившись в перила, я смотрю на стены гигантского вертикального туннеля, пока мы несемся по Шахте вниз, вниз, вниз. Бездна под нами чудовищно глубока, я не вижу ее дна. В Шахте движется туда-сюда еще несколько лифтов, как вагонетки на американских горках. Среди лифтов есть и закрытые – как тот, которым мы пользовались раньше, – но большинство – такие же платформы с металлическими клетками, как наша. Они двигаются вверх-вниз, из стороны в сторону, даже по диагонали, перемещаясь между дверями, тут и там врезанными в каменные стены Шахты.

Нико, помнится, говорил, что лифты в Отеле повсюду, но эти двери, должно быть, все ведут исключительно в Шахту.

– Это была скверная идея, Рахки, – говорит Нико, когда мы остаемся втроем. – Ты что, не могла просто оставить нас в покое?

Голос Рахки полон яда.

– Нет, Нико. Ты не смеешь приводить в Отель людей со стороны. И ты это сам знаешь.

– Кэм не со стороны, – Нико показывает на мой талисман. – У него есть монетка.

– Посмотрим, что на это скажет руководство.

Клетка трясется, и я крепче хватаюсь за перила. Тонкая металлическая сетка – все, что отделяет меня от этой ужасной ямы. Господи, насколько же лучше зачарованные стеклянные стены!

– Сев тебе доверился, надеялся, что ты будешь молчать, – продолжает Нико. – Я давно ему твержу, что от тебя нужно держаться подальше, и всякий раз ты доказываешь мою правоту.

– Все, что я сделала, – это указала Старшей правильное направление, – Рахки заправляет под хиджаб выбившуюся прядь волос. – Я не устроила Севу неприятностей, хотя могла, потому что было ясно: мальчишка прячется у него под окном. И я знала: это все твоя вина, а не его. Это от тебя ему нужно держаться подальше. Не знаю, во что ты ввязался, но правила есть правила.

– Доносчица.

– Нарушитель, – огрызается она в ответ.

Он злобно скалится, а платформа лифта трясется и переключается на другой трос, по которому уносит нас все глубже во тьму.

– Не знаю, какими историями тебя напичкал Нико, – говорит Рахки, глядя на меня, – но я тебе советую ему не доверять. Он всегда замышляет что-нибудь не то.

Нико сердито кусает губы.

– Единственное, что я замышляю, – это как можно сильнее усложнить тебе жизнь.

– Да, я давно это заметила.

Лифт дзинькает, останавливаясь, и Рахки вручную открывает двери клетки. Мое сердце гулко колотится. Мы втроем выходим в захламленный коридор с металлическими стенами, освещенный тусклыми красными лампами.

Рахки стоит у дверей и следит за тем, как Нико выводит меня в коридор из лифта.

– Я тебя выведу на чистую воду. Это только вопрос времени! – кричит она нам вслед.

Нико шутовским жестом салютует ей и иронически восклицает:

– Так точно, сэр! Хорошего вам вечера!

А потом разворачивается к ней спиной и ведет меня вперед, в смежное помещение.

Эти кривые тесные помещения сплошь состоят из металла. Железные стены грубо покрашены. Наши шаги громыхают по металлическим листам на полу. Потолок затянут проводами, ноздри щекочет кислый запах железа. Коридор словно давит на меня со всех сторон. Кабели, какие-то винты и заклепки, красные лампочки в проволочных клетках… Все это страшно напоминает внутренности старой подводной лодки.

– Слава богу, мы от них отделались, – говорит Нико, ведя меня вперед по прямому коридору. – Не будем впредь забывать, что Рахки – из отдела горничных, то есть из рядов нашего врага. Нужно избегать ее всеми способами.

– Она совершенно непохожа на обычных горничных, – говорю я, оглядываясь через плечо. Девушка все еще стоит у железных дверей лифта, провожая нас взглядом. – Где мы? На подводной лодке?

– На подводном уровне, – кивает Нико, подныривая под низко свисающий кабель. Он ведет меня к металлической двери с вращающимся механизмом затвора – в этом коридоре нас ждет много подобных дверей. – Отдел горничных Отеля не имеет ничего общего с уборкой. Здешние горничные не прибираются в номерах – это работа хозяйственного отдела. Горничные занимаются… куда более серьезной чисткой. И все они докладывают о происшествиях этой троллихе, которая именует себя Старшей горничной. Просто поверь: ты очень не хочешь попасться ей под пылевик, когда она наводит порядок.

Он подводит меня к следующей металлической дверце – и тут я преграждаю ему путь.

– Стой.

– Что?

Я даже не знаю, с чего начать.

– Полосатый велел нам не попадаться – а мы уже попались. Что теперь будет?

– На нас как следует накатит Старик.

– Ты не мог бы говорить по-человечески?

Нико вздыхает.

– Настоящее имя Старика – Агапиос. Он тут вроде… старшего управляющего. А может, и вроде владельца Отеля. Но, как я уже говорил раньше, вход в Отель всегда имеет свою цену. Не знаю, какой она будет в твоем случае. Отель решит.

Я смотрю на него во все глаза.

– Но ведь это ты виноват! Если бы вы с мистером Полосатым не…

Нико поспешно зажимает мне рот ладонью и толкает меня к железной стене.

– Не смей произносить здесь его имя, – шипит он и оглядывается назад, в коридор – однако Рахки, к счастью, осталась далеко позади. – Имена очень важны. С твоей стороны было разумно назвать Старшей фальшивую фамилию, но все равно следи за своим языком. Если Отель дознается, зачем мы здесь, нам конец.

– Но почему? – пытаюсь я выговорить сквозь его пальцы. Сердце мое бешено колотится. Что я делаю? Этот парень является ко мне домой, показывает пару карточных фокусов – и я так запросто решаю доверить ему свою жизнь? Я ведь его даже толком не знаю! Он может взять и ни за грош придушить меня в этом ужасном коридоре!

Мне следовало быть осторожнее.

– Даже не представляешь, что они могут с нами сделать. Что он может сделать. Ты зашел уже слишком далеко и должен мне доверять. Мы просто обязаны как следует сыграть свои роли и выйти сухими из воды. – Нико отпускает меня, поправляет костюм и приглаживает ладонью волосы. – Делай, что я говорю, и все будет нормально. Есть контакт.

Меня ужасно испугала реакция Нико на имя Полосатого. С чего бы персоналу Отеля – пусть даже особенного, магического Отеля – так тревожиться о смотрителе музея? Я явно многого не понимаю в этой истории, и Нико не торопится меня просветить.

Я послушно поднимаюсь за ним по лязгающим металлическим ступеням к тяжелой железной двери, табличка на которой гласит:

Агапиос Панотьерри

Администратор / Управляющий

Нико тычет пальцем мне в грудь.

– Запомни главное: что бы ни происходило, не мешай мне рулить ситуацией.

Я молча киваю – и Нико поворачивает вращающийся замок.

Дверь с натужным скрипом открывается, и из нее льется теплый свет. Я переступаю порог, ожидая почувствовать под рукой грубый металл: это ведь дверь подводной лодки – однако с другой стороны она совсем не кажется металлической. Нет, она деревянная – из потрескавшегося дерева, с запахом плесени. Старый вентилятор на потолке гоняет лопастями воздух над резным письменным столом, заваленным бумагами. Сквозь щели оконных ставней струится солнечный свет. До самого потолка, напоминающего купол, по стенам поднимаются полки с книгами и безделушками.

За столом в центре комнаты сидит мужчина, обликом напоминающий воплощенную смерть: выступающий плоский лоб, туго обтянутый кожей; редеющие черные волосы напомажены и зачесаны назад, бледное лицо кажется невероятно длинным – куда длиннее, чем это нормально для человека, – а линии скул напоминают игральный куб, который кто-то хирургически имплантировал ему в лицо.

На лацкане его пиджака блестит значок – золотые скрещенные ключи.

Человек делает нам знак подойти ближе.

– Садитесь, пожалуйста. – У него очень странный выговор, точно не английский, но какой именно, я не могу определить.

Нико присаживается на один из шатких старых стульев по нашу сторону стола. Одну стену целиком занимает камин, в котором ярко горят дрова.

Агапиос – он же Виктор фон Дракула – смотрит пустым, лишенным всяких эмоций взглядом, как я опускаюсь на соседний стул. Его лицо, морщинки в углах рта указывают, что он примерно одного возраста с Ба; но, когда я смотрю в его подернутые туманом глаза, мне кажется, что я заглядываю в глубину веков.

– Мистер Нико, – Агапиос откидывается на спинку своего скрипучего кресла и переплетает длинные узловатые пальцы, – не представите мне своего друга?

Нико смотрит на него снизу вверх.

– Его зовут Кэмерон. Он пришел сюда через Дверь Далласа.

Агапиос хмыкает.

– А, собственно, зачем этот молодой человек пришел сюда через Дверь Далласа?

– Не знаю. Спросите его самого.

Что? Нико же только что обещал говорить за двоих, а теперь толкает меня прямо в полымя!

Старик наклоняется вперед. От его голоса комната словно становится меньше.

– Я спрашиваю вас, а не его. Потому что подозреваю, что вы его на это подбили. Я прав?

Нико густо краснеет.

– Он пришел сам по себе.

Агапиос сверлит Нико взглядом, будто пытается заглянуть ему в душу. Я знаю эту тактику. Ба тоже отлично ею владеет. Он хочет подловить Нико на ошибке, разозлить его и вынудить оступиться. Это подлый способ вести разговор, но он безотказно работает.

– Я встретил его, когда показывал нашу новую дверь послам из Саудовской Аравии, – говорит Нико, затягивая петлю на своей шее. – Все, что я сделал, – это показал ему дверь.

– Значит, ты показал ему дверь?

– Нет, я только… – Нико прикусывает губу. Петля затянута. Теперь он задохнется.

– Итак, ты выдал постороннему секрет Отеля, не думая о последствиях.

– Я…

– Секреты Отеля – не твои личные тайны, чтобы ты мог раскрывать их по своему желанию. На свете немало людей, которые готовы пойти на многое, лишь бы получить к ним доступ…

– Но Отель…

– А также немало людей, которые пытались проникнуть внутрь, не заплатив за вход. Таких как твой юный друг, мистер…

– Кэмерон, – выдыхаю я, напоминая свое имя.

Агапиос на миг умолкает – и на этот раз начинает смотреть уже мне в душу.

Секреты. Все, как говорил Полосатый. Бьюсь об заклад, из-за этих секретов папе в свое время пришлось убежать. Они всю дорогу держали его вдали от нас. Что же до людей, которые ради них «готовы пойти на многое»… Должно быть, Старик говорит о Полосатом.

Агапиос снова разворачивается к Нико и вынимает из ящика стола лист бумаги.

– Вы совершили непростительную ошибку, мистер Нико. Отель признает за вами новый долг – на этот раз в качестве возмещения долга мистера Кэмерона – и требует платы.

– Но у него есть монетка! – восклицает Нико отчаянно.

Агапиос снова откидывается в кресле и меряет меня взглядом.

– Это правда?

Сглотнув, я вытягиваю из-за воротника шнурок с деревянным позолоченным кружком.

– Вижу, – Агапиос складывает ладони домиком. – И что, эта монетка привязана к вам?

В кабинете повисает молчание. Старик ждет моего ответа. Я быстро взглядываю на Нико, ища у него помощи, но он избегает смотреть мне в глаза.

– Я… я не знаю, – наконец выдавливаю я, решив, что лучше всего сыграть дурачка, пока не станет понятно, что нужно делать. – Что значит: привязана?

Агапиос недоверчиво поднимает бровь.

– Наше учреждение работает с помощью магии, которую мы зовем «связующей магией». Эта монетка и есть связующее звено. Каждый человек, входящий в двери нашего Отеля, в первый свой визит получает такую связующую монетку, запечатленную на него. – Он делает паузу. – Хотя, похоже, вам удалось получить свою монетку в обход нашей администрации.

– Вот, видите? – вставляет Нико. – У него было подтверждение оплаты. Я просто не знал, что с ним делать.

– Гм, гм, – щурится Старик и подталкивает к Нико по столешнице какой-то лист, вытащенный из папки. – Тем не менее Отель взимает плату за его вход с вашего счета.

Нико фыркает.

– Добавьте эту сумму в мой долговой список.

– Кроме того, – Агапиос опирается о стол ладонями и встает во весь рост, – ваш ключ подлежит конфискации.

На этих словах Нико вскидывается.

– Что?

– Отель не нуждается в портье, который позволяет посторонним проникнуть внутрь. Особенно сейчас. Мы ждем от своих сотрудников бдительности и трудолюбия.

Он снова опускается в кресло, и мое сердце наконец перестает так бешено стучать. До сих пор я не осознавал, что все это и правда чересчур. Охрана от посторонних, отдел горничных, подводный уровень… Отель как будто ведет со внешним миром войну. И где-то в середине этого находится папа. Если он влез в страшные тайные дела Отеля, разузнал секрет, который Отель так охраняет, – дела обстоят даже хуже, чем я думал.

– Вы будете понижены в должности, – произносит Агапиос.

У Нико такое лицо, будто он сейчас взорвется.

– Это несправедливо!

– Так решил Отель, – Старик вытягивает вперед свои длинные костлявые пальцы. – Прошу вас передать мне свой ключ.

Нико с отчаянием смотрит на него широко раскрытыми глазами, потом оборачивается ко мне. Я тысячу раз видел это выражение на лице Кэсс. Но на этот раз я не виноват. Я просил его о помощи, да, однако же это он решил привести меня к Полосатому и сказал, что я должен войти в Отель.

– Хорошо, – Нико вынимает из кармана ключ и опускает его в худую ладонь Агапиоса.

Я невольно засовываю руку в карман и нащупываю там серебряный ключ, тот, который Нико использовал в Коридоре Полосатого. Он все еще на месте, никуда не делся. Интересно.

Агапиос открывает массивный тяжелый комод возле стола. Дверцы комода звенят при движении: изнутри они сплошь покрыты ключами, висящими на маленьких крючках. Их тысячи: больших и маленьких, железных, серебряных, блестящих и заржавевших. Здесь есть даже ключи, которые, похоже, выточены из камня.

Я бросаю взгляд на Нико, пока Агапиос повернут к нам спиной, и вижу, что мой друг легонько мне подмигивает.

Он все это знал! Нико предвидел, что у него конфискуют ключ. Его ужас и отчаяние – сплошное актерство. Он просто притворяется, что ошеломлен, чтобы Агапиос ему поверил. Но как вышло, что никто не знает о его втором ключе? Серебряный ключ что, не принадлежит Отелю?

И что мне теперь делать, чтобы расплатиться с другом за помощь?

Агапиос возвращается к столу.

– А теперь ступайте и подождите за дверью, мистер Нико. Мне нужно кое-что обсудить с мистером Кэмероном, – он улыбается мне хищной улыбкой, – наедине.

* * *

Я ерзаю на сиденье, пока за спиной Нико закрывается дверь. Надежда в целости и сохранности ускользнуть от мистера Высокого-Темного-Смертельного теперь утрачена. Волосы Агапиоса блестят в тусклом свете. Значок со скрещенными ключами сверкает как дешевая бижутерия.

Старик наконец нарушает затянувшееся молчание.

– В обычных обстоятельствах я бы сказал – добро пожаловать в наш Отель, но, похоже, вы и так уже сюда неплохо пожаловали. Я – Агапиос Панотьерре, Главный управляющий Отеля «Странник».

Он наклоняется и протягивает мне ладонь для рукопожатия.

Я невольно отшатываюсь, боясь, что, если коснусь руки этого скелета, он вытянет из меня остаток жизненной силы.

– Уверен, у вас возникло много вопросов о нашем заведении, – как ни в чем не бывало продолжает он, убирая руку.

Да, вопросов у меня немало. Например: «Что вы собираетесь со мной сделать?» или «Что вам известно о моем отце?». Но их лучше не задавать, если хочешь выйти отсюда невредимым. Скорее всего, у этого дядьки тут собраны способы казней и пыток со всего мира. Если я не сыграю свою роль безупречно, он, например, превратит меня в жевательную резинку и сжует (номер 764, СПСУ).

Придется сохранять спокойствие, хотя бы внешне.

– За что вы понизили Нико?

Бровь Агапиоса взлетает невероятно высоко, всползая по его огромному блестящему лбу.

– Таково решение Отеля. Мистер Нико знает условия своего контракта. Он заманил вас зайти внутрь – и получил ожидаемые последствия.

Заманил. От этого слова мне делается нехорошо. Как будто меня и правда обманули.

– Нет, я сам хотел войти.

– Конечно, – кивает Агапиос. Голос его звучит как змеиное шипение. – Должен задать вам один вопрос. Из Отеля за все годы его существования пропало совсем немного монеток. Кому ваша монетка принадлежала раньше?

Я медлю с ответом. Сказать ему правду? Ни за что – если Отель виновен в исчезновении папы. Хотя я до сих пор в этом не уверен.

– Я не знаю. Она всегда у меня была. Сколько себя помню.

– Гм, гм… – Он снова откидывается в кресле и поворачивает голову, чтобы взглянуть на открытый комод с ключами.

– Что это вообще за Отель? – спрашиваю я. – Чем вы тут занимаетесь? Вы упомянули какие-то секреты…

Агапиос поднимает руку, чтобы меня оборвать.

– Итак, Отель «Странник» – это… в своем роде уникальное заведение. Наши двери обеспечивают быстрый и безопасный переход в самые разные места земного шара для тех, кто готов оплатить подобные услуги надлежащим образом. Подобных заведений больше не существует. – Он одаряет меня странной зловещей улыбкой. – Отпуск, какой вам не мог и присниться, на полпути между Здесь, Там и Повсюду.

«Отпуск, какой вам не мог и присниться…»

– Кажется, мне снилось это место, – произношу я вслух.

– Думаю, это возможно, судя по монетке у вас на шее. Сны приходят вам регулярно с тех пор, как вам исполнилось двенадцать?

– Как вы догада…

Агапиос встает и обходит стол, чтобы приблизиться ко мне. Его длинные худые пальцы, как у скелета, жадно шевелятся.

– Те, кто остается в наших стенах, могут купаться в глубочайших лагунах мира и подниматься на высочайшие горные вершины в один и тот же день. Находясь здесь, можно завтракать кукурузными лепешками в Венесуэле, обедать филадельфийскими сырными стейками, а ужинать в роскошном ресторане на берегу Рейна. – Он низко наклоняется надо мной. – А сладкие печенья-тянучки шеф-повара Сильвы – это… то, за что не жалко и жизнь отдать.

Мерцающий свет от камина, где горят настоящие дрова, отбрасывает тени на его ввалившиеся вглубь черепа глаза. Он снова смотрит на комод и вытаскивает из него длинный перламутровый резной ключ.

– Но Отель – это не только двери, – говорит он. – Наши стены уходят корнями в тайны, которые так и жаждут открыться связанным с Отелем людям. Но вы, мистер Кэмерон, – он поворачивает ко мне голову, – с Отелем пока не связаны. Штраф за ваше проникновение в Отель выплатит Нико, а значит, вы вольны идти куда захотите.

Волен идти. Идти куда захочу. Домой, например, оставляя за спиной все надежды вызволить папу. Я представляю себе Кэсс, лежащую на больничной койке там, в Далласе. Господи, как же ей всегда было трудно… Она заслуживает, чтобы в ее жизни наконец произошло чудо. Хоть один раз. И Ба тоже это заслужила. Она ради нас пожертвовала практически всем. И ее главное желание – вернуть своего сына домой.

– Или же, – продолжает Агапиос, осторожно держа двумя пальцами перламутровый ключ, – Отель мог бы предложить вам остаться.

Нет, не может быть, наверняка я просто не расслышал.

– Предложить мне… остаться?

– Не в качестве гостя, – поясняет Старик. Он вешает ключ обратно на крючок и сцепляет руки за спиной. После чего начинает расхаживать перед камином туда-сюда. – Коль скоро вы достигли возраста, минимального для того, чтобы начать работать у нас, Отель мог бы сделать вам деловое предложение. Временное, разумеется. Испытательный срок на десять дней, если согласитесь. Вам будет выделена личная комната и вручена собственная монетка, которая поможет вам в исполнении… различных обязанностей. А Отель за это время решит, способны ли вы…

– Да! – это слово вырывается у меня изо рта, как внезапный пузырь воздуха.

Агапиос внимательно смотрит, как я пытаюсь совладать с эмоциями.

– Я хотел сказать… – я сжимаю в кулаке монетку папы, жалея, что не могу затолкать сказанные слова обратно. Скорее всего, это ловушка. С чего бы еще такому важному начальнику предлагать работу никчемному типу вроде меня? Хотя, моментально осознаю я, почти весь персонал Отеля, который мне попадался на пути, – дети примерно моего возраста. Может, это местный способ вербовки работников: подростков, которых поглощает Отель.

Но если Полосатый говорил правду, это мой единственный шанс выяснить, что случилось с папой. Нико и Сев тоже тут работают. Папа тут работал. Может, и я могу попробовать. И если испытательный срок – всего десять дней, Кэсс и Ба как-нибудь продержатся. Я попрошу Нико при первой же возможности научить меня, как подать им весточку, чтобы они не волновались и знали, что я вот-вот вернусь домой.

– Я хотел сказать: да, сэр, я согласен, – киваю я. – Мне бы очень хотелось остаться здесь.

Старик улыбается.

– Вот и прекрасно.

Он поднимает руку и разворачивает голову к потолку, будто слушает речь, которой я не могу расслышать.

– Отель весьма заинтригован. Похоже, вы ему нравитесь.

Ох, звучит угрожающе.

Агапиос вытаскивает из ящика очередной лист бумаги и начинает писать на нем странной чернильной ручкой с деревянным корпусом. Я наклоняюсь над столом, силясь разобрать его красивый, летящий почерк, но ничего не выходит. Его письмо напоминает мне фотографии страниц Конституции США.

Потом он проводит внизу прямую линию и переворачивает лист, подталкивая его ко мне.

– Это ваш договор. Он гласит, что вы приняты на работу в Отель на десятидневный испытательный срок – или до той поры, пока Отель не решит, что договор аннулирован. В условия договора входит ваше согласие любой ценой защищать секреты Отеля.

Я просматриваю лист, исписанный кудрявым почерком, изо всех сил пытаясь прочесть, что же тут написано. Неужели у папы это случилось таким же образом? Может, он сидел в этом самом кабинете и подписывал такой же договор? И Нико – тоже?

– А что если я захочу уйти? – спрашиваю я. – Или этот договор привяжет меня к Отелю? Я смогу навещать свою семью?

– Конечно, вы сможете уйти, если захотите. Этот контракт вас почти ни в чем не ограничивает. Отель предлагает подобные условия работы только тем, кого он желает… оценить по достоинству. Если решите нас покинуть, можете свободно это сделать в любое время. Но если по истечении испытательного срока Отель решит, что вы подходите для работы в нем, это определит вашу роль в нашем предприятии на обозримое будущее. Если вас устраивают наши условия, подпишитесь вот здесь, на этой черте.

Он передает мне пишущее перо.

Я быстро царапаю внизу листа свою подпись. Мне следовало ожидать, что все так обернется. Но теперь мне остается только действовать. Хотя мне ужасно странно подписываться фамилией «Джонс» вместо своей настоящей, я так рад, что этот дядька не допытывается у меня о фамилии. Я ведь довольно плохо умею лгать. И внутри меня живет надежда, что контракт недействителен, если подписан ненастоящим именем.

Но когда я заканчиваю с подписью, в ушах у меня нарастает знакомый треск.

– Превосходно, – Агапиос вынимает из ящика стола маленькую деревянную монетку и протягивает ее мне.

Я беру монетку и обмениваюсь с ним рукопожатием. Это примерно как пожимать руку Мрачному Жнецу, воплощению смерти. Когда я пытаюсь отнять свою руку, Агапиос только сжимает ее еще крепче и тянет меня вперед. Я чувствую его дыхание: горячее, влажное, отдающее благовониями, когда он шепчет мне в лицо:

– Отель возвышает низверженных и строит мосты через бездну. Если я обнаружу, что вы представляете угрозу его миссии, вам здесь больше не будут рады.

Наконец он отпускает мою руку и улыбается сдержанной полуулыбкой. Моя ладонь ноет после пожатия и доказывает реальность его угрозы.

– Мистер Нико покажет вам вашу комнату и изложит ваши обязанности, к которым нужно будет приступить поутру, – громко говорит Агапиос, указывая в сторону двери. – Надеюсь, вы найдете место назначения.

Я смотрю в его безжизненные глаза. Даже не представляю, о чем Управляющий сейчас думает.

Смешно сказать: это раньше-то мне казалось, что я испуган.

Глава 8. Теперь уже не гость

Дерево возвышается передо мной, величественное, с необхватным стволом. По некоей причине это кажется ужасно глупым. Оно не должно быть таким толстым и важным. Ему бы следовало бояться.

Дверь в основании ствола открывается, но на этот раз я не вижу руки, манящей зайти внутрь. Вместо этого слышу, как над головой трещат огромные ветви.

Двери, висящие на ветвях, опадают одна за другой и разбиваются о землю.

Какая-то из них падает прямо на меня, сквозь меня – и тут дерево исчезает. Теперь я вижу себя стоящим на пирсе, уходящем далеко в огромное озеро. У дальнего берега в воде отражаются огни города. Озеро находится в горной долине, кругом взметаются пики, а вдалеке видна гигантская белая статуя с распростертыми руками – она повернута лицом к городу, глядя на народ с высокой скалы.

Сквозь меня проваливается еще одна дверь – и вот я уже еду на верблюде по пустыне среди песчаных дюн. Над головой – полночное бархатно-синее небо. Третья дверь – и верблюд превращается в странный велосипед с багажным прицепом. Идет дождь, потом он прекращается и начинается снова – когда очередная дверь поглощает меня, а потом еще одна, и еще…

Наконец меня выбрасывает на открытую платформу лифта, совершенно без заграждений. Слышится металлический лязг, видны вспышки янтарного света. Бум-бум-бум… Бум-бум-бум…

* * *

Бум-бум-бум. Это стук в дверь.

– Просыпайся!

Бум-бум-бум.

Я перекатываюсь в кровати, изо всех сил стараясь вытряхнуть из головы остатки кошмара.

– Мистер Кэм, – слышится голос из-за двери, – если ты сейчас же не встанешь, у тебя не останется времени на завтрак!

Я подскакиваю, прижимая к груди подушку. Нико. Отель. Это все был не кошмар. Это моя новая реальность.

Я откидываюсь на спину, глядя на акустический потолок своей комнаты. Я сейчас в Польше, куда Нико меня притащил после того, как я подписал контракт. Моя комната находится на 17-м этаже, воздух в ней холодный, потому что я в Польше. За окном темно, потому что я в Польше.

Бум-бум-бум.

– Уйди, – сердито кричу я.

Пауза, а потом:

– Я вхожу.

В скважине поворачивается ключ, и в мой номер вбегает Нико – с такой скоростью, будто за ним гонится стая бешеных обезьян.

Я натягиваю одеяло на грудь. Вчера ночью я рухнул в постель в одном белье и с отцовской монеткой на груди.

– Эй! Ты не можешь так врываться ко мне в комнату! Откуда у тебя вообще взялся ключ от моего номера?

– Мы называем эти штуки «открывалками», – усмехается Нико. – И вообще ты теперь уже не гость в Отеле. Ты – член персонала и должен приступать к работе.

Он-то уже полностью одет в униформу, а я в одних трусах. Для кого-нибудь другого это не составило бы проблемы, но я не такой. Как-то раз во втором классе мне случилось выйти из душевой в одних трусах. Если бы я мог предположить… Дома-то я постоянно так делал! Но все мои одноклассники повели себя просто чудовищно. Они ржали и тыкали в меня пальцами… в самом деле тыкали. Это было ужасно. Даже Кэсс, и та несколько недель после того случая дразнила меня «трусишкой в коротких трусишках»: ей обо всем рассказали.

– Который час? – спрашиваю я, натягивая одеяло повыше, чтобы прикрыть свою тщедушную грудь.

– Конец второй смены.

– Второй чего?

– Вставай уже! – Нико стягивает с меня одеяло. Я хватаюсь за свой край, пыхтя от возмущения.

– Еще даже не рассвело!

– В Польше еще ночь, а вот в Южной Америке уже утро. А мы сегодня работаем по южноамериканскому времени.

Одежда Нико отличается от того фрака, в котором я впервые его встретил. Сегодняшний его наряд – коричневый костюм, бордовый пояс на бедрах и шапочка с ушками, козырьком назад: вроде той, которую носит в фильмах Шерлок Холмс. Никаких фалд, отворотов и перчаток.

– А где другая твоя униформа? – спрашиваю я.

Он издает стон.

– Ты что, забыл? Я больше не портье. Отель счел, что я у тебя в долгу, так что Старшая горничная назначила меня твоим лакеем.

– И что это означает?

Приятель закатывает глаза и снова дергает за одеяло.

– Означает, что я должен тебя будить и одевать.

– То есть как это: одевать?

– Слушай, не усложняй нам обоим жизнь. Я попал в неприятное положение, и меня назначили твоим помощником – вроде того, как мы прислуживаем большим шишкам на двенадцатом этаже. Мне это нравится не больше твоего, но Старшая вообще может разорвать со мной контракт, если опять ослушаюсь. А это будет означать, что я лишусь работы, а ты – всех нынешних и потенциальных друзей в Отеле.

Он делает особенно сильный рывок и окончательно сдергивает с меня одеяло.

От холода в номере я немедленно покрываюсь мурашками.

– Я сам оденусь, не беспокойся.

Нико вздыхает и отворачивается.

– Отлично. Давай. Попробуй сделать это сам.

Сначала я не понимаю, издевается он или нет. За прошлую ночь я узнал нечто действительно важное: Нико может убедить любого в том, что тот – собака, и он послушно затявкает. Но я все же решаю поверить, что он и правда не собирается натягивать на меня штанишки, как на младенца, и радостно выпрыгиваю из кровати, хватая со стула джинсы.

Нико указывает мне на стопку одежды, лежащую у дверей номера.

– Нет. Я принес твою униформу.

Это идеально отглаженный костюм – такой же, как у Нико. Коричневые брюки с желтыми блестящими лампасами, белая хрустящая, накрахмаленная рубашка, подтяжки, золотые запонки и даже такая же фетровая шапочка.

– Помощь нужна?

– Нет.

Но когда я начинаю натягивать коричневые облегающие брюки, понимаю, что, похоже, переоценил себя. Тут слишком много пуговиц – и внутри, и снаружи, а еще какая-то странная застежка на поясе, ничего подобного я раньше не видел. А еще я совершенно не понимаю, что делать с подтяжками.

– Что не так с этими штанами? – спрашиваю я.

– Все так. Просто их надо надевать в несколько приемов.

Я пробую разные варианты, но ничего не получается.

– Ты все еще уверен, что тебе не нужна помощь?

– Уверен. – Вот правда, какому гению пришло в голову столько вариантов ширинки? Я щелкаю застежкой, пытаюсь протолкнуть пуговицы в петли, что-то перестегиваю, подтягиваю… и наконец сдаюсь. – Ладно, ты прав. Покажи, как ты это делаешь.

Нико демонстрирует мне, как застегнуть штаны и прицепить подтяжки. Я чувствую себя тупым двухлеткой. У рубашки тоже обнаруживаются какие-то хитрые дополнительные застежки, а еще надо завязать галстук. У шапочки, оказывается, имеются какие-то шпильки, чтобы она не сползала у меня с головы. Даже носки создают проблему: как выясняется, они натягиваются выше колен, а под коленями их нужно закреплять особыми подвязками.

– Такое ощущение, что я готовлюсь выступать в цирке, – выдыхаю я, пока Нико застегивает мне рубашку спереди. – Мне казалось, что лакеи – это такие особые люди, которые в прошлые века открывали гостям двери?

– Фух… Вы, американцы, позабыли и выкинули из употребления столько полезных слов! Нет, слово «лакей» означает личного слугу. Скажем, многие пожилые гости из Посольства до сих пор возят с собой ценные вещи и костюмы, требующие особого ухода, так что весь наш персонал с самого начала учится оказывать такие услуги.

Никогда я еще не надевал на себя такую неудобную, ограничивающую движения одежду. Ощущение такое, будто я одеревенел.

Я смотрюсь в зеркало и вспоминаю фотографию мамы с папой в странной карнавальной одежде, на фоне блестящих дверей лифта. Папа некогда носил униформу Отеля. Может быть, он находился в этой самой комнате, одетый в точности как я сейчас. Но готов биться об заклад, моим родителям не было так страшно, как мне. Интересно, они знали ответы на множество вопросов, которые сейчас беспокоят? Что бы они почувствовали, увидев меня стоящим здесь, занимающим их прежнее место?

Я просовываю палец в одну из четырех горизонтальных петель, занимающих на моей рубашке место нагрудного кармана. Из такой же петли Нико вытащил свой колышек тогда, в больнице.

– Не растягивай петельки для стержней, они могут оторваться, – Нико протягивает мне пару черных кедов, таких же, как у него самого. – А вот и твои рабочие конверсы. Береги их как зеницу ока.

Я чуть было не хихикнул, но взгляд Нико остановил меня.

– А почему это кеды, а не лакированные ботинки? Разве ботинки не респектабельней?

Нико подталкивает конверсы ко мне.

– Наша работа предполагает намного больше передвижений, чем у персонала обычных отелей. Порой приходится много ходить, причем по самой странной местности. – Он задирает ногу и щелкает себя по подошве. – Эти кеды специально разработаны для путешествий туда-сюда, а еще их можно стирать в режиме хлопка.

Я натягиваю конверсы на ноги, и они кажутся куда удобнее, чем мои парадные ботинки, которые Ба заставляет меня надевать по торжественным поводам.

– А как Отель вообще находит себе постояльцев? – спрашиваю. – Я вот, например, никогда раньше о нем не слышал.

– Это не так легко объяснить, – он пожимает плечами. – Говорят, что Отель сам «призывает» своих гостей. Например, с помощью снов или чего-то подобного. Он проделывает всю основную работу: сам сообщает бизнес-отделу, кому нужно разослать рекламные буклеты, говорит коридорным, где нужно открыть новые двери, нам, портье, поручает слушать стук в двери и отворять, когда кто-то ему угодный хочет войти. Ты не выбираешь Отель – он сам выбирает тебя.

Я вглядываюсь ему в лицо, пытаясь понять, говорит ли он правду.

– А тебя Отель тоже «призвал»?

Он усмехается.

– Это не мои секреты, и я не вправе их раскрывать.

Мне хочется спорить, но тут я осознаю, что именно так давно происходило со мной во снах, а потом – у стеклянных дверей в торговом центре. Может, так и создается призвание Отеля? Но зачем бы ему меня призывать, если я нуждаюсь в нем только для того, чтобы найти своего папу? К тому же меня пустил внутрь не сам Отель. Это был план Нико и Полосатого.

– Да, чуть не забыл, – Нико вытаскивает из кармана свою прежнюю монетку, которая мне уже знакома. – Держи ее при себе.

Я показываю ему монетку, которую выдал мне Агапиос.

– Но у меня уже есть своя собственная. И еще папина. Твоя мне не нужна.

– Моя – совсем другая, – поясняет Нико, силой впихивая монетку мне в руку. – Смотри, наши посредники устраивают эти путешествия – отпуска мечты – для людей, которых призывает Отель. Но если гости покидают Отель, сохраняя воспоминания о магии, всем здесь заправляющей, они подсаживаются на магию и съезжают с катушек в попытках снова отыскать нечто подобное или, что еще хуже, обнаруживают другие источники магии. Так что отельные монетки позволяют гостям использовать наши живые карты и проходить сквозь двери, а заодно запечатлевают на себя воспоминания гостей, чтобы те по окончании путешествия забыли все логистические детали. Во избежание неприятностей, понимаешь. Когда гость возвращает монетку портье, мы получаем вместе с ней и его воспоминания.

– Но это же маразм. Зачем нужно путешествие, о котором ты ничего не помнишь?

– Я не говорил, что гости не помнят ничего. У них остаются глубочайшие впечатления, которые хранятся в подсознании, а потом всплывают, например, во снах.

– Ладно, – я невольно сжимаю талисман на груди. – Как тогда у меня смогут всплыть воспоминания папы, если я не переживал его впечатлений?

– Это срабатывает по нескольким причинам. Потому что он – член твоей семьи, а узы крови – один из самых сильных видов связи. И потому что магия Отеля будет высвобождать тем больше привязанных к монетке воспоминаний, чем дольше ты здесь пробудешь. – Нико указывает на свою монетку, которую я все еще глупо держу в руке. – Давай, убирай ее в карман.

В глазах его я вижу знакомый блеск, который, я уверен, означает, что он вот-вот втянет меня в очередные неприятности. Но я все равно подчиняюсь и засовываю его монетку – а заодно и свою собственную – в левый карман штанов.

– Моя монетка связана со мной сильнее, чем любая другая, – сообщает он, гладя себя по карману. А потом извлекает оттуда две монетки: – Видишь? Она всегда возвращается ко мне.

Я проверяю свой карман – и обнаруживаю, что оттуда пропали сразу обе монетки! Он снова забрал их, даже не прикасаясь ко мне.

– Как ты это сделал?

– Модифицировал свою монетку особенной магией. Мы это называем «пришивать», – Нико прокручивает свой талисман между пальцами. – Магия годится не только на то, чтобы открывать двери. Эта монетка может все, что и остальные, а заодно создает вокруг себя небольшое пространство, к которому я постоянно имею доступ, и всегда возвращается ко мне по моему зову.

– Но… но как ты умудрился тогда подбросить ее мне в карман?

– А это была просто ловкость рук. Знаешь, когда ты обладаешь предметом, который к тебе всегда возвращается, залезать людям в карманы достаточно просто. Я экспериментировал с тем, чтобы посылать ее в разные места, но у меня пока не получается.

* * *

Нас ожидает первая работа – Нико называет ее «доставка завтрака».

Он ведет меня за собой по грязным подземным коридорам в огромную кухню, за стеклянной стеной которой открывается вид на Эйфелеву башню в Париже. Все остальные работники здесь – более-менее мои ровесники или чуть постарше, как и в случае с портье и официантами на балу, где я был вчера вечером. Девочка с длинными черными косами ловко режет овощи. Мальчик моет в раковине медный горшок. Еще кто-то красиво складывает фрукты в стеклянную чашу. Все одеты в одинаковую белую униформу и высокие поварские колпаки. Бородатый шеф-повар раздает указания.

Я прохожу между рядами подносов, полных самых разных пирожных и омлетов и тяну Нико за рукав.

– Откуда взялись все эти дети?

– Отовсюду, – отвечает тот, толкая перед собой одну из уставленных тарелками тележек, каждое блюдо на которых – настоящее произведение искусства. На сырных блинчиках блестят разноцветные озерца соусов, веточки петрушки и лука украшают их, как цветы на клумбе. Фрукты порезаны лучистыми звездочками. Среди прочих блюд есть ананас, разрезанный и украшенный каким-то красным соусом таким образом, чтобы походить на горящий факел. – Персонал набирают по всему миру, по крайней мере, с тех концов света, до которых может дотянуться Отель.

– Но почему они здесь работают? Что им это дает?

– Отель сам их выбирает, это все, что я могу сказать. Я уже имел неприятности, поделившись с тобой парой его секретов. Больше не собираюсь рисковать свыше необходимого.

Он вставляет свою монетку в прорезь на задней стороне тележки и устремляется вперед по коридору. Когда он опережает меня на два шага, тележка вдруг вспыхивает янтарным светом и начинает двигаться сама, следуя за Нико как привязанная.

– Это… – начинаю было я, не веря своим глазам.

– Это самый простой способ привязки. Монетка связывает меня с тележкой, и тележка делает, что я хочу. В Отеле ты достаточно такого насмотришься, если будешь внимателен. – Он взглядывает на карманные часы. – Давай поторопимся. Нужно не тормозить с работой, если хочешь задержаться здесь достаточно надолго и разузнать про своего отца.

Глава 9. Война в кабинете

Гости, которым мы подаем завтрак, выглядят не слишком дружелюбными. В их числе арабский шейх, который недовольно бурчит по поводу шума (Нико учтиво поясняет ему, что это всего лишь плеск волн Индийского океана, разбушевавшегося за окном), семейная пара, переругивающаяся по-немецки (словами, которые я никогда не смог бы воспроизвести), и эфиопский лорд, едва не выгнавший нас из своего номера палкой (отчего он решил положить с собой в постель палку, я, наверное, так никогда и не узнаю).

Нико профессионально управляется со своими обязанностями. Я изо всех сил стараюсь от него не отставать, действовать так же спокойно и невозмутимо, но посещение каждого нового номера заставляет меня все сильнее жалеть о своем решении работать в Отеле, пусть даже и короткий срок.

– Поверить не могу, что кто-то хочет обслуживать всех этих людоедов, – говорю я в служебном лифте, когда мы поднимаемся на следующий этаж.

Нико пожимает плечами.

– Ну, не все гости одинаково плохи. Просто Отель склонен менять людей.

– Превращать их в сплошных психопатов?

Нико смеется.

– Поверь, эти конкретные люди были психопатами до всякого Отеля. Приятные гости тоже встречаются. Они просто не требуют к себе столько внимания.

– Это против гостей Полосатый что-то имеет или против персонала?

Нико нервно оглядывается через плечо.

– Я уже говорил тебе, перестань называть его имя вслух, пока ты здесь. У Отеля есть уши.

Когда наконец с доставкой завтраков покончено, я хочу вернуться к своей важнейшей задаче – поискам папы. Но Нико говорит, что сперва нам нужно доложиться Старшей горничной, зайдя в место, которое он называет «Военным кабинетом».

Мы проходим по влажной и душной крытой галерее на высоте седьмого этажа над широким пляжем у сине-зеленого океана, небо над которым заляпано белыми пятнышками чаек. В воздухе стоит гул стальных барабанов, похожий на колокольный звон. На песке видны пагоды под острыми тростниковыми крышами. С шестов, раскрашенных под туземные копья, свисают яркие деревянные маски.

– Ладно, если ты не можешь рассказать мне о… сам знаешь, о ком, – говорю я, – тогда хотя бы объясни, зачем в Отеле кабинет под названием «Военный»?

– А почему бы в Отеле не быть Военному кабинету? – отзывается Нико с таким видом, как будто я задал самый тупой вопрос в мире.

Когда мы переступаем очередной порог, температура заметно падает. Мои руки тут же покрываются мурашками. Из вентиляции в дощатой стене льется горячий, пахнущий кожей воздух, и я жадно вдыхаю его, чтобы согреться. Здесь по стенам висят лосиные головы, медвежьи шкуры и охотничьи ружья, в ближайшее окно виден горный хребет, похожий на скелет древнего дракона.

– Это же отель, а не какое-нибудь государство, – поясняю я свой вопрос. – Отели обычно не ведут войн.

Мне на миг закладывает уши, в них слышится шум, болью отдающийся в барабанных перепонках.

– Что с тобой? Уши закладывает?

– Ага. Это страшно раздражает.

– Из-за смены высоты, – поясняет Нико. Мы перемещаемся между местами, расположенными на разной высоте, и перепад давления на тебя действует. А еще знай на всякий случай, что, если проведешь долгое время на большой высоте, у тебя будут проблемы с метеоризмом. Мы их зовем «высотными пуками». Старайся сдерживать себя, нам не нужно, чтобы ты вдруг начал распугивать гостей. – Он нажимает кнопку, вызывая лифт. – А насчет Военного кабинета – ты разве забыл? Это магический Отель. И за свою деятельность он успел нажить себе немало врагов.

– Таких как ты? И мистер…

Нико бросает на меня предупреждающий взгляд.

– Например, этот конкретный Дом не всегда принадлежал Отелю. А сейчас стал его частью. Помнишь насчет фасада и черного хода? Это конкретное место существует очень давно и за века сменило много функций. Тут был дворец. Потом – библиотека. Позже – военный генеральный штаб, – Нико поднимает бровь. – Представь себе, на что было бы способно государство, имеющее возможность мгновенно перемещаться по миру. На что была бы способна его армия.

– Оно могло бы захватить весь мир, – отвечаю я, сжимая папину монетку.

Нико согласно мычит.

– Наш с тобой друг преследует простую цель – не дать Отелю стать слишком могущественным. Сохранить баланс. А это означает отслеживать, чем сейчас занят Отель, и собирать все доступные магические предметы у себя. – Он улыбается. – Но тебе лучше всем этим сейчас не заморачиваться. Чем меньше ты знаешь о целях и средствах Отеля, тем проще тебе будет работать. Грязную работу предоставь нам с Севом.

– Легко тебе говорить.

Он оттаскивает меня от дверей лифта.

– Тебе стоит волноваться не только из-за отдела горничных или из-за Старика. Сам Отель умеет читать в сердцах людей, которые в нем находятся. Если он начнет думать, что ты замышляешь что-то против него, у нас будут большие проблемы.

– А как же ты? Разве ты ничего не замышляешь?

– Все несколько сложнее, чем ты думаешь. Мы с Севом знаем способы оставаться на светлой стороне Отеля. И одно из правил, которые нам помогают, – это не болтать о подобных вещах в его стенах.

Двери лифта открываются – за ними стоит девушка со множеством тугих косичек, украшенных бусинами, и с колечком в носу. Она одета в такую же униформу, какая была на Нико в день нашей первой встречи и выглядит знакомой – похоже, это та самая, с ресепшена, которую я видел за стойкой, впервые заглянув в Дверь Далласа.

– О, кого я вижу, – она широко улыбается. – Нико, разжалованный бедолага.

– Заткнись, Элизабет, – огрызается тот, заходя в лифт, и я ужасно рад обнаружить, что это лифт гостевого типа, закрытый с четырех сторон, со стеклянными стенами. За одной из них находится пляж под яркими звездами, за другой – ледяная пещера, за третьей – город с небоскребами, даже более высокими, чем были видны из того, первого, лифта.

– А это, значит, новенький? – Элизабет приветственно подает мне руку. – Здравствуй.

Я отвечаю на рукопожатие.

– Я – Кэм.

– Привет, миста Кэм.

Ее акцент – мягкий, с придыханием – напоминает мне о голосах актеров из конголезского шоу, которое любит смотреть Кэсс.

Нико кивает на панель лифта.

– Нам в Военный кабинет, пожалуйста.

– Военный, Военный, – ворчливо отзывается она, нажимая кнопку. – Сегодня все так и рвутся в Военный кабинет.

– Значит, ты у нас сегодня за пилота? – спрашивает Нико, когда лифт двигается с места.

Элизабет с улыбкой качает головой, бусины в ее косичках стеклянно звенят.

– Нет, просто подменяю Одри на пару часов, пока она делает для меня одну работенку в Австралии. Мне проще управлять лифтом, чем лишний раз иметь дело с гигантскими пауками.

Акцент у нее довольно сильный, но говорит она красиво и совершенно правильно.

Нико оборачивается ко мне.

– Мы называем пилотами операторов лифтов, – поясняет он. – Но для Элизабет это не постоянная работа. Верно, Элизабет?

– Еще бы. Попробуй кто-нибудь на весь срок работы посадить меня в лифт – он бы дорого за это заплатил.

– Не хотел бы я оказаться у тебя в долгу, крошка Бет!

Она усмехается.

От того, как Нико себя ведет с людьми – притворяется всем и каждому другом, а за фасадом улыбки остается себе на уме и хранит свои секреты – у меня мороз по коже. Хорошо еще, что я знаю его секрет. Или сам являюсь его секретом. Приятно все-таки, что кому-то можно доверять в этом новом безумном мире.

Лифт останавливается.

– Приехали, – говорит Элизабет. – Ну, постарайся теперь, чтобы тебя не разжаловали совсем уж ниже плинтуса! Иначе снова окажешься бродяжкой на улицах Берлина.

Она дружески подмигивает Нико – и двери лифта закрываются за нашими спинами.

– На улицах Берлина?

Нико пожимает плечами.

– Я родом отовсюду. Когда я впервые попал в Отель, было дело – меня провели через Дверь Берлина. – Он устремляется вперед по кремово-белому коридору, где стены покрыты деревянными панелями в медных рамках. – Мир не настолько разделен, как тебе кажется. Да, у государств есть границы, но у Отеля никаких границ нет – он существует между ними. Границы нас не определяют. Я встречал азиатские семьи из Франции, средиземноморцев из Канады, белых людей из Африки. В конце концов, люди есть люди, не так важно, где они родились или к какой расе принадлежат. Единственное, что имеет значение, – это как они относятся друг к другу.

Он останавливается возле гладкой блестящей металлической двери с выгравированными на ней словами «ВОЕННЫЙ КАБИНЕТ».

– Итак, – обращается ко мне Нико, – что я тебе уже говорил раньше?

Я отвечаю понимающим взглядом.

– Что я должен предоставить все самое важное тебе.

Он кивает и приглаживает рукой напомаженные волосы, откидывая их назад.

– Именно так. Доверься мне, и я все устрою, – с этими словами он толкает дверь.

Мы входим в помещение, больше всего похожее на огромный мерцающий шар. Его потолок – это гигантский купол из мириад цветных стеклышек, из которых складываются неровные очертания стран всего мира. Их пересекает сетка линий широт и долгот, океаны между континентами сверкают яркой голубизной.

– Ух ты!

– Да, красиво, – отзывается Нико, не останавливаясь. Азия и Австралия, ярко подсвеченные снаружи единственным лучом, мерцают как раз на стене, к которой мы направляемся. – Подсветка здесь отображает движение солнца, так что всегда можно увидеть, какое время суток сейчас в любой части земного шара.

Под картой-куполом находится круглая высокотехничная панель управления. Множество дисплеев охватывает обзором все помещение, отображая какие-то реестры и списки имен, а заодно материалы с камеры безопасности. На одном экране я ясно вижу вестибюль Двери Далласа. На другом узнаю бальный зал, где мы впервые встретились с Севом.

Ни столов, ни стульев здесь нет – в Военном кабинете все оборудование стоит на тонких высоких подставках. Я быстро понимаю, почему так: потому что пол нельзя загораживать – он тоже представляет собой карту. Совсем другую, похожую на старинный пергамент, по которому бегут и постоянно меняются те же чернильные линии, что и на интерактивных живых картах. Только эта карта куда сложнее, и я ничего в ней не понимаю. Блестящие линии свиваются между собой, клубятся под нашими ногами, рисуя планы комнат и коридоров, связанных друг с другом под странными углами и перекрывающих друг друга там, где, по идее, это было бы невозможно.

И тут тоже есть надписи. Слова, написанные витиеватым шрифтом.

– Наш Навигационный пол отслеживает монетки персонала и гостей отеля, – шепотом объясняет Нико. Он указывает на маленькие перемещающиеся кружки, подписанные именами: «Малана Бустаманте», «Эрик Фрюше» и «Илин Патель». – Наши техники разработали эту штуку после одного скверного случая, произошедшего много лет назад. Живые карты на стендах показывают только то, что тебе нужно видеть, а вот Навигационный пол отслеживает вообще всех. Отель следит за всем.

Я изучаю карту в поисках того, что хоть отдаленно напоминало бы этот кабинет, и наконец нахожу его – справа от центра. На плане помещения мерцают кружки с именами «Нико Флорес», «Кэмерон Джонс» и еще несколькими, которые мне ничего не говорят.

Нет! Я вижу еще и имя, которое мне говорит очень многое! Имя «Рейнхарт Вайсс» неожиданно всплывает под кружком, в который вписано мое собственное придуманное имечко. Но надпись стремительно выцветает, едва я успеваю ее разглядеть, как если бы кто-то стер ее ластиком.

Должно быть, Навигационный пол отследил и опознал папину монетку. Но почему его имя стремительно исчезло, в то время как остальные остаются на месте? Кто-нибудь еще успел его прочесть? Кому-то известно о настоящем хозяине монетки?

– Так, сюда идет Старшая, – тихо произносит Нико.

И впрямь через весь огромный Военный кабинет в нашу сторону шагает Старшая горничная.

Лицо Нико расплывается в широкой деланой улыбке.

– Ну офигенно. Рахки вместе с ней.

Знакомая по прошлой ночи девушка не отстает от Старшей. В руках она держит планшет и недобро щурится.

– О, вижу, ты привел нашего новобранца, – Старшая горничная останавливается в паре футов от нас. Руки ее сжаты в кулаки, она каменным взглядом смотрит на нас сверху вниз. За ее спиной сияет огромная разноцветная Европа. – Мистер Кэмерон, если я верно запомнила?

– Да, мэм, – отзываюсь я. – Я теперь поступил сюда на работу.

– Разумеется. Если ты поступил сюда для чего-то другого, долго тебе не протянуть. – Ее резкий голос пронизывает меня насквозь. – Наша задача – обеспечивать комфорт и безопасность наших гостей, а также способствовать выполнению главного дела Отеля. Если кто-либо не хочет разделять наши ценности, мы этого не потерпим. Попробуй меня подвести – и я избавлюсь от тебя раньше, чем зайдет солнце.

Я смотрю на солнечный луч, просвечивающий сквозь очертания Северной Америки.

– Но я думал, что уже заключил договор с Агапиосом! Он сказал, что это его дело – определять, остаться мне или уйти.

Ноздри Старшей опасно трепещут. Глаза Нико расширяются. Рахки неодобрительно качает головой.

Глупый, глупый Кэм! Почему я не удержал язык за зубами?

– У Старика нет права голоса в этих вопросах, мальчик, – голос ее звучит как собачий лай. Мне ясно представляется, как слова вылетают у нее изо рта, подобно пулям, и разбивают стеклянный купол где-то в районе Тихого океана.

Она выхватывает у Рахки планшет и нажимает какие-то кнопки.

– Мисс Рахкайя, – наконец обращается она к девушке, – возьмите мистера Кэмерона с собой на ваше венгерское задание. Посмотрите, как он справляется. И не забудьте о том, что мы с вами недавно обсуждали.

– Да, сэр, – Рахки злобно улыбается в мою сторону.

Старшая разворачивается к Нико.

– А для тебя у меня есть просто царская работа.

Что? Нет, только не это! Она не может разделить меня с Нико!

– Чистка туалетов? – Нико обиженно скрещивает руки на груди. – Сэр, но я ведь портье. Грязная работа не для меня.

– Ты не портье, а заноза у меня в заднице, – фыркает Старшая. Конечно, Старшая горничная – это должность, которая просто подразумевает умение презрительно фыркать. – За нарушение правил всем приходится платить.

Нико трагически закатывает глаза и кладет руку мне на плечо.

– Ну что, товарищ, похоже, тебе придется немного побыть без меня.

– Погоди, – выдыхаю я. – Ты не можешь меня так просто оставить…

– Разумеется, может. И должен, – Старшая выпрямляется, будто и без того не была прямой как палка. Я представляю, на что может быть похож ее крик: наверняка достаточный для того, чтобы обрушить весь этот свод нам на головы. Смерть от осколка упавшей на голову Европы.

– Не волнуйся, – говорит Нико, на миг показывая мне свою монетку, которая всего пару секунд назад была у меня в кармане! – Встретимся позже. – Его улыбка тускнеет, когда он бросает взгляд на Рахки. – Только не позволяй этой особе копаться у тебя в мозгах.

И он быстрым шагом покидает Военный кабинет, сетуя себе под нос, что обречен всю жизнь так или иначе оказываться жертвой системы.

– Итак, – Старшая смотрит на Рахки, – вы знаете, что вам нужно делать. Доставьте посылку по назначению и хорошенько прощупайте мальчика. – Она смотрит на меня, раздувая ноздри. – Проверим, зачем вы на самом деле здесь, мистер Кэмерон.

Глава 10. Огни Будапешта

Рахки ведет меня за собой на Уровень Вестибюля – самое внешнее кольцо из концентрических кругов Отеля.

Я испускаю вздох облегчения, когда мы выходим из Лифтового холла в Североамериканский вестибюль. Наконец-то я оказываюсь в знакомом месте. Сверкающий фонтан, хрустальная люстра, изогнутая мраморная лестница со сбегающим по ступеням алым ковром – то самое место, где я убедился, что магия может быть реальной.

Только теперь я вижу вестибюль не снаружи, а изнутри. Прохожу мимо удобных кушеток и мягких стульев, вижу ряд полированных дверей на дальней стене. На каждой – бронзовая табличка: «Вашингтон, D. C.», «Чикаго, Иллинойс», «Ванкувер, Канада».

«Даллас, Техас».

Рахки спешит к бархатному занавесу, который висит под огромной гранитной статуей лося. Я уворачиваюсь от управляемой магией тележки с багажом, которую катит молодой портье.

– Куда мы направляемся?

– В Восточноевропейский вестибюль, – резко отвечает Рахки. – В Будапешт.

Мы проходим за занавес и оказываемся в похожем, но при этом совсем другом вестибюле. Структура здесь такая же, но стены украшены красивой цветной лепниной, кругом стоят подсвеченные огоньками пальмы в горшках. Под сводом распростерла крыла гигантская каменная птица с красными и желтыми перьями. Статуя настолько натуралистична, что мне кажется: птица за мной следит.

Что там говорил Нико, перед тем как нас с ним разлучили? «Отель следит за всем». Он даже способен читать в сердцах людей. Что это может значить? Вдруг, заглянув в мои мысли, Отель попытается меня остановить?

– Это Южноафриканский вестибюль, – поясняет Рахки. – Следующий – Западная Европа.

– Сколько тут вообще этих вестибюлей?

– Восемь, – отвечает она. – И если бы ты явился сюда подобающим образом, тебе устроили бы экскурсию, и ты уже это знал.

Я внезапно понимаю желание Нико постоянно показывать ей язык.

Мы проходим за следующий занавес и оказываемся в вестибюле, украшенном бронзовыми статуями, большими масляными портретами в рамах и множеством золотых аксессуаров.

– Ладно, вот тебе краткая версия экскурсии, – говорит Рахки. – Каждый вестибюль оформлен соответственным региону образом, – она широким жестом указывает на ряд дверей, отмеченных табличками с названиями европейских городов. – Внешние двери – те, что выводят из Отеля в разные места мира, – идут по внешней стене каждого вестибюльного кольца. – Она кивает на мраморную лестницу, ведущую на следующий этаж. – Наверху, откуда мы обычно сюда попадаем, – Лифтовый холл, а дальше, ближе к центу, – Мезонин, где…

– Нико мне все это объяснял, – перебиваю я ее. – А где расположена Шахта?

– Это не так работает. Шахта – не какое-то конкретное место. Она, скорее… клей, который скрепляет всю конструкцию. Для тебя важна центральная ось, она же ствол, и четыре главных кольца: Вестибюльный уровень, Лифтовый холл, Мезонин и Внутренний двор. Все остальное – расходящиеся в стороны лучи, связанные с основными кругами через «переходники» – так мы называем двери, соединяющие друг с другом части Отеля.

– Это как ветки, расходящиеся от ствола дерева, – киваю я, немедленно представляя себе знакомый символ.

Девочка утвердительно кивает.

– Внешние двери и переходники расположены в великих Домах. Просто запомни, что переходники соединяют места внутри Отеля, а внешние двери – Отель и места снаружи.

После короткой задержки – потребовалось пять минут, чтобы достать из шкафа и надеть меховые шубы, – Рахки ведет меня за собой к Двери Будапешта.

– И еще одно, – говорит она, прежде чем открыть внешнюю дверь. – Если ты вдруг оторвешься от меня и потеряешься, не паникуй.

Я мгновенно покрываюсь мурашками.

– С чего бы мне от тебя отрываться? – У меня нет ни малейшего желания навеки потеряться в Венгрии!

– Ну, иногда такое случается. Но помни: если что-то пойдет не так, твоя монетка всегда будет хотеть вернуться. Она связывает тебя с Отелем и постоянно желает вместе с тобой перенестись в него. Пока монетка при тебе, она укажет тебе путь к двери. Постучи во внешнюю дверь – и кто-нибудь обязательно тебе откроет. Здесь, в Отеле, двери всегда открываются на стук.

Она оборачивается, чтобы взглянуть на площадку мраморной лестницы, и поджимает губы. Там стоит Агапиос, сцепив руки за спиной, и смотрит на меня сверху вниз. От вида его мрачного лица у меня по спине пробегает холодок.

– Пошли уже, – говорит Рахки и открывает дверь. Снаружи густо сыплет снег. – Добро пожаловать в Будапешт.

Дверь Будапешта выводит нас на широкую городскую площадь.

– Ух ты, – говорю я, оглядываясь. Это единственное, что я могу сказать.

Нас окружают пронизанные светом высокие здания из стекла и камня. Резные гранитные арки подсвечены оранжевым сиянием заходящего солнца. Площадь усеяна полосатыми торговыми палатками, из которых льется теплый свет лампочек. Сетки разноцветных гирлянд покрывают стволы и ветви могучих деревьев, напоминающих огненных драконов, перевитых между собой.

Рахки наклоняется завязать покрепче шнурки на конверсах.

– Vörösmarty tér[3], – объясняет она, затягивая узел. – Да, в восточных странах, где много православных, сейчас повсюду очень празднично.

– То есть…

– Будапешт – одно из моих любимых мест в рождественское время.

Я смущенно смотрю на нее, не зная, как спросить.

– А разве ты не… – я киваю на ее хиджаб.

– То, что для меня Рождество – не праздник, не значит, что мне не нравится смотреть, как празднуют другие. Если что-то красиво, оно просто красиво, и все. Только искаженное восприятие может сделать что-то красивое пустым в наших глазах.

Она поворачивается ко мне, и я замечаю у нее на поясе длинную деревянную дубинку. Та слегка виднеется из-под полы шубы. Она отполирована и кажется такой же гладкой, как атласная перевязь, на которой она висит, а конец у нее расщепленный.

– Это пылевик, – поясняет она, заметив мой взгляд. – Оружие горничных.

Она ласково проводит пальцем в перчатке по гладкому дереву.

– Перчатки у нас, горничных, жесткие как наждак, – продолжает она, переплетая пальцы. – Мы полируем ими дерево пылевиков, чтобы получить связующую пыль. – Она демонстрирует мне ладонь – палец перчатки и правда покрыт слоем микроскопических белых опилок от дубинки.

– А что делает эта пыль?

Рахки улыбается.

– Дай мне руку.

Мне не хочется этого делать, но я подчиняюсь.

Рахки проводит по моим пальцам: по указательному, потом среднему – а потом сжимает их вместе.

– Пыль связывает. Вот и все. Попробуй сейчас разделить свои пальцы.

Сперва я не уверен, что правильно ее расслышал, но потом пытаюсь развести пальцы и понимаю, что не могу это сделать. Блестящая пыль словно бы склеила их намертво. Я пытаюсь стряхнуть ее, но она крепко пристала к моей коже, и пальцы остаются сросшимися.

– Как это отменить?

– Оно само по себе постепенно выветрится.

– Постепенно?!

– Успокойся, – все еще улыбаясь, произносит она. – В любом случае ты реагируешь лучше, чем Нико, когда я ему это показала. – Она хмыкает. – Прирастила эту дурацкую шапочку ему к лицу. Чуть переборщила с количеством пыли, но оно того стоило. Он почти весь день ничего не мог видеть. – Она сощуривает глаза. – Тебе следует знать, что, если решишь нарушать правила, я могу очень творчески подойти к вопросу применения связующей пыли.

Это настоящая угроза. Она явно доверяет мне так же, как и я – ей, то есть примерно никак.

Рахки указывает мне на одно из стеклянных зданий, увешанное прозрачными светящимися шарами, и я с трудом различаю над палатками голову какого-то памятника.

– Человек, с которым мы должны встретиться, ожидает нас возле памятника Михаю. Пошли.

– Значит, вы, горничные, используете в бою эти пылевики? – по пути спрашиваю я, все еще пытаясь разделить сросшиеся пальцы.

– Пылевики – отличное оружие, но это не единственный способ их применения. Можно кого-нибудь связать, устроить ловушку, починить сломанную дверь – с хорошим пылевиком можно многое, если не жалко тратить пыль.

Я украдкой плюю себе на пальцы, чтобы растворить пыль с помощью слюны, но ничего не получается. Я и так-то не был особо расположен к Рахки, после того как она нас выдала, но это уже просто оскорбительно и не лезет ни в какие рамки.

Мы прокладываем себе дорогу по полной народа площади, и мое внимание привлекают палатки на деревянных шестах, стоящие вдоль улицы. Каждый киоск украшен мигающими цветными огоньками и еловыми венками. От палаток исходит дурманящий запах жареного мяса, меда, хвои и корицы, и я чувствую себя в самой сердцевине Рождества. Рахки права: это все ужасно круто. Однако нужно сосредоточиться. Мы не любим эту девушку. Она предала нас с Нико, склеила мне пальцы своей магической пылью. Она, в конце концов, горничная, а Нико говорил, что горничные – наши враги.

Но чем дальше, тем она меньше напоминает мне врага.

Рахки протягивает продавцу бумажку и получает от него потрясающий пончик с джемом.

– У тебя под рукой оказались тутошние деньги?

– Это отельный чек. Чеки отеля привязаны ко всем странам, в которых мы работаем, – отвечает она. – Наши деньги универсальны, они устроены так, чтобы сходить за любой тип валюты, который нам нужен в данный момент.

– И что, продавец не заметил, что купюра… несколько отличается?

– Ну, дверей они тоже не замечают, верно? – девушка пожимает плечами. – Тут работает магия другого типа: призванная отвлекать внимание людей от того, чего им не следует замечать. И не думай: те, кто принимает в уплату наши чеки, не несут никакого урона. Раньше чем они успевают заметить, что купюры не настоящие, наше бизнес-отделение успевает заменить деньги Отеля на местные по номиналу.

– А я думал, что ты могла бы… магически… ты понимаешь.

Рахки выглядит смущенной.

– Превратить эти бумажки во что-то другое.

– Ты сейчас говоришь о магии превращений, а она работает не так. На все имеются свои правила, – она откусывает кусочек пончика и меряет меня взглядом. – Ладно, теперь твоя очередь рассказывать. Что с тобой не так? Зачем ты здесь?

– А какое это имеет значение?

Рахки подозрительно рассматривает меня.

– Ладно. Не хочешь – не рассказывай. Но я и так знаю, что ты хочешь кое-что получить, – она снова впивается зубами в пончик и шагает дальше вдоль ряда палаток со вкусностями, а я спешу за ней следом.

Я стараюсь не отставать, протискиваясь сквозь праздничную толпу. Монетка, не монетка – я очень не хочу оторваться от Рахки и впрямь потеряться.

– А откуда ты знаешь, что мне нужно что-то получить? Может, я просто хочу посмотреть мир?

Она резко останавливается, так что я почти врезаюсь в нее на ходу.

– Посмотреть мир? Я тебя умоляю. С первой секунды здесь ты выглядишь насмерть перепуганным.

Я невольно сжимаю руки в кулаки. Правда в том, что я действительно сильно боюсь. Мой мозг уже выдал штук пятнадцать новых пунктов для списка СПСУ: подхватить какой-нибудь хитрый венгерский вирус, быть прирезанным в темном переулке и так далее, и тому подобное. Но Рахки об этом знать не должна.

– Отель не открывает своего присутствия кому попало, – говорит она. – Он призывает только тех, кто ищет, нуждается в чем-то, шансов получить которое иным путем нет. Так что лучше делись, что у тебя на душе.

Я молчу.

Она вскидывает взгляд на часовую башню неподалеку и ахает.

– Нам нужно срочно ускориться. Нельзя выбиваться из графика. Если желаешь тормозить и глазеть вокруг, окажешься у меня в долгу.

Мы минуем райски пахнущую палатку, где на вертелах готовится жареное мясо. Запах барбекю напоминает мне о дом, о Ба и Кэсс, наших пикниках на заднем дворе. Как же я по ним всем скучаю, особенно по Ба! Наверняка она до смерти волнуется, не зная, где меня искать. А я еще не нашел никакого способа с ними связаться. Дерьмовый из меня брат и внук не лучше.

Я замечаю возле одной из лавочек стенд с открытками и мигом вспоминаю огромные стопки открыток от папы, которые хранятся у Ба.

– Скажи, а если бы я захотел послать кому-нибудь…

Рахки понимает меня без объяснений и всовывает мне в руки отельный чек.

– Иди скорее и купи открытку. Сможешь ее отправить из Отеля, в почтовом отделении.

Она внимательно смотрит, как я выбираю и покупаю открытку с видом сверкающего здания с куполами и шпилями, на фоне которого красуется надпись: Üdvözöljük Magyarország[4]. Мне не нравится, как она на меня пялится. Как будто видит все тайные страхи, бурлящие у меня внутри.

– Человек, с которым мы должны встретиться, будет ждать нас там, – когда я возвращаюсь с покупкой, она машет рукой куда-то вперед и быстро проталкивается сквозь группу смеющихся подростков.

Я пытаюсь следовать за ней, но тут что-то привлекает мое внимание. А именно – человек в сером костюме в полоску, в плоской соломенной шляпе. В двух шагах от меня он покупает пакетик засахаренных орешков.

Мистер Полосатый оглядывается на меня через плечо, легонько салютует мне набалдашником трости и подмигивает.

Что он здесь делает?

– Кэм! – окликает меня Рахки с той стороны газона. – Куда ты подевался?

Полосатый машет мне рукой и снова разворачивается к торговцу сладостями. Я проглатываю все вопросы, которые так и рвутся у меня изнутри, и поспешно догоняю свою спутницу.

Над нами высится огромный каменный памятник: мужчина восседает на высоко вознесенной скамье, у его ног полно фигурок детей. Скульптура невольно напоминает мне о Старике: у каменного человека такое же суровое лицо и темные, пустые глаза. Может, управляющий чувствует себя примерно как этот Михай, с толпами детей у его ног, готовыми ему служить?

Только вот дети в этой скульптурной группе не выглядят испуганными и подавленными. Они кажутся спокойными и радостными, как будто мужчина наверху защищает их от всего на свете. Как я всегда к этому стремился! Чувствовать себя защищенным, спокойным. Быть в безопасности. Быть таким же беззаботным, как почти все прочие дети, которых я знаю. Ба прекрасно заботится о нас, но те, у кого есть родители, все равно чувствуют и ведут себя иначе. Они куда более… уверенные.

Я оглядываюсь на палатку, возле которой только что стоял Полосатый, но он уже исчез. Может, он ищет меня, хочет что-то сказать? Но как он сумел меня отыскать?

Рахки вглядывается в толку.

– Ну и где же он?

– Я здесь.

Из-за памятника выходит бледный мальчик в тяжелой синей шинели с серебряными пуговицами. Из-под войлочной шапочки вроде моей выбиваются густые черные кудри, на лице видны поросшие волосами родинки.

Через мгновение я понимаю, почему он выглядит таким знакомым.

– Szia[5], Орбан, – говорит Рахки.

– Szia, – отзывается тот, пожимая ей руку.

Значит, это Орбан… Тот самый парень, который был вместе с Полосатым в коридоре. Он выглядит таким расслабленным, уверенным в себе. В компании Полосатого он вел себя холодно и безучастно, не проявлял ни тени эмоций.

Мы встречаемся взглядами, и Орбан улыбается мне.

– Привет. Мы, кажется, незнакомы.

Стоп, стоп… Но мы именно что знакомы! Я хочу его поправить, но через мгновение все понимаю и прикусываю язык. Он просто притворяется, что не знает меня.

– Кэмерон – новенький, – говорит Рахки. – Я провожу с ним инструктаж.

– Рад знакомству, Кэмерон, – Орбан отвешивает мне легкий поклон. Я пожимаю его мясистую руку, стараясь не смотреть на волосатые родинки у него на лице. Та, которая у него под глазом, по форме напоминает башмак, другая, что на скуле, похожа на карту Калифорнии, очень волосатую карту.

– Орбан – один из наших поставщиков, – объясняет Рахки. – Это не совсем то же, что персонал Отеля, но вроде того.

– Поставщиков? – переспрашиваю я.

– Отель помимо прочего занимается торговлей специфическими товарами и услугами, – Орбан переводит взгляд на меня. – Пока каждый из нас хорошо выполняет свою работу, все идет как надо.

Это послание адресовано лично мне, я не сомневаюсь. Полосатый пытается передать мне, что ситуация под контролем.

Но Рахки этого не улавливает.

– Ну и где сегодняшняя группа? – спрашивает она.

– Вот она, наша Рахки: сразу к делу, а развлечения побоку, – Орбан широким жестом указывает на рождественский базар и вытаскивает из кармана какое-то печенье. – Ты пробовала наши рождественские сладости? На Вёрёшмарти они самые вкусные в мире.

Рахки распахивает глаза.

– Они медовые?

– Очень медовые. И к тому же халяльные! – Орбан добавляет какую-то шутку по-венгерски, и Рахки заливисто смеется. Они выглядят такими беззаботными, будто заняты чем-то незначащим. Может, так оно и есть? Видимо, они то и дело выполняют подобные задания и просто привыкли?

Они о чем-то беседуют, будто забыв про меня, а я пока разглядываю витые фонарные столбы и здания в шапках снега. Я в самом деле в Венгрии. И здесь совсем не так плохо, как мне казалось. Это не так уж страшно: путешествовать, находиться где-то вдали от дома. И не только не страшно, но даже почти… восхитительно.

Почти.

Фигура в толпе снова привлекает мое внимание. Мужчина в полосатом костюме стоит на краю площади. Полосатый раз за разом опускает руку в пакетик с сахарными орешками, краем глаза следя за нашей группой. Мне нужно с ним поговорить, получить от него указания, как вести себя, когда Отель знает о моем присутствии, что делать с отцовской монеткой. Я делаю шаг в сторону: Рахки и Орбан так поглощены своей беседой, что, надеюсь, не обратят на меня внимания – но Полосатый издалека качает головой. Лицо у него такое серьезное, что я оставляю попытки к нему приблизиться.

Орбан ведет нас прочь с главной площади по одной из боковых улиц. Хотя Вёрёшмарти совершенно очищена от снега ради рождественского базара, переулки покрыты грязным подтаявшим снегом, чавкающим под ногами. Длинные тени фонарей пересекают улицу поперек. Веселый шум праздника утихает и сменяется мертвенной тишиной.

Рахки и Орбан продолжают свой разговор, я плетусь за ними следом. Орбан говорит слишком быстро: должно быть, нервничает – но Рахки то и дело прерывает его, чтобы перевести для меня венгерскую речь.

– Он говорит, их нашли в магазине сладостей вверх по набережной…

– Их плохо кормили…

– Перед отправкой их нужно слегка подлечить…

Я останавливаю ее.

– Погоди. О ком ты говоришь? О людях?

Рахки недовольно морщится.

– Не просто о людях. О нашей миссии.

Орбан останавливается у задних дверей здания на самом берегу Дуная. На реке гудят и покачиваются тяжелые баржи со светящимися окошками. Я чувствую запах воды мокрых камней.

Орбан отпирает дверь, и мы оказываемся в темной прихожей. Под ногами бетонный пол, стены покрашены унылой синевато-серой краской.

Рахки первой переступает порог.

– Когда закончим здесь, принесем им свежих медовых печений. И тебя тоже угостим, – говорит она Орбану.

Тот оглядывается. Он вообще всю дорогу осматривается, как будто чего-то боится. Но снаружи незаметно ничего такого, чего стоило бы бояться. По крайней мере, я ничего не замечаю. Просто праздничная толпа, торговцы в палатках, ну и, конечно же, Полосатый.

– Что не так? – спрашиваю я.

Он предостерегающе прижимает палец ко рту и проводит меня через дверь – прочь от пляшущих теней, снежного холода и запаха засахаренных орешков.

Я в отеле. Ряды пронумерованных дверей вдоль коридора, запах дезинфекции… Но это, конечно же, не Отель, а просто отель. Эти двери открываются обычными ключами, а не резными и магическими, значит, они не служат переходниками Отеля. К тому же, когда я переступаю порог, мне не закладывает уши.

Я стараюсь держаться немного позади от остальных. Орбан то и дело странно взглядывает на меня, а еще он наконец перестал болтать без умолку. У меня перед глазами стоит серьезное лицо Полосатого. Мне не о чем волноваться: Орбан – мой союзник, в конце концов, – но в голове у меня начинает звучать тревожная сигнализация.

Орбан прижимает карту-ключ к сенсорной панели одной из облезлых дверей, и я замечаю, что у него в кармане что-то есть. Нечто, слегка выпирающее. Оно немного похоже на… нож? Орбан замечает мой взгляд и поправляет шинель так, чтобы ничего не было заметно.

Я хватаю Рахки за локоть.

– Давай я войду первым.

Она удивленно оглядывается.

– С какой стати?

Потому что все здесь кажется ужасно неправильным. Вот-вот случится что-то скверное, и пусть лучше оно произойдет со мной. Такая у меня работа – прикрывать других от неприятностей. Я всю жизнь защищаю Кэсс и Ба. Да всех на свете.

– Просто хочу посмотреть, что там, – говорю я и первым переступаю порог.

Но оказываюсь совершенно не готов увидеть то, что ждет меня за порогом.

– Это же дети, – выдыхаю я. Их тут пятеро, всем не больше восьми лет, и у всех одинаково испуганные лица.

Истории Ба о злых духах, похищающих детей, разом всплывают в моей памяти. Злые духи жадны и коварны. Они бы давно завладели миром, если бы только могли. Ба всегда говорила, что детей им заполучить очень трудно, именно поэтому духи так к этому стремятся. Дети обычно не слушаются, не подчиняются правилам, так что только самым умелым злым духам удается проникать в людские дома и высасывать из детей всю их радость. А это разрушает детей, уничтожает их жизни.

Это конкретные дети выглядят так, будто из них высосали не только радость. У них вытаращенные и пустые глаза, они ужасно худые – просто скелетики, обтянутые кожей. Одежда болтается на них, как на вешалках, висящих в старом шкафу, воняющем нафталином.

Рахки бросается вперед, раскинув руки.

– Идите ко мне, малыши!

Девочки и впрямь приникают к ней, а мальчики шарахаются в стороны, глядя перепуганными глазами.

Многие, входящие в двери Отеля, никогда не возвращаются обратно. Может ли быть, что Полосатый имел в виду детей? Таких как эти? Возможно ли, что Агапиос – один из злых духов из сказок Ба? Неужели Отель крадет их радость? Или ее высосало что-то другое?

– Что… с ними случилось?

Никто не потрудился мне ответить. Рахки полностью занята детьми, пытается их успокоить, а Орбан безучастно стоит на пороге, за дверью.

Я смотрю на малышей. Их несчастные лица вызывают во мне приступ острой тоски по сестре, по дому. Никогда я еще так ужасно не хотел домой. Что там с моими родными – они уже меня ищут? Объявили о моей пропаже в полиции? Неужели я просто исчезну для них и никогда не вернусь?

Краем глаза вижу, что Орбан переступает порог и берется за дверную ручку. Наши взгляды встречаются – и мне очень не нравится выражение его лица.

– Орбан?

Орбан вытягивает из кармана шинели нож и направляет его на меня. Только вот это не нож. Или, по крайней мере, не совсем нож, если я что-то знаю о ножах. Он целиком сделан из дерева, от рукоятки до лезвия – острого колышка толщиной не более карандаша, зато вдвое длиннее.

Он делает угрожающий выпад в мою сторону, приказывая мне не двигаться.

– Я не хочу утратить себя, – говорит он прерывающимся голосом, а потом добавляет шепотом слово, адресованное только мне: – Бросай это дело, беги.

Рахки оборачивается, и в этот миг он захлопывает дверь снаружи.

Я бросаюсь к двери и хватаюсь за ручку, но промахиваюсь. Я снова пытаюсь найти ручку, но пальцы нащупывают пустоту.

Потому что у двери нет ручки изнутри.

Пальцы мои саднит, в голове бухает пульс.

Орбан по ту сторону двери произносит что-то по-венгерски, а затем слышны его торопливые удаляющиеся шаги.

Я поворачиваюсь к Рахки, ожидая от нее перевода.

Она пораженно моргает.

– Он сказал… что за ним был какой-то долг.

Глава 11. Пыль к пыли

Рахки прижимает к себе насмерть перепуганных детей.

«Я не хочу утратить себя».

«Бросай это дело, беги».

– Что вообще происходит? – спрашиваю я, но в глубине души и сам знаю ответ. Происходит катастрофа. Не могу сказать, в чем именно она заключается и чего конкретно мне нужно бояться, но это не мешает мне просчитывать разные ужасные вероятности.

40-процентная вероятность, что кто-то сейчас придет и разрежет нас на куски пилой.

23-процентная вероятность, что стены сомкнутся и нас раздавят.

16-процентная вероятность, что нас отравят ядовитым газом.

10-процентная вероятность, что под нами разверзнется пол и мы провалимся в бассейн с голодными акулами.

7-процентная вероятность, что ядовитые венгерские пауки поползут со всех сторон и обмотают нас паутиной, высосут кровь и оставят наши пустые оболочки запоздавшей полиции.

И… сколько там остается процентов? У меня туго с математикой, но 4-процентный шанс на спасение вроде бы остается.

А ведь я думал, что Орбан на моей стороне. Зачем же он запер меня здесь?

Рахки смотрит на дверь таким взглядом, будто ожидает, что та сама собой откроется.

– Это оружие… Оказывается, у Орбана есть клин. Значит, он на стороне Конкурентов.

– На чьей стороне?

Она выпрямляется, внимательно глядя на меня, и проводит рукой по своему пылевику. А потом бьет меня по лицу, и я врезаюсь щекой в стену…

И прилипаю к ней.

– Что ты сдела…

– Заткнись! – кричит она. – Мне нужно подумать!

Тем временем я прирос щекой к стене из-за чертовой магической пыли Рахки. Я не могу отстраниться, или хоть немного сдвинуться вниз, или оторваться.

– Отпусти меня!

– Я сказала: заткнись! – она яростно взмахивает в мою сторону пылевиком.

– Ладно, ладно! – я пытаюсь вывернуться так, чтобы хоть немного ее видеть, не сломав себе челюсть. – Просто один маленький вопросик, ладно? Какого черта ты привязала меня к стене?!

Она проводит рукой по дверному косяку, будто что-то ищет.

– Потому что ты мог оказаться одним из них.

Я с трудом сглатываю и пытаюсь придумать, что бы на это сказать. Чем доказать, что я не… тот, за кого она меня принимает?! За спиной слышу тихий плач детей, но не могу даже обернуться и посмотреть на них. Как им, должно быть, страшно!

– Одним из кого?

– Из Конкурентов, – повторяет Рахки, все еще обследуя дверь.

– Будь добра, все же объясни мне, что тут происходит?! – прошу я, натягивая кожу на своем бедном приклеенном к стене лице.

Она внимательно рассматривает места, где должны быть дверные петли, но они остались по ту сторону двери и их никак не достать.

– Конкуренты – это люди, которые хотят уничтожить Отель. Они – наши враги, и только что мы с тобой попались в одну из их ловушек.

Полосатый. Нико и Сев. Орбан. Неужели все они – Конкуренты? А кто тогда я?

Рахки обыскивает каждый угол помещения, окно, ковыряет потрескавшуюся штукатурку на стенах.

– Что ты делаешь?

– Ищу выход, – отзывается она.

Как же, оказывается, больно, когда не можешь повернуть голову!

– У меня болит шея. И плечо почти занемело.

– Потерпи уж как-нибудь, – равнодушно бросает Рахки. Она возвращается к двери и ударяет в нее кулаком.

– Мне нужна дверная петля. Или любая другая. Но они вынесли всю мебель, на окне решетка… Даже дверь уборной сняли!

– Слушай, – говорю, – я понятия не имею, кто такие все эти враги. Но если ты меня освободишь, то попробую помочь.

Она подозрительно смотрит на меня.

– То есть ты правда понятия ни о чем не имеешь?

– Клянусь, – я поднимаю обе руки, развернув их ладонями. Хотя, боюсь, в моем положении – с приросшей к стене щекой – это больше похоже на какой-то уродливый детский танец, а не на жест сдачи. – Я никогда не слышал о Конкурентах до этой минуты. И понятия не имею, зачем тебе понадобились эти дети или почему Орбан нас тут запер.

Рахки кривит губы, а потом вынимает из перевязи свой пылевик.

Я зажмуриваюсь.

– Пожалуйста, не бей меня.

– Я не собираюсь тебя бить, дурень. Просто не двигайся минутку. – Она просовывает узкий конец пылевика мне под щеку и проворачивает его. – Связь между пылью и пылевиком еще сильнее, чем связь между тобой и стеной. Пыль возвращается к пыли, и…

Она вытягивает пылевик обратно – и мое лицо отклеивается от стены, да так резко, что я теряю равновесие и падаю, распластавшись на полу.

Одна из маленьких девочек робко хихикает.

– Понравилось, да? Смешно? – я яростно вскакиваю с пола. – У меня теперь лицо придет в порядок не раньше чем через неделю!

Девочка произносит что-то по-венгерски и улыбается.

Я строю ей страшную рожу.

– А так тебе нравится?

Она хохочет, но девочка постарше быстро отталкивает ее себе за спину, и на лице ее написан страх. Должно быть, сейчас не лучшее время шутить насчет страшных рож.

Я подхожу и кладу руку на плечо испуганной малышке – точно так, как я сделал бы, чтобы успокоить Кэсс – и ласково сжимаю ее плечико.

– Все точно будет хорошо. Мы все уладим.

Когда мы были младше, Ба постоянно твердила мне о том, насколько хрупка и уязвима Кэсс. Она объясняла, что некоторым людям требуется больше заботы и внимания, чем другим, и что моя задача – беречь и защищать сестренку. Сейчас по сравнению с теми временами Кэсс значительно окрепла: чем младше ребенок со spina bifida, тем ему труднее. У нее и сейчас бывают плохие моменты, например, как тогда днем, но сейчас она куда умнее и независимее, чем когда бы то ни было, а еще полна надежды на будущее.

А эти малышки напоминают мне Кэсс, какой она была много лет назад.

Когда я поднимаю взгляд, вижу, что на меня внимательно смотрит Рахки.

– Из тебя неплохой утешитель.

– Многолетние тренировки, – поясняю я, стирая кончиком пальца слезу со щеки испуганной девочки и подмигивая той, которая надо мной смеялась.

– Ладно, – Рахки распахивает шубу и вынимает из петельки на груди деревянный колышек. – Этот стержень привязан к Отелю. Но Конкуренты знали, что у меня есть с собой стержень на экстренный случай, и постарались на славу: не оставили ни одной дверной петли.

Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь. Это просто еще один шкафчик, захлопнувшийся снаружи. Из него всегда можно выйти. Нужно только найти щеколду. Обязательно должен быть выход. Неважно, насколько крутой выглядит Рахки: чтобы использовать стержень, нужна петля, которая не может магически появиться из ниоткуда. Нужно хорошенько рассмотреть все, что у нас есть с собой, и детей тоже обыскать. Итак, у нас в активе – пылевик Рахки, стержень, который она принесла с собой, и…

Так, минутку.

– Скажи, в петлях есть какая-нибудь магия или это стержень делает все дело?

– Вся магия – в стержне. А дверная петля просто соединяет его с дверной рамой.

– Значит, все, что нужно сделать, – это связать стержень с дверью, и тогда он свяжет дверь с Отелем?

– Вроде того. Но, как я уже сказала, дверных петель тут нет.

– Пока нет.

Ее глаза сужаются.

– Что ты имеешь в виду?

– Что если мы сделаем собственную дверную петлю? – я засовываю палец в одну из пустых петелек на груди моей униформы и сильно дергаю. Она не без труда отрывается, и я протягиваю ей широкую ленточку ткани. – Держи. А теперь приклей это своей связующей пылью: один конец – к двери, другой – к косяку, – и нам будет куда вставить стержень.

Она медлит, недоверчиво глядя на полоску ткани.

– Это сработает? – спрашиваю я.

– Не уверена. В теории это возможно. Может даже отсоединить эту сторону двери от дверных петель с той стороны.

– Единственный способ узнать – это попробовать, так ведь?

Она усмехается.

– Ладно, терять нам нечего, посмотрим, что получится.

Рахки трет перчаткой свой пылевик и приклеивает тряпичную петельку на место дверной петли.

Когда оба конца петельки пристают к двери, с той стороны слышится стук, так что она в панике отскакивает назад.

– Helló! – слышится мужской голос. – Ez senkit nem?[6]

– Кто это? – шепчу я.

– Не знаю.

Рахки неуверенно отвечает по-венгерски.

– Вы говорите по-английски? – спрашивает мужчина по ту сторону двери. Пауза. – Я видел, как отсюда выбежал молодой парень. Он выглядел так, будто задумал что-то недоброе.

– Это был наш Орбан-предатель, – бормочет под нос себе Рахки.

– Думаешь, это может быть кто-то из Конкурентов? – спрашиваю я.

Она качает головой.

– Сомневаюсь. Он бы говорил с нами совсем по-другому. А вернее, просто вошел бы и взял, что ему нужно.

– Так ты не знаешь точно?

– Я сама еще ни разу не сталкивалась с Агентами. Старшая горничная только недавно начала отправлять меня на серьезные задания.

Снова стук в дверь.

– С вами там все в порядке?

– Скорее привязывай дверь, – говорю я. – Давай точно узнаем, можем ли мы выбраться таким путем.

Рахки вставляет стержень в нашу самодельную петлю. Слышится легкий электрический треск.

– Думаю, сработало, – выдыхает она.

Дверь приоткрывается, и в ноздри мне ударяет легкий черничный запах. У нас получилось! Мы смогли…

Но, раньше чем дверь успевает полностью открыться, слышится звук рвущейся ткани. Хлопок. Волна мерцающего света – и полотняная петелька рвется, а дверь отваливается прямо на меня. Наш стержень, удерживавший дверь на месте, со стуком падает на пол.

Рахки помогает мне удержать дверь, направить ее так, чтобы она упала внутрь комнаты, и подхватывает спасительный стержень.

Я выпрямляюсь и заглядываю в дверной проем, но не обнаруживаю по ту сторону Отеля «Странник». Однако сейчас важно не то, что я там вижу. Важно – кого я там вижу.

На пороге стоит мистер Полосатый, по-прежнему держа в руке пакетик засахаренных орешков.

– Когда я увидел того мальчишку, бежавшего прочь с виноватым видом, – произносит он, – сразу подумал, что кому-то может понадобиться моя помощь. Но, похоже, я ошибался.

В голове у меня все смешалось, я тщетно пытаюсь разобраться в происходящем. Что здесь делает Полосатый? Может, это по его приказу нас заперли в ловушку?

– Ну, раз проблема улажена, я, пожалуй, пойду, – говорит он, прикасается пальцами к полям шляпы и обменивается со мной крепким рукопожатием. – Желаю вам весело провести праздники.

Он разворачивается и уходит прочь по коридору, на каждом шаге опираясь на трость.

Я осознаю, что в руке у меня что-то есть. Сложенный клочок бумаги. Полосатый успел всунуть его мне в ладонь во время рукопожатия.

Записка.

Глава 12. Его свистнули

Старшая горничная ожидает нас в Восточноевропейском вестибюле со всей своей командой. Горничные одеты одинаково – так же, как и Рахки: в черные брюки, рубашки со стоячими воротничками, застегнутые на все пуговицы, и черные жилеты. На поясах у каждой висит перевязь с деревянным пылевиком, но у всех пылевики сточены в разной степени и поэтому различаются по длине. Старшая сердито хмурится и кривится при виде меня, как будто я ей сунул жвачку в прическу.

– А вот и весь Отдел горничных, – сообщает Рахки.

– Использовать на мне пылевик было отвратительной идеей, – шепчу я ей. – Теперь мне будут месяцами сниться кошмары про то, как мое лицо прилипло к стене.

Она усмехается.

– Сейчас мы с тобой разделимся. Ты ступай к Нико, и он тебе объявит твои обязанности на вторую половину дня. Позже поговорим. – Она направляется в сторону своих коллег, но мгновение медлит. – Кстати, ты отлично поработал сегодня. Может быть, когда твой испытательный срок закончится, Отель решит, что ты достоин поступит, в наш отдел и работать вместе со мной.

Рахки уводит с собой детей, и Старшая горничная ведет их вверх по ступенькам, к Лифтовому холлу. Хотел бы я знать, куда они забирают этих малышей и вернутся ли те когда-нибудь к своим семьям. Сама мысль о том, что я, возможно, помог Отелю украсть еще нескольких детей, вызывает у меня тошноту. Но я точно не уверен, что произошло именно это. Мне нужно узнать больше, причем как можно скорее.

Старшая горничная останавливается наверху лестницы, чтобы взглянуть на меня. Она кладет руку на рукоять своего меча, а потом, крутнувшись на пятках, уходит, и я впервые остаюсь в стенах Отеля совсем один.

Хотя нет, на самом деле это не так. По вестибюлю курсируют гости, они входят и выходят через переходники из других частей Отеля, члены персонала отворяют входные двери на стук снаружи, запуская обратно группы, вернувшиеся с экскурсий. Огромные статуи быков по сторонам лестницы к Лифтовому холлу мрачно смотрят на меня каменными глазами. В углу музыкант играет на аккордеоне джигу, хотя кажется, что музыка доносится одновременно отовсюду. Как будто его инструмент магически привязан ко всему помещению и стены тоже играют с ним вместе.

Но теплый свет Отеля уже не кажется мне таким теплым. Без кого-нибудь, кто может указать мне дорогу, он кажется чужим и неприятным. Может быть, он и есть чужой, а Агапиос – настоящий Чужой-король, и они крадут детей для своих экспериментов, и…

Нет, я уверен, что Старик и Старшая – никакие не Чужие. Хотя, конечно, два дня назад я был уверен в том, что магических дверей не существует. А самым близким к понятию «враги» для меня были воспоминания о школьной травле, об одноклассниках, которым казалось забавным вытирать сопли о мою рубашку, встречаясь со мной в коридоре.

Слова Орбана эхом отзываются в моей голове. Они крутятся у меня в ушах, как навязчивая попсовая песенка в пару слов на дурацкий мотив.

«Я не хочу утратить себя».

«Бросай это дело, беги».

Я сажусь на одну из скамеек с цветочным орнаментом и вытаскиваю из кармана записку, которую успел передать мне Полосатый. Слова написаны кудрявым почерком, который читается ненамного легче, чем почерк Агапиоса.

«Дорогой Кэмерон,

прости мне этот небольшой фарс в исполнении Орбана. Когда Нико сообщил мне, что тебя назначили сопровождать горничную и участвовать в похищении детей, я усмотрел в этом шанс на улучшение твоей репутации среди персонала Отеля. Боюсь, что этот спектакль окончательно дискредитировал Орбана и выдал людям Отеля, что он – один из нас, но, поверь, теперь персонал Отеля будет куда больше тебе доверять. Сейчас они убедились, что ты так же уязвим, как и они все.

Я ужасно рад, что ты нашел себе подходящее место в Отеле. Это очень поможет нам в поисках твоего отца и в том, чтобы освободить его от уз, которые удерживали его вдали от тебя целых двенадцать лет. Ты очень, очень хорошо поработал сегодня. Однако теперь, когда ты внутри Отеля, опасности будут подстерегать тебя за каждым углом. Я уверен, что наша краткая встреча в Будапеште доказала тебе, как сильно заблуждается персонал Отеля насчет того, что они называют «делом».

Именно это «дело» Отеля – то самое зло, которому пытаемся противостоять мы с твоими новыми друзьями. Агапиос убедил всех вокруг себя, что Отель занимается этим ради блага детей, но на самом деле они просто крадут малышей. Подло и в открытую. Эти похищенные дети даже не представляют, что их ждет в будущем.

Впрочем, пока не тревожься о подобных вещах и старайся об этом не думать, иначе Отель начнет читать твои мысли, почувствовав волнение. Сосредоточься на секретах, сокрытых в монетке Рейнхарта, и Отель тебя не сможет в этом уличить. Сфокусируйся на своем отце – и ты найдешь то, что так давно ищешь.

Рейнхарт гордился бы тобой.

Полосатый»

Я снова и снова перечитываю письмо, всякий раз останавливаясь взглядом на последних словах.

Рейнхарт гордился бы тобой.

Значит, Отель и в самом деле похищает детей. Рахки купилась на лживые обещания, что это делается ради высшей цели. Вот почему Нико считает ее врагом. Хотя она кажется хорошим человеком, и неважно, что при первой нашей встрече она попыталась отдать меня под раздачу, – я уверен, что она просто не ведает, что творит, потому что не знает правды.

Полосатый написал, что теперь Орбан выдал себя Отелю, показал, что он – один из этих самых… Это значит, Полосатый и его люди взаправду являются Конкурентами, а работа Конкурентов состоит в том, чтобы помешать Отелю в похищении детей.

Я стараюсь поскорее перестать об этом думать, иначе я страшно разозлюсь, и Отель прочтет мою злость у меня в сердце, или где там у людей находятся их мысли и эмоции. Если папа сотрудничал с Полосатым, чтобы положить конец злодействам Отеля, должно быть, он в конце концов докопался до чего-то действительно важного, и эти знания могли бы мне помочь. Может, если я сумею его отыскать, вместе мы сможем помочь детям.

К сожалению, я даже не представляю, как это сделать. И у меня мало времени, чтобы это узнать: мой срок пребывания здесь ограничен.

Вокруг меня кипит отельная суета. Люди стучат в двери, портье бегают туда-сюда с багажными тележками, дети смеются и играют в прятки между огромных статуй…

Я встаю со скамьи и на миг закрываю глаза. Вдыхаю полной грудью воздух Отеля, ожидая, что сейчас что-то произойдет.

Что угодно.

Монетка, веди меня и направляй.

Но ничего не происходит.

Я медленно иду из вестибюля в вестибюль. Может, если повторю путь, которым шел папа, монетка сможет… не знаю… что? Может, она засияет? Сойдет любой знак, который укажет мне верное направление.

Оглядываясь по сторонам, я замечаю различия между некоторыми внешними дверьми в вестибюлях. На некоторых из них вместо табличек с названиями мест висят знаки «Временно не работает». Эти двери кажутся более темными и какими-то обшарпанными, как если бы их краска потускнела и облупилась.

Между Восточноевропейским и Азиатским вестибюлями нахожу доску объявлений. Среди кучи рекламных листовок в стиле «Откройте для себя красоту…» и «Ощутите настоящую роскошь…» виднеется несколько листовок о технике безопасности. При каждой выписке Кэсс из больницы она привозила с собой столько медицинских буклетов и всяческих постеров, что теперь я наизусть помню все способы экстренной помощи в случае необходимости. Я перечитал все эти листовки от корки до корки.

Я разглаживаю пальцами плакатик, озаглавленный «Что делать в случае поломки стержня».

Вот что там написано:

1. Если произошла поломка стержня дверной петли, персонал Отеля обязан эвакуировать всех гостей в Мезонин. Найдите ближайшую к вам живую карту и следуйте инструкциям.

2. Если вы оказались в ситуации перелома стержня, не впадайте в панику. Немедленно свяжитесь с ближайшим коридорным. Непременно организуйте эвакуацию гостей в Мезонин, прежде чем предпринимать что-либо еще.

3. Если коридорного призвать невозможно, немедленно свяжитесь с ремонтной мастерской и уведомите их о необходимости наладки стержня.

4. Если вы оказались в ловушке, связанной с переломом стержня, не впадайте в панику. Найдите ближайшую к вам живую карту и следуйте обозначенному на ней маршруту…

Что бы ни означала эта поломка стержня, инструкция выглядит просто ужасно. Я на всякий случай снимаю буклет с доски и кладу его в карман: почитаю позже. А пока я продолжаю путь через Азиатский вестибюль.

Я провожу рукой по гранитной колонне у подножия лестницы. Плитки под ногами сверкают перламутром. Красный атласный занавес свисает с потолка. Люстры на длинных цепях, музыкантша, наигрывающая приятную мелодию на каком-то совсем незнакомом инструменте, группы смеющихся и беседующих гостей… Все это кажется нереальным, потрясающим. Так просто забыть о грязных тайнах, скрытых под всей этой сверкающей оболочкой…

Я вставляю свою монетку в прорезь на ближайшей живой карте – и сверкающие линии начинают двигаться и меняться, складываясь в очертания Отеля. Яркая линия тянется между дверьми, отмечая место, где я нахожусь. Наверху сами собой пишутся слова:

Найдите место назначения.

На этом изменения карты не прекращаются. В ее углах линии собираются в круг и начинают складываться во что-то вроде…

Вроде мужского лица.

Я хочу отойти, но что-то в чертах останавливает меня. Я знаю эти глаза, скулы, подбородок. Я столько раз видел их в зеркале, когда чистил зубы, или на фотографиях, которые храню в коробке под кроватью.

Это лицо папы.

Я провожу пальцем по его чертам. Нико говорил, что живые карты чувствуют, куда я хочу попасть…

На другом краю живой карты тем временем проявляется иное лицо – на этот раз к нему прилагается фигура, которую невозможно не узнать. Это Кэсс. Только она не сидит в инвалидном кресле, а стоит на своих ногах, переступает ими. Она может ходить! Рисунок на карте изображает ее настолько здоровой! Даже после ряда операций, когда ей распрямляли кости ног, она никогда не была способна сама стоять. Я знаю, что ей и так неплохо, но это никогда не мешало мне эгоистически мечтать: вот если бы моя сестренка могла со мной бегать и играть…

На карте возникает еще несколько образов, но я их даже не замечаю – все мое внимание приковано к этим двум портретам. Вот она, цель моего пребывания здесь, «место назначения».

И Отель это знает.

Я выдергиваю монетку из прорези и поспешно отступаю назад. Все постоянно твердят, что у Отеля есть собственные воля и разум. Я использовал монетку – и этим позволил Отелю увидеть свои мечты… саму свою сущность. Неужели Отель и правда знает, зачем я сюда пришел? Нет, не может быть! Это просто смешно. Отель – не личность, а просто место.

«Бросай это дело, беги».

Я оглядываюсь в поисках камер слежения. Они расположены по углам вестибюля. Это горничные следят за мной, за моими движениями. Рахки приклеила меня лицом к стене из-за малейшего подозрения, что я могу быть связан с Конкурентами. Что же они сделают со мной, когда узнают, кто я на самом деле такой и зачем сюда пришел?

* * *

Я использую свой шанс задать все эти и другие вопросы несколько позже, когда мы снова встречаемся в комнате Сева на 21-м этаже. Запах столярной мастерской, коллекция флакончиков с землей из разных мест, пыль и опилки – все это заставляет меня расчихаться, пока я излагаю Севу и Нико историю своих приключений в Будапеште и рассказываю о записке Полосатого.

– Привязывание двери с помощью тряпичной петельки для стержня, – Нико качает головой, тасуя в руках колоду карт. Он сидит на кровати Сева, за окном у него за спиной падает густой снег, в котором виднеется силуэт храма. – Наконец-то мне рассказали о том, чего я сам никогда не видел. Отличная идея, дружище. К тому же, если ты с помощью подобного трюка приобрел доверие Рахки, это поможет тебе в работе.

– Потому что Нико в работе с ней уже ничто не поможет, – ехидно добавляет Сев.

Нико показывает ему язык.

– Значит, так, – продолжаю я, пользуясь паузой, – похоже, вы, ребята, и правда принадлежите к Конкурентам?

– Ага, – кивает Нико.

Даже не знаю, успокаивает меня его спокойное признание или, наоборот, еще больше пугает.

– Рахки тогда сказала, что Конкуренты – это люди, которые хотят уничтожить Отель. Она считает, что вы враги и плохие парни.

Сев хмыкает.

Нико бросает на него суровый взгляд.

– Наша задача – защищать людей любой ценой.

Но, по идее, что-то подобное могла бы сказать и Рахки.

– Откуда Отдел горничных добывает этих детей? – спрашиваю я. – Что они с ними делают?

– Ох, поверь, ты не хочешь знать ответ на этот вопрос, – вздыхает Сев, не отрывая взгляда от палочки, которую он сейчас строгает ножом.

– Нет, хочу. Отвечайте уже! Это и есть ваша «миссия»? Помешать Отелю воровать детей?

– Тсс, – Нико качает головой.

Я так устал от того, что все меня затыкают и никто не дает внятных ответов!

– Просто скажите мне правду. Мой отец что, узнал, чем занимается Отель? Он пытался этому помешать?

– Об этом следует спросить его самого, – говорит Нико. – А для этого нужно его найти, в чем и состоит твоя главная работа здесь. Если ты с ней справишься, то сделаешь больше для низложения Отеля, чем кто угодно другой.

Он снова уклоняется от прямого ответа – но, по крайней мере, теперь я понимаю, кто есть кто. Похоже, папа доверял Полосатому, и мне этого достаточно. Когда я найду папу, он сможет ответить мне на все вопросы, на которые не хотят отвечать другие. То есть не когда, а если я его найду.

Сев бросает на Нико косой взгляд и снова сосредотачивается на своей деревяшке. Ему хорошо: он умеет отстраняться, работать с деревом так, будто это единственное, что имеет значение в мире. Я смотрю за движениями его ножа и не могу отделаться от мысли, что будет, если он не удержит руку и полоснет себе по пальцу. Каждые несколько минут он берет из флакончика под рукой чуть-чуть земли и втирает ее в дерево, которое мгновенно впитывает грязь, как губка – воду.

– Рахки сказала, что вся магия – в стержне, – говорю я, наконец осознав, что именно стержень Сев и вырезает.

– Нет, вся магия – в жизни, – отзывается Сев. – А жизнь содержится во многом. В земле. В растениях. В крови. Нико сможет лучше тебе объяснить. Он более искусен в магии привязывания, чем все, кого я знаю.

Нико откидывается назад и подбрасывает колоду карт в воздух, чтобы снова аккуратно поймать ее в ладонь.

– Жизнь – источник связующей магии, – поясняет он. – Ее сущность в сильнейшей связи между разными предметами. Однако изо всех источников связи немногие так сильны, чтобы их можно было ощутить. Но эту магию ты можешь встретить во многих людях, особенно родных друг другу. Это магия доверия и зависимости друг от друга, она и соединяет нас.

Я указываю на стержень, который Сев уже полирует песком.

– Но эта штука – не человек.

Нико тасует карты и перекидывает колоду из руки в руку как заправский фокусник.

– Чтобы двери работали, требуется нечто большее, чем естественная природная связь между людьми. Более того, извлекать эту магию из живого человека очень… опасно.

– Очень дурно. Это зло, – поправляет друга Сев, укоризненно глядя на него.

Я сглатываю комок в горле. Неужели Отель использует детей для изготовления своих стержней?

Но Нико только отмахивается от Сева.

– Штука в том, что, если из человека извлечь достаточно магии для привязки двери, от человека в результате мало что останется. – Он наконец откладывает карты и берет в руки кусок старого серого дерева. – Так что вместо людей мы используем вот это.

– Это уникальная древесина, – Сев тем временем полирует стержень мелкой наждачной бумагой. – Она взята от одного уникального дерева. Ее магия прорастает сквозь Отель как древесные корни.

Это похоже на дерево из моих снов и на символ, который в Отеле изображен повсюду. Только вот кусок древесины в руках Сева тускло-серый, как монетка Кэсс.

– Скверно, что это дерево теперь для нас утрачено, – добавляет Нико. – Все, что у нас осталось, – только старые обломки.

– А что случилось с деревом? Оно засохло?

– Его свистнули.

Я непонимающе смотрю на Нико.

– Ну, понимаешь, свистнули. Сперли. Стибрили. Украли, если тебе так удобнее. Кто-то захватил всю Оранжерею лет десять назад, а вместе с ней – и дерево Весима. С тех пор у Отеля наступили и продолжаются трудные времена.

– Но как можно украсть какое-то место?

– Очень даже просто, если единственный доступ к этому месту – через магическое привязывание, – Сев на глаз прикидывает длину стержня. – Все, что нужно, – это воткнуть стержень в петлю.

– Нет, – качаю я головой. – Ведь всегда можно отправиться туда, где эта Оранжерея расположена в реальном мире, и вытащить стержень. Разве не так?

Сев поднимает на меня глаза.

– Не так, если не знаешь, где искать. Есть места настолько скрытые, что привязывание – единственный способ в них попасть.

Нико бросает взгляд на часы.

– Нам с тобой пора, малыш. Перерыв закончился, нас ждет работа.

– Пока вы не ушли, ты помнишь, нам нужно… – Сев бросает на друга загадочный взгляд.

– А, да, – говорит Нико. – Чуть не забыл.

Сев вытаскивает из ящика стола длинную штуковину, острую, как игла.

– Дай мне свою ладонь, Кэмерон.

Я прячу руки за спиной. У меня холодок по спине от острого блестящего конца этой спицы.

– Э-э-э, зачем?

Нико закатывает глаза.

– Просто дай ему руку, и все.

– Нет уж. В последний раз, когда кто-то попросил у меня дать ему руку, мне склеили пальцы на несколько часов.

– Тсс, – Нико просто хватает меня за запястье и разворачивает мою ладонь к Севу.

Сердце мое сильно колотится, я пытаюсь освободиться, но Нико держит крепко.

– Пусти меня!

– Слушай, это всего одна секунда. Не дергайся.

У меня на лбу выступает холодный пот. Карие глаза Сева кажутся черными. Он хватает меня за палец и наносит укол кончиком спицы.

– Готово, – Сев собирает в пипетку выступившую каплю крови и капает ее во флакончик. – Вот и все.

Нико отпускает меня.

Я потираю запястье.

– И зачем это было нужно?

Сев протягивает руку ладонью вверх.

– Дай мне монетку твоего отца – я покажу.

Я неохотно снимаю шнурок с шеи.

– Какие-то вы оба странные.

– Я собираюсь принять это за комплимент, – отзывается Сев и переносит монетку и пипетку к себе на рабочий стол. – Монетка готова делиться своими секретами только со своим истинным владельцем. Она все еще считает, что не принадлежит тебе, поэтому и не открывает тебе своих тайн. Мы должны усилить связь между тобой и монеткой, чтобы ускорить процесс и получить воспоминания.

Связь через кровь. Кровные узы. То, что связывает меня с отцом, Кэсс и Ба.

Я потираю кровоточащий палец.

– Мог бы просто объяснить с самого начала.

– Ну, это слишком скучно, – подмигивает Нико.

Сев капает моей кровью на монетку и пальцем втирает ее в деревянную поверхность. Она начинает светиться рубиновым светом, и я словно бы слышу в ушах звук открывающейся двери. Сияние монетки угасает.

– Оно сработало? – спрашиваю я, снова надевая шнурок на шею.

– Будем надеяться.

– И еще кое-что, – добавляет Сев, останавливая нас с Нико в дверях. Он протягивает мне стержень, который только что сделал. – Это тебе. На всякий случай, вдруг пригодится в трудной ситуации. Iz dvukh zol vybirajut men'sheye. То есть, если нет хороших выходов, выбирай тот, который причинит меньше зла.

Стержень кажется совершенным. Он такой гладкий и красивый. Точно как те, которые носят с собой Нико и Рахки.

– А разве мне не нужна еще та штука… похожая на штопор или на пистолет?

Нико смеется.

– Откупорщики совершенно не магические, они просто для удобства. Есть много способов вставить стержень в дверную петлю.

Сев кладет руки мне на плечи и заглядывает в глаза.

– Не используй его без крайней необходимости. Просто думай о нем как… об экстренном выходе.

В моей голове снова звучат слова Орбана. «Бросай это дело, беги. Бросай это дело, беги».

Я киваю, а потом вставляю деревянный стержень в петельку на груди рубашки. После чего иду за Нико – выполнять послеобеденную работу.

Глава 13. Вперед, к статуям!

Я продвигаюсь вперед, карабкаясь по заросшим мхом скалам Шотландии, чтобы оказаться на многолюдной улице столицы Кубы. Из Кубы – к храмам Лаоса. Из Лаоса – к древним камням Израиля, потом к рассыпанным по холмам городам Марокко. Все эти места мне знакомы, потому что я – это не я. Я – это… кто-то еще.

И мне страшно.

Нащупываю в кармане монетку. Ненавижу ее. Она не принесла мне ничего, кроме проблем. Но скоро я от нее избавлюсь.

Каждый коридор, каждая дверь уводят меня все дальше от того меня, каким я хочу быть. Эти сверкающие холлы и вестибюли внушают мне клаустрофобию. Это давно уже не увлекательное приключение. Но я заключил сделку. Все, что мне осталось, – выполнить последнее задание, и все будет хорошо. С Мелиссой все будет хорошо.

Я в служебном лифте. Нажимаю кнопку 4-го этажа. Ледяной ветер, дующий из Шахты, пробирает меня до костей.

Все происходит так быстро! На меня накатывают волны паники. Я не один, со мной рядом кто-то есть. Женщина. С длинными волнистыми волосами. Она пахнет черникой. Моя любимая Мелисса, мой луч света в этой темной яме.

Она совсем близко – а в следующий миг уже нет. Ее утащили от меня, лицо отдаляется, тает в темноте.

Громкий треск, резкий порыв ветра. На меня пристально смотрит Агапиос.

Двери открываются.

* * *

Я просыпаюсь вымотанным и больным. Может, причиной тому куча работы, которой мы с Нико вчера занимались допоздна. А возможно – страшные, непонятные сны, которые я вижу каждую ночь, с тех пор как Сев привязал ко мне папину монетку с помощью крови. Голова у меня кружится, я с трудом могу разлепить глаза. Не уверен, что хочу их открывать: под закрытыми веками еще стоит образ мамы. На этот раз я увидел ее… настоящую, а не просто фотографию. Я стараюсь удержаться на краю сна, чтобы получше ее разглядеть.

Нико на этот раз ведет себя так же шумно и развязно, как всегда, когда он приходит меня будить и одевать. Я почти ненавижу его за это. Ну ладно, «ненавижу» – слишком сильное слово. Точнее: я его здорово не люблю прямо сейчас.

– Руки расставь, – командует он, пристегивая мне подтяжки.

Даже украшенная к Пасхе площадь Варшавы за окном вызывает у меня только зевок скуки.

– Не хочу никуда идти. Спать хочу.

Нико щелкает замочками подтяжек, а у меня в груди простреливает острой болью.

– Не вариант. Если не будешь работать, Старик тебя мигом вышвырнет, и ты никогда не найдешь своего отца. Осталось всего шесть дней, не забыл?

Но я просто не переживу еще одного такого рабочего дня, как вчера. Умру от переутомления, и Нико придется переправлять мое мертвое тело к Ба и сообщать ей: «Извините, мадам, мистер Кэмерон просто не вынес нагрузки».

Оглядываюсь на растущую стопку открыток, которые я накупил для Ба и Кэсс. Я должен отправить их сегодня после обеда, пока их не скопилось слишком много. Либо так, либо нужно заставить себя перестать их покупать в каждом городе, куда нас заносят рабочие дела. Очень здорово, что я могу послать им весточку, сообщить, что я в порядке, что не сбежал от них и меня не похитили, но хотелось бы притом хоть иногда получать от них ответ.

Прошлой ночью мы с Нико покупали шоколад в брюссельском магазине, который выглядел как страна мечты Вилли Вонки. Мы приобретали также билеты на Бродвей, окруженные огнями Таймс-сквер в Нью-Йорке, выбирали сигары в Гаване, в табачной лавке, благоухавшей сладким запахом дерева и кожи (Нико еще пытался убедить меня попробовать раскурить одну, но я не стал. Ба убила бы меня на месте за одно то, что я вошел в подобный магазин!). Мы даже успели прокатиться на гондоле по каналам Венеции. От этого у меня сохранились скверные воспоминания, потому что Нико шутки ради попытался столкнуть меня в вонючую воду канала.

Я с трудом натягиваю конверсы на болящие, ноющие ноги.

– А что находится на 4-м этаже? – спрашиваю я между зевками.

Нико замирает.

– Зачем тебе?

Я еще не рассказывал ему о своих снах, хотя у меня для этого был миллион возможностей. Да, в последние дни работа в Отеле была изнуряющей, но при этом каждый перерыв мы с Нико были вместе. Я ужасно благодарен за проведенное рядом с ним время. Нико знает столько историй и всегда выглядит так, будто искренне рад тусоваться со мной. Со мной! С парнем, с которым никто никогда не хотел дружить. Я даже начинаю привыкать к его постоянным подколкам и розыгрышам. Только вот про свое «дело» он отказывается со мной говорить.

– Похоже, привязка монетки с помощью крови сработала, – говорит он наконец, после того как я рассказываю ему о своих снах за последних три дня. – Монетка первым делом раскрывает самые свежие и сильные воспоминания, так что, возможно, ты видел нечто, имеющее отношение к исчезновению отца. – Он прерывается, чтобы еще немного подумать. – Но я действительно не знаю, что находится на четвертом этаже…

– Почему?

– Потому что он закрыт и не работает. Уже был такой на момент, когда я сюда поступил. Чтобы туда попасть, нужна универсалка…

– Что нужно?

– Универсалка. Мастер-ключ, открывающий все замки. Такие ключи есть у Старшей и у Старика. Они открывают любую дверь, привязанную к Отелю. – Он вглядывается мне в лицо и хмурится, словно пытается решить в уме сложную математическую задачу. – Так, у меня есть идея. Хотя она довольно рискованная.

Когда Нико произносит слово «риск», я сразу понимаю, что нужно действовать крайне осмотрительно.

– Рискованная? Это как?

Он пожимает плечами.

– Все, что тебе нужно сделать, раздобыть универсалку. Это как раз довольно просто.

– Ну да, что может быть проще: пойти и отнять ключ у Старшей горничной?

– Не у Старшей, нет, – он улыбается хитрой улыбкой. – У Старика. У него есть запасная универсалка в комоде, перламутровая. И ты собираешься ее украсть.

* * *

Мы с Нико используем время доставки завтрака для планирования нашей кампании. Продолжаем обсуждать план между приемами гостей в Дубае. Я все пытаюсь убедить его, что он – лучшая кандидатура в похитители ключа, но он не желает меня слушать.

– Тебе наконец нужно научиться рисковать, малыш, – говорит он в перерыве между назначениями. – Это единственный путь.

– Ну ладно, – я уже не могу больше с ним спорить. Это похоже на попытку остановить мчащийся скоростной поезд. – Тогда, значит… вы с Севом отвечаете за отвлекающий маневр – причем не говорите мне, что именно собираетесь сделать, – а я в это время должен… что? Пробраться на подводный уровень, вломиться в кабинет Агапиоса и выкрасть из комода ключ? И все в одиночку?

– Примерно так, – Нико извлекает свою монетку из прорези в тележке доставки, и магия покидает ее с медовым сиянием. – Старик ничего не заметит. Я поговорю с Севом, и мы устроим какую-нибудь диверсию. К этому моменту ты должен быть готов и на месте.

Я представляю себе, как в одиночку крадусь по коридорам подводного уровня в кабинет Управляющего, и у меня немеют руки от страха. Никакого списка СПСУ не хватит, чтобы вместить все варианты расправы, которую может учинить надо мной Агапиос, если поймает.

– А как я узнаю, что наступил нужный момент?

– Доверься мне, – говорит Нико. – Ты узнаешь.

Мы идем в Военный кабинет для ежедневного отчета и получения нового назначения, и Старшая опять отправляет меня на работу вместе с Рахки. На этот раз – в Демократическую Республику Конго.

* * *

Элизабет испускает тихий стон, когда Рахки в служебном лифте говорит ей, куда нам нужно.

– Пожалуйста, возьми меня с собой. Прошу тебя. – Тот факт, что Элизабет рвется помочь Отелю в его «миссии», вызывает у меня тошноту. А может, дело просто в пузыре газа?

– Извини, – говорит Рахки. Пососав кончик пишущего пера, она быстро царапает что-то у себя на планшете по-арабски. Сегодня первый раз на моей памяти, когда она его использует. Буквы быстро впитываются в страницу, не оставляя ни следа. Как-то она упоминала, что этот планшет связан с ее личным блокнотом, который хранится у нее в комнате. Мне ужасно интересно, что именно она пишет. – Я не могу решать, кто будет моим компаньоном. Хочешь, я попрошу Старшую в следующий раз назначить тебя вместе со мной?

Элизабет вздыхает и выходит на Вестибюльном уровне.

Я хотел было выйти следом за ней, но Рахки ловит меня за подтяжки.

– Куда? Мы еще не приехали, нам понадобится транспорт, – и она нажимает на кнопку с литерами «АБ».

Я смотрю в пропасть Шахты, пока лифт все скользит и скользит вниз. Мимо проплывают прочие лифты – вверх-вниз, в разные стороны. Приходит яркое воспоминание о мамином лице, уплывающем прочь, тающем в темноте Шахты. Во сне это ощущалось так, будто ее утаскивало от меня во тьму огромное животное с острыми когтями.

Нет – не от меня. От папы.

Я пытаюсь отвлечься, водя пальцем по стальной панели управления. Для гостевых этажей и жилых номеров персонала на ней используются нормальные кнопки с цифрами, но есть и другие: «ОГ», «АБ», «Банк. кор.», «Мез». Некоторые сокращения я могу расшифровать, они понятны. Но большинство – нет.

Я прикасаюсь к кнопке с литерами «БО».

– Больной Олень?

Рахки смеется.

– Просто Бизнес-отдел. – Она указывает на соседнюю кнопку – «ОГ». – А это – Отдел горничных.

Некоторые кнопки не светятся и не реагируют на прикосновение. Они выглядят такими же тусклыми, как не работающие двери в вестибюлях.

Я указываю на кнопку 4-го этажа.

– А зачем Отелю нужны эти этажи, если они закрыты?

Она пожимает плечами.

– На некоторые просто запрещен доступ. А насчет остальных – думаю, всегда есть надежда, что однажды мы сможем снова их открыть. Жаль только, с Оранжереей такое невозможно. – Тем временем лифт, опустившись на достаточную глубину, начинает двигаться в сторону. Рахки что-то еще царапает на своем планшете, и слова снова пропадают. Может, она делает заметки для Старшей? Пишет что-то обо мне?

– Нико и Сев мне говорили про Оранжерею, – решаюсь сказать я. – Там ведь росло какое-то особое дерево?

– Да, Весима. Я толком не знаю этой истории, она произошла давным-давно. Все, что мне известно: связь Оранжереи с Отелем была разорвана, а без Дерева двери начинают умирать, и их становится все меньше.

– Потому что прежние стержни изнашиваются?

– Не только поэтому. Когда мы привязываем дверь с помощью древесины Весимы, это все равно что привить дверь на само дерево. Все становится связано со всем, как ветки дерева связаны друг с другом. Если отломать ветку, она потеряет связь с корнями, которые ее питали…

– И постепенно засохнет.

Рахки кивает.

– Связь между Весимой и дверями ослабла, потому что дерево давно отделено от нас. Магия, подпитывающая двери, иссякает. – Девушка вздыхает. – Если так продолжится, в конце концов мы утратим Отель.

Она прислоняется спиной к клетке лифта и смотрит, как он скользит по искрящим рельсам. В ее глазах стоит такая печаль, что я испытываю желание рассказать ей обо всем, но преодолеваю его. Нет, нельзя, чтобы мои секреты были записаны ей в магический планшет.

Лифт тренькает, обозначая, что прибыл на место, и двери его разъезжаются.

– Автобаза, – говорит Рахки, и лицо ее слегка светлеет. – Давай подберем себе транспорт.

Автобаза Отеля – это самая гигантская парковка, которую я когда-либо видел. Сверкающая плитка пола отражает свет золотистых ламп, освещающих длинные ряды машин: длинных черных лимузинов, автобусов-буханок пастельных цветов, даже фургончиков скорой помощи. Мне представляется, что прекрасная «ламборджини» мурлычет, упрашивая меня сесть за ее руль. И неважно, что я слишком юн для вождения или что смерть в ДТП занимает почетное место в моем списке СПСУ, – я словно бы чувствую запах салона, слышу рокот великолепного двигателя, ощущаю ее силу, сокрытую в ней скорость.

Рокот моторов возвращает меня к реальности. Я встряхиваюсь и спешу вслед за Рахки в обход лифта.

Гараж простирается и в эту сторону, но здесь он кажется совершенно другим: больше напоминает не парковку, а огромный автосервис.

С потолка свисают гидравлические инструменты, подсвеченные неоновым светом. На платформах приподнято несколько старых машин, и под ними копошатся дети в комбинезонах, с инструментами в руках. Слышится лязг металла, визг перфораторов. В воздухе висит плотный запах машинного масла.

Рахки уверенно идет между отсеками. Я стараюсь от нее не отставать, но порой налетаю на какие-то механизмы, стопки шин и коробки с инструментами. Наконец она останавливается у одного из крайних отсеков и зовет:

– Сана! Мы пришли!

Из-за огромного ящика с инструментами поднимается девушка в комбинезоне. У нее карие глаза и широкая открытая улыбка. Щеки ее измазаны машинным маслом, на плечи падают черные кудряшки.

– Привет, Рахки, – она вытирает лоб рукавом, только размазывая грязь, и убирает гаечный ключ в кармашек на широком кожаном поясе для инструментов, обернутом вокруг ее талии на манер индийского сари. При каждом ее движении пояс поскрипывает. – Я проверила для вас прототипы. Вроде бы у обоих есть крепкая связь.

Рахки кивает.

– Сана, познакомься, это Кэмерон.

Сана соединяет перед собой ладони и отвешивает легкий поклон. Ее пальцы и запястья покрыты математическими уравнениями, нанесенными на кожу какой-то краской.

– Намасте[7], – произносит она.

– Э-э-э… – я оглядываюсь на Рахки, которая закатывает глаза. Складываю перед собой ладони и пытаюсь повторить жест Саны: – Намасте!

– Великолепно, – подмигивает та, взмахивая рукой. – Вперед, к статуям!

* * *

Сана ведет нас вдоль отсеков с автомобилями в ремонте, мимо лифта, обратно на парковку. По дороге она показывает нам свои любимые модели. Мы проходим мимо сверкающих автомобилей, ржавых развалюх, странных бесколесных машин… А потом и мимо танков, тяжелых, приземистых и могучих машин. Оказывается, Сана знает о военной технике больше, чем я мог представить. Она говорит о танках и броневиках с таким же энтузиазмом, как Кэсс – о своих любимых телешоу про путешествия. Как же жалко, что ее сейчас нет рядом со мной.

Наконец ряды военной техники кончаются, уступая место рядам статуй. Они все разные. Огромные верблюды из песчаника… Нефритовые львы с каменными седлами на спинах… Огромный, свитый кольцами дракон, когтистой передней лапой прижимающий к земле корову…

– Мы называем их прототипами, – объясняет мне Рахки.

Если бы мне потребовалось как-то их назвать, я бы выбрал слово «ужастики». Эти так называемые «прототипы» смотрят на меня пустыми каменными и деревянными глазами. Они напоминают мне о статуях, украшающих вестибюли.

– Какие красавцы, – говорит Рахки, когда мы подходим к паре гранитных слонов.

– И что нам предлагается делать с этими фигурами? – спрашиваю я.

Сана снова складывает перед собой ладони.

– Неужели мистер Кэмерон еще ни разу не был привязан к прототипу?

– Нет, – отвечает за меня Рахки, гладя по спине своего слона. – Можешь ему помочь?

– Конечно, – Сана жестом подзывает меня к себе. – У тебя есть с собой монетка?

Я вытаскиваю ее из правого кармана: в левом все еще хранится монетка Нико. Порой он ее у меня забирает, а потом снова подбрасывает мне. Свою монетку я протягиваю девушке.

– Это совсем не больно, – обнадеживает она и вытаскивает из своего пояса-сари шило, беря меня за руку.

Я отдергиваюсь.

– Что, снова собираешься меня уколоть?

– Почему снова? – удивленно поднимает брови Сана.

Рахки отвлекается и внимательно смотрит на меня. Это не к добру. Я забыл, что наши дела с Нико и Севом, которые мы творим за закрытыми дверями, должны оставаться в тайне от остальных.

– И, конечно же, я не собираюсь тебя колоть, – Сара протягивает мне инструмент, и я понимаю, что это совсем не шило, а перьевая чернильная ручка, формой напоминающая стержни. Только в ней нет чернил.

– Зачем это мне?

– Привязка к прототипу длится недолго, – поясняет Сана. – Пососи кончик пера, чтобы смочить его слюной, и напиши на монетке свое имя. Твоя слюна в сочетании с именем укрепит связь и на краткое время привяжет к тебе прототип.

Я бросаю косой взгляд на Рахки, которая изучает своего слона.

– Это как связующая пыль?

– Примерно, – отзывается Рахки и потирает пылевик у себя на бедре.

Я послушно лижу кончик пера – и он отзывается вспышкой кисловатого резкого вкуса, как если бы я лизал неразряженную батарейку. Это временно, напоминаю я себе. Не о чем волноваться. Я пишу слюной свое имя на монетке и улыбаюсь, услышав в ушах электрическое потрескивание.

Сана забирает у меня перо.

– На какое-то время этого должно хватить. Если связь ослабнет, возобнови ее – Рахки одолжит тебе свое перо. А теперь садись верхом.

Она указывает на лесенку, ведущую на спину одного из слонов. Рахки уже сидит на своей статуе и засовывает монетку в прорезь в основании слоновьей шеи. По статуе пробегает волна цвета, камень под ней словно бы смягчается и начинает двигаться. От шеи вниз, до самых ног, бежит паутинка трещин, под которой камень превращается в толстую морщинистую слоновью шкуру.

Слон Рахки качает тяжелой головой, встряхивает ушами, и с них облетает гранитная пыль.

Он живой: ожил действием монетки – как это было с багажными тележками и со столиками для завтрака. Я быстро оглядываю лес статуй в отделении Автобазы и останавливаюсь взглядом на огромном драконе, возвышающемся над всеми остальными.

– Они что, все могут так делать?

– Большинство.

Я поднимаюсь по лестнице, стараясь не представлять всех вероятных способов собственной гибели по вине огромного каменного слона. Усаживаюсь в седло на слоновьей спине, слишком широкое для одного всадника. Прямо у меня перед глазами, на шее статуи, зияет прорезь для монетки. Спокойно, Кэм. Сейчас ты поедешь на магическом каменном слоне. Кэсс бы обзавидовалась.

Рахки ударяет своего слона ногами по бокам – и тот движется вперед.

– В общем, в любой день.

– Не тревожься о нем, – улыбается Сана. – Все мы своими путями приходим к магической связи.

Я со свистом втягиваю воздух и вкладываю монетку в прорезь.

Парковка ярко освещена. Подо мной шевелится оживший слон.

Я вцепляюсь в луку седла, чтобы усидеть на месте.

– Где тут поводья?

– Они не нужны, – отзывается Рахки, указывая на прорезь с монеткой. – Прототип и так сделает, что ты захочешь.

Мой слон шагает вперед. Холодный камень статуи сейчас обратился в живое, теплое существо. Я покачиваюсь на спине слона, когда он неровным шагом выходит из своего отсека.

– Ты, главное, успокойся, – говорит мне Сана переливчатым, как песня, голосом. – Прототип просто чувствует твой страх. Будь уверенным в себе. Сильным.

Меня можно много каким назвать, но вот уверенным в себе… Однако придется таковым стать, чтобы выжить в Отеле и найти папу.

Слон замедляет шаг.

– Вот, уже лучше, – Сана вынимает из пояса с инструментами толстый деревянный прут и направляется к огромной кедровой арке.

– Просто продолжай направлять мысли на то, чтобы держаться со мной рядом, – говорит Рахки. – Прототип будет делать то, на что ты его настроишь.

Сана вынимает колышек из дверной петли в арочном проеме и вставляет на его место свой прут. В проеме волной возникают зеленые колышущиеся деревья под серым небом.

– Добро пожаловать в Конго. Удачного первого визита.

Глава 14. Трудный урок доверия

Почти сразу, после того как наши слоны вплывают в арку Конго, я начинаю страшно потеть.

Жаркий воздух такой влажный, что образует лужицы в широких листьях каких-то незнакомых мне деревьев, стекает у меня по лбу, собирается озерцами, которые грязно блестят под грозовым свинцовым небом.

Меня немедленно облепляют насекомые. Я пытаюсь от них отмахиваться, но какая-то муха даже умудряется залететь мне в нос, так что я начинаю чихать и кашлять. Мой слон движется вперед, я крепко держусь за луку седла, глаза у меня слезятся. Главное – не упасть.

– Закрывай ворота! – кричит Рахки, оборачиваясь к Сане. – Напустишь насекомых!

Сана выдергивает стержень – и образ Автобазы за аркой исчезает.

Я прихлопываю москита, который уже начал пить мою кровь.

– А мне не следовало сделать какую-нибудь прививку перед отправлением в Африку? У меня плохой иммунитет!

«Экзотические болезни» вроде желтой лихорадки занимают целый сектор в моем списке СПСУ, а теперь он на глазах удлиняется.

– Отель хранит своих работников от туземных заболеваний, – отвечает Рахки, погоняя своего слона. – А вот если в вестибюль налетят насекомые, их потом приходится выводить неделями. Москиты – самые мерзкие.

Мой прототип шагает следом за ее прототипом, раскачиваясь на ходу. Я начинаю соскальзывать с его спины. Хватаюсь за все, что вижу, чтобы не свалиться ему под ноги.

– Значит, Отель защищает нас от болезней? – спрашиваю я, изо всех сил притворяясь, что как-то контролирую эту «живую статую».

Рахки уже оторвалась от меня на пять слоновьих шагов вперед. Мы едем мимо крытых соломой хижин.

– Да, и наша защита лучше, чем у гостей Отеля. Отель может даже продлить человеку жизнь, если человек достаточно крепко с ним связан. Хотя в наши дни, когда древесина начинает стареть и изнашиваться, в этом уже нельзя быть уверенными.

Я невольно размышляю, может ли Отель исцелять такие заболевания, как у Кэсс. Вот еще один пример того, как мало я знаю об этом месте, хотя и проработал в нем столько времени. Мне нужно узнать как можно больше… и как можно быстрее.

Может, Рахки поможет мне заполнить пробелы в образовании.

– А мы тоже прививаемся к стволу того дерева? Как двери?

– Нет, с людьми это работает иначе. Двери – это просто двери. Их связь с Отелем одинакова для них всех. А у людей связь может быть разной силы. Сила связи, ее степень определяет магию, которую человек может использовать. Например, Агапиос основал Отель много лет назад, и его связь с Отелем как основателя самая сильная из возможных. Он может делать такое, что остальным и не снилось.

Но это все еще не ответ на мой вопрос, зачем ему понадобились все эти дети.

Нога моего слона тяжело ступает в лужу, поднимая каскад грязных брызг, и слон трясет ушами, разбрызгивая грязь повсюду.

Рахки смеется над тем, как я пытаюсь удержать равновесие и попутно стереть с лица брызги.

– Хочешь, я приклею тебя к седлу?

– Нет! – вскрикиваю я. Уж чего я меньше всего хочу, так это чтобы моя задница намертво прилипла к спине монстра из ожившего камня.

Мы продвигаемся дальше. Древесный свод над нами становится таким густым, что неба почти не видно. В густой листве звенят насекомые. Все эти мухи, переносящие заболевания, малярийные комары, ядовитые древесные лягушки, опасные змеи… Мне явно не судьба стать фанатом Конго.

О чем я только что думал? О том, что мама с папой могли успеть увидеть дерево до того, как оно исчезло.

– А Старик уверен, что где-нибудь в джунглях нельзя отыскать еще одно, новое, дерево Весима?

– Не думаешь, что, если бы дереву могли найти замену, это уже давно бы сделали?

Ну, никогда нельзя знать наверняка.

Дорога выводит нас из леса на широкую поляну, полную крытых тростником хижин. За мной краем глаза наблюдает женщина, несущая большую пластиковую бутыль с водой. Впрочем, не одна она: в нашу сторону поворачивается множество голов. Отовсюду смотрят внимательные глаза. Взгляды провожают двух странно одетых чужаков, едущих на слонах. Известно ли этим людям, что мы прибыли сюда забрать еще нескольких их детей? Вдруг они знают и тайно ненавидят нас за это?

– Если бы существовали другие способы спасти Отель, Агапиос использовал бы их, – произносит Рахки.

Я представляю бледное лицо – обтянутый кожей череп, – смотрящее на меня, вернее, на папу в моем сне.

– Он выглядит очень старым.

– Никто не знает, сколько ему на самом деле лет. Старшая тоже не говорит, как давно она работает в Отеле, но я как-то видела фотографию их обоих: они со Стариком стоят рядом перед дверью в начале 30-х годов.

Мой слон резко останавливается.

– В смысле, 1930-х?

Она кивает.

– И с того времени они совершенно не изменились. Неудивительно, что Агапиос снова ищет себе заместителя.

Это все имеет смысл. Полосатый ведет войну с Отелем из своего Музея. Должно быть, он выяснил что-то о планах Агапиоса, изучая историю Отеля. Нико говорил, что прекрасная часть Отеля – это только фасад, а сам по себе, в других формах, он существует очень давно. Но, кажется, Нико упоминал, что Полосатый тоже довольно стар. На той фотографии с папой он выглядит точно как сегодня, а ведь прошло немало лет.

Рахки спрыгивает со спины слона и проводит пальцем в перчатке по резным линиям на табличке над дверьми одной из хижин. На ней вырезаны два скрещенных ключа над раскидистым деревом – такие же ключи, как на значке на лацкане пиджака Агапиоса.

– Приехали, – говорит она и отдергивает закрывающую вход выцветшую занавеску. Я кое-как спускаюсь со своего слона и иду за ней.

Лучи послеполуденного солнца проникают сквозь прорехи в крыше, освещая помещение, полное детей таких же маленьких, как те, в Будапеште. Почти все они до пояса голые, некоторые перевязаны грязными бинтами. Один малыш сидит на скамье, свесив ножки, коленка одной ноги забинтована. А ниже этой коленки ничего нет: у него отсутствуют лодыжка и ступня. Другой кроха тревожно смотрит на меня единственным глазом – на второй наложена заскорузлая повязка.

Мой взгляд возвращается к одноногому мальчику. Тот робко улыбается мне, и я поспешно отвожу глаза. Как бы мне хотелось знать, что ждет этих детей, когда мы доставим их в Отель! Я ведь даже не могу заговорить с ними: до сих пор ни один из встреченных мной детей не говорил по-английски.

Долговязый мужчина в цветастой рубашке и обрезанных выше колен джинсах приветственно вскидывает руку.

– Привет, Рахки! Рад тебя видеть!

– И я тебя, Филипп, – отзывается она.

– Кто это с тобой? – у Филиппа густой и тяжелый акцент. – Новый друг?

Рахки представляет меня, и я пожимаю крепкую мозолистую руку Филиппа.

– Кэмерон Джонс? – переспрашивает он. – Слушай, твое лицо мне кого-то напоминает. И имя Кэмерон тоже знакомое… Ты случаем не родственник Рейнхарту и Мелиссе Вайсс?

Рахки вопросительно смотрит на меня. Внутри меня все обрывается. Что же мне делать? Этот человек знал моих родителей!

– Конечно, родственник! – смеется Филипп. – Точно, я вспомнил, Джонс – это девичья фамилия матушки Рейнхарта! Значит, ты и есть Рейнхартов сынишка! Кэмерон и… забыл, как там звать твою сестру-близнеца?

Я с трудом сглатывают.

– Кэ… Кэссия.

– Точно! – он хлопает меня по спине, едва не сбивая с ног. – Джонс, тоже мне придумал! У меня память на лица, так просто не обманешь! У тебя на лбу написано, что ты Вайсс. Старина Рейнхарт из тех ребят, кого разок встретишь и никогда не забудешь, – он наклоняется ко мне и шепотом спрашивает: – Как им, удалось отыскать Оранжерею?

Только что я страдал от жары, а теперь весь жар разом отхлынул от рук, ног, спины… и бросился мне в лицо. Уши закладывает, в голове нарастает звон. Этот дядька знал моих родителей – и он все еще жив и работает на Отель. Хуже того, поставляет Отелю детей. Он должен понимать, что происходит. Все эти годы… Может, он и был причиной, по которой мой отец пустился в бега? Мог этот приятный улыбающийся человек стать причиной смерти моей мамы, ее убийцей?

Рахки подходит ближе.

– Рейнхарт? Оранже… О чем вы вообще говорите?

– Он что, тебе не рассказал? – Филипп удивленно смотрит на меня. – Или, может, ты сам не знаешь, мальчик?

Я стискиваю под одеждой папину монетку. Мне нужно срочно собраться с мыслями. Возможно, этот Филипп – такой же, как Рахки, и толком не знает секретов Отеля. Но если ему не удалось их раскрыть за столько времени, как это сделать мне за шесть оставшихся дней?

– Я… э… не знаю, что произошло с моим отцом, – говорю я, пытаясь не выдать паники. – Я его совсем не помню.

– А-а-а, – тон Филиппа разом меняется. – Сочувствую, парень. А как там твоя сестра? У нее вроде была какая-то хитрая болячка – не помню, какая…

– Spina bifida, – отвечаю я.

Он щелкает пальцами.

– Да, точно! Какая досада, что Отель не смог ее вылечить. Рейнхарт был так подавлен, когда узнал, что у малышки такая беда со здоровьем. Всегда тяжело, когда это касается твоих близких. – Он оборачивается на детей. – Но на всех что-нибудь обрушивается, не одно, так другое, верно?

– Это так, – Рахки смотрит на меня как на какого-то уродца из циркового шоу.

Я стискиваю зубы. Как я собираюсь выпутываться, как объясню все это Рахки? Я хочу продолжить разговор с Филиппом, вытянуть из него все, что он знает. Но не могу себе этого позволить. Кто знает, что за вести Рахки передает Старшей горничной через свой магический планшет? А теперь ей известно мое настоящее имя.

– Ладно, перейдем к делу, – Филипп вытаскивает изо рта зубочистку, которой он ковырял между зубами, и указывает на детишек. – Нынешний урожай собран по местам военного конфликта. Им нужно какое-то время, чтобы прийти в себя перед распределением.

– Я уведомлю Старшую, – кивает Рахки.

– Вот и славно. – Филипп машет детям рукой, и они все встают как по команде, кроме одноногого мальчика. Тот остается сидеть на лавке, неотрывно глядя на меня. – Ну, детки, до свиданья.

Рахки жестом приказывает мне взять мальчикшу без одной ноги на руки и прощается с Филиппом, а потом выводит стайку малышей из хижины.

– Счастливо. Надеюсь, ты найдешь место назначения.

– Ага. – Филипп громко хохочет и указывает на меня пальцем. – И приглядывай как следует за этим парнем. Если он похож на своего отца не только внешне, он может создать кучу проблем.

* * *

Я выскакиваю из хижины Филиппа так быстро, как могу. Под ногами чавкает влажная земля. Руки сами собой сжимаются в кулаки, грудь горит.

Кучу проблем? Проблем? Я ему покажу проблемы. Если он виноват в том, что случилось с моими родителями…

Я замедляю шаг и прикрываю глаза. Стоп, не надо торопиться. Наверняка мне известно только одно: Филипп знал их. Особенно папу. Это еще не означает его вины в том, что мне пришлось расти без родителей.

Фух. Чего мне хочется – так это вернуться назад и задать ему еще множество вопросов. Может, он знает то, что могло бы мне помочь. А еще он спросил об Оранжерее. Вдруг папа как-то замешан в ее утрате? Что об этом известно Филиппу? Все постоянно усложняется и запутывается. Моя единственная задача разделяется на много подзадач.

Рахки идет впереди меня, неся на бедре одного из малышей. Остальные тянутся за ней, как цыплята за наседкой. Глаза ее горят, ноздри трепещут: она злится. Очевидно, на меня.

– Эй, – окликаю я ее, желая хоть немного улучшить свое положение.

Она вскидывает руку, приказывая мне замолчать.

– Не сейчас, мистер Вайсс, – ледяным голосом говорит она, подчеркивая мою фамилию. – Пока мы еще не закончили свою работу.

* * *

Остаток задания проходит гладко – даже, пожалуй, слишком тихо. Малыши едут вместе с нами на спинах слонов. Мальчик без ноги сидит у меня за спиной, обнимая за пояс и уткнувшись лицом мне в спину.

Рахки то и дело бросает на меня подозрительные взгляды, попутно ласково перебирая заплетенные в косички волосы девочек. Хотел бы я знать, о чем она думает.

Она с помощью стержня привязывает к Отелю дверь какой-то хижины в лесу и стучит. Почти сразу ей открывает Элизабет с сияющей улыбкой и начинает засыпать ее вопросами, пользуясь минутами, пока не явилась Старшая со своими горничными. Потом приходят горничные и уводят детей в Лифтовый холл, а в Африканском вестибюле остаемся только мы вдвоем с Рахки.

Девушка разворачивается ко мне.

– Значит, Вайсс. Твоя фамилия Вайсс, а не Джонс. Твои родители что, работали здесь?

Началось.

– Я не знал, что нужно говорить, когда только что попал сюда. Я никогда не видел и не знал своих родителей.

Она вскидывает руки.

– Я столько времени пыталась разобраться, кто ты такой на самом деле и откуда у тебя твоя монетка, а ты, оказывается, сын человека, который здесь работал!

– Ты пыталась… что?

– Старшая горничная поручила мне наблюдать за тобой, оценить, не представляешь ли ты опасности. А теперь оказывается, что ты просто был одним из нас с самого начала.

Я ожидал от нее совсем другого тона. Ее голос звучит скорее позабавленно, как будто ее смешит такое стечение обстоятельств.

– Слушай, – говорю я, – значит, ты на меня не очень злишься?

Она качает головой.

– Ты сын Мелиссы Вайсс. Ну то есть да, я несколько злюсь, что понапрасну тратила силы на слежку за тобой, но наконец-то тайное стало явным. Если бы ты сразу сказал правду, я уверена, Агапиос и Старшая были бы счастливы принять тебя в наши ряды. – Она улыбается. – Вот увидишь, как они среагируют, когда узнают.

Мой желудок невольно сжимается, когда Рахки направляется к занавесу, чтобы перейти в соседний вестибюль. Она собирается им все рассказать. Это будет конец всему – если, конечно, они уже сами не дознались до правды.

– Не надо! – невольно вырывается у меня.

Рахки замирает на пороге.

Я подыскиваю слова, которые могли бы удержать ее от выдачи моей тайны и при этом не лишили бы меня ее доверия.

– Пожалуйста… не говори им.

Она склоняет голову на плечо.

– Почему бы и нет?

Я кусаю губу. Как мне хочется довериться ей! Если бы она только знала, зачем я здесь, уверен, что захотела бы мне помочь. Но Нико велел не доверять ей, и его предостережение стоит между нами с Рахки как каменная стена.

– Ты же не сказала тогда Старшей, что Сев спрятал меня у себя за окном, – говорю я. – Ты не выдала его. Теперь просто, пожалуйста… сделай для меня то же самое. Не говори никому обо мне.

Ее глаза сужаются.

– Ты что-то скрываешь.

Я молчу.

– Ну что же, – говорит она. – Скрывай, если хочешь. Но теперь, во всяком случае, знаешь, что Старик и Старшая горничная следят за тобой. И я – тоже.

Она уходит, и я остаюсь один с огромной тяжестью на сердце.

* * *

Дни в Отеле пролетают быстрее, чем я успеваю их считать. В них трудно ориентироваться: столько часовых зон мы то и дело перепрыгиваем туда-обратно. Единственный способ отсчета времени – это считать, сколько раз я ложился спать. Получается пять, а это значит, что до окончания моего испытательного срока осталось еще столько же.

Ночи становятся для меня с каждым разом все утомительнее. Сны мучают меня. Я карабкаюсь на ледник в Альпах с рюкзачком провианта на спине. Прорубаюсь сквозь лианы в тропическом лесу с помощью мачете. Я призываю такси свистком, сунув в рот два пальца, в городских бетонных джунглях. И всякий раз мой сон заканчивается в лифтовой Шахте, где я смотрю в черную пустоту. Такое ощущение, что бегаю на задания по всему миру двадцать четыре часа в сутки и когда бодрствую, и когда сплю. И при этом я до сих пор не разобрался, чем все эти воспоминания могут мне помочь в деле.

Разве что они мне уже помогли. Нико говорит, они с Севом не могут пока назвать точного дня, когда они устроят диверсию и я смогу проникнуть на 4-й этаж… Но он постоянно твердит, что час близок, нужно чуть-чуть подождать и быть готовым к действию, когда все случится.

Закончив утреннюю часть работы, я иду в почтовое отделение, чтобы отправить очередную пачку накопившихся открыток. Для этого их нужно закинуть в особые вакуумные трубы из стекла и металла. Ба и Кэсс, я уверен, постоянно страшно волнуются. Может, мои открытки и помогают мне чувствовать себя чуть лучше, а вот бабушку и сестру они наверняка только еще больше расстраивают.

Поле для адреса отправителя я оставляю пустым – как в свое время делал и мой папа. Впрочем, я все равно не знаю, какой адрес можно было бы сюда вписать. «Отель «Странник», 1001, г. Где-то, ул. Повсюду, Мир»?

Я подписываю открытку, купленную этим утром в Риме, и бросаю ее в трубу. Она стремительно улетает, и тут работник почтового отдела подзывает меня к себе и говорит, что в моем почтовом ящике есть для меня письмо. Я ушам своим не верю. Письмо? Я недоверчиво открываю ящик и действительно обнаруживаю там конверт с запиской.

«Если ты это получил, приходи на Корабль сегодня же в начале четвертой смены. Мне нужно с тобой поговорить.

Рахки»

Ну здорово. Рахки хочет вытянуть из меня еще какие-нибудь сведения о моих родителях. Хуже того – ей приспичило сделать это прямо на борту Банкетного корабля. Ох.

Почти вся основная еда Отеля – та, что для гостей – готовится поварской командой во главе с шеф-поваром Сильвой и подается на борту так называемого Банкетного корабля. Это огромный круизный лайнер, дрейфующий где-то в водах Атлантического океана. Отель превратил его в гигантский плавучий ресторан. Я стараюсь избегать этого места всеми силами, потому что там меня неизменно одолевает морская болезнь. Нет, человек не создан для того, чтобы отрываться от твердой земли – по крайней мере, надолго.

Я беру кусочек пластыря против морской болезни – им меня снабдила Элизабет – и приклеиваю его себе за ухо, прежде чем отправиться в Лифтовый холл.

Когда переступаю через порог переходника, ведущего на Банкетный корабль, мой вестибулярный аппарат немедленно протестует. Свисающие с потолка канделябры покачиваются на цепях, отбрасывая на банкетный зал колеблющиеся тени. Горизонт – граница между темно-серым небом и темно-серым морем – качается туда-сюда, поднимается и опускается.

Корабль полон народа. Кухонный персонал готовит следующую трапезу. Мэтр – заведующий кухней – подозрительно смотрит на меня. Не меня ли стошнило на прошлой неделе прямо возле фруктового буфета, спрашивает его взгляд.

Рахки машет мне рукой с верхней палубы. Я быстро прохожу мимо высокого полного Мэтра, величественного, как монумент, стараясь не останавливаться взглядом на его подкрученных усах, и поднимаюсь по лесенке.

– Получил твою записку, – говорю, стараясь удержать внутри свой завтрак, пока океан своими колебаниями пытается вывернуть наизнанку мой желудок.

Рахки жестом предлагает мне присесть, и в этот миг корабль разворачивается. Золотые листья и сверкающие плоды на древесной ветви – украшения, стоящие по центру каждого столика – покачиваются и мерцают.

Девушка подталкивает мне навстречу вазочку, полную гладких обкатанных камешков.

– Ты уже пробовал фирменные сладости от нашего шеф-повара Сильвы?

Я качаю головой.

– Какие сладости?

– Он называет их просто сладостями. Попробуй, – она вынимает из вазочки камешек и вкладывает мне в руку. – Он привязал эту речную гальку к каким-то особенным сосудам у себя на кухне. Рецепт каждый день меняется, а так как изначально это все же камни, они никогда не теряют своего аромата. Главное – не пытаться их разгрызть или проглотить. Просто держи во рту. – Она кладет камешек себе в рот. – М-м-м… на этот раз корица с огненными нотками.

От одной мысли о чем-то сладком во рту при такой ужасной качке мой желудок жалобно урчит.

– Не хочу подавиться до смерти.

– Нет, попробуй, – настаивает она. – Они куда мягче, чем кажутся.

Я выбираю самый крохотный камешек и кладу себе на язык. И тут же узнаю этот вкус.

– Здорово, это же мексиканская лепешка! Мы постоянно покупаем такие домой в мексиканской забегаловке. Я их обожаю. – Я вытаскиваю камешек изо рта и подозрительно осматриваю его. – Вот это да. Странная штука.

– Вкусно, правда? – улыбается Рахки. – Пробуй их каждый день – и всякий раз это будет сюрприз.

Я откладываю каменную конфетку в сторону.

– Ты хотела поговорить со мной об этой конфетной гальке?

– Нет. Я хотела поговорить с тобой о детях.

О детях?

– Ты имеешь в виду малышей, которых мы привозим в Отель с заданий?

Она кивает. Наконец-то есть человек, готовый дать ответы на мои вопросы! Хотя, если персонал действительно обманут, как говорил Полосатый, не думаю, что смогу поверить ее словам. Разве что мне удастся обнаружить в ее рассказе крупицы истины, о которых она сама не подозревает.

Рахки вынимает изо рта конфетку, кладет ее на стол и обхватывает чашку ладонями.

– Знаешь, я была одной из них.

– Ты? Ты была ребенком из тех, которых собирает Отель?

– Да. Я родом из Сирии, – говорит она. – В нашей тогдашней группе я была старшей. Та миссия была куда дольше и опаснее, чем все, в которых мы с тобой участвовали. Но Старшая горничная смогла в целости и сохранности доставить нас к Двери Дамаска. Тогда я впервые увидела ее в битве: меч, который висит у нее на боку, – не только украшение. Я старалась помогать ей, как только могла, и, когда мы прибыли в Отель, она спросила меня, не хочу ли я и впредь оставаться ее помощницей. Я ответила «да».

Наверное, мне стоит что-то сказать, какие-то слова одобрения и поддержки. Кэсс куда лучше моего справляется со всеми этими… социальными функциями. А мне будет достаточно, если меня не стошнит от качки.

– Это кажется каким-то неправильным, – наконец выговариваю я. – Ну, то, как Отель забирает детей.

Рахки смотрит мне прямо в глаза – и на секунду мои мозги, болтающиеся в голове, как скорлупка в море, успокаиваются.

– Ты не слушаешь, что я говорю тебе, Кэм. Отель спас меня. Я здесь потому, что сама это выбрала.

Возможно, я все же ошибаюсь насчет Отеля.

Я прикусываю губу. Сейчас я отлично понимаю, почему Полосатый предостерегал меня не поддаваться, не позволять блеску Отеля меня ослепить. Я убежден: Рахки совершенно искренне верит, что она творит добро на службе Отеля. Но есть многое, чего она не знает и чего не знает никто. Тайны Отеля. Наверняка папа раскопал какой-то темный секрет – и как только я смогу убедиться, в чем он состоит, тут же расскажу ей. Я докажу ей свою правоту, и она встанет на нашу сторону. Даже не сомневаюсь.

– Это не единственная причина, по которой я тебя пригласила, – продолжает Рахки. – Я хотела обсудить с тобой то, что случилось вчера.

Я прижимаю ладонь ко лбу, стараясь сосредоточиться.

– Хорошо. Послушай, это было не…

Она обрывает меня.

– Ты так и не хочешь назвать мне настоящую причину своего пребывания здесь. Ладно, я пока готова с этим подождать. Но я произвела некоторые расследования – и кое-что раскопала.

– Расследования?

– Да. Я нашла кое-что интересное в документах Отдела горничных. Ты знал, что твои родители – оба – работали здесь, когда мы утратили Оранжерею?

– А это важно?

Она уверенно кивает.

– Еще как важно. Твой отец исчез той самой ночью, а твоя мама тогда же умерла. Прямо здесь, в Отеле. Той самой ночью, когда Оранжерея была украдена.

Рахки протягивает мне кожаную папку с символом дерева на обложке. Я быстро листаю пожелтевшие страницы. Заметки, отчеты, фотографии мест, посещенных сотрудниками в поисках моего отца…

Значит, вот что заставило папу оставить нас на попечение Ба. Здесь, в Отеле, с ним и мамой случилось что-то ужасное, и в результате мама умерла. Могло ли быть так, что именно папа украл Оранжерею? Или это сделал кто-то другой? А может, он до сих пор находится в розысках этой Оранжереи? Или, наоборот, прячет ее подальше от длинных рук Отеля?

Я переворачиваю еще одну страницу и вижу фотографию мамы. Я и так постоянно вижу ее лицо во снах, но рассматривать ее портрет в личном деле, хранящемся у Старшей горничной, – это совсем другое.

Так вышло, что я всегда думал о маме меньше, чем о папе. Она умерла вскоре после нашего рождения, и мне не приходило в голову разыскивать ее. Ба сказала, что лучше просто принять факт ее смерти и отпустить ее. «Отпустить». Как если бы она спросила разрешения и ей сказали: хорошо, ты свободна. Жизнь? Нет, спасибо, отпустите меня. Но мама не просто ушла из жизни. Ее забрали. Кто сделал это? Может быть, Отель?

– Отдел горничных подключил множество ресурсов к поискам твоего отца после его исчезновения, – продолжает Рахки. – Старшая думала, что он мог что-то знать о произошедшем с Оранжереей и о том, как можно вернуть ее назад.

Я переворачиваю страницу – и в глаза бросается фото папы, занятого работой в каком-то залитом солнцем саду. Его длинные садовничьи перчатки перепачканы землей, лицо – тоже, но он все равно радостно улыбается – улыбкой, напоминающей мне о Филиппе.

– Так, значит, они не знали, что с ним случилось, после того как мама…

– Думаю, не знали. Но что они точно знают – так это кто ты такой. – Рахки подтягивает к себе папку и листает ее, пока не доходит до чистой страницы, которая кажется новее всех остальных. Наверху надписано мое имя: «Кэмерон Вайсс».

Я выхватываю из папки фотографию.

– Это же я!

Это один из моих школьных снимков. Всклокоченные, как всегда, волосы, застенчивая и неестественная, как всегда в школе, улыбка… К фото приклеен бумажный стикер со словами «Как много он может знать»?». Слова написаны от руки, кудрявым почерком.

Океанская качка снова накрывает меня с головой, и я с трудом сдерживаю рвоту.

– Старик очень… интересуется тобой, – говорит Рахки. – Они вместе со Старшей…

Она выглядит так, будто собирается сказать больше, и я ужасно хочу, чтобы она это сделала. Но, раньше чем она успевает произнести что-то еще, через переходник в помещение врывается портье, красный и потный от быстрого бега.

– Старшая горничная объявляет общий сбор! – кричит он. – Общий сбор в Мезонине! Поломка стержня!

– Отлично, слов нет, – фыркает буфетчик за стойкой. – Очередная учебная тревога.

– Это не учебная тревога! – орет мальчишка-портье.

Вот оно. Та самая диверсия, которую обещали мне для прикрытия Нико и Сев. Нужно срочно добраться до лифтов и спуститься в кабинет Управляющего, чтобы добыть там универсалку.

Но Рахки хватает меня за локоть.

– У тебя есть свой стержень?

– Что?

– Стержень! У тебя есть стержень дверной петли?

Я вытаскиваю наружу стержень, который сделал для меня Сев.

– Отлично, – выдыхает она. – Пойдем, попробуем разобраться с ситуацией.

Она сдергивает меня с сиденья и тащит за собой в переходник.

Глава 15. Поломка стержня

Если произошла поломка стержня дверной петли, персонал Отеля обязан эвакуировать всех гостей в Мезонин. Найдите ближайшую к вам живую карту и следуйте инструкциям.

Рахки очень быстро бегает. Я не могу держаться с ней наравне. К тому же она куда больше меня знает: например, ей понятно, куда и зачем мы бежим, а также почему эта «поломка стержня» настолько опасна.

Мне нужно как-то оторваться от нее и идти за ключом, но Рахки то и дело оборачивается, проверяя, следую ли я за ней. Не знаю, сколько продлится диверсия, устроенная Нико и Севом, но уверен: мне нужно поторапливаться, иначе упущу свой единственный шанс.

Она заворачивает за угол, и я нарочно отстаю, надеясь, что она забудет про меня – и я займусь делом, ради которого все и затевалось: смогу узнать, что случилось с моей семьей.

Десять секунд… Пятнадцать… Неужели сработает? Теперь просто нужно бежать к лифтам и…

– Кэм! – Рахки выглядывает из-за угла, часто дыша. – Что ты делаешь? Нам срочно нужно в Мезонин!

– Беги без меня! Я тебя только торможу!

Пожалуйста, о, пожалуйста-пожалуйста, пусть она не заметит виноватого выражения моего лица!

Она хватает меня за руку и тащит за собой по спиральной лестнице.

– Нет, давай вместе! Нам нужны все стержни, которые только можно добыть!

Ох, ничего не получается! Она не собирается выпускать меня из поля зрения.

Я нарочно спотыкаюсь и притворно кричу от боли.

– Ай! Моя нога! Я подвернул ногу!

Но Рахки видит меня насквозь. Она одной рукой выхватывает пылевик и подносит другую руку в перчатке к его концу.

– А ну быстро встал! Или я приклею твою подвернутую ногу тебе ко лбу!

Она рывком поднимает меня на ноги и тащит за собой в очередную дверь.

Хотя Мезонин находится на открытом воздухе, здесь никогда не бывает темно. Во всяком случае, так сказал Нико, когда впервые показал мне это место. Это широкий, пустой внутри круг – вроде пончика – шириной с пару футбольных полей, расположенный между внешним кольцом Лифтового холла и круглым Внутренним двором, который, собственно, занимает место дырки в пончике. Роскошные фонтаны и искусственные ручьи журчат среди леса растений в горшках, вода стекает из гротов меж декоративными камнями.

Но что больше всего впечатляет меня раз за разом – это солнечные окна Мезонина. На вершинах скалистых гор, отделяющих Мезонин от внешнего мира, воздвигнуты огромные деревянные арки под разными углами относительно земли. Каждая привязана к определенному часовому поясу соответственно солнечным часам Внутреннего двора и поэтому отображает вид небосвода из другой части земного шара. Когда в одном портале стоит звездная ночь, окно напротив показывает озаренное солнцем небо. Свет и тень из разных окон пересекаются в Мезонине, создавая впечатление постоянных закатных или рассветных сумерек. Даже сейчас, когда над нами царит ночь, больше половины порталов сияет солнечным светом, как софиты вокруг стадиона.

– Отлично, – говорит Рахки. – Они уже приступили.

Персонал носится туда-сюда, устанавливает повсюду столики и навесы, явно пытаясь сделать из Верхнего яруса что-то вроде кризисного центра регистрации. Элизабет и другие администраторы стоят за полукруглыми столами, приглушенными голосами успокаивая паникующих гостей, которые наперебой рвутся что-то у них спрашивать. Портье указывают направление льющимся из дверей потокам людей.

А в центре – посреди всей этой суматохи – возвышается Агапиос, человек, который, как я недавно узнал, «очень интересуется» мной. Высокий, костлявый, с тощими, как у скелета, пальцами, которыми он то и дело указывает кому-нибудь дорогу, с каркающим акцентом выкрикивающий приказы. Что бы это ни была за диверсия, она сработала на отлично. Старика удалось выманить из его кабинета. Теперь мне осталось придумать, как пробраться туда, пока суматоха не закончилась.

– Видишь где-нибудь Старшую горничную? – спрашивает Рахки.

Я осматриваюсь. Различаю Нико, который вместе с прочими работниками направляет гостей в дальнюю сторону яруса, в густую рощу деревьев в горшках. Вижу Сану, устанавливающую павильончик возле водопада, блестящего отраженным светом одновременно солнечного и звездного неба над головой.

А вот Старшей горничной я нигде не обнаруживаю.

Нико машет мне рукой, чтобы привлечь внимание, тыкает пальцем в сторону Агапиоса и одними губами передает: «Поторопись!».

Я указываю ему на Рахки.

Он в ответ стучит по карманным часам. «Времени мало». Кроме шуток.

– Здесь они отлично справляются, – говорит Рахки. – Пошли в Лифтовый холл.

В Лифтовый холл? Отлично. То, что мне нужно. Я просто прыгну в другой лифт и укачу на подводный этаж, пока она будет разруливать ситуацию.

Но в кольце лифтов царит еще худший хаос, чем на Внешнем уровне. Горничные со вскинутыми на плечо пылевиками охраняют лифты, выкрикивая приказы как работникам, так и гостям. Через них мне никогда не прорваться. Придется искать иной способ. Может, попробовать пройти задними служебными коридорами?

– Мы почти на месте, – говорит Рахки, вставляя свою монетку в ближайшую живую карту, по которой тотчас разбегаются золотистые нити линий, образуя четыре кольца внутри ствола Отеля. От точки, отмеченной кружком «Вы находитесь здесь», к двери, выводящей из охраняемого горничными Холла, бегут мерцающие линии.

Если бы мне удалось прикоснуться к карте так, чтобы Рахки не заметила, она бы могла указать мне кратчайший путь в нужную точку. Карта ведь читает мысли… Но тогда она бы прочла и мои намерения. Последнее, что мне сейчас нужно, – это чтобы сам Отель ополчился на меня и начал давать отпор! Может быть, если я смогу узнать, что случилось, мне удастся и отыскать дорогу вниз?

Я трогаю Рахки за локоть.

– Что вообще происходит?

– Поломка одного из стержней, – отвечает она. – Он перестал работать. Через него происходит утечка связующей магии, и на прочие двери сейчас идет особое давление. Если мы не остановим это…

– Скверные новости, – киваю я. До такой степени я уже научился разбираться в работе магии.

Оглядываюсь на кричащих в панике гостей, на горничных, которые пытаются их сдерживать… Столько шума – и все ради того, чтобы я заполучил ключ? Может, мы подошли к делу с неправильной стороны?

По холлу разносится громкий треск, будто рушится что-то огромное, и все присутствующие замирают.

Треск повторяется. Словно сломалось что-то деревянное. А потом слышится звук, похожий на хлопок пробки от растрясенной бутылки с газировкой. Горничные разом отшатываются от дверей лифтов, которые дружно распахиваются, а за ними…

А за ними нет ничего. Только черная холодная пустота. Лифтовая шахта попросту исчезла, а на ее месте открылся провал в глубины космоса, где даже звезды не светят.

– Всем назад! – кричит одна горничная, отгоняя гостей своим пылевиком. – Это поломка стержней, привязывающих двери лифтов! Лифтами пользоваться запрещается! Они временно не работают! Персонал, займитесь эвакуацией гостей в Мезонин!

От пустоты, открывшейся за раздвижными дверьми лифтов, у меня кружится голова. Как будто никаких лифтов никогда не существовало… Они просто растворились во тьме… А ведь я сейчас мог быть в одном из этих лифтов, спускаться в кабинет Управляющего! Внезапно идея отыскать путь на подводный уровень перестает меня привлекать.

Нико сказал, что они планируют небольшую диверсию для отвлечения внимания, но это… Я и подумать не мог, что они устроят такую катастрофу, ввергая в панику всех вокруг!

А пока я не могу оставить Рахки. Если все и правда так плохо, как кажется, ей понадобится моя помощь. Не хочу, чтобы по моей вине кто-нибудь пострадал!

Мы отходим в узкий боковой коридор. Я замечаю Сева: он склонился над чем-то в конце коридора в компании других работников с охристыми перевязями коридорных на плечах. В стенах с лепниной виднеется еще несколько открытых дверей, ведущих в никуда.

Я ужасно рад видеть Сева. Он наверняка знает, что мне теперь делать. Но когда он поднимает лицо и замечает меня, я вижу в его глазах неподдельный страх, и мое сердце сжимается. Похоже, «маленькая диверсия» зашла слишком далеко. Пора забыть про универсалку и сосредоточиться на происходящем.

Рахки подныривает под какие-то пурпурные занавеси, чтобы подобраться поближе к Севу.

– Статус происшествия? – спрашивает она.

– Не перелом, – отвечает тот. – Пока не перелом. Если сможем отыскать и заменить треснувший стержень, может, удастся восстановить кое-какие отключенные двери. – Он оглядывается на прочих коридорных. – Но у нас выходят запасы.

В кругу коридорных на полу лежит черное полотнище, на нем – множество пустых петель для стержней, вроде тех, что нашиты у меня на форменной рубашке.

– А почему нельзя взять один стержень и пробовать вставить его в петлю каждой двери, по очереди? – спрашиваю я.

– Когда один стержень поврежден, это ослабляет их все. Сейчас наверняка треснуло еще несколько стержней. Если давление продолжится и усилится…

– Мы общими силами не допустим перелома, – Рахки вытаскивает из петель на униформе еще два стержня. – У меня есть две штуки. У Кэма – еще один, – она распрямляется и командным голосом обращается к персоналу, собравшемуся в коридоре: – Все наличествующие стержни наизготовку! Подчиняйтесь указаниям коридорных!

Сев жестом отправляет меня к пустой двери в конце коридора. К двум соседним дверям уже бегут другие двое работников.

Я приближаюсь к двери, распахнутой в совершенную пустоту. В руке зажат стержень, который подарил мне Сев. Мой взгляд фокусируется на пустом проеме, черное ничто притягивает меня, увлекает в себя. Я страстно желаю знать, что таится по ту сторону бесконечной тьмы.

Девушка рядом со мной приставляет откупорщик к средней петле своей двери и нажимает на курок. Старый стержень выскакивает наружу, как поджаренный хлебец из тостера, и она вставляет новый в пустую петлю.

Снова слышится треск, шипение, как от открытой бутылки газировки… Нет, оно не сработало.

Я фокусирую взгляд на своей петле и приставляю к ней откупорщик, который успел вручить мне Сев. Инструмент выталкивает колышек из петли, и тот со стуком падает на пол. Ну хотя бы это получилось. Я вставляю на его место свой стержень и с помощью откупорщика туго закрепляю его.

Ничего не происходит. Ни треска, ни шипения, ни перемены пейзажа за дверью. Интересно, я могу умереть от кислородного голодания? Если снаружи и правда открытый космос, я должен был бы, по идее, уже замерзнуть до смерти, у меня бы лопнули все сосуды, а кости треснули и разлетелись на миллионы осколков… Или из-за отсутствия давления я мог бы взорваться изнутри, пункт 313 списка СПСУ, космический вариант.

Еще один работник вставляет в петлю стержень и громко восклицает:

– Нашел!

По холлу прокатывается волна яркого света.

Но я не оборачиваюсь, чтобы взглянуть на него, потому что ничто за моей дверью начинает меняться: обретать цвет и форму. Я вижу кровать, стеклянные дверцы шкафа, безделушки на полке, постеры по стенам – все об оказании первой медицинской помощи. Это моя собственная спальня. Там, дома. Колышек, который подарил мне Сев, оказался привязан не к его номеру в Отеле, он привязан к дому Ба.

На меня разом наваливается вся тяжесть отельных интриг, усталости, опасностей – всего, чем является Отель. Я не хочу здесь быть. Мое место – дома, мое дело – заботиться о Кэсс, а не грабить кабинеты управляющих, не застревать в ловушках в чужих странах, не чинить магические двери, чтобы никто не провалился в космическую дыру.

Поэтому я делаю шаг вперед и закрываю за собой дверь.

Глава 16. Как ветви дерева

Я дома. В шкафу висит моя одежда. Моя узкая скрипучая кровать зовет меня прилечь, немедленно отрубиться и забыть все ужасы и магию Отеля.

Я ощущаю себя проснувшимся от долгого сна.

Оглядываюсь назад, на дверь своей спальни, которая теперь ведет в Отель, а не в прихожую, смежную с гостиной бабушкиного дома. Ведет к странным людям, к неизвестным местам, к прочим дверям, связанным со всем миром…

Я не хочу, не желаю об этом думать.

Отодвигаю от стены комод и припираю им дверь изнутри – во избежание визита Рахки или Сева с той стороны. А потом сажусь на край кровати и переплетаю пальцы рук. У меня ничего не вышло. Я провалил задание. Единственным шансом был ключ из кабинета Старика, который я упустил. И вернулся в ту же точку, из которой начал. В дом Ба, где я сижу на кровати без малейшей надежды отыскать папу, хотя мне на это еще остается пять дней. Меньше пяти дней.

Ба сейчас дома? Она всегда знает, что нужно сказать, чтобы меня приободрить. Как же я соскучился по ней и по Кэсс! Как они тут, в порядке? Кэсс смогла благополучно вернуться домой из больницы? Сколько у них, наверное, накопилось вопросов! Но если через эту дверь за мной явится Сев или Рахки, они сумеют уговорить меня вернуться. Я просто не знаю, что делать.

Поэтому хожу по комнате. Туда-сюда. Потом по периметру. Я сжимаю и разжимаю кулаки. Мои постеры, разбросанные вещи напоминают мне о том, кто я такой на самом деле. Я – не член персонала магического Отеля. Я – Кэм, просто мальчик, которому вечно не везет, который нечаянно сам себя запирает в шкафчиках, прячется от гостей у себя в комнате и собирает больничные буклеты о первой помощи. Я – ребенок, который мечтал найти своих пропавших родителей, но никогда не представлял, где их искать. Я – брат, который заботится о своей больной сестре-близнеце, и никто не умеет заботиться о ней лучше меня. Каким же я был идиотом, когда решил ее оставить!

Тук-тук.

– Кэм! – сквозь стену я слышу голос Кэсс. – Это ты?

Я останавливаюсь. Стержень в петле и подпирающий дверь комод – все, что разделяет нас с сестрой. Должен ли я ей ответить? Дверь дрожит под напором снаружи, и я не знаю, кто там: ищущие меня люди Отеля или же Кэсс, которая дергает дверную ручку. При этом дверь привязана к Отелю. Мне нужно вытащить стержень, так ведь? Я толком не понимаю, как это все работает. Но слышу голос Кэсс! Она в порядке! Она снова дома и достаточно хорошо себя чувствует, чтобы разъезжать в коляске, а не лежать в кровати. По крайней мере, какое-то облегчение.

Я приваливаюсь спиной к комоду и подпираю голову руками.

– Кэм, впусти меня.

– Я не могу, – отзываюсь я. Ну вот, теперь она точно знает, что я здесь.

– Где ты был? Почему ушел?

– Я… хотел все исправить. Но не сумел.

– Что? Пусти меня скорее! – говорит она. – Хочу тебя видеть.

Я кручу шнурок на шее, ощущаю контуры папиной монетки.

– Не могу, – повторяю я в отчаянии.

Это не потому, что я не хочу. Если отменю привязку двери, отодвину комод, мне уже никогда не закончить своей миссии, никогда не помочь сестре и Ба. А я все еще хочу попробовать, хотя боюсь снова все провалить. Мои близкие заслуживают счастья… Нет, мы все вместе заслуживаем счастья.

– Это не смешно, – говорит Кэсс из-за двери. – Ты не должен был сбегать из дома. Ба звонила в полицию. И все эти дурацкие открытки…

– Я не сбегал, – пытаюсь объяснить я. – Просто ушел искать помощь.

– Ты должен быть дома, рядом с нами. В безопасности.

В безопасности… Как же я хочу этого! Но чтобы обрести безопасность, нужно кое-что изменить.

Пусть Отель занимается своей миссией – у меня есть моя собственная, и я ее завершу. Я обязательно найду способ помочь моей семье.

– Пока, Кэсс, скоро увидимся, – произношу я и отодвигаю комод от двери.

Но тут мне мешает какая-то вспышка. Перед глазами возникает яркий образ – всплывает еще одно отцовское воспоминание, и на сей раз это происходит не во сне.

Каменная стена. Дверь. Я изо всех сил толкаю огромный кедровый гардероб к этой двери. И дерево. Гигантские ветви, заслоняющие небо. Длинные широкие лучи сквозь свод листвы. Корни – каждый толщиной с меня, уходящие в глубину травянистой почвы.

Я отшатываюсь от двери собственной спальни, стараясь отделаться от яркой картинки.

Холодный камень. Запах пыли. Двустворчатый гардероб. Дверь за ним, огромное дерево перед ним, и невероятная печаль, окружающая дерево. Скорбь – такая глубокая, будто я потерял самое дорогое… или самого себя.

Голос Ба приводит меня в чувство.

– Кэмми!

Так, я потом разберусь, что означает этот сон. А сейчас мне нужно идти. Срочно.

– Я вернусь, – отзываюсь я на голос бабушки. – Вернусь и приведу его с собой.

Я оттаскиваю комод от двери и шагаю через порог, закрывая дверь за собой и во второй раз оставляя свой дом позади.

Сейчас в Отеле куда спокойнее, чем было в момент моего отбытия. И я этому рад. Теперь мне только носящихся в панике толп не хватало.

Рахки меряет меня неодобрительным взглядом.

– Где ты был? Тебе нельзя так отлучаться! У нас еще полно работы.

– Извини, – говорю я, хотя просить прощения мне скорее следовало бы у Кэсс, а не у Рахки.

– Не уходи никуда. Мы с тобой еще не договорили.

Не договорили. Точно. Нужно договорить об Агапиосе и ужасных вещах, которые Отель ото всех скрывает. Я шумно выдыхаю.

Рахки возвращается к своим обязанностям, громко раздает какие-то приказы другим сотрудникам. Я вынимаю из петли стержень, подаренный Севом, и снова возвращаю его в петельку на своей рубашке. Да, на миг я испугался, вдруг вынимание стержня снова спровоцирует какой-нибудь ядерный взрыв, но стержень мне необходимо иметь при себе. И откупорщик, который вручил мне Сев, я тоже хочу сохранить. Даже если технически можно обойтись и без него, но с ним действительно намного проще: я смогу постоянно навещать Кэсс и Ба. Все, что я делаю, – только ради них.

Но то воспоминание… папино… Оно кажется особенно важным. Его мысли были такими яркими.

Мне нужно узнать, что находится там, за гардеробом.

Даже если чувствую, что отец предпочел бы об этом ничего не знать.

* * *

Рахки спешит в Отдел горничных, отчитываться перед Старшей, а мыс Севом отправляемся к фонтану, во Внутренний двор.

Сев не говорит ни слова. Возможно, потому, что я их подвел, так и не пробрался в кабинет Агапиоса. Наверное, Сев во мне разочаровался. Они с Нико устроили такую роскошную диверсию, а я…

– Прости, что у меня не получилось, – произношу я наконец. – Вы мне дали шанс, а я его упустил.

Он вздыхает.

– У тебя еще будет возможность.

Над Внутренним двором и Мезонином восходит солнце, и его свет мешается с солнечными лучами из других концов мира, проникающими сквозь порталы. На пол падает оранжево-розовый свет. Мы молча сидим рядом, глядя, как угасают последние звезды.

Я вспоминаю, как впервые в жизни встречал рассвет. Всего несколько лет назад… Мне было восемь, что ли. До того я никогда так рано не вставал. В тот день у Кэсс была очередная операция, самая тяжелая, которую ей делали в жизни. Перед тем как дать Ба подписать на нее разрешение, хирург очень долго нас грузил насчет вероятных осложнений. В результате операции у Кэсс могли отказать легкие. Еще она могла потерять способность глотать. Также под наркозом у нее могло остановиться сердце. Были возможны тромбы и стафилококковая инфекция. Огромный список того, что могло пойти не так. Ба беспрестанно повторяла, что с Кэсс все будет в порядке, что она справится, но это не мешало мне страшно психовать.

Именно тогда я осознал, как много на свете есть способов умереть. С тех пор мой список сильно разросся.

Но когда солнце взошло, вместе с ним встала и Кэсс. Ну, еще не совсем, но получила надежду, что скоро встанет. Доктор вернулся к нам улыбаясь, сказал, что операция прошла очень успешно и теперь все будет хорошо. Рассветы – они такие. Солнце улыбается тебе после долгой темноты и обещает, что чудо все еще возможно.

Я поднимаю взгляд на ветви дерева-фонтана, извергающие струи воды, и вспоминаю образы, которые нахлынули на меня недавно в собственной спальне. Дерево-фонтан кажется точной копией дерева из воспоминания папы – только миниатюрной его версией. Настоящее дерево такое огромное.

– Ты использовал стержень, который я тебе дал, – говорит Сев, прерывая течение моих мыслей. – И вышел наружу.

Я вытаскиваю стержень из петельки. Он такой приятный на ощупь, гладкий, легкий.

– Не знал, что он ведет не к тебе в комнату.

– Я никогда тебе этого и не говорил, – отзывается он, улыбаясь краями губ. – Просто думал, что тебе пригодится запасный выход.

– Но как… – И тут я вспоминаю. – Конечно. Грязь, которую Нико взял из сада Ба.

Сев кивает.

– Почва – это способ привязать дверь к какому-либо конкретному месту. В ней содержится связующая сила самой земли, содержащая данные о месте. Древесина Весимы впитывает связующее вещество так же, как корни сосут питательные вещества из земли. Вот почему мы используем древесину Весимы для изготовления стержней и монеток. – Он указывает на мой стержень. – Этот, например, впитал в себя почву, принесенную Нико из твоего сада. А твоя привязанность к собственной спальне перенаправила магию на ее дверь, выбрав ее изо всех дверей дома.

– Но почему? Почему ты сделал для меня этот стержень?

Сев смотрит на траву под ногами.

– Потому что в Отеле порой случаются скверные вещи. Slavny bubny za gorami. Ты не должен доверять всем и каждому.

Между нами повисает долгое молчание. Хорошо, а кому я тогда должен доверять? Я думал, что стержень Сева приведет меня в его комнату, так же как думаю, что они с Нико, да и сам Полосатый, на моей стороне. Что если я в последнем случае тоже ошибаюсь?

Но нужно же мне хоть кому-то доверять. В одиночку мне не справиться. Остается только надеяться, что я доверился правильным людям.

– Это вы устроили поломку стержня? – спрашиваю я.

Взгляд Сева устремлен на розовое небо над резными перилами Мезонина.

– Древесина стержней то и дело изнашивается. Стержни высыхают и трескаются от времени, и их связь с Весимой постоянно слабеет. Нынче почти от любого стержня можно ожидать, что он треснет. Хотя, боюсь, наш план повлек за собой больше последствий, чем мы ожидали. Мы зашли слишком далеко.

Я улыбаюсь тому, с какой легкостью он это признает. По крайней мере, я уверен, что Сев мне не лжет.

– Ты говорил, что жизнь – источник всей связующей магии.

Сев хмыкает.

– Двери привязаны к местам, но они также невидимо связаны друг с другом: делятся между собой жизненной силой, зависят друг от друга – как и люди.

– Значит, все эти двери сломались из-за одного-единственного стержня, – я вожу пальцем по гладкому дереву. – Почему бы тогда не заменить старые стержни новыми?

– Я же говорил тебе. Недостаточно древесины.

– Потому что Отель утратил дерево, – я оглядываюсь на каменные ветви, из которых струится вода. Все из-за того, что кто-то украл это дерево.

– Я его видел, – говорю я. – Его, дерево Весиму. Во всяком случае, мне кажется, это было именно оно.

– Где?

Я прикасаюсь к папиной монетке.

– В воспоминании. Но у меня есть подозрение… что это папа его украл. Что он – тот, кто похитил Оранжерею.

Сев приподнимает бровь.

Я пытаюсь сложить кусочки мозаики в целую картинку.

– Во всех его воспоминаниях он – я: чувствую себя беспокойно, как будто меня вот-вот могут поймать. А еще там есть мама, но потом с ней что-то случается, после я вижу Агапиоса, а затем – что-то про 4-й этаж. – Я на миг умолкаю, чтобы собраться с мыслями. – Как думаешь, оно не может быть на четвертом этаже?

– Вполне возможно, – голос Сева делается каким-то мрачным. – Никто не знает, что произошло с Оранжереей. Она была таким же местом внутри Отеля, как Мезонин: доступным только через двери. Но если Рейнхарт сумел переменить привязку какой-то из дверей Отеля и отвязать остальные, оно может по-прежнему находиться тут… Только вне нашего доступа.

Я хочу спрашивать еще и еще, но Сев смотрит куда-то мимо меня, на Нико, который быстрым шагом направляется по Внутреннему двору в нашу сторону.

– Привет, парни, – он озаряется своей ослепительной улыбкой, будто только что выиграл в лотерею. – Мы знатно повеселились, верно?

Сев хмурится.

– Мы до сих пор не знаем масштаба ущерба. На починку всего могут уйти недели.

– Да ладно, твои товарищи-коридорные справятся, не впервой, – Нико весело хлопает меня по спине. – Итак, мистер Кэм, ты сделал, что требовалось?

Мои плечи поникают.

– Нет. Ваша диверсия не принесла никакой пользы.

– Ну уж и никакой. По крайней мере, это была твоя первая тренировка в полевых условиях, верно?

– Ну, наверное, – смущенно отзываюсь я. Я-то думал, он на меня разозлится.

– А это уже причина отпраздновать! – Нико хлопает обтянутыми перчатками ладонями. – У меня для тебя сюрприз. Что скажешь?

Я оглядываюсь на Сева, который устало улыбается в ответ.

– Ступай с ним, – говорит он. – Я совру Рахки, что тебя сорвали на срочное задание.

– И куда мы пойдем?

Улыбка Нико становится еще шире.

– Я же сказал: сюрприз. Пойдем только переоденемся.

Глава 17. Футбол в Центральной Америке

Мы отправляемся переодеваться в комнату Нико. Я не захватил ничего из своей одежды, когда зашел в дом Ба, а возвращаться туда теперь было бы… ну, скажем, глупо, так что Нико одалживает мне свои шорты и майку для игры в соккер.

– Не в соккер, а в футбол, – поправляет меня товарищ, крутя на кончике пальца футбольный мяч. За окном сияет Сиднейский оперный театр. Блестит вода моря, над ней кружатся чайки. – Вы, американцы, достали со своим дурацким «соккером». Вот честно, игроки в американский футбол вообще, считай, не прикасаются к мячу ногами!

Он ведет меня к Двери Далласа и по дороге мимо Североамериканской стойки ресепшена чуть тормозит, чтобы показать язык Элизабет. Одежда Нико кажется мне чуть тесноватой. Спортивная футболка так врезается в подмышки, что боюсь – как бы не натерла кожу до крови. Так странно носить чью-то одежду.

Мы выходим наружу – на парковку у супермаркета «7–11», там, где я впервые встретил Нико. Сейчас кажется, что это было сто лет назад.

– Мы собираемся играть в соккер? И где мы будем это делать в Далласе?

– Во-первых, я тебе уже говорил: не в соккер, а в футбол. В нормальный футбол, не в ваш американский. Во-вторых, кто тебе сказал, что мы будем играть в Далласе?

Я собираюсь с мыслями и наконец понимаю.

– Мы пойдем коридором Полосатого?

– Ага.

– А почему не можем воспользоваться Дверью чулана? Было бы быстрее…

– Этой дверью мы не пользуемся без крайней необходимости. – На этот раз он подкидывает мяч вверх с помощью колена. – Есть много способов обнаружить тайные двери.

Тайные двери. И правда, теперь, когда у меня было немного времени разузнать, как работает Отель, что-то в Двери Чулана кажется мне неправильным. Мне приходилось достаточно много пользоваться живыми картами самому и видеть, как ими пользуются другие, чтобы сделать вывод: все двери Отеля должны отображаться на карте. Чтобы Отель как бы мог чувствовать, куда ведут каждый переходник, каждая внешняя дверь.

Похоже, все двери и впрямь есть на карте… кроме Двери Чулана.

– Как вам удается прятать ее от живых карт? – спрашиваю я, спеша вслед за Нико в сторону больницы.

– Магия, – он щелкает пальцами.

– Нет, я серьезно. Почему Старшая и Агапиос не знают о ее существовании?

Нико пожимает плечами.

– Сам не знаю.

– Так это не ты ее привязал?

– Неа.

– А кто? Полосатый?

Нико чуть медлит с ответом.

– Сомневаюсь. Полосатый обычно не утруждает себя тем, чтобы самолично заниматься привязыванием дверей. У него для этого полно подручных. Я даже не уверен, умеет ли он сам привязывать.

– Погоди, как это? Полосатый не владеет связующей магией? – Вот это новости!

– На свете полно других видов магии, кроме связующей, – Нико снова играет с мячом, подкидывает его, ловит и крутит на пальце. – Ну и установление связи тоже принимает разные формы. Это можно делать не только с помощью стержней.

Перед глазами тут же вспыхивает образ двери, подпертой тяжелым гардеробом.

– А могут существовать и другие тайные двери, о которых никто не знает?

– Может, и да, – он подбрасывает мяч, ловит его и зажимает под мышкой. – А почему ты спрашиваешь?

– Сам не знаю. Но у меня такое чувство…

– Похожее на… – он смотрит на шнурок у меня на шее, – похожее на ощущение монетки?

Я сквозь зубы втягиваю воздух.

– В воспоминаниях папы я видел дверь, загроможденную мебелью, спрятанную. Думаю, он мог привязать одну из дверей на четвертом этаже, но пока мы туда не проберемся, я не смогу точно сказать.

– Да проведу я тебя туда, – спокойно говорит Нико. – Не волнуйся так.

Я смотрю на него, на его летящую походку. Нико всегда кажется таким уверенным в себе, будто ему известны тайны, скрытые от всех остальных, и все находится под его контролем. Похоже, его даже не особо огорчило, что я не сумел добыть универсалку Агапиоса. Хотел бы я быть таким, как он: уверенным и спокойным.

Он чувствует мой взгляд и оборачивается.

– Чего это ты?

– Ты на меня совсем не злишься.

Нико фыркает.

– Конечно, не злюсь, а почему я должен злиться?

– Потому что я упустил шанс, который вы мне предоставили. Не смог украсть ключ.

– Ничего ты не упустил, – смеется он. – Будут еще другие шансы. Да и какой бы из меня получился друг, если бы я позволял себе злиться из-за таких мелочей?

Дорога к больнице, к двери которой Нико привязал Коридор, почти так же хорошо знакома мне, как путь в школу. Но сейчас, когда я твердо знаю, что Кэсс уже дома, больничный двор кажется мне совсем другим.

– Ты заходил ее повидать? – спрашивает Нико, кивая в направлении нашего дома.

– Нет, – я уверен: инцидент со стержнем Сева не считается, потому что именно повидать сестру мне не удалось.

– А почему?

Даже не знаю, что и ответить. Потому что был слишком занят? Потому что знал: стоит мне ее увидеть и вспомнить, насколько она хрупкая, как тут же откажусь от возвращения назад и останусь с ней? Потому что мое время в Отеле почти истекло, а я все еще не знаю, как найти папу? Лучше ничего не отвечать. Я изучаю бетонные плиты больничного двора и молчу.

– Знаешь, ты очень круто о ней заботишься, – говорит Нико, глядя на встающее перед нами здание больницы. – Семья – это очень важно. Семья, в которой ты рождаешься, и семья, которую ты сам выбираешь.

Я поднимаю бровь.

– Которую сам выбираешь?

– Ну, в моем случае это так. Я даже не знаю, кто мои кровные родители, есть ли у меня братья и сестры. Моя единственная семья – это те, кого я сам выбрал делить со мной жизнь. – Он усмехается. – Всякие хорошие люди типа тебя.

Когда мы наконец добираемся до двери позади больницы, Нико должен заблокировать замок, чтобы заработал его серебряный ключ. Во двор въезжает машина скорой помощи, и я содрогаюсь от ярких вспышек ее мигалки.

– Значит, что делают эти ваши ключи?

– Ключи используют другой вид связующей магии. – Он наконец вставляет ключ в скважину. – Более глубокий. Ключ изготовить куда труднее, чем стержень. И ключ в умелых руках намного опаснее.

– Более опасен, чем стержень? – я никак не могу забыть пустоту за отключенными дверями.

– Задача стержней – просто связывать между собой два места, а ключи можно применять многими способами. – Он вынимает ключ и вертит его в пальцах. – Этот конкретный экземпляр дал мне Полосатый. Он способен открывать и закрывать все привязанные магией двери, чтобы люди случайно в них не заглядывали и не проваливались куда попало. – Глаза Нико темнеют, когда он тянет дверь на себя. – Я даже слышал об одном ключе, который имел силу навеки разрывать все связи при первом же использовании.

– Звучит вроде бы здорово.

– Да, до тех пор пока не представишь себе, каково это – разрывать связи живого человека. – Он вперяет в меня напряженный взгляд. – Представь, что все эти атомы и соединения внутри тебя… разорваны. Связи между ними утрачены. Все разваливается на куски. – Он содрогается. – Не очень-то это здорово, я тебе скажу.

– Ох, – я вдруг вспоминаю слова Орбана. «Я не дам разорвать мои связи». Стоит мне представить, что такой ключ есть у Агапиоса, и у меня трясутся поджилки.

В Коридоре мерцают знакомые тусклые лампы. Он не изменился ни на йоту: тот же пол в черно-белую шахматную клетку, те же простые деревянные двери. С одной стороны – вход в Отель, с другой – в Музей.

На этот раз, пока мы шагаем по коридору, я стараюсь внимательнее подмечать детали. Двери кажутся очень старыми. Сам стиль, в котором написаны буквы на табличках, напоминает о передачках по каналу «История». А еще этот запах старой заплесневевшей бумаги, как от древних отсыревших книг.

– Полосатый дал мне этот ключ, когда впервые показал мне Коридор и Дверь Чулана, – говорит Нико. – Чтобы я всегда мог к нему прийти, если дела в Отеле пойдут совсем уж плохо.

Запасный выход – как тот стержень, который подарил мне Сев.

– Значит, ты уже давно знаком с Полосатым?

– Я знаю его всю свою жизнь. Если честно, у меня не было другого отца, кроме него, с того момента, как я себя помню. А еще… – Нико поворачивает стеклянную ручку одной из дверей – и оттуда доносится мокрый запах дождя и грязи. – В общем, хочу тебя еще кое с кем познакомить.

За дверью открывается покатый склон, ведущий к роще. Рощица покрывает круглый холм, загораживающий заходящее солнце. Во влажном воздухе слышится звон насекомых. С этой стороны дверь кажется совсем ветхой, она криво висит на петлях какого-то жалкого барака из бетонных плит. За порогом в зарослях сорняков валяется трехколесный велосипед, а рядом с ним – старые лопаты без черенков, совки, санки на полозьях.

Я стираю со лба струйку пота.

– Где это мы?

– В Гондурасе. В маленьком селении, о котором ты никогда не слышал.

Мы поднимаемся по грязной размокшей дороге, и сверху я могу разглядеть пейзаж. Квадратные бетонные дома с крашеными стенами. Огороженные цепями дворы, на которых валяются сломанные игрушки и прочий мусор. Голые по пояс старики следят за нами из окон с потрескавшимися стеклами. Женщина выжимает окрашенную в ярко-синий цвет воду из свежепостиранных штанов и вешает их сушиться на обвисший провод.

Маленькая девочка в мешковатой футболке сидит на обочине дороги, играя с куклой. Волосы у куклы выцвели и свалялись, она голая и поцарапанная, но я все равно ее узнаю. У Кэсс была такая же, но она выбросила ее в помойку много лет назад. А эта малышка прижимает страшную куклу к груди как величайшее сокровище и лучшую подругу.

Большинство наших рабочих назначений проходит в крупных городах, но случаются и местечки вроде этого, где люди живут тем, что другие выбросили на помойку. Выкинутые игрушки, которые собирают на благотворительных пунктах и отправляют в бедные страны из государств, где у людей больше денег, чем им на самом деле нужно. Поношенная одежда, которая людям «первого мира» просто надоела.

– Большая часть населения планеты не привыкла к роскоши, которая для тебя совершенно нормальна, друг мой, – говорит Нико, отследив мой взгляд. – Не нужно жалеть этих людей. Они на самом деле куда счастливее, чем большинство твоих знакомых.

В конце дороги открывается поле для соккера, то есть, конечно же, для футбола. Здесь собралось полно ребят и девчонок примерно нашего возраста. Одна девочка замечает Нико и криком оповещает других. Игра тут же прерывается, и чуть ли не все игроки бегут в нашу сторону.

– Они тебя знают.

– Конечно я им знаком, – пожимает плечами Нико. – Это же моя семья.

Следующие несколько минут Нико занят тем, что представляет мне членов семейства Хименес, в котором не меньше десятка детей и все удивительно разные.

– Я им сказал, что ты – мой друг, – сообщает он, назвав мне за три минуты больше имен, чем я способен запомнить за месяц.

Я невольно расплываюсь в улыбке: так приятно, когда он называет меня другом.

– Все эти дети – усыновленные, – объясняет мне Нико, после того как большая часть ребятни возвращается к игре. – Мами и папи не так давно приняли меня в свою семью наряду с этими locos[8]. Неофициально, конечно… Просто взяли меня к себе в дом и сказали, что теперь это и мой дом тоже.

– Но ведь ты живешь в Отеле? И ты недавно говорил, что Полосатый тебе вместо отца…

Нико дергает плечом.

– Я все время то тут, то там.

– Нико мало оставаться дома, – поясняет один из его братишек на ломаном английском. – ¿A donde fué esta vez?[9]

Нико отвечает ему длинной фразой на испанском. Я присаживаюсь и пытаюсь слушать. Так, значит, у Нико есть близкие. А мне и в голову не пришло его об этом спросить, о семье, которую ему пришлось оставить.

И у него есть возможность порой ее навещать.

* * *

После радостной семейной встречи наступает время игры.

Теперь я понимаю, почему Нико так настаивал, что это не соккер. Эта игра кажется совершенно другим видом спорта. Ну, то есть правила в общем те же, но дети носятся вокруг меня, а я чувствую себя застывшим среди них, как статуя слона, когда из нее вынули монетку. Хотя эти ребята надо мной совсем не издеваются за мою неловкость. В школе спортивные занятия всегда были для меня кошмаром, потому что из меня постоянно делали посмешище. А братья и сестры Нико ведут себя со мной как с одним из них, несмотря на то что я совершенно не понимаю их языка.

После игры мы поднимаемся в дом на вершине холма. Мистер и миссис Хименес приготовили ужин. Еда очень простая, слишком острая, на мой вкус, предметы обстановки в доме разрозненные и обшарпанные, но за обедом все смеются и уминают с таким аппетитом, как будто смакуют блюда от шеф-повара на Банкетном корабле. После еды мы выходим на земляной утоптанный задний дворик и смотрим, как солнце заходит за гору. Один из братьев приходит с гитарой и наигрывает на ней мариачи.

Я раньше даже не представлял, что семья может быть такой. Вроде бы все просто, люди живут вместе, общаются, занимаются бытом – но как же сильно это отличается от нас с Ба и Кэсс! Тут все такие шумные и радостные. Их так много, чтобы помогать друг другу, поддерживать, делать что-то вместе. Признаться, я завидую.

Среди братьев и сестер Нико тоже есть пара человек с инвалидностью. Он особенно заботливо относится к девочке с сухими руками, которые вывернуты под странными углами. Он принес ей тряпичную набивную куклу с черной шевелюрой из конского волоса и в платье, вышитом бисером. Девчушка забирается к Нико на руки и, пока он весело болтает с остальными по-испански, неотрывно смотрит ему в лицо большими темными глазами. Порой в речи Нико всплывает знакомое слово – название какого-нибудь города или местности. Он рассказывает родным о своих странствиях.

Перед уходом я замечаю, как Нико тайком передает своему «папи» пачку отельных чеков. Это чаевые, которые он собрал сегодня за обслуживание номеров завтраками. Он отдал всю дневную выручку своей семье.

А в моей семье всего три человека. Ба так много работает, чтобы нас обеспечить, что почти не успевает есть дома, а когда наконец возвращается, она такая уставшая, что ей не до нас. Я знаю, что она нас любит, но у нас дома всегда так тихо и грустно. По сравнению с этой семьей моя семья несчастна.

* * *

Почти стемнело, когда мы с Нико возвращаемся обратно к Коридору.

– Ну как, тебе у нас понравилось? – спрашивает он.

Я чувствую укол в шею – это мной пытается позавтракать очередной москит. Я прихлопываю его.

– Ага.

Хотя я никак не могу перестать сравнивать семью Нико с моей.

– Что не так? Ты почему-то злишься?

– Сам не знаю.

Я и не думал, что злюсь, но понимаю, что и правда это делаю.

– Почему?

– Не знаю! – я стараюсь смотреть не на Нико, а вперед, в сторону Коридора Полосатого. – Просто… у тебя столько секретов. И у Сева – тоже. Это неправильно – заставлять меня участвовать в переправке этих детей и не говорить мне, зачем это делают и что с ними будет потом. – Я на миг умолкаю. Неужели это и есть настоящая причина моей злости? Может, и так. По крайней мере, других объяснений я подобрать не могу.

Небо делается все темнее, появляются первые звезды.

– Объясни мне хотя бы, почему ты работаешь на Полосатого.

– Я думал, сегодня ты получил ответ, – Нико смотрит на дорогу перед собой. – Я этим занимаюсь ради своей семьи.

Еще один неискренний ответ.

Нико опускает глаза.

– Для тебя помогать Полосатому – это способ выяснить, что случилось с твоим отцом. Если ты его найдешь, просто вернешься домой вместе с ним, и все. А для меня все… иначе. Я не могу уйти домой. Я связан с этими людьми, с моей семьей, но у меня есть и другие связи: обязанности. Все, что я делаю, – ради своих родных. Ради их безопасности.

– Безопасности от чего?

– Просто ради безопасности. Источник связующей магии – это жизнь, помнишь? Ну и вот… в жизни человека заключена сила, в жизни и его связях с другими людьми. А на свете существуют люди, которые используют других людей как источники силы для себя. Забирают их себе и используют. – Он прихлопывает москита и собирается с мыслями. – Я не хочу, чтобы кого-то из моей семьи забрали.

– Значит, вот что происходит с детьми? Агапиос собирает их по всему миру и использует как источники силы?

Нико кривит губы.

– Хотел бы я ответить тебе правду, Кэм. Действительно хотел бы. Но я не могу. Это не мои секреты, и я не вправе их раскрывать.

Я испускаю что-то вроде рычания.

– Все вы постоянно это твердите!

– И ты догадываешься, почему? Отчего никто из нас не может тебе ничего сказать?

Я раздумываю пару секунд. Ба, Нико, Сев, даже Рахки – все они не могли бы твердить одно и то же оправдание, не будь на то особой причины. Может быть, даже… магической причины.

Осознание ударяет меня как молот.

– Ваши губы связаны. Ты физически не можешь мне ничего сказать, так?

– Наконец-то дошло, – Нико сжимает мое плечо. – Некоторые секреты охраняют себя сами, какие-то истины открываются сами, когда человек к ним готов. Например, Отель не призывал тебя, пока ты не вошел в возраст, требуемый для работы здесь. Но вот что я могу тебе сказать: я к тому же не хочу подвергать тебя опасности. Мы найдем твоего отца – и эта история закончится.

– Но что если…

– Нет, – он смотрит мне в глаза. – Я не позволю никому тебя забрать. Обещаю.

Он выглядит серьезным. Это Нико-то, который никогда не выглядит таким! Нико, который все что угодно превращает в шутку…

– Есть способ создания связи между людьми, о котором сейчас почти забыли, – говорит он. – Но я хотел бы воспользоваться им ради связи с тобой. Может быть, тогда ты лучше поймешь меня: откуда я пришел и куда направляюсь.

Он достает из кармана тонкий ножик. Нет, не нож – деревянный клин: я видел такой у Орбана тогда, в Будапеште. С одной стороны узкого лезвия он заточен, у него есть рукоятка, а кончик кажется необычайно острым.

– Я хочу, чтобы ты стал моим побратимом по крови, – говорит Нико. – Это древний способ создания связи между равными, между друзьями. Обет, который навеки свяжет нас как братьев.

Братьев. Мне еще никогда не предлагали быть кому-то братом, стать с кем-то настолько близкими. Конечно, у меня были друзья – вернее, приятели, – но никто особо не рвался продолжать со мной общение вне школы. Безусловно, у меня есть Кэсс, но она… в общем, она Кэсс. Она сестра, а не брат.

– Ты согласен?

– М-м-м… наверное, – бормочу я, хотя мое сердце громко кричит: ДА! Я всегда хотел быть членом большой семьи, такой, как Хименесы. Желал, чтобы кто-то выбрал меня и у меня были настоящие близкие.

Нико вынимает из кармана платок.

– Нам нужно заключить контракт.

– Зачем?

– Затем что эти вещи обычно делаются так, а не иначе.

Он наклоняется, держа клин как стило и пишет им что-то на квадратике ткани.

– Клин может писать?

– Он выжигает, – поправляет Нико, не отрываясь от дела. – Но да, большинство клиньев можно использовать в качестве стило и как стержень. При создании связи очень важно правильно составить контракт.

Он заканчивает писать, дует на платок и протягивает его мне.

Я, Нико Флорес, связываю себя узами кровного побратимства с Кэмероном Вайссом. Я даю обет делать все, что в моих силах, ради защиты его и его семьи и поиска ее пропавших членов. Все, что связано со мной, отныне связано и с ним, все, что у меня есть, во веки веков я разделяю с ним.

– Во веки веков?

– Да, это означает: навсегда, насовсем. Даже после того как твоя работа в Отеле закончится и ты вернешься домой.

Я сощуриваюсь.

– Но почему ты идешь на это?

– Помнишь, я говорил тебе, что собираюсь управлять собственным Домом? Чтобы защищать свою семью, мне тоже нужна сила. У Отеля она есть. Если я стану Управляющим, то есть хозяином Дома Агапиоса, то получу столько силы, что смогу защищать свою семью на протяжении всей жизни.

– Я думал, Агапиос тебя понизил.

– Это временный откат на несколько шагов назад, – улыбается Нико. – К тому же существуют и другие великие Дома. Если смогу стать хозяином одного из них, все навеки устроится для меня и моей семьи. Но чтобы добиться своей цели, мне нужны люди, которым я смогу полностью доверять. Те, кто поможет мне на пути, кто будет полностью доверять мне, что бы ни случилось. А обет побратимства и тебя сделает членом моей семьи.

Так странно, когда со мной говорит о полном взаимном доверии человек, с которым мы знакомы всего ничего. Но это не кто попало – это Нико, парень, который вывел меня из больницы и ввел в совершенно новый мир.

– Ты доверяешь мне? – спрашивает он, словно читая мои мысли.

Я киваю, хотя часть меня еще ощущает настороженность. Я вспоминаю тех, кому Нико при мне лгал. Но меня он никогда не обманывал, вот что важно. По крайней мере я не помню ни одного такого случая. А мысль о том, что я стану членом его семьи… перевешивает любые риски.

– Тогда дай мне руку. – Он раскрывает мою ладонь и перехватывает клин так, как Сев держал иглу тогда, у себя в комнате. – Не шевелись. Не хочу порезать слишком глубоко – иначе мы активируем связующую магию самого клина, а это нам не нужно, ты уж поверь.

– Почему не нужно?

– Хотя бы потому, что это очень больно. Клин может причинить много боли.

Нико слегка надавливает заточенным краем клина мне на ладонь, у основания большого пальца. Да, мне больно, но я не отдергиваю руку. По краям пореза вспениваются кровяные пузырьки.

Нико проделывает то же самое с собственной рукой.

– Будем расписываться на контракте кровью?

– Расписываться – это хорошо, но так еще лучше, сильнее. – Он накидывает платок себе на порезанную ладонь и протягивает ее мне. – Возьми меня за руку. Контракт будет между нами. Что связано со мной, то связано и с тобой. Мы разделяем друг с другом все, что оба имеем, во веки веков.

Он сжимает мою руку сквозь платок, и я отвечаю на пожатие. Теплая кровь склеивает наши ладони, между которыми лежит ткань с контрактом, и я почти слышу у себя в голове звук открывающейся двери. Сейчас, когда мы держимся за руки, это чувство еще сильнее, чем обычно, как будто часть его уверенности вливается в меня через кровь.

– Готово, – говорит он. – А теперь давай искать твоего отца.

Глава 18. Черти в тихом омуте

Я шагаю по Мезонину в своем фрачном форменном костюме, шевеля пальцами рук в перчатках. Стараюсь не глядеть на ночные порталы на скалах – на те, которые показывают темное небо в звездах, хотя над Мезонином сейчас ярко светит солнце. Эти черные окна, как ямы в пустоту, слишком напоминают мне о темноте в пространстве между дверями. Сейчас я не готов об этом думать. Мне еще предстоит важная работа.

Я поднимаюсь по лестнице в Лифтовый холл, засовываю руку в карман, чтобы нащупать ключ. Все обернется к лучшему. С нами все будет хорошо. Кэмерон, Кэссия, Мелисса… Мы будем спасены.

Я нажимаю кнопку лифта и захожу, чтобы уехать на четвертый этаж.

Кто-то приближается, бежит к моему лифту по коридору. В щель между лифтовыми дверями, которые совсем чуть-чуть не успели закрыться, просовывается рука и останавливает их. Другая рука с силой бьет меня по лицу.

А потом это происходит снова. Лицо Мелиссы отдаляется от меня, тает в черной пустоте. Громкий треск, как будто внутри меня что-то сломалось. С огромного дерева, озаренного солнцем, опадают листья. Дверь, припертая гардеробом, перламутровый ключ у меня в руке, бледное, безжизненное лицо, смотрящее на меня. Я знаю это лицо и ненавижу его.

А еще мне очень, очень грустно и больно.

* * *

Открываю глаза, пытаясь понять, где нахожусь и кто я вообще такой. Это ведь я, верно? А не кто-то другой. А я – это… Кэмерон.

Я Кэмерон, и мне холодно.

Смотрю себе на голую грудь и вижу на ней монетку папы. Я раздет до трусов, как во время сна, но нахожусь не у себя в комнате. Нет, я в лифте, и мой палец жмет на кнопку 4-го этажа.

В клетку лифта ударяет порыв ледяного ветра. Он идет снизу, из Шахты, и мою кожу саднит от холода, она покрывается мурашками. Это не может происходить на самом деле. Я просто вижу очередной сон, из разряда тех, в которых стою голышом перед толпой одноклассников, и все указывают на меня пальцами и смеются.

Да только это не сон. Я действительно стою в служебном лифте, раздетый до нижнего белья.

Лифт тинькает, и двери его разъезжаются. За ними стоит девочка с двумя длинными черными косами, одетая в белую униформу кухонных работников. Она изумленно смотрит на меня, а я гляжу на нее с откровенным ужасом.

Нет, это не происходит со мной на самом деле!

К счастью, девочка отшатывается назад, не желая заходить, и двери лифта снова закрываются. У меня дрожит рука – так сильно, что с первого раза я не могу попасть пальцем в кнопку 17-го этажа.

Должно быть, у меня лунатизм и я ходил во сне. Раньше со мной такого никогда не случалось. Может быть, магия монетки наконец попыталась перенести меня к папе, к месту моего назначения, просто я не вовремя проснулся?

Ледяной ветер из Шахты снова пронизывает меня до костей. В снах, созданных из воспоминаний папы, всегда присутствует Шахта. Здесь случилось что-то очень важное. Но даже монетка не желает видеть это воспоминание до конца, как не показывает и цели, с которой папа тогда ехал в лифте, как не объясняет, кому принадлежит бледное лицо, которое я никак не могу распознать.

В одном я могу быть уверен: отныне буду ложиться спать только в пижаме.

* * *

На следующий день после поломки стержня все в Отеле кажется каким-то иным. Коридорные деловито развешивают таблички «Временно не работает» на двери, которые еще вчера действовали. Большие группы гостей отправляются по домам, явно боясь, что следующая поломка стержня забросит их вместо дома в какой-нибудь чужой уголок мира. Горничные патрулируют коридоры. Отель находится в режиме чрезвычайного положения – а между тем у меня осталось всего четыре дня до окончания испытательного срока.

На общем собрании персонала, которое происходит в актовом зале, Агапиос оповещает всех о положении вещей и предлагает вознаграждение тому, кто может предоставить точную информацию о виновниках поломки стержня. Он стоит на подиуме и вещает, а мои мысли мечутся, в глазах всплывают образы Шахты, мамы, бледного костлявого лица Агапиоса, который заглядывает мне прямо в душу. Хотя по неведомой причине я сейчас куда меньше боюсь его, чем боялся раньше. Вместо страха чувствую вражду, что-то вроде вызова… Как будто он – враг, которого мне нужно перехитрить и одолеть. Просто препятствие у меня на пути.

Потом приходит время платить по счетам. Всю пятую смену мы с Нико проводим за доставкой выплат людям, у которых Отель арендует те или иные помещения. Нико называет это укреплением социальных связей.

Мы выходим на улицу Манилы, запруженную таким количеством автомобилей, сколько я никогда еще не видел. Машины гудят, люди кричат. Филиппинцы, похоже, не обращают внимания на дорожное движение и переходят улицы так же спокойно, как если бы они шли по парку.

Нико ступает на дорогу прямо перед разноцветным автобусом, и у меня нет выбора, кроме как храбро устремиться за ним. Мы переходим улицу, уворачиваясь от автомобилей. Нико ведет себя странно после нашего возвращения из Гондураса. Он будто бы стал со мной холоднее, отстраненнее. Я не понимаю, почему.

– Ты что, на меня обижаешься? – спрашиваю, шарахаясь от машины, которая увидела пустое место на нужной полосе и спешит его занять.

– Нет, – отзывается он.

– Тогда в чем дело? Ты выглядишь сердитым или обеспокоенным. В общем, каким-то другим.

Нико со вздохом тянет меня за собой в ближайший переулок, где не так шумно.

– Мы оба стали другими, – объясняет он. – Теперь мыс тобой связаны кровью. – Он прислоняется спиной к грязной стене. – Хотя, если честно, я не ожидал, что так получится.

– Я… не понимаю.

Он ерошит ладонью волосы.

– Между людьми действует немало видов связи. Тем, кто связан друг с другом по природе и от рождения – как вы с отцом, – свойственно притягиваться друг к другу. Объединенные службой, вынуждены следовать за своими хозяевами. Но люди, связанные как равные, невольно делятся друг с другом частицами самих себя. Они меняют друг друга, хотят сами того или нет. И вот сейчас я знаю, что ты ужасно тревожишься.

– Ты можешь ощущать мою тревогу?

– Помнишь контракт: «Мы разделяем друг с другом все, что имеем»? В тебе теперь есть частица меня. И мы не просто запечатали контракт подписями. Мы запечатали его самими собой. Возврата нет. Ты меняешь меня, а я – тебя.

– Мне сразу показалось, что это звучит опасно.

Однако же странно: у меня нет ни малейшего ощущения, что я меняюсь.

– Я все равно рад, что это сделал, – Нико распрямляет плечи. – В любом случае ты слишком сильно паришься насчет риска. Это выматывает.

– Извини.

Он смеется.

– Слушай, малыш, ты совершенно не должен передо мной извиняться. Все равно этап уже пройден. Теперь мы – братья, члены одной семьи.

«Семьи»… От этого слова у меня щемит в груди.

– Эгей, – Нико хлопает меня ладонью по плечу. – Не будь таким мрачным. Мы его найдем.

– Мое время на исходе.

– Я сейчас работаю над планом, который может нам помочь, – подмигивает он. – Я же тебе говорил: делаю все, что в моих силах. Твой отец вернется к тебе раньше, чем ты мог надеяться.

* * *

На следующий день Старик для поддержания духа персонала объявляет о торжественном открытии бассейна Отеля. Бассейн не работал уже несколько месяцев: был на ремонте.

– Нам повезло, – говорит Сев, когда мы с ним и с Нико едем в лифте, переодевшись в купальные костюмы. Это один из гостевых лифтов с роскошным видом на три стороны: гейзер, горную реку и город – похоже, где-то в Южной Африке. – Полосатый как раз хочет с нами увидеться. Можно будет встретиться в бассейне.

– А разве нас не заметят? – спрашиваю я. – Ну, в смысле, не заметят его?

– Мы встретимся в пещерах под бассейном, – поясняет Нико и встряхивает меня за плечи. – Кроме того, эй, привет, это же бассейн! Тебе ужасно понравится. Вода подогретая, из геотермального источника Йосемитского национального парка!

Я потираю водонепроницаемый пластырь, наклеенный на ладонь. Порез от клина Нико все еще болит.

– Может, нам лучше в это время заняться поисками прохода на 4-й этаж?

Нико качает головой.

– Доверься мне. У нас еще есть время.

Двери лифта разъезжаются, и мы выходим на дощатый настил – пляжный променад, разделяющий два совершенно разных места.

По правую руку простирается белый песчаный пляж, сбегающий к хрустально-чистому океану. Один из сотрудников Европейского отделения стоит на стремянке возле огромного песочного замка и посыпает его связующей пылью, чтобы сделать долговечным. Гости Отеля сидят в шезлонгах, пьют через соломинку разноцветные коктейли и едят сладости в виде ракушек. Несколько серферов катаются на волнах.

А по левую руку – другой пейзаж. Променад ведет к озеру, гладкому, как стекло, по поверхности которого скользят рыбачьи лодочки. Вокруг возвышаются горы. Запах хвои и чистейшей воды мешается с соленым ветром с океана под небесами, которые посредине разделены на рассветную и закатную части.

Я улыбаюсь, подставляя лицо волне тепла.

– Я вижу два солнца!

– Солнце всего одно, – говорит Нико. – Просто ты видишь его с двух ракурсов одновременно.

– Променад связывает озеро и берег океана, – объясняет Нико. – Как только с него сойдешь, окажешься в одном из двух этих мест и перестанешь видеть другое.

Я смотрю на разделительную черту в небе над променадом, где мешаются розовый рассвет и оранжевый закат.

– Я думал, какое-то место можно привязать только с помощью двери или портала.

– Это очень старый способ привязывания. Променад со временем впитал в себя обе локации и соединил два места без нужды в двери.

Вспышка света со стороны озера привлекает мое внимание. В центре озера поднимается огромная скала, по форме напоминающая палец, и с нее в воду обрушивается водопад, высокий и пенистый, и льется он из древнего портала наверху скалы.

– Палец Великана, – говорит Сев. – Одно из чудес Отеля.

Статуя кажется не ниже, чем окружающие ее горы. Я смотрю на место, где водопад соединяется с водой озера, ожидая, что там будет всплеск пены, но водопад вовсе не стекает в озеро. Он проходит сквозь.

– Там есть дыра, – осознаю я. – В озере… есть дыра.

Квадратный деревянный портал, находящийся сразу под поверхностью воды. Тихие озерные воды беззвучно переливаются через его край и падают вниз, в темноту, но водопад шумит не хуже, чем помехи в телевизоре – при этом никак не беспокоя гладь озера.

– Коридорные расположили дверной проем под водой, чтобы сделать водопад еще выше, – объясняет Нико. – Он привязан к гроту Бассейна, так что водопад стекает в пещеры под озером или… В общем, туда, где находится грот.

Я опираюсь на ограждение променада, перегибаюсь через перила, чтобы рассмотреть дыру.

– Там, внизу пещеры?

– Ага, – в голосе Нико я слышу нотки восторга. Наконец-то он кажется таким же восхищенным зрелищем, как и я сам. – Водопад низвергается с Пальца, падает в дыру и стекает в грот. Там его вода соединяется с подземной рекой, фильтруется в ней, чтобы оставаться такой же чистой, и возвращается обратно через дверь, привязанную к порталу на вершине Пальца, чтобы снова стать водопадом. Снова и снова. Это как фонтан… только очень, очень большой фонтан.

– Ужасно красиво.

Сев замечает на пляже Рахки и оставляет нас, чтобы поговорить с ней. Махнув нам рукой на прощание, он напоминает, чтобы мы не опоздали на важную встречу.

Я не отстаю от Нико и по пути изучаю дверные проемы без дверей, которые стоят по сторонам променада. Это короткие переходы, понимаю я. Они привязаны к другим дверным проемам, рассыпанным по всей территории. Парень, которого я узнаю: он работает в почтовом отделе, – прыгает сквозь один из этих порталов и тут же выскакивает из другого, на самом берегу озера. В другом портале видны ребята, которые карабкаются на скалы, а еще один ведет к океанскому пляжу, к самой воде. Гранитные статуи русалок – прототипы вроде тех, что на Автобазе – охраняют каждый портал. В руках у них трезубцы, на поводках они держат рыбоголовых драконов. Они слегка двигают головами, следя за проходящими мимо людьми. Все эти виды заставляют мое сердце трепетать – только совсем иначе. Мне не страшно. То, что я чувствую, больше всего похоже на… предвкушение, на готовность к чему-то особенному, может быть, даже запрещенному.

Такое странное, непривычное чувство!

– Поторопись! – кричит мне Нико от входа в портал в нескольких шагах. – Пошли кататься на водопаде!

Переступив через порог, мы попадаем в глубокую пещеру, на дне которой находится озеро зелено-голубой воды.

– Мы в гроте, – напоминает мне Нико. – Где-то в Бермудском треугольнике.

Он указывает на проем в дальней стене, похожий на открытую пасть. Оттуда в грот проникает закатный свет. С потолка свисают сверкающие сталактиты. Мне кажется, что мы попали в брюхо огромной каменной рыбы. Пункт 975 СПСУ: быть проглоченным каменным гротом, ням-ням. Я поскальзываюсь на поросшем водорослями камне по пути к кромке воды.

Нико указывает мне на поток, струящийся в туннель под землю. Вода шумит, и Нико повышает голос, чтобы его было слышно.

– Просто прыгай туда! Течение отнесет тебя в подземную реку, а оттуда выплюнет на вершину Пальца. А земное притяжение сделает остальное!

– Это безопасно?

– А кому какая разница? – кричит он и с плеском ныряет в поток.

Мне, мне есть разница! И еще какая! Или по крайней мере… должна быть. Однако же, к собственному изумлению, я сейчас чувствую себя так, будто способен с этим справиться. Может, оно и в самом деле здорово.

Я втягиваю воздух в легкие, сжимаю кулаки – и прыгаю.

Сильное течение подхватывает меня и тащит куда-то в туннель. Я пытаюсь плыть, контролировать собственное движение, но поток слишком быстрый и могучий.

Впереди меня плещется Нико, беззаботно заложив руки за голову.

– Не борись с ним! Просто расслабься!

Он точно хочет моей смерти!

Несмотря на страх, я пытаюсь расслабиться и позволить потоку меня нести. Да, прямо в туннель, в темноту. Я уже ничего не вижу, не понимаю, где право, где лево, что у меня сзади, что спереди… Тени утаскивают меня в какую-то пустоту вроде той, что я видел за сломанными дверьми. Грохот воды вырастает до предела, и я уже ничего не слышу.

И вдруг – свет. Небо. Птицы.

Я совершил большую ошибку.

Я вылетаю из портала на вершине Пальца Великана и вместе с водой стремительно лечу в озеро, в полете быстро редактируя свой список СПСУ, чтобы «смерть от утопления» и «смерть от падения с высоты» заняли в нем первые позиции. Где-то в середине полета, когда я почти оглох от собственного визга, есть краткая секунда, когда бешеный адреналин в крови практически доставляет мне удовольствие. Ну, почти.

Может быть, кровь Нико влияет на меня больше, чем мне показалось сначала.

Но когда я падаю в дыру под озером, мир у меня перед глазами меркнет. Вспышка воспоминания. Я вижу маму, стремительно уносящуюся от меня во тьму. Вижу себя – такого, как есть – падающим в черную дыру.

Мои ноги входят в воду. Водопад увлекает меня дальше и глубже, вниз, вниз, вниз. Я пытаюсь плыть, но, разводя руками плотную воду, одновременно толкаю деревянный гардероб. Он ужасно тяжелый, зато никто никогда не увидит, что таится за той дверью. Ее нужно спрятать ото всех.

Шум водопада превращается в низкий гул. Я не могу дышать. В груди у меня все горит, я пытаюсь понять, как же всплыть наружу. У себя в голове снова и снова нажимаю на кнопку 4-го этажа и пытаюсь раздвинуть руками двери лифта, чтобы выбраться из него на свет.

Наконец выныриваю на поверхность и часто дышу, пока воспоминания папы уступают место реальности. Ощупываю себя, словно пытаясь убедиться, что я – все тот же человек. Где у меня руки? Вот они. Ноги? На месте. Ощущение собственной личности? Мы работаем над этим.

Меня преследует призрачное лицо моей мамы. Сердце гулко бухает в грудной клетке. А потом я складываю два и два.

Мама просто упала. Она… упала.

Ужасное осознание наполняет мои глаза саднящей болью.

– Эге-гей! Круто, правда же? – кричит Нико, шумно подплывая ко мне. Его волосы, обычно прилизанные и гладкие, стоят дыбом, и видно, что они на самом деле кудрявые. – Хочешь еще разок?

– Нет.

Все, чего я сейчас хочу, – это как можно скорее выбраться из воды и из всех этих ужасных воспоминаний. Я быстро, как могу, плыву к скалам.

Нико догоняет меня в несколько гребков.

– Эй, погоди. Что с тобой?

– Я в порядке, – глухо отзываюсь я, хотя на самом деле порядком тут и не пахнет.

Нико плывет со мной рядом, в голосе его слышна забота.

– Хочешь поговорить об этом?

– Нет.

– Я серьезно. Если случилось что-то дурное, можешь мне рассказать. – Он поднимает над водой руку, залепленную водонепроницаемым пластырем. – Ты же теперь мой кровный брат. Для того все и делалось.

Я наконец нахожу в себе силы взглянуть на него – очень приятно, что он правда обо мне беспокоится.

– Я скоро приду в себя, – говорю я и действительно имею это в виду.

– Ну, как скажешь, – он чуть усмехается. – Уверен, что не хочешь еще разок прокатиться на водопаде? Тебе сразу полегчает.

– Ни за что, – я оглядываюсь назад, на стеклянную стену падающей воды. – Спасибо, но я больше никогда в жизни туда не полезу.

Нико фыркает.

– Ладно, приходи в себя. Главное – не опоздай на нашу встречу.

Он бросается в подземную реку и снова уносится в ее потоке, а я вылезаю из воды на скалы, замерзший и несчастный, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение.

Внутри у меня словно образовалась пустота, глубокая, как сама Шахта. На этот раз я вижу воспоминание четко и ясно. Мама упала. Ее никто не утаскивал – она просто падала и падала в эту ужасную дыру. Помнится, Нико говорил, что клетки к платформам приделали после того, как кто-то упал в Шахту. Так вот, это была она. Они приварили к платформам клетки, после того как умерла моя мама.

Я подскакиваю, как ужаленный, когда кто-то кладет мне руку на плечо. У меня за спиной стоит Рахки.

– Ты в порядке?

– Ага, – я быстро вытираю глаза, притворяясь, что это не слезы, а озерная вода. – Все нормально. Просто мне не понравилось кататься на водопаде.

– А кому это вообще нравится? – Рахки садится, расстилая на камне кремовое полотенце. Она одета в закрытый купальный костюм: черные лосины и облегающая водолазка скрывают почти все тело, не оставляя ни дюйма голой кожи. – Иди, посиди со мной.

Я сажусь рядом с ней и стараюсь дышать часто и глубоко, чтобы справиться с паникой.

– Отелю, должно быть, ты действительно очень нравишься, – говорит она, окуная пальцы в озеро.

– Агапиос тоже так говорил, когда брал меня на работу, – вспоминаю я. – На самом деле это звучит даже страшновато.

– Это вовсе не страшно. Это большая честь, – говорит она уверенно. – Отель – это ведь не просто какое-то место. Каждая его часть связана с остальными, и у них есть воспоминания. Своя индивидуальность. Соедини вместе несколько мест – и получишь что-то большее: нечто… живое.

Я замечаю Нико и Сева, которые вместе идут по боковому коридору в дальней части грота. Нико оборачивается и машет мне рукой, зовя присоединяться к ним.

Да, ведь у меня вот-вот будет важная встреча. Но я не могу явиться на нее в компании Рахки! Насколько мне известно, она все еще следит за мной и докладывает Старшей горничной. Должно быть, поэтому Агапиос и допускает, чтобы я свободно перемещался по всему Отелю: он хочет, чтобы я привел его к разгадке моих тайн – к Полосатому, Музею, ко всему этому.

Я не могу так рисковать. Лучше пусть они встречаются с Полосатым без меня.

Вместо этого я снова поворачиваюсь к Рахки.

– Ты тогда сказала, что Отель тебя спас. Что это значит?

Она задумчиво смотрит на стену падающей воды.

– Когда группа беженцев, в которой была и я, добралась наконец до Ворот Дамаска, я была тяжело ранена. А Отель исцелил меня: позаботился обо мне. У Сева тоже была похожая история.

– Погоди… ты имеешь в виду Сева? Нашего Сева? – Я был уверен, что он сражается против Отеля!

– С ним было даже хуже, чем со мной. Во внешнем мире много плохих людей. Те, от которых Отель спас Сева, даже сумели его убедить, что, если он попытается от них сбежать, ему же будет хуже и что он настолько тупой, что у него все равно ничего не получится. Представляешь себе Сева, которого убедили, что он слишком тупой? А Отель выручил его, предоставил ему безопасность, снабдил книгами, чтобы он мог учиться и развиваться. В конце концов он осознал, что те плохие люди никак не могут определять его будущее и решать за него, на что он способен. Если бы не Отель, он сейчас не был бы тем, кто он есть.

Все это не имеет никакого смысла. Рахки и Сев проводят вместе много времени, но он постоянно твердит мне, что не нужно открывать ей наши настоящие цели. Может, Сев специально для нее выдумал лживую историю о том, как он тут оказался?

– А про Нико что-нибудь знаешь?

– Знаю то, что наша миссия очень важна. Она состоит в том, чтобы отыскивать, спасать и защищать людей, которые нуждаются в этом. Отель видит нас: и то, кто мы есть, и то, кем можем стать, – и помогает нам развивать наш потенциал. Почти весь персонал получил множество привилегий, работая здесь. Агапиос и Старшая горничная всеми силами будут развивать и защищать нашу миссию.

– Агапиос, – его имя отдает у меня на языке горечью.

Рахки берет меня за руку. У нее мягкая теплая ладонь, но кое-где на ней я чувствую шрамы.

– Агапиос вовсе не такой, каким ты его представляешь.

Я хочу сказать ей, что это она не понимает, на кого на самом деле работает, но не могу это сделать. Пока не время. Есть надежда, что скоро оно настанет.

– Я просто хочу, чтобы ты понял, зачем мы все собраны здесь, – говорит она. – Отель – это не просто коллектив людей, которые тут работают. Отель – это… нечто иное. Я не знаю, почему, но он тебе доверяет. Знает, кто ты такой и зачем пришел, даже если мы, твои коллеги, этого не знаем, и все равно позволяет тебе остаться. А если Отель доверяет тебе, значит, и я тебе доверяю. – Она поднимается. – Если Старшая или Старик меня о тебе спросят, именно это я им и скажу.

– Куда ты сейчас?

Рахки указывает на портал, ведущий обратно на променад.

– К себе в комнату. Не люблю плавать, а просто так сидеть в сумерках – глупо. Человек может находиться в темноте до тех пор, пока сам не потемнеет.

Я усмехаюсь.

– Этой пословице тебя Сев научил?

Она не улыбается мне в ответ.

– Знаю, что ты что-то замышляешь, Кэм, – она бросает взгляд на папину монетку. – Главное – будь осторожен.

С этими словами она уходит.

Я кусаю губу, быстро размышляя, нужно ли мне идти в пещеры, на встречу с Полосатым, но боюсь рисковать даже теперь, когда Рахки ушла. Все равно кто-то может за мной следить. На это способен кто угодно. Так что вместо пещер я решаю отправиться на пляж.

Рахки и правда верит, что делает доброе дело, помогая Агапиосу забирать – на самом деле красть – этих детей со всего мира. Она даже думает, что Сев благодарен Отелю за свое спасение… как если бы Отель его спас на самом деле. Но это сделал не Отель: его спас Полосатый. Она просто не понимает, что в свое время сама была похищена: чтобы Агапиос использовал ее, крал у нее силу.

Нельзя оставлять ее в таком ужасном заблуждении. Если она узнает правду, то наверняка станет нам помогать. Она заслуживает такого шанса.

Похоже, я должен ей обо всем рассказать.

Пока не стало слишком поздно.

Глава 19. Недостающие кусочки мозаики

Этим же вечером, чуть позже, я слышу стук в дверь своей комнаты.

Когда открываю, ко мне врывается Сев и начинает мерить мой номер шагами, порой пригибаясь, чтобы не задеть за что-нибудь головой: у меня скошенный потолок, а Сев очень высокий.

– Больше не могу это терпеть, – говорит он, хрустя суставами пальцев. Он все еще одет в свой купальный костюм, хотя тот уже совершенно высох. – Просто не в состоянии.

Я никогда не видел его настолько взволнованным. Обычно Сев в нашей компании самый невозмутимый, играет роль голоса разума…

– Сев, хорошо, я понимаю. Сядь и успокойся.

– Почему ты не пришел на нашу встречу? – спрашивает он дрожащим голосом. – Тебе что, Рахки помешала? Она что-то знает?

– Нет, я просто…

– Да неважно, – он застывает на полпути, пытаясь перевести дыхание. – Для меня это слишком.

– Сев, прошу тебя, присядь!

Он плюхается на мою кровать, упирается руками в колени и тупо смотрит в потолок.

– Что вообще происходит?

Сев сжимает мозолистые руки в кулаки.

– Полосатый заставил меня задержаться, после того как Нико ушел. Он хочет, чтобы я для него кое-что сделал. Но я не пойду на это! Просто не могу.

Я осторожно присаживаюсь рядом с ним.

– И чего Полосатый от тебя хочет?

Он с шумом втягивает воздух сквозь зубы и смотрит на ковер под ногами.

– Тебе случалось чувствовать… – он надолго умолкает, подыскивая слова.

Мне нужно что-то сделать. Кэсс порой впадает в такой же ступор, и я всю свою жизнь учился – и научился – выводить ее из этого состояния. Даже если она сама не знает, в чем его причина.

Я беру из пакетика на прикроватном столике сладкий камешек Шеф-повара Сильвы и протягиваю Севу.

– Я слышал, Полосатый спас тебе жизнь?

Сев долго смотрит на конфетку, как будто ищет в ней ответы на все мировые вопросы, а потом наконец засовывает ее в рот.

– Очень это тяжело – кому-то принадлежать, – говорит он, перекатывая камешек языком. – Утрачиваешь то, что составляет твою сущность, все, чем ты был. Делаешь вещи, которые не хочешь делать. – Он снова умолкает. – Лучше уж оставаться потерянным неизвестно где.

– Я…

– Кэмерон, ты должен меня выслушать. – Он поднимает глаза. Они воспаленные, налитые кровью. – Иногда, когда кто-то потерялся, ему лучше оставаться потерянным. А остальным лучше о нем забыть.

Сначала я не понимаю, а потом на меня накатывает осознание.

– Ты… говоришь о моем папе? О том, что ему лучше оставаться потерянным?

Он отводит взгляд.

От гнева у меня перехватывает дыхание.

– Ты это серьезно?

– Ты должен меня понять. Мы…

Я поднимаюсь и смотрю ему в лицо стиснув зубы.

– Я всю жизнь ждал возможности отыскать его. И теперь так близок к цели!

– То, что ты отыщешь, может тебе не понравиться.

– Заткнись! – я бросаю ему в лицо пакетик конфет.

Сев пытается уклониться, но пакетик ударяет его точно в глаз, и сладкие камешки фонтаном рассыпаются по всей комнате.

– Кэмерон, пожалуйста…

– Пошел вон!

– Ты должен…

Я подхватываю горсть камней, просыпавшихся на кровать, и снова швыряю их ему в лицо.

– Уходи!

Сев низко опускает голову.

– Прости.

Он выходит и закрывает за собой дверь, а я бросаюсь на кровать и начинаю плакать.

* * *

Мне потребовалось совсем немного времени, чтобы пожалеть о своем срыве. Сев – один из немногих людей в Отеле, которые стали моими друзьями. Но я все еще не могу поверить, что он и правда говорил мне о моей задаче, цели – после всего, что мы пережили вместе. Первым, кто предложил мне заняться поисками папы, был Полосатый. Что такого он мог приказать Севу, что тот настолько не хотел выполнять приказ?

Внезапно ко мне приходит новая мысль, тихая, будто кто-то шепнул мне ее на ухо. «Агапиос – не такой, каким ты его представляешь», – сказала мне Рахки. А что если…

Нет. К Полосатому меня привел не кто иной, как Нико. А он – мой побратим. Я доверяю ему целиком и полностью.

Мой испытательный срок заканчивается через три дня. Это меньше 72 часов., но каждый из них невероятно важен. Мне нужно срочно помириться с Севом.

* * *

На следующее утро я оправляюсь в подсобку, где постоянно работают коридорные. У меня одна цель – извиниться перед Севом. Но выясняется, что прочие коридорные со вчерашнего дня нигде не видели Сева. Сегодня он просто не вышел на работу, а для него это совсем не характерно.

Я бегу на Банкетный корабль, рискуя лишний раз блевануть от качки, в надежде застать Сева там, за завтраком, но и там его нет. Я стучу в дверь его номера – нет ответа. А когда сверяюсь с живой картой, выясняется, что его монетка больше на ней не отслеживается. Конечно, живые карты не обязаны постоянно показывать местоположение всех сотрудников, но обычно они хотя бы отображают объект вашего поиска.

Это означает, что даже Отель не знает, где сейчас находится Сев. Теперь я начинаю по-настоящему волноваться. Что бы ни приказал ему сделать Полосатый, это его испугало, а я просто так отпустил его, испуганного и огорченного. Мне нужно было его выслушать.

Я спускаюсь на служебном лифте на этаж Нико, стараясь по пути не смотреть в черную пустоту, где погибла моя мама. Нико подумает, что я спятил. Он скажет, что я беспокоюсь из-за ерунды. Но мое постоянное беспокойство – причина того, что Кэсс дожила до нынешних лет. Если бы я постоянно не готовился к худшему, все было бы куда печальнее.

Эта мысль просто разъедает меня изнутри. Кэсс провела без меня уже больше недели. Как же я надеюсь, что она в порядке!

Выскакиваю из дверей лифта, едва они открываются, и мчусь по коридору. Добегаю до двери Нико и стучу в нее кулаками.

– Нико! – бум-бум-бум! – Нико! Открывай скорее!

Он распахивает дверь. Он одет в шорты и футболку, сонно потирает глаза, волосы взлохмачены и торчат в разные стороны.

– Где Сев? – выпаливаю я, едва войдя в его комнату, где всегда царит беспорядок.

Он ерошит волосы рукой и сонно моргает.

– Не знаю. А что случилось, почему ты спрашиваешь?

Я быстро пересказываю ему наш разговор с Севом. Говорю, каким странным он казался вчера вечером, а теперь пропал и я нигде не могу его найти.

Похоже, от таких новостей Нико окончательно просыпается.

– А его монетка? Она не отображается на живой карте?

– Нет, – я бессильно скриплю зубами. – Ты наверняка его видел вчера. Он сказал, что Полосатый приказал ему сделать что-то… такое, чего он совсем не может – не хочет – делать.

Нико каменеет лицом.

– Нет, – тихо говорит он, а потом в голос выкрикивает: – НЕТ!

И тут же срывается с места и выбегает в коридор.

Глава 20. Разорванные связи

Так называемый «кризисный режим» включается, когда переходишь от стадии страха, что может случиться самое худшее, к стадии, когда оно уже случается, и тебе нужно срочно иметь с ним дело. Звонить 9-1-1. Переворачивать Кэсс на живот, чтобы она не захлебнулась рвотой. Останавливать кровотечение.

Заменять стержень, чтобы все не развалилось на части.

Бежать следом за Нико.

Он сворачивает в соседний коридор, а я успеваю только завернуть за угол. Нико так быстро бегает, а у меня все еще болят все мышцы после позавчерашнего футбола. Но когда я вижу, какую дверь он выбирает во Внутреннем дворе, сразу понимаю, куда он направляется.

Конечно, он спешит к Двери Чулана, к Коридору Полосатого.

– Что происходит? Куда это вы все? – слышу голос Рахки. Она сидит на скамье у фонтана рядом с Саной.

– Ничего! – кричу я ей на бегу. – Мы просто… играем!

Я мчусь вслед за Нико по задним коридорам, но тут какая-то мысль останавливает меня.

– Монетки всегда хотят вернуться к человеку, к которому они привязаны, ведь так? – я разворачиваюсь, бегу обратно к Рахки и вкладываю ей в руку свою отельную монетку.

– Слушай, если не вернусь, найди меня с ее помощью!

В миг, когда я передаю ей монетку, меня накрывает очередным осознанием. Лицо мамы, пара монеток, перламутровый резной ключ… Вспышка – и я вкладываю в руки Ба две монетки. Ба стоит между двумя автокреслами, в каждом из которых лежит по младенцу.

Нет! Только не сейчас! Нынче не время заниматься воспоминаниями папы – мне нужно срочно догнать Нико!

Рахки тревожно смотрит на меня.

– Кэмерон…

– Есть контакт, – говорю я ей. – Не беспокойся.

С этими словами я бросаюсь вперед, оставляя монетку у нее в руках. Нико бы не одобрил, но я все же рискну. Вот что делают люди в кризисном режиме: они рискуют ради чего-то по-настоящему важного.

Когда я добегаю до тайного коридора, обнаруживаю, что дверь в его конце широко распахнута. Нико никогда не оставил бы дверь открытой, если бы не случилось чего-то по-настоящему… скверного. Я бросаюсь туда, конверсы поскальзываются на плитках шахматного пола. На полпути вижу, что из другой двери, тоже распахнутой, струится странный серый свет. Эта дверь мне знакома: она ведет в Гондурас, к семье Нико.

Я выбегаю наружу, под хлещущий дождь, и несусь по усыпанной щебенкой дорожке. При виде пустого футбольного поля у меня внутри будто что-то обрывается.

Когда наконец добегаю до дома Хименесов, там удивительно тихо. Тусклый свет проникает сквозь занавески. Тишина кажется мне ужасной.

– Нико! – окликаю я, но ответа нет.

На кухне накрыт стол, хотя половина тарелок перевернута. Чашка с какой-то коричневой жидкостью пролилась на скатерть. На полу валяются рассыпанные игрушки.

– Они все исчезли, – говорю я вслух. Нет, не просто исчезли.

Их забрали.

Наконец нахожу Нико. Он сидит у дальней стены, и его неловко подвернутые ноги кажутся еще одной сломанной игрушкой на полу.

– Он забрал их, – выговаривает Нико. – Он и правда их забрал.

В моей груди поднимается гневное рычание.

– Агапиос?

Нико поднимает лицо, вытирая слезы.

– Какой Агапиос, о чем ты, дурень. Полосатый.

Значит, вот какой секрет хранил от меня Нико! Почему никогда не отвечал на мои вопросы о своей задаче… Вот причина всех тех понимающих взглядов, которыми они обменивались с Севом…

Нико поднимается на ноги и смотрит мне в лицо. Его кулаки сжимаются.

– Полосатый забрал мою семью. Или заставил Сева это сделать. Сам он никогда не снисходит до грязной работы.

Это все не имеет ни малейшего смысла.

– Но зачем он это сделал?

Из коридора мне отвечает знакомый голос.

– Затем, чтобы получить то, что мне нужно.

Мы с Нико разом оборачиваемся навстречу Полосатому, выходящему из кухонной двери.

– ВЫ! – Нико бросается на человека в полосатом костюме.

Полосатый выхватывает из кармана черный железный ключ – и Нико останавливается в шаге от него.

Полосатый протягивает руку и треплет Нико по голове.

– Хороший мальчик. Наконец-то больше не нужно притворяться.

– Это вы… их забрали? – я все еще не могу понять все до конца. Это же мистер Полосатый, наш друг, союзник! Единственный, кого Нико мог называть отцом, тот, кто направил меня на верный путь, чтобы я смог отыскать своего отца… – Зачем вы забрали семью Нико?

– Потому что Полосатый всегда этим занимается, – выговаривает Нико, кривя губы, – так как он хочет завладеть всем, что есть на свете, и ни с кем не поделиться.

– Да полно, Нико, ты же знаешь, что все не так просто, – Полосатый поглаживает набалдашник своей трости. – Ты просто зашел слишком далеко. Мое терпение не безгранично. Я рассудил, что, если заберу твоих родных, ты вспомнишь о своих истинных приоритетах.

Нико стискивает зубы.

– Злобный, жадный подлец…

Полосатый прикасается пальцем к груди Нико и наклоняется к нему.

– Ты еще не видел меня, когда я по-настоящему зол.

Я перевожу взгляд с одного на другого.

– Я все еще не понимаю…

– Ты был прав, мистер Кэмерон, – улыбается Полосатый. – Время на исходе. Так что перейдем сразу к делу. Мы с Нико тебе лгали.

Я смотрю Нико в лицо.

– Ты… мне лгал?

– Ужасная новость, верно? – Полосатый усмехается. – Уверен, наш юный друг Нико успел напичкать тебя кучей вранья о том, как он тебе доверяет, как ты должен в ответ довериться ему. Но вся эта болтовня не стоит выеденного яйца.

Нико низко опускает голову.

– Ну-ну, – Полосатый отечески гладит его по голове. – Это все была его идея. Он у нас прирожденный артист и умеет отлично играть, когда хочет.

Это не может быть правдой. Все, что между нами было… То, что мы вместе сделали. Мое проникновение в Отель, то, как меня прятали от персонала…

– А что насчет моего папы? Я думал…

– О, это все насчет твоего папы, – улыбается Полосатый. – Понимаешь, когда Нико явился ко мне и рассказал о твоей ситуации, нам обоим отлично было известно, кто такой наш дорогой Рейнхарт. По вине Рейнхарта мы все оказались в этом дерьме. Я сперва планировал просто забрать у тебя то, что мне нужно, но Нико убедил меня, что есть способ найти тебе применение получше…

– Применение мне? И какое?

– Использовать тебя, чтобы найти Оранжерею, конечно. Мы так долго и безуспешно ее искали. И все это время секрет был спрятан в монетке, висящей у тебя на шее.

Я хватаюсь за шнурок. Нет. Этого не может быть.

– Вы… оба предали меня.

Полосатый снова расплывается в улыбке, крутя в пальцах черный ключ.

– Ну, строго говоря, Нико тебя не предавал. Он никогда не был твоим другом, а предать может только друг. Нико – мой протеже. Я многие годы обучал его, готовил к тому, чтобы он стал хозяином Дома, который я для него создам. А чтобы Нико смог управлять собственным Домом, разумеется, мне и ему нужны средства для создания этого Дома.

Мистер Полосатый прикасается черным ключом к тарелке, лежащей на столе. Она немедленно взрывается фонтаном мелких осколков. Он прикасается к чашке – и та тоже разлетается, как налитый водой шарик, и жидкость плещет из нее во все стороны, а куски пластика прыскают каскадом, ударяясь о стены.

Полосатый ходит вокруг стола, порой прикасаясь к тому или иному предмету. Чашки, тарелки, вилки и ножи – все взрывается под прикосновениями его ключа, осколки и обломки фонтанами брызжут в воздух. Я прикрываю лицо, чтобы какой-нибудь кусок пластмассы или фарфора не воткнулся мне в щеку.

– Видите ли, – учтиво сообщает Полосатый, ударяя ключом о стол, и тот раскалывается в щепки, – у каждого великого Дома должно быть средоточие силы. Источник, подпитывающий все его части. Источников такой силы в наши дни осталось немного, так что мы стремимся завладеть ими всеми возможными способами.

Он вставляет черный ключ в центр облака деревянных и фарфоровых обломков. Ключ зависает в воздухе, и тут остатки стола семьи Хименесов собираются вокруг него, образуя парящую над полом форму дерева. Белая и серебристая пыль, оставшаяся от разбитых тарелок и взорванных вилок, собирается вокруг ствола и ветвей, созидая силуэты листьев на ветвях, густой кроны из множества листвы.

Эта магия сильно отличается от связующей, которая мне уже знакома. Она горячая, даже обжигающая. От силуэтов листьев над призрачными ветвями исходят волны жара. Я вспоминаю слова Нико о ключах: «Я даже слышал об одном ключе, который имел силу навеки разрывать все связи…». Вот и он, ключ, способный уничтожать.

Я сглатываю, вспоминая лицо Орбана, когда он говорил: «Я не хочу утратить себя. Бросай это дело, беги». Нет, он не имел в виду, что мне нужно бежать из Отеля. Он предостерегал меня, чтобы я скорее бежал от Полосатого.

– Весима – средоточие Дома Агапиоса, также известного тебе как Отель «Странник». – Полосатый крутит в воздухе кистями рук, как учитель, работающий с визуальными пособиями, и подвешенный в воздухе ключ мерцает. Обломки древесины, образующие ствол, рассыпаются и переползают ниже, принимая форму разлапистых корней, раскинувшихся по всей кухне. – Магия Отеля питается связью между деревом и стержнями, сделанными из его древесины. Твой отец, предположительно, похитил Оранжерею вместе с деревом у Отеля, но связующая магия Отеля на этом лишь ослабла, а не иссякла полностью. Это означает, что как минимум одна из дверей, ведущих в Оранжерею, по-прежнему связана с каким-то местом в Отеле, которое так хорошо спрятано, что Агапион до сих пор не сумел его найти.

Дверь, задвинутая гардеробом. Четвертый этаж.

– Значит, вы никогда на самом деле не хотели найти моего отца.

Полосатый крутит руками в перчатках, в воздухе клубится серебряная и белая пыль.

– Какой умный мальчик. Ты унаследовал ум своей мамочки.

Я скриплю зубами от ярости при упоминании мамы, но он не обращает внимания.

– Оранжерея по праву принадлежит мне, – говорит он, играя ветвями висящего в воздухе дерева. – Я заключил сделку с твоим отцом, и ее условия до сих пор не выполнены. Я пытался вытянуть из пустой головы Рейнхарта информацию о месте, которое ищу, но он оказался совершенно бесполезен. Магия, связывающая его воспоминания, слишком хорошо работает.

Я пытаюсь осознать, что такое он говорит, но в моей голове оглушительно звенит одна-единственная мысль.

– Значит, вы… знаете, где он.

– Конечно, знаю! Я все эти годы не спускаю с Рейнхарта глаз, надеясь неизвестно на что. – Он кивает на мою монетку. – Однако теперь, когда у нас есть ты и твой талисман, мне наконец удастся завершить начатое.

Я смотрю на Нико, и меня душит слепая ярость.

– Ты все время знал, где на самом деле мой папа, и не сказал мне.

Нико сжимает губы.

– Нам нужно было, чтобы ты сосредоточился на поиске Оранжереи. Любая другая цель отвлекла бы тебя. – Он добавляет после краткой паузы: – Мне очень жаль, Кэм. Прости. У каждого из нас своя работа.

Полосатый фыркает.

– На самом деле ему вовсе не жаль. Нико получит то, чего он и ожидал от нашей сделки. – Он отвлекается, чтобы выглянуть в окно, и глаза его расширяются. – О, какие у нас гости…

Нико бросается к окну.

– Ты кому-нибудь успел сказать, куда идешь?

Рахки. Я улыбаюсь.

– Не исключено.

Полосатый злобно оглядывается.

– Не умничай, мальчик. В моих руках твой отец.

Моя улыбка угасает.

– К нам пожаловал Отдел горничных, – сообщает Нико.

– Значит, нам пора, – Полосатый вынимает ключ из невидимой скважины, и обломки мебели и посуды, из которых состояло дерево, рушатся на пол и рассыпаются. – Тебе понадобится одна вещица.

Он ударяет своей тростью в виде перевитых веревок о пол – и из ее набалдашника выскакивает маленький колышек. Полосатый протягивает мне гладкий деревянный стержень.

– Зачем? – спрашиваю я.

– Затем, что твоя работа еще не закончена, – он наклоняется ко мне так близко, что я чувствую заплесневелый запах его дыхания. – У меня есть свои резоны. Возвращайся в Отель и отыщи для меня Оранжерею. Привяжи этим стержнем одну из ее дверей и уходи. Когда уйдешь, я тайно явлюсь туда и заберу то, что принадлежит мне. – Полосатый снова выпрямляется. – Если все пройдет как надо, я верну тебе твоего отца.

– Это сделка?

Полосатый отряхивает с перчаток серебристую пыль.

– Да, это сделка. Отель и без того считает Оранжерею потерянной, так что в этом ничего не изменится. Никто не узнает, что ты сделал, а в результате ты получишь обратно своего отца, живого и здорового. Пусть это будет наш маленький секрет, – с этими словами он вставляет черный ключ в дверь, поворачивает его и в последний раз оглядывается на меня. – Подумай об этом, мальчик, только не слишком долго. Рейнхарт просто умирает от желания тебя повидать.

Глава 21. Ветер из-за двери

Когда Полосатый закрывает дверь за собой, она взрывается на тысячи кусков, как до этого взорвались кухонный стол и тарелки. Я закрываю голову руками, защищаясь от града щепок.

Голова идет кругом. Мой отец в руках у Полосатого. Он предлагает освободить его в обмен на Оранжерею. Он всю дорогу врал мне, манипулировал мной. И он, и Сев…

…И Нико.

Я разворачиваюсь к своему побратиму. К своему кровному брату.

– Ты!

Нико поднимает руки ладонями вверх, словно сдаваясь.

– Успокойся, малыш.

– Ты мне лгал! Мы же заключили контракт! Мы… я теперь связан с тобой.

Он пожимает плечами.

– Я бы на твоем месте не стал об этом распространяться.

Я смотрю на него стиснув зубы.

– Знаю, что ты страшно зол, но прямо сейчас тебе некогда об этом беспокоиться, – он указывает за окно. По склону холма приближается отряд горничных, его ведут Старшая и Ракхи. – Сейчас нам надо выпутываться из непростой ситуации.

– Выпутываться? Нам? Ты же меня предал!

– Кэм, все не так просто. Ты же видел, что Полосатый забрал мою семью.

Больше не в силах это выносить, я просто сжимаю кулаки и бросаюсь на него.

Нико уворачивается от удара и выхватывает из кармана клин – тот самый, которым он заключал наш кровный контракт.

– Стой, Кэм. Подумай об этом.

Я снова кидаюсь на него и толкаю его в груду обломков стола семейства Хименес.

– Пусти, – пыхтит Нико, пытаясь вырваться. Он сильный, но я в такой ярости, что прижимаю его к полу и даже выхватываю у него клин своей заклеенной пластырем рукой.

– Назад! – кричу я, вспрыгивая на ноги и грозя ему его собственным оружием.

Нико с трудом поднимается.

– Кэм, прошу тебя.

Я бросаю взгляд в окно – Рахки и Старшая горничная уже совсем близко.

– Зачем было вообще затевать это дурацкое побратимство? Что, Оранжерея и правда настолько важна?

Глаза его темнеют.

– Оранжерея важнее всего на свете. Она – это все. Ты просто не понимаешь. Полосатый вырастил меня. Я знаю, кто он такой и на что способен. У нас нет другого выхода.

Входная дверь с треском распахивается, и, раньше чем я успеваю отреагировать, передо мной уже стоит Старшая горничная. Острие ее меча направлено мне в грудь.

– Бросайте это, мистер Кэмерон.

– Нико – предатель, – громко провозглашаю я, не выпуская из рук клина. Пусть этот негодяй получит, что заслужил.

– Где вы взяли клин? – спрашивает Старшая.

– Я… не знаю, что это. – Я даже не вру. Я ведь правда не знаю, как он работает. Вроде бы выпускает лазерные лучи. Пункт 751: быть насквозь прожженным лазером. Думаю, подходящий вид смерти для Нико. – Я отнял это у него. Это он устроил ту диверсию со стержнем. Он и Сев. Они работают на Конкурентов.

Она сверлит меня взглядом.

– А вы? Что можно сказать про вас, мистер Кэмерон?

– Я… – что мне сказать в свое оправдание? Что я тоже работал на Конкурентов вместе с ними, но теперь мне открылась их истинная сущность? Вряд ли этого будет достаточно для моей реабилитации. До этого я так же был уверен, что понимаю истинную сущность Отеля.

Но я ошибался.

– Похоже, они хотели вынудить меня что-то сделать для них, – говорю я, при этом сжимая в другой руке стержень, который вручил мне Полосатый.

Я едва не принимаю решения сказать ей всю правду про Оранжерею, но что-то останавливает меня. Если папа и правда в руках Полосатого, а я сейчас выдам себя Старшей, с отцом будет покончено. Я никогда не смогу его вернуть. Теперь понимаю, почему Нико и Сев так настаивали, чтобы я сосредоточился на его поисках и не думал ни о чем другом. Но открывшаяся мне истина – что Отель на стороне добра, а я выбрал неверную сторону – все осложняет.

– Кэмерон не контрактник, – говорит Рахки, глядя на меня долгим взглядом. – Я ему доверяю.

«Спасибо», – шепчу я одними губами.

Старшая Горничная кивает своим сотрудникам.

– Берем второго.

– Нет! – Нико метнулся было к задней двери, но Рахки его опередила: одним длинным движением она выхватывает пылевик, проводит по нему ладонью и кубарем подкатывается Нико под ноги. Тот с криком падает лицом вперед, и Рахки стремительно привязывает его ногу к полу.

– Ты мне лодыжку сломала! – вопит он, хватаясь за приросшую к полу ногу.

Старшая горничная приставляет к его горлу меч.

– Заткнись, иначе я сама тебя прикончу, Агент паршивый. – Она приподнимает концом меча его подбородок и смотрит ему в глаза. – Агапиос совершил ошибку, позволив тебе переступить наш порог.

Нико скалится, сжимая зубы от боли.

– Может, и так, но вы до сих пор должны мне месячное жалованье.

Рахки бьет его по губам, склеивая их друг с другом.

– Как же давно мне хотелось заткнуть этот болтливый рот, – говорит она, стряхивая пыль с перчаток.

Она отламывает палочку с расщепленного конца пылевика и оборачивает ее вокруг запястий Нико. Щепка гнется, как прут, и мерцает, обхватывая руки парня вроде наручников. Я улыбаюсь, пока Нико пытается ругаться сквозь плотно склеенные губы. Так ему и надо.

Старшая горничная тоже усмехается.

– Возвращаемся в Отель. Там решим, что с ним делать дальше.

* * *

Горничные эскортируют Нико с двух сторон, пока мы идем к двери в Коридор. Один из них – высокий парень – забирает у меня клин и вставляет его себе в перевязь, рядом с пылевиком.

Нико на каждом шагу кривится от боли. Похоже, у него и правда сломана лодыжка, но мне наплевать. Он меня предал, и я хочу, чтобы он страдал. Но, к сожалению, связь между нами реальна, и я тоже чувствую нарастающую боль в ноге. Чем дальше мы идем, тем сильнее я прихрамываю.

– Ты в порядке? – спрашивает Рахки.

– Ага, – я стараюсь не выдавать своей боли. – Просто не очень хорошо умею драться.

Она усмехается и возвращает мне мою монетку.

– У тебя отлично получилось.

Я кручу монетку в руке. Она вроде бы как-то изменилась… Стала тяжелее?

– Абсолютно так не считаю. Я позволил ему себя обмануть.

– Мы все позволили.

– Только не ты. Ты с самого начала подозревала, что он что-то замыслил.

Она прикусывает губу и смотрит в сторону, на деревья.

– Но я не подозревала, что Сев – контрактник. Я ему верила.

– Контрактники – это люди, работающие на Конкурентов?

– Да, мы их так называем. Есть разные виды сотрудников. Есть контрактники, есть Агенты… Первые – это те, кто подписал контракт, обязывающий их работать на Полосатого и на его Музей. Их до определенной степени контролируют. Этот контроль порой может заставлять их делать что-то против собственной воли – при некоторых обстоятельствах. Теперь я вспоминаю и думаю, что Сев пытался мне объяснить, что с ним происходит. Но Агенты – совсем другое дело. Они работают на Конкурентов по собственной воле.

– Но почему?

– Конкуренты считают себя чем-то вроде бизнес-империи. Я даже не знаю, каковы их реальные цели. Может быть, даже Агапиос и Старшая этого не знают. Но когда доходит до дела, оказывается, что Конкуренты совершенно пусты изнутри. Только костюмы красивые, а внутри пустота. – Она решает сменить слишком грустный тон на делано веселый: – А, кстати, тебя наверняка ожидает награда от Агапиоса за то, что ты раскрыл Агента. Вот увидишь.

Она не знает, что единственную награду, которая мне нужна, Отель не волен мне дать.

– Что это за место? – спрашивает Старшая, внимательно изучая стержень, связывающий двери развалюхи с Коридором Полосатого.

– Оно принадлежит Конкурентам, – говорю я. – Именно с помощью Коридора Нико в первый раз провел меня в Отель.

Я невольно отвожу взгляд, чувствуя жгучий стыд.

Она сдерживает вздох.

– Хорошо, что тайное рано или поздно становится явным.

У меня закладывает уши, когда мы вместе с Рахки идем по шахматным плиткам Коридора. Он кажется каким-то другим, чем раньше: более темным и уродливым… Башмаки Старшей громко стучат по плитам у нас за спиной всю дорогу до Двери Чулана.

Когда мы оказываемся в подсобке Отеля, Старшая начинает что-то говорить, но я оборачиваюсь, чтобы проверить, как там Нико. Он еще не переступил порога. Мое внимание привлекает его ищущий взгляд, и я замечаю, что он смотрит на свой клин на поясе горничного прямо перед ним.

Потом он вскидывает глаза и ухмыляется.

Ой, нет.

– Осторожно, он хочет…

Нико сильно толкает плечом сторожащую его горничную, сбивая ее с ног, и умудряется связанными руками выхватить клин из перевязи парня. Он проворачивает его в руках, освобождая запястья, и вонзает во вторую охранницу острый конец своего оружия.

Горничная кричит от боли, но ее крик по ходу меняется, искажается. Не только крик, но и она сама видоизменяется, деформируется, уменьшается, словно острый конец клина выпивает ее, втягивает в себя, как пылесос.

А потом она исчезает.

Угрожая клином остальным, Нико отступает и, хромая, бежит в сторону открытой двери. Я в ужасе отшатываюсь, когда он приближается. Господи, он сделал так, что женщина исчезла! А совсем недавно эта ужасная штука была у меня в руках… Неужели… он убил горничную?

Старшая достает из ножен меч, но я бросаюсь наперерез Нико, становясь между ним и дверью. Лицом к лицу мы стоим на пороге. Я протягиваю руку к его клину, но он вдруг отбрасывает оружие и хватает меня за ворот рубашки.

– Есть контакт, брат, – шепчет он мне в лицо. – Доверься мне.

Он отталкивает меня, и я падаю. Старшая подхватывает меня, но тут же отпихивает в сторону, чтобы преследовать предателя. Однако Нико, похоже, не собирается бежать. Он падает на колени на пороге двери, связывающей Отель с Коридором, и в его руке блестит что-то металлическое.

Откупорщик.

Нико наполовину вытаскивает из петли стержень и с треском переламывает его.

Слышится грохот, похожий на удар грома, и через дверь ударяет силовая волна, сбивающая меня с ног. Я качусь кубарем, по всему телу проходит сильный электрический разряд, я приземляюсь лицом на грязный линолеум подсобки, сверху на меня обрушивается всякий хлам: сломанные вещи, ведра и швабры уборщиков… У меня болит каждая клеточка тела.

Я пытаюсь приподняться, но не могу: что-то тяжелое давит мне на спину. Металлический шкафчик. Я с трудом скидываю его с себя, порвав при этом рубашку.

Ветер с той стороны двери срывает с полок бутылки с чистящими средствами и рулоны полотенец, все это катится по полу, у меня болят глаза от ледяного ветра и пыли.

Он сломал стержень прямо в петле. Разрушил связь. Это как поломка стержня, только, наверное, еще хуже. Стержень не просто треснул – он сломан пополам. Я читал об этом в брошюре по технике безопасности: Если вы оказались в ситуации перелома стержня, не впадайте в панику.

Я с трудом выпрямляюсь, еле устояв против ветра. Старшая лежит без сознания среди груды мусора. Рахки с трудом выбирается из-под обломков старых стульев, похоже, у нее застряла нога.

Нико и двое оставшихся горничных стояли у самого порога, когда он сломал стержень, но теперь я никого из них не вижу. И еще минус та горничная, которую Нико ткнул своим оружием…

– Петля! – кричит Рахки. – Нужно остановить стержень!

Я оглядываюсь на дверь, ведущую в никуда, и прикрываю ладонью глаза от ледяного ветра из пустоты. Если я это не прекращу, в Отеле появится еще одно неработающее крыло… или даже хуже того.

В случае перелома стержня изолируйте сломанную дверь и привяжите ее заново во избежание коллапса всей системы.

Я вытаскиваю из петли колышек, который подарил мне Сев, и с трудом двигаюсь против ветра к дыре в сердце бури.

– Поторопись!

Ледяной пыльный вихрь не дает мне идти, хлещет по лицу, толкает в грудь. Спасибо связующей магии, что мы хотя бы обуты в конверсы, а не в скользкие ботинки! Ребристая подошва кедов создают достаточно трения, чтобы я мог хотя бы удержаться на месте и продвинуться вперед еще на дюйм. И еще на дюйм. Шаг за шагом. Лицо мое горит от пыли, будто его натерли наждачной бумагой Сева, ощущение такое, что пыльный ветер стесывает с меня кожу. Какое место в моем списке СПСУ займет – «быть разметанным магическим ветром на куски»?

Я хватаюсь за дверь и подтягиваюсь, чтобы добраться до петли. Обломок стержня засел в ней глубоко. Я вытаскиваю из кармана куртки откупорщик, тот самый, из технабора коридорного. Устанавливаю его на петле. Нажимаю. Из петли выпадает обломок сломанного стержня.

Но ветер не утихает. Я почти чувствую взгляд, устремленный на меня из ледяной черной пустоты за дверью.

– Кэмерон! Торопись!

Я с трудом вставляю в петлю свой колышек раненой рукой.

Ветер резко успокаивается.

От неожиданности я падаю вперед, через порог, по ту сторону. Все тело дрожит. Но я сумел, я справился, устранил перелом стержня. В случае поломки стержня постарайтесь не сдохнуть.

На меня волной накатывает тишина комнаты, ее покой.

Я дома.

* * *

– Кэм!

Я поднимаю голову – и вижу свою сестру, склонившуюся ко мне из инвалидного кресла.

– Кэсс? Что ты здесь…

Я кое-как поднимаюсь на колени и оглядываюсь назад. За дверью моей спальни видна разгромленная подсобка Отеля, а вовсе не коридор, ведущий в гостиную. У меня не было времени, чтобы осознать, что замена стержня также снова привяжет бабушкин дом к Отелю.

Лицо Кэсс искажается от изумления, когда она смотрит мне за спину, через порог.

– Что… это такое?

Я кусаю ногти. Что она вообще делает в моей комнате? Как мне из всего этого выпутываться? Помню, как сам в первый раз увидел нечто по ту сторону двери, не принадлежащее этой реальности. А Кэсс куда любопытнее меня.

Она поворачивает кресло и целеустремленно катит в сторону подсобки.

Я хватаюсь за ручки кресла, чтобы остановить ее.

– Тебе туда нельзя.

За порогом Рахки с трудом выбирается из-под обломков, Старшая горничная шевелится, начиная приходить в себя.

Кэсс смотрит на меня убийственным взглядом.

– Значит, вот где ты был?

Я смотрю на серую потертую монетку, висящую у нее на шее. Нет способа ее остановить. В мире существует магия, и только что она в этом убедилась.

Она скрипит зубами и пинает меня в лодыжку.

– Ты бросил нас! Ты бросил нас так же, как до того – отец!

– Я… все объясню. – Хотя у меня нет ни малейшей идеи, как это сделать. Кэсс во гневе – это сюжет, проходящий красной нитью по всему списку СПСУ.

Я тянусь к шее, чтобы нащупать папину монетку и получить от этого какое-то утешение, но ее там нет.

У меня на миг останавливается сердце. Я ныряю рукой за воротник, шарю на груди, лихорадочно ища единственный предмет, который помогал мне на протяжении всей жизни.

Но монетка исчезла.

И тут я вспоминаю, как Нико схватил меня за грудки. У меня начинают дрожать руки. Сквозь поволоку слез я вижу тень от движения в подсобке Отеля: в нее входит высокий бледный старик.

Агапиос.

– Только не сейчас, – шепчу я в отчаянии.

Старик озирает царящий вокруг разгром, перешагивает через обломки на своих длинных костлявых ногах, направляясь в нашу сторону. Его глубоко запавшие глаза сверкают, и от их блеска у меня по коже пробегают электрические разряды.

– Слушай меня, – быстро говорю я Кэсс. – Не говори и не делай ничего без моего указания. Просто… молчи.

– Никто не вправе мне указывать, – огрызается она.

– Послушай меня! – кричу я шепотом. – Единственный раз в жизни. Умоляю.

– Мистер Кэмерон, – Агапиос переступает через порог моей спальни и окидывает взглядом плакаты с картинками первой помощи у меня по стенам. – Где это мы?

Кэсс пытается освободиться от моей хватки и подъехать к нему поближе.

– Не знаю, кто вы такой, но вы не имеете права вламываться в комнату моего брата!

Ну круто. Сразу переходим к худшему варианту начала разговора.

– О. То-то я уже начал волноваться, когда же мы наконец познакомимся с вашей сестрой. – Агапиос потирает шишковатый подбородок. – Значит, это ваш дом?

У него за спиной, в подсобке, Рахки помогает Старшей горничной подняться на ноги.

– Дом моей бабушки, – поправляю я. Нужно держаться, контролировать ситуацию. Хотя у меня нет ни малейшего представления, как это делать.

Агапиос изучает дверную петлю.

– Где вы взяли этот стержень?

– Мне дал его коридорный, – отвечаю я. – Сев. То есть Всеволод Проничев. Он сказал, что хочет подарить мне запасный выход. Я использовал этот стержень несколько дней назад, когда мы все дружно чинили поломку, но… Думаю эту поломку организовали они вдвоем с Нико.

– Вот как, – он кивает, как будто ему все совершенно ясно.

Но ведь ничего не ясно! Если Полосатый и остальные мне все время лгали, значит ли это, что Старик, похожий на скелет, – на самом деле хороший парень и на стороне добра? Я вспоминаю, как клин втянул в себя горничную, будто коктейль, выпитый через соломинку… Как Нико сломал стержень пополам… И вот этому человеку я помогал. Участвовал в этом.

Нет, я ни в чем не участвовал. Единственное, чего я хотел, – это отыскать папу. Я ведь из числа хороших парней. Не может быть иначе.

Старик внимательно оглядывает мою комнату. Его взгляд скользит по постерам, пыльной кровати, японской статуэтке кошки, постоянно машущей передней лапкой.

– Что происходит? – шепотом спрашивает Кэсс.

– Молчи, – так же тихо отзываюсь я.

– Мистер Кэмерон только что спас довольно много народа, – сообщает Агапиос. В таком ракурсе его острые скулы бросают на остальное лицо длинные тени. – Ваш брат – настоящий герой.

Герой? Я кто угодно, но только не герой.

– Кого он спас? И от чего? – спрашивает Кэсс, широким жестом указывая на открытую дверь. – И что случилось с нашим домом?

Агапиос поворачивает голову ко мне.

– Ваша сестра ничего не знает?

Я качаю головой.

– Вы же говорили, что секреты Отеля – не мои секреты, чтобы их раскрывать.

Он улыбается.

– Да, я действительно так говорил. Но, возможно, на этот раз мы рискнем нарушить правило. – Агапиос опускается на колени рядом с инвалидной коляской Кэсс и берет ее за руку своими паукообразными пальцами. – Мисс Кэссия, я хорошо знал ваших родителей. У меня есть что вам рассказать. Не желаете ли принять мое приглашение на ужин?

– У… у… ужин? – заикается Кэсс. Она никогда в жизни не заикалась. – Д-д… да.

– Превосходно, – Агапиос поднимается и сцепляет руки перед собой. Голос его становится громче.

– Сегодня вечером Отель примет новую гостью.

А потом он наклоняется и учтиво целует руку моей сестре.

– Мисс Кэссия, добро пожаловать в Отель «Странник».

Глава 22. Ключ от царствия

Желудок мой заранее сжимается от одной мысли, что придется ступить на борт Банкетного корабля.

Последние несколько часов были просто сумасшедшими. Я не видел Кэсс с того момента, как Агапиос пригласил ее в Отель в качестве «почетной гостьи», проинструктировав персонал накрыть нам с сестрой ужин за столом Управляющего. За это время меня отвели в парикмахерскую и сделали красивую стрижку, а также выдали смокинг. Даже Рахки, которую тоже пригласили на банкет по рекомендации Старшей горничной, одета в новый парадный брючной костюм.

– Где она задерживается? – спрашиваю я Рахки, пока мы с ней ждем возле ресепшена в фойе Пирамиды. – По идее, Кэсс уже должна быть здесь.

– Мы просто слишком рано пришли, – отвечает Рахки, которая терпеливо сидит на парадной кушетке с вышитой обивкой.

Я пыхчу, присаживаясь рядом с ней. Так странно думать, что всего несколько часов назад меня бросало в дрожь от одной мысли о встрече Кэсс с Агапиосом. А теперь мне просто хотелось бы оказаться с ними рядом, послушать, что именно ей рассказывает Старик.

Моя рука то и дело взлетает к груди: ощупать пустоту, где раньше была папина монетка. Зачем было Нико ее забирать? Он ведь все равно не может пользоваться. А Полосатому по-прежнему нужно, чтобы я нашел для него Оранжерею. Без монетки мне с этим не справиться. Все это не имеет никакого смысла.

Очень скоро через переходники Корабля начинают прибывать первые гости. Завтрак, обед, ужин – торжественные приемы пищи здесь, на Корабле, всегда представляют собой целые церемонии. Но несколько часов назад по Отелю объявили, что ужин сегодня, в новогоднюю ночь, будет «торжественным и официальным». Поэтому гости разодеты в пух и прах. Сверкающие вечерние платья, праздничные костюмы, яркие цвета, украшения… Даже в смокинге я чувствую себя неловко среди такого великолепия, будто заявился на прием в нижнем белье.

Я засовываю руки поглубже в карманы, чтобы перестать постоянно хвататься за воротник, и нащупываю в кармане стержень, полученный от Полосатого. Завладев папиной монеткой, Нико, должно быть, может провести Полосатого в Оранжерею и без меня, так что у меня не будет шанса обменять на эту услугу свободу папы. Если бы только можно было поговорить с Агапиосом! Я бы немедленно рассказал ему все. Хотя тогда у меня тоже не осталось бы шансов вернуть папу.

– Почему Старик не захотел первым делом поговорить со мной? – спрашиваю я Рахки. – Я сделал что-то не так?

Она смеется.

– Нет, конечно! Кроме разве что того, что тебе следовало сразу же по прибытии сообщить ему, что ты – сын Рейнхарта и Мелиссы. Но ты вообще ничего не сказал о родителях, и это внушило всем подозрения на твой счет. Хотя это не отменяет факта, что ты справился с переломом стержня.

– Это такая большая заслуга? – с сомнением спрашиваю я. – Всего несколько дней назад была поломка стержня, и все ее преодолели…

– Поломка – совсем другое дело, – она смотрит на свои руки, сцепленные на коленях. – То, как мы привязываем два места друг к другу, требует большого магического напряжения, и все оно приходится на стержни. Когда стержень трескается, через него происходит утечка магии. Но если он ломается – это все равно что прорыв плотины: магия начинает хлестать неудержимым потоком. На настоящий момент все стержни ослаблены, а это значит, что любой из них может сломаться под давлением. Разрыв связи, который устроил Нико, мог закончиться коллапсом всей магической системы Отеля, а ты его предотвратил. Да, это в самом деле большая заслуга.

Рахки замечает в толпе гостей Кэсс и приветливо машет ей рукой. Мою сестру на инвалидном кресле вывозит из двери работник Отеля, которого, как я знаю, зовут мистер Сакамото-сан.

– Ничего себе, – говорит Рахки, – какая у тебя красивая сестра!

И она говорит правду. Я никогда еще не видел Кэсс такой хорошенькой. Она одета в голубое платье с блестками, волосы собраны в высокую прическу, и даже инвалидное кресло у нее новенькое, отливающее золотистым металлом под звездным куполом Пирамиды.

– Это потрясающее место! – кричит мне Кэсс своим специальным голосом «только вне дома», пока Сакамото-сан подкатывает ее ко мне. – Поверить не могу, что ты не хотел со мной делиться, Кэм. Надо же быть таким законченным эгоистом!

– Что он тебе сказал? – спрашиваю я, не обращая внимания на ее обвинения.

– Старик? – она маниакально потирает руки. – Он рассказал мне секреты.

Я испускаю стон.

– Ну же, говори.

– Нет. Ты мне ничего не рассказывал об этом месте – и я решила держать кое-что в тайне от тебя. – Вот она, логика Кэсс: из пушки не прошибешь! – Итак, – она капризно поднимает брови, – что вы двое тут без меня обсуждали?

– Старик собирается наградить Кэмерона, – говорит Рахки.

Я закатываю глаза.

– Да ну тебя.

– Вот увидишь, он это сделает, – утверждает Рахки. – Я слышала краем уха, как он говорил Старшей, что у тебя почти такой же огромный потенциал, как у твоей матери.

– И что это должно значить?

Кэсс перебивает нас громким хохотом.

– Да, потенциала у Кэма хоть отбавляй! Примерно столько же, сколько у меня бриллиантов!

Я недовольно бурчу. У Кэсс нет ни одного самого завалящего бриллиантика.

Она оглядывает сверкающее фойе, любуясь статуями фараонов и золотом на голубом. Кэсс до сих пор не знает, зачем я вообще решил проникнуть в Отель. Ну и хорошо, я не собираюсь ей об этом говорить. Особенно сейчас, когда я совершенно не уверен, удастся ли мне вернуть папу.

– А как работают клинья? – спрашиваю я Рахки. – Что Нико сделал с той горничной?

Рахки хмурит брови.

– Клинья по функциям похожи на стержни, вот только Конкуренты применяют их не к дверям, а к живым людям. Это строжайше запрещено Министерством! Они привязаны к определенным местам, и, когда втыкаешь клин в человека, он насильственно переносится в это место. Это очень опасно.

Я вспоминаю крик боли той горничной, ее искаженное лицо, пока клин втягивал ее в себя.

– Значит… она жива?

– Скорее всего, да. Но клинья работают грубо и непредсказуемо. Они не всегда делают то, что ты хочешь, а еще причиняют очень много боли.

– Расскажи мне больше. Что тебе известно о Конкурентах? Есть ли у них какие-то слабости? Нам ведь предстоит с ними бороться.

– Боже ты мой, – вздыхает Кэсс, потягивая через соломинку напиток из бокала. – Ты всегда найдешь, из-за чего потрепать себе нервы.

Я бросаю на нее косой взгляд.

– Да, и у меня на это есть причины. Тебе Агапиос хоть примерно рассказал, что тут происходит?

– А тебе? – она подозрительно поднимает бровь.

Раньше чем я успеваю ответить, из переходника выходит Мэтр – высокий изящный заведующий кухней – и громко прочищает горло.

– Следуйте за мной, господа.

Банкетный корабль по поводу сегодняшнего торжества непривычно украшен. Каждое окно круизного лайнера привязано к определенному месту, как солнечные порталы в Мезонине или прозрачные стены гостевых лифтов: за одним видны тропические реки, за другим – шумные улочки городов, за третьим – древний амфитеатр, за четвертым – дюны пустыни… Свет люстр приглушен, чтобы были лучше заметны огромные фейерверки, распускающиеся огненными цветами за некоторыми из окон. Цветные пятна танцуют по банкетному залу.

Я не могу поверить, что уже наступил Новый год. Всего за два дня до окончания моего испытательного срока.

Стол Управляющего всегда оставался пустым, с первого дня, как я оказался в Отеле. На нем никогда не было ничего, кроме аккуратно сложенных салфеток. Из середины каждого стола поднимается золотое дерево, на ветвях которого висят плоды из драгоценных камней. Металлические листья сверкают при легкой качке корабля. Вот они, королевские алмазы Банкетного корабля.

Но сегодня, когда я вижу эти деревья, единственное, что приходит мне на ум, – это ужасное дерево из обломков стола и осколков тарелок, которое для наглядности создал Полосатый на разгромленной кухне Хименесов. Он уничтожал вещи так же легко, как смеялся. Без всяких стержней, пылевиков и клиньев. Силой одной только мысли и черного ключа.

Официанты провожают нас к нашим местам, каждое из которых отмечено карточкой с именем, написанным изящным почерком. Когда мы садимся, только два места остаются пустыми: отмеченные карточками «Агапиос Панотьерри, Главный управляющий» и «Жанна ла Пуселль, Старшая горничная»[10].

Кэсс упирается в подлокотник кресла, хихикая как дурочка. Знай она столько же, сколько я, она бы так себя не вела. У меня внутри нарастает ощущение беды, а вместе с ним – и тяжесть в желудке.

Официанты разносят напитки и закуски. Рахки и Кэсс весело болтают – Рахки рассказывает о своих приключениях, но я не могу присоединиться к их веселью. Пока папа в руках у Полосатого, пока моя монетка в руках Нико – не могу.

Наконец по внутренней связи объявляют о прибытии двух главных лиц Отеля.

Все до единого поднимаются, чтобы приветствовать Агапиоса и Старшую, которые входят в зал через двойные двери наверху главной лестницы. Старшая горничная одета в зеленое вечернее платье, расшитое цветами, атласные перчатки натянуты почти до подмышек. Волосы у нее взбиты и украшены цветными перьями, прическу удерживает высокий костяной гребень с бриллиантами. Если бы не шрам от ожога у нее на лице, я бы ее в жизни не узнал в таком наряде. Об руку с ней по ступеням спускается Агапиос, одетый в простой смокинг вроде моего – разве что чуть более торжественный, чем его повседневный костюм. С каждым шагом ткань его брюк обрисовывает узловатые, худые колени.

– Добрый вечер, друзья мои, – говорит Агапиос, когда все снова опускаются на сиденья и возвращаются к трапезе. – Большая радость для меня – разделить с вами этот торжественный ужин.

– Спасибо, сэр! – с места отзывается Рахки.

После ужасной встречи с Полосатым я не особенно расположен разговаривать. Но, к счастью для меня, у Кэсс прорывается словесный фонтан. Она неудержимо болтает о чем попало: о своих любимых телешоу про путешествия, о том, как она мечтала когда-нибудь увидеть все это на самом деле…

Когда приносят еду, я к ней едва притрагиваюсь и не могу себя заставить как следует глотать. Невольно думаю, чем же все эти годы кормили моего папу, а еще о том, сколько шпионов Конкурентов – контрактников, да – может работать на кухне шеф-повара Сильвы. Размышляю о том, бывают ли неразличимые на вкус яды. Нужно было проверить, какие яды обычно подмешивают в еду, и тогда я бы точно знал что может меня убить, а что не так опасно. Отравление ядом – пункт номер 5 в моем списке, потому что ядов на свете так много и смерть от большинства из них очень тяжелая и мерзкая. Пожалуйста, пожалуйста, пусть наша еда не будет отравлена…

Агапиос обращается ко мне.

– Неужели ужин вам не по вкусу?

Я кладу нож и вилку и тупо смотрю на свое жаркое из омаров, креветок и говядины. В животе урчит от качки.

– Наоборот, он слишком роскошный, я к такому не привык.

Кэсс снова смеется как ребенок.

– Это правда, дома мы питаемся главным образом «поп-тартс» и замороженными вафлями в тостере, – она отправляет в рот очередную порцию роскошной диетической еды, которую приготовили специально с учетом ее здоровья. – Просто Кэм не любит перемен. Он даже путешествовать не любит. Любит рутину, когда все привычно и расписано заранее.

Старшая приподнимает бровь.

– Однако же мистер Кэмерон решился прийти сюда, не так ли? И отлично справлялся с заданиями в разных уголках мира.

– Он просто делал то, что приходилось для работы, – весело поясняет Кэсс. – Но не более того. Кэм не любит рисковать.

– Может, хватит обсуждать меня так, как будто меня здесь нет? – одергиваю я сестру.

– И правда, достаточно, – Агапиос приподнимает края губ. – Хотя лично я предпочел бы, мистер Кэмерон, чтобы вы рискнули сразу сказать мне правду, как только прибыли в Отель. – Он бросает взгляд на Старшую. – Ваш обман вынудил Жанну довольно долго сомневаться в чистоте ваших намерений.

– Простите меня, – я стараюсь не смотреть в его старые, глубоко запавшие глаза. – Я просто… побоялся. Не знал, кому можно доверять.

Он дружелюбно отмахивается, показывая, что не стоит извиняться.

– Ничего, дело прошлое. К тому же Хранитель – очень искусный лжец.

– Хранитель? – переспрашиваю я. – Вы имеете в виду мистера Полосатого?

– Наш Дом очень давно враждует с его Домом, – Агапиос деликатно берет вилкой маленький кусочек с тарелки.

Мне приходится отвести глаза: не могу смотреть, как кто-то жует, иначе меня вырвет.

– А Полосатый и в самом деле управляет Музеем?

Старшая горничная фыркает.

– Ну, он так это называет.

Агапиос бросает на нее неодобрительный взгляд и снова поворачивается ко мне.

– Человек, которого вы называете Полосатым, – несомненно, в некотором роде собиратель ценностей, ради которых он и обустроил свою галерею. Хранитель ценных предметов, людей, всего, обладающего связующей магией.

– Но зачем ему это? – спрашиваю я. – Чего он добивается?

– Власти. Полосатый невероятно жаден до власти, как собаки – до свежего мяса. Чем больше связей он замыкает на себя и на тех, кто ему подвластен, тем сильнее становится.

– Что это за сила, что она ему может дать?

Старик улыбается.

– Со временем эти секреты сами вам откроются, если выберете остаться с нами. – Пазуа, во время которой он внимательно изучает мое лицо. – Ваши родители гордились бы вами.

К моему лицу приливает жар, тошнота мгновенно утихает.

Агапиос поднимает бокал.

– За Кэмерона и Кэссию Вайсс, детей «Странника»!

Остальные тоже поднимают бокалы, эхом повторяя его тост.

– Пожалуйста, объясните мне хотя бы вот что, – говорю я, пока гости пьют в нашу честь. – Почему вы позволили мне остаться, если подозревали, что я работаю на Конкурентов?

– Потому что они хотели найти Оранжерею, дурень, – неожиданно отвечает Кэсс, отправляя в рот кусочек цыпленка.

Я в шоке смотрю на нее.

– Ты-то откуда знаешь про Оранжерею?

– Я рассказал ей, – объясняет Агапиос. – Так как я с самого начала знал, кто она такая, то рассказал ей куда больше, чем доверил вам при нашей первой встрече. И да, ваша сестра права. Мы позволяли вам свободно перемещаться по Отелю в надежде, что монетка вашего отца выведет вас на след нашей пропавшей Оранжереи. Однако, боюсь, если бы монетка Рейнхарта хранила память о ее местоположении, вы уже сумели бы ее отыскать.

Перед глазами встает яркая картинка: моя рука, нажимающая на кнопку 4-го этажа.

Агапиос не сводит с меня глаз.

– Не могу исключить также, что вы ее отыскали, но не сообщили об этом нам. Известно ли вам, куда ваш отец спрятал Оранжерею?

Мой желудок болезненно сжимается. Глаза всех, сидящих за столом, сейчас устремлены на меня.

– Нет, – отвечаю я.

– Жаль, жаль, – Агапиос возвращается к своей тарелке с пастой.

Зачем я солгал ему прямо в глаза? Ему ведь следует знать, насколько близок Полосатый к тому, чтобы добраться до дерева!

Я снова ощупываю в кармане стержень.

– Значит, Полосатый хочет получить Оранжерею, чтобы… получить еще больше силы?

– Он хочет уничтожить нас, – отвечает Старик. – Миссия нашего Отеля ставит под угрозу его дело. Если ему удастся разорвать последнюю тайную связь между Отелем и Оранжереей, Отель умрет. Периодические поломки стержней – это только начало. Если в руках Полосатого окажется дверь, связующая нас с Весимой…

Над столом повисает тяжелая тишина.

А ведь Полосатый вот-вот доберется до Весимы. У Нико в руках монетка моего отца, а еще ему известно про 4-й этаж. Так что захват Оранжереи – просто вопрос времени. Во всем этом виноват я. Почему же я не могу заставить себя рассказать об опасности?

Я уверен: причина в Нико. Он долго собирал для себя всю возможную информацию, чтобы манипулировать мной, управлять ситуацией. Может, он и сейчас мной манипулирует, используя для этого нашу кровную связь?

– Сэр, – подает голос Рахки, нарушая молчание, – скажите, как много ущерба принес тот перелом стержня?

Агапиос кивает Старшей горничной.

– Ваша протеже очень сообразительна и преданна.

Старшая одобрительно улыбается, но с ее шрамом ей это плохо удается. Как будто задубевшая кора дерева пытается изменить форму.

– Мы не обновляли связи крыльев Отеля с основным корпусом после аварии, – говорит Агапиос. – Но нам пришлось заняться эвакуацией гостей, оказавшихся в неожиданных для них местах. Они получили компенсацию ущерба и были отправлены по домам. В ситуации перелома стержня быстрая реакция Кэмерона спасла Отель от ужасной катастрофы. Мы все теперь у него в долгу.

У меня в животе все бурлит и переворачивается.

– По этой причине сегодня вечером мы чествуем вас, Кэмерон.

Агапиос поднимается и подает знак администраторше ресторана. Та по его сигналу нажимает кнопку на панели внизу. Слышится щелчок, какое-то жужжание – и с потолка прямо к Агапиосу спускается сверкающий микрофон, зависая перед его лицом.

– Дорогие гости и посланники, – усиленный микрофоном голос Управляющего разносится по огромному залу. За окнами взрываются новогодние фейерверки из разных уголков мира, озаряя помещение красными и зелеными вспышками. – Сегодня особая ночь. Мы собрались, чтобы чествовать одного из наших новых работников за его безупречную и самоотверженную службу. – Он раскланивается и поднимает ладонь. – Приветствуйте мистера Кэмерона Вайсса!

У меня за спиной будто бы ниоткуда возникает Мэтр и, пока в зале гремят аплодисменты, тихо говорит мне на ухо:

– Встаньте и поклонитесь.

Он отодвигает за спинку мой стул, чтобы дать мне место подняться на ноги. Я встаю под гром оваций и засовываю руки в карманы, чтобы удержаться на ногах. Пальцы сами собой сжимают стержень, полученный от Полосатого, раньше я в поисках поддержки так ощупывал папину монетку.

– За короткое время, которое Кэмерон работает с нами, – продолжает Агапиос, – этот юноша дважды сумел предотвратить утечку магии, которая связывает воедино наш с вами возлюбленный Отель, а также расстроил коварные планы Конкурентов и обнаружил предателей, которые, проникнув в нашу среду, строили схемы нашего уничтожения.

От его улыбки сердце мое каменеет. Такая честь… и все это неправда. Да, конечно, я совершил все эти поступки, о которых он говорит, но на самом деле я работал на врагов и сам тоже был предателем. Даже сейчас, когда моя рука сжимает стержень Полосатого, я осознаю, что готов на все, лишь бы вернуть папу.

Но когда тебе аплодируют, это приятно. Никогда никто не смотрел на меня такими глазами, как все эти люди – здесь и сейчас. Даже если при выходе из зала они обо мне полностью забудут, все равно ощущать себя героем очень здорово.

Над панорамой далекого города взлетает синий салют, и я чувствую, что улыбаюсь. Наверное, так часто ощущал себя Нико: молодцом, героем, довольным собой, могущественным, хранящим столько секретов. Интересно, может он почувствовать мою гордость в этот миг, где бы он ни был? Нет, я не должен позволять ему вмешиваться в мою жизнь, влиять на меня. Господи, отчего же все так сложно!

Агапиос продолжает:

– Еще более замечательно для тех, кто остается с нами уже много лет, будет узнать, что Кэмерон и его сестра Кэссия – дети наших дорогих товарищей, Рейнхарта и Мелиссы Вайсс.

По толпе пробегает изумленный ропот. А за ним приходит вторая волна аплодисментов – особенно яростно аплодируют те члены персонала, кто постарше. Гости переговариваются между собой, но я не понимаю, о чем они говорят. Они что, тоже знали моих родителей? Может быть, переживали за них, искали их?

– Мелисса была исключительной персоной среди всех сотрудников Отеля. Много лет назад я лично выбрал ее для подготовки к роли своей личной помощницы и в перспективе – преемницы. Если бы не ее безвременная кончина, вполне вероятно, что сегодня она приветствовала бы вас, стоя на моем месте.

Мама… кем-кем была мама?

Я пораженно смотрю на Кэсс, которая улыбается как ни в чем ни бывало. Должно быть, Агапиос ей уже рассказал. Но что это может значить?

– У Мелиссы было множество блестящих планов и проектов. Она планировала окончательно разгромить Конкурентов и расширить миссию Отеля на многие другие страны. Если бы двенадцать лет назад с ней не произошло того несчастья, сейчас угроза со стороны Конкурентов была бы практически устранена, а Кэмерон и Кэссия счастливо выросли бы среди нас.

Значит, мама планировала остановить Полосатого. Папа должен был ей в этом помогать, верно же? Вот почему все произошло так, а не иначе. Они представляли угрозу для Конкурентов, и Полосатый устранил их обоих.

За окнами трещит и сверкает все больше фейерверков.

– Действия Кэмерона как ничто иное доказывают, что он – истинное дитя Отеля, – говорит Агапиос. – И теперь в знак благодарности за его верную службу и в память о заслугах его матери Отель желает вручить Кэмерону ключ Мелиссы Вайсс.

Он вынимает из кармана резной сверкающий перламутровый ключ. Он кажется особенно ярким в свете софитов.

– Подойдите к Управляющему, – шепчет Мэтр у меня за спиной, пока гремят очередные аплодисменты.

Кажется, мои ноги мне не подчиняются. Они тяжелые, словно обувь забита мокрой грязью, и не хотят отрываться от пола. Каждое движение палубы под ногами заставляет меня спотыкаться.

Агапиос вручает мне перламутровый ключ – и через меня волной проходят новые воспоминания.

Я стою в свете софитов на борту Корабля. Гости аплодируют, поздравляя меня с новым назначением. Я вынимаю этот самый ключ из нагрудного кармана, вставляю его в консоль лифта и нажимаю кнопку 4-го этажа.

Это мамины воспоминания. Вот он, ключ из моих снов, я нашел его. Перламутровая универсалка, которую Нико подговаривал меня украсть. Она оказалась… маминой.

– Наш великий Дом заслуживает большего, чем воспоминания о прежних подвигах сотрудников, покинувших нас. Много лет я подыскивал достойного кандидата на замену Мелиссе, и теперь Отель оповещает меня, что кандидат найден. – Тяжесть у меня в груди растет с каждым мигом. Агапиос притягивает меня к себе и кладет тяжелую, холодную, как у скелета, руку мне на плечо. – Этот ключ предоставляет доступ в любые места Отеля, мистер Кэмерон. Вам он понадобится в вашей новой должности, моего личного помощника.

Сейчас меня вывернет. Частично из-за мерзкой качки, отчасти из-за того, что не могу вместить слов, которые слышу. Сверкание салютов за окнами учащается, банкетный зал вокруг мерцает праздничными вспышками.

Старик смотрит на меня сверху вниз.

– Ведающий волю своего господина и исполняющий ее заслуживает награды. Но не ведающий воли господина и исполняющий ее по собственному изволению заслуживает быть награжденным стократ. Это только начало истории Кэмерона, если он примет мое предложение и приступит к обучению, чтобы в свое время занять место Главного управляющего Отеля «Странник».

Я смущен и подавлен. Фейерверки прекращаются, в зале вспыхивает свет, который меня почти ослепляет. Листья, свисающие с металлического дерева посреди стола, блестят и качаются, я чувствую себя бесконечно маленьким и слабым – и одновременно бесконечно большим и могущественным. А мой желудок тем временем, он… с ним…

Я падаю на колени, сгибаюсь пополам, и меня страшно рвет на пол. Рвота хлещет фонтаном, как будто наружу вываливаются не только остатки ужина, но и сами внутренности.

Когда ужасные спазмы наконец прекращаются, я со свистом втягиваю воздух и снова сгибаюсь пополам.

Я умираю. Наконец я действительно умираю.

Мне остается просто осесть на пол и ждать, когда все совсем кончится.

Глава 23. Четвертый этаж

Администраторы ресторана уносят меня в мой номер. Даже оказавшись на твердой земле, я не могу смотреть вокруг: так ужасно кружатся стены и потолок. Я лежу на кровати совершенно больной, не в силах повернуть голову, чтоб меня снова не вывернуло, а за окном номера, выходящим в Варшаву, пеленой хлещет ливень.

Рахки звонит мне по внутреннему коммуникатору, чтобы сообщить, что Кэсс сегодня ночует у нее. Сана приносит мне поднос с солеными крекерами, нарезанными кислыми яблоками и стаканом имбирного эля. Господи, я умираю, а она думает, что закуски меня развлекут?

Но час спустя я обнаруживаю себя лежащим в кровати и со вкусом посасывающим ломтик зеленого яблока. Мне правда лучше… по крайней мере, немного. Похоже, меня просто укачало.

Истина о моих родителях так и вгрызается мне в мозг. Вгрызается с чавканьем. Ом-ном-ном. Мама была не рядовой сотрудницей, а личной помощницей Агапиоса, училась на его преемницу. Чав-чав-чав. Папа украл Оранжерею в ту ночь, когда погибла мама, и оставил мне секрет тайной двери. Кусь-кусь-кусь. Секрет, который остается моим единственным шансом отыскать папу – и этот шанс я упустил.

У мамы был план, как остановить Полосатого, но Полосатый опередил ее на пару ходов. Он убил ее первым. И тогда папа спрятал от него Оранжерею, Кэсс и меня. И сам почти ускользнул – но Полосатый его все-таки поймал.

Я смотрю на перламутровый ключ у себя на столике. И на значок со скрещенными ключами, который чуть позже принес мне Мэтр. Это мамин ключ. Универсалка, открывающая все двери. Мой ключ к дверям на 4-м этаже.

Ом-ном-ном.

Должно быть, папа знал весь план целиком. План наверняка привязан к монетке, но монетки у меня больше нет. Нужно найти способ вернуть папу и при этом спасти Отель от того, что для него уготовил Полосатый.

* * *

Листья шуршат, ветви трещат, передо мной встает дерево, колеблясь под ветром, дуновения которого я не чувствую. Двери, висящие на его ветвях, хлопают на ветру, но сквозь их проемы я больше не вижу далеких мест, к которым они раньше были привязаны. Теперь из каждой двери выглядывает только ледяная черная пустота.

Дверь в основании ствола снова открывается – в темную звездную ночь.

Через порог переступает женщина. Она смотрит на меня, длинные пряди темных волос колышутся под дуновением ветра из-за двери. Мама. Она шепчет мне что-то, но шум листьев заглушает ее тихий голос.

– Кэмерон…

Я бегу к ней навстречу, но она уже падает назад, в темноту за дверью. Я добегаю до порога и обнаруживаю, что стою в служебном лифте. Я наклоняюсь над краем платформы и смотрю, как мама бесконечно летит во тьму, отдаляясь от меня. Рядом с ней, блестя в полете, падают монетки, множество монеток, и все их поглощает пустота.

У тьмы есть острые зубы. Она смыкает пасть вокруг мамы, пожирая ее и монетки вместе с ней.

Невидимый стержень внутри меня с треском ломается, я разворачиваюсь и вижу на панели кнопку номер 4. Кнопка светится. А рядом с ней я обнаруживаю лицо человека в полосатом костюме, смотрящего на меня.

* * *

Я просыпаюсь с криком, зовя маму. Это уже четвертое такое пробуждение за последние несколько часов.

Сегодняшние сны не кажутся мне осмысленными. Они совсем другие, чем воспоминания папы, извлеченные из монетки. Эти сны больше похожи на повторяющиеся кошмары, которые у меня бывали и раньше. Ясно только одно: лицо, которое папа видел в том лифте, принадлежало не Агапиосу, а Полосатому. С ними в лифте находился Полосатый. Должно быть, он и столкнул маму вниз, убил ее. А если он это сделал, он так же просто может убить и отца.

Должен найтись способ не допустить Полосатого в Оранжерею и при этом спасти папу. Сначала нужно придумать какой-нибудь план действий, а потом уже мучиться с тем, как его воплотить.

Так что я звоню по коммуникатору в номер Рахки.

– Э-э-э, алло, – сонно отзывается она.

– Можешь сейчас встать, одеться и встретиться со мной в Мезонине? – я сам не уверен, что поступаю правильно. Мне точно нужно то, что собираюсь попросить следующим номером? – И возьми с собой Кэсс.

Я беру с прикроватного столика мамину универсалку. Перламутровый ключ идеально ложится мне в ладонь, кажется продолжением руки. Прикосновение к нему как будто придает мне сил. Словно я и правда способен остановить Полосатого.

* * *

Выйдя в залитый солнцем Внутренний двор, я тут же замечаю Рахки. Она сидит на скамье в тени дерева-фонтана. Рядом с ней – Кэсс, на этот раз в своей обычной черной инвалидной коляске. На ней пижама из сувенирного магазина Отеля: с принтом ключей. К груди она прижимает подушку.

– Я же попросил одеться, – говорю я.

– Сейчас черт знает какой час ночи, – недовольно говорит Кэсс. – И я никогда не надеваю дневные вещи без необходимости.

Рахки сонно потирает глаза.

– Что случилось? Зачем ты нас разбудил?

Пути назад нет.

– Я должен узнать, что находится на четвертом этаже.

– Прямо сейчас? – спрашивает Рахки. – В середине ночи?

Я поднимаю глаза к светлому небу над Мезонином.

– Где-то на Земле давно рассвело, верно?

Рахки скрещивает руки на груди, и я вздыхаю. Нужно рассказать ей хоть что-нибудь, чтобы она согласилась сделать то, о чем я попрошу.

– Я вспомнил, Рахки.

Она моргает.

– Ты вспом… – В ее глазах вспыхивает осознание. – Про Оранжерею?

– Думаю, я знаю, где она находится. Но хочу точно в этом убедиться. – Я раскрываю ладонь, на которой лежит мамина универсалка. – Ты пойдешь с нами на четвертый этаж?

– С вами? С тобой и Кэсс? – Она в ужасе смотрит на инвалидную коляску. – Это будет… непросто.

– Эй! – протестует Кэсс. – Что все это вообще означает?

Рахки кусает губы.

– Это не самый простой способ узнать.

– Да, – соглашаюсь я. – Но мы должны идти с сестрой вдвоем. Неважно, насколько это будет сложно. Если это последнее дело нашего отца, перед тем как он исчез, я хочу, чтобы мы оба выяснили, что и почему он сделал.

Я вру. На самом деле мне просто нужно, чтобы Кэсс была рядом со мной, когда Полосатый вернет нам папу.

– Решено, – с храброй улыбкой говорит Кэсс. – Давайте прогуляемся, я согласна. Давно хочу поразмять свои колеса.

* * *

Рахки толкает перед собой коляску Кэсс. Мы вместе входим в служебный лифт. Все трое одеты в зимние отельные шубы, толстые и теплые: Рахки сказала, что на четвертом этаже без этого не обойтись. Я и понятия не имел, что она столько об этом знает.

Я останавливаюсь в дверях лифта, ощупывая стержень в кармане. Он лежит рядом с маминым ключом. Я все еще лгу своим близким. Но оно того стоит. Все, что я делаю, служит во благо.

– Ты там идешь? – оглядывается на меня Кэсс. – Я сейчас могла бы спать, знаешь ли.

– Да.

Я вставляю стержень Полосатого в петельку на груди рубашки – рядом со стержнем, привязанным к моей спальне в доме бабушки, – и ступаю в клетку лифта.

Рахки кивает на замочную скважину рядом с кнопкой 4-го этажа. Я провожу по ней пальцем, делаю глубокий вдох и поворачиваю ключ в скважине.

Лифт дергается и начинает движение с металлическим лязгом и скрипом кабелей. Холодный прелый воздух пронизывает клетку при движении, у меня по спине бегут мурашки. Всякий раз, когда моргаю, я вижу на внутренней стороне век лицо мамы, падающей вниз, вниз, во тьму, и ухмылку Полосатого, следящего за ее падением.

– Что конкретно ты помнишь? – спрашивает Рахки.

– Слишком много, – отзываюсь я, – и притом недостаточно. Знаю, что папа отправился на четвертый этаж и что это было крайне важно. У него был мамин ключ. А потом… случилось что-то ужасное.

Кэсс смотрит на меня с подозрением, но я игнорирую ее взгляд.

– Он привязал дверь, которая находится где-то на четвертом этаже, и ото всех ее спрятал. Я точно это знаю.

– Спрятал? Как именно? – интересуется Рахки.

– Я узнаю, когда увижу это место.

Лифт со скрипом останавливается, двери расходятся – и за ними обнаруживается горная тропа. Ледяной ветер со свистом втягивается в Шахту, неся снежинки и промораживая меня до костей.

Кэсс только присвистнула при виде открывшегося зрелища.

– И это – четвертый этаж? – спрашиваю я. – Это же просто… горы.

– Это буферная зона, – поясняет Рахки. – Для защиты.

– Ты что, уже здесь бывала?

Она кивает и вывозит коляску с Кэсс прямо в ледяной ветер.

– Четвертый этаж – это место, где Отель хранит ценности, к которым не должно быть постороннего доступа, – говорит она. – Его привязка держится в тайне, но я догадываюсь, что это где-то в Гималаях.

Кэсс прямо-таки повизгивает от восторга, глядя на открывающиеся виды.

– Круто!

Ее реакция вызывает у меня улыбку. Я всегда считал, что ее мечта о путешествиях несбыточна, но, возможно, ошибался, как и почти во всем главном. С правильными помощниками – такими, как Отель – она действительно сможет осуществить свою мечту. Совершить все то, в чем я ей мысленно навеки отказывал.

– Монастырь там, наверху, – Рахки показывает направление. – Нужно будет подниматься в гору, но не особо долго.

Она толкает перед собой коляску Кэсс за ближайшую скалу и на миг исчезает из вида.

Я обхватываю себя руками за плечи, чтоб сохранить хоть немного тепла, и оглядываюсь. Тропа под ногами зовет меня вперед, я чувствую ее призыв.

Меня настигает пугающая мысль, что мою монетку наверняка можно отслеживать, даже здесь. Могут Конкуренты как-то использовать ее, чтобы найти меня? На такой риск я не готов пойти.

Я разворачиваюсь к лифту и бросаю монетку на его платформу. Теперь никто не сможет меня отследить, даже сам Отель.

Папа, я иду.

* * *

Я поскальзываюсь, толкая коляску Кэсс вверх по крутой горной дороге. Казалось бы, за столько лет я привык возить сестру по любой пересеченной местности, но эта каменистая скользкая тропа, пожалуй, самая трудная. Да еще и с учетом боли в лодыжке, которая так и не прошла. С одной стороны тропы – отвесная скала, с другой все утопает в облаках. Мы так высоко, что даже снежные тучи не могут до нас добраться. От разреженного воздуха у меня горят легкие. Холодный ветер хлещет по щекам.

Рахки клянется, что до этого самого Монастыря осталось совсем недалеко, но «недалеко» неминуемо превращается в «чертовски далеко», когда у вас на крутой горной тропе есть с собой сестренка в инвалидной коляске. Я внимательно наблюдаю за Кэсс, чтобы отследить ее самочувствие, не спрашивая напрямую. Она ненавидит, когда я излишне хлопочу вокруг нее, но ее здоровье может выкинуть чересчур много фортелей на такой высоте. И если что-то в самом деле пойдет не так, я не смогу отсюда оперативно доставить ее в больницу.

– Ух ты! – восклицает Кэсс за следующим поворотом.

Дорога поднимается к огромному, врезанному в скалы комплексу построек. Здания из серого камня лепятся к обрыву, как ласточкины гнезда, а под ними скала обрывается в пропасть. Из узких окон вырываются струйки дыма. На ветру трепещут флаги.

– Какое оно… здоровенное, – голос Кэсс слегка дрожит, потому что коляска подпрыгивает на камнях.

– Это крепость, – объясняет Рахки. – Наше неприступное хранилище. Агапиос использует его для защиты самых драгоценных гостей Отеля.

Наконец мы поднимаемся к арке высоких ворот.

Монастырь нависает над нами, по сторонам ворот замерли статуи рыцарей, которые, как мне кажется, еще крепче сжимают свои копья при нашем приближении.

– Мы добрались, – говорю я, не в силах скрыть восторг и изумление.

– Удивительно, что ты не свалился в пропасть, – говорит Кэсс, меряя меня взглядом. Я закатываю глаза.

– Эгей! – кричу я, пытаясь не смотреть на грозные лица каменных воинов. Воздух такой разреженный, что я, кажется, вот-вот хлопнусь в обморок. – Нам нужно войти! Впустите нас!

Рахки смеется.

– Разве ты еще не привык, как это делается в Отеле? Двери всегда…

– Открываются на стук, – отзываюсь я. Конечно. Я подхожу к воротам и берусь за дверной молоток.

Слышатся лязг засова и скрип дверных петель где-то слева от нас. Из маленькой потайной дверцы выглядывает человек в капюшоне и манит нас внутрь.

Привратник одет в длинную тяжелую рясу, подпоясанную веревкой. Он впускает нас в квадратную комнатку, где по стенам висят теплые плащи. Он обращается к нам на незнакомом мне языке – с долгими и певучими гласными и резкими, взрывными согласными – и Рахки отвечает ему, а потом переводит для нас:

– Он спрашивал, почему не явилась Старшая горничная, а потом рассмотрел твой значок, – она кивает на мою булавку с золотыми ключами, – и успокоился насчет нас. Говорит, что дети ждут.

Дети? Значит, самые драгоценные гости Отеля – это дети?

Монах открывает дверь, и оттуда доносится звон детских голосов, веселый смех. Мы ступаем на широкую зеленую лужайку, окруженную каменными стенами. Отштукатуренные стены, крашенные в яркие цвета, и решетки окон увиты медово пахнущим виноградом. Огромные статуи кентавров играют на музыкальных инструментах. Повсюду летают футбольные мячи.

– Сюда Отдел горничных доставляет детей, которых мы собираем по всему миру, – говорит Рахки. – Монастырь – это место исцеления. Во всем мире – в любой стране, даже в твоей – всегда есть дети, которые страдают, которых мучают, обижают, избивают. Отель собирает их сюда в надежде исправить причиненный им ущерб.

В зеленом внутреннем дворике стоят деревянные столы, с которых дети, подбегая, берут себе напитки и закуски. В дальнем конце двора группа малышей играет в какую-то незнакомую мне игру вроде салок. Я узнаю девочку из нашей будапештской миссии: она сидит на пледе, расстеленном на траве, и играет с парой других ребятишек в настольную игру.

– А что Отель делает с этими детьми потом, когда они поправляются? – спрашивает Кэсс.

– Зависит от того, чего хотят сами дети. Дело Отеля – их освободить и исцелить, а потом предоставить им выбор.

Кэсс наслаждается солнечным теплом.

– А остаться при Отеле они могут, если захотят?

Рахки улыбается.

– Я в свое время захотела и осталась. Но есть дети, которые нуждаются в особой заботе, в семье. Так что они сами решают, куда потом отправиться. Отель позволяет им самим выбрать пункт назначения.

Знакомый мне мальчик из Конго – тот, у которого не было ноги ниже колена, несется по траве за футбольным мячом. Я не сразу осознаю, что же такое вижу. Он не просто передвигается сам, а бежит без малейшего труда, и ниже колена у него каменная нога с маленькой прорезью, в которой блестит золотая монетка. Это нога-прототип, изготовленная специально для него.

Я наконец все понимаю. Вот что такое миссия Отеля. Гости, путешествия – все это затевается исключительно ради этих детей. Отель собирает детей, которым плохо у себя на родине, и дает им шанс на лучшее будущее. Я не могу предать эту миссию и не сделаю этого. Папа, мама… оба они всеми силами старались остановить Полосатого, сохранить от него Оранжерею, потому что знали, что стоит на кону.

Должен найтись другой способ вернуть папу.

– Сейчас ведь мы не на территории Отеля? – спрашиваю я. – Я имею в виду, буферная зона… горная тропа…

– Монастырь связан с Отелем, – говорит Рахки. – Это место защищено той же самой магией, которая охраняет Отель от агентов и контрактников Конкурентов. Единственный путь, которым враги могут проникнуть внутрь, – если их пригласит войти какой-нибудь человек, связанный с Отелем.

– А Нико? Разве он не связан с Отелем? Он не мог бы пригласить внутрь других врагов?

Рахки качает головой.

– Отель разрубил его монетку. Без монетки, привязывающей его к Отелю, Нико больше не имеет связи.

Слава богу.

Глаза Кэсс блестят. Когда мы отыщем папу, я надеюсь, он предпочтет остаться тут. Я мог бы продолжать работать на Агапиоса, а папа поделится со мной маминым планом, как победить Полосатого… Может быть, магия Отеля постепенно поправит здоровье Кэсс и даст ей возможность воплотить все ее безумные мечты. И все вместе мы продолжим заниматься спасением детей.

– Кэмерон…

Я резко разворачиваюсь в поисках источника призрачного голоса, голоса из моего сна. Сейчас он звучит громче, чем когда бы то ни было.

Сквозь увитую плющом арку на дальней стене я различаю… иллюзию. Тень фигуры, которая ожидает меня. А может, это и не иллюзия. Скорее воспоминание.

– Сейчас вернусь, – бросаю я.

Кэсс хмурится.

– Куда это ты собрался?

– Просто… подождите меня здесь. Мне нужно кое-что проверить, – и я со всех ног бегу к арке.

Направление мне понятно. Я мчусь по каменным коридорам Монастыря, древним переходам, мимо множества дверей. Ощущение такое, что вижу себя со стороны – и эту фигурку, бегущую по монастырскому лабиринту, направляет кто-то снаружи.

Наконец я оказываюсь в темном подвале, где пахнет виноградом и сыростью, и вижу придвинутый к стене огромный кедровый гардероб. Неудивительно, что дверь никто до сих пор не обнаружил.

Чтобы сдвинуть гардероб, моих сил не хватает. Наконец мне удается слегка наклонить его, и хотя пытаюсь не дать ему упасть, он слишком тяжел, я не могу его удержать, и он с грохотом обрушивается на каменный пол.

Стирая со лба пот, я берусь за ручку старой, полусгнившей двери, открывшейся за гардеробом, и поворачиваю его – но ничего не происходит. На меня снова накатывают воспоминания. Блестящая пена. Перламутровый ключ. Магическая скважина. Эта дверь была заперта на мамин универсальный ключ, как Нико в свое время запер Дверь Чердака. Не потому ли она не отображается на картах?

Я вынимаю из кармана мамин ключ и вставляю его в дерево. На двери вскипает сверкающая пена – и она распахивается. Из нее льется свет и доносится запах влажной зелени. Я ступаю через порог и оказываюсь по колено в ярко-зеленой свежей траве.

И я вижу его. Дерево. Весиму.

Дерево, которое мне снилось месяцами, возвышается на холме передо мной. Я и представить не мог, что оно в самом деле настолько огромное. Ствол его обхватом едва ли не больше бабушкиного дома, а само оно выше, чем больница Кэсс. Раскидистые ветви скрывают солнце – через лиственный свод пробивается всего несколько лучей, растекаясь по траве у корней озерами света. Оранжерею венчает стеклянный купол, изнутри покрытый капельками воды. Там, где он соприкасается с землей, возвышается ограда, и двери в этом внутреннем круге ведут на четыре стороны света.

Дерево слегка отличается от того, каким я видел его во снах: на его ветвях не растут двери, нет никакой двери и в огромном стволе. Но я совершенно и полностью уверен: это Весима.

Нельзя больше оставлять его спрятанным. Отелю нужно вернуть его дерево ради продолжения миссии. Я должен рассказать обо всем Агапиосу, пока Полосатый не…

– В реальности оно куда сильнее впечатляет, чем во сне, правда?

Я подпрыгиваю на месте и разворачиваюсь. У двери за моей спиной, ведущей из-под купола наружу, стоит Нико, тяжело опираясь на костыль.

– Привет, кровный брат, – говорит он с кривой улыбкой. – Похоже, ты наконец сделал, что собирался. Отыскал то, что все ищут с давних пор, и даже на день раньше срока.

Я ощущаю бешеный прилив адреналина.

– Как ты… что ты здесь делаешь?

Он пожимает плечами.

– Я просто следил за тобой.

– Но я же избавился от своей монетки. А твою монетку Отель уничтожил. Тебе не дозволено здесь находиться.

– Зато тебе разрешено. А я связан с тобой связью крови, братец. У нас теперь все общее, во веки веков – помнишь? Я почувствовал твое движение и последовал за тобой по праву связи. Пока ты имеешь доступ в Отель, его имею и я.

Контракт. Значит, из-за меня он по-прежнему может проникать в Отель.

– Как ты меня нашел?

Нико указывает на петельку у меня на груди – со стержнем, полученным от Полосатого в Гондурасе.

– Ты же не мог и вправду поверить, что Полосатый доверит тебе предмет, связывающий тебя с ним? – Он усмехается. – Это не стержень. Он работает иначе: позволяет нам отслеживать тебя.

Я выхватываю стержень Полосатого из петли и смотрю на него. На вид он ничем не отличается от прочих стержней… Но как я мог быть таким идиотом?

– Монетка папы…

– Нет, у меня не появилось доступа к его воспоминаниям, даже после нашего контракта. Моя связь с ним не прямая, и этого недостаточно. Но монетку мне по-любому стоило забрать – это тебя подстегнуло поскорее приняться за поиски.

Мое сердце сжимается. Ища способа не допустить врагов в Оранжерею, я сделал ровно противоположное – привел сюда Нико.

Я невольно потираю глаза руками: как бы мне хотелось стереть Нико из мироздания, но это куда сложнее…

– Зачем ты все это делаешь? Отель помогает людям. Зачем ты хочешь уничтожить его?

– Я не хочу никого уничтожать, – Нико отрывается от двери и ковыляет мимо меня, не сводя глаз с дерева. – Каждый делает то, что считает правильным, Кэм. Я знаю, что делаю и почему. Ты должен мне доверять.

Доверять!

– Я больше никогда в жизни не поверю ни единому твоему слову.

Он вздыхает.

– И, возможно, в этом ты прав. Но лучше бы тебе поверить мне сейчас, когда я тебе говорю: поспешил бы ты обратно, пока операция не закончилась.

Операция?

Кэсс! Рахки, все эти дети! Если Нико все еще связан через меня с Отелем, он ведь мог пригласить сюда Полосатого…

Я разворачиваюсь и бегу через дверь, через монастырский подвал – и дальше, вперед и вперед, оставляя за спиной Нико и Оранжерею.

– Прости меня! – кричит он мне вслед.

Я стискиваю зубы, мчась по каменным коридорам. Если Кэсс пострадает из-за меня, если Полосатый причинит ей вред, я себя никогда не прощу.

Глава 24. Дети Отеля

Я врываюсь на монастырский двор и замираю от ужаса при виде открывшейся мне картины.

– Нет… нет, нет!

С дюжину людей – мужчин и женщин в безупречных костюмах, с деревянными клиньями в руках – идут по траве. Дети разбегаются во все стороны, пытаясь спрятаться от контрактников Полосатого. Монах, который впустил нас сюда, пытается кричать, направлять детей в нужную сторону, но их слишком много.

Я в ужасе смотрю на то, как один из контрактников вонзает конец своего клина в плечо девочки из Будапешта и ее всасывает в клин, как воду, убегающую в водосток.

– Стойте! – отчаянно кричу я. – Не смейте их трогать!

Но через дверь на том краю двора прибывают все новые и новые контрактники.

Откуда-то выбегает женщина в фартуке поверх платья и пытается собрать детей вокруг себя. Малыши ревут, разбегаясь кто куда. Над головой начинают тревожно бить колокола.

Из других дверей появляется отряд монахов. Они вооружены деревянными посохами, похожими на пылевики, только куда длиннее. Они начинают сражаться с контрактниками, ударяя врагов концами посохов, которые при этом вспыхивают как спичечные головки, и привязывают захватчиков к месту.

Но врагов очень много.

Возле одного из столов с закусками я нахожу Кэсс и Рахки. Рахки яростно сражается пылевиком и похожа на древнюю воительницу. Она то и дело проводит по пылевику перчаткой и привязывает контрактников куда попало: к стенам, земле, даже друг к другу. Она защищает Кэсс и нескольких детей, которые подбежали к ней в поисках укрытия и жмутся у нее за спиной.

– Что мне делать? – кричу я ей.

Рахки тем временем приклеивает контрактницу лицом к траве, пинком ноги отбрасывает в ее сторону клин и коротко оборачивается.

– Кто-то пригласил контрактников войти! Других способов проникнуть в Монастырь у них не было! Отвечай, это сделал ты?

– Я т-только…

Мое замешательство служит для нее достаточным ответом.

Рахки чиркает перчаткой по пылевику, собирая урожай сверкающей пыли, и ударяет меня дубинкой под колени, так что я падаю на задницу. Я пытаюсь отползти – но поздно: она приклеивает мою руку к земле.

– Предатель! – рычит она и вырывает у меня из петель на рубашке оба стержня, а потом возвращается к бою.

Битва кипит по всему внутреннему двору. Контрактники вонзают свои клинья и в детей, и в монахов, монахи и Рахки привязывают их к местам. Но честным этот бой назвать невозможно: Конкурентов несравненно больше, и их клинья одним касанием поглощают и бойцов, и детей, забрасывая их бог весть в какие уголки планеты.

Я пытаюсь оторвать руку от земли, но все бесполезно. Только сама Рахки может меня освободить, до того как пыль выветрится и перестанет действовать.

За спиной Рахки один из монахов вставляет свою монетку в прорезь на статуе кентавра и принимает боевую позу. Прототип оживает и повторяет движения монаха. Он яростно вздымает свою каменную лиру, скалит зубы и мчится на врага, но раньше, чем кентавр успевает достичь цели, монах, контролирующий его, получает удар клином в спину и исчезает.

Кентавр замирает и снова обращается в камень.

Монастырь создавался как самое безопасное место на свете. Эти дети были тут полностью защищены и счастливы. Именно ради этого папа выбрал Монастырь как место, где можно спрятать дверь в Оранжерею. Потому что сюда Полосатому было сложнее всего проникнуть. А я – идиот: снова позволил Нико обмануть меня, и теперь столько людей за это дорого заплатит!

Кэсс подкатывается ко мне и берет меня за свободную руку.

– Кэм, что ты натворил?

– Я не… – Мне хочется закрыть лицо руками, но моя вторая ладонь плотно приросла к земле. – Так не должно было случиться. Я старался этого не допустить. Все, чего я хотел, – это вернуть нашего папу.

– Папу? – голос Кэсс дрожит от ярости.

– Они его забрали и держат в плену, – пытаюсь объяснить я. – Полосатый сказал, что он отпустит отца в обмен на Оранжерею, но я…

И тут от двери слышится голос, заставляющий меня мгновенно замолчать.

– М-да, все это выглядит несколько более хаотично, чем я ожидал.

Полосатый замечает нас с сестрой и приветственно приподнимает свою соломенную шляпу. У него за спиной маячит Нико, опирающийся на костыль. Я осознаю, что он теперь ужасно похож на Полосатого: в таком же костюме, и волосы расчесаны на косой пробор и так же прилизаны, и даже шляпа у него такая же.

– Нико! – яростно кричит Рахки, разглядев его. Она стремительно проводит рукой по пылевику и мчится к предателю, занося руку, но Нико уклоняется от ее удара. Он выхватывает из жилетного кармана свой клин и наносит ей укол.

– Нет! – отчаянно кричу я, пока Рахки на моих глазах всасывается в это ужасное оружие.

Бой на внутреннем дворе утихает.

Рахки нет. Никого из Отеля больше нет. Дети, монахи… все они исчезли. И я тому виной. Я привел сюда предателя. Если бы я просто вышвырнул этот стержень в помойку, если бы не раздумывал ни секунды над предложением Полосатого…

– Вы же обещали, что никто не узнает! – кричу я в бессильной ярости. – Что ничего не изменится!

Мистер Полосатый поправляет манжеты рубашки.

– Обещания имеют силу только в том случае, если они приносятся в письменном виде. Кроме того, я решил, что если уж мы забираем Оранжерею, можно заодно вернуть себе еще пару вещей, украденных у меня Отелем.

– Это не вещи! – отчаянно кричит Кэсс. – А живые люди! Дети!

Он играет тростью, нависая над моей сестрой.

– Это всего лишь имущество, дорогая моя. Такое же, как и любое другое.

– Что теперь с ними будет? – спрашиваю я.

– Я найду им наилучшее применение, – заверяет он, подмигивая мне. – Люди редко осознают истинную ценность того, что находится вокруг них, пока оно не становится историей. Взять, к примеру, тебя. Стоила ли надежда отыскать твоего отца того, чтобы рисковать жизнями всех этих детей? Пожалуй, нет. – Он потирает лоб набалдашником трости. – Но твоя ошибка принесла мне выгоду.

У меня в горле словно бы стоит камень. Я с трудом произношу:

– А что ждет нас?

– Милый мальчик, – Полосатый склоняет голову. – Без тебя я бы сегодня ничего не добился. Поэтому со своей стороны я намерен выполнить условия сделки. – Он кивает Нико, который, бросив на меня быстрый взгляд, ковыляет обратно к двери. Как же я его сейчас ненавижу. – За старания ты получишь награду – человека, которого ты искал всю жизнь. К сожалению, он может не оправдать твоих надежд.

Кэсс яростно плюет в Полосатого, и плевок падает в траву у его ног.

– Ну, а это просто грубо и некрасиво, – осуждающе говорит он, перекладывает трость подмышку и натягивает перчатки. – Придется попросить Рейнхарта научить дочку хорошим манерам.

Тем временем из дверей снова выходит Нико. За ним идут два контрактника, таща кого-то под руки.

Моя кровь обращается в лед. Удары сердца отдаются в груди, голове, кончиках пальцев, ладони, которая все еще приклеена к земле. Меня страшно трясет, когда контрактники швыряют оборванного, заросшего бородой мужчину под колеса коляски Кэсс.

– Я же говорил, что помогу тебе его найти, – шепчет Нико и бросает мне шнурок с папиной монеткой.

Никого в жизни я еще так не ненавидел.

– Итак, на этом наша сделка завершается, – говорит Полосатый, гладя оборванного мужчину по спутанным волосам. – До свиданья, Рейнхарт. Какая жалость, что Мелисса умерла ни за что.

Он переступает порог и вставляет в дверь свой черный ключ.

Нико бросает на меня последний взгляд, поглаживая свой карман, и говорит:

– Надеюсь, вы найдете место назначения.

С этими словами он разворачивается и выходит следом за Полосатым. Тот закрывает дверь – и она взрывается облаком осколков дерева и металла.

Когда пыль наконец оседает, на пустом дворе остаются только трое: Кэсс, я и человек, которого мы с сестрой видим впервые в жизни.

Глава 25. Я получаю то, что хотел

Я смотрю на разбитую дверь, не в силах перевести взгляд на что-то иное и не в силах осознать, что произошло. Я как-то сказал, что готов заплатить любую цену – вот я ее и заплатил.

Кэсс сидит, упершись локтями в колени, и плачет. Я хотел бы утешить ее, погладить по голове, как обычно делает Ба, подбодрить ее, чтобы мы могли вместе противостоять несчастьям… Силюсь оторвать приклеенную к земле руку, но она привязана намертво.

По моему телу проходит судорога страха при мысли о человеке, скорчившемся на траве передо мной. Что, если мы не нужны ему? Вокруг он ненавидит меня за то, какой ценой я его освободил? Они с мамой боролись до последнего, чтобы спасти Оранжерею от Полосатого, а я разрушил дело их жизни.

Но ведь я так давно этого хотел. Моя мечта сбылась: я нашел папу.

Так что заставляю себя посмотреть на того, кого я выкупил такой ценой.

Он сидит на траве, скрестив ноги и опустив плечи, прижимая к груди кусок картонки. Его кеды совершенно изношены, сквозь дыры в их носках видны длинные желтые ногти. Форменная куртка, когда-то такая красивая, свисает с плеч лохмотьями. Он наконец отрывает от груди картонную табличку, она падает на землю, и я вижу на ней надпись перманентным маркером:

Я бездомный. Я одинок и голоден. Подайте на пропитание.

Что Полосатый сделал с моим отцом?

– Рейнхарт? Рейнхарт Вайсс?

Он поднимает голову, переводя остекленевший взгляд с меня на Кэсс. Его длинные сальные патлы настолько перепутаны, что кажутся клочками пакли. Даже борода и усы настолько грязны, что прилипают к коже.

– Откуда вы знаете мое имя?

Я шумно выдыхаю, дрожа всем телом. Это и правда он.

Кэсс поспешно вытирает слезы и катится к нему навстречу.

– Папа, это мы. Твои дети. Я Кэссия, – она указывает на меня, – а это Кэмерон.

– Кэмерон? – переспрашивает он. Лицо его сводит судорога, будто он силится и не может понять. – Это имя… Нет. Это мне снится. Это все не взаправду. Вы не можете… Я не… я ничего не помню.

– Его монетка, Кэм, – быстро говорит моя сестра. – Агапиос упоминал, что его воспоминания привязаны к монетке.

Я беру монетку свободной рукой, чувствуя гладкое дерево, которое столько лет прикасалось к моей коже. И протягиваю ее отцу.

– Возьми.

Он робко подползает ко мне на четвереньках и тянет руку.

Когда его пальцы смыкаются на деревянном диске, от него ко мне пробегает ощущение шока. В моей голове фейерверком вспыхивают воспоминания, стремительные и яркие, как никогда раньше. Лицо мамы, значок на ее лацкане – тот самый, который Агапиос отдал мне. Странствия через множество дверей, места, где я никогда не бывал. Новорожденные близнецы: один у мамы на руках, другой – в стеклянной кювете, подсоединенной к монитору в палате.

Образы из периода, который папа провел в Отеле, все вместе прожигают мне мозг. Мама вырезает монетки. Ее улыбка сияет радостью. Великая тайна встречи с ней, любви к ней, огромной, несравнимой ни с чем в мире. Прекрасная свадьба на каком-то острове в океане, на залитом солнцем пляже, и на подиуме стоит Старик и улыбается новобрачным, а Старшая горничная подает им обручальные кольца, вырезанные из дерева. Родители подписывают брачный контракт, вокруг сияют радостью лица их друзей из Отеля.

Но тут есть и другие истории. Человек в темной аллее, одетый в полосатый костюм. Музейная выставка, посвященная каким-то давним завоеваниям. Дети – такие же, как те, которых только что украл Полосатый, – магически привязанные к хранителю Музея, который хочет заключить сделку…

И, наконец, история, которая заканчивается падением женщины с платформы служебного лифта. Я впервые вижу ее так близко и четко, как будто папа и я – один и тот же человек. Вот я о чем-то бурно спорю с мамой. Она очень расстроена. А потом спор утихает. Мы вдвоем едем в лифте, шум движения настолько громок, что я не могу расслышать ее слов.

Она кладет мне в карман свою монетку и целует меня.

Я протягиваю к ней руки.

Она падает вниз.

Треск ломающегося стержня, ослепительный свет. Грохот, похожий на раскаты грома. Я оглядываюсь и вижу в металлических дверях лифта лицо, которое я раньше принимал за Полосатого и Агапиоса. Но на самом деле это лицо моего отца. Он смотрит на собственное отражение.

Я выпускаю монетку из пальцев – и череда видений обрывается, становясь мутными размытыми образами. Однако от этих образов – от того, что они сообщают – меня тошнит.

В глазах у меня закипают слезы.

– Так это твоя вина.

Мой отец смотрит на меня не моргая, приоткрыв рот. Выражение вины на его лице говорит о том, что он тоже все вспомнил.

Я вытираю глаза и встаю. Магическая пыль от пылевика Рахки наконец выветрилась. По телу пробегают разряды гнева.

– Значит, это был ты, – говорю я. Ужасный узел у меня в груди сейчас кажется в тысячу раз туже и огромнее. – Ты ее любил, а потом просто столкнул вниз.

Он поднимается с четверенек на колени.

– Кэмерон, ты должен понять…

– Ты работал на него! – ору я, у меня перед глазами колеблются тени ужасных воспоминаний. – Ты знал, кто такой Полосатый! Ты видел, в какие чудовищные места попадают эти дети, как они умирают, и ты все равно работал на него, как и Нико! Полосатый захотел, чтобы ты украл Оранжерею, разрушил план мамы, но она обо всем узнала и попыталась остановить тебя. А ты…

Я не могу заставить себя сказать это снова.

– Все было не так, – выговаривает он и протягивает ко мне руку.

Но я резко отдергиваюсь.

– Я это сам видел! В твоих же воспоминаниях! Все эти дети – те, кого пытается спасти Отель, – попадают в руки Полосатого, а он привязывает их к ужасным людям и заставляет на них работать до конца жизни. Моя мама умерла, пытаясь этому помешать. Она пыталась остановить то, что начал ты.

– Я не хотел, чтобы все так обернулось.

– Чего ты не хотел: работать на Полосатого? Ты что, случайно украл мамин универсальный ключ? – Я выхватываю ключ из кармана и швыряю ему в лицо. – Забирай! Ты так его хотел – так вот, получи, только не вздумай к нам приближаться!

Одна из дверей с грохотом распахивается, и в нее врывается Старшая горничная с мечом наголо.

Я опускаюсь на колени рядом с Кэсс, пока горничные отрезают нас от человека, который по иронии судьбы был нашим отцом.

– Все будет хорошо, – шепчу я сестре, обнимая ее за плечи.

Кэсс отталкивает меня, лицо ее искажено гримасой, которая означает, что хорошо не будет. Никогда и ни за что. Ничего не будет хорошо, потому что я продал целую толпу невинных детей в обмен вот на это. Человек, которого я так стремился найти, оказался предателем. Подлецом, который в ответе за смерть моей матери.

Вот он, отец, который нас предал и оставил.

Я получил, что хотел. Вот только теперь я больше этого не хочу.

* * *

Я сижу на опрокинутом шкафу в подвале Монастыря и вожу концами пальцев по замшелым камням. Пытаюсь думать, размышлять и надеяться, что причиненное мной зло не настолько велико, как мне кажется… Хотя при этом знаю, что оно может оказаться куда больше.

Тайная дверь, выводившая в Оранжерею, теперь превратилась в груду обломков. Как и многое другое. Полосатый уничтожил ее, после того как забрал, что хотел.

Воспоминания, которые я видел через монетку, начинают увядать. Истории в моей голове теперь не кажутся такими живыми и осмысленными, как в тот миг, когда мы с папой одновременно прикоснулись к монетке. Нет, не с папой. С Рейнхартом. Никакого папы нет. Я отказываюсь называть так этого человека после того, что он сделал… и что я сам сделал ради его спасения.

Старшая быстро развела нас троих, практически сразу после своего прибытия. Я несколько часов не видел Кэсс. И понятия не имею, куда клин мог забросить Рахки. И во всем виноват один лишь я.

Слышу стук щеколды и скрип двери. Это Агапиос, а не Старшая горничная. Я даже не уверен, рад ли этому: быть избавленным от гнева Старшей, чтобы угодить в руки самой Смерти.

– Вам очень повезло, – произносит Старик, закрывая за собой дверь. Он медленно идет вперед, на его костлявом лице играет вымученная улыбка. – Вы умудрились не попасться в руки Конкурентам. Это удается немногим.

– Полосатый просто не стал меня забирать, – говорю я убитым голосом. Лица несчастных, перепуганных детей стоят у меня перед глазами. – Он сказал, что выполнил условия сделки. Но клянусь, поверьте мне, я пытался его остановить.

Старик вынимает из кармана стержень. Тот самый, который вручил мне Полосатый.

– Значит, вот зачем вы принесли в Монастырь этот предмет? В попытке «остановить» нашего врага?

Вина душит меня.

– Я не понимал, не осознавал, что он собирается сделать. Он сказал, что никто не узнает… что ничего не изменится…

Агапиос потирает пальцем свой крючковатый нос. Потом присаживается на корточки, чтобы заглянуть мне в глаза.

– Хранитель Музея – по сути своей прежде всего вор. Он обещает людям исполнение их желаний в обмен на экспонаты для своей коллекции. Однако никто из заключивших с ним соглашение никогда не получил того, к чему на самом деле стремился.

Я закрываю глаза, пытаясь бороться с удушающей, жаркой виной.

– А Рейнхарт?

Агапиос горестно вздыхает.

– Много лет назад ваш отец заключил с Полосатым такого рода соглашение. За это пришлось расплачиваться многим невинным людям.

– Я видел, что произошло, – говорю я. – Когда я передал ему монетку, ко мне пришли его воспоминания…

– Да, произошел перенос связи, – кивает Агапиос. – Вы хранили своего отца так долго, что она стала привязанной к вам, и вы начали по достижении нужного возраста видеть воспоминания своего отца. А когда ваша связь с монеткой пересеклась со связью вашего отца, монетка и ее воспоминания прошли через вас и вернулись к своему изначальному владельцу.

– Значит, мне больше не будут сниться сны?

– Его сны – не будут. Начиная с этого момента вы будете видеть только свои собственные сны.

Я пристально разглядываю каменный пол, не смея глядеть на Старика.

– Человек, которого вы именуете Полосатым, уже давно искал себе преемника, – произносит Агапиос. – Он надеется, что, если ему удастся создать живую копию себя самого, его империя разрастется превыше всех мыслимых пределов. Таково было соглашение, которое заключил с ним ваш отец: он хотел стать… наследником Полосатого.

– Значит, Рейнхарт был вроде Нико.

– Да. Примерно. Тем не менее существовал фактор, усложнивший задачу: любовь Рейнхарта к Мелиссе.

– С теми, кого любят, так не поступают, – я ковыряю пальцем обшивку рухнувшего гардероба. – Рейнхарт предал Отель и ее – тоже. И я также… предал вас.

– У вашего отца были причины так поступить. Как и у вас.

Внутри у меня все сжимается от боли.

– Мама пыталась победить Полосатого, остановить его ради общего блага, ведь так? У нее был план. Я видел, как она вырезала монетки.

Агапиос присаживается рядом со мной.

– Мелисса была потрясающей женщиной. Она как никто верила в миссию нашего древнего Дома, потому что лучше многих знала, что мир полон ужасных людей, мучающих других в самых дальних уголках мира. Она хотела использовать наши двери в качестве запасных выходов не только для гостей, но для всех, кто попал в беду и не знает, как выбраться. Для тех, кого мучают, с кем обращаются скверно.

– То есть для детей.

– Да. Отель «Странник» существует для того, чтобы служить всем несчастным и заброшенным детям мира. Вот почему мы берем с гостей такую высокую плату за вход в наши двери. Большинство наших богатых посетителей понятия не имеет, на что расходуются их деньги.

Я кусаю губы.

– Значит, гости Отеля…

– Не те, кем вы их считаете. – Он строго смотрит на меня. – Большинство их так же потеряно, как несчастные дети. Ваша мать это понимала. Она осознавала, что множество людей живет всю жизнь, даже не представляя, сколько в мире горя, никогда с ним не сталкиваясь. Мир склонен поворачиваться спиной к тем, кому больно, находя себе оправдание: «Мы и подумать не могли», – он на миг умолкает и спрашивает: – Вам это хорошо известно, верно?

Он имеет в виду Кэсс. Ребята в школе постоянно надо мной смеются из-за того, что я так трясусь насчет здоровья своей сестренки, но они просто не представляют, что это такое. Не хотят представлять.

Агапиос вынимает из кармана монетку.

– До того как ваша мать присоединилась к нам, Отель был просто прикрытием для нашей основной миссии. Мы прятали свои настоящие цели за блестящим фасадом. Но она смогла сделать так, что Отель и сам стал частью нашей миссии. Мелисса изобрела эти монетки, чтобы они открывали сердца тех, кто у нас останавливается. Она верила, что Отель может стать воплощением мечтаний наших гостей, и тогда они, в свою очередь, распространят наши идеи за стенами Отеля, разнесут их по всему миру. Так что привязывание монетки к каждому конкретному человеку, входящему в наши двери, – это ее изобретение. А Отель, в свою очередь, получил возможность призывать к себе людей, которые могут обрести в нем искомое.

– А я думал, монетки – это просто сборщики воспоминаний.

Старик качает головой.

– Монетки привязывают Отель к человеку не менее сильно, чем человека – к Отелю. Если человек связан с нами через монетку, он всегда носит в себе частицу Отеля. Хотя конкретные подробности путешествий покидают человека, когда его отпуск заканчивается и он возвращает монетку, связь с Отелем постоянно напоминает гостю о том, где он был и что видел, открывает ему мир, который прежде ему даже не снился.

– Она не собиралась в открытую нападать на Полосатого, – осознаю я. – Она просто хотела, чтобы Отель научил людей видеть несчастья других, заботиться о слабых.

– Именно так. Когда влияние Отеля распространяется, империя Полосатого сама собой увядает и уменьшается. Он отправил вашего отца украсть Оранжерею, отлично зная, что без дерева Весимы влияние Отеля на связанных с ним людей начнет слабеть и план Мелиссы не сработает.

В том воспоминании мама затолкала свою монетку в карман Рейнхарту. Неужели она пыталась воспользоваться связующей магией, чтобы остановить его в последний момент? Воззвать к его совести?

Я пытаюсь во всем этом разобраться. Итак, Полосатый готовил папу к роли своего преемника. А маму к такой же роли готовил Агапиос.

– Но как получилось, что они сошлись и поженились? Неужели она не видела, кто такой Рейнхарт на самом деле?

Агапиос качает головой.

– Люди никогда не бывают такими простыми, как могут показаться. В каждом Доме содержатся как сокровища, так и чудовища.

Не понимаю, что он имеет в виду, но звучит красиво.

– Не знаю, зачем и как именно он это сделал, – продолжает Агапиос, – однако же Рейнхарт оставил один канал связи Отеля с Оранжереей и спрятал его от нас. – Он указывает на разрушенную дверь. – По этой причине нашему Отелю удавалось как-то выживать в последнее время. Однако теперь дерево полностью нами утрачено, а это значит…

– Что связь разорвана.

– Отель и его двери постепенно исчерпают остатки магии. Поломки стержней будут учащаться, и в конце концов нам придется покинуть этот Дом.

Я опускаю голову.

– Это я все разрушил.

Агапиос обнимает меня рукой за плечо. Его прикосновение ощущается иначе, чем прикосновение Полосатого. Пальцы Управляющего холодные и костлявые, но в его руке нет никакой лжи или скрытого послания, кроме простого «я здесь, с тобой».

– Хранитель Музея обманывал и лучших людей, чем мы с вами, играя на их добрых намерениях. Вы – настоящий сын Мелиссы, а также и Рейнхарта. – Он встает и направляется к двери. – Скоро сюда прибудет Жанна и проводит вас наружу. В Отеле больше нет для вас места. Вы и ваша сестра отправитесь к себе домой, в Даллас.

– А что будет с Рейнхартом?

Старик потирает впалую щеку.

– Ваш отец останется здесь. Мы должны спасти то, что еще возможно, а он владеет ценной для нас информацией. – Агапиос кивает мне на прощание и открывает дверь. – Надеюсь, вы найдете место назначения, Кэмерон Вайсс.

С этими словами он меня оставляет.

Итак, после всего, что пережили, мы с Кэсс возвращаемся с пустыми руками. Я мог бы злиться или рыдать, но это не изменит данности. Я нашел своего отца только затем, чтобы снова навеки его потерять.

Глава 26. То, что он не смог удержать

Агапиос не приходит попрощаться, когда Старшая горничная выпроваживает нас из Отеля. Конечно, ему и без нас есть чем заняться – например, поиском пропавших детей, а заодно и Оранжереи. Однако же в сердце у меня образуется сосущая пустота, оттого что я подвел Агапиоса, разочаровал его. Можно ли умереть от пустоты в сердце?

Горничные забирают мамин ключ и все наши монетки. Все, что остается у меня на память о проведенном здесь времени, – это черные конверсы. Без монеток мои воспоминания об Отеле скоро износятся, станут бледными, как сны. Когда я впервые вошел в двери Отеля, все, чего мне хотелось, – это скорее вернуться домой. Но потом у меня появились друзья. Рахки, Элизабет, Сана. Даже Сев и Нико. А стоило мне привыкнуть, что у меня могут быть друзья, что путешествовать не так уж страшно, как все закончилось. Но я не хочу это забывать.

Старшая спрашивает, куда я дел свои стержни, и я рассказываю ей, что их отобрала Рахки – перед тем как ее ткнули клином. Я так хочу, чтобы Старшая обнадежила меня, сказала, что с Рахки все в порядке! Я ищу лицо своей подруги в толпе горничных, которая эскортирует нас с сестрой к двери Далласа, но Рахки среди них нет.

* * *

В Техасе сейчас утро, но такое раннее, что на горизонте еще нет никаких признаков рассвета. Я толкаю перед собой коляску Кэсс по дороге к дому как хороший правильный брат. Я совершенно не чувствую себя таким – скорее, наоборот. Я подвел ее. Всех. Вот почему мне нельзя браться ни за что серьезное: я все провалю. Всегда все только порчу. Начинаю нервничать, психовать. Мне не место – в Отеле, я совершенно не способен странствовать по миру. Мое место – дома. Здесь я, по крайней мере, никому не могу навредить, я умею просто безопасно и бессмысленно мечтать о другой жизни, возвращающихся домой родных без малейшего риска иметь с ними дело, если они и впрямь вернутся. Потому что не вернутся.

Я открываю дверь дома Ба, и в ноздри ударяет знакомый запах нафталина и сладкого чая.

– Ба! – громко зовет Кэсс, перекатываясь через порог в своей коляске. – Мы вернулись! Отменяй розыски!

Никто не отвечает. Кэсс катит в комнату Ба, по дороге нажимая на все выключатели.

Я прохожу в кухню и вижу на столе записку почерком Ба:

Кэсс, Кэмми,

я отправилась вас искать.

Если вернетесь домой, а меня не застанете,

прошу вас, ОСТАВАЙТЕСЬ ДОМА, никуда не выходите

И НЕМЕДЛЕННО ПОЗВОНИТЕ МНЕ НА МОБИЛЬНЫЙ.

Люблю, целую

Ба

Знает ли Ба что-нибудь об Отеле?

Это не мои секреты, и я не вправе их раскрывать.

Если знает, она будет чудовищно разочарована, когда явится туда и обнаружит, что нас там уже нет. Если у нее вообще получится отыскать внешнюю дверь. Хотя, если вдуматься, не хотел бы я оказаться на месте Агапиоса, когда она до него доберется.

– Ее нет дома, – кричит из коридора Кэсс.

– Уверен, она скоро вернется, – кричу я ей в ответ.

Я быстро сминаю и прячу записку, чтобы сестра ее не увидела, и спешу к себе в комнату. Закрываю дверь и сворачиваюсь клубочком на кровати. Сейчас, рассветет – и тут же позвоню Ба. А пока я не готов отвечать на ее вопросы.

Через несколько минут в дверь моей спальни стучат.

– Не сейчас! – я вытираю лицо о подушку и закапываюсь в нее лицом.

Дверь приоткрывается, и через порог заезжает Кэсс. Я утыкаюсь в подушку еще глубже. Да, у сестры на лице сейчас выражение «перестань маяться дурью», но мне наплевать.

Я отворачиваюсь к стене.

– Это нечестно, – произношу я.

– Да, знаю.

– Все не должно было обернуться так. Я думал, он окажется…

– Другим, – заканчивает она. И снова: – Да, знаю.

В глубине души я понимаю: она и правда знает. Все эти годы она провела, беспрестанно смотря «Нэшнл Джеогрэфикс» и читая книжки о путешествиях, и в глубине души я знал: она это делает в надежде когда-нибудь отыскать родителей. Просто она никогда не признавалась в этом.

Я перекатываюсь на бок и смотрю ей в лицо.

– Я надеялся, что я верну его и этим все исправлю.

Она сощуривается.

– Что именно исправишь?

– Все. Ситуацию с тобой…

– Какую еще ситуацию со мной? – яростно выплевывает она. Я понимаю, что невольно оскорбил ее.

– Я… не имел в виду…

Она подкатывается ближе.

– Я в полном порядке.

– Но твое состояние здоро…

– Я в отличном состоянии, и мне этого достаточно, – отрезает она, и я понимаю: еще одно неправильное слово – и она мне просто врежет.

Всю свою жизнь я пытался понять, как она себя чувствует, примерял это на себя. Но до сих пор так и не смог представить, каково это – быть на ее месте. Так легко забыть, что ее инвалидное кресло – это ужас, как оно мне мешало бы, если бы я был к нему прикован. Не уверен, что правильно представляю ее мысли и чувства. Для нее инвалидное кресло – не ужас, не обуза, не помеха. Это просто дверь, которая переносит ее туда, куда она иначе не смогла бы попасть.

Внезапно понимаю, насколько у Кэсс лучше получается быть счастливой, чем это выходит у меня. Как сказал когда-то Нико, мне стоило бы получше верить в ее силы. Моя сестра способна на большее, чем я думаю. Из нас двоих я постоянно не уверен в себе, я все время нервничаю и переживаю. А она просто живет своей жизнью.

– Ладно, тогда я не в отличном состоянии, – мне трудно говорить об этом, но я должен. – Я не такой, как ты. Тебе достаточно того, что есть, а мне – нет. Я так устал… – мой голос срывается. Сам не понимаю, что хочу сказать. Может быть: устал бояться? – Агапиос сказал, что я похож на Рейнхарта, но я не хочу быть таким, как он.

Кэсс кривится, будто глотнула уксуса.

– Так не будь.

Она все еще не понимает.

– Рейнхарт работал на Полосатого! Он украл Оранжерею. Он убил маму.

– Не говорит так! – Кэсс кусает губы. – Все было иначе.

Я прижимаю к груди подушку.

– Тебе-то откуда знать?

– Ты не единственный, у кого на груди висела родительская монетка из Отеля.

Мамина монетка. Конечно же. А я о ней совершенно забыл. После того, что случилось в Монастыре, Старшая горничная ее конфисковала, но до того Кэсс пробыла в Отеле много часов, и монетка была при ней.

Она стучит пальцами по подлокотникам инвалидной коляски.

– Я чувствовала присутствие мамы у себя в голове, когда появился мистер Полосатый. Я тоже видела разные вещи. Папа не сталкивал ее в Шахту… Он пытался ее удержать.

– Удержать от чего?

– От прыжка вниз, Кэм. Она сделала это намеренно. Мама знала, что папа заключил контракт с Полосатым, и всеми силами пыталась помешать ему выполнять условия соглашения. И когда она падала, единственное, о чем она думала – это о том, что нужно было освободить их обоих.

Я мотаю головой.

– Нет. Это же он подписал контракт с Полосатым, а не она. Он сделал выбор, из-за которого она умерла.

– У него была на то веская причина.

– Такому поступку нет никаких оправданий.

– А вот и есть.

Я фыркаю.

– И какая причина могла бы быть достаточно веской?

– Моя жизнь! – яростно выкрикивает Кэсс. – Он подписал тот контракт с Полосатым из-за меня!

Я отшатываюсь, пораженный ее словами.

– Ты не можешь этого знать наверняка. Сколько ты пробыла в Отеле: день? Полтора дня? Я вот провел там больше недели, и то не смог ничего толком узнать!

– Потому что ты не умеешь слушать! – огрызается Кэсс. – Ты никогда не можешь просто замолчать и послушать других. Вот почему Ба не рассказывает тебе правду о моем здоровье. Она знает, что, какими бы важными ни были причины очередной операции, ты вычленишь из ее слов только то, какими могут быть риски и плохие последствия. Пропустишь все хорошее и выберешь плохое. Ты постоянно уверен, что один знаешь правду, и даже не слышишь, когда мы с Ба говорим тебе, что твоя постоянная помощь мне не нужна, что ты в чем-то ошибаешься, что дела обстоят лучше, чем ты думаешь. Папина монетка могла бы тебе по нотам расписать все, что случилось, если бы ты на минутку прекратил париться и просто расслабился!

Я хочу возразить, спорить с ней, но… А, если она права? Агапиос предположил, что, если монетка хранит воспоминания папы об Оранжерее, я рано или поздно смогу найти туда дорогу. Неужели я был так занят собственными переживаниями, что просто не замечал ничего, происходящего вокруг на самом деле?

Кэсс сцепляет руки, стараясь не расплакаться.

– Смотри. Мама была той, кто помог папе разорвать связь с Полосатым. Он ушел от Конкурентов и присоединился к Отелю, то есть на самом деле, по-честному вступил в их ряды. Но когда мама сказала ему, что у одного из их детей – у меня – будет эта врожденная болячка, он запаниковал. Она знала, что он снова попытается связаться с Полосатым, но не стала ему мешать. Полосатый обещал папе, что исцелит меня в обмен на Оранжерею. – Она всхлипывает. – А когда начали случаться все эти скверные вещи, мама осознала, что они оба совершили ошибку. И попыталась остановить его.

– Однако же Полосатый не исцелил тебя, – говорю я через несколько секунд молчания.

– Потому что папа разорвал контракт с ним. Мама знала, что самому ему с Полосатым не справиться. Мистер Полосатый успел хорошенько покопаться у него в голове. Единственным способом не позволить папе передать ему галерею было сделать так, чтобы ее связь с папой стала сильнее, чем папина связь с Полосатым.

Я тупо смотрю на свое одеяло.

– Тогда зачем она…

Кэсс вытирает глаза и берет меня за руку.

– Мама не умерла, – говорит она. – Я это сразу почувствовала, когда оказалась в том лифте. Она просто заключила другую связь с Отелем: на более глубоком уровне, чтобы объединить силы с Отелем, чтобы эта двойная связь помогала папе противостоять Полосатому и скрыть от него Оранжерею, а нас – спрятать у Ба. Они устроили это вместе, вдвоем.

Но в воспоминаниях Рейнхарта в лифте был еще один человек: Полосатый.

Нет, это был не настоящий Полосатый. Скорее… его образ, тень. Как будто Полосатый находился внутри Рейнхарта, у него в голове. Вот почему Рейнхарт увидел в собственном отражении в металлической двери лифта лицо Полосатого или Агапиоса. Он смотрел не на отражение, а глубже, в бездну собственных связей, контрактов, а в его голове Полосатый и Агапиос перетягивали канат. Мама придала силы той его половине, которая была на стороне Отеля, и Отель в нем победил – по крайней мере на какое-то время.

– Вот почему никто не знал, где находится Оранжерея, – выговариваю я. – Потому что ее спрятала мама. В глубине своей связи с Отелем.

Кэсс кивает.

– Она заставила его дать обет, который стал контрактом, а папа не мог нарушить. Они заключили контракт на…

Она не в силах продолжать, но мне и так уже все ясно.

Я смотрю на свои руки. Порез, оставшийся после побратимства с Нико, уже почти затянулся. Мне страшно думать о том, какие еще последствия может иметь наш с ним контракт.

– Однако же это сработало, – продолжает Кэсс. – Папа так и не выдал Полосатому, где находится Оранжерея.

– Зато я выдал. После того как мама пожертвовала собой ради спасения дерева, я просто вручил Оранжерею в руки врага. К тому же он и не подумал исцелить тебя.

– Забудь об этом, – говорит она, и голос ее снова становится резким. – Я – это я, а ты – это ты. Я такая, какая есть, и не нуждаюсь в «исправлении». Мы просто те, кто мы есть. Мама это понимала, даже если папа и не смог до конца осознать. Даже если ты сам это толком не понимаешь.

Мы с Кэсс какое-то время сидим молча. Наконец она укатывает спать к себе в комнату.

А вот я не желаю засыпать. Сейчас сон – мой враг. Он придет и унесет мои воспоминания, приключения, лица моих друзей… Но когда время уже близится к рассвету, я больше не могу бороться со сном. И потихоньку уплываю в темноту, придавленный мыслью о том, чем пожертвовала моя мама и как я разрушил все ее труды.

На этот раз я сплю без снов.

Глава 27. Двери открываются на стук

Я просыпаюсь от стука.

Ошеломленно смотрю в окно, в котором видны первые рассветные лучи, и вспоминаю ту ночь, когда Нико впервые постучал снаружи в мою оконную раму и вытащил меня на улицу. Несмотря на все, я по нему даже почти скучаю. Не знаю, может, так действует связь кровного братства… Но какая-то часть меня до сих пор желает, чтобы он объявился снова и сказал мне, что все это было ошибкой.

Сначала я думаю, что знакомый щелчок стержня в петле моей двери – просто игра воображения, но потом стук повторяется. А двери должны открываться на стук.

Я выпрыгиваю из постели и дрожащими от восторга руками распахиваю дверь.

Но на пороге стоит вовсе не Нико. Это Рахки. А рядом с ней… неужели Сев?

– Нам нужно поговорить, – с порога говорит она.

Я быстро затаскиваю их в комнату с заснеженной мощеной улочки, к которой сейчас привязана дверь моей спальни. И стараюсь говорить тихо, но я настолько счастлив их видеть, что с трудом сдерживаю голос.

– Вы целы!

– Твоей заслуги в этом нет, – хмуро буркает Рахки и садится на край кровати. Ее униформа местами порвана, лицо грязное.

– Не набрасывайся на него, Рахки, – Сев хлопает меня по плечу. – Привет, Кэм, рад тебя видеть. Я очень сожалею, что участвовал в планах Полосатого и во всем этом обмане. Ne budem delat iz muhi slona. Мы все порой совершаем ошибки.

– Да, совершаем, – я должен быть на него зол, но совершенно не могу злиться. В конце концов, он ведь той ночью даже пытался меня предупредить. – Я тоже рад тебя видеть. Но что вы оба здесь делаете?

Они быстро рассказывают мне, что случилось с каждым из них. Рассказ Рахки очень короткий: клин Нико перенес ее в австралийский буш, где ее уже ожидал Сев.

– Ожидал?

– Сначала Нико использовал свой клин на мне, – объясняет Сев. – А перед тем велел мне сидеть и ждать, вот я и ждал.

Рахки закатывает глаза.

– Конечно, ты же всегда делаешь, что он тебе велит. И не задаешь вопросов.

– И в итоге я поступил правильно – иначе бы ты оказалась там совсем одна и не понимала, что происходит. По крайней мере, я знал, куда нам надо идти.

– Но зачем было Нико использовать клин на тебе? – не понимаю я.

Сев объясняет, что, когда выбежал из моей комнаты тогда ночью, он сразу направился к Нико – предупредить, что Полосатый приказал Севу забрать Хименесов.

– Подожди… Так, значит, Нико знал, что ты собираешься сделать?

Сев кивает.

– Нико знал и велел мне подчиняться приказу Полосатого. Что хорошо, потому что иначе я лишился бы самого себя.

– И ты… причинил боль всем этим людям, его родным?

Сев передергивается.

– Нет, конечно. Хименесы пошли со мной добровольно, потому что Нико передал со мной записку, в которой просил их не бояться и доверять мне.

– Но их дом выглядел… – я умолкаю. – Конечно же, все так просто! Если Нико знал, что должно произойти, он сам подстроил, чтобы дом выглядел как после драки!

– Именно. Когда я вернулся к нему и доложил, что дело сделано, он с помощью клина отправил меня в Австралию с инструкцией сидеть там и ждать. – Сев смеется. – Когда наконец появилась Рахки, я думал, она меня намертво к дикому медведю приклеит, такая она была злющая.

– Пока не до конца понимаю, – говорю я. – Нико позволил тебе забрать его семью, потом ударил тебя клином, после вернулся и устроил в доме разгром, чтобы изобразить: якобы он не знал, что ты их забрал. Какой во всем этом смысл?

Сев пожимает плечами.

– Кто знает причину тех или иных действий Нико? Я никогда толком не понимал его планов. Но когда передо мной появилась Рахки и рассказала, что случилось в монастыре, я понял, что Отель вот-вот тебя изгонит. К счастью для нас, у Рахки обнаружился стержень, который я сделал для тебя, и он помог нам прийти сюда.

Рахки перебивает его.

– Собственно, к делу: нам нужна твоя помощь. Неважно, что там затевает Нико, но мы не можем оставить Оранжерею в руках Полосатого. Ни Оранжерею, ни детей.

Сев скрещивает руки на груди.

– Согласен.

– И что мы собираемся делать? – спрашиваю я.

Рахки решительно вскидывает голову.

– Первый пункт плана: мы должны пробраться в Музей Полосатого.

Я прикусываю губу.

– Тебе лучше было бы предложить этот план Старшей горничной. Для этого и существует их отдел, так ведь?

– Отдел горничных не знает, как проникнуть в Музей, – отвечает она. – Коридор был единственным проходом, который мы обнаружили за все эти годы, но Нико переломом колышка закрыл для всех эту дверь. Так что даже знай мы наверняка, где вход, горничные не смогли бы им воспользоваться. Связующая магия великих Домов для каждого Дома разная.

Сев подает голос.

– Что нам обязательно нужно знать – это были ли соблюдены условия вашего контракта с Полосатым и был ли он выполнен до конца. Мы не можем взять тебя с собой, если есть риск, что Полосатый захватит над тобой контроль.

– Я никогда не заключал письменного контракта с Полосатым, – говорю я.

Рахки каменеет.

– Ты имеешь в виду, что он тобой не управлял, когда ты украл Оранжерею? Ты сделал все это по собственной воле, как Агент?

Я отшатываюсь от ее гнева.

– В смысле – не управлял? Он… обманул меня, лгал мне. И это не я украл Оранжерею. Это сделал Нико.

– А ты ему позволил. Пустил его туда.

– Я не намеренно!

– Хватит уже, Рахки, – просит ее Сев. – Мы все здесь – жертвы обмана Полосатого. Кроме того, – он смотрит на меня, – то, что ты не подписывал с ним контракта, хорошо. Если бы Полосатый связал тебя письменными обязательствами, ты стал бы его контрактником и не мог бы сопротивляться его приказам, как это было со мной. – Он вздыхает. – Но раз ты ничего не подписывал, тебя можно смело брать с собой внутрь.

Меня посещает черная мысль.

– Но я заключал письменный контракт. Только не с Полосатым.

Они тревожно переглядываются.

Я показываю им свою заклеенную пластырем ладонь и рассказываю о контракте кровного братства с Нико.

– Там было сказано, что все, что принадлежит ему, отныне связано со мной. Именно так Нико и пробрался в Монастырь – через меня он остался связанным с Отелем.

– Кровное братство, – Сев кривит губы. – Это было безрассудно, Кэмерон.

– Я думал, что могу ему доверять, – вздыхаю я. – И о тебе я тоже так думал.

– У Сева не было выбора, – вступается за него Рахки. – Его контракт позволял Полосатому руководить его действиями. Он не мог ослушаться приказа, даже если не желал его исполнять. – Она бросает на Сева грустный взгляд. – Он попался в ловушку и ничего не мог с этим сделать.

– Но Сев в достаточной мере управлял своими поступками, чтобы прийти и предупредить меня. А потом – пойти предупредить Нико, – я пытаюсь уложить это все у себя в голове.

– Но односторонне разорвать контракт с Полосатым я не мог, – объясняет Сев. – Единственный способ – это выполнить условия контракта, подчиняясь его приказам до конца.

Рахки продолжает объяснять:

– Полосатый напрямую управляет своими контрактниками, но у его контроля есть пределы. Он может быть слабее или сильнее, в зависимости от того, насколько близко он сам находится, отдает ли приказы напрямую или через других. Помимо исполнения конкретных приказов контрактники свободны в своих действиях, сами принимают решения. Однако магические контракты сами по себе – очень сильная магия. Разрыв контракта может привести к ужасным последствиям. Если бы Сев разорвал свой контракт односторонне, даже в отсутствие Полосатого рядом, он потерял бы самого себя, все, что составляет его личность, стал бы бессмысленной, лишенной разума оболочкой, выполняющей приказы. И это еще не худший вариант.

Сев улыбается краями губ.

– Однако твоя связь с Нико несколько другая, – говорит он. – То, что связано с Нико, теперь связано с тобой, а значит, через него ты связан с Музеем Полосатого. И Музей примет тебя за своего и допустит внутрь, как Отель допустил Нико.

– А это не может значить, что Кэсс тоже связана с Полосатым? – спрашивает Рахки. – Нам нельзя так рисковать.

Сев хмурится.

– Думаю, контракт Нико с Полосатым – тоже совсем другого типа.

– Потому что Нико – наследник Полосатого, – говорю я. Когда я рассказываю обо всем, что Нико говорил и делал в Гондурасе, картинка начинает складываться. – Полосатый специально растил и воспитывал Нико для управления Музеем, с тех пор как мой отец оставил его.

– Значит, Нико – настоящий Агент, – быстро схватывает Рахки. – Он не служит Полосатому, как это делают контрактники. Он – его партнер.

– Все это имеет смысл, – признает Сев. – Я не мог об этом догадаться, потому что не знал, как давно Нико на стороне Полосатого. Всегда удивлялся, с какой готовностью тот выполняет его указания. Полосатому же просто нужно, чтобы Нико проявлял собственную волю, сам принимал решения. Возможно, они связаны контрактом, но это контракт совсем другого рода, чем у таких, как мы. Он дает больше свободы. Если кто-то служит Полосатому по доброй воле, это для него означает по-настоящему владеть человеком, а не просто вынуждать его к каким-то действиям. Вот почему Рейнхарт смог разорвать свой контракт с Полосатым: у него был выбор. Если бы Рейнхарт просто выполнял приказы согласно контракту, Полосатый не мог бы считать, что он полностью контролирует своего наследника.

– Вот почему мама… – я на миг умолкаю, не зная, как объяснить. – Моя мама знала, что, если папа в открытую ослушается Полосатого, тот немедленно захватит его тело и вынудит сдать Оранжерею. В любом случае Полосатый победил бы. Но мама пошла другим путем: создала новую связь – нет, сама стала связью – между папой и Отелем. Это позволило ему выиграть немного времени, чтобы спрятать Оранжерею и доставить нас с Кэсс к Ба. Он оставил с нами их с мамой монетки, чтобы забыть и никогда не смочь вспомнить информацию, настолько ценную для Полосатого, независимо от того, как сильно Полосатый давил бы на него.

В комнате воцаряется тишина.

– Во всяком случае, твой отец сумел совершить правильный поступок, до того как Полосатый захватил его, – говорит наконец Рахки.

Я слегка удивлен, что своими голосами мы еще не разбудили Кэсс и она не стучится ко мне в дверь, чтобы понять, что тут происходит. Нам стоило бы говорить потише… У сестры всегда был плохой сон.

И тут до меня доходит.

Если Рейнхарт разорвал контракт с Полосатым…

– Ох, нет! – Я бросаюсь к двери и распахиваю ее, но она по-прежнему выводит на заснеженную улочку где-то в другой части мира. – Откупорщик! Кто-нибудь, дайте мне откупорщик!

Сев вытаскивает инструмент из кармана и подает его мне.

Я быстро вынимаю стержень, отвязывая дверь, и бросаюсь в спальню Кэсс. Но уже поздно. Комната сестры пуста.

– Она пропала, – говорю я пустым голосом, приваливаясь к стене и сползая на пол. Сев и Рахки подбегают ко мне. – Он ее забрал.

– Кто? – спрашивает Рахки.

Сев сжимает мою руку.

– Рейнхарт. Он, должно быть, смог сбежать из Отеля и сейчас похитил твою сестру, чтобы доставить ее в Музей.

– Это все я виноват, – я стискиваю голову руками, тяну себя за волосы и вырываю целую прядь.

Рахки присаживается рядом со мной.

– Мы найдем ее, Кэм. Мы ее спасем.

Я обхватываю руками колени. Что-то хрустит у меня в кармане пижамы. Это конверт.

А еще там лежит монетка. Монетка Нико – там же, где она была в прошлый раз.

– Этот чертов проныра, – я выхватываю письмо из конверта и вижу на листке строчки кудрявым почерком Нико.

Рахки хмурится.

– Где ты это взял?

– Это монетка, которую Нико использует в своих фокусах. – Весь этот разговор о контрактах помогает мне осознать, что же мы с Нико сделали тем вечером в Гондурасе. – Когда мы заключили контракт кровного братства, его монетка стала привязанной также и ко мне. «Все, что у меня есть, я вовеки разделяю с ним», так ведь? А значит, стоит одному из нас случайно влезть себе в карман, он обнаруживает там эту монетку, а заодно и все, что с ней на данный момент связано.

Рахки недоверчиво смотрит на меня.

– Я ничего ему не передавал.

– Лучше открой письмо, – советует Сев.

Я разрываю конверт и обнаруживаю там кое-что кроме записки. Мне в ладонь падает серебряный ключ.

Записка гласит:

«Привет, кровный братец.

Извини за то, как все получилось, но сам понимаешь, как оно бывает. Делаешь, что должен, и все тут. Обмен был единственным путем выкупить твоего отца. Я дал обет – и я его исполню. Кроме того, я должен убедиться, что с моей собственной семьей все в порядке. Надеюсь, это ты можешь понять.

Дети сейчас у Полосатого в Музее, а твой отец только что заявился сюда вместе с Кэсс. Полосатый считает, что победа у него в кармане, а это означает, что сейчас он уязвим как никогда. Я буду обеспечивать безопасность всех наших с тобой близких так долго, как только смогу. Если ты собираешься участвовать во всем этом деле, мы с тобой могли бы еще немного поразвлечься, прежде чем мой план начнет действовать. Не то чтобы мне нужна чья-то помощь, но, если хочешь ко мне присоединиться и оттянуться по полной, буду рад тебя видеть рядом со мной.

В любом случае, что бы ты ни решил, не хочу тебя напрягать. Ладно?

Всего наилучшего там тебе,

Нико»

Рахки фыркает.

– И он правда верит, что ты снова на это купишься?

– Может, и думает.

Что-то в этом письме кажется мне… странным, каким-то слишком истинным.

– Что если он говорит правду? Хочу сказать: он ведь действительно устроил так, чтобы Сев тебя дождался. И подстроил ловушку в доме Хименесов. И то, что мы с ним заключили контракт, может… нам помочь. Наш контракт стал его пропуском в Отель, но для нас он может стать пропуском в Музей. – Я собираюсь с духом, чтобы это сформулировать. – Все выглядит так, как будто Нико и правда заранее это запланировал. Как будто устроил это, чтобы обмануть Полосатого, дать ему почувствовать себя в шаге от победы.

– Нико – и правда гений планирования, – подтверждает Сев.

– А вдруг это очередная ложь? – спрашивает Рахки.

Я рассматриваю серебряный ключ Нико у себя в руке.

– Но вы за этим сюда пришли? Сейчас Нико просто так подарил нам способ войти в Музей. Он лишился ключа от Коридора – и сделал меня живым ключом к Музею. К тому же мне в любом случае нужно туда идти, потому что Кэсс в руках у Полосатого.

Вот он, момент, в который я обычно начинаю обдумывать варианты скверного развития событий, так что в итоге все мои страхи выливаются в одно большое «НЕТ». Но сейчас все иначе. Да, всегда есть вероятность, что, если мы пойдем туда, может случиться что-то скверное… Только вот нечто скверное обязательно случится, если мы туда НЕ пойдем.

– Сев, возвращайся в Отель, – говорю я. – Попроси о помощи. Не Старшую горничную, а самого Агапиоса, он поймет. Скажи ему, что мы собираемся отыскать детей, пусть он подготовит все для их прибытия обратно.

Лицо Сева расплывается в улыбке.

– Понял. Сделаю.

– Рахки, а мы с тобой отправимся в Музей. Отыщем там Нико и наконец все наладим.

Глава 28. Рисуем карту лабиринта

Дверь в задней части больницы как будто насмехается надо мной. Она такая огромная – а я чувствую себя таким маленьким. В жизни не думал, что буду страстно ненавидеть двери, но прямо сейчас с восторгом посрывал бы с петель все двери этого мира и сжег бы на площади, сложив из них самый высокий в истории костер.

Монетка Нико тем временем снова исчезла у меня из кармана. Я поглаживаю карман, чтобы призвать ее – и она возвращается с новой запиской.

«Это значит, что ты все же решил прийти? Ну отлично. Скоро повеселимся. Давай, до встречи, и держись там!

Нико»

– Что он пишет? – спрашивает Рахки.

– Да ничего такого, – я сминаю записку и бросаю ее в мусорный бак. – Пойдем, нам надо спешить.

Коридор выглядит точно таким же, как я его помню. Отстающие от стен обои, шахматная плитка на полу. Однако собственные воспоминания кажутся мне размытыми – они ведь привязаны к монетке, которой больше у меня нет. Серебряный ключ Нико открывает дверь, помеченную литерой «М», из скважины клубится серебряная пена. Дверь беззвучно поворачивается на хорошо смазанных новых петлях.

Рахки натягивает свои боевые перчатки.

– Ну вот, получилось. Мы пришли.

Мы входим в широкий зал. Под ногами пружинит, как губка, толстый ковер. Витрины с экспонатами, масляные картины на стенах наполняют воздух запахом старины. А вот рыцарские доспехи. И пожелтевшие свитки пергамента в стеклянных шкафах. И гравированные серебряные таблички, помечающие какие-то древние камни.

Рахки оглядывается.

– Ты знаешь, куда нам идти?

– Нет, – я провожу рукой по черной витрине, на которой выставлены длинные серебряные листья. На черном фоне видны изображения гибнущих городов: охваченных огнем, рушащихся под ударами огромных волн, взятых штурмом. – Полосатый никогда меня сюда не приводил.

Мимо нас по примыкающему залу проходит двое детей, одетых в аккуратные костюмы. Я быстро оттаскиваю Рахки в сторону, и мы пережидаем за углом, когда те пройдут.

– Контрактники, – шепчет она. – Давай за ними. Шагаем синхронно.

Мы устремляемся вслед за ними, стараясь шагать одновременно, чтобы создавать как можно меньше шума. Завернув за угол, я замечаю ограждение, отгораживающее нас от широкого фойе внизу. Похоже, мы незаметно для себя поднялись на второй этаж Музея. Здесь много переходников, прямо как в Отеле.

Я делаю Рахки знак остановиться. Под нами в фойе раскинула руки огромная статуя ангела. С потолка свисают на цепях мечи, копья и секиры, отражая свет серебряных канделябров. Здесь полно людей – и детей, и взрослых, – одетых в похожие аккуратные, с иголочки, костюмы. Некоторые стоят по периметру фойе, глядя перед собой пустыми, грустными глазами. Другие курсируют по помещению, неся в руках стопки книг, подносы с едой. Работники чистят занавеси, меняют перегоревшие лампочки.

Рахки указывает пальцем на одного из контрактников.

– Ты обратил внимание, что они даже по сторонам не смотрят? Эти контрактники связаны со своим Домом в самом дурном смысле этого слова. Я слышала разговоры о том, как Конкуренты порабощают людей и отнимают у них волю. Эти работники с таким же успехом могли быть предметами мебели.

Один контрактник – совсем юный мальчик – выходит из-за угла на балюстраде и идет прямо на нас. Он несет ведро для мытья пола и швабру. Похоже, он в принципе не замечает двух незнакомых людей, которые явно пришли снаружи. На самом деле он вообще ничего не видит, идет мимо с каменным взглядом.

– Он что, не может нас разглядеть? – спрашиваю я.

– Он способен видеть, просто не управляет собственным разумом. То, что от него осталось, знает лишь немногое, что ему нужно знать для работы. – Она указывает на коридор, выводящий наружу из фойе. По сторонам двери стоят охранники из контрактников. – У них такой вид, будто они что-то охраняют.

Через мгновение я узнаю одного из охранников.

– Это что… Орбан?

Венгерский мальчик с волосатыми родинками на щеках стоит у дверей как статуя, заложив руки за спину, и смотрит перед собой пустым, бессмысленным взглядом.

Рахки впивается пальцами в перила.

– Я сразу поняла, что Орбан не по своей воле тогда на нас напал. Он тоже под контролем Полосатого.

– Там, в Будапеште, он пытался меня предупредить, чтобы я не связывался с Полосатым. Если бы только я умел слушать…

Рахки обдумывает мои слова.

– Нужно изобрести план, как нам мимо них просочиться.

– Если этот дом действует по тем же законам, что и Отель, двери здесь ведут в одну сторону, а не просто туда и обратно, – говорю я. – Это примерно как на подводном уровне, по пути к кабинету Управляющего. Туда входишь одним путем, выходишь совсем другим.

– Нам пока нужно в одну сторону.

Я прижимаюсь ухом к двери около нас и вслушиваюсь в гул ее связующего стержня – ровный, ни на что на свете не похожий звук идущей через него магии.

– У тебя при себе откупорщик?

– Даже два, мой и Сева, – она ощупывает карман с инструментами.

Я отвожу ее в ближайший укромный уголок и там быстро излагаю свой план.

– Ты хочешь разрушить связь дверей Музея? – переспрашивает она, явно не убежденная в моей правоте.

– Я хочу устроить ловушку. Вроде той, что они устроили для нас в Будапеште. Музей пока работает против нас потому, что мы не знаем своего маршрута, но ведь он – один из величайших Домов, верно? Целое скопище дверей, связанных друг с другом и с другими местами. Если мы просто поменяем стержни местами…

– Мы переделаем устройство всего Дома.

Я улыбаюсь. Наконец-то мне кажется, что все будет хорошо.

– Нам даже необязательно знать, какая дверь куда ведет, – просто нужно перемешать их, и тогда контрактники будут себя чувствовать так же потерянно, как мы сейчас.

– И сколько времени это может занять?

– Гм… – Я показываю на двойные двери, ведущие из этого крыла к фойе этажом выше. – Если поменяем стержни в дверях между этажами: тут и уровнем ниже, то мы отрежем целое крыло, заблокировав в него доступ кому бы то ни было. Помнишь, так же блокировались крылья Отеля в случае поломки стержня.

– Если только в этом крыле нет дверей, которые выводят сюда снаружи.

– Наша цель сейчас – выиграть время. Ты сама это говорила: слуги Музея не могут думать как следует, они не принадлежат себе. Сейчас мы перемешаем двери, и ты получишь шанс отыскать детей из Монастыря, а я займусь поисками Кэсс и Оранжереи.

Я очень надеюсь, что Рахки не видит самого слабого места моего плана. Если мы сейчас закроем в этой части Музея всех здешних контрактников, они останутся препятствием между нами и выходом в Коридор – единственным доступным нам путем отступления. Нужно бы придумать какой-то обходной маршрут, но с таким количеством дверей, как здесь, это кажется ужасно сложным.

– Ладно, – говорит она, – давай займемся заменой стержней.

* * *

Я наклоняюсь, чтобы затянуть развязавшиеся шнурки конверсов.

Рахки тем временем заменяет стержни дверных петель по всему крылу, чтобы замкнуть петлю, которая временно отвлечет внимание контрактников. Наша ловушка готова.

– Я привлеку их внимание и выманю в коридор, – говорю я, оглядывая фойе под нами. – А ты спрячься где-нибудь и используй откупорщик, когда они выбегут следом за мной.

Рахки протягивает мне руку.

– Удачи тебе, Кэм.

Мы пожимаем руки, и она занимает позицию наверху лестницы. Мы готовы.

Я вдыхаю в легкие как можно больше воздуха и мчусь вниз по ступенькам, готовясь вот-вот заорать во все горло.

Но, прежде чем успеваю добежать, охраняемая контрактниками дверь с лязгом открывается, и на ее пороге появляется невысокая худая фигурка с блестящими от геля гладкими волосами.

– Привет, ребята! – говорит Нико, отодвигая с дороги Орбана и второго стражника. – Извините, парни, – бросает он им по пути. Сейчас он ужасно похож на уменьшенную копию Полосатого. Такой же полосатый костюм, такая же соломенная шляпа и даже трость, на которую он опирается, – точное повторение трости Полосатого, те же резные перевитые веревки. При виде Нико у меня больно сжимается сердце. – Отлично, что вы пришли. Я не был уверен, что вы справитесь.

– Ты же нас позвал, – говорю я. Больше никто не двигается. Как будто весь Музей затаил дыхание.

Нико с лестничной площадки машет рукой Рахки.

– Привет, Рахки! Зачем ты там спряталась? Испугалась, что я пришел отомстить тебе за свою сломанную лодыжку?

Я шагаю ему навстречу.

– Что ты делаешь?

– То, что я тебе сказал. Помогаю вам спасти детей из рук Полосатого. – Он кладет руку на плечо неподвижного Орбана. – Но кое-что осложняет мою задачу. Мне нужно придерживаться изначального плана.

Он повышает голос и кричит:

– Тревога! Тревога! Будущий Управляющий этого Дома повелевает немедленно схватить двух особ, проникших сюда незаконно, и доставить их к нему!

Все слуги, до того стоявшие с каменными, безучастными лицами, немедленно оборачиваются ко мне и Рахки. В их глазах светится разум.

– Бежим! – кричит Рахки.

Я несусь по коридору, но по пути врезаюсь точнехонько в контрактника, который сложением напоминает борца-тяжеловеса. Он хватает меня за воротник, а я подныриваю ему под руку и слышу звук рвущейся ткани. Я спотыкаюсь, прокручиваюсь на месте, и то, что вижу у меня за спиной, замораживает кровь в моих жилах.

Они идут сюда.

Все они.

Рахки перегибается через перила, на ее перчатке сияет магическая пыль. Она ударяет ладонью приближающегося контрактника. Тот прилипает к полу, как мышь, пойманная в мышеловку.

– Беги! – кричит она.

И я бегу. Петляю, заворачиваю за углы…

В результате оказываюсь перед двойными дверьми, ведущими в зал. За мной несутся контрактники – так, как мы с Рахки и планировали, – но я слышу, что они бегут в разные стороны. Они не все устремились за мной, кто-то преследует Рахки, и это все осложняет.

Что затеял Нико? Это ведь он позвал нас, предложил прийти! Может, Полосатый и в самом деле управляет им, просто каким-то другим способом, и все это дело рук Полосатого? Как мне разобраться, что происходит?

В конце концов я добираюсь до зала на первом этаже – и вбегаю в дверь, которую Рахки привязала ко второму этажу. За спиной слышу топот ног контрактников, они вот-вот меня схватят! Раньше, чем я успеваю захлопнуть за собой дверь, один из них блокирует ее ногой. Нет, нет, нет! Я тяну дверь на себя, изо всех сил пытаясь ее закрыть, но мой противник силен, он навалился на дверь всем весом, и она медленно приоткрывается. Если не смогу разорвать привязку этой двери, весь наш план обрушится. Я дергаю за дверь трижды, но ничего не получается. За спиной у него появляется еще одна контрактница, и она добавляет свои усилия, чтобы надавить как следует.

Я сильно бью пяткой ему по стопе, просунутой в дверную щель, и он на миг отдергивает ногу, а лакированный ботинок остается зажатым дверью: нога выскользнула из него. Вот она, еще одна причина носить конверсы. Я пинком отбрасываю ботинок внутрь и наконец захлопываю за собой дверь.

Гул стержня, полного связующей магии, отдается у меня костях. Я упираюсь в дверь спиной. С той стороны двери слышу пыхтение контрактников, которые пытаются открыть дверь. Если бы только было возможно сейчас вынуть стержень из петли.

Я вытаскиваю из кармана откупорщик – и из кармана выпадает монетка Нико. Эти ребята – контрактники – очень сильные, я едва могу их сдерживать, хорошо еще, что у конверсов ребристая подошва, позволяющая хорошенько упираться в пол и не скользить. Я пытаюсь выгнуться так, чтобы извлечь стержень, но не могу одновременно справиться с этим и удерживать людей, рвущихся снаружи. Мне бы что-нибудь тяжелое сейчас вроде молотка… Да что угодно!

Мой взгляд падает на ботинок, сорванный с ноги того парня.

Я умудряюсь нагнуться и подхватить с ковра красивый лакированный башмак. Когда наклоняюсь за ним, дверь слегка поддается под напором, но я умудряюсь снова ее закрыть. Прижавшись спиной к двери и упершись в пол ногами, подношу штопор откупорщика к петле и ударяю по нему сверху подошвой ботинка. Стержень с щелчком выскакивает из петли. Осторожно – я ведь не хочу его сломать – я вынимаю стержень еще двумя движениями откупорщика, и тот падает на пол.

Связь двери разрывается, оставляя легкое сияние.

Получилось. Теперь разъяренная толпа может сколько угодно колотиться в дверь с той стороны: их отделяет от меня дверь, которую я только что отвязал. Однако наше дело еще не закончено. Я разорвал связь одной двери, но на нижнем уровне осталось еще немало дверей. Рахки должна была отвязать их, идя за мной следом, но откуда мне знать, что случилось с ней, после того как появился Нико и наслал на нас контрактников?

Я подбираю с ковра выпавшую монетку и бегу вниз по лестнице туда, где началась вся эта беготня.

Нико здесь больше нет. Двери на нижнем уровне до сих пор привязаны. Рахки я тоже нигде не обнаруживаю, зато вижу толпу контрактников, привязанных ее пылевиком: кто к перилам, кто к полу, кто к стене. Какая-то контрактница прилипла волосами к перилам и тщетно пытается вырваться. Руки другой девушки приклеены к ее собственным глазам, и она бессмысленно мечется, натыкаясь на стены. Еще один парень не может оторвать задницу от огромного дерева в горшке и в таком положении напоминает черепаху. Целых четверо контрактников так плотно переплетены друг с другом, что я не могу понять, где тут чьи руки-ноги. Огромная статуя ангела, взирающая на всю эту сцену, выглядит так, будто ангел смеется над нелепым зрелищем. Нужно взять себе на заметку: никогда больше не раздражать и не злить Рахки – ее гнев выглядит вот так.

Я бегу к дверям, чтобы заблокировать там контрактников, но тут дорогу мне заступает Орбан. Его пальцы, поросшие черными волосками, стиснуты в кулаки, брови сведены. Он отрывает от стены руку, которая только что была приклеена, и замахивается на меня кулаком, и я едва успеваю уклониться от удара.

Внизу, в коридоре, движется целая толпа народа. У меня нет шансов разорвать связь всех этих дверей, пока на меня нападает здоровенный венгр. Этим контрактникам понадобится не так много времени, чтобы прорваться в фойе. Если бы только я был сильнее и лучше умел драться!

Тут мое внимание привлекает статуя ангела. Вернее, прорезь в камне, которую я вижу у ангела под ризой. Сана говорила, что прототипы управляются монетками. Отель забрал обратно мою монетку, но у меня есть монетка Нико. И благодаря нашему контракту она тоже моя: по праву крови.

Наше время истекает, нужно спешить!

Я в очередной раз уворачиваюсь от удара Орбана и несусь к каменному ангелу.

Когда я вставляю монетку в прорезь, каменное существо шевелится. Мраморная риза мерцает и становится шелковой, белоснежной. Скульптура превращается в плоть, и кожа ангела становится золотисто-смуглой. Прототип принимает боевую позицию и вынимает из ножен изогнутый меч, горящий белым светом. Но я не хочу, чтобы ангел нанес удар! И не желаю, чтобы Орбан – или еще кто-нибудь из людей, которыми сейчас управляет Полосатый, пострадал и был убит или ранен. Единственное, что мне нужно – это чтобы они меня не схватили и не ранил.

Орбан скалит зубы и бросается на меня.

Ангел взлетает и закрывает меня от Орбана, ударяя его в грудь так, что Орбан отлетает далеко в коридор и врезается в ряды бегущих ко мне слуг Полосатого.

Одним широким движением ангел бросается им навстречу и широким взмахом рук сметает их за двойные двери как сор, а потом прижимает двери снаружи каменными руками.

Я глажу прототипа по спине.

– Спасибо, друг! – кричу я ему и выхватываю монетку Нико из прорези. Магия покидает ангела, и он снова обращается в мраморную статую, заслоняющую меня от врагов.

Неважно, насколько крепок камень: его защита не продлится вечно. Контрактники уже пришли в себя и ломятся в двери изнутри. Еще немного – и они вырвутся. Нужно поскорее разорвать связь этой двери. Надеюсь только, что Рахки случайно не оказалась с ними по одну сторону.

– Прости, Рахки, – мысленно обращаюсь я к ней, выбивая откупорщиком первый стержень. – Ты ведь сможешь сама о себе позаботиться?

Я двигаюсь по кругу, развязывая двери одну за другой, – и наконец в Музее воцаряется великая и зловещая тишина.

– Ладно, – говорю я, распрямляясь. – А теперь я отправляюсь искать Кэсс. Причем в одиночку. В этом адском Музее.

Глава 29. Где собака зарыта

Я иду по залу, заблокированному ото всех охранников, и собранные мной стержни дверей горят у меня в руке. Стены украшены бирюзово-белыми мозаиками. Я продвигаюсь в глубину Музея. По сторонам вздымаются арки, закрытые дверьми, еще более старыми, чем в Коридоре Полосатого.

Наверняка за одной из этих дверей спрятаны похищенные дети.

Я тяну за ручку ближайшей двери и с удивлением обнаруживаю, что она не заперта. Когда можешь мысленно контролировать всю свою службу безопасности, тебе нет нужды запирать двери.

Тяжелая деревянная дверь открывается в пустыню с песчаными дюнами. Я оставляю дверь приоткрытой и поднимаюсь на вершину холма.

С дюны мне открывается вид на огромную яму в каменистой почве. Это карьер, и он полон детей. Дети толкают перед собой тележки, поднимаются и спускаются по трапам, какими-то инструментами вгрызаются в скалу. Рубашки детей – тех, у кого они вообще есть – пропитаны потом, изорваны. Но большинство почти раздето, их единственную одежду составляют набедренные повязки из грязной ткани. Кожа детей под палящим солнцем обнажена и блестит от пота.

Я хочу отвернуться, не видеть этого ужасного зрелища, но не могу оторвать взгляд. Старшие из этих детей кажутся моими ровесниками, они могли бы сидеть со мной за партой в школе. Все они ужасно грязные и очень… несчастные. Взрослые с каменными лицами надзирают за ними, следя, чтобы никто не прекращал работу.

Рахки говорила, что пока Старшая горничная со своим отрядом не забрала ее в Отель, она была в большой беде. Сколько еще историй, похожих на ее историю, могли бы рассказать сотрудники «Странника»? Скольких детей спас Дом Агапиоса, пока я не отдал Оранжерею Полосатому? Я столько лет составлял свой список самых поганых способов умереть, думая, что хуже этого ничего не может случиться, но я ошибся. Оказывается, есть вещи страшнее, чем умереть. А именно – никогда не иметь настоящей жизни, как случилось с этими детьми.

– Вы не меня ищете, мистер Кэмерон?

Я оборачиваюсь. За моей спиной, привалившись плечом к косяку ведущей в Музей двери, стоит Нико. В руке у него трость. Он поправляет жилет, на лице его застыла неестественная улыбка.

Снова вижу перед собой детей из Монастыря, эти до смерти перепуганные лица.

Я собираюсь уничтожить Нико, этого проклятого предателя.

Похоже, он не ожидал моего нападения, недооценил моих силы и ярости, потому что мой первый же удар без малейшего сопротивления попадает ему в грудь.

Его трость отлетает в сторону, он сам, пошатнувшись, отступает обратно в коридор.

– Эй, ты чего? У нас вроде бы нет причин драться!

– Нет причин? – мне не стоило бы так орать, но я совершенно не могу себя сдерживать.

– Все ведь в итоге получилось отлично, – говорит он.

– Ничего себе «отлично»! Ты нам солгал! Ты соврал мне! Напустил на меня охранников Полосатого!

Нико фыркает.

– Охранников и охранниц, если точнее.

– И все эти двери… Дети за ними… – я прикусываю язык, чтобы не распинаться перед ним. – Как ты мог участвовать в подобном деле?

Он поднимает с пола свою трость.

– Это не труднее, чем выбрать галстук в магазине. Просто одна из нескольких опций.

Очень хочется снова ему врезать, чтобы стереть с его лица эту мерзкую улыбку.

– Ты даже не принимаешь это всерьез.

Улыбка Нико угасает.

– Отчего же, принимаю. Даже не представляешь, насколько все это для меня серьезно. Ты должен мне доверять.

– Доверять тебе? Доверять тебе? – сейчас я просто взорвусь от злости. – Ты же меня предал. Я думал, ты мой кровный брат.

– Я и есть твой кровный брат, – Нико, хромая, подходит поднять упавшую с головы шляпу. – Просто я от тебя кое-что скрывал, чтобы защитить тебя, малыш.

– И как, защитил? Никто меня никогда не защищал! Это я постоянно защищаю всех вокруг себя! И перестань называть меня малышом!

Нико вздыхает как взрослый, которому надоедает глупый ребенок, и от этого у меня снова вскипает кровь.

– Ты не знаешь Полосатого, – говорит он, – не знаешь, что нужно делать, чтобы его остановить.

– А ты, значит, знаешь?

– Знаю. – Он приглаживает свои блестящие от геля волосы. Потом вынимает свою монетку из кармана, вращает ее в пальцах и шагает дальше по коридору, знаком приказывая мне следовать за ним.

– Ты правда рассчитываешь, что я пойду за тобой куда бы то ни было?

– Рассчитываю, – совершенно серьезным тихим голосом говорит он. – А какие у тебя еще есть варианты? Ты знаешь другие способы вернуть Кэсс?

К моим щекам приливает кровь, но я сдерживаю гнев. Он прав.

Он еще понижает голос, по пути не переставая крутить монетку.

– Вот где собака зарыта: с Полосатым все имеет свою цену. Он должен был увериться в своей победе. Когда он убедится, что наконец завладел всем, чем хотел, – как он владеет волей своих контрактников, которых ты сейчас выпер из Музея, сыграв с ними отличную шутку, – в игру вступлю я. Если мы хотим, чтобы ты и все, кто тебе дорог, вышли отсюда живыми и невредимыми, кто-то должен за это заплатить. Я имею в виду, Рахки отлично дерется пылевиком, но на большее она не годится. – Он останавливается. – И потому мне нужен ты.

– Ты лжец. Ты лжец до мозга костей.

– Я не лжец, – говорит он. – Когда я заключал с тобой контракт, помнишь, я сказал, что мне нужны люди, которые будут мне полностью доверять, что бы ни случилось? Они и сейчас мне нужны.

Я встречаюсь с ним взглядом.

– Как я могу снова тебе доверять, после всего, что случилось?

Улыбка Нико дрожит.

– Наверное, никак не можешь. Но я все-таки очень надеюсь, что будешь. У нас есть единственный шанс все исправить. Если не веришь мне, верь хотя бы нашему контракту. Я обещал делать все, что только могу, ради защиты твоей семьи и поиска ее пропавших членов. Это нерасторжимый обет. – Он указывает тростью на дверь в конце коридора. – Пойдем, Полосатый ждет.

Глава 30. Сделка в Оранжерее

Купол Оранжереи на этот раз выглядит иначе, чем когда я впервые увидел его за дверью в монастырском подвале. Сквозь ветви Весимы струится золотой солнечный свет, прогревая влажный воздух. Листья растений, лепестки цветов покрыты каплями росы, как будто они потеют.

Однако зелень растений ужасно изменилась. Ее трудно теперь назвать зеленью: она покрыта слоем какой-то черной гадости, которая струится сверху вниз по склону холма. Цветы, которые раньше были такими яркими, теперь бессильно лежат в этой черной грязи. Даже ветви самой Весимы бессильно обвисли, плоды на них кажутся гнилыми. Некоторые нижние ветви отпилены и грудами лежат у подножия ствола.

– Что случилось с Оранжереей? – спрашиваю я в ужасе.

Нико знаком приказывает мне замолчать и указывает вперед – на мистера Полосатого, который бродит под деревом, что-то выискивая среди корней, где стоят корзины, полные плодов. Корни торчат наружу как щупальца гигантского осьминога.

– Простите, что отвлекаю, сэр, – обращается к нему Нико, поднимаясь по грязной тропе. – Кэмерон Вайсс хочет с вами встретиться.

Полосатый радостно поднимает вверх большие пальцы рук.

– Превосходно! Рад тебя видеть, дорогой Кэмерон. Ты довольно скоро.

Я киваю, стараясь не наступать в потоки черной гадости, сочащейся из самой земли.

– Здравствуйте, мистер Полосатый.

– Да полно, мы же оба понимаем, что это не настоящее мое имя, – отмахивается он. – Хотя, смею заметить, это одно из моих прозвищ, которое мне особенно нравится.

Нико встает рядом со мной. Трудно поверить, что его и в самом деле вырастил этот чудовищный негодяй. Сделал его… таким, какой он есть.

– Похоже, нашему гостю хочется пить, Нико. Не хочу, чтобы он испытывал какие-то неудобства, – говорит Полосатый. – Хочешь выпить газировки? Или, может быть, чаю? Или лучше что-то другое, в твоем стиле, например, фруктовый лед? Апельсиновый, может быть?

Он выделывается, демонстрирует, что все обо мне знает. Знает, кто я такой. Кем я всегда был. Но я не позволю никому определять мою сущность. Он не знает, кто я такой, и никто этого не знает, кроме меня.

– Нет, спасибо, я ничего не хочу.

Улыбка Полосатого пропадает.

– Ну нет, кое-чего ты все-таки хочешь. За этим ты и пришел, верно? – он кивает Нико. – Приведи его родных.

Нико хромает к одной из дверей и исчезает за ней.

Полосатый больше не пытается притвориться добрым и заботливым, как в первую нашу встречу, до моего прихода в Отель. Он смотрит на меня с тем же довольным выражением, какое я видел у Нико после особенно удачного розыгрыша.

– Зачем вы заставили Рейнхарта забрать ее? – спрашиваю я. – Разве вам не достаточно детей, украденных из Монастыря?

Полосатый смеется.

– Рейнхарт? Ты называешь своего папочку просто по имени, после того как посмотрел на него вживую? Неужели он оказался недостаточно хорош? Ты надеялся на что-то другое?

– Что вам нужно, Полосатый?

– Ой, – он театрально качает головой, – какие мы храбрые и решительные. Похоже, мой маленький Нико дурно на тебя влияет.

Он вынимает из корзины один из подгнивших плодов и откусывает кусок. По его подбородку течет гнилой сок, и ко мне подступает тошнота.

– Ты задал неправильный вопрос. А правильный – это что нужно тебе, – выговаривает Полосатый, не переставая жевать. – Со мной все просто: я хочу заключить сделку. Мне очень нравится, как ты печешься о своей сестре. Мамочку Мелиссу ее идеалы привели к падению в черную яму. Папочка Рейнхарт вас бросил, убежал быстрее ветра. Но всегда оставался ты, такой замечательный и верный брат, который мог позаботиться о бедной сестренке. – Он глотает, и по горлу проходит толстый комок. – Неудивительно, что Отель заинтересовался тобой, даже если не проявил интереса никто другой.

Он дразнит меня. Старается всеми средствами вывести меня из себя, разозлить, как Нико, когда раз за разом называет меня «малышом». Но я вижу его настоящую цель. Он хочет мной манипулировать. Я больше никому не позволю так поступать со мной.

– Понимаешь, твоя проблема в том, что ты слишком испуган, чтобы чего-нибудь хотеть. Боишься разочароваться, не получив желаемого. Или получив и увидев, что оно не такое, как ты надеялся. – Он подходит ближе и снова откусывает от плода. Отвратительный сок стекает по его лицу в нескольких дюймах от меня. – Думаю, что на самом деле ты хочешь только одного, – (чав, чав), – быть свободным.

– Не уверен, что мне понравилась бы свобода в вашем понимании.

– О, ты очень удивишься, – Полосатый отбрасывает огрызок в грязную траву. – Я могу обеспечить тебе настоящую безопасность. Это место полностью принадлежит мне, и я хорошо умею заботиться о своей собственности.

– Вы просто используете других, – я невольно тянусь к груди, чтобы прикоснуться к монетке, но, конечно же, ее у меня нет. По телу пробегает волна паники. Нет, я должен успокоиться, помнить, что не нуждаюсь в Рейнхарте, чтобы быть сильным. Он – не я. Я тот, кто я есть. – Агапиос говорил, что вы жаждете власти.

– О, ты мне действительно нравишься, – смеется Полосатый. – Любишь рубить правду-матку. А зачем мне нужна власть – об этом Агапиос тоже тебе говорил?

– Нет.

Он проводит рукой по одной из отпиленных веток.

– Люди всегда хотят, но никогда не могут пользоваться тем, чего они так хотели. Желают иметь друзей, а когда находят их, понимают, что не так-то они им и нравятся. Хотят каких-то вещей, а получив, утомляются и выбрасывают. Они злятся, грустят, раздражаются, когда все идет не так, как им хочется. – Он отдергивает руку от ветки, уколовшись об острую щепку. – Когда наблюдаешь за людьми достаточно долго – столько, сколько это делаю я, – от них начинает тошнить, – он вытаскивает из пальца длинную занозу и рассматривает ее. – Люди – это мусор. Мир просто засорен ими.

– Вы хотите очистить мир от людей?

Полосатый вздыхает и бросает занозу в траву.

– Нет, я не хочу их поголовно уничтожить или что-то подобное. Люди могут быть полезны, если их держать под контролем. Я просто считаю, что пришло время найти им лучшее применение.

Он смотрит на дверь Оранжереи, которая открывается. Нико вкатывает внутрь инвалидную коляску Кэсс. Позади бредет Рейнхарт, низко опустив голову.

Кэсс на миг встречается со мной глазами, но тут же отводит взгляд.

– Взять хотя бы твою сестру, – продолжает Полосатый. – Ты довольно долго о ней заботился, но не сможешь заниматься этим вечно. Именно поэтому ты так хотел найти папочку: чтобы переложить часть забот на него. Ты испуган. Но ты постоянно настолько боялся ее потерять, что совсем забывал радоваться ее наличию рядом с тобой. Я могу освободить тебя от этого страха.

– Вы хотите сказать, что можете поддерживать жизнь Кэсс? – спрашиваю я, пока Нико катит коляску вверх по склону холма.

– Даже более того! Я могу исцелить ее. Много лет я дал такое обещание твоему отцу. Если бы он соблюл условия своего контракта со мной, сейчас твоя сестра была бы здорова и счастлива, а твои постоянная ответственность и страх за нее растворились бы как дым.

Это звучит… почти хорошо. Почти. Потому что я понимаю, что это ловушка.

Полосатый переключается на Кэсс, которую Нико тем временем подвез к самому дереву.

– Кэссия, ты прекрасно выглядишь сегодня вечером.

Нет, она выглядит не прекрасно: одета в пижаму, волосы не расчесаны. У нее совершенно несчастный вид.

– Ты в порядке? – спрашиваю я ее.

– Нет, – коротко отвечает она, но ее тон говорит куда больше: «Ты не должен был все это затевать» и «Это все твоя вина».

Я пытаюсь без слов передать ей послание: «Сейчас я пытаюсь все исправить». Но она на меня даже не смотрит. Понятия не имею, как можно изменить хоть что-нибудь для нее. Но все равно попытаюсь. На помощь Нико я рассчитывать не могу. Он хотел, чтобы я его слушался, следовал его указаниям, но я больше не собираюсь быть пассивным участником событий. Я сам буду выбирать, что мне делать. Не Нико и не Полосатый. Не Рейнхарт, не Кэсс, ни Агапиос, ни даже Отель не смеют выбирать за меня.

Потому что это моя вина и мое дело.

Я смотрю в лицо Полосатому.

– Давайте заключим сделку.

Нико резко разворачивает голову в мою сторону.

Кэсс выпрямляется в кресле.

– ЧТО?!

Но Полосатый только усмехается.

– Сделку?

– Да, – я с трудом сглатываю. – Я хочу, чтобы вы исцелили мою сестру, как и обещали, потом освободили ее и закончили свой контракт с Нико.

«Что ты делаешь?» – одними губами выговаривает Нико.

Я не уверен, что поступаю правильно, однако больше не могу бездействовать. Знаю, что мне нечего предложить Полосатому в обмен на свободу всех детей, но хотя бы Кэсс я могу вызволить отсюда. И если Нико станет свободен, больше не связан с Полосатым, он сможет вернуться в Отель, все им рассказать, и они придут выручать меня. Да, это многоходовка, но если кому-нибудь под силу ее выполнить, так это Нико. Рахки придется самой выручать детей Монастыря, но я в нее верю, она справится.

Полосатый только смеется.

– И какую цену ты готов предложить за свободу моего протеже и за здоровье твоей сестры?

За здоровье Кэсс? Любую.

– Себя самого, – говорю я вместо этого. – Я останусь с вами и буду на вас работать. Займу место Нико, если захотите. По доброй воле. Ведь добровольное служение это для вас самое лучшее, верно? Это настоящее обладание человеком.

– Кэм, прошу тебя, – кричит Кэсс.

– Ого! – Полосатый весело хлопает в ладоши. – Вижу, кто-то справился со своим домашним заданием! Это не Нико тебе случаем рассказал о моих предпочтениях? Нет, вряд ли Нико. Скорее Сев.

– Какая разница? Ведь вы получите то, чего хотите.

– И верно, никакой! – восклицает Полосатый. Он подходит к Рейнхарту и обнимает его за плечо. Тот не двигается. Он такой же безвольный и бессмысленный, как контрактники: пустая оболочка. – Знаешь, много лет назад я предложил твоему отцу точно такую же сделку. Мне нужна была Оранжерея, конечно же, но мне было необходимо и то, чтобы он передал ее мне по доброй воле. Знаешь, нет ничего слаще доброй воли человека. Весь этот вкус риска… Я был ужасно разочарован, когда в результате пришлось отнять у Рейнхарта волю, потому что он нарушил условия контракта.

– Так вы сделаете это? – настаиваю я. – Исцелите Кэсс и возьмете меня на место Нико?

– Нет, – повторяет Кэсс.

– Не спорь, – говорю я ей. – Я знаю, что делаю.

Нико придерживает коляску Кэсс одной рукой, а второй поправляет свою шляпу. Выражение его лица говорит мне, что я, похоже, разрушил весь его план, в чем бы он ни состоял. Но неважно. Пришло мое время проявлять инициативу.

– Ты настоящий сын Рейнхарта, – Полосатый щурит глаза. – Однако же, хотя мне было бы очень приятно увидеть лицо Агапиоса, когда он узнает, что его потенциальный преемник достался мне, – он бросает косой взгляд на Нико, – признаюсь, что я весьма привязан к этому пареньку. Мало кто превосходит его в искусстве создания связей. А что до исцеления твоей сестры… подобные услуги стоят недешево.

Я смотрю на Кэсс, взглядом извиняясь перед ней, что втянул ее во все это.

– У меня к тебе встречное предложение, – говорит Полосатый. – Единственная сделка, которую я готов с тобой заключить, такова. В обмен на твою добровольную и ничем не ограниченную службу я могу отпустить на свободу Нико и Кэссию либо выполнить давнее обещание Рейнхарту и исцелить твою сестру. Выбирай.

Я медлю. Я всю жизнь мечтал, чтобы Кэсс была здоровой, но мысль, что при этом она останется у Полосатого, меня ужасает.

– В случае исцеления вы оставите Кэсс у себя на службе? Я ничего не стану делать, если моя сестра не будет свободна.

– Я и не собирался заставлять ее на меня работать. Она останется здесь как моя гостья, в безопасности, окруженная заботой, на протяжении всего времени, пока вы с Нико будете верно мне служить. Я осную для вас два новых Дома. Это же просто замечательно.

– Что если я выберу другой вариант?

– Тогда Кэссия и Нико уйдут, куда захотят. – Он улыбается. – Но ты останешься привязанным ко мне.

– А Рейнхарт?

Глаза Полосатого темнеют.

– Твой отец прятал от меня Оранжерею на протяжении двенадцати лет. Его свобода будет стоить очень дорого, ты не сможешь столько заплатить.

Кэсс прожигает меня взглядом насквозь. Как бы мне ни хотелось, чтобы она покинула свою инвалидную коляску, могла ходить, бегать, жить полной жизнью, знаю, что она меня возненавидит, если лишу ее свободы и обреку на жизнь под властью Полосатого. Ведь когда-то все несчастья начались с того же самого – со сделки, призванной исцелить ее, с дара здоровья для нее, что всегда было моим главным желанием.

Вот именно, моим желанием. А не ее собственным. Она постоянно пыталась донести до меня эту мысль: она – это она, полностью себя устраивает. Это ее жизнь. Она – девочка, которая мечтает странствовать по всему миру, девочка, которая храбрее и сильнее меня, девочка, которая выше всего в жизни ценит свою свободу. И я люблю ее такой, какая она есть. Она не нуждается в том, чтобы ее «исправляли».

– Я выбираю свободу для них, – говорю я. – Отпустите их обоих.

Полосатый широко улыбается.

– И ты в самом деле готов подписать контракт?

Меня снова ужасно тошнит.

– Да.

– Превосходно. Нико, принеси лист бумаги. Мне не терпится почитать, что напишет Кэмерон.

Глава 31. Вовеки веков

Полосатый прислоняется к стволу Весимы и смотрит, как я выжигаю слова контракта на листе. Почерк у меня ужасный. По пальцам проходят разряды тока, пока клин Нико пишет слова, вытягивая из меня жизненную силу.

– Дай-ка посмотрю, – говорит Полосатый, когда я заканчиваю.

Основные формулировки я почерпнул из нашего побратимского контракта.

Я, Кэмерон Вайсс, добровольно передаю все права на себя и на все, что у меня есть, хранителю Музея, мистеру Полосатому, в обмен на свободу Кэссии Вайсс и Нико Флореса и всего, что у них есть, во веки веков.

Я особенно старательно писал слова «во веки веков», чтобы быть уверенным, что он точно никогда не побеспокоит ни Кэсс, ни Нико. Если уж продавать свою душу, то хотя бы задорого. А еще я надеюсь выиграть для Рахки время, за которое она успеет спасти остальных.

Полосатый перечитывает контракт, потом стучит о землю тростью, и у той из набалдашника выскакивает клин.

– Неплохо, – хвалит он меня и потом подписывает лист у себя на колене.

Через меня проходит волна энергии: это магия овладевает мной. Но совсем иная, чем та, которую я чувствовал, соединив руки с Нико, иная, чем магия монеток. Я ощущаю себя потерянным в пространстве и времени, мой разум перезагружается.

В голове бьет фонтан образов. Воспоминания об огромном дереве, даже больше Весимы. Древний горящий город. Волны, с высоты обрушивающиеся на каменные улицы. Человек с пером в руке, согнувшийся над столом в полутемной келье…

– Кэм? Ты в порядке? – окликает меня Кэсс. Она сидит прямо напротив меня, но я не могу себя заставить посмотреть на нее. То, что я чувствую, – даже не боль, не грусть. Это стыд.

И нет, я не в порядке.

Новая волна образов. Армия на высоком холме. Нос корабля, разрезающий океанскую воду. И дети… Так много детей.

Это воспоминания Полосатого. Я вижу его разум изнутри, переживаю события его жизни, как было у меня с Рейнхартом. Только разум Полосатого намного темнее… Я смотрю на человека, которому только что отдал власть над собой. Не вижу, какова его цель, не представляю, откуда он пришел, и притом знаю о нем так много. В его мерцающих глазах таится что-то древнее, ужасное, беспощадное. Он – один из духов, о которых говорила Ба: тех самых, кто хочет завладеть всем, что им еще не принадлежит. Вот ради чего она трудилась столько лет: чтобы спасти нас от него.

– Какой ты печальный, мальчик, – говорит он, видя мой разум так же ясно, как я вижу его. Интересно, что он там разглядел.

Кэсс берет меня за руку, переплетает со мной пальцы. Я рад, что она рядом.

– И что теперь будет? – спрашиваю я, когда воспоминания Полосатого наконец меркнут, и гул в моей крови утихает.

– Попрощайся, – отвечает он.

Я сморю на Кэсс, которая все еще держит меня за руку. Когда я уходил в Отель, знал, что обязательно к ней вернусь. Теперь все иначе. Скорее всего, я больше никогда ее не увижу.

– Не вздумай со мной прощаться, болван, – говорит она, когда я присаживаюсь на корточки рядом с ней. В глазах у нее стоят слезы.

– Прости, Кэсс, мне очень жаль, – и на этот раз я знаю, о чем именно сожалею; о том, что я тогда ушел.

Мне жаль, что я решил, что могу все изменить.

– Ты не можешь так поступить, – говорит она. – Ты же мой брат. Ты не принадлежишь Полосатому. Ты принадлежишь мне.

– Никто не смеет мне указывать, кем мне быть и кем не быть, – я из последних сил выдавливаю улыбку. – Позаботься там о Ба.

Она мотает головой.

– Ненавижу тебя. – Но по ее лицу видно, что это неправда. Она ненавидит не меня, а тот факт, что я ее покидаю.

Я чувствую на плече чью-то руку. Нико.

– Спасибо тебе, – говорит он, и я вижу, что он говорит искренне.

Я перевожу глаза на Полосатого и чувствую натянутую нить. Это связь. Отныне я связан с ним. Но когда смотрю на Нико, чувствую и свою связь с ним. Она совсем другая. Полосатый – теперь мой хозяин, а Нико… – мой брат.

– Ты ведь присмотришь за Кэсс? – спрашиваю я. – Будешь заботиться о ней как о родной сестре?

Он кивает.

– Все, что у нас есть, – общее, так?

– Во веки веков.

Неважно, сколько он мне лгал: нерасторжимый обет обязывает его заботиться о моей сестре. Надеюсь, что этого достаточно.

– Не упускай ни единой возможности, – говорит Нико, подмигивая мне и хлопая себя по карману. – Это ключ к разгадке.

Эти слова приводят меня в чувство. Нико не сдается. У него есть еще какая-то карта в рукаве.

Полосатый нетерпеливо взмахивает рукой.

– Забирай девчонку и выметайся, Нико. Твоя служба у меня закончена. – Он кладет ладонь мне на плечо. – Нам с Кэмероном предстоит немало работы.

Оглянувшись на Рейнхарта, который так и стоит на месте, глядя перед собой пустым взглядом, Полосатый ведет меня к дверям в дальней стороне Оранжереи. Спорить, добиваться чего-то поздно. Сделка заключена. Все, что я могу делать, – это идти рядом с Полосатым и мечтать о том, чтобы сейчас уйти отсюда вместе с Нико и Кэсс. Мечтать, что я никогда не переступал порог Отеля. Представлять, что Рейнхарт никогда нас не оставлял и ничего этого не было.

– Погодите минутку, – Нико улыбается своей хулиганской улыбкой. – Я еще не закончил с делом, за которым сюда пришел.

Полосатый скалит зубы.

– У нас с тобой нет больше никаких дел.

– Не угадали, – улыбка Нико становится шире. – И проверьте свои карманы.

Мистер Полосатый отпускает мое плечо и проводит ладонями по карманам своего элегантного костюма. Сперва рассеянно, потом еще раз, уже обеспокоенно и торопливо, и наконец начинает лихорадочно рыться по карманам.

Нико сует руку в свой карман.

– Не это ищете? – спрашивает он, извлекая наружу ключ. Не какой попало ключ, а тот самый черный ключ Полосатого, которым он уничтожал двери, с помощью которого создал схему дерева тогда, в Гондурасе.

Нико украл его. Он обманул обманщика.

Глаза Полосатого полыхают гневом.

– Отдай его сейчас же.

– Это особенный ключ, правда же? – Нико проводит пальцем по черному металлу. – Ваш особенный ключ, разрушающий связи.

– Дай. Его. Сюда.

– Но вы же от него отказались, – веселым, издевательским тоном говорит Нико. – Теперь он принадлежит мне.

Сначала я не понимаю, о чем он, а потом на меня снисходит озарение. Контракт. Формулировка, которую я почти дословно скопировал из нашего побратимского контракта. «В обмен на Нико Флореса… и всего, что у него есть».

– Именно так, – Нико подмигивает мне и снова сосредоточивается на Полосатом. – Вы отказались от прав на все, что было у меня при себе в момент подписания контракта с Кэмероном. А значит, и от прав на универсалку, которую я чуть раньше вытащил у вас из кармана. Какая жалость… Вам наверняка будет не хватать этой игрушки, вашей драгоценной собственности.

Полосатый с рычанием делает шаг к нему.

– Стоп, стоп, – Нико грозит ему пальцем. Он взмахивает рукой, и черный ключ исчезает. – Подойдите еще на шаг – и я его уничтожу. Кто знает, каковы будут последствия?

Выражение лица Полосатого говорит, что он намерен уничтожить самого Нико. Но, зная Нико, я уверен, что все это входит в его план. У него всегда есть запасный выход.

Впрочем… я сам и есть его запасный выход!

Я хватаюсь за карман джинсов и понимаю, что монетки Нико там нет. Он призвал ее обратно к себе. Если он сможет приклеить ключ к монетке и отправить ее обратно…

Полосатый бросается на Нико и валит его на землю.

Я ощупываю карман: да, теперь там что-то есть.

– Отдай ключ мне! – Полосатый вздергивает Нико на ноги за воротник и начинает обшаривать его карманы.

Я прикасаюсь сквозь карман к монетке. Рядом с ней лежит ключ.

– У меня его нет, – говорит Нико спокойно, пока Полосатый яростно его обыскивает. – Я его магически переправил кое-куда.

Если Полосатый поймет, что ключ у меня, он его тут же заберет. Мой контракт обязывает меня немедленно вернуть ему его собственность. Чувствую, как эта мысль овладевает мной, подчиняет мой разум. Рука сама собой лезет в карман, чтобы отдать ключ. Значит, вот как все это время чувствовал себя Нико и Рейнхарт. Их сделки с Полосатым тоже были заключены по доброй воле. Хотя он не контролировал их, как контрактников – например, Орбана, – связь с Полосатым все равно на них влияла, они ощущали то же, что сейчас.

Если разорву контракт с Полосатым, он захватит контроль над моим телом, как поступил с моим отцом. Я стану еще одним безвольным контрактником, ходячей куклой. Вот почему Нико предпочитал следовать его приказам: чтобы Полосатый не мог его захватить. Только теперь, когда я освободил Нико, он наконец позволил себе ослушаться.

Мне нужно противостоять действию связи достаточно долго, выиграть Нико время, чтобы он воплотил свой план до конца. И я пока могу сопротивляться, потому что побратимский контракт дает мне для этого силы. Мама использовала свою связь с папой, чтобы придать ему сил сопротивляться Полосатому достаточно долго для спасения Оранжереи и для помощи нам с Кэсс. А теперь Нико прибавляет мне силы сопротивляться. Да, Полосатый – мой хозяин, но наша связь с Нико сильнее и глубже, потому что мы с ним – семья.

Полосатый швыряет Нико на землю и злобно скалит зубы.

– Что ты с ним сделал? Где мой ключ?

Нико поднимается, отряхивая костюм.

– Я вам обязательно скажу, как только заключим сделку.

– Какую еще сделку?

– Сделку, которая заставит вас дать мне то, что вы обещали: собственный Дом. То есть Музей.

И это все правда. Нико давно говорил, что намеревается управлять собственным Домом – Отель это будет или Музей, – а теперь я предоставил ему такую возможность. Выражение лица Полосатого говорит, что это может сработать.

– Да, Музей и все, что с ним связано, – добавляет Нико. – Контрактников, детей и их контракты. А также Кэма, Кэсс, Рейнхарта, каждого человека и каждое помещение, которое есть в этом Доме. Мне нужно все целиком.

Полосатый стискивает набалдашник трости.

– Ах ты маленький жадный мерзавец!

– Разве я жадный? – невинно спрашивает Нико, крутя в руке соломенную шляпу. – Мы с вами оба знаем, что ключ стоит куда больше, чем я у вас за него прошу. Это вы сейчас жадничаете.

Я не могу удержаться от смеха при виде этой сцены, но Полосатый затыкает меня одним злобным взглядом.

– Ладно, – рычит он, – принимаю твои условия.

– Вот и славно, – Нико кивает мне. – Кэмерон составит для нас контракт. У него это отлично получается.

Губы Полосатого кривятся от ярости.

Мы победили.

* * *

Когда Полосатый подписывает новый контракт, по моему телу снова проходит волна магии. Тяжесть нашей связи оставляет меня. Я свободен.

– Теперь, когда дело сделано, – говорит Нико, забирая у Полосатого листок с контрактом, – мистер Кэм, попрошу вас передать Полосатому его ключ.

– Что?

Я широко улыбаюсь и вынимаю ключ из кармана.

Полосатый скалится от ярости.

– Так он был у тебя.

Он шагает ко мне, подняв трость, глаза его горят как уголья.

Я отшатываюсь, читая в его лице свой приговор. Мы совершили ошибку.

Он заносит трость, готовый нанести удар. Мне конец. Значит, вот как я на самом деле умру: меня забьет до смерти джентльмен в полосатом костюме.

Но удара не происходит. Когда его трость уже в нескольких дюймах от моей головы, меня ослепляет золотая вспышка, от которой я на секунду закрываю глаза.

А когда снова их открываю, вижу, что меня окружает кокон золотистого тумана. Его сияющие частицы танцуют вокруг меня, как пылинки в луче, и их свет напоминает по цвету монетки Отеля.

Свет постепенно угасает, и я понимаю, что не только он защитил меня. Меня заслонили корни. Древние узловатые корни Весимы поднялись передо мной из земли, прикрыв меня от удара словно щит.

Дерево… Меня защитило само дерево. Но как? И почему?

Полосатый отступает на шаг, поднимая голову и с ненавистью глядя на могучую крону.

– Получается, ты не до конца ушла, Мелисса?

– Мелисса? – я смотрю, как корни дерева отступают от меня, уходят обратно в землю. – Мама?

Дерево высится надо мной, заслоняя от палящего солнца. Нижние ветви тянутся ко мне, с них что-то капает: это дерево выводит наружу черную гадость, которой заразил Оранжерею Полосатый.

На плечо мне ложится сильная теплая ладонь.

– Она сделала это ради нас, – говорит папа, вместе со мной глядя на могучую крону. – Все, чего не смог сделать я. Она связала себя с Весимой, чтобы спрятать Оранжерею, и в конце концов сама стала частью дерева: чтобы спасти свою семью и защитить тебя.

Да, я чувствую ее присутствие в дереве. И в себе самом. Это тихая пульсация в такт биению моего сердца, и в ней звучат слова: «Я люблю тебя, Кэмерон, я всегда тебя любила и буду любить. Я всегда буду с тобой».

Я сглатываю горький комок в горле и поворачиваюсь к Полосатому.

– Возьмите. Думаю, это ваше.

Человек в полосатом костюме, кривясь, выхватывает у меня черный железный ключ.

Нико высоко вскидывает голову.

– А теперь, мистер Полосатый, попрошу вас убраться из моего Дома. Дорогу вы, полагаю, знаете.

Глава 32. Пункт назначения

– В итоге все получилось даже лучше, чем я рассчитывал, – Нико радостно хлопает меня по спине. – Хотя на минутку ты заставил меня поволноваться. Когда ты вдруг совсем озверел, я боялся, что все провалишь.

Папа сжимает мое плечо.

– Ты в порядке, сынок?

Я прикусываю губу и смотрю на него снизу вверх. Он теперь свободен, Полосатый больше им не управляет, и он… улыбается. Я сам не понимаю, что сейчас чувствую. Злюсь ли на него, что он похитил Кэсс, хотя в этом и не было его вины? Счастлив ли я, что он наконец освободился?

После всего, что случилось с нами, смогу ли я… простить его?

Оглядываюсь через плечо на Кэсс. Она смотрит на корни дерева, и на ее лице блестят слезы.

Я подбегаю к ней.

– Что случилось? Полосатый сделал тебе больно?

– Нет, – она шмыгает носом. – Просто…

Нико кладет руку на подлокотник ее коляски.

– Полосатый никогда не собирался исцелять тебя, Кэсс. А если бы даже исцелил, ты бы сама не захотела такого исцеления.

– Знаю, – фыркает она.

Папа опускается перед Кэсс на колени и ласково говорит с ней, так тихо, что я не слышу его голоса из-за шума листьев. Я смотрю на них, своего отца и свою сестру, и мое тело изнутри наполняется теплом. А когда поднимаю взгляд на Весиму, чьи ветви покачиваются на ветру, сердце мое готово взорваться от полноты чувств.

Именно тогда я понимаю, что никакого ветра в Оранжерее нет. Дерево просто шевелится, двигается по собственной воле, подавая нам знаки своими ветвями. Что оно сейчас ощущает? Можно ли вылечить его от того, чем оно заболело? Может ли мама… вернуться к нам?

Папа снова распрямляется и смотрит на меня грустными, полными слез глазами. А потом кладет мне на голову свою широкую ладонь.

– Как я рад видеть мужчину, в которого вырос мой сынок, – произносит он. – Вы с сестрой отлично справитесь и без меня.

– Без тебя? – повторяю я. – Ты хочешь от нас уйти?

– Я нарушил свое соглашение с Отелем, – отзывается он, глядя на ветви Весимы, на мамины ветви. – Я навлек на всех столько бед. Мелисса отдала свою жизнь, чтобы защитить тебя и Оранжерею от результатов моих ошибок. Твоя бабушка положила жизнь на то, чтобы вас вырастить. Вы заслуживаете лучшего человека, чем я.

– Значит, ты снова собрался нас бросить? – говорит Кэсс.

Папа качает головой.

– Мне нужно отправиться туда, откуда я уже не смогу никому навредить. Сами видите, сколько зла я уже принес нашей семье.

Я могу его понять. Он чувствует себя так же, как я некоторое время назад. Он боится, ему кажется, что у него нет иного выбора, кроме как устраниться куда-то, где не будет так страшно.

Но место назначения не выбирает нас само. Оно не появляется из ниоткуда, не заключает с нами контрактов и не определяет, куда нам идти. Это мы определяем свой пункт назначения.

– Твое место – рядом с нами, – произношу я и сам не верю, что говорю такие слова после всего, что было. Но тогда, в Монастыре, даже Кэсс простила отца, проявила к нему сострадание. Мы с ним связаны. Вот почему я всегда так хотел вернуть его домой. Связующая магия соединяет членов нашей семьи, что бы с ними ни случилось. Когда-то я мечтал, что он вернется и будет о нас заботиться… Но, возможно, эта магия работает не совсем так.

Может, смысл в том, что мы должны заботиться друг о друге.

– Я хочу, чтобы ты оставался с нами, – говорю я. – Мы позаботимся о тебе. Я, и Кэсс, и Ба. Мы снова станем одной семьей.

Кэсс согласно кивает.

– Если только Ба не убьет нас всех, как только мы заявимся домой, за все те сердечные приступы, которые мы ей обеспечили за последнюю неделю.

Я улыбаюсь. Наконец-то наша семья стала полной.

Нико хлопает меня по плечу.

– Вам троим стоило бы поторопиться. Рахки нашла и собрала детей, и теперь ей нужна ваша помощь, чтобы переправить их обратно в Отель.

Я удивленно смотрю на него.

– Как ты узнал?

Он стучит пальцем себе по голове.

– Вся информация поступает прямо сюда. Я ведь теперь управляю этим Домом и знаю все, что в нем происходит.

– Так ты собираешься остаться тут? – спрашивает его Кэсс. – Не вернешься в Отель вместе с нами?

– На самом деле я никогда по-настоящему не принадлежал Отелю, – говорит Нико. – Думаю, именно поэтому ваша мама и привела меня к вам.

Я недоуменно моргаю.

– Она… что сделала?

– Сначала я тоже не понимал. Я знал, что Полосатый охотится за Оранжереей, так что Отелю не было никакого смысла посылать за вами меня, своего врага. – Он пожимает плечами. – А теперь я все понял. Это был не Отель. Это была она. Она сделала Отель видимым для тебя, Кэм, потому что знала, кто ты такой. А Отель позволил тебе остаться, потому что знал, кем ты в итоге станешь.

– Откуда ты знаешь, чего хочет Отель?

Нико усмехается.

– Может, в один прекрасный день и ты это узнаешь. – Он засовывает руки глубоко в карманы. – В любом случае у меня слишком большие амбиции для этого старомодного учреждения. Я хочу приступить к созданию собственной империи.

По неизвестной причине это даже звучит убедительно.

– Знаешь что, Кэм, – Нико снова становится серьезным, – а ведь ты – причина, по которой я наконец сумел бросить ему вызов и выиграть.

– Я?

Он смотрит на ветви, с которых до сих пор капает черная отрава Полосатого.

– Долгие годы Полосатый был моей единственной семьей. Когда я познакомился с Хименесами и они приняли меня к себе, я осознал, каково это – быть от него свободным. Но вот ты… Когда мы с тобой побратались, я начал чувствовать то, что чувствуешь ты. Твою любовь к Кэсс. Полосатый не способен ни на что подобное. Он не умеет любить и никогда не сумеет. Ты показал мне, что необязательно ждать, пока он соблаговолит передать мне свою империю, что важна каждая минута моей жизни.

– Разрушь его империю к чертям, – говорю я. – Пусть ни один человек не останется связанным с ней.

– Нет, не буду, – Ник поднимает палец, как будто осознал что-то важное, и вдруг бежит к одной из дверей. Через несколько секунд он возвращается, неся с собой два стержня: один старый и прогнивший, другой совершенно новенький.

Он поднимает гнилой стержень.

– Бери, это приведет вас обратно в Отель. Используй его, только когда покинешь территорию Музея: не хочу, чтобы Старшая горничная имела доступ к моей собственности.

Следом он протягивает мне новенький стержень.

– А этот стержень ведет сюда, в Оранжерею. Погоди пару дней, пока я здесь как следует приберусь, а потом отдай его Агапиосу.

Я оглядываюсь на дерево. Вернув его себе, Отель снова сможет следовать своей Миссии, расширить ее. Как того и хотела мама. Создавать новые стержни. Привязывать новые двери. Менять сердца людей.

– Спасибо тебе.

– Это все твоя мама. Ее благодари. Кроме того, Оранжерея с самого начала принадлежала Отелю. Всегда принадлежала. Будем надеяться, что садовникам удастся справиться с заразой, которую сюда принес Полосатый. – Он шарит в кармане и вкладывает мне в ладонь свою монетку. – Бери.

– Я… не могу. Ты тогда все забудешь.

– Мы же кровные братья. У нас все общее, в том числе воспоминания. – Он кладет мне руку на плечо. – Сохрани ее.

Я провожу рукой по улыбающемуся детскому лицу, вырезанному на деревянной поверхности. Нико, конечно, немало лгал мне, но в конечном итоге он это делал, чтобы нас всех спасти.

– Правду обычно говорят, стоя на пороге, – говорит папа.

Кэсс вскидывает на него глаза.

– Это любимое выражение Ба.

Я киваю. Раньше я не понимал значения этих слов, но теперь, похоже, начинаю сознавать. Они значат, что мы по-настоящему узнаем людей в моменты больших перемен. За последние недели их произошло больше, чем за всю мою предыдущую жизнь. Я изменился и сам – во многом благодаря Нико.

Кэсс и папа прощаются с ним, и отец катит коляску Кэсс вниз по склону, прочь от дерева Весимы.

– Мы с тобой еще встретимся? – спрашиваю я своего брата.

– Мой дом – твой дом, – улыбается он. – Может, у нас и разные дороги в жизни, но я всегда буду рад видеть тебя здесь. Главное – приходи и отыщи меня.

Я крепко обнимаю его.

– Я буду по тебе скучать.

Он отвечает на объятия.

– Я тоже, брат. А теперь ступай. Найди свой пункт назначения.

* * *

Тем же вечером Старик приглашает меня в кабинет Управляющего.

– Заходите, – слышу я голос Агапиоса, когда спускаюсь на подводный уровень и стучу в его дверь. Он сидит в одном из двух больших кожаных кресел возле весело горящего камина. Жестом приглашает меня присаживаться.

В кабинете совершенно тихо, если не считать треска огня. Сейчас он меня раскатает по полной, думаю я. Неважно, что все закончилось хорошо, все равно я – главный виновник произошедшего. Вряд ли меня когда-либо еще пустят на порог Отеля.

Но вместо того Старик произносит:

– Спасибо.

Я сжимаю руки на коленях и смотрю в огонь, боясь встретиться со Стариком взглядом.

– Вы сегодня совершили немало хорошего, – говорит он. – Спасли многих людей.

– Я только исправил то, в чем были виноваты мы с моим отцом. Если бы мы не были такими идиотами…

Он поднимает ладонь, останавливая меня.

– Отель полон тех, кто совершал большие ошибки. – Голос его звучит мягко и ободряюще. – Если бы я составлял реестры ошибок наших людей и изгонял их за это, никого из них тут не было бы.

– А мама? – не могу удержаться от вопроса. – Она… я имею в виду, дерево – оно будет в порядке? Вы сумеете его вылечить? Мама сможет?..

Агапиос поджимает губы.

– Время покажет. Ваша мать целиком и полностью связала себя с Отелем. Она пребывает в его стенах, на ней держатся все двери. Она и Весима теперь едины. Их нельзя разделить. Но да, отвечая на первый вопрос: думаю, мы справимся с болезнью, которую наслал на Весиму Полосатый.

Я смотрю на языки пламени, вдыхаю сладкий запах дыма.

– У меня к вам важный вопрос, – произносит Старик после короткой паузы. – Мое предложение обучить вас и сделать своим преемником остается в силе. За короткое время, которое вы провели в наших рядах, я увидел в вас настоящего сына вашей матери.

– Но я не моя мама, – за последние дни я в этом навеки убедился.

– Конечно, вы не она. Но вы и не ваш отец. Свое нынешнее предложение я делаю не Мелиссе и не Рейнхарту. Я делаю его вам, именно вам. Отель призвал вас, и вы ответили на его зов. Вам придется много странствовать, сталкиваться с опасностями нашего мира и защищать от них тех, кто слабее. А когда случится новый кризис – а он непременно случится, этого не избежать, – вам придется справляться со своим страхом, чтобы другие могли ничего не бояться. – Он откидывается на спинку кресла. – Я уже поговорил с вашей бабушкой, она согласна. Вам предстоит многому научиться, но я верю, что в свое время вы отлично справитесь с ролью Управляющего Отелем «Странник».

– Значит… вы хотите пригласить меня обратно? После всего, что я натворил?

– В особенности после всего, что вы натворили. – Отсветы пламени озаряют его худое лицо. – Вам уже пришлось ощутить на своих плечах тяжесть ответственности за весь мир. Примите же ее как драгоценный дар. Возьмите на себя ответственность не только за себя и свою сестру – помогайте тем, кто в этом мире более всего уязвим.

– Даже не знаю, что и сказать.

– Я не требую от вас немедленного ответа. Просто подумайте над этим. Отель сможет поправить здоровье Кэссии – до определенного предела, а преподавательские таланты вашей бабушки очень пригодятся для обучения наших молодых сотрудников. Вашему отцу тоже понадобится время, чтобы окончательно исцелиться. Вне зависимости от того, что вы решите, в стенах Отеля всегда будут рады вам и вашим родным.

Место, где Ба и Кэсс смогут обрести новый дом. Здесь всегда будет кому о них позаботиться и достаточно магии, чтобы мы никогда не расставались. И присутствие мамы…

– Благодарю вас, сэр. Я подумаю.

Хотя, похоже, я уже знаю, каким будет мой ответ.

* * *

Я работаю в магическом отеле, чьи двери выводят в любые места по всему миру. Всего час назад я перекусывал шницелем и брецелями во Франкфурте, в Германии. А до того провожал влюбленную парочку в Буньоль – это в Испании – на местный фестиваль, где все кидаются друг в друга помидорами. А ближе к вечеру собираюсь на семейный пикник вместе с сестрой, папой и бабушкой: мы будем пить апельсиновый сок у корней огромного дерева.

Но прямо сейчас мне надо разобраться с проблемой, которая возникла в номере 2078.

– Я только вернулась с обеда, смотрю – а повсюду они, – говорит гостья с недовольной гримасой и глазами, огромными от изумления, как плошки. Шея ее увита в три ряда нитками жемчуга, в ушах качаются серьги, блестящие на фоне темной кожи. – Откуда они вообще взялись?

Они – это кошки. Множество кошек, точно несколько десятков. Они повсюду. Валяются на двуспальной кровати. Пьют воду из раковины в ванной. Качаются на банном халате в шкафу, как пираты на такелаже.

Когда я несколько месяцев назад согласился на эту работу, никто не объяснял мне, что придется заодно выполнять функции руководителя кошачьего приюта.

– Представления не имею, мадам, – качаю я головой.

Однако я несколько лукавлю. Одна из кошек, растянувшаяся сейчас на подоконнике, пытается вылизываться и одновременно скусывать у себя с шеи прикрепленную к ошейничку игральную карту. Карты видны на ошейниках всех без исключения кошек. Они довольно ясно указывают, кто именно подослал этих четвероногих бандитов терроризировать гостей «Странника».

Я не встречал Нико со дня нашего прощания в Оранжерее. Никто его не видел. Единственные признаки того, что он в порядке и чувствует себя отлично, – это постоянные розыгрыши, которые он устраивает для Отеля.

– Мы со всей возможной быстротой устраним беспорядок в вашей комнате, – обещаю я постоялице своим самым убедительным голосом консьержа. Несколько кошек тем временем начинают драться друг с другом прямо у нее на кровати. Я захлопываю дверь, но не успеваю вовремя: шипящая Семерка Пик выскальзывает в щелку и несется по отельному коридору. – Может быть, вы пока предпочтете воспользоваться услугами нашего спа-салона?

Быстро пососав кончик своего пишущего пера, чтобы слюна подействовала на него и обновила связь, я пишу записку персоналу спа-салона: устроить женщине из номера 2078 царское обслуживание, все лучшие процедуры. А потом выбегаю в коридор.

Она кричит мне вслед:

– Стойте, вы куда? Собираетесь просто так уйти?

– Прошу прощения, мадам, но мне срочно нужно посетить нескольких гостей, столкнувшихся с той же проблемой.

– А как же мой номер? Вы не можете немедленно убрать всю эту живность? Магией или как оно там называется?

Она указывает на монетку, висящую на шнурке у меня на шее. Это не папина, а монетка Нико, та самая, с секретом. Я попросил Сева просверлить в ней маленькую дырочку, чтобы всегда носить ее на себе как талисман. После стольких лет, когда у меня на шее висела папина монетка, без талисмана на шнурке я чувствую себя почти голым.

– Не все можно немедленно уладить при помощи магии, – отвечаю я разгневанной даме. – С некоторыми вещами приходится попросту смириться и потерпеть. – Я отвешиваю ей учтивый поклон. – Желаю вам хорошо провести вечер, мадам.

На пути к Лифтовому холлу я невольно хмыкаю себе под нос. Шутки шутками, но, по крайней мере, я могу быть уверен, что Нико никуда не делся. Он связан со мной. Он – член моей семьи. Двери Музея, может, и заперты и спрятаны ото всех, но это не имеет значения. Если Нико чему-нибудь меня научил, так это тому, что в мире полно магии, нужно только знать, где ее искать.

И когда наконец найду его, я как следует наваляю ему по шее.

Благодарности

(Список гостей)

Перед тем, как подобная книга увидит свет, над ней приходится трудиться целому отелю, забитому постояльцами. Да и пишется она не на задворках, а там, где есть люди – в лобби, коридорах, комнатах для гостей – и все они заслуживают искренней благодарности. Спасибо моим друзьям – Дэвиду и Джейми Эйк, Джейсону Стивенсону, Жерардо Делгадильо, Дерил Миллер, Линдси Каммингс, Калебу и Джошу Слинкард, Тайлеру Хайотту, Джону Пейну, Кристал Саммерс и Джошу Торресу – за то, что не позволили мне запереться в одиночестве. Спасибо товарищам по перу – Дени Бакстеру, Диане Биби, Мервину Дехекасьону, Алексис Лэнтген, Саре Менсинга, Бреду Маклелланду, Джареду Поупу, Кристин Рейнолдс и Холли Райлендер – за напутствия и вдохновение. Спасибо ребятам из “Pitch Wars” и “Electric Eighteens” за то, что стали моей группой поддержки, в особенности Джули Артц, Синди Болдуин, Эрику Беллу, Хизер Мёрфи Кэппс, Дженни и Алексу Чоу, Аманде Роусон Хилл, Кэт Хинкель, Майклу Маммэю, Ли Мар, Аниссе Максвелл, Хайди Столлман и Эмили Унгар. Вы первыми увидели мою малышку в родильной палате и сказали, что она красавица. Мне очень нужно было это услышать.

Я бесконечно благодарен своему бывшему агенту Эрин Янг за то, что она подарила мне ключи от этой машины, и Джиму Маккарти, который теперь сел за руль.

Спасибо моему редактору и отличному рулевому Кристе Витоле за то, что решила отправиться со мной в путешествие, и Кэтлин Лодон за то, что механизм исправно работает. Спасибо Хлое Фоглии за то, что наш отель так красив, и Катрине Грувер за то, что так тщательно проверяет клапаны.

Спасибо Лизе Мораледе, Анне Джарзаб, Сэму Метцгеру, Дину Нортону, Эмили Хаттон, Диего Родригесу, Энтони Париси, Анне Зафиран и всем остальным, кто участвовал в процессе подготовки к печати, за то, что открывали двери. Моему издателю Джастину Чанде спасибо за то, что впустил меня.

Спасибо Петуру Антонссону, который своим невероятным мастерством создал окно в этот мир дверей. Благодаря тебе еще многие найдут сюда свой путь. Спасибо Мэри Вирджинии Микс и моим первым читателям из средней школы – Ясмин Адитии, Джулиане Саймо, Рейгану Крафту, Захари Дункеру, Гуннару Гфеллеру, Максимусу Лайандо, Элле Макманус, Делэйни Манн, Симрану Мондолу, Эшли Николин, Джошуа Рулу, Кристин Сориано, Джейкобу Стейну, Вие Вишванатан, Эдди Райтсилу, Ецзи Янгу и Шэннон Цимерман. Такие читатели, как вы, наполняют меня надеждой.

И, наконец, спасибо самым важным людям – моей семье. Мама и папа, вы показали мне, как огромен мир. Брэнди, ты самая лучшая сестра (и любишь читать, а это большой плюс). Мама и папа, вы показали мне, кем я хочу быть. Кендрик, о лучшем сыне и мечтать нельзя. Я так горжусь тобой. Ты и сам знаешь все, что я хочу тебе сказать. Шэлли, ты – моя жизнь, ты – лучшее в ней, я люблю тебя больше всего на свете. Без тебя ничего бы не получилось, и за это ты, как никто другой, заслужила печенек.

Примечания

1

Тут холодно (исп.). – Прим. перев.

2

Смотри (исп.).

3

Площадь Вёрёшмарти (знаменитая пешеходная площадь в центре Будапешта).

4

«Добро пожаловать в Венгрию!» (венг.).

5

Привет (венг.).

6

Эй? Есть тут кто-нибудь? (венг.)

7

Намасте́ – индийское и непальское приветствие и прощание, произошло от слов «намах» – поклон, «те» – тебе.

8

«Чокнутыми», «чудиками» (исп.).

9

Где ты был в этот раз? (исп.).

10

Имя Старшей горничной – Jehanna la Pucelle – восходит к старофранцузской форме имени Жанна с добавлением эпитета «дева» (англ. maid, т. е. «дева», в современном языке – горничная). Французское слово pucelle имеет те же значения («дева», «прислужница», «горничная»). Это точное повторение прозвища Жанны Д'Арк – Jeanne la Pucelle, Жанна-дева, la Pucelle d'Orleans (Орлеанская дева). (прим. перев.).

Content

Шон Исли
Отель «Странник»

Глава 1. Здесь, там и повсюду

Глава 2. Дверь Далласа

Глава 3. Карточные фокусы

Глава 4. Человек в полосатом костюме

Глава 5. На балу в России

Глава 6. Коридорный из номера 2109

Глава 7. Старик под морем

Глава 8. Теперь уже не гость

Глава 9. Война в кабинете

Глава 10. Огни Будапешта

Глава 11. Пыль к пыли

Глава 12. Его свистнули

Глава 13. Вперед, к статуям!

Глава 14. Трудный урок доверия

Глава 15. Поломка стержня

Глава 16. Как ветви дерева

Глава 17. Футбол в Центральной Америке

Глава 18. Черти в тихом омуте

Глава 19. Недостающие кусочки мозаики

Глава 20. Разорванные связи

Глава 21. Ветер из-за двери

Глава 22. Ключ от царствия

Глава 23. Четвертый этаж

Глава 24. Дети Отеля

Глава 25. Я получаю то, что хотел

Глава 26. То, что он не смог удержать

Глава 27. Двери открываются на стук

Глава 28. Рисуем карту лабиринта

Глава 29. Где собака зарыта

Глава 30. Сделка в Оранжерее

Глава 31. Вовеки веков

Глава 32. Пункт назначения

Благодарности (Список гостей)

Примечания