Елена Ивановна Малето

Средневековая Русь и Константинополь

Дипломатические отношения в конце XIV — середине XV в.

Новейшие исследования по истории России

Институт российской истории Российской академии наук

Серия «Новейшие исследования по истории России» основана в 2016 г.

Рецензенты:

д. и. н. В.А. Кучкин,

д. и. н. Г.А. Санин,

д. и.н., чл. — корр. РАН А.Н. Сахаров

Публикуется по решению ученого совета Института российской истории РАН

Введение

Одним из важных факторов, оказавших влияние на процесс объединения русских земель вокруг Москвы, стали международные связи Северо-Восточной Руси^1 с Константинополем в конце XIV — середине XV в.

Северо-Восточная Русь, ее князья и клир были активными участниками политической борьбы и вдохновителями политики «собирания русских земель», поэтому противоречия между церковной и светской (княжеской) властью, роль «византийского фактора» в политическом развитии удельной Руси представляют для специалистов интерес, что в полной мере относится ко времени правления великих князей Московских Василия I (1389–1425) и Василия II (1425–1462). Этот исторический период стал пиком дипломатической активности светской (княжеской) власти и представителей Русской православной церкви (митрополиты, епископы) накануне образования единого Русского централизованного государства.

Уже в XIV в. началось постепенное восстановление связей между русскими землями путем включения их в орбиту Москвы, которое еще не вело к осознанию общерусского государственного единства, но уже декларировалось в заключенных договорах Дмитрием Донским (1350–1389), стремившимся закрепить за своими потомками не только территорию вотчины Московского княжества, но и великое владимирское княжение. Подготавливалось оно и идеологически, о чем свидетельствует перенесение из Владимира в

Москву накануне Куликовской битвы главной святыни Владимирского Дмитриевского собора — иконы Дмитрия Солунского (1380); иконы Владимирской Божией Матери при сыне Дмитрия Донского Василии I (1395).

В XV столетии «собирание земель» приобрело устойчивый характер, совершенно ясно обозначилось руководящее значение Московского княжества в политической системе княжеств Северо-Восточной Руси.

Москва сумела перехватить инициативу в контактах с Константинополем у Твери, Великого княжества Литовского, так как там располагалась митрополичья кафедра, и добиться автокефалии (или независимости) от «ромеев» уже к середине XV столетия (1448).

Церковь с ее религиозным влиянием, используя многовекторные (дипломатические, церковные, культурные) международные связи с Константинопольским патриархатом, соперничала и с центральной, и с местной княжеской властью, но по мере укрепления великих князей Московских становилась слабее.

Феодальная война второй четверти XV в., заметно ослабив центральную власть, замедлила, но все же не смогла остановить объединительные тенденции.

Тема настоящего исследования относится к малоизученным страницам отечественной истории и ориентирована на изучение конкретных вопросов, связанных с дипломатической активностью Москвы, Твери, Нижнего Новгорода и Константинополя в один из переломных моментов отечественной и мировой истории — времени усиления Московского княжества и времени падения под ударами турок-османов некогда могущественной Византийской империи.

Исследование отчасти восполняет существующий ныне пробел в освещении церковно-политических взаимоотношений крупнейших региональных центров Северо-Восточной Руси (Москвы, Твери, Нижнего Новгорода) и Константинополя, создает фактические предпосылки для привлечения дополнительного внимания специалистов к изучению вопросов дипломатической истории русского Средневековья.

В течение долгого времени в трудах отечественных и зарубежных ученых затрагивался вопрос изучения участия иерархов Русской церкви (митрополитов, епископов) в политических процессах в период возвышения Москвы, ее борьбы с Тверью, Нижним Новгородом, Литвой (Пл. П. Соколов, о. И.Ф. Мейендорф)2, но до сих пор нет специального обобщающего исследования, которое бы раскрывало коренные (дипломатические, церковные и культурные) тенденции этого участия.

Имеется в виду активная роль русской митрополичьей кафедры, которая находилась со времени Крещения Руси (988; 989 — по ультрамартовскому счету) в Киеве. Впоследствии при митрополите Максиме (1283–1305) резиденция митрополита была перенесена из Киева во Владимир-на-Клязьме (1299; 1298 — по ультрамартовскому счету)3, что подчеркнуло новый статус великих князей Владимирских, ставших со временем во главе процесса постепенного собирания русских удельных земель в единое Русское государство, а затем митрополит переехал в Москву (1325).

Переезд митрополита «всея Руси» Петра (1308–1326) во Владимир-на-Клязьме в 1308–1309 гг. закрепил выбор, сделанный Максимом. Перед кончиной Петр объявил о своей воле быть погребенным не в Киеве или Владимире, а в Москве, что явилось серьезным основанием для города стать новым и постоянным местопребыванием Предстоятеля Русской церкви.

Распространенное мнение, что именно Петр перенес резиденцию митрополитов «всея Руси» в Москву, ошибочно. «Мощи Петра как бы освятили будущую церковную столицу Руси, став стимулом для Москвы в ее настойчивых претензиях на роль нового государственно-политического центра русской державы»4.

Этот важный исторический шаг был поддержан новым митрополитом — греком Феогностом (1328–1353), который разделял политику Ивана Калиты, направленную на укрепление политического положения Руси и Русской церкви в условиях только еще начинавшегося процесса объединения княжеств, хотя противостояние между Москвой и Тверью в борьбе за главенство среди русских княжеств еще не было завершено.

Возвратившись из Орды в 1333 г., Феогност избрал своим постоянным местопребыванием в Северо-Восточной Руси не Владимир, а Москву, которая уже с середины XIV столетия крепко удерживала лидерство в своих руках, в том числе и инициативу общения с Константинополем.

Документальной основой работы стали как архивные, так и опубликованные материалы: летописи; актовые материалы; послания митрополитов и великих князей патриарху Константинопольскому; послания митрополитов русским князьям и великим князьям Литовским; окружные послания митрополичьим наместникам; духовные и договорные грамоты великих и удельных князей; записки русских путешественников XIV–XV вв. — так называемые хождения; произведения агиографической литературы (жития святых) и литературные памятники (повести и т. п.).

Важнейшие из них хранятся в Российском государственном архиве древних актов (РГДДА). Использовались материалы нескольких архивных фондов (ф. 179 — «Комиссия печатания государственных грамот и договоров»; ф. 180 — «Канцелярия МГАМИД»; ф. 196 — «Собрание Ф.Ф. Мазурина»; ф. 199 — «Портфели Миллера»), где содержится богатый фактический материал о политической истории княжеств Северо-Восточной Руси^5.

Из источников, хранящихся в отделе рукописей Российской государственной библиотеки (РГБ), оказались востребованы «Исидоров Собор и хожение его» («Повесть Симеона Суздальца о восьмом Соборе»), а из фондов научного архива Института российской истории РАН — фонд № 4 В.О. Ключевского, в составе которого имеется рукопись знаменитого труда историка «Древнерусские жития святых как исторический источник» и другие аутентичные материалы, важные для изучения эпохи Сергия Радонежского и политики великих князей Московских в отношении церкви^6.

Из рукописей Российской национальной библиотеки (СПб.) использованы следующие: «Послание великого князя Московского Василия II Васильевича Константинопольскому патриарху»; «Послание великого князя Василия II Васильевича на Святую гору»; «Послание от Святая горы на Русь благоверному князю Василию Василевичю по Сидоре еретике князю Василию II Васильевичу»; «Послание патриарха Григория III Маммы, патриарха Константинопольского князю Александру (Олелько) Владимировичу»7,

Источниковой базой по истории Тверского и Нижегородского княжеств послужили летописи. Наибольшее значение для изучения событий церковно-политической истории конца XIV — середины XV в. Твери имеют Московский летописный свод конца XV в.; Рогожский летописец; Львовская летопись; Ермолинская летопись; Симеоновская летопись; Софийские летописи; Тверская летопись; а также Никоновская летопись; Воскресенская летопись; Супрасльская летопись^8.

Летописные записи по истории Рязанского княжества, которое располагалось на юго-востоке Руси и играло заметную роль в политических событиях конца XIV — середины XV столетия, также были привлечены в ходе исследования. Они дошли до нас преимущественно в списках XV–XVI вв. Использованы материалы Симеоновской, Новгородской I и IV, Софийской первой летописи и Рогожского летописца в силу их наибольшей достоверности и приближенности к интересующим нас событиям^9.

Для изучения церковно-политической истории конца XIV — середины XV в. Нижнего Новгорода привлечены известия Симеоновской летописи; Рогожского летописца; Ермолинской летописи и Московского летописного свода конца XV в.10

В ряду опубликованных источников, важных с точки зрения проблематики исследования, оказались востребованы такие академические издания, как «Памятники древнерусского канонического права // Русская историческая библиотека» (РИБ. 1880; 1908. Т. VI); «Русский феодальный архив XIV — первой трети XVI вв.»; «Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI веков»; «Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV — начала XVI веков»; «Акты служилых землевладельцев XV–XVII вв. Сборник документов в 4-х т.» и другие^11.

Все документы представляют живой интерес для исследователя, поскольку помогают понять, насколько интенсивно велась дипломатическая борьба в русских землях и в Литве (особенно в период правления великого князя Литовского Витовта (1392–1430) при участии Константинопольского патриархата, римского престола, русских митрополитов, епископов, князей и какой международный резонанс она имела в конфессиональной, политической и культурной сферах.

Документальные источники по истории Византии представлены актовым материалом — так называемые акты Константинопольского патриархата и послания патриарха, которые сохранили официальную дипломатическую переписку патриарха в виде грамот и посланий с восточнославянскими правителями и представителями церкви.

Практически все архивы имперской и патриаршей канцелярий Византии погибли либо в 1204 г., когда город был захвачен крестоносцами, либо в 1453 г., когда его взяли штурмом турки-османы, но в двух томах, изданных Ф. Миклошичем и И. Мюллером в 1860 г. и хранящихся ныне в Австрийской национальной библиотеке (Вена), содержатся официальные документы патриархата последнего столетия византийской эпохи, включающие постановления патриархов и отчасти императоров за период с 1315 по 1402 г.12

Анализу были подвергнуты работы, в которых исследовался комплекс документов архива Константинопольского патриархата: патриаршие грамоты, соборные постановления, подписанные вселенскими патриархами и касающиеся поместных церквей и др.

Впервые они стали предметом научного рассмотрения в середине XIX в. Церковный историк протоиерей В.И. Григорович обнаружил в Греции два кодекса копий документов, составил их описание и опубликовал часть из них в «Журнале Министерства Народного Просвещения».

Всего же акты из архива Константинопольского патриархата издавались трижды: в Вене уже упомянутыми нами Ф. Миклошичем и И. Мюллером в 1860–1862 гг., в Санкт-Петербурге А.С. Павловым в 1880 г. (переизданы В.Г. Дружининым в Русской исторической библиотеке — РИБ. 1908. Т. VI).

В настоящее время группой австрийских ученых ведется работа над новым полным изданием актов в шести томах (вышли три тома)13.

Дополняют список документальных источников по теме путевые записки русских путешественников XIV–XV вв. — так называемые хожения в Византию, Малую Азию, Палестину и проч. Использованы тексты хожения Игнатия Смольнянина — 1389 г.; дьяка Александра — 1391–1397 гг.; инока Зосимы — 1419–1422 гг.; неизвестного суздальца — 1437–1440 гг.; Авраамия Суздальского — 1437–1440 гг. и др.14, а также житийная литература и повести: «Житие Сергия Радонежского»; «Житие епископа Тверского Арсения», «Житие Рязанского епископа Василия»; «Житие преп. Макария Желтоводского, Унженского» и проч.15

Что касается историографической традиции изучения русско-византийских отношений, то следует подчеркнуть, что она имеет давнюю и богатую историю. По справедливому замечанию М.В. Бибикова, «невозможно строго определить хронологическую грань «начала» освоения византийских сочинений в России. Эта традиция прослеживается уже в древнерусских исторических памятниках»16. Византийские хроники Иоанна Малалы, Георгия Синкелла, Георгия Амартола и другие греческие источники по древнейшему периоду всемирной истории и раннему христианству широко использовались задолго до XV столетия: еще составителями «Повести временных лет» (XII в.), «Еллинского и Римского летописца», «Хронографов» (вторая половина XV в.).

В XVII столетии интерес к русско-византийским отношениям прослеживается в таких трудах, как «Синопсис» (от греч. обозрение, общий взгляд, сокращенное изложение) или краткое описание «О начале славянского народа, о первых киевских князьях… до царя Федора Алексеевича», приписываемое игумену Псково-Печерского монастыря Иннокентию Гизелю (ум. в 1683 г.)17, где содержится оценка деятельности митрополитов Алексия, Киприана, событий Ферраро-Флорентийского собора, и, конечно, «Скифская история» стольника Андрея Лызлова (1682). Этот труд как бы завершил начальный этап освоения византийских источников с целью изучения русской истории. Значение этого периода заключалось в создании предпосылок научных исследований в области византийского источниковедения отечественной истории, которое получило свое подлинно научное развитие уже в следующем, XVIII столетии, традиционно считающемся временем становления русской исторической науки.

Именно тогда была проведена большая работа по сбору, публикации и переводам византийских источников, относящихся к русской истории, утвердился новый метод критического исторического источниковедения, что во многом определило в это время становление как русской исторической науки^18, так и византиноведения в целом^19.

В.Н. Татищев в «Истории Российской» опирался на труды таких византийских авторов, как Зонара, Евстафий, Никита Хониат, Михаил Глина (XII в.), Плифон, Ласкарь, Дука, Даниил Эфесский (XV в.). Их свидетельства даны в сопоставлении с русскими летописными известиями. В ходе работы ученый привлек большое количество новых и разнообразных исторических источников, в том числе дипломатические бумаги и акты, выписки из которых он делал в архивах Москвы, Казани, Астрахани и других городов^20.

Традиции конкретно-исторического изучения русско-византийских отношений были продолжены российскими учеными и в начале XIX столетия.

Идеи национальной самобытности Руси, общности развития византино-русского «Востока» в противоположность «Западу», сближение на этом основании судеб Византии и России были выдвинуты в обобщающей «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина^21.

Значительный вклад в изучение многих аспектов внешнеполитической светской и церковной истории русско-византийских отношений XIV–XV вв. внесли труды С.М. Соловьева, В.О. Ключевского, В.С. Борзаковского и др.22

Помимо общих работ по вопросам русско-византийских отношений, места Руси в международной жизни во второй половине XIX в. печатаются многочисленные статьи по частным вопросам изучения отдельных памятников, конкретным проблемам русско-византийских, в том числе церковных отношений. Обобщению этих наблюдений посвящены работы В.С. Иконникова, А.Н. Попова, А.С. Павлова^23.

Полную и объективную информацию по теме исследования можно найти в капитальных трудах специалистов по истории Русской церкви Т.В. Барсова, Е.Е. Голубинского, А.П. Зернина, П.П. Соколова; митрополита Макария (Булгакова); В.И. Саввы; А.В. Карташева; известного русского богослова-модерниста протоиерея о. И.Ф. Мейендорфа^24.

Таким образом, к началу XX в. в результате большой публикаторской работы в России и за рубежом была создана обширная источниковедческая база для фундаментальных исследований в области русско-византийских отношений. Сегодня в ряду многочисленных исследований по отечественной истории русско-византийским отношениям посвящен значительный комплекс работ А.П. Каждана, М.В. Левчеко, З.В. Удальцовой, Г.Г. Литаврина, И.С. Чичурова, М.В. Бибикова и др.25

К сожалению, советских исследователей мало интересовали вопросы дипломатии и внешней политики, особенно связанной с церковной историей. Последняя долгие годы находилась в забвении, а период конца XIV — середины XV в., находящийся в центре нашего внимания, рассматривался в основном с точки зрения анализа социально-экономических и политических явлений, подготовлявших объединение Руси.

Особняком стоят труды Л.В. Черепнина, М.Н. Тихомирова, А.А. Зимина, византинистов З.В. Удальцовой и Г.Г. Литаврина, а также современных российских и зарубежных ученых — историков, филологов, богословов: Ю.Г. Алексеева, Н.С. Борисова, В.А. Кучкина, Б.М. Клосса, А.И. Плигузова, Г.М. Прохорова, Н.В. Синицыной, А.Н. Сахарова, Б.Н. Флори, Э. Клюга, Дж. Маджески, Г. Подскальски, Т. Ставру и П. Вайсенселя, Д. Оболенского, А. Золтана и других, значительно расширивших спектр научных подходов к дальнейшему осмыслению исторических событий изучаемой эпохи^26.

В частности, немецкий исследователь Э. Клюг — автор известной монографии «Княжество Тверское (1247–1485)» — полагал, что все предшествовавшие историки рассматривали историю России с московской точки зрения. Сам же автор попытался изучить ее с позиции Твери и тверских князей, что позволило по-другому взглянуть на многие проблемы политического развития Северо-Восточной Руси, в том числе на идею «тверского регионального самосознания», которому в средневековых источниках соответствует понятие «тверская великая свобода», московско-тверские договоры, составленные в XIV–XV столетиях и проч.27

Принципиальное значение для изучения отечественной истории конца XIV — первой половины XV столетия имела уже упомянутая нами выше работа церковного историка протоиерея Иоанна Мейендорфа, а также труды Д. Оболенского, венгерского слависта Андраша Золтана, американских ученых Дж. Маджески, Г. Подскальски, Т. Ставру и П. Вайсенселя, которые касались изучения отдельных аспектов указанной дипломатической и внешнеполитической проблематики, а именно международных связей русских земель с Константинополем^28. В частности, изучая акты Константинопольского патриархата, И.Ф. Мейендорф отметил «усиленную административную активность в областях, непосредственно входивших в церковную юрисдикцию византийского патриарха, например, на территориях бывшей Киевской Руси, к тому времени политически разделенных между Польшей, великим княжеством Литовским и Монгольской империей»29. Д. Оболенский ввел понятие «Византийское содружество наций», которым обозначалась конфедерация народов и стран, входящих в ареал культурного и политического влияния Византийской империи. А известный венгерский славист А. Золтан на основании изучения документов канцелярии митрополита Ионы 1448–1461 гг. и выявления западнорусской лексики в памятниках церковной дипломатии середины XV в., пришел к выводу, что «западнорусские писцы появились в московской митрополичьей канцелярии не вследствие подчинения митрополиту Ионе литовской православной церкви в 1451 г., а несколько раньше и, по-видимому, в связи с дипломатической деятельностью Ионы, направленной на воссоединение митрополии после его поставления в 1448 г.»30.

М.Н. Тихомиров в книге «Средневековая Россия XIV–XV вв. на международных путях» в семи главах подробно рассмотрел вопросы, имеющие ключевое значение и для изучения нашей темы: «Международное положение России в XIV–XV вв.»; «Русские земли»; «Земледельческий строй»; «Городское ремесло»; «Торговля средневековой России»; «Общественный и политический строй»; «Культурная жизнь России». Немалое внимание ученый уделил русско-византийским церковным и культурным контактам. В последней главе он разместил параграф «Хождения и жития святых», где отметил источниковую ценность этих сочинений, явившихся ярчайшим образцом русско-византийских связей в указанные столетия^31.

По наблюдениям Н.С. Борисова — автора нескольких монографий, освещающих роль церкви в политической борьбе русского Средневековья, митрополичья кафедра в XIV–XV вв. проводила свою политику и оказывала великокняжеской власти лишь такие политические услуги, которые отвечали ее собственным интересам. Византия, действуя по принципу «разделяй и властвуй», не была заинтересована в создании единого Русского государства, поэтому политика митрополичьей кафедры во многом определялась требованиями византийской дипломатии. Отсутствие эффективной помощи со стороны митрополии затрудняло объединительные процессы и централизаторскую политику великих князей Московских, однако не могло ее приостановить. Во второй половине XV столетия, уже после событий феодальной войны, зависимость митрополита от великокняжеской власти возросла^32.

В 1999 г. специалисты Института российской истории РАН подготовили и опубликовали первый том пятитомного обобщающего издания «История внешней политики России. Конец XV–XVII вв. (от свержения ордынского ига до Северной войны)», который был посвящен внешней политике с древнейших времен до конца XVII в.33, но и там не рассматривался интересующий нас дипломатический и внешнеполитический вектор: международные связи земель Северо-Восточной Руси с Константинополем. Таким образом, обзор существующей историографии показывает, что избранный нами ракурс исследования актуален и в той или иной мере рассматривался в трудах многих поколений исследователей (дореволюционных, советских, современных), но должного обобщения с учетом новейших достижений науки так и не получил. Правда, в последние годы ситуация стала постепенно меняться к лучшему.

Среди современных научных центров, особенно эффективно занимающихся изучением Византии и русско-византийских церковных, дипломатических и культурных связей, важных для настоящего историографического обзора, следует упомянуть Санкт-Петербургскую духовную академию; Санкт-Петербургский университет; кафедру византийской и новогреческой филологии МГУ им. М.В. Ломоносова во главе с Д.А. Яламас; музей им. Андрея Рублева (г. Москва) — единственный в России специальный музей, посвященный русской художественной культуре Средневековья; а также академические институты: Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН, г. Санкт-Петербург; Санкт-Петербургский институт истории РАН; Институт всеобщей истории РАН, г. Москва; Институт российской истории РАН, г. Москва; Институт славяноведения РАН, г. Москва. В их стенах работают специалисты, которые своими трудами вносят важный вклад в изучение истории Северо-Восточной Руси, ее дипломатических и внешнеполитических связей, в том числе с православным Востоком и, в частности, русско-византийских церковных контактов (О.А. Абеленцева; Л.А. Герд; М.В. Бибиков; Г.М. Прохоров (ум. в 2017 г.); В.А. Кучкин; Б.Н. Флоря)34.

Если говорить о конкретных работах недавнего времени, авторы которых наиболее близко подошли к исследуемой теме, то они немногочисленны. В контексте интересующей нас проблематики необходимо, прежде всего, выделить историко-богословский труд архимандрита Макария (Веретенникова) «Митрополиты Древней Руси (X–XVI вв.)», в котором подробно исследуется святительское служение всех предстоятелей Русской церкви с Крещения Руси по 1586 г. Этот отрезок времени автор характеризует как митрополичий период, который стал самым продолжительным в истории Русской церкви и предшествовал периоду патриаршему. Исследование снабжено обширной библиографией и публикациями рукописного наследия русских митрополитов — духовных грамот, окружных посланий, слов и поучений^35.

К актуальным исследованиям следует отнести также работы Б.М. Пудалова «Борьба за Нижегородский край в первой трети XV в. // Поволжье в Средние века»; Б.В. Кричевского «Митрополичья власть в средневековой Руси (XIV в.)»;

A. А. Горского Судьбы Нижегородского и Суздальского княжеств в конце XIV — сер. XV в. // Средневековая Русь»; Н.Г. Пашкина «Византия в европейской политике первой половины XV в. (1402–1438)»; Б.Н. Флори «Православный мир Восточной Европы перед историческим выбором (XIV–XV вв.) // Флоря Б.Н. Исследования по истории Церкви. Древнерусское и славянское Средневековье»;

B. А. Лапшина «Тверь в XIII–XV вв.»; С.Ю. Тарабрина «Тверские князья и русские митрополиты (вторая половина XIII–XV вв.): Эволюция отношений»; «История Русской православной церкви: В 2 т. / Отв. ред. Р.И. Авдеев; науч. ред. Т.Ю. Тимофеева. Т. 1. История Русской Церкви от начала распространения Христианства на Руси до учреждения Патриаршества в Москве (1589)»; «История русского православного зарубежья. Т. I. Русское православное зарубежье до 1917 г. Кн. 1. Русское православное присутствие на христианском Востоке X — нач. XX в.» — академическое обобщающее исследование, посвященное роли России в мировой истории и ее вкладу во всемирное духовное наследие^36.

Заслуживает упоминания в этом ряду и такое издание, как «Православная энциклопедия» (35 томов), создание которой началось еще в 2000 г. по благословению патриарха Алексия II, а затем было продолжено под руководством патриарха Московского и всея Руси Кирилла. В работе над энциклопедией участвовали Московские Духовная академия и семинария, институты Российской академии наук, Московский, Санкт-Петербургский и ряд региональных университетов, а также научные центры США, Греции, Италии. В каждом томе представлена обширная информация о церкви, церковных иерархах, святынях и проч., важная и для изучения русско-византийских дипломатических контактов XIV–XV столетий.

Также следует отметить труд известного британского историка-византиниста С. Рансимена «Великая церковь в пленении. История Константинопольской церкви от падения Константинополя в 1453 г. до 1821 г.», который касается древней истории, богословия и внутренней организации византийской церкви (первая часть книги) и положения Константинопольского патриархата («Великой Церкви») после падения Константинополя в 1453 г. Особое место в исследовании уделено напряженным отношениям Константинопольского патриархата с Русской церковью^37.

Для реконструкции событий церковно-политической истории Тверского, Нижегородского княжества и местного епископата изучалась существующая научная литература^38. Знакомство с ней показало, что благодаря усилиям не одного поколения исследователей по истории удельных княжеств

Северо-Восточной Руси накоплен большой фактический материал. Большинство авторов изучали, прежде всего, их политическую историю, основой которой была борьба за лидерство над землями Великого Владимирского княжения, а затем его преемника — Великого княжества Московского. В результате такого подхода до настоящего времени все еще слабо разработанными остаются вопросы церковно-политической жизни Северо-Восточной Руси XIV–XV вв., в частности, ее связи с Константинопольским патриархатом.

Одним из центральных международных и политических событий средневековой Европы XV столетия, оказавших глубокое влияние на историю Руси, Византии и остального мира, стал Ферраро-Флорентийский собор 1438–1439 гг., который привлек наше внимание в контексте изучения международных отношений того времени (попытка европейцев и Рима создать европейскую блокаду в борьбе с усиливающимися турками-османами и использовать Русь как противовес с Востока), внешнеполитической активности княжеств Северо-Восточной Руси и их связей с Константинополем. Одновременно участие в соборе представителей Русской церкви было первым (если не считать Базельский собор 1431 г., в котором участвовал митрополит Исидор) официальным присутствием Московской Руси на таком крупном международном собрании. Итогом собора явилось подписание унии между Православной и Римско-католической церквями. Однако уже вскоре после того, как великий князь Московский Василий Васильевич II (Темный) и большинство православного клира — на Руси и во главе с Марком Эфесским — в Византии решения собора отвергли, стало очевидно, что союз между церквями не состоялся. Опыт Византии, ослабевшей под ударами турок-османов и спасовавшей перед напором католического Рима, для Московской Руси, сила которой благодаря процессам централизации, напротив, нарастала, оказался неприемлем.

В историографии изучению политического, идеологического и конфессионального значения Ферраро-Флорентийского собора 1438–1439 гг. посвящен значительный комплекс научных работ. Первые исследования по истории собора появились в отечественной историографии еще в XIX столетии. У истоков пробуждения интереса к указанному вопросу стояли такие видные специалисты, как Н.С. Тихонравов, И.Н. Остроумов, Е.Е. Голубинский, митрополит Макарий (Булгаков) и др.39

Следующий этап научного осмысления Ферраро-Флорентийского собора и его итогов открыл комплекс работ советских и зарубежных специалистов уже XX столетия. В этот период заметно расширилась источниковая база исследования этого важного международного события. Еще в 1940—1950-х гг. XX в. представителями западной историографии были предприняты попытки собрать и издать все касающиеся деятельности собора латинские и греческие источники. Удачным обобщением результатов проделанной работы стал фундаментальный труд профессора Оксфордского университета иезуита Джозефа Джилла, изданный в Риме Папским институтом восточных исследований «Ориенталиа Кристиана», в котором главные аспекты деятельности собора получили всестороннее освещение^40.

В 1960-х годах были опубликованы регесты (или росписи документов) византийских императорских актов. (Подробнее см. Терминологический словарь настоящей работы. — Е. М.) Соответствующее издание было осуществлено Францем Дёльгером. Материалы, относящиеся к первой половине XV в., содержатся в пятом, последнем, томе этого издания^41. Регесты фиксируют все документы дипломатических контактов, инициированных византийским императором, сведения о которых сохранились как в первичных, так и во вторичных источниках. Постепенное и последовательное возрождение интереса к истории начиная с 1950—1970-х и особенно интенсивно с середины 80-х гг. XX столетия привлекло внимание отечественных специалистов и к международным аспектам заключения унии, и к судьбам непосредственных участников собора. Рост научного интереса сопровождался не только новыми публикациями источников, но и значительным расширением спектра основных направлений научных исследований^42.

Опираясь на достижения историографии прошлого, представители отечественной и зарубежной науки провели большую работу по изучению и систематизации фактов о ходе самого Ферраро-Флорентийского собора, его документальных источников и литературного наследия; сути богословских расхождений относительно «филиокве» (добавлении, сделанном Римской церковью к Символу веры об исхождении Святого Духа не только от Бога Отца, но «…и от Сына»); исторических персоналий и участников (Марк Эфесский, Виссарион Никейский, Исидор, Авраамий Суздальский, Неизвестный Суздалец и др.). Ключевую роль в актуализации изучения факторов дипломатического и внешнеполитического курса великих князей Московских и Русской православной церкви сыграли издания и публикации, подготовленные А.В. Карташевым, Н.А. Казаковой, Н.И. Прокофьевым, Н.В. Синицыной, Б.Н. Флорей и др.43

В последнее время эта наметившаяся в историографии тенденция стабильно и динамично развивается: уния, как результат двустороннего компромисса и одновременно инструмент конфессиональной и внешнеполитической борьбы Запада и Востока в международных отношениях, все чаще становится центральным объектом научного исторического изучения. Многое современными исследователями уже сделано^44, но отдельные нюансы дипломатического и внешнеполитического курса Великого княжества Московского и его князей по отношению к собору и его результатам так и не прояснены и заслуживают внимания исследователей. В частности, до сих пор нет четкого представления о том, как проблема церковной унии была связана с политической сферой, внешнеполитическими тенденциями русской и общеевропейской политики.

Интерес к истории и событиям Ферраро-Флорентийского собора растет и в богословских кругах. Отчасти это связано с тем, что 12 февраля 2016 г. в аэропорту Гаваны (Куба) впервые в истории обеих церквей состоялась встреча папы римского Франциска и патриарха Московского и всея Руси Кирилла. Спустя 1000 лет ветви разделенного христианства проделали важный шаг навстречу друг другу и невольно заставили вновь обратиться к истории отношений двух церквей.

Все вышеизложенное приводит к необходимости, опираясь на отечественные, в основном летописные, источники, сосредоточить внимание на особенностях дипломатических и внешнеполитических связей княжеств Северо-Восточной Руси с Константинополем и регионального самосознания главных оппонентов Москвы в борьбе за собирание русских земель — Твери и Нижнего Новгорода, поскольку каждая из них вырабатывала собственные принципы церковной внешней политики (различия в отношении к константинопольскому патриарху, к митрополитам, назначаемым из Константинополя, епископам и проч.), стремясь не просто установить дипломатические отношения с Константинопольским патриархатом, но и использовать его влияние и авторитет для утверждения своих позиций на Руси.

Структура исследования состоит из введения, четырех разделов, дополненных библиографией, терминологическим словарем и приложениями: 1. Русская митрополичья кафедра, конец XIV — середина XV в.; 2. Патриархи Константинопольские, конец XIV — середина XV в.; 3. Византийские императоры, конец XIV — середина XV в.; 4. Папы римские, конец XIV — середина XV в. При составлении приложений использовались материалы изданий, подготовленных Г. Подскальски, А.М. Величко, С.Б. Дашковым^45.

Как было показано, в различных источниках и научной литературе (отечественной и зарубежной) в той или иной мере отражены различные аспекты дипломатической и внешнеполитической истории княжеств Северо-Восточной Руси, в том числе связей с Константинопольским патриархатом, — что свидетельствует о необходимости их систематизации и проведения комплексного анализа.

Раздел I

Русь — Византия — Константинопольский патриархат: основные вехи истории

Крестившись (X в.), Русь вошла в семью христианских народов, стала полноправным субъектом международной политики и мировой истории. Так была подготовлена почва для расширения русско-византийских дипломатических, религиозных и культурных контактов, в ходе которых она активно усваивала систему духовных ценностей средневекового византийского мира. Церковь, находившаяся в постоянном контакте с Византией, открывала русскому обществу христианскую цивилизацию. И на всех этапах этого исторического взаимодействия отношения Руси и Византии во многом определялись расстановкой политических сил в Европе.

Территория Руси была одной из митрополий (греч. μητρόπολη — область, находящаяся в канонической власти митрополита). В древности она именовалась епархией (ἤ ἐπαρχία), которой он руководил. Как отмечал Г. Подскальски, «в константинопольском патриархате была учреждена Русская епархия — 62-я по счету (перед Аланией, где в 997/998 гг. известен митрополит Николай)»1, а «на Русь из Константинополя от византийского патриарха — главы христианской церкви — был прислан митрополит, которому со временем были подчинены одиннадцать епархий: Белгородская, Новгородская, Черниговская, Полоцкая, Владимирская, Переяславская, Суздальская (Ростовская? — Е. М.), Туровская, Каневская, Смоленская, Галицкая. …В начале XIII в. от Галицкой епархии отделилась Перемышльская кафедра, а еще две кафедры — от Владимиро-Волынской епископии. Это были первые шаги на пути разделения Северо-Восточной и Юго-Западной Руси…»2

Если между епархиями и митрополитом возникали противоречия, то обращались для их разрешения к патриарху. «С V века патриархами стали именоваться архиепископы первенствующих церквей, т. е. Римский, Антиохийский, Александрийский, Константинопольский и Иерусалимский. Но преимущество константинопольского патриарха над прочими началось только с Халкидонского собора (451 г.), на котором отцы церкви издали специальное правило «Кормчую книгу Халкидонского собора, правило XXVIII», по которому константинопольский патриарх был поставлен одинаковым с Римским папой и получил верховную власть над всеми восточноевропейскими и малоазийскими епархиями, включая епархии у варваров по берегам Черного моря. Кроме того, патриарх получил право рукополагать всех митрополитов в подвластных ему епархиях»3.

Власть и могущество патриарха еще более возросли в период правления императора Юстиниана I. В грамотах и императорских указах он стал именоваться «Вселенским»; располагал собственной резиденцией в столице — Константинополе, которая стала центром определенной области или «патриархата», подобно Антиохии, Александрии, Иерусалиму; имел право «крестоводружения» (ставропегиум) при закладке церкви или монастыря; пользовался значительными преимуществами в праве высшего суда в делах церковных; созывал на соборы митрополитов своих диоцезов, а митрополиты, в свою очередь, приглашали на епархиальные соборы подвластных им епископов; наконец, при короновании императоров совершал миропомазание. Титул патриарха в византийские времена полностью звучал следующим образом: «милостию Божией Архиепископ Константинополя — Нового Рима и Вселенский Патриарх». Он был косвенным отражением представления о вселенской миссии патриархии^4.

Митрополитами, присланными на Русь из Византии, по большей части были греки (с середины XI в. короткое время — русин Илларион). Выражение «приѣха на митрополию Русскую митрополитъ (N), родомъ Гречинъ» широко распространено в русских летописях. Император Византийской империи как глава христианского мира формально обладал властью и над русскими митрополитами. Однако, как отмечал А.А. Васильев, «осуществление полномочий митрополита в значительной степени зависело от князя, который на тот или иной момент времени занимал великокняжеский престол»5. Верховная власть и авторитет митрополита в глазах епископов и удельных князей были чрезвычайно высоки. Киевские, позднее владимирские, а также московские владыки не раз выступали в качестве посредников в разрешении дипломатических и военных конфликтов между князьями, способствуя сохранению мира на Руси. Их вклад в дипломатическую историю несомненен. Со временем православная церковь в лице митрополитов стала мощным инструментом дипломатии и объективным фактором центростремительных тенденций.

Византия, где церковь была подчинена императору, а отношения церкви и государства юридически регулировались «теорией симфонии», изложенной в VI новелле Кодекса императора Юстиниана, в сознании русских православных людей долгое время была высшим наставником и примером, ведь именно в Константинополе находилась резиденция патриарха. Это обстоятельство значительно расширило международные связи средневековой Руси, способствуя увеличению количества политических, торговых, культурных контактов, в том числе путешествий русских в Константинополь и на христианский Восток, главным образом в Палестину и ее религиозный центр — Иерусалим. Митрополиты посещали Константинополь для участия в соборах по приглашению вселенских патриархов и с другими целями. Не только церковные иерархи, но и представители княжеских семей отправлялись в паломничество в Царьград (например, княгиня Анна Всеволодовна, дочь киевского князя Всеволода Ярославича в 1089–1090 гг. и др.); брачные союзы русских князей и их дочерей с византийской правящей элитой, ставшие частым явлением в политической жизни Руси уже в XII в., предопределили еще один вид русского присутствия в Константинополе.

Развитию русско-византийских контактов во многом способствовала и разветвленная система речных путей сообщения. Заинтересованность Руси в торговых связях с Византией и иными странами средневекового мира по Волжскому, Донскому, Днепровскому, Днестровскому пути усиливала ее дипломатическую и внешнеполитическую активность в прилежащих к ним регионах. Благодаря коммуникативной подвижности купцов, паломников, дипломатов (светских и церковных) здесь постоянно завязывались узлы международных отношений, которые с течением времени сменялись новыми комбинациями политических интересов, не только рождая «друзей» и «врагов», но и расширяя сферы международного влияния Руси.

Черное море — перекресток евразийских торговых путей (Великого шелкового пути и пути «из варяг в греки») — приобрело для развития международных экономических и церковно-политических связей с Византией исключительное значение. На берегах Понта в результате взаимодействия различных культур (античной, средиземноморской, генуэзской, венецианской, византийской, степной) возникли крупные торговые центры, портовые города, привлекавшие купцов из различных стран (Судак — Сурож; Феодосия — Кафа; Азов — Тана и др.), развернувших активную торговлю восточными и европейскими товарами^6. Северо-Восточная Русь не стала исключением и в силу целого ряда политических, экономических и конфессионально-культурных обстоятельств оказалась тесно связана с Черноморским бассейном.

Распад некогда единой Древней Руси и начало удельного периода русской истории (30-е гг. XII столетия) привели к перемещению древнерусской государственности из Киева на северо-восток (сначала во Владимир-на-Клязьме, а затем в Москву)7.

К сожалению, уже в XIII столетии динамичное развитие Руси было осложнено нашествием Батыя. Не сумев дать должного сопротивления и отпора кочевникам на юге, к 1240 г. большая часть Юго-Западной, Южной и Северо-Восточной Руси была завоевана ордынцами, которые оказали доминирующее влияние на весь последующий ход русской истории, в том числе и на русско-византийские церковные связи^8. Благодаря политике веротерпимости и лояльности к церкви (ярлыки, выдаваемые ханами русским митрополитам, давали льготы и преимущества, освобождали от податей, создавали условия для сохранения имущества церкви, судебной власти в делах церковных и возрождения государственности)9 Орда невольно способствовала возвышению Москвы и укреплению власти митрополитов, одновременно ослабляя влияние патриарха Константинопольского на русскую иерархию.

С конца XIII в. Москва, Тверь и Нижний Новгород стали лидерами в смысле внешнеполитических, экономических, культурных амбиций и устремлений русских земель. Важно отметить, что в силу особенностей географического расположения эти политические центры Северо-Восточной Руси были удалены от мировых морских и океанских путей, что ставило их в невыгодное положение с европейскими странами (Германия, Швеция, Дания), чьи территории примыкали к теплым морям и испытывали на себе благотворное межцивилизационное влияние. Этим обусловлено постоянное стремление русских регионов-лидеров выйти на международную арену, пробиться к мировым центрам цивилизации, овладеть выгодными торговыми путями, наладить дипломатические контакты с Византией и ее столицей — Константинополем, с Балканами, со странами Передней и Малой Азии.

Разорение и общее ослабление русских земель после нашествия привело к тому, что Русь, за исключением, пожалуй, Смоленска, Новгорода Великого, Пскова, Полоцка, Турова и Пинска, оказалась втянутой в орбиту ордынской внутренней и внешней политики, играя роль «буфера» между Ордой и Европой. Одним из результатов этих процессов стало не только ухудшение международной обстановки, но и активизация политических противников Руси на юго-западе и северо-западе. Уже к началу XV в. Русь потеряла часть своих территорий: юго-западными землями овладели Польша, Литва и Венгрия; Литва присоединила Полоцкую землю и Смоленское княжество (1404 г.). Русь с трудом контролировала устье Невы и защищала Карелию, западную часть которой отторгла Швеция. Ценой больших жертв и усилий удерживали Псков, отражая вторжение рыцарей Тевтонского ордена. В сложившихся условиях набегов Орды, опасности нападения Швеции, Тевтонского ордена и Литвы великие князья Московские (Даниил, Иван Калита, Дмитрий Донской и их преемники) уже с 30-х гг. XIV в. инициировали процесс собирания русских земель. Объединительный процесс шел постепенно и сопровождался столкновением политических интересов Руси, Орды, Великого княжества Литовского.

Борьба региональных князей за лидерство в вопросе собирания и последующего объединения русских земель заняла целых два века и особенно активно велась между наиболее населенными и богатыми княжествами Северо-Восточной Руси — Московским великим княжеством и Тверским великим княжеством. Тверь при этом искала опору и помощь в Литовском государстве. К литовской же помощи прибегали в борьбе с московским влиянием не только северо-западные русские земли (Псков, Новгород, Смоленск), но и юго-восточная Рязань^10. С самого начала XIV в. рязанские князья вступили в борьбу с московскими, потеряли Коломну (1301 г.) и вследствие своего взаимного соперничества, особенно борьбы Пронска с Рязанью, подпали под сильное влияние Москвы. С вступлением на великокняжеский стол Олега Ивановича (1351–1402) началась эпоха наибольшего могущества Рязанского княжества. История Рязанского княжества при преемниках Олега Ивановича представляет собой постепенный переход от самостоятельности к окончательному подчинению Москве. В ходе этой борьбы представители Москвы и Твери активно опирались на политический и идеологический авторитет Константинопольской патриархии и патриарха.

На время с середины XIV и до середины XV в. приходится самый интенсивный период взаимоотношений, обмена документами, посольствами между Константинопольским патриархатом и Москвой, где к тому времени уже постоянно находилась резиденция митрополита, что стало решающим фактором в противоборстве с политическими соперниками великих князей Московских. Исследователи насчитывают не менее 125 путешествий в Византию русских в это столетие, известных по документальным свидетельствам^11.

Являясь основным проводником византийской политики за пределами империи, патриархат выступал важной политической силой, влиявшей на различные аспекты жизни как средневековой Руси, так и всей Восточной Европы. Имперские власти стремились выделить приоритетный центр, опираясь на который можно было бы влиять на ситуацию в восточноевропейском регионе. С момента крещения Руси таким центром была кафедра митрополита Киевского и всея Руси, постоянным местопребыванием которого с 1333 г. стала

Москва. Придерживаясь основной политической линии по сохранению единства церкви и централизации власти, Константинопольский патриархат чутко реагировал на все изменения политической и конфессиональной ситуации в подвластных ему регионах. Однако реализация этой политики проходила в сложнейших для Византии внешнеполитических и внутриполитических условиях: внутренние гражданские войны, нарастающие религиозные конфликты, а главное — усиление натиска со стороны турок-османов заметно ослабляли империю, заставляя проводить политику лавирования и часто идти на компромиссы. Церковь играла роль связующего звена между Византией, княжествами удельной Руси (Московским, Тверским, Нижегородским, Ростовским, Рязанским и др.), Великим княжеством Литовским, Золотой Ордой, поддерживая то одну, то другую «партию силы», а митрополия «Киевская и всея Руси» (1390–1460) рассматривалась в Константинополе не только как сфера влияния Константинопольского патриархата, но и как дополнительный источник ресурсов для слабеющей Византийской империи.

Известный исследователь истории Византии, историк и богослов отец Иоанн Мейендорф отмечал, что «в XIV–XV веках за власть на Руси боролось несколько политических центров, и каждый стремился поставить своего кандидата митрополитом Киевским, или, со временем, — выделиться в особую митрополию»12. В течение указанного периода столкновение местных интересов с централизаторскими тенденциями Византии было основным содержанием исторического процесса в Восточной Европе. Смягчение церковной политики Византии по отношению к Руси не означало, что от принципа назначения греков на кафедру далекой, но важной митрополии совершенно отказались. По словам все того же И. Мейендорфа, «перечень митрополитов поражает этническим разнобоем: Алексий (русский, 1354–1378 гг.). Смута, последовавшая за смертью Алексия, привела к усилению византийского контроля при Киприане (из болгар, 1389–1406 гг.), Фотии (грек, 1408–1431 гг.) и Исидоре (грек, 1436–1441 гг.)»13. Стихийной формой протеста против влияния греков и произвола власти константинопольской иерархии стала ересь стригольников (Новгород Великий, Псков)14.

Со второй половины XIV в., то есть уже со времени княжения великого князя Михаила Александровича (1368–1399) вплоть до присоединения княжества к Москве (1485), Тверь в ожесточенном противостоянии и соперничестве взяла курс на проведение самостоятельной политики (до 1375 г.) и по отношению к Москве, и по отношению к близкой к ней и географически, и династически Литве, но при этом поддерживая с последней активные внешнеполитические и торговые связи. Направляла она послов и в Константинополь, что в полной мере в своих интересах использовали и тверские князья, и патриархи. Напротив, союза с Литвой придерживался рязанский князь Олег Иванович (1351–1402), а в первой четверти XV в. эту же политику продолжил его сын Федор Ольгович (1402–1427). Исследователь XIX в. Д.И. Иловайский писал об этом так: «Исторiя Рязани въ XIV и XV вв. представляетъ замѣчательную аналогiю съ историею Твери. Здѣсь вторую половину XIV в. также наполняетъ видная личность Михаила Александровича, выступающая съ такими же стремленiями, какъ Олегъ Рязанскiй; послѣ его смерти видимъ тѣ же усобицы между Тверью и Кашиномъ, какъ между Рязанью и Пронскомъ, то же колебанiе между Москвою и Литвою. Когда на время ослабла сила притяженiя со стороны Москвы, оба княжества примкнули къ Литвѣ, гдѣ еще властвовал грозный Витовтъ»15.

Нижегородское великое княжество (1341), территория которого включала в себя собственно Нижегородское, Суздальское и Городецкое княжества, с 40-х гг. XIV в. и вплоть до присоединения к Москве (1392), а также во время борьбы суздальско-нижегородских князей против Василия I поддерживало активные контакты с Великим княжеством Литовским и ханами Золотой Орды^16. На северо-западе, севере и северо-востоке оно граничило с Владимирским великим княжеством, Галицким, Ростовским и Стародубским княжествами, на западе — с Муромским княжеством по реке Оке, на юго-западе и юге — с мордовскими землями, находящимися под контролем ордынцев. Развитие торговли в Поволжье, поддержка со стороны Орды и Новгорода Великого позволили нижегородским князьям Константину Васильевичу (правил в 1341–1355 гг.) и его сыну Дмитрию вести борьбу с московскими князьями за великое княжение владимирское.

Дмитрий захватывал великое княжение в 1360 и 1363 гг., но ненадолго. С 1364 по 1382 г. он действовал уже как союзник московского князя. В 1347 г. великий князь Константин Васильевич добился учреждения самостоятельной Суздальской епископии. При нем возросла роль Нижнего Новгорода не только как крупного церковного, но и торгового и ремесленного центра на Волжском торговом пути. В 1392 г. московский великий князь Василий I Дмитриевич захватил Нижний Новгород. С этого времени московские великие князья удерживали Поволжье в своих руках, хотя нижегородские князья с помощью Орды и дипломатического влияния главы константинопольской церкви — патриарха не раз добивались временного возвращения Нижнего Новгорода под свой контроль (1395, 1411–1414, 40-е гг. XV в.).

Между тем волнения в самой империи, начавшиеся в константинопольской церкви со времени воцарения Палеологов в Константинополе, во многом содействовали ослаблению авторитета патриарха на Руси. Этим не преминули воспользоваться великие князья Литовские (Ольгерд (1345–1377), Витовт (1392–1430), потребовавшие от патриарха поставления отдельного митрополита для Западной Руси: Ольгерд в послании 1371 г. к константинопольскому патриарху добивался поставления особого митрополита на Киев, Смоленск, Тверь, Малую Русь, Новосиль, Нижний Новгород, а Витовт в XV столетии предпринимал усилия по включению тверской епархии в планируемый комплекс западнорусских епархий, в том числе не из Великого княжества Литовского: Тверь, Великий Новгород, Псков^17.

Патриарх Филофей оказался в центре настоящей дипломатической войны между Москвой, Литвой и Тверью. Поначалу он ответил дипломатическими попытками примирить митрополита Алексия с Ольгердом и тверским князем Михаилом Александровичем (в основе конфликта 1368–1399 гг. лежали противоречия между Михаилом Тверским и союзным Москве князем Василием Михайловичем Кашинским)18, а когда это не удалось и пришло осознание, что Ольгерд может самым разрушительным образом повлиять на православную церковь в своем государстве, если его политические интересы будут проигнорированы, в Константинопольском патриархате было принято решение о возобновлении в 1371 г. Галицкой митрополии и поставлении на эту митрополичью кафедру епископа Антония с подчинением ему Холмской, Туровской, Перемышльской и Владимиро-Волынской епископий^19. Объяснение обстоятельств, которые вынудили патриарха совершить поставление Антония на Галицкую митрополию, содержится в грамоте, которую глава константинопольской церкви летом 1371 г. направил митрополиту Киевскому и всея Руси Алексию^20.

Несмотря на определенную неловкость сложившейся ситуации, чтобы удержать подвластную Литве Западную Русь в православии и создать условия для сближения ее с восточной частью Руси в будущем, патриарх Филофей в 1375 г. все же поставил для Киева и Литвы нового митрополита — Киприана^21.

Это был временный компромисс с тем условием, чтобы по смерти митрополита Киевского и всея Руси Алексия Киприан стал бы его преемником на кафедре нераздельной митрополии. В дальнейшем «это канонически уязвимое действие привело к смуте, когда после кончины Алексия (1378 г.), вопреки Киприану, на митрополию был возведен Пимен (1380 г.), хотя сам по себе конфликт между двумя митрополитами в принципе не ставил под вопрос единства митрополии»22.

Византийские интриги обернулись серьезным обострением церковно-политических отношений на Руси и, в частности, осложнением отношений Константинополя и Москвы. Согласно житийной литературе, сам митрополит Алексий хотел видеть своим преемником на митрополии Сергия Радонежского, но тот не принял митрополичьего сана по «смирению своему»23, но при этом предложил Дмитрию Ивановичу избрать в митрополиты суздальского епископа Дионисия. Однако великий князь Московский Дмитрий Иванович не исполнил просьбу игумена Сергия и поступил по-своему. Стремясь ослабить зависимость Русской церкви от Константинопольского патриархата и не желая сближения с Литвой, он отказался признать законность поставления Киприана и выдвинул в качестве альтернативного кандидата в митрополиты своего духовника и печатника, то есть хранителя княжеской печати и фактического главы придворной канцелярии — коломенского попа Митяя^24. Пострижение Митяя (он получил при этом имя Михаил) и поставление в архимандриты главного московского монастыря — кремлевской обители Спаса на Бору, приблизившее его к митрополичьему престолу, было, как полагают, реакцией великого князя на сообщение о поставлении в митрополиты Киприана. При этом, согласно выводам Г.М. Прохорова, стремительное возвышение Митяя произвело на русское духовенство негативное впечатление и положило начало недовольству, а после смерти митрополита Алексия (1378) и к открытому осуждению Митяя, как «узурпатора митрополичьего престола»25.

Летописи свидетельствуют, что в период с 1376 по 1389 г. имели место поездки духовных лиц в Византию, вызванные необходимостью решения в Константинопольской патриархии вопроса о кандидатуре московского митрополита после смерти митрополита Алексия (1378)26. В составе нескольких летописных сводов до нас дошла так называемая «Повесть о Митяе», рассказывающая об эпохе Куликовской битвы, о династической и церковно-иерархической борьбе на Руси и в Византии^27. Именно из нее известны содержание разногласий двух сторон и сущность церковно-дипломатических поездок.

Четыре года (1378–1381) митрополит Киприан, ставленник константинопольского патриарха Филофея, встречая сопротивление великого князя Дмитрия Ивановича, не мог занять московский митрополичий престол.

В отличие от Митяя, опиравшегося на московского князя, Киприан, как представитель монашеских кругов афонской исихастской традиции, нашел поддержку у троицкого игумена Сергия Радонежского, его племянника Феодора Симоновского, епископа Дионисия Суздальского и др.28 Произошедшее таким образом размежевание в вопросе о преемниках митрополита Алексия было одновременно размежеванием политических течений^29. Митяй должен был стать первым митрополитом Великой Руси. После захвата Митяем митрополичьего места Киприан, снесясь со своими русскими сторонниками, решился сам, без ведома великого князя, явиться в Москву, чтобы стать здесь фактически митрополитом всея Руси. Но он потерпел неудачу и был изгнан из Москвы. Митяй же попытался получить сан епископа еще в Москве, прежде путешествия в Царьград, где он и так имел основания рассчитывать на успех. За три года до этого в Константинополе произошел переворот, инспирированный генуэзцами, в результате которого патриарх Филофей осенью 1376 г. был свергнут. Обмен посланиями между московским правительством и новым патриархом Макарием дал благоприятные для Митяя результаты. Патриарх поручил Митяю-Михаилу временное управление делами митрополии и вызвал в Константинополь для поставления.

В 1379 г., стремясь унаследовать митрополию всея Руси, Митяй наконец отправился в Константинополь, а «с ним вместе поидоша к Царюграду трие архимандрита: первый Иван, архимандрит Петровский, сеи бысть первый общему житию начальник на Москве, Пимин, архимандрит Переяславский, Мартын, архимандрит Коломенский, Дорофей печатник, Сергей Озаков, Степан Высокий, Антонеи Копие, Макарий, игумен Мусолиньский, Григорий диакон Спасский, и инии мнози игумении, Попове, диакони, черньци, и Александр, протопоп Московский, Давид, протодиакон Даша, и крилошане Володимерский, и люди дворныя, и слуги пошлыя митрополичи, и казна и ризница митрополичя. А се бояре: Юрьи Васильевич Кочевин Олешенский, то есть большой боярин, тоже и посол князя великаго, потому и старшиньство приказано; а се митрополичи бояре: Феодор Шолохов, Иван Артемьевич Коробьин, Андрей, брат его, Невер Бармин, Степан Ильин, Кловыня, а толмачь Василий Кустов, а другой Буило. И бысть их полк велик зело…»30.

По дороге в Константинополь, имея при себе «харатии», то есть чистые листы пергамента, скрепленные великокняжескими печатями, на случай составления долговых обязательств от имени великого князя Московского или займа денег для подкупа патриарших и императорских чиновников, Митяй, проехав Коломну и Рязань, направился в Византию через контролируемые Мамаем территории, где и был задержан ордынцами. Однако вскоре оказался отпущен и даже получил митрополичий ярлык от хана Мамаевой Орды — Тюляка, дав какие-то обещания относительно своего посредничества с целью восстановить зависимость Москвы от подконтрольной Мамаю части Орды^31.

Выданный ордынцами Митяю ярлык показывает, что Мамай пробовал дипломатическим путем восстановить подчинение себе Руси, нарушенное при «розмирье» 1374 г., а великокняжеская московская партия готова была пойти на это. Иными словами, политическому сближению с Литвой эта группировка предпочитала покорность Орде. В пути между Кафой и Константинополем «уже близ Царьграда бывшим, внезапно Митяй разболелся и умер на мори». Высказывалось предположение, что его отравили^32.

Члены посольства, продолжая стремиться к созданию великорусской митрополии, в качестве нового кандидата в митрополиты самостоятельно выдвинули архимандрита Переславского Пимена (впоследствии в 1383 г. он стал митрополитом «всея Руси»), который также был в составе делегации.

На чистом листе пергамента с печатью великого князя была написана фальшивая грамота, содержавшая просьбу от имени Дмитрия Ивановича поставить Пимена митрополитом. Одновременно для достижения этой цели Пимен занял крупные суммы денег у генуэзских и мусульманских купцов под долговые обязательства великого князя Дмитрия^33.

Киприан, законно претендовавший на то, чтобы возглавить Русскую церковь как митрополит Киевский и всея Руси, в это время также находился в Константинополе (он принимал участие в церковном соборе, который осудил и низложил его противника, патриарха Макария, и избрал новым патриархом Нила), и между ним и новым претендентом на митрополию началась тяжба. В этой борьбе послы Дмитрия Донского израсходовали на подкуп участников собора большие наличные средства, которые они заняли в Константинополе, и наделали огромных долгов. Да таких, что московская казна не могла их оплатить в течение многих лет (20 тысяч гривен серебра). В итоге в июне 1380 г. Пимену удалось добиться в Константинополе принятия соборного определения, которое признавало незаконным поставление Киприана при патриархе Филофее^34. В этой ситуации Киприан отказался от прав на восточную часть митрополии, но за ним признавалась юрисдикция над епархиями в Литве и Малой Руси, то есть Галиции, а синод рукоположил Пимена в сан митрополита «всея Руси» с оговоркой, что в управление православной церкви в Малой Руси и Литве он вступит только после смерти Киприана.

Прежде чем русское посольство успело вернуться из Византии домой, произошла Куликовская битва (8 сентября 1380 г.). Мамай был разбит русскими и через некоторое время потерпел поражение от Тохтамыша. Победный исход кампании побудил великого князя Дмитрия Ивановича, возмущенного фальсификацией и долгами Пимена, пригласить в Москву Киприана (в то время митрополита Киевского) как митрополита «всея Руси» с предложением принять на себя управление великорусской частью Киевской митрополии. В новых условиях, когда миновала возможность создания литовско-ордынского союза, а Москва укрепила свой авторитет среди русских княжеств, Дмитрий Иванович надеялся, что Киприан будет не проводником литовского влияния в Москве, а наоборот — московского в Литве.

Первый митрополит Великой Руси Пимен по прибытии на Русь осенью 1381 г. был подвергнут опале: «Князь же великий не восхоти приати его… Приставиша к нему некоего боярина, именем Ивана, сына Григорьева Чюриловича, нарицаемого Драницу, и послаша Пимена в изгнание и в заточенье… на Чухлому (северо-восток Руси) и тамо бысть в оземствовании лето едино; но и от Чухломы веден бысть в Тверь»35.

Однако Киприан управлял церковью «всея Руси» недолго (1381–1382). Разгром Северо-Восточной Руси в 1382 г., втайне подготовленный Тохтамышем, принудил Дмитрия Донского вернуться к старой, выгодной для Орды политике дробления Русской церкви^36. Ни великого князя Дмитрия Ивановича, ни митрополита Киприана во время осады в столице не было. Первый уехал собирать войско в Кострому, а второй, спасая великокняжескую семью, отбыл в Новгород, а потом во враждебную Москве Тверь. Последнее обстоятельство вызвало подозрение и гнев Дмитрия Ивановича, который увидел в отъезде Киприана в пределы Тверского княжества не просто попытку спастись бегством от ордынцев, а новую интригу против Московского княжества с участием Твери и, возможно, Литвы^37. Вскоре после ухода орд хана Тохтамыша из русских пределов по приказу Дмитрия Донского митрополит Киприан был вторично выслан в Киев, находившийся в то время под контролем Великого княжества Литовского.

В сложившихся обстоятельствах великому князю вновь понадобился ссыльный Пимен, который «тое же осени» 1382 г. был переведен из Твери в Москву. Таким образом, очередное изгнание Киприана из Москвы возродило из политического небытия фигуру митрополита Пимена. А церковное деление Руси оказалось приведенным в полное соответствие с делением политическим: Галицкая Русь, принадлежавшая Польше, имела своего митрополита Антония; Западная Русь, подвластная Великому княжеству Литовскому, — митрополита Киприана; Великая Русь, вновь подчиненная Орде, — митрополита Пимена.

И еще об одном активном участнике описанных событий и современнике Митяя нельзя не упомянуть. Это его идеологический противник — Дионисий, епископ Суздальский (впоследствии митрополит Киевский и всея Руси). По преданию, Дионисий (в миру Давид) был постриженником Киево-Печерского монастыря и в подражание ему основал Вознесенский Печерский монастырь в Нижнем Новгороде. Известно, что в 1364 г. митрополит Алексий, осознававший важность союза Москвы с Нижним Новгородом, почтил Дионисия саном епископа Суздальского и Нижегородского, который стал одним из самых образованных и авторитетных архиереев Русской церкви своего времени, близким к Сергию Радонежскому, и, волею судеб, соперником Митяя-Михаила за митрополичий престол.

В 1379 г. Митяю удалось убедить князя созвать собор русских епископов для своего рукоположения на кафедру: «По повелению же княжю собрашася епископи. Ни един же от них дерзну рещи супротив Митяю, но тъкмо Дионисий, епископ Суждальскый»38. С его мнением пришлось считаться даже великому князю Дмитрию: от епископской хиротонии нареченного митрополита в Москве отказались. Дионисий, выступив против, решил отправиться в Константинополь сам, чтобы сообщить патриарху о сложившейся в Москве ситуации. Митяй, опасаясь, что Дионисий преуспеет в своих попытках не допустить его поставления на митрополию, попросил великого князя Дмитрия задержать архиерея и не дать ему уехать в Византию. И великий князь отдал приказ воспрепятствовать его поездке. Чтобы освободиться из заточения, Дионисию пришлось пообещать, что он не поедет к патриарху без ведома великого князя и до возвращения из Царьграда Митяя-Михаила, а поручителем за него выступил Сергий Радонежский. После этого великий князь велел освободить Дионисия, но епископ нарушил обещание: бежал из Москвы сначала в Суздаль, потом в Нижний Новгород, а затем в Константинополь (Царьград). Этим он, по выражению летописца, причинил себе «поношение и негодование», а своему поручителю — много бед и неприятностей. Бегство Дионисия из Москвы побудило Митяя в июле 1379 г., не мешкая, также отбыть в столицу Византии^39.

Отправившись по церковным делам к вселенскому патриарху и не желая попасть в руки Мамая, Дионисий поехал в Константинополь более длинным кружным путем: по Волге через Сарай. Прибыв в столицу Византийской империи, Дионисий выступил с резким обличением против московских послов и заявил, что «все случившееся с Пименом есть зло для Русской церкви, ведущее к расколу, смуте и разделению вместо того, чтобы поддержать согласие, мир и единство». Но приехал он в византийскую столицу слишком поздно. Где и по какой причине Дионисий задержался, мы не знаем, так как источники не сохранились. В те времена Константинополь был одним из крупнейших центров христианского мира. Не зря русские называли его Царьградом, в городе было большое число соборов и монастырей. В каждом из них имелись святыни: в Апостольской церкви — мощи основателей святого града Константина и Елены; в Влахернах — покров Богородицы, сокрытый в ларце; в Святой Софии — мощи Иоанна Златоуста, и икона Богородицы, заплакавшая при взятии Царьграда в 1204 г. фрягами (французами, итальянцами), и животворящий Крест Христов, и многие другие реликвии. Епископ, попав во «второй Рим», долго поклонялся святыням, но не забыл и о собственных интересах. В 1381 г. из Царьграда он выслал на Русь две большие иконы Богородицы Одигитрии (греч. «Путеводительница»), одну — для суздальского собора, другую — для храма Спаса в Нижнем Новгороде. Вселенский патриарх Нил по достоинству оценил заслуги Дионисия и возвел его в более высокий архиепископский сан. В 1382 г. Дионисий возвратился из Константинополя на Русь уже в сане архиепископа Суздальского, Нижегородского и Городецкого. Патриарх вручил ему священные ризы с четырьмя крестами и стихарь с источниками. Для церквей своей епархии Дионисий вывез из Царьграда «страсти Спасовы и мощи многих святых, и кресты и иконы». Это было неординарное событие, имеющее большое значение для возвышения Нижегородского княжества. Перед выездом Дионисия на Русь патриарх Нил снабдил архиепископа патриаршей грамотой и поручил разобраться с возникшей в Новгороде Великом и Пскове ересью. Это была ересь «стригольников», отвергавших законность и необходимость высшей церковной иерархии. Осенью 1382 г. Дионисий возвратился на Русь уже не беглецом, а уполномоченным лицом константинопольского патриарха Нила и сразу же направился в Новгород Великий и Псков, где ему удалось на время примирить еретиков-стригольников. А в конце 1382 г. наконец вернулся и в свою Суздальско-Нижегородскую епархию, где отсутствовал свыше трех лет.

Между тем высшее духовенство и русские князья были недовольны разделением русской митрополии на две (восточную и западную) и поставлением в восточной ее части митрополита Пимена. Под их давлением Дмитрий Донской был вынужден уступить и заменить митрополита. Вернуть из Киева в Москву Киприана он не мог, так как дважды выгонял его и даже был предан анафеме за бесчестье его святительства. Достойной кандидатурой на этот пост мог быть только архиепископ Дионисий, заслуживший благословение самого патриарха Нила и прощенный великим князем за бегство в 1379 г. В 1383 г. Дионисий в сопровождении игумена Симонова монастыря Феодора Симоновского, бывшего духовником Дмитрия Донского, выехал из Москвы в Константинополь, чтобы добиться суда над митрополитом Пименом и его низложения, а также собственного поставления в сан митрополита, и принял этот сан в 1384 г. Но на обратном пути из Константинополя в Киеве Дионисия задержал литовский князь Владимир Ольгердович, не признававший его в качестве митрополита. Дионисий был арестован, посажен в «поруб», то есть в тюрьму, где в заключении и скончался в октябре 1385 г. Погребен в Киево-Печерском монастыре.

Другой посол великого князя игумен Феодор Симоновский на несколько месяцев задержался в столице Византийской империи. За это время он был возведен в сан архимандрита, а его обители были предоставлены права ставропигии, то есть подчинения непосредственно патриарху. Известно, что он покинул Константинополь осенью 1384 г. в сопровождении послов патриарха, митрополитов Матфея и Никандра, направленных в Москву с целью разобраться в деле митрополита Пимена, низложить его с митрополичьего престола и вызвать в Константинополь к патриарху Киприана.

В связи с предстоящими разбирательствами патриарха с митрополитами в 1386 г. Феодор был снова послан Дмитрием Донским в Константинополь с новыми доказательствами виновности Пимена. Но неожиданно архимандрит Феодор «сошелся с Пименом и бежал к туркам». Пимен возвел Феодора в сан епископа Ростовского, а тот гарантировал Пимену лишенное проблем возвращение в Москву. Оба спешно покинули Константинополь и в июле 1388 г. благополучно прибыли в Московскую землю.

Обращаясь к событиям внутри церковной борьбы за пост митрополита, отметим, что поездка Пимена 1379 г. не была единственной. Митрополит ездил в Константинополь еще два раза — в 1385 и 1389 гг. В последнюю поездку он умер, а митрополитом Киевским и всея Руси после его смерти стал Киприан (1390–1406), болгарин по происхождению и византиец по воспитанию и взглядам^40.

Таким образом, суть развернувшейся церковно-политической борьбы состояла в том, что на протяжении XIV — первой половины XV столетия несколько раз создавались и упразднялись особые митрополии для Литовской и Галицкой Руси; иерархи, поддерживаемые Москвой, Литвой, соперничали друг с другом и искали союзников при императорском и патриаршем дворах в Константинополе. Положение дел было таково, что требования об отдельной митрополии для западнорусских земель возбуждались едва ли не каждый раз при замещении кафедры митрополии «Киевской и всея Руси». Для сохранения мира и стабильности Константинопольскому патриархату приходилось лавировать и принимать компромиссные решения (например, посвящение Киприана на Киевскую кафедру и др.).

Утверждение самостоятельной Литовской митрополии (1315–1317 или 1300 г., согласно А.С. Павлову)41 с резиденцией литовских митрополитов в Новогрудке, а позднее в Вильне фактически означало образование на землях Великого княжества Литовского нового центра церковно-политической и религиозной жизни, способного конкурировать с кафедрой митрополита Киевского и всея Руси (такое определение имело место с 1375 г.). Для Константинопольского патриархата взаимодействие с правителями Великого княжества Литовского было важно с точки зрения возможного православного крещения Литвы, поскольку существовал высокий риск обращения великих князей Литовских к папе римскому с просьбой о католическом крещении, что для Константинополя было неприемлемо. В случае подобной «переориентации» принявшая православие Вильна, по замыслу Константинополя, могла бы стать центром для установления церковного контроля над литовскими и восточнославянскими землями, включенными в состав Великого княжества Литовского, подобно тому как таким центром для восточно- и северорусских земель стала Москва. Стремясь найти компромисс и как-то сгладить остроту противоречий между Москвой и Вильно, а главное — утвердить единство православной церкви в восточноевропейском регионе, патриарх издал и отправил на Русь целый ряд актов и посланий^42. «В целом и для константинопольских патриархов, и для византийских императоров «единство Киевской митрополии» представлялось идеальной нормой, и в случае ее разделений, вынужденных обычно политическими или, реже, собственными церковными обстоятельствами status guo ante [лат., буквально — «возврат к исходному состоянию»], как правило, восстанавливался при первой возможности»43.

Со второй половины XIV в. главенствующее положение в экономических и церковно-политических отношениях Северо-Восточной Руси с Византией перешло к Москве. Отношения эти не ограничивались торговыми операциями, в которых принимали участие не только крупное московское купечество, но и великокняжеская власть, духовные лица. Особое значение приобрели церковные связи^44.

Другим важным направлением русско-византийских контактов была материальная помощь Византии. С первой половины XIV и до середины XV в. русские митрополиты и многие архиереи посещали Константинополь по служебным делам и с целью поклонения цареградским святыням. Константинопольским патриархам и византийским императорам посылалась добровольная денежная помощь — так называемая «милостыня».

Под 1398 г. летописи сообщают о русском посольстве в Константинополь с целью оказания материальной помощи византийскому императору Мануилу II Палеологу. Во главе посольства стоял инок Троице-Сергиева монастыря и Симонова монастыря преподобный Андрей (Родион) Ослябя, облеченный доверием московского великого князя Василия I Дмитриевича и святителя Киприана. Послал к вселенскому патриарху Матфею I и императору византийскому Мануилу II своего доверенного человека — протопопа Даниила с «милостыней» и великий князь Михаил Александрович Тверской, активизируя самостоятельную политику. «В лѣто 6906 злочестивыи царь Турьскыи сынѣ Амуратовѣ, брат Чалибѣевѣ, именемъ Баазытъ, събравъ воя многы и пришед оступи Царь-город съ всѣ стороны и пути переня по морю и по суху и стоя под градом 7 лѣтъ, надѣяся взятии его, а прочия окрестъныя многы грады и страны гречьскыя взяша и поплениша, — сообщает летописец. — Тогда же сущии въ Царѣградѣ царь и патриархъ и прочии людие бяху в печали велице и во истомѣ и въ оскуд ѣнии. Слышав же то князь великыи Василеи Дмитреевичь и съжалися зѣло и объмысливъ съ отцем своимъ митрополитомъ Киприяномъ и съ своею братьею и с прочими князьми Русскыми и послаша въ Царьгород много серебра в милостыню с черньцомъ Родионом Ослебятемъ, иже преже былъ бояринъ любутьскы. А князь Михаило Тферьскы тако ж послал протопопа своего Данила с милостынею. Донесшемъ же имъ сию милостыню въ Царьгород, и царь и патриархъ и вси людие велико благо дарение въздаша богу и много хваление и благословение всылаху Руси, и прислаша поминокъ к великому князю на благословение икону чюдну, на неи же бѣ написанъ Спасъ в бѣлоризцех. Стоитъ же икона та въ церкве его въ Благовѣщении на его дворѣ и до сего дне на лѣвои странѣ на поклонѣ»45. Полученный в ответ на щедрые дары образ Спаса занял почетное место в Благовещенском соборе Московского Кремля. С тех пор отправка помощи в Византию из Москвы и других городов, как и регулярные приезды греков на Русь «за милостыней», становятся основной формой русско-византийских контактов.

Посылка «многого имения», или «милостыни», из Руси оказала поддержку слабеющей Византии перед лицом надвигающейся опасности со стороны турок-османов. Такую финансовую помощь русские князья оказывали многим православным патриархатам Востока, монастырям Афона и Синая. В благодарность тверскому великому князю, московским государям и предстоятелям Русской церкви с православного Востока присылали чудотворные иконы, святые мощи божьих угодников, почитаемые кресты и богослужебные книги на греческом языке. В этот период усилился приток на Русь всевозможной церковной утвари, а сотрудничество русских, византийских, южнославянских и афонских монастырей способствовало интенсивному взаимному обмену не только материальными и культурными ценностями, но также богословскими идеями^46. О небывалом авторитете Афона красноречиво свидетельствует то обстоятельство, что с середины XIV в. святогорские монахи возглавляли вселенскую патриархию на протяжении практически целого столетия (патриарх-святогорец Афанасий I и др.). В это время исихазм (см.: Терминологический словарь настоящей работы. — Е. АТ) стал центральным фактором не только церковной, но и светской истории Византии.

Документы подтверждают, что между Византией и Русью велась оживленная дипломатическая переписка. При этом в переписке с византийским императором и патриархом состоял не только великий князь Московский, который добивался поставления своего кандидата на митрополичью кафедру, но и другие князья, например великий князь Тверской, «проводивший политику тверского регионализма»47. Так, «Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче», автор которого тверской поп Фома (Матвеевич) — доверенное лицо, посол великого князя Тверского Бориса Александровича и непосредственный участник Ферраро-Флорентийского собора 1438–1439 гг., посвященного вопросам объединения католической и православной церквей и созванного в связи с растущей турецкой агрессией, сообщает, что отправке тверского посольства на собор предшествовала интенсивная переписка между византийским императором Иоанном VIII Палеологом и Борисом Тверским. Участие Твери во Флорентийском соборе историки оценивают как «весьма активное»48. Текст охранной грамоты папы римского Евгения IV послу русскому Фоме на право беспошлинного проезда по всем территориям, подвластным римской курии, от февраля 1439 г. для возвращения на Русь также косвенно указывает на дипломатическую активность великого княжества Тверского^49.

Возможно, подобная переписка была и у рязанских князей, но Рязанская земля — многострадальное пограничье между Русью и Диким полем — не смогла сохранить летописи и иные документы по истории края, что предопределило многочисленные споры в историографии по вопросу их существования в целом. Факты из политической истории княжества, как правило, военно-оборонительного характера, включены, например, в Никоновскую и Воскресенскую летописи^50. Сведения из других сфер, включая церковно-религиозную историю, довольно редки, хотя и позволяют проследить некоторые важные события: последовательность пребывания на епископской кафедре рязанских владык, их основные дела, взаимоотношения с митрополитами и проч.51 В XIV столетии Рязанская земля еще сохраняла относительную независимость, хотя находилась в сложном политико-географическом положении между Золотой Ордой, с чьей территорией она непосредственно граничила, и Северо-Восточной Русью, а со второй половины XIV в. — и подступившим с запада Великим княжеством Литовским. Столица княжества еще в XIII в. переместилась из разоренной старой Рязани выше по реке Оке в Переяславль-Рязанский, через который проходил важный торговый путь в Крым и на побережье Черного моря. По нему шли купцы, паломники и митрополиты, отправлявшиеся по церковно-политическим делам в Константинополь, Сурож и другие города средневекового мира. Источники свидетельствуют, что с конца XIV — начала XV в. рязанские князья признавали великих князей Московских «старейшими братьями»52.

Нюансы острейшей политической и дипломатической борьбы за митрополичий престол раскрывает послание великого князя Василия Васильевича II (Темного) к константинопольскому патриарху Митрофану, в котором великий князь Московский писал об отступлении от православия митрополита Исидора на Ферраро-Флорентийском соборе 1438–1439 гг. и требовал согласия патриарха на избрание и рукоположение русского митрополита Ионы^53. Ответил ли патриарх великому князю Василию на него, неизвестно. Но из другого документа, адресованного Василием Васильевичем II уже императору Константину Палеологу, видно, что «ромеи» не хотели предоставить Русской церкви права свободного избрания митрополита, так что великий князь вынужден был без согласия патриарха, собрав собор русских епископов, поставить митрополитом епископа рязанского Иону (1448–1461)54.

Следует отметить, что при назначении на должность русские митрополиты зачастую платили патриарху каноник («поминки»). Существовали документы, на которых патриархи основывали свои требования, например, материалы Халкидонского собора, деяние VI; 123-я новелла императора Юстиниана и другие, но многие не сохранились из-за многочисленных пожаров, разорений Константинополя во время Крестовых походов и войн. По крайней мере, митрополит Иона в посланиях к патриарху Геннадию упоминает о такой традиции. В частности, Иона писал: «Благословение отъ твоея великыя Святыни требовати хощемъ; также отъ всѣхъ, кто ли ни будетъ патриархъ на патриаршествѣ, соблюдая Церковь Христову и держа истинное великое православие, и что коли у насъ найдется, и за Христову любовь посылати хощемъ. Нынѣ, господине, сынъ мой князь великий послалъ къ твоей великой святыни своего посла человѣка честна, ближняго и приступнаго своего, на имя Ивана Володимировича (Головин. — Е. М.), по твоему къ намъ приказу и писанию; и что, господине, у насъ нашлось, то есьмы отъ вѣры, за духовную великую любовь, съ тымъ же великаго князя посломъ къ тебѣ послали и твоя великая святыня за тыя наши малыя поминкы на нась не помолви, занеже, господине, по грѣхомъ, и наша земля отъ поганьства и междособныхъ браней вѣсьма истощала и потомилась. Да пожалуй, господине, еще покажи къ намъ совершенную свою духовную любовь: обошли сына моего великаго князя посломъ честнымъ твоимъ писаниемъ о всемъ и укреплении и въ душевную ползу великому нашему православию, и за божью церковь, и за святительскую намъ честь; занеже, господине, колькое у насъ было прежнихъ святыхъ патриархъ честныхъ грамотъ держали есмы за земьскую честь, къ своей душевнъй ползѣ, поминая тыхъ святыхъ патриарховъ, да тыя всѣ грамоты, по грѣхом за наша земьская неустроения въ пожары истерялися. Да что, господине, твоей великой святыни тотъ великаго князя посолъ и отъ насъ иметъ говорити, тому бы твоя великая святыня, всему вѣрилъ: иже бо то суть наша слова, послана съ нимъ. А Вседержитель Господь Богъ да сподобитъ насъ святыхъ твоихъ молитвъ въ безконечные вѣки»55.

После превращения Русской церкви в автокефальную, то есть самостоятельную организацию, независимую от Константинопольского патриархата, позиции светской княжеской власти укрепились. С этого времени в сам процесс избрания митрополита активно включается русский клир под решительным влиянием московского князя. Однако прямое вмешательство великого князя в дела церкви и разрыв отношений с Константинопольской патриархией, на которую церковь опиралась в своих конфликтах с великокняжеской властью, беспокоило церковников все больше. Это было время длительной феодальной войны второй четверти XV в., развернувшейся в московском княжеском доме. Причиной смуты стали притязания на великое княжение со стороны сына Юрия Звенигородского — Дмитрия Шемяки.

После падения Константинополя (1453) Византийская империя, так и не получившая обещанную военную помощь от Запада, была завоевана турками и прекратила свое существование. Греческая церковь пришла в упадок. Константинопольская патриархия хотя и сохранилась, но потеряла прежний авторитет и использовалась османами в своих политических интересах, а единая митрополия «Киевская и всея Руси» раскололась на две — «всея» и «Киевскую и всея Руси» (1458), расположенную в пределах Литовского государства. Москва же стала духовной наследницей Византии. Со временем появились идеологические концепции, согласно которым Москва рассматривалась как новый Царьград — Третий Рим: с конца XV столетия она выступала как единственная защитница православия и от «басурман», и от «латинян». Чтобы лучше понять все этапы этого большого и сложного пути, обратимся к событиям 1389 г.

Раздел II

Княжества Северо-Восточной Руси и Константинополь в правление великого князя Василия I Дмитриевича (1389–1425)

В 80-е гг. XIV столетия в Константинопольской патриархии произошли большие изменения. В январе 1389 г. на патриарший престол избрали Антония IV, которому в наследство от предыдущего патриарха Нила досталось утомительное дело Пимена и Киприана, которые не прекращали борьбу за власть и митрополичий престол^1.

Киприан в это время в очередной раз появился в византийской столице и, возможно, повлиял на возобновление рассмотрения этого затянувшегося конфликта. В результате в феврале 1389 г. патриарх созвал в Константинополе собор, на котором было принято решение о низложении Пимена. Собор также подтвердил указание патриарха Филофея на то, что после смерти митрополита Алексия Киевская митрополия должна объединиться под властью митрополита Киприана и впредь всегда сохранять свое единство^2.

Пимену, в связи с этими событиями, пришлось 13 апреля 1389 г. вновь поспешно отправиться в столицу Византии. Подробности его путешествия из Москвы в Константинополь обстоятельно описаны в Хождении Игнатия Смольнянина^3. По пути Пимен был схвачен своими кредиторами — генуэзскими купцами из Кафы, у которых он прежде занимал значительные денежные суммы на имя великого князя Дмитрия Ивановича (Донского) для своего поставления в митрополиты. Пимен был вынужден заплатить требуемое, после чего остался практически без средств.

Однако путешествия своего не прервал и уже летом 1389 г. прибыл в Константинополь, где все еще находился и другой претендент на митрополичий престол — Киприан.

Пимен планировал начать переговоры по своему делу, но 10 сентября 1389 г. неожиданно скончался в предместье византийской столицы Халкидоне, «тамо и положен бысть, а именье его разъята инии»4.

2.1. Княжества Северо-Восточной Руси, митрополит Киприан (1390–1406) и Константинополь

Между тем и в Москве произошли значительные события, решительно повлиявшие на дальнейший ход русской истории. 19 мая 1389 г. скончался великий князь Московский и Владимирский Дмитрий Иванович Донской, не желавший принять Киприана в качестве митрополита. Новым великим князем стал его старший сын — восемнадцатилетний Василий I Дмитриевич (княжил в 1389–1425 гг.). Несмотря на юный возраст, он многое в жизни уже испытал. В 1383 г. отец послал его вместе с московскими боярами в Орду к хану Тохтамышу за ярлыком на великое княжение. Это было требование нового ордынского хана. Тохтамыш выдал Дмитрию Донскому ярлык, но задержал молодого княжича в качестве заложника в Орде, где наследник московского престола провел два с лишним года. И лишь по счастливой случайности смог бежать из Орды со своими соратниками. Боясь идти через волжские степи, контролируемые ордынцами, где он мог попасть в плен, Василий направился в Литву. Там его принял великий литовский князь Витовт (1350–1430), двоюродный брат Ягайло. Только в 1388 г., за год до смерти отца, Василий вернулся в Москву.

В самой Литве тоже было неспокойно: поворот Ягайло в сторону католической Польши, с которой долгие десятилетия враждовала Литва, закончился в 1385 г. так называемой Кревской унией. Ягайло женился на польской королеве Ядвиге и стал польским королем. Он обратился в католичество и принял имя Владислав. Вскоре он насильно ввел католичество в языческой и православной Литве. Это сразу же поставило в подчиненное положение православных русских — подавляющее большинство населения Литвы того времени. Действия Ягайло с возмущением были восприняты в соседних удельных княжествах — Полоцком и Смоленском.

Последнее из них стало все больше склоняться в сторону Москвы, а не Литвы. Недовольна пропольским и прокатолическим курсом Ягайло была и литовская знать, которая объединилась вокруг двоюродного брата Ягайло и внука Ольгерда — Витовта. В конце концов Ягайло и Витовт достигли соглашения. Литва становилась под управлением Витовта вместе с входящими в ее состав русскими землями независимым государством. А в случае смерти Витовта — переходила под управление Ягайло и его наследников. Отношения Литвы и Московского княжества осложнялись тем, что во время своего пребывания в Литве после бегства из Орды Василий I подружился с Витовтом и обручился с его дочерью Софьей. И теперь Софья Витовтовна стала великой княгиней Московской, женой Василия I. С этого момента государственные (политические, экономические, дипломатические и, конечно, церковные) интересы Литвы и Москвы постоянно сталкивались с личными симпатиями и родственными связями.

Уже в первые годы своего правления, продолжая политику своего отца, Василий I присоединил к Москве (1392) Нижегородское княжество, «выкупив в Орде ярлык на Нижний Новгород, Городец, Мещеру, Тарусу и Муром»5. Оказал давление и на Псков, который стал принимать в качестве князя лишь того кандидата, кого предлагала Москва. Рязанский князь, после острейших конфликтов с Москвой при Олеге Рязанском, как в прошлом Тверь, был уже вполне подчинен великому московскому князю при его преемниках — сыне Федоре (1402–1427) и внуке Иване (1427–1456).

Разрешил Василий Дмитриевич и церковные споры. Перед юным князем были два пути возможного решения вопроса в отношениях с церковью. Либо принять опального митрополита Киприана, либо попытаться поставить своего кандидата и тем самым возобновить конфликт с церковью, которая обладала большими политическими, материальными и духовными возможностями. На это у Василия не было ни сил, ни решимости, а кроме того, этому противоречила расстановка сил внутри русского клира. К тому же признания Киприана требовала внешнеполитическая обстановка (необходимость союза с Литвой), поэтому, желая укрепить наметившийся московско-литовский союз, он согласился с решением патриархии, принял митрополита Киприана, который был восстановлен в своих правах на митрополию, и установил канонический порядок, положив конец многолетней церковной смуте. По справедливому замечанию историка церкви Н.М. Никольского, «пока существовали удельные княжества, а Москва была еще слабым подростком, зависимость московской церкви от Константинопольского патриархата московские князья терпели молча. Но в конце XIV в. их терпению пришел конец. Трения стали увеличиваться все больше и больше, возникая по самому важному для Москвы вопросу — о кандидатах на митрополичий престол»6.

Из Москвы было незамедлительно направлено в Константинополь к Киприану посольство с приглашением занять митрополичью кафедру. В начале октября 1389 г. Киприан выехал из Византии на Русь. К концу 1389 г. он прибыл в Киев, а 6 марта 1390 г. — в Москву, где его торжественно встретил сам великий князь. Вместе с митрополитом Киприаном прибыли греческие митрополиты Матфей и Никандр и архиереи Русской церкви: архиепископ Ростовский Феодор (племянник Сергия Радонежского, бывший Симоновский архимандрит), епископы Михаил Смоленский, Иоанн Владимиро-Волынский и Иеремия Рязанский. Сразу же после приезда Киприан поставил новых архиереев: Евфросина на Суздальскую епископию, Исаакия на Чернигово-Брянскую епископскую кафедру, Феодосия на Туровскую епископию^7.

И хотя на Руси еще формально и не помышляли о выходе из-под константинопольской юрисдикции, но постепенно отношение к былому центру восточнохристианского мира менялось: сделали свое дело бесконечные «смуты», и денежные аферы с поставлением русских митрополитов, и та легкость, с которой в столице Византии буквально жонглировали Киевской митрополичьей кафедрой, поставляя и низлагая ее обитателей. Многолетний церковный разлад, начало которому было положено еще при митрополите Алексии, быстрая смена русских митрополитов и их вражда друг с другом также отрицательно сказались на авторитете иерархии Русской церкви, включая ее предстоятеля.

И иерархам, и князьям стало ясно, что необходимость решать дела в Константинополе существенно осложняет внутреннюю жизнь общества и церкви. После прибытия в Москву Киприана формально единство Русской церкви было восстановлено: вне юрисдикции митрополита Киевского и всея Руси оставалась лишь Галиция, входившая в то время в состав Польского королевства. Свою деятельность Киприан начал с обустройства епархий, расположенных на территории Северо-Восточной Руси. В июне — июле 1390 г. он вместе с двумя греческими митрополитами Матфеем Андрианопольским и Никандром Гайянским, прибывшими с ним из столицы Византии, а также русскими епископами Михаилом Смоленским, Даниилом Звенигородским и Стефаном Пермским направился в Тверь, где епископская кафедра пустовала уже несколько лет.

Прежний тверской владыка Евфимий Вислень, бывший игуменом тверского монастыря Св. Николая на Ручье, рукоположенный в 1374 г. митрополитом Алексием, рассорился с князем Михаилом Александровичем Тверским, «князь велики Михайло Александрович Тферский наипаче нелюбие со владыкою Еуфимиемъ Тферьскымъ, и не восхотЪ его князь велики»8, и в 1386 г. удалился в Николаевский монастырь в Твери, игуменом которого он был прежде своего поставления в епископы. Конфликт носил явно политический характер. Специалисты выделяют две возможные причины ссоры тверского князя с епископом^9: предполагаемая связь Евфимия с ересью стригольников (подробнее см. Терминологический словарь настоящей работы. — Е. М.)\ желание избавиться от гаранта неудачного для Твери договора с Москвой 1375 г., согласно которому тверской князь признавался «младшим» по отношению к московскому^10. Судя по всему, Киприан не испытывал враждебных чувств по отношению к тверскому князю: в 1382 г., во время нашествия Тохтамыша, он вынужден был бежать в Тверь, чтобы там искать помощи и защиты. Тверской же князь не просто заручился поддержкой Киприана, а строил в отношении его свои планы. После фактического отказа Евфимия Висленя от кафедры тверские князья не желали принимать нового архиерея, который был поставлен еще Пименом, зависимым от московского князя. Для решения конфликта тверской князь пригласил митрополита Киприана, который возглавил Русскую митрополию, и принял его в Твери с большим почетом, полагая, что он не станет покровительствовать московским князьям и будет расположен к союзу с тверичами. Летописи сообщают о торжественной встрече Киприана в Твери в 1390 г. Видимо, здесь рассчитывали на возобновление антимосковского союза с митрополитом (по аналогии с 1374 г., когда Киприан, в те годы сторонник великого литовского князя Ольгерда, во время пребывания в Тверской земле должен был принять участие в оформлении его союза с Михаилом Александровичем Тверским). Почвой для этого союза был общий замысел об устройстве особой Литовской кафедры, в которую должно было войти и Тверское княжество^11. Но Киприан уже не был заинтересован в таком союзе. События 1375–1390 гг. убедили его сотрудничать с московской великокняжеской властью. Ему было важно укрепить свои позиции в Москве после окончательного утверждения на митрополичьей кафедре в 1390 г. С другой стороны, открытый разрыв с Михаилом Тверским был нежелателен ни для митрополита, ни для московского великого князя. Поэтому смещение Евфимия и возведение на Тверскую кафедру Арсения стало компромиссом. Михаил Александрович освобождался от неугодного ему ставленника московского митрополита Алексия и получал «нейтрального» епископа из числа митрополичьих архидиаконов. Такое решение усиливало влияние митрополита Киприана во враждебной Московской митрополии Тверской епархии.

По приезде митрополита Киприана и других архиереев в Тверь здесь состоялся суд над прежним епископом Евфимием, против которого обвинения в «мятежѣ церковном» выдвинули «и архимандриты, и игумени, и священницы, и иноцы, и боаре, и велможи, и простии»12. После судебного разбирательства Евфимий был признан виновным, низложен и отправлен в московский Чудов монастырь, где скончался в 1392 г.

24 июля 1390 г. Киприан возглавил поставление на Тверскую кафедру своего ставленника — архидиакона Арсения^13, постриженника Киево-Печерского монастыря, пришедшего с митрополитом из Киева. Примечательно, что сам Арсений не испытывал большого желания становиться главой Тверской епархии «видь бо тамо вражду и брань многу, и смутися и ужасея»14. Лишь под давлением митрополита Киприана, а возможно, и Константинополя он был вынужден согласиться^15. Став епископом Тверским, Арсений привел в порядок церковную жизнь епархии и способствовал прекращению междоусобиц в тверской княжеской семье. При нем начался расцвет тверской иконописной школы, книжности и летописания, ширилось церковное строительство: в 1394 г. была поставлена церковь «на Тмацѣ во имя святых Феодосиа и Антониа, и съгради манастырь»; в 1399 г. построена каменная церковь Михаила Архистратига в Городце и обновлена соборная церковь Спаса Вседержителя в Твери; активно развивалась иконопись и книгописание^16. В частности, в марте 1406 г. в Твери была создана так называемая Арсеньевская редакция Киево-Печерского патерика — древнейшая сохранившаяся редакция этого сборника, инициатором составления которой стал сам владыка Арсений^17.

После того как Киприан урегулировал церковную жизнь в Твери, он приступил к решению проблемы, которая оформилась еще в период церковной смуты, последовавшей за кончиной св. митрополита Алексия. Новгород Великий использовал как повод для усиления своей церковной автономии спорный статус митрополита Пимена и в 1385 г. заявил об отказе принимать митрополита для осуществления апелляционного суда. Вместо него высшей инстанцией был признан суд архиепископа Новгородского, что одновременно означало и невыплату Москве высоких судебных пошлин. Киприан в сопровождении епископа Рязанского Иеремии Грека 11 февраля 1391 г. прибыл в Великий Новгород и стал у «Новагорода суда просити», но новгородцы отказались признавать и за Киприаном право апелляционного суда. Киприан уехал, разгневанный «на владыку и на весь Новгород великое нелюбье держа», и наложил на его жителей во главе с архиереем церковное отлучение за непослушание своей воле как митрополита. Покорность митрополиту воспринималась в Новгороде как подчинение Москве, что для свободолюбивых новгородцев было неприемлемо. 29 августа 1392 г. митрополит Киприан направил архиепископу Новгородскому Иоанну грамоту о неприкосновенности церковных судов, земель и пошлин^18. Новгородцы проигнорировали митрополичье послание. В споре с ними митрополита Киприана поспешил поддержать великий князь Василий, который, возможно, хорошо понимал политический подтекст конфликта. Осенью 1392 г. великокняжеские посланцы советовали новгородцам: «И вы грамоту к митрополиту отошлите, а целованье с вас митрополит снимаетъ». Однако новгородцы совета в очередной раз не послушали. Началось «розмирье»19, улаживать которое традиционно полагалось в Константинополе.

Киприан незамедлительно направил в Константинополь жалобу патриарху. Новгородцы тоже направили в столицу Византии своих послов, настаивая на полном освобождении от подсудности митрополиту, статус которого в их глазах оставался спорным, и даже угрожали иначе перейти в католичество. Патриарх Антоний вынужден был разбираться в ситуации и направил на Русь серию грамот^20, которыми подтвердил отлучение, наложенное на новгородцев Киприаном, и потребовал от них подчиниться церковной власти митрополита Киевского и всея Руси. В частности, сохранились тексты грамоты, которую патриарх Антоний в июле 1393 г. выдал архиепископу Вифлеемскому Михаилу, отправляемому в качестве патриаршего посла на Русь, и инструкций, составленных для владыки Михаила и императорского посланника Алексия Аарона, которые должны были направиться в Новгород и публично зачитать там грамоты патриарха^21. О мерах, предпринятых патриархом Антонием по просьбе митрополита Киевского Киприана и великого князя Московского Василия против новгородцев, глава Константинопольской церкви сообщил в грамоте, адресованной Василию I Дмитриевичу^22. Однако и это не заставило свободолюбивых новгородцев пойти на уступки. Только когда на Новгород выступило московское войско, посланное великим князем Василием, новгородцы изменили свою позицию и объявили, что признают Киприана своим митрополитом. Киприан взял у них «грамоту целовалную» 1385 г., что означало отмену принятого тогда в Новгороде решения отказаться от митрополичьего суда, после чего Киприан снял церковное отлучение. Казалось бы, противоречия были разрешены, но, когда в 1395 г. митрополит вместе с патриаршим послом прибыл в Новгород, ему вновь было отказано в праве апелляционного суда: «и запроси суда, и новгородцы суда ему не даша»23. Киприан пробыл в Новгороде всю весну, ему оказывали «велику честь», но права суда он так и не добился. Церковная проблема в отношениях с Новгородом показала всем заинтересованным сторонам реальный расклад сил. Разрешение ее зависело от Москвы. Как отмечал А.В. Карташев, «вступив в союз с московским князем, митрополит Киприан, как и его предшественники, намеренно или ненамеренно своей иерархической деятельностью содействовал Москве в ее собирании земли русской»24. Находясь в Великом Новгороде, митрополит Киприан воспользовался новгородско-псковскими противоречиями — так называемым «розмирьем» — и установил контакты с псковским духовенством и мирянами через голову их епархиального архиерея — архиепископа Новгородского. Митрополит направил в Псков грамоты, касавшиеся церковной жизни города, где шла речь о неприкосновенности церковных судов, земельных владений, пошлин и о запрете светским властям судить священнослужителей по церковным вопросам^25, что явилось серьезным вмешательством митрополита в церковную жизнь Пскова и послужило укреплению связей последнего с Москвой в пику новгородцам.

Другим беспокойным регионом и для Константинополя, и для митрополита Киприана являлась Галиция, где под влиянием Польского королевства постепенно распространялся католицизм. Здесь в 1391 г. скончался митрополит Галицкий Антоний, возглавлявший церковную жизнь галичан с 1371 г.26 Вскоре после этого константинопольский патриарх Антоний IV поручил некоему иеромонаху Симеону из Малой Руси принять на себя временное управление Галицкой митрополией. Но польский король Владислав II Ягайло, не считаясь с патриаршим указом, самовольно передал ее епископу Луцкому Иоанну. Он управлял Галицкой митрополией почти два года, прежде чем летом или осенью 1393 г. принял решение отправиться в Константинополь для поставления на митрополичий престол. По вопросу поставления нового митрополита Галицкого в византийской столице был созван собор^27, однако Иоанн, не дожидаясь соборного суда, по каким-то причинам покинул Константинополь, так и не получив посвящения в сан. На многократные предложения вернуться епископ тоже не отреагировал, за что в итоге подвергся отлучению. Владислав II Ягайло не стал мириться с решением патриархата и сохранил за Иоанном Галицкую митрополию.

По данным летописей, в 1396–1397 гг. митрополит Киприан около полугода находился в западных епархиях Русской церкви и в Киеве, входивших на тот момент в состав Великого княжества Литовского. Возможно, этот приезд владыки Киевской митрополии был связан не только с традиционным объездом епархий ради устроения в них дел и поставления новых епископов, но и с намерением добиться возвращения в ее состав той территории, которая при поддержке Ягайло удерживалась епископом Иоанном. Уже весной 1396 г. Киприан прибыл из Москвы в Смоленск, приняв участие во встрече между литовским князем Витовтом и Василием I. Там Киприан на Пасху возглавил хиротонию нового епископа для этого города — Насона^28 и сменил на Смоленской кафедре епископа Михаила, поставленного митрополитом Пименом в 1383 г., когда Смоленск находился в союзе с Москвой. Во время этой же поездки Киприан поставил на подведомственную ему Луцкую кафедру вместо низложенного епископа Иоанна нового архиерея — владыку Феодора. Стремясь добиться скорейшего возвращения под свой омофор Галицкой митрополии, Киприан поставил архиерея также на одну из кафедр (полагают, что Перемышльскую), входившую в состав Галицкой митрополии, о чем сообщил патриарху Антонию в Константинополь. Но, вопреки чаяниям Киприана, патриарх этого поступка не одобрил, а объявил, что Галицкая митрополия сохраняет свою независимость от Киевской^29.

В связи с усилиями митрополита Киприана вернуть под свой омофор Галицкую митрополию Константинопольская патриархия уделила пристальное внимание проекту короля Ягайло созвать на территории Западной Руси церковный собор с целью добиться объединения православной и католической церквей. Предложение это было доведено Киприаном до патриарха Антония, о чем последний сообщал в своих ответных посланиях польскому королю и митрополиту Киевскому^30. Но патриарх Антоний по каким-то причинам признал созыв собора на Руси нецелесообразным и несвоевременным. В итоге, получив строгое послание из Византии от патриарха с упреками в превышении полномочий, Киприан был вынужден на время оставить попытки вернуть под свою юрисдикцию Галицкую митрополию. Последняя осталась на какое-то время под управлением Иоанна, канонический статус которого так и не удалось урегулировать. Но уже в ходе очередной поездки в западнорусские епархии весной — летом 1399 г. митрополит Киприан, похоже, сумел добиться перехода Галицкой митрополии под свой омофор, причем без одобрения Константинополя (официально Константинопольская патриархия объявила о воссоединении Галиции с митрополией Киевской и всея Руси только при преемнике Киприана — Фотии). Сохранилась жалованная грамота польского короля Владислава II Ягайло Перемышльской епископской кафедре, выданная по просьбе митрополита Киприана. В этом документе Киприан назван «митрополитом Киевским, Галицким и всея Руси»31. Из этой титуляции видно, что право на Галицкую митрополию было признано королем за Киприаном. При этом речь, конечно, не шла об упразднении Галицкой митрополии, но скорее о совмещении Киприаном двух митрополичьих кафедр — Киевской и Галицкой.

Весной 1399 г. митрополит Киприан приехал в Тверь, где благословил политический союз между Москвой и Тверью, направленный против Литвы. Причиной московско-тверского сближения стало обострение зимой 1398/99 г. отношений между Великим княжеством Литовским и княжествами Северо-Восточной Руси во главе с Москвой по причине значительного усиления политического влияния князя Литовского Витовта. Киприан стремился не допустить войны и кровопролития, поэтому из Твери он «поехавъ в Литву» ко двору великого князя Витовта, чтобы выступить в роли посредника и предотвратить московско-литовское противостояние, но это ему не удалось. В начале 1401 г. польский король Владислав Ягайло и великий князь Литовский Витовт заключили новую государственную унию между Польшей и Литвой, по месту заключения получившую название Виленско-Радомской. Согласно этому документу Польша и Литва объявлялись союзными государствами. Союз с Польшей способствовал усилению Витовта, который 26 июня 1404 г. после долгой осады вторично захватил Смоленск, только недавно в 1401 г. освободившийся от литовского владычества.

Возможно, именно с повторным взятием Смоленска литовцами могла быть связана и поездка митрополита Киприана в Великое княжество Литовское в июле 1405 — январе 1406 г. Еще одной немаловажной целью его визита было устранение злоупотреблений, допущенных представителями митрополичьего наместничества в Киевской земле, следствием чего стали радикальные кадровые перестановки в Киеве: «наместника своего Тимофея архимандрита и слугъ своихъ тамошнихъ пойма и отосла в Москву»32. Своим новым наместником в Киеве митрополит назначил «Феодосия, архимандрита Спасского», которому в помощь «слугъ своихъ избра», повелев им «на Киеве бытии со архимандритомъ наместникомъ его». Однако перипетии политической жизни западных епархий Русской церкви, которые был вынужден учитывать Киприан, ни в коей мере не поколебали его ориентацию на князей Московских.

1 января 1406 г., пребыв в Великое княжество Литовское «лето едино и 5 месяць»33, митрополит Киприан вернулся в Москву, чтобы совместно с князьями Московскими проводить тот курс, который проводили и его великие предшественники — митрополиты Петр, Феогност и Алексий. В Москве Киприан совершил многочисленные епископские хиротонии^34.

В то же время в отношениях с епископами у Киприана неоднократно возникали серьезные трудности, требовавшие в ряде случаев вмешательства патриарха Константинопольского. Так, в 1393 г. патриарх Антоний направил грамоту к епископу Суздальскому Евфросину с известием о том, что приехавшие на Русь патриаршие послы будут разбирать его спор с митрополитом Киприаном по поводу церковной юрисдикции Нижнего Новгорода и Городца^35, которые глава Русской церкви хотел присоединить к своей митрополичьей области. Напомним кратко предысторию конфликта.

Когда в 1392 г. великий князь Московский Василий I Дмитриевич получил в Орде от хана Тохтамыша ярлык на нижегородское княжение и присоединил Нижний Новгород к своим владениям, митрополит Киприан отправил к патриарху посла Димитрия Афинянина с жалобой, в которой утверждал, что Нижний Новгород и Городец были лишь временно переданы митрополитом Алексием епископу Суздальскому

Дионисию как митрополичьему экзарху, но после смерти Алексия Дионисий незаконно удержал их в своей епархии, воспользовавшись отсутствием на Руси митрополита, и получил на эти города патриаршую грамоту. Подобным же образом поступил и Евфросин Суздальский. Теперь Киприан просил патриарха вернуть эти города в состав митрополичьей области. Осенью 1393 г. патриарх Антоний отправил на Русь архиепископа Вифлеемского Михаила и придворного чиновника Алексия Аарона с инструкциями о порядке разбирательства по жалобе митрополита Киприана. Чем оно окончилось, дошедшие до нас источники не сообщают. В историографии утвердилось мнение, что претензии Киприана были удовлетворены, а отношения с Евфросином Суздальским по летописным известиям со временем нормализовались. В летописях под 19 марта 1396 г. Евфросин назван первым среди архиереев, совершивших хиротонию Григория во епископа Ростовского, которую возглавил митрополит^36.

А вот с великим князем Московским Василием I у митрополита Киприана вскоре после его приезда в Москву сложились весьма благожелательные отношения, строившиеся на признании главенства княжеской власти. Примером может служить датированная 28 июня 1392 г. договорная грамота великого князя и митрополита, касавшаяся населения митрополичьих владений на территории Великого княжества Владимирского, их административной принадлежности, подсудности и налогообложения. Грамота определяла статус митрополичьих владений и духовных лиц, наделяла великокняжескую власть правами арбитра в спорах между митрополичьей администрацией и приходским духовенством, касалась фискальных обязательств Русской митрополии в отношении выплаты ордынского «выхода»37. Еще большее значение имела договорная грамота от 12 декабря 1402 г.38, которой великий князь Василий Дмитриевич и митрополит Киприан утвердили сборник уставов (в него вошли Устав князя Владимира, Устав князя Ярослава и др.), определявших отношения между церковью и светской властью, источники обеспечения церкви, круг дел, входящих в ее юрисдикцию, и размеры штрафов за различные поступки. Договорная грамота сохранилась в виде формулярных списков.

26 августа 1395 г. (по новому стилю — 8 сентября) в Москве было установлено празднование в честь Сретения (встречи) Владимирской иконы Божией Матери^39. Этому событию предшествовало нашествие самаркандского эмира Тамерлана (Темир-Аксак) на Золотую Орду, в ходе которого были разрушены ордынские города Поволжья. Эти события значительно ослабили Золотую Орду и злейшего врага Руси — Тохтамыша. Последний бежал в Литву, а Тамерлан двинулся на Русь. Зато теперь Литва и Витовт приобрели в лице Тохтамыша прочного союзника. Витовт обещал Тохтамышу добыть престол в Орде, а Тохтамыш обязался помогать Литве в сокрушении Москвы.

В августе 1395 г. Тамерлан угрожал и Северо-Восточной Руси: его войска достигли пределов рязанских, взяли город Елец с запада и, направляясь к Москве, приблизились к берегам Дона. Великий князь Московский Василий Дмитриевич вышел с войском к Коломне. В условиях, когда в Москве ожидали вражеского нашествия, по обоюдному решению митрополита Киприана и великого князя Василия Дмитриевича из Владимира в Москву была принесена чудотворная Владимирская икона Божией Матери. Икону встречал крестный ход во главе со святителем Киприаном. В течение двух недель великий князь Василий во главе русских войск ожидал на Оке прихода врага, но Тамерлан неожиданно повернул на юг, что было сочтено чудом от Владимирской иконы Божией Матери. Она, по преданию, сама явилась Тамерлану и повелела ему отступить^40. В память об этом событии в Москве был воздвигнут Сретенский мужской монастырь на том самом месте, где чудотворная икона была встречена при перенесении ее из Владимира в Москву (Кучково поле, а ныне улица Сретенка), а 26 августа стали отмечать как праздник в честь Владимирской иконы Божией Матери.

Между тем Литва окончательно установила контроль над Полоцким и Смоленским княжествами. Значительно усилилось влияние Витовта в Рязани, других пограничных русских княжествах. Витовт предпринимает походы на Псков и Вязьму. Напор союзников на Москву был несколько ослаблен после того, как в 1399 г. Витовт, Тохтамыш и их военные отряды потерпели поражение от золотоордынского хана на реке Ворскле. Планы Тохтамыша на возвращение власти в Орде рухнули. Он бежал в Сибирь и там вскоре был убит. А Витовт вновь собрал силы и атаковал земли Пскова и Новгорода. Василий Дмитриевич выступил на их защиту. Началась русско-литовская война 1406–1408 гг. А затем и Москву настигли серьезные испытания: в 1408 г. Едигей жестоко опустошил московские земли и саму Москву держал в осаде. Летописцы сравнивали это нашествие с нашествием самого Батыя. Все главные города Московского княжества были захвачены, ограблены и сожжены. Месяц простоял Едигей под стенами Кремля, а потом ушел на юг, так как узнал, что в Орде начались новые междоусобные распри. При этом он взял с Москвы за отход огромный выкуп в 3000 рублей.

Несмотря на очевидные военные угрозы и трудности, великий князь Московский Василий Дмитриевич и митрополит Киприан совместно продолжали оказывать значительную финансовую поддержку и помощь угасающей Византийской империи^41. В 1400 г. во время осады византийской столицы турецким султаном Баязидом патриарх Матфей вновь посылал к митрополиту Киприану с просьбой о милостыни для Константинополя, теснимого со всех сторон османами. Любопытно, что патриарх писал: «Преосвященный митрополитъ кiевскiй и всея Руси, во Святомъ Духъ возлюбленный братъ и сослужитель нашей мѣрности: благодать и миръ отъ Бога да будетъ съ твоимъ святительствомъ. Вѣдаетъ твое святительство, что высочайшiй и святый мой самодержецъ, куръ Мануилъ, и наша мѣрность, за нѣсколько времени предъ симъ, послали грамоты и апокрисiарiевъ къ твоему святительству, а также къ благороднѣйшему сыну моему, славнѣйшему великому князю всея Руси, и къ прочимъ князьямъ, о томъ, чтобы какъ недавно вы помогли намъ тѣмъ, что послали на облегченiе [нуждъ] города и на помощь христiанамъ и Великой Церкви: такъ и опять послали бы отъ себя и усердiя прочихъ христiанъ и помогли бы намъ стѣсненным осадою и войною налегающихъ на насъ враговъ. <…> Итакъ мы нуждаемся въ значительныхъ расходахъ и издержкахъ для своей защиты, — нуждаемся гораздо больше, чѣмъ прежде; и хотя мы надѣемся на многiя и значительныя [приношенiя] изъ тѣхъ странъ, однако желаемъ, чтобы и твое святительство не осталось безъ участiя въ добромъ дѣлѣ: за это, возлюбленный братъ, да будутъ на тебѣ молитвы святыхъ отецъ. Если ты, какъ другъ Ромеевъ, и въ прежнiя времена подвизался [за насъ], то [еще болѣе] поусердствуй теперь; наставь, убѣди, расположи всѣх дѣлать такъ, как мы внушаемъ и просимъ: увѣрь ихъ, что подаваемое на защиту святаго града важнѣе, чѣмъ литургiи, милостыня бѣднымъ, искупленiе плѣнных; и кто принесетъ такое подаянiе, получитъ отъ Бога большую награду, нежели тотъ, кто построитъ храмъ или нѣсколько монастырей и сдѣлает на нихъ пожертвованiя. Ибо этотъ святой градъ есть похвала, утвержденiе, освященiе и слава всѣхъ христiанъ во вселенной…»42 Из приведенного отрывка видно, какое значение византийцы, а в их лице император и патриарх, придавали материальной помощи из Руси.

Период пребывания митрополита Киприана в Москве, безусловно, оказался чрезвычайно плодотворным в плане укрепления церковно-дипломатических контактов с Византией. Однако осенью 1406 г. Киприан тяжело заболел,

15 сентября скончался в селе Голенищеве под Москвой и 16 сентября был погребен в Успенском соборе Московского Кремля. Несмотря на отстаивание интересов патриархии, Киприан в период своего нахождения на митрополичьей кафедре невольно способствовал укреплению позиций Москвы и великих князей Московских. В 1390-х гг. он добился упразднения Галицкой митрополии, сменил почти всех епископов и взял курс на укрепление независимого положения церкви и ее связей с Константинополем, но так и не поддержал московскую великокняжескую власть в конфликте с Литвой.

2.2. Княжества Северо-Восточной Руси, митрополит Фотий (1408–1431), Григорий Цамблак и Константинополь

После кончины митрополита Киприана противостояние интересов Москвы и Литвы продолжилось. Великий князь Литовский Витовт проявлял значительную дипломатическую активность, вмешиваясь в церковную жизнь русской митрополии. Он решил воспользоваться сложившейся ситуацией, перехватить инициативу в деле избрания нового кандидата в митрополиты и добиться в Константинополе поставления на Киевскую кафедру одного из близких к нему западнорусских священнослужителей. Компромисс был исключен: в 1406–1408 гг. между великими князьями — тестем и зятем — шла очередная война. Уже осенью 1406 г. Витовт направил в византийскую столицу епископа Полоцкого Феодосия Грека с просьбой о поставлении его на Киевскую митрополию. Витовт явно рассчитывал на то, что в Константинополе согласятся на кандидатуру Феодосия ввиду его греческого происхождения. Вероятно, вскоре после приезда в Константинополь Феодосий был возведен в сан архиепископа, так как после 1406 г. он упоминается в грамотах с этим титулом. В частности, сохранилась грамота, выданная архиепископом Феодосием после 1407 г. священнику церкви св. Николая Чудотворца в Риге^43. Однако решать вопрос с поставлением нового русского митрополита греки не торопились.

Стремление Витовта добиться поставления подвластного ему православного митрополита было обусловлено не только политическими интересами Великого княжества Литовского, но и его прокатолическим курсом. Такая мера имела целью ослабить позиции православных на территории Великого княжества Литовского и создать благоприятные условия для распространения католицизма. Сам Витовт всеми мерами поддерживал католицизм: он способствовал строительству новых костелов, монастырей, наделял их землями с крестьянами, большинство из которых были православными^44. Строительство же православных церквей и храмов было литовским государем запрещено. В конце XV в. этот запрет подтвердил и Казимир IV Ягеллончик (1440–1492)45.

Несмотря на старания Витовта, Феодосий Полоцкий так и не стал митрополитом. Возможно, в Константинополе опасались, что его поставление на митрополичий престол вызовет негативную реакцию Василия Дмитриевича и будет чревато либо новой смутой, либо разделением Русской церкви на две митрополии. Греки ухудшения московско-византийских отношений явно не хотели и в каком-то смысле при решении вопроса о назначении нового кандидата на Русь в чем-то даже пожертвовали отношениями с Литвой и литовским князем-католиком.

Поскольку со стороны Москвы никаких кандидатур предложено не было, патриарх Константинопольский Матфей решил поставить на Русскую митрополию фигуру, казалось, нейтральную — уроженца города Монемвасия в Морее (Пелопоннес) грека Фотия, прежде на Руси не бывавшего и никак не связанного ни с Московским, ни с Литовским великим князем. Его поставление явилось неожиданностью не только для него самого, но и для Московских и Литовских великих князей. Поскольку Фотий не имел даже архиерейского сана, 2 сентября 1408 г. в Константинополе патриарх Матфей возглавил его хиротонию в митрополита Киевского и всея Руси. Сам Фотий отнюдь не стремился к этому назначению и даже противился ему, поэтому с прибытием на Русь не спешил^46. Летописи отмечают, что Фотий прибыл из Византии в Киев и «на всю Роускоую землю» лишь 1 сентября 1409 г. и задержался там до весны 1410 г.47 Логично предположить, что новый митрополит прежде всего хотел установить свою власть в западнорусских епархиях, расположенных на территории Великого княжества Литовского и Польского королевства. Стремясь наладить отношения с Витовтом, он в течение всего времени своего пребывания там неоднократно встречался с великим князем Литовским^48. Тот даже хотел, чтобы Фотий имел свою резиденцию на литовской территории, но к весне митрополит все же решился выехать из Киева в Москву. Литовскому князю в тот момент, скорее всего, было не до церковных дел: в 1409 г. началась продлившаяся до 1411 г. так называемая «Великая война» между Польшей и Литвой, с одной стороны, и Тевтонским орденом — с другой, в ходе которой 15 июля 1410 г. польско-литовские и русские войска нанесли сокрушительное поражение Тевтонскому ордену в сражении у Танненберга (Грюнвальд) в Пруссии^49. 22 апреля 1410 г. «на Великъ день» (на Пасху) митрополит Фотий прибыл в Москву^50. Вместе с митрополитом приехали монах Патрикий Грек и иеромонах Пахомий Болгарин. Оба они стали ближайшими помощниками митрополита Киевского, в частности, Патрикий получил должность митрополичьего ключаря^51. За почти два года, которые минули со времени кончины святителя Киприана, митрополичье хозяйство не без попустительства великого князя Московского пришло в сильное запустение, имущество и земельные владения оказались расхищены. Сохранились два послания святителя Фотия к великому князю Московскому Василию Дмитриевичу, написанные, как полагают, вскоре после приезда митрополита в Москву, которые содержат поучения Василию Дмитриевичу, касающиеся необходимости и важности уважительного отношения светской власти к имущественным правам церкви. Митрополит, ставя в пример Василию Дмитриевичу византийских императоров и русских князей из числа его предков, довольно резко упрекал великого князя за то, что он «Церковь Божию уничижил, насилствуя, взимая неподобающая»52.

Несмотря на указанные обстоятельства, Фотий, скорее всего, произвел благоприятное впечатление на великого князя Василия, поэтому уже вскоре смог установить с ним не просто дружеские отношения: князь стал духовным чадом митрополита (в своих посланиях Фотий не раз называет Василия своим сыном, наставляет и поучает его)53. В ответ Фотий получил не только расположение великого князя, но и обширные пожалования митрополичьей кафедре: ростовскую слободу Караш^54, села Андреевское и Мартемьяновское во Владимирском уезде. Митрополичьему Нижегородскому Благовещенскому монастырю были даны грамоты на земли в Лыскове, Курмыше, Мещерске и других местах^55. Скорее всего, под влиянием или при непосредственном содействии митрополита Фотия великий князь Московский Василий I породнился и с византийским императорским домом Палеологов: дочь великого князя Василия Дмитриевича и внучка Дмитрия Донского, великая княжна Анна Васильевна, была в 1414 г. помолвлена с царевичем Иваном Мануиловичем, сыном византийского императора Иоанна V: «и князь великий Василий Дмитриевич дал свою дочерь Анну в Царьград за царевича Ивана Мануиловича»56. Анне не суждено было стать императрицей, поскольку в 1417 г. она скончалась в Константинополе во время эпидемии чумы (чума — лат. pestis «зараза» — острое инфекционное заболевание. — Е. М.).

Вскоре после приезда в Москву в начале 1410 г. Фотий совершил хиротонии новых епископов для епархий Северо-Восточной Руси. Архимандрит московского Спасского монастыря Сергий Озаков (Азаков) — опытный дипломат, не раз посещавший Царьград (по летописным известиям, он в 1389 г. в составе митрополичьей свиты сопровождал Пимена в Византию, вел записи и о самом путешествии), был поставлен епископом Рязанским и Муромским, а неизвестный нам по имени игумен ярославского Спасского монастыря стал епископом Коломенским^57. Затем последовала отправка им послания к светским и церковным властям Пскова, датированного 22 июня 1410 г.58 Оно содержит наставления по исправлению жизни духовенства и мирян, соблюдению церковных канонов. В частности, митрополит требовал изгнать ворожей, запрещал игуменам, священникам и монахам торговать и заниматься ростовщичеством, писал о недопустимости существования монастырей, где монахи и монахини живут вместе. Позднее в 1410–1416 гг. Фотий направил псковичам еще одно послание^59, также касающееся вопросов соблюдения церковных канонов. В нем митрополит укорял псковское духовенство за небрежение и требовал уклоняться от католического влияния при совершении миропомазания и крещения. Послание также содержало призыв направить из Пскова в Москву священника, чтобы он научился церковным правилам и пению церковному, а также доставил в Псков святое миро, привезенное митрополитом Киевским от патриарха из Константинополя. Таким образом, Фотий продолжал политику своего предшественника Киприана, стремившегося оказывать непосредственное влияние на духовную жизнь Пскова, минуя архиепископа Новгородского, к епархии которого относился этот город, и оказать давление на непокорный Новгород. Псков в это время был центром еретического движения стригольников, которые, начав с критики поставления священнослужителей за мзду, в дальнейшем пришли к полному отрицанию церковной иерархии и таинств. Между тем, несмотря на грамоты из Константинополя, конфликт с новгородцами, продолжавшими отказывать митрополиту в судебной юрисдикции, разгорался все больше^60.

Летом 1410 г. митрополит Фотий предпринял поездку во Владимир — древнюю столицу Северо-Восточной Руси и оказался в городе в то самое время, когда 3 июля на нее напал отряд ордынского царевича Талыча, на сторону которого встал нижегородский князь Даниил, обиженный тем, что его удел Василий Дмитриевич присоединил к своему княжеству.

Дело в том, что, когда Василий I, великий князь Московский, в 1392 г. получил от хана ярлык на Нижегородское княжество, он отправил туда послов, которым нижегородские бояре, не любившие Бориса Константиновича, предали город, объявив народу, что он теперь принадлежит московскому князю. Борис и члены его семьи, включая сыновей (Даниила, Ивана), были арестованы, их развезли по разным городам. В 1393 г. Борис умер в Суздале (похоронен в Рождество-Богородицком соборе). Где именно находился Даниил и когда получил свободу — неизвестно. Освободившись, он направился в Сарай, где стал хлопотать о возвращении своей вотчины, но поддержки не нашел. В 1410 г. Даниилу и его брату Ивану все же удалось собрать войско, в котором кроме казанских татар были жукотинские и мордовские князья, и двинуться на Нижний Новгород. В ходе столкновения с войсками великого князя Московского Василия, которыми командовал его брат Петр Дмитриевич (у Лыскова), московское войско было разбито. В том же году по велению Даниила татарский царевич Талыч разграбил Владимир. Из этих побед Борисовичи не извлекли никаких существенных выгод и вновь поехали в Орду просить ярлык. В 1412 г. им удалось добыть ярлык от Зелени-Салтана, хана кипчакского, на Нижний Новгород, но пробыли они здесь недолго, продолжив борьбу за возвращение своего удела. Тем временем Зелени-Салтан был убит собственным братом Керим-Берде — ем, который уверил Василия в своей дружбе и в неотъемлемой принадлежности ему Нижегородского княжества. Против Борисовичей великим князем Московским был послан Юрий Звенигородский, который прогнал их за реку Суру. Уже в 1416 г. братья вынуждены были явиться в Москву и покориться великому князю, откуда на следующий год бежали обратно в Нижний. Здесь в этом же году Иван умер, а вскоре после него, вероятно, и Даниил.

Митрополит Фотий в ходе своей поездки во Владимир, упомянутой выше, едва сумел избежать гибели или пленения ордынцами: накануне набега он выехал в свою волость Сенеж на Святом озере, а затем укрылся от вражеской погони в лесах. Произошедшие во Владимире события отнюдь не ослабили деловой активности Фотия. Уже в январе — феврале 1411 г. митрополит по приглашению тверского князя Ивана Михайловича предпринял поездку в Тверь^61. Здесь он возглавил выборы нового тверского епископа, формально совершавшиеся, согласно древней традиции, «во жребеи» из двух кандидатов — Парфения, игумена тверского Федорова монастыря, и Антония, игумена московского Ильинского монастыря. Парфений был ставленником князя, тогда как Антония выдвинул митрополит. В итоге архиереем был избран именно Антоний, который «не хотевъшимъ Тферичемъ поставлен быс(ть) епископомъ»62. Несмотря на недовольство тверичей, Фотий хиротонисал его во епископа Тверского при участии суздальского епископа Митрофана.

Следует отметить, что в средневековой Руси долгое время порядок избрания епископов не был определен. «Избрание не имело характера литургического, не совершалось по какому-либо определенному и церковью принятому чину. В этом отношении русская церковь следовала примеру церкви греческой, в которой до XIV в. тоже не было особого чина на избрание архиереев»63. Таким образом, епископ мог избираться князем, жребием, собором епископов или назначаться митрополитом. Согласно известиям Супральской летописи, Антоний являлся москвичом^64. При нем в Твери продолжилось строительство храмов. В 1412 г. Антоний благословил тверского князя Ивана Михайловича на поездку в Орду, а в 1416 г. участвовал в поставлении новгородского епископа Симеона^65.

Ко времени поставления на епископскую кафедру Антония стало очевидно, что в качестве основной своей резиденции Фотий рассматривает Москву. Зимой 1411/12 г. сюда к митрополиту Фотию приезжал для переговоров новгородский архиепископ Иоанн^66. Зимой 1413/14 г. митрополит совершил в Москве поставление коломенского епископа Амвросия^67. Тем не менее митрополит Киевский и всея Руси не хотел и Витовту давать повода упрекать себя в небрежении делами западных епархий. Поэтому уже летом 1411 г. Фотий направился из Москвы в Киев и находился в литовской части Киевской митрополии более года (до осени 1412 г.).

По приезде в Киев Фотий совершил поставление нового смоленского епископа Севастиана. Из Киева он направился в Галич, а 1 августа 1412 г. выехал в Луцк, где 8 сентября совершил поставление епископа Туровского Евфимия, после чего возвратился в Москву.

Вскоре после упомянутой нами поездки Фотия в пределах Западной Руси стала складываться крайне неблагоприятная для православных и православия в целом обстановка. 2 октября 1413 г. польский король Владислав II Ягайло и великий князь Литовский Витовт на сейме в городе Городло не только подтвердили польско-литовскую государственную унию, но и совместно утвердили так называемый Городельский привилей (подробнее см. Терминологический словарь настоящего исследования. — Е. АР), которым подтверждались и расширялись права литовской католической знати, а православные дворяне, напротив, ущемлялись в своих правах. В частности, документ декларировал, что только католики могут занимать высшие государственные должности, пользоваться имущественными льготами и получать родовые гербы польской шляхты^68.

Фотий пытался противостоять новому усилению католического влияния. Очевидно, с этим связано принятое митрополитом решение вновь посетить Великое княжество Литовское во время поездки из Москвы в Константинополь, совершив при этом остановки в Смоленске и других городах. Весной 1414 г. Фотий выехал из Москвы и прибыл в Смоленск, где «остави свою казну»69, но в Гродно, где святитель был на Благовещение, его по приказу Витовта ограбили и «възврати ко Москве»70. Тем не менее в ходе этой неудачной поездки в Литву Фотию все же удалось поставить нового епископа: на Владимиро-Волынскую и Берестейскую кафедру митрополит рукоположил иеромонаха Герасима, выходца из Москвы^71, который позднее, около 1428 г., по желанию Витовта был переведен в Смоленскую епархию^72, а после смерти Фотия был поставлен митрополитом «Киевским и всея Руси»,

Причины такого резкого поведения Витовта по отношению к Фотию очевидны. Фотий к тому времени окончательно определился в своих политических симпатиях в пользу Москвы, а литовского князя по-прежнему не устраивал митрополит, под омофором которого православные Западной Руси составляли единую Русскую церковь со своими собратьями по вере в Северо-Восточной Руси. Грюнвальдская победа 1410 г. придала уверенности Ягайло и Витовту, и на этом фоне их стремление способствовать распространению католицизма в западнорусских землях усилилось. После гродненского скандала 1414 г., когда митрополит Фотий по приказу Витовта был ограблен и возвращен в Москву, ему было запрещено приезжать в пределы Литовского княжества. Кроме того, были конфискованы и переданы литовской знати принадлежавшие русской митрополичьей кафедре земли. Витовт также нашел Фотию замену в лице Григория Цамблака — предполагаемого племянника митрополита Киприана. При поддержке короля Владислава-Ягайло великий князь Литовский обратился в Константинополь с предложением поставить Григория Цамблака митрополитом на литовскую часть Русской церкви^73. Считается, что Григорий Цамблак родился в 1364 или 1365 г. в Тырново — столице Болгарского царства, еще в молодости принял монашество, получил хорошее образование и был близок к окружению болгарского патриарха Евфимия. Позднее жил на Афоне, затем в Сербии, где был настоятелем Дечанского монастыря. Имел связи с Константинопольской патриархией (возможно, через патриарха Евфимия и митрополита Киприана) и некоторое время жил в Византии. В 1401 г. Цамблак упоминается как иеромонах и келейный инок патриарха Матфея Константинопольского.

В 1406 г. митрополит Киприан пригласил Григория в Москву, но смерть святителя застала Цамблака в Литве, «здесь и остановился». И хотя Григорий уже тогда познакомился с великим князем Витовтом, вскоре он вернулся в Константинополь и стал игуменом Плинарийского монастыря Пресвятой Богородицы. Однако в начале XV столетия Григорий вновь прибыл в пределы Великого княжества Литовского (в 1409 г. переехал в Киев), где при поддержке великого князя Литовского Витовта стал активным участником церковно-политической борьбы между Москвой и Литвой за создание отдельной западнорусской митрополии.

Витовта не устраивало предпочтение митрополита Фотия, назначенного Константинополем на место Киприана, московской объединительной политики и его постоянное пребывание в Москве, а не в Киеве. Конфликты между Витовтом и Фотием привели к разрыву. На соборе южнорусских епископов в 1414 г. Фотию были предъявлены тяжкие обвинения, а Григорий Цамблак на втором соборе в том же году был представлен как человек, достойный стать митрополитом Киевским и Литовским. Сразу после второго собора он уехал в Константинополь добиваться благословения на митрополию от вселенского патриарха Евфимия II. Как сообщает в своем окружном послании митрополит Фотий, Цамблак лично ездил за своим поставлением к патриарху. Но в патриархии он столкнулся с негативным отношением к самой идее поставления отдельного митрополита на Литву: «От святейшаго вселенскаго патриарха Евфимия и от божественного и священнаго збора извержен бысть из сану и проклят»74, так как послы Фотия, прибывшие ранее Григория Цамблака в Константинополь, успели настроить патриарха против литовской затеи.

Разгневанный позицией Константинополя Витовт направил в марте 1415 г. в столицу Византии своих послов, которые угрожали, что в противном случае епископы западно-русских епархий поставят митрополита самостоятельно, без благословения патриарха. Поскольку ответа от патриарха Витовт так и не дождался, 15 ноября 1415 г. в городе Новгрудок по повелению великого князя Литовского был созван собор православных епископов Литвы, на котором изверженный из сана и преданный анафеме Григорий Цамблак в нарушение всех канонов, «не по правилом святых отець, не шля в Царюграду» и без благословения патриарха Константинопольского был избран митрополитом^75.

Возможно, под напором Витовта архиереи западнорусских епархий («епискупи Киевское митропольи» — архиепископ Полоцкий Феодосий Грек, епископы Исаакий Черниговский и Брянский, Дионисий Луцкий, Герасим Владимиро-Волынский, Харитон Холмский, Евфимий Туровский и др.) направили митрополиту Фотию послание, в котором обвинили его в том, что он нарушал апостольские и святоотеческие правила, и в связи с этим сообщали, что отказываются признать его власть над собой («не имамы тя епископа»)76. Архиереи Великого княжества Литовского также составили окружное послание, в котором заявляли об отказе признавать над собой юрисдикцию митрополита Фотия и об избрании на Киевскую митрополичью кафедру Григория Цамблака. Мотивировали они свою позицию тем, что в Константинополе получение сана зависит от воли императора и от подносимых грекам денег, что соответствовало истине. В качестве примера авторы послания приводили факты из русской церковной истории, указывая на смутные обстоятельства, сопутствовавшие поставлению в митрополиты Киприана, Пимена, Дионисия Суздальского и «иныхъ многыхъ», которые «не смотряше на честь церковную, но смотряше на злато и сребро много», из-за чего «отовсюду долгы великы, и проторы мнози, и молвы, и смущенна, и мятежи, убийства, и, еже всехъ лютейте, безчестие церкви Киевской и всей Руси»77.

Великий князь Витовт от своего имени также издал окружную грамоту об отделении Киевской (Литовской) митрополии от Русской церкви^78. В ней Витовт объявлял, что вместо Фотия митрополитом Киевским отныне будет признавать Григория Цамблака. Между тем, опираясь на поддержку Витовта, Цамблак уже в новом статусе приступил к выполнению своих полномочий. Первое, что он предпринял, — попытался расширить свою юрисдикцию за счет подчинения тех епархий Северо-Восточной Руси, которые находились на территории княжеств, независимых от Москвы и имевших с ней противоречия. Например, сохранилось послание Григория Цамблака, адресованное тверскому князю Ивану Михайловичу, в котором он именует себя «митрополитом Киевским и всея Руси» и, сообщая князю о своем избрании, вменяет ему в обязанность молиться за него^79.

Впрочем, незаконность его избрания была очевидна уже тогда, поэтому ни в одной из великорусских епархий Григорий так и не был признан митрополитом. После начала процесса автокефалии Русской церкви в текст архиерейской присяги великорусских епископов были внесены слова: «Отрицаюся и проклинаю Григориева Цамблакова раздрания, якоже есть проклято»80. Узнав о произошедшем в Новогрудке соборе и избрании Григория Цамблака митрополитом, Фотий в конце 1415 или, как полагают, в начале 1416 г. также направил православным епископам, духовенству и мирянам Великого княжества Литовского окружное послание^81. В нем говорилось о незаконности поставления Григория Цамблака на Киевскую кафедру. В послании осуждались действия не только Цамблака, но и архиепископа Полоцкого Феодосия Грека. Фотий с иронией напоминает, что укоряющий его за допущенную митрополитом симонию (см. Терминологический словарь настоящей работы. — Е. М.) Феодосий ранее в 1407 г. сам безуспешно добивался в Константинополе «по мьзде» своего поставления на Русскую митрополию. Таким образом, противостояние внутри церкви, грозящее очередным расколом, нарастало, и по сложившейся традиции разбираться с этим вновь предстояло в Константинопольской патриархии.

Митрополит Фотий не стал медлить и отправил грамоту о незаконных действиях Григория Цамблака в византийскую столицу. Ставший патриархом Константинопольским в мае 1416 г. Иосиф II подтвердил решение своего предшественника Евфимия. Патриарх сообщил в Москву о проведении в Константинополе церковного собора, на котором «священный святители, митрополиты всечеснейшия ираклийскый и ангирьскый и инии мнози» общим судом осудили действия Григория Цамблака. Иосиф II сообщал о том, что византийский император Мануил II Палеолог направил грамоту великому князю Литовскому Витовту «о исправлении вещи сиа», то есть отмены поставления Цамблака на митрополию. Патриарх уверял, что «никако да не будет от нас послабление» в отношении Григория Цамблака. Иосиф II также написал Фотию и великому князю Василию Дмитриевичу, что суд патриаршего синода предал Цамблака «по извержению в отлучение и в проклятие»82.

Между тем, пользуясь покровительством Витовта, Григорий Цамблак продолжал возложенную на него миссию. В качестве неканонического первоиерарха православной церкви в период своего пребывания на митрополичьей кафедре он успел немного. В 1416 г. перенес митрополию из сожженного Едигеем Киева в Вильно, а в 1418 г. во главе большой группы православного духовенства, состоящей из представителей Литвы, Великого Новгорода, Молдавии и Великой Орды Едигея, прибыл на Констанцский собор (1418 г.), созванный по инициативе папы римского Мартина V и императора Священной Римской империи Сигизмунда I Люксембурга.

Важно подчеркнуть, что сама идея этой поездки принадлежала не Цамблаку, а Ягайло и Витовту, которые, по сути, вынудили Григория принять участие в этом мероприятии католической церкви. В послании к папе Мартину V от 1 января 1418 г. король Владислав II Ягайло, сообщив о выезде Григория Цамблака в Констанц, отмечал, что едет он, чтобы предложить и обсудить возможные пути и способы соединения церквей^83. Но в послании участникам собора Владислав II Ягайло и Витовт прямо признавались, что западно-русское православное духовенство выступает против унии с католиками^84.

Григорий выехал в Констанц в самом конце 1417 г. и прибыл на собор 19 февраля 1418 г. в сопровождении большой свиты. 25 февраля он был торжественно принят папой Мартином V в присутствии императора Священной Римской империи Сигизмунда I Люксембурга. Сам он, скорее всего, как и митрополит Киприан, не был сторонником церковной унии в том ее понимании, которое было свойственно Риму, требовавшему подчинения восточных христиан власти папы на основе католического вероучения. В то же время Григорий мечтал о военной помощи Балканским странам со стороны участвующих в соборе государств и был готов обсуждать с католиками спорные догматические вопросы, искать пути достижения церковного единства. В своей речи, обращенной к папе Мартину V и участникам собора, Григорий предлагал созвать совместный с католиками собор, на котором следовало обсудить догматические расхождения между восточной и западной церквями^85.

23 апреля 1418 г. собор в Констанце завершил свою работу, и его участники разъехались. А уже зимой 1419/20 г., по сообщениям летописцев, Григорий Цамблак скончался в Киеве, скорее всего, во время эпидемии^86. Ранее высказывалось предположение, что в реальности Григорий в указанное время не умер, а покинул незаконно занимаемую им митрополичью кафедру и уехал в Молдавию, где принял схиму с именем Гавриил в Нямецком Вознесенском монастыре. Однако в настоящее время данное мнение признано ошибочным и современными исследователями отвергается.

Фотий же, вопреки враждебным действиям Витовта, продолжал укреплять свою юрисдикцию над великорусскими епархиями: 21 марта он совершил в Москве хиротонию нового новгородского владыки Самсона; 12 июля 1418 г. там же возглавил хиротонию нового ростовского владыки Дионисия. Внезапная смерть Григория Цамблака поменяла политическую расстановку сил и неожиданно привела к примирению митрополита Фотия с великим князем Витовтом, которое стало возможно уже к лету 1420 г. Очевидно, что уже весной 1420 г. между Фотием и Витовтом, который столкнулся с большими трудностями в деятельности православной церкви на западнорусских землях, шла переписка по поводу возможного примирения, так как 1 июня 1420 г. митрополит Киевский и всея Руси, сопровождаемый коломенским епископом Амвросием, выехал из Москвы в Великое княжество Литовское^87. Вскоре в Новогрудке состоялась встреча Фотия с Витовтом, и тогда же у него была беседа с послом византийского императора Мануила II Палеолога Мануилом Филантропеном^88, который выступил посредником в деле примирения двух враждовавших между собою сторон. Вероятно, уже во время этой встречи была достигнута договоренность о возвращении Фотия к управлению православными епархиями в Литве, после чего митрополит получил возможность их объехать и проинспектировать. В августе 1420 г. польский король Владислав Ягайло также встретился с Мануилом Филантропеном и обсуждал с ним в числе других вопрос о созыве церковного собора для объединения католической и православной церквей.

Фотий же из Новогрудка отправился в Киев, чтобы продемонстрировать, что восстанавливает свою законную юрисдикцию. Так что этот визит явно имел и символическое значение. Во второй половине 1420 — начале 1421 г. митрополит посетил западные православные епархии. Он побывал в Мозыре, Галиче, Львове, Владимире-Волынском, Вильно, Борисове, Друцке, Смоленске и других городах и вернулся в Москву перед Великим постом весной 1421 г., чтобы уже летом 1422 г. вновь направиться на встречу с Витовтом «наперед великиа княгини Софьи», которая ехала к своему отцу. Из географии поездок видно, что в это время ему подчинялись православные иерархи как на территории Литвы, так и Польши, то есть церковное единство в этот период было восстановлено и политическая роль митрополита, объединяющая под своей властью и великорусские, и западнорусские земли, многократно возросла. Этому способствовали и московско-литовские отношения, которые именно в это время складывались весьма конструктивно.

Летом 1417 г. после смерти старшего сына великого князя Василия I, двадцатилетнего Ивана Васильевича, наследником стал двухлетний князь Василий Васильевич — будущий Василий II Темный, что было зафиксировано в завещании Василия Дмитриевича (согласно современным научным изысканиям В.А. Кучкина — в 1420 г.)89. При этом реальная политическая власть сосредоточилась в руках энергичной и властолюбивой его матери — Софьи Витовтовны, а также деятельного митрополита Фотия и боярина Ивана Дмитриевича Всеволожского, который после февраля 1425 г. начал играть большую роль при московском дворе. Ситуация осложнялась тем, что следующий по старшинству из братьев Василия I — князь Юрий Звенигородский и Галичский заявил о своих притязаниях на московский великокняжеский стол, ссылаясь при этом на духовную грамоту Дмитрия Донского, составленную еще до того, как у Василия появились дети. В ней Юрий действительно был назван наследником Василия в случае кончины последнего. Желая обеспечить переход великокняжеского стола к сыну, а не к брату, Василий Дмитриевич не видел для этого иного пути, кроме как сделать главным гарантом своего завещания тестя — великого князя Литовского Витовта, который должен был поддержать права своего малолетнего внука. Поэтому Василий Дмитриевич был вынужден проводить в отношении Литвы максимально дружественную политику.

Раздел III

Княжества Северо-Восточной Руси и Константинополь в период правления Василия II Васильевича Темного (1415–1462)

27 февраля 1425 г. в возрасте 53 лет скончался великий князь Василий I Дмитриевич и на великокняжеский престол вступил десятилетний Василий II (правил до 1462 г. с перерывами). Против юного великого князя сразу же выступил его дядя Юрий Дмитриевич, оспоривший законность перехода престола от отца к сыну и апеллировавший к древнему «лествичному» принципу престолонаследия: к старшему в роду. От позиции митрополита в этом конфликте многое зависело. Именно митрополит Фотий вместе с матерью Василия II, великой княгиней Софьей Витовтовной, фактически принял управление государством в свои руки. То, что митрополит встал на сторону Василия, имело в основе целый ряд причин. Прежде всего, наследование престола от отца к сыну уже успело стать почти вековой традицией в московском великокняжеском доме, который долгое время поддерживали и митрополиты. Оно было символом и политическим стержнем того объединительного курса, который проводили московские государи. Юрий же апеллировал к удельному порядку, отжившему свое и являвшемуся препятствием на пути к объединению Руси. Фотий не мог не поддержать Василия II еще и потому, что являлся духовным гарантом завещания Василия Дмитриевича. Наконец, встать на сторону Юрия Звенигородского означало бы для Фотия вновь рассориться с Витовтом и, следовательно, снова потерять контроль над западнорусскими епархиями и разрушить с таким трудом достигнутое единство церкви. Притязания же Юрия Звенигородского привели к тому, что внутри московского княжеского дома впервые возникла серьезная распря, вылившаяся в многолетнюю ожесточенную усобицу. На первых порах Софье Витовтовне и Фотию, опиравшимся на поддержку великого князя Витовта II, вероятно, удалось добиться в Орде решения в пользу Василия, так как 11 марта 1428 г. был заключен договор, согласно которому Юрий признавал себя «братом молодшим» своего племянника великого князя Василия. Но это, как показали последовавшие вскоре события, была только временная передышка^1.

Все это время продолжался конфликт Фотия с Великим Новгородом из-за проблемы непризнания митрополичьего суда. Из-за упорства новгородцев после смерти новгородского архиепископа Евфимия I, последовавшей в декабре 1428 г., Фотий даже отказался поставить на Новгородскую кафедру его преемника — Евфимия II и специальной грамотой разрешил тверскому епископу Илии рукополагать священников и диаконов на соседние новгородские приходы^2.

Илия, епископ Тверской, был незаурядной личностью. Как полагают, до своего назначения на епископскую кафедру он являлся настоятелем тверского Жёлтикова монастыря. Дата его поставления неизвестна. Общепризнанной считается версия К. Чердеева, что «епископ был поставлен митрополитом Герасимом в Смоленске в 1434 или 1435 г.»3. В то же время в послании митрополита Фотия, датируемом 1422 г., Илия называется епископом Тверским^4. Епископ Илия занимал видное место при дворе великого тверского князя Бориса Александровича, который в период своего правления стремился упрочить положение княжества^5. Не случайно именно с этого времени церковные дела начинают играть все большую роль в тверской политике, тем самым повышая значимость и авторитет тверского епископа. В источнике тверского происхождения «Инока Фомы слове похвальном о благоверном великом князе Борисе Александровиче» епископ Илия назван одним из главных советников князя, который участвовал в согласовании поездки тверского посла на Ферраро-Флорентийский собор 1438–1439 гг. относительно унии православной и католической церквей^6. После изгнания митрополита Исидора — «латинского прелестника» по требованию московского князя Василия Васильевича II (Темного) состоялся церковный собор, на котором Исидор был осужден как еретик. На нем присутствовали шесть епископов: Ефрем Ростовский, Авраамий Суздальский, Иона Рязанский, Варлаам Коломенский, Герасим Пермский. Тверской же епископ Илия среди участников собора не упомянут^7.

В августе — октябре 1430 г. состоялась последняя поездка митрополита Фотия в Литву. Вместе с юным Василием II митрополит прибыл в Тракайский замок — резиденцию великого князя Литовского Витовта. Василий и Фотий в числе других знатных гостей, включая магистра Тевтонского ордена, многочисленных князей (Тверского, Рязанского и др.) и послов европейских государей были приглашены в Троки (Тракай) в связи с предполагавшейся в августе 1430 г. коронацией литовского государя и принятием Витовтом королевского титула. Но первоначально согласившийся на коронацию Витовта польский король Владислав II Ягайло все же решил ей воспрепятствовать. Послы императора Священной Римской империи Сигизмунда Люксембурга, которые должны были доставить Витовту корону, были задержаны поляками по пути в Литву. Коронация не состоялась, а 27 октября 1430 г. скончался и сам великий князь Витовт. Весть о его кончине застала Фотия и Василия в Новогрудке. Здесь же состоялась встреча Фотия с пришедшими к власти в Литве великим князем Свидригайло Ольгердовичем (правил в 1430–1432 гг.) и его братом — Владиславом II Ягайло^8. Но вскоре 2 июля 1431 г. скончался и сам Фотий — митрополит Киевский и всея Руси, который был погребен в Успенском соборе Московского Кремля^9.

Тем временем борьба за великокняжеский стол между Василием II и Юрием Звенигородским возобновилась с новой силой. В начале 1430 г. Юрий Звенигородский отказался от прежнего договора со своим племянником великим князем Василием II и вновь решил добиваться великокняжеского престола. Обе стороны решили прибегнуть к суду ордынского хана в споре о наследовании великокняжеской власти и направились в Орду за ярлыком на великое княжение. Василий и Юрий пробыли в Орде до лета 1432 г., когда хан Улуг-Мухаммед опять признал великое княжение за Василием. Решающее влияние на это решение оказала дипломатичная и ловкая политика боярина Всеволжского, который сумел убедить хана в том, что Василий ищет великого княжения «по старине» — из рук ордынского хана, тогда как Юрий опирается на завещание своего отца — Дмитрия Донского.

Продолжительная усобица, где обе стороны не останавливались перед жестокостями, ослепляя друг друга, грабя и разоряя города и села^10, не позволила Василию II вовремя позаботиться о поставлении преемника Фотия на русском митрополичьем престоле. Инициатива в этом вопросе уже полностью принадлежала светской власти. Вскоре после кончины Фотия в Москве состоялось наречение епископа Рязанского Ионы на киевский митрополичий престол^11. Сохранилась датированная 11 марта 1433 г. грамота Ионы, «нареченного в святейшую митрополью Рускую», которую он послал в Нижегородский Печерский Вознесенский монастырь^12. 27 августа 1433 г. датирована адресованная на имя святителя Ионы и духовная грамота князя Василия Васильевича, внука последнего независимого галичского князя Дмитрия Ивановича, чей удел еще во второй половине XIV столетия был отобран московскими князьями у этой измельчавшей ветви потомков Всеволода Большое Гнездо^13. Таким образом, «факт избрания епископа рязанского и муромского Ионы на митрополию к началу 1433 г. очевиден»14.

3.1. Княжества Северо-Восточной Руси, Великое княжество Литовское, митрополит Герасим (1433–1435) и Константинополь

Несмотря на избрание и наречение на митрополию, Иона не имел возможности отправиться в Константинополь за патриаршим благословением все по той же причине — возобновления на Руси борьбы за великокняжеский стол. Поскольку до лета 1432 г. исход спора о великом княжении не был ясен, московский ставленник на митрополию не мог быть отправлен на поставление к патриарху. Этой паузой не замедлил воспользоваться великий князь Литовский Свидригайло, который направил в Константинополь на поставление митрополитом Киевским и всея Руси своего кандидата — смоленского епископа Герасима, который был «родом москвитин, Титов сын». Свидригайло успел отправить Герасима к патриарху до того, как в ночь с 31 августа на 1 сентября 1432 г. в Ошмянах по дороге в Брест, где должна была состояться встреча Свидригайло с его братом польским королем Владиславом Ягайло, литовский государь подвергся нападению своих собственных вельмож и едва успел спастись бегством в Полоцк. На литовский великокняжеский престол знать, недовольная правлением самовластного Свидригайло, посадила Сигизмунда Кейстутовича (правил как великий князь в 1432–1440 гг.), брата Витовта. Эти события положили начало конфликту, который вскоре перерос в настоящую гражданскую династическую войну между ними (1432–1439)15, не менее ожесточенную, чем усобица (1425–1453) в доме московских великих князей.

Точное время поездки Герасима в Византию неизвестно, но полагают, что епископ отправился туда уже весной 1432 г., так как вернувшийся в Москву 29 июня 1432 г. Василий II уже не имел возможности воспрепятствовать литовскому князю. Осенью или зимой 1432 г. патриарх Константинопольский Иосиф II в византийской столице совершил поставление Герасима в сан митрополита Киевского и всея Руси и уже осенью тот возвратился в Смоленск^16. В московском княжеском доме в это время в самом разгаре была усобица. В Литве ситуация была не лучше: там за великокняжеский престол ожесточенно боролись Свидригайло Ольгердович и Сигизмунд Кейстутович, которые в своем противостоянии активно использовали как элемент политики и религиозный фактор, включая авторитет патриарха Константинопольского и папы римского.

Так, в октябре 1432 г. Сигизмунд возобновил унию с Польшей, которую, по сути, разорвал Свидригайло, но, чтобы примирить с этой непопулярной мерой своих православных подданных, Сигизмунд решил уравнять в правах православную и католическую знать. Он даже издал по этому поводу специальный привилей^17 (см. Терминологический словарь настоящей работы. — Е. М.), который не приобрел полной юридической силы, так как Владислав II Ягайло отказался его утвердить. Свидригайло тоже не отставал. Весной и летом 1433 г. он дважды обращался к Базельскому собору католической церкви с предложением об унии своих православных подданных с Римом, что, однако, не привело к каким-либо результатам. Скорее всего, митрополит Герасим к планам князя не был причастен: к этому времени он еще не успел вернуться из Константинополя. Но в дальнейшем Герасим был вынужден принять участие в инициативах Свидригайло, направленных на заключение церковной унии.

20 октября 1434 г. папа римский Евгений IV направил послание князю Свидригайло и митрополиту Герасиму, из текста которого следует, что оно стало ответом на обращение в Рим. Папа положительно отнесся к инициативе унии и рекомендовал продолжать деятельность в этом направлении, для чего, по его мнению, следовало созвать в Литве собор. Православное духовенство на этом соборе должно было бы, по мнению понтифика, обсудить тему унии и наделить митрополита полномочиями на проведение переговоров в Риме и на заключение унии. Папа даже прислал Герасиму охранную грамоту, содержащую призыв ко всем католикам содействовать заключению унии. Но в реальности Герасим, как полагают, не был сторонником унии. Переписку с Римом вел Свидригайло, и ничего не известно о каких-либо посланиях к папе митрополита, епископов или других представителей православного духовенства^18.

Тот факт, что епископ Рязанский Иона в документах, относящихся к 1433 г., все равно упоминается как нареченный митрополит, говорит о том, что в Москве Герасима не признали главой единой Русской церкви. Очевидно, Герасиму это было известно, и он понимал, что в сложившейся ситуации в Москве ему делать нечего. Между тем очевидно, что Герасим был поставлен патриархом во главе всей Русской церкви, а не только в качестве западнорусского митрополита. Об этом свидетельствует его именование в русских летописях и житиях митрополитом Киевским и всея Руси или митрополитом Русским. О статусе Герасима как главы общерусской митрополии красноречиво говорит и отказ нареченного митрополита Ионы ехать на поставление в митрополиты в Константинополь после того, как туда отправился и вскоре был возведен на митрополию Герасим. Свое положение предстоятеля единой Русской церкви сам Герасим засвидетельствовал, когда 26 мая 1434 г. возглавил в Смоленске рукоположение архиепископа Новгородского Евфимия II^19.

Но митрополичье правление Герасима оказалось недолгим. В Литве, где шла междоусобная борьба между князьями-католиками Свидригайло и Сигизмундом, православный митрополит стал ее заложником, а затем и жертвой. 1 июня 1434 г. скончался польский король Владислав II Ягайло — родоначальник Ягеллонской династии. Это событие привело к обострению борьбы между претендентами на литовский великокняжеский престол. Стремясь заручиться поддержкой православного населения западнорусских земель, Сигизмунд 6 мая 1434 г. издал привил ей православным князьям и боярам^20, согласно которому они уравнивались в правах с католической знатью и получали наряду с ними привилегию принимать польские гербы. Также в документе содержалось подтверждение всех пожалований, которые ранее делал православной церкви Витовт. В результате многие православные, в том числе сам Герасим, поддержали брата Витовта в борьбе за великое княжение.

В конце марта 1435 г. по приказу Свидригайло Герасим, находившийся по-прежнему в Смоленске, был арестован по обвинению в измене и связях с Сигизмундом. Из Смоленска митрополита перевезли в Витебск, где несколько месяцев держали в оковах. А в конце июля 1435 г. митрополит Герасим по приказу Свидригайло был сожжен на костре в Витебске^21.

Он стал «первым митрополитом русской церкви, чья постоянная резиденция находилась не в Северо-Восточной Руси, а в Литовском княжестве, но также стал первым иерархом, казненным по приказу светских властей по политическому обвинению»22.

3.2. Великое княжество Московское, митрополит Исидор (1436–1441) и Ферраро-Флорентийский собор (1438–1439)

Время второй четверти XV в. стало периодом серьезных испытаний для Руси, связанных не только с попыткой римской курии включить ее в сферу своего политического влияния путем подчинения папству Русской церкви (заключение унии и с католической церковью в 1439 г. на Флорентийском соборе), но и с тяжелейшим внутренним положением: шла династическая война^23. Роль Москвы как столицы Руси уже была практически предрешена. Проблема осложнялась тем, что в борьбе с другими удельными княжествами (Тверским, Нижегородским, Рязанским и др.) Москве еще предстояло подавить последние всплески очагов сепаратизма. Процесс централизации государства шел сложно. Длительная династическая междоусобная война продолжалась с переменным успехом более 25 лет, с 1425 и вплоть до 1453 г. Противниками Василия II выступила коалиция удельных князей во главе с его дядей — князем Звенигородским Юрием Дмитриевичем и его сыновьями Василием Косым, Дмитрием Шемякой и Дмитрием Красным. В ходе войны, осложненной одновременной борьбой с Казанью и Великим княжеством Литовским, великокняжеский престол несколько раз переходил к галицким князьям, которых поддерживали Новгород и временно Тверь^24.

В результате борьбы сторонников централизации во главе с московским князем и ее противников сначала был схвачен под Ростовом и 21 мая 1436 г. ослеплен в Москве Василий Юрьевич, а 16 февраля 1446 г. такая же участь постигла великого князя Московского Василия II Васильевича: во время богомолья в Троице-Сергиеву обитель при активном участии монастырских властей он был схвачен сторонниками Юрьевичей непосредственно в Троицком соборе у раки с мощами преподобного Сергия Радонежского и также ослеплен, получив прозвище Темный. Вскоре Василий был заключен в тюрьму в Угличе, а Дмитрий Шемяка после низложения и ослепления своего соперника беспрепятственно занял великокняжеский престол.

По византийской традиции ослепленные монархи уже никогда не могли вернуть утраченную ими власть, однако в случае с Василием II эта традиция была нарушена: слепота не обернулась для него политической смертью. А вскоре после того, как московское боярство и церковь встали на сторону Василия II Васильевича, он вернул себе московский стол, одержав победу над своими врагами (Шемяка, живя какое-то время в Галиче, не переставал строить козни против великого князя. Видя, что просьбы не помогают, русские епископы отлучили его от церкви, а великий князь направил к Галичу московскую рать; в 1446 г. Шемяка бежал в Новгород, где вновь стал собирать для продолжения борьбы войско, но был в 1453 г. отравлен). Окончательно подавив сопротивление нижегородских князей, в дальнейшем Василий II ликвидировал почти все мелкие уделы внутри Московского княжества и смог укрепить великокняжескую власть. В результате ряда удачных военных походов в 1441–1460 гг. им были возвращены ранее захваченные московские земли (Муром — 1443 г., Нижний Новгород — 1451 г. и ряд других территорий), усилилась зависимость от Москвы Новгородской земли, Пскова и Вятской земли.

Между тем внутри церкви в XIV–XV вв. разворачивалась острейшая борьба за укрепление собственного политического, идеологического и, конечно, финансового положения. Что касается великокняжеской власти, то она, с одной стороны, была вынуждена считаться с церковью, а с другой — настойчиво стремилась к ее подчинению. Международная обстановка благоприятствовала великому князю, так как сама Византия вследствие расширения агрессии турок-осман и их военных успехов находилась в весьма затруднительном положении. В обстановке угрозы турецкого нашествия ослабевшая Византия искала союзников и вела переговоры о заключении церковной унии с римской церковью, рассчитывая получить поддержку европейских католических стран в борьбе с турками-османами. Для византийских политиков было важным сохранить в орбите своего влияния и Русскую церковь, к которой они не раз обращались за помощью, а также втянуть Великое княжество Московское в борьбу с османами. Однако Московская Русь, вынужденная бороться на два фронта — против Литвы и ослабевшей, но все еще опасной Орды, помогая при этом теснимой османами Византии деньгами, не могла оказать ей военной помощи. Греки надеялись получить ее от Запада, полагая, что католический мир не останется равнодушным к судьбе некогда великой христианской державы. В 1424–1425 гг. византийский император Иоанн VIII Палеолог предпринял поездку по Западной Европе, посетив Венецию, Милан, Рим, Венгрию и Испанию, чтобы добиться поддержки, в ходе которой у византийского василевса сложилось ложное убеждение, что союз с Западом возможен только при условии восстановления единства католической и православной церквей.

Но если в Византии унию рассматривали и воспринимали как чисто политический акт для выгоды государства в заключении военного союза с западными государями, то «в Ватикане смотрели на унию, как на акт, направленный сначала для укрепления престижа Ватикана, поколебленного Базельским собором (1431 г.), а затем для подчинения Папе православной церкви, бедствующей по политическим причинам»25. Отметим, что идея союза христиан сама по себе не была ложной, как и идея унии, но не за счет ущемления интересов православия. Впрочем, этот вопрос дискуссионный и требует, на наш взгляд, специального исследования историками церкви.

Между тем в Византии справедливо полагали, что инициировать унию мог только папа римский. Но прежний опыт общения с Римом (Лионская уния 1274 г.) подсказывал, что приобрести папскую помощь православные греки могут лишь в одном случае: подчинившись папе и признав его главенство во Вселенской церкви. Когда в 1436 г. папа римский Евгений IV, после «великой схизмы», укрепил свое положение, в Константинополе стали активно готовиться к церковному собору, который должен был рассмотреть вопрос о воссоединении церквей. Митрополит Исидор — новый ставленник Константинопольской патриархии — и должен был содействовать реализации этой задачи.

Вскоре после того, как в Москве стало известно о казни в Литве митрополита Герасима, ранее нареченный митрополит Иона, епископ Рязанский, был отправлен на подавление в Константинополь. Однако и на этот раз поездка Ионы не была успешной. Ко времени прибытия Ионы в Византию патриарх Иосиф II в 1436 г. уже совершил поставление на киевский митрополичий престол своего кандидата — грека Исидора, который был близок ко двору предпоследнего византийского императора Иоанна VIII Палеолога^26. В патриархии Ионе объяснили, что это произошло потому, что тот не успел прибыть в Византию на хиротонию вовремя, но обещали, что после кончины Исидора он унаследует митрополичий престол. Из текста грамоты, отправленной Василием II киевскому князю Александру (Олелько) Владимировичу, следует, что Иона возвратился на Русь в свите нового митрополита Киевского и всея Руси Исидора^27. Оба архиерея прибыли в Москву 2 апреля 1437 г.28

Политик, писатель и одновременно выдающийся богослов своего времени, Исидор был явно незаурядной личностью: его перу принадлежит более двадцати риторически оформленных писем на греческом языке, три энкомии (греч. — восхваление, хвалебная песнь) в честь византийских императоров, два аколуфия (греч. — песнопения богослужений суточного круга) в честь архистратига Божия Михаила и святого великомученика Димитрия Солунского, похвальная речь императору Сигизмунду Люксембургскому, два выступления на Базельском соборе, ряд речей на Флорентийском соборе и др. Как полагают, Исидор родился между 1385–1390 гг. в Монемвасии на Пелопоннесе, откуда происходил и его предшественник по Московской кафедре — святитель Фотий. Русские летописи называют его «многим языком сказателем». Умер 27 апреля 1463 г. в Риме. Образование получил в Константинополе. После 1409 г. стал иеромонахом в монастыре Архистратига Михаила и прочих Ангелов в Монемвасии. С 1433 по 1436 г. был игуменом монастыря Святого Димитрия Солунского в Константинополе, основанного императором Михаилом VIII Палеологом (1261–1282)29. В 1434 г. в составе греческой делегации (Дмитрия Палеолога и Иоанна Дисипата) Исидор участвовал в работе католического Базельского собора (1431), заседания которого возглавлял кардинал Джулиано Чезарини, и там же впервые высказал мысли в пользу заключения унии между церквями^30.

Римский католицизм не раз активизировал идеи о «восточной унии», рассматривая ее как утверждение власти над Византией и Русью. Ранее уния уже была провозглашена Ватиканом на I Лионском соборе в 1245 г., затем и на II Лионском соборе в 1274 г.31 Однако на деле сближения между католичеством и греками не происходило, реальной власти папа на Востоке не получил, как не получила никакой помощи от Запада и Византия, внутри которой уступки императоров папству вызывали резкий протест со стороны православного общества. В то же время папство переживало идейный и духовный кризис, обозначившийся во второй половине XIII в., а в конце XIV — начале XV в. вылившийся в раскол («схизму») в католической церкви^32.

Это было время формирования основ униональной политики и унии как инструмента не только конфессионального, но, прежде всего, внешнеполитического и дипломатического воздействия на своих противников, главными из которых на тот момент были православные Византия и Русь.

Великий князь Василий II был недоволен поставлением Исидора и думал даже прогнать нового митрополита, о чем писал в своем послании в Константинополь в 1441 г.33, но в конце концов счел нужным смириться и признать Исидора законным главой Русской церкви^34. Тем более что положение его самого в Москве было неустойчивым, ведь династическую смуту, начатую Юрием Звенигородским, в любой момент могли продолжить сыновья мятежного князя.

По прибытии на Русь новый митрополит сразу же стал готовиться к поездке в Италию на очередной собор, выполняя, по словам И. Пирлинга, указания, которые «были выработаны еще на берегах Босфора»35. Русские летописи отмечают, что Василий II не одобрял спешных сборов митрополита в Италию и согласился лишь после того, как Исидор дал клятвенное обещание хранить верность православию и не приносить с собора ничего, что было бы чуждо православному вероучению: «о, Сидоре, дръзновенно дѣеши, в Латыньскую землю идешь и составление осмаго собора поведаеши, его же отрекошася святи отци. Нынѣ же, аще и останешися мысли своея, но буди вѣдаа, егда възвратишася оттуду к намъ, то принеси к нам изначальствѣнѣишее прежьнее благое съединение нынѣшнее въсиавшее в нас благочестие и устав божественаго закона и правлениа святыа церкви»36. Василий II понимал, что Исидор был зависим от патриарха Константинопольского и византийского императора, поэтому в сложившейся ситуации задумался о необходимости большей независимости от Константинополя в будущем, но препятствовать не стал, а, напротив, принял меры к тому, чтобы русская делегация во главе с митрополитом Киевским и всея Руси Исидором прибыла на собор с подобающим почетом.

5 сентября 1437 г. митрополит Исидор выехал из Москвы. Это событие получило подробное освещение в русских летописях, путевых записках русских путешественников — хожениях и других источниках. В свиту митрополита входило около 100 человек. Среди них были суздальский епископ Авраамий, иеромонах Симеон, дьяк суздальского владыки, «Фома, посол тверскыи», архимандрит Вассиан, дьяк Василий, прозвищем Карл, а также греки митрополичьей свиты. Однако, несмотря на попытку договориться с великим князем Литовским Сигизмундом, в состав митрополичьей свиты так и не удалось включить представителей духовенства литовской части Русской митрополии.

Как известно, после казни митрополита Герасима по приказу Свидригайло из-за обвинений в измене переговоры об унии продолжал уже митрополит Исидор. Сигизмунд Кейстутович не допустил Исидора пройти через земли Великого княжества Литовского на Флорентийский собор, что объясняется его подозрительностью в условиях шаткого пребывания на княжеском престоле и расположением католической иерархии Великого княжества Литовского к Базельскому собору, оппозиционному папе. Не отправил он в Италию и представителей литовского духовенства. Поэтому уния, принесенная Исидором на Литовскую Русь, не получила здесь государственной поддержки. Не поддержали Исидора и католические власти Польши и Литвы. Причиной этому было то, что король Польши Владислав III Ягеллончик не признавал в то время ни папу Евгения IV, ни базельского антипапу Феликса V, а потому не воспринял и Флорентийской унии. В Литве же князем после смерти Сигизмунда стал брат Владислава Казимир Ягеллончик (будущий король Польши Казимир IV), который боялся конкуренции за престол со стороны сына Сигизмунда, а потому не хотел вносить смуту в умы своих православных подданных поддержкой унии. Однако многие православные удельные князья Литовской Руси, в том числе и киевский князь Александр Владимирович, внук Ольгерда, приняли Исидора как своего законного митрополита. Польский король Владислав III все это время находился в Венгрии, где и погиб в 1444 г., а новый литовский князь Казимир после убийства заговорщиками Сигизмунда также нуждался в укреплении своей власти^37.

Маршрут русской делегации пролегал через Тверь, Торжок, Волочек по реке Мета в Великий Новгород и Псков, далее через территорию Дерптского епископства и Юрьев (современный Тарту) в «Володимеръ град» (Вольмар) к Риге, далее к морю, а оттуда через германские города на юг — в Италию на Ферраро-Флорентийский собор. Это был традиционный торговый маршрут, игравший немаловажную роль в контактах Руси с ее западноевропейскими партнерами: Ганзой, Швецией, Великим княжеством Литовским, через территорию которого проходили основные пути русско-ганзейской торговли^38.

По ходу своего движения митрополит останавливался в различных городах. В день праздника Воздвижения он находился в Твери, где к митрополичьему обозу присоединился посол тверского князя Фома. Из Твери он направился в Новгород и Псков, где митрополита встречали с большим почетом (даже вернули право совершать апелляционный суд в Новгороде, чего прежде безуспешно добивались митрополиты Киприан и Фотий). 14 мая 1438 г. Исидор выехал из Пскова в Дерпт, далее в Ригу. В Западную Европу он решил добираться по Балтике и Северному морю и вскоре достиг немецкого города Любек, откуда планировал ехать в Базель. Участники Базельского собора, начавшего свою работу еще в 1431 г., продолжили линию Констанцского собора и предприняли очередную попытку ограничить власть папы римского, поставив авторитет собора выше папского. Это в итоге привело к разрыву отношений между папой римским Евгением IV и Базельским собором. 18 сентября 1437 г. Евгений IV издал буллу, которой объявлял о перенесении собора из Базеля в Феррару. Сторонники папы покинули Базель и направились в Италию. Оставшиеся в Базеле участники собора продолжили работу и заседали вплоть до 1449 г. В дальнейшем они избрали «альтернативного» папу Феликса V (см. Приложение 4).

Византийцам предстояло сделать выбор между Базелем и Феррарой, но предпочтение ими было отдано собору в Ферраре. На венецианских судах в начале февраля 1438 г. они прибыли в Венецию, откуда по суше направились в Феррару. Узнав о произошедшем, митрополит Исидор изменил свой маршрут, пересек Германию с севера на юг, Альпы, проехал Северную Италию и вместе со всей русской делегацией тоже направился в Феррару, где к тому времени уже начались заседания собора, получившего впоследствии название Ферраро-Флорентийского.

Восточная церковь на нем была представлена следующими персонами: Иосиф, патриарх Константинопольский, местоблюстители патриархов Александрии, Антиохии и Иерусалима, двадцать митрополитов, среди которых был Исидор, митрополит Киевский и всея Руси, а также император Византии Иоанн Палеолог и др. Греки рассчитывали на диалог, полагая, что вопрос об условиях объединения с католичеством будет широко обсуждаться на совместном соборе и не станет простым подчинением православных папской власти. О справедливой дискуссии говорили и члены византийской делегации на соборе: святитель Эфесский Марк Евгеник, афонские монахи из монастырей Великая Лавра, Св. Павла и Ватопед (монах Моисей, монах Дорофей), митрополит Никейский Виссарион и другие, надеясь на победу в прениях. Однако, прибыв в Италию, византийцы увидели со стороны латинян игнорирование всех доводов, выдвигаемых православными. Латинская делегация во главе с кардиналом Чезарини была представлена греком Андреем Христобергом, архиепископом Родосским, Иоанном Черногорским, архиепископом Ломбардским, испанцем Иоанном де Торквемада и др. «А на соборе были с патриархом двадцать два митрополита, — отметил в своих путевых записках Неизвестный Суздалец, — первый — гераклейский Антоний, второй — эфесский Марк, третий — русский Исидор, четвертый — монемвасийский Досифей, пятый — трапезундский Дорофей, шестой — кизикский Митрофан, седьмой — никейский Виссарион». Там присутствовали также «…римский папа Евгений и с ним двенадцать кардиналов, и архиепископы, и епископы, и капелланы, и монахи. Православной же веры были на соборе греческий император Иоанн и его брат (?) деспот Дмитрий, и вселенский патриарх Иосиф, и с ним двадцать два митрополита, и из русских епископов — Авраамий Суздальский и архимандриты, и попы, и диаконы, и чернецы, и четыре посла — трапезундский, грузинский, тверской Фома и волошский Микула. Задавали вопросы три митрополита, отвечали — эфесский Марк, русский Исидор, никейский Виссарион»39. При этом константинопольский патриарх Иосиф на многих заседаниях отсутствовал по болезни.

Несмотря на торжественное открытие 9 апреля 1438 г. в храме Св. Георгия Победоносца, собор долгое время не мог приступить к полноценной работе, поскольку на него так и не прибыли представители западноевропейских монархов, без которых невозможно было провести переговоры о предоставлении военной помощи Византии для противостояния туркам-османам. Германский император Сигизмунд Люксембургский, поддерживавший византийцев, скончался, так и не успев прибыть на собор, а остальные государи проигнорировали проводимое папой Евгением IV мероприятие.

В 1387–1437 гг. Сигизмунд из династии Люксембургов, одна из самых ярких и незаурядных личностей позднего Средневековья, занимал венгерский престол. Однако в европейской истории он больше известен как германский император (1410–1437)40. Таким образом, в течение многих лет личная уния связывала Венгерское королевство и Священную Римскую империю, благодаря чему отношения Сигизмунда и византийских императоров были разноплановыми и охватывали широкий спектр вопросов. Венгрия, расположенная на восточных рубежах Европы, уже в конце XIV в. приняла первые удары османской агрессии и имела возможность на себе ощутить ее масштабы. Это обстоятельство делало сближение Венгрии и Византии естественным. Общая проблема — турки и необходимость вести борьбу с ними сближали Венгрию и с другой могущественной торговой державой — Венецией. Если Венгрия, которую Сигизмунд объединял личной унией с Германской империей, с тех пор концентрировала в себе мощь континентальной Европы, то Венеция обладала огромным потенциалом на море. Однако альянс этих двух сил, которые византийские дипломаты настойчиво пытались примирить, так и не стал реальностью. Затяжной и трудноразрешимый конфликт развел по разные стороны наиболее вероятных и естественных союзников.

Перспективы развития отношений Византии с западными партнерами напрямую зависели от того, до какой степени совпадали их внешнеполитические интересы. Эту закономерность можно констатировать, если обратиться и к истории переговоров по поводу церковной унии.

К 1394–1395 гг. относятся сведения об известном контакте между Сигизмундом и византийским императором Мануилом II, который просил о помощи своей осажденной столице. Именно Сигизмунд проявил тогда незаурядную энергию, чтобы убедить правителей Запада вступить в коалицию и собрать внушительное крестоносное ополчение. Перспектива унии, таким образом, должна была по крайней мере сдерживать агрессивность турок, что, однако, еще не означало их полного сокрушения. Именно эта концепция стратегического сдерживания, которая исключала возможность крестового похода в его классическом понимании, очевидно, и определяла тактику императора в отношениях с Западом. В лучшем случае византийский император надеялся с его помощью выбить турок из Европы. Уния или даже одно движение к ней должны были стать фактором сплочения христианского сообщества, способного положить конец наступлению османов. Но главным препятствием на этом пути была внутренняя разобщенность самого Запада, и ее преодоление, безусловно, являлось одной из главных задач византийской политики, что ярко демонстрирует политика Сигизмунда Люксембургского. В его лице получили второе рождение старые претензии германского императора на роль покровителя церкви и всего западного христианства, так как именно ему принадлежала ведущая роль в преодолении схизмы. Но активность Сигизмунда не ограничивалась делами церкви. Непрерывно с его стороны следовали акции, направленные на внутреннее объединение Европы, что мотивировалось необходимостью вести борьбу с исламом. Поэтому идея крестового похода против турок была постоянным спутником его правления.

С одной стороны, в этом была реальная потребность. С другой стороны, эта идея служила Сигизмунду основанием для его вмешательства в международные отношения, что укрепляло престиж и значение империи. Политика императора Сигизмунда стремилась охватить все значимые точки международных конфликтов, подрывавших стабильность в Европе. На этот же уровень он пытался поднять и вопрос объединения с греками.

В целом отношения Византии и Запада на протяжении исследуемого периода претерпели довольно сложную эволюцию^41. В течение первого этапа, прошедшего после битвы при Анкаре (1402), все политические контакты с латинским

Западом, инициируемые византийской стороной, происходили исключительно на светской основе, не затрагивая церковно-религиозные аспекты. В это время объектами византийской внешней политики оставались отдельные европейские государства, с которыми были связаны ожидания на получение военной помощи против турок. Отсутствие каких-либо практических результатов этого политического курса, меняющаяся ситуация на османском фронте и новый общественно-политический климат на Западе стали причиной того, что в начале второго десятилетия XV в. тема церковной унии в очередной раз становится инструментом византийской дипломатической практики. В этой связи все более актуализируются отношения с папским престолом. До 30-х гг. XV в. обсуждение этой проблемы носило ограниченный характер, после чего произошел перелом, и уния на самом деле целиком подчинила себе внешнеполитический курс империи. Круг европейских государств, непосредственно вовлеченных в процесс политической коммуникации с Византией, был весьма ограничен. Основным вектором византийской внешней политики в первые годы после Анкары были отношения с Венецией. Эта итальянская морская республика играла ключевую роль в планах византийской дипломатии по созданию антитурецкого альянса. Венеция не отвергала саму возможность такого альянса, но, как правило, требовала непременного участия в нем остальных христианских государств, что являлось практически невыполнимым условием и фактически прикрывало очевидное нежелание венецианцев рисковать своими интересами на Востоке. Дипломатические контакты Византии с Венгрией были нераздельно связаны с проблемой военного конфликта венгерской короны с Венецианской республикой. Подобно другим субъектам европейской политики (папа, польский король) Византия предпринимала неоднократные попытки взять на себя роль посредника, крайне заинтересованного в примирении двух враждующих сторон, являвшихся наиболее естественными потенциальными союзниками империи в борьбе с османами. Отношения с Арагоном носили подчеркнуто дружественный характер, хотя их единственным результатом можно считать элементарную финансовую помощь, которую собирали в Испании византийские эмиссары. Однако после смерти короля Фердинанда I (1416) контакты с этим государством уже не прослеживаются.

Для такого государства, как Польша (неразрывно связанного с Литвой), уния представлялась инструментом ликвидации ее внутренней конфессиональной раздробленности, а также средством укрепления внешнеполитических позиций в борьбе с Тевтонским орденом. В связи с этим польско-византийские отношения прошли фазу относительной активизации уже как во время Констанцского собора (1415–1418), так и после него. Переговоры о церковной унии резко активизировались в 30-х гг. XV в. и протекали в условиях прогрессировавшего кризиса в латинской церкви, на фоне почти непрерывно обострявшегося противостояния между папой и Базельским собором (1431–1438). При этом сам византийский вопрос стал сильнейшим катализатором этого противостояния. Ко всему сказанному следует добавить и то, что наиболее значительные последствия в европейской политике, связанные с византийским фактором, лишь в малой степени были результатом прямого влияния Византийского государства как такового. По мнению Н.Г. Пашкина, «в силу исторических обстоятельств у Византии не было другой возможности реализовать свои внешнеполитические интересы без того, чтобы при этом не дать вовлечь себя в паутину церковно-политических противоречий на Западе. В латинских кругах справедливое и эффективное решение «вопроса о греках» в значительной мере переставало быть целью, становясь средством борьбы различных политических групп. В этом одна из причин того, что исторический компромисс, каковым должна была стать Флорентийская уния, заранее был обречен на провал»42.

Византийский император постарался обеспечить приезд на собор в Феррару как можно большего количества сторонников унии с Римом из числа иерархов и придворных сановников. К этой группе примкнул на соборе и митрополит Киевский и всея Руси Исидор, который наряду со своим единомышленником Виссарионом Никейским стал одним из самых верных приверженцев и устроителей унии. Однако на соборе было немало и тех, кто считал, что соединение церквей возможно только в том случае, если между Востоком и Западом будет достигнуто единство в вероучении без какого-либо ущерба православию. Лидером этой группы был св. Марк Евгении — один из самых образованных византийцев своего времени, незадолго до собора поставленный митрополитом на Эфесскую кафедру^43. На ревнителей православия приверженцы унии как с католической, так и с византийской стороны оказывали давление. Одним из инструментов давления, чтобы сделать своих оппонентов более сговорчивыми, стала выплата денег на содержание участников собора. Еще на Базельском соборе при участии Исидора было решено, что папа римский примет на себя издержки по пребыванию в Италии греческой делегации, которая ввиду крайнего обнищания Византийской империи была неспособна самостоятельно изыскать средства для долговременного пребывания на Западе^44. Однако деньги византийским представителям намеренно выплачивались нерегулярно, что должно было, с точки зрения католиков, побудить упорствующих «ромеев» скорее пойти на компромисс.

Русская делегация прибыла в Феррару уже в августе и в тот момент, когда предварительные заседания завершились безрезультатно, в связи с чем папа Евгений IV вновь прекратил выдачу денег грекам, которые все чаще задумывались над тем, чтобы вернуться домой^45. Досрочное прекращение собора не допустил сам император, который просто приказал не выпускать своих подданных из Феррары. Ситуация осложнилась тем, что в городе началась эпидемия чумы. Католические иерархи, напуганные этими событиями, стали разъезжаться.

8 октября 1438 г. пленарные заседания собора все же возобновились. Наиболее жаркие споры разгорелись вокруг прибавления, внесенного латинянами в текст Никейско-Цареградского Символа веры (о Филиокве). Грекам не удалось убедить католиков в справедливости своей позиции и отказаться от прибавления к Символу веры. Многие греческие иерархи предлагали прекратить бесплодные переговоры, но император, для которого уния была вопросом скорее политическим, чем религиозным, вновь настоял на продолжении работы собора^46.

10 января 1439 г. папа Евгений IV принял решение перенести собор из Феррары во Флоренцию, где уже в феврале 1439 г. возобновились соборные заседания. Предметом обсуждения вновь стали вопросы богословия (различия в учении об исхождении Духа Святого в православной и католической традиции и прочее). Недовольный император хотел поскорее прекратить богословские дискуссии, найти компромисс и объединиться с западными христианами. В этом его поддерживали Виссарион Никейский и Исидор Киевский. Византийской делегации вновь урезали содержание, так что греки терпели большую нужду. Марк Эфесский соглашался на соединение с латинянами только при условии, что из Символа веры будет исключена прибавка филиокве. Католики категорически отказывались пойти на это. Позицию митрополита Марка разделяли всего четыре или пять византийских архиереев. Большинство остальных колебались, постоянно испытывая на себе давление со стороны императора. Патриарх Иосиф, смертельно больной, также стал склоняться к тому, чтобы пойти на уступку латинянам, оправдывая это политической выгодой для гибнущей Византии. Видя бесплодность богословской полемики с греками, католическая сторона фактически поставила византийской делегации ультиматум, требуя, чтобы Восточная церковь приняла латинское учение и заключила унию в кратчайшие сроки — к Пасхе^47.

10 июня 1439 г. скончался патриарх Константинопольский Иосиф II. Таким образом, византийская делегация лишилась своего лидера. Между тем давление на греческую делегацию со стороны католиков усилилось. Исидор первым начал доказывать необходимость принятия унии на условиях, предложенных папой, и решительно повлиял на византийского императора, пользуясь своим авторитетом гуманиста, философа, богослова. Церковные историки объясняют такое поведение митрополита по-разному. Одни — его крайним патриотизмом в отношении к Византии. Другие — его личным честолюбием, «желанием занять то блестящее и высокое положение в римской иерархии или латинском духовном царстве, которое он потом действительно занял: кардинал-пресвитер и легат от ребра апостольского (legatus de latere) для провинций: Литвы, Ливонии, всей России и Польши (т. е., вероятно, Галичины)»48. Если в Ферраре еще имел место элемент дискуссии, то во Флоренции «дискуссионность и коллегиальность в поиске единства заменяются дипломатией и интригами»49. В процессе работы собора, как отмечает суздальский иеромонах Симеон, некоторые из греков «усладишася злата ради и чести, начата к Папе часто приходити, и что слышаша от греков, и то поведаша Папе»50. В ход были пущены все средства, чтобы принудить греков к принятию римско-католических догматов и заключить унию. Так, за упорное нежелание греческих богословов принять Filioque папа пошел на хитрость: взяв на себя все финансовые обязательства по содержанию православных греческих делегаций, прибывших на собор, он постепенно начал урезать средства на их содержание и в конце концов вовсе прекратил финансирование. В свою очередь византийский император Иоанн VIII Палеолог запретил греческим иерархам при любых обстоятельствах покидать Флоренцию и не скупился на разные обещания и подарки: «укорял их в нерадении об общем благе, напоминал им о бедствиях отечества, выставлял выгоды от заключения мира с латинянами, грозил своим гневом»51.

Такое давление заставило православных делегатов собора уступить. Почти все греческие иерархи, за исключением Марка Эфесского, признали папу главою церкви, «наместником и местоблюстителем Иисуса Христа, с тем, однако ж, чтобы сохранены были права и имущества Восточных патриархов; приняли и латинское учение о чистилище, об освящении даров и об опресноках в Евхаристии с условием, чтобы таинство могло быть совершаемо и на квасном хлебе. Они были доведены до того, что самый акт о соединении с латинами подписали, не прочитав его предварительно: содержание его знали только составители его…»52. Заседания собора затянулись, а между тем из Константинополя приходили тревожные известия о росте турецкой активности.

5 июля 1439 г. были наконец подписаны документы Ферраро-Флорентийской унии: «И полиса Папа Еугении, и царь Греческыи Иоан, и все гардиналове, и митрополиты подписаша на грамотех коиждо своею рукою»53. Глава русской делегации митрополит Исидор безоговорочно подписал акт об унии церквей. Его греческая подпись гласит: «Исидор, митрополит Киевский и всея Руси и представитель Апостольской кафедры Святейшего Патриарха Антиохийского Дорофея, с любовию соглашаясь и соодобряя, подписую».

Он даже требовал отлучения Марка Эфесского от церкви за неприятие унии, что, однако, не поддержали греческие иерархи. После недельного заточения был вынужден признать своим «господином» папу римского и подписать акт об унии и единственный русский епископ, сопровождавший Исидора, — Авраамий Суздальский: «Смиренный епископ Авраамие Суждальский подписую». Митрополит Ираклийский, чтобы избежать необходимости ставить свою подпись, притворился больным, но был вынужден под давлением императора также подписать унию, за что впоследствии в своей епархии всенародно просил, чтобы ему отсекли правую руку. Митрополит Эфесский Марк, Иверский митрополит Григорий и ряд других православных иерархов унии не подписали и покинули собор. По воспоминаниям очевидца и участника событий Сильвестра Сиропула, когда папа Евгений ставил свою подпись и не увидел в документе имени святителя Марка, то невольно воскликнул: «Итак, мы ничего не сделали»54. Торжественное провозглашение акта о «воссоединении Церквей» было совершено 6 июля 1439 г. в кафедральном соборе Флоренции Санта-Мария дель Фьоре (храм Девы Марии с цветком лилии в руках), сохранившемся до наших дней. Подписанное участниками собора постановление на латинском языке зачитал кардинал Джулиано Чезарини, который по призыву папы прибыл из Базеля во Флоренцию, а на греческом — митрополит Виссарион Никейский. 17 августа 1439 г. митрополит Исидор был провозглашен папским легатом «от ребра апостольского» для Литвы, Ливонии и Руси. Вместе с митрополитом Виссарионом Никейским Исидор за особые заслуги в работе униатского собора получил красную кардинальскую шляпу, о чем узнал уже на обратном пути в Венеции. Тогда же от митрополита-кардинала Исидора сбежал вместе с тверским послом Фомой иеромонах Симеон Суздальский — спутник владыки Авраамия из Спасо-Евфимиева монастыря, а позднее — автор произведения «Исидоров Собор и хожение его», которое отличается полемической направленностью против латинян. В нем Симеон показал борьбу святителя Марка Эфесского за чистоту православия и честь Византии на соборе, а также за сохранение чистоты православия на Руси, благодаря активной позиции московского князя. Сам владыка Суздальский епископ Авраамий по возвращении на Русь составил «Расхождение Авраамия Суздальского», где описал две виденные в храмах Флоренции мистерии — сцену Благовещения в храме «во имя Причистыя нашея Богородицы» в монастыре Св. Марка и сцену-мистерию о Вознесении Господнем в Вознесенском храме на праздник Вознесения. Оставил записки об увиденном на соборе и неизвестный Суздалец, очевидно, архиерейский дьяк^55.

Несмотря на то что долгожданная уния была подписана, желаемого политического результата она не принесла. Ферраро-Флорентийский собор 1438–1439 гг. (подменивший дискуссию между римско-католическими и православными богословами навязыванием византийским церковным иерархам Символа веры, искаженного Филиокве и других латинских новшеств в обмен на военно-политический союз Рима с Константинополем) не сумел обеспечить признание своих решений в православном мире. Базельский собор подтвердил решение Констанцского собора (1414–1418) о примате Вселенского собора или соборной власти епископов над папой, объявил о низложении Евгения IV и избрал другого папу под именем Феликс V, впоследствии признанного антипапой. «Не утешили папу и греки: они решительно не хотели принимать привезенного из Флоренции соединения… А патриархи Востока — Александрийский, Антиохийский и Иерусалимский, узнав о состоявшемся на Флорентийском соборе соединении с Римом, объявили этот собор нечестивым и уполномочили митрополита Кесарийского Арсения всюду и пред всеми проповедовать против беззаконного соединения (1443). В то же время знаменитый Марк Эфесский своими окружными посланиями заклинал всех православных удаляться этого соединения как богоненавистного»56.

В конце 1439 г. митрополит Исидор отправился из Италии в обратный путь. Его маршрут проходил через Венецию и Загреб в Будин («город столичный Венгерского королевства»), оттуда в Краков, Львов, Вильно, Вязьму, Можайск, другие города — в Москву. Из Будина в начале 1440 г. Исидор отправляет окружное послание, в котором призывает православных принять унию и пишет о равенстве двух церквей: чтобы латиняне и православные без боязни посещали церкви друг друга. Прибыв на русские земли в 1441 г., Исидор побывал в Киеве, где князь Александр Владимирович, внук Ольгерда и зять Василия I, дал ему особую уставную грамоту, в которой подтвердил его права как киевского митрополита-кардинала.

Не так его встретили в Москве. Пока Исидор был в Литве, в Москву вернулись его спутники — тверской боярин Фома и Симеон Суздалец, которые поведали московскому князю о предательстве православной веры Исидором и греческим духовенством. Свою лепту внесли монахи Святогорского монастыря, написавшие великому князю и назвавшие Исидора и его сторонников еретиками. Однако московский князь и духовенство не рискнули напрямую выступить против Константинополя, а решили немного подождать, пока Исидор не проявит себя как католик.

19 марта 1441 г. Исидор приехал в Москву по чину папского легата с несением латинского креста и проследовал прямо в Успенский собор для богослужения. На литургии Исидор велел на первом месте поминать не патриарха Константинопольского, а папу Евгения IV. После литургии был зачитан акт от 5 июля 1439 г. о соединении церквей, а также Исидор передал великому князю послание от папы с просьбой о поддержке его, Исидора. Для Москвы и великого князя Московского вина митрополита была налицо. Великий князь Василий Васильевич экстренно созвал собор из шести русских епископов и рассмотрел папское послание. Затем, «скоро обличив» Исидора и назвав его «латынским злым прелестником», приказал заточить его в Чудов монастырь. Софийская летопись сообщает: «Восхоте соединить православную веру с латыньством, не попусти же сему Богъ единому волку погубить бесчисленное стадо овечее православных христьян»57. Так великий князь Московский отверг все римские нововведения и решительно отрекся от единения с Западом в духе Флорентийского собора. Историки полагают, что высшее духовенство находилось какое-то время в растерянности и не знало, какую позицию занять^58. Оно не предпринимало активных шагов против Исидора, хотя уже располагало известиями о заключенной им унии.

Русская церковь была противницей католицизма, но церковников беспокоило другое — прямое вмешательство великого князя в дела церковные, разрыв отношений с Константинопольской патриархией, на которую они до сих пор опирались в своих конфликтах с великокняжеской властью. Сопротивлением духовенства, возможно, объясняется и непоследовательность в действиях самого великого князя, который, арестовав Исидора, вскоре дал ему возможность сбежать «нощию бездверием исшед» из русских пределов сначала в Тверь, где «князь Тверский Борис приа его», затем в Литву к великому князю Казимиру, в Новый Городец, и, наконец, в Рим к папе «своему злочестивому» Евгению IV, где Исидор был радушно принят, став вскоре одним из ближайших папских кардиналов^59. Москва, по-видимому, осталась довольна таким стечением обстоятельств, так как ей это развязывало руки. К тому же митрополит Марк, участник собора, так и не подписавший унию, стал душою движения против Рима. Византийское духовенство говорило, что лучше стать турком, чем принять унию.

Сведения с христианского Востока побудили московские правящие круги занять открыто враждебную позицию по отношению к приверженцам унии в Константинополе. Поводом послужил приезд послов с Афона. Сохранился текст послания, написанного не ранее лета 1441 г. и привезенного афонскими старцами московскому великому князю Василию Васильевичу в 1442 г. Опубликовал текст документов и обосновал датировку на основе упоминания патриарха Константинопольского Митрофана, скончавшегося летом 1443 г., член-корреспондент РАН Б.Н. Флоря^60. В послании говорится, что обратиться к этому государю старцев побудили пришедшие к ним сведения о том, что в Москве Исидора «волка… в кожу овчю одеявшася… от среды себе и стада Христова изринувше». Давая высокую оценку предпринятым в Москве действиям, старцы писали, что они подняли упавший было дух противников унии: «неции… зыбляхуся пасти, встают же пакы, услышавше вашу крепость». Тем самым события, происходившие в Москве, стали переплетаться с церковной борьбой в Византии, оказывая влияние на ее ход. Подчеркивая преданность Святой Горы православию и ее враждебность латинянам, старцы сурово порицали «властель и неистовых святитель», заключивших унию. Особенно резко осуждали они императора, пожелавшего «всю благочестивую веру продать на злате студным латином», и «единомудрена латином» патриарха — одного из главных творцов унии. Старцы извещали великого князя, что «того патриарха и царя ис помяна обычна извергохом», и просили помощи против того «рушителя, а не святителя»61.

В ответном письме великий князь, рассказав об обстоятельствах изгнания митрополита Исидора, благодарил афонских старцев за преданность православию и духовное наставление («духовными крылы достизаете нас и любезно наказуете») и выражал желание поддерживать с ними связи и в дальнейшем. Посылка такой грамоты на Афон была открытой демонстрацией враждебности по отношению к униатскому Константинополю. Если решительные действия великого князя ободрили афонских старцев, то, в свою очередь, поддержка Святой Горы вдохновила русских князей и священнослужителей на борьбу с унией. «Нам не малу силу подаете сим писанием», — писал великий князь афонскому проту^62.

Одновременно с этими событиями великий князь обратился к патриарху с резким осуждением унии и с просьбой разрешить избрать своего митрополита. Тем самым был предрешен вопрос о самостоятельности Русской церкви: либо патриарх должен был уступить и дать просимое разрешение, либо великий князь получал безупречное с точки зрения защиты православия право порвать с патриархом-вероотступником. В итоге великокняжеская власть со временем добилась своего. Русская церковь оторвалась от константинопольской церковной организации и осталась один на один с крепнувшей властью великого князя. Однако противоречия между церковью и великокняжеской властью в процессе образования единого Русского государства отнюдь не были исчерпаны.

3.3. Княжества Северо-Восточной Руси, митрополит Иона (1448–1461) и Константинополь

По сообщениям Ермолинской летописи, ко времени низложения Василия II Иона уже находился «на митрополиче дворе на Москве», хотя все еще именовался епископом Рязанским и Муромским^63. Несмотря на разгар феодальной войны второй четверти XV столетия и чрезвычайной ситуации, связанной с изгнанием с русской митрополичьей кафедры униата Исидора, а также разрывом с униатским Константинополем, для поставления Ионы на митрополию имелось каноническое основание. При возведении Исидора в митрополиты Ионе Рязанскому патриархом Иосифом II было обещано, что он займет его место после смерти Исидора^64, но великий князь Василий II все же не успел этого сделать из-за политической нестабильности в Москве. Таким образом, канонический статус Ионы был какое-то время не определен, чем воспользовался в своих интересах Дмитрий Шемяка, который пообещал Ионе поставить его на митрополичью кафедру^65. Иона принял предложение Шемяки, так как последний пообещал освободить из заточения Василия II, и вскоре отправился в Муром, чтобы уговорить бояр передать ему сыновей низложенного великого князя. Полагают, что, давая согласие, он хотел добиться примирения враждующих сторон и скорейшего окончания усобицы. Однако Шемяка нарушил данное Ионе обещание: не освободив Василия, он отправил его сыновей к отцу в угличское заточение. Епископ Иона сопроводил Васильевичей в Углич, после чего Шемяка «повеле ему ити къ Москве и сести на дворе митрополичи, Иона же тако и сътвори»66. То, что Шемяка нарушил данное обещание, возмутило не только Иону, но и других представителей клира (епископов, монахов и пр.), также значительную часть боярства, не желавшую служить узурпатору. Особенно резко выступал против Шемяки преподобный Макарий Унженский и Желтоводский^67. Все это в итоге побудило Шемяку выпустить Василия Темного и его сыновей из заточения. 15 сентября 1446 г. в Угличе состоялся собор духовенства и московской знати, на котором Василий Темный по требованию Шемяки отрекся от великого княжения, после чего был освобожден вместе со своей семьей и получил в удел Вологду. Примирение между князьями было скреплено крестным целованием и «проклятыми грамотами», согласно которым нарушитель договора подлежал отлучению от церкви. Вскоре Василий Темный сумел избавиться и от данных Шемяке обещаний: он посетил Кирилло-Белозерский монастырь, где его настоятель игумен Трифон — ученик Кирилла Белозерского — освободил Василия от крестного целования, объявив, что вместе с монахами принимает этот грех на себя. Затем Василий Темный уехал из Вологды в Тверь к тверскому князю Борису Александровичу, который пообещал ему помощь. Ю.Г. Алексеев отмечал, что «в политической системе Русской земли Тверь занимала особое место. Она ни фактически, ни формально не подчинялась Москве, сохраняя максимум возможной самостоятельности. Хоть борьба за первенство на Руси отошла для Твери в прошлое, тверские князья ревниво и опасливо следили за успехами Москвы и традиционно видели своего ближайшего союзника в лице великого князя Литовского. Борис Александрович был, как мы видели, еще недавно союзником Шемяки. Теперь он переменил фронт. Слепой Василий казался ему гораздо менее опасным на московском столе, чем деятельный, энергичный Шемяка. Борис Тверской был теперь готов оказать помощь Василию. Вот почему он «дал ему у себя поопочинути», воздал ему «честь великую» и «дары многи»68, а также дал Темному войска, о чем красноречиво сообщает «Инока Фомы Слово Похвальное», «…И в ту же зиму, не по многих днях, послали: великий князь Борис — своего воеводу Льва, а великий князь Василий — своего воеводу Плещеева к Москве. И дивно: небольшим числом, в девяносто или сто человек, освободили город, и захватили наместника, и овладели городом. А ведь в городе том находилось несколько десятков тысяч человек. Но кто же смел руки поднять на таковых государей! …И в ту же зиму, через несколько дней, пошел великий князь Борис, собрав все свое воинство, на князя Дмитрия. А с ним брат его великий князь Василий вышел из славного города Твери. И за тридцать поприщ до городка под названием Редына пришла весть о том, что, де, князь Дмитрий побежал в дальнюю часть страны. И великий князь Василий стал уговаривать великого князя Бориса возвратиться, поскольку князь Дмитрий уже повернул вспять и бросился в бегство. Но великий князь Борис обещался стоять до смерти с великим князем Василием. И когда все же умолен он был им, тогда воздал ему, брату своему, великому князю Василию, великую честь и многие дары и отпустил его на исконное его княжение»69.

Условием и гарантией союза он поставил излюбленное Средневековьем средство — династический брак (тверская княжна Мария обручилась и была выдана замуж за старшего сына и наследника Василия II Ивана Васильевича, будущего великого князя Ивана Васильевича III). Инок Фома в «Слове Похвальном» подробно описал и эти события: «…И в ту же зиму обручил великий князь Василий сына своего, князя Ивана, с дочерью великого князя Бориса, великой княжной Марией. И был при том обручении боголюбивый епископ тверской Илия и все князья и вельможи, сколько их ни есть под властью великого князя Бориса; а от другой стороны — сам великий князь Василий и с ним множество князей и бояр. Так было там многолюдно, что город не мог всех вместить. И была радость великая. Как и сказали мы раньше, обратил Бог плач на радость. И москвичи радовались, что учинилась Москва Тверью, а тверичи радовались, что Тверь стала Москвой, два государя соединились в одно»; «Женился сын великого князя Василия, великий князь Иван, и взял за себя дочь великого князя Бориса, великую княжну Марию»70.

Вскоре в Тверь стали стекаться все, кто был недоволен Шемякой, и уже 24–25 декабря 1446 г. войско Василия Темного вступило в Москву. Дмитрий Шемяка и его единомышленники бежали в Галич, а затем в Чухлому.

29 декабря 1447 г. в Москве состоялся церковный собор с участием нареченного митрополита Ионы, епископа Ефрема Ростовского, Авраамия Суздальского, Варлаама Коломенского, Питирима Пермского и других, который направил Шемяке послание, в ультимативной форме содержавшее требование признать главенство великого князя Василия II. В противном случае ему грозили отлучением от церкви. Угрозы возымели действие, и уже в начале 1448 г. Дмитрий Шемяка и поддерживавший его Иван Можайский скрепили свое обещание подчиниться власти великого князя Василия «проклятыми грамотами».

Смута лишь отсрочила, но не сняла с повестки дня вопрос об установлении церковной независимости Руси. Как только положение вернувшегося к власти великого князя Василия II в Москве укрепилось, идея самостоятельного, без санкции Константинополя, поставления русского митрополита была реализована на практике. 15 декабря 1448 г. по инициативе великого князя Василия Васильевича на митрополию Киевскую и всея Руси был поставлен епископ Рязанский и Муромский Иона^71. Это было сделано для укрепления союза против Литвы, с которой шла война.

Указанное событие стало отправной точкой отсчета автокефалии Русской церкви, но не искоренило противоречия внутри русского клира — главным образом между представителями Твери, которая еще сохраняла независимость, и Москвы. Летописи подтверждают, что Илия, епископ Тверской, отсутствовал на поставлении митрополита Ионы в 1448 г., ограничившись присланной в его адрес грамотой: «Новогородскои архиепископъ Евфимеи и епископ Тверьски (Илия) грамоты свои прислаша, что с ними единомыслени на поставление на митрополию Ионы владыкы Рязаньского»72. Таким образом, начиная с епископа Илии отсутствие тверских иерархов на важных церковных соборах в Москве становится явлением едва ли не постоянным. С установлением автокефалии Русской митрополии роль Москвы в церковных делах усиливается и становится определяющей. Хотя и до поставления Ионы московские князья активно вмешивались в церковные дела, но, поскольку назначение митрополита находилось в руках константинопольских патриархов, с этим приходилось считаться и светским, и церковным властям. С 1449 г. митрополит поставляется собором епископов, большинство которых происходили уже из территорий, подвластных Москве. В 1452 г. митрополит Иона направил письмо тверскому епископу Илие, чтобы он уговорил Бориса Александровича принять участие в походе против казанских татар^73. Неизвестно, пытался ли епископ повлиять на князя, но тверской князь так и не откликнулся на призыв митрополита^74. Епископ Илия скончался в 1456 г.75 На место Илии митрополитом Ионой был хиротонисан Моисей, бывший архимандрит тверского Отроч монастыря.

В 1458 г. под давлением папы римского Каллиста III в Литве была образована отдельная епархия, независимая от московских митрополитов. Возглавил ее сторонник Исидора Григорий (Болгарин). Митрополит Иона развернул активную борьбу по непризнанию Литовской митрополии^76. Был созван очередной церковный собор, на который тверской епископ Моисей не прибыл. В результате митрополит был вынужден отправить послание, где упрекал епископа за двукратный отказ приехать на приглашение Ионы и грозил наказанием, если Моисей не приедет и на третий призыв^77. Как отреагировал тверской епископ, неизвестно, но спустя месяц после смерти великого князя Тверского Бориса Александровича в марте 1461 г. Моисея «свели съ владычества» и отправили в Отроч монастырь. Взамен ему был поставлен новый епископ — Геннадий Кожа, который происходил из боярского рода и был хиротонисан уже не в Твери, как бывало прежде, а в Москве. Возможно, приезд Геннадия в Москву был связан с болезнью митрополита Ионы, который спустя девять дней после назначения тверского епископа скончался. Но все же сам факт проведения церемонии рукоположения епископа Твери в Москве продемонстрировал все увеличивающуюся зависимость Тверского княжества от Московского и рост политического авторитета великих князей Московских^78.

Между тем в Москве надеялись, что со временем можно будет восстановить канонические связи с Константинопольским патриархатом, но при непременном условии — отречении последнего от унии и возвращении в православие. Однако политика патриархов Константинопольских, направленная на то, чтобы постоянно вмешиваться в дела Русской церкви, а также зависимость Константинополя от мусульман-османов привели к закреплению ее автокефального статуса.

В 1449 г. на место умершего Иоанна Палеолога на престол взошел его брат Константин. Он не был таким сторонником унии, как Иоанн. В 1451 г. Константин изгоняет с поста патриарха униатски настроенного Григория Мамму. Винить русских за самовольное поставление митрополита Константинополь не стал. В 1452 г. великий князь Московский Василий Васильевич написал письмо в Константинополь с объяснением дела Исидора и Ионы. Вот что писал великий князь Василий II в послании к императору Константину XI о поставлении Ионы: «За великую нужду сие творихом, а не кичением, ни дерзостию. …Церковь наша русская святейшия митропольи Русскиа святыя Божия вселенския сборныя апостольския церкве премудрости Божия Святыя София цариградския благословения требует и ищет и во всем по древнему благочестию повинуется»79. Письмо отправлено не было, так как Константинополь 29 мая 1453 г. после почти месячной осады был взят турками. В результате Константинопольский патриархат потерял независимость, а Византийская империя окончательно пала. Вскоре после указанных событий Мехмед II в политических и конфессиональных интересах турок-осман объявил веротерпимость по отношению к христианам и не препятствовал избранию нового патриарха, которым стал Геннадий Схоларий (ок. 1440–1472). На имя патриарха султан издал особый фирман (высочайшую грамоту) и берат (указ), которые определили положение православной церкви в Османской империи. На основании этих документов патриарх, епископы и священники получили своего рода статус дипломатической неприкосновенности: христианские храмы нельзя было превращать в мечети, запрещено насильственно обращать христиан в мусульманство и др.

После этих трагических событий связи Руси, в том числе Руси Северо-Восточной, с Константинополем и Константинопольским патриархатом все же не прервались. Правда, носили они уже скорее эпизодический характер. Русь последней из славянских стран порвала свою церковную зависимость от Византии. А Константинополю со временем пришлось признать «незаконно» поставленного митрополита Иону.

Взяв на себя ответственность за бедствующую церковь, Геннадий Схоларий через послов обратился за помощью к единоверной Руси, отправив послом митрополита Игнатия. В 1454 г. Игнатий прибыл в Псков, а затем в Новгород. Он привез послание от патриарха, в котором Геннадий обращался за поддержкой к Русской церкви, прежде всего финансовой, а также просил московского князя прислать послов в Константинополь. Видя крайнюю нужду византийской церкви, великий князь Василий Васильевич и митрополит Иона отправили ответное посольство в Константинополь, а заодно рассчитывали на благосклонность патриарха Геннадия в связи с поставлением Ионы. Посольство имело успех. Константинопольский патриарх, учитывая невозможность для русских посещать Константинополь, в своей грамоте даровал Русской церкви право самой поставлять русских митрополитов, а также узаконил, чтобы русский митрополит почитался выше прочих митрополитов и занимал место после иерусалимского патриарха. В 1458 г. произошло окончательное разделение митрополии на Киевскую и Московскую: в Московском княжестве находился митрополит всея Руси Иона, а в Литве — назначенный константинопольским патриархом митрополит Киевский и всея Руси Григорий (булла папы Каллиста III).

Так Русская церковь стала самостоятельной. Подписание митрополитом Исидором унии привело Русскую церковь к независимости не только от Рима, но и от Константинопольского патриархата. С 1461 г. митрополиты, имеющие кафедру в Москве, стали титуловаться как «Московские и всея Руси»80. В преддверии своей кончины митрополит Иона обсудил кандидатуру преемника с великим князем, епископами и составил духовную грамоту — завещание^81, согласно которой им стал архиепископ Ростовский и Ярославский Феодосий. Он стал первым русским митрополитом, которого московский великий князь утвердил в сане единолично, заменив в этой роли византийских императоров.

В грамоте Иона еще раз напоминал, что его поставление на митрополию состоялось «за нужу бывшаго ради церковнаго мятежа в Цариграде, в царех и в патриарынестве…». 31 марта 1461 г. Иона скончался и был погребен в Успенском соборе Московского Кремля^82. Это событие почти совпало по времени и с уходом из жизни Василия II Темного 27 марта 1462 г.

Раздел IV

Княжества Северо-Восточной Руси и Константинополь: культурные связи

Время с середины XIV до середины XV в. специалисты справедливо считают эпохой расцвета христианской православной культуры на Руси — так называемым Русским Возрождением. Русь испытала тогда благотворное влияние византийского исихазма — православного мистико-аскетического учения о пути человека к единению с Богом. В новую фазу вступили и русско-византийские церковные отношения. Русь — когда-то далекая окраина византийского мира — и Византия — ее церковно-религиозная митрополия, а также Константинопольский патриархат — выразитель основных внешнеполитических и дипломатических устремлений империи — как бы поменялись местами. Византия под ударами турок-османов ослабела, авторитет патриарха в православном мире, особенно после подписания унии с Римом, уже не всеми воспринимался так однозначно, как прежде, а Русь и Русская церковь благодаря дальновидной политике великих московских князей, направленной на собирание земель вокруг Москвы, напротив, окрепла, добилась больших успехов в своем стремлении быть независимой, а с середины XV в. стала автокефальной (до этого ее глава — митрополит назначался константинопольским патриархом), а после захвата Константинополя войсками турецкого султана Мехмеда II Завоевателя 29 мая 1453 г. Московская Русь оказалась почти единственным независимым православным государством и покровителем всех православных христиан, так как Болгария и Сербия еще раньше попали под власть турок. «Почти» — поскольку продолжали сохранять самостоятельность теснимые мусульманами Грузия и дунайские княжества Молдова и Валахия. Таким образом, Русь явилась не только преемницей Византии, но и хранительницей духовных православных ценностей. При этом региональная культура других центров Северо-Восточной Руси — Твери, Нижнего Новгорода, Ростова Великого — в своих контактах с Константинополем хотя во многом и отразила этапы политического и духовного противоборства с Москвой и великими князьями Московскими, но сохранила свою идентичность и региональное самосознание.

Эта эпоха замечательна многими славными именами, вписавшими яркие страницы в историю отечественной культуры: Сергий Радонежский (до пострижения в монахи — Варфоломей) — великий русский святой, один из родоначальников русского монашества, основатель Троицкого монастыря, позднее в его честь названного Троице-Сергиевой лаврой; Стефан Пермский — просветитель пермяков (коми), создатель пермяцкого алфавита; замечательные иконописцы: Феофан Грек — выходец из Византии, наследник богатейших традиций византийской иконописи, приехавший на Русь в 70-х гг. XIV столетия, расписал в Новгороде храм Спаса на Ильине (иначе — на Торговой стороне), а затем, приглашенный в Москву, участвовал в росписи Благовещенского и Архангельского соборов Московского Кремля, церкви Рождества Богородицы. Помимо фресок сохранились иконописные шедевры Феофана — «Деисус», «Преображение», образ Пречистой Богородицы, вошедший в историю как «Богоматерь Донская»; великий живописец Андрей Рублев — монах Андроникова монастыря в Москве, живший на рубеже XIV–XV вв. (ок. 1370–1427) — создатель образа «Спаса» в соборе Саввино-Сторожевского монастыря (Звенигород), фресок Успенского собора во Владимире, иконостаса Троицкого собора в Троице-Сергиевом монастыре, а также знаменитой «Троицы» — иконы, передавшей всю глубину христианской духовности и неразрывной связи ее с культурными традициями великой Византийской империи (в настоящее время хранится в Третьяковской галерее, Москва); Даниил Черный — друг и ближайший помощник Рублева. В истории русского искусства оставил о себе память «старец Прохор с Городца», учитель и старший товарищ Андрея Рублева; утонченный Дионисий — автор фресок Ферапонтова монастыря (у Белоозера), фресок из собора Рождества Пресвятой Богородицы в Пафнутьев-Боровском монастыре; писатели: Епифаний Премудрый — автор житий и посланий и Пахомий Серб (Логофет — буквально в переводе — «словоположник»)1.

Пахомий Логофет начал свою литературную деятельность в 30-х гг. XV столетия в Новгороде Великом, при новгородском архиепископе Евфимии II. В дальнейшем побывал в Москве, Троице-Сергиевом монастыре, в Белозерском монастыре, вновь возвращался в Новгород Великий и умер в 80-х гг. XV в. Известно, что более двадцати лет он провел в Троице-Сергиевом монастыре и писал по заказу митрополита Ионы и московских князей. С его именем связано авторство нескольких оригинальных житий, из которых, по признанию специалистов, лучшее — «Житие Кирилла Белозерского». Помимо житий он написал ряд похвальных слов и служб святым^2. До недавнего времени Пахомия Логофета считали автором «Русского хронографа» (гипотеза А.А. Шахматова), включавшего изложение событий отечественной истории, тесно связанной с историей славянских народов, и, к сожалению, не дошедшего до нашего времени. В современной историографии эта идея признана несостоятельной^3.

Его современник — Епифаний Премудрый (ум. не позже 1422 г.) получил образование в ростовском монастыре Григория Богослова и много паломничал. Между 1415 и 1417 гг. он совершил паломничество в Святую землю и побывал в Константинополе, на Афоне, в Иерусалиме. В числе памятников, авторство которых приписывают Епифанию, — «Сказание Епифания мниха о пути в Иерусалим», которое представляет собой описание пути паломника из Великого Новгорода до Иерусалима с подробным перечнем городов и расстояний между ними^4. Известно, что после 1380 г. он был иноком Троице-Сергиева монастыря, где провел более тридцати лет. Во время нашествия Едигея (1408–1409) на Москву, когда тот пожег Ростов, Епифаний укрылся в Твери у настоятеля Спасо-Афанасьевского монастыря, архимандрита Кирилла^5. Перу Епифания принадлежат «Слово о житии и учении Стефана Пермского», «Похвальное слово и житие Сергия Радонежского», «Послание иеромонаха Епифания к некоему другу своему Кириллу», в котором дана высокая оценка византийского искусства и деятельности Феофана Грека.

4.1. Паломничества из Руси в Константинополь в конце XIV — середине XV столетия

Материалы путевых записок русских путешественников, так называемые хождения или по-древнерусски «хожения», дополняют историю русско-византийских церковных и культурных контактов конца XIV — середины XV в. Они представляли собой одну из форм информационной разведки, широко распространенной в Средние века и игравшей заметную роль не только во внешней политике, но и в дипломатической практике наиболее влиятельных земель и княжеств Руси, в том числе Северо-Восточной.

Константинополь (Царьград) — один из красивейших и богатейших городов средневековой Европы, в церквях и соборах которого хранились многие священные реликвии, издавна стал одним из основных мест паломничества^6. Уже в X–XI вв. сюда, в один из центров Вселенского Православия, устремлялись паломники. Путешествия не были редкостью и в последующие столетия. Описывающие достопримечательности и христианские святыни Константинополя (храм Св. Софии, ипподром, столп Юстиниана, Студийский монастырь, где переписывались, переводились с греческого на русский и отсылались на Русь книги), Афона (греч. Агион Орос), греческих островов (Хиос, Патмос, Родос, Кипр), они приобщали русских людей к жизни иноземных стран, расширяли их кругозор, содействовали накоплению разнообразных сведений о Византии, «ромеях», других странах «греческого мира», а попадая на Русь, осмысливались как часть единой христианской духовной традиции. О том, что им придавалось большое значение, а путевые записки русских путешественников (в большинстве своем официальные отчеты о поездке) использовались при решении конкретных государственных задач, говорит хотя бы тот факт, что описание коронационного обряда византийского императора, которое сделал в Константинополе Игнатиий Смольнянин — автор «Пименова хожения», находившийся в свите посольства в Константинополь митрополита Пимена (1389), уже в XVI в. вошло в комплекс документов, по которым разрабатывались русские обряды возведения на престол.

Благодаря усилиям путешественников, по крупицам собиравших известия о судьбах Восточной Римской империи, Константинополя, положении Константинопольского патриархата и многом другом, Русь была хорошо информирована о ситуации в регионе. При этом наряду с официальными посещениями Царьграда русскими митрополитами и дипломатами с самого начала стала формироваться традиция индивидуальных или частных паломничеств, которая невидимыми духовными нитями связывала Русь с Византией и остальным православным миром.

Конкретные люди открывали для Руси этот цивилизационный мир, способствуя развитию русско-византийских отношений, приобщая Русь к византийской культуре и ее духовным ценностям. По словам И.Ф. Мейендорфа, «история русской митрополии, оставшейся один на один с Золотой Ордой и продолжавшей удерживать в своей юрисдикции всю без изъятий Русь, убедительно показывает высокую жизнеспособность религиозных и культурных ценностей, полученных от Византии»7.

Церковно-политические контакты Руси с Константинополем во второй половине XIV в. интенсивны, как никогда ранее. Именно в это время появляются замечательные памятники русской паломнической литературы, такие как «Странник Стефана Новгородца», «Хождение в Иерусалим архимандрита Агрефения», «Хождение иеродиакона Игнатия Смольнянина в Царьград», «Хождение дьяка Александра», «Странник иеродиакона Зосимы».

Стефан Новгородец посетил Царьград в 1348–1349 гг. Текст памятника начинается с описания главной святыни Царьграда — храма Св. Софии, там же содержится рассказ о том, как в храме Св. Софии Новгородец целовал руку патриарху Исидору Вухиру (1347–1349), потому что тот «велми любит Русь». Стефан, видимо, одобрял политику Исидора, стремившегося сохранить единство Русской митрополии и упразднившего Галицкую митрополию. Упоминает Стефан и о посещении Студийского монастыря, который играл значительную роль в связях Руси и Византии в области культуры: «Таж идохом ко св. Иоанну въ Студискы монастырь, много бо ту виденна — не възможно писати… Ту жил Феодор Студискы и в Русь послал многы книги: Устав, Триоди и ины книги»8. Подробно путешественник описывает особенности архитектуры и мозаики соборов и церквей Константинополя (прежде всего Св. Софии и др.). Сам он так формулирует цель своего путешествия: «Поклониться святым местам и целовати телеса святых». Возможно, отправляясь в Константинополь, Стефан выполнял церковно-политическую миссию, тесно связанную с борьбой Новгорода против притязаний Московской митрополии за сохранение своего прежнего независимого статуса. Так, Дж. Маджеска предположил, что Стефан принес в Константинополь «милостыню» на восстановление храма Св. Софии, пострадавшего от землетрясения в 1346 г. и реконструированного в 1349 г.9 Очевидно, что Стефан не был простым паломником. У него было достаточно денег, чтобы нанять компетентного гида, который показал русским путешественникам все реликвии Константинополя. Более того, в храме Св. Софии они были представлены патриарху и признаны высокопоставленным лицом. Им был протостратор («царев болярин») Факеолатос, который руководил восстановлением Св. Софии после землетрясения.

Путешествие Стефана проходило во время оживления русско-византийских контактов, отчасти связанных с борьбой церковных иерархов за право занимать киевскую (общерусскую) митрополичью кафедру. В политическом противоборстве активно участвовали новгородцы^10. Возобновление связей двух стран (после некоторого ослабления их из-за разгрома Руси ордынцами и временного господства латинян в Царьграде) совпало с крупными переменами, которые происходили в Восточной Европе: возвышение Москвы (с 1363 г.), политическая централизация Руси и др. В результате в значительной степени трансформировались и церковно-иерархические отношения Русской митрополии с константинопольским патриархом. Эта эпоха на Руси отмечена смутой, вызванной, в свою очередь, раздроблением единой до сих пор Русской метрополии и борьбой отдельных русских земель, в частности, борьбой между Новгородом и Москвой. Следствием явились частые контакты Руси и Византии и новые путешествия в Константинополь.

Остановка в Царьграде на пути из Руси в Святую землю была обычной в практике паломников, о чем свидетельствует текст «Хождения в Иерусалим архимандрита Агрефения» монастыря Святой Богородицы^11. Паломничество относится к 70-м гг. XIV в. Описания Царьграда в тексте его путевых записок нет, так как все внимание уделено описанию Иерусалима и его окрестностей. Но то, что паломники были в Константинополе, доказывают подробные исчисления расстояний от одного пункта следования до другого в верстах: «…от Белагорода до Царяград, море 500 (верст), от Царяград до Араклия (Ираклии Фракийской) 60 верстъ, от Араклия до Мраморя (о. Мармара) 40…» Далее путь паломников лежал к Афону, Родосу, Кипру, Яффе и, наконец, в Иерусалим.

Неоднократно ездил в византийскую столицу во главе посольств для решения церковно-политических проблем и митрополит всея Руси Пимен (1380–1389). Его третью поездку из Москвы в Константинополь (1389) описал иеродиакон Игнатий Смольнянин в составленном им «Хождении в Царьград»12. Игнатий состоял при смоленском епископе и, отправившись с посольством Пимена, оставался в Константинополе до 1393 г. Затем (между 1393 и 1395 гг.) посетил Иерусалим, а с 1396 г. оказался на Афоне, где и подвизался до своей смерти около 1405 г. Вместе с Игнатием Смольнянином в поездке участвовали архимандрит Спасский Сергий Азаков из Москвы, владыка Смоленский Михаил, протопоп Иван, архидьякон Герман, протодьякон Григорий, дьякон Михаил, иноки и слуги. Текст «Хождения» сохранился в двух с половиной десятках списков в двух редакциях. Тексты о пути из Москвы до Царьграда и описание Константинополя составили начало повествования. В особом разделе рассказано о противостоянии между византийскими императорами Иоанном VII и Мануилом II Палеологами. Подробно описывается венчание на царство Мануила II в Софийском соборе в 1391 г. Детальный рассказ о самой коронации, царском шествии, продолжавшемся три часа, заставляет предположить целенаправленный характер описания. Вероятно, посредством сообщений путешественников-диплома-тов Московское княжество перенимало устоявшиеся традиции византийской императорской власти.

Далее путь Игнатия лежит в Иерусалим, затем в Солунь и на Афон, чему соответствуют свои части «Хождения». Посольство отправилось из Москвы 13 апреля 1389 г. и шло донским путем через Рязанскую землю в сопровождении военного отряда («с доволною дружиною и воинством») для отпора в случае нападения на паломников в степи («и повеле ны проводити до реки до Дона с великим опасением разбоя деля»). Состояние Рязанской земли после неоднократных и опустошительных набегов Орды Игнатий характеризует как «печальное» и сообщает в путевых записках следующие подробности: «Бысть же сие наше путное шествие печальному и унылому приключению подвержено, быше бо пустыня всюду. Не бе видети тамо ничтоже: ни града, ни села. Аще бо и бываше древле грады красны и нарочита зело видением места, точию пусто ж все и не населено: нигде бо видети человека, точию пустыни велия и зверей множество, козы, лоси, волцы, лисицы, выдры, медведи, бобры, птицы, орлы, гуси, лебеди, журавли и протчая»13. Путь до Константинополя, куда послы прибыли на Рождество Иоанна Предтечи, занял два с половиной месяца. Во время праздничной службы на Петров день Игнатия и его спутников посетили на корабле русские, находившиеся в это время в Царьграде: «в понедельник канон Петрову дни в год вечерни приидоша к нам Руси, живущии ту, и бысть обоим радость велиа». В «Хождении» Игнатия Смольнянина подробно говорится о посещении храма Св. Софии, дворца Константина, ипподрома, описываются памятники, святыни, гробницы. Далее перечислены столичные храмы и монастыри, которые он посетил за месяцы, проведенные в Царьграде. После неожиданной смерти Пимена 10 сентября в Халкидоне в митрополиты был рукоположен Киприан, который уже 1 октября начинает обратный путь на Русь. Игнатий же остается в Царьграде.

Четвертая новгородская летопись сохранила текст, помещенный среди событий 1395 г., озаглавленный «О Цариграде», автором которого назван дьяк Александр^14. Он приезжал в византийскую столицу по торговым делам («приходихом куплею в Царьград») дважды: при императоре Мануиле в 1389–1390 гг. и патриархе Антонии в 1391–1397 гг. Однако, кроме этого беглого упоминания, каких-либо указаний на торговые интересы дьяка Александра в тексте хожения нет. Напротив, источник позволяет говорить скорее о паломнических интересах русского путешественника, поскольку главное внимание автор уделяет описанию святынь Царьграда. Его записки отличаются лаконичностью и сводятся иногда к простым перечням достопримечательностей столицы. По характеру изложения они близки византийским проскинитариям (путеводителям), как раз появляющимся в это время. Церкви и монастыри Царьграда произвели на дьяка Александра большое впечатление. «Не мощно бо есть исходить святых монастырей или св. мощей или писати; тысяща тысящами и ныне есть святых мощи или чюдо творение много, не мощно бо исповедать», — восклицает он, завершая свое повествование. Путевые записки дьяка Александра свидетельствуют, что не только в XIV, но и в XV в. Царьград оставался в глазах новгородцев главным религиозным, культурным и политическим центром. Именно этим можно объяснить столь пристальное внимание русского путешественника к достопримечательностям византийской столицы. Позднее идеи политической и идеологической независимости новгородцев, а также соперничество Новгорода и Москвы получили воплощение в знаменитой «Повести о новгородском белом клобуке» (апелляция к византийской традиции была одним из приемов в новгородско-московской полемике)15.

Можно предположить, что в 1415–1417 гг. по дороге из Новгорода в Иерусалим останавливался в Константинополе и Епифаний Премудрый, которому приписывается авторство кратких заметок об этом паломничестве — так называемое «Сказание Епифания мниха о путешествии в Иерусалим». Впрочем, и сегодня в современной историографии на этот вопрос нет однозначного мнения. Некоторые исследователи сомневаются в том, что авторство сказания принадлежит Епифанию Премудрому, но мы, «следуя сложившейся традиции, будем полагать, что это одно и то же лицо»16.

В 1419–1422 гг. путешествие из Москвы в Константинополь и далее на Афон и в Палестину совершил троице-Сергиевский иеродиакон Зосима^17. Впервые же он посетил Константинополь в 1411–1414 гг. в свите, сопровождавшей дочь великого князя Василия Дмитриевича Анну Васильевну (внучку Дмитрия Донского), помолвленную с царевичем Иоанном (1392–1448), сыном императора Мануила Палеолога, будущим императором Иоанном VIII Палеологом (с 1425 г.). К сожалению, судьба русской княжны Анны сложилась трагически: она стала жертвой морового поветрия (чумы) и умерла в Константинополе в юном возрасте.

Описание паломничества Зосимы составило «Книгу глаголемую Ксенос, сиречь Странник», известную в семи списках. Отправившись из Москвы, Зосима на несколько месяцев останавливается в Киеве, который находится в это время в составе Великого княжества Литовского, откуда «с купцами и вельможами знатными» двинулся дальше в составе, видимо, официального посольства. Путешествовал он не торопясь, подолгу жил в каждом городе, поклоняясь святыням Константинополя, Афона, Палестины, Кипра. Так, в Киеве Зосима находился «поллета», в Царьграде — десять недель, в Никосии — полтора месяца, а в Палестине — с ранней весны до осени. Да и сам паломник пишет, что основная причина его путешествия определялась не государственными задачами, а стремлением посетить памятные для христиан места. «И пребы в лавре, еже зовется Киевская пещера, у гроба преподобного игумена Антония и Феодосии поллета, возмыслихся и хотех святая места видети, идеже Христос своими стопама ходил и святии апостоли последоваху ему». Однако имеющиеся данные о времени и обстоятельствах этой поездки позволили выстроить и другую версию. В.Г. Ченцова обратила внимание на то, что время путешествия Зосимы совпадает с подготовкой в Троице-Сергиевом монастыре канонизации Сергия Радонежского, древнейшая редакция жития которого была написана учеником святого Епифанием Премудрым в 1417–1418 гг., то есть как раз накануне поездки Зосимы^18. Обретение мощей св. Сергия Радонежского пришлось на 5 июля 1422 г.; к этому сроку Зосима, отбывший из византийской столицы в мае 1422 г. (до начала осады города турками) и, возможно, имевший полномочия обратиться за разрешением на канонизацию к вышестоящим церковным властям, уже мог добраться до Троице-Сергиева монастыря. Таким образом, миссия Зосимы вполне могла носить официальный характер. Точно и подробно описывает Зосима святыни и памятники Константинополя. Не обходит он и «русской темы», сообщая: «Монастырь женски Липеси (то есть Богородицы Липса), туто лежить царици русская Анна, дщи Московского великого князя Василиа Дмитриевича, внука князя великого Литовского Александра, зовомого Витовта»19. Речь идет об упоминавшейся выше первой жене византийского императора Палеолога VIII, скончавшейся в Константинополе и погребенной, как явствует из текста Зосимы, в Богородичном храме монастыря, построенного Константином Липсом в начале X в. вблизи храма Святых Апостолов — традиционной усыпальнице византийских царей начиная с Константина I Великого и их ближайших родственников^20. В конце января 1420 г. Зосима отправляется из Константинополя на Афон, сохранив, таким образом, для потомков, скорее всего, последнее русское описание Царьграда перед османским завоеванием. Вновь Зосима оказывается и зимует в Константинополе на обратном пути из Иерусалима на Русь в мае 1422 г. Если высказанные В.Г. Ченцовой предположения верны, то поездка Зосимы может служить одним из примеров дипломатических связей не столько Русской церкви с Константинополем в начале XV в., сколько Москвы с Витовтом после смерти Григория Цамблака.

В XV столетии сам митрополит Иона ездил в Царьград в 1437 г. Великокняжеские посольства с письмами к патриарху Митрофану II (1440–1443) отправлялись и в 1441, и в 1443 гг. Накануне и после падения Константинополя в 1453 г. поездки в Царьград стали слишком опасны, что лишь на время ограничило интенсивность русско-византийских контактов.

4.2. Основные центры Северо-Восточной Руси и Константинополь

С XIV в. среди прочих княжеств Северо-Восточной Руси (Тверского, Нижегородского, Ростовского) на первое место выдвигается Москва. Она становится не только экономическим, политическим, но и культурным центром формирующегося Русского централизованного государства, притягивая к себе и концентрируя здесь самый большой потенциал образованных и талантливых людей своего времени: писцов, иконописцев, книжников и др. При дворе московских великих князей и митрополитов существовали особые архивы, в которых хранилось обилие московских грамот, относящихся к XIV–XV столетиям, а также духовные и договорные грамоты великих и удельных князей, дипломатические материалы и другие документы, в частности, летописные своды, сохранившиеся до наших дней и отразившие наряду с другой информацией также русско-византийские политические, церковные и культурные связи. Перепиской книг, в том числе привезенных из Византии, «занимались образованные писцы в крупных московских монастырях: Симонове, Андроникове и др. Большая библиотека образовалась в Троице-Сергиевом монастыре, ставшем в XV столетии крупным центром книжного просвещения»21.

Возвышение Москвы предопределило и особую роль московского летописания. В Москве были созданы летописные своды, в которых проводилась идея политического объединения русских земель. По инициативе митрополита Киприана был составлен так называемый «Летописец великий русский» (1392), где восхвалялась политика московской великокняжеской власти по аналогии с властью византийских василевсов — императоров. Около 1418 г. при деятельном участии митрополита Фотия было предпринято составление нового летописного свода — так называемого Московского летописного свода начала XV в., в котором обосновывалась идея единства русских земель под главенством Москвы. В памятниках житийного характера московские книжники выступали с политическими позициями, отражавшими стремления церкви к союзу с великокняжеской властью. «Жития» митрополитов Петра и Алексия упоминают митрополитов в качестве сторонников политического усиления Москвы как великокняжеского центра^22.

В других княжествах велось свое местное летописание. Так, в Нижегородском княжестве при князе Дмитрии Константиновиче (1324–1383)23 был переписан знаменитый летописный свод, известный под именем его составителя — Лаврентия. Лаврентьевская летопись была закончена в 1377 г. и переписывалась, как полагают, в Нижнем Новгороде, где в это время находилась епископская кафедра. В составе летописи — «Повесть временных лет» и последующие летописные статьи, доходящие до 1305 г. Последние, как полагают специалисты, были перенесены из Владимирского великокняжеского свода 1305 г., созданного во время правления тверского князя Михаила Ярославича и основанного на своде 1281 г., в 1282–1305 гг. дополненном.

Собственно, нижегородских литературных памятников XIV–XV вв. сохранилось мало. И все они связаны с историей монастырской и церковной жизни. Так, среди окружения архиепископа Дионисия (ум. 1385) в летописях упоминаются выдающиеся книжники: Павел Высокий — «грамотный, чудный старец, …писал книги учительные и к епископам посылал», греческий монах Малахия Философ, летописец Лаврентий и др. Около 1375 г. один из этих книжников, Дорофей Суздалец, перевел по благословению архиепископа Дионисия с греческого отрывки из «Беседы» Козмы Пресвитера, составившие компиляцию «О Богумиле попе» в составе «Кормчей книги». Анализ текста переведенных отрывков показывает, что нижегородского владыку интересовали прежде всего обличения отступников от православия (еретиков), отвергавших причастие и литургию. Из этого можно заключить, что Дионисий и духовенство Нижегородской епархии сталкивались с ересью, что и вызвало необходимость переводов. Из написанного в конце XIV в. архимандритом Печерского монастыря Досифеем «Устава (или Правила) Святыя горы» (ответное послание игумену вологодского Спасо-Прилуцкого монастыря Пахомию) известно, что группа русских иноков некоторое время жила и училась в монастырях на горе Афон. Досифей подробно рассказывает, чему его обучали святые отцы, «как иноки держат правило в своих кельях», «как живут послушники».

Любопытный штрих к церковной истории Нижегородского княжества добавляет владельческая помета, сделанная в греческой Псалтыри XIV в.24 В переводе на русский язык помета гласит: «Псалтырь ничтожного и грешного Малахии иеромонаха и наместника Владимира Верхней России Московской. И вы, читающие, молитесь за меня Господу, чтобы обрел милость в страшный день суда». Автор записи — хорошо известный по летописи чернец Малахия Философ Грек, прибывший в Нижний Новгород из Византии в 1381 г. В 1399–1446 гг. Малахия упоминается как архимандрит нижегородского Благовещенского монастыря. О том, что благовещенский архимандрит был еще и митрополичьим наместником во Владимире и в чем заключалось это наместничество (управление митрополичьими монастырями или всей церковной иерархией во Владимиро-Суздальской Руси?), из других источников неизвестно^25.

Аналогичные тенденции проявлялись и в тверской книжности. В Тверском княжестве велось местное летописание, тесно связанное с княжеским столом и двором епископа. И хотя тверские летописные своды в первоначальном виде не сохранились, в составе «Тверского сборника» во фрагментарном виде дошло до нас «Похвальное слово великому князю тверскому Михаилу Александровичу» под названием «Предисловие летописца княжения тверского». В Твери были созданы выдающиеся памятники литературы: «Слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче инока Фомы» (сер. XV в., после 1451 г.); «Хождение за три моря» Афанасия Никитина (1466–1472 — датировка по И.И. Срезневскому; 1468–1475 — датировка по Л.С. Семенову) и «Житие» Арсения Тверского, автор которого испытал на себе влияние Епифания Премудрого (вторая половина XV в.). После присоединения Твери к Московскому великому княжеству литература древней Твери влилась в русло общерусской литературы^26.

Тверская великокняжеская власть стремилась использовать традиции Древней Руси в целях укрепления своих политических амбиций. Показателем интереса к киевскому культурному наследию является составленная в Твери в 1406 г. при епископе Арсении так называемая Арсеньевская редакция «Киево-Печерского патерика». Задумав основать обитель Успения Богородицы по образцу Киево-Печерского монастыря — места своего пострижения, владыка Арсений обращается к текстам Посланий епископа Владимирского Симона и печерского инока Поликарпа, написанным в 1220—1230-х гг. XIII в. К основе, заложенной этими текстами, присоединяется «Житие, Служба и Похвала Феодосию Печерскому». Так формируется «Киево-Печерский патерик», один из наиболее известных памятников средневековой Руси, представляющий собой сборник рассказов об основании Киево-Печерского монастыря и житий его первых насельников.

Общий подъем культуры во второй половине XIV и в XV в. сказался и на церковном строительстве, и на развитии монастырей как в Москве, так и в Твери, Нижнем Новгороде, Ростове Великом. Развитие московской архитектуры прочно опиралось на владимиро-суздальское наследие и наиболее ярко проявилось в строительстве белокаменной крепости Московского Кремля (первые каменные постройки — Успенский собор (1326), собор Спаса на Бору (1328–1330), Архангельский собор (1333) и церковь-колокольня святого Иоанна Лествичника (1329) были сосредоточены в Московском Кремле); велось строительство в Коломне (Успенский собор), Серпухове, Звенигороде (Успенский собор). Наиболее ярким произведением московских зодчих XV столетия стал Спасский собор Андроникова монастыря в Москве, построенный игуменом Александром до 1427 г.27

Примечательной чертой церковной жизни Северо-Восточной Руси XIV–XV вв. стало стремительное увеличение числа общежительных монастырей. Основателями их выступали русские последователи исихастского движения, пришедшего из Византии (Нил Сорский, Сергий Радонежский)28. (Подробнее см. Терминологический словарь настоящей работы. — Е. М.)

Среди монастырей, имевших общегосударственное и общецерковное значение, наиболее влиятельным и известным по праву был Симонов (Успенский) мужской монастырь — в прошлом один из самых крупных и богатых русских монастырей^29. Считается, что он был основан в 1370 г. вниз по течению Москвы-реки от Москвы учеником и племянником Сергия Радонежского — Федором, уроженцем города Радонеж, на землях, которые пожертвовал боярин Степан Васильевич Ховрин (монашеское имя — инок Симон, от чего и происходит название монастыря). Современные исследователи относят его основание к 1375–1378 гг. или к весне — осени 1377 г.30 В 1379 г. монастырь был перенесен на нынешнее место; на прежнем месте в Старом Симонове сохранилась церковь Рождества Богородицы, в которой в XVIII в. были обнаружены захоронения героев Куликовской битвы — Александра Пересвета и Андрея (Родиона) Осляби, сохранившиеся и поныне. С Симоновым монастырем связаны имена выдающихся деятелей Русской церкви — Кирилла Белозерского (1337–1427), митрополита Ионы и других. Известно, что Сергий Радонежский покровительствовал монастырю, называл его «отраслью» своей Троицкой обители и всегда останавливался здесь во время приездов в Москву. За долгие годы своего существования Симонов монастырь неоднократно служил «щитом Москвы против врагов», не раз подвергался ордынским набегам, в Смутное время был разорен и разрушен^31.

С именем Сергия Радонежского тесно связана судьба и другого крупнейшего мужского монастыря с многовековой историей — Сергиева Троицкого, основанного в начале 1340-х гг. в лесах под городом Радонеж двумя сыновьями переселившегося сюда из Ростова боярина Кирилла — Стефаном и Варфоломеем, принявшим в монашестве имя Сергий. О раннем этапе истории монастыря известно из Жития Сергия Радонежского, составленного Епифанием Премудрым в конце XIV — начале XV в. Уже тогда монастырь стал одним из наиболее влиятельных на Московской земле, в нем действовал общежительный устав, позволивший установить строгую дисциплину. Устройство монастыря стало образцом для формирования системы обителей, осваивавших север Руси и распространявших там влияние великокняжеской власти. Деревянный монастырь сгорел в начале XV в. при ордынском нашествии 1408 г. Однако деятельный преемник Сергия игумен Никон «в честь и похвалу» святого вновь его отстроил. В 1422 г. последовала торжественная канонизация Сергия Радонежского, а в 1422–1423 гг. на месте деревянного одноименного храма был возведен первый каменный Троицкий собор, украшенный фресками Андрея Рублева и Даниила Черного. Этот четырехстолпный крестовокупольный собор из белого камня является самым ранним сооружением в монастыре и одним из немногих сохранившихся образцов московского белокаменного зодчества XIV–XV вв. (наиболее близкие по времени сооружения — Успенский собор на Городке и Рождественский собор Саввино-Сторожевского монастыря в Звенигороде, а также Спасский собор Андроникова монастыря в Москве, созданный на средства московского гостя Ермолы — родоначальника купеческой династии Ермолиных)32. Он особо почитался благодаря хранившимся внутри мощам преподобного Сергия: здесь совершались молебны перед походами и давали торжественные обеты (крестоцелования), как, например, при замирении Василия II с Дмитрием Шемякой. Вокруг Троицкого собора постепенно сформировался монастырский архитектурный ансамбль.

Внутримонастырские порядки: Устав (типик) определял правила не только богослужения в монастыре, но и всей организации жизни общины, включая правила поведения монахов. Киновиальные (коллективные) или общежительные монастыри унаследовали византийские традиции (в основе — общежительный устав Студийского константинопольского монастыря). В XV столетии Русская церковь в своей богослужебной практике отказалась от Студийского устава и перешла на широко распространившийся в XIV столетии по православному Востоку более строгий в отношении богослужебной части (продолжительные всенощные бдения, посты и др.) Иерусалимский устав. Его введение и распространение принадлежит Киприану. Известно, что перевод устава был сделан в константинопольском монастыре Перивлепты в 1401 г. неким Афанасием, в котором обычно видят Афанасия Высоцкого. И хотя прямых данных для такого отождествления нет, этот важный акт мог зависеть только от прямого распоряжения митрополита Киприана.

В XIV–XV вв. на Руси был известен также Афонский, или скитский, устав, распространенный на Балканах. Им руководствовались те, кто не считал себя готовым ни к полному отшельничеству, ни к сосредоточенной духовной жизни в кинбвии (кинбвия — христианская монашеская коммуна, монастырь общежитского устава, одна из двух (наряду с отшельничеством) форм организации монашества, тесно связанной с мирской жизнью). Скит представлял собой поселение небольшой группы верующих, которые проводят дни в безмолвии в кельях, поставленных в «пустыни», но время от времени собираются для совместных служб и «просвещаются беседами духовными». Таким уставом, например, пользовался Кирилл Белозерский на первых порах, пока его скит не превратился в многолюдную киновию. Наиболее последовательным сторонником жизни в скиту стал Нил Сорский (1433–1508) — основоположник скитских монастырей на Руси. Нил видел в скитском устройстве жизни особый, «средний» путь к спасению, лежащий между отшельничеством и общежитием^33.

Среди известных соборов Тверского княжества — кафедральный белокаменный Спасо-Преображенский собор («Спас-златоверхий») — древнейший каменный храм и главный собор — располагался в самом центре Тверского кремля, на Соборной площади. В последней четверти XIII в. в Твери, первой среди городов Северо-Восточной Руси, возобновилось каменное строительство после нашествия ордынцев. В это время в период с 1285 по 1290 г. (при княжении Михаила Ярославича) и был сооружен Спасо-Преображенский собор вместо деревянной Козьмодемьяновской церкви (церковь Косьмы и Дамиана). Шестистолпный собор был построен на высоком подклете, имел два придела (Введения и святого Дмитрия).

Значительными были, по образному замечанию А.В. Арциховского, и «архитектурные строительные мероприятия тверских князей, осуществленные в конце XIV — начале XV в. и в период последнего подъема и значения Тверского княжества»34. В эту пору обустраивается Тверской кремль. В 1344–1359 гг. в Спасо-Преображенском соборе установлены позолоченные медные врата, на куполах воздвигнуты позолоченные кресты, в 1382 г. позолочены купола и кровля (отсюда и происходит название «златоверхий»). При князе Иване Михайловиче (1399–1425) в Тверском кремле рядом со Спасо-Преображенским собором ставится высокая деревянная колокольня (соборная колокольня), которая наполняла «гласом красным» окрестности города. О соборной колокольне летопись впервые сообщает под 1407 г. Тверской Спасо-Преображенский собор с 1289 г. стал усыпальницей тверских князей и епископов, был символом единства и независимости Тверского княжества^35. Вблизи него располагались белокаменные княжеские палаты и епископский дворец. В подклете собора были погребены погибшие в Золотой Орде тверские князья Михаил Ярославич, Александр

Михайлович и его сын Федор Александрович (время погребения не установлено). К сожалению, от этих построек ничего не сохранилось, как и от каменного храма 1404–1407 гг. Желтикова монастыря, который имел два предела или «притвора»; Спасо-Преображенский собор был снесен в 1935 г.36 Среди других церковных построек по велению Бориса Александровича (1398–1461) была возведена Входо-иерусалимская церковь, «на вратах Богом спасаемого града Тфери», прообразом которой были храмы в Иерусалиме, Константинополе, Киеве и Владимире, белокаменный храм Бориса и Глеба и др.37

Тверь уже в начале XIV в. выглядела сравнительно крупным монастырским центром. В городе и его окрестностях располагались действующие монастыри: Отроч-Успенский монастырь — один из крупнейших тверских монастырей, основанный при князе Ярославе Ярославиче, по летописным данным — в 1265 г. Монастырь был крупным духовнопросветительским центром Твери и Великого княжества Тверского. До нашего времени сохранился лишь Успенский собор — архитектурный памятник, демонстрирующий новгородскую школу живописи и темперную стенопись; Афанасьевский, Архангельский на Всполье, основанный епископом Андреем, Успенский на реке Шоше, Софийский (женский), Феодоровский. Последний из упомянутых, по мнению специалистов, являлся либо целиком греческо-восточно-православным, либо смешанным по составу, грекорусским^38.

Интенсивность строительства монастырской жизни не была случайным явлением в жизни Тверского великого княжества. Скорее всего, ее нужно рассматривать через призму контактов с Константинополем и как составную часть программы возрождения правопорядка в связи с притязаниями Твери на первенство — и политическое, и церковное. Если Тверское княжество первых десятилетий XIV в. поддерживало активные контакты с византийским миром, то победа Москвы в борьбе за объединение русских земель постепенно привела к изменениям: Тверь перестает пользоваться былым вниманием империи, а греческие художники в середине XIV в. и позднее едут в Москву или Новгород, но не в Тверь.

Постепенно расширяется каменное строительство в самой Твери, Старице. В 1391 г. в Твери заканчивается строительство ворот с церковью Василия над ними («доспе ворота у святого Василья»)39. В 1394 г. начинается строительство Желтикова монастыря, наиболее крупные работы в котором приходятся на 1404–1407 гг. В 1399 г. оканчивается перестройка Преображенского кафедрального собора — своего рода символа княжества, подобно Софии для Новгорода и позднее Успенскому собору для Москвы. Судя по литературным источникам и, в частности, по «Повести о преставлении Михаила Александровича Тверского», капитальный ремонт Преображенского собора явился большим событием для современников. Но в целом «оживление местного строительства этого времени выглядит умеренно рядом со строительством в Москве или в Новгороде»40.

В Нижнем Новгороде при великом князе Константине Васильевиче (ум. в 1355 г.) — сопернике московских князей в деле объединения Руси — в 1350–1352 гг. строится новый белокаменный Спасо-Преображенский собор, расписанный выдающимся художником XIV в. Феофаном Греком. Возрастание значения Нижнего Новгорода как столицы княжества подтолкнуло нижегородских князей к активизации строительства с целью лучшей защиты города. В 1368 г. при князе Борисе Константиновиче (1340–1394) приступили к отсыпке валов у Нижегородского кремля и постройке на них каменных стен. В 1374 г. князь Дмитрий Константинович возобновил сооружение каменного кремля: по его приказу мастера возвели башню над его главными воротами. Поскольку от этого периода строительства не сохранилось никаких материальных остатков, остается неизвестным, была ли построена вся линия стен и сколько было каменных башен. Развернувшаяся во второй четверти XV в. феодальная война хотя и ускорила процесс централизации Русского государства, однако задержала развитие Северо-Восточной Руси, в том числе Нижнего Новгорода, Ростова Великого и др. В это смутное время в Нижнем Новгороде и окружающем его крае не велось монументальное каменное (церковное или храмовое) строительство, только в 1445 г. был возведен одноглавый Троицкий собор в Городце, в настоящее время не существующий.

Одной из причин обостренного внимания к Византии, ее истории и культуре, а также к духовной традиции православного Востока стал процесс нормализации жизни в княжествах северо-востока Руси начала XIV — середины XV столетия. Особенно важны для понимания политики удельных князей по отношению к Константинополю и Константинопольскому патриархату в контексте нашей темы связи Твери и Византии.

О своего рода «повседневности» соприкосновения тверичей с греческим и восточно-православным миром утверждать было бы ошибочно. Но очевидно главное: и до рассматриваемого нами периода Тверь имела тесные связи с Византией. Уже в текстах патриарших грамот начала XIV столетия обнаруживается явная заинтересованность Константинопольской кафедры и империи в контактах с Тверью — одним из ведущих княжеств Северо-Восточной Руси. В них патриарх признает божественное происхождение власти великого князя Тверского Михаила, что для последнего было особенно важно в период наметившегося обострения отношений с Москвой^41. Под 1318 и 1323 гг. «Повесть о Михаиле Ярославиче Тверском» и летопись упоминают об Иоанне Цареградце, Федоре Иерусалимлянине^42. Фома Сирианин и грек, во всяком случае, гречески образованный иеромонах Нил известны из приписки к греческому списку Иерусалимского устава 1316/1317 (Vat. Gr. 784)43. Все они занимали видное положение. Иоанн был духовником Михаила Ярославина и настоятелем тверского монастыря Феодора Тирона и Феодора Стратилата. Федор — вероятный ктитор того же монастыря.

В Ватиканской библиотеке хранится греческий устав, который писал Фома Сирианин в пределах Руси в городе, называемом Тверь, в монастыре Св. великомученника Феодора Тирона и Феодора Стратилата, выше уже упомянутом нами. Комментируя этот факт, Н.Н. Воронин отметил, что Фома мог приехать вместе с Иваном Царегородцем и что «перед нами вырисовывается облик весьма любопытного культурного центра в Твери, объединившего выходцев из Константинополя и православного Востока»44.

О пристальном интересе к переводным и греческим сочинениям в Твери свидетельствуют и литературно-публицистические произведения тверских книжников: «Поучение епископа Андрея», «Написание Апкиндипа», «Повесть о Михаиле Тверском игумена Отроча монастыря Александра», состав статей Мерила Праведного и сам факт создания лицевого списка Хроники Георгия Амартола. Наиболее часто объектом для сопоставлений в указанных произведениях служит византийский и ветхозаветный мир. Например, в повести о Михаиле Тверском имеет место сравнение тверского князя с византийским императором Михаилом III.

Церковно-монастырские контакты с Византией могли способствовать и раннему проникновению в Тверь происихастских настроений. Известно, что константинопольский патриарх Филофей Коккин, заметная фигура в истории исихазма, внимательно относился к положению дел на Руси. В первый период своего патриаршества (1354 г.) святитель Филофей совершает важнейший для русской истории акт: после тщательного рассмотрения он утверждает на митрополичьей кафедре «всея Руси» прибывшего из Москвы Алексия Бяконта, а также официально утверждает перенос кафедры из Киева во Владимир-на-Клязьме, чем помогает Москве в борьбе с Литвой. Княжеские власти Твери и местная кафедра активно используют в антимосковской борьбе вопросы церковной организации. Конкретной задачей этой борьбы становится устройство особой митрополии совместно с Литвой^45.

Связям с митрополитом Киприаном и его окружением принадлежит заметная роль в последующем культурном развитии и Твери, и Москвы. Период пребывания Киприана в Москве оказался плодотворным не только в сфере книжности и литургики, но и в плане укрепления церковно-дипломатических контактов с Византией. Еще в 1387 г., в бытность в Константинополе в Студийском монастыре, Киприан скопировал славянский перевод «Лествицы», который затем получил широкое распространение в Северо-Восточной Руси в XV в. Известно также, что он активно занимался исправлением богослужебных книг. Например, в Синодальном собрании ТИМ № 344 (601) сохранился пергаментный Служебник, который, согласно записи в нем, перевел и переписал в 1397 г. «от грецкых книг на русский язык рукою своею Киприан, смиренный митрополит Кыевъскый и всея

Руси» и «сам служил» по нему^46. До нашего времени дошли и другие книги, которые считаются переводами с греческого, сделанными св. Киприаном^47. При митрополите Киприане в богослужебной практике Русской церкви под влиянием перемен в поздневизантийской литургике также происходят существенные изменения, начало которым было положено еще при митрополите Алексии. Усилиями Киприана в Русской церкви активно утверждался уже упомянутый выше Иерусалимский богослужебный устав, принятый на Афоне. Он же составил Псалтырь с восследованием, где порядок службы изложен согласно Иерусалимскому уставу. С именем Киприана связывают и переход древнерусского календаря с «мартовского года» на «сентябрьский» в соответствии с византийской традицией. На время его служения приходится и русский период творчества знаменитого Феофана Грека, и начало творческого пути выдающегося иконописца русского Средневековья Андрея Рублева и Даниила Черного.

Заметную роль в организации строительных и художественных работ в Тверском княжестве играл епископ Арсений, входивший в окружение митрополита Киприана. Достаточно напомнить об устроенном им Желтикове монастыре или о его очевидном участии в организации Саввина монастыря. В силу своего положения он должен был руководить и ремонтом Преображенского кафедрального собора в Твери, упомянутом выше. Поэтому связи Арсения с Киприаном, ориентированным на византийский и южнославянский мир, оказали воздействие как на духовное, так и на художественное развитие Тверского княжества рубежа XIV–XV вв.

В 1399 г. в Тверь из Константинополя была привезена греческая икона «Страшного суда», с «мощи святых, и миро честное и драгое»* По летописям известно также, что одновременно «поминки и иконы… и мощи» получили «все» русские князья^48. Дары были посланы в ответ на пожертвования русских княжеств и митрополии, собранные для помощи Византийской империи в борьбе против турок. В «Повести, о преставлении Михаила Александровича Тверского» подчеркивается, что «милостыня» тверского князя «к соборней церкви святей Софии, патриарху и царю» является традиционной^49. Посланники тверского князя в «Повести» действуют независимо от общерусского посольства. Соответственно, император и патриарх Матфей чествуют их особо. Грамоту патриарха и дары везет в Тверь специально отправленный вместе с тверичами архимандрит Герман. Тем самым в «Повести» настойчиво проводится мысль о существовании независимых от московского великого князя и от митрополии взаимоотношений Твери с Константинополем. Михаил и позднее пытался прибегнуть к помощи византийского двора в поисках политического равновесия с Москвой. Имеется в виду поездка его сына Александра между 1383 и 1386 гг. в Константинополь из Орды и возвращение туда же^50. В середине XV в. на последнем этапе расцвета Тверского княжества, с ростом «грекофильских» настроений, которые отражены в так называемом «Тверском сборнике», образу Михаила сообщаются дополнительные краски: в новой редакции младенца-князя отдают «на учение» греку митрополиту Феогносту, в то время как его действительным наставником был новгородский епископ Василий Калика^51.

Следует отметить, что Тверь в то время была не только культурным центром, но и заметным центром русской международной торговли с Западной Европой, Востоком, Средиземноморьем и Малой Азией. Есть археологические данные о поступлении тканей из Фландрии в первой половине XV в.; западноевропейское происхождение имеют найденные в слоях этого периода ножи, металлическая оправа для зеркал. Примерно к этому же времени специалисты относят и другие предметы импорта: изделия из янтаря, самшитовые гребни, кубок для игры в кости и др.52

Имеется еще один документ, содержание которого проливает свет на отношение тверского общества к Византии, византийскому искусству и его представителям. Это «Послание Епифания Премудрого к игумену тверского Афанасиевского монастыря Кириллу», датируемое около 1414–1415 гг.53 Благодаря «Посланию» мы располагаем сравнительно подробной биографией и перечнем работ Феофана Грека. Кирилл тверской принадлежал к просвещенным людям своего времени и живо интересовался вопросами искусства. «Храмовидное изображение по образу сущия церкви в Царьграде», созданное «дерзостно» Феофаном, копию которого увидел Кирилл у Епифания, надолго запоминается тверскому монаху. В «Послании» содержится не только характеристика творческого метода великого византийского художника, но и глубокое осознание его исключительности. Таким образом, в Твери начала XV в. имели представление о Феофане Греке и палеологовской живописи.

Кроме того, в 1408–1409 гг. местные художники могли ознакомиться с образцами московского и византийского искусства, хранившимися в ризнице Троицкого монастыря, которые были вывезены иноками Троице-Сергиевой обители и Иосифо-Волоцкого монастыря, спасавшимися от нашествия Едигея. В числе московских беженцев находился Епифаний Премудрый. С его приездом в Твери оказалось Евангелие, украшенное миниатюрами работы Феофана Грека, знаменитого художника — выходца из Византии. С именем епископа Арсения предание связывает орарь (некоторые дореволюционные издания называют в перечне реликвий Арсения не орарь, а омофор), хранившийся в ризнице Желтикова монастыря, из византийской ткани с повторяющейся на ней полуфигурой Христа в образе «Царя царем» и крестами. Местонахождение его неизвестно. Однако следов воздействия собственно греческой традиции на тверскую живопись тех лет при плохой ее сохранности специалистам проследить не удается. Любопытно в этой связи указание «Повести о преставлении Михаила Александровича» на то, что тело князя готовили к погребению по афонскому («лаврьскому») обычаю два монаха с Афона: Савва и Спиридон. Здесь имеется в виду обычай-обряд лавры Св. Афанасия на Афоне. Отсутствие указания на национальность иноков предполагает их русское происхождение. Возможно, один из упомянутых в «Повести» монахов Савва был основателем Саввина монастыря, возникшего вблизи Твери в 1397–1398 гг. Его основатель происходил из боярского рода Бороздиных. В дальнейшем он известен под именем Савва Вишерский. Савва действительно неоднократно бывал на Афоне. Биографы Савва Вишерский, а также Иосиф Волоцкий, наиболее подробно осветивший историю Саввина монастыря, называют его «начялником», то есть основателем. По расчетам В.О. Ключевского, Савва окончательно покидает Тверь в 1411 г.54 Связи с Афоном, прослеживаемые с самого основания монастыря, во многом определялись близостью тверского епископа митрополиту Киприану. Не случайно контакты нового монастыря с Афоном — крупнейшим центром православия — выделяются налаженностью не только на фоне остальных монастырей Твери, но и большинства русских обителей на протяжении конца XIV — первой трети XV в. Тверские книжники работали в хранилищах рукописей на Афоне, составляли списки произведений Отцов Церкви. В лавре Св. Афанасия находилась едва ли не колония тверских книжников, пользовавшихся услугами афонских переводчиков и писцов, поддерживавших прямой контакт преимущественно с этой обителью^55. Другим крупным центром духовной жизни Твери рубежа XIV–XV вв. был организованный в 1394 г. епископом Арсением Желтиков монастырь в честь Успения, Антония и Феодосия Печерских. В начале XV в. в нем велось крупное строительство, летописание, составлялись записи о жизни его основателя Арсения, нашедшие отражение в его позднем житии.

Соперничество с Москвой и рост «грекофильских» настроений в Твери на протяжении первой и особенно второй четверти XV в. напрямую связаны с общественно-политическим развитием земель княжества Тверского и, конечно, с ростом политических амбиций тверских князей Михаила Александровича (1333–1399) и Бориса Александровича (1425–1461). К середине столетия в период междоусобиц князей московского дома, совпавших с расцветом Тверского княжества при Борисе Александровиче в 1440—1450-е гг., возрождается идея главенства Твери в роли центра объединения Руси, формируется положение об «освященности» великокняжеской власти. Усиление княжества нашло свое яркое выражение также в изменении форм наследования верховной власти и ликвидации уделов. Блеск имперской Византии, константинопольского двора становится в этой связи единственным для тверских князей достойным ориентиром^56.

Наиболее динамично развивалась литература. В круге литературных произведений XV в. тверского происхождения особое место занимает «Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче», написанное в честь Бориса Тверского иноком Фомой, посланцем Твери на Ферраро-Флорентийском соборе 1438–1439 гг.

Поводом к написанию «Слова» стало взятие турками в 1453 г. Константинополя и уничтожение его как главного центра православия. «Слово похвальное…» сообщает о большом городском строительстве, о художественных работах, развитии ремесла и прикладного искусства в Твери указанных столетий; содержит восторженное описание деятельности тверского князя (Борис семь раз назван «царем» и десять раз «самодержцем», еще чаще именуется он «государем»), а Тверь в сочинении инока Фомы предстает «великим государством», равным Москве: «И что нареку аз великого князя Бориса Александровича? Но нареку его Соломоний… Слышаша великии русский князья и вельможи премудрость и крепость великого князя Бориса Александровича, в Богом обетованной той земле царствующа, и приидоша от конец земли не толко премудрости слышати, но и видети славного того государя и питатися от царские той и сладкоядныя той трапезы. И что же нареку тя, великого князя Бориса Александровича? И нареку его Тивириа кесаря правосудна. Но Тивирий не повелели людем своим в красных ризах и в златых блистаниих пред собою ходить. И сей же самодержавный государь, великий князь Борис Александрович, не так, но бесчисленно давая людем своим и повелевая в своей палате в красных блистаниих перед собою ходити, а сам же царским венцом увязеся»57. Специалисты полагают, что на стремление Бориса Александровича к новому церемониалу и парадной жизни повлияла его поездка на коронацию к Витовту в 1430 г., чей «людный и разноязычный двор поражал современников своим богатством»58. Идея о двух центрах, двух государствах обосновывалась тверскими книжниками при обращении к византийским традициям. Само применение к Твери звучных эпитетов «Дом Святого Спаса», «Богом спасенный град Тверь», «славная земля, глаголемая Тверь», «Тверская держава», «добрии, законии, велиции град Тфѣрь», апеллирующих к византийской идеологической лексике, встречается в рукописях первой четверти XV в. довольно часто^59.

Тверское «грекофильство» наиболее ярко проявилось в период пребывания Исидора на митрополичьем престоле. Известна благоприятная оценка в Твери замыслов Исидора относительно унии, обсуждавшейся на 8-м Флорентийском соборе, и его тесные контакты с местным двором. В составе вывезенной из Руси греческой библиотеки митрополита-кардинала, попавшей затем в библиотеку Ватикана, имелся написанный в Тверском Федоровском монастыре устав 1316–1317 гг. (Vat. gr 784)60. Определенную роль в симпатиях к Исидору могло сыграть его положительное отношение к возобновившимся переговорам об устройстве самостоятельной Литовской митрополии с Тверью в составе. Тем любопытнее представляется реакция в Твери на Флорентийскую унию и неудачу политики Исидора, отразившаяся в летописании — Рогожском сборнике и «Слове похвальном», В последнем очевидна тенденция к вуалированию конфликта на почве заключенной унии с великим московским князем; похвалы Борису произносят как сторонники, так и яростные противники унии. Летописец княжения Тверского и вовсе не содержит оценки акта унии, но ограничивается пересказом событий по возвращении Исидора в Москву^61. Знаменательно в связи с этим отсутствие тверского епископа в списке лиц, осудивших Исидора, как это видно из «Послания великого князя Василия Васильевича Константинопольскому патриарху Митрофану 1441 г.»62.

Тверь не поддержала идею церковной независимости Руси от Константинополя, так как «боялась церковного диктата Москвы в случае ее реализации, поэтому в отличие от Москвы, стремившейся к освобождению от константинопольской опеки, напротив, стремилась сохранить с Патриархией связи, благожелательно держалась и по отношению к церковной унии. Успехи государственного строительства и культуры Твери во второй четверти XV в. во многом определялись слабостью Москвы в тяжелый период феодальной войны»63. Не так, как в Москве, в Твери отреагировали и на события 1453 г.: тверские князья выступили за сохранение контактов с Константинополем.

Однако после попытки снова выйти вперед за счет политической слабости Москвы на международную арену активность политической и культурной жизни в Тверской земле начала угасать, бояре стали отъезжать в Литву или Москву, церковные деятели все активнее втягивались в московскую орбиту (епископ Вассиан Стригин-Оболенский — настоятель Отроч монастыря, добившийся канонизации св. Арсения^64; сменивший его на епископской кафедре уже после присоединения к Москве грек Нил из окружения Софьи Палеолог и др.). Снижается во второй четверти и середине XV в. в Твери и уровень провизантийских настроений. Он уступает место устойчивым политическим и культурным контактам Твери с западными землями, главным образом с Литвой (помощь Ивана Михайловича Витовту против «немцев» в 1422 г.; совместный поход с ним Бориса Александровича на Новгород 1428 г.; участие «тверской» и «Городецкой» силы в борьбе против Сигизмунда в 1432 г.; присутствие князя Бориса на коронации Витовта 1430 г.; празднества по этому поводу в Троках — Вильно)65. Со временем все это привело к ослаблению и разгрому Твери (1485) московскими войсками, а затем и к включению земель Тверского княжества в состав Русского государства.

Как было показано, в конце XIV — начале XV в. культура Москвы, ориентированная на наследие Киева и Владимира, богатую духовную и художественную культуру Византии и южных славян, впитавшая в себя многообразие и самобытность культур бывших удельных земель, достигает наивысшего расцвета^66. Происходит постепенное восстановление некогда прерванного процесса создания единого Русского государства.

Заключение

В завершение предложенного исследования хотелось бы в плане обобщения сформулировать несколько дополнительных замечаний.

Первое касается того, что отношения Северо-Восточной Руси с Константинополем в конце XIV — середине XV в. проходили, с одной стороны, на фоне ослабления Византии под натиском турок-османов, а с другой — на фоне развивающихся тенденций к централизации. В этих условиях не только на Руси крепнет идея церковной самостоятельности, происходит также укрепление государственной самостоятельности южнославянских государств — Болгарии и Сербии, сопровождающееся провозглашением их церковной независимости от Константинополя и учреждением патриаршеств. Таким образом, процессы, происходившие на северо-востоке Руси, не носили локального характера, а являлись составной частью общеевропейских международных процессов средневековой эпохи в целом.

Второе заключается в том, что путь к автокефалии Русской православной церкви был долгим и имел свои особенности. Поскольку Киев был подчинен Константинополю только в церковном отношении, это подчинение не влекло за собой какой-либо политической или экономической зависимости. Перенос русской митрополичьей кафедры во Владимир, а затем в Москву во многом предопределил в дальнейшем ее лидерство в борьбе с основными соперниками: Тверью, Нижним Новгородом. Наиболее острое соперничество за власть развернулось между Москвой и Тверью и проходило в период зависимости Руси от Орды. В свою очередь, смена императоров и патриархов в Константинополе, ожесточенная борьба за императорский престол в Византии, а также подъем Великого княжества Литовского (конец XIII в.), которое активно вмешивалось в соперничество Москвы и Твери, наряду с ростом процессов централизации в русских землях во многом определили специфику церковно-политических отношений Византии и Руси на протяжении указанных выше столетий.

Поддерживая московских князей и их политику объединения земель вокруг Москвы, Русская православная церковь в лице митрополитов опиралась на свой духовный авторитет и использовала международные связи с Константинопольским патриархатом, в том числе при общении с региональным епископатом. Обращаясь к истории Тверской епископии, заметим, что положение иерархов было подвержено политическим колебаниям внутри княжества. Тверской владыка испытывал огромное давление не только со стороны Московской и Галичской митрополий, но и от собственной княжеской администрации: многие были вынуждены досрочно оставить кафедру из-за политических дрязг. При этом следует отметить роль церкви во внутренних конфликтах в Тверской земле. Если митрополиты в основном поддерживали усилия московских князей по консолидации Руси, то политика тверских епископов в отношении князей тверского дома была во многом противоречива. С одной стороны, епископы старались сохранить мир в Тверском княжестве, с другой — в силу своего положения они не могли играть большой роли в политике, не поддерживая великого князя. При этом позиция епископа могла входить в противоречие с позицией митрополита, что порождало напряженность в их отношениях. Подобная ситуация была наиболее характерна для Великого княжества Тверского, где князья долгое время были в оппозиции по отношению к митрополиту Киевскому и всея Руси. Таким образом, иерархические отношения епископата Твери с митрополитами, которые выступали посредниками между московскими и тверскими великими князьями, византийским императором и константинопольским патриархом, активно вовлекали региональный епископат не только в церковную, но и во внешнеполитическую жизнь.

И еще одно замечание, касающееся ключевых событий в отношениях Москвы и Константинополя уже в XV столетии. Ферраро-Флорентийский собор 1438–1439 гг. и падение Константинополя в 1453 г. стали важнейшими событиями международной жизни Европы, оказав влияние на судьбы Северо-Восточной Руси, на развитие ее государственности. Митрополит-униат Исидор, отправленный на собор, вопреки чаяниям православных и наказам великого князя твердо хранить православную веру, оказался в числе подписавших унию. Поведение Исидора было воспринято в Москве как предательство интересов православия. Тверь не торопилась осуждать ни Исидора, ни унию, а митрополит Иона стал первым предстоятелем автокефальной Русской православной церкви, но в то же время последним митрополитом, чья юрисдикция распространялась на всю Русь, как литовскую, так и московскую.

Падение Константинополя 29 мая 1453 г. подвело черту в русско-византийских отношениях. В восприятии русских — представителей страны поздней христианизации — Константинополь был городом-символом, непоколебимость которого была основой мировоззрения не только самих византийцев, но и всех народов, воспринявших их культурно-политическую модель мира. Переход Константинополя в руки иноверных мусульман, поразивший Западную Европу, произвел несравненно большее впечатление на Руси, которая до тех пор не представляла себе иной концепции мирового домостроительства. В Москве это событие было истолковано как наказание за непростительные грехи, в первую очередь за впадение «ромеев» в ересь латинства. Следствием этого было то, что там уже не хотели, как прежде, принимать митрополитов, посылаемых из Константинополя, или посылать туда своих выборных архиереев и стремились к освобождению от константинопольской опеки. В Твери же падение Константинополя расценивалось по-иному: тверичи, напротив, выступали за сохранение связей с патриархией и побаивались церковной независимости Руси Московской.

Духовенство, в целом впервые принявшее активное участие в событиях феодальной войны второй четверти XV столетия, окончание которой почти совпало с падением Константинополя, в тяжелые годы усобицы косвенно способствовало тому, чтобы в московском княжеском доме упрочилась тесная связь между московскими первоиерархами и московской правящей династией. Особенно велики заслуги митрополита Ионы. Благодаря его усилиям неудачливый в делах и в бою Василий II все же добился окончательного успеха.

И что, пожалуй, важнее: Иона, его единомышленники и последователи (Филипп, Геронтий, ростовский владыка Вассиан) постепенно формировали и формулировали политическую доктрину Русского государства как полностью суверенного и православного. На этом во многом зиждились представления о ней как о «Святой земле».

Примечания

Введение

1 Северо-Восточная Русь — термин, принятый в современной историографии для обозначения группы княжеств, расположенных в междуречье Волги и Оки, которые составили ядро Российского государства. Территорию средневековой Руси принято делить на Северо-Западную (Новгород, Псков), Северо-Восточную и Юго-Западную (Южную). Первый и последний термин используется реже, тогда как Северо-Восточная Русь является для своего региона основным. Подробнее см.: Кучкин В.А. Формирование территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984.

2 Соколов Пл. П. Русский архиерей из Византии и право назначения его до начала XV века. Киев., 1913; Мейендорф И.Ф. Византия и Московская Русь: Очерк по истории церковных и культурных связей в XIV веке / Пер. с англ. (Самиздат). Paris: YMCA-press, 1990.

3 Перенос кафедры утвержден константинопольским патриаршим Синодом в 1354–1355 гг. О перенесении резиденции митрополита из Киева во Владимир-на-Клязьме см.: Памятники древнерусского канонического права. Ч. 1. Памятники XI–XV вв. // Русская историческая библиотека. Изд. 2-е. СПб., 1908. Т. 6. Прил. Стб. 67–70. Что касается датировки Крещения Руси, то следует подчеркнуть, что этот вопрос связан с оживленными научными дискуссиями, которые велись еще в XIX столетии, но не утихают и сегодня. Подробнее см.: Розен В.Р. Император Василий Болгаробойца: Извлечения из летописи Яхъи Антиохийского. СПб., 1883; Пресняков А.Е. Лекции по русской истории / А.Е. Пресняков. М., 1938. В 2 т.; Бережков Н.Г. Хронология русского летописания. М., 1963. С. 293–352; Владимир Святой и Крещение Руси // Материалы международной научной конференции (26–27 июля 2013 г.). Киев., 2014. С. 8—216.

4 Цит. по: История Русской православной церкви: В 2 т. / Отв. ред. Р.И. Авдеев; науч. ред. Т.Ю. Тимофеева. Т. 1. История Русской церкви от начала распространения Христианства на Руси до учреждения Патриаршества в Москве (1589). М.: РОССПЭН, 2015. С. 159.

5 Фонды РГАДА: ф. 179 — «Комиссия печатания государственных грамот и договоров» — № 216 «О сношениях Русской церкви с святогорскими обителями до XVIII в.», л. 1–3; ф. 180 — «Канцелярия МГАМИД» — опись 13, № 427 «Реестр духовным и договорным и жалованным грамотам великих и удельных князей 1328–1584»; ф. 196 — «Собрание Ф.Ф. Мазурина» — опись 1, № 1530 «Окружное послание митрополита Исидора» (Вуда, 5 марта 1440), л. 536–537; ф. 199 — «Портфели Миллера» — опись № 150, ч. 13, ед. хр. № 1, л. 1—43 — «Летописец краткий до 6961 и родословная великих князей российских от Рюрика до Федора Иоановича всея России самодержца»; опись № 184, ч. 2, л. 1–2 — «Бытность Афраамия Суздальского с митрополитом Исидором на 8 Соборе в 1437 г.»; «Хождение Авраамия Суздальского на Осьмых собор с митрополитом Исидором в л'Ьто 6945»; опись № 185, ед. хр. 2. л. 1—22 — «Известие из российских летописей о Ферраро-Флорентийском соборе».

6 Отдел рукописей РГБ: «Исидоров Собор и хожение его (Повесть Симеона Суздальца о восьмом Соборе)» // ОР РГБ. Музейное собрание. № 939. Сборник сочинений по истории Флорентийского собора и хождений (сер. XVII в.), л. 8 об. — 23; Научный архив ИРИ РАН: ф. 4, on. 1, ед. хр. 3; Ключевский В.О. Курс русской истории. Лекции 70-х гг. XIX в.; Образование Московского государства. Московские и другие удельные князья. Варианты, наброски: л. 1 —17 об.; л. 21–62; ф. 4, on. 1, ед. хр. 96 — 104; Он же. Древнерусские жития святых как исторический источник. Л. 1—21; 1—62; 1—70; 1—79; 1—80; 1—83; 1—86; 1—93.

7 Отдел рукописей РНБ: «Послание великого князя Московского Василия II Васильевича Константинопольскому патриарху» // ОР РНБ. Кирилло-Белозерское собрание. № 11/1088. Сборник смешанного содержания (60-е гг. XV в.), л. 7—17 об.; «Послание великого князя Василия II Васильевича на Святую гору» // Там же. Софийское собрание. № 1454. Сборник смешанного содержания (2-я четверть XVI в.), л. 443–445; «Послание от Святая горы на Русь благоверному князю Василию Василевичю по

Сидоре еретике князю Василию II Васильевичу» // Там же. Кирилло-Белозерское собрание. № 22/1099. Сборник смешанного содержания (сер. XV в.), л. 244–250; «Послание патриарха Григория III Маммы, патриарха Константинопольского князю Александру (Олелько) Владимировичу» // Там же. Собрание М.П. Погодина. № 1572. Сборник конвалют (XVII в.).

8 Московский летописный свод конца XV в. // ПСРЛ. М.; Л., 1949. Т. XXV; Рогожский летописец // ПСРЛ. Пг., 1922. Т. XV. Вып. 1; Львовская летопись // ПСРЛ. СПб., 1910. Т. XX, в т. ч. XVI в.; Ермолинская летопись // ПСРЛ. СПб., 1910. Т. XXIII; Симеоновская летопись // ПСРЛ. СПб., 1913. Т. XVIII; Софийские летописи // ПСРЛ. СПб., 1853. Т. VI; Тверская летопись // ПСРЛ. СПб., 1863. Т. XV; а также Никоновская летопись // ПСРЛ. СПб., 1897. Т. XI; Воскресенская летопись // ПСРЛ. СПб., 1856. Т. VII; Супрасльская летопись // ПСРЛ. М., 1980. Т. XXXV.

9 См.: Симеоновская летопись // ПСРЛ. СПб., 1913. Т. XVIII; Новгородская первая летопись // ПСРЛ. СПб., 1841. Т. III; Новгородская четвертая летопись // ПСРЛ. Пг., 1915. Т. IV. Вып. 1; Л., 1925. Вып. 2; Софийская первая летопись // ПСРЛ. СПб., 1853. Т. 6 (2-е изд. М., 2000); Рогожский летописец// ПСРЛ, Пг., 1922. Т. XV. Вып. 1. (2-е изд. М., 2000).

10 См.: Симеоновская летопись // ПСРЛ. СПб., 1913. Т. XVIII; Рогожский летописец // ПСРЛ. Пг., 1922. Т. XV. Вып. 1; Ермолинская летопись // ПСРЛ. СПб., 1910. Т. XXIII; Московский летописный свод конца XV в. // ПСРЛ. М.; Л., 1949.

11 Памятники древнерусского канонического права. Ч. 1. Памятники XI–XV вв. // Русская историческая библиотека, издаваемая Археографическою комиссией. СПб., 1880 [Изд. 2-е. СПб., 1908]. Т. 6; Русский феодальный архив XIV — первой трети XVI в. / Подгот. текста и комментарии А.И. Плигузова и Г.В. Семенченко и др., под ред. В.И. Буганова. М., 1986–1992. Вып. I–V; Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI веков / Подгот. к печати Л.В. Черепнин. Отв. ред. С.В. Бахрушин. М.; Л., 1950. С. 24. № 8; С. 33. № 12; С. 55, 57, 60. № 20–22; С. 175. № 57; С. 192–193, 198. № 61; Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV — начала XVI веков. М., 1952, 1958, 1964. Т. I–III; Акты феодального землевладения и хозяйства XIV–XVII веков. Ч. 1–3. М., 1951–1961; Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссией. Т. 1. (1334–1598). СПб.: Тип. Экспедиции заготовления гос. бумаг, 1841–1875, где опубликованы послания Восточных патриархов Российским государям и митрополитам, послания великого князя Василия Васильевича Константинопольским императорам и патриархам 1441, 1448 и 1452 гг., грамоты и поучения Российских митрополитов, владык и духовных лиц XIV–XVI вв., грамоты Польского короля Казимира IV митрополиту Ионе и послания Фотия, Ионы прочим разным лицам об отношении Православия Литовской церкви к Великороссийской; Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографическою комиссиею. СПб., 1846. Т. 1; Акты Литовско-Русского государства / Изд. М. Довнар-Запольским. М., 1899. Вып. 1, содержащие документы по истории Литовско-Русского государства за период с 1390 по 1529 г. и др.; «Акты служилых землевладельцев XV–XVII вв.: Сб. документов в 4-х т.» / Сост. А.В. Антонов, К.В. Баранов. М., 1997–2008.

12 Miklosich F., Milller /. Acta et diplomata graeca medii aevi sacra et profana. Vol. I–II. Vindobonae, 1860–1862.

13 Acta patriarchatus Constantinopolitani MCCCXV — MCCCCII e codicibus manuscriptis bibliothecae Palatinae vindobonensis: 2 vol. / F. Miklosich, I. Muller. Wien, 1975. Vol. 1 / F. Miklosich, I. Milller. 1975. 607 p.; Acta patriarchatus Constantinopolitani MCCCXV — MCCCCII e codicibus manu scriptis bibliothecae Palatinae vindobonensis: 2 vol. / F. Miklosich, I. Milller. Wien, 1975. Vol. 2 / F. Miklosich, I. Milller. 1975. 608 p.; Григорович В.И. Протоколы Константинопольского патриархата XIV столетия / В.И. Григорович // Журнал Министерства Народного Просвещения. 1847. Ч. LIV. С. 131–164; Памятники древнерусского канонического права. Ч. 1: Памятники XI–XV вв. // Русская историческая библиотека, издаваемая императорскою Археографической комиссией. СПб., 1880. Т. 6; Русская историческая библиотека. Памятники древнерусского канонического права. Памятники XI–XV вв. / Под ред. В.Г. Дружинина. СПб.: Типография М.А. Александрова, 1908. Т. 6. 670 с. В настоящее время издается Регистр актов Константинопольского патриархата. Подробнее см.: Das Register des Patriarchats von Konstantinopel. Wien, 1995. Bd. 1–3. Материалы о Руси содержат и так называемые «Малые хроники» (Chronica Minora), представляющие собой группу текстов, как правило анонимных, и хронологические записи об исторических событиях, случившихся в тот или иной год. Одна из хроник содержит данные о выборах епископов Русской церкви во времена киевского митрополита Феогноста (1328–1353), то есть периода, который выходит за рамки настоящего исследования, но дает общее представление о процедуре избрания епископата. Подробнее см.: Die byzantinische Kleinchroniken, Hrsg. v. P. Schreiner. Wien, 1975–1979. Bd. I–III (Corpus fontium Historiae Byzantinae, XII). 688+644=254 S.

14 Подробнее см.: Книга хожений: Записки русских путешественников XI–XV вв. / Сост., подгот. текста, вступ. ст. и коммент. Н.И. Прокофьев. М., 1984; Житинёв С.Ю. История русского православного паломничества в X–XVII вв. М.: Индрик, 2007.

15 См.: Серебрянский Н.И. Древнерусские княжеские жития. Пг., 1915; Кучкин В.А. О времени написания Слова похвального Сергию Радонежскому Епифания Премудрого //От Древней Руси к России Нового времени: Сборник статей к 70-летию Анны Леонидовны Хорошкевич. М., 2003. С. 417; Избранные жития русских святых (X–XV вв.). М., 1992; Житие Сергия Радонежского // Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 1999. Т. 6. С. 254–411; Пигин А.В. Сказание о иконе Макария Желтоводского и Унженского в Хергозерском монастыре Каргопольского уезда // Русская агиография: Исследования. Материалы. Публикации. СПб.: Пушкинский Дом, 2011. Т. 2. С. 76—111.

16 Бибиков М.В. Византийские источники по истории Древней Руси и Кавказа. СПб., 2001. С. 7; См. также: Черепнин Л.В. Русская палеография. М., 1956. С. 175–267.

17 Историография истории СССР с древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции / Под ред.

B. Е. Иллерицкого, И.А. Кудрявцева. М., 1961. С. 74.

18 Очерки истории развития исторической науки в СССР / Под ред. М.Н. Тихомирова, М.А. Алпатова, А.А. Сидорова: В 4 т. Т. 1. М., 1955.

19 Русская византиноведческая школа была создана В.Г. Васильевским. Подробнее см.: Успенский Ф.И. Из истории византиноведения в России // Анналы. Пг., 1921. С. 115; Курбатов Г.Л. История Византии: Историография. Л., 1975. С. 133.

20 Татищев В.Н. История российская с самых древнейших времен. Кн. I. Ч. 1. М., 1768; Кн. I. Ч. 2. М., 1769; Кн. II. М., 1773; Кн. III. М., 1774; Кн. IV. СПб., 1784; Кн. V. М., 1848; См. также: Очерки истории развития исторической науки в СССР. Т. 1. C. 179–189.

21 Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. 1 —12. СПб., 1818–1829.

22 Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Т. 1 — 29. СПб., 1851–1879 [2-е изд. СПб., 1897]; Ключевский В.О. Древнерусские жития святых как исторический источник. М., 1871; Он же. Древнерусские жития святых как исторический источник — НАПРИ РАН. Ф. 4. On. 1. Ед. хр. 96—104. Л. 1—21; 1—62; 1—70; 1—79; 1—80; 1—83; 1—86; 1—93; Борзаковский В.С. История Тверского княжества. СПб., 1876 [переизд.: Тверь, 1994].

23 Иконников В.С. Опыт исследования о культурном значении Византии в русской истории. Киев, 1869; Попов А.Н. Историко-литературный обзор древнерусских полемических сочинений против латинян (XI–XV вв.). М., 1875; Павлов А.С. Критические опыты по истории древнейшей греко-русской полемики против латинян. СПб., 1878.

24 Барсов Т.В. Константинопольский патриарх и его власть над Русской церковью. СПб., 1878; Голубинский Е.Е. История Русской церкви. М., 1880–1917. Т. 1, 2; Зернин А.П. Об отношении Константинопольского патриарха и русской иерархии. СПб., 1846; Соколов Пл. П. Русский архиерей из Византии и право назначения его до начала XV века. Киев, 1913; Макарий (Булгаков), митр. История Русской церкви. Кн. 3. М., 1995; Савва А.В. Московские цари и византийские василевсы. Харьков, 1901 [переизд. М.: Кучково поле, 2012]; Карташев А.В. Очерки по истории Русской церкви: В 2 т. М., 1991; Мейендорф И.Ф. Византия и Московская Русь: Очерк по истории церковных и культурных связей в XIV веке / Пер. с англ. (Самиздат). Paris: YMCA-press, 1990.

25 Подробнее см.: Византийская цивилизация в освещении российских ученых. 1884–1927. М.: Ладомир, 1998; Византийская цивилизация в освещении российских ученых. 1947–1991. М.: Ладомир, 1998; см. также: Левченко М.В. Очерки по истории русско-византийских отношений. М., 1956. С. 5–7; Удальцова З.В. Советское византиноведение за пятьдесят лет. М., 1969. С. 108–127; Алпатов М.А. Русская историческая мысль и Западная Европа XII–XVII вв. М., 1973 и др.

26 Работы указанных авторов подробнее см. в разделе «Список источников и литературы» настоящей работы.

27 Клюг Э. Княжество Тверское (1247–1485). Тверь, 1994.

28 Мейендорф И.Ф. Указ, соч.; Obolensky D. The Byzantine commonwealth; Eastern Europe 500—1453. London, 1971; Он же. Византийское содружество наций. Шесть византийских портретов. М., 1998; Золтан A. «Interslavica»: Исследования по межславянским языковым и культурным контактам. М.: Индрик, 2014; Он же. К предыстории русского «государь» //Из истории русской культуры. Киевская и Московская Русь / Сост. А.Ф. Литвинова, Ф.Б. Успенский. М., 2002. Т. II. Кн. 1. С. 554–590; Majeska G.P. Russian travelers to Constantinople in the fourteenth and fifteenth centuries. Wash, 1984; Podskalsky G. Christentum und Theologische Literatur in der Kiever Rush (988—1237). Mhnchen, 1982. [Изд. 2-e — СПб., 1996, пер. A.B. Назаренко под ред. К-К. Акентьева]; Stavrov Th., Weisensel P.R. Russian travelers to the Christian East from Twelth to the twentieth century. Columbus. Oh. 1986.

29 Мейендорф И.Ф. Указ. соч. С. 6.

30 Золтан А. Указ. соч. С. 101–102.

31 Тихомиров М.Н. Средневековая Россия XIV–XV вв. на международных путях. М., 1966 [переизд.: 1992].

32 Подробнее см.: Борисов Н.С. Русская церковь в политической борьбе XIV–XV вв. М., 1986; Он же. Церковные деятели средневековой Руси XIII–XVII вв. М., 1988; Он же. Политика московских князей (конец XIII — первая половина XIV в.). М., 1999.

33 История внешней политики России. Конец XV–XVII в. (от свержения ордынского ига до Северной войны). М.: Международные отношения, 1999.

34 Современные специалисты, внесшие заметный вклад в изучение русско-византийских дипломатических, церковных и культурных связей: Абеленцева Ольга Алексеевна — Санкт-Петербургский институт истории РАН, к. и. и., с. и. с. научно-исторического архива; Герд Лора Александровна — Санкт-Петербургский институт истории РАН, д. и. и., ведущий науч. сотрудник отдела всеобщей истории, член так называемой «Византийской группы»; Бибиков Михаил Вадимович — Институт всеобщей истории, д. и. и., профессор, гл. науч. сотрудник ИВИ РАН, вице-президент Российского национального комитета византинистов; Прохоров Гелиан Михайлович (ум. в 2017 г.) — Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН, д. филол. наук., гл. науч. сотр., проф. Санкт-Петербургского государственного университета (СПБ ГУ) и Санкт-Петербургской духовной академии (СПБДАиС), известный специалист по древнерусской и византийской литературам, писатель-богослов; Кучкин Владимир Андреевич — Институт российской истории РАН, д. и. и., гл. науч. сотрудник, руководитель центра по истории Древней Руси; Флоря Борис Николаевич — Институт славяноведения РАН, чл. — корр. РАН, член редколлегии журналов «Византийский временник», «Древняя Русь. Вопросы медиевистики», «Славяноведение», «Средние века». Основные труды указанных исследователей: Абеленцева О.А. О датировке и некоторых особенностях содержания послания митрополита Ионы литовским епископам (РИБ, № 87) // Опыты по источниковедению. Древнерусская книжность. Вып. 3. СПб., 2000; Она же. Охранная грамота папы Евгения IV послу русскому Фоме (О тверском посольстве на Ферраро-Флорентийский собор) // Российское государство XIV–XVII вв. Сб. ст., посвященный 75-летию со дня рождения Ю.Г. Алексеева. СПб., 2002; Она же. О духовной грамоте митрополита Ионы в связи с традицией написания духовных грамот русскими митрополитами // Церковь в истории России. Сб.

6. М., 2003; Она же. Митрополит Иона и установление автокефалии Русской церкви. СПб., 2009; Она же. Митрополия Киевская и всея Руси (с кафедрой в Москве) Константинопольского патриархата в первой половине XV в. и автокефалия Русской церкви (совместно с С.А. Беляевым) // Московский Кремль в XV в. М., 2011; Герд Л.А. Россия и православный Восток (X — начало XX в.). Уч. пособие. СПб., 2014. С. 16–31; Бибиков М.В. Byzantinorossica: свод византийских свидетельств о Руси, 2004–2009. Т. 1–2; Прохоров Г.М. Древняя Русь как историко-культурный феномен. М., 2010; Он же. Византийская литература XIV в. в Древней Руси. М., 2009; Он же. Повесть о Митяе-Михаиле. Русь и Византия в эпоху Куликовской битвы. М., 1978; Он же. Центрально-русское летописание второй половины XIV в.: Анализ Рогожского летописца и общие соображения // ВИД. Л., 1978. Т. 10; Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси X–XIV вв. М., 1984; Он же. Права и власть великих и удельных князей в Тверском княжестве второй половины XIII–XV века // Славянский мир: общность и многообразие. Тверь, 2009. С. 216–226; Он же. Волго-Окское междуречье и Нижний Новгород в Средние века. Нижний Новгород, 2011; Он же. Московские Рюриковичи (генеалогия и демография) // Исторический вестник. М., 2013. Т. IV (151). С. 6—71; См. также: Кучкин В.А., Флоря Б.Н. Княжеская власть в представлениях тверских книжников XIV–XV вв. // Римско-константинопольское наследие на Руси: идея власти и политическая практика. М., 1995; Флоря Б.Н. Отношения государства и Церкви у восточных и западных славян (Эпоха Средневековья). М., 1992; Он же. Православный мир Восточной Европы перед историческим выбором (XIV–XV вв.) // Флоря Б.Н. Исследования по истории Церкви. Древнерусское и славянское Средневековье. М., 2007. С. 263–381.

35 Макарий (Веретенников). Митрополиты Древней Руси (X–XVI вв.). М.: Сретенский монастырь, 2016.

36 См.: Пудалов Б.М. Борьба за Нижегородский край в первой трети XV в. // Поволжье в Средние века. Н. Новгород, 2001; Кричевский Б.В. Митрополичья власть в средневековой Руси (XIV в.). СПб., 2003; Горский А.А. Судьбы Нижегородского и Суздальского княжеств в конце XIV — сер. XV в. // Средневековая Русь. М., 2004. Вып. 4. С. 151–152; Пашкин Н.Г. Византия в европейской политике первой половины XV в. (1402–1438). Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та., 2007; Флоря Б.Н. Православный мир Восточной Европы перед историческим выбором (XIV–XV вв.) // Флоря Б.Н. Исследования по истории Церкви. Древнерусское и славянское средневековье. М., 2007. С. 263–381; Лапшин В.А. Тверь в XIII–XV вв. СПб., 2009; Тарабрин С.Ю. Тверские князья и русские митрополиты (вторая половина XIII–XV в.): Эволюция отношений. Электронный доступ: www.http://ist-konkurs.ru/raboty/ 2014/; История Русской православной церкви: В 2 т. / Отв. ред. Р.И. Авдеев; науч. ред. Т.Ю. Тимофеева. Т. 1. История Русской церкви от начала распространения Христианства на Руси до учреждения Патриаршества в Москве (1589). М.: РОССПЭН, 2015. С. 224–303, 304–325; История русского православного зарубежья. Т. I. Русское православное зарубежье до 1917 г. Кн. 1. Русское православное присутствие на христианском Востоке X — нач. XX в. М.: Изд-во Московской патриархии РПЦ, 2016.

37 Рансимен С. Великая церковь в пленении. История Константинопольской церкви от падения Константинополя в 1453 г. до 1821 г. СПб., 2006.

38 Историография истории Тверского княжества представлена следующими трудами: Татищев В.Н. История Российская. М.; Л., 1965. Т. 5; Борзаковский В.С. История Тверского княжества. СПб., 1876; Карамзин Н.М. История государства Российского: В 12 т. / Под ред. А.Н. Сахарова. Т. 1. М., 1989; Т. 2–3. М., 1991; Т. 4. М., 1993. (Карамзин впервые указал на тверские известия Никоновской летописи); Строев П.М. Списки иерархов и настоятелей монастырей российской церкви. СПб., 1877; Первухин Г.П. О тверских иерархах. Тверь, 1901; Насонов А.Н. Летописные своды Тверского княжества // Доклады Академии наук. 1926; Он же. Летописные памятники Тверского княжества Ч. I–II. Известия отделения гуманитарных наук АН СССР. 1930, № 9— 10; Он же. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства: Историко-географическое исследование. М., 1951; Попов Г.В., Рындина А.В. Живопись и прикладное искусство Твери. М., 1979; Жилина Н.В. Тверь в период XII–XV вв.: Автореф. дисс… к. и. и. М., 1987. С. 6–7; Клюг Э. Княжество Тверское (1247–1485). Тверь, 1994; Чернышов А.В. Очерки по истории Тверского княжества XIII–XV вв. Тверь, 1996; Тюлъпин А.Т. Политическая история великого княжества Тверского в первой четверти XV в. // Международная научная конференция Михаил Тверской: личность, эпоха, наследие. Тверь. (27–29 ноября 1996.) Тверь, 1997. С. 162–176; Гадалова Г.С. Рукописная книга Тверского княжества (XIII–XV вв.) // Тверской вклад в Русское Православие. Тверь, 2014. С. 48–65; Она же. Тверское княжество в рукописных памятниках XIII–XV вв. // Мир библиографии. 2013. № 4. С. 62–69; Она же. Тверская книжность в контексте российско-греческих культурных связей в период Тверского княжества // История российско-греческих отношений и перспективы их развития в XXI веке: Материалы научной конференции. М., 2010. С. 143–145; Она же. Тверские рукописи как источник сведений о митрополите Киприане // Киприанови чтения: 600 години от успението на св. Киприан, митрополит Московски. Септември, 2006. Килифаревски манастир «Рождество Богородично». София; Москва; Велико-Тырново, 2008. С. 237–244; Конявская Е.Л. Очерки по истории Тверской литературы XIV–XV вв. М., 2007; Она же. Суд над Тверским епископом Евфимием и поставление на епископскую кафедру Арсения // Средневековая Русь. М., 2007. Вып. 7; Она же. Святитель Арсений Тверской, «богоизбранный епископ» // Вестник церковной истории. 2009. № 3–4 (15–16); Она же. Тверь в XV веке: грезы о прошлом и будущем //Древняя Русь после Древней Руси: дискурс восточнославянского (не) единства. М., 2017. С. 57–69; Лапшин В.А. Тверь в XIII–XV вв. (по материалам раскопок 1993–1997 гг.). СПб., 2009; Он же. Раскопки в Тверском кремле // Изучение культурных взаимодействий и новые археологические открытия: Материалы пленума Института по истории материальной культуры (ИИМК) 11–14 апреля 1995. СПб., 1995. С. 65–66; Салимов А.М. Средневековое зодчество Твери и примыкающих земель XII–XVI вв.: Дисс… уч. ст. доктора искусствоведения. М., 2015.

Историография истории Нижегородского княжества представлена следующими трудами: Сербов И. Суздальские и Суздальско-Нижегородские удельные князья // Русский биографический словарь: В 25 т. СПб.; М., 1896–1918; Горский А.А. Русские земли в XIII–XV вв. Пути политического развития. М., 1996; Он же. Судьбы Нижегородского и Суздальского княжеств в конце XIV — сер. XV в. // Средневековая Русь. М., 2004. Вып. 4. С. 151–152; Сочнее Ю.В. Некоторые вопросы церковно-иерархических взаимоотношений нижегородских и московских князей в XIV в. // Культура и цивилизация: Вопросы теории и истории. Н. Новгород, 1998; Пудалов Б.М. Борьба за Нижегородский край в первой трети XV в. // Поволжье в Средние века. Н. Новгород, 2001; Таловин Д.С. Великое Нижегородско-Суздальское княжество (1341–1392) в системе земель Северо-Восточной Руси: Автореф. дисс. уч. ст. Н. Новгород, 2001; Кучкин В.А. Волго-Окское междуречье и Нижний Новгород в Средние века. Н. Новгород, 2011; Цыганов В.И., Мезина Е.Е. Взаимоотношения государства и церкви: От симфонии властей к цезарепапизму // Вестник Нижегородского ун-та им. Н.И. Лобачевского. 2012. № 6 (1). С. 245–251.

39 Тихонравов И.С. Древнерусская литература. Новый отрывок из путевых записок суздальского епископа Аврамия 1439 г. // Тихонравов Н.С. Сочинения. М., 1898. Т. 1; Остроумов И.Н. История Флорентийского собора (Магистерская диссертация, переработанная А. Горским). М., 1847; Голубинский Е.Е. История Русской церкви. Период второй, Московский. Т. II. От нашествия монголов до митрополита Макария включительно. Первая половина тома. М., 1900; Макарий (Булгаков), митр. История Русской церкви. Кн. 3. М., 1995.

40 См.: Concilium Florentinum. Documenta et Scriptores. Editum consilio et impensis Pontificii Instituti orientalium Studiorum. Roma. 1940–1977. Volumen 1 —11, ad fidem manuscriptotione et indicibus Iosephus Gill, S. I. in pout instituto orient stud. prof. Перевод: Акты Ферраро-Флорентийского собора. Документы и описания Ферраро-Флорентийского собора, изданные Папским институтом восточных исследований. Рим, Италия. 11 томов (22 книги). Начало издания — 1940; завершение издания — 1977 / Под ред. Джозеф Джилл, Эмануэль Кандаль, Ян Крайцар, Георг Хофманн. Изд-во «Ориенталиа Кристиана» (т. X — Исидор Киевский и всея Руси «Слова о Флорентийском соборе»; Т. XI — «Славянские акты Флорентийского собора. Описания и документы» наиболее важны в контексте нашего исследования. Издание, сверенное с рукописями, с дополнением латинской версии).

Том I.

Epistolae Pontificiae ad Concilium Florentinum spectantes. Edidit Georgius Hofmann S. I. Папские послания накануне Флорентийского собора, изданные Георгом Хофманном.

1. Pars I: Epistolae Pontificiae de rebus ante Concilium Florentinum gestis (1418–1438), Romae 1940, p. XVIII +118;

2. Pars II: Epistolae Pontificiae de rebus in Concilio Florentino annis 1438–1439 gestis, Romae 1944, p. XX + 148, I;

3. Pars III: Epistolae Pontificiae ad Concilium Florentinum spectantes. Cum indicibus ad partes I–III, Romae 1946, p. XVI + 180.

Том II.

4. Fasc. I: Joannes de Torquemada О. P., Cardinalis Sancti Sixti, Apparatus super Decretum Florentinum Unionis Graecorum. Ad fidem manuscriptorum edidit, introductione, notis, indicibus ornavit Emmanuel Candal S. Г, Romae 1944, p. LXIV + 147.

Хуан де Торквемада. Аппарат к Флорентийскому декрету об унии с греками.

5. Fasc. II: Fantinus Vallareso, archiepiscopus Cretensis, Libellus de ordine generalium conciliorum et unione florentina. Ad fidem manuscriptorum edidit, introductione, notis, iindicibus ornavit Bernardus Schultze S. Г, Romae 1944, p. LXIV +121. Фантин Валларесо. Записка об общем порядке собора и Флорентийской унии.

Том III.

6. Fasc. I: Acta Camerae Apostolicae et civitatum Venetiarum, Ferrariae, Florentinae, Ianuae de Concilio Florentino. Edidit Georgius Hofmann S. L, Romae 1950, p. XXIV + 127.

Акты из Апостольской камеры и городов Венеции, Феррары, Флоренции и Генуи о Флорентийском соборе.

7. Fasc. II: Fragmenta protocolli, diaria privata, sermones. Edidit Georgius Hofmann S. I., Romae 1951, p. XLII + 99.

Фрагменты протоколов, частных дневников, проповедей.

8. Fasc. Ill: Orientalium documenta minora. Edidit Georgius Hofmann S. I., cooperantibus Thoma O’Shaughnessy S. I., et Ioanne Simon S. I., Romae 1953, p. XII + 84.

Малые восточные документы.

Том IV.

9. Fasc. I: Andreas de Escobar, O. S. B., episcopus Megarensis, Tractatus polemico-theologicus de graecis errantibus. Editio princeps, quam ex autographo vaticano haustam introductione, notis, indicibus ornavit Emmanuel Candal S. I., Matriti — Romae 1952, p. CXXVI + 112.

Андреас де Эскобар. Полемико-богословский трактат о греческих заблуждениях.

10. Fasc. II: Joannes de Torquemada О. P., cardinalis sancti Six-ti, Oratio Synodalis de primatu. Editio Critica nova, quam ad antiqu-issima manuscripta restituit, introductione, notis, indicibus auxit Emmanuel Candal S. I., Romae 1954, p. LXXXIV + 114.

Хуан де Торквемада. Соборное слово о примате.

Том V.

Quae supersunt Actorum Graecorum Concilii Florentini. Ad fidem manuscriptorum edidit, additis versione latina, inroductione et indicibus, Iosephus Gill, S. I.: Греческие акты Флорентийского собора.

11. Fasc. I: Pars I: Res Ferrariae gestae, Romae 1953, p. XCI + 228.

12. Fasc. II: Pars II: Res Florentinae gestae, Romae 1953, p. 229–506.

13. Appendix: Concilii Florentini descriptio e Ms. venetiano (In hoc appendice titulus voluminis V sic completur: necnon descriptionis cuiusdam eiusdem), Romae 1964, p. 18 (includitur etiam in 2a. editione vol. V fasc. II, p. 487–504.

Том VI.

14. Andreas de Santacroce, advocatus consistorialis, Acta Latina Concilii Florentini, quae edidit Georgius Hofmann S. I., Romae 1955, p. LIII + 288.

Андреас де Сантакроче. Латинские акты Флорентийского собора.

Том VII.

15. Fasc. I: Bessarion Nicaenus, S. R. E. Cardinalis, Oratio dogmatica de unione. Ex autographis manuscriptis edidit, introductione, notis, indicibus instruxit Emmanuel Candal S. L, Romae 1958, p. XCI + 98.

Виссарион Никейский. Слова догматические об унии.

16. Fasc. II: Bessarion Nicaenus, S. R. E. Cardinalis, De Spiritus Sancti processione ad Alexium Lascarin Philanthropinum. Graece et latine ex autographis edidit, introductione, notis, indicibus instruxit Emmanuel Candal S. I., Romae 1961, p. L + 110.

Виссарион Никейский. Об исхождении Святого Духа.

Том VIII.

17. Fasc. I: Orationes Georgii Scholarii in Concilio Florentino habitae. Ad fidem manuscriptorum edidit, addita versione latina, Iosephus Gill S. I., Romae 1964, p. XII + 121.

Слова Георгия Схолярия на Флорентийском соборе.

18. Fasc. II: De Purgatorio disputationes in Concilio Florentino habitae. Ab Exc. mo Dom. Ludovico Petit, A. A. et Georgio Hofmann S. I. editae, Romae 1969, p. XII + 121.

Споры о чистилище на Флорентийском соборе.

Том IX.

19. V. Laurent, Les «Memoires» du Grand Ecclesiarque de l’Eglise de Constantinople Sylvestre Syropoulos sur le Concile de Florence (1438–1439), Roma 1971, p. XXV + 715 + X planches.

В. Лоран. «Воспоминая» великого экклезиарха Церкви Константинополя Сильвестра Сиропула о Флорентийском соборе (1438–1439).

Том X.

20. Fasc. I: Isidorus Arch. Kioviensis et totius Russiae, Sermones inter Concilium Florentinum conscripti. E codicibus graecis autographis deprompti, additis versione latina, notis, indicibus, a Georgio Hofmann S. I. et Emmanuele Candal S. I. editi. Card. Iuliani Cesarini Memoria de additione ad symbolum, cum versione graeca Nicolai Secundini, a Georgio Hofmann S. I., edita, Romae 1971, p. XIV + 128.

Исидор Киевский и всея Руси. Слова на Флорентийском соборе.

21. Fasc. II: Marci Eugenici, metropolitae Ephesi, opera an-ti-unionistica, ab Exc. mo Dom. Ludovico Petit, A. A. e codicibus graecis deprompta, additis ab eodem versionibus latinis (editio photo-statica), Romae 1977, p. 124.

Марк Евгеник, митрополит Эфесский. Труды против унии. Изданы монс. Луи Пти с греческих кодексов с дополнением латинской версии (фототипическое издание).

Том XI.

22. Acta slavica Concilii Florentini. Narrationes et documenta. Ad fidem manuscriptorum edidit, Addida versione latina, Joannes Krajcar S. I., Romae 1976, p. XV + 170.

Славянские акты Флорентийского собора. Описания и документы.

41 См.: Dolger F. Regesten der Kaiserurkunden des ostromischen Reiches von 565 bis 1453 (1341–1453). Miinchen, 1965. Bd. 5.

42 Гаврилов М.Н. Ферраро-Флорентийский собор и Русь. New-York., 1955; Рамм Б.Я. Папство и Русь в X–XV вв. М.; Л., 1959; Черепнин Л.В. Образование русского централизованного государства XIV–XV вв. М., 1960; Он же. К вопросу о русских источниках Флорентийской унии // Средние века. Вып. 25 (1964); Мощинская И.В. Хождение Неизвестного Суздальца на Ферраро-Флорентийский собор 1436–1440 гг. // Вопросы русской литературы. Ученые записки МГПИ им. В.И. Ленина. М., 1970. Т. 389; Она же. Об авторе хождения на Флорентийский собор в 1437–1440 гг. // Литература Древней Руси и XVIII в. Ученые записки МГПИ им. В.И. Ленина. М., 1970. Т. 363; Она же. «Повесть об осьмом соборе» Семеона Суздальского и «Хождение на Ферраро-Флорентийский собор» Неизвестного Суздальца как литературные памятники середины XV в.: Автореф. дисс. … канд. филол. наук. М., 1972; Алпатов М.А. Русская историческая мысль и Западная Европа в XII–XVII вв. М., 1973; Глушакова Ю.Н. Неопубликованные русские грамоты из Ватиканского Архива / Ю.Н. Глушакова // Вопросы истории. 1974. № 6. С. 128–132; Словарь книжников и книжности Древней Руси / Под ред. Д.С. Лихачева. Л., 1987. Вып. 1: XI — первая половина XIV в. Л., 1988–1989. Вып. 2: Вторая половина XIV–XVI в.: В 2 ч.; Мейендорф Н.Ф. Флорентийский собор: Причины исторической неудачи // Византийский временник. М., 1991. № 52; Удальцова З.В. Борьба византийских партий на Флорентийском соборе и роль Виссариона Никейского в заключении унии // Византийская цивилизация в освещении российских ученых 1947–1991. М., ИВИ РАН, 1991. С. 106–132; Ломизе Е.М. Письменные источники сведений о Флорентийской унии на Московской Руси в середине XV века // Россия и православный Восток. Вып. I. М., 1996 и др.

43 Казакова Н.А. Западная Европа в русской письменности XV–XVI вв. Л., 1980; Книга хожений: Записки русских путешественников XI–XV вв. М., 1984; Карташев А.В. Очерки по истории Русской церкви. М., 1993. Т. 1; Синицына Н.В. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции (XV–XVI вв.). М., 1998. С. 58—132; Славяне и их соседи: Греческий и славянский мир в Средние века и раннее Новое время. // Сб. к 70-летию академика Г.Г. Литаврина. М., 1996. Вып. 6; Рансимен С. Великая церковь в пленении: История Константинопольской церкви от падения Константинополя в 1453 г. до 1821 г. СПб., 2006; Флоря Б.Н. Исследование по истории Церкви: Древнерусское и славянское средневековье. М., 2007; Занемонец А.В. Иоанн Евгении и православное сопротивление Флорентийской унии. СПб.: Алтейя, 2008. С. 32–37; Величко А.М. История византийских императоров: В 5 т. Т. V. М.: ФИВ, 2010. С. 401–422; см. также: Пападакис А. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071–1453 гг. М.: Свято-Тихоновский гуманитарный ун-т, 2010. «Церковь в истории России». Кн. 4; Сильвестр Сиропул. Воспоминания о Ферраро-Флорентийском соборе 1438/1439 гг.: В 12 ч. СПб., 2010; Акишин С.Ю. Митрополит Исидор Киевский и проблема церковной унии в поздней Византии // Вестник Екатеринбургской духовной семинарии. Вып. I. Екатеринбург, 2013; Макарий (архимандрит). Деятельность митрополита-кардинала Исидора на фоне византийской, древнерусской и западноевропейской политики // Международная жизнь. 2013. Декабрь. С. 114–164; 2014. Январь. С. 36–56 и др.; Макарий Веретенников (архимандрит). Митрополиты Древней Руси (X–XIV века). М.: Сретенский монастырь., 2016. С. 419–466, 469–591, 594–606, 609–653, 658, 671–732.

44. Новикова О.Л. Формирование и рукописная традиция Флорентийского цикла // Очерки феодальной России. № 14. М.; СПб., 2010; Ферраро-Флорентийский собор // Культура Возрождения: Энциклопедия. М., 2011. Т. II. Кн. 2. Кол. 1722–1726; Данилов А.Г. Россия на перекрестках истории. XIV–XIX вв. СПб., 2013.

45. Подскальски Г. Христианство и богословская литература в Киевской Руси (988—1237 гг.). Изд. 2-е, перевод А.В. Назаренко, подред. К-К. Акентьева. СПб., 1996. С. 500–501, 502–503, 504–506; Величко А.М. Указ. соч. Т. 5. М., 2010. С. 479–485, 486–490; Дашков С.Б. Византия и ее императоры. В 2-х т. М., 2015.

Раздел I

1 Подскальски Г. Христианство и богословская литература в Киевской Руси (988—1237 гг.). [Изд. 2-е — СПб., 1996, перевод А.В. Назаренко под ред. К-К. Акентьева]. С. 48.

2 Там же. С. 53–60.

3 См.: Барсов Т.В. Константинопольский патриарх и его власть над Русской церковью. СПб., 1878. С. 367–442 — гл. VII «Русская церковь как митрополия Константинопольского патриархата и ея кафедра»; с. 443–543 — гл. VIII «Русские митрополиты и их зависимость от константинопольского патриарха»; Зернин А.П. Об отношении Константинопольского патриарха к русской иерархии. Рассуждение, представленное для получения степени магистра русской истории. СПб., 1846. С. 5–7, 10–63.

4 Зоитакис А.Г. История Константинопольского патриархата в IV–XV вв. М.: Издательский дом «Святая Гора», 2012.

5 Vasiliev A.A. Was old Russia vassal state of Byzantium? // Speculum. Vol. 7. № 3 (Jul. 1932). University of Chicago Press. P. 350–360; См. также: Рансимен С. Великая церковь в пленении: История Константинопольской церкви от падения Константинополя в 1453 г. до 1821 г. СПб., 2006. С. 5—10; Podskalsky G. Chris-tentum und Theologische Literatur in der Kiever Rush (988—1237). Munchen, 1982. [Изд. 2-e — СПб., 1996, перевод A.B. Назаренко под ред. К.К. Акентьева].

6 The economic history of Byzantium. From the seventh through the Fifteenth century // Ed. Laion. Vol. 1–3. Wash. (D. C.). 2002. (Dumbarton Oaks Studies. 39); Преображенский A.A., Перхавко В.Б. Купечество Руси IX–XVII веков / Отв. ред. А.С. Черкасова. Екатеринбург, 1997; Тихомиров М.Н. Пути из России в Византию в XIV–XV вв. // Византийские очерки / Акад. наук СССР. Ин-т истории; [отв. ред. акад. М.Н. Тихомиров]. М., 1961; Он же. Исторические связи России со славянскими странами и Византией. М.: Наука, 1969. 374 с.; Он же. Средневековая Россия на международных путях. (XIV–XV вв.) М.: Наука, 1966. 174 с.

7 Книга Степенная царского родословия // ПСРЛ. СПб., 1908–1913; Степенная Книга царского родословия: тексты и комментарий / Отв. ред. Н.Н. Покровский, Г.Д. Ленхофф. М., 2007–2008. Т. 1, 2.

8 Насонов А.Н. Монголы и Русь. М.; Л., 1940; Трепавлов В.В. Золотая Орда в XIV столетии. М., 2010. Подробнее см.: Греков Б.Д. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. М., 1975. С. 107–125; Он же. Очерки по истории международных отношений Восточной Европы XIV–XVI вв. М., 1963. С. 35–40. О взаимоотношениях Руси с Золотой Ордой подробнее см.: Сочнее Ю.В. Русь и Золотая Орда: Некоторые аспекты конфессиональных взаимоотношений // Россия и Восток: Проблемы взаимодействия. М., 1993. С. 279–291.

9 Приселков М.Д. Ханские ярлыки русским митрополитам // Записки историко-филологического факультета Петроградского ун-та. Пгр., 1916; Зимин А.А. Краткое и пространное собрания ханских ярлыков, выданных русским митрополитам // Археографический ежегодник за 1961 г. М., 1962. С. 28–40; Плигузов А.И. Древнейший список: Краткое собрание ярлыков, данных ордынскими ханами русским митрополитам // Русский феодальный архив (далее — РФА). 1987. Вып. 3. С. 465–471, 571–594; Он же. Русская церковь и антиордынская борьба в XIII–XV вв.: (по материалам краткого собрания ханских ярлыков русским митрополитам) // Церковь, общество и государство в феодальной России. М., 1990. С. 84—102.

10 Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. СПб., 1889. Т. 1; 1891. Т. 2; Андреев С.И. Юго-восточная граница Рязанского княжества в XII–XIV вв. // Куликово поле и Юго-Восточная Русь в XII–XIV веках. Тула, 2005. С. 62–79; Он же. Юго-Восточное рязанское пограничье в XII–XV вв.: Автореф. дисс. … уч. ст. канд. ист. наук. Тамбов, 2005.

11 Маджеска Дж. П. Русско-византийские отношения в 1240–1453 гг.: паломники, дипломаты, купцы //Из истории русской культуры [сборник: в 5 т.]. Т. 2. Кн. 1: Киевская и Московская Русь. М., 2002. С. 358–373\ Житинёв С.Ю. История православного паломничества в X–XVII вв. М.: Индрик, 2007.

12 Цит. по: Мейендорф И.Ф., прот. Очерк по истории церковных и культурных связей в XIV в. Paris, 1990. С. 110–111.

13 Там же. С. 111.

14 Патриарх Антоний (возведен на престол в 1389 г.) написал к стригольникам особое послание, в котором обличал их ересь. Из него видно, что стригольники восстали против существующей иерархии. «Рцете еретицы, — писал Антоний, — гдѣ хощете попа взятии собѣ? Аще глаголете: не достоинъ есть Патриархъ и недостойни суть Митрополити, то по вашему, нынѣ слову ни единаго нѣсть попа на земли. Аще бо, которой нищеты деля позна себе, безъ даровъ церковныхъ поставленъ есть. Но мыслию и вѣрою исповъдаемся и вси причащаемся къ Соборней и Апостольстъй Церкви: а его же Митрополита освятить намъ Патриархъ, того вси чтемъ, яко Христова намъстника, также и епископъ въ коемъждо градъ и области пресвитеры яко Апостолы Христовы. Вамъ же гдъ есть поставити попа по своей окааной вѣръ? Не приде бо Христосъ второе вѣплотитися на землю, ни снидетъ Ангелъ освятити вамъ попа». Подробнее см.: Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссиею 1334–1598. Т. I. СПб., 1841. Грамота № 6 (1388–1395 гг.) — «Послание Константинопольского Патриарха Антония Псковичамъ о обличении стригольниковъ». С. 9—16.

15 Цит. по: Иловайский Д.И. История Рязанского княжества. М., 1858 [репринт — Рязань. 1990]. С. 206.

16 Подробнее см.: Таловин Д.С. Великое Нижегородско-Суздальское княжество (1341–1392 гг.) в системе земель Северо-Восточной Руси: Автореф. дисс… уч. ст. канд. ист. наук. Н. Новгород, 2001. С. 5—17.

17 Со времени правления Ольгерда Литва, по сути, взяла курс на выход русских областей, входивших в состав Литвы, из юрисдикции московского митрополита. При великом князе Литовском Витовте эти стремления приобрели наиболее настойчивый характер. В условиях набиравшего силу острого соперничества Литвы и Москвы митрополит стал для литовских князей неприемлемой фигурой, действующей почти исключительно на политическом поле их противников в лице великих князей Московских. Отсюда желание Литвы иметь отдельного митрополита для своих православных подданных и настойчивые попытки отделить их от юрисдикции митрополита Киевского и всея Руси. Подробнее см.: Памятники русского канонического права. СПб., 1908. Ч. 1 / Изд. А.С. Павлов. Изд. 2-е// РИБ. Т. 6. Прилож. Стб. 139–140; Турилов А.А. Послание митрополита Григория Цамблака великому князю Тверскому Ивану Михайловичу (1415 г.) // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2015. № 4(62). С. 104–106; Пресняков А.Е. Образование великорусского государства. Пг., 1918: Он же. Лекции по русской истории: Западная Русь и Литовско-Русское государство. М., 1939. Т. 2. Вып. 1.

18ПСРЛ. Т. XV. Вып. 1. Стб. 87.

19 РИБ. Т. 6. Приложения. № 23. Стб. 129–134.

20 РИБ. Т. 6. № 25. Стб. 141–148.

21 ПСРЛ. Т. XXV. С. 192.

22 Цит. по: История русского православного зарубежья. Т. I. Русское православное зарубежье до 1917 г. Кн. 1. Русское православное присутствие на христианском Востоке X — нач. XX в. М.: Изд-во Московской патриархии РПЦ, 2016. С. 50.

23 Клосс Б.М. Избранные труды. Т. 1. Житие Сергия Радонежского. М., 1998. С. 321; Кучкин В.А. Дмитрий Донской и Сергий Радонежский в канун Куликовской битвы // Церковь, общество и государство в феодальной России. М., 1990. С. 120–121.

24 Подробнее см.: Соколов П. Русский архиерей из Византии и право его назначения до начала XV в. Киев, 1913; Прохоров Г.М. Митяй // СККДР. Л., 1989. Вып. 2. Ч. 2. С. 117–118\ Дмитриев М.В. К проблемам истории русского монашества в XIV — начале XV в. (По страницам книги П. Гонно) // ВИ. 1997. № 3. С. 146–153.

25 Прохоров Г.М. Русь и Византия в эпоху Куликовской битвы. Повесть о Митяе. Л., 1978. С. 443–445.

26 Борисов Н.С. Церковные деятели средневековой Руси XIII–XVII вв. М., 1988. С. 79–99.

27 См.: ПСРЛ. Пг., 1922. Т. XV. Вып. 1. С. 124–132; СПб., 1913. Т. XVIII. С. 121–125; М.; Л., 1949. Т. XXV. С. 196–199; СПб., 1897. Т. XI. С. 35–41 и др.; Прохоров Г.М. Летописная повесть о Митяе // ТОДРЛ. Л., 1976. Т. XXX. С. 238–254.

28 РИБ. Т. 6. Стб. 173–186; подробнее о Сергии Радонежском см.: Кучкин В.А. Сергий Радонежский // ВИ. 1992. № 10. С. 78; Ключевский В.О. Древнерусские жития святых как исторический источник. Сергий Радонежский. НА ПРИ РАН — Ф. 4, on. 1, ед. хр. 100, л. 53–80. См. также: Прохоров Г.М. Повесть о Митяе. Приложение 1. С. 397–398.

29 Прохоров Г.М. Повесть о Митяе. С. 52–60; Борисов П.С. Указ. соч. С. 100–114.

30 ПСРЛ. Т. XVIII. С. 124.

31 Памятники русского права. М., 1952–1961. Вып. 3. С. 465–466, 471–475.

32 ПСРЛ. Т. XVIII. С. 124–125; Прохоров Г.М. Летописная повесть о Митяе // ТОДРЛ. Л., 1976. Т. XXX; Он же. Митяй // СККДР. Л., 1989. Вып. 2. Ч. 2. С. 117–118.

33 Прохоров Г.М. Повесть о Митяе… С. 4 — 26 и сл.; Majeska G.P. Russian travelers to Constantinople in the fourteenth and fifteenth centuries. Wash, 1984. P. 388–394.

34 РИБ. T. 6. Приложения. № 30. Стб. 165–184; Прохоров Г.М. Киприан // ТОДРЛ. Л., 1985. Т. 39. С. 60–61.

35 ПСРЛ. Т. XVIII. С. 125.

36 РИБ. Т. 6. Прилож. № 30, 32; также см.: Вин Ю.Я. Восточноевропейская политика византийской церкви в концепции И. Мейендорфа: (Обзор) // Русь между Востоком и Западом: Культура и общество X–XVII вв.: (Зарубежные и советские исследования). М., 1991. Ч. 2. С. 153–172.

37 ПСРЛ. Т. XXV. С. 207.

38 Прохоров Г.М. Повесть о Митяе… С. 410.

39 Прохоров Г.М. Летописная повесть о Митяе // ТОДРЛ. Л., 1976. Т. XXX; Он же. Митяй // СККДР. Л., 1989. Вып. 2. Ч. 2. С. 117–118; Ключевский В.О. Древнерусские жития святых как исторический источник. Сергий Радонежский. НА ПРИ РАН. Ф. 4, on. 1, ед. хр. 100, л. 53–80.

40 Сперанский М.П. Из старинной новгородской литературы XIV в. Л., 1934. С. 43–44.

41 Павлов А.С. О начале Галицкой и Литовской митрополий и о первых тамошних митрополитах по византийским документальным источникам XIV в. // Русское обозрение. 1894. Кн. 5 (май). С. 236–241.

42 Памятники русского канонического права. СПб., 1908. Ч. 1. / Изд. А.С. Павлов. Изд. 2-е // РИБ. Т. 6. Прилож. 203–206, 223–226.

43 Цит. по.: История русского православного зарубежья. Т. I. Русское православное зарубежье до 1917 г. Кн. 1. Русское православное присутствие на христианском Востоке X — нач. XX в. М.: Изд-во Московской патриархии РПЦ, 2016. С. 48–50.

44 См.: Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV — начала XVI в. М., 1952–1964. Т. 1–3.

45 Московский летописный свод конца XV века // ПСРЛ. Т. XXV. М., 2004. С. 228.

46 Медведев И. Ревизия византийских документов на Руси в конце XIV в. // ВИД. Вып. VII. Л., 1976. С. 289–297; Сапожникова О.С. Богословие Иоанна Дамаскина в составе сборников XV в. и Флорентийская уния // Византийский временник. М., 2008. Т. 67(92). С. 117–141.

47 Клюг Э. Княжество Тверское (1247–1485). Тверь, 1994.

48 Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче // Памятники древней письменности и искусства. СПб., 1908. № 168; Лурье Я.С. Роль Твери в создании Русского национального государства // Ученые записки ЛГУ, 1936. № 36. Серия исторических наук. Вып. 3. С. 91–92.

49 Gottlob Dr. Aus den Rechnungsbuchern Eugens IV zur Geschichte des Florentinums // Historisches Jahrbuch. V. XIV/ 1. Miinchen, 1893. S. 65; Охранная грамота папы Евгения IV послу русскому Фоме (О тверском посольстве на Ферраро-Флорентийский собор) // Российское государство в XIV–XVII вв. СПб., 2002.

50 Кузьмин А.Г. Рязанское летописание. Сведения летописей о Рязани и Муроме до середины XVI в. М., 1965; Пискарев А.П. Древние грамоты и акты Рязанского края. СПб., 1854; Монгайт А.Л. Рязанская земля. М., 1961.

51ДДГ. № 10, 19. С. 29–30, 52, 55 — московско-рязанские договоры 1381 и 1402 гг.

52 Головина П.В. Исторические источники по истории Рязанской епархии XIV–XVII вв. Особенности изучения // Омский научный вестник. № 3(78), 2009. С. 39–41 \ Архимандрит Иероним (Алякринский). Дополнительные о Рязанской епархии сведения // Труды Рязанской ученой архивной комиссии (РУАК) за 1890 г. / Под ред. А.В. Селиванова. Т. V. Рязань, 1891; Макарий. Сборник церковно-исторических и статистических сведений о Рязанской епархии. М., 1863.

53 Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссиею… Т. I, грамота № 39 (1441 г.) — «Послание Великаго князя Василия Васильевича Константинопольскому патриарху Митрофану объ отступлении отъ православия митрополита Исидора, съ требованиемъ согласия поставить на место его другаго, по избранию и рукоположению Русскихъ Епископовъ». С. 71–75.

54 Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссиею… Т. I, грамота № 41 (1448 г.) — «Послание Великаго князя Василия Васильевича Греческому Царю Константину Палеологу о поставлении Рязанского епископа Ионы въ санъ митрополита, на мъсто Исидора». С. 83–85.

55 Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссиею… Т. I, грамота № 263 (1452 или 1453 г.) — «Послание митрополита Ионы Константинопольскому патриарху Геннадию съ просьбою принять дары, отправленные къ нему с великокняжескимъ посломъ». С. 495–496.

Раздел II

1 См.: ПСРЛ. Пг., 1922. Т. XV. Вып. 1. С. 124–132; СПб., 1913. Т. XVIII. С. 121–125; М.; Л., 1949. Т. XXV. С. 196–199; СПб., 1897. Т. XI. С. 35–41 и др.; Прохоров Г.М. Летописная повесть о Митяе // ТОДРЛ. Л., 1976. Т. XXX. С. 238–254; Он же. Повесть о Митяе (Русь и Византия в эпоху Куликовской битвы). Л., 1978.

2 Памятники древнерусского канонического права / Под ред. А.С. Павлова. СПб., 1908. Ч. 1: Памятники XI–XV вв. (далее — РИБ. Т. 6). Приложения. № 33. Стб. 193–228.

3 Русский феодальный архив XIV — первой трети XVI в. (далее — РФА) / Под ред. В.И. Буганова. М., 1986 — Ч. I; 1987 — Ч. II; 1987 — Ч. III; 1988 — Ч. IV; 1992 — Ч. V; см.: РФА. Ч. III. № 155. С. 542–544; см. также: Книга хожений: Записки русских путешественников XI–XV вв. / Сост., подг. текста, вступ. ст. и коммент. Н.И. Прокофьева. М., 1984. С. 99.

4 ПСРЛ. Т. XVII. Стб. 45; Т. 25, С. 215, 218.

5 Кучкин В.А. Волго-Окское междуречье и Нижний Новгород в Средние века. Н. Новгород, 2011. С. 107–142; Иловайский Д.И. История Рязанского княжества. М., 1858. С. 190.

6 Никольский Н.М. История Русской церкви. Минск, 1990. С. 162–163.

7 ПСРЛ. Т. XVII. Стб. 45.

8 ПСРЛ. СПб., 1897. Т. XI. С. 90.

9 ДДГ [1375 г.] — Докончание великого кн. Дмитрия Ивановича с великим князем Тверским Михаилом Александровичем. № 9. С. 25.

10 Клюг Э. Указ. соч. С. 226.

11 РИБ. Т. 6. Изд. 2-е. СПб., 1908. Приложения. Стб. 136–166.

12 ПСРЛ. Т. XI. С. 125.

13 ПСРЛ. Т. XV. Стб. 160; Т. XVIII. С. 147.

14 ПСРЛ. Т. XI. С. 125.

15 Конявская Е.Л. Житие ев. Арсения, епископа Тверского // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2001. № 3(5). С. 78.

16 Рогожский летописец//ПСРЛ. Т. XV.Ct6. 164, 165, 166, 167.

17 Вздорнов Г.И. Искусство книги в Древней Руси. Рукописная книга в Северо-Восточной Руси XII — начала XV в. М., 1980. № 23.

18 РИБ. Т. 6. № 26. Стб. 229–232.

19 ПСРЛ. Т. XXV. С. 220. Л. 306 об.

20 РИБ. Т. 6. Приложения. № 37. Стб. 235–262; 265–276.

21 РИБ. Т. 6. Приложения. № 36. Стб. 233–234; № 42. Стб. 283–292.

22 Там же. № 40. Стб. 165–276.

23 Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов (далее — НПЛ). М.; Л., 1950. С. 387.

24 Цит. по: Карташев А.В. Очерки по истории Русской церкви. М.: Эксмо-Пресс, 2000. Т. 1. С. 410.

25 РИБ. Т. 6. Стб. 231–234; № 30. Стб. 239–242.

26 РИБ. Т. 6. № 23. Стб. 129–134.

27 РИБ. Т. 6. № 39. Стб. 261–264.

28 ПСРЛ. Т. XXV. С. 226. Л. 316.

29 РИБ. Т. 6. Приложения. № 45. Стб. 303–310.

30 РИБ, Т. 6. Приложения. № 44. Стб. 297–302; № 45. Стб. 303–310.

31 История Русской православной церкви: В 2 т. / Отв. ред. Р.И. Авдеев; науч. ред. Т.Ю. Тимофеева. Т. 1. История Русской церкви от начала распространения Христианства на Руси до учреждения Патриаршества в Москве (1589). М., РОССПЭН, 2015. С. 245.

32 ПСРЛ. Т. XXV. С. 233. Л. 326.

33 Там же. С. 233. Л. 327.

34 ПСРЛ. Т. XXV. С. 219–234. Л. 305–327.

35 РИБ. Т. 6. Приложения. № 41. Стб. 277–282.

36 ПСРЛ. Т. XXV. С. 226; Т. 8. С. 69; Т. 24. С. 165.

37 Памятники русского права / Под ред. Л.В. Черепнина. М., 1955. Памятники права периода образования Русского централизованного государства XIV–XV вв. Вып. 3. С. 421–423, 432–436; РФА. Ч. I. № 3. С. 84–86.

38 Грамота 1402 г. была буквально повторена в 1419 г. при преемнике Киприана — митрополите Фотии. Подробнее см.: Щапов Я.Н. Древнерусские княжеские уставы XI–XV вв. М., 1976. С. 176–179.

39 ПСРЛ. Т. XXV. С. 225. Л. 314–314 об.

40 Чудотворные иконы Пресвятой Богородицы. История их и изображения / Сост. И. Бухарев. М., 1994. С. 61–65.

41 ПСРЛ. Т. XXV. С. 228. Л. 318–319.

42 РИБ. Т. 6. Приложения. № 46 — Грамота патриарха Матфея къ митрополиту Киприану съ просьбою о милостынГ въ пользу Царяграда, гЬснимаго неверными. Стб. 311–316.

43 Полоцкие грамоты XIII — начала XVI в. / Сост. А. Л. Хорошкевич, отв. ред. А.А. Зимин. М., 1977. Т. 1. № 14. С. 62–63.

44 Хорошкевич А.Л. Документы начала XV в. о русско-литовских отношениях // Культурные связи России и Польши XI–XX вв. / Ред. колл.: Я.Н. ГЦапов и др. М., 1998. № 2. С. 51–53.

45 Витовт // Славянская энциклопедия в 2 т. (далее — СЭ) / Автор-составитель В.В. Богуславский. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2005. Т. 1. С. 180–183; Флоря Б.Н. Витовт// Православная энциклопедия (далее — ПЭ). Т. 8. М., 2006. С. 576–580.

46 Прохоров Г.М. Фотий, митрополит Киевский и всея Руси // СККДР. Вторая половина XIV–XVI в. Л., 1989. Ч. 2. С. 475–484.

47 ПСРЛ. Т. XI. С. 212–213; Т. XVII. Стб. 54.

48 Плигузов А.И. О Духовной грамоте митрополита Фотия // Фотий митр. Киевский и всея Руси. Сочинения: Книга глаголемая Фотиос / Подг. текста Н.А. Кобяка, А.И. Плигузова. М., 2005. Приложение № 2. С. 341.

49 Подробнее см.: Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в Средние века и раннее Новое время // Сб. статей. СПб., 2010.

50 ПСРЛ. Т. XVII. Стб. 54; Т. XXV. С. 240.

51 ПСРЛ. Т. XI. С. 217.

52 РИБ. Т. 6. № 35. I–II. Стб. 289–304.

53 Там же.

54 Акты феодального землевладения и хозяйства. 1951. Т. 1. № 2. С. 24.

55 Кучкин В А. Василий Дмитриевич // Православная энциклопедия. Т. 7. С. 105–110.

56 ПСРЛ. Т. XXV. С. 240.

57 ПСРЛ. Т. XVII. Стб. 54; Т. 35. С. 54.

58 РФА. № 127. С. 454–459.

59 РИБ. Т. 6. № 34. Стб. 277–288; РФА. № 128. С. 460–462.

60 От 29 августа 1410 г. сохранилось послание Фотия светским и церковным властям Великого Новгорода во главе с архиепископом Иоанном II, посадникам и тысяцким, близкое по содержанию к тому, которое Фотий направил псковичам: оно также касается темы соблюдения новгородцами церковных канонов, воздержания от «пианьства… лишнего и пиров», особенно во время постов. Подробнее см.: РИБ. Т. 6. № 33. Стб. 269–276; РФА. № 141. С. 507–512.

61 ПСРЛ. Т. XI. С. 215; Т. XVII. Стб. 54; Т. XXXV. С. 54.

62 ПСРЛ. Т. XVII. Стб. 54–55; Т. XXXV. С. 32, 54.

63 Неселовский А.З. Чины хиротесий и хиротоний. Каменец-Подольск, 1906. С. 273–274.

64 ПСРЛ. Т. XXXV. М., 1980. С. 54.

65 ПСРЛ. Т. XV. Стб. 488; ПСРЛ. Т. XI. С. 219, 231.

66 ПСРЛ Т. XXV. С. 241.

67 ПСРЛ. Т. XVII. Стб. 55; Т. XXXV. С. 33, 55.

68Akta unji Polski z Litwa. 1385–1791. Krakow, 1932. Русский пер. текста: Уния в документах. Минск, 1997. № 3. С. 68–71; Полехов С.В. Городельская уния: взгляд через шесть столетий. 1413 m. Horodles aktai (dokumentai ir tyrinejimai). Akty horodelskie z 1413 roku (dokumenty i studia). Vilnius; Krakow, 2013 // Исторический вестник. T. 7 (154): Литва, Русь и Польша XIII–XVI вв. М., 2014. С. 243; Гудавичюс Э. История Литвы с древнейших времен до 1569 года. Том I. М.: Фонд имени И.Д. Сытина, Batrus, 2005. С. 226; История Русской православной церкви: В 2 т. / Отв. ред. Р.И. Авдеев; науч. ред. Т.Ю. Тимофеева. Т. 1. История Русской церкви от начала распространения Христианства на Руси до учреждения Патриаршества в Москве (1589). М.: РОСПЭН, 2015. С. 260.

69 ПСРЛ. Т. XVII. Стб. 56; Т. XXXV. С. 55.

70 ПСРЛ. Т. XVII. Стб. 56; Т. XXV. С. 241; Т. XXXV. С. 33, 55.

71 РИБ. Т. 6. № 49. Стб. 419–422; РФА. № 21. С. 132–133.

72 Тарасов А.Е. Герасим, митр. Киевский и всея Руси // ПЭ. Т. XI. М., 2006. С. 152–154.

73 Яцимирский А.И. Григорий Цамблак. СПб., 1904; Трифонова А. Григорий Цамблак // Словарь книжников и книжности Древней Руси (далее — СККДР). Л., 1989. Вып. 2. Ч. 1. С. 175–180; Ломизе Е.М. Константинопольская патриархия и церковная политика императоров с конца XIV в. до Ферраро-Флорентийского собора // Византийский временник (далее — ВВ). 1994. Т. 55. С. 104–110; Гребенюк В.П. Святитель и князь: к вопросу о роли митрополита Киприана и великого московского князя Василия Дмитриевича в событиях 1395 г. // Труды отдела древнерусской литературы (далее — ТОДРЛ). 1997. Т. 50. С. 340–346; Донченко Н.Ф. Григорий Цамблак и антилатинская полемика XIV–XV вв. // Герменевтика древнерусской литературы. М., 2000. Сб. 10. С. 215–230; Григорий Цамблак // СЭ. М., 2005. Т. 1. С. 315; Турилов АД. Григорий Цамблак // ПЭ. М., 2006. Т. 12. С. 583–592; Ручеев Н. Житие Иоанна Нового и жизнь Григория Цамблака в связи с формированием российского идейно-политического пространства // Международный исторический журнал «Русин» [Кишинев]. 2007. № 92 (8). С. 12.

74 РИБ. Т. 6. № 39. Стб. 315–356; РФА. № 125. С. 419–436.

75 ПСРЛ. Т. XVII. Стб. 56–57; Т. XXV. С. 242, Т. XXXV. С. 33, 35; Карташев А.В. Очерки по истории Русской церкви. М.: Наука, 1991. Т. 1. С. 342–346.

76 Акты, относящиеся к истории Западной России (1340–1506)/ Под ред. И. Григоровича (далее — АЗР). СПб., 1846. Т. 1. № 23. С. 33; РИБ. Т. 6. № 37. Стб. 309–310.

77 АЗР. Т. 1. № 24. С. 33–35; РНБ. Т. 6. № 38. Стб. 309–314.

78 АЗР. Т. 1. № 25. С. 35–37.

79 История Русской православной церкви: В 2 т. / Отв. ред. Р.И. Авдеев; науч. ред. Т.Ю. Тимофеева. Т. 1. История Русской церкви от начала распространения Христианства на Руси до учреждения Патриаршества в Москве (1589). М.: РОССПЭН, 2015. С. 263. Упомянутые документы хранятся в Государственном историческом музее — ГИМ. Муз. собр. № 1209. Л. 226–227.

80 Дончева-Панайотова И. Григорий Цамблак и българските литературни традиции в източиа Европа XV–XVII вв. Вел. Търново, 2004. С. 59.

81 РИБ. Т. 6. № 39. Стб. 315–356; РФА. № 125. С. 419–436.

82 РИБ. Т. 6. Стб. 357–360.

83 Яцимирский А.И. Указ. соч. С. 190.

84 Турилов АД. Указ. соч. С. 583–592.

85 Яцимирский А.И. Указ. соч. С. 191–195.

86 НИЛ. С. 412; Т. XXV. С. 244.

87 ПСРЛ. Т. XVII. Стб. 58.

88 ПСРЛ. Т. XVII. Стб. 59.

89 ДДГ. № 20 — Духовная грамота (первая) великого князя Василия Дмитриевича. С. 55; № 21 — Духовная грамота (вторая) великого князя Василия Дмитриевича. С. 57; № 22 — Духовная грамота (третья) великого князя Василия Дмитриевича. С. 60. О датировке завещаний великого князя Василия Дмитриевича по сей день ведутся научные споры и дискуссии, получившие наиболее яркое отражение в следующих трудах: Греков И.Б. К вопросу о датировке так называемой «второй духовной грамоты» князя Василия I // Проблемы общественно-политической истории России и славянских стран: Сб. статей к 70-летию академика М.Н. Тихомирова. М., 1963. С. 141–145; Зимин АЛ. О хронологии духовных и договорных грамот великих и удельных князей XIV–XV вв. // Проблемы источниковедения. М., 1958. Вып. VIII. С. 275–324; Полехов С.В. Последнее завещание Василия I и политическая ситуация в Восточной Европе / Тезисы докладов участников VIII международной конференции «Комплексный подход в изучении Древней Руси // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2015. № 3 (61). С. 97–98; Богданов С.В. О времени составления «третьей» духовной грамоты Василия I / Тезисы докладов участников VIII международной конференции «Комплексный подход в изучении Древней Руси // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2015. № 3(61). С. 17; Кучкин В.А. Московские Рюриковичи (генеалогия и демография) // Исторический вестник. Т. IV (151). М., 2013. С. 6—73; Он же. Три завещания Василия I // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2016. № 2 (64). С. 33–54.

Раздел III

1 Василий II Васильевич Темный // СЭ. М., 2005. Т. 1. С. 135–140; Флоря Б.Н. Василий II Васильевич // ПЭ. М., 2004. Т. 7. С. 110–115.

2 РИБ. Т. 6. Стб. 421–426.

3 Чердеев К. Биографии Тверских иерархов от начала существования Архиерейской кафедры в г. Твери и до ныне. Тверь, 1859. С. 46.

4 Грамота митрополита Фотия тверскому епископу Плие, с разрешением рукополагать ставленников из соседних местностей вдовствующей новгородской епархии // РИБ. Т. 6. Стб. 421.

5 Клюг Э. Указ. соч. С. 320–321; 326–329.

6 Лихачев И.П. Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче // Памятники древней письменности и искусства. СПб., 1908. № 168.

7 Послание великого князя Василия Васильевича Константинопольскому патриарху Митрофану об отступлении от православия митрополита Исидора, с требованием согласия на поставление другого митрополита, по избранию и рукоположению русских епископов // РИБ. Т. 6. Стб. 534.

8 ПСРЛ. Т. XXV. С. 248.

9 Там же. С. 248–249.

10 Зимин АЛ. Витязь на распутье. Феодальная война в России XV в. М., 1991.

11 Голубинский Е.Е. История Русской церкви. Т. 2. Ч. 1. С. 415.

12РФА. № 90. С. 921–922.

13 Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси. Т. 1. 1952. № 108. С. 86–87.

14 Цит. по: История Русской православной церкви: В 2 т. / Отв. ред. Р.И. Авдеев; науч. ред. Т.Ю. Тимофеева. Т. 1. История Русской церкви от начала распространения Христианства на Руси до учреждения Патриаршества в Москве (1589). М.: РОССПЭН, 2015. С. 276–277.

15 Полехов С.В. Наследники Витовта. Династическая война в Великом княжестве Литовском в 30-е годы XV века. М.: Индрик, 2015.

16 ПСРЛ. Т. XXXV. С. 59.

17 Monumenta mediiaevi historicares gestas Poloniae illustrantia. Krakyw, 1891. T. 14. App. № 17.

18 Герасим // СЭ. M., 2005. T. 1. C. 275; Тарасов A.E. Герасим, митрополит Киевский и всея Руси // ПЭ. М., 2006. Т. XI. С. 152–154; Шереметевский В.В. Герасим (митрополит Литовский) // Русский биографический словарь в 25 т. СПб.; М., 1896–1918. Т. 19; ПСРЛ. Т. XXXV. С. 121.

20 Любавский М.К. Очерки истории Литовско-Русского государства. М., 1915. С. 323–325.

21 ПСРЛ. Т. XXXV. С. 35, 58, 59.

22 Цит. по: История Русской православной церкви: В 2 т. / Отв. ред. Р.И. Авдеев; науч. ред. Т.Ю. Тимофеева. Т. 1. История Русской церкви от начала распространения Христианства на Руси до учреждения Патриаршества в Москве (1589). М.: РОССПЭН, 2015. С. 280.

23 Зимин АЛ. Указ. соч. С. 70–71, 75.

24 Вернадский Е.В. История России: Монголы и Русь. Тверь, 1997. Т. 3.

25 Амвросий (Погодин), архим. Святой Марк Эфесский и Флорентийская уния. М., 1994. С. 17.

26 РИБ. Т. 6. № 71. Стб. 576–586; РФА. № 13. С. 105–107.

27 РФА. № 65. С. 23—226.

28 ПСРЛ. Т. XVIII. С. 176; Т. XXV. С. 253.

29 Акишин С.Ю. Митрополит Исидор Киевский и проблема церковной унии в поздней Византии // Вестник Екатеринбургской духовной семинарии. Вып. I. Екатеринбург, 2013. С. 79; Макарий (архимандрит). Деятельность митрополита-кардинала Исидора на фоне византийской, древнерусской и западноевропейской политики // Международная жизнь. 2013. Декабрь. С. 114–164; 2014. Январь. С. 36–56. См. также: Кущ Т.В. Традиции византийской риторики в эпистолярии Исидора Киевского // Русь и Византия: Место стран византийского круга во взаимоотношениях Востока и Запада: Тезисы докладов XVIII Всероссийской научной сессии византинистов. М., 2008. С. 86–88.

30 Пирлинг П. Россия и папский престол. М., 2012. С. 55–56.

31 Макарий (архимандрит). Указ. соч. С. 147–148.

32 Тогда одновременно было два папы — в Риме и в Авиньоне, каждый из которых объявлял другого узурпатором власти. Все это дискредитировало папство, ослабляло его авторитет, поэтому видные деятели католической церкви выступили сторонниками подчинения папской власти церковному собору. Созыв католического собора в Пизе (1409) после столетнего перерыва с 1311 г. положил начало почти непрерывному 40-летнему периоду работы католических соборов: Пизанский, Константский, Павийский, Сиенский, Лионский, Базельский, Феррарский, Флорентийский, Римский. Во время соборных заседаний неоднократно вставали вопросы унии с Константинополем. Подробнее см.: Пирлинг П. Указ. соч. С. 58 и далее.

33 РИБ. Т. 6. № 62. Стб. 525–536.

34 Свидетельством вполне лояльных отношений, установившихся между великим князем и митрополитом в первые месяцы после его прибытия в Москву, является, по мнению А.А. Зимина, и до-кончание Василия II с великим князем Тверским Борисом Александровичем (1425–1461), заключенное в 1437 г. Подробнее см.: ДДГ [около 1439 г.]. № 37. С. 105; Зимин А.А. Указ. соч. С. 86.

35 Пирлинг П. Указ. соч. С. 66.

36 ПСРЛ. Т. XXV. С. 253.

37 Подробнее см.: Halecki О. From Florence to Brest (1439–1596). Rome, 1958. P. 57–59; 64.

38 Казакова П.А. Западная Европа в русской письменности XV–XVI вв. Л., 1980; См. также: Книга хожений: Записки русских путешественников XI–XV вв. М., 1984. С. 137–151.

39 Одни источники деспота Дмитрия называют братом императора Иоанна Палеолога, другие (в основном летописные) — одним из сыновей императора. См.: Книга хожений… С. 322; См. также: Исидоров Собор и хожение его (Повесть Симеона Суздальца о восьмом Соборе) // OP РГБ. Музейное собрание. № 939. Сборник сочинений по истории Флорентийского собора и хождений (сер. XVII в.). Л. 8 об. — 23.

40 Пашкин Н.Г. Сигизмунд Люксембург: германский император в византийском панегирике // Античная древность и Средние века. Екатеринбург: [Изд-во Урал, ун-та], 2009. Вып. 39. С. 383–388.

41 Пашкин П.Г. Византия в европейской политике первой половины XV в. (1402–1438). Екатеринбург, 2007. С. 17–45, 46–52, 64–70, 201–205.

42 Там же. С. 205.

43 Занемонец Л.В. Иоанн Евгении и православное сопротивление Флорентийской унии. СПб., 2008; См. также: Величко А.М. История византийских императоров. Т. V. М.: ФИВ, 2010. С. 401–422; Пападакис А. Христианский Восток и возвышение папства. 1Дерковь в 1071–1453 гг. М., 2010.

44 Сильвестр Сиропул Воспоминания о Ферраро-Флорентий-ском соборе (1438–1439). СПб., 2010. С. 112–113.

45 Там же. С. 147.

46 Там же. С. 189–191.

47 Акишин С.Ю. Указ. соч. С. 70—101; См. также: Акты Ферраро-Флорентийского собора. Документы и описания Ферраро-Флорентийского собора, изданные Папским институтом восточных исследований. Рим, Италия, 11 томов (22 книги). Начало издания — 1940 г., завершение издания — 1977 г. / Под ред. Джозеф Джилл, Эмануэль Кандаль, Ян Крайцар, Георг Хоффманн. Изд-во «Ориенталиа Кристиана». (Т. X — Исидор Киевский и всея Руси «Слова на Флорентийском соборе»; Т. XI — «Славянские акты Флорентийского собора. Описания и документы». Издание сверено с рукописями, с дополнением латинской версии.

48 Голубинский Е. История Русской 1Деркви. Период второй, Московский. Т. II. От нашествия монголов до митрополита Макария включительно. Первая половина тома. М., 1900. С. 442.

49Кириллин В.М. Западный мир в восприятии Симеона Суздальского и его современников — участников Ферраро-Флорентийского собора // Древнерусская литература: тема Запада в XIII–XV вв. и повествовательное творчество // Колл, монография Института мировой литературы РАН. М., 2002. С. 131.

50 Павлов А. Критические опыты по истории древнейшей греко-русской полемики против латинян. СПб., 1878. Приложение. С. 200.

51 Макарий (Булгаков), митр. История Русской церкви. Кн. 3. М.: 1995. С. 352.

52 Там же. С. 354, 356.

53 Казакова Н.А. Первоначальная редакция «Хождения на Флорентийский собор» // ТОДРЛ. Т. XXV: Памятники русской литературы X–XVII вв. М.; Л., 1970. С. 68.

54 Сильвестр Сиропул. Указ. соч. С. 285.

55 Казакова Н. А. Указ. соч. С. 64.

56 Там же. С. 257–358.

57 Софийская вторая летопись // ПСРЛ. М., 2001. Т. VI. Вып. 2. Стб. 102.

58 Русское православние. Вехи истории / Под ред. А.И. Клибанова. М., 1989. С. 80.

59 ПСРЛ. Т. XXV. С. 259. Дальнейшая судьба уже бывшего русского митрополита Исидора сложилась ровно, но бесславно. Осенью 1452 г. Исидор прибыл из Рима в Константинополь, чтобы от имени папы римского Николая принять в подчинение византийскую церковь; в декабре он служил в Софийском соборе латинскую мессу. При взятии Царьграда турками Исидор был ранен, вновь оказался на Западе, где предпринимал тщетные попытки по организации крестового похода с целью освобождения от турок бывшей столицы Византии. В 1459 г. был назначен папой Пием II (1458–1464) латинским патриархом Константинополя «под османской властью». Скончался в Риме в апреле 1463 г.

60 Флоря Б.Н. Исследование по истории Церкви. Древнерусское и славянское Средневековье. М., 2007. С. 387–408.

61 Флоря Б.Н. Указ. соч. С. 408.

62 Подробнее см.: «Послание великого князя Московского Василия II Васильевича Константинопольскому патриарху» // ОР РНБ. Кирилло-Белозерское собрание. № 11/ 1088. (60-е гг. XV в.). Л. 7—17 об.; «Послание великого князя Василия II Васильевича на Святую гору» // Там же. Софийское собрание. № 1454. (2-я четверть XVI в.). Л. 443–445; «Послание от Святая горы на Русь благоверному князю Василию Василевичю по Сидоре еретике князю Василию II Васильевичу» // Там же. Кирилло-Белозерское собрание. № 22/1099. (Сер. XV в.). Л. 244–250; «Послание патриарха Григория III Маммы, патриарха Константинопольского князю Александру (Олелько) Владимировичу» // Там же. Собрание М.П. Погодина. № 1572. Сб. конвалют (XVII в.).

63 ПСРЛ. Т. XXIII. С. 152.

64 РФА. № 65. С. 223–226.

65 ПСРЛ. Т. XXV. С. 266—267

66 Там же. С. 266–267.

67 ПСРЛ. Т. XXIII. С. 153; Хорошев А.С. Политическая история русской канонизации (X–XVI вв.). М.: МГУ, 1986. С. 99—104, 105–132, 134–137, 138–152.

68 Цит. по: Алексеев Ю.Г. Государь всея Руси. Новосибирск, 1991. С. 39.

69 Инока Фомы Слово Похвальное. Подг. текста и пер. Н.В. Понырко, коммент. Н.В. Понырко и Я.С. Лурье // Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 2005. Т. 7. С. 74—133.

70 Там же. С. 74—133.

71 Абеленцева О.А. Митрополит Иона и установление автокефалии Русской Церкви. М., СПб., 2009.

72 ПСРЛ. Т. XXV. С. 270.

73 Послание митрополита Ионы тверскому епископу Илии, о том, чтобы он, по случаю похода великого князя Василия Васильевича на Казанских татар, убедил тверского великого князя Бориса Александровича отправить ему вспомогательное войско // Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссией. Т. 1. СПб., 1841. С. 99—100; Тарабрин С.Ю. Тверские князья и русские митрополиты (вторая половина XIII–XV в.): Эволюция отношений. Электронный доступ: www.http://ist-konkurs.ru/ raboty/ 2014.

74 Клюг Э. Указ. соч. С. 350. Прим. 336.

75 Тверская летопись // ПСРЛ. Т. XV. Стб. 496.

76 Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссий. Т. I, грамота № 61 (1458 г.). «Соборная грамота русскихъ Епископовъ, о подсудимости ихъ митрополиту Ионъ и преемникамъ его въ делахъ духовныхъ, и необщении съ лжемитрополитомъ Киевскимъ Григориемъ». С. 108–110; грамота № 63 (1458 г.) «Окружное послание митрополита Ионы Литовскимъ Епископамъ, о соблюдении православной веры и непризнании митрополита Киевского Григория». С. 112–114.

77 Митрополита Ионы грамота Тверскому епископу Моисею, с подтверждением прибыть в Москву по важным церковным делам // РИБ. Т. 6. Стб. 625, 626; Тарабрин С.Ю. Указ. соч.

78 ПСРЛ. Т. XV. Стб. 496.

79 РИБ. Т. 6. № 71. Стб. 576–586; РФА. № 13. С. 105–107.

80 С XIV в. официальные документы фиксируют появление титула «митрополит всея Руси». Со времен митрополита Ионы (1448) глава Русской церкви регулярно начинает именоваться «митрополитом всея Руси»; элемент «Киевский» восстанавливается в титулатуре Ионы только после официального признания его Литвой в 1450–1451 гг. Однако после признания Литвой в качестве первоиерарха митрополита Григория Болгарина (1458–1472) московские митрополиты окончательно отказываются от топонима «Киевский» в своем титуле. Отдельные митрополиты XIV в., например митрополит Феогност, обладали титулом экзарха.

В титулатуру русского митрополита на равных правах входил и титул «архиепископ». Так, в «Житии Сергия Радонежского», написанном Епифанием Премудрым, о митрополите Феогносте сообщается: «священа бысть церкви в имя святыа Троица от преосвященнаго архиепископа Феогноста, митрополита Киевскаго и всея Руси». Согласно А.И. Плигузову, титул был официально принят главой Русской митрополии около марта 1392 г.; между 15 декабря 1448 г. и осенью 1450 г. был сокращен, приняв форму «всея Руси», но уже с осени 1450 г. до 22–31 марта 1461 г. он вновь включает упоминание «Киевский» и в такой форме являлся официальным титулом митрополитов Киприана, Фотия, Исидора и Ионы. Подробнее см.: Плигузов А.И. «О титуле «митрополит Киевский и всея Руси» // Русский феодальный архив. Вып. V (М., 1992; далее: РФА). С. 1034–1042, особ. 1042; более полный вариант статьи см.: Pliguzov A. On the Title «Metropolitan of Kiev and All Rus’». Harvard Ukrainian Studies XV/ 3–4 (1991), p. 5—24; Голубев O.E. Великое княжество Литовское и Константинопольский патриархат: становление и развитие церковно-политических взаимоотношений // Автореф. дисс. … уч. ст. к. и. и. Минск, 2013. С. 22–24.

81 Грамота духовная господина преосвященного Ионы митрополита Киевского и всея Руси // Абеленцева О А. Митрополит Иона и установление автокефалии Русской церкви. Грамоты и послания митрополита Ионы. № 29. С. 379–384.

82 ПСРЛ. Т. XXV. С. 277.

Раздел IV

1 Очерки истории исторической науки в СССР. М., 1955. Т. 1. С. 68–75; Адрианова-Перетц В.П. К вопросу об изображении внутреннего человека в русской литературе XI–XX вв. М., 1958. См. также: Лихачев Д.С. Культура Руси времени Андрея Рублева и Епифания Премудрого. М.; Л. 1962. С. 10–25; Он же. Поэтика древнерусской культуры. Л., 1973; Коновалова О.Ф. Панегерический стиль русской литературы конца XIV — начала XV века. (На материале Жития Стефана Пермского, написанного Епифанием Премудрым). Автореф. канд. дисс. Л., 1970; Лотман Ю.М. Проблемы византийского влияния на русскую культуру в типологическом освещении // Византия и Русь. М., 1989.

2 Яблонский В. Пахомий Серб и его агиографические писания. СПб., 1908; Очерки истории исторической науки в СССР / Под ред. М.Н. Тихомирова (гл. ред.), М.А. Алпатова, А.А. Сидорова: В 4 т. М., 1955. Т. 1. С. 73; см. также: Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л., 1989. Вып. 2. Ч. 2. СПб., 2011. Вып. 2. Ч. 3; Горский А.А. Пахомий Серб и великокняжеское летописание второй половины 70-х гг. XV в. // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2003. № 4; Кириллин В.М. Похвальные речи Пахомия Логофета: К вопросу о риторическом мастерстве писателя // Славянский альманах — 2009. М., 2010; Он же. Очерки о литературе Древней Руси: Материалы для истории русской патрологии и агиографии. Сергиев Посад, 2012.

3 Шахматов А.А. К вопросу о происхождении Хронографа. Изд. 2-е. М., 2016; Творогов О.В. Русские хронографы. Л., 1975; Клосс В.М. О времени создания Русского Хронографа // ТОДРЛ. Т. 26. Л., 1971. С. 244–255. См. также: Ключевский В.О. Древнерусские жития святых как исторический источник. М., 1871. С. 166; Орлов А.С. Курс лекций по древнерусской литературе. М.; Л., 1939. С. 190–191.

4 Сказание Епифания мниха о пути к Иерусалиму / Под ред. арх. Леонида // Православный Палестинский сборник. 1887. Т. V. Вып. 3. С. 1–2; Ключевский В.О. Указ. соч. С. 94–95.

5 Житинёв С.Ю. История русского православного паломничества в X–XVII вв. М., 2007. С. 201; Орлов А.С. Указ. соч. С. 188.

6 Кондаков И.П. Византийские памятники и церкви Константинополя. Одесса, 1887; Он же. Иконография Богоматери. Пг., 1917. Т. 2.

7 Мейендорф И.Ф. Очерк по истории церковных и культурных связей в XIV в. Византия и Московская Русь. Париж, YMCA-Press, 1990. С. 62.

8 Хождение Стефана Новгородца / Подг. текста, пер. и коммент. Л.А. Дмитриева // Памятники литературы Древней Руси (далее ПЛДР). XIV — сер. XV в. М., 1981. С. 28–41, 529–531; Книга хожений: Записки русских путешественников XI–XV вв. / Сост., подг. текста, вступ. ст. и коммент. Н.И. Прокофьева. М., 1984. С. 96.

9 Majeska G.P. Russian Travelers to Constantinople in the fourteenth and fifteenth centuries. Washington, 1984. P. 18–29; Житинёв С.Ю. Указ. соч. С. 173–174.

10 См.: РИБ. Т. 6. Ч. 1. СПб., 1880; Борисов Н.С. Русская церковь в политической борьбе XIV–XV вв. М., 1986. С. 79–96; Барабанов Н.Д. Византия и Русь в нач. XIV в. (некоторые аспекты взаимоотношений патриархата и митрополии) // Византийские очерки. Труды советских ученых к XVIII Межд. конгр. византинистов. М., 1991. С. 198–215; Шевченко И.И. Некоторые замечания о политике Константинопольского патриархата по отношению к Восточной Европе в XIV в. // Славяне и их соседи. Греческий и славянский мир в Средние века и раннее новое время / Сб. ст. к 70-летию акад. Г.Г. Литаврина. М., 1996. Вып. 6. С. 133–139.

11 Хождение архимандрита Грефения 1370 г. / Под ред. архим. Леонида // Православный Палестинский сборник. СПб., 1896. Т. 48. Вып. 3; Житинёв С.Ю. Указ. соч. С. 175–179; Малето Е.П. Антология хожений русских путешественников XII–XV вв.: Исследование. Тексты публикации. М., 2005. С. 266–277.

12 Книга хожений… С. 403.

13 Там же. С. 100.

14 Новгородская IV летопись // ПСРЛ. М., 2000. Т. IV. С. 376, 411.

15 Розов П.П. Повесть о новгородском белом клобуке как памятник общерусской публицистики XV в. // ТОДРЛ. М.; Л, 1953. Т. 9. С. 178–219; Лурье Я.С. Повесть о белом клобуке // Словарь книжников и книжности Древней Руси. СПб., 1989. Вып. 2. Ч. 2. С. 214–215.

16Житинёв С.Ю. Указ. соч. С. 201; Прохоров Г.М. Епифаний Премудрый // Литература Древней Руси: библиографический словарь. М., 1996. С. 48.

17 Хождение инока Зосимы 1419–1432 / Под ред. Х.М. Лопарева // ППС. 1889. Вып. 24. Т. 8. С. 12–25 и далее; Прокофьев П.И. Хождение Зосимы в Царьград, Афон и Палестину (текст и археографическое вступление) // Вопросы русской литературы / МГПИ им. В.И. Ленина. М., 1971. Т. 455. С. 12–42; Книга хожений… С. 120–136, 298–315, 406–409; см. также: Кучкин В.А. Московские Рюриковичи (генеалогия и демография) // Исторический вестник. 2013. Т. IV (151). С. 6—71.

18 Ченцова В.Г. О причинах путешествия русского паломника XV в. Зосимы на Христианский Восток // Иностранцы в Византии. Византийцы за рубежами своего отечества / Тез. докл. конф. (Москва 23–25 июня) 1997. С. 52–54.

19 Книга хожений… С. 124.

20 История русского православного зарубежья. Т. I. Русское православное зарубежье до 1917 г. Книга 1. Русское православное присутствие на христианском Востоке. X — нач. XX в. М., 2016. С. 116, 95.

21 Цит. по: Очерки истории СССР. Период феодализма IX–XV вв. В двух частях. Часть вторая (XIV–XV вв.). Объединение русских земель вокруг Москвы и образование Русского централизованного государства / Под ред. Б.Д. Грекова, Л.В. Черепнина, В.Т. Пашуто. М., 1953. С. 344–354.

22ПСРЛ. Т. XI. СПб., 1897. С. 29–30.

23 Экземплярский А.В. Великие и удельные князья северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 гг. СПб., 1891. Т. 2. С. 408–417.

24 РНБ. Отдел рукописей, собр. греческое, № 115.

25 Гранстрем Е.Э. Чернец Малахия Философ // Археографический ежегодник за 1962 год. М., 1963. С. 69–70.

26 Шамбинаго С.К Исторические повести в литературе Тверского княжества XIII–XIV вв. // История русской литературы: В 10 т. М.; Л., 1945–1956. АН СССР; Т. 2. Ч. 1. Литература 1220–1580 гг. М., 1945. С. 101–106.

27 Воронин Н.Н. Зодчество Северо-Восточной Руси XII–XV веков. М., 1962. Т. 2. С. 325–337.

28 Аверьянов КЛ. Сергий Радонежский. Личность и эпоха. М., 2006.

29 Низовский А.Ю. Самые знаменитые монастыри и храмы России. М., 2001. С. 464.

30 Клосс Б.М. Избранные труды. М., 1998. Т. 1. Житие Сергия Радонежского. С. 45; Кучкин В.А. Начало московского Симонова монастыря // Культура средневековой Москвы XIV–XVII вв. М., 1995. С. 119.

31 Кучкин В.А. Указ. соч. С. 119–120.

32 Очерки русской культуры XIII–XV вв.: В 2 ч. / Под ред. А.В. Арциховского. Ч. 1. М., 1969. Ч. 2. М., 1970. С. 243–250, 251; Воронин Н.Н. Зодчество Северо-Восточной Руси XII–XV вв.: В 2 т. Т. 1. М., 1961, Т. 2. М., 1962.

33 Беляев Л.А. Московская Русь: от Средневековья к Новому времени. М.: Астрель; ACT, 2005. С. 228.

34 Очерки русской культуры. Ч. 2. С. 244.

35 Салимов Л.М. Тверской Спасо-Преображенский собор. Тверь, 1994.

36 Подробнее см.: Лапшин В.А. Тверь в XIII–XV вв. (по материалам раскопок 1993–1997 гг.). СПб., 2009; Он же. Раскопки в Тверском кремле // Изучение культурных взаимодействий и новые археологические открытия: Материалы пленума Института по истории материальной культуры (ИИМК) 11–14 апреля 1995. СПб., 1995. С. 65–66; Салимов А.М. Средневековое зодчество Твери и примыкающих земель XII–XVI вв. Дис. … уч. ст. доктора искусствоведения. М., 2015.

37 Воронин Н.Н. Указ. соч. Т. 2. С. 396.

38 Мансветов Н. Церковный устав (типик), его образование и судьба в греческой и русской церкви. М., 1885. С. 269–270.

39 ПСРЛ. Т. XV. Вып. 1. Стб. 445.

40 Попов Г.В., Рындина А.В. Живопись и прикладное искусство Твери XIV–XVI веков. М.: Наука, 1979. С. 79.

41 РИБ. Т. 6. Изд. 2. СПб., 1908. Стб. 148, 157, 158.

42ПСРЛ. Т. V. С. 209; Т. VII. С. 191, 199; Т. X. С. 189; Кучкин В.А. Повести о Михаиле Тверском. М., 1974. С. 230–231.

43 Turyn A. Codices graeci Vaticani saeculis XIII et XIV scripti annorumque notis instructi. in civitate Vaticana, 1964, tabl. 188.

44 ПСРЛ. T. X. C. 188–189; Воронин H.H. Указ. соч. T. 2. M., 1962. С. 145.

45 РИБ. Т. 6. Изд. 2. СПб., 1908. Приложения — грамоты литовского князя Ольгерда к патриарху Филофею и последнего к митрополиту Алексею и Михаилу Александровичу 1371 г. № 24–29.

46 Государственный исторический музей (далее — ГИМ). Синодальное собрание. № 344 (601).

47 Прохоров Г.М., Дробленкова П.Ф. Киприан, митрополит Киевский и всея Руси // СККДР. Вторая половина XIV–XVI в. Л., 1988. Ч. I. С. 464–475.

48 ПСРЛ. Т. XI. С. 168.

49 Там же. С. 177.

50 Насонов А.Н. Монголы и Русь. М.; Л., 1940. С. 137.

51 Ключевский В.О. Древнерусские жития святых как исторический источник. М., 1871. С. 179; См. также: НА ПРИ РАН — Ф. 4. On. 1. Ед. хр. 96—104; Ключевский В.О. Древнерусские жития святых как исторический источник. Л. 1—21; 1—62; 1—70; 1—79; 1—80; 1—83; 1—86; 1—93.

52 Лапшин В.А. Указ, соч.; Сыроечковский В.Е. Гости-сурожане. М.: Л., 1935. С. 42–45; Сахаров А.М. Города Северо-Восточной Руси XIV–XV вв. М., 1958. С. 114–116; Тихомиров М.П. Средневековая Россия на международных путях (XIV–XV вв.). М., 1966. С. 81 и сл.

53 Седельников А.Д. Из области литературного общения в начале XV века (Кирилл тверской и Епифаний «московский» // Сб. ИОРЯС. 1926 г. Т. XXXI. Л., 1926. С. 159–176; Лазарев В.Н. Феофан Грек и его школа. М., 1961. С. 7—13; 113–114.

54 Ключевский В.О. Указ. соч. С. 158, прим. 1.

55 Вздорнов Г.И. Роль славянских монастырских мастерских письма Константинополя и Афона в развитии книгописания и художественного оформления русских рукописей на рубеже XIV–XV вв. // ТОДРЛ. Т. XXIII. Л., 1968. С. 179–180, 196–197. № 13–14, 16–17.

56 Лапшин В.А. Указ. соч. С. 165–170; Лихачев Н.П. Инока Фомы Слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче. СПб., 1908; Шахматов А.А. Отзыв об издании

Н.П. Лихачева «Инока Фомы Слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче». СПб., 1909; Конявская Е.Л. Очерки по истории Тверской литературы XIV–XV вв. М., 2007.

57 ПЛДР: Вторая половина XV в. М., 1982. С. 280–286.

58 Полехов С.В. Наследники Витовта. Династическая война в Великом княжестве Литовском в 30-е годы XV в. М., 2015. С. 11.

59 Конявская Е.Л. Тверь в XV в.: Грезы о прошлом и будущем // Древняя Русь после Древней Руси: дискурс восточнославянского (не) единства. М., 2017. С. 57–69.

60 Фонкич Б.Л. Греческо-русские культурные связи в XV–XVII вв. М., 1977. С. 13.

61 ПСРЛ. Т. XV. С. 491.

62 РИБ. Т. 6. СПб., 1880. № 64. Стб. 534.

63 Цит. по: Беляев Л.А. Указ. соч. С. 223–224.

64 Колосов В.И. Родина святителя Арсения, епископа Тверского (1390–1409) Тверь, 1904.

65 ПСРЛ. Т. XV. Стб. 188–189; Т. 18, С. 70.

66 Никольская Т.М. Культура XIV–XVI вв. // Аналитика культурологии. 2010. № 17. С. 120–133; Кажаров А.Х. «Симфония властей» как основа регулирования государственной и общественной жизни Византии в IX–XV вв. // Ценности и смыслы. — 2013. № 1 (23). С. 74–91.

Список источников и литературы

Использованные источники

Российский государственный архив древних актов (далее — РГАДА)

РГАДА, собр. Ф.Ф. Мазурина. Ф. 196, on. 1, № 1530 — «Окружное послание митрополита Исидора г. Буда. 5 марта 1440 г.» — Воскресенская летопись (2-я пол. XVI в.), л. 536–537.

РГАДА, «Комиссия печатания государственных грамот и договоров». Ф. 179, № 216 — «О сношениях Русской церкви с святогорскими обителями до XVIII в.», л. 1–3.

РГАДА, «Канцелярия МГАМИД». Ф. 180, оп. 13, № 427 — «Реестр духовным и договорным и жалованным грамотам великих и удельных князей 1328–1584»,

РГАДА, «Портфели Миллера», Ф. 199, оп. № 150, ч. 13, ед. хр. № 1, л. 1—43 — «Летописец краткий до 6961 и родословная великих князей российских от Рюрика до Федора Иоановича всея России самодержца»; оп. № 184, ч. 2, л. 1–2 — «Бытность Афраамия Суздальского с митрополитом Исидором на 8 Соборе в 1437 г.»; «Хождение Авраамия Суздальского на Осьмых собор с митрополитом Исидором в лъто 6945»; оп. № 185, ед. хр. 2, л. 1—22 — «Известие из российских летописей о Ферраро-Флорентийском соборе».

Научный архив Института российской истории РАН (далее — НА ИРИ РАН)

НА ИРИ РАН. Ф. 4, on. 1, ед. хр. 3. Ключевский В.О. Курс русской истории. Лекции 70-х гг. XIX в. Образование Московского государства. Московские и другие удельные князья. Варианты, наброски. Л. 1 —17 об.; л. 21–62.

НА ИРИ РАН. Ф. 4. on. 1, ед. хр. 96—104. Ключевский В.О. Древнерусские жития святых как исторический источник. Л. 1 —21; 1—62; 1—70; 1—79; 1—80; 1—83; 1—86; 1—93.

Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (далее — ОР РЫБ)

«Послание великого князя Московского Василия II Васильевича Константинопольскому патриарху» // ОР РНБ Кирилло-Белозерское собрание. № 11/1088. (60-е гг. XV в.). Л. 7—17 об.

«Послание великого князя Василия II Васильевича на Святую гору» // Там же. Софийское собрание. № 1454 (2-я четверть XVI в.). Л. 443–445.

«Послание от Святая горы на Русь благоверному князю Василию Василевичю по Сидоре еретике князю Василию II Васильевичу» // Там же. Кирилло-Белозерское собрание. № 22/1099. (сер. XV в.). Л. 244–250.

«Послание патриарха Григория III Маммы, патриарха Константинопольского князю Александру (Олелько) Владимировичу» // Там же. Собрание М.П. Погодина. № 1572. Сб. конвалют (XVII в.).

Опубликованные источники

Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссией. Т. 1. (1334–1598). СПб.: тип. Экспедиции заготовления гос. бумаг, 1841–1875.

Акты Литовско-Русского государства / Изд. М. Довнар-Заполь-ским. М., 1899. Вып. 1.

Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографическою комиссиею. СПб., 1846. Т. 1.

Акты служилых землевладельцев XV–XVII вв.: Сборник документов: В 4 т. / Сост. А.В. Антонов, К.В. Баранов. М., 1997–2008.

Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею Академии наук. СПб., 1836. Т. 1.

Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV — начала XVI в. М., 1952–1964. Т. I–III.

Акты феодального землевладения и хозяйства XIV–XVI веков. М., 1951. Т. I.

Акты Ферраро-Флорентийского собора. Документы и описания Ферраро-Флорентийского собора, изданные Папским институтом восточных исследований. Рим, Италия. 11 томов (22 книги). Начало издания — 1940 г.; завершение издания — 1977 г. / Под ред.

Джозеф Джилл, Эмануэль Кандаль, Ян Крайцар, Георг Хоффманн. Изд-во «Ориенталиа Кристиана» (т. X — Исидор Киевский и всея Руси «Слова на Флорентийском соборе»; Т. XI — «Славянские акты Флорентийского собора. Описания и документы». Издание сверено с рукописями, с дополнением латинской версии).

Acta Patriarchatus Constantinopoitani (1315–1402) // F. Miklosich — I. MQller, t. I–II. Wien, 1860–1862.

Acta patriarchatus Constantinopolitani MCCCXV — MCCCCII e codicibus manuscriptis bibliothecae Palatinae vindobonensis: 2 vol. / F. Miklosich, I. Mailer. Wien, 1975. Vol. 1 / F. Miklosich, I. Muller. 1975. 607 p.

Acta patriarchatus Constantinopolitani MCCCXV — MCCCCII e codicibus manu scriptis bibliothecae Palatinae vindobonensis: 2 vol. / F. Miklosich, I. Muller. — Wien, 1975. — Vol. 2 / F. Miklosich, I. Mbller. — 1975. — 608 p.

Acta Slavica Concilii Florentini. Documenta et Scriptores // J. Kraicar. Roma, 1976.

Akta unji Polski z Litwa. 1385–1791. Krakow. 1932. [Русский пер. текста: Уния в документах]. Минск, 1997.

Афонская икона Пресвятыя Богородицы Акафистная Предвозвестительница или Борьба Афонцевъ за святое Православие Восточной Церкви и страдание ихъ за несогласие на унию съ Римомъ и подчинение папе / Денасий Пантелеимоновский, святогорец — инок. Шамордино, Калужской губ., 1913. Типография Амвросиевой Пустыни.

Барбаро и Контарини о России. Вступ. ст., подг. текста, перевод и коммент. Е.Ч. Скржинской. Л., 1971.

Великие Минеи Четьи, собранные митрополитом Макарием. Вып. 4, октябрь, дни 1–3. СПб., 1870. Изд. Археографической комиссии.

Григорович В.И. Протоколы Константинопольского патриархата XIV столетия / В.И. Григорович // Журнал Министерства Народного Просвещения. 1847. Ч. LIV. С. 131–164.

Древнерусские княжеские уставы XI–XV вв. / Изд. подг. Я.Н. Щапов. Отв. ред. Л.В. Черепнин. М., 1976.

Древнерусский текст грамоты Флорентийского собора 1439 / Предисловие и подготовка текста Анджоло Данти. Флоренция, 1971.

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. / Подг. к печати Л.В. Черепнин. Отв. ред. С.В. Бахрушин. М.; Л.: АН СССР, 1950.

Житие Сергия Радонежского // Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 1999. Т. 6. С. 254–411.

Исидоров Собор и хожение его (Повесть Симеона Суздальца о восьмом Соборе) // ОР РГБ. Музейное собрание. № 939. Сборник сочинений по истории Флорентийского собора и хождений (сер. XVII в.). Л. 8 об. — 23.

Казакова Н. А. Первоначальная редакция «Хождения на Флорентийский собор» // ТОДРЛ. Т. 25. Л., 1970.

Ключевский В.О. Древнерусские жития святых как исторический источник. М., 1871.

Книга хожений: Записки русских путешественников XI–XV вв. / Сост., подг. текста, вст. ст. и коммент. Н.И. Прокофьева. М., 1984.

Контарини Амвросий. Путешествие Амвросия Контарини, посла светлейшей Венецианской республики к знаменитому персидскому государю Узун-Гассану, совершенное в 1473 году// Библиотека иностранных писателей о России. СПб., 1836. Отд. 1. Т. 1. С. 5—130.

Кучкин В А. Договорные грамоты московских князей XIV века: внешнеполитические договоры. М., 2003.

Lithuanian Metrica. Book of inscription 5 (1427–1506) / Литовская метрика. Книга записей 5 / Подг. к печати Э. Банионис. Вильнюс, 1993.

Малинин В.Н. Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послания. Киев, 1901. [Приложения].

Monumenta mediiaevi historicares gestas Poloniae illustrantia. Krakyw, 1891. T. 14.

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1949.

Охранная грамота папы Евгения IV послу русскому Фоме (О тверском посольстве на Ферраро-Флорентийский собор) // Российское государство в XIV–XVII вв. СПб., 2002.

Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче. Памятники древней письменности и искусства (далее — ПДПИ) / Под ред. Н.П. Лихачева. СПб., 1908. № 168.

Памятники древнерусского канонического права. Ч. 1 (памятники XI–XV вв.). СПб., 1880 // Русская историческая библиотека, издаваемая Археографическою комиссией. СПб., 1880. (Изд. 2. СПб., 1908). Т. 6.

Памятники русского права. М., 1952–1961. Вып. 1–3.

Памятники литературы Древней Руси. XIV — середина XV в. М., 1981.

Памятники литературы Древней Руси: Вторая половина XV века. М., 1982.

Пигин Л.В. Сказание о иконе Макария Желтоводского и Унженского в Хергозерском монастыре Каргопольского уезда // Русская агиография: Исследования. Материалы. Публикации. Т. 2. СПб.: Пушкинский Дом, 2011. С. 76—111.

Полоцкие грамоты XIII — начала XVI в. / Сост. А.Л. Хорошкевич, отв. ред. А.А. Зимин. М., 1977. Т. 1. № 14.

ПСРЛ. СПб., 1841. Т. III. Новгородская первая летопись.

ПСРЛ. Пг., 1915. Т. IV. Вып. 1; Л., 1925. Вып. 2. Новгородская четвертая летопись.

ПСРЛ. СПб., 1853. Т. VI. Софийская первая летопись.

ПСРЛ. М., 2001. Т. VI. Софийская вторая летопись.

ПСРЛ. СПб., 1859. Т. VIII. Продолжение летописи по Воскресенскому списку.

ПСРЛ. СПб., 1897. Т. XI. Никоновская летопись.

ПСРЛ. М., 2000. Т. XII. Никоновская летопись.

ПСРЛ. Пг., 1922. Т. XV. Вып. 1. Рогожский летописец.

ПСРЛ. СПб., 1863. Т. XV. Тверская летопись.

ПСРЛ. СПб., 1907. Т. XVII. Западнорусские летописи.

ПСРЛ. СПб., 1913. Т. XVIII. Симеоновская летопись.

ПСРЛ. СПб., 1910. Т. XXIII. Ермолинская летопись.

ПСРЛ. Пг., 1921. Т. XXIV. Типографская летопись.

ПСРЛ. М.; Л., 1949. Т. XXV. Московский летописный свод конца XV века.

ПСРЛ. М., 2004. Т. XXV. Московский летописный свод конца XV века.

ПСРЛ. М.; Л., 1959. Т. XXVI. Вологодско-Пермская летопись.

ПСРЛ. М.; Л., 1962. Т. XXVII. Никаноровская летопись. Сокращенные летописные своды конца XV века.

ПСРЛ. М., Л., 1963. Т. XXVIII. Летописец от 72 язык.

ПСРЛ. М., 1980. Т. XXXV. Белорусская I летопись.

ПСРЛ. Л., 1982. Т. XXXVII. Устюжская летопись.

Полоцкие грамоты XIII–XVI вв. / Сост. А.Л. Хорошкевич. М., 1977. Вып. 1.

Приселков М.Д. Ханские ярлыки русским митрополитам // Записки историко-филологического факультета Петроградского ун-та. Пг., 1916.

Он же. Троицкая летопись. Реконструкция текста. М.; Л., 1950.

Русский феодальный архив XIV — первой трети XVI в. / Подг. текста и комментарии А.П. Плигузова, Г.В. Семенченко и др., под ред. В.П. Буганова. М., 1986–1992. Вып. I–V.

Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в государственной коллегии иностранных дел (далее — СГГД). М., 1813–1828. Ч. 1–5.

Сборник памятников по истории церковного права, преимущественно русского, кончая временем Петра Великого / Составил

B. Н. Бенешевич. Пг., 1914. Вып. И.

Сильвестр Сиропул. Воспоминания о Ферраро-Флорентийском соборе 1438/1439 гг. — в 12 частях. СПб., 2010. С. 112–113, 117–119, 129–130, 144.

Тихонравов И.С. Древние Жития преподобного Сергия Радонежского. М., 1892. [Тексты].

Хождение гостя Василия 1465–1466 гг. / Под ред. архим. Леонида // Православный Палестинский сборник (далее — ППС). СПб., 1884. Т. 2. Вып. 6.

Хождение Игнатия Смольнянина 1389–1405 гг. / Под ред.

C. В. Арсеньева // ППС. СПб., 1887. Т. 4. Вып. 12.

Хождение инока Зосимы 1419–1422 гг. / Под ред. Х.М. Лопарева // ППС. СПб., 1889. Т. 8. Вып. 24.

Хождение священноинока Варсонофия ко святому граду Иерусалиму в 1456 и 1461–1462 гг. / Под ред. С.О. Долгова // ППС. СПб., 1896. Т. 15. Вып. 45.

Хождение на Ферраро-Флорентийский собор / Подг. текста, пер. и коммент. Н.А. Казаковой // ПЛДР. XIV — середина XV в. М., 1981.

Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы XIV–XV вв. М.; Л., 1948–1951. Ч. 1–2.

Das Register des Patriarchats von Konstantinopel. Wien, 1995. Bd. 1–3.

Использованная литература

Абеленцева O.A. Митрополит Иона и установление автокефалии Русской церкви. М.; СПб., 2009.

Авенариус А. Византия и Русь во второй половине XIV — первой половине XV в.: от экуменической доктрины к теории «Москва — Третий Рим» // Рим, Константинополь, Москва: сравнительно-историческое исследование центров идеологии и культуры до XVII века (VI Межд. семинар истор. исследований «От Рима к Третьему Риму», Москва, 28–30 мая 1986 г.). М., 1997. С. 124–134.

Аверьянов К.А. Сергий Радонежский. Личность и эпоха. М., 2006.

Акишин С.Ю. Митрополит Исидор Киевский и проблема церковной унии в поздней Византии // Вестник Екатеринбургской духовной семинарии. Вып. I. Екатеринбург, 2013.

Алексеева Г.В., Крыловская И.И., Чернова А.В. и др. Комплексное исследование механизмов адаптации византийского искусства в Древней Руси: монография / Г.В. Алексеева (отв. ред.). Владивосток: Дальневост. федер. ун-т (ДВФУ), 2013. — 239 с.: ил. — Библиогр.: с. 224–240.

Алексеев В.И. Роль церкви в создании Русского государства (Период от нашествия татар до Ивана III). N. Y. 1960. Переизд. — 1990.

Алексеев Ю.Г. Под знаменем Москвы: борьба за единство Руси. М., 1992.

Он же. Россия и Византия: конец ойкумены // Вестник СПбГУ. Сер. 2: История. Языкознание. Литературоведение. 1994. Вып. 1. С. 12–25.

Он же. У кормила Российского государства: Очерк развития аппарата управления XIV–XV вв. СПб., 1998.

Алпатов М.А. Русская историческая мысль и Западная Европа XII–XVII вв. М., 1973. С. 114–174.

Амвросий, иеромонах. История российской иерархии в четырех частях. М., 1807–1815. Ч. 1. С. 1—32.

Андреев С.И. Юго-восточная граница Рязанского княжества в XII–XIV вв. // Куликово поле и Юго-Восточная Русь в XII–XIV веках. Тула, 2005.

Он же. Юго-Восточное рязанское пограничье в XII–XV вв.: Автореф. дисс. … уч. ст. канд. ист. наук. Тамбов, 2005.

Бантыш-Каменский Н.Н. Обзор внешних сношений России (по 1800 г.): В 3 ч. / Н.Н. Бантыш-Каменский. М., 1896. Ч. 2.

Барабанов Н.Д. Византия и Русь в начале XIV века: Некоторые аспекты отношений патриархата и митрополита // Византийские очерки: труды советских ученых к XVIII Межд. конгрессу византинистов. М., 1991. С. 198–215.

Барсов Т.В. Константинопольский патриарх и его власть над Русской церковью. СПб., 1878.

Белоброва О.А. Посольство константинопольского патриарха Филофея к Сергию Радонежскому // Сообщения Загорского гос. историко-художественного музея-заповедника. Загорск, 1958. Вып. 2. С. 14–18, 30.

Беляев JI.A. Московская Русь: от Средневековья к Новому времени. М.: Астрель; ACT, 2005.

Белякова Е.В. К истории учреждения автокефалии Русской церкви // Россия на путях централизации. М., 1982. С. 152–156.

Бережков Н.Г. Хронология русского летописания. М., 1963.

Бибиков М.В. Byzantinorossica: свод византийских свидетельств о Руси / М.В. Бибиков. М., Яз. славян, культуры, 2004–2009. Т. 1–2.

Борзаковский В.С. История Тверского княжества. СПб., 1876 [переиздана: Тверь, 1994].

Борисов Н.С. Русская церковь в политической борьбе XIV–XV вв. М., 1986.

Он же. Церковные деятели средневековой Руси XIII–XVII вв. М., 1988.

Он же. «И свеча бы не угасла…»: Исторический портрет Сергия Радонежского. М., 1990.

Он же. Сергий Радонежский. М., 2001.

Бразаускас Т. Истоки Литовского государства. Вильнюс, 2000.

Бычков В.В. 2000 лет христианской культуры sub specie aes-thetica / Виктор Бычков. М.; СПб., 1999. Т. 1–2.

Васильев А.А. Падение Византии. Эпоха Палеологов (1261–1453). Л., 1925.

Он же. История Византийской империи: от начала крестовых походов до падения Константинополя: В 2 т. СПб., 1998.

Он же. История Византийской империи: от начала крестовых походов до падения Константинополя / Вступ. ст., примеч. А.Г. Грушевского. 2-е изд. СПб., 2000.

Васильевский В.Г. Обозрение трудов по византийской истории. СПб., 1890.

Великое княжество Рязанское: Историко-археологические исследования и материалы. РАН, Ин-т археологии / Отв. ред. А.В. Чернецов. М., 2005.

Величко А.М. История византийских императоров в пяти томах. М., 2010. Т. 5. С. 391–422, 423–475.

Вернадский Г.В. Византийские учения о власти царя и патриарха // Сб. ст., посвященных памяти Н.П. Кондакова. Прага, 1926.

Он же. История России: Монголы и Русь. Тверь, 1997. Т. 3.

Вздорнов Г.И. Роль славянских монастырских мастерских письма Константинополя и Афона в развитии книгописания и художественного оформления русских рукописей на рубеже XIV–XV вв. // Труды Отдела древнерусской литературы. Л., 1968. Т. 23. С. 179–180, 190–191, 196–197 (№ 13–14, 16–17).

Он же. Искусство книги в Древней Руси. Рукописная книга Северо-Восточной Руси XII — начала XV века. М., 1980.

Он же. Византия и Русь. М., 2009.

Византия между Западом и Востоком: Опыт исторической характеристики / Отв. ред. Г.Г. Литаврин. СПб.: Алетейя, 1999. 534 с.

Византийские очерки: Труды росс, ученых к XX Междунар. конгр. византинистов. СПб., 2001.

Византийская цивилизация в освещении российских ученых. 1884–1927. М., 1998.

Византийская цивилизация в освещении российских ученых, 1947–1991. М., 1998.

Вин Ю.Я. Рец. на кн.: Маджеска Дж. Русские путешественники в Константинополь в XIV–XV вв. Вашингтон, 1984 // Вопросы истории. 1987. № 9. С. 163–164.

Владимир Святой и Крещение Руси // Материалы международ. науч. конф. (26–27 июля 2013 г.). Киев, 2014.

Водов В. Герасим митрополит Литовский или «всея Руси»? / In memoriam: Сборник памяти Я.С. Лурье. СПб., 1997. С. 230–238.

Воейков Н.Н. Церковь, Русь и Рим. Минск, 2000.

Воронин Н.Н. Зодчество Северо-Восточной Руси XII–XV вв. М., 1962. Т. II.

Гаврилов М.Н. Ферраро-Флорентийский собор и Русь. New-York, 1955.

Гадалова Г.С. Тверские рукописи как источник сведений о митрополите Киприане // Киприанови чтения: 600 години от успението на св. Киприан, митрополит Московски. Септември. 2006. Кили-фаревски манастир «Рождество Богородично». София; Москва; Велико Тырново, 2008. С. 237–244.

Она же. Максим Грек в Твери // Российско-греческие государственные, церковные и культурные связи в мировой истории: Материалы конференции, посвященной 180-летию установления дипломатических отношений между Россией и Грецией. Афины. М., 2008. С. 111–115.

Она же. Рукописная книга Тверского княжества (XIII–XV вв.) // Тверской вклад в русское Православие. Тверь, 2014. С. 48–65.

Герд Л.А. Россия и православный Восток (X — начало XX в.): Уч. пособие. СПб.: Изд-во СПб. ПДА, 2014. С. 4 — 32.

Она же. Византийские завещания: функция преамбулы // ВИД. Т. XXV. С. 243.

Гиронтас Р. Попытки церковной унии в великом княжестве Литовском // Славяне и их соседи. М., 1991.

Глушакова Ю.Н. Неопубликованные русские грамоты из Ватиканского Архива / Ю.Н. Глушакова // Вопросы истории. 1974. № 6. С. 128–132.

Головина Н.В. Исторические источники по истории Рязанской епархии XIV–XVII вв., особенности изучения и классификационные признаки // Омский научный вестник. Вып. № 3 — 78/ 2009. С. 39–41.

Голубев О.Е. Великое княжество Литовское и Константинопольский патриархат: становление и развитие церковно-политических взаимоотношений // Автореф. дисс… уч. ст. канд. ист. наук. Минск, 2013.

Голубинский Е.Е. История Русской церкви. М., 1880–1917. Т. 1–2.

Он же. История Русской церкви. Период второй, Московский. Т. II от нашествия монголов до митрополита Макария включительно. Первая половина тома. М., 1900.

Горский А.А. Русские земли в XIII–XV вв. Пути политического развития. М., 1996.

Он же. Судьбы Нижегородского и Суздальского княжеств в конце XIV — сер. XV в. // Средневековая Русь. М., 2004. Вып. 4. С. 151–152.

Гребенюк В.П. Святитель и князь: к вопросу о роли митрополита Киприана и великого московского князя Василия Дмитриевича в событиях 1395 г. // ТОДРЛ. 1997. Т. 50. С. 340–346.

Греков И.Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды (на рубеже XIV–XV вв.). М., 1975.

Григорович В.И. Протоколы Константинопольского патриархата XIV столетия//ЖМНП. 1847. С. 54, 131–164.

Гудавичюс Э. История Литвы. Т. 1. От древнейших времен до 1569 г. М., 2005.

Гумилев Л.И. От Руси к России. М., 1992.

Данилов А.Г. Россия на перекрестках истории. XIV–XIX вв. СПб., 2013.

Даркевич В.П. Светское искусство Византии. М., 1975.

Дворкин А.Л. Очерки по истории Вселенской Православной Церкви. Н. Новгород, 2008.

Дебидур А. Дипломатическая история Европы. Т. 1–2. М., 1994.

Дмитриев Л.А. Литература эпохи русского Предвозрождения. XIV— середина XV в. // История русской литературы: В 4 т. Л., 1980. Т.1.

Доброклонский А.П. Руководство по истории Русской церкви, второй выпуск. (Период северно-русской митрополии 1237–1588 г.). М., 1886.

Дончева-Панайотова И. Григорий Цамблак и българските литературни традиции в източиа Европа XV–XVII вв. Вел. Търново, 2004.

Донченко Н.Ф. Григорий Цамблак и антилатинская полемика XIV–XV вв. // Герменевтика древнерусской литературы. М., 2000. Сб. 10. С. 215–230.

Древняя Русь после Древней Руси: дискурс восточнославянского (не) единства / Отв. ред. А.В. Доронин. М., 2017.

Дубов И.В. Северо-Восточная Русь в эпоху раннего Средневековья: Историко-археологические очерки. Л., 1982.

Думин С.В. Другая Русь (Великое княжество Литовское и Русское) // История отечества: люди, идеи, решения. Очерки истории России. IX — начало XX в. М., 1991.

Житинёв С.Ю. История русского православного паломничества в X–XVII вв. М., 2007. 480 с.

Занемонец А.В. Иоанн Евгении и православное сопротивление Флорентийской унии. СПб., 2008.

Зернин А.П. Об отношении Константинопольского патриарха и русской иерархии. СПб., 1846.

Он же. Очерк жизни Константинопольского патриарха Фотия // Чтения в Московском обществе истории и Древностей Российских. СПб., 1858. Кн. 3.

Зимин А.А. Витязь на распутье. М, 1991.

Он же. Феодальная знать Тверского и Рязанского великих княжеств и московское боярство конца XV — первой трети XVI в. // История СССР. 1973. № 3. С. 124–142.

Зоитакис А.Г. История Константинопольского патриархата в IV–XV вв. М., 2012.

Он же. История Константинопольского Патриархата в период Османского владычества (XV–XVIII вв.). 2012.

Иванов А.И. Литературное наследие Максима Грека. М., 1969.

Иконников В.С. Опыт исследования о культурном значении Византии в русской истории / Соч. В. Иконникова. Киев: Унив. тип., 1869.

Иловайский Д. История Рязанского княжества. М., 1858; репринт — Рязань, 1990.

История Европы. Т. 2. Средневековая Европа. М., 1992.

История Русской церкви: В 9 т. / Под ред. А.А. Турилова. М., 1995. Т. 3.: История Русской церкви в период постепенного перехода ее к самостоятельности (1240–1589).

История Русской православной церкви: В 2 т. / Отв. ред. Р.И. Авдеев; науч. ред. Т.Ю. Тимофеева. Т. 1. История Русской церкви от начала распространения Христианства на Руси до учреждения Патриаршества в Москве (1589). М., 2015. С. 224–303, 304–325.

История русского православного зарубежья. Т. I. Русское православное зарубежье до 1917 г. Кн. 1. Русское православное присутствие на христианском Востоке X — нач. XX в. М: Изд-во Московской Патриархии РПЦ, 2016.

Историография истории СССР с древнейших времен до Великой Октябрьской революции / Под ред. В.Е. Иллерицкого, И.А. Кудрявцева. М., 1961.

Иннокентий (Павлов), игумен. Духовная грамота святителя Ионы (К вопросу об автокефалии Русской церкви) // Византино-руссика. М., 1994. № 1. С. 127–135.

Кажаров А.Х. «Симфония властей» как основа регулирования государственной и общественной жизни Византии в IX–XV вв. // Ценности и смыслы. 2013. № 1 (23). С. 74–91. Электронный доступ — URL: http://cyberleninka.rU/article/n/simfoniya-vlastey — kak- osnova-regulirovaniya- gosudarstvennoy-i — obschestvennoy- zhizni-vizantii-v-ix-xv-w#ixzz4aXD2Ktne

Каллист Влатос. Марк Эфесский и Флорентийский собор. М., 2009.

Казакова Н.А. Западная Европа в русской письменности XV—

XVI веков: Из истории международных культурных связей России. Л., 1980.

Она же. Известия летописей и хронографов о начале автокефалии Русской церкви // ВИД. Л., 1983. Т. XV. С. 92—102.

Она же. Первоначальная редакция «Хождения на Флорентийский собор» // ТОДРЛ. Т. 25: Памятники русской литературы X–XVII вв. М.; Л., 1970. С. 60–68, 72.

Она же. Хождение во Флоренцию. 1437–1440 гг.: (Списки и редакции) // ТОДРЛ. Т. 30. Л., 1976.

Казакова Н.А., Лурье Я.С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV — начала XVI в. М.; Л., 1955.

Карманов Д.И. Собрание сочинений, относящихся к истории Тверского края. Тверь, 1893.

Карпов Г. Очерки из истории российской иерархии: Церковная смута; Св. Иона, последний митрополит Киевский и всея Руси // ЧОИДР. 1864. Кн. 4. С. 143–144.

Карташов А.В. Очерки по истории русской церкви: В 2 т. М.: Наука, 1991.

Он же. Очерки по истории Русской церкви. М., 2000. Т. 1.

Он же. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 1. Очерки по истории Русской церкви. М., 1992.

Кириллин В.М. Западный мир в восприятии Симеона Суздальского и его современников — участников Ферраро-Флорентийского собора // Древнерусская литература: тема Запада в XIII–XV вв. и повествовательное творчество // Колл, монография Института мировой литературы РАН., М., 2002. С. 131.

Kucmepee С.И. Источники о пребывании рязанского епископа Ионы в Константинополе // Россия и Христианский Восток / Институт всеобщей истории РАН. Центр «Палеография, кодикология, дипломатика». М., 2004. Вып. 2/ 3. С. 41–68, ил.

Кистерев С.Н. Русские книги Афона и Константинополя в Москве, Твери и Новгороде в конце XIV — первой трети XV в. // Московия: Проблемы византийской и новогреческой Филологии. Вып. L: К 60-летию Б.Л. Фонкича. М., 2001. С. 219–227.

Клюг Э. Княжество Тверское (1247–1485 гг.) / Эккехард Клюг; пер. с нем. А.В. Чернышова; общ. ред. П.Д. Малыгина, П.Г. Гайдукова; [Каф. истории Древ, мира и Сред, веков Твер. гос. ун-та и др. 1. Тверь, 1994.

Клосс Б.М. Избранные труды. Т. 1. Житие Сергия Радонежского. М., 2001.

Ключевский В.О. Древнерусские жития святых как исторический источник. М., 1871.

Колосов В.И. Родина святителя Арсения, епископа Тверского (1390–1409). Тверь, 1904.

Кондаков Н.И. Иконография Богоматери. Т. I. СПб., 1914.

Конявская Е.Л. Очерки по истории Тверской литературы XIV–XV вв. М., 2007.

Она же. Тверь в XV веке: Грезы о прошлом и будущем // Древняя Русь после Древней Руси: дискурс восточнославянского (не) единства / Отв. ред. А.В. Доронин. М.: 2017. С. 57–69.

Кричевский Б.В. Митрополичья власть в средневековой Руси (XIV в.). СПб., 2003.

Кузьмин А.Г. Рязанское летописание. Сведения источников о Рязани и Муроме до сер. XVI в. М., 1965.

Кучкин В.А. Повести о Михаиле Тверском. М., 1974.

Он же. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси X–XIV вв. М., 1984.

Он же. Права и власть великих и удельных князей в Тверском княжестве второй половины XIII–XV века // Славянский мир: общность и многообразие. Тверь, 2009. С. 216–226.

Он же. Волго-Окское междуречье и Нижний Новгород в Средние века. Н. Новгород, 2011.

Он же. Московские Рюриковичи (генеалогия и демография) // Исторический вестник. М., 2013. Т. IV (151). С. 6—73.

Он же. Три завещания Василия I // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2016 № 2 (64). С. 33–54.

Кучкин В.А., Флоря Б.Н. Княжеская власть в представлениях тверских книжников XIV–XV вв. // Римско-константинопольское наследие на Руси: идея власти и политическая практика. М., 1995.

Кущ Т.В. Традиции византийской риторики в эпистолярии Исидора Киевского // Русь и Византия: Место стран византийского круга во взаимоотношениях Востока и Запада. Тезисы докладов XVIII Всероссийской научной сессии византинистов. М., 2008. С. 86–88.

Лазарев В.Н. Искусство среднерусских княжеств XIII–XV веков // История русского искусства. М., 1955. Т. III. С. 20–27.

Он же. Феофан Грек и его школа. М., 1961.

Лапшин В.А. Тверь в XIII–XV вв. СПб., 2009.

Лебедев А.П. Исторические очерки состояния византийско-восточной церкви от конца XI до середины XV века: от начала крестовых походов до падения Константинополя в 1453 г. СПб., 1998.

Левченко М.В. Очерки по истории русско-византийских отношений / Под ред. акад. М.Н. Тихомирова; АН СССР, Ин-т истории. М.: Изд-во АН СССР, 1956. 554 с.

Литаврин Г.Г. Византия и Русь // Наше наследие. 1992. № 25. С. 3–5.

Ложкина Н.А. Роль основателя Троице-Сергиева монастыря Сергия Радонежского как духовного посредника в диалоге культур Древней Руси и Византии // Известия РГПУ им. А.И. Герцена. 2007. № 37.

Ломизе Е.М. Константинопольская патриархия и церковная политика императоров с конца XIV в. до Ферраро-Флорентийского собора (1438–1439) // Византийский временник. 1994. Т. 55. № 80.

Она же. Византия и Рим в XV в. М., 1994.

Она же. К вопросу о восприятии Ферраро-Флорентийского собора русской делегацией (Анализ сведений Симеона Суздальского) // Славяне и их соседи. Греческий и славянский мир в Средние века и раннее Новое время. Сб. ст. / РАН ИСБ. М., 1996. Вып. 6. С. 140–152.

Она же. Письменные источники сведений о Флорентийской унии на Московской Руси в середине XV в. // Россия и Христианский Восток. М., 1996. Вып. I. С. 69–85.

Лурье Я.С. Роль Твери в создании Русского национального государства // Ученые записки ЛГУ. 1936. № 36. Серия исторических наук. Вып. 3. С. 91–92.

Он же. Идеологическая борьба в русской публицистике конца XV — начала XVI в. М.; Л., 1960. С. 362–371.

Он же. Общерусские летописи XIV–XV вв. Л., 1976.

Магилина И.В. Московское государство и проект антитурецкой коалиции в конце XVI — начале XVII вв. // Автореф. дисс… уч. ст. канд. ист. наук. Волгоград, 2009.

Она же. Переговоры между Московским государством и Священной Римской империей по поводу заключения антитурецкого соглашения // Известия Самарского научного центра РАН. 2009. № 2. С. 18–23.

Магилина И.В. Россия и проект антиосманской лиги в конце XVI — начале XVII в. Волгоград, 2012.

Маджеска Дж. П. Русско-византийские отношения в 1240–1453 гг.: паломники, дипломаты, купцы //Из истории русской культуры: [сборник: в 5 т.]. Т. 2. Кн. 1: Киевская и Московская Русь. М., 2002. С. 358–373.

Макарий (Булгаков), митр. История Русской церкви. Кн. 3. М., 1995.

Макарий (архимандрит). Деятельность митрополита-кардинала Исидора на фоне византийской, древнерусской и западноевропейской политики // Международная жизнь. 2013. Декабрь. С. 114–164; 2014. Январь. С. 36–56 и др.

Малинин В. Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послания. Киев, 1901.

Мансветов И. Церковный устав (типик), его образование и судьба в греческой и русской церкви. М., 1885.

Мейендорф И.Ф., прот. Византия и Московская Русь: Очерк по истории церковных и культурных связей в XIV веке / Пер. с англ. (Самиздат).

Он же. Флорентийский собор: причины исторической неудачи // ВВ. Т. 52. М., 1991. С. 84—101.

Он же. Жизнь и труды святителя Григория Паламы: Введение в изучение. Изд. 2-е, испр. и доп. для русского перевода. СПб., 1997.

Он же. История церкви и восточно-христианская мистика. СПб., 2003.

Он же. Рим, Константинополь, Москва: Исторические и богословские исследования. М., 2005.

Медведев И.П. Ревизия византийских документов на Руси в конце XIV века // Вспомогательные исторические дисциплины. Л., 1976. Вып. VII. С. 289–297.

Он же. Византийский гуманизм XIV–XV вв. / И.П. Медведев. [2-е изд. с изм. и доп.]. СПб.: Алетейя, 1997. 340 с.

Он же. Русские как «святой народ»: взгляд из Константинополя XIV века // Verbum: [альманах]. Вып. 3: Византийское богословие и традиции религиозно-философской мысли в России / [отв. ред.: О.Э. Душин, И.П. Евлампиев]; Центр изучения средневековой культуры Византийское богословие и традиции религиозно-философской мысли в России. СПб., 2001. С. 83–89.

Мельников С.А. Об отношении великокняжеской власти с Троице-Сергиевым монастырем в период феодальной войны (40-е годы XV в.) // Вестник Московского университета. Серия 8. «История». 1993. № 2. С. 27–34.

Меньшиков А.В. Из архивов Византийской церкви X–XV вв. // Отечественные архивы. 2005. № 4. С. 38–48.

Он же. Архивы Византии X–XV вв.: Автореф. дисс. … уч. ст. канд. ист. наук. М., 2009.

Михаил Ярославич. Великий князь Тверской и Владимирский. Тверь, 1995.

Михаил Ярославич Тверской — Великий князь всея Руси // Сб. ст. Тверь, 2008.

Михайлова И.Б. Москва и Константинополь в княжение Дмитрия Донского: новый «Царьград» / Михайлова И.Б., Ефимова М.В. // Вестник СПбГУ. Серия 2: История. 2010. № 4. С. 3—15.

Морозова Л.Е. Знатные женщины средневековой Руси XIII–XV вв. М., 2013. С. 344–391.

Мощинская И.В. Хождение Неизвестного Суздальца на Ферраро-Флорентийский собор 1436–1440 гг. // Вопросы русской литературы. Ученые записки МГПИ им. В.И. Ленина. М., 1970. Т. 389.

Она же. Об авторе хождения на Флорентийский собор в 1437–1440 гг. // Литература Древней Руси и XVIII в. Ученые записки МГПИ им. В.И. Ленина. М., 1970. Т. 363.

Она же. «Повесть об осьмом соборе» Семеона Суздальского и «Хождение на Ферраро-Флорентийский собор» Неизвестного Суздальца как литературные памятники середины XV в.: Автореф. дисс. … канд. филол. наук. М., 1972.

Муравьева Л.Л. Летописание Северо-Восточной Руси конца XIII — начала XV века. М., 1983.

Назаров В.Д. Рюриковичи Северо-Восточной Руси в XV в. (о типологии и динамике княжеских статусов) // Сословия, институты и государственная власть в России. Средние века и раннее Новое время. М., 2010.

Насонов А.Н. Монголы и Русь. М.; Л., 1940.

Неселовский А.З. Чины хиротесий и хиротоний. Каменец-Подольск, 1906.

Никольская Т.М. Культура XIV–XVI вв. // Аналитика культурологии. 2010. № 17. С. 120–133.

Новикова О.Л. Формирование и рукописная традиция Флорентийского цикла // Очерки феодальной России. М.; СПб., 2010. № 14.

Норвич Дж. История Византии. The history of Byzantium [пер. с англ. Н.М. Забилоцкого]. М.: ACT, 2015. (История в одном томе). С 508–543, 521, 522–525.

Остроумов И.П. История Флорентийского собора (Магистерская диссертация, переработанная А. Горским).

Очерки истории СССР. Период феодализма IX–XV вв. В двух частях. Часть вторая (XIV–XV вв.). Объединение русских земель вокруг Москвы и образование Русского централизованного государства / Под ред. Б.Д. Грекова, Л.В. Черепнина, В.Т. Пашуто. М., 1953.

Очерки истории исторической науки в СССР / Под ред. М.Н. Тихомирова (гл. ред.), М.А. Алпатова, А.Л. Сидорова: В 4 т. Т. 1. М., 1955.

Павлов А.С. Критические опыты по истории древнейшей греко-русской полемики против латинян. СПб., 1878.

Он же. О начале Галицкой и Литовской митрополии и первых тамошних митрополитах по византийским документальным источникам XIV в. // Русское обозрение. 1894. III. Май.

Он же. Памятники древнерусского канонического права. 2-е изд. СПб., 1908. Ч. 1.

Павленко В.В. Византия и Россия: духовное и историческое наследие // Обозреватель: Научно-аналитический журнал. М., 2012. № 8 (271). С. 106–122.

Пайчадзе Д.Г. Антиосманская коалиция европейских стран и Грузия в 60-х годах XV века // Автореф. дисс. … уч. ст. канд. ист. наук. Тбилиси, 1984.

Пападакис А. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071–1453 гг. М.: Свято-Тихоновский гуманитарный ун-т, 2010. Церковь в истории России. Кн. 4.

Пашуто В.Т., Флоря Б.П., Хорошкевич А.Л. Древнерусское наследие и исторические судьбы восточного славянства. М., 1982.

Пашкин П.Г. Византия в европейской политике первой половины XV в. (1402–1438). Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2007.

Пирлинг П. Россия и папский престол. М., 1912.

Плач о Константинополе // Византийские историки о падении Константинополя в 1453 г. СПб., 2006.

Плигузов А.И. О титуле «митрополит Киевский и всея Руси» // РФА. Вып. V. С. 1034–1042.

Он же. О Духовной грамоте митрополита Фотия // Фотий, митр. Киевский и всея Руси. Сочинения: Книга глаголемая Фотиос / Подг. текста Н.А. Кобяка, А.И. Плигузова. М., 2005.

Подскалъски Г. Христианство и богословская литература в Киевской Руси (988—1237) / Русский пер. А.В. Назаренко. СПб., 1996.

Полехов В.В. Наследники Витовта. Династическая война в Великом княжестве Литовском в 30-е годы XV века. М., 2015.

Он же. Литовская Русь в XV в: единая или разделенная (на материале конфликтов между русскими землями Великого княжества Литовского и государственным центром) // Древняя Русь после Древней Руси: дискурс восточнославянского (не) единства / Отв. ред. А.В. Доронин. М., 2017. С. 70–92.

Поляковская М.А. Портреты византийских интеллектуалов. СПб., 1998.

Она же. Византия, византийцы, византинисты. Екатеринбург, 2003.

Попов А.Н. Историко-литературный обзор древнерусских полемических сочинений против латинян (XI–XV вв.). М., 1875.

Попов Г.В., Рындина А.В. Живопись и прикладное искусство Твери XIV–XVI веков. М.: Наука, 1979.

Потапов А.П. Ложь и правда об Олеге Рязанском: историческое исследование. Рязань, 2015.

Похлебкин В.В. Татары и Русь: 360 лет отношений Руси с татарскими государствами в XIII–XVI вв. 1238–1598 гг. От битвы на р. Сить до покорения Сибири: Справочник. М.: Международные отношения, 2000.

Православная энциклопедия. М., 2000–2017. (35-томник). Т. 7, 8, 12.

Преображенский А.А., Перхавко В.Б. Купечество Руси IX–XVII века / Отв. ред. А.С. Черкасова. Екатеринбург, 1997.

Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства: Очерки по истории XIII–XV столетий. Пг., 1918.

Он же. Московское царство. Пг., 1918.

Приселков М.Д. Троицкая летопись: Реконструкция текста. М.; Л., 1950.

Прохоров Г.М. Келейная исихастская литература в библиотеке Троицко-Сергиева монастыря XIV до XVII вв. // ТОДРЛ. Т. XXVIII. М., 1974.

Он же. Русь и Византия в эпоху Куликовской битвы: Повесть о Митяе Л., 1978 / Г.М. Прохоров. 2-е изд., испр. и доп. СПб.: Алетейя, 2000.

Он же. Древняя Русь как историко-культурный феномен. М., 2010.

Пудалов Б.М. Борьба за Нижегородский край в первой трети XV в. // Поволжье в Средние века. Н. Новгород, 2001.

Рамм Б. Папство и Русь в X–XV вв. М.; Л., 1959.

Рансимен С. Великая церковь в пленении: История Константинопольской церкви от падения Константинополя в 1453 г. до 1821 г. СПб., 2006.

Он же. Падение Константинополя в 1453 г. М., 2008.

Рим, Константинополь, Москва: сравнительно-историческое исследование центров идеологии и культуры до XVII в.: [тр. семинара] / VI междунар. семинар ист. исслед. «От Рима к Третьему Риму», Москва, 28–30 мая 1986 г.; [редкол.: А.Н. Сахаров, П. Каталано (отв. редакторы) и др.]. М., 1997.

Римско-Константинопольское наследие на Руси: идея власти и политическая практика = L’Eredita Romano-Costantinopolitana nel-la Russia medievale: idea del potere e pratica politica: IX Международный семинар исторических исследований «От Рима к Третьему Риму», Москва, 29–31 мая 1898 г. / РАН, Институт российской истории, Национальный совет исследований Италии, Римский университет «Ла Сапьенца»; редкол.: А.Н. Сахаров (отв. ред.) и др. М., 1995.

Россия и христианский Восток. Вып. II–III. М., 2004.

Русское православие. Вехи истории / Под ред. А.Н. Клибанова. М., 1989. С. 80.

Савва В.И. Московские цари и византийские василевсы: к вопросу о влиянии Византии на образование идеи царской власти московских государей. М., 2012.

Славянская энциклопедия: В 2 т. / Автор-составитель В.В. Богуславский. М., 2005. Т. 1.

Салимов А.М. Тверской Спасо-Преображенский собор. Тверь, 1994.

Сапожникова О.С. Богословие Иоанна Дамаскина в составе сборников XV в. и Флорентийская уния // Византийский временник. М., 2008. Т. 67(92). С. 117–141.

Сахаров А.М. Города Северо-Восточной Руси XIV–XV веков / Под ред. проф. Л.В. Черепнина. М., 1959.

Он же. Церковь и образование Русского централизованного государства // Вопросы истории. 1966. № 1. С. 49–65.

Сборник памятников по истории церковного права / Под ред. В.Н. Бенешевича. Пг., 1915. Вып. 2.

Седельников А.Д. Из области литературного общения в начале XV века (Кирилл тверской и Епифаний «московский») // Сб. ИОРЯС. 1926 г. Т. XXXI. Л., 1926.

Семенченко Г.В. Завещания церковных иерархов XV в. как исторический источник // Источниковедение отечественной истории. М., 1986.

Он же. Начальная часть духовных грамот вотчинников Северо-Восточной Руси XIV–XV вв. // Источниковедение отечественной истории. М., 1989. С. 226–239.

Сербов Н. Суздальские и Суздальско-Нижегородские удельные князья // Русский биографический словарь: В 25 т. СПб.; М., 1896–1918.

Синицына И.В. Максим Грек в России. М., 1977.

Она же. Нестяжательство и Русская православная церковь XIV–XV вв. // Религии мира: Ежегодник. 1983. М., 1983. С. 93.

Она же. Третий Рим: Истоки и эволюция русской средневековой концепции (XV–XVI вв.). М., 1998.

Она же. Автокефалия Русской церкви и учреждение Московского патриархата (1448–1589) // Церковь, общество и государство в феодальной России. М., 1990. С. 126–151.

Славяне и их соседи: Греческий и славянский мир в Средние века и раннее Новое время / Сб. ст. к 70-летию акад. Г.Г. Литаврина. М., 1996. Вып. 6.

Славяне и их соседи: Славянский мир между Римом и Константинополем / Сб. РАН, Ин-т славяноведения. М., 2014. Вып. 2.

Словарь исторический о святых, прославленных в российской церкви. 2-е изд. М., 2002.

Словарь книжников и книжности Древней Руси / Под ред. Д.С. Лихачева. Л., 1987. Вып. 1: XI — первая половина XIV в.; Л., 1988–1989. Вып. 2: Вторая половина XIV–XVI вв.: В 2 ч.

Сметанин В.А. Константинополь как центр славяно-византийского эпистолярного общения в первой половине XV в. // Общество и государство на Балканах в Средние века. Калинин, 1980. С. 44–65.

Соколов Д. История разделения Русской митрополии. СПб., 1900. С. 85—109.

Соколов И.И. Патриархия и храмы в Константинополе от второй половины XV в. до настоящего времени. Пг., 1916.

Он же. О византинизме в церковно-историческом отношении. Избрание патриархов в Византии с сер. IX до начала XV века (843—1453). Вселенские судьи в Византии. СПб., 2003. С. 5—10.

Он же. Лекции по истории Греко-Восточной церкви: В 2 т. Т. 1: От торжества Православия в 843 г. до падения Константинополя в 1453 г. СПб., 2005.

Соколов П.П. Русский архиерей из Византии и право его назначения до начала XV века. Киев, 1913.

Сочнее Ю.В. Некоторые вопросы церковно-иерархических взаимоотношений нижегородских и московских князей в XIV в. // Культура и цивилизация: вопросы теории и истории. Н. Новгород, 1998.

Сперанский М.Н. Из старинной новгородской литературы XIV в. / М.Н. Сперанский. Л.: Изд-во АН СССР, 1934.

Сыроечковский В.Е. Гости-сурожане // Известия Государственной Академии истории материальной культуры имени Н.Я. Марра. М.; Л., 1935. Вып. 127.

Таловин Д.С. Великое Нижегородско-Суздальское княжество (1341–1392) в системе земель Северо-Восточной Руси: Автореф. дисс. … уч. ст. канд. ист. наук. Н. Новгород, 2001.

Тамамшев И. Политическая судьба Константинополя, балканских народов и отношение их к России и западноевропейским государствам. СПб., 1887.

Тарабрин С.Ю. Тверские князья и русские митрополиты (вторая половина XIII–XV в.): Эволюция отношений. Электронный доступ: www. http:// ist-konkurs. ru/raboty/2014/

Он же. Тверские князья и русские митрополиты № 2(33) 2015. М., 2015. С. 103–106.

Татищев В.Н. История Российская. М.; Л., 1964. Т. 3; М.; Л., 1965. Т. 5.

Тихомиров М.Н. Пути из России в Византию в XIV–XV вв. // Византийские очерки / Акад. наук СССР. Ин-т истории; [отв. ред. акад. М.Н. Тихомиров]. М., 1961.

Он же. Исторические связи России со славянскими странами и Византией. М., 1969.

Он же. Средневековая Россия на международных путях (XIV–XV вв.) / Акад. М.Н. Тихомиров. М., 1966.

Он же. Древняя Москва, XII–XV вв.; Средневековая Россия на международных путях XIV–XV вв. / М.Н. Тихомиров; [послесл. С.О. Шмидта]. 2-е изд., испр. и доп. М., 1992.

Тихонравов И.С. Древние Жития преподобного Сергия Радонежского. М., 1892.

Он же. Древнерусская литература. Новый отрывок из путевых записок суздальского епископа Аврамия 1439 г. // Тихонравов Н.С. Соч. М., 1898. Т. 1.

Трепавлов В.В. Золотая Орда в XIV столетии. М., 2010.

Турилов А.А. Послание митрополита Григория Цамблака великому князю Тверскому Ивану Михайловичу (1415) // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2015. № 4(62).

Удальцова З.В. Византиноведение // Очерки истории исторической науки в СССР. Т. 4. М., 1966.

Она же. Борьба византийских партий на Флорентийском соборе и роль Виссариона Никейского в заключении унии // Византийская цивилизация в освещении российских ученых 1947–1991. М.: ИВИ РАН, 1991. С. 106–132.

Федотов Г.П. Святые Древней Руси. М., 2003.

Ферраро-Флорентийский собор // Культура Возрождения: Энциклопедия. М., 2011. Т. II. Кн. 2. Кол. 1722–1726.

Флоря В.Н. Отношения государства и церкви у восточных и западных славян. (Эпоха Средневековья). М., 1992.

Он же. Православный мир Восточной Европы перед историческим выбором (XIV–XV вв.) // Флоря Б.Н. Исследования по истории Церкви. Древнерусское и славянское средневековье. М., 2007. С. 263–381.

Фонкич Б.Л. Греческо-русские культурные связи в XV–XVII вв. М., 1977.

Он же. Греческие рукописи и документы в России в XIV — начала XVII в. М., 2001.

Хачатуров Р.Л. Византия и Русь: государственно-правовые отношения / Р.Л. Хачатуров; Междунар. акад. бизнеса и банков, дела. Тольятти, 1995.

Хорошев А.С. Политическая история русской канонизации (X–XVI вв.). М.: МГУ, 1986. С. 104–132, 134–137, 137–152.

Хорошкевич А.Л. Исторические судьбы белорусских и украинских земель в XIV — начале XVI в. / Пашуто В.Т., Флоря Б.Н., Хорошкевич А.Л. Древнерусское наследие и исторические судьбы восточного славянства. М., 1982.

Она же. Документы начала XV в. о русско-литовских отношениях // Культурные связи России и Польши XI–XX вв. / Ред. колл.: Я.Н. Щапов и др. М., 1998.

Художественная культура Москвы и Подмосковья XIV — начала XV в.: Сб. ст. в честь Г.В. Попова / Ред. — сост. Б.Н. Дудочкин, Р.А. Седова. Труды Центрального музея древнерусской культуры и искусства им. Андрея Рублева. М., 2002. Т. II.

Цыганов В.И., Мезина Е.Е. Взаимоотношения государства и церкви: от симфонии властей к цезарепапизму // Вестник Нижегородского ун-та им. Н.И. Лобачевского. 2012. № 6(1). С. 245–251.

Цыпин В., прот. Вселенский собор // Православная энциклопедия: В 21 т. М., 2005. Т. 9.

Чердеев К. Биографии Тверских иерархов от начала существования Архиерейской кафедры в г. Твери и до ныне. Тверь, 1859.

Черепнин Л.В. Русская палеография. М., 1956.

Он же. Образование русского централизованного государства в XIV–XV веках. М., 1960.

Он же. К вопросу о русских источниках по истории Флорентийской унии // Средние века. М., 1964. Вып. 25. С. 176–187.

Чернышов А.В. Очерки по истории Тверского княжества XIII–XV вв. / А.В. Чернышов; грав. и украшения исполн. Л. Юга. Тверь, 1996.

Чичуров И.С. Политическая идеология Средневековья. Византия и Русь. М., 1990.

Чудотворные иконы Пресвятой Богородицы. История их и изображения / Сост. И. Бухарев. М., 1994.

Шахматов А.А. Отзыв об издании Н.П. Лихачева «Инока Фомы Слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче». СПб., 1909.

Шереметевский В.В. Герасим (митрополит Литовский) // Русский биографический словарь: В 25 т. СПб.; М., 1896–1918.

Шпаков А.Я. Государство и Церковь в их взаимных отношениях в Московском государстве от Флорентийской унии до учреждения патриаршества: Княжение Василия Васильевича Темного. Киев, 1904. Ч. I.

Штыков И.В. К истории развития аппарата управления тверских князей в XIV — первой четверти XV в. // Труды кафедры истории России с древнейших времен до XX века. СПб., 2006. С. 469–478.

Щербина А.Д. Литературная история русских сказаний о Флорентийской унии. Одесса, 1902.

Юзефович Т. Договоры России с Востоком: политические и торговые / Т. Юзефович; Гос. публ. ист. б-ка России. М., 2005.

Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. Т. 1. СПб., 1889; Т. 2. СПб., 1891.

Янин B.J1. Посмертная судьба Дмитрия Шемяки / Некрополь Новгородского Софийского собора. М., 1988.

Яцимирский А.И. Григорий Цамблак. СПб., 1904.

Ahrweiler Н. L’ideologie politique de l’empire Byzantin. Paris, 1975.

Darrouzes J. Le reqistre synodal du patriarchate byzantine au XIV-е siecle / J. Darrouzes. Paris, 1971.

Fennell J. A History of Russian Church to 1448. London; New York, 1995. 265 p.

Gottlob Dr. Aus den Rechnungsbuchern Eugens IV zur Geschichte des Florentinums // Historisches Jahrbuch. V. XIV/ 1. Mimchen, 1893. S. 65.

Золтан Андраш. Interslavica. Исследования по межславянским языковым и культурным контактам. М.: Индрик, 2014. С. 41, 77–98, 99—128.

Klimenko М. Ausbreitung des christentums in Rutland seit Vladimir dem heiligen bis zum 17. (ten) Jahrhundert. Berlin und Hamburg. 1969. S. 11–61.

Masai Fr. Plethon et le platonisme de Mistra. Paris, 1956. P. 315.

Majeska G.P. Russian travelers to Constantinople in the fourteenth and fifteenth centuries. Wash, 1984.

Majeska G.P. Russo-Byzantine relations 1240–1453: A traffic report // XVIII-th International congress of Byzantine studies: Major papers. M., 1991.

Meyendorff J. Byzantium and the Rise of Russia: A Study in Byz-antino-Russian Relations in the Fourteenth Century. Cambridge; London; New York, 1981. P. 303–310.

Podskalsky G. Christentum und Theologische Literatur in der Kjever Rush (988—1237). Mhnchen, 1976.

The Oxford Dictionary of Byzantium (Ed. In chief A. P. Kazhdan with eds. A. M. Talbot, A. Cutler, T. E. Gregory, N. P. Sevcenco. Vol. 1–3. New York. Oxford, 1991.

The Economic History of Byzantium. From the seventh through the Fifteenth century / Ed. Laion. Vol. 1–3. Wash (D. C.). 2002 (Dumbarton Oaks Studies. 39).

Turyn A. Codices graeci Vaticani saeculis XIII et XIV scripti annorumque notis instructi. In civitate Vaticana, 1964, tabl. 188.

Vasiliev A. A. Was old Russia vassal state of Byzantium? // Speculum. Vol. 7. № 3 (Jul. 1932). University of Chicago press. P. 350–360.

Zanithinos D. Byzantinische Geschichte. Wien; Koln; Graz., 1979.

Zernov N. The Russians and their church. London, 1978.

Список сокращений

АЗР — Акты, относящиеся к истории Западной России (1340–1506) / Под ред. И. Григоровича. СПб., 1846. Т. I.

АИ — Акты исторические, собранные и изданные Археографической коммиссиею. СПб., 1841. Т. I.

АН СССР — Академия наук СССР

АСВР — Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV — начала XVI в. Т. 1–3. М., 1952–1964.

ВВ — Византийский временник

ВИ — Вопросы истории

ВИД — Вспомогательные исторические дисциплины

ВО — Византийские очерки

ГИМ — Государственный исторический музей

ЖМВД — Журнал Министерства внутренних дел

ЖМНП — Журнал Министерства народного просвещения

ИВИ РАН — Институт всеобщей истории РАН

ИСБ — Институт славяноведения и балканистики

КСИА — Краткие сообщения Института археологии

ЛГУ — Ленинградский государственный университет

МГУ — Московский государственный университет

НПЛ, НIVЛ — Новгородская первая, четвертая летопись

ОР РНБ — Отдел рукописей Российской национальной библиотеки

ПДПИ — Памятники древней письменности и искусства

ПЛДР — Памятники литературы Древней Руси

ПСРЛ — Полное собрание русских летописей

ПЭ — Православная энциклопедия

РАН — Российская академия наук

РГАДА — Российский государственный архив древних актов (Москва)

РИБ — Русская историческая библиотека

РФА — Русский феодальный архив

СГГиД — Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в государственной коллегии иностранных дел. М., 1813–1828. Ч. 1—5

СПбИИ — Санкт-Петербургский институт истории РАН

СР — Средневековая Русь. Сборник

СККДР — Словарь книжников и книжности Древней Руси

СЭ — Славянская энциклопедия

ТОДРЛ — Труды отдела древнерусской литературы

ЧОИДР — Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете

ЦМиАР — Центральный музей древнерусской культуры и искусства им. А. Рублева

BMGS — Byzantine and Modern Greek Studies

JöB — Jahrbuch der österreichischen Byzantinistik

Терминологический словарь

Автокефальность — в переводе с греческого означает «самоглавность» и предусматривает самостоятельное избрание церковью своего предстоятеля и независимость в делах внутреннего управления и внешних сношений.

Апокрисиарий — посол, посланник по делам церковным в поздней Византийской империи. Со времен Константина Великого, когда император стал во главе всего церковного управления, для патриархов стало важным поддерживать непрерывное сношение с императорским двором. С этой целью они назначали особых церковных посланников — апокрисиариев, через которых сами обращались к императору и получали его решения. В ряду должностных обязанностей апокрисиария была, например, такая: вводить патриарха или епископов патриаршего диоцеза во дворец, когда они посещали столицу. Посылались апокрисиарии по решению патриарха и на Русь, в основном для разрешения церковных споров (РИБ, стб. 85–91).

Епископы — должны были повиноваться своему митрополиту и судиться у него (РИБ, стб. 224).

Исихазм (от греч. ἡσυχία — покой, безмолвие, отрешенность) — византийская религиозная философия XIV в., воспринятая и Русью; мистическое христианское течение в Византии, древняя традиция духовной практики созерцания, составляющая основу православного аскетизма. Заметное явление в религиозной жизни средневековой Руси XIV–XV вв. На Русь практика была привнесена благодаря Нилу Сорскому, Сергию Радонежскому и их сподвижникам. Правда, исихазм Сергия Радонежского по сравнению с его предшественниками был другим: духовное совершенствование в соединении с активной политической жизнью ради спасения души. Крупнейший современный исследователь исихазма — о. Иоанн Мейендорф (1926–1992).

Киев — первая кафедра Русской митрополии (РИБ, стб. 64–70); по нему титулуются русские митрополиты (РИБ, стб, 178, 180); незаконно присваивается литовскими митрополитами (РИБ, стб. 78, 88, 172).

Митрополит русский — по канонам византийской церкви должен быть поставлен из греков, а не из русских; обязан каждый год или по крайней мере через два года являться к патриарху на собор или посылать своих доверенных людей. Без его ведома русские епископы не имели права сноситься с патриархом. Митрополит представлял на Руси лицо патриарха; титуловался непременно киевским, его суду подлежали все русские епископы и миряне (РИБ, дополнения, стб. 64).

Митрополия всея Руси — должна была быть нераздельной; случаи ее разделения были «злоупотреблением» или «делом необходимости». Нижний Новгород был приписан патриаршею грамотою к Суздальской епархии; спор о нем между суздальским епископом Евфросином и митрополитом Киприаном нашел отражение в источниках (РИБ, стб. 271–282, 288–290).

Нестяжатели — монашеское движение в Русской православной церкви, появление которого в конце XV в. связано со спором о монастырском землевладении, против которого они выступали.

Патриарх Константинопольский (греч. Οικουμενικό Πατριαρχείο Κωνσταντινουπόλεως; тур. Rum Ortodoks Patrikhanesi) — общий отец и учитель всех христиан (РИБ, стб. 100–112, 268–270; судья вселенский — стб. 250; занимающий место Христа на земле — стб. 270).

Привилей (от лат. privilegium — специальный закон; польск. przywilej) — законодательный акт в Королевстве Польском (с XII в.) и Великом княжестве Литовском (с конца XIV в.), представляющий собой жалованную грамоту, дававшуюся монархом отдельным лицам, сословиям, этноконфессиональным группам или землям.

Прозелитизм — политика обращения православных в католичество. Активно претворялась в жизнь на территории Великого княжества Литовского в период правления великого князя Литовского Витовта (1350–1430).

Регест (лат. regesta, от regerere — вносить, составлять опись) — реестр, каталог или роспись в хронологическом порядке древних документов с указанием времени, к которому они относятся, места нахождения и краткого их содержания, иногда и с приведением исторических дат.

Симония (греч. шрота, лат. simonia) — продажа и покупка церковных должностей, духовного сана, церковных таинств и священнодействий (причастие, исповедь, отпевание).

Стригольники — одно из самых известных религиозных еретических движений в средневековой Руси XIV в., возникшее в Новгороде и Пскове. Стригольники отвергали церковную иерархию, монашество и таинства (крещение, миропомазание, исповедь и проч.), выражали недовольство практикой симонии и объединялись в особые группы, во главе которых стояли наставники.

Цезарепапизм — соотношение церкви и государства, при котором устанавливается примат светской власти над духовной, а царю или императору передаются помимо абсолютной светской власти и священные функции. Получил развитие на Востоке, в частности, доминировал в Византийской империи, где юридически отношения церкви и государства регулировались «теорией симфонии» (шестая новелла Кодекса императора Юстиниана VI в.).

Уния — (от позднелат. unio) — объединение (или союз) Православной и Римско-католической церквей с признанием главенства папы римского при сохранении традиционных форм православной обрядности. Униаты — последователи церковной унии, которая стала результатом разрыва между Восточной и Римско-католической церквами, произошедшего в XI столетии (1054 г.).

Приложения

1. Русская митрополичья кафедра конца XIV — середины XV в.

«Московский и Всея Руси»[1]

2. Патриархи Константинопольские конца XIV — середины XV в.

3. Византийские императоры конца XIV — середины XV в.

4. Римские папы конца XIV — середины XV в.

Указатель имен

Абеленцева О.А., современный российский историк 18

Авдеев Р.И. 19

Авраамий Суздальский, епископ 13, 22,80,90,92, 100,101,107

Агрефений, архимандрит 116, 118

Александр (Олелько) Владимирович, киевский князь 10, 87, 90, 102 Александр, дьяк 13, 116, 119

Александр Пересвет, герой Куликовской битвы 127

Александр, протопоп московский 35

Алексеев Ю.Г., советский и российский историк 15, 106

Алексий Аарон, придворный чиновник, посол византийского императора 55, 60

Алексий (Бяконт), митрополит 13, 30, 32, 33, 34, 38, 48, 51, 52, 53, 54, 59, 123, 133, 134

Алексий II, патриарх московский и всея Руси 19

Амвросий, епископ коломенский 69, 76

Андрей Артемьевич Коробьин, боярин 35

Андрей Лызлов, стольник 13

Андрей Рублев, русский иконописец 17, 113, 127, 134

Андрей (Родион) Ослябя, инок Троице-Сергиева монастыря, герой Куликовской битвы 43, 127

Андрей Христоберг, грек 92

Анна Васильевна, великая княжна, внучка Дмитрия Донского 66, 121, 122

Анна Всеволодовна, княгиня, дочь киевского князя Всеволода Ярославина 26 Антоний, епископ 33

Антоний, игумен московского Ильинского монастыря 69

Антоний, митрополит Галицкий 56

Антоний IV, патриарх константинопольский 48, 55, 56, 57, 59, 120

Антонен Копие 35

Антоний Печерский 137

Арсений, епископ тверской 13, 53, 54, 125, 134, 136, 137

Арсений, митрополит кесарийский 101

Арциховский А.В., советский археолог, историк-славист 129

Афанасий Высоцкий 12

Афанасий I, патриарх-святогорец 44

Афанасий Никитин, тверич, автор «Хожения за три моря» 125

Барсов Т.В., историк Русской церкви 14

Батый, ордынский хан 62 Баязит, турецкий султан 62

Бибиков М.В., российский историк-византинист 13, 15, 18

Борзаковский В.С., русский историк 14

Борис Александрович, великий князь тверской 44, 79, 103, 106, 107, 108, 109, 130, 137, 138, 140

Борис Константинович, князь Нижегородский 68, 131

Борисов Н.С., российский историк 15, 17

Буило, толмач 35

Вайсенсель П., американский историк 15, 16

Варлаам коломенский, епископ 80, 107

Василий, дьяк, прозвищем Карл 90 Василий, епископ рязанский 13

Василий I, великий князь московский 7, 8, 31, 32, 43, 49, 50, 54, 55, 57, 59, 60, 62, 64, 65, 66, 68, 74, 77, 78, 102, 121, 122

Василий II (Темный), великий князь московский 7, 10, 20, 45, 46, 77, 78, 79, 80, 81, 82, 85, 89, 102, 104, 105, 106, 107, 109, 110, 111, 128, 139, 144

Василий Калика, новгородский епископ 135

Василий Косой, сын Юрия звенигородского 85

Василий Кустов, толмач 35

Василий Михайлович, князь кашинский 32

Васильев А.А., историк-византинист 25

Вассиан, архимандрит 90

Вассиан Стригин-Оболенский, епископ, настоятель тверского Отроч монастыря 139

Величко А.М., историк-византолог, юрист 23

Виссарион никейский, митрополит 22, 92, 96, 98, 100

Витовт, великий князь литовский 11, 31, 32, 49, 50, 57, 58, 61, 62, 63, 64, 65, 69, 70, 71, 72, 73, 74, 75, 76, 77, 78, 79, 80, 82, 122, 138, 140

Владимир, князь киевский 60

Владимир Ольгердович, литовский князь 40

Владислав III Ягеллончик, польский король 90

Воронин Н.Н., советский археолог, специалист по древнерусской архитектуре 132

Всеволод (Большое Гнездо), великий князь владимирский 81

Геннадий Кожа, епископ 109

Геннадий Схоларий, константинопольский патриарх 46, 110

Георгий Амартолл, византийский летописец, монах 13, 132

Георгий Синкелл, византийский историк-хронист 13

Герасим, иеромонах, смоленский епископ, позднее митрополит киевский и всея Руси 70, 79, 81, 82, 83, 84, 87, 90

Герасим, епископ владимиро-волынский 72

Герасим пермский, епископ 80

Герд Л.А., российский историк 18

Герман, архимандрит 135

Головин Иван, посол 46

Голубинский Е.Е., историк церкви 14, 21

Горский А.А., российский историк-медиевист 18

Григорий (Болгарин), митрополит киевский,

Галицкий и всея Руси 108

Григорий, диакон Спасский 35

Григорий иверский, митрополит 100

Григорий III Мамма, патриарх константинопольский 10, 109 Григорий ростовский, епископ 60

Григорий Цамблак, иеромонах, предполагаемый племянник митрополита Киприана 63, 71, 72, 73, 74, 75, 122

Григорович В.И., церковный историк, протоиерей 12

Давид, протодиакон Даша 35

Даниил, великий князь московский 28

Даниил звенигородский, епископ 52

Даниил, князь нижегородский 68

Даниил, протопоп 43

Даниил Черный, иконописец 113, 127, 134

Даниил эфесский, византийский историк 14

Дашков С.Б. 23

Дёльгер Франц, католический богослов, немецкий историк религии и церкви 21

Джилл Джозеф, профессор Оксфордского университета, иезуит 21

Джулиано Чезарини, кардинал 88, 92, 100

Дионисий, епископ, архиепископ суздальский, позднее митрополит Киевский и всея Руси 33, 34, 38, 39, 40, 60, 73, 124

Дионисий, епископ луцкий 72

Дионисий, московский иконописец 114 Дионисий, ростовский владыка 76

Дмитрий Афинянин, греч. посол 59, 60

Дмитрий Иванович (Донской), великий князь московский 7, 8, 28, 33, 34, 36, 37, 38, 40, 41, 48, 49, 77, 81, 121

Дмитрий Красный, сын Юрия звенигородского 85

Дмитрий Константинович, князь нижегородский 31, 32, 123, 131

Дмитрий Солунский, святой великомученик 88

Дмитрий Шемяка, сын Юрия звенигородского 47, 85, 86, 105, 106, 107, 128

Дорофей, монах 92

Дорофей, патриарх антиохийский 99

Дорофей, печатник 35

Дорофей суздалец, книжник 124

Досифей, архимандрит Печерского монастыря 124

Дружинин В.Г., русский, советский историк 12

Дука, византийский историк 14

Евгений IV, папа римский 44, 83, 87, 90, 91, 93, 97, 98, 100, 101, 102, 103

Евстафий, византийский историк, хронист 14

Евфимий I, архиепископ новгородский 79

Евфимий II, архиепископ новгородский 79, 83, 114

\Евфимий II, патриарх константинопольский 72, 74

Евфимий Вислень, владыка тверской, игумен тверского монастыря Св. Николая на Ручье 52, 53

Евфимий, епископ туровской 70, 72

Евфимий, патриарх болгарский 71

Евфросин суздальский, епископ 51, 59, 60

Едигей, ордынский хан 62, 74, 114, 136

Елена святая, византийская императрица 39

Епифаний Премудрый, автор житий, посланий 114, 115, 120, 121, 125, 127, 135, 136

Ермола гость, родоначальник купеческой династии Ермолиных 128

Ефрем, епископ ростовский 80, 107

Зелени-Салтан, хан кипчакский 68

Зернин А.П., историк церкви 14

Зонара, византийский историк 14

Золтан Андраш, венгерский славист 15, 16 Зосима инок, иеродиакон 13, 116, 121, 122

Зимин А.А., советский историк 15

Иван Артемьевич Коробьин, боярин 35

Иван, архимандрит петровский 35

Иван Борисович, князь нижегородский 68

Иван Васильевич, старший сын Василия I, великого князя московского 77

Иван Васильевич III, великий князь московский 107

Иван Дмитриевич Всеволожский, боярин 77, 80

Иван Калита, великий князь московский 9, 28

Иван Мануилович, сын Иоанна V, византийского императора 66

Иван Михайлович, князь тверской 69, 73, 129. 140

Иван Можайский, князь 107

Игнатий, митрополит, патриарший посол 110

Игнатий Смольнянин, иеродиакон, автор записок о путешествии митрополита Пимена из Москвы в Константинополь 13, 48, 116, 118, 119

Иеремия рязанский, архиерей Русской церкви, епископ 51, 54

Иконников В.С., русский историк 14

Илия, епископ тверской 79, 80, 107, 108

Илларион (русин), митрополит 25

Иловайский Д.И., русский историк 31

Иннокентий Гизель, игумен Псково-Печерского монастыря 13

Иоанн VII Палеолог, византийский император 118

Иоанн VIII Палеолог, византийский император 44, 86, 87, 99, 121, 122

Иоанн де Торквемада, испанец, член латинской делегации на Ферраро-Флорентийском соборе 92

Иоанн Цареградец 132

Исаакий чернигово-брянский, епископ 72

Исидор Вухир, патриарх константинопольский 116

Исидор, митрополит киевский и всея Руси 10, 22, 30, 45, 79, 84, 87, 88, 89, 90, 91, 92, 96, 97, 98, 99, 100, 101, 102, 103, 104, 105, 109, 111, 116, 138, 143

Иоанн, архиепископ новгородский 54, 69

Иоанн владимиро-волынский, архиерей русской церкви 51

Иоанн Дисипат, грек 88

Иоанн, епископ луцкий 56, 57, 58 Иоанн Златоуст, святой 39

Иоанн Лествичник, византийский философ, христианский богослов 126

Иоанн Малала, византийский хронист 13

Иона рязанский, епископ, позднее митрополит 16, 46, 80, 81, 83, 87, 88, 104, 105, 107, 108, 109, 110, 111, 122, 127, 143, 144

Иосиф Волоцкий 136

Иосиф II, патриарх константинопольский 74, 82, 87, 92, 98, 105

Каждан А.П., византинист 15

Казакова Н.А., советский историк 22

Казимир IV Ягеллончик, польский король 64, 90, 103

Каллист III, папа римский 108, 111

Карамзин Н.М., русский историк 14

Карташев А.В., историк и богослов 14, 22, 56

Керим-Бердей, хан кипчакский 68

Киприан, митрополит 13, 30, 33, 34, 36, 37, 38, 40, 41, 43, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 55, 56, 57, 58, 59, 60, 62, 63, 65, 66, 67, 71, 73, 75, 91, 123, 128, 133, 134, 136, 143

Кирилл, архимандрит, настоятель тверского Спасо-Афанасьевского монастыря 114, 135

Кирилл Белозерский, святой 114, 127, 129

Кирилл, патриарх московский и всея Руси 19

Клосс Б.М., советский, российский историк 15

Клюг Э., немецкий историк 15

Ключевский В.О., русский историк 10, 14, 136

Козма Пресвитер, южнославянский церковный писатель, книжник 124

Константин I Великий, византийский император 39, 122

Константин Васильевич, князь нижегородский 31, 32, 131

Константин Липе, византийский архитектор 122

Константин Палеолог, византийский император 46, 109

Кричевский Б.В., российский историк 18

Кучкин В.А., советский, российский историк 15, 18, 77

Лаврентий летописец 124

Ласкарь, византийский историк 14

Лапшин В.А., российский историк 18

Левченко М.В., советский ученый-византинист 15

Литаврин Г.Г., советский ученый-византинист 15

Маджеска Дж., американский историк 15, 16, 117

Макарий (Булгаков), митрополит 14, 21

Макарий (Веретенников), архимандрит 18

Макарий, игумен мусолиньский 35

Макарий желтоводский, унженский 13, 105

Макарий, патриарх византийский 35, 36 Максим, митрополит 9

Малахия Философ, греческий монах, архимандрит нижегородского Благовещенского монастыря 124, 125

Мамай, ордынский хан 35, 37, 39

Мануил II Палеолог, византийский император 43, 74, 76, 94, 118, 120

Мануил Филантропен, посол византийского императора 76

Мария, княжна тверская 107

Марк эфесский (в миру Мануил Евгении), епископ константинопольской православной церкви, митрополит и богослов 20, 22, 92, 97, 98, 99, 100, 101, 103

Мартин V, папа римский 74, 75 Мартын, архимандрит коломенский 35

Матфей, патриарх константинопольский 43, 62, 65, 71, 135

Матфей андрианопольский, митрополит, посол константинопольского патриарха 41, 51, 52

Мейендорф И.Ф., русский византинист, богослов и церковный историк 9, 14, 16, 30, 116

Мехмед II (Завоеватель), турецкий султан 110, 112

Миклошич Ф., словенский и австрийский языковед 12

Микула волошский, посол 92 Михаил III, византийский император 133

Михаил VIII Палеолог, византийский император 88

Михаил, архиепископ вифлеемский, патриарший посол 55, 60

Михаил Александрович, великий князь тверской 31, 32, 43, 52, 53, 125, 131, 133, 134, 137

Михаил Глина, византийский хронист 14

Михаил смоленский, епископ 51, 52, 57, 118

Михаил Ярославич, князь тверской 124, 129, 132

Митрофан, епископ суздальский 69

Митрофан II, константинопольский патриарх 45, 103, 122, 139

Митяй (Михаил), коломенский поп, духовник и печатник великого князя московского Дмитрия Ивановича 33, 34, 35, 38, 39

Моисей, архимандрит тверского Отроч монастыря, позднее епископ 108, 109

Моисей, монах 92

Мюллер И., немецкий историк 12

Насон, епископ смоленский 57

Невер Бармин, боярин 35

Неизвестный Суздалец 13, 22, 92

Никандр Гайянский, митрополит, посол константинопольского патриарха 41, 51, 52

Никита Хониат, византийский историк, писатель, ритор 14

Николай, митрополит 24

Никольский Н.М., историк церкви 51

Никон, игумен, преемник Сергия Радонежского 127

Нил, патриарх византийский 36, 39, 40, 48

Нил Сорский 126, 129

Оболенский Д., британский историк-византинист 15, 16

Олег Иванович, князь рязанский 29, 31, 50

Ольгерд, великий князь литовский 32, 49, 102

Остроумов И.Н., русский историк, этнограф 21

Павел Высокий, книжник 124

Павлов А.С., русский историк права 12, 14, 41

Палеологи, византийская правящая династия 32, 109

Парфений, игумен тверского Федорова монастыря 69

Патрикий Грек, монах 65

Пахомий, игумен вологодского Спасо-Прилуцкого монастыря 124

Пахомий Болгарин, иеромонах, митрополичий ключарь 65

Пахомий Серб (Логофет) 114

Пашкин Н.Г., современный российский историк 18, 96

Петр, митрополит всея Руси 9, 59, 123

Пимен, архимандрит переяславский, митрополит 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 48, 52, 54, 57, 67, 73, 116, 118

Пирлинг П., историк-архивист 89 Питирим пермский, епископ 107

Плещеев, воевода великого князя Василия II (Темного) 106

Плигузов А.И., российский историк 15

Плифон, византийский историк 14

Подскальски Г., американский историк 15, 16, 23, 24

Поликарп, инок печерский 125

Попов А.Н., русский историк, юрист 14

Прокофьев Н.И., советский, российский филолог 22

Прохор «с Городца», старец, учитель Андрея Рублева 113

Прохоров Г.М., советский, российский литературовед, филолог 15, 18, 34

Пудалов Б.М., современный российский историк 18

Рансимен С., британский историк, медиевист, византинист 19

Савва Вишерский 136

Савва В.П., русский историк 14

Самсон, владыка новгородский 76

Сахаров А.Н., советский, российский историк, чл. — корр. РАН 15

Свидригайло Ольгердович, великий князь литовский 80, 81, 82, 83, 84, 90

Севастиан смоленский, епископ 70

Семенов Л.С. 125

Сергей Озаков (Азаков), архимандрит московского Спасского монастыря, посол, дипломат 35, 67, 118

Сергий Радонежский (до пострижения в монахи — Варфоломей), троицкий игумен 10, 13, 33, 34, 38, 39, 85, 113, 115, 121, 127

Сигизмунд I Люксембург, император Священной Римской империи 75, 80, 88, 93, 94

Сигизмунд Кейстутович, великий князь литовский, брат Витовта 82, 84, 90, 110

Сильвестр Сиропул, константинопольский патриарх времен османского владычества 100

Симеон, епископ новгородский 69

Симеон иеромонах из Малой Руси 56

Симеон суздалец, иеромонах, дьяк суздальского владыки 90, 100, 102

Симон, епископ владимирский 125

Синицына Н.В., советский, российский историк 15, 22

Соколов Пл. П., историк церковного права 9, 14

Соловьев С.М., русский историк 14

Софья Палеолог, великая княгиня московская, вторая жена Ивана III 140

Срезневский И.И., русский филолог-славист 125

Ставру Т., американский историк 15, 16

Степан Васильевич Ховрин, боярин 126

Степан Высокий 35

Степан Ильин, боярин 35

Стефан новгородец 116, 117

Стефан пермский, епископ 52, 113, 114

Софья Витовтовна, супруга великого князя московского Василия I, дочь великого князя литовского Витовта 76, 77, 78, 79

Талыч, ордынский царевич 69

Тамерлан (Темир-Асак), самаркандский эмир 61

Тарабрин С.Ю., современный российский историк 18

Татищев В.Н., русский историк 14

Тимофеева Т.Ю. 19

Тимофей, архимандрит 59

Тихомиров М.Н., советский историк 15, 16

Тихонравов Н.С., русский филолог, археограф, историк 21

Трифон, игумен Кирилло-Белозерского монастыря 105

Тохтамыш, ордынский хан 37, 49, 59, 61, 62

Тюляк, ордынский хан 35

Удальцова З.В., советский историк-византинист 15

Улуг-Мухаммед, ордынский хан 80

Факеолатос, протостратор 117

Федор Ольгович, рязанский князь 31

Федор Иерусалимлянин 132

Феликс V, антипапа 90, 91, 101

Феогност, митрополит 9, 59

Феодор Симоновский, племянник Сергия Радонежского, игумен Симонова монастыря 34, 40, 41, 126

Феодосий, архиепископ ростовский и ярославский 111

Феодосий Грек, полоцкий архиепископ 72, 74

Феодосий печерский 125, 126, 137

Феодосий полоцкий, епископ, архиепископ 64

Феодосий Спасский, архимандрит 59

Феодосий Туровский, епископ 51

Феодор Шолохов, боярин 35

Феофан Грек, иконописец 113, 131, 134, 135, 136

Фердинанд I, испанский король 96

Филофей Коккин, патриарх константинопольский 32, 33, 34, 35, 36, 133

Флоря Б.Н., советский, российский историк-славист, чл. — корр. РАН 15, 18, 22, 103

Фома, инок, посол великого князя тверского Бориса Александровича на Ферраро-Флорентийский собор 44, 79, 90, 91, 92, 100, 102, 106, 107, 125, 137

Фома Сирианин 132

Фотий, митрополит 30, 58, 63, 65, 66, 67, 68, 69, 70, 71, 72, 73, 74, 76, 77, 78, 79, 80, 81, 88, 91, 123

Франциск, папа римский 22

Харитон, епископ Холмский 72

Ченцова В.Г., современный российский историк 121, 122

Чердеев К., русский историк 79

Черепнин Л.В., советский историк 15

Чичуров И.С., российский историк 15

Шахматов А.А., советский историк, источниковед 114

Юрий звенигородский и галичский, князь 47, 68, 77, 78, 79, 80, 81, 85, 89

Юрьи Васильевич Кочевин Олешевский, боярин 35

Юстиниан I, византийский император 25, 26, 46

Ягайло (Владислав II), польский король 49, 50, 56, 57, 58, 70, 71, 75, 76, 80, 82, 84 Ядвига, польская королева 49

Яламас Д.А., современный российский филолог 17

Ярослав, князь киевский 601

Примечания

1

После разделения Киевской митрополии в 1458 г., митрополиты западной Руси, имевшие кафедру в Вильно, стали именоваться «Киевскими, Галицкими и всея Руси», ас 1461 г. московские митрополиты, имевшие кафедру в Москве, — «Московскими и всея Руси».

Content

Елена Ивановна Малето
Средневековая Русь и Константинополь
Дипломатические отношения в конце XIV — середине XV в.

Введение

Раздел I Русь — Византия — Константинопольский патриархат: основные вехи истории

Раздел II Княжества Северо-Восточной Руси и Константинополь в правление великого князя Василия I Дмитриевича (1389–1425)

2.1. Княжества Северо-Восточной Руси, митрополит Киприан (1390–1406) и Константинополь

2.2. Княжества Северо-Восточной Руси, митрополит Фотий (1408–1431), Григорий Цамблак и Константинополь

Раздел III Княжества Северо-Восточной Руси и Константинополь в период правления Василия II Васильевича Темного (1415–1462)

3.1. Княжества Северо-Восточной Руси, Великое княжество Литовское, митрополит Герасим (1433–1435) и Константинополь

3.2. Великое княжество Московское, митрополит Исидор (1436–1441) и Ферраро-Флорентийский собор (1438–1439)

3.3. Княжества Северо-Восточной Руси, митрополит Иона (1448–1461) и Константинополь

Раздел IV Княжества Северо-Восточной Руси и Константинополь: культурные связи

4.1. Паломничества из Руси в Константинополь в конце XIV — середине XV столетия

4.2. Основные центры Северо-Восточной Руси и Константинополь

Заключение

Примечания

Список источников и литературы

Список сокращений

Терминологический словарь

Приложения

Указатель имен

Примечания