Земзарис Улдис

Мимолетное виденье

Улдис Земзарис

МИМОЛЕТНОЕ ВИДЕНЬЕ

Глубоко признателен всем и каждому, кто вспомнил о моем …летии.

Трафарет газетного объявления

— Алло! Есть тут люди добрые? — постучав, я приоткрыл дверь застекленной зимней веранды и глянул в щелку.

— Самые наидобрейшие! — откликнулся кто-то хриплым козлетоном, и я увидел, как из-за праздничного стола вяло поднялся мужчина и с рюмкой в руке направился к двери.

— Милости просим!

— Простите, но я случайно, я совершенно чужой.

— Я тоже чужой, весь мир чужой! — человек с рюмкой театральным жестом распахнул дверь настежь и низко поклонился:

— Арнольд!

— Роберт! — Мы пожали друг другу руки и я был крайне благодарен, что меня впустили погреться.

В странном помещении росли крупные комнатные цветы, а в углу с треском гудел камин. За низким кофейным столиком небольшая компания попивала дымящуюся черную жидкость, но и на столе, и в углах комнаты стояли, как свечи, длинногорлые бутылки.

Взгляды всех сидящих обратились ко мне.

— У меня испортилась машина, — пояснил я.

— Ой, как хорошо! — обрадовались все.

— От вас можно позвонить?

— Только самому богу, телефона нет. И лифта нет, и ватер-клозета тоже нет.

— Но, пожалуйста, вы садитесь и забудьте все печали. Чашку кофе позволите вам предложить?

— С превеликим удовольствием! — настраиваясь на их лад, я погрузился в плетеное, хрустящее дачное кресло.

— Эта душечка рядом с вами — Классик, — представили мне соседку, юную девушку.

— Очень приятно! Роберт.

— А в почетном кресле сидит маэстро! Честь и хвала!

Во главе стола дремал седовласый старик, опершись на руку, и когда молодой человек с рыжей бородкой под гранда бесцеремонно хлопнул его ладонью по плечу и встряхнул, открылись два тускло-голубых, недоумевающих глаза.

— Brindo a su salud![1] — воскликнул другой, тоже высокий и бородатый, молодой человек, подняв над головой рюмку, и к нему присоединились остальные.

— Gracias, senjores![2] — улыбаясь, с готовностью чокнулся со всеми старик.

— Еще один гость, маэстро! — Гранд-бородка указал на меня.

— Спасибо! — сидя поклонился юбиляр,

— Мерседес у гостя испустил дух...

— Как вы меня нашли?

— Его бог послал по телефону...

Я только развел руками.

— Мы уже со вчерашнего дня празднуем. Это мой приемный сын, он мне как родной, а та — его невеста. Справа Астрида, слева…

— У вас великолепные цветы, — сказал я для приличия.

— Ну, так выпьем! — На этом наш разговор иссяк.

Настроение общества вернулось в ту колею, из которой, очевидно, выбило мое появление.

— И он, значит, на тебе женится?

— Он видный парень.

— А чем плоха Астрида?

— Да здравствует свободная цыганская любовь и цыганские свадьбы!

— Это ваш вопрос обсуждается? — наклонился я к своей соседке и внезапно обнаружил, что она необычайно хороша собой.

— Пока еще нет.

— У вас выразительный профиль, вас можно снимать. Я кинорежиссер.

Она живо обернулась ко мне, и в ее темных, серо-голубых глазах были удивление и вопрос.

— Вы бы видели Лолиту, мою подругу, она скоро придет. Вот кого надо снимать в кино, она королева красоты в Слампе, все от нес без ума. Вы тоже потеряете голову.

— И что же в этом хорошего? — оборонялся я. — Да и на вашем месте я не взял бы в подруги красавицу. Самое лучшее — выходите за убеленного сединами. Никто идеальней не оттеняет даму. От молодых отбоя не будет, они вас постараются отнять у старого хрыча. При молодом муже все будут побаиваться: у мужчин свои комплексы.

— Слышите? — восторженно воскликнула моя собеседница. — За старика, только за старика! Вот и режиссер тоже говорит.

— Совершенно верно, — добавил я. — Даме придают блеск такие, как Пикассо, Феллини, Чарли Чаплин — они могут озолотить и сразу сойти в могилу.

— Тьфу! — изображали возмущение молодые бородачи.

— А я обожаю нашего маэстро! — пронзительно вскрикнула именуемая Астридой, вскочила со своего кресла, бросилась к юбиляру и, прижав его голову к своей полной груди, поцеловала в лысую макушку.

— Ура! Да здравствует маэстро! — вскричали все хором. Опять налили и опять чокнулись.

— А вам, простите, можно налить? — спросил меня приемный сын с рыжей бородкой, все время изображавший главнокомандующего.

— Почему ж нельзя?

— У вас машина…

— А-а, у меня там шофер.

Я почувствовал, что моя соседка по столу насторожилась.

— Поистине да здравствует случайность, которая занесла меня к вам! Вы актер? — деловито поглядел я на парня, все еще стоявшего возле меня с бутылкой в руке.

— О, Арнольд! Он умеет все. — Оказывается, наш разговор слушала через стол некая пожилая, пышнотелая дама. — Арнольдик от рождения гений. — Обняв парня за пояс, она привлекла его к себе, как маленького.

— Он у нас играл в нашей пьесе Жигура «Под вечер» милиционера, — пояснила мне соседка.

— За ваши успехи! — на сей раз провозгласил тост я, все больше осваиваясь.

— Если желаете позвонить, Классик проводит вас к соседям, покажет, где телефон, — посоветовал мне один из гостей.

— В самом деле — если бы я осмелился попросить…

— Да, я пойду с вами! — сказала моя красавица, вставая с мальчишеской легкостью.

— Как вас все-таки зовут? Я, наверно, не так расслышал, — спросил я, когда мы вышли и зашагали по свежему, еще не заслеженному снегу.

— Вообще я Катрина, по здесь меня все зовут еще детским прозвищем. Я очень любила скакать в классики.

— И вы это терпите?

— Наоборот — это же очень мило. Телефон в том доме.

— Нет, давайте прогуляемся немножко, пройдемся к дороге, посмотрим, что шофер успел сделать.

— Вон по тем холмам мы обычно катаемся на лыжах. За лесом озеро, там мы летом купаемся. Маэстро пишет, а мы загораем.

— Если ваш юбиляр живописец, у него поистине нет недостатка в красивых моделях.

— Нет, он пишет только пейзажи.

— Жаль, я бы писал только вас. Вы загораете вместе с парнями?

— Нет, они все дураки. Только и умеют, что напиться, а потом ищут, с кем бы переспать. И на мотоциклах гоняют, как ошалелые, пока не загремят в больницу.

— Ну да. Мальчики развиваются медленнее, это закономерно. Настоящими мужчинами становятся лет в тридцать — сорок, а дамы в эти годы уже считаются пожилыми. Женщина расцветает к восемнадцати, двадцати.

— Это ваша машина?

— Нет, грузовик какой-то. Своей не вижу, возможно, шофер уехал меня искать.

— Что же вы теперь будете делать?

— Ничего абсолютно. Я счастлив, — сказал я и очень крепко взял Катрину под руку.

Солнечный зимний день легким морозцем пощипывал щеки. Я поглядывал то на далекие заснеженные поля, то на свою юную, прекрасную проводницу. Лицо Катрины утопало в пушистом лисьем воротнике. Маленькая вязаная шапочка не справлялась с длинными светло-золотистыми волосами, и те реяли по ветру, порой обвевая меня тонким, нежным ароматом.

Бог мой! Когда я еще так гулял? Пожалуй, в школьные годы, а теперь уж скоро пятьдесят. Я был бесконечно польщен и благодарен девушке за ее деликатную снисходительность. В Риге она, наверно, постеснялась бы идти под руку с существом такого вызывающе контрастного возраста. А здесь ни одного завистливого взгляда, да и я, на счастье, не вижу себя — кажусь себе настолько молодым, насколько это отражается в девичьей улыбке.

— Истинная Катрин Денев, — приблизив свой мягкий нос-гурман к ее ушку, шепнул я.

— А вы мой Роже Вадим… — ловко отпарировала она и вовсе не противилась, когда я поцеловал ее прохладную, остуженную зимним днем щеку.

— Пошли туда, я покажу наш пригорок, где мы празднуем Лиго, а летом собираем землянику. — Высвободившись из моих рук, девушка пошла прямо по заснеженной пашне и я, безрассудный, за ней последовал.

Мы вернулись обратно в снегу до колен, и Катрина, схватив меня за локоть, воскликнула:

— Она здесь. Держитесь, вы увидите Лолиту!

У зимней веранды стояли новенькие красные «Жигули», а за окнами веселье разгорелось еще пуще. Когда, обивая ноги и стряхивая с себя снег, мы открыли дверь, первое, что я заметил, была ярко-пестрая блузка на жгучей брюнетке, которая, сверкая огромными, темными очами, дирижировала, а все задорно пели:

— В лесу был дом один, в лесу был польский дом…

Вслушавшись, можно было различить ее голос, выраженный альт, разве что порой с фальшивинкой.

— Нет, Катрин! — тихо сказал я, поддерживая сзади свою самокритичную блондинку и уткнувшись в ее затылок. — Вы все-таки красивее, вы во многих аспектах превосходите свою знаменитую подругу.

— Вот и они! Назвонились, аж взмокли! — Нас заметили сразу же и все. Жгучая красавица, не присев, протянула мне прямо через стол свою руку, выкрикнув: — Лолита!

— Родриго! — точно так же выпалил я ей в ответ.

Брюнетка ухватила меня пламенным взглядом и тут же, словно горячий кусок, кинула на землю.

— Станцуем, — сказала она, уже поводя плечами. — Арнольд, включай свой шедевр! Танцуем все! — ревностно командовала Лолита, и я сразу понял, что гранд-приемный сын здесь больше не главнокомандующий.

Двери в другие комнаты были распахнуты, танцующие пары использовали каждый свободный пятачок и там, и на веранде. Магнитофон стоял в углу на табуретке за неразобранной елкой.

— Оставайтесь с нами, не спешите уезжать, — энергично агитировала меня Лолита, хотя я никому и не заикнулся об отъезде. Танцуя, она бесцеремонно жалась ко мне, обдавая жаром своего тела, и приходилось немножко отстраняться, чтобы против собственной воли не ответить на столь упруго-пластичный соблазн.

— Как вам нравятся картины? Это наши рощи, самые красивые места нашей Слампе. Работы маэстро широко известны. Вот эта моя, эту он обещал мне. — Брюнетка завела меня в другую комнату и указала на маленькую зеленую картинку, изображавшую загон, где паслось нечто подобное двум карим лошадям.

— Хорошая?

— Да, выразительная. — Я обхватил ее покрепче и сдвинул руки пониже, к бедрам.

— Чао! — Лолита двинула меня кулаком в грудь и, вырвавшись, умчалась обратно на веранду. Я присел в кресло и стал серьезно разглядывать картины.

Цветущие сады, цветущие клумбы тюльпанов и маки, цветущая сирень и каштаны — всюду зеленая краска перемежалась с белым, желтым, красным, фиолетовым цветочным пламенем. Картины в вырезах деревянных рам соперничали друг с другом в летней звучности. Фигур действительно нигде не было, если не считать коричневых или ярких красочных акцентов, которые можно было вообразить и детьми, и скотом на пастбище. Я стал выбирать, какую из вещей чисто теоретически хотел бы назвать своей. Зашел и в третью комнату, — там доминантой обстановки были кровать и рояль, — над длинной книжной полкой в барочной раме красовалась какая-то ранняя весна с голым лозняком по берегам серо-водянистой речки. Я подумал, что здесь можно было ожидать вспышки желтой калужницы на затоне, и все-таки мастер на сей раз разумно отказался от цветов. Самой сильной я признал именно эту серую обыденность.

— Ах, вы здесь? — За мной наблюдала полная Астрида, словно невзначай входя в комнату. — Маэстро просит написать свой отзыв в книгу гостей, здесь, на рояле.

— О, я пока только смотрю!

— Он видный живописец, — продолжала Астрида. — Окончил Академию художеств, учился у самого Пурвита, теперь член Союза художников, а живет в деревне.

— Почему?

— Так жизнь сложилась, — прочувствованно вздохнула Астрида. — Он ведь здешний — в Слампе родился, в Слампе школу кончал, и женился на здешней. Теперь остался один, но на жизнь не жалуется, Мы все его очень любим, наш колхоз им гордится. Вчера председатель лично вручил Почетную грамоту. Маэстро знаменит именно потому, что живет среди простых людей…

— А вот и нет! — между нами, как из-под земли, выросла некая пожилая женщина и проскандировала: Юстина виновата, Юстииа его погубила. Феликс жил в Риге, мог бы прославиться, даже и на весь мир, а та его в деревенскую недвижимость. Теперь на старости лет, «маэстро, маэстро» — как петрушку, каждый может дергать кому не лень, тьфу!

— Это уж вы зря, мамаша Калве! — старалась спасти ситуацию Астрида. — Художних Куммариньш у нас самый уважаемый человек. А уж картины — вон и режиссер любуется, верно?

К счастью, вошла Катрина и с непосредственностью подростка повисла на моем локте.

— Кто эта бойкая гражданка, что сейчас унеслась на кухню?

— Моя бабушка, — просто ответила Катрина.

— И кем же она доводится художнику?

— Она кузина маэстро Куммариньша.

— Ясно! — сказал я и, обернувшись к Астриде, продолжал: — Придется заснять все картины на пленку, может быть, покажем по телевидению…

— Обязательно надо бы. Маэстро — очень хороший человек, ему надо помочь. — Это Астрида.

— А позвольте спросить, кем ему доводитесь вы?

— Я? Я никем. Я колхозный зоотехник.

— А кто вы Куммариньшу? — не отставал я.

— Никто. Просто я здесь живу.

— Мы все здесь живем, — пришла Астриде на помощь Катрина.

— Прошу! — сказал я, взяв девушку за талию. Мы закружились в танце. Раскачивались, вальсировали, делали довольно слаженные па, насколько позволяло маленькое помещение. А когда танцующих собралось больше, мы спокойно ритмили на месте, держась друг за друга, и вполголоса беседовали:

— Как странно, Катрина! Я знаком с вами всего несколько часов, а кажется, будто мы друзья целую вечность.

— Мне тоже так кажется, — и девушка открыто взглянула на меня, прямо в глаза.

— Как тонко умеет время создавать иллюзию? Верно?

Я сейчас казался себе молодым, каким был лет тридцать назад, когда пошел навстречу первой любви. Когда-то, на том давнишнем деревенском балу, я также смотрел на свою избранницу, а все вокруг кружилось каруселью. Девушка моей мечты была точно как эта Катрина; или жизнь моя начиналась сначала? Я крепко держал партнершу за талию, касаясь ее плеч, чтобы убедиться, что происходящее — явь.

— Светло — все видят! — предупредила меня Катрина.

— «Бачуми, бамбино!» — воскликиул кто-то, протанцевав мимо, — это оказалась рыжая бородка.

Светлота в помещении была относительная, день за окнами угасал. На веранде затеплили свечи, Катринина бабушка зажгла на кухне прозаическую электрическую лампочку.

— Простите меня, Катрин! Может быть, это действительно неприлично, что я танцую только с вами, но я сейчас иначе не могу. Я намеренно снял очки, чтобы неясно видеть, чтобы только вас чувствовать вблизи себя. У меня когда-то в юности была такая же девушка, но мы не поженились — жизнь увела каждого в свою сторону. И теперь вы мучительно напоминаете мне давнишние времена. И хочется верить, бывают такие неизменные, неувядающие вечные девушки — ведь находим мы каждую весну на лугу те же цветы, что и в прошлом, и в позапрошлом году, не думая о том, что это уже совсем другие. Мы словно встречаем одну и ту же пару скворцов, того же соловья слушаем, а теперь я танцую с той самой девушкой, которую встретил много лет назад. Поэтому не удивляйтесь, что я уже влюблен в вас и знакомства вовсе не требуется. Я только не пойму, как меня занесло сюда, в чужой дом: случайно или с ведома судьбы? По собственной воле я не стал бы вас искать, потому что мы живем в своих строгих рамках, определяем сами ритм собственных обязанностей, и только из ряда вон выходящее способно все сломать. Но такому умопомрачению однажды суждено прийти — оно копилось в тяжести и трещинах непредвиденного обвала… И теперь я рушусь, как старый, отбитый карниз, и падаю снова на тротуар, где когда-то, в давние времена, уже побывал в виде кирпича и податливого цементного раствора… Я опять молод и поражаюсь, как все знакомо. Но, может быть, меня оживило именно незнакомое? Нет, и Куммариньш мне кажется старинным знакомым, которого я только по несобранности до сих пор не посетил. Вы понимаете меня, Катрина? Вас не отпугивает моя меланхолия?

— Вы очень любили свою давнишнюю девушку?

— Да, Катрин, очень.

Потом мы долго вообще не говорили, только раскачивались в ритме танца, пока хлопки сзади не заставили остановиться: Астрида выражала желание танцевать со мной.

— Маэстро интересуется вами.

— Неужели? То есть — он приободрился?

— Нет, он всегда такой, но все понимает.

— Хорошо. Кончится танец, пойдем поговорим.

Я смотрел, как Катрина отошла к окну, как второй бородач схватил ее и поцеловал, может быть, уже по старой дружбе. Но меня это не задело, ревности я не испытывал. Мы с Астридой затанцевали на веранду и плюхнулись на диван поблизости от Куммариньша.

Художник неизменно оставался в той же позе, на том же самом месте — во главе стола, только каминный огонь теперь отбрасывал на его лицо зловещие отсветы. Казалось, седые волосы пламенеют, порой вспыхивала блеском влага в глазах.

— Классик — девочка добрая, она быстро находит себе друзей, — заметив меня, сказал старый живописец.

— Да, она у вас восхитительная девочка.

— У меня росла, я ей вместо отца.

— Вы прекрасный человек и хороший живописец тоже, — ответил я.

— Жизнь у меня была не из легких.

— Я знаю, мне об этом рассказывали.

— Они здесь ничего в искусстве не понимают.

— Но все вас любят!

— Эх, может быть, больше любят водку.

— Ваши цветущие сады публике нравятся.

— Я тронут до слез, — сказал старик и действительно утер ладонью слезу.

— Я вас еще по-настоящему не поздравил с юбилеем, — сказал я, выпрямился и взял со стола ближайшую рюмку. — Поздравляю вас с большим праздником!

— Hasta la vista![3] — опять по-испански ответил маэстро и, откинув голову, поднял свою рюмку.

— За ваше здоровье, маэстро, и за новые, яркие картины!

— Mucasgracias, amigo![4]

Тут я заметил за столом тихого, погруженного в свои мысли мужчину, который не участвовал в беседе, а лишь апатично глядел на танцующих… Там сейчас кружился молодой вихрь со всеми проявлениями радости, парни тискали и мяли своих партнерш, как только могли, другие, твистуя, воспроизводили в разных варициях неистовые, звериные конвульсии. Я опять надел очки, чтобы получше вглядеться в лица. Безусловно, черноволосая Лолита отплясывала экстравагантней всех. И только сейчас я понял, что в ее ухватках много цыганского. Уловив мой взгляд, Лолита подмигнула и улыбнулась, сотрясаясь еще неистовей. Неброскому, молчаливому наблюдателю за столом это явно не понравилось, он встал, подошел к двери и, закурив сигарету, вышел.

— Режиссер! — Лолита кинулась прямо ко мне, схватила за руку и втянула в танец. Я отказался от модных импровизаций, мы опять сблизились. Все-таки приятно было ощущать ее крепкие округлости. Я разглядывал Лолиту вплотную, каждая деталь ее фигуры была безупречной и соблазнительной. Лолита даже в спокойном танце время от времени пристукивала каблуками, задевала мои ноги, и я, прикрыв глаза, воображал себе ее в постели. Нет, она тоже прирожденная киноактриса, по сексапильности не уступит Софии Лорен, но я ей этого не сказал, не желая повторяться. Я думал о том, как было бы славно, не обременяя себя будничными обязанностями, любить женщину, набесноваться, подобно оленю во время гона, и опустошенным исчезнуть в лесу…

— Ты женишься на Катрине, — неожиданно сказала Лолита, словно гадала по руке.

— Трудновато будет, я уже женат.

— Сколько раз?

— Два.

— Женишься и в третий, — ее убежденность была непоколебима. — Не пожалеешь, она принесет тебе счастье.

— Я уже и сейчас счастлив, Лолита.

— Знаю. Ты возьмешь меня на съемки?

— Ты ведь сама умеешь предсказывать?

— Вид у тебя подозрительный.

— Такая уж у меня профессия, — ответил я со смехом.

Вдруг танцевальная музыка оборвалась, молодые люди строем проследовали через комнаты, неся высоко над головой корзину с яблоками и двумя бутылками коньяка.

— Веди меня, Бранд! — театрально выкрикнул приемный сын, идя след в след за своим атлетическим другом, несшим корзину, а за ними ступали две девушки, наверно, только что пришли через кухню.

— Слава нашему учителю! — крикнули они, обращаясь к юбиляру, и опять пошла поздравительная церемония. Я завлек Лолиту в другую комнату и там, обняв за плечи, шепнул на ухо:

— Когда я смогу жениться на тебе?

— Ты на мне не женишься, ты, может быть, меня заполучишь, — она вырывалась и отворачивалась, когда я пытался ее поцеловать. Моя кровь хмельно, стремительно пульсировала в жилах.

В этот момент я вспомнил студенческие выезды на Гаую, экскурсии с ночевкой на сеновалах, с катанием, валянием, прижиманиями, со страстным обнажением вспотевших форм, с рыданиями, поцелуями и клятвами. Я вспомнил «Вакханок» Рубенса, гирлянды цветов, обвивающих холмы грудей, тела, налитые кровью с молоком. Я видел шедевры мирового искусства, я ласкал и живую красоту, бывал шмелем, торопя раскрытие цветка. Я брал то, что было моим, что я мог обрести как свое, что на свете складывалось специально так, чтобы у меня с ним была связь. О, я был молод, я был чертовски молод когда-то, и неужели все это прошло? Чем я могу еще влечь и вводить в заблуждение? Теперь, может быть, я знаю цену и чудному мгновенью. Пан тянется к розовой купальщице в лесном роднике… У меня есть рог и козья нога, но хочется гибкой женской красоты, меда любви и привкуса крови на губах…

Сюда шла Катрина, неся две рюмки на маленьком подносе, и я не верил своим глазам — она переоделась в длинное вечернее платье с глубоким вырезом. Импровизировнная высокая прическа открывала взгляду очаровательные линии ее шеи и плеч.

Девушка шла прямо ко мне и, подавая рюмку, хотела чокнуться.

— За что же?

— Это шампанское.

— Выпьем за вашу божественную красоту!

Так выглядела моя жена в день свадьбы. Мы сдвинули сверкающие хрустальные бокалы, счастливо глядя другу в глаза, а гости вокруг горланили: «Горько! Горько!» Почему целомудренная прелесть не может замереть на месте, всю жизнь излучая счастье? По крайней мере, жена могла бы сохраниться такой же, как в день свадьбы: такой же робкой, нежной, сияющей. Я в этот миг не видел себя и не желал себя видеть, но молодость Катрины заставила вспомнить об утраченном.

Ах, какими делают годы жен! Какой они набираются самоуверенности, настырности, злости. Краски невесты быстро блекнут, а ребенок, появившись на свет, перепиливает брачную кровать. Даже птицы перестают петь, когда малыши запищат в гнезде; только и знают, что таскать от зари до зари червяков в клюве. Поэтому умудренные жизненным опытом не жаждут брака, не дают себя сразу окрутить, как пылкие новички. Для продолжения рода необходимы именно жалкие глупцы с червяком в клюве, одуревшие от весенних чар. А мужчина моих лет знает, что лучше пронести палец мимо протянутого золотого обручального кольца. Чокнувшись, я различил в звоне бокалов тревожный сигнал: «Не допускай в сердце!»

— О чем вы задумались? Вид у вас очень озабоченный.

— Вспомнилось нечто не очень приятное.

— Машина, шофер?

— Нет, скорее мой несуразный вид рядом с вами.

— Вы очень славно выглядите в своей спортивной куртке, а это тетино вечернее платье — я просто так надела.

— Пойдем танцевать?

Казалось, у Катрины теперь была совсем другая фигура, белые, тонкие руки и плечи крепкие, как у мраморной гречанки. Декольте на платье было не по ней, поэтому я смог со знанием дела оценить ее грудь, небольшую, но девственно прекрасную.

— Вы работаете здесь, в колхозе?

— Нет, я учусь в Риге.

— На художницу?

— Нет, на химика.

— Как мне найти вас, Катрина, в большом городе?

— Это очень просто. Каждый день около шести я захожу в кафе «Синяя птица»…

«Как просто!» — подумал я про себя. И сразу вообразил свою жену, которая замечает каждый телефонный звонок, каждое подозрительное письмо и лишний выход из дому. Я вообразил себя среди подростков в прокуренном кафе в ожидании молодой студентки. «Как просто» было бы любить Катрину, а потом объясняться с женой, с детьми. «У отца есть кто-то, — скажет моя жена, а сын поглядит с укором. — Папочка омоложается, — она и это способна добавить. Папочка пошел по клубничку…»

— Ура! — с веранды донеслись овации. Прервав танец, мы поспешили туда.

Оказывается, встал сам юбиляр. Держась, как принято нынче, друг от друга на расстоянии, они с Астридой то ли твистовали, то ли шейковали: маэстро Куммариньш мягко двигал ногами и руками, напоминая кота, который размеренно втягивает и выпускает когти. При этом на его лице играла самоироничная улыбка. Окружающие восторженно хлопали в ладоши. Сверкнула блиц-лампа: кто-то из молодых людей фотографировал.

— Рембрандт и Саския танцуют! Кумаре кумарелла! У-у! Гу-у!

— За это надо выпить!

Давка вокруг этого события разлучила нас с Катриной. Я, находясь неподалеку от двери, открыл ее и вышел. В первый миг в темноте ничего не различил, только расслышал голоса:

— Нет, ты никуда не уедешь.

— Нет уеду.

— Ты чучело.

— Ты ведешь себя, как потаскуха.

— Пошел к черту!

Теперь я уже различил, как два силуэта жестикулируют во дворе у легковой машины.

— Это вы? — теперь я узнал голос Лолиты. Она шла сюда и, попав в свет от веранды, опять улыбалась, блистая своими черными как агат, очами.

— Вы простудитесь, — сказал я, потому что дама была в тонкой блузке, как танцевала в комнатах.

— Поговорите вы с ним.

— С кем?

— С моим мужем.

— ?..

Темный силуэт сливался с машиной, я пошел туда.

— Мы не успели познакомиться; с вашего позволения — меня зовут Роберт. Я сегодня совершенно случайно сюда забрел.

— Да, я знаю. Очень приятно — Янис Знотиньш.

— Вы тоже из Риги? — деловито спросил я.

— Нет, я агроном, тут же, в соседнем колхозе, в Джуксте. Жена еще не хочет домой ехать, а мне рано на работу.

— Я вас понимаю. У нее испанский темперамент. А вообще я вам не завидую.

— Спасибо! Может быть, долго вместе и не проживем…

Странно было беседовать с этим мужчиной, не видя в темноте ни лица, ни глаз. И все-таки я сразу почувствовал уважение к его темной, бесформенной фигуре, его буднично мрачному, суровому голосу.

— Вы ведь подождете свою жену, я надеюсь.

— Да уж наверно.

— Вы тем временем не подбросите меня до Тукумса? Может быть, я еще успею на один из последних поездов.

— Да, это можно.

— Благодарю вас! Тогда я забираю свое пальто и смываюсь.

Я незаметно приоткрыл дверь, снял свою верхнюю одежду с крючка и, сунув ее под мышку, направился к машине.

— Надо больше бедрами, бедрами! — донеслось из дома. Там запоздавшие девушки успели здорово окосеть от коньяка и теперь разминали свои бедра в «буги-вуги», что давалось нелегко. Катрины я не заметил.

— Поехали! — сказал я, опустившись на переднее сиденье.

«Жигули» зимой заводятся легко, и как приятно мягко работает мотор. Выехав на шоссе, мы не спеша покатили к городу. На дороге не было опасной гололедицы, и все-таки мы ехали с солидной осмотрительностью,

И долго молчали.

— Зимой люди в деревне, надо полагать, посвободней, — наконец придумал я, что сказать.

— Так только кажется, — возразил мой агроном и стал неторопливо рассказывать, как обстоит дело с ремонтом техники и что сразу после Нового года планируют весенние работы и готовятся к севу.

Про бал у Куммариньша мы больше не говорили. Когда подъехали к вокзалу, я попросил зажечь в салоне свет и на листке из блокнота черкнул несколько слов:

«Катрин! Я действительно почти влюблен, но, к сожалению, я не Роже Вадим, я ношу другое имя. И все-таки не горюйте — вы будете моей вечной Катрин Денев. Роберт».

Эту записку я попросил агронома отвезти на веселую веранду в слампскую зимнюю ночь.

Примечания

1

Пью за ваше здоровье! (Исп.)

2

Благодарю, сеньоры! (Исп.)

3

За следующую встречу! (Исп.)

4

Большое спасибо, друг! (Исп.)

Content

Земзарис Улдис Мимолетное виденье

Улдис Земзарис МИМОЛЕТНОЕ ВИДЕНЬЕ

Примечания