Ролан Мунье

Убийство Генриха IV

14 мая 1610 года

Ролан Мунье — историк с репутацией консерватора

Предисловие к русскому изданию

Хорошо, что начинается знакомство российской публики с творчеством выдающегося французского историка Ролана Мунье (1907–1993).

Плохо, что это происходит так поздно.

То, что наша культура франкоцентрична, — общеизвестно со времен Грибоедова. К тому же за последние два десятка лет благодаря издательским программам французского правительства перевод и публикация практически любого французского автора могли стать безубыточным коммерческим предприятием. Да и писал Мунье на темы, заведомо интересные для наших читателей, взращенных на книгах Дюма. Так почему же имя этого автора до сих пор практически неизвестно в России?

В советские времена это можно было бы объяснить идеологическими причинами — Мунье не скрывал своих консервативных взглядов, и его часто именовали антикоммунистом. Но и во времена постсоветские Мунье также не везло. Он явно не принадлежал к движению «Анналов» — а издатели почему-то уверовали в то, что современную историческую мысль Франции представляют только «анналисты» (одного лишь Жака Ле Гоффа издали восемь раз). Не походил он и на историков, пробавляющихся занимательными биографиями королей или сулящих читателю распутывание разнообразных тайн истории (кто скрывался за «Железной маской», в чем состояла «тайна Тамплиеров» и кем была «настоящая Жанна д’Арк»). Но возможна и другая причина — угловатая старомодность Мунье. Всем своим творчеством он опровергал мнение о том, что традиционную историю надо списать в утиль после стольких «коперниканских революций», произведенных в гуманитарных науках. Можно ли писать исторический текст без терминов «симулякр», «эпистема», без анализа дискурсов, темпоральностей и телесностей? Оказывается, можно, и совсем неплохо. Более того, проходит время — и «симулякры» с «темпоральностями» смотрятся на фоне его книг как ржавеющий корпус Центра Помпиду на фоне особняков соседнего квартала Маре. Впрочем, последнее соображение уже походит на «теорию заговора», а к этим теориям Мунье обычно относился скептически…

Ролан Мунье родился в 1907 году. Обучаясь в Сорбонне, он посещал еще и курсы «Высшей школы практических исследований». Это учреждение было основано еще в 1866 г. с целью ликвидировать наметившееся отставание французской исторической школы от школы германской. Если в традиционной французской системе преподавания определяющая роль отводилась красноречию лектора, читающего общие курсы, то в «Высшей школе» занятия строились по системе, разработанной Леопольдом фон Ранке, где упор делался на практических занятиях с источниками и на исследовательских семинарах. Один из рецептов творческого успеха «школы Мунье» заключался в последовательной реализации мэтром этих научно-педагогических принципов, воспринятых в годы обучения ремеслу историка. Окончив университет, молодой преподаватель работал с 1932 г. в престижном коллеже Корнеля в Руане. Здесь, опираясь преимущественно на нормандские архивы, он начал работу над своей диссертацией под руководством Жоржа Пажеса, специалиста истории XVII в. Другим его учителем был знаток французского права А. Оливье-Мартен, прививший Ролану Мунье редкую для историков его поколения любовь к сочинениям юристов. Вскоре Мунье начал преподавать и в столичных коллежах, оставаясь при этом связанным с Руаном. Во время войны Мунье участвовал в Сопротивлении и был арестован руанским гестапо. Чудом ему удалось избежать концлагеря.

В 1945 г. он защитил диссертацию и опубликовал ее в виде объемной книги, посвященной продаже королевских должностей при Генрихе IV и Людовике XIII[1].

Историки, изучающие институты старой французской монархии, обычно видели в практике продажи должностей («vénalité des offices») коррупцию, абсолютное зло, разрушающее работу механизма государственного управления. Мунье, развивая идею, некогда высказанную Паже-сом, подошел к этой практике как к социальной проблеме, концентрируя внимание на том, какие группы в первую очередь становились собственниками должностей. В его работе новым был выбор источников — анализ данных парижских центральных архивов (где были сконцентрированы сведения об актах продажи должностей и их реальной стоимости) сочетался с доскональным знанием локального нормандского материала. В итоге получилась стереоскопическая картина прошлого, основанная на массовом источниковом материале. Порывая с традиционной практикой историков цитировать лишь отдельные примеры, Мунье продемонстрировал свою завидную исследовательскую интуицию и стремление докопаться до социальных причин наблюдаемых явлений, доскональное знание изучаемого общества, включая умение разбираться в экономических тонкостях. Социальный анализ практики продажи должностей давал в руки Мунье ключ к пониманию такого сложнейшего феномена, как Фронда, которая трактовалась им как защитная реакция владельцев должностей на самоуправство чрезвычайных комиссаров — интендантов времен Ришелье.

Работу заметили. То, что именно в сфере социального следует искать объяснение крупных политических событий, было вполне созвучно настроениям авангарда французской историографии, к которому принято причислять круг историков, сформировавшийся вокруг журнала «Анналы».

Судьба все время будет сталкивать Мунье с «анналистами». Вот и свою карьеру университетского преподавателя он начал в 1947 г. именно в Страсбурге, там, где после предыдущей войны преподавали Люсьен Февр и Марк Блок, начавшие издавать в этом городе свои «Анналы экономической и социальной истории».

В Страсбургском университете Ролану Мунье удается воплотить в жизнь свой идеал исторического семинара. Профессор объединял вокруг себя учеников — дипломников и аспирантов, выдвигая единый исследовательский план. Каждому доставался определенный участок работы, и раз в неделю очередной докладчик отчитывался сперва о характере избранных источников, об избранном методе исследования, о первых полученных результатах. Затем под руководством профессора каждый из участников брал слово, чтобы вносить критические замечания, задавать вопросы, предлагать свой способ интерпретации наблюдаемого явления. В ходе каждого заседания семинара велся протокол, и в конце года готовился заключительный доклад. В идеале итогом работы семинара становился коллективный труд. Сегодня в этом демарше трудно усмотреть нечто удивительное, но, повторяю, во Франции с ее аподиктическими традициями преподавания это было большой новацией. А педагогом Мунье был чрезвычайно требовательным и умел добиваться от учеников хороших результатов. При этом Мунье продолжал выпускать книги — в 1947 г. вышла монография, посвященная королевскому Совету времен Людовика XIII[2], в 1954-м г. — обобщающий труд, рассказывающий о великих преобразованиях в европейской культуре XVI–XVII вв., приведших в итоге к мировому доминированию Европы[3]. За эту работу Мунье получил престижную премию Академии моральных и политических наук.

В 1955 г. он был избран профессором Сорбонны. По воспоминаниям современников его занятия всегда проходили при переполненной аудитории. Мунье умел подбирать все новые, неожиданные факты к своим лекциям. Но он не ограничивался демонстрацией своей незаурядной эрудиции, а всегда пытался найти некое глубинное объяснение наблюдаемым процессам, создать новые объяснительные модели. Его вполне можно назвать сторонником «истории-проблемы», столь востребованной в послевоенной Франции.

В ту пору необычайно популярным был «квантитативный» подход к истории извечного оппонента Мунье Эрнеста Лабрусса[4], профессора кафедры экономической истории Сорбонны. Властителем дум был также и возглавивший «Анналы» Фернан Бродель с его «историей большой длительности». Но особенно важным увлечением поколения послевоенных историков был марксизм. Сегодня трудно представить, что едва ли не большинство ярких французских историков были в ту пору членами Компартии и убежденными сталинистами.

На этом фоне Ролан Мунье оставался белой вороной. Он не боялся открыто заявлять о своем философском идеализме, не скрывал того, что был глубоко верующим католиком. Он не терпел догматизма в любом его проявлении, но это не препятствовало ему выступать с обобщениями и ратовать за оживленный диалог истории с социальными науками. Целый год он провел в США, где знакомился с методами социологии и антропологии. Вернувшись, он создал для студентов Сорбонны особый теоретический курс, кроме того — междисциплинарные исследования поощрялись и на семинаре Мунье. Еще задолго до утверждения среди французских историков моды на социологию он знакомил своих учеников с трудами Питирима Сорокина и Толкотта Парсонса, примеряя, в какой мере заимствования из арсенала социальных наук позволяют лучше разобраться в хитросплетениях семейных и социальных связей во Франции Старого порядка.

Но в учебниках по историографии Мунье обычно упоминается не как оригинальный исследователь и харизматический педагог, но как яростный полемист. Он бросил вызов марксистской истории в лице Б. Ф. Поршнева. Книга советского историка «Народные восстания во Франции накануне Фронды», удостоенная в 1949 г. Сталинской премии, стала доступной западным коллегам в немецком переводе, изданном в ГДР в 1953 г., а затем была опубликована в 1963 г. во Франции[5].

Многие французы были впечатлены смелой трактовкой истории XVII века. Поршнев утверждал, что все это столетие было преисполнено многочисленными «Жакериями», тщательно скрываемыми буржуазной историографией. Общество того времени понималось советским историком как феодальное по своей природе. То, что большую часть своего «прибавочного продукта» крестьянин отдавал вовсе не своему сеньору, а сборщикам королевских налогов, роли не играло. «Феодальная рента» собиралась централизованно, а затем перераспределялась в пользу господствующего класса. Буржуазия, приобретая должности, также «феодализировалась», совершая предательство по отношению к своей исторической миссии. Изменив своему классу, вчерашние буржуа становились агентами феодального государства, высшей стадией которого был абсолютизм — дворянская диктатура, призванная подавлять нарастающий вал классовой борьбы трудящихся города и деревни. Соблазнительная простота концепции, железная логика, подкрепленная обильным цитированием источников, завоевали Поршневу многих сторонников во Франции.

Мунье начал полемику с Поршневым еще до перевода его книги на французский язык. Он вновь и вновь перечитывал источники, на которые ссылался советский историк[6], и обнаруживал, что во всех анализируемых восстаниях руководителями и застрельщиками выступали как раз те, кого Поршнев относил в лагерь «феодалов», — духовенство, представители провинциальных дворянских линьяжей, местные офисье — собственники должностей, недовольные самоуправством королевских интендантов, наделенных чрезвычайными полномочиями по сбору налогов. Мунье не понимал, как можно было игнорировать роялистское сознание восставших крестьян, кричавших: «Да здравствует король без габели!» Классовый подход виделся ему слишком грубым инструментом для изучения общества Старого порядка, и еще меньше — абсолютистского государства.

Но стиль Мунье-полемиста заключался в том, что, вступив в дискуссию, он не ограничивался указанием на слабые места в построениях оппонента, но непременно сам старался углубиться в новую для себя проблематику. Он всерьез заинтересовался природой крестьянских волнений, на некоторое время сделав их сюжетом своего исследовательского семинара. И позже его ученики опубликуют исчерпывающие монографии по этой теме[7]. Сам же Мунье занялся компаративными исследованиями и сравнил крупнейшие крестьянские восстания XVII столетия — во Франции, России и Китае[8]

Не меньшую известность, чем полемика с Поршневым, получил спор Ролана Мунье с Эрнестом Лабруссом, безусловным лидером социально-экономического направления в истории, блестящим педагогом.

Лабрусс отстаивал классовый подход при изучении общества Старого порядка, инициировав масштабный анализ массовых источников — фискальных и нотариальных — с тем, чтобы получить в итоге «объективные» данные о классовой стратификации, не зависимые ни от иллюзий современников, ни от предвзятых идей историков. Полемика «школы Лабрусса» и «школы Мунье» началась еще в 50-е гг., но кульминационным ее моментом стали знаменитые коллоквиумы в Сен-Клу[9].

С точки зрения Мунье и его учеников, изучаемое ими общество было не классовым, а сословным. Впрочем, мы должны отметить досадную невозможность адекватного перевода. В нашей традиции, в том числе и в переводе данной книги, словом «сословия» передают два разных термина: «ordres» и «états». Во Франции было три «Etats» (лишь иногда фигурально говорили о «дворянстве мантии» как о «четвертом сословии» — quatrième état). Число «ordres» было намного большим, и критерии их выделения были более сложными. Так, например, приходские священники и монахи принадлежали к одному «état», но к разным «ordres», то же можно сказать о советниках судов и адвокатах. Можно было бы предложить в качестве эквивалента термин «чин», но и он в русском языке нагружен особыми коннотациями. Вместе с тем в наших словарях и учебниках сословие часто определяют как общность, выделяемую на основе юридических критериев. Мунье же был с этим категорически не согласен, неоднократно возражая, что в XVI и XVII вв. классификация на основе «ordres» была социальной реальностью, лишь часть из которой находила юридическое выражение. И положение той или иной группы на иерархической лестнице определялось не уровнем дохода, не обладанием наследственным или благоприобретенным имуществом и уж, конечно, не местом в системе производства, но, прежде всего, тем социальным престижем, который отводился обществом данной группе, в соответствии с закрепленными за этой группой социальными функциями. В подтверждение своего видения Ролан Мунье ссылался не на авторитет Маркса или социологов XX в., но на труды французских юристов начала XVII столетия. «Общество ordres» скреплялось не столько горизонтальными связями, сколько иерархическими отношениями вертикальной солидарности. Отношения верности патрона и клиента традиционно находились в центре внимания «школы Мунье»[10], сделавшего эти сюжеты темой нескольких своих семинаров. Мунье отмечал, что его интересует не только структура общества, но и реальные принципы его функционирования.

B клиентелах и иных вертикальных связях Мунье видел ключ к раскрытию политических механизмов французской монархии.

Дискуссии в Сен-Клу, находившиеся в ту пору на переднем крае историографических дискуссий, позже обрели славу «образцов методологической бесплодности». Однако именно в ходе этих дебатов происходило осмысление необходимости поворота к культуре, к ценностям изучаемого общества, к имманентным культурным принципам. Трудно не заметить, что, хотя Мунье никогда не использовал термин «менталитет», его позиция представлялась более приближенной к тому, что вскоре будет без ложной скромности названо «Новой историей» или «Новой культурной историей».

Тогда, в Сен-Клу, отвечая на возражения Мунье, Лабрусс сказал: «Есть два рода умов, в равной степени достойных уважения: те, которые ищут решения проблем, и те, которые ищут дополнительные трудности на пути их решения. Я отношусь к первым»[11]. Подразумевалось, что его оппонент принадлежит к категории извечных скептиков. Это верно лишь отчасти, поскольку и сам Мунье охотно конструировал генерализирующие теории.

Задумавшись над принципами социальной организации, Мунье вновь прибегнул к компаративному методу. Он опубликовал небольшой обзор разных типов социальной стратификации, основанных на определенных принципах социальной иерархии: кастовые, сословные, «литургические» (к нему он относил Московское государство), «философские» (основанные на принципе личных заслуг и принесенной пользе общему делу). Общества, основанные на классовом делении в зависимости от отношений собственности на средства производства, возникают после промышленного переворота. Но классы являются, таким образом, не универсальным свойством всех исторических сообществ, но лишь частным случаем стратификации.

Книгу о крестьянских восстаниях, переведенную на многие языки, в СССР поместили в «спецхран» — то ли не без основания увидев в ней антимарксистский пафос, то ли приняв на свой счет язвительные слова Мунье в адрес тоталитарных режимов. К советскому строю этот историк действительно относился весьма критически. В 1975 г. он, будучи председателем национального комитета французских историков, выступил в Сан-Франциско на XIV Международном конгрессе исторических наук с пленарным докладом по истории понятия «права человека». В результате советская делегация всерьез засобиралась демонстративно покинуть конгресс. Но при этом Мунье очень интересовался историей России, с уважением относился к советским коллегам и опекал молодых советских историков, проходивших в Сорбонне стажировку.

Но Лабрусс был прав, намекая на склонность Мунье к гиперкритицизму. В условиях, когда Э. Ле Руа Ладюри писал, что историк будущего будет «клиометристом» или его не будет вовсе, Мунье любил предупреждать против увлечения историков количественными методами и подчеркивал искусственность налагаемых на общество внешних рубрикаций. Он вспоминал характерную сцену, когда некий исследователь обнаружил 18 иерархических групп среди лиц наемного труда в Париже. Но на «механографической карточке» (забытой теперь перфокарте 60-х) для учета социальной принадлежности было предусмотрено лишь 10 позиций, и тогда руководитель проекта велел сократить число групп до десяти, прибегнув к их укрупнению. «Бесполезно подчеркивать всю произвольность этого действия, — возмущался Мунье, — если восемнадцать категорий существовали в реальности, то надо было их сохранить и отказаться от использования механографии вплоть до того момента, пока историк не будет обладать соответствующим для его целей оборудованием. То же самое относится и к статистике.

Eсли общество реально фрагментировано на очень большое число слишком мелких категорий, то в этом и может состоять его определяющая черта, сущностный характер этого общества; следовательно, нужно с уважением относиться к этим категориям, даже если они и затрудняют статистическую обработку, и даже если временно придется отказаться от статистики. Статистика и механография должны быть на службе у историка, а не наоборот»[12] — в таком духе были выдержаны многочисленные реплики Мунье на коллоквиумах по социальной истории. Он настаивал на том, что подсчетам должны предшествовать кропотливые монографические изыскания в рамках отдельных семей, кварталов, приходов.

Но это не мешало Ролану Мунье руководить коллективами, увлеченно занимавшимися анализом массовых источников с целью «ухватить» общество в его эмпирической реальности, восстановить «подлинную» социальную структуру. Для этого им был выбран такой важный источник, как нотариальные брачные контракты. Социальный строй покоился на важнейшем, по мнению Мунье, правиле: французы Старого порядка женились на ровне. Случаи неравных браков и мезальянсов, конечно, были, более того, они играли роль важнейшего канала социальной мобильности, но брачные контракты чутко реагировали на подобные отклонения от нормы соответствующим изменением состава приданого. Действительно, информативная ценность брачных контрактов огромна — помимо размеров приданого невесты и вклада жениха, позволяющих учесть и даже «взвесить» компоненты этого социального уравнения, в нем содержались ценнейшие сведения о социальных связях — горизонтальных (родственники) и вертикальных (свидетели), в число которых приглашались, как правило, вышестоящие люди. Коллектив, в состав которого входили не только историки, но и представители точных наук, сумел обобщить громадный статистический материал брачных контрактов[13], чтобы создать свою модель социальной иерархии парижского общества.

В мае 1968 г. грянула «студенческая революция». Забастовки охватили все университеты Франции. И только созданный Мунье «Центр исследований по истории Европы Нового времени» продолжал свою работу. Ролан Мунье организовал со своими коллегами группу, несущую круглосуточное дежурство в библиотеке Сорбонны, чтобы спасти ее фонды от поджога и разграбления. Вместе с тем он призывал серьезно отнестись к урокам студенческого восстания и увидеть за левацкими лозунгами и экономическими требованиями прежде всего метафизический протест против общества потребления и бездуховности современного мира.

Можно приводить еще немало примеров того, что Мунье никогда не боялся идти против течения. Не поддался он и искушению «эгоистории», завоевавшей сердца многих французских мэтров. Поэтому нам остается лишь гадать о том, какой труд Мунье считал для себя самым главным и с чего он сам захотел бы начать знакомство с российской публикой. Возможно — с фундаментальной истории французских институтов времен абсолютной монархии[14] или с последней своей книги, вновь посвященной компаративному исследованию государственности[15], а может быть — с работ по истории Парижа[16]?

И все же правильно, что перевод наследия Мунье на русский язык начинается именно с «Убийства Генриха IV». Проходит время, и многие труды историков сохраняют лишь историографический интерес, в лучшем случае — ценность справочного пособия. Можно сказать это и о работах Ролана Мунье. Но только не об этой книге, опубликованной в далеком 1964 году.

Данная монография — редкий образец успешного исследования. Этот текст успешен не только в том смысле, что его чтение доставляет удовольствие, но и в подзабытом уже требовании к историческому сочинению устанавливать научную истину. До книги Мунье существовала традиция негласно предполагать существование мощного заговора, слепым орудием которого явился Равальяк. Это мнение, возникшее сразу же в 1610 году, кочевало из книги в книгу. Никто не мог представить себе, чтобы ничтожный человек решился на такое великое злодеяние. Удобный термин «фанатик» освобождал от необходимости обращать внимание на внутренний мир Равальяка. Само собой разумелось, что его направляли либо иезуиты, либо испанские агенты, либо Римская курия, либо королева с герцогом д’Эперноном и маршалом д’Анкром. Это было старое как мир мнение[17], но оно до 60-х годов сохранилось в учебниках, в том числе и в советских[18].

Историкам крайне редко удается в чем-то переубедить своих коллег. Но у Мунье это получилось. После его книги все серьезные историки признали его версию наиболее вероятной. Тезис об иезуитском или каком-нибудь ином заговоре остался уделом лишь любителей исторических сенсаций[19].

Сегодня это исследование выглядит абсолютно современным. И при этом в нем легко можно обнаружить черты времени.

В 1962 году конспиративная организация ОАС развернула настоящую охоту на генерала Де Голля — покушения следовали одно за другим. Мунье не принадлежал к числу убежденных голлистов, но террор, с которым столкнулось французское общество, побудил его, как всякого хорошего историка, искать в изучаемом обществе прошлого ответы на вопросы, актуальные для современной ему эпохи.

К актуальной для того времени историографической ситуации отсылают и первые фразы авторского предисловия «…в наши дни довольно много историков демонстративно игнорируют события. Они с пренебрежением относятся к тому, что называют ужасным выражением „событийная история"». С искусством фехтовальщика Мунье вновь делает выпад в сторону «Анналов», законодателей моды в сообществе историков. Бродель сравнивал события с пеной на гребнях морских волн. Они — первое, что бросается в глаза наблюдателю, но определяется жизнь моря вовсе не красивыми белыми барашками, но скрытыми глубинными течениями «истории большой длительности». Лабрусс был более лоялен к изучению событий, но как «певец экономической истории» отмечал, что в этой сфере, в отличие от того, что наблюдается в других областях истории, все, что есть важного, — повторяемо. Политические события, в значительной мере продиктованные случайным стечением обстоятельств, не могли быть надежной базой исследования. Научной истории, по Лабруссу, требовалось устанавливать еще так называемые чистые факты, очищенные от событийной шелухи случайностей. Позднее, уже в 70-е гг., новая редакция «Анналов», в значительной мере отошедшая от постулатов Броделя и Лабрусса и переключившая свое исследовательское внимание на «историю ментальностей», по-прежнему не жаловала политическую историю, считая ее историей «событийной». И только в 1980-е г. начинается триумфальное «возвращение политического» в центр внимания французских историков. Но это было возвращением на новой основе, с учетом достижений движения «Анналов» и школы Лабрусса, с укреплением междисциплинарных контактов с социальными науками — социологией, историей права, политологией, социальной психологией и исторической антропологией. Что-то надлежало заимствовать из микроистории, что-то из рефлексий о множественности исторического времени, что-то из методов исторической лингвистики. Для этого надо было в значительной мере переработать способы историописания, характерные для традиционной политической истории.

И только Ролану Мунье не надо было никуда перестраиваться. Все это уже было в его старой работе 1964 г.

Значит ли это, что в нынешней ситуации постоянной «смены парадигм» хороший историк должен быть консерватором? Конечно, нет. Достаточно таланта, умения и желания работать и — самостоятельности в выборе исследовательской (да и жизненной) позиции. И поэтому не устарел урок, преподанный нам Роланом Мунье, как не стареет и предлагаемая читательскому вниманию его замечательная книга.

П. Ю. Уваров

Убийство Генриха IV

Проблема тираноубийства и укрепление абсолютной монархии

Книга первая

Событие

Убийство Генриха IV

Глава I

Убиение государя

В пятницу, 14 мая 1610 года от Рождества Христова, Парижский парламент, первый суд королевства и осколок бывшей королевской курии, заседал не как обычно, во дворце на острове Сите, а в зале монастыря Августинцев, на левом берегу, на «Университетской стороне»: этот монастырь стоял на маленьком рукаве Сены, на набережной Августинцев, неподалеку от Нового моста и улицы Дофины. Так было принято, когда дворец следовало привести в порядок для торжественного въезда в Париж королей и королев. Дворец готовили именно к этому, потому что в воскресенье 16 мая торжественно въехать в Париж должна была королева Мария Медичи. А Генрих IV готовился двинуться со своей армией, насчитывающей, как говорили, более тридцати тысяч человек, в направлении низовий Рейна, на герцогство Юлих, расположенное между Ахеном и Кельном, на герцогство Клеве, что недалеко от Соединенных Провинций, на графство Марк, что на реке Рур. Дело было в спорном наследстве. Его присвоение могло изменить баланс сил в Священной римской империи: император, глава Австрийского дома, объявил о секвестре спорных территорий, чтобы разрешить конфликт между претендентами. Можно было опасаться, что он распорядится этими землями, чтобы оделить своих друзей, или же узурпирует их сам. Генрих IV, ведя борьбу с притязаниями Австрийского дома на создание всемирной монархии, поддерживал в пику императору права двух протестантских князей — курфюрста Бранденбургского и пфальцграфа Нейбургского. Прежде чем отправиться на войну, король Франции объявил регентшей на время своего отсутствия королеву Марию Медичи, потому что его сыну Людовику, будущему Людовику XIII, не было и девяти лет, и велел накануне, в четверг, 13 мая, короновать и помазать свою жену в Сен-Дени, чтобы укрепить ее авторитет и власть. Вот почему были необходимы торжественный въезд в столицу и приготовления, повлекшие за собой временное перемещение парламента.

Послеполуденное заседание парламентариев в монастыре Августинцев шло, как всегда, важно и неспешно. Первый президент г-н де Арле пребывал дома, в постели, ибо страдал подагрой, и председательствовал г-н Потье. «В четыре с половиной часа, когда г-н Ле Бре, королевский адвокат, произносил речь в защиту г-жи де Живри, было замечено, что адвокаты и прокуроры шепчутся между собой. Было слышно шушуканье и видно, что сидящие в зале встают, выходят, заходят и движутся, словно пораженные неким новым слухом, что чрезвычайно мешало г-ну королевскому адвокату»[20]. Другой королевский адвокат, г-н Сервен, «призвал всех сесть и замолчать. Г-н Ле Бре продолжил, и по завершении его речи г-н председатель, заслушав мнения господ советников, присутствующих на заседании, объявил, что суд направляет обе стороны в Совет», то есть передает тяжбу на рассмотрение Королевского совета. «Г-н Сервен немедля велел передать г-ну президенту, дабы тот велел приставу стукнуть об пол жезлом, как принято делать, когда пробил час. Общество, поднявшись, удалилось в маленькую низкую комнатку близ того места, где происходило заседание. Г-н Сервен сообщил: один из его людей сказал ему, что некий дворянин велел ему передать, будто бы король у себя в карете был ранен. Однако слух ширился, и уже все дворяне скакали верхами по улицам, с обнаженными шпагами, и на Новом мосту вмиг появились гвардейцы короля, к великому удивлению всего города». А вот «господа из парламента не были уверены в правдивости сказанного». Некоторые из них удалились по домам. Оставшиеся сочли нужным запросить г-на первого президента, «каковой послал сказать г-ну президенту Потье, что просит его не покидать монастырь Августинцев и задержать всех господ советников, которые там остались. И что он будет у них столь же скоро, как и пристав, что он велел одевать себя, дабы его принесли». Пока первый президент готовился, прибыл мэтр Луи Доле, адвокат парламента и генеральный прокурор королевы, который от имени последней «сказал ему: пусть в связи с этим злополучным и плачевным происшествием направится в парламент, дабы собрать общество, и не побуждает оное ни к чему, пока не получит от нее вести, мол, она этого желает и ожидает от него. Тогда означенный господин первый президент попросил советника парламента, каковой был у него и теперь возвращался к Августинцам, сказать г-ну президенту Потье: пусть тот велит приставам идти по домам всех господ из общества и оповестить их, дабы немедля прибыли к Августинцам, что и было исполнено.

Некоторые из членов общества, получив это извещение, полностью уверились в смерти короля, однако не оглашали этого мнения открыто. Большинство же полагало только, что король ранен, говоря, что это пустое.

Когда г-н первый президент прибыл и сел на свое место, г-н де Бомон, его сын, велел передать через пристава, что ему поручено королевой обратиться к суду; его впустили. Он сказал, что королева велела ему прибыть в парламент от ее имени и сказать: она просит суд совместно обдумать все, что необходимо сделать в столь чрезвычайном случае, принять доброе решение, причем столь срочно, насколько возможно, и дать об этом знать ей. На что г-н первый президент сказал: „Вы можете доложить королеве, что видели общество собравшимся именно ради того, чего она желает, и весьма настроенным послужить королю и государству"». Парламент был готов принять решение, но нужно было знать какое. Что в действительности сталось с королем? Суд решил отправить людей короля в Лувр, чтобы выяснить истину о предполагаемой смерти государя. В отсутствие прокурора Его Величества туда отправились два королевских адвоката и увидели удручающее зрелище. «Невозможно выразить на письме изумление и скорбь, каковые читались на лицах собравшихся и выражались жестами, печалью во взглядах и невероятным молчанием, прерываемым вздохами». По возвращении королевские адвокаты обнаружили общество сильно пополнившимся. Они сказали, что нашли королеву «весьма заплаканной», при ней были король — ее сын, г-н канцлер, несколько принцев и сеньоров, и, «заливаясь слезами», признали, что видели на ложе тело покойного короля. Тогда-то это собрание важных, суровых, сдержанных людей разразилось «такими поразительными криками и стенаниями и такими слезами, исторгнутыми из глубины сердца, что можно было понять: каждый оплакивает своего отца и короля»[21].

Эта новость распространилась за пределы здания, приведя парижан в «ужас и изумление». «Лавки закрываются; кричит, плачет и причитает всякий, великие и малые, молодые и старые; жены и девицы рвут на себе волосы…»[22]

Генрих IV был мертв. То, что произошло, можно быстро выяснить по различным описаниям. В два-три часа пополудни король велел заложить карету, чтобы ехать в Арсенал для совещания с герцогом де Сюлли, суперинтендантом финансов. Он покинул Лувр в сопровождении герцога де Монбазона, герцога д’Эпернона, маршалов де Лавардена, Роклора, Лафорса, маркиза де Миребо и своего первого шталмейстера Лианкура. Витри, дежурный капитан его гвардейцев, «спросил, угодно ли Его Величеству, чтобы капитан сопровождал его. — Нет; ступайте лишь туда, куда я приказал, и привезите мне ответ. — По крайней мере, государь, я оставлю вам своих гвардейцев. — Нет, мне не нужны ни вы, ни ваши гвардейцы; я не хочу, чтобы кто-либо окружал меня». И Витри направился во дворец, чтобы поторопить с приготовлениями ко въезду королевы, а гвардейцам велел оставаться в Лувре. Короля сопровождало лишь небольшое число его дворян, одни — в карете, другие — верхом, и несколько пеших слуг. Генрих IV сел в карету, все занавеси которой были отдернуты. Погода стояла хорошая, и король хотел видеть приготовления ко въезду королевы. Генрих IV сел слева и предоставил место справа д’Эпернону. Напротив сели Монбазон и Лаварден. Тронулись. Карета направилась к Тируарскому кресту, проследовала по улице Сент-Оноре, въехала на улицу Ла Ферроннери, идущую вдоль большого кладбища Невинноубиенных, узкую и тесную, и там застряла в пробке: с одной стороны — телега, груженная вином, с другой — воз с сеном. Грамоты Генриха И, данные в Компьене 14 мая 1554 г., предписывали снести хижины, лавки и ларьки вдоль улицы Ла Ферроннери, загромождавшие проезд, но — как и большинство законов и распоряжений во Франции, по словам современников, — эти предписания исполнены не были. Королевская карета остановилась напротив дома нотариуса по имени Путрен. Большинство пеших слуг пошло по кладбищу Невинноубиенных, чтобы встретить карету короля в конце улицы. Осталось лишь двое, но один прошел вперед, чтобы разогнать затор, а другой остановился и нагнулся, перевязывая подвязку на ноге. Король и сеньоры, сидевшие в карете, были заняты своим делом. Их внимание было поглощено чтением письма, которое король передал д’Эпернону, потому что не взял с собой очков. Вероятно, это была записка графа де Суассона, который был недоволен и только что удалился от двора.

Чтобы разъехаться, карета взяла левее, телеги — правее. Со стороны д’Эпернона колеса, попав в сточную канаву, идущую посреди улицы, опустились, со стороны короля поднялись. Внезапно на колесо вскочил человек и нанес королю удар ножом в грудь. Король сказал: «Я ранен». Нападающий повторил удар. Король «ничего более не произнес». Нападающий ударил в третий раз; нож скользнул по рукаву герцога де Монбазона. Все произошло так быстро, что «никто из сеньоров, находившихся в карете, не увидел, как ударили короля; и если бы это исчадие ада бросило свой нож, никто бы и не узнал, кого хватать». Но убийца остался стоять, словно его душевные силы были на исходе, — высокий, крепкий, рыжеволосый человек с ножом в руке. Сен-Мишель, один из ординарных дворян короля, бросился на него со шпагой, чтобы убить. Но герцог д’Эпернон крикнул: «Не убивайте его, не то ответите головой». Убийцу схватили. Изо рта короля ручьями текла кровь; д’Эпернон набросил на него плащ, крикнул собравшимся, «очень взволнованно», что король только легко ранен, и велел гнать прямо в Лувр. Короля привезли мертвым[23]. Жером Люилье, генеральный прокурор короля в Счетной палате и королевский советник Государственного и Частного советов, сообщает нам, что происходило в Лувре в первые мгновения: «Я находился в Королевском совете, каковой заседал в комнате под передней королевы. Вышли г-н канцлер и господа советники, все взволнованные и перепуганные. Означенный господин канцлер поднялся наверх вместе с президентами господами Жанненом и де Виком. Я последовал за ними. Названный господин канцлер и Жаннен прошли к королеве. Г-н де Вик и я проследовали далее и вошли в маленький кабинет, куда король удалялся, когда ложился совсем один, где нашли его мертвым, простертым на своем ложе, полностью одетым, в расстегнутом и распахнутом колете, в окровавленной рубашке. Тем не менее у его изголовья по одну сторону ложа стояли г-н кардинал де Сурди и Булонне, раздатчик милостыни, по другую — г-н де Вик и господин де Лорм, первый медик королевы, творившие увещательные молитвы, какие обычно читают над людьми, находящимися в предсмертной агонии. Но бедный государь уже скончался»[24]. Протокол вскрытия, подписанный восемнадцатью королевскими медиками и тринадцатью королевскими хирургами, датированный субботой, 15 мая, четырьмя часами дня, констатирует наличие раны в левом боку, между подмышечной впадиной и соском, по второму и третьему ребрам, длиной в четыре пальца, непроникающей, вдоль грудной мышцы, и второй раны, расположенной ниже, между пятым и шестым ребрами, шириной в два пальца на входе, проникающей в грудь, прошедшей через долю легкого, перерезавшей ствол «венозной артерии» в полупальце над левым предсердием, откуда легкое выкачивало кровь, струившуюся ручьями изо рта. Грудина была полна крови. «Все сочли, что эта рана была единственной и неизбежной причиной смерти». Остальные части тела были в хорошем состоянии[25].

Глава II

Равальяк

Психологическая проблема: набожный христианин и убийца

Каковы были мотивы убийства? Вывод об этом сделан на основе допросов убийцы[26]. Но нам надо познакомиться со следователями, узнать, какими были их настрой и их цели, потому что задаваемые вопросы могут оставить в тени многие аспекты реальности. Убийцу доставили в Отель де Рец, находившийся совсем рядом, из опасения, чтобы народ не бросился на него и не разорвал на куски. Здесь его пытали по приказу маршала де Лафорса и подвергли первому допросу, который провели президенты Жаннен и Бюльон, государственные советники, непосредственно в день цареубийства. Доставленный в тюрьму Консьержери на острове Сите в воскресенье, 16 мая, он был допрошен мессиром Ашилем де Арле, шевалье, первым президентом Парижского парламента, господами Никола Потье, президентом, Жаном Куртеном и Проспером Бавеном, советниками короля и его парламента; все они были уполномочены парламентом производить допросы по представлению генерального прокурора короля. Второй допрос убийцы состоялся в понедельник, 17 мая 1610 г., после полудня; третий — во вторник, 18-го, утром; четвертый — в среду, 19-го, утром. Наконец, 25 мая он был подвергнут пытке.

Главной целью следователей было не столько узнать психологию самого убийцы, сколько выявить его сообщников. К этому они без конца возвращались. Они спрашивали его обо всех людях, с которыми он был знаком; они спрашивали, ездил ли он на испанскую территорию: «Спрошен, когда он был в Брюсселе. — Сказал, что никогда не выезжал из королевства и не знает, где находится Брюссель». Убийца постоянно утверждал, что пришел к своему замыслу сам и сам осуществил его. А его следователям, должностным дворянам, проникнутым аристократическими предрассудками, такое утверждение казалось неправдоподобным. «Ему сказано, что состояние его и положение слишком низки для того, чтобы возыметь такое желание без чьего-то совета и поощрения. — Сказал, что никого не было». Следователи упорно старались обнаружить высокопоставленное лицо, которое, по их мнению, непременно должно было играть роль мозга всего предприятия, и гораздо меньше занимались выяснением идей, образов, знаков, символов, пробудивших в мозгу убийцы страсть к убийству и заставивших его удовлетворить эту страсть. Для нас это весьма огорчительно.

Поскольку в то время верили в колдунов и всякий видел их во множестве, следователи пытались узнать — может быть, колдуны подстрекали его к убийству или помогали в нем. Стрелок из числа королевских телохранителей, Божё, обыскавший убийцу сразу после ареста, нашел у него то, что он счел «несомненными знаками и орудиями колдовства, в частности, сердце, пронзенное тремя ударами»[27]. Под «знаками» имеются в виду «некие листочки, какие раздают шарлатаны или колдуны, с изображением каких-либо фигур-талисманов или с простыми печатями. Они одурачивают глупый народ, внушая ему, что эти листки помогают творить вещи чудесные и невероятные, как-то: пройти сто лье за три дня, стать неуязвимым для оружия и т. п.»[28], и в результате возник вопрос: «Имел ли он эти знаки и кто ему их дал», порожденный представлением, что человек столь низкого положения не посмел бы напасть на короля, не рассчитывая на сверхъестественную помощь, то есть помощь дьявола. Ответ был отрицательным: «Сказал, что счел бы это вредным». Следователи, сами верившие в дьявола и в возможность помощи со стороны последнего, настаивали: «Он был издавна усыновлен дьяволом и заклинал демонов, которых вызвал к себе с тех пор, как поселился в этом городе, — более четырех лет назад. — Сказал, что этого не было». Но следователям сообщил об этом один доносчик, по фамилии Дюбуа, уроженец Лиможа. Тот уверял, что, когда спал в одной комнате с убийцей, слышал, как тот читал заклинания, и видел дьявола, явившегося в образе огромного и ужасного черного пса, и что в тот же день он поспешил исповедаться и причаститься. И поэтому следователи спросили убийцу: «Не читал ли он, в то время как спал [в одной комнате] с оным Дюбуа, заклинаний, вызывающих демонов, и в какой форме. — Сказал, что все, о чем его спрашивают, было совсем наоборот и что в одной комнате с означенным Дюбуа он никогда не спал. Спал он на чердаке над ней, где и находился, когда около часа ночи означенный Дюбуа несколько раз и по-всякому просил его и требовал от него спуститься в свою комнату, причем оный Дюбуа трижды прокричал: „Credo in Deum; друг мой, спустись вниз“, восклицая при этом: „Боже, помилуй меня“. Тогда обвиняемый пожелал спуститься, чтобы увидеть, кто таким образом и с такими возгласами зовет его на помощь; но особы, лежавшие там же, где и обвиняемый, не позволили ему этого сделать, ибо испытывали страх и ужас (это были хозяйка дома Мари Муано и ее кузина по имени Жанна Леблон); поэтому спуститься, чтобы поговорить с оным Дюбуа, он смог лишь много позже; означенный Дюбуа якобы ему рассказал, что в комнате под той, где находился обвиняемый, он (Дюбуа) видел черного пса огромного размера и весьма устрашающего вида, поставившего обе передние лапы на единственную кровать, где тот спал, и сие видение так того испугало, что он начал издавать таковые возгласы и звать обвиняемого, дабы тот составил ему компанию, оттого что ему страшно; якобы обвиняемый, услышав это на следующее утро, посоветовал означенному Дюбуа, дабы изгнать сии жуткие видения, принять святое причастие или явиться к святой мессе, что тот и сделал». Таким образом, убийца отрицал всякий договор с бесом и объявлял себя добрым католиком. Все эти люди были очень неуравновешенными.

Коль скоро следователи были так озабочены поиском сообщников, можно удивляться кое-каким упущениям следствия. Обвиняемый в ответах упомянул нескольких лиц: некоего Бельяра из Ангулема и собственную мать. Следователи не озаботились вызвать их для допросов и очных ставок.

Еще серьезнее то, что обвиняемый провел два дня в отеле де Рец и не был изолирован. Два дня к нему приходили посетители, которых пускали довольно свободно. Пишут, что его навещал отец Котон, иезуит, исповедник покойного короля, и увещевал его не порочить достойных людей. Могли прийти и другие, чтобы принудить его к молчанию. Все это настораживает.

Но самые серьезные пробелы появились вследствие определенного нежелания судей побуждать обвиняемого говорить о своих политических взглядах и о происхождении таковых.

Тем не менее из материалов допросов мы можем узнать немало. Обвиняемый заявил, что зовут его Франсуа Равальяк, что он родился и живет в Ангулеме, что от роду ему тридцать один или тридцать два года и он никогда не был женат. Его занятие? «Сказал, что нанимался писать исковые заявления в суд» с четырнадцати лет. Сначала он обучался в Париже, жил у одного холодного сапожника, на улице Ла-Арп, потом на улице Калландр. Вернувшись в Ангулем, он стал клерком и камердинером у покойного Розье, советника президиального суда Ангулема. Потом его посадили в тюрьму за долги. В настоящее время он живет в Ангулеме, обучает молодежь, учит ее молиться. У него восемьдесят учеников, отцы и матери которых платят ему и делают ему подарки — кто даст сало, кто рубленое мясо, зерно, вино. Он экономит и время от времени бывает в Париже, чтобы писать заявления в суд. Чтобы убить короля, он восемь дней шел пешком из Ангулема в Париж. Это путешествие он предпринял под предлогом, что будет добиваться компенсации затрат на один процесс, проходивший в парламенте.

Его отец, как и он, перебивается случайными заработками. Шесть лет назад он расстался с его матерью. Его сестры покинули мать. Равальяк остался с ней один. Его отец и мать «жили подаянием, большую часть времени».

Итак, перед нами человек, живший в духовной атмосфере жизни, не сложившейся в двух смыслах. Не сложилась семейная жизнь: родители расстались, мать брошена, дети разошлись в разные стороны, забыли друг друга, относятся друг к другу враждебно. Не сложилась профессиональная жизнь: ни отец, ни он сам ничего не достигли. Родители всегда жили в состоянии нищеты и крайней нужды, сын — в состоянии, близком к нищете и крайней нужде. Равальяк предстает человеком, «испытавшим несчастья», человеком, который, коль скоро он остался со своей матерью без средств к существованию, не был обделен ни любовью к родителям, ни добротой, ни чувствительностью, человеком, который неминуемо должен был страдать от такого положения, человеком с расшатанными нервами и непрочным душевным равновесием.

Воспитанный набожной матерью, которую он глубоко почитал, Равальяк предстает очень добрым католиком — в достаточной мере католиком, чтобы пожелать стать монахом. «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, недостоин Меня»[29]. Равальяк поступил послушником к фельянам, куда его принял их провинциальный куратор — дон Франсуа Мари-Мадлен. Фельяны были одной из конгрегаций ордена цистерцианцев. Таким образом, они принадлежали к большому семейству бенедиктинцев. Основатель ордена, Жан де Ла Барьер, создал их цистерцианское аббатство в 1573 г. в епархии Рье, близ Мюре, на территории современного департамента Верхняя Гаронна. В 1588 г. они обосновались в Париже, в монастыре на улице Нев-Сент-Оноре, недалеко от Тюильри.

Они следовали уставу святого Бенедикта и святого Бернара. Они ходили без штанов, в сандалиях и одной белой рясе. Их называли фельянами, потому что они постоянно носили в руке ветку с множеством листьев (feuilles). Некоторые фельяны приняли активное участие в деятельности Лиги. Дон Бернар Перкен де Монгайар заслужил прозвище «лакея Лиги». После победы Генриха IV он был вынужден бежать в Нидерланды и стал там аббатом Орваля. Фельяны оказывали большое влияние на парламент и парижское общество, и многие ощущали призвание свыше примкнуть к ним.

Но и фельяны вызвали разочарование у Равальяка. «Спрошен, как надел облачение фельянов и почему его оставил. — Сказал, что носил его месяца полтора и снял, потому что имел видения во время мысленной молитвы». По мнению фельянов, такие видения не свидетельствовали о здоровье духа. Церковь с подозрением относится к визионерам, которые часто — просто неуравновешенные люди. Равальяк ощущал в себе настоящее призвание свыше. Он несколько раз просил вернуть ему монашеское облачение. Снова отказывался от него. И этот человек, который шел на убийство и не мог не сознавать, что сам умрет в жестоких мучениях, при воспоминании об этом плакал.

Потом, отвергнутый фельянами, Равальяк задумал стать иезуитом. Он направился к иезуитам, которым принадлежали большой дом и церковь Святого Людовика на улице Сент-Антуан, невдалеке от улицы Кутюр-Сент-Катрин[30]. Он обратился к одному послушнику. Но послушники ему сказали, «что в их дом не принимают тех, кто раньше принадлежал к другой религии», то есть к другому монашескому ордену. Ему пришлось отступиться.

Понятно, что разочарование было для него очень жестоким: ведь Равальяк был очень хорошим христианином и отличался пламенным благочестием. После убийства, когда навязчивая идея прошла, он показал себя превосходным католиком, обладающим безупречной верой. Он раскаялся в своем поступке, который видел теперь в истинном свете:

«Спрошен, что он думает об этом поступке. — Сказал, что думает, что совершил большую ошибку, за которую просит прощения у Бога, у королевы, у господина дофина, у парламента и у всех, кому мог причинить этим несчастье».

«Не ужасается ли он столь гнусному и столь вредоносному для всей Франции деянию? — Сказал: ему огорчительно, что он совершил это, но, поскольку он это делал во имя Бога, ему будет дарована милость — он сможет до смерти сохранять прямодушие, надежду и безупречную любовь к ближнему, и он надеется, что милосердие Бога и Его страсти будут более содействовать тому, чтобы он был спасен, тем деяние, которое он совершил. — чтобы он был проклят».

«Указано, что он не может быть в милости у Бога после столь подлого деяния. — Сказал: надеется, что всемогущий Господь сделает так, чтобы никаких нежелательных последствий от сего не последовало».

«Сказал… что был настолько безумен и настолько ослеплен грехом, что дьявол вверг его в это искушение».

«Указано, что он не может рассчитывать на милость Бога, не очистив своей совести. — Сказал, что испытывает страх, но также питает надежду на милость Божью».

Таким образом, Равальяк признает свой поступок по сути дурным, но, коль скоро он имеет страх Божий, он надеется, что вследствие его добрых намерений, поскольку он желал действовать только во имя Бога, даже если был введен в заблуждение бесом, и прежде всего благодаря бесконечному милосердию Господню и заслугам, обретенным Иисусом Христом на кресте, который умер во искупление грехов всех людей, Бог дарует ему милость: ниспошлет на него до конца его дней Святой Дух и спасет его от ада. Более полной веры не бывает, и никто в большей мере не предавался на милость Бога.

«Спрошен, причащался ли в день Пасхи и в день своего отъезда. — Сказал, что нет и что сделал это в первое воскресенье Великого поста, но тем не менее заказал святую мессу в церкви святого Павла в Ангулеме, в своем приходе, считая себя недостойным приближаться к столь священному и столь высокому таинству, исполненному тайны и непостижимой силы, ибо еще чувствовал в себе досаду, вызванную оным искушением убить короля; в таком состоянии он не желал приближаться к драгоценному телу своего Бога…», но «надеялся, что, когда его мать воспримет Бога в той жертве, какую он принес, он будет соучаствовать в ее причащении, веруя, что с тех пор, как он пребывает в миру, она более исполнена религиозной любви к своему Богу, нежели он, обвиняемый… А также просил Бога тогда, просит теперь и будет просить до своей смерти, дабы он соучаствовал во всех святых причастиях, каковые творятся монахами, монахинями, сестрами и добрыми мирянами и прочими, каковые составляют католическую церковь, апостолическую и римскую, причащающимися веры матери нашей святой Церкви, драгоценного тела нашего Господа и искупителя, дабы воспринимаемое ими получал и он, веруя, что является членом того же тела, что и они, во едином Иисусе Христе…» Эта вера в свою общность со святыми безупречна и трогательна.

«…Сказал, что не спорит: (в убийстве) был движим собственным и личным побуждением, противным воле Бога, творца всего добра и истины, противника дьявола, каковой есть отец лжи; но теперь, выслушав внушения, каковые сделали ему мы, признает, что не смог или не возжелал противостоять сему искушению, не обладая способностью людей воздерживаться от зла, и что теперь, когда он объявил всю правду, ничего не сокрыв и ни о чем не умолчав, он надеется, что всеблагой и милосердный Бог простит его и отпустит ему грехи, ибо обладает большим могуществом, чтобы отпускать грех через посредство исповеди и отпущения грехов священником, нежели люди — чтобы грешить перед Ним; он просит Святую Деву, мессира святого Петра, мессира святого Павла, мессира святого Франциска, в слезах, мессира святого Бернара и всю небесную курию рая просить за него и быть его заступниками и ходатаями перед Всевышним, дабы Он водрузил свой крест между его смертью и осуждением его души и адом; тем самым он просит о причастности к заслугам Господа нашего Иисуса Христа в Его страстях и надеется на оное, смиреннейше моля Его даровать ему милость приобщения ко всем сокровищам, каковыми Он наделил апостолическую власть, сказав: Tu es Petrus[31]…»

Какой католик не увидит своего брата в этом кающемся грешнике, который смиренно признает свою вину, молит Деву Марию и святых о заступничестве и целиком полагается на заслуги Иисуса Христа и милосердие Божье? Да, Равальяк — человек глубоко верующий, отличающийся пылким благочестием, весьма сведущий в своей религии, наделенный пламенным милосердием, превосходный католик.

К сожалению, этот богомолец — также визионер и одержимый. Свои видения он с готовностью описывает. «Будучи заключен в тюрьму за долги, в Ангулеме, творя мысленные молитвы… он ощутил в ногах зловоние серы и огня, выказывающие существование Чистилища вопреки заблуждению еретиков…» К форме, в какой это выказывалось, Равальяк особо не придирался. И потом, он неверно ставил вопрос. Проблема лежала не в сфере опыта. «Пребывая вне тюрьмы, в субботу после Рождества, ночью, сотворив мысленную молитву в своей постели, соединив руки и скрестив ноги, он продолжал ощущать нечто на своем закрытом лице и устах, чего не мог различить, ибо была полночь; и, будучи в таковом состоянии, возымел желание спеть псалмы Давида, начиная с Dixit Dominus[32] и далее, до конца псалма с Miserere[33] и De profundis[34] все целиком, и мнится ему, что при пении оных держал он у уст трубу, издававшую звук, подобный звуку военной трубы. На следующее утро, поднявшись и сотворив на коленях молитву, обычным образом воссоединившись с Богом, он встал, сел на стульчик перед очагом, далее, проводя по голове гребнем и видя, что день еще не наступил, он заметил, что одна головня тлеет; закончил одеваться, взял стебелек виноградной лозы, соединив его с головней, где был огонь, встал обоими коленями на землю и принялся дуть и непрестанно зрел при этом по обеим сторонам от своего лица, справа и слева, в свете огня, возникавшего благодаря дуновению, облатки, подобные тем, каковыми обычно причащаются католики в храме Божьем, а ниже своего лица, справа от уст, видел сбоку свиток такой же величины, какой воздымает священник во время службы Господу, во время мессы…» Бог во множестве ниспосылает ему образы облаток, чтобы укрепить веру в истинность святой евхаристии, в свое реальное присутствие, в пресуществление, вопреки еретикам, и напомнить ему о долге истинного христианина.

Человек с больными нервами, со слабо развитым интеллектом, который слишком много ходит пешком, слишком много молится про себя, недостаточно спит, легко поддается фантазиям, — вот каков наш Равальяк с одной стороны. Понятен и ответ иезуита д’Обиньи, к которому он ходил исповедоваться: «Поскольку это скорее фантазии, нежели видения, и порождены они помутненным разумом, как показывает его лицо, ему следует есть добрую похлебку, вернуться в свои края, перебирать свои четки и молиться Богу». Спокойная жизнь, хорошее питание, успокоительные молитвы — воплощенный здравый смысл.

Повредившийся в уме человек, жертва беспорядочного потока видений, позволил разрастись одному из них, и оно стало преследовать его: это было видение убийства. Он пришел затем, чтобы добиться оплаты расходов на один процесс, а также с целью убить короля. Это искушение давно его преследовало. «Когда таковые искушения возникали, порой он им внимал, порой нет». Поэтому он уже приходил — на прошлые Троицу и Рождество, чтобы поговорить с королем и побудить его изменить политику. Вероятно, он считал, что сам Бог облек его миссией, как Моисея, Аода или Юдифь, так как во время первого допроса на вопрос: «Кто дал ему такой совет? — Сказал, что это нечто превосходящее наше понимание, понимание следователей, и что правду он скажет только священнику на исповеди и нигде более…». На Троицу 1609 г. он трижды приходил в Лувр, чтобы получить аудиенцию у короля. Всякий раз Лафорс, капитан гвардейцев, не пропускал его. Он направился к госпоже герцогине Ангулемской[35]. Но смог увидеться только с секретарем. Он говорил со шталмейстером королевы Маргариты[36] по имени Феррар, но получил лишь уклончивый ответ. Он ходил к кардиналу Дюперрону, чтобы тот дал ему провожатого во дворец, но не смог преодолеть преграды из капелланов, и кардинал прогнал его из своего дома.

Итак, не сумев переговорить с королем от имени Бога, незадачливый пророк решил убить его. Он пришел на Рождество 1609 г., чтобы исполнить свою миссию. Но его прогнали стрелки главного прево и сам главный прево. Через два дня после Рождества он увидел короля едущим в карете близ кладбища Невинноубиенных. Он побежал за ним. Слуги помешали ему нагнать карету. Он вернулся в Ангулем. Он исповедался в своем намерении убить и, перенеся епитимью, на время избавился от навязчивой идеи. Но на Пасху 1610 г., как раз когда он отправлялся в Париж, наваждение вернулось. На одном постоялом дворе он украл нож. Но, когда пришла пора действовать, он не решился. Он поехал обратно. В Этампе он даже сломал свой нож. Но в предместье Этампа он внезапно увидел «Ессе homo», Христа, с кожей, исполосованной ударами бичей, в терновом венце, истерзанного, окровавленного, на которого толпа может кричать, оскорблять его, требовать его смерти. Все эти страдания — ради него, Равальяка, а он отступает! Он вернулся в Париж. Он вновь наточил нож на камне. В Париже он последовал за королем на мессу к фельянам. Действовать ему помешало прибытие герцога Вандомского. Он искал короля, чтобы убить его, в темном переходе, который вел меж двух башен во двор Лувра. Он не смог этого сделать из-за группы дворян. Но на улице Ла Ферроннери он настиг короля и убил его.

Так этот преданный поклонник Иисуса Христа, того, кто велел: «Да любите друг друга, как Я возлюбил вас»[37] до самой смерти, кто отказался вызвать огонь с небес на отвергавших его, ибо Сын Человеческий пришел не затем, чтобы губить грешника, а затем, чтобы тот обратился и жил, — этот пылкий богомолец стал убийцей. Он, простой частный человек, не уполномоченный никем, убил главу государства. Это был ненормальный — пусть так. Но это ничего не объясняет. Это был человек крайностей? Пусть так. Но тогда почему он не помешался на подаянии? Почему Равальяк не снял с себя все ради бедных, почему он не призывал всех к полному отказу от имущества, почему не проводил все время, прося милостыню ради отверженных? «Единственная мера, чтобы любить Бога, — это любить Бога без меры»[38]. Равальяк любил без меры, но почему он любил дурно, почему сбился с пути, откуда взялось у него это видение убийства, в конечном счете ставшее его навязчивой идеей и заставившее совершить то, что должно было бы вызвать у него ужас?

Его следователи были прежде всего заняты поиском его сообщников, однако не могли не спросить у него, по каким причинам он пожелал убить короля. «Сказал несколько раз, в частности, — за то, что он (Генрих IV) не захотел, хотя и имел возможность, подчинить так называемую реформатскую религию (протестантский кальвинизм) католической, апостолической и римской церкви». Он вернулся из Этампа, решив убить Генриха IV, «потому что тот не обратил в истинную веру приверженцев так называемой реформатской религии и потому что слышал, что он хочет объявить войну папе и перенести Святой престол в Париж». И еще «он тем более решил осуществить свое предприятие, что король не пожелал расправиться с гугенотами за то, что те на прошлое Рождество собирались убить всех католиков; некоторые из них были привезены в сей город и арестованы, но никого не казнили, как говорили ему многие…».

Следовательно, Равальяк был убежден, что Нантский эдикт был злом, что долгом короля было обратить протестантов-еретиков, что он имел возможность это сделать, а поскольку он этого не сделал, на короле лежит тяжкая вина перед Богом.

С другой стороны, Равальяк был убежден, что протестанты хотят перебить католиков, взяв нечто вроде реванша за Варфоломеевскую ночь, что они уже приступили к осуществлению этого замысла, что король отказался карать виновных, став тем самым их сообщником и поставив жизнь католиков под угрозу.

Логический вывод: если католики попытаются избавиться от короля, они сделают это в рамках необходимой обороны.

У Равальяка были и другие резоны. Он упоминал «всеобщие толки среди солдат, говоривших, что, ежели король… затеет войну со святым отцом, они поддержат его и умрут за это, по каковой причине он укрепился в искушении убить короля, ибо вести войну с папой — значит вести войну с Богом, поелику папа есть Бог и Бог есть папа…» В Ангулеме, «пребывая в доме некоего Бельяра, он, как говорит, слышал, что посол папы от имени последнего сказал королю: если тот объявит войну папе, тот его отлучит, а Его Величество якобы ответил: его предшественники сажали пап на престол, а если папа его отлучит, сам лишится престола; услышав сие, он полностью решился убить короля…» Он утверждал также, что слышал то же самое «не только от этого человека, но и от солдат в Париже, в том числе от господина де Сен-Жоржа, каковой говорил: если бы король объявил войну святому отцу, сей господин бы повиновался и остался при нем; и если бы он объявил таковую войну без достаточных оснований, это бы обернулось против него…» Таким образом, Равальяк «считал, что честь Бога следовало предпочесть всему прочему».

Иначе говоря, Равальяк был убежден, что король хочет объявить войну папе, лишив того его владений, а поскольку папа как викарий Иисуса Христа является как бы Богом на земле, такая война становится кощунством, богохульством, тяжким оскорблением Бога, чего наш святоша не мог потерпеть. Он счел бы себя виновным перед Богом, если бы не отомстил за Его честь лично оскорбителю.

Очень хорошо, значит, вот для каких россказней нам надо искать источник и распространителей. Но отметим, кстати, что и они всего не объясняют. Ибо если бы Равальяк был убежден, что убивать ни в коем случае нельзя, что божья заповедь «Не убий» нерушима, он бы не убил короля. С чего он взял, что бывают моменты, когда пятая заповедь уже не обязательна, что бывают обстоятельства, когда обычный человек вправе убить главу государства? Иными словами, если бы мы выстроили категорический силлогизм, мы имели бы большую, общую посылку — в некоторых обстоятельствах короля позволено убить, меньшую, частную посылку — Генрих IV находится в таких обстоятельствах, и выводом было бы частное утверждение — Генриха IV позволено убить. А материалы допроса обнаруживают для нас меньшую посылку и вывод, но не большую. Надо бы выяснить, из чего Равальяк ее вывел.

Но стоит ли нам мучиться со всем этим, если Равальяк был особым существом, злополучным исключением среди жителей французского королевства? Конечно, нет. Но если, напротив, многие французы и даже иностранцы думали так же, как Равальяк, если они говорили себе, что было бы воистину счастьем, если бы кто-то совершил такое деяние, если они мечтали совершить это деяние, восхваляли его и его автора, после того как он совершил эго, — тогда, учитывая, что французское королевство и Европа населены христианами, мы обнаруживаем серьезную проблему из области коллективной психологии: почему все эти адепты религии любви были возможными убийцами, убийцами в мыслях, потенциальными злодеями, которым, может быть, не хватило случая или последнего толчка, чтобы совершить подобный акт? Вот проблема, по своей природе крайне любопытная для историка. Итак, сначала нам надо выяснить, много ли было «потенциальных Равальяков».

Глава III

Равальяки в сердце

Проблема коллективной психологии

После удара Равальяка многие объявили, что собирались убить короля. «Многих фанатиков, каковые без конца твердили о цареубийстве, взяли под стражу, их свезли из разных мест в парижскую тюрьму Консьержери; даже один ребенок, лет примерно двенадцати от роду, был брошен в тюрьму и осужден на смерть за то, что якобы желал убить ныне царствующего короля (Людовика XIII). Он заявил об этом во всеуслышание. Долгое тюремное заключение всем им должно было послужить лекарством от их недуга. Тем не менее один дворянин в Этампе за свои скверные слова провел в тюрьме всего два дня, а затем был обезглавлен: кара настигла его потому, что уста его произнесли то, чего возжелало сердце»[39].

Во всяком случае, здесь можно говорить об одном из видов эпидемии внушения, которые всегда следуют за «сенсационными» преступлениями и самоубийствами.

Зато письменные свидетельства указывают на существование многих единомышленников Равальяка. Однако здесь мы сталкиваемся с одной трудностью, а именно — с классическим образованием авторов, которое побуждает их рассматривать кончину монарха так же, как древние воспринимали смерть великих людей древности, Александра, Цезаря: такую смерть предвещает вся природа, ей предшествует целый ряд знамений, чудес, вмешательств сверхъестественных сил. Показательным в этом отношении является письмо одного государственного советника, Дюперрона, опубликованное в 1610 г.: «…повсюду не замечаемо ни бедствий, ни ужаса, повсюду люди лишь дивятся и изумляются… Следует также поведать, что в тот самый час, когда свершено было сие чудовищное деяние, его ощутили и о нем оповестили лица, при нем не присутствовавшие, и даже были множественные и разнообразные пророчества, предсказавшие оное: об этом вы можете справиться у прочих людей, не у меня. В общем, все, что могло бы представить сие событие как поразительное и злосчастное, как всегда бывает при кончине великих и знаменитых государей, имело место; как сама жизнь и деяния оных выходят за пределы обыкновенного людского понимания и, мнится, заключают в себе нечто чудесное и необъяснимое, так и кончина их обыкновенно сопровождается необычайными условиями и обстоятельствами, каковые представляются проистекающими более из области чудесного и таинственного, нежели из человеческих поступков…»[40]

Итак, мы предупреждены. Если нам скажут, что двадцать человек узнали о смерти Генриха IV, находясь в двухстах лье от него, накануне дня покушения или же в сам этот день, присмотримся повнимательнее, чтобы определить, идет ли речь о точных и обоснованных сведениях или же это чудо в духе автора письма, порождение стоустой молвы, то есть просто-напросто россказни, придуманные задним числом.

Разобраться не всегда просто, потому что тогдашние люди представляли окружающий мир населенным сверхъестественными существами, призраками, демонами, колеблемым невидимыми силами, подобными воле людской, но куда более могущественными. Вот Никола Паскье, магистрат, докладчик прошений, сын знаменитого Этьена Паскье. Он оставил нам ценнейшее письмо, написанное непосредственно после казни Равальяка и адресованное г-ну д’Амблевилю, королевскому советнику и члену Государственного и Частного советов, капитану военного отряда из пятьдесяти человек, генеральному наместнику короля в провинциях Ангумуа, Сентонже, Онисе, в городе и губернаторстве Ла-Рошель[41] Наш магистрат всерьез повествует о целой серии чудес и предсказаний. В их числе история гасконского капитана, которому однажды явились два призрака: они велели ему «пойти и объявить королю, что тому должно поберечь свою жизнь, иначе он не сможет отвратить уготованного ему несчастья», а потом исчезли. Капитан посоветовался с богословами, «каковые ему указали, что это могло быть неким дьявольским наваждением». Так что он не двинулся с места. Два призрака явились снова и угрожали ему смертью, если он не пойдет предупредить короля, притом что им было совсем нетрудно сделать это самим. На сей раз капитан отправился в Париж и в Лувр. Но бесстрашный Генрих IV посмеялся над ним.

Вот предсказания астрологов — Либерати, Перье, медика из Тулузы, который якобы написал королю незадолго до смерти, что «светила злоумышляют против его особы»; Жане из Безансона, Тэркара, шотландца, Рудольфа Камерариуса, немца, Кефье, советника президиального суда в Мулене, — все они предвидели его смерть по меньшей мере за два года и указали ее точную дату.

Вот случаи чудесного внушения: Лафона, прево Байонны, «его дух» предупреждал обо всем, начиная с 1608 г., и уже за два-три дня до смерти короля, но это приписали «помрачению рассудка». А прево Плювьера во время игры в мяч сказал своим партнерам в тот самый час, когда был убит король, что король только что убит. Доказательством, что это знание пришло к нему дьявольским путем, стало то, что, будучи заключен за эти слова в тюрьму, он повесился на шнуре от своих штанов, притом что самоубийство есть богопротивное дело.

Вот, разумеется, Нострадамус, центурия пятая, катрен первый:

Те двое встречались и спорили в церкви,

(А кельтское завтра в руинах лежит).

С кинжалом в груди всадник, гибнущий зверски,

Его схоронили без шума, в тиши[42].

Нашему славному Никола не составило труда показать, что речь не могла идти ни о чем ином, как о переговорах, которые Равальяк вел в церкви Святого Людовика с отцом д’Обиньи, иезуитом, когда он показал тому нож, на котором было выгравировано сердце, и затем о том, как он, незаметно и бесшумно встав на колесо кареты и тем самым приблизившись к лошади, заколол и убил великого Генриха. Поступите, как Никола: выберите какое-нибудь событие, пролистайте предсказания Нострадамуса, и вам очень не повезет, если в этом собрании невнятных формул вы не отыщете такой, которая была бы приложима к вашему событию. И ко многим другим.

Тем не менее среди всего этого пустословия мы находим утверждения, которые, похоже, вполне соответствуют реальным фактам, известным по личным свидетельствам или по достоверным данным. Эти утверждения дают нам понять, что многие люди ожидали, что с Генрихом IV случится несчастье: одни опасались его смерти, другие желали ее — это и были «потенциальные Равальяки». «Год назад я пребывал в Фонтенбло для исполнения моих обязанностей докладчика прошений, и в одно мгновение мы были охвачены внезапным страхом и вдруг сообща произнесли… что в скором времени Франции суждено будет лишиться своего короля, столь полезного и необходимого для ее сохранения, и что его призовет небо как принадлежащего ему по естественному праву. Каждый сказал: он вовсе не бережется и по несчастию будет убит. Мы все задрожали от страха и были настолько захвачены предощущением несчастия, каковое вообразили себе, что посмотрели друг на друга, не в силах выговорить ни слова, предвидя и представляя великие, прискорбные и горестные бедствия, каковые последуют за подобным безмерным и чудовищным преступлением». Вы ясно видите этих придворных, беседующих между собой о короле и утверждающих, что он имеет немало шансов быть убитым: «Он вовсе не бережется». Значит, по их мнению, многие люди желали смерти Генриха, многие искали случая поразить его.

Никола Паскье напоминает о предостережениях, которые делались королю в связи с его религиозной политикой и методами управления. Капитан Милад из Монкрабо-ан-Альбре в 1607 г., в страстную пятницу, явился к королю в Фонтенбло. Генрих приказал отцу Котону выслушать его и затем сообщить, в чем дело. Отец Котон отговорил короля верить капитану. Тогда Милад написал королю, чтобы напомнить о благодеяниях Господа и о том, «что ныне Он призывает его реформировать свою Церковь и хорошо управлять и держать в повиновении свое королевство, что он и должен делать, тем более что сам Господь всегда покровительствовал добрым королям и губил злых; что в тот час, когда Он к нему обращается, королю должно восстать от сна и подумать, как он мог бы отплатить за столькие благодеяния…» Милад еще раз написал королю в 1609 г., что «если он желает избежать гнева Божьего, ему должно во всех делах примириться с Ним и подчинить свою волю Его воле, следуя доброму пути, который ему указан, чтобы исполнять Его повеления… что ему должно крепко подумать о том, что Господь услышал глас, жалобы и стенания его народа, каковой едят как хлеб». Он писал отцу Котону «по той причине, что Ангел Господень уже обнажил свой меч, дабы поразить тех, кто избрал путь порока, проклятый пророками и апостолами». Милад был убежден, что его посещали «видения» о скорой смерти короля. Но в его словах мы видим лишь обычное недовольство людей, угнетенных налогами, раненных в самое сердце королевской религиозной политикой, убежденных, что король не чтит волю Провидения, людей, в чьих сердцах бурлит скрытая угроза.

В испанских землях — в Нидерландах, в германских землях — на Рейне, то есть в краях, куда Генрих IV планировал вторгнуться, перед выступлением французских войск многие ждали и желали смерти короля. «За две недели до сего печального события один купец из Дуэ отписал своему другу в Руан и попросил того сообщить, верно ли, что король был убит. Письмо было предъявлено на процессе. В ту самую пору подобный же слух прошел в Лилле, во Фландрии, о чем я [Никола Паскье] узнал от одного купца из тех мест. Другой купец, из Антверпена, написал одному фламандскому купцу, моему другу, проживающему в Париже, и тот снабдил меня отрывком сего письма, каковой я представляю вам. Вот его слова: „Весьма важно, что здесь говорили о смерти короля за двенадцать дней до того, как она случилась. Тогда еще ничего и не было, но в конце концов весть оказалась верной. Мы все весьма удивлены, что сюда пришло оное известие. Похоже, иные ведали, что сие должно случиться"». Никола Паскье добавляет: «Буассиз, государственный советник, а тогда посол у маркграфа Бранденбургского и герцога Нейбургского, сказал мне, что в Антверпене, Хертогенбосе и Маастрихте прошел слух, будто бы король убит, за десять дней до того, как сие произошло, а в Кельне в то же время читались некие письма, прямо посреди площади, каковые пришли из Антверпена и в каковых сообщалось о смерти короля, хоть он еще не умер. Галланден, директор коллежа в Бонкуре, по возвращении из Арраса поведал мне, что в Аррасе о смерти короля знали за неделю до того, как оная свершилась…»

В том же духе, что и утверждения Никола Паскье, изложены результаты официального расследования, предпринятого от имени правительства после убийства Генриха IV и проведенного Отманом Вилье[43]. Он сформулировал тридцать три пункта, определенную часть которых, скорее всего, надо отбросить. Вот те, что выглядят достоверными. Некий секретарь графа фон Толлерна по возвращении из своей миссии во Франции заявил по поводу поддержки, обещанной Генрихом IV протестантским князьям Германии: «Он не осмелится. А то его католические подданные его же и убьют». Таким образом, этот секретарь посольства утверждал, прожив некоторое время во Франции, что, если бы король осмелился вмешаться в Юлих-Клевское дело на стороне протестантских князей, из рядов французских католиков могло явиться множество убийц, и среди них оказалось бы немало тех, кого мы можем назвать «потенциальными Равальяками».

Что касается заграницы, то там многие предвидели убийство короля, желали этого убийства, рассчитывали на него: ведь Отман Вилье сообщает, что за восемь-десять дней до известия о смерти Генриха IV слух о ней прошел в Кельне и Юлихе и что распространялся он теми, кто ехал или писал из Брюсселя, Антверпена и Мехельна. «Сьер Зонфельд фон Виттенхорст, из земель Клевских, уверял г-на де Буас-сиза, сидя за столом в Клеве, что в Хертогенбосе несколькими днями ранее о том ходили весьма упорные слухи». Господин Вилерн, немецкий дворянин, уроженец Берлина, будучи в Париже в день убийства короля, сказал, что видел в руках г-на вице-адмирала Голландии, пребывавшего тогда в Париже, и читал письмо из Антверпена от 13 мая, где говорилось: «Мы здесь прознали, что король был убит ударом ножа». Это письмо было показано молодому маркграфу Ансбахскому, его гофмейстеру и его домохозяину в Париже, в доме, на котором висит вывеска с изображением города Антверпена, улицы Святого Мартина. Господин Вентурин, банкир из Кельна, подтвердил Отману Вилье, что видел письма от одного буржуа из Антверпена по имени Гаспар Шарль Норден к бургомистру Кельна Роланду, датированные 12 мая, где говорилось, что король был убит ударом ножа. О том же сообщали и другие письма из Брюсселя, Лауненбурга, Кельна, написанные 13 мая, накануне убийства короля. Сын Генриха Смида, купца из Кельна, писал отцу 12 мая из Мехельна, что об этом прошел слух в Мехельне. Сьер Реффето, «фламандский маршал», проживающий в Кельне, уверяет, что 14 мая один каменщик, работавший в его доме, утверждал, будто бы слышал в Доме (соборе) от священников, что король получил удар ножом в грудь. «Один школяр из Кельна, который обучал латыни молодого банкира по имени Томас Генвини, сказал оному, а также жене господина Вентурина, у коего проживал, будто бы священники и школяры Кельна пребывают в убеждении, что король был или будет убит или отравлен, и было то за несколько дней до убийства». То, что в испанских Нидерландах и в рейнских землях очень горячо желали Генриху IV смерти, было очевидно. Некоторые историки сделали из этого вывод, что брюссельский двор с одобрения Мадрида и Вены готовил заговор, чтобы избавиться от Генриха IV. Но Равальяк, который едва ли был орудием этого заговора, успел раньше. Могло быть и так.

Во всяком случае, имеются следы других заговоров с целью убийства Генриха IV. Невозможно просто отвергнуть свидетельство руанца Пьера дю Жардена, сьера и капитана де Лагарда. Заключенный в тюрьму за свои откровения, Лагард потребовал, чтобы его либо судили, либо освободили, и с этой целью обнародовал в 1619 г. жалобу[44].

Он обвинял в ней испанцев, иезуитов, бывших французских лигеров, укрывшихся за границей. Лагард был солдатом удачи, он служил в гвардейском полку, затем — в королевских войсках в Провансе под командованием герцога де Гиза, в Савойе у маршала де Ледигьера, далее под началом маршала Бирона, сподвижника и друга Генриха IV, который, став маршалом Франции, губернатором Бургундии, герцогом и пэром, счел себя недостаточно вознагражденным, в 1601 г. устроил заговор против короля Франции при поддержке короля Испании и герцога Савойского, и в 1602 г. был осужден и обезглавлен. После этого Лагард послужил венецианской Синьории, а затем в составе имперских войск воевал с турками и берберами Северной Африки.

Лагард утверждал, что, будучи в Неаполе, свел знакомство с «неким Лабрюйером, скрывавшимся в указанном Неаполе со времен Лиги, каковой познакомил его со многими прочими», и с отцом Алагоном, иезуитом, дядей герцога Лермы — фаворита короля Испании Филиппа III. Отец Алагон спросил, знал ли он маршала де Бирона. Лагард отвечал, что да, и поведал «о крайнем сожалении по поводу смерти означенного маршала де Бирона, с коим связывал свои чаяния». Тогда иезуит сказал ему, что «Господь уберег его, чтобы он послужил христианскому миру, а если он пожелает поверить иезуиту, тот сделает его счастливейшим из людей его положения в королевстве самого могущественного монарха на земле или же даст ему большую пенсию». Лагард подтвердил, что это было бы ему по вкусу. Тогда иезуит сказал: «Говоря с вами, я подразумевал короля Франции, имея в виду недовольство, которое испытывают по отношению к нему католики, и дурное мнение, каковое о нем имеют. Если вы возьметесь убить его, что вам будет легко, я вас сделаю одним из самых богатых господ при дворе короля Испании, где вы получите столько почета, сколько возжелаете». Лагард попросил дать ему подумать. Однако некоторые из заговорщиков непрестанно следили за ним. «Его множество раз приглашали на празднества и пиры, в том числе некий Шарль Эбер, секретарь покойного маршала де Бирона, некий Луи д’Экс, губернатор Марселя в то время, когда умер Казо[45] и вышеупомянутый Лабрюйер, каковые все укрылись в означенном Неаполе. На последней из трапез, где он был, что состоялась у оного Эбера, вкупе с упомянутыми находился некто по имени Ру, провансалец, а пока они сидели за столом, явился некто ему незнакомый, одетый в алое и фиолетовое, каковой принят был в обществе с большим почтением и приглашен за стол. Он сел и, будучи спрошен кем-то из поименованных, что за дела привели его в Неаполь, ответствовал, что привез письма вице-королю Неаполя[46] от одного французского сеньора, какового он назвал и чье имя сьер де Лагард произнес перед господами из парламента, когда был допрошен; на оные письма он желает получить ответ после обеда, дабы возвратиться с ним во Францию, где должен будет, пожертвовав жизнью, убить короля, и он уверен, что нанесет удар». На другой день Лабрюйер отвел Лагарда к отцу Алагону, который снова говорил с ним о цареубийстве. Лагард спросил, как это сделать. «Алагон ответствовал, что сие можно было бы сделать посредством одного выстрела из пистолета во время охоты на оленя». Тогда Лагард бежал, отыскал французского посланника, г-на де Брева, в Риме, а затем направился в Фонтенбло в свите герцога Неверского. Он предстал перед королем. Тот сказал ему, «чтобы он хорошо берег эти письма, дабы предъявить их, когда Его Величество их у него потребует. Сказал также, что низвел своих врагов до такого ничтожества, что они не причинят ему ничего дурного». Затем Лагард сопровождал по разным странам Европы маршала Польши. Будучи с миссией во Франкфурте, он узнал о смерти Генриха IV. По возвращении во Францию он получил от короля Людовика XIII в 1615 г. должность генерального контролера пивоварения. Но внезапно его бросили в Бастилию, потом, по истечении девяти месяцев, перевели в Консьержери, где в 1619 г. он еще сидел вместе с другими обвиняемыми.

Итак, по словам этого капитана-авантюриста, французы — бывшие члены Лиги и бывшие «бироновцы», скрывавшиеся в Неаполе, замышляли там с 1602 г. убийство Генриха IV, поддерживая связь со своими сообщниками во Франции и с эмиссарами испанского правительства. В рукописи Лагарда, излагающей все дело и хранящейся в Национальной библиотеке, уточняется, что неизвестным сотрапезником в доме лигера Эбера был Равальяк, а французским вельможей, чьи письма он вез, — герцог д’Эпернон[47]. Но в 1619 г. д’Эпернон в союзе с Марией Медичи восстал против фаворита, герцога де Люиня, и против короля, так что Лагард мог счесть удобным обвинить его. В этом последнем пункте мы не обязаны верить Лагарду.

Некая «девица д’Эскоман» также предъявляет обвинения герцогу д’Эпернону и любовнице короля Генриетте д’Антраг, маркизе де Верней, которая обманулась в своих надеждах стать королевой. Исполняя при маркизе обязанности компаньонки и войдя к ней в доверие, м-ль д’Эскоман, по ее утверждениям, присутствовала, после провала заговора герцога Буйонского и взятия королем Седана в апреле 1606 г., «на многих прочих тайных собраниях и встречах некоторых влиятельных особ, истых французов с виду, но в душе совсем наоборот… в означенном месте, где всегда говорили о маршале де Бироне и о том, что побеги его дела всякий день зеленеют в сердцах участников оной интриги». После переговоров, которые вел герцог де Сюлли с целью заключения брака герцога де Гиза с маркизой де Верней, «перед Рождеством, когда маркиза отправилась слушать проповедь отца Гонтье в церкви Св. Иоанна, куда она ездила неоднократно, она вошла и поднялась прямо к налою, где был г-н д’Эпернон; маркиза повелела мне пройти за их кресла, опасаясь, как бы кто их не услышал, и тогда замыслили они смерть короля…» Через несколько дней после Рождества маркиза якобы прислала к ней Равальяка, через посредство Этьена, лакея ее отца. М-ль д’Эскоман поселила его в городе «у некоего Ларивьера и у другого человека, каковые оба были доверенными людьми маркизы и служили ей в подобных делах, так что она знала их как умелых и опытных». Равальяк будто бы приходил обедать к м-ль д’Эскоман каждый день в течение нескольких недель. Она будто бы спрашивала его, зачем понадобились маркизе его услуги: «Он тогда отвечал мне, что ходатайствует по делам г-на д’Эпернона». М-ль д’Эскоман, покинув маркизу, поселилась у девицы дю Тилле. В день Вознесения 1609 г., выйдя из дома, она якобы повстречала Равальяка, «и тогда он высказал мне все свои пагубные намерения и замыслы». М-ль д’Эскоман якобы предприняла великие усилия, чтобы предупредить королеву, но по удивительному стечению обстоятельств так ничего и не сумела сделать. Прочие особы, с которыми она будто бы говорила, якобы сочли ее безумной или же не пожелали в это дело вмешиваться. Когда ее заключили в тюрьму за ее частные дела, она в январе 1611 г. уведомила обо всем этом правосудие[48].

Нужно ли принимать во внимание хоть что-нибудь из этой истории? Случайно ли правительство дозволило опубликовать рассказ об этих гнусных заговорах в 1616 г., в период трудной борьбы с мятежными принцами, — словно бы с целью напомнить французам о том, что эти заговоры привели к худшей из катастроф, к убийству короля, и чтобы направить против принцев все возмущение, которое поднялось после убийства Генриха IV? Позже девица д’Эскоман была приговорена Парижским парламентом к пожизненному заключению за лжесвидетельство, однако это не является стопроцентным доказательством того, что она сказала неправду, ибо в подобном случае предусматривалась смертная казнь.

Но даже если оставить в стороне сомнительное свидетельство девицы д’Эскоман, бесспорно, что во Франции, в Бельгии, в Германии, в Италии, в Испании существовало множество людей, французов и не французов, которые ожидали покушения на убийство короля. Одни опасались этого, другие хотели этого, надеялись на это, желали этого всем сердцем. Некоторые прилагали к этому усилия. Кстати, сама вера в возможность убийства и страх перед ним могли бы толкнуть кое-кого на покушение. В таких делах страх сам создает свой объект. Но, если так, мы видим, что некоторое число людей — мы не можем оценить его точно, но, оно должно быть довольно большим, вероятно, население целых областей в Нидерландах и на Рейне, которым грозила опасность, — что целое множество людей желало смерти короля, убивало его в душе; и если перейти от слов к делу попытались очень немногие, то возможных убийц, «потенциальных Равальяков», существовало множество. Таким образом, мы вновь сталкиваемся с той же психологической проблемой, на этот раз в массовом масштабе. Все эти люди официально принадлежали к христианскому миру. Они именовали себя христианами, верили, что это так, и желали ими быть. Они приняли заповеди Господни, а ведь пятая из них гласит: «Не убий». Они исповедовали любовь к Иисусу Христу, второму лику Троицы, к самому Господу Богу, а тот, кто возлюбил Его, придерживается Его заповедей. Но величайшая заповедь Иисуса Христа — «Возлюбите ближнего, как Я возлюбил вас». Как же эти люди могли желать смерти короля? Мы видим, что у них были претензии к нему — религиозная политика, слишком тяжелые налоги, воинственность. Но являются ли эти причины достаточными, чтобы мечтать об убийстве? Если мы вернемся к нашему силлогизму, где большая посылка — в определенных обстоятельствах позволено убивать королей, меньшая — Генрих IV находился в подобных обстоятельствах, вывод — таким образом, Генриха IV дозволено убить, — мы хорошо видим меньшую посылку, но где же большая, которая одна могла позволить христианину преступить заповеди Господни, в чем эти люди нашли ее и как могла она в их глазах приобрести достаточную силу, чтобы они сочли возможным не следовать букве великих заповедей?

Парижский парламент представит нам в этой связи кое-какие разъяснения.

Глава IV

Парижский парламент и источники цареубийства

Парижский парламент начал с примерного наказания убийцы. Подвергнутый 25 мая пытке, при том что секретарь парламента увещевал его говорить правду, ибо его спасение в ином мире зависело от его правдивости, Равальяк все время настаивал, что в его действиях не было ни сообщника, ни подстрекателя, что он один все задумал и исполнил.

27 мая Парижский парламент вынес ему приговор. Он объявил его «виновным и изобличенным в преступлении против Величества божеского и человеческого, осужденным за наиопаснейшее, наигнуснейшее и отвратительнейшее отцеубийство, совершенное в отношении особы покойного короля Генриха Четвертого». Он приговорил его к «публичному покаянию перед главным входом церкви Парижа (Богоматери), куда он будет сопровожден и привезен в телеге. Там он, голый, в рубахе, держа в руке горящий факел весом в два фунта, должен сказать и объявить, что злокозненно и предательски совершил сие наиопаснейшее, наигнуснейшее и отвратительнейшее преступление и убил указанного государя короля двумя ударами ножа в грудь, в чем раскаивается и просит прощения у Бога, у короля и у суда». Затем Равальяк должен быть отвезен на Гревскую площадь, на возведенный там эшафот, и там пытан, растянут и разорван четырьмя лошадьми, его тело сожжено, а пепел развеян по ветру. Все его имущество конфискуется и передается королю. Дом, где он родился, будет снесен, владельцу предварительно возместят убытки, и на том месте никогда ничего не будет построено. Через две недели после объявления приговора в Ангулеме его отец и его мать покинут пределы королевства и никогда не возвратятся, под страхом повешения без суда. Его братьям, сестрам, дядьям и прочим запрещается носить фамилию Равальяк[49]. Таким образом, деяние представлялось столь ужасным, что судьи воскресили древний обычай семейной ответственности.

После этого Равальяка сразу же снова допросили с пристрастием, чтобы выяснить его сообщников. Он был подвергнут пытке сапогом. Были вбиты но очереди три клина. Несмотря на страшную боль в раздробленных суставах, он все время утверждал, что действовал один. На третьем клине он потерял сознание. Тогда его отвязали и отнесли на подстилку, где он остался до полудня.

Потом его перенесли в часовню и связали, доктора Сорбонны Фильсак и Гамаш выслушали его исповедь. Он разрешил им обнародовать ее. Перед секретарем парламента он настаивал на своем: никто его не подстрекал, не просил, не побуждал; он ни от кого не получал помощи. Пробило два часа.

В три часа его забрали из часовни и отправили к ворогам тюрьмы. По дороге заключенные его проклинали: «злодей, предатель» и хотели бить. Стрелкам и служителям пришлось защищать его.

Когда он вышел из Консьержери, чтобы подняться на телегу, из толпы народа понеслись ужасающие вопли: «Злодей, отцеубийца, предатель, душегуб». Каждый пытался стукнуть его кулаком, дернуть за бороду. Полетели камни. Крики заглушили чтение приговора парламента. Крики сопровождали его до собора Парижской Богоматери. Публичное покаяние он принес под вопли и проклятия. Народное возмущение не утихало ни во время пути на Гревскую площадь, ни на самой площади.

Прежде чем он взошел на эшафот, его еще раз призвали сказать всю правду. Он снова отрицал все. Он попросил прощения у короля, у королевы и «у всего света». Началась пытка. Рука, которая совершила убийство, была сожжена горящей серой. Несчастный призывал Бога, кричал «Иисус-Мария». Ему рвали щипцами грудь, руки, бедра, ноги, лили на раны расплавленный свинец, кипящее масло, кипящую смолу, смесь расплавленного воска и серы, он снова возносил крики и молитвы. Доктора Сорбонны утешали его, секретарь увещевал признать своих сообщников. Он по-прежнему все отрицал. Народ осыпал его проклятьями, кричал, что нужно бросить его околевать. «Ему дали передышку, чтобы он почувствовал, что умирает». Его оставили «испускать свой дух капля за каплей».

По указанию секретаря доктора хотели было читать положенные молитвы. Стоя, с непокрытыми головами, они начали чтение. Но народ ополчился на них: за этого «злодея», этого «проклятого» молиться не следует. Докторам пришлось замолчать. Секретарь еще раз обратился к Равальяку. Тот настаивал: «Только я один совершил это». Сколько продлилась эта первая часть — час, два?

Затем его привязали к четырем лошадям. Народ по-прежнему кричал. Многие ухватились за веревки, чтобы помочь лошадям. Одна лошадь устала, и какой-то всадник заменил ее собственной, вскочил на нее, рванул и сломал несчастному бедро.

Равальяк попросил разрешения поговорить с исповедником. Священник бросился к нему, думая, что тот собирается выдать сообщников. Осужденный попросил прочесть «Salve Regina», прекраснейшую из молитв Богородице. Но народ кричал, что ему этого не требуется, что он проклят.

Лошади снова потянули. После полутора часов этой казни Равальяк испустил дух. Тогда его тело расчленили. «Народ всех сословий кинулся со шпагами, ножами, палками и прочими предметами в руках и принялся ими бить, резать, отрывать конечности, яростно разрывать куски, отнятые у палача, и тащил их по улицам кто туда, кто сюда». Одна женщина, по словам Никола Паскье, съела кусок тела казненного. Другие топтали эти куски. Третьи жгли их в разных местах города. Пепел развеивали по ветру[50].

Но сразу после этого многие решили, что есть люди и более виновные или по крайней мере более опасные, чем Равальяк: те, кто высказывал мнение, что в некоторых случаях позволено убить главу государства. Пронесся единый крик: это вина иезуитов. Заметьте, что при допросе Равальяка об учениях иезуитов не было сказано ни слова. Заметьте, что он чаще бывал у фельянов, нежели у иезуитов, и что среди фельянов были бывшие лигеры, а в Ангулеме он ходил на исповедь к кордельерам, миноритам — нищенствующим монахам ордена святого Франциска. Что с того: всему виной были иезуиты. Одного этого хватило бы, чтобы мы поняли: между некоторыми группами населения и иезуитами был раздор, против последних существовали сильные предубеждения. «В воскресенье 16 мая (на третий день после убийства)… кое-кто говорил во всеуслышание, что из общества следует удалить некоторых проповедников и адвокатов, каковые прежде того говорили и писали, что тирана убить похвально, и что сие заблуждение явилось причиной покушений, предпринятых как в отношении короля Генриха III, так и нашего доброго короля…»[51]. «В воскресенье 23-го, отец Поргюге («португалец»), кордельер, вкупе с несколькими парижскими кюре, в числе коих кюре церквей св. Варфоломея и св. Павла, проповедовали об иезуитах и обиняками… давали понять, что те суть виновники и сообщники в убийстве покойного короля, доказывая это и подтверждая их собственными писаниями и книгами, а именно сочинениями Марианы и Бекануса. По прочтении их трудов представляется, что справедливо следующее обобщение: одна из главнейших добродетелей сих людей состоит в том, чтобы пораньше отправлять в рай королей и государей, каковые, на их взгляд, им недостаточно покровительствуют или же не являются добрыми католиками в духе Марианы…»[52]. Во вторник 25-го государственный секретарь де Ломени якобы обвинил отца Котона при всем Королевском совете и сказал ему, «что воистину он-то и убил короля, и Общество его иезуитов». Сообщалось, что на Совете были и другие столкновения между противниками и сторонниками иезуитов. Но эти факты недостоверны[53]. «В воскресенье 6-го (июня 1610 г.) Ансельм Коше, якобинец, у св. Гервасия утром, а после обеда — аббат Дюбуа из цистерцианского ордена в церкви св. Евстахия сильно нападали на иезуитов, проповедовали против них, ссылаясь на ложное учение, содержащееся в их писаниях и книгах, поминая в числе прочих книги Марианы и Бекануса. Аббат Дюбуа обвинял их особенно яростно и даже говорил, что они-де и были причиной злосчастного убийства, совершенного против священной особы покойного короля, и что убили его иезуиты…»[54].

В 1610 г., после убийства короля, но когда точно — неизвестно, появились памфлеты, целью которых было то ли настроить парламент против иезуитов, то ли оправдать вынесенные им приговоры. Один из самых примечательных — «Внушение господам из Парламента по поводу убийства, совершенного над особой короля Генриха Великого»[55]. По мнению анонимного автора, «нож был только инструментом Равальяка, а Равальяк — инструментом других, каковые его подбили, толкнули, наставили, вложили ему в руку железо, а в голову — сие отцеубийство… виновны в этом одни только иезуиты или ученики их…» Автор открыто обвиняет отца Мануэла де Сана[56] и его «Обучение исповедников»[57], учебник исповедания, в котором отец Мануэл «постановляет, что дозволено убить своего короля, освобождает всякого клирика от подчинения природному государю, объявляет в соответствии с этим, что он не может считаться бунтовщиком, что бы ни сделал». Памфлетист ополчается на отца Хуана Мариану и на его труд «Об образе действия королей», книгу I, главы VI и VII. По его словам, иезуит утверждает, «что можно и даже должно посягнуть на своего государя, ежели сие посоветует некое небольшое число важных и ученых лиц, избранных при надобности из Общества или же, по меньшей мере, рекомендованных визитатором; [это можно сделать] обманом, предательством, ядом, и даже указываются разновидности ядов: быстродействующие, медленные, действующие через питье, через еду, через прикосновение, под видом какого-нибудь прекрасного подношения, как это делается, по его словам, у мавританских королей; через натирание платья, кресла, покрывал, оружия, седел, башмаков. А кто потеряет жизнь в таковом подвиге, grata superis, grata hominibus hostia cadit…»[58].

Памфлетист отвергает возражение, что это были просто мысли отдельных лиц, сугубо частные мнения христиан, сбившихся с пути и отвергнутых прочими членами Общества Иисуса. Отец Мануэл Сан обдумывал свою книгу в течение сорока лет. Его труд стал постоянным справочником для иезуитов-исповедников. Сана почитали в Обществе как святого, недаром же ему являлись в видениях Дева Мария и святой Игнатий. Что касается Марианы, то отец Рибаденей-ра в своем «Каталоге книг Общества», изданном в 1608 г., возносит ему хвалу на странице 141 «за превосходное суждение, восхитительное учение, глубочайшее богословие». Сочинения Марианы и Сана были напечатаны с официального одобрения их руководителей, Сана — в Антверпене, Марианы — в Толедо и Майнце, с одобрения брата Петра де Онна, орденского куратора, а дозволение печатать дано было Эстебаном Ойедой, визитатором Общества Иисуса в провинции Толедо, и «после прочтения сего [сочинение] было утверждено учеными и важными особами нашего Ордена».

Памфлетист вменяет в вину иезуитам Пороховой заговор в Англии в 1605 г., направленный против Иакова I. По его мнению, инициатором, руководителем и исполнителем его был отец Гарнетт, куратор ордена в этой стране. А отец Гарнетт был провозглашен иезуитами святым, помещен ими среди мучеников, и его гравированный портрет был в продаже.

Памфлетист вменяет в вину иезуитам убийство Генриха III, которое восхваляли Беллармино и Мариана, назвавший его «произведенным силой Духа Божьего, осуществленным при слабости тела его» (убийцы). Этому вторили Рибаденейра, Беканус, Васкес, Бонарий и прочие иезуиты. Иезуиты Парижа сочинили книгу «О справедливом низложении Генриха III»[59]. В предисловии к ней сказано, «что ради общего дело по праву можно устранить и уничтожить короля Генриха IV».

Памфлетист вменяет в вину иезуитам покушение Жана Шателя на Генриха IV в 1595 г. Жан Шатель был ими подготовлен — уроками и исповедями отца Жана Гере, сочинениями отца Жана Гиньяра. Парламент вынес им приговор. Однако они заказали в Риме высеченные изображения своих мучеников, где были отдельные ниши для отцов Гере и Гиньяра.

Памфлетист вменяет в вину иезуитам преступление Ра-вальяка, ведь тот «признал, что его побудили к оному проповеди, а особенно о Пришествии и последняя великопостная. Чьи же? Да чьи еще, как не иезуитов, которые заполняют все наши мятежные амвоны…» К тому же Равальяк «открылся отцу д’Обиньи в задуманном им деянии, даже показал ему свой нож, где аллегорически было выгравировано сердце, а на конце крест…» Монах не донес об этом. Разве нельзя сказать, что «иезуиты — это дух Равальяка, а Равальяк — рука иезуитов»?

Иезуиты, чудовища неблагодарности, по мысли нашего автора, полностью подкуплены Испанией. Добро, которое им сделал Генрих IV, для них ничего не значит. «Целью их Общества, основателем коего был испанец, а наваррец — предатель и отступник[60], было величие испанской монархии…» Иезуиты в Бордо, обращаясь к капитанам, набиравшим войска для похода на Клеве, говорили тем, «что они идут против католиков, чего по совести им делать нельзя, что все их выстрелы будут направлены в сердце Господа Нашего…» Два иезуита даже сказали маршалу де Ла Шатру, что, если он поведет армию на Клеве, он будет проклят. Иезуиты «призывали нас истреблять гугенотов… Они беспрестанно твердили нам, что во Франции нужна лишь одна религия. Однако считали за благо, что испанцы заключили мир с Провинциями[61], в ущерб мессе, нашей церкви и даже папе».

Не дадим себя обмануть, предупреждает нас памфлетист, иезуитской ложью. Отец Котон объявляет книгу Хуана Марианы «скверной книгой» и напоминает, что в «нашей провинциальной Конгрегации» в Париже в 1606 г. «мы признали сие перо дурно очиненным» и потребовали от генерала ордена, «чтобы те, чьи писания идут во вред французской короны, были наказаны, а книги их уничтожены». Однако отец Сан и отец Мариана высказывали те же идеи, что и Педро Рибаденейра, Габриэль Васкес, Мартин Беканус и Николаус Бонарий — немецкие иезуиты, Жан Гиньяр и авторы «Апологии Жана Шателя» — французы, Роберто Беллармино — итальянец, Джозеф Крессуэлл — англичанин и пр. Впрочем, полагаться на слова и клятвы иезуита невозможно. Кардинал Толедо, один из них, поучает нас (Instit. Sacerdotale, livre IV, chapitre XXI): «Отвечая на вопросы своего начальника, принеся клятву, он (иезуит) может отпираться, прибегая к двусмысленностям, в ответах же должен повиноваться не воле судьи, а лишь своей собственной». И в частности, о преступлении, которое он совершил или о котором знает, он может ответить «не знаю» или «не сделал», подразумевая «не знаю ничего, о чем мог бы сказать» или «не сделал сейчас». Иезуит Сильванус (In Philippica, С. 5) провозглашает: «Дозволено использовать двусмысленности и неоднозначные слова, чтобы обмануть слушающих, когда тот, кто вас вопрошает, вам не начальник и не судья». То же говорит Григорий Валенсийский, как и Мартин Наваррский.

Так что это правильно, утверждает наш автор, что «немцы, венгры, венецианцы выдворили их со своих земель». Пусть парламент Франции изгонит это Общество. Под предлогом обучения доброй латыни они делают из наших детей «в своих коллегиях те же испанские колонии». «А что касается исповедей, главного нерва их Общества, то бишь их конспирации, — кто не знает, что это не что иное, как происки этого магометанина — Старца Горы, заново вскипяченные ими?» Тех, кто перед ними кается, они «погружают в ужас вечных мук, внушая им такое чувство в своей Комнате размышлений, а потом, утратившим разум и потрясенным, предлагают им единственное спасение — какое-нибудь громкое убийство… Разве не превзошли они в этом измышления сарацин?»

Прочие памфлеты анализировать незачем. Все они муссируют те же темы. Они отражают брожение умов. Вот в такой духовной атмосфере и принимал решения парламент.

Перед приговором Равальяку президент де Ту[62] предложил вспомнить статью Констанцского собора против тираноубийства, ибо, говорил он, эту осужденную доктрину преподают чересчур свободно и слишком свободно пишут о ней. Он потребовал, чтобы парламент послал за богословами с факультета, дабы те повторили свой прежний декрет против сторонников тираноубийства. Его предложение было воспринято «весьма холодно».

В день осуждения Равальяка, 27 мая, де Ту возобновил свое предложение, и на сей раз оно встретило хороший прием. Первый президент провел решение, чтобы на следующий день парламент вызвал «синдика богословского факультета, именуемого Рише, ученого мужа, храброго служителя королей и королевства, любящего свою страну» и декана факультета, «господина и великого магистра» Наваррского коллежа.

28-го числа, в 7 часов утра, люди короля известили парламент, что восемь особ, присланных факультетом богословия, в их числе декан, прибыли выслушать волю парламента. Их ввели. Первый президент Арле сказал им: «Парламент пригласил вас, дабы известить, что во время уголовного процесса, производимого по ходатайству генерального прокурора, о злонамеренном, жесточайшем и отвратительнейшем убийстве, совершенном в отношении особы короля Генриха IV, он выяснил, что дух сего гнусного предателя, каковой совершил сие незаконное и вероломное деяние, был наполнен злодейским и проклятым суеверием, далеким от всяческого благочестия и религии, происходящим от ложного представления, будто бы закон дозволяет посягнуть на священную особу короля, ежели тот совершил нечто, что по его разумению незаконно, равно как подданному позволено указывать законы своему естественному повелителю, вместо того чтобы получать их от него, и согласно такому ложному измышлению покушаться на его жизнь». Арле напомнил им о декрете факультета богословия от 4 сентября 1413 г., который был подтвержден решением парламента, и настаивал на необходимости его воспроизведения.

Посланники факультета вернулись в Сорбоннский коллеж и созвали там профессоров факультета вместе с теми членами Общества докторов Сорбонны, которые находились в Париже: все это сообщество и называлось «Сорбонной», будучи самой высокой духовной властью в миру после папы. 4 июня, постановив, «что одному только монарху или же политическому лицу возможно использовать меч, и что в последние годы об этом деле стали в обилии появляться некие странные суждения, прельстительные и нечестивые, каковые приобрели силу, через посредство каковых многие частные лица лишились здравого рассудка и стали поносить королей (каковые священны) гнусным именем тиранов, и что под таковым предлогом, а также под прикрытием религии, набожности или же защиты и обеспечения общественного блага они злоумышляли против священных особ монархов и обагряли свои отцеубийственные руки в их крови», что таким образом они пролагали путь гражданским войнам, разрушению городов, королевств и провинций, измене, обманам, козням, предательствам, убийствам, «священный факультет богословия» возобновляет свой декрет от 13 декабря 1413 г., утвержденный на Констанцском соборе, на пятнадцатом заседании от 6 июля 1415 г., и осуждает следующее утверждение: «Всякий вассал или подданный может и должен, и это будет законно и заслуженно, убить любого тирана, каким бы образом это ни было исполнено, обманом или посредством льстивых уловок, невзирая ни на какие клятвы или присяги, принесенные ему в руки, не ожидая приговора или предписания какого-либо судьи». Факультет объявлял это утверждение «отклонением от нашей веры и от учения о нравах и идущим вразрез с заповедью Божьей: Не убий», называл всякого, кто будет его проповедовать, «еретиком» и провозглашал покушение на священную особу государя, под каким бы то ни было предлогом, возмутительным, нечестивым и еретическим. Факультет велел всем докторам и бакалаврам богословия принести клятву, что они будут учить, опираясь на этот декрет, или же излагать его в своих проповедях, и приказал опубликовать его на латинском и французском языке.

8 июня делегация факультета отправилась в парламент. Войдя в Большую палату, делегаты представили парламенту свой декрет. Люди короля потребовали внести запись об этом в регистры парламента, что дало бы ему принудительную силу, аналогично публикации в нашем «Journal Officiel»[63], взять обязательство читать декрет каждый год в Сорбонне и обязательство приносить клятву соблюдать его. Они также потребовали, чтобы книги Мануэла де Сана, Марианы и «Amphitheatrum honoris» Бонарциуса были приговорены к сожжению, чтобы было запрещено хранить их и продавать. Относительно последних требований мнения сильно разошлись. Среди советников парламента одни весьма хвалили иезуитов как общество, необходимое для обучения молодежи, другие выражали сомнение: могла ли Сорбонна принять свой декрет без консультации с епископом Парижским? Но президент Сегье отметил, что решение парламента представляет и мнение епископов. Большинство одобрило декрет, так как в их глазах противоположная доктрина, утверждавшая законность тираноубийства, имела испанское происхождение, а ее первым плодом стало убийство принца Оранского, Вильгельма Молчаливого. В конце концов парламент единогласно постановил на основании этого «теоретического осуждения», что декрет священного факультета богословия будет зарегистрирован, что его будут читать каждый год 4 июня на факультете и обнародуют на воскресных проповедях в приходах города Парижа и его предместий, и в приходах, входящих в юрисдикцию парламента; что книга Марианы «Об устройстве королевства и образе действия королей» будет сожжена палачом перед церковью Парижа; что никто под страхом обвинения в оскорблении Величества не должен писать или печатать ничего противоречащего данному приговору и декрету факультета; что заверенные копии декрета и приговора будут разосланы во все бальяжи и сенешальства, подведомственные парламенту, для чтения и обнародования, и для чтения и обнародования в проповедях в приходах других городов и предместий в следующее воскресенье сего июня.

В тот же день, после полудня, книга Марианы была сожжена[64].

Итак, для людей того времени учением, составлявшим большую посылку силлогизма и возбуждавшим сомнения у христиан, было некое богословское мнение — теория, утверждающая законность тираноубийства. Наш силлогизм уточняется следующим образом:

Большая посылка: тирана позволено убить.

Меньшая посылка: Генрих IV — тиран.

Вывод: следовательно, Генриха IV позволено убить.

Теперь нашу задачу указывают нам сами люди того времени. Прежде всего нам следует убедиться в правоте их мнения, рассмотреть, какими были в действительности теории тираноубийства, могли ли они и впрямь быть вредоносными и как в этом случае они распространялись в обществе, имели ли они реальное влияние, побуждали ли сменить образ мыслей, вызывали ли к жизни планы и действия. Таким образом мы проверим большую посылку. Затем нам потребуется разобраться с меньшей — исследовать, какие нарекания вызывало правление Генриха IV и считались ли они на самом деле столь тяжкими, чтобы французы и иностранцы могли называть Генриха IV тираном. Значит, нам нужно искать составные части такого ответа в его внешней политике, в его позиции по отношению к папе, к императору, к королю Испании и к протестантским странам, затем, внутри королевства — в его отношении к протестантам, в управлении общественными финансами, наконец, в его обращении с различными сословиями и социальными группами, из которых состояло королевство и из которых кто-то, возможно, мог воспринимать это как немилость или даже угнетение. Выяснению всего этого и будет посвящена наша вторая часть.

Книга вторая

Некоторые условия убийства Генриха IV

Глава I

Тирана позволено убить

Мануэл де Сан, один из теоретиков тираноубийства, осужденных при Генрихе IV, перечисляет для нас тех, кто был для него авторитетом, и среди них мы находим святого Фому Аквинского и комментарии различных авторов к его «Сумме». Кстати, и иезуиты в основу своих богословских изысканий клали сочинения святого Фомы Аквинского. Следовательно, мы должны заглянуть в них. Но святой Фома Аквинский сам, под воздействием Святого Духа, переосмысляет труды авторов своего времени и наследие иудейской, языческой и христианской древности. С другой стороны, на просвещенных людей времен Генриха IV идеи древних авторов оказывали глубокое воздействие. Таким образом, нам лучше всего сделать беглый обзор учений о тираноубийстве со времен древности.

1. Вклад древних

В десяти заповедях Бог запрещает убийство: «Не убий» (Исход, 20:13), а убийце предусматривается наказание (Исход, 21:12 и далее, Второзаконие, 19:3 и далее). Однако Ветхий Завет показывает нам обстоятельства, когда убийство — дело похвальное. Моисей убивает египтянина, оскорбившего иудея (Исход, 2:11), и Библия не говорит нам, чтобы Бог был этим рассержен, как она это подчеркивает, когда Давид обрекает на смерть Урию, отправив его в самое опасное место боя, чтобы взять его жену Вирсавию. Напротив, убийство, совершенное Моисеем, упоминается среди подвигов, совершенных им ради освобождения Израиля. Убивая, Моисей движим божьим духом, как и во всех его делах.

Ветхий Завет изобилует примерами тираноубийства. Аод убивает узурпатора Еглона, царя моавитян, поработившего евреев (Книга Судей, 3:14–23). Иоав убивает Авессалома, свергнувшего своего отца Давида (Вторая Книга Царств, 18:14). Он так и не был наказан, несмотря на скорбь Давида, который не мог заставить себя не любить своего сына Авессалома. Позже Иоав был по завещанию Давида умерщвлен Соломоном. Но не за то, что прикончил Авессалома, а за то, что незаконно убил Амессая и Авенира (Третья Книга Царств, 2). Ииуй пронзает стрелой тирана Иорама, царя Израиля, и велит расправиться с тираном Охозией, царем Иудеи, и царицей Иезавелью, матерью Иорама (Четвертая Книга Царств, 9). Первосвященник Иодай велит умертвить кровавую Гофолию, мать Охозии (Четвертая Книга Царств, 11). Юдифь, чтобы спасти евреев, поселенных в Иудее, притворяется, что согласна отдаться Олоферну, главнокомандующему Навуходоносора, царя Ассирии, отправленному своим повелителем для завоевания Иудеи, и отрезает ему голову после того, как он в опьянении засыпает (Книга Юдифь, 12).

Этим рассказам давали противоречивые толкования. Одни видели в этом оправдание тираноубийства, в ходе которого верующий выполняет особую миссию Бога, другие — несовершенство народа, который Бог мало-помалу поднимает из падшего состояния после первородного греха с помощью педагогики Закона, и полагали так: то, что было терпимо Богом в эпоху Ветхого Завета, стало нетерпимым после Нового Завета.

В языческой античности тираноубийство в целом одобряли и восхваляли. Ограничимся теоретиками, которых знали и мнения которых использовали в средние века и в XVI столетии. Аристотель в «Никомаховой этике» дает определение тирана, показывает генезис тирании и осуждает ее: «Извращение царской власти — тирания: будучи обе единоначалиями, они весьма различны, так как тиран имеет в виду собственную пользу, а царь — пользу подданных… Тиран преследует собственное благо. И по тирании заметно, что это самое худшее [среди извращений]… Царская власть переходит в тиранию, ибо тирания — это дурное качество единоначалия, и плохой царь становится тираном»[65] (Никомахова этика, 7:12).

Более полно этот вопрос Аристотель рассматривает в «Политике». Царская власть основывается на согласии подданных и на законе. Тирания — это отклонение. Но следует различать тирании, основанные на согласии подданных, в которых есть нечто от царской власти, но которые являются тираниями, потому что власть эта абсолютна и совершенно произвольна, и тирании, для которых характерны коварство и насилие. «Такого рода монархия, естественно, оказывается тиранией, так как в ней проявляется безответственная власть над всеми равными и лучшими и к выгоде ее самой, а не подданных. Поэтому такая тирания возникает вопреки желанию подданных: никто из свободных людей добровольно не выносит такого рода власти». «Тирания… наихудший из видов государственного устройства…»[66] (Политика, 4:8, 4:2).

«Тирания соединяет в себе крайнюю олигархию и демократию… она есть соединение двух зол и заключает в себе все отклонения и ошибки, какие свойственны тому и другому строю… Тиран… ставится из среды народа, именно народной массы… Большинство тиранов вышло, собственно говоря, из числа демагогов, которые приобрели доверие народа тем, что чернили знатных». Это либо цари, нарушившие законы своей родины, либо простые люди, которые были избраны своими согражданами на высшие должности и, обладая властью, не сочли зазорным стать тиранами. Тирания противопоставляется монархии. «Царь должен наблюдать за тем, чтобы владеющие собственностью не терпели никаких обид, а народ ни в чем не терпел оскорблений. Тиран же… не обращает никакого внимания на общественные интересы, разве что ради собственной выгоды. Цель тирана — приятное… богатство», блеск почестей. Тиран не доверяет народу, он разоружает его, изгоняет граждан из города и расселяет по разным местам; он притесняет массу и в то же время ведет непрерывную борьбу с богатыми, вредит им всеми способами, тайно и явно, отправляет их в изгнание как врагов власти. «И правда, бывает, от них идут заговоры, так как одни из них желают сами властвовать, а другие — не быть в рабстве»[67] (Политика, 5:8).

Средства тирана, чтобы сохранить свою власть, — «„подрезывать" всех чем-либо выдающихся людей, убирать прочь с дороги всех отличающихся свободным образом мыслей, не дозволять сисситий, товариществ, воспитания и ничего другого, подобного этому, вообще остерегаться всего того, от чего возникает уверенность в себе и взаимное доверие, не позволять заводить школы или какие-либо собрания с образовательной целью и вообще устраивать все так, чтобы все оставались по преимуществу незнакомыми друг с другом, так как знакомство создает больше доверия… Еще нужно стараться устроить дело так, чтобы не оставалось тайной ничто из того, о чем говорит или чем занимается каждый из подданных, держать соглядатаев… всякий раз… подсылая [их] туда, где происходит какое-либо дружеское собрание или встреча… Следует возбуждать среди граждан взаимную вражду и сталкивать друзей с друзьями, простой народ со знатными, богатых с людьми из их же среды. В виды тирана входит также разорять своих подданных, чтобы… подданные, занятые ежедневными заботами, не имели досуга составлять против него заговоры… Сюда же относится и уплата податей… Тиран склонен также вести войны, чтобы подданные не имели свободного времени и постоянно нуждались в предводителе». «Не сочувствовать ничему возвышенному, ничему свободному — свойство тирании; на эти качества притязает только сам тиран, а если находится человек, обладающий высокими чувствами, преклоняющийся перед свободой, то тем самым он лишает тиранию того, что придает ей превосходство и господство. Поэтому таких людей, как способных уничтожить их господство, тираны ненавидят». Тиран стремится «вселить малодушие в своих подданных, так как человек малодушный не станет составлять против него заговоры». Тиран должен имитировать доброе правление, царскую власть; он должен делать вид, что заботится об общественном достоянии, «являть собой хранителя и казначея [денег] как сумм общественных, а не как сумм частных», «держать себя не надменно, но величественно», чтобы внушать уважение, не афишировать физические наслаждения, стараться «устраивать и украшать государство», «показывать особенное рвение ко всему касающемуся религиозного культа», казаться в глазах подданных «не тираном, а домоправителем»[68] (Политика, 5:9).

Тем не менее тирания недолговечна, хотя иные тирании существовали от восемнадцати до семидесяти трех лет. «Но большая часть всех тираний была совсем кратковременной»[69]. Страх, несправедливости, презрение, оскорбления, грабеж часто побуждают подданных устраивать заговоры против тиранов. Естественный конец тирана — гибель от рук заговорщиков, и Аристотель приводит длинный список тираноубийц, начиная с Гармодия и Аристогитона, освободителей Афин (Политика, 5:8 и 9).

Цицерон касается проблемы тираноубийства в трактате «Об обязанностях» — книге, пользовавшейся в средние века безмерным авторитетом, ценимой отцами церкви. Цицерон констатирует, что тиран порождает ненависть и всегда кончает насильственной смертью. В качестве примеров он называет Цезаря, Дионисия, Александра из Фер, Фаларида, Деметрия. Такая смерть — эго заслуженная кара. «Ведь часто то, что в силу обстоятельств в большинстве считают позорным, позорным не оказывается. Возможно ли большее злодеяние, чем убийство, уже не говорю — человека вообще, более того — близкого человека! Но неужели запятнал себя злодеянием тот, кто убил тирана, хотя это и был очень близкий ему человек? Римский народ, со своей стороны, не думает этого, он, который из всех достославных поступков именно этот считает прекраснейшим». Действительно, тирана следует устранять из человеческого общества как зачумленного, как святотатца, как лютого зверя[70].

В том же духе высказывается и Сенека: «И если его исцеление (тирана) — дело абсолютно безнадежное, я совершил бы единственным движением акт благодеяния по отношению ко всем, восстановления в правах — по отношению к нему. Ибо для таких натур, как у него, уход из жизни — единственное целительное средство, и лучшее решение — удалиться, чтобы более никогда не очнуться»[71].

В средние века Боккаччо и Жерсон приписывали Сенеке такое выражение: нет жертвы, более приятной Богу, чем кровь тирана.

Христиане древности, вполне согласные с язычниками в осуждении тирании, не принимали их теорий тираноубийства, как не принимали всего языческого образа жизни. Христианские авторы твердо настаивали на «Non occides» — «Не убий» из «Исхода», на словах Евангелия «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу»[72] и на «Послании римлянам» святого Павла: «Всякая душа да будет покорна высшим властям; ибо нет власти не от Бога, существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению»[73]. Таким образом, христиане абсолютно не признавали тираноубийства. Христианин должен смиряться и выносить тиранию, если надо, то вплоть до мученичества. Возмездие принадлежит Богу.

Лактанций в своем трактате «О смерти гонителей» показывает, что император, когда он преследует христиан, — отвратительный и преступный тиран, execrabilis ас nocens tyrannus (гл. II). Насильственной смерти он заслуживает. Она неминуемо его настигнет. Но когда она придет, это будет кара, ниспосланная Богом, мстителем за свой народ и за СВОЮ религию, Deus religionis ас popidi sui vindex (гл. XXXI).

Тертуллиан в своей «Апологетике» соглашается, что многие императоры — Нерон, Домициан, Коммод, Диоклетиан — были гонителями и, стало быть, гнусными тиранами. Но христианин не должен противиться власти, преследующей его, ибо Христос страдал, не жалуясь. Гонение еще и божественно, ибо дозволено Богом. Поэтому, когда христианин повинуется закону Божию, когда он позволяет себя убить, он победоносен, ибо тогда его воля сообразуется с волей Бога и он обретает вечную жизнь и блаженное видение. «Vincimus, cum occidimur»[74] (L, 3). Христианин должен уметь умирать и не уметь убивать. Ему следует не сражаться со своими гонителями, а молиться за них, ибо Христос сказал: «Молитесь за царей и за всех начальствующих, дабы проводить нам жизнь тихую и безмятежную»[75] («Апологетика», XXXI, XXXII).

Святой Августин в трактате «О граде Божьем» высказывает такое же мнение, но вводит два различия, которые впоследствии позволят обойти суровый запрет на тираноубийство. Прежде всего, злодея дозволено предать смерти, если это во имя общего блага совершат те, кто облечен публичной властью, коль скоро тот, кому никакой закон не дозволяет убивать, не должен убивать человека, даже виновного, по собственному почину («О граде Божьем», I, 17). Таким образом, должностные лица, уполномоченные народа могли бы, не греша, приговорить к смерти, велеть арестовать и казнить тирана. Но — более того — и частный человек может со спокойной совестью убить тирана, без полномочий от должностного лица или от народа, если он получил непосредственное повеление Бога.

Вот кто мог зайти далеко, вот кто зашел далеко. Насколько нужно быть уверенным, что с тобой говорил Бог, что тебе приказал Бог, чтобы убить человека![76]

2. Вклад средних веков

Масштабные теории тираноубийства вновь возникли в средневековье, в XII веке — веке первого Возрождения, которое было целиком французским. В соборных школах Реймса, Шартра, Орлеана и Парижа в XII веке клирики знали почти все латинские тексты, которые впоследствии узнало итальянское Возрождение, претендовавшее на их открытие; они сделали точные переводы этих текстов, которые итальянским гуманистам оставалось только приспособить к потребностям дня; они писали на столь же чистой, столь же изящной латыни, как Эразм или Бембо в XVI в., они столь же безумно восхищались древними, исповедовали такой же их культ, и пример в этом подавал святой Бернар. В философии они использовали труды древних, Платона и особенно Аристотеля, которого слегка платонизировали.

Для них знание древних было основой всей культуры, ибо если природа была испорчена первородным грехом, тем не менее она — творенье Божье, и Бог по своей милости исцеляет эту раненую природу, которая вновь становится великой и прекрасной, подругой Бога, помощницей Бога. Как же можно оставить в стороне древние тексты, столь прекрасные, столь разумные, обнаруживающие проявление божественной благодати, обучающие таким доктринам, которые словно бы предвосхищают христианство? Как можно оставить в стороне тексты о тираноубийстве? И потом, есть же святой Августин, вдохновленный Богом толкователь Священного писания. А сверх всего — для людей, проникнутых Библией, есть слова Христа: «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков; не нарушить пришел Я, но исполнить. Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна йота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все»[77]. Разве священная история должна быть исключена из закона? Следует ли пренебрегать примерами тираноубийства из Ветхого Завета?

Поэтому в XII в. мы обнаруживаем приверженцев тираноубийства, самый значительный из которых — Иоанн Солсберийский. Англичанин по рождению, воспитанник Парижской и Шартрской школ, впоследствии соратник Томаса Беккета, примаса Кентербери и канцлера Англии, Иоанн в 1159 г. завершил «Поликратика», книгу, имевшую большой успех в течение всего средневековья, в новые времена и переиздаваемую еще при Генрихе IV. Позже Иоанн стал епископом Шартрским. То есть перед нами видный церковный деятель, мнение которого было весомым.

В книге III, главе XV «Поликратика»[78] Иоанн Солсберийский рассматривает случай тирана-узурпатора, то есть главы государства, захватившего власть коварством и насилием. В этом случае Иоанн — сторонник тираноубийства. «К тирану следует относиться иначе, чем к другу. Восхвалять друга каким бы то ни было образом нельзя, но ласкать слух тирана позволительно. Ибо дозволено льстить тому, кого дозволено убивать. Кроме того, убивать тирана не только дозволено — это справедливо и правильно. Ведь кто берет меч, заслуживает, чтобы его убили мечом. Но взять что-то может тот, кто присваивает это благодаря собственной смелости, (или) тот, кто получает от своего господина право пользоваться этим. Во всяком случае, получающий власть от Бога хранит законы и является слугой справедливости и права. Кто воистину присваивает власть, принижает права и подчиняет законы своей воле…» (делает обратное)[79].

Но далее, в книге VIII, главе XVII, Иоанн Солсберийский как будто намерен одинаково оценивать тирана-узурпатора и тирана по действиям, то есть главу государства, получившего власть законным и легитимным путем, но дурно пользующегося ею, нарушающего законы, права, попирающего общие интересы ради интересов собственных.

Иоанн дает определение тирана, противопоставляя его первому лицу в государстве, государю. «Таким образом, тиран… это тот, кто угнетает народ насильственным господством, в то время как тот, кто правит по законам, есть государь. Кроме того, закон есть дар Божий, форма справедливости, норма правосудия, образ божественной воли, хранитель спасения, союз и упрочение народов, правило администраций, изгнание и предел пороков, кара за насилие и всякую несправедливость… Государь борется за законы и за свободу народа, тиран считает, что ничто не сделано, если он не попрал законы и не обрек народ на рабство. Государь — образ божества, тиран — образ противной силы и дьявольского извращения…»[80].

Вот описание, которое прекрасно подходит для обоих типов тиранов — тирана-узурпатора и тирана по действиям. Значит, здесь имеются в виду оба. И, значит, Иоанн Солсберийский распространил во второй части своей книги на тирана по действиям то, что в первой изложил только в отношении тирана-узурпатора. Окончательным доказательством этого служит тот факт, что Иоанн упоминает в качестве примера библейских царей, получивших власть по закону и ставших тиранами, как Саул — избранный царь, царь по праву, помазанный Господом, хотя по этой причине Давид не пожелал поднять на него руку[81]. Ведь в главе XX, под характерным заглавием «О том, что согласно Священному писанию убивать тиранов общества есть дело дозволенное и славное»[82], он перечисляет тираноубийства в Библии и включает в этот перечень убийства законных царей — Иорама, Охозии[83]. Таким образом, надо полагать, что представления Иоанна Солсберийского изменялись по ходу написания им этой книги и что, поначалу полагая, что законно лишь убийство тирана-узурпатора, под конец он пришел к мысли, что дозволено убивать и тирана по действиям. Значит, тирана, стал ли он таковым вследствие узурпации или тиранических действий, следует убивать. «Государя — воплощение Бога — следует любить, почитать, посещать, тирана же, воплощение извращенности, чаще всего, несомненно, следует убивать. Первопричина тирана — неправедность, и из этого ядовитого, дурного и пагубного корня зарождается и произрастает дерево, каковое следует срубать каким угодно топором»[84]. Впрочем, быть убитым — судьба тирана.

И, вынося смертный приговор, Иоанн приводит очень сильный довод: ведь тиран, нарушая законы, угодные Богу, совершает худшее из преступлений — оскорбление божественного величия. «Сколь ни многочисленны преступления против Величества, нет более тяжкого, нежели преступление против самого источника правосудия. Ведь тирания — не только общественное преступление, но, если это возможно, более чем общественное. Действительно, если преступление против Величества достойно любых гонений, насколько же в большей мере это относится к преступлению против тех законов, каковые императивны даже для императоров…»[85], причем законы — дар Божий, а тиран — воплощение сатанинской извращенности[86]. Смертные обязаны Богу покарать преступление против божественного величества.

Немного дольше нам следует остановиться на мнениях святого Фомы Аквинского. Когда речь заходит о тираноубийстве, все позднейшие католические авторы ссылаются на него, принимают ли они его учение, вдохновляются им или трансформируют его. Наши персонажи времен Генриха IV имели все возможности его прочесть, ведь, кроме многочисленных комментариев, где воспроизводится его текст, под покровительством папы Пия V было предпринято полное издание его трудов в 1570 г. и еще одно в Венеции в 1592 г.

Все указывает на то, что у Ангелического учителя были колебания в вопросе тираноубийства. Прежде всего он затрагивает эту тему во второй книге своего «Комментария на четыре книги Сентенций магистра Петра Ломбардского», написанной в 1254–1256 гг., в рассуждении под заглавием: «Должны ли христиане повиноваться светским властям и особенно тиранам»[87]. Святой Фома Аквинский устанавливает следующие правила: тирана-узурпатора можно убить; тирану же по действиям необязательно подчиняться, иногда ему нельзя подчиняться. Но можно ли его свергнуть? Убить? Святой Фома Аквинский на этот счет не высказывается.

Поначалу, похоже, он имеет в виду только тирана-узурпатора. Вот мнения, которые он намерен рассмотреть:

«4. Кроме того, каждый вправе возвратить, если имеет такую возможность, то, что у него отняли незаконно. Но многие светские государи власть над своими землями присвоили как тираны. Следовательно, когда имеется возможность восстать против них, подчиняться им необязательно[88].

5. Кроме того, никто не обязан подчиняться тому, кого вправе убить, тем более когда последнее похвально. Но Туллий в первой книге трактата „Об обязанностях", параграф 26, оправдывает тех, кто убил Юлия Цезаря, поскольку он был им другом и родственником, так как Цезарь как тиран узурпировал права управления. Следовательно, таким тиранам никто не обязан повиноваться»[89].

На эти мнения приводятся возражения, почерпнутые из Нового Завета. Святой Петр говорит нам: «Слуги… повинуйтесь господам», а святой Павел — «Противящийся власти противится Божию установлению».

Святой Фома Аквинский решает проблему так: в целом христианин должен повиноваться светским властям, королям, сеньорам, чиновникам: «Итак, эта обязанность порождена иерархией назначений, имеющей принудительную силу, не только для мирян, но и для духовных лиц, каковую надо выполнять добросовестно, как говорит Апостол («Послание к римлянам», XIII), потому что эта иерархия назначений установлена Богом… И по той причине, что это от Бога, христианин обязан подчиняться таким служащим, хотя сами назначения исходят не от Бога»[90].

Следовательно, повиновение светским властям обязательно, потому что общественные должности, включая должность короля, составляют порядок, установленный Богом, и если один только король избран или назначен Богом для исполнения своих функций, то и все остальные исполнители общественных функций суть часть той иерархии, которая исходит от Бога.

«Но… тот, кто захватывает верховенство силой, не становится воистину назначенным, то есть господином; и, следовательно, когда есть возможность, кто-нибудь может свергнуть подобную власть; даже если он впоследствии стал истинным господином благодаря либо согласию подданных, либо высшей власти…» Туллий рассматривает случай одного узурпатора, когда подданные были вынуждены его признать и когда к высшим властям не обращались. «Тогда, действительно, тот, кто убьет тирана ради свободы отечества, достоин похвал и заслуживает награды»[91].

Следовательно, тиран-узурпатор, захвативший власть силой, может быть изгнан в результате восстания и даже убит кем-нибудь, пусть даже он впоследствии добился признания со стороны народа, коль скоро это признание было вынужденным и не было обращения к высшим властям.

Что касается тирана по действиям, то в ходе изучения вопроса святой Фома Аквинский рассматривает и этот случай. Служащий может злоупотребить своей должностью двояким образом: он может делать противное тому, для чего была учреждена его должность, то есть совершать грех, противный добродетели, которую ему положено сохранять и к которой он должен побуждать; в этом случае христианин обязан не повиноваться тиранам. Или же тиран может принуждать к тому, что лежит вне пределов его власти, например, требовать неположенных податей; в этом случае христианин не обязан ни подчиняться, ни противиться. Но если тиран упорствует? Святой Фома не говорит, что делать в таком случае. Он просто напоминает о святых мучениках, которые предпочли пойти на смерть, чем подчиниться нечестивым повелениям тиранов. Из этого можно заключить, что он не признает ни восстания против тирана по действиям, ни убийства такого тирана[92].

В трактате «О правлении государя» святой Фома Аквинский значительно отходит от принципов, изложенных им в «Комментарии» к Петру Ломбардскому. Трактат «О правлении государя, для короля Кипра», сочиненный между 1256 по 1266 гг., лишь отчасти принадлежит перу Ангелического учителя. Он написал только первую книгу и вторую по главу IV включительно. Остальное принадлежит Толомею Луккскому. Но учение о тираноубийстве разработано в первой книге, и, следовательно, его автор — «божественный Фома». Различие между «тираном-узурпатором» и «тираном по действиям» здесь исчезает, и, возможно, поскольку святой Фома писал эту книгу для законного монарха, короля Кипра Гуго[93], он рассматривает здесь только тирана по действиям, чем, вероятно, и объясняется видимый отход.

Святой Фома Аквинский начинает с определения и оценки тирании, которую противопоставляет монархической власти: «Подобно тому как правление короля является наилучшим, правление тирана является наихудшим… Правление становится несправедливым, когда, пренебрегая общим благом многих, направлено на достижение частного блага правителя. Вот почему чем более правление отклоняется от стремления к общему благу, тем оно более несправедливо… От стремления к общему благу в большей мере отклоняются при тирании, когда ищут блага только для одного человека… Следовательно, правление тирана является самым несправедливым…»[94]. Святой Фома дополняет это определение описанием действий тирана, сделанным в духе Аристотеля: обуреваемый страстями, тиран грабит подданных, проливает их кровь, как волк, никогда не позволяет им ощущать себя в безопасности, преследует добрых граждан, покровительствует злым, мешает подданным дружить меж собой и сеет раздор из боязни, чтобы добрые не объединились против него, следит, чтобы они не становились богатыми и могущественными, из боязни, что это будет направлено против него, заставляет их жить в страхе, чтобы они стали робкими. И святой Фома заключает: «Неудивительно, что неразумный человек, правящий согласно вожделению своей души, ничем не отличается от животного»[95].

Но когда речь заходит о том, как следует себя вести в отношении тирана, святой Фома Аквинский высказывается очень сдержанно[96]. Если это возможно, следует терпеть тирана, дабы избежать еще большего зла. Действительно, если восставшие потерпят неудачу, тиран может стать более жестоким. Либо в то время, как мятежники будут свергать тирана, в народе могут начаться серьезные волнения, либо потом, при избрании короля, начнется борьба партий, в результате которой граждане могут оказаться под игом деспотизма худшего тирана, чем прежний. Зачем же восставать, если вызовешь еще худшие бедствия.

Даже когда тирания невыносима, святой Фома Аквинский решительно против тираноубийства. «Пусть даже бесчинства тирании невыносимы и иным кажется, что для храбрых людей было бы доблестью убить тирана и подвергнуться смертельной опасности ради блага многих, чему пример есть даже в Ветхом Завете» (и святой Фома Аквинский упоминает Айота, или Аода, убийцу Еглона — царя моавитян). «Это не соответствует учению апостолов. Действительно, Петр учит нас со всяким страхом повиноваться господам, не только добрым и кротким, но и суровым (1-е послание Петра, 2:18). Действительно благодатно, когда некто терпеливо сносит несправедливые горести, ибо познал Бога». Святой Фома напоминает, что римские императоры были тиранами и что христиане не противились им и претерпели смерть ради Христа.

Однако святой Фома Аквинский допускает законное восстание, когда его организуют правомочные представители народа. «С другой стороны, представляется, что жестокостям тирана следует противопоставлять не упорство отдельных лиц, но публичную власть», то есть народное собрание, орган вроде римского сената, который сместит тирана[97].

Но если никакая человеческая помощь не приходит, христианин должен положиться на всесильного Бога: «Словом, если невозможна никакая помощь со стороны людей против тирана, следует обратиться к Господу Вседержителю, каковой есть опора в благоприятных ситуациях [и] в горе. Действительно, из Его могущества вытекает, что Он может обратить сердце жестокого тирана к снисходительности… Что до тиранов, каковых Он считает недостойными обращения, Он может истребить их или низвести до состояния ничтожества…»[98].

В «Сумме теологии» святой Фома Аквинский ни с какой стороны не рассматривает самих проблем тирана и тираноубийства. Но некоторые статьи его «Второй части второй части» («Secunda Secundae»), написанной в 1271 и 1272 гг., могут быть применены к тиранам и явно заходят дальше, чем трактат «О правлении государя» и даже чем «Комментарий к Сентенциям» Петра Ломбардского.

В вопросе CIV, о повиновении, мы находим статью 6, озаглавленную «Обязаны ли христиане повиноваться светским властям». Да, отвечает Ангелический учитель, ибо вера Христова есть начало и причина справедливости; вера Христова утверждает справедливый порядок; а такой порядок требует, чтобы низшие повиновались тем, кто выше их; иначе было бы невозможно сохранять состояние человеческих дел[99].

Но святой Фома Аквинский напоминает, что светским государям следует подчиняться лишь постольку, поскольку этого требует справедливый порядок. «И, следовательно, если их власть не законна, а узурпирована, либо если они повелевают творить несправедливые поступки, подданные не обязаны им повиноваться, разве только в случае, когда надо избежать соблазна или опасности»[100]. Здесь мы находим различение тирана-узурпатора и тирана по действиям, а также отказ от повиновения.

Но можно ли пойти дальше простого неповиновения? Существует ли право на восстание? «Божественный Фома» касается этого вопроса, когда говорит о мятеже: «Всегда ли мятеж есть смертный грех?» Ссылаясь на Аристотеля, он дает самую лаконичную и самую красивую характеристику тирании: «Вот, действительно, какие повеления свойственны тираниям: те, которые направлены ради личного блага правящего, в ущерб многим…»[101]. На взгляд святого Фомы Аквинского, мятеж направлен против справедливости и общего блага. Следовательно, он по своей природе есть смертный грех. Но «тираническое правление не является справедливым: поскольку оно установлено не ради общего блага, но ради частного блага правителя… и, следовательно, свержение этого правления не носит характера мятежа»[102].

Следовательно, по мнению святого, восстание против тирана дозволено. И здесь он не ограничивает право на восстание, то есть не наделяет им лишь тех, кто обладает публичной властью.

Но разве из того, что восстать против тирана — не смертный грех, не следует, что тирана можно убить? Святой Фома Аквинский указывает нам, что из принципа «non occides», «не убий», есть исключения. В вопросе 64, о человекоубийстве, статья 2, выясняется, дозволительно ли убивать грешников. Опираясь на стих из «Исхода», 22: «Ты не потерпишь, чтобы зловредные жили»[103] и на псалом 100: «С раннего утра буду истреблять всех нечестивцев земли», святой Фома Аквинский высказывает мнение, что «всякая часть подчинена целому, как несовершенное — совершенному». Следовательно, «если какой-либо человек опасен для общества и соблазняет его по причине некоего греха, его убийство было бы похвальным и полезным, дабы сохранялось общее благо. Действительно, капля закваски портит всю массу»[104].

В статье 3 вопрос ставится так: позволительно ли частному лицу убивать грешника? Эта статья, таким образом, может быть применена и к тирану, так как тиран признан великим грешником. В пользу утвердительного ответа есть несколько аргументов. В Библии, «Исход», 32, Моисей приказывает: «И убивайте каждый брата своего, каждый друга своего, каждый ближнего своего» за грех поклонения литому золотому тельцу. Кроме того, убивать дикое животное, тем более вредное, позволено любому частному лицу. Значит, по той же причине позволено убивать и человека-грешника. К тому же похвально, чтобы человек, хотя бы и частное лицо, делал то, что полезно для общего блага. А убиение зловредных полезно для общего блага. Следовательно, это похвально, когда частные лица убивают злодеев[105].

Но, возражает святой Фома Аквинский, «аргумент против этого высказан Августином в первой части трактата „О граде Божием". Тот, кто убивает злодея, не обладая общественной властью, будет судим как человекоубийца, тем более что он не побоялся узурпировать полномочие, какового Бог ему не даровал.

Отвечаю: следует сказать, что, как сказано, дозволительно убить злодея, поскольку это предписано ради спасения всего общества, и, следовательно, сделать это надлежит единственно тому, кому поручена забота о сохранении общества, как надлежит врачу отсекать гниющий член, когда ему доверена забота о спасении всего тела. Забота об общественном благе вверена именитым людям, обладающим общественной властью. И, таким образом, только им позволительно убивать злодеев, но не частным лицам»[106].

«На первый аргумент, следовательно, должно ответить, что… те, кто убил своих близких и друзей по велению Господа, сделали это как бы не сами, скорее это сделал Тот, чью волю они выполняли…

На второй следует сказать, что животное по природе отлично от человека… А человек-грешник по природе не отличен от праведных людей. Вот почему необходимо решение публичной власти, чтобы распознать, должно ли убить этого человека ради общественного спасения.

На третий следует сказать: делать ради общего блага то, что никому не вредит, позволено любому частному лицу. Но если это идет во вред другому, этого нельзя делать без решения того, кому надлежит оценивать, какие части должно изъять ради спасения целого»[107].

Итак, хотя святой Фома Аквинский как будто рассуждает только о частностях, а не вообще о тиране, он считает возможным уподобить тирана грешнику: ведь тиран и есть один из величайших грешников, злодей. Так рассмотрим все рассуждение в целом, от выдвинутого тезиса и ответов до контраргументов. Святой Фома Аквинский признает, что лица, облеченные общественной властью и ответственные за общее благо и общественное спасение (то есть должностные лица, сеньоры, правители), имеют право судить и осуждать на смерть злодеев и преступников, а значит, можно полагать, и тирана — злодея и преступника; что Бог поручает убийство, даже близких и друзей, людям, которые в этом случае становятся не более чем орудиями Его воли; здесь святой Фома Аквинский присоединяется к мнению святого Августина, и, может быть, позволительно думать, что Бог вполне может поручить прикончить тирана кому угодно — хоть жнецу, занятому молотьбой хлеба, как Гедеон, хоть пастуху, идущему за овцами, как Давид.

Святой Фома Аквинский так, несомненно, не считал, потому что в «Сумме» нет никаких указаний, чтобы он когда-либо счел допустимым умерщвление иным способом, кроме как по законному приговору уполномоченного должностного лица. Но надо признать, что из его текста можно сделать вывод: частное лицо имеет право убивать без суда, если только оно выполняет миссию Бога, когда это дело совести (affaire de conscience).

Самый знаменитый правовед нового времени, Бартоло[108], профессор права в Пизе с 1339 по 1350 год, а потом в Перудже, тоже рассуждал о тиране. Мнение Бартоло важно потому, что его имя почитали все, кто проходил через юридические школы, потому что его сочинения о тирании включены во все издания его трудов и потому, что они переиздавались даже при жизни Генриха IV — в Турине в 1573 и 1574 гг.[109], в Венеции с 1590 по 1595 г. К проблеме тирана и тираноубийства внимание Бартоло привлек подъем «синьорий» в Италии в XIV в. Города легко подпадали из-под демократического или аристократического правления под власть злых людей и под власть тирана, что было попущением Божьим ради того, чтобы их покарать. «Hodie Italia est tota plena tyrannis»[110] — «Ныне вся Италия полна тиранов». Различие между тираном-узурпатором и тираном по действиям было установлено еще святым Фомой Аквинским. Но в правовую сферу его ввел Бартоло. Он отмечает, что в городе бывает два вида тиранов: «defectu tituli» — у которых нет права управлять, и «ex parte exercitii» — по действиям[111]. Даже там, где горожане имеют право избирать главу города, может появиться тиран «ex defectu tituli», если за него голосовали «metus causa», «из страха», или после вооруженного нападения, или из «rumore et seditione», «возбуждения и соблазна», или когда тиран изгнал или убил умеренных[112].

Бартоло перечисляет признаки тирана на основе трактата древнегреческого писателя Плутарха «Наставления о государственных делах». Тиран — это тот, кто убивает лучших людей города и даже своих братьев и близких родственников; тот, кто отмечает мудрых особым знаком; кто уничтожает учение и все отрасли знания, чтобы не появлялись мудрые люди, которые бы могли укорить его; кто не позволяет частным лицам проводить собрания, даже если они законны; кто распространяет в среде граждан многочисленных шпионов, чтобы они доносили ему обо всем, что говорится, и тем самым препятствовали сговорам; кто поддерживает раздоры в городе; кто делает граждан бедными, чтобы они пребывали во власти забот; кто ведет войну против чужеземца, потому что война делает горожан беднее и отвлекает их от учения; кто делает своими стражами чужеземцев; кто примыкает к одной партии и с ее помощью изгоняет остальные. Добрая власть делает обратное[113].

Но значительная часть произведения Бартоло посвящена доказательствам того, что тиран подпадает под действие имперских законов, что он подлежит наказаниям, которые устанавливает римское право — право почитаемое, которое воспринимали как запечатленный разум и которое всякий правовед старался внедрить в законы или обычаи своей страны, чтобы дополнить, исправить, согласовать их положения. Тот, кто поддерживает раздоры в городе и наносит ущерб положению граждан, нарушает «lex julia majestatis», если он «absque titulo», не имеет права управлять, тиран-узурпатор, и «lex julia de vi publica», если это тиран по действиям, «ex parte exercitii». То же относится к тому, кто вводит новые налоги или сборы. Наказание, предусматриваемое законом, — «deportatio», вечное изгнание. Кто попирает все гражданские права, нарушает «lex julia de vi privata» и «lex julia de ambitu» и, может быть, даже заслуживает смертной казни как мятежник против императора[114].

То, чего Бартоло не говорит, но что логически вытекает из его юридических советов: если вмешательства императора, естественной высшей инстанции для всех государей, не происходит, должностные лица города сами вправе выдвинуть обвинение против тирана, осудить его и приговорить к изгнанию или смерти. А поскольку маловероятно, что тиран спокойно позволит поступить с собой подобным образом, то восстание и при необходимости использование вооруженной силы оправданно.

Впрочем, Бартоло недвусмысленно говорит даже это. Если кто-то пытается сместить тирана ради общественной пользы, он имеет такое право. А если при этом возникают волнения или беспорядки, что с того — обвинение в мятеже неприемлемо. Бартоло уточняет, что опирается в этом на святого Фому Аквинского, «Вторую часть второй части», вопрос 42, статью 2[115].

Но заметно, что Бартоло нигде не предусматривает возможности акции частного человека, который бы убил тирана. Таким образом, он против тираноубийства.

В XV в. Констанцский собор осудил смерть тирана от руки частного лица. Поводом для этого стали убийство герцога Орлеанского и дело Жана Пти[116].

23 ноября 1407 г., около восьми вечера, по выходе из отеля Барбетт, где жила королева Изабелла Баварская, герцог Орлеанский, брат безумного короля Карла VI, первый принц Совета и самый влиятельный член правительства, был убит восемнадцатью вооруженными людьми в масках. 25 ноября герцог Бургундский Иоанн Бесстрашный, кузен короля и герцога, признался, что подстрекателем этого преступления был он. Он хотел отделаться от соперника по Королевскому совету. Другие принцы, члены Совета, — король Сицилии, герцог Беррийский, герцог Бурбонский, — позволили ему бежать.

Ради своей защиты Иоанн Бесстрашный обратился к мэтру Жану Пти, нормандцу из области Ко, родственники которого из одной ветви его рода жили в Бургундии. Сам он после 1406 г. стал советником герцога и получал от него пенсию. Вероятно, он был магистром богословия. Когда герцог приехал в Париж, чтобы защищаться перед большим собранием и перед Королевским советом, в четверг, 8 марта 1408 г., Жан Пти выступил в его защиту. Его защитительная речь была основана на силлогизме, в котором он использовал труды всех теоретиков прошлого и даже святого Фомы Аквинского. Большая посылка: «Всякому субъекту, без какого бы то ни было повеления или приказания, согласно нравственным, естественным и божественным законам дозволительно убить или организовать убийство того, кто является предателем и беззаконным тираном, и не только позволительно, но почетно и похвально, даже когда последний имеет столь великую силу, что суверен просто не может свершить над ним правосудие»[117]. Меньшая посылка: герцог Орлеанский был настоящим тираном. Врагом народа Божия, как Олоферн, врагом Бога, другом дьявола, колдуном; дьяволица Венера дала ему талисман, чтобы привлекать любовь; предателем, неверным вассалом, угнетателем народа. Вывод: герцог Бургундский совершил позволенное и похвальное деяние, велев убить герцога Орлеанского; герцог Бургундский поступил как Юдифь.

Успех в большей мере обеспечили обстоятельства, нежели защитительная речь. 9 марта герцогу Бургундскому были направлены королевские грамоты о милости. Пенсия Жану Пти была удвоена. В 1411 г. он загадочным образом умер.

Арманьяки, приверженцы Орлеанского дома, этим не удовлетворились. Они преследовали память Жана Пти и добивались осуждения его тезиса о тираноубийстве. Когда в 1413 г. бургундцы были изгнаны из Парижа — 23 августа Иоанн Бесстрашный был вынужден бежать, и когда 1 сентября в Париж торжественно въехал новый герцог Орлеанский, сын жертвы, — канцлер собора Парижской Богоматери Жан Жерсон обличил заблуждения Жана Пти. С понедельника, 4 сентября, он перечислил семь утверждений, которые он приписывал Жану Пти и считал ошибочными. Согласно письмам короля от 7 октября епископ Парижа созвал «Собор веры». Это был не настоящий собор, а комиссия из докторов и магистров университета, которой было поручено представить свои мнения церковному суду. Этот «собор» заседал с 30 ноября 1413 по 23 февраля 1414 г. В «Оправдании убийства герцога Орлеанского» Жана Пти он нашел девять суждений, которые счел ложными. Наконец церковный суд именем епископа Парижского и инквизитора Веры осудил апологию тираноубийства Жана Пти.

Иоанн Бесстрашный обжаловал этот приговор в римской курии, у папы Иоанна XXIII. Тот поручил рассмотрение дела комиссии из трех кардиналов, а потом передал на рассмотрение вселенского Констанцского собора, открывшегося в ноябре 1414 г. Дело о тираноубийстве было поручено соборной комиссии по вере вместе с делами о других ересях — Уиклифа, Яна Гуса. 6 июля 1415 г. собор на пятнадцатом заседании осудил первое из семи утверждений, представленных Жерсоном, как вполне выражающее смысл высказывания Жана Пти, хотя и не воспроизводящее его слов буквально, и как еретическое: «Любой тиран может и должен, и это будет законно и похвально, убит любым его вассалом или подданным, даже при помощи тайных ухищрений, засад и изощренной лести или угодничества, вопреки любой данной ему клятве или заключенному с ним договору, притом не надо дожидаться приговора или полномочия от какого-либо судьи»[118].

16 сентября 1416 г. Парижский парламент своим решением запретил публиковать, утверждать, учить, что тираноубийство дозволено без приговора компетентного судьи. Он распорядился доставлять ему все сочинения, содержащие осужденное мнение.

Желая пощадить герцога Бургундского, Констанцский собор открыто не осудил ни Жана Пти, ни какой-либо подлинной выдержки из его «Оправдания убийства герцога Орлеанского», ни одного из девяти утверждений, которые извлек из этого текста «Собор веры». Но тираноубийство, совершаемое частным лицом без предшествующего суда и без полномочия судьи, было вполне формально осуждено. Однако выражения, использованные собором, не решили проблемы полномочия, которое человеку для расправы с тираном дает непосредственно Бог. Естественно, они предоставили полное право представителям народа, учрежденным или выборным властям, восставать против тирана, смещать его, судить и выносить ему приговор.

Позже началась путаница. Священный факультет богословия Парижа включил рекомендацию «Совета веры» в сборник декреталий и в тот же сборник — первое из семи утверждений Жерсона. Эту же ошибку, уже в 1610 г., совершил Парижский парламент.

Таким образом средневековье передало XVI веку все решения, какие оно могло дать для проблемы тираноубийства.

Оно оставило также основу учения, с опорой на авторитет святого Фомы Аквинского и Констанцского собора.

Представляется, что резюмировать его можно так. Ни одно частное лицо не вправе по собственной инициативе и без предварительного суждения компетентного должностного лица убить ни тирана по действиям, ни тирана-узурпатора. Но Бог всегда может Своей волей доверить обычному частному человеку миссию расправы с тираном, и это поручение избранник Бога обязан выполнить, не ожидая суда и не становясь тем самым убийцей. Восстание против одного и другого тирана дозволено и не должно рассматриваться как мятеж. Но против тирана по действиям восставать, отказывать ему в повиновении, применять вооруженную силу, брать тирана под арест, судить его, смещать, изгонять, при необходимости приговаривать к смерти могут только должностные лица или законные держатели публичной власти, государи, сеньоры, правительства, осведомленные представители народа. Против тирана-узурпатора, поджигателя гражданской войны, подниматься и вести справедливую войну может любой гражданин.

3. Новое время. XVI век

В XVI в. гуманисты, проникнутые идеями античности, в целом выражали симпатию к убийцам тиранов[119]: Макиавелли[120]; Эразм, который, заклеймив тиранов, взывает к их великим убийцам: «О племя Брутов, давно вымершее!»[121]; Ла Боэси, ближайший друг Монтеня, в своем памфлете «О добровольном рабстве, или Против такового», написанном в 1549 г. и направленном против тирана Генриха II, где автор восхваляет великие тираноубийства античности; Жак Гре-вен, воспевший Брута в своей трагедии «Цезарь», представленной на сцене 16 февраля 1560 г. и напечатанной в 1562 г.; сам Монтень, восхищающийся добродетелью, великодушием, смелостью тираноубийц, но, возможно, не одобряющий безоговорочно их действий как таковых[122].

Большее значение для нашего исследования имеют мысли протестантов на эту тему. Лютер, заклятый враг томистов, этих «свиней»[123], уверяет, что ни одному частному лицу нельзя убивать тирана, ибо Бог сказал: «Не убий». Он вообще против всякого восстания и призывает повстанцев Германии именем Евангелия от Матфея терпеть причиняемое им зло: «Блаженны изгнанные за правду… А Я говорю вам: не противьтесь злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую»[124]. Позиция Лютера близка к позиции христиан античности, Лактанция и Тертуллиана.

Несомненно, прежде всего надо обратить внимание на мысли Кальвина, потому что французские протестанты времен Генриха IV в подавляющем большинстве были кальвинистами. Кальвин высказывается по поводу тирании, прежде всего, в своем трактате «Наставления в христианской вере». Его мнения об этом не изменились от первого французского издания 1541 г. до издания 1560 г., которое, как считается, содержит его учение в окончательном виде и где в рассуждениях на эту тему используются те же слова[125].

Для Кальвина всякая власть исходит от Бога, и королей создал Бог. Следовательно, королям, даже тиранам, надо подчиняться. Кальвин не делает различия между тираном-узурпатором и тираном по действиям. «Я призываю читателей усердно учитывать и принимать во внимание провидение Господне и особое действие, с помощью коего оно различает королевства и устанавливает таких королей, каковых считает хорошими, о чем нам неоднократно говорит Писание». Ссылаясь на Самуила (Второзаконие, 17, Сам. 1:8), на Даниила (Дан. 5), на Иеремию (Иер. 27), Кальвин доказывает, что королю, даже тирану-узурпатору, следует повиноваться: «По этим словам мы узнаем, с каким великим повиновением велел Господь почитать этого порочного и жестокого тирана (Навуходоносора), — не по иной причине, кроме как потому, что тот обладал царской властью. — Каковая власть сама по себе показывала, что сей был посажен на престол соизволением Господним и тем же соизволением возведен в царское достоинство, посягать на которое непозволительно… Тем же соизволением Господним, каковым установлена власть всех королей, пришли к власти и короли незаконные; никогда нам в голову не придут сии безумные и мятежные мысли, что к королю надлежит относиться так, как он заслуживает, и что неразумно нам считать себя подданными короля, который не держится (se maintient) по отношению к нам как король… Кто бы ни обрел верховенство, не подлежит сомнению, что ему должно подчиняться». Кальвин упоминает Иова (Иов. 28), а также пример Давида, отказавшегося поднять руку на Саула — тирана, но помазанника Господня[126].

Так что же делать христианину, гонимому тираном? Прежде всего подумать о своей совести и своих действиях, покаяться в грехах, принять наказание, ниспосланное Богом, воззвать к Богу и положиться на то, что Он вразумит короля или низвергнет его: «Посему, если нас жестоко притесняет государь бесчеловечный, или грабит и обирает скупой и алчный, или презирает и дурно охраняет нерадивый, или даже поражает за имя Господне святотатец и безбожник, — во-первых, смиримся, памятуя о прегрешениях, совершенных нами против Бога, за каковые, несомненно, и терпим наказание от сих бичей. Во-вторых, осознаем, что не в себе нам должно искать средства от этих зол, но не остается ничего иного, кроме как молить о помощи Бога, в руке коего дворы королей и перемены в королевствах…»

Однако если король приказывает совершить нечто, противное повелениям Бога, надо отказать ему в повиновении, вплоть до мученичества: если короли «доходят до того, что повелевают нечто против Него, почитать этого не нужно никоим образом. И в этом не нужно никак считаться со всем достоинством их сана». Святой Петр учит нас, что «нужно прежде повиноваться Богу, нежели людям», даже если рискуешь жизнью, а то и примешь смерть. «Мы окажем Богу то повиновение, какого Он требует, когда скорее претерпим все, нежели отклонимся от Его святого слова».

Более того, Генеральные штаты по своей сути обязаны противостоять тирану. «Ибо, если бы в то время были здесь должностные лица, назначенные для защиты народа ради обуздания излишней жадности и произвола королей… как, возможно, ныне в каждом королевстве есть собрания представителей всех трех сословий, — тем, кто был бы назначен на такие должности, я не возбранял бы противостоять и противиться невоздержности или алчности королей, как их обязывает их долг…»

Что касается частных лиц, то им не следует ни бунтовать, ни убивать тиранов. Они не имеют «иного предписания, кроме как повиноваться и терпеть», если только Бог не возложил на них особую миссию, направленную против тирана. «Иной раз Он явно избирает некоторых из Своих слуг и вооружает их Своим повелением, дабы покарать неправедную власть и избавить от бедствия безвинно страждущий народ. Иной раз он преобразует и обращает для этого дела ярость тех, кто думает иначе и творит иное… Первые, поскольку они призваны Богом и следуют законному призванию совершать эти дела, то есть восставать против королей, отнюдь не оскорбляют королевского величия, данного королям Богом, но исправляют действия низшей власти именем власти высшей, так же как королю дозволено карать своих наместников и служащих…» Таким образом, убийца — это орудие Бога.

Эта теория, позаимствованная у святого Августина и вдохновленная ветхозаветными примерами, иными просветленными могла быть воспринята как разрешение на убийство.

Таким образом, учение Кальвина о тиране и тираноубийстве и тексты святого Фомы Аквинского в трактатах «О правлении государей» и «Сумма теологии», посвященные тому же предмету, во многом совпадают.

Кальвинисты в целом следовали в этом Кальвину. Свидетельство этого мы находим в «Юдифи» протестантского поэта Дю Бартаса, написанной, как говорят, по наущению королевы Жанны Наваррской, посвященной королеве Наварры Маргарите и опубликованной в 1579 г. Дю Бартас руководствуется в нем тезисом Кальвина о тираноубийстве как долге того или той, кого определенно подвигнул на это Господь.

Но иногда, под воздействием преследований и гражданских войн, протестанты действовали вопреки Лютеру и заходили в своих мыслях дальше Кальвина. Вот, к примеру, Джон Пойнет, епископ Винчестерский при Эдуарде VI. Изгнанный из Англии католической инквизицией королевы Марии Кровавой, он укрылся в Страсбурге, где опубликовал в 1558 г. на английском языке «краткий трактат о политической власти»[127]. Он объявляет законным свержение и убийство тирана. Действительно, Бог назначил должностных лиц в интересах народов, чтобы судить частные дела людей и карать их пороки. Народы — воплощение могущества Бога. Короли, князья, правители получают власть от народов. Они должны держать отчет перед всем народом, который их поправляет и наказывает. Если народ хочет, он вправе отозвать своих доверенных лиц. Кроме того, закон позволяет убивать тирана. В самом деле, язычники, хоть и не обладали истинным знанием Бога, были наделены знанием естественного закона, установленного Богом, закона, запечатленного в сердцах людей. Так, Цицерон и все язычники хвалят древних тираноубийц, «тех, кто отомстил за народы и освободил их от рук их правителей». Под конец Пойнет добавляет примеры из Ветхого Завета. Но у него получается, что расправа с тираном — естественное право, право каждого[128].

Во Франции с начала гражданских войн, с 1562 г., кальвинисты идут гораздо дальше Кальвина. Кульминация наступает в период между Варфоломеевской ночью 24 августа 1572 года и смертью герцога Анжуйского, брата Генриха III, 10 июня 1584 г., которая сделала протестанта Генриха Бурбона, короля Наварры, будущим Генрихом IV — вероятным наследником престола. Удовлетворимся двумя примерами.

В 1573 г. появился памфлет, озаглавленный «О праве должностных лиц в отношении их подчиненных. Трактат… опубликованный в Магдебурге в 1550 г., исправленный и дополненный»[129]. Автор ставит на первое место долг отказывать в подчинении власти и даже переходить к открытому сопротивлению, когда она входит в противоречие с Богом: «Нет иной воли, помимо закона единого Бога, которая была бы вечной и неколебимой, законом для всякого правосудия». Таким образом, христианин не обязан подчиняться приказу, противоречащему повелениям Бога. Он должен исполнять то, чего требует Бог, вопреки приказу должностного лица.

Но если магистрат оскорбляет лично подчиненного, если он ведет себя как тиран? Тогда для начала надо потерпеть, покаяться в грехах, совершенных перед Богом, который ниспосылает такое наказание, наложить на себя епитимью, ибо мятежи — «ужасные чудовища».

Если тиран не исправляется, тогда надо определить, является ли он тираном-узурпатором или тираном по поведению.

Если тиран захватил власть путем мятежа или завоевания, а должностные лица не выполняют своего долга по отношению к нему, «тогда пусть любое частное лицо изо всех своих сил старается сохранить законное состояние своей родины», что относится и к случаю, когда народ впоследствии смирился с властью тирана, но сделал это из страха или под давлением насилия[130]. То есть любое частное лицо вправе восстать против тирана или убить его. Это явно радикальнее мыслей Кальвина, не делавшего различия между тираном-узурпатором и тираном по действиям.

Когда «суверенные должностные лица, легитимно назначенные, совершенно очевидно становятся тиранами», тогда нужно проводить следующие различия.

Что касается частных лиц, то «ни одному частному человеку не дозволительно противостоять силой силе тирана по собственному почину». То есть ни восстаний, ни частных покушений. Но автор добавляет страшную христианскую оговорку: кроме как в случае «чрезвычайного повеления Бога». Эго уже чистый кальвинизм.

Что касается общественных лиц, то автор настаивает на идее договора между королем и народом, обладающим верховной властью, и на том, что из этого вытекают права и обязанности обычных должностных лиц. Чиновники короны, судейские «зависят не собственно от суверена, а от верховной власти». Суверен присягает этой верховной власти. «Представляется, что существуют взаимные обязательства между королем и служащими короны, в каковом королевстве не вся власть находится в руках короля, а только высший уровень этой власти, равно как и служащие имеют в ней свою долю в зависимости от своего уровня». То есть народ будто бы поделил верховную власть между «сувереном» и должностными лицами, и король оказывается кем-то вроде должностного лица — более высокого в иерархии, нежели прочие, но той же природы. «Если же… тот, кто является королем по избранию или наследственному праву, явственно уклоняется от выполнения условий, на которых, и не иначе, он был признан и объявлен королем, — кто может усомниться, что низшие должностные лица королевства, а равно города и провинции, каковыми им было поручено управлять от имени верховной власти, освобождаются от своей присяги, во всяком случае, настолько, чтобы им было дозволительно противиться явному угнетению со стороны королевской власти, каковую они присягали защищать и охранять в соответствии со своей должностью и особливым ведением…» Присяга обязывает должностных лиц охранять законы. «Они обязаны (даже с помощью оружия, если возможно) принимать меры против ярко выраженной тирании, ради спасения тех, за кого они отвечают, вплоть до того, что по общему решению сословий… ради населения можно пойти дальше…»[131]. Все это тоже, как мне представляется, заметно более радикально, чем у Кальвина.

Но дальше наш автор, говоря о должностных лицах, специально назначенных, чтобы не позволять суверену злоупотреблять властью, добирается до тех, кто «призван быть защитниками прав верховной власти, дабы удержать суверена в рамках его долга», до Генеральных штатов. Чтобы осознать их обязанности, достаточно принять во внимание, что народы создали королей в интересах самих народов. А права народов неограниченны. Следовательно, Генеральные штаты могут смещать королей, ставших тиранами, даже карать их, и, делая это, они «выполняют долг и присягу, каковые дали Богу и своей Родине»[132].

И это легко объяснимо: «При всех договорах, каковые достигаются простым соглашением сторон, те, кто принял обязательство, могут также расторгнуть его, когда на то есть причина; следовательно, те, кто вправе назначить короля, вправе и сместить его. Если есть некое верное основание расторгнуть договор или соглашение, чем аннулируется и само обязательство, так это случай, когда явно нарушаются существенные условия, о соблюдении которых стороны договаривались, когда принималось обязательство…»[133].

Но если даже королю не было выставлено никаких условий, это еще не значит, что он вправе действовать по своей прихоти. «Кто более виновен в этом преступлении (оскорблении Величества), когда тиран явственно преступает все Божьи и человеческие установления?» Король обязан соблюдать общественное право, естественное право, божественное право, как и все люди[134].

Таким образом, наш анонимный автор воспроизвел все тезисы средних веков о тираноубийстве: и положения «Поликратика», книги III, главы XV, и положения святого Фомы Аквинского из «Комментариев к Сентенциям», и даже положения Бартоло, кроме разве что тезисов Иоанна Солсберийского и Жана Пти о том, что тирана по действиям вправе убить частный человек, не имеющий полномочий. Но он особо настаивает на них, подкрепляя положениями — впрочем, не новыми — о народе как держателе верховной власти, о королях, создаваемых народами, о договоре между королем и народом, о присяге короля народу, об ответственности короля перед народом или его представителями.

Радикальные учения кальвинистов о тирании и тираноубийстве достигли самой совершенной формы в произведении, озаглавленном «Vindiciae contra tyrannos» и опубликованном в 1581 г.[135] Его автор остается неизвестным. Эту книгу поочередно приписывали Теодору де Безу, Франсуа Отману, Бьюкенену[136], Филиппу Дюплесси-Морне, Юберу Ланге[137] — другу Меланхтона и Вильгельма Оранского. Благодаря строгости доказательств эта работа произвела наибольшее и самое длительное воздействие. Но, если в некоторых деталях она уточняет памфлет, который мы только что анализировали, то по сути добавляет мало нового. Наиболее существенным ее вкладом представляется теория двойного договора, извлеченная из Священного Писания: прежде всего существует первый договор — между народом и королем, с одной стороны, и Богом — с другой, о том, что этот народ будет народом Божьим; далее, другой договор — между королем и народом, о том, что народ будет должным образом повиноваться, если им должным образом управляют. Из этого вытекают права народа требовать от короля отчета, противиться ему, смещать его. Второй вклад — это, если можно так выразиться, теория частного сопротивления. То есть если большинство признает государя, нарушающего закон Бога, то право восстать имеет один-единственный город, одно из должностных лиц или первых лиц королевства. Следовательно, истину и право определяет не большинство. Один человек может быть прав вопреки многим, за ним одним будут право и истина, и тогда ему одному надлежит защищать свободу и веру.

В остальном мы обнаруживаем все знакомые суждения: если король (вассал Бога, пусть даже он язычник) отдает приказ, противоречащий закону Бога, подданные не должны ему подчиняться, ибо иначе они станут мятежниками против Бога. — Если подданные имеют дело с тираном-узурпатором, они ничем ему не обязаны, даже если он либо силой, либо хитростью получил одобрение со стороны народа: всякий может изгнать или убить его. — Если речь идет о тиране по действиям, нужно терпеть его как можно дольше, но если он упорно не исправляется, его подданные вправе восстать и сместить его. Однако никакому частному лицу нельзя его убивать, разве что тому, кого подвигнул Бог, дав полномочия отомстить от Своего имени. Масса уже не имеет права на восстание. Следить за тем, чтобы общественному благу не причинялось никакого ущерба, противиться королю, судить его, смещать и приговаривать к смерти должны чиновники короля, князья, пэры, знать, видные граждане, депутаты сословий королевства, собравшиеся на Генеральные или провинциальные штаты.

Проблемы тирании и тираноубийства затрагиваются во многих протестантских сочинениях. Еще в 1603 г. Иоанн Альтузий[138] в своей «Politica methodice digesta» следовал принципам, изложенным в «Vindiciae contra tyrannos». Но, прочитав, с одной стороны, Кальвина, с другой — «Vindiciae», мы познакомились с обоими основными аспектами представлений протестантов об этом предмете. Значит, этим можно ограничиться.

С католической стороны богословы тоже не раз обращались к этой проблеме. Мало кто из них остался верен доктрине, разработанной к концу средневековья, полностью лишавшей частных лиц права убивать тирана, исходя из того, что заповедь «не убий» должна быть неколебима для такого лица. Однако именно так рассуждал один минорит, капуцин из Саморы, города в Испании, — Альфонс де Кастро, в четырнадцатой книге своего трактата против еретиков, в 1556 г.[139]; это произведение использовали в конце XVI в. в Париже проповедники церкви Сент-Оноре. По его мнению, тираны многочисленны, ибо тиранами могут быть не только короли и князья, но и священник, епископ, судья, муж, отец. Тиран — это тот, кто пользуется незаконно присвоенной властью или кто злоупотребляет своей властью, какой бы эта власть ни была. Но убивать тирана никому не позволено, будь то тиран-узурпатор или тиран по действиям. Иначе бы возник полный хаос: паства, жены, дети могли бы избавляться от священника, мужа, отца насильственными средствами. Полномочиями присуждать тирана к смерти обладают лишь должностные лица.

Но большинство богословов шло дальше, ловко используя слова святого Фомы Аквинского. С одной стороны, они делали особый упор на учении святого Фомы, изложенном в «Комментариях к Сентенциям» магистра Петра Ломбардского. С другой, они с помощью святого Фомы толковали решение Констанцского собора и объявляли, что собор, осудив тираноубийство в XV в., имел в виду только тирана по действиям, но не тирана-узурпатора. Тем самым они сужали пределы применимости решения собора. Это делали кардинал Каэтано[140], доминиканец Сото[141], аргентинец Петр Арагонский[142] — профессор Саламанки, августинец Мигель Бартоломе Салон[143] — профессор теологии в Валенсии в своих комментариях к «Сумме» святого Фомы Аквинского. Что бы ни говорилось, иезуиты не высказывали никакого иного мнения: ни кардинал Франсиско де Толедо[144] в своем «Наставлении священникам», ни Григорий Валенсийский[145], профессор теологии из Ингольштадта, в своих «Комментариях к Сумме».

Все эти книги издавались и переиздавались — либо во Франции, либо в странах, с которыми парижские книгопродавцы поддерживали постоянные связи: книга Каэтано — в Лионе в 1541 г., Сото — в Лионе в 1582 г., Арагонца — в Лионе в 1596 г., Григория Валенсийского — в Лионе в 1603 г. и в Париже в 1609 г., Франсиско де Толедо — в Риме в 1601 г. и в Ла-Бриге в 1605 г., Салона — в Венеции в 1608 г. Все они сходятся в основных позициях, хотя Каэтано приписывали мнение, что частному лицу позволено убивать даже тирана по действиям.

Пятая заповедь Бога «Не убий» предполагает многочисленные исключения. Позволено убить при необходимой обороне. Позволено убить захватчика. Позволено убить злодея. Тирана-узурпатора позволено убить любому частному лицу, потому что отражать силу силой — законно, потому что тиран фактически ведет несправедливую войну против республики и, следовательно, любой гражданин как составная часть публичной власти и солдат Республики может расправиться с ним. Естественно, нужно, чтобы граждане не имели возможности прибегнуть к помощи высшей власти, чтобы они не видели других средств пресечь тиранию и чтобы это не влекло за собой еще худшего ущерба для общества. Это и показывают примеры Аода и Юдифи.

Иезуит Толедо уточняет, что гражданин все-таки не имеет права предать такого тирана, отравить его, подкупив медика или повара, нанять убийцу.

Если речь идет о тиране по действиям, то, поскольку он имеет реальное право царствовать, ни одно частное лицо не вправе поднять на него руку. Если над тираном есть высшая власть, например, император, можно обратиться к ней. Но если никаких средств нет, Петр Арагонский считает, что остается только взывать к Богу и терпеть. Другие полагают, что атаковать тирана и призвать граждан себе на помощь надлежит Республике. Сама Республика должна сместить и покарать его. Очевидно, под этим понимаются всевозможные должностные лица, которые по закону могут представлять народ и вершить правосудие.

Все эти авторы ничего не говорят о миссии убийства тирана, которую бы Бог доверил частному лицу[146].

Когда в 1584 г. по смерти брата Генриха III, не оставившего детей, вероятным наследником престола Франции стал протестантский принц, будущий Генрих IV, католические и протестантские памфлетисты поменялись теориями. Протестанты стали делать упор на величии и неприкосновенности королей, католики — на суверенитете народов и их правах по отношению к королям. Памфлетисты и проповедники Лиги ополчались на Генриха III, на Генриха Бурбона — короля Наварры, а потом, после смерти Генриха III в 1589 г., — против Генриха Бурбона, ставшего Генрихом IV. Прославились имена Гийома Роза[147] — епископа Санлисского, Венсестра, Пижена, Женебрара[148], Панигаролы[149], отца Ком-моле, Жана Буше[150] — кюре церкви святого Бенедикта в Париже. Но на деле они пошли дальше, чем большинство протестантов и, естественно, чем католические богословы. Обратимся к примеру того из них, кто был, возможно, самым влиятельным, — Жана Буше.

Его перу принадлежат две особо разоблачительные книги: «Об истинном отречении Генриха Третьего от трона Французского королевства в четырех книгах»[151], которую он заканчивал, когда до него дошла весть об убийстве Генриха III Жаком Клеманом 2 августа 1589 г., и «Апология Жана Шателя»[152], изданная под именем «веронского француза Константена», написанная после покушения школяра Жана Шателя на Генриха IV в 1594 г. и опубликованная в 1595 г. Буше почитает королей. «Да не ждет никто здесь от меня, что я дерзко молвлю, как то клеветнически приписано неповинному покойному (Шателю) в приговоре, что королей дозволено убивать. Воздавать почести королям должно наравне со святыми. Ибо их величие священно, они суть образы и изображения Божьи, каковые осквернять недопустимо»[153]. И он упоминает пример Давида, отказавшегося поднять руку на Саула, послания святого Петра, постановление Констанцского собора о тираноубийстве, принятое на его пятнадцатом заседании. Но если король — тиран? Буше возвращается к старому различению между тираном-узурпатором и тираном по действиям, развивая его. Тирана-узурпатора может самочинно убить даже частный человек. Буше вперемешку поминает Люцифера — епископа Кальяри в IV в., святого Фому Аквинского, Николая Лирского, Каэтано, Сото, Сильвестра, Фюмуса, правоведа Васкеса, Сенеку, протестанта Джорджа Бьюкенена, «Vindiciae», написанные, как он полагал, Юнием Брутом, которые «все единодушно говорят, что в отношении тиранов, каковые силой оружия либо иными неправедными путями незаконно присвоили власть, и когда нет ни права, ни возможности прибегнуть ни к какой высшей власти, дабы добиться справедливости, ни иного средства избавиться от тирании, убить их дозволительно всякому из народа… всякий тем самым делается справедливым и законным исполнителем смертного приговора, один и за всех»[154].

Что касается тирана по действиям, то сначала нужно, чтобы приговор вынесла Республика, но едва Республика провозгласит тирана врагом общества, безумным и лишенным всякого здравомыслия, даже простое частное лицо без всяких полномочий вправе уничтожить тирана как лютого зверя. Если должностным лицам препятствуют действовать согласно закону, как воспрепятствовали Штатам Блуа в 1588 г. при помощи убийства Гиза, тогда приговор тирану выносит восстание и праведное отступничество народа. Он становится всего лишь частным лицом, расправиться с которым дозволительно каждому.

Впрочем, зачем усложнять процедуру? Если тиран, даже будучи законным властителем, повинен в преступлениях против государства, против всеобщей веры и против величия Генеральных штатов, каковые есть судьи для скипетра и королевской власти, если он преследует церковь, во множестве убивает священников, оскверняет таинства, благоволит к еретикам, то его поведение подпадает под действие гражданского права, под действие lex Julia Majestatis, и под действие канонического права, под действие канонов Лионского собора, принятых при Иннокентии IV против убийц папы Гонория, под действие канонов Латеранского собора против еретиков, «каковые все провозглашают подобных людей отверженными и изгнанниками и, стало быть, лишенными всяких прав и предоставленными на расправу всякому, кто сможет избавить от них мир»[155]. Таким образом, в этом случае король утрачивает свое качество, становится просто частным лицом и хуже того — человеком вне закона, которого за его преступления может покарать каждый.

Но если тиран — еретик, он не может быть помазанником Божьим. Тогда представление о чести Бога становится выше, чем «не убий». Человекоубийство — не грех, если оно осуществляется в отмщение за народ Божий. Впрочем, среди заповедей есть иерархия. Первая: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим» — выше всех остальных, а особенно пятой — «Non occides». Еретики — «безбожники», то есть ipso facto[156] «осуждены и обречены на смерть». Нет нужды ни в должностных лицах, ни в судебных процессах. Пусть никого не тревожат ни обязательства, ни уважение, ни служба, ни подданство, ни дружеские отношения, ни родство, ни данное слово. Еретика позволено убить каждому[157].

При любом положении дел Бог может послать мстителя тирану, как свидетельствуют примеры Аода, Юдифи, Иаили и Жака Клемана.

Книга «О власти справедливой христианской республики над нечестивыми королями»[158], не доходящая до таких крайностей, по сути немногим уступает произведению Буше. Появившись в 1590 г., она была приписана Гийому Розу, но эта атрибуция сомнительна. Автор остался неизвестным. По его мнению, форму правления — монархию, аристократию, демократию — своей волей выбирает народ и всегда может изменить ее. Именно он избирает и утверждает главу государства, даже наследственного. Тирана-узурпатора каждый может убить. Если речь идет о тиране по действиям и если становится достоверным и явным, что воля Республики заключается в том, чтобы более не подчиняться этому государю как королю, противиться ему как тирану, этого довольно. Тогда частные лица имеют право убить тирана, как убили бы вора. Но нужно дождаться приговора церкви. Образцовый пример — поступок Жака Клемана.

По этим примерам видно, какую опасность представляли учения лигеров. Лигерские теоретики по большей части переняли христианские доктрины о тираноубийстве, разработанные в средние века и в XVI веке. Но они значительно увеличили число случаев, когда частное лицо вправе убить тирана, не дожидаясь решения суда. Не только тиран-узурпатор, но даже тиран по действиям — если он еретик, или если должностные лица более не могут исполнять своих функций контроля над сувереном, или если события могут навести на мысль, что Республика отвергает его, и, как всегда, если частный человек убежден, что миссия уничтожить тирана возложена на него Богом, — могут быть убиты частным лицом без всяких полномочий. Лигеры, и особенно Буше, по сути многое оставляли на усмотрение конкретного человека.

Но что же тогда иезуиты, которым в 1610 г. Парижский парламент предъявил обвинение? Ну да! По-видимому, они испытали влияние теоретиков Лиги. Учение Мануэла де Сана, португальского иезуита, как представляется, почти в точности согласуется с учениями всех католических теологов XVI в., кроме Альфонса де Кастро. Его книга, «Афоризмы исповедников», разрешенная к печати в Антверпене в декабре 1593 г., одобренная докторами священного факультета богословия в Париже 17 марта 1609 г. как не содержащая ничего противного католической и римской вере, неоднократно переиздавалась. В качестве справочника по делам совести к ней обращались все иезуитские исповедники и многие не-иезуиты. «Тот, кто тиранически управляет законно полученным владением, не может быть его лишен, кроме как решением публичного суда; после того как приговор вынесен, его исполнителем может стать каждый. Он может быть смещен также народом, хоть бы и присягнувшим ему на вечную верность, если, получив предупреждение, он не желает исправляться.

Но если иного средства нет, любой из народа может убить того, кто властвует тиранически: это воистину враг общества»[159]. Единственное, в чем Мануэл де Сан, похоже, по примеру лигеров идет дальше предшествующих католических богословов и даже иезуитов, — он считает позволительным частному лицу исполнить приговор, вынесенный против тирана по действиям, то есть, если надо, убить его на улице ударом кинжала. Мануэл де Сан еще говорит о необходимости предварительного решения суда. Вот почему, несомненно, хотя имя его и было произнесено, Парижский парламент не осудил его книгу.

Иначе случилось с испанским иезуитом Хуаном Марианой. Его произведение «Об устройстве королевства и образе действия королей», посвященное Филиппу III, испанскому королю, в декабре 1598 г. было разрешено к печати Эстебаном Охедой, визитатором Общества Иисуса в провинции Толедо; 15 января 1599 г. Филипп III предоставил на два года право публикации этой книги. Опубликованная в 1599 г., она была переиздана в 1605 г., а потом в 1611 г. Издание 1605 г. во Франции с 1606 г. распространяли иезуиты. В своей книге Мариана приступает к рассмотрению проблемы тираноубийства в шестой главе первой книги, главе, носящей заглавие: «Позволительно ли убить тирана?» Мариана распространяется о деспотизме Генриха III, сочувственно описывает поступок Жака Клемана, восторгается этим молодым человеком, который умер, «почитаемый величайшим большинством людей как вечная слава Франции». Мариана рассматривает его как орудие Бога: «Он обладал средним умом и не отличался большой физической силой; но, вне всякого сомнения, некая высшая сила придавала ему сил и укрепляла его дух». Браво! Неплохо для начала!

Далее Мариана подробно рассматривает доводы за и против тираноубийства. Приводить их нет смысла. Они нам уже знакомы. Наконец, он справляется с этими трудностями и дает выход собственному чувству. Тирана-узурпатора, захватившего власть силой оружия, всякому позволительно лишить короны, власти, жизни. Это — враг общества. И приводится неизбежный пример Аода и Еглона, царя моавитян.

Тирана по действиям, наследственного короля или короля волей народа, если этот король вступил на дурной путь, надо терпеть, пока он не нарушает условий, поставленных ему в тот момент, когда ему была доверена верховная власть. Но если он захватывает богатства подданных, если он презирает законы и религию королевства, если он попирает ногами самое святое, его надо свергнуть. Если общественные собрания еще дозволены, подданные должны договориться, как себя вести. Сначала им следует увещевать тирана, дабы он образумился и вернулся к почитанию законов. Если он исправится, пусть никаких вопросов более не будет. Но если он отвергнет предостережения, если он не оставит никаких надежд, тогда собрание должно публично провозгласить, что подданные более не признают его королем и что отныне все его повеления будут считаться недействительными. Естественно, дело дойдет до гражданской войны, и собрание должно позаботиться о средствах, чтобы приобрести оружие, должно ввести соответствующий налог.

До сих пор Мариана не выходил за границы, поставленные католическими теологами XVI века. Но далее можно было бы сказать, что его обуял дух Лиги, если только дух Лиги не был духом Испании. Если собрание не видит иной возможности — имеется в виду законный суд и осуществление его решения по всей форме, — тогда следует без колебаний сразить тирана железом как врага общества, по праву обороны и властью народа, которая всегда легитимней и выше власти тирана. Это право на убийство принадлежит не только народу, но каждому отдельному лицу!

Если собираться более нет возможности, каждый гражданин имеет право восстать и убить тирана по действиям. «Всегда полезно внушать государям: если они будут угнетать Республику, если станут невыносимы из-за своих пороков и преступлений, они могут быть убиты, и это будет не только законно, но вызовет рукоплескания и славу в грядущих поколениях».

Далее Мариана отвергает некоторые возражения. Давид пощадил Саула. Это так. Но Саул был избран самим Богом, и, в конце концов, его пороки были не столь велики. Первые христиане не восставали против римских императоров — своих гонителей. Да, но в тот момент для распространения веры нужны были мученики, а больше такой необходимости нет. Есть решение Констанцского собора. Конечно, но его декрет не был утвержден ни папой Мартином V, ни Евгением и никем из их преемников, а силу закона решениям соборов дает одобрение пап. Кстати, декрет Констанцского собора относился к конкретному случаю. Он не имеет всеобщей значимости.

В следующей главе Мариана рассматривает вопрос, можно ли убить тирана с помощью яда, и отвечает на него утвердительно[160]. Похоже, Мариана, не заходя так далеко, как Буше, в некоторых пунктах сближался с ним. Он далеко отступал от общих представлений католических богословов своего времени, которые принимало большинство иезуитов. Вероятно, отец Котон, иезуит-исповедник Генриха IV, был искренен, осуждая «это дурно очиненное перо».

От случая Марианы весьма отличается случай иезуита Беллармино. Его имя не было официально упомянуто в Парижском парламенте на следующий день после смерти Генриха IV. Заговорили о нем лишь через несколько месяцев. Но его сочинения издавна были предметом оживленных споров. Возглавляя кафедру диспутов (Controverses) в Римском коллеже с 1576 по 1588 г., он в 1586 г. выпустил первый том своих «Контроверсий», включив туда трактаты о верховном понтифике и о церкви. Первое полное издание «Контроверсий» вышло в 1596 г. в Венеции. В течение нескольких лет во Франции была запрещена продажа первого тома. «Контроверсий» породили жаркую полемику, которая никогда не прекращалась полностью и разгорелась с новой силой в 1608 г. из-за зловредных инсинуаций английского короля Иакова I в его памфлете «Тройной клин для тройного узла»[161]. Беллармино никогда специально не рассуждал о тираноубийстве. Но он утверждал, что папа обладает косвенной властью над королями. Когда речь идет о духовном благе душ, папа вправе вмешиваться в светские дела государств, отбирать власть у монархов и вверять ее другим, вводить и отменять законы[162]. Отсюда следствие: если король не желает подчиняться решению понтифика, народы больше ничем не обязаны первому, они легитимно могут объявить ему войну, и государь может быть убит в равном сражении. Это Беллармино признавал. Его противники делали вывод из его доктрины, что государя могут легитимно убить изменники или наемные убийцы — вывод, который Беллармино в своих ответах с ужасом отвергал. Но важно уже то, что из его книги, если ее прочесть саму по себе, без позднейших ответов, можно сделать столь опасное заключение, словно бы внушенное этим высоким авторитетом[163].

Итак, накануне убийства Генриха IV в обществе циркулировали весьма опасные идеи, подкрепленные именами самых серьезных богословов. Пятая заповедь Бога «Не убий» предполагает исключения. Частный человек может убить своего государя без суда, если государь — тиран-узурпатор. Вот общие представления католиков времен Генриха IV. Протестанты и политические теоретики добавляли: в случае, если Бог побудит частного человека очистить мир от государя, тирана-узурпатора или тирана по действиям.

Другие богословы или политические теоретики признавали даже право частного лица убить тирана по действиям без особой миссии Бога, если подданные не свободны собираться на политические собрания, если явно видно, что народ более не желает подчиняться тирану, если тот — еретик, если он угрожает церкви и общественному благу.

А ведь эти теории распространялись в обществе через проповеди пасторов и кюре — в эпоху, когда в политической сфере амвон играл ту же роль, что в наше время телевидение, через посредство многочисленных памфлетов, разменивавших теории толстых книг мелкой монетой, через посредство исповедников, чья негромкая роль была колоссальной. События подтверждают для нас глубокое влияние этих доктрин. Это и убийство в 1562 г. Франсуа де Гиза, которого кальвинисты рассматривали как тирана, протестантом Польтро де Мере, — деяние, которое протестантские пасторы славили как проявление Божьей благодати; это и планы убийства королевы Елизаветы I, когда папа объявил ее еретичкой, освободил ее подданных от присяги ей и отлучил тех, кто сохранит ей верность: план 1571 г., по которому герцог Норфолк и английские заговорщики должны были разжечь восстание; план 1583 г., в соответствии с которым герцог Генрих де Гиз и герцог Майеннский собирались воспользоваться услугами одного английского дворянина; и другие подобные проекты, подготовка которых зашла очень далеко, — все они не казались анормальными ни папам, ни французским герцогам, ни испанскому королю Филиппу II, потому что после публикации буллы папы Пия V Елизавета I уже была не более чем тираном-узурпатором[164]. Это и покушения на вождя восстания в Нидерландах, Вильгельма Молчаливого, из которых последнее увенчалось успехом, — его убил Бальтазар Жерар, фанатичный выходец из Франш-Конте, 10 июля 1584 г. в Дельфте; участники всех этих покушений испытали сильное влияние учений о тираноубийстве. Это и убийство Генриха III, короля Франции, монахом Жаком Клеманом 2 августа 1589 г. в Сен-Клу; это — «пороховой заговор» католиков Кэтсби и Гая Фокса с целью взорвать Иакова I Английского вместе с его парламентом 5 ноября 1605 г. Наконец, покушения на жизнь Генриха IV, десятка два, из которым самым знаменитым было — после попыток Баррьера и фламандского доминиканца Ридикауве в 1593 г. — покушение школяра Жана Шателя 27 декабря 1594 г., за которым последовало много других: вторая попытка Ридикауве в 1595 г., попытки адвоката Жана Гедона в 1596 г., одного парижского ковродела в 1597 г., Пьера Уэна из Шартра в 1598 г., английского капуцина Фрэнсиса Лэнглета в 1599 г., Николя Миньона в 1600 г., Жюльена Гедона, брата Жана, в 1602 г., пока в итоге Равальяк не добился успеха.

Во всех этих покушениях мы постоянно обнаруживаем воздействие учений о тираноубийстве. Таким образом, эта теория превосходно избавляла от сомнений, связанных с пятой заповедью Господней. Нам вполне видна вся необходимость первой посылки силлогизма. Но чтобы подумать о действии, необходимо было также рассмотреть поведение человека, которого предполагалось убить, вполне убедиться, что это тиран, и понять, тираном какого типа он является. После первой посылки: «тирана дозволено убить» требовалась вторая: «Генрих IV — тиран». Следовательно, нам нужно искать в царствовании и правлении Генриха IV то, что могло расцениваться как характерное для тирании.

Глава II

Генрих IV — тиран

1. Проблема легитимности Генриха IV

Немаловажно, что кое-кто мог рассматривать Генриха IV как тирана-узурпатора. И на самом деле, в его праве наследовать корону были сомнения. Ведь согласно основному закону королевства корона переходила по мужской линии в порядке первородства, а родственники по линии дочерей исключались из наследования, что подтвердили в 1328 г. юристы со ссылкой на салический закон (статью LIX «De Alodis», не допускающую женщину к terra salica), что, впрочем, было произвольным толкованием, потому что данный закон относился только к частным лицам и не распространялся на передачу короны. Этот принцип преимущественного права мужчин всегда учитывался. Он сыграл свою роль после смерти Карла VIII, когда на престол был призван Людовик XII, его кузен в седьмой степени и ближайший родственник по мужской линии в порядке первородства. Людовику XII наследовал Франциск I как его кузен в пятой степени в порядке первородства. Юридических сложностей тогда не возникло, так как юристы постановили, что право кровного родства прекращает действовать только для родственников в десятой степени. Но случай с наследством Генриха III был сложнее. Король после себя оставил только девушек (filles)[165]. Нужен был наследник мужского пола. Генеалогисты нашли Генриха Бурбона, короля Наварры, потомка шестого сына Людовика Святого — Роберта Клермонского, принявшего после женитьбы титул сира де Бурбон. К сожалению, Генрих Наваррский был кузеном Генриха III только в двадцать второй степени! Буше и другие утверждали, что он уже не имеет права на наследование короны и что Генеральным штатам следовало бы выбрать нового короля.

В 1419 г. Жан де Терр-Руж парировал это возражение. По его мнению, частное право на наследование короны не распространялось. Такое наследование регулировал древний обычай королевства. Корона не является абсолютно наследственным достоянием, а передается по таким правилам, каких желает нация. Таким образом, при надобности французы могут признать такое право хоть за наследником в тысячной степени!

Но многие остались в убеждении, что Генрих IV завоевал королевство вооруженной силой, не имея на него никаких прав.

Другие считали, что по сравнению с Бурбонами больше прав имеют Гизы и вообще Лотарингский дом. Действительно, Лотарингцы претендовали на происхождение от Карла Великого, тогда как Бурбоны происходили от Гуго Капета. Но Гуго Капет был всего лишь узурпатором. Он был избран и провозглашен королем в Нуайоне в среду, 1 июня 987 г., в ущерб правам, которыми по рождению обладал Карл Лотарингский, дядя последнего Каролинга Людовика V. А многие жители королевства по-прежнему считали легитимными только Каролингов. В 993 г. писцы Южной Франции датировали свои акты так: «Deo régnante, regeque sperante — Régnante Domino nostro Jesu Christo, Francia vero contra jus regnum usurpante Ugone rege. — В царствование Бога и в надежде на короля — в царствование Господа нашего Иисуса Христа и при узурпаторе в ущерб королевским правам, короле Гуго». «Historia francorum Senonensis» открыто трактовала Гуго Капета как узурпатора. И это мнение было настолько укорененным и настолько всеобщим, что все облегченно вздохнули, когда Людовик VII, женившись на Адели Шампанской, происходившей от Карла Великого, в 1265 г. произвел на свет сына, ставшего Филиппом-Августом, которого можно было величать «Каролидом». Гийом Бретонец характерным образом комментирует это в своей «Филиппиде»: «И все знали, что оный Филипп был из ли-ньяжа великого короля Карла Великого». Филипп-Август в свою очередь женился на другой представительнице рода Карла Великого, происходившей от Эрменгарды, дочери Карла Лотарингского — законного наследника Каролингов и неудачливого соперника Гуго Капета. Один писец отмечал: «Regnum in ipso redactum ad progeniem Caroli magni — В его лице королевская власть возвращена роду Карла Великого». Благодаря бракам Капетинги стали законными наследниками Каролингов[166]. Это не вызывало возражений во времена, когда для решения вопроса о престолонаследии еще не думали обращаться к салическому закону. Но для людей XVI и XVII вв. права на корону, которые Капетинги получили через жен, могли уже казаться спорными. А ведь еще оставались Лотарингцы, в ком некоторые могли видеть истинных наследников Каролингов.

Гизы позволили выдвинуть от себя нечто вроде кандидатуры. В ноябре 1576 г. адвокат Парижского парламента Жан Давид, позже убитый в Риме, внес в число своих бумаг памятную записку, где разработал план передачи короны, позже опубликованный: «Род Капета, унаследовав мирское управление королевством Карла Великого, отнюдь не унаследовал апостолического благословения, дарованного только и единственно потомству оного Карла Великого; более того, поелику оный Капет, узурпировав корону, дерзкой заносчивостью попрал благословение Карла, он навлек на себя и на своих вечное проклятие, каковое передал своим наследникам, строптивым и непокорным оной церкви, и дабы ее извести, ввел предосудительное заблуждение, каковое французы именуют „вольностями галликанской церкви“… Однако представляется, что с заключением сего последнего мира[167] Бог приготовил и назначил партии, судей и дал возможность, дабы корона была возвращена подлинным наследникам Карла Великого, каковые вплоть до последнего в их роду смиренно уступали и повиновались повелениям Святого престола и воистину показали себя законными наследниками апостолического благословения, дарованного французской короне, и, следовательно, лишены мирского наследия силой и насилием, не позволившими им исполнить предписанное…» Таким образом, нужно, чтобы собрались Генеральные штаты, приняли присягу на верность и повиновение папе, ввели в действие во Франции каноны Тридентского собора и обязали короля назначить герцога Гиза генеральным наместником королевства. Гиз победит еретиков, и слава вновь воссияет. Тогда Генеральные штаты смогут «наконец, согласно мнению и с соизволения Его Святейшества, заключить короля и королеву в монастырь, как Пипин, его (герцога Гиза) предок, поступил с Хильдериком, тем самым воссоединив и объединив мирское наследие — корону — с унаследованным апостолическим благословением, каковым он ныне обладает как прочим наследством Карла Великого». Генрих Гиз станет королем Франции и отменит привилегии и вольности галликанской церкви[168].

Возможно, всерьез лотарингские принцы о французской короне никогда и не мечтали. Во всяком случае, один за другим с 1594 г. примирившись с королем — сначала герцог Лотарингский, потом молодой герцог де Гиз, сын Меченого, того самого, с которым расправились в 1588 г. в Блуа по приказу Генриха III, потом герцог Майеннский по миру в Фоллембре 1595 г. и герцог де Меркёр в 1598 г., кроме герцога д’Омаля, который предпочел изгнание и бежал в Брюссель, — Лотарингцы с тех пор выказывали безукоризненную лояльность. Но их позиция не мешала некоторым французам полагать, что Генрих IV силой оружия отобрал королевство у законных наследников.

Более серьезные сомнения могли возникнуть у французов в отношении искренности обращения короля и, следовательно, действенности отпущения грехов, которое было ему дано. Не остался ли Генрих IV еретиком? В 1572 г., в Варфоломеевскую ночь, от него потребовали выбрать: месса или смерть. Он и принц Конде выбрали мессу, отреклись от кальвинизма, и Генрих написал папе Григорию XIII послание, где признавал его верховным владыкой всей католической церкви, молил проявить снисхождение к его раскаянию, к его обращению, к его изъявлению покорности, просил прощения и помилования за все прошлое, обещал всегда придерживаться католической веры.

Естественно, едва Генрих и Конде смогли бежать от двора и обрести свободу, они публично отказались от своего отречения, торжественно заявив, что желают и впредь исповедовать кальвинистскую религию. После этого Генрих вел жизнь кальвиниста, воодушевлял и вооружал протестантов, для которых был вождем, главой, защитником во Франции и за границей, и его солдаты не раз запятнали себя резней католиков, осквернением и разрушением церквей, массовыми убийствами монахов и белого духовенства. Генрих запрещал исповедовать католическую религию в городах и крепостях католиков, которые занимал, и вынуждал последних ходить на проповеди пасторов и усваивать протестантизм.

Поэтому, когда Генрих III по Немурскому договору от 7 июля 1585 г. как будто примирился с Лигой, союзом непримиримых католиков, и эдиктом от 18 июля запретил отправление так называемого реформатского культа, приказал протестантам обратиться в католичество или покинуть королевство и лишил будущего Генриха IV всех прав на корону, папа Сикст V, найдя в консистории буллу, подготовленную при Григории XIII, 21 сентября 1585 г. объявил Генриха де Бурбона, короля Наварры, и Генриха де Бурбона, принца Конде, вновь впавшими в заблуждения, от которых они ранее отреклись, отъявленными еретиками и вероотступниками, врагами истинной веры, повинными в оскорблении божественного Величества, лишил будущего Генриха IV королевства Наварры, княжества Беарнского, а их обоих — всех княжеств, герцогств, сеньорий, городов, объявил их низложенными и не имеющими права наследовать королевства, княжества, герцогства, сеньории и, в частности, королевство Францию. Все их должностные лица, губернаторы, вассалы, подданные освобождались от присяги на верность и повиновение им. Им даже запрещалось повиноваться обоим отлученным под страхом такого же отлучения. А Генриха III призывали изгнать еретиков[169].

Неистовства лигеров, восставших после расправы 23 декабря 1588 г. с мятежным Генрихом де Гизом и 24 декабря — с кардиналом де Гизом, вынудили Генриха III 3 апреля 1589 г. заключить союз с королем Наварры. Смертельно раненный доминиканцем Жаком Клеманом 1 августа 1589 г., Генрих III на смертном одре признал Генриха де Бурбона, короля Наварры, своим преемником. Но при мысли о ко-роле-еретике французские католики в большинстве своем, даже самые верные Генриху III, даже умеренные, именуемые «политиками», которые прежде всего были добрыми французами, покрывались холодным потом, ощущали, как волосы у них встают дыбом, и предпочитали «тысячу раз умереть».

При поддержке папы гражданская война затянулась. Сикст V направил легатом в Париж кардинала Каэтано[170], чтобы поддержать Лигу. По его наущению священный факультет богословия Парижского университета 7 мая 1590 г. издал грозный декрет против Генриха IV: «Французы должны и обязаны всеми силами добросовестно бороться против того, чтобы Генрих де Бурбон пришел к власти в христианнейшем королевстве, даже в случае, если бы он вернулся в лоно церкви, ибо тогда следовало бы опасаться обмана и коварства». К этому декрету присоединился и университет[171]. Папа Григорий XIV, преемник Сикста V, послал Лиге денег, армию, 1 марта 1591 г. в уведомительном послании подтвердил буллу Сикста V и объявил, что духовенство, которое в течение четырнадцати дней не оставит партию короля Наваррского, будет отлучено. Папа настаивал: королем французов может быть только истинный католик[172].

Поскольку Генриху IV не удалось взять Париж, притом почти все крупные города стояли на стороне Лиги, а успехи и неудачи сторонников короля и лигеров по всему королевству стоили друг друга, король решил отречься от протестантизма. 25 июля 1593 г. в Сен-Дени перед собранием церковников, на котором присутствовали кардинал Бурбонский, архиепископ Руанский, архиепископ Буржский, Рено де Бон, епископы Нанта, Сеза, Майезе, Шартра, Ле-Мана, Байе, Эврё, Генрих IV преклонил колени перед главным алтарем, признал католическую, апостолическую и римскую церковь истинной церковью Божьей, непогрешимой наставницей истины и заявил, что желает жить и умереть в ее лоне, отрекается от всякого учения, противного ее святому учению, и желает повиноваться папе. После этого архиепископ Буржский дал ему отпущение грехов и снял с него отлучение Сикста V.

Это отпущение произвело грандиозный эффект. Питерские города и лигерские вожди наперебой стали присоединяться к королю. Однако это движение очень быстро замедлилось. Ведь многие французы сказали себе, что отлучение, наложенное папой, может быть снято только папой. Епископы, собравшиеся в Сен-Дени, посоветовали Генриху IV добиваться отпущения грехов от Рима. Впрочем, в силу увещательного послания Григория XIV сами эти епископы, сохранив верность Генриху IV, оказывались отлученными. Разве имели они право снимать отлучение?[173] Да и было ли обращение Генриха истинным? Всякому были понятны настоятельные политические соображения, определявшие его поведение. С другой стороны, раскаяние доказывается делами. А король сохранил верность своим союзам с зарубежными еретиками. Он продвигал еретиков на высокие посты и сделал протестанта герцога Буйонского маршалом Франции. В его Совете было полно чистейшей воды еретиков: Буйон, Дюплесси-Морне, Санси — все кальвинисты, Шомберг — лютеранин и т. д. Он разрешил протестантский культ. Он не делал ничего, чтобы возобновить в Беарне свободу исповедания католической религии. Он притеснял католиков, создав во Франции в 1594 г. некоего патриарха или антипапу в лице архиепископа Буржского, распоряжавшегося церковными бенефициями. Никаких сомнений: Генрих IV по-прежнему был еретиком. Значит, он не был королем Франции. Он был узурпатором, тираном[174]. Подобные соображения повлекли за собой покушение Шателя 27 декабря 1594 г.

Начиная с 20 августа 1593 г. Генрих IV опять писал папе, Клименту VIII, и отправил к нему герцога Неверско-го, чтобы молить об отпущении грехов. Но Климент VIII отнюдь не спешил с этим. Отпущение включало три пункта: сакраментальное отпущение (in foro conscientiae[175]), каноническое отпущение (in foro exteriori[176]) и реабилитацию как наследника престола. Очевидно, что самым важным, но и самым трудным был первый пункт. Каноны церкви, касающиеся раскаявшихся еретиков, требовали бесспорных свидетельств их искренности, чтобы их можно было вновь допустить к таинствам. А ведь по отношению к Генриху IV можно было проявить и повышенную требовательность. Избегая того, что по его убеждениям стало бы мученичеством, он впервые отрекся, чтобы спасти свою жизнь, а потом поступил, как пес, который принимается за старое. Разве нельзя было опасаться, что второй раз он отрекся единственно ради того, чтобы стать королем Франции? Папа требовал доказательств его искренности: пусть он сделает обратное тому, что делал, когда был кальвинистом. Крестное знамение, месса — этого все-таки недостаточно. До сих пор Генрих IV не сделал никаких попыток загладить все зло, какое он принес церкви. Существовала большая опасность, что, став властителем королевства, он во второй раз вернется к кальвинизму. Тем, кто настойчиво напоминал папе об опасности французского раскола, появления национальной, галликанской церкви, о риске, что Генрих IV Французский поведет себя как Генрих VIII Английский, папа отвечал: «Церковь Божья должна руководствоваться не политическими воззрениями, но канонами и писаниями наших предшественников». Неверу пришлось 14 января 1594 г. покинуть Рим, так ничего и не добившись[177].

Однако во Франции Генрих IV продвигался все дальше. 27 февраля 1594 г. в Шартрском соборе состоялась коронация, Генрих был помазан на царство и увенчан короной. Руками, помазанными святым миром, он коснулся больных, страдающих золотухой, и Бог в его пользу вновь явил чудо, свершать которое было даровано королям Франции: золотушные исцелились. Как было сомневаться, что Бог его простил, что Генрих IV был вполне законным королем? Парижане составили заговор с целью его возвращения. Эдиктом от 20 марта 1594 г. Генрих провозгласил забвение всего, что было, и заявил, что желает жить и умереть в католической вере. Тогда 22 марта ему открыли ворота, и он внезапно занял столицу, которая только и просила, чтобы ее взяли; по улицам он проехал под приветственные возгласы и крики «Да здравствует король!».

Однако провал переговоров со Святым престолом замедлял продвижение к миру. Частных договоров с лигерскими вождями заключалось все меньше. Многие представители духовенства отказывались молиться за короля. Кардинал де Гонди, епископ Парижа, собрал в своей епископской резиденции с 16 по 21 января 1595 г. парижских кюре и факультет богословия. Собрание рассудило, что всякий француз может «оказывать полное повиновение королю, нашему государю Генриху Четвертому…» и «творить молитвы, как публичные… так и частные, за жизнь и благоденствие Его Величества», хоть папа его пока и не признал. Тем не менее собрание молило короля как можно быстрее снестись с папой, во избежание раскола — «весьма великого скандала и бедствия для католической, апостолической и римской церкви, суждению каковой оный факультет всегда повиновался и повинуется». Собрание заявило, что «никоим образом не позволительно кому бы то ни было покушаться на персону короля, государя нашего Генриха Четвертого… ни подавать такой совет либо высказывать таковое мнение, ни под предлогом религии, угрозы для веры, ни под каким другим». Заявление весьма необходимое, как вскоре покажет покушение Жана Шателя. Собрание также выразило порицание отцеубийства, каковым было убийство Генриха III, и свою ненависть к этому акту[178].

Мнение Сорбонны — этого крупного морального авторитета, тот факт, что король каждый день слушал мессу, как и его предшественники, что он участвовал во всех церковных церемониях, сопротивление, которое он оказывал тем членам его Совета, кто желал бы, чтобы он объявил себя духовным главой церкви во Франции, как это сделал в Англии Генрих VIII, поколебали упорство папы. Иезуиты — испанский кардинал Толедо, отец Поссевино, генерал ордена — отец Аквавива, а также Филиппо Нери, умерший 26 мая 1595 г., и исповедник Климента VIII — Бароний уговаривали папу дать отпущение. 12 июля 1595 г. Климент VIII принял в Риме уполномоченных Генриха IV — аббата д’Осса и епископа Эврё, Жака Дави Дюперрона. Договорившись с ними об условиях отпущения, в воскресенье, 17 сентября 1595 г., папа даровал его. Климент VIII воссел на троне, воздвигнутом перед церковью святого Петра. Д’Осса и Дюперрон, уполномоченные французского короля, преклонили колени перед ним, перед плотной толпой и громко прочли прошение Генриха IV об отпущении грехов. Климент VIII велел асессору Святой палаты зачитать декрет: отпущение в Сен-Дени аннулировалось; однако действия обращенного короля после этого отпущения признавались действительными, ибо искренне раскаивающемуся могут быть отпущены грехи без канонического снятия отлучения; наконец отпущение было даровано. Потом уполномоченные короля от его имени провозгласили отречение от ереси, произнесли католический символ веры и, положив руку на Евангелие, обещали соблюдать все условия отпущения грехов. Папская капелла затянула «Мизерере», псалом покаяния. На каждом стихе папа, держа в руке жезл исповедника, легко касался им плеч уполномоченных, которые стояли на коленях перед ним. По завершении псалма папа с тиарой на голове произнес слова отпущения. Тогда запели трубы, ударили барабаны, громыхнула артиллерия замка Святого Ангела, с этими звуками смешались радостные крики и возгласы, и ворота церкви святого Петра отворились для процессии, поющей «Те Деум».

Во Франции это вызвало огромную радость: повсюду зажгли иллюминацию, толпы народа спешили в церкви, чтобы вознести благодарность Богу и призвать благословение небес на головы папы и короля, которого понтифик впервые назвал «христианнейшим королем Франции и Наварры». Переходы на сторону короля участились.

Но король должен был загладить прегрешения перед Богом. Условия, которые следовало выполнить, чтобы отпущение подействовало, были строгими. Генрих IV должен был ввести во Франции одну религию — католическую, апостолическую и римскую; обнародовать и применять каноны Тридентского собора, за исключением тех, которые могли бы нарушить мир в королевстве; строго соблюдать конкордат 1516 г., заключенный между Франциском I и папой Львом X; покровительствовать духовному сословию и вернуть ему все достояние; не даровать более еретикам или друзьям еретиков епископства, аббатства и прочие церковные бенефиции; восстановить в княжестве Беарн отправление католического культа; в течение двух лет добиться от принца Конде обращения в католичество; возвести в каждой провинции королевства и в Беарне по монастырю; не менее четырех раз в год исповедаться и причащаться; если ничто не мешает, каждый день читать молитву, перебирая четки, и соблюдать церковные посты. Наконец, не было необходимости уточнять, что король, как и всякий христианин, должен был следовать заповедям Божьим, особенно шестой и девятой, запрещавшим сладострастие и плотские удовольствия вне рамок брака[179].

А ведь в 1610 г. христианин вроде Равальяка, обозрев царствование после отпущения, вполне должен был признать, что почти ни одно из этих условий выполнено не было. Значит, обращение короля не было искренним. Значит, в глубине души он остался еретиком. Значит, отпущение не действовало. Следовательно, Генрих IV, еретик, не был королем Франции. Это был просто узурпатор, захвативший власть в королевстве силой оружия. Следовательно, любой частный человек имел право, самочинно и не дожидаясь никакого приговора, убить этого тирана.

Теперь нам нужно ближе присмотреться к действиям Генриха IV, побуждавшим иных французов выносить подобный приговор.

2. Внешняя политика Генриха IV

Внешняя политика Генриха IV у некоторых французов могла вызывать сомнения в искренности его обращения и, соответственно, в действенности отпущения ему грехов[180]. Однако по сути политика Генриха IV не отличалась от политики его предшественников — французских королей, начиная с Франциска I. Она была направлена против семейства Габсбургов и против их претензий на всемирную монархию. Австрийские Габсбурги обладали решающей властью в германском мире благодаря их наследственным владениям: Верхней и Нижней Австрии, включая среднее течение Дуная выше и ниже Вены, княжествам Штирии, Каринтии, Крайне, Тиролю, королевству Чехии, королевству Венгрии, имениям и господствующим позициям в Эльзасе. Именно глава Австрийского дома всегда избирался императором Священной Римской империи германской нации. В качестве такового он претендовал на наследие римских императоров, на получение своих полномочий непосредственно от Бога, на верховное руководство всеми мирскими делами, на верховенство над всеми коронами. Короли были его вассалами и были обязаны ему феодальным служением. Но фактически испанские Габсбурги были сильнее, чем Габсбурги австрийские. Именно их золото и их солдаты поддерживали семейные притязания. Король Испании с 1580 г. был и королем Португалии. Он доминировал в Италии как король Неаполя и герцог Миланский. Благодаря бургундскому наследству Карла Смелого он сохранял за собой Франш-Конте и Нидерланды. Победы Карла V обеспечили ему владычество над Фландрией и Артуа, ранее французскими провинциями. Именно из своих европейских владений испанские Габсбурги извлекали три четверти ресурсов. Но одна четверть поступала к ним из огромной испанской империи в Америке и из азиатских колоний на Филиппинах. «Над землями короля Испании никогда не заходит солнце». Венский и мадридский Габсбурги согласовывали свою семейную политику, но инициативы исходили из Мадрида. Их союз был скреплен браками. Филипп II, король Испании, женился на дочери императора Максимилиана II, умершего в 1576 г. Максимилиан был женат на сестре Филиппа II. Король Испании воспитывал в Мадриде своих племянников, эрцгерцогов Австрийских. Один из них стал императором Рудольфом И. Другой, Эрнст, — губернатором Нидерландов. Австрийские дворяне получали посты в испанской армии и на испанских землях. Для помощи Австрийскому дому поступали субсидии и кадры из Испании. Общей целью было главенство над миром.

Амбиции Габсбургов были тем опаснее, что они как будто совпадали с интересами католицизма. Повсюду Габсбурги выглядели вождями крестового похода против неверных и против еретиков. Венский Габсбург казался оплотом континентальной Европы от турок, тогда как испанский прикрывал от них западное Средиземноморье. Именно испанцы под командованием дона Хуана Австрийского привели христиан к блестящей морской победе при Лепанто в 1571 г.

С еретиками, лютеранами или кальвинистами Габсбурги вели единый крестовый поход, оказывая друг другу поддержку: венский Габсбург боролся прежде всего с протестантами в Империи, испанский Габсбург, «католический» король — с протестантами нидерландскими, английскими, французскими. Очевидно, Габсбурги были поборниками католицизма. В действительности же их абсолютная победа, их неоспоримая гегемония могла бы обернуться постоянной опасностью для папы, для церкви и для религии, которых они получили бы возможность притеснять. Но многие в Европе не видели этого. Многие, даже во Франции, смешивали католицизм и Испанию и, заботясь прежде всего о религии, слепо следовали за королем, который как будто представлял ее интересы. Испанская религиозная пропаганда прикрывала амбиции королевства Испании. «Испанский католикон»[181] затуманивал взгляд многим добрым французам, побуждая их видеть в розовом свете все маневры испанской политики или же прощать вероломство, измены, продажность, жестокости испанцев благодаря вере в то, что те делают все это «во имя мира и во имя нашей святой матери Церкви».

Франции, зажатой со всех сторон испанскими владениями, грозила особенно большая опасность. Впрочем, ее подчинение означало бы для Габсбургов не только избавление от основного противника своих амбиций, но и решение одной из главнейших задач — транспортировки войск, оружия и золота. Чтобы победить мятежников в Нидерландах, чтобы помогать венскому Габсбургу в борьбе с немецкими протестантами или с турками, мадридский Габсбург мог отправлять солдат по океану, Ла-Маншу, Северному морю, Шельде, Рейну. Этот путь становился все более и более трудным по причине усиления флота их врагов, англичан и голландцев. Поэтому приходилось использовать Средиземное море и альпийские перевалы. Двинув сильный галерный флот, французы могли поставить под угрозу прямой морской путь из Барселоны в Геную. Вот почему испанский Габсбург укреплял безопасность морских путей в западной части Средиземного моря, защищая их испанскими «présides»[182] на берберском берегу, крепостями на Сицилии и в Неаполитанском королевстве, «présides» на побережье Тосканы. Местом высадки испанских войск была Генуя, местом сбора — Милан. Оттуда их самым коротким путем в Нидерланды были перевалы Мон-Сени или Малый Сен-Бернар, савойские долины, Тарантеза или Морьенна, Франш-Конте, Лотарингия, Люксембург, вдоль границ Французского королевства; чтобы подать руку помощи австрийским Габсбургам, пройти в Тироль и к Инсбруку, они шли мимо озера Комо, через Малойю, Энгадин или Вальтеллину и перевал Стельвио. Альпы и Швейцарская Конфедерация становились важнейшими узлами большой европейской политики. Французы могли играть на возможности перерезать эти пути в Италии, в Альпах или в направлении Лотарингии и Эльзаса, а если и не перекрывали их все, то хотя бы вынуждали испанцев идти в Нидерланды как можно восточнее, по Симплону и кантону Валлис, по озеру Лаго-Маджоре и Сен-Готарду, все больше и больше затрудняя таким образом их продвижение, чтобы в конце концов прижать их к владениям Венеции — союзницы Франции.

Поэтому Филипп II использовал все возможности, чтобы парализовать действия французского короля. Он поддерживал Лигу против Генриха III, «добрых католиков» против монарха, подозреваемого в ереси, а когда Генрих IV стал королем, испанцы во Франции оказались его противниками. В сражении при Иври 14 марта 1590 г. в составе армии лигеров, которую Генрих IV разбил, были испанские контингенты, присланные из Нидерландов герцогом Пармским. Когда Париж, осажденный королем Франции, был на грани капитуляции, именно герцог Пармский, двинувшись во главе испанской армии из Нидерландов, принудил Генриха IV снять осаду. И тот же герцог Пармский спас в 1592 г. Руан. В лигерском Париже стояли испанские гарнизоны. В 1593 г. испанцы овладели Нуайоном и разместили там гарнизон, чтобы иметь базу на пути в Париж. Тем временем Филипп II аккредитовал при Генеральном совете Лиги своего посла Бернардино де Мендосу, который в 1590 г. предложил признать Филиппа II протектором королевства Франции. Затем его агенты стали критиковать салический закон, называя его предрассудком, обычаем далекого времени, и заговорили о правах на французскую корону инфанты Клары-Изабеллы-Евгении, дочери Филиппа II и Елизаветы Валуа, то есть внучки Генриха II. В 1592 г. Филипп II потребовал созыва Генеральных штатов, чтобы упразднить салический закон и признать права его дочери. Генеральные штаты Лиги, собравшиеся в 1593 г., потребовали, чтобы Клара-Изабелла-Евгения хотя бы вступила в брак с французским принцем. Но Филипп II хотел выдать ее за Эрнста, эрцгерцога Австрийского, который натурализовался бы во Франции. Согласия достигнуть не удалось. Затем 28 июня Парижский парламент издал свое знаменитое постановление «во избежание того, чтобы под религиозным предлогом сие королевство, не зависящее ни от кого иного, кроме Бога, и никогда не признававшее иного мирского владыку, кем бы он ни был, было бы захвачено иноземцами». Из-за французского патриотизма надежды Филиппа II рухнули. Вскоре отречение Генриха IV и отпущение ему грехов вернули королю Франции его королевство.

До своего отречения Генрих IV получал помощь солдатами, деньгами, боеприпасами от протестантов, от королевы Англии Елизаветы I, от голландских Генеральных штатов, взбунтовавшихся против Филиппа II, от протестантских князей Германии — маркграфа Бранденбургского, герцогов Саксонского и Вюртембергского, ландграфа Гессенского, курфюрста Пфалыдского. Таким образом он мог как бы входить в состав обширной протестантской коалиции против католиков как сторонник ереси и враг католической религии. Официально обратившись в католичество 25 июля 1593 г., получив отпущение грехов от французских епископов, а 17 сентября 1595 г. — отпущение от папы, что должен был сделать Генрих IV с точки зрения «добрых католиков», для которых видимое благо религии стояло превыше всего? Порвать со своими союзниками-протестантами, примириться с Филиппом II, который официально никогда не воевал ни с Францией, ни с ее королем, но только лишь поддерживал «добрых католиков», соединить свои силы с силами испанского короля, чтобы раздавить ересь в Европе. В этом проявилась бы искренность его обращения и действенность отпущения ему грехов. Однако Генрих IV поступил как раз наоборот. 17 января 1595 г. он объявил войну Филиппу II и атаковал коммуникации испанцев во Франш-Конте и в Люксембурге, одержав 5 июня благодаря героической и безумной атаке победу при Фонтен-Франсез, которая спасла королевство от вторжения извне. В 1596 г. Генрих IV заключил союз с Елизаветой I, которая послала воинский контингент и дала ссуду, а также другой союз — с голландцами, которые дали денег. Такое соглашение с еретиками выглядело доказательством нечестивости Генриха IV. Он был не кем иным, как тираном-узурпатором. Доминиканцы и капуцины организовали против него заговор и способствовали передаче испанцам в 1597 г. крепости Амьен, убрав таким образом оплот на Сомме, прикрывавший Париж. Чтобы вернуть Амьен, потребовалось отчаянное усилие. Филипп II и Генрих IV, оба испытывавшие нехватку денег, согласились 2 мая 1598 г. подписать Вервенский мир. Этот договор восстанавливал положения договора в Като-Камбрези от апреля 1559 г.: отказ Франции от Савойи, Пьемонта, Бресса, Бюже, миланских земель, то есть от всех позиций, которые позволяли бы ей успешно бороться с Испанией в Италии и в Альпах, угрожать самым чувствительным местам ее военных путей; зато Франция сохраняла Кале и, по умолчанию, свои форпосты в Лотарингии, завоевания Генриха II — «три епископства»: Мец, Туль, Верден.

Доказал ли Генрих IV, подписав такой мир, свое религиозное рвение, глубину и искренность своего обращения, искренне примирившись с Испанией ради союза, рекомендованного папой, в интересах веры? Отнюдь нет. Король Франции продолжал свою политику враждебности к королю Испании, «католическому королю», и согласия с протестантами. Генрих IV прекрасно понимал, что примириться с Испанией, с Филиппом III, который 12 сентября 1598 г. сменил на престоле Филиппа И, означало бы практически предоставить Габсбургам полную свободу действий. Но, с другой стороны, то состояние истощения, в каком пребывала Франция после тридцати шести лет гражданских войн, не позволяло ему вести против Испании войну «открытую». Тогда он ограничился «скрытой» войной, эквивалентом «холодной» войны нашего времени[183]. Предшествовавшие события ясно указывали выбор тактики. Чтобы вторгнуться во Францию, герцог Пармский вынужден был прервать свои операции против Соединенных Провинций Нидерландов. У Испании не хватало армий, чтобы в одно и то же время успешно сражаться на разных театрах военных действий. Таким образом, нужно было заставлять ее распылять силы, помогать ее взбунтовавшимся подданным, повсюду побуждать протестантов, которым она угрожала, браться за оружие и, чтобы сосредоточить достаточно сил, организовывать лиги и конфедерации, затруднять деятельность того крупного транспортного предприятия, каким была власть Габсбургов. Сфера приложения сил простиралась от Северного моря до Адриатики — это была цепь государств, которые венецианские дипломаты именовали «stati liberi»[184], которые не были подвластны ни Габсбургам, ни Франции, государств небольших размеров, каждое из которых в отдельности было слишком слабым, чтобы угрожать Габсбургам, но которые, сгруппировавшись в союзы и получая помощь и поддержку, могли стать весьма неудобны для испанского и для австрийского монархов, тем более что немалое число этих стран располагалось на военных путях Габсбургов. Речь шла преимущественно о Соединенных Провинциях Нидерландов, семи протестантских провинциях Севера, восставших против католической Испании, главной из которых была Голландия, о протестантских княжествах в Германии, кальвинистских — Рейнском Пфальце, герцогствах Нейбургском и Цвейбрюккенском, ландграфстве Гессен-Кассельском, лютеранских — герцогстве Вюртембергском, графствах Ольденбургском и Нассауском, ландграфстве Гессен-Дармштадском, маркграфствах Баден-Дурлахском, Ансбахском, Бранденбургском, герцогствах Саксонском, Померанском, Мекленбургском, Голштинском, Брауншвейгском; герцогстве Лотарингском, о швейцарских кантонах и конфедератах, о герцогстве Савойском, о Венецианской республике, о мелких государствах Италии и, наконец, о Папской области[185]. Разумеется, в то же время Генрих IV пытался использовать и внутренние конфликты в Испании, которые случались не раз.

Вервенский договор не урегулировал судьбу герцога Савойского, Карла-Эммануила. Последний ранее воспользовался гражданскими войнами во Франции, чтобы в 1588 г. захватить маркизат Салуццо у подножия горы Монте-Визо, ворота в Италию для французов, и попытался завоевать Дофине и Прованс, чтобы восстановить для себя Арльское королевство. Герцог желал договориться непосредственно с Генрихом IV, но вел себя уклончиво. Быстрая военная операция в 1600 г. вынудила его уступить. По Лионскому договору от 17 января 1601 г. Генрих IV оставлял ему Салуццо, но получал Ла-Бресс, Бюже, Вальроме и земли Жекса. Герцог добился сохранения за ним Грезенского моста на Роне, между Клюзом и Арвским мостом, и полосы земли между Вальсериной и Гран-Кре-д’О. Таким образом, испанские войска могли бы по-прежнему двигаться по Миланской области, по Савойе, по Франш-Конте и Лотарингии до Нидерландов. Но если бы Генрих IV захотел, он легко бы смог перекрыть эту, самую прямую, дорогу в Нидерланды. И этот риск заставлял испанцев использовать другой путь, дальше к востоку, более долгий. Несмотря на завоевание богатых провинций и получение такого стратегического преимущества, современники, в частности, герцог де Ледигьер, протестант и защитник Дофине и Прованса, сочли Лионский договор просчетом. Речь была не о том, чтобы потеря маркизата Салуццо в дне пути от Турина и крепости Карманьола в полудне пути от него помешала французам проходить в Италию. Они могли использовать десять проходов: дорогу Ла-Корниче и перевал Тенда, перевал Арджентера и долину Майры, долину Врайты и Монте-Визо, долину Люцерна, Сузу, Пинероло, перевал Мон-Сени и долину Аосты, а по соглашению с жителями кантона Валлис — перевал Симплон и Лаго-Маджоре. Но французы потеряли свой последний плацдарм. Их войска не могли обходиться без надежной территории, где они могли бы сосредотачиваться, получать все необходимое, восстанавливать силы под прикрытием крепостных орудий. Король Франции не мог больше нападать на Миланскую область, где концентрировались испанские армии, направлявшиеся в Нидерланды. Он не мог больше оказывать помощи независимым итальянским князьям. Возможности для его действий в Италии стали очень ограниченными, и враги Испании в Италии выказали изрядную робость. Генрих IV предпринял большие усилия, чтобы побудить итальянские государства сформировать некий оборонительный союз, который объединил бы Венецию, Турин, Флоренцию, Парму, Модену, Мантую, Мирандолу. Но итальянские государства вели себя очень нерешительно. Они желали бы получить поддержку от французской армии против испанских войск, а такую поддержку Генрих IV больше не мог им оказать. В 1604 г. провал усилий короля стал очевидным[186].

В Швейцарии Генрих IV старался перерезать коммуникации между Миланской областью, Тиролем и Фландрией и взять под контроль вместе с союзниками перевалы в Альпах. Он пытался возобновить договор, который Генрих III подписал в 1582 г. В 1600 и 1601 гг. переговоры оказались трудными. Католические кантоны заключили во времена Лиги союзные договоры с Филиппом II и с Карлом-Эммануилом Савойским. Швейцарские католики служили Лиге против Генриха IV. Католические кантоны маскировали свое нежелание договариваться настойчивым требованием денег. Наконец 29 января 1602 г. в Золотурне одиннадцать кантонов из тринадцати возобновили соглашение. В апреле к ним присоединился Берн. Цюрих остался в стороне. Швейцарцы и король Франции пообещали оказывать взаимную поддержку в случае войны. Генрих IV обязывался обеспечивать кантоны солью. Он мог использовать альпийские проходы для себя и своих друзей.

Три Серых союза[187], которые владели важными долинами Энгадина и Вальтеллины, по которым шли пути в Тироль, не прислали в Золотурн своих представителей. В 1602 г. они согласились предоставлять свободный проход Генриху IV, но оставляли за собой право решать, будут ли они предоставлять такое же право его друзьям и союзникам[188].

Дальше к северу Генрих IV восстановил хорошие отношения с герцогом Лотарингским. Он в 1599 г. отдал за того свою сестру Екатерину, без папского разрешения, несмотря на родство и на то, что она была протестанткой. В Риме был большой скандал.

Генрих IV взял под покровительство Женеву, «кальвинистский Рим», хотя папа заявил о своем желании раздавить это гнездо ереси. Включив в Вервенский договор швейцарские Лиги и «прочих союзников упомянутых господ из Лиг», декларацией в Монсо от 11 ноября 1598 г. он объявил, что в их число входит и Женева и что он взял ее под покровительство против герцога Савойского. Сен-Жюльенским договором от июля 1603 г. он позволил протестантской столице пользоваться выгодами Вервенского и Лионского договоров. Он гарантировал, что в радиусе четырех лье вокруг нее не будет возводиться никаких постоянных укреплений и не будут сосредотачиваться войска противника.

С июля 1599 г. Генрих IV предпринимал активные усилия, чтобы договориться с немецкими протестантами. Но он хотел иметь дело «только с прочной и надежной властью», способной оказать сопротивление испанцам, которые разоряли земли Вестфальского округа, и успешно сотрудничать с королем Франции. К несчастью, из-за яростной ненависти между лютеранами и кальвинистами никакой конфедерации государств создать было невозможно. Генрих IV непрестанно советовал им создать хотя бы политическую ассоциацию. По его наущению протестантские князья в 1600 г. в Шпейере наметили в общих чертах некую директорию. В 1603 г. ландграф Гессенский, курфюрст Пфальцский, маркграф Ансбахский, правитель Страсбурга добились серьезного результата: они должны были держать в Гейдельберге своих представителей, чтобы принимать решения, значимые для всех, оказывать взаимную помощь, улаживать разногласия мирным путем. Эта Директория стала серьезной организацией, но, увы, ее действенность была ограничена малочисленностью входивших в нее государств[189].

Тайно, несмотря на мир, король Франции продолжал предоставлять субсидии восставшим голландцам. Он позволял дворянам и солдатам формировать полки и служить Голландии под командованием Морица Нассауского. Французы поставляли в Голландию продовольствие и боеприпасы. Они продавали в Испании товары из Соединенных Провинций и, обогащая последних, усиливали их военную мощь. Чтобы помешать этой торговле, Филипп III установил 23 февраля 1603 г. специальную 30-процентную пошлину на все эти товары. Генрих IV в ответ запретил всякую торговлю между Францией и Испанией, которая не могла обходиться без французского зерна и ремесленных изделий.

В то же время Генрих IV принимал подношения от испанских морисков — мусульман, не до конца обращенных и не поддающихся ассимиляции, которые чувствовали, что угроза их изгнания становится все реальней. Мориски заявляли, что готовы поднять против Филиппа III королевство Валенсию при условии, что Генрих IV обеспечит их военачальниками, пушками, аркебузами. Маршал де Лафорс отправил за счет короля первого эмиссара, который в течение пятнадцати месяцев настраивал морисков. Затем, в 1603 г. — одного перигорского купца, г-на де Паниссо, который объехал королевства Валенсию и Арагон и заключил на ассамблее в Тоге соглашение с вождями морисков: если король Франции объявит войну королю Испании, мориски предоставят 80 000 солдат, передадут в руки короля Франции три города, в том числе один порт, и выплатят 120 000 дукатов. Один знатный мориск летом 1604 г. прибыл для переговоров с королем[190].

Король Испании в долгу не остался. Правительство в Брюсселе, эрцгерцогиня Клара-Изабелла-Евгения, неудачливая претендентка на французскую корону, и ее муж, эрцгерцог Австрийский Альбрехт, племянник Филиппа II, «эрцгерцоги», использовали беглых лигеров — Реназе, Пикоте, чтобы установить во Франции контакт с недовольными роялистами, такими как Лафен Ленокль. При их посредстве был выработан проект соглашения с герцогом Савойским и графом де Фуэнтесом, губернатором Милана, обеспечивавший герцогу Бирону, губернатору Бургундии, маршалу Франции, — который был соратником Генриха IV, однако погряз в амбициях, — если он свергнет Генриха IV, руку одной из сестер короля Испании или же третьей дочери герцога Савойского вкупе с наследственным постом губернатора Бургундии. Агенты Филиппа III обещали поддержку своих хозяев родственникам любовницы короля, Генриетты д’Антраг: ее отцу Бальзаку д’Антрагу, ее единоутробному брату графу Оверньскому, побочному сыну Карла IX и Мари Туше. В свое время Генрих IV дал Генриетте письменное обязательство жениться, если она родит мальчика. Она родила мертвого ребенка. Тогда король женился на Марии Медичи. Но д’Антраги полагали, что, если Генриха IV не станет, они могли бы при поддержке короля Испании воспользоваться этим обещанием, чтобы добиться от папы аннулирования брака с Марией Медичи и объявить дофина бастардом. В эту тайну были посвящены коннетабль де Монморанси, тесть графа Оверньского, и герцог де Монпансье. Они вступили в сношения со знатным протестантским вельможей Тюренном, которого Генрих IV сделал герцогом Буйонским и принцем Седанским. Лафен Ленокль выдал заговорщиков Генриху IV. Осужденный Парижским парламентом, Бирон 29 июля 1602 г. был обезглавлен.

Герцог Буйонский укрылся у своего свояка, курфюрста Пфальцского. В 1603 г. в его защиту выступили протестантские князья Германии и многие швейцарские кантоны — Цюрих, Базель, Берн, Шаффхаузен. Это дело могло испортить отношения Генриха IV с протестантами Европы. А во Франции граф Оверньский и Бальзак д’Антраг продолжали свои интриги с испанским послом. Было необходимо осудить их, вернуть и уничтожить брачное обязательство — это произошло в 1605 г. Приверженцы Бирона, агенты Тюренна сеяли смуту среди жителей Керси, Перигора, Лимузена, побуждая их браться за оружие. Генриху IV пришлось применить вооруженную силу против виконта де Тюренна. Заговорщики укрылись в Испании. Пятеро из них были в декабре 1605 г. приговорены к смерти. Король выступил во главе армии на Седан, вступил в него в апреле 1606 г. и поставил в крепости гарнизон. Двумя годами позже он возвратил это суверенное владение герцогу Буйонскому, чтобы не восстанавливать против себя немецких протестантов.

В Испании один неосторожный агент Генриха IV, Паскаль де Сент-Эстев, доверил секрет заговора морисков англичанину из Байонны Томасу-Оливеру Брейчану. Оба вступили в сношения с Робертом Сесилом, виконтом Кранборном, министром Иакова I, сменившего на престоле Елизавету I в 1603 г., рассчитывая добиться английской интервенции в пользу морисков. Но Иаков I, пламенный сторонник абсолютизма и пламенный почитатель Испании, предупредил Филиппа III, и тот 23 апреля 1605 г. в Валенсии арестовал Сент-Эстева. Последнего подвергли пытке вместе с несколькими морисками, а затем казнили. Заговор морисков был раскрыт. На решение изгнать морисков из Испании, принятое Филиппом III в сентябре 1609 г., повлиял и этот заговор[191].

Таким образом, Франция и Испания, подстрекая заговорщиков, одновременно обменялись ударами. Но удары испанцев оказались более опасными. Между 1603 и 1606 гг. Генриху IV из-за внутренних распрей было крайне затруднительно вести активную деятельность за рубежом. Тем не менее он продолжал действовать в том же духе, насколько мог. 3 апреля 1603 г. скончалась его старая, непостоянная и ревнивая союзница Елизавета I, и сын Марии Стюарт, король Шотландии Иаков VI стал королем Англии Иаковом I. Генрих IV поспешил отправить Рони к новому королю. Рони должен был отговорить Иакова I от союза с Испанией, убедить его поддержать повстанцев в Нидерландах и освободить город Остенде, героически сопротивлявшийся испанским войскам Спинолы. 25 июня Рони обрисовал Иакову I замыслы Испанского дома, стремящегося к созданию всемирной монархии, который уже пытался подчинить себе Францию и Англию — последнюю дважды, в период брака Марии Тюдор с Филиппом II и во время неудавшейся высадки Непобедимой армады в 1588 г. 30 июля 1603 г. был даже разработан проект франко-английского договора. Но Иаков I, абсолютист в душе, презирал повстанцев в Нидерландах и испытывал симпатию только к Филиппу III. Он все более и более склонялся на сторону испанцев и 28 августа 1604 г. подписал с ними мир[192].

В Соединенных Провинциях Генрих IV ничего не смог сделать для Остенде, который капитулировал в августе 1604 г., и вынужден был согласиться на посредничество короля Англии, чтобы Парижским договором от 12 октября 1604 г. положить конец тарифной войне между Францией и Испанией.

В Швейцарии Серые союзы [Граубюнден] 5 апреля 1603 г. предоставили свободный проход по своим долинам и перевалам Венеции — союзнице Франции. Тогда губернатор Милана Фуэнтес приказал возвести форт близ озера Комо, в Монтеккио, у выхода из долин Вальтеллины и Энгадина. Он перекрыл итальянцам торговые пути через эти долины и вынудил их проходить через Сен-Готард. Не довольствуясь тем, что он таким образом закрыл венецианцам доступ к перевалу Шплюген и отнял у них возможность вербовать наемников в Германии и Лотарингии, как и тем, что покарал граубюнденцев экономической блокадой, чтобы разорить этих союзников Франции, Фуэнтес, не жалея денег, 26 апреля 1604 г. добился подписания договора с шестью католическими лигами Швейцарии. Они обязались открыть свои дороги Фуэнтесу и закрыть их для его врагов, венецианцев и французов. Таким образом Фуэнтес вновь сделал возможной дорогу Милан — Сен-Готард — Рейнфельден — Лотарингия, лучше защищенную и в конечном счете более выгодную, чем путь через долину Аосты и Франш-Конте. В марте и апреле 1605 г. Фуэнтес смог переправить во Фландрию часть войск, расквартированных в Милане. Тем временем в граубюнденских коммунах усиливалось испанское влияние, и вспыхнувшая вскоре гражданская война разорила земли Граубюндена. Фуэнтес мог надеяться на капитуляцию Серых союзов и на открытие для испанских войск путей в Тироль[193].

Затем, воспользовавшись внутренними трудностями Генриха IV, Испания извлекла максимальную выгоду из разрыва папы Павла V с Венецией. Вмешавшись в дело в декабре 1605 г. в связи с тем, что венецианцы посягнули на привилегии церкви, она 16 апреля 1606 г. побудила папу объявить интердикт на всей территории Венеции. Испанцы непрерывно подталкивали папу к крайним мерам. Они советовали ему предпринять военное вмешательство, снабжали его дукатами, позволяли вербовать столько своих ветеранов, сколько хочет. Их целью было раздавить Венецию, последнее действительно независимое государство на полуострове и единственное, которое еще могло бы представлять угрозу для Милана, места сбора испанских войск.

Но в этот момент падение Седана и капитуляция герцога Буйонского развязали руки Генриху IV. Король Франции мог вернуться к активной внешней политике. В июле 1606 г. он предложил папе и Венеции свое посредничество. Венеция согласилась. Папа, разъяренный, продолжал собирать войска. Испанский вице-король Неаполя привел ему свою армию и флот. Но Генриху IV не понадобилось вооруженное вмешательство. Нехватка денег помешала Испании дальше действовать в Италии. С другой стороны, в Венеции усиливались позиции протестантов. Венецианцы находили общий язык с протестантами Германии. Дело могло обернуться бедой для католицизма. Французские посланники, кардинал де Жуайез, д’Аленкур, при помощи кардинала Дюперрона в апреле 1607 г. добились от папы, посредством формальных уступок Венеции — выдачи папе двух клириков, арестованных светскими властями Венеции, — бреве об отмене интердикта. Между папой и Венецией восстановились дипломатические отношения. Папе пришлось смириться с венецианскими законами. Испанцы утратили надежду раздавить союзницу Франции[194].

Благодаря субсидиям, полученным от Генриха IV и от Венеции, Граубюнден смог в феврале 1607 г. организовать оборону, набрать протестантские войска, укрепить Вальтеллину против испанских вторжений. К 1608 г. гражданская война в Граубюндене завершилась поражением «испанизированных» коммун. Генрих IV щедро раздавал деньги, и в апреле 1608 г. депутаты Серых союзов официально подтвердили свой союз с Францией. Филипп III отдал Фуэнтесу приказ оставить Вальтеллину в покое. Проходы в Граубюндене остались закрытыми для Испании[195].

Надеясь воспользоваться упадком духа и усталостью, которые вызвали в Голландии падение Остенде и новые победы Спинолы над Морицем Нассауским, «эрцгерцоги» сделали Соединенным Провинциям мирные предложения. Партия мира там становилась все более влиятельной, во главе ее стоял великий пенсионарий Олденбарневелт, фактически нечто вроде первого министра провинции Голландия. Генрих IV желал любой ценой не допустить заключения мира, который бы развязал руки испанским войскам. Он старался укрепить дух голландцев. В феврале 1606 г. он направил в Гаагу Франсуа ван Арссена. Он спрашивал у Генеральных штатов, какого участия в войне они от него ожидают. Не пожелают ли они обеспечить себе защиту, предоставив верховную власть над своими провинциями ему? Какие привилегии и какие свободы желали бы они сохранить? С другой стороны, сколько денег и солдат смогут они предоставить своему новому властителю?

Генеральные штаты отнюдь не желали подчиняться власти Генриха IV. Они ответили, что не могут ничего решить, не посоветовавшись со всеми своими городами и коммунами. Это означало придать огласку намерениям короля Франции. Генрих IV не стал настаивать.

Тем не менее он продолжал посылать голландцам субсидии; а когда в декабре 1606 г. между голландцами и испанцами возобновились переговоры, через посредство ван Арссена настраивал повстанцев на воинственный лад. В январе 1607 г., чтобы Соединенные Провинции не заключали с Испанией ни мира, ни перемирия без его согласия, он через ван Арссена передал Гааге обещание увеличить субсидии с 600 до 800 тыс. золотых талеров в год и послать три полка пехоты по 2000 человек каждый и один кавалерийский полк в 1200 человек. Он убеждал Генеральные штаты взять в протекторы какого-нибудь могущественного монарха, например, его самого. Но он не смог помешать Генеральным штатам заключить в марте 1607 г. перемирие с «эрцгерцогами» на восемь месяцев.

Итак, Генриху пришлось смириться с соглашением между голландцами и Испанией. Но он хотел по меньшей мере принять участие в этом деле, чтобы продемонстрировать, что Франция причастна ко всем важнейшим событиям, которые совершаются в Европе, чтобы приобрести славу посредника между Голландией и Испанией, как в случае с папой и Венецией; чтобы это соглашение привело в конце концов к признанию независимости Соединенных Провинций, то есть к поражению Испании; чтобы оно оказалось не миром, а перемирием, оставляющим Франции надежду на возобновление враждебных действий между голландцами и испанцами, чтобы Франция не осталась лицом к лицу с Испанией одна, без союзников.

Значит, следовало ободрять голландцев и дать им возможность заставить испанцев дорого заплатить за этот договор. Ради этого посланники Генриха IV, президент парламента Жаннен и Бюсси, подписали 23 января 1608 г. в Гааге договор о вечном союзе с нидерландскими Генеральными штатами. Франция пообещала оказать голландцам помощь, выставив десять тысяч солдат за собственный счет. Голландцы согласились поддержать французов, отправив пять тысяч солдат или равноценное количество кораблей. Во всех городах Голландии это вызвало большую радость. В течение этого года Филипп III пытался подорвать это соглашение, предлагая Генриху IV осуществить «испанские браки» — дофина Франции поженить с испанской инфантой, и одну из французских принцесс выдать замуж за испанского инфанта. Генрих IV отверг это предложение и послал 4000 человек в Соединенные Провинции. Он благосклонно принял просьбу Иакова I, который пожелал для своего сына руки дочери Генриха IV[196].

Филипп III не стал противиться миру и признанию независимости Соединенных Провинций, но потребовал, чтобы Генеральные штаты признали свободу отправления католического культа на всех своих территориях. Голландцы не хотели этого ни в коем случае. Что касается «эрцгерцогов», они не были расположены заключать окончательный мир. Они предпочли бы продолжительное перемирие, от двадцати до двадцати четырех лет, чтобы успеть восстановить силы и дождаться благоприятных обстоятельств для возобновления войны. Они не были склонны к тому, чтобы пожертвовать столь необходимым им перемирием ради гарантий для католической религии. Генрих IV, со своей стороны, хотел, чтобы перемирие длилось как можно меньше. Жаннен предложил семь лет.

Договорились о заключении перемирия, а не мира. Но тут испанцы предложили «простое» перемирие, без упоминания о свободе Соединенных Провинций, без признания их независимости. Генрих IV воспротивился этому, желая, чтобы отделение Соединенных Провинций от Испании было официально признано. Испанцы пытались найти поддержку «простого» перемирия в Риме, у коллегии кардиналов. Но Генрих IV через посредство своего посла де Брева изложил папе свое отношение к этому так энергично, что вопрос был снят.

В конце концов 9 апреля 1609 г. «эрцгерцоги» подписали с Соединенными Провинциями перемирие на двенадцать лет. От имени короля Испании «эрцгерцоги» признавали Соединенные Провинции «свободными государствами», не настаивая на свободе католического культа. Итак, после полувека военных действий и кровопролития король Испании был вынужден признать свое бессилие покорить взбунтовавшихся протестантов и обеспечить победу католицизма. Он должен был признать независимость Соединенных Провинций, их религиозную и политическую свободу. Для Испании это было тяжелое поражение, и Генрих IV немало сделал для этого. Некоторые историки считают, что именно в этот момент верховенство в Европе перешло от Испании к Франции[197].

Но у этого успеха была и оборотная сторона: испанские войска могли теперь освободиться для решения других задач. К счастью, Генрих IV сумел найти в Германии средство создать Габсбургам другие трудности — из-за Юлих-Клевского наследства. Иоганн-Вильгельм Простоватый с 1592 г. был герцогом Клеве, Берга, Юлиха, графом Равенсберга и Марка, сеньором Равенштейна. Это были богатые земли на Нижнем Рейне и на Руре, великолепная стратегическая позиция, откуда было легко вторгнуться в Соединенные Провинции, епископство Льежское и в испанские Нидерланды или же, наоборот, прикрыть их. А у Иоганна-Вильгельма не было детей. Он старел. Вот-вот должно было открыться его наследство. Претендентов на него было много: Иоганн-Сигизмунд, маркграф Бранденбургский, Филипп-Людвиг, пфальцграф Нейбургский, Иоганн-Вильгельм, герцог Цвейбрюккенский, Христиан II, герцог Саксонский, Фридрих IV, пфальцграф Рейнский, архиепископ-курфюрст Кельнский, герцогиня Буйонская, Шарль де Гонзаг, герцог Неверский, и некоторые другие. Маркграф Бранденбургский и пфальцграф Нейбургский, похоже, обладали наиболее серьезными правами. Но дело представляло собой юридическую путаницу, что могло позволить императору вмешаться и узурпировать эти земли в пользу Габсбургов или их друзей.

С 1605 г. в корреспонденции Генриха IV обнаруживаются следы его озабоченности перспективами этого престолонаследия. После капитуляции Седана он непрестанно советовал протестантским князьям Германии организовать постоянный союз против Австрийского дома и договориться о наследовании Клеве и Юлиха. Протестантские князья сначала колебались, но затем, после т. н. донаувертских событий, решились. Донауверт был вольным городом в Швабском земском округе, со смешанным населением, протестантским (по большей части) и католическим. 11 апреля 1606 г., вопреки запрету муниципалитета, на улицы вышла католическая процессия. Лютеране разогнали их палками. Надворный совет, имперский орган, осудил последних. Он лишил Донауверт прав имперского вольного города. Баварский герцог, католик Максимилиан, исполнил приговор надворного совета. Он захватил Донауверт 16 декабря 1607 г., сохранил город за собой и утвердил там католичество.

К этому делу добавилась еще ситуация с Регенсбургским рейхстагом, открывшимся 8 января 1608 г. Католики потребовали там себе все церковные бенефиции, секуляризированные с 1555 г., после Аугсбургского религиозного мира, при обращении населения этих земель в протестантизм. В целом речь шла о передаче огромных владений от кальвинистов к католикам, что грозило подорвать равновесие сил. Император Рудольф II на жалобы протестантов ответил уклончиво. Протестанты удалились с рейхстага до его закрытия 27 апреля 1608 г.

Агрессивные намерения католиков обозначились ясно. И тогда курфюрст Пфальцский, маркграфы Ансбахский и Баден-Дурлахский, пфальцграф Нейбургский, герцог Вюртембергский образовали в Ахаузене 4 мая 1608 г. Протестантскую унию сроком на десять лет. Ее члены должны были оказывать друг другу помощь. В отношениях между собой им, лютеранам и кальвинистам, следовало соблюдать веротерпимость. Конфликты выносились на арбитраж Унии. Ее участники создавали общую армию с выборным верховным главнокомандующим. Они формировали общую казну. Если один из них становился жертвой агрессии, Уния вступала в войну вплоть до восстановления statu quo ante belluml.[198]

В декабре 1609 г. в Унию вступил маркграф Бранденбургский, ставший регентом Пруссии по рекомендации Генриха IV, в январе 1610 г. — ландграф Гессенский. В нее были приняты многие вольные имперские города — Страсбург, Ульм, Нюрнберг, Франкфурт, Шпейер.

И вовремя. 25 марта 1609 г. Иоганн-Вильгельм умер, и Юлих-Клевское наследство открылось. Император Рудольф И взял проблему в свои руки, опираясь на императорскую прерогативу и феодальное право. Он поручил до исхода процесса управлять герцогствами Иоганну-Рихарду Шомбергу и графу Гогенцоллерну. Он потребовал, чтобы претенденты в течение четырех месяцев лично предстали перед ним, «ленным властителем и верховным судией».

Чтобы избежать вмешательства Габсбургов, два основных претендента договорились между собой. Они решили, что Клеве и Юлихом будут совместно править Эрнст, брат маркграфа Бранденбургского, и Вольфганг-Вильгельм, старший сын пфальцграфа Нейбургского. Их назвали «владетельными князьями». Решение тяжбы было возложено на комиссию арбитров: шесть князей, один граф, один делегат от вольного города.

Имперскую власть проигнорировали, об императоре позабыли. И тогда в июне 1609 г. Рудольф II взял герцогства под секвестр. Исполнить свое повеление он поручил австрийскому эрцгерцогу Леопольду. Тот, получив деньги из Мадрида и испанских солдат из Нидерландов, в июле захватил город Юлих и его цитадель.

Что предпримет Генрих IV? Император Рудольф, эрцгерцог Леопольд, «эрцгерцоги» призывали его уважать императорскую прерогативу и феодальное право. Генрих IV ответил, что испытывает к ним глубочайшее уважение, но не расположен под этим предлогом позволить Габсбургам узурпировать наследство. Он объявил о своей готовности вмешаться и стал сосредотачивать войска в Шампани. К этому его подталкивал и его посол в Германии Бонгар: «В Юлихе не должно быть Леопольда: это хорек в кроличьем садке». В окружении Генриха IV многие лелеяли большие надежды. Бонгар рекомендовал королю вступить в переговоры с законными наследниками Клеве и Юлиха, выкупить у них наследство и вознаградить их землями в Берри и Оверни. Сюлли предлагал аннексировать испанский Люксембург, герцогства Юлих, Берг, Клеве, графство Марк, территорию Ахена. Тогда Соединенные Провинции были бы вынуждены присоединиться к Франции, и король аннексировал бы оставшуюся часть испанских Нидерландов[199].

Генрих IV делал первые шаги осмотрительно, поскольку маркграф Бранденбургский и пфальцграф Нейбургский в равной мере опасались и войны с императором, и помощи Генриха IV. Но два события побудили короля форсировать события. 20 декабря 1609 г. эрцгерцог Леопольд обнародовал постановление, которое император Рудольф направил против «владетельных князей», их чиновников и их людей, и начал военные действия. 29 ноября первый принц крови Франции, принц Конде, уехал в Нидерланды и отдал себя под покровительство «эрцгерцогов». У принца была на то веская причина: настойчивое ухаживание этого распутника Генриха IV (пятидесяти четырех лет) за его молоденькой женой Шарлоттой де Монморанси (шестнадцати лет). Но ведь по представлениям того времени принц крови имел право входить в состав правительства, ему позволено было восстать, если король окажется тираном, а многие с упреком называли Генриха IV именно так; ведь у принца крови всегда было много вассалов, много приверженцев и много «клиентов», готовых следовать за ним до мятежа включительно. Таким образом, испанцы получали возможность вновь развязать во Франции гражданскую войну. Спинола подталкивал Конде оспорить законность второго брака Генриха IV с Марией Медичи, правомочность решения о расторжении первого. Тогда дофин был бы признан незаконнорожденным, а Конде, союзник испанцев, вернул бы себе все права наследника престола после смерти короля, которого затем было бы достаточно устранить.

Генрих IV решил действовать быстро и нанести сильный удар.

Он повел переговоры с немцами настолько быстро, насколько это было возможно при общеизвестной медлительности последних. Но Протестантскую унию обеспокоила возможность появления испанцев в Юлихе, откуда они могли бы угрожать и Соединенным Провинциям, и протестантским князьям Германии. На второй ассамблее Унии, собравшейся в Халле, посланник Генриха IV Буассиз 20 января 1610 г. добился, чтобы армия Унии выступила против эрцгерцога Леопольда в поддержку прав маркграфа Бранденбургского и пфальцграфа Нейбургского. Если испанцы нападут на Генриха IV, Уния должна была отправить ему в помощь 4000 пехотинцев и 1000 всадников. Герцогства Клеве, Юлих, Берг следовало передать протестантским князьям, однако там должно сохраняться свободное исповедание католицизма. Тем не менее Уния отказалась взять на себя обязательство никогда не поддерживать восстаний французских протестантов, возникновения которых у себя в тылу Генрих IV опасался[200].

Король сознавал, что придется напасть на испанский плацдарм в Италии, Миланскую область (где в марте 1610 г. у графа Фуэнтеса поселился принц Конде), чтобы помешать испанцам отправить войска на Рейн.

Генрих IV мог рассчитывать на Граубюнден. С ноября 1609 г. он укрепил союз с герцогом Савойским Карлом-Эммануилом, согласившись на брак своей старшей дочери Елизаветы со старшим сыном герцога Виктором-Амедеем. По Брюзольскому трактату от 25 апреля 1610 г. Генрих IV и Карл-Эммануил заключили наступательный и оборонительный союз во имя свободы церкви и Италии, против посягательств Испании. Война должна была начаться в мае 1610 г. Король Франции собирался послать 14 000 опытных воинов. Герцог де Ледигьер ожидал их в Дофине, чтобы соединить свои войска с отрядами пьемонтцев, вторгнуться в Миланскую область и там объединиться с 4 тысячами грау-бюнденских бойцов из Комо.

Королевское войско концентрировалось в Шампани. В апреле 1610 г. 6000 швейцарцев и выходцев из Валлиса прибыли в Сен-Жан-де-Лонь, чтобы примкнуть к армии короля. Генрих IV попросил у «эрцгерцогов» transitus innoxius, то есть позволения мирно пройти через Люксембург[201].

Генрих IV ввязывался в большое дело. Он счел необходимым опередить своих противников. Но он бросался в битву с малым числом союзников. Венеция сохранила нейтралитет. Иаков I, пообещавший 4 тыс. солдат в поддержку «владетельных князей», устранился из зависти. Голландцы боялись разрыва двенадцатилетнего перемирия. Немцы были ненадежны. Но кто может предвидеть исход сражения? Война, которую ведет доблестный государь в ореоле славы, не могла не быть серьезной угрозой для Габсбургов. Понятно, почему многие современники сочли, что удар ножа Равальяка пришелся уж очень ко времени.

В любом случае удар Равальяка был спровоцирован всей этой внешней политикой. В чем она состояла? В постоянной поддержке еретиков против католиков. Современники ощущали это намного глубже. Сюлли в числе фантазий, сочиненных на досуге в преждевременной отставке, состряпал письмо, которое датировал 9 июля 1603 г., — об одной мнимой аудиенции у Иакова I. Он превосходно выразил в нем философию внешней политики Генриха IV: христианская Европа разделена на две группировки, одной из них руководит Испания, ведомая иезуитами, — это католическая группировка; «Она имеет целью узреть христианскую монархию под испанскою короною и разрушить все, что может противиться ей»; другая имеет целью помешать притязаниям первой — это протестантская группировка. Значит, Генрих IV, действовавший во вред испанцам, принадлежал к протестантской группировке. Именно так расценивали его многие современники[202].

Папа, епископы, монахи проклинали политику Генриха IV. Уже в 1604 г. Климент VIII обвинял его в том, что он посягает на всеобщий мир и нарушает Вервенский договор, «поддерживая подбородок Штатов», то есть препятствуя гибели голландского государства[203]. В Юлих-Клевском деле папа Павел V и церковные курфюрсты Империи — архиепископы Трирский, Майнцский, Кельнский обвиняли Генриха в том, что он превратил «частную ссору в общественную религиозную войну». Архиепископ Трирский открыто заявил Генриху IV, что католики не перестанут опасаться за свою религию до тех пор, пока он не примирится с Филиппом III и пока их доброе согласие не будет скреплено браками между королевскими фамилиями Франции и Испании. Даже в самом Париже проповедники обвиняли Генриха IV в разрушении католицизма, в том, что он отправляется в Германию, дабы уничтожить жалкую горстку оставшихся там католиков[204]. Что удивительного, если иные французы могли думать, что король, который с таким постоянством поддерживал еретиков и неверных и словно бы вел себя как враг католицизма, сам был лжеобращенным, скрытым еретиком, что отпущение ему грехов ничего не значило, а его пребывание на троне было незаконным, узурпацией, и что в таком случае, по словам богословов, кто угодно имел право его убить?

3. Генрих IV и протестанты

Был ли Генрих IV, еретик, обращенный в католичество, раскаявшийся, искренним при своем втором обращении? Действительно ли он стал католиком? Действительно ли он, таким образом, вновь обрел права на корону Франции? Действительно ли он был легитимным королем? Католики со строгими принципами, не приемлющие каких-либо уступок обстоятельствам, католики, которые знали только «тезу» и презирали «гипотезу», лигерские «добрые католики» из-за его поведения в отношении протестантов могли в этом усомниться.

К моменту восшествия Генриха IV на престол протестантизм был официально запрещен во Франции. Эдикт от 18 июля 1585 г. восстановил исключительное отправление во всем королевстве только обрядов католической религии, запрещал отправление всякого протестантского культа, не допускал «так называемых реформатов» к государственным должностям, приказывал пасторам немедленно покинуть королевство, а приверженцам этой религии — обратиться или в течение шести месяцев отправиться в изгнание. Священный Пакт единения, зарегистрированный 21 июля 1588 г., включал в себя клятву Генриха III изгнать из королевства все ереси, повеление французам не признавать королем принца-еретика и подтверждал эдикт 1585 г. Вторые Генеральные штаты в Блуа (15 октября 1588-16 января 1589 гг.) потребовали, чтобы эти положения вошли в число «основных законов монархии».

Став королем после смерти Генриха III, Генрих IV, протестант и еретик, издал Декларацию от 4 августа 1589 г. Он обещал поддерживать и сохранять в своем королевстве католическую, апостолическую и римскую религию в целости и назначать на официальные должности и должности в правительстве только католиков. Но протестантам он гарантировал определенную свободу совести и культа и оставлял за ними крепости, которыми они владели. В этот момент он отказывался идти на какое-либо обращение, которое бы опозорило его и не убедило никакого католика, но обещал просвещаться в католичестве. Он оставался еретиком и видоизменял законы в пользу протестантов. Тем не менее многие «так называемые реформаты» дезертировали из войска и задумывали избрать протектора, то есть отделиться.

Когда папа Григорий XIV буллой от 1 марта 1591 г. вновь отверг его право как еретика наследовать корону Франции и объявил его низложенным, когда после неудачной попытки взять Париж Генрих IV вынужден был просить помощи протестантов Европы, король, чтобы произвести впечатление, будто он отстаивает интересы протестантов, Мантским эдиктом от июля 1591 г. отменил эдикты 1585 и 1588 гг. и вновь ввел в силу эдикт о примирении, принятый в Пуатье в 1577 г., вместе с его уточнениями согласно Неракскому эдикту 1579 г. и положениями мира во Флеи 1580 г. По существу он признавал за протестантами свободу совести и свободу отправления культа в замках протестантских сеньоров, обладающих правом высокого суда, и в одном городском предместье на бальяж или на сенешальство, кроме как в Париже; наконец, он допускал их ко всем государственным должностям. Последнему пункту протестанты придавали большое значение: ведь если церковные каноны запрещали занимать такие должности еретикам, то допуск к таким должностям означал, что протестанты не еретики. К тому же как христиане и французы они не хотели лишаться прав на замещение должностей как неверные и иностранцы. Они опасались, как бы честолюбие не подвигло кого-то из них отказаться от веры ради должности. Они понимали, что свобода культа и распространения их религии будет им реально обеспечена лишь в том случае, когда среди муниципальных должностных лиц и королевских чиновников будут их люди. Эти же мотивы побуждали католиков отказывать им в допуске к должностям. Даже «наварристский» Парижский парламент, бежавший в Тур, неохотно зарегистрировал этот эдикт и исключил всякий доступ к должностям для протестантов. Другие «наварристские» парламенты последовали его примеру. Все отказывали протестантам в праве быть советниками парламентов, бальи, сенешалями, главными судьями бальяжных и сене-шальских судов и даже секретарями судов, нотариусами, приставами. Несмотря на эту манифестацию католических чувств, Генрих IV давал награды, должности, посты губернаторов некоторым единоверцам, влиятельным и талантливым людям, сохранившим ему верность: Тюренну, герцогу де Ла Тремуйю, Дюплесси-Морне, Рони, Ледигьеру, Лафорсу, Калиньону, Санси[205].

Генрих IV отрекся в Сен-Дени 25 июля 1593 г., и французские епископы отпустили ему грехи. Католики одни за другими бросились ему в объятья. Но протестанты на это посмотрели косо. Для многих из них Генрих, став католиком, сделался теперь не более чем еретиком — он был оставлен Богом, лишен благодати, может быть, обречен на адские муки. Сдержит ли он обещания, данные в 1589 и 1591 гг.? На их ассамблее в Манте в декабре 1593 г. было заявлено, что протестанты пока не признают Генриха IV королем Франции. 12 декабря их делегаты, к которым присоединились Рони, Дюплесси-Морне, Санси, Френ-Кане, потребовали гарантий. Они считали эдикт 1577 г. недостаточным. Они хотели нового эдикта. Их ассамблея в Сент-Фуа в 1594 г. приняла решение отделить свои территории, находящиеся внутри королевства. Она разделила Францию на десять округов, причем у каждого должны быть свой совет, своя армия, свои финансы. Предполагалось, что ежегодно они будут направлять депутатов в генеральную ассамблею, в которой также будут принимать участие герцоги, генеральные наместники, «лица, внушающие доверие». На каждый год ассамблея будет избирать секретаря. Ее задачей будет предпринимать «ради общего блага все, чего потребует время», и принимать все меры для защиты родины. «Кальвинистская республика получила новое устройство»[206].

Перед лицом этой угрозы Генрих IV своей Сен-Жерменкой декларацией в ноябре 1594 г. подтвердил Мантский эдикт, восстанавливавший действие эдикта 1577 г., и велел всем парламентам зарегистрировать последний. Парламенты повсюду резко воспротивились этому, особенно принятию статьи 19, открывающей протестантам доступ ко всем официальным должностям. Парижский парламент зарегистрировал эдикт 1577 г. в феврале 1595 г. большинством всего в три голоса. Руанский парламент отвергал эдикт до 5 февраля 1597 г. и утвердил его лишь после клятвы короля не назначать протестантов на должности в парламентах, на посты главных судей бальяжных и сенешальских судов и председателей президиальных судов[207].

Но протестанты далеко не были удовлетворены. Их Сомюрская ассамблея 14 февраля 1595 г. потребовала нового эдикта: абсолютной свободы публичного отправления культа по всей Франции; королевских субсидий для пасторов и для школ; подтверждения для протестантов права сохранять их нынешние владения, в том числе церковные, которые они секуляризовали; половину мест во всех судах, хотя они сами, несомненно, составляли только пятнадцатую часть населения королевства; реального доступа протестантов ко всем официальным должностям; наконец, они хотели сохранить за собой все крепости, которые удерживали, но чтобы их комендантов и гарнизоны оплачивал король. Эти условия Генриху IV показались чрезмерными, и в сентябре он их отверг.

Но 17 сентября 1595 г. папа ему даровал отпущение грехов. Главным условием было насаждение во Франции одной религии — католической, апостолической и римской. В качестве первого шага по требованию духовенства Франции король пожаловал французской церкви в мае 1596 г. эдикт в Траверси. Он распорядился восстановить католический культ по всему королевству, а значит, в том числе и там, где протестанты, находясь в большинстве и владея городами, запрещали католический культ. Он предписал вернуть церкви ее имущества, секуляризованные протестантами. Он распорядился, чтобы останки умерших протестантов были убраны с католических кладбищ[208]. В то же время парламенты очень плохо проводили в жизнь статью 19 эдикта 1577 г. Часто должность давали лишь после клятвы соискателя, что он станет католиком, а если он нарушал эту клятву, должность объявлялась вакантной, или же принятие на службу соискателей, объявивших себя кальвинистами, под разными предлогами затягивалось до бесконечности. Тех же, кто получил должность, парламенты при первой возможности отстраняли или вынуждали отказываться от должности в пользу католиков. В конечном счете протестанты пришли к выводу, что король пообещал верховным судам больше не даровать им там должностей[209].

Но 17 января 1595 г. король объявил войну Испании. Борьба была тяжелой. Но она давала возможность давления на протестантов. Их ассамблея собралась в Лудене 1 апреля 1596 г., в момент, когда король вел нелегкую осаду крепости Ла-Фер, занятой испанцами, а те захватили Ардр, Ле-Катле, Кале. Луденская ассамблея воспользовалась этим, чтобы вновь выдвинуть требования, какие ставила Сомюр-ская. Генрих IV заявил, что ограничится декретом 1577 г. Он дал приказ ассамблее разойтись, а протестантским депутатам — вернуться в свои провинции. Ассамблея отказалась признать свой роспуск, и в разгар кампании Буйон и Ла Тремуй со своими отрядами покинули армию. Создалась угроза гражданской войны. В сентябре 1596 г. Генрих IV в принципе согласился на издание нового эдикта.

Оставалось составить этот эдикт. Протестанты готовились к гражданской войне. В Пуату они изымали из денежных ящиков королевских сборщиков собранную талью и пускали ее на свое дело. Ассамблея, собравшаяся в 1597 г. в Сомюре, одобрила эти конфискации. 11 марта 1597 г. испанцы внезапно захватили Амьен. Франция оказалась в опасности. Генрих IV нуждался в отрядах протестантов. Он обратился к ним. Протестантская ассамблея отказала королю в какой-либо службе. Буйон и Ла Тремуй стояли на Луаре со своими шестью тысячами солдат. 15 июня 1597 г. ассамблея покинула Сомюр и перебралась в Шательро. Она укрылась за Луарой рядом с областями с большой численностью протестантского населения. Генрих IV умолял ее послать войска «ради чести Франции». Ассамблея отказала. 20 июля «так называемые реформаты» решили оплачивать протестантские войска «из экстраординарных источников», то есть захватывая деньги у королевских сборщиков или взимая налоги в свою пользу. В то же время они обратились за помощью к Англии и к Соединенным Провинциям. До гражданской войны с протестантами было недалеко.

Тогда посланник короля Шомберг сам, без указаний, вступил с ними в переговоры во избежание гражданской войны, которая бы погубила королевство. Сделав вид, что наделен необходимыми полномочиями, он 25 июля 1597 г. подписал соглашение: крепости, удерживаемые «так называемыми реформатами», должны были остаться за ними; король выделял каждый год 180 тыс. экю на содержание их гарнизонов.

Генрих IV ужаснулся, узнав о таких условиях. Но обстоятельства были таковы, что дезавуировать подпись Шомберга он не мог. Он направил Калиньона, Вика и де Ту для переговоров с ассамблеей в Шательро о редакции эдикта. Переговоры выдались трудными. Протестанты выдвигали все новые требования. Но после того, как 25 сентября 1597 г. Амьен был отбит у испанцев, Генрих смог отказаться от всяких новых уступок. В марте 1598 г. он направился в Бретань, чтобы подчинить одного из лигеров — лотарингского принца де Меркёра. Он прошел со своей армией через Шательро. Протестантская ассамблея, испугавшись, прекратила увертки. В начале апреля Меркёр покорился. 13 апреля 1598 г. в Нанте Генрих IV, внеся от себя в эдикт несколько частных изменений, дабы показать, что он дарует его своей самодержавной властью, подписал документ[210].

В Нантском эдикте не было ничего исключительного. Это был очередной «религиозный мир», позволявший католикам жить бок о бок с протестантами в одном государстве, пока схизма не закончится. В Европе из договоров такого рода два самых крупных — это Аугсбургский мир, заключенный Карлом V с лютеранами Священной Римской империи в 1555 г., и «Грамота величества», которую в 1609 г. император Матвей даровал своим чешским подданным. Во Франции с 1562 г. религиозный мир заключался неоднократно. Больше всего на Нантский эдикт похож эдикт в Пуатье от 1577 г., из которого многие статьи целиком перешли в Нантский. Главное различие заключается лишь в том, что Нантский эдикт из-за вялости и бессилия враждующих сторон действовал долго.

Протестанты, как и католики, считали этот «религиозный мир» необходимостью, но неприятной. Все единодушно полагали, что «религиозный раскол» неприемлем. «Религиозные разногласия обезображивают государство»[211]. Мир был бесспорно временным, на что ясно указывала преамбула к эдикту: «Ежели Ему (Богу) пока что не было угодно позволить, дабы это делалось в единой религиозной форме, пусть это будет хотя бы одушевлено единым намерением»[212]. Протестанты смирились. Впрочем, они считали, что с того дня, когда их перестанут преследовать, их «религия» распространится сама и быстро привлечет на свою сторону большинство. Они «ожидали близкого упадка римской религии… и не сомневались, что их учение вскоре сделает большие успехи, потому что его можно будет принимать, не рискуя ни имуществом, ни жизнью, не отказываясь от надежд»[213]. Напротив, католики были убеждены, что быстро обратят протестантов.

То, что для простоты называют Нантским эдиктом, в действительности представляет собой ряд документов. Прежде всего в его состав входит грамота (бреве) от 3 апреля 1598 г., содержащая обещание выплачивать протестантам ежегодную субсидию. Это — просто королевское пожалование, какое король был вправе своей волей отменить. Далее следует эдикт от 13 апреля из 92 статей. Он заверен большой печатью из зеленого воска, подвешенной на шнурах из красного и зеленого шелка, и объявлен «вечным и неотменяемым». Это значило, что для его отмены нужен другой зарегистрированный эдикт, но, как и для всякого законодательного акта, по закону его судьба зависела исключительно от воли короля. Далее идут секретные статьи от 30 апреля, гарантирующие протестантам организацию военной обороны. Речь идет о королевской грамоте, не зарегистрированной парламентом. Наконец мы обнаруживаем 56 секретных статей от 2 мая, содержащихся в менее важном эдикте, заверенном лишь печатью желтого воска, который уточнял и дополнял большой эдикт.

Нантский эдикт прежде всего объявляет амнистию (ст. 1 и 2). О том, что происходило до 1585 г., напоминать запрещено. На эту тему запрещалось браниться и спорить. Против смутьянов не будет предпринято никаких юридических акций, кроме выдвижения требований о возмещении убытков (ст. 69–81, 82–91). Враждующие стороны должны вернуть друг другу захваченные бумаги и пленных. Король прощает частным лицам взимание налогов во время смут, совершавшееся вследствие войны вопреки законам. Король возвращает все привилегии частным лицам, городам и провинциям — привилегии, которыми они пользовались до гражданских войн. Дети эмигрантов, родившиеся за границей, будут признаны подданными королевства. Амнистии не подлежат «отвратительные преступления», такие как изнасилования, похищения, либо поджоги и убийства, совершенные из мести, а не по военной необходимости; нарушения законов, совершенные вне всякой военной деятельности, такие как грабежи и драки.

Далее эдикт восстанавливает в правах католическую религию (ст. 3–5). Во всех населенных пунктах и местностях королевства, где было прервано отправление католического культа, оно возобновляется. Мешать отправлению культа и беспокоить священников никто не вправе. Те, кто захватил церкви или дома, принадлежавшие служителям церкви, должны их возвратить. Протестантам запрещается проповедовать в церквах или в домах священников, запрещается публично торговать протестантской литературой повсюду, кроме мест, где производится публичное отправление их культа. Протестанты не допускаются на католические кладбища и должны будут иметь собственные.

Эдикт обеспечивает протестантам их существование как организованной общины, которую король признает субъектом гражданского права наравне с другими сословиями и корпорациями королевства. Эдикт признает за этой общностью религиозные привилегии и право иметь религиозную организацию (ст. 6-16 эдикта, ст. 1-23 секретных статей). Протестанты пользуются свободой совести. Они не обязаны участвовать в католических церемониях, ходить к мессе, участвовать в шествиях, их не должны принуждать платить за постройку католических церквей, за их ремонт, за покупку церковных облачений или колоколов. Они не обязаны в праздничные дни вешать нарядные ткани на свои дома, но не вправе мешать служителям их украшать. Находясь при смерти или под арестом, они освобождаются от визитов кюре. Однако они обязаны платить десятину со своего имущества и не должны открыто работать в дни праздников римской церкви.

Протестанты получали ограниченную свободу вероисповедания. Все приверженцы этой религии, обладающие правом высокого суда или владеющие кольчужным фьефом, имели право свободно исповедовать ее в своем основном жилище для себя, своих семей и для неограниченного числа посторонних лиц, даже если они сами отсутствуют, и в других домах в своем присутствии. Всякий замок или укрепленный дом, владелец которого обладает правом высокого суда или полным кольчужным фьефом, становился местом отправления культа для окружающего населения.

В других фьефах сеньоры имели право свободного отправления культа для себя, своих семей, включая челядь, и для посторонних числом до тридцати человек.

Такие положения должны были значительно усилить влияние дворян и богатых буржуа — владельцев сеньорий — на население.

С другой стороны, протестанты могли свободно исповедовать свою религию во всех городах и крепостях, которым эта привилегия была дарована эдиктом 1577 г., и, кроме того, в одном или двух городских предместьях в каждом бальяже или сенешальстве. Эти предместья предназначались для проживания протестантов. Они не могли выбрать в этом качестве предместье города, сдавшегося Генриху IV на условиях сохранения только католической религии. Здесь есть противоречие: эдикт от 13 апреля говорит об одном предместье, а секретные статьи — о двух. В Париже и на пять лье вокруг него отправление их культа дозволялось только в закрытых помещениях и во всяком случае не в тех местах, где пребывает король.

Протестанты получали право религиозной организации. Согласно статье 34 секретных статей, «во всех населенных пунктах, где будет публично отправляться культ оной религии, можно будет созывать народ, даже звоном колоколов, производить все деяния и отправлять все функции, связанные как с исповеданием оной религии, так и с наведением дисциплины, а также собирать консистории, коллоквиумы и синоды, провинциальные и национальные, с позволения Его Величества».

Протестантская община получала судебную и полицейскую организацию и привилегии. Для разбора дел, к которым они будут причастны, Нантский эдикт даровал им «палаты эдикта» (ст. 30–57), называвшиеся в провинции также «двухчастными палатами». В Париже такая палата должна была включать председателя и шестнадцать членов, шесть из которых принадлежали бы к так называемой реформатской религии. Ее компетенция распространялась на округа парламентов Парижа, Руана и Ренна. Еще три палаты были созданы в Кастре, Гренобле и Бордо. Каждая должна была иметь двоих председателей — одного католика и одного протестанта и по двенадцать советников — шесть католиков и шесть протестантов. Гренобльская палата должна была ведать, кроме дел протестантов Дофине, еще и делами протестантов Прованса. Все эти палаты имели право верховного суда в последней инстанции. Они должны были надзирать за общественным спокойствием и за «полицией», то есть за управлением теми городами, где они находились.

Протестанты получали гарантию доступа ко всем официальным постам. В силу статьи 27 эдикта и статьи 10 секретных статей они были правомочны занимать и исполнять все должности — королевские, сеньориальные, муниципальные. Они не были обязаны давать иной присяги, кроме как, подняв руку, обещать Богу верно служить королю и соблюдать ордонансы. В силу секретных статей от 30 апреля король обязывался доверять им посты губернаторов, должности и почести.

Запрещалось отказывать протестантам в допуске в коллежи, школы, университеты, больницы. Там, где протестанты пользовались привилегией публичного отправления культа, они могли открывать свои коллежи и публичные школы.

Наконец, протестантская община в качестве гарантии получала политическую организацию и армию. В принципе Нантский эдикт запрещал протестантам иметь какую-либо политическую организацию. Статья 82 гласила: «Также все принадлежащие к оной религии откажутся и отрекутся отныне от всех происков, переговоров и сговоров, как внутри нашего королевства, так и вне него; и означенные ассамблеи и советы, учрежденные в провинциях, быстро отмежуются от оных, а все лиги и объединения, созданные или создаваемые под каким бы то ни было предлогом в ущерб нашему настоящему эдикту, будут распущены и упразднены, как мы распускаем и упраздняем их; отныне категорически воспрещаем всем нашим подданным проводить какие-либо складчины и денежные сборы без нашего дозволения, строить укрепления, проводить вербовку людей, собирать конгрегации и ассамблеи, помимо дозволенных нашим настоящим эдиктом, притом без оружия…» И грамота от 30 апреля 1598 г. дает протестантам простую отсрочку. Она позволяет их генеральной ассамблее в Шательро назначить совет десяти в Сомюре, «дабы позаботиться об исполнении сего эдикта, пока он не будет утвержден в его Парижском парламенте». Но та же грамота даровала им крепости и гарнизоны «ради свободы их совести» и «ради безопасности их самих, их состояний и имений». Король оставлял им «все крепости, города и замки, которые они держали до конца августа месяца прошлого года; где были гарнизоны, оные сохранятся там в составе, каковой будет установлен и подписан Его Величеством, в подчинении и повиновении Его Величеству в течение восьми лет, считая со дня обнародования оного эдикта. А для прочих крепостей, городов и замков, где не было гарнизонов, ничего не изменится и не будет введено нового». Таким образом, эдикт устанавливал и гарантировал протестантам наличие крепостей двух категорий: тех, где стояли профессиональные воинские гарнизоны, и тех, которые обеспечивали свою оборону сами, с помощью ополчения горожан-протестантов. На содержание протестантских гарнизонов, не считая гарнизонов Дофине, король давал 180 тыс. экю в год, которые должны были распределяться по усмотрению приверженцев так называемой реформатской религии. В случае появления вакантного места губернатора или капитана этих крепостей король обязывался назначать на этот пост представителя «так называемых реформатов», причем протестантский совет, в ведении которого будет находиться резиденция этого чиновника, должен его аттестовать как доброго протестанта. Кроме того, грамотой от 3 апреля король обещал протестантам 45 тыс. экю на их секретные дела.

Протестанты сочли эдикт недостаточным. У многих католиков он вызвал настоящий взрыв бешенства. Однако мог ли Генрих IV придумать что-либо лучше, если принять во внимание ситуацию? Закон создается нуждой. Таким образом, сказать было нечего. Даже католики могли бы отметить, что по сути эдикт знаменует победу католицизма. Эдикт вновь вводил свободу отправления католического культа в местах, где протестанты упразднили его. Католики вновь получали свободу вероисповедания в провинциях, где доминировали протестанты: в Дофине, в Лангедоке, в Гиени и даже в Ла-Рошели, этой столице протестантизма. Исповедание римской религии возобновлялось в «Ла-Рошели и более чем в ста укрепленных городах и в тысяче приходов или монастырей, где пятнадцать лет и более оный культ был запрещен»[214]. Святой Франциск Сальский мог воскликнуть: «Дай Бог, чтобы мы добились в Женеве такой же свободы нашей веры, как в Ла-Рошели»[215]. К тому времени, когда в 1601 г. к короне были присоединены земли Жекса, там было запрещено публичное исповедание римско-католической религии. Церковные имущества, кладбища, официальные должности и посты находились исключительно в руках протестантов. Генрих IV обнародовал там Нантский эдикт, и римские католики вновь обрели свободу[216].

С другой стороны, протестантский культ разрешался только на некоторых территориях. Значит, во всех остальных местах он запрещался. В отличие от католичества, его нельзя было исповедовать во всем королевстве. Он был ограничен. Он больше не мог легально охватывать новые города. В сельских местностях он мог прогрессировать в случае обращения сеньоров фьефов. Фактически его экспансия была остановлена, что также означало большую победу католицизма.

Кроме того, у протестантов, живших там, где «так называемые реформаты» не имели права публичного отправления культа, не было ни школ, ни коллежей. Конечно, протестанты создали академии в Монтобане в 1598 г., в Дье в 1604 г., в Сомюре в 1606 г. и несколько коллежей в других местах. А кроме того? Нантский эдикт разрешал им отдавать детей в школы и коллежи католиков. Многие протестанты воспользовались этим дозволением и отправили своих детей даже к иезуитам. Что из этого вышло? Ученики выходили из этих коллежей очень умеренными протестантами или обращались в католичество. Мощь экспансии протестантизма оказалась подорвана.

Наконец, если бы эдикт применять строго, буквально, даже дословно, как требовала в 1605 г. Генеральная ассамблея духовенства Франции, он вполне мог стать орудием борьбы и подавления.

Женевский делегат Шапоруж мог в своем письме к избирателям 22 июня 1608 г. обвинять Генриха IV, что тот стал заклятым противником протестантизма, «и мы должны думать лишь о том, чтобы помешать ему преследовать людей нашей религии»[217].

Но и «добрые католики» ничего этого не желали видеть. Да чего было ждать от короля, позволявшего с 1594 по 1599 г. своей сестре Екатерине де Бурбон, оставшейся протестанткой, устраивать кальвинистские молебны дважды в неделю в Лувре — в самом королевском дворце, в галерее, в присутствии более полутора тысяч человек? В январе 1597 г. в Лувре и на соседних улицах расклеили сатирические плакаты, озаглавленные «Десять заповедей для короля». Там было написано:

Отнюдь не будь еретиком и не заклюгай с ними соглашений.

Мягко обрати свою добрую сестру собственным примером.

Изгони всех пасторов, а равно гугенотов…[218]

«Добрые католики» ожидали от короля, чтобы быть уверенными, что он не остался в глубине души еретиком, обращения или изгнания протестантов. Поэтому, когда они узнали о переговорах о Нантском эдикте, и потом, когда стало известно содержание его статей, проповедники и особенно капуцины обрушили на эдикт громы и молнии. В Париже отец Арканж [ «Архангел»] дю Пюи — в Сент-Жермен л’Оксерруа и отец Жан-Батист [ «Иоанн Креститель»] Парижский — в Сент-Этьен-дю-Мон нападали на Нантский эдикт до конца 1598 г. Жан-Батист Парижский, родной брат Никола II Брюлара де Силлери — председателя Палаты прошений Парижского парламента, государственного советника, который в 1607 г. станет канцлером Франции, — организовал публичные молебны с целью «добиться, чтобы господа из Парижского парламента не зарегистрировали эдикт». Он водил публичные шествия с несением святейшего причастия от Сент-Этьен-дю-Мон до Сен-Жермен л’Оксерруа через Сен-Северен, и на эти шествия в самом сердце Парижа собирались все противники Нантского эдикта. Они были столь многочисленны, что шествия приобретали масштаб народных манифестаций. В конечном счете Парижский парламент запретил их, сочтя, что в этих церемониях «больше бунта, нежели благочестия»[219].

В Мане, в Туре происходили такие же события. На шествия с требованием, чтобы эдикт не утверждали, собирались целые толпы. Здесь и в некоторых других местах негодование народа разжигали проповедники.

В первые дни 1599 г. Нантский эдикт был направлен в Парижский парламент для регистрации, после которой исполнение эдикта оказалось бы в его же ведении. В большинстве парламент был настроен резко против эдикта, особенно против статьи 27, декларировавшей право протестантов занимать все официальные должности и посты. Он боялся упадка церкви и смятения в государстве. 7 февраля первый президент Ашиль де Арле привел к королю делегацию парламента, чтобы представить ему ремонстрации (возражения). Однако Генрих IV в своей знаменитой речи объявил им, что желает повиновения. Поэтому парламент cмирился и зарегистрировал эдикт после нескольких поправок, на которые согласился король: в «палате эдикта» будет один гугенот, а не шесть на семнадцать членов; свобода культа будет дозволена только в тех местностях, где она до 1 сентября 1597 г. была введена постоянно; для всех протестантских консисторий, советов и синодов необходимо разрешение короля. Нантский эдикт был зарегистрирован 25 февраля 1599 г. За Парижским парламентом последовали и провинциальные, где тоже дело не обошлось без больших трудностей. Гренобльский парламент зарегистрировал эдикт 27 сентября 1599 г., Дижонский — 12 января 1600 г., Тулузский — 19 января, парламенты Экса и Ренна — 11 и 23 августа 1600 г. Руанский парламент упорствовал до 5 августа 1609 г. Он зарегистрировал Нантский эдикт только после весьма настоятельных и неоднократных повелений короля, не желая одобрять иной религии, кроме католической, апостолической и римской. Главным препятствием была все та же статья 27: парламенты опасались, что протестанты станут пользоваться официальной властью, чтобы способствовать распространению своей «религии».

Папа Климент VIII был вне себя от огорчения. Он твердил французскому посланнику Арно д’Осса: «Это меня сокрушает. Напишите об этом от моего имени Его Величеству». Ведь каноническое право не допускало отправления «диссидентского» культа, открытия еретических школ, допущения еретиков к государственным должностям, свободы смешанных браков. Если обстоятельства властно требовали отступления от этих норм, государство должно было вступить в переговоры со Святым престолом. А Генрих IV поставил папу перед свершившимся фактом. К тому же Его Святейшество считал уступки чрезмерными.

Он надеялся, что Парижский парламент не станет регистрировать эдикт. Но когда парламент все-таки сделал это, папа вызвал к себе французских посланников — кардиналов де Жуайеза и д’Осса. Кардинал д’Осса излагает его слова. Папа заявил им, «что он — самый опечаленный и убитый горем человек в мире из-за того, что король издал эдикт на пользу еретикам, в ущерб религии… Этот эдикт, самый худший, какой только можно вообразить, предоставляет свободу совести любому и каждому, а хуже этого ничего быть не может. Благодаря ему еретики захватят должности и парламенты, чтобы распространять и продвигать ересь, и отныне будут препятствовать всему, что могло бы стать благом для религии… Мол, ему настолько больно думать, что Вы принимаете столь близко к сердцу интересы еретиков и столь холодно относитесь к тому, что касается католической религии, выполнения Ваших слов и клятв и очистки Вашей совести, что он уже не знает, чего от Вас ждать и что о Вас думать; мол, эти мысли раскалывают его мозг… А этот эдикт, который вы сунули ему под нос, наносит глубокую рану его репутации и его доброму имени, и у него такое чувство, будто его полоснули клинком по лицу. И в связи с этим он позволил себе зайти столь далеко, что добавил: как в свое время он перешагнул ров, чтобы дойти до отпущения грехов [королю], так теперь без колебаний перешагнет его еще раз, если надо будет вернуться, чтобы совершить противоположный акт». Но в конечном счете папа предпочел в декабре 1599 г. дать Генриху IV разрешение расторгнуть брак с Маргаритой де Валуа, от которой у короля не было детей, потому что Маргарита перед алтарем была принуждена ответить «да» и потому что в 1572 г. не было получено разрешение на брак в связи с близким родством жениха и невесты. Значит, по сути этот брак никогда не имел места. Он был по закону недействителен[220]. Генрих IV смог в апреле 1600 г. жениться на Марии Медичи, племяннице великого герцога Тосканского. Этот католический брак мог оказать благое воздействие на дух короля. В 1601 г. родился дофин — будущий Людовик XIII, чьим небесным покровителем был святой Людовик, а крестным отцом — Его Святейшество. Папа умолк и стал терпеливо ждать.

Тем не менее он высказал то, что думали «добрые католики». Нантский эдикт заставлял усомниться в искренности обращения короля и действенности отпущения ему грехов. Проведение эдикта в жизнь ничего не уладило. Во многих католических провинциях, где предыдущие эдикты примирения остались мертвой буквой, мысль о публичном отправлении протестантского культа казалась нововведением неслыханным и оскорбительным. Королевские комиссары, ездившие по провинциям для надзора за применением эдикта, сталкивались, особенно в Бургундии, в Нормандии, в Мене, с яростной враждебностью и многочисленными препонами. Во многих местах вновь проснулись лигерские страсти. Чернь оскверняла памятники на протестантских кладбищах. Хотя протестанты устраивали похороны после захода солнца, народ оскорблял участников погребальных процессий. Возникало множество инцидентов, разжигавших страсти. «Добрые католики» возмущались, что король расширительно толкует текст эдикта. Тот позволял протестантам продолжать отправление своего культа там, где они его публично проводили в семнадцатый день сентября 1577 г. Комиссары, проверяющие применение эдикта, требовали доказательств, что культ отправлялся именно 17 сентября, хотя в данном месте он мог уже давно не проводиться. 30 апреля 1602 г. король принял решение: пусть комиссары выясняют только, отправлялся ли где-либо культ регулярно в течение всего сентября 1577 г. или нет.

Но если бы Генрих IV довольствовался проведением в жизнь Нантского эдикта, пусть даже расширительным! Ведь король выходил за рамки эдикта и осыпал протестантов милостями. В Париже он позволял им нарушать эдикт и продавать свои книги. Протестантам нельзя было иметь святилища ближе пяти лье от Парижа, а они открыли свои храмы в Гриньи, потом в Аблоне. С 1601 г. «так называемые реформаты» требовали дозволения построить храм еще ближе ради своих детей, которых надо крестить, и своих больных стариков. Королевский совет отказал: «В эдикте нельзя ничего менять». Однако в 1606 г. Рони добился у короля разрешения воздвигнуть храм в Шарантоне. В первое же воскресенье, когда они туда вернулись, толпа черни в три-четыре тысячи человек встретила их гиканьем и закидала камнями. Это повторялось пять или шесть воскресений подряд. Для наказания смутьянов королю пришлось воздвигнуть виселицу[221].

Король окружал себя протестантами. В 1603 г. рядом с ним в Париже были Шарль де Ла Тремуй — герцог де Туар, пэр Франции, Тюренн — герцог Буйонский, герцог де Роган. Протестантские вельможи были губернаторами провинций, маршалами Франции! Протестантов можно было найти среди сановников королевского дома: к ним принадлежали Габриэль де Полиньяк, ординарный камер-юнкер короля, член его Государственного и Частного советов, генеральный депутат протестантов с 1601 г.; дю Кандаль, Жак Пало, Поль Пето — все секретари короля. В непосредственном окружении короля было множество протестантов: его первый медик д’Эйебу, ординарные медики Поль Леметр и Франсуа Пана, медик Теодор Тюрке де Майенн, которого он хотел было сделать первым медиком, Антуан де Ломе-ни — секретарь королевского кабинета, Бенжамен Обери дю Морье — ординарный прево королевских покоев, Пьер де Беренган — первый камердинер короля, Мантеле — ординарный камер-юнкер короля.

Финансы, нерв государства, находились буквально в руках протестантов. Ставший в 1600 г. главой финансового ведомства, хотя официально так и не утвержденный в должности суперинтенданта финансов, отъявленный протестант Рони с 1605 г. — фактический глава Королевского совета, самый доверенный советчик Генриха IV, который сделал его герцогом де Сюлли[222]. Рядом с Сюлли находились Жиль де Мопу, сеньор д’Аблеж, интендант финансов; Илер Лост, генеральный контролер финансов; Клод Арно, генеральный казначей Франции; Бизо, генеральный контролер табели; Тома Тюркан, начальник Монетного двора; Массико де Бомон, ординарный комиссар артиллерии; Жан Эрар, первый инженер короля, создатель системы укреплений. Одно из самых важных финансовых направлений, отдаваемых на откуп, полетта, или налог за вступление в должность во Франции, было в 1605 г. доверено двум протестантам, Бениню Сольние и Жану Пало[223].

Вскоре после возвращения в Париж Генрих IV «поручил ведение строений Лувра» Жаку II Андруэ Дюсерсо, ставшему «архитектором короля». Именно он разработал проект соединения Лувра с Тюильри, построил крыло, связывающее павильон Флоры с постройками Екатерины Медичи, завершил в 1609 г. вторую часть Большой галереи. В галерее Лувра, которая стала школой изящных искусств, технической школой и центром производства предметов роскоши, Генрих IV поселил протестантских художников и техников: Жака Аллома, математика и инженера, Жакоба Бюнеля, художника и камердинера короля, Абраама де Ла Гарда, часовщика, Гийома Дюпена, скульптора и генерального монетного контролера, скульптора Бартелеми Приера, медальера Филиппа Данври, а после его смерти в 1604 г. — медальера Гильома Дюпре и Никола Брио, генерального монетного резчика.

Именно на протестанта, Оливье де Серра, и на его книгу «Театр земледелия», вышедшую в 1599 г., Генрих IV рассчитывал, чтобы возродить «полевое хозяйство». Опять же протестанту, Бартелеми де Лаффема, генеральному контролеру торговли, 15 ноября 1602 г. он вверил заботу о превращении Франции в великую промышленную державу, экспортирующую дорогие ремесленные изделия, в соответствии с доктриной меркантилизма. Именно протестантским промышленникам — Гобеленам и Канэ из Сен-Марсельского предместья — покровительствовал король; именно работ-ников-протестантов из Фландрии и Лангедока он приглашал, чтобы развивать ковроделие на станках с вертикально натянутой основой, равно как красильное дело, торговлю вайдой[224].

За этими именами и этими людьми «добрые католики» не видели еще более значительного количества католиков, которых король допускал к своей персоне и которым он доверял должности. Что же это за властитель, окружающий себя безбожниками и предающий государство в их руки?

А что говорить о терпимости, считавшейся чрезмерной, пугающей, которую король, вопреки Нантскому эдикту, проявлял к политической и военной организации «гак называемых реформатов»! Разве не позволял он им проводить провинциальные ассамблеи, которые должны были избирать депутатов на Генеральные ассамблеи? И проводить Генеральные ассамблеи, которые в принципе должны были собираться раз в три года, а фактически собиравшиеся чаще, где были представлены дворянство, пасторы и буржуазия, но где тон задавали протестантские магнаты? Разве не закрывал он глаза на существование Советов, задачами которых были обеспечение преемственности Ассамблей и контроль за выполнением их решений? Провинциальных советов из пяти-семи человек от трех сословий, куда входили по меньшей мере один пастор и один комендант крепости, советов, которые выслушивали мнения протестантских церквей и городов, поддерживали связь между ними, принимали меры по сохранению крепостей, набору людей, их экипировке; постоянного Генерального совета, куда каждая провинция направляла одного депутата и который включал не менее четырех дворян, двух пасторов, четырех представителей третьего сословия? Наконец, разве в 1601 г. король не разрешил Генеральной ассамблее выдвинуть шесть кандидатов, из которых он выбрал двоих депутатов, назначенных на три года, чтобы они обеспечивали постоянное представительство протестантской общины при особе короля?[225]

Разве протестанты к концу царствования Генриха IV не располагали 84 крепостями, среди которых были Шательро, Ниор, Сен-Жан-д’Анжели, Руайан, Сансерр, Гренобль, Гап, Лектур, Мон-де-Марсан, и 18 городами, которые охраняли они сами силами милиции, такими как Понтиви, Ла-Рошель, Юзес, Ним, Монтобан, Фуа? Разве в их число не входило около 274 тыс. семей, в том числе 2468 дворянских, итого в целом около 1 миллиона 250 тысяч душ, приходящихся на общее количество подданных, составлявшее, несомненно, от 15 до 16 миллионов? Разве они не рассеялись по всему королевству? Разве, будучи немногочисленными в долинах Уазы и Марны, в долине Луары и в Нормандии, в Париже, где их было не более 20–30 тыс. на 400 тысяч населения, они не жили большими массами в Онисе, в Сентонже, в долинах Гаронны и Дордони, в Севеннах, в Верхнем Лангедоке, в Беарне, в долине Роны и в Дофине? Разве они не преобладали в окрестностях Ла-Рошели, Монтобана, Монпелье, Нима, Безье, в Севеннах? Разве не добились они обращений в свою веру, конечно, немногочисленных и более чем компенсированных обращениями в католичество, но шокирующих для тех, кто считал обращение в католичество нормой, а всякие прочие — аномалией, которая объяснялась только испорченностью и устрашала: обращения Жиля де Мопу, интенданта финансов, в 1600 г.; обращение медика Монжино в 1601 г., вследствие диспута пастора Дюмулена с одним иезуитом; даже обращения монахов — кордельеров, реколлектов, картезианцев в 1607 г.[226]

Разве протестанты, вливаясь по каплям в тело Французского королевства, не образовали частицы некоего протестантского государства со своим правительством, своей армией, своей юстицией, своей администрацией, своей церковью, которые руководили народом, отличным от католического, имеющим иные чувства, интересы, другие манеры, едва ли не иную культуру? Разве там, где они обладали властью — либо протестантом был сеньор с правом высокого суда, либо кальвинисты составляли большинство, — они не становились гонителями? Разве не видели сеньоров-протестантов, насильно обращавших свои приходы? Разве не трудно было в Ниме ремесленникам-католикам получить работу и жилье? Разве в Мийо протестантские нотариусы не отказывались оформлять документы католиков? Разве пример герцога Буйонского не доказывал, что от протестантских вельмож следует ждать только мятежей? И разве люди, достойные полного доверия, проповедники, не изобличили с амвона в пост 1610 г. заговор протестантов с целью перебить католиков, разве они не советовали принять превентивные меры — изгнать протестантов или убить их, чтобы предотвратить их козни?[227]

Так что же делал король? Почему он не защищал своих верных подданных-католиков от нетерпимости, агрессивности, ненависти еретиков? Но если этот король позволял другим нарушать Нантский эдикт, утвержденный эдикт, который нарушал и сам, то не был ли он тираном? А если так, то, конечно, принцы, должностные лица, сеньоры должны были противостоять его бесчинствам. Но если под угрозой была сама жизнь подданных, разве они не имели права защищать свою жизнь, уничтожая тирана? Впрочем, к чему оправдания? Разве не было ясно, что король — еретик, что его обращение было притворным, а значит, отпущение ему грехов недействительно, что он не более чем узурпатор и что самый смелый или самый преданный Франции человек должен подняться и убить тирана?

Это было безумие.

4. Генрих IV и католики

Поведение Генриха IV в отношении церкви вызывало такие же подозрения в закоренелой ереси и недействительности отпущения ему грехов.

Папа Сикст V в булле от 29 сентября 1585 г., в которой он объявлял Генриха Бурбона, короля Наварры, и Генриха Бурбона, принца Конде, еретиками и вероотступниками, утверждал: «Власть, каковую святому Петру и его преемникам даровало бесконечное могущество предвечного Бога, превышает власть всех земных королей и князей… выносит решения и приговоры, не подлежащие обжалованию, и зорко стоит на страже законов; когда же она находит среди них [королей] кого-либо, кто противится повелению Божьему, она их сурово карает, сколь бы высоко они ни стояли, лишая их престолов и поражая их как посланников Сатаны»[228]. Иначе говоря, папа претендовал на верховенство над королями. Как надзиратель за выполнением повелений Бога, он намеревался судить, соответствуют ли утвердительные законы королей божьему закону, а если нет, папа считал себя вправе низлагать королей. Что он, впрочем, в силу изложенных принципов тут же и сделал: лишил Генриха Наваррского королевства Наварры и Беарна, его и принца Конде — всех княжеств, герцогств, сеньорий, городов, освободил всех их должностных лиц, губернаторов, вассалов, подданных от присяг на верность и повиновение, запретил им подчиняться обоим принцам под угрозой отлучения, объявил обоих неправомочными наследовать любое королевство, княжество, герцогство и, в частности, королевство Францию.

Форма, которую папа придал этому отлучению, утверждение верховенства понтифика не только в духовной, но и в мирской сфере, вновь поставило проблему общего характера, касающуюся всех монархов: проблему отношений главы церкви с главами государств.

Папские притязания были не новыми. Римская курия издавна усвоила иерократическую доктрину. Ее теоретические основы создали Гуго Сен-Викторский (умер в 1141 г.), Бернар Клервоский (умер в 1153 г.) в «Augustinus triumphus»[229], Эгидий Римский (умер в 1316 г.). Ею были вдохновлены булла «Unam Sanctam» Бонифация VIII, изданная в ноябре 1302 г. в ходе его борьбы с Филиппом Красивым, булла «Pastor aeternus», данная Львом X в 1516 г. Папа как преемник святого Петра, как викарий Христа-царя обладает по божьему закону всей духовной и светской властью. У католической церкви есть только одно тело и только одна голова. Ее глава — это Христос, и, следовательно, викарий Христа, преемник святого Петра, то есть папа, получает оба меча — духовный и светский. Он хранит духовный меч, а светский вверяет королям — своим заместителям. Таким образом, папа — первоисточник всякой власти. Короли могут пользоваться светским мечом только ради церкви, по воле папы. Если короли сбиваются с пути, папе следует надзирать за ними, судить, смещать, сменять их. Папа имеет полное верховенство над ними. «Мы говорим и объявляем, что повиноваться римскому понтифику — условие спасения любого человеческого существа» (Бонифаций VIII).

Ораторианец Т. Бозио (умер в 1610 г.) доводил эти идеи до логического предела: папа — это Бог, живущий на земле, император и короли — только викарии папы в миру, папа обладает полной властью над государствами. Некоторые, как один французский иезуит в 1595 г., проповедовали, что папа имеет абсолютную и неограниченную власть над всем миром. Римская курия была абсолютно уверена, что папа владеет обоими мечами.

Сикст V вновь заявил эти притязания в момент, когда вследствие потрясений XVI века, приведших в смятение разные слои общества, стала понятна (с тем чтобы ее можно было удовлетворить) потребность в такой политической власти, которая бы свободней относилась к законам, обычаям, привилегиям, которая бы лучше умела давать общее направление сословиям, группам, провинциям и городам и когда в борьбе политических идей восторжествовали два великих принципа: принцип суверенитета государства, выработанный гением Жана Бодена в его «Республике» в 1576 г., и принцип государственных интересов, который теоретики взяли у Макиавелли. Суверенитет определяется Жаном Боденом как «summa et legibus soluta in republica potestas… supe-riorem non recognoscens» (высшая и освобожденная от соблюдения законов власть в республике… не признающая ничьего верховенства) с его атрибутами — изданием законов, набором армии, ведением войны, заключением мира, производством суда в последней инстанции, сбором налогов, чеканкой монеты и т. д. Этот суверенитет отождествляли с государством, воплощенным в особе короля. Государственные интересы — это совокупность потребностей, удовлетворения которых монарх непременно должен добиваться ради блага и прироста государства и из которых вытекает особая мораль государства, порой довольно далекая от евангельской. Эти фундаментальные принципы, имевшие тогда колоссальный успех, поскольку обстоятельства сделали их необходимыми, поставят под вопрос победу принципов папских, по сути совершенно противоположных.

С другой стороны, среди условий, выставленных папой Климентом VIII для отпущения грехов королю, которое было дано 17 сентября 1595 г., фигурировали обнародование и проведение в жизнь решений Тридентского собора, последнее заседание которого состоялось в 1563 г., за исключением тех, которые бы могли нарушить мир в королевстве, а также обещание не назначать еретиков на епископские, аббатские кафедры и не наделять другими церковными бенефициями. А ведь французские короли, начиная с Генриха II, никогда не признавали решений Тридентского собора о дисциплине, потому что те закрепляли превосходство папской власти над властью светской и подрывали свободы и привилегии французской, галликанской церкви. Например, собор наделял папу титулом епископа вселенской церкви. Тем самым он утверждал верховенство папы над наставляющей (enseignante) церковью. Он объявлял, что папа получает свои епископские полномочия непосредственно от Иисуса Христа, а епископы — опосредованно, через посредство папы. Собор считал папу отцом, пастырем, учителем всех христиан, получившим от Иисуса Христа полную власть направлять и наставлять вселенскую церковь, управлять ею, то есть имеющим верховенство над соборами, над епископами — его викариями, а также имеющим право забирать в Рим уголовные дела и прочие сложные процессы, ведущиеся епископами. Этого король Франции принять не мог, так как претендовал на то, что это он непосредственно от Бога получил право защищать французскую церковь, быть ее покровителем, хранителем, что именно он обладает законной властью над мирскими делами, правом наводить порядок[230]

Собор предписывал епископам постоянно жить в своей епархии, требовал отменить совместительство, запрещал комменду, то есть пожалование сана епископа, аббата, приора или кюре, а также доходов с этого церковного бенефиция некомпетентному лицу, даже мирянину, иногда женщине, с последующим поручением отправления соответствующих функций уполномоченному священнослужителю. А ведь такие каноны сильно противоречили французским обычаям, серьезно ущемляли интересы короля, знати, должностного дворянства и крупной буржуазии. В самом деле, французские епископы имели право быть членами Королевского совета и действительно нередко входили в его состав. Суверен часто доверял им важные функции и миссии. Следовательно, многие из них могли и не жить в своих епархиях. Чтобы они могли вознаграждать себя за службу и возмещать расходы на отправление различных функций и выполнение поручений, было разрешено и широко распространилось совмещение епископской и аббатских должностей, должностей аббатов в нескольких монастырях или священников в нескольких приходах. Наконец, придворные, члены Совета, еще не пристроенные дочери и младшие сыновья из знатных родов имели в комменде многочисленные аббатства, приходы и другие церковные бенефиции. Распределение церковных бенефициев стало средством управления, пользование ими — средством приобретения доходов и общественного положения, и отказываться от этого средства ни король, ни самые влиятельные его подданные не были расположены.

Католики-радикалы, лигеры, «добрые католики» были на стороне папы и собора. Генеральные штаты Лиги 8 августа 1593 г. признали дисциплинарные декреты Тридентского собора законом королевства. В борьбе с папой и решениями собора Генрих IV нашел поддержку у ряда католиков, порой не менее ревностных, чем представители противной партии, но дороживших свободами и привилегиями галликанской церкви. Парижский парламент, цитадель галликанства, в конце 1585 г. объявил буллу Сикста V посягательством на права королевской власти. Он выразил протест против попытки папы самолично решать вопросы престолонаследия. После увещательного послания Григория XIV от 1 марта 1591 г., подтверждающего буллу Сикста V и отлучающего епископов-наварристов, Парижский парламент, укрывшийся в Шалоне, 10 июня 1591 г. объявил послание папы недействительным и не имеющим силы, приказал сжечь его и, переходя в наступление, объявил избрание Григория XIV незаконным и потребовал призвать к суду нунция Ландриано как зачинщика беспорядков. В итоге, уже в Туре, парламент выразил протест против попыток папы, прикрываясь религией, приказывать королю и распоряжаться его короной[231]. Генрих IV потребовал созыва собора и заявил, что увещательное послание папы не имеет никакой силы.

Отпущение грехов, которое дали Генриху IV 25 июля 1593 г. в Сен-Дени несколько французских епископов, подлило масла в огонь. Папа запротестовал: папское отлучение может быть снято только верховным понтификом. Но галликанцы возразили, что пост епископа учрежден Иисусом Христом, и по божественному праву епископы тоже являются преемниками апостолов и викариями Христа, как и папа. Христос не выбирал святого Петра, а тот — апостолов. Что касается отпущения грехов тому, кого обвинили в ереси, то оно находится в компетенции епископов.

Парижский парламент рассчитывал потребовать возврата к Буржской Прагматической санкции 1438 г. и отмены Конкордата 1516 г. Он не хотел и слышать о канонах Тридентского собора, касающихся дисциплины. Не только в парламенте, но и среди части епископата, возглавляемого архиепископом Буржским, возникли схизматические тенденции.

К великой радости гугенотов, стала распространяться идея избрания патриарха Галлии, который бы управлял французской церковью независимо от Рима. Мысль о расколе не пугала кое-кого и в окружении Генриха IV. Чем больше папа тянул с отпущением грехов королю, тем больше становилось подобных людей. В октябре 1594 г. Генрих заговорил о расторжении брака с Маргаритой де Валуа. Если его не пожелает осуществить папа, это возьмут на себя другие. В ноябре флорентийский посланник в Париже высказал мнение, что ситуация имеет много сходства с ситуацией в Англии при Генрихе VIII. Большой совет, верховный суд, на который возложили разрешение споров о церковных бенефициях и о применении конкордата, не возражал бы против схизмы. Было даже учреждено нечто вроде управления духовными имуществами (économat), возглавляемого архиепископом Буржским и занятого выделением льгот, оставляемых папе, и пожалованием инвеститур, необходимых для управления церковными службами. Женебрар, епископ Экса, полагал, что «тем самым король объявил себя духовным главой церкви во Франции». Схизма казалась неминуемой[232].

Именно в этих обстоятельствах адвокат парламента Пьер Питу выпустил в 1594 г. в Париже свой трактат «О свободах галликанской церкви», нечто вроде свода правил из восьмидесяти трех максим, посвященный Генриху IV, который имел огромный успех[233]. Он был одобрен парламентом, Сорбонной, приходскими священниками и стал классическим. Пьер Питу собрал «свободы, права и вольности галликанской церкви», появившиеся в XIII веке, и возвел их в ранг доктрины. Действительно, галликанство — это доктрина об отношениях между церковью и государством, которая начала отчетливо оформляться еще в ходе борьбы между Филиппом Красивым и Бонифацием VIII и которую мало-помалу формулировали Иоанн Парижский в XIII в., а также Жерсон, Альмен, Джон Мэйр и решения Сорбонны.

Галликанцы оспаривали притязания папы на владение обоими мечами, духовным и светским. Ссылаясь на слова Христа «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу» и опираясь на ответ Христа Понтию Пилату «Царство Мое не от мира сего»[234], они утверждали: если папа получил духовный меч, то светский меч Бог отдал королям — либо опосредованно, через посредство народов, либо непосредственно, и эта последняя концепция, закладывавшая основы абсолютизма, становилась все популярней. Из нее следовала полная независимость светского от духовного.

Галликанцы отвергали следствия, которые римская курия желала выводить из мнимого Константинова дара. Утверждалось, что в 315 г. император Константин якобы передал Западную империю папе Сильвестру. Следовательно, преемники Сильвестра имеют на Западе все права императора. Галликанцы, начиная с Иоанна Парижского, отвечали, что в действительности этот дар очень сомнителен, потому что никто из древних о нем не упоминал, а первым, кто завел о нем речь, был архиепископ Реймса Хинкмар, около 850 г., и первым папой, сославшимся на него в своем послании от 1053 г., был Лев IX; в любом случае, раз долгие века папы не пользовались правами императора, этот дар утратил силу по давности; франки, основатели Французского королевства, никогда не были завоеваны Римской империей, а значит, на это королевство данный дар не распространяется; чтобы владеть каким-либо государством, требуется свободное согласие народа, а французский народ никогда не соглашался на Константинов дар; наконец, суверенитет французского короля признал сам папа — в декреталии «Per Venerabilem» папа Иннокентий III объявлял, что король Франции не признает никакого верховенства в светской сфере.

Кроме того, галликанцы ссылались на древний обычай и традицию, всесильные при тогдашнем типе социальной и ментальной структуры.

В результате папа не мог ничего ни приказать, ни предписать в светских делах на территории, подчиненной французскому королю. Папа не мог ни лишить короля его королевства, ни передать последнее кому бы то ни было. Он вполне мог отлучить короля, наложить интердикт на королевство, но не мог короля низложить: это сделать мог лишь народ в случае, если вследствие отлучения прервутся узы, соединяющие короля с его подданными, главу (голову) королевства с членами его мистического тела. Папа не мог освободить подданных короля от их присяги на верность, потому что, нарушив обязательство, он нанес бы вред королю, совершил несправедливость. Папа не мог отлучить чиновников французского короля за то, что относилось к исполнению их обязанностей. Подданные короля Франции никоим образом не подлежали юрисдикции папы. Права, преимущества и привилегии французской короны также не входили в компетенцию папы.

Из этого следовало, что папа не имеет абсолютной власти и над французским духовенством в отношении дисциплины и мирских дел. Покровителем и хранителем церквей своего королевства был король. Издавать законы, касающиеся дисциплины и мирских дел галликанской церкви, папа мог только с разрешения и одобрения короля. Любой декрет собора, имеющий отношение к дисциплине или к мирским делам, любое папское решение, декреталия, булла или рескрипт, предписывающие что-либо по этим предметам, во Франции могли быть обнародованы и приведены в исполнение только после королевского дозволения и утверждения.

В том, что касалось дисциплины и мирских дел, король Франции имел законную власть над галликанской церковью как глава государства, а также потому, что он, будучи помазан, являлся «епископом внешних дел». Он мог созывать соборы для вынесения решений по дисциплине и мирским делам. Епископы не могли покинуть королевство, не получив его разрешения. Папа не мог производить никакого денежного сбора в церковных бенефициях без дозволения короля. Через посредство королевских судов король творил суд почти по всем делам, связанным с мирскими интересами, в ущерб церковной юрисдикции, права которой сильно урезали. В королевские суды надо было обращаться в случае преступлений и проступков духовенства, нарушающих общественный порядок, по всем вопросам недвижимости и договоров, касавшимся служителей церкви, по бенефициальным делам, при нарушении монашеских обетов — в последнем случае церковь прибегала к помощи светских властей, чтобы те заставляли нарушителей соблюдать обеты. Что касалось мирян, то в брачных делах королевские судьи присвоили себе право решать все вопросы, связанные с мирскими интересами, а церкви оставались только проблемы действительности или недействительности брака. Королевские судьи распространяли свою компетенцию на все, что имело отношение к договорам, завещаниям, ростовщичеству, супружеским изменам, оскорблениям королевского Величества и даже к преступлениям и проступкам против веры и религии, оставляя церковным судам лишь дела о ереси.

Король Франции надзирал за религиозными общинами, разрешал, реформировал и упразднял их.

За королем Франции была охрана всех владений духовенства. Он мог надзирать за их использованием и контролировать применение этих имуществ. Он мог потребовать с духовенства налог на общие нужды королевства, хотя духовенство претендовало на иммунитет. Он мог контролировать приобретение духовенством недвижимого имущества и отказывать ему в праве на такое приобретение, заявив, что такое-то имущество отчуждению не подлежит. Он мог обложить налогом доходы с какого-то вакантного бенефиция на время вакансии, в силу права регалии.

Даже в духовной сфере власть папы была ограничена свободами и вольностями галликанской церкви: «Хотя папу признают сувереном в вещах духовных, тем не менее во Франции [его] абсолютная и неограниченная власть отнюдь не имеет места; она сдержана и ограничена канонами и правилами старинных церковных соборов, принятыми в оном королевстве»[235]. Таким образом, галликанцы выступали за примат вселенских соборов над папами. Соборы нельзя созывать и проводить без одобрения папы, но папа обязан подчиняться декретам и решениям этих соборов. Галликанская церковь считала канонами то, что содержалось в старинном сборнике «Corpus canonum», а декреталиями — только те, что были изданы до Григория II.

Король Франции во время помазания на царство клялся неукоснительно хранить эти свободы. Для этого он располагал следующими возможностями: во-первых, «дружеские беседы» (conférences amiables) со Святым отцом, во-вторых, просмотр булл и отправлений, получаемых от римской курии, чтобы принять или отвергнуть их, в-третьих, «обжалование как в случае злоупотребления» (appel comme d’abus): если имело место превышение юрисдикции либо посягательство на священные декреты и каноны, принятые в королевстве, на права, вольности и свободы галликанской церкви, на конкордаты, эдикты и ордонансы короля, на решения его парламента, то частные лица либо генеральный прокурор короля могли передать на суд парламента акт церковной власти, рассматриваемый как нарушение такого рода, парламент мог кассировать этот акт, приговорить ответственного за него церковника к штрафу и даже наложить арест на доходы с его бенефициев; наконец, король Франции мог апеллировать к будущему собору.

Таковы были основные взгляды галликанцев.

Численность и влияние галликанцев во Франции не позволили бы Генриху IV пренебречь их идеями и чувствами, впрочем, весьма благоприятными для королевской власти. Тем не менее он отказался от применения крайних мер, не довел дело до схизмы, 17 сентября 1595 г. он получил у понтифика отпущение грехов, но впоследствии не торопился «допускать» во Францию дисциплинарные декреты Тридентского собора. В марте 1597 г. папский легат сделал запрос в связи с этим. Генрих его заверил, что сдержит слово, но, мол, излишняя спешка может все испортить. После Вервенского мира 2 мая 1598 г. папа посланием от 27 июня, а потом посредством бреве от 27 августа настоятельно призвал короля обнародовать решения собора. Генрих IV попросил довериться ему. Таков же был смысл его ответа прелатам, делегированным ассамблеей духовенства, чтобы просить короля опубликовать решения собора во избежание бед, от которых страдает церковь, — ответа от 8 сентября 1598 г.: «Воистину я признаю, что сказанное вами — правда; но… беды начались прежде, чем пришел я. Во время войны я шел на огонь, горящий жарче всего, чтобы его затушить… Теперь я буду делать то, что обязан делать в мирное время. Я знаю, что религия и правосудие суть основы и столпы сего государства, хранимого благочестием и справедливостью; но не будь их, я пожелал бы устанавливать их постепенно, как делаю всё остальное. С Божьей помощью я добьюсь, чтобы церковь вновь процветала так же, как сто лет тому назад. Но Париж не в один день строился. Добейтесь, явив добрый пример, чтобы народ с таким же рвением обратился к добрым делам, с каким он ранее отвратился от оных. Вы призвали меня исполнить мой долг, я вас призываю исполнить ваш. Будем же творить добро, и вы и я. Идите одним путем, а я пойду другим, и если мы встретимся, это произойдет скоро. Мои предшественники давали вам пышные обещания, я же в своей серой куртке дам вам результаты. Я сер снаружи, но целиком позолочен изнутри… Я позабочусь о вас с величайшей благосклонностью, на какую только буду способен…»[236].

В Риме готовилось расторжение брака Генриха IV с Маргаритой де Валуа, которое было провозглашено 23 декабря 1599 года. 6 ноября Генрих в письме к папе намекнул Святому отцу на скорое обнародование решений собора. 15 декабря Климент VIII сделал отчаянное усилие. Он направил свои бреве государственному секретарю Вильруа, Бельевру, другим советникам Генриха IV. Он настоятельно требовал возврата во Францию иезуитов и публикации постановлений Тридентского собора. Он утверждал, что это наилучшие средства, чтобы возвысить католическую церковь. Королю незачем опасаться применения декретов собора во Франции, ведь епископов назначает он. Декреты собора позволят реформировать духовенство, и католическая религия вновь будет процветать. 16 декабря папа написал самому королю.

После этого Генрих IV лишил парламент права обсуждать вопрос о принятии решений собора. Он передал это право своему Частному совету. Он взялся сам убеждать строптивых советников и наконец преуспел в этом. В 1600 г. был составлен, подписан и заверен печатью эдикт о публикации решений Тридентского собора: «Повелеваем, желаем и нам угодно, — писал Генрих IV, — дабы решения священного Тридентского собора были приняты и исполняемы во всех местах нашего королевства… однако без ущерба для прав, привилегий и прерогатив, принадлежащих нашей особе и сану, сей короне и для свобод, вольностей и иммунитетов галликанской церкви, для нашего Нантского эдикта, изданного ради соблюдения эдиктов о примирении…»[237]. Таким образом, король делал много оговорок. Но даже с ними эдикт навел ужас на галликанцев. Первый президент Парижского парламента Ашиль де Арле предупредил короля, что парламент никогда не зарегистрирует этот эдикт. В Королевском совете один из президентов парламента, Жак-Огюст де Ту, объявил, что парламент никогда не примет «приговора» Совета; что он бы предпочел глубоко изучить это решение, выбрать в нем меры, полезные для Франции, и сделать из них галликанскую прагматическую санкцию.

Король пошел на попятный. Сначала он сослался на Савойскую войну. Потом под разными предлогами он несколько раз переносил представление эдикта парламенту на другой день. В 1605 г. новый папа Павел V поручил своему нунцию Барберини сделать еще одну попытку. Папа привел новый довод: дофин родился от второго брака короля; значит, он является законным ребенком и наследником французской короны лишь в том случае, если верховный понтифик имел необходимые полномочия для расторжения первого брака. Впрочем, сам аргумент был опасным. Его можно было повернуть в другую сторону. Ведь если папа не имел необходимых полномочий, если дофин не был законным ребенком, наследником короны вновь становился принц Конде. Тем самым папа мог дать великолепное оружие грандам и протестантам. Генрих IV и Вильруа позволили себя убедить, но делать ничего не стали. В 1607 и 1608 гг. попытки предпринимал и нунций Убальдини. Ничто не могло заставить короля пойти на конфликт с галликанцами.

Генрих был, несомненно, нрав. Но папа Климент VIII меланхолично заметил: если бы французский король предпринял столько же усилий, чтобы заставить свои парламенты одобрить публикацию решений Тридентского собора, сколько он их сделал ради регистрации Нантского эдикта, он бы добился успеха. «Добрые католики» думали так же, как папа. У них остались сомнения в искренности короля, а значит, в подлинности его обращения и действенности отпущения ему грехов.

Бед, от которых страдала французская церковь, стало меньше, но они не прекратились. Епископства использовались для вознаграждения сторонников короля. К концу 1596 г. в руках мирян находилось сорок французских епископств. Герцог де Ледигьер, губернатор Дофине, протестант, потребовал себе епископство Амбрен, словно это было что-то само собой разумеющееся, естественное, привычное. Это было еще во время войны. Но и после восстановления мира Генрих IV настаивал на многих неправильных назначениях, нарушающих декреты Тридентского собора о комменде. Он назначил епископом Руанским мирянина, бастарда — своего сводного брата Шарля де Бурбона, который уже владел епископством Лектурским. В 1605 г. он доверил должность архиепископа Реймсского Людовику Лотарингскому, который не был священнослужителем. В 1604 г. он отдал епископство Лодевское сыну герцога де Вантадура, Шарлю де Леви, которому было четыре года. А 24 октября 1605 г. Генрих IV писал Марии Медичи: «Праздник всех святых я отпраздную там, где будет находиться мой исповедник — г-н де Лодев. Как вы полагаете, легко ли я получу отпущение грехов?»[238]. Правда, на этот раз Климент VIII отказал в духовной инвеституре. Но место епископа осталось вакантным. Тем не менее надо признать, что ситуация улучшалась. Скандальные назначения случались реже. Король не раз делал превосходный выбор. Такие епископы, как Клосс де Маршомон в Шалоне-на-Марне, Пьер де Виллар во Вьенне, Франсуа де Ларошфуко в Клермоне, являли собой образцы высоких пастырских добродетелей. Эдиктом от 1606 г. Генрих IV ввел лучший порядок распределения церковных бенефициев. Король способствовал возрождению религиозной жизни, появлению, укреплению, расширению орденов варнавитов, августинцев, капуцинов, реколлектов, иезуитов, братьев святого Иоанна Божия, а у женщин — капуцинок, фельянтинок, кармелиток, урсулинок. Король выказал живую симпатию к мистикам, к г-же Акари, к ее последователям из числа чиновников верховных судов, капуцинов и докторов Сорбонны, которая ввела во Франции кармелитскую доктрину, основала конгрегацию урсулинок, стояла у истоков французского католического возрождения. Но «добрые католики» по-прежнему болезненно реагировали на недостатки, пороки и скандалы, относились к королю подозрительно и недоверчиво.

Надо также сказать, что во второй половине царствования Генрих IV оказался втянутым в один политический конфликт и идейную схватку между папой и его врагами, в которой позиция французского короля осталась двусмысленной. В этих боях столкнулись, с одной стороны, папа Павел V, с другой, соответственно, Светлейшая республика Венеция и король Англии Иаков I; последние в борьбе с римской курией следовали теориям, похожим на галликанские, отчасти вдохновленные ими, причем галликанцы поддерживали обоих.

Мотивом для конфликта между папой и Иаковом I стала особая клятва верности, которую король в 1606 г. навязал английским католикам. Потребность в такой клятве возникла у короля вследствие Порохового заговора. 5 ноября 1605 г. был раскрыт заговор, ставивший целью свергнуть в этот день короля, разогнать английский парламент, вызвать революцию и передать власть королю-католику. Инициаторами заговора были английские дворяне-католики. Но английское правительство сразу же попыталось приплести к заговору католическую церковь. 9 ноября Иаков I в ходе большой речи в парламенте возложил ответственность за заговор на папу и его доктрины. Ни турки, ни евреи, ни идолопоклонники, ни язычники Каликута, почитающие дьявола, никогда не утверждали, что по религиозным мотивам можно и похвально убивать государей и вести подрывную работу против государства. А вот папа сказал это. Папская доктрина — это «таинство беззакония». Иаков I также обвинил папу в том, что тот дал общее отпущение грехов участникам предприятия. Один из членов правительства, Солсбери, в феврале 1606 г. утверждал, что не кто иной, как сам папа, инициировал заговор и что тот всецело порожден католическим учением.

В этих обвинениях, одни из которых были ложными, а другие преувеличенными, истинным было то, что католическая доктрина допускала убийство тирана-узурпатора, а Кэтсби, инициатор заговора, считал таковым Иакова I, потому что Климент VIII в своем бреве велел англичанам возвести на королевский престол только безупречного католика.

Английское правительство хотело во что бы то ни стало представить соучастниками заговора церковников, которые тут были ни при чем. С помощью изощренной системы искажений истины, перекроек, фальсификаций, подложных материалов допросов и свидетельских показаний ему удалось предъявить обвинение иезуитам Джерарду и Гринуэю и куратору ордена в Англии Гарнетту. Оба первых бежали. Гарнетт остался и 30 января 1606 г. был арестован. Он заявил, что знал о заговоре, но только из исповеди, тайну которой не имел права выдавать. Однако он был обвинен в соучастии в заговоре Кэтсби, приговорен к смерти в ходе политического процесса, пародии на суд, и 3 мая 1606 г. казнен. Правительство во всеуслышание объявило, что на эшафоте Гарнетт признался в своей виновности: это была ложь.

Иаков I воспользовался этим, чтобы немедленно навязать английским католикам особую присягу под страхом пожизненного заключения и конфискации имущества[239]. «Я, такой-то, воистину и искренне признаю, исповедую, свидетельствую и провозглашаю по совести перед Богом и миром, что наш суверенный государь, король Иаков, есть легитимный король сего королевства, а также всех прочих владений и земель Его Величества; и что ни папа, ни какая-либо церковная власть, находящаяся в римской юрисдикции, и никто иной не имеют полномочий или власти сместить короля, либо распорядиться каким-либо из королевств или владений Его Величества, либо позволить какому-либо иностранному государю захватить их, либо побеспокоить короля или его земли, либо освободить кого-то из подданных короля от обязанности хранить верность и повиноваться Его Величеству, либо дать право или дозволение кому-то из них вооружаться, возбуждать беспорядки или учинять какое-то насилие и наносить вред королевской особе, государству или правительству Его Величества, либо кому-то из подданных Его Величества во владениях Его Величества. Клянусь в верности Его Величеству, его наследникам или преемникам. Если папа совершит какой-либо из актов, перечисленных ниже, или отлучит Его Величество, я буду защищать Его Величество против всех заговоров и покушений и дам ему о них знать. Кроме того, я клянусь, что всем сердцем ненавижу, презираю и отвергаю, как безбожное и еретическое, предосудительное учение и утверждение, согласно которому государей, отлученных или низложенных папой, их подданные или кто-либо вправе низлагать или умерщвлять. Верю, что ни папа и никто иной не может освободить меня от этой клятвы. Я приношу ее в соответствии с естественным смыслом слов, без иезуитских уловок, от сердца, свободно (?) и искренно».

Этот текст, очень ловко составленный, сам был полон уловок и двусмысленностей. Как следовало понимать определение «суверенный государь», которым наделили Иакова I? Клятву требовали «законной и полномочной властью короля». Каковы природа и пределы этой власти? И так далее. Тревога римской курии ничуть не ослабла, когда архипресвитер Блекуэлл, считающийся главой английских католиков, согласился 24 июня 1606 г. дать эту клятву и заявил, что его поддержала Сорбонна. Действительно, парижские доктора богословия посчитали допустимым для католика дать клятву, основные положения которой так похожи на галликанские[240]. Дело приобретало европейский масштаб, превращалось в восстание против иерократического учения римской курии, на которое в это же время теоретики, вдохновленные галликанскими идеями, напали и в Венеции.

Римские богословы принялись искать смысл этой клятвы в недавно изданных политических работах Иакова I — в «Истинном законе свободных монархий», вышедшем в 1598 г., в «Basilicon Doron» — сборнике поучений для сына, появившемся в 1599 г., и у толкователей мыслей короля, таких как Уильям Баркли, в его труде «О королевском достоинстве и королевской власти, против… монархомахов», опубликованном в Париже в 1600 г. Иаков I, опираясь на Священное писание, провозглашал, что короли имеют свою власть непосредственно от Бога, что они сами — нечто вроде богов: «Царей называет богами царь-пророк Давид, потому что они сидят на престоле Бога на земле и отчитываются о своем правлении перед Ним». Именно Бог, — говорит он сыну, — сделал из вас «маленького бога, чтобы воссесть на Его престоле». Отсюда вытекает представление об абсолютной власти короля в сфере мирской жизни. Король должен давать отчет только Богу, ибо он — Его наместник на земле, он рискует душой, чтобы приносить добро душам и телам. Он осуществляет над своим народом полную власть отца над семьей. Со своими подданными он может делать все, по словам Самуила, продиктованное Святым Духом (1-я книга Самуила, 8:10–18), даже забирать у них имущество и детей. Даже если король становится идолопоклонником и тираном, подданные не имеют права бунтовать. Они обязаны ему подчиняться «как наместнику Бога на земле, повиноваться его повелениям во всем, за исключением тех, что направлены непосредственно против Бога, как повелениям посланника Божьего, признавать его судьей, которого Бог поставил над ними и который, имея право их судить, сам подсуден лишь Богу, каковому он только и обязан отчетом; страшиться его как своего судью, любить как своего отца, молиться за него как за своего покровителя: за продление его царствования, если он добр, за исправление его, ежели он зол; следовать и подчиняться его законным повелениям, бежать его ярости и уклоняться от нее, когда его повеления незаконны, не противясь, но вознося к Богу рыдания и плач, согласно изречению, каковое использовали в раннем христианстве во времена гонений: молитвы и слезы суть оружие церкви»[241].

Но, по мнению Иакова I, который пошел здесь дальше большинства галликанцев и сблизился с Лютером, такой же неограниченной властью король должен пользоваться и в духовной сфере. Он владеет обоими мечами. Король — не простой мирянин. Его положение имеет не одну составляющую: «Королевский сан является одновременно светским и церковным; король — не мирянин в чистом виде, как воображают и католики, и анабаптисты…». Он отвечает за духовное руководство душами.

Значит, когда английский католик давал присягу на верность, какую требовал Иаков I, называя короля «нашим суверенным государем», он в то же время признавал за тем абсолютную власть в духовной сфере, а для католицизма такое представление отвратительно. Уступая требованию дать присягу, сделанному «законной и полномочной властью» короля, в качестве дела совести, он, используя эту формулировку, признавал, что король Англии имеет власть и примат также и в вопросах совести. Когда он объявлял право папы отлучать королей и низлагать их безбожным и еретическим учением, то, коль скоро папы и католические богословы единодушно признавали такое право в течение веков, наш английский католик утверждал, что церковь в течение веков поддерживала безбожное и еретическое учение; тем самым он присоединялся к реформатам. Большинство галликанцев тоже считало, что папы не имеют права ни отлучать, ни низлагать королей. Но они высказывали это мнение лишь как возможное, вовсе не называя противное утверждение безбожным и еретическим. Эта клятва была ловушкой. Попадавшие в нее английские католики отходили, не желая того, от католицизма.

22 сентября 1606 г. папа Павел V в бреве заявил: «Такую клятву нельзя давать, не оскорбляя католическую веру и не ставя под угрозу спасение ваших душ». Папа запретил давать эту клятву. Он заявил, что убежден — английские католики лучше пойдут на муки и на смерть, чем оскорбят божественное Величество. Это решение было подтверждено и в другом папском бреве, от 22 июня 1607 г. 1 февраля 1608 г. папа сместил Блекуэлла.

В то же время Павел предписал иезуиту кардиналу Беллармино дать ответ Иакову I и Блекуэллу. И в 1607 г. Беллармино опубликовал послание преподобному Джорджу Блекуэллу, архипресвитеру англичан. Он привел доводы папы: «Ибо вполне явственно, что, какими бы словами противники веры в этом государстве ни написали присягу, она направлена на то, чтобы отобрать власть главы церкви в Англии у преемника святого Петра и передать преемнику короля Генриха VIII». Присяга «составлена столь ловко, что никто не может выразить ненависть к измене королю и объявить себя его верным подданным в мирских делах, не будучи коварно принужден отрицать главенство апостолического престола…»[242].

На папские бреве и послание Беллармино Иаков I ответил, опубликовав под покровом анонимности в 1607 г. книгу «Тройной клин для тройного узла». 27 февраля 1608 г. он направил ее французскому послу Ла Бодери, настаивая, что эта книга соответствует всегда высказывавшимся галликанским доктринам, и утверждая, что присяга требовала только подчинения в мирских делах. И поэтому многие английские католики ее дали.

На анонимное издание короля Беллармино ответил под именем своего капеллана Маттео Торто. Он обвинял Иакова I в искажениях текстов, в подтасовке фактов, во лжи[243]. Иаков I отбил удар, выпустив в феврале 1609 г. второе, исправленное издание книги. Его теоретики Баркли и Уиддрингтон в том же году стали развивать его мысли дальше.

Генрих IV оказался в большом затруднении. Он не потерял надежды убедить Иакова эффективно поддержать врагов Габсбургов — голландцев, протестантов Германии — или даже вовлечь его, официально заключив союз, в некое подобие лиги, направленной против Габсбургов. Он не хотел вызывать недовольство английского короля, но и не мог и открыто встать на сторону последнего, чтобы не оттолкнуть папу, французских «добрых католиков», а то и умеренных галликанцев. Он лавировал. Он уговаривал Иакова I не выпускать чрезвычайных законов против католиков, но тот все же 27 мая 1609 г. опубликовал их. В апреле 1609 г. в письме к папе он посоветовал не отвечать на второе издание «Тройного клина для тройного узла», не позволить отвечать на него и другим, замять дело. Папа этому не внял. В ноябре 1609 г. он велел Беллармино написать новое опровержение и напечатать вместе с предыдущим, на этот раз под своим именем. Тогда Генрих IV распорядился издать суровый ордонанс против книги Иакова I, но в то же время запретил распространение обоих ответов Беллармино и позволил ввезти во Францию «Тройной клин для тройного узла». Более того, он согласился выступить посредником между Иаковом и Святым престолом. Он передал в Рим от имени английского короля, что Иаков I готов признать папу первым епископом и духовным главой церкви, если папа откажется от права низлагать королей. Французскому послу де Бреву, представившему папе 18 августа 1609 г. это предложение, тот дал лишь такой ответ: если бы он согласился на просьбу Иакова I, его бы самого сочли еретиком. При виде такой снисходительности Генриха IV к Иакову «добрые католики» могли счесть Генриха другом еретика и врагом Святого престола, а может быть, даже другом ереси и врагом католической веры.

Почти в то же время, когда разворачивались эти события, вспыхнул серьезный конфликт между папой и Венецией. В Венеции все считали, что государство должно стоять выше церкви. Принят был такой девиз: «Сперва венецианцы, потом христиане». Леонардо Донато, став в конце 1605 г. дожем, провозгласил, что житель города рождается венецианцем и лишь после крещения делается христианином, а поэтому он прежде всего имеет обязанности перед родиной и только потом перед церковью. К тому же дож склонялся к протестантизму. В Светлейшей республике царило некое «венецианство», аналогичное галликанству. Верховенство государства распространялось и на церковь. Патриарха и епископов назначала Синьория. Она не допускала церковников к официальным должностям. Она надзирала за жизнью клириков и монастырей. Клирики были подсудны светским судам. Церковная собственность была ограничена. Следуя в том же направлении, сенат Венеции законом от 10 июля 1604 г. предписал испрашивать его разрешения, прежде чем закладывать монастырь, церковь или больницу; законом от 26 марта 1605 г. он постановил, что без его дозволения никакое недвижимое имущество не может быть передано духовным лицам, ни путем продажи, ни по дарственной, ни по завещанию. Наконец, в нарушение неприкосновенности, на которую претендовала церковь, по двум уголовным делам были арестованы один каноник и аббат Нервезы, заключены в тюрьму и отданы под суд Совета десяти.

Папа Павел V потребовал отмены обоих законов и передачи ему арестованных церковников. 10 декабря 1605 г. он осудил оба закона и процесс над двумя духовными лицами.

Дож Леонардо Донато отказался давать какое-либо удовлетворение. 17 сентября 1606 г. папа объявил: если в течение двадцати четырех дней Венеция не уступит, на ее территорию будет наложен интердикт.

Венеция заявила, что она «полна решимости жить по-католически и защищаться». Она утверждала, что спор относится не к сфере духовных дел, то есть религии, а лишь к сфере мирской — к юрисдикции. Папа в этом деле по существу претендовал на светскую власть. Конфликт не был чисто венецианским: в Венеции папа посягал на права всех государей. Венеция обратилась за консультациями к юристам в Падуе, Милане, во Франции, в Испании и назначила духовным советником богослова и официального эксперта по каноническому праву, монаха-сервита фра Паоло Сарпи. А Сарпи с 1588 г. изучал галликанство. Он поддерживал переписку с французскими юристами, которые напитали его галликанскими идеями. Он восхищался галликанцами как защитниками вселенской церкви и считал, что, если итальянцы сохранили какую-то свободу, они этим всецело обязаны Франции. Его не обошли и протестантские влияния. Он переписывался с французским протестантом Гроло де Лилем. Он имел частые сношения с англиканским пастором Беделлом, капелланом английского посла в Венеции Уоттона, а последний видел в нем протестанта. В 1606 г. Сарпи опубликовал «Рассуждения о запретах его святейшества папы Павла V» и, в соавторстве с другими официальными богословами, «Трактат об интердикте». За ними последовало еще много работ. Представления Сарпи совпадали с галликанскими, а во многом и с представлениями Иакова I. Прежде всего Сарпи провозглашает взаимную независимость духовного и светского. «Бог создал в мире две власти, одну — духовную, а другую — светскую, и каждая из них является верховной и не зависит от другой. Одна из них — это церковное учреждение, другая — политическое управление. Заботу о духовной власти Он вверил апостолам и их преемникам, о светской — государям таким образом, чтобы одни не могли вмешиваться в то, что касается других». Таким образом, Сарпи провозглашает суверенитет государей и, в частности, дожа Венеции в сфере мирского. В мирских делах дож не признает над собой никого, кроме Божественного Величества. Отсюда следует, что «папа не властен ни отменять законы государей, относящиеся к мирским делам, ни отбирать у государей их государства, ни освобождать подданных от повиновения государям». Папа непогрешим только в вопросах веры и при некоторых условиях. «Понтифик должен считаться непогрешимым только в случаях, когда Бог даровал ему Свою божественную поддержку. Некоторые современные доктора говорят, что это бывает лишь в делах, необходимых для веры, причем когда он использует средства, угодные Богу и одобренные церковью». Значит, когда понтифик провозглашает запрещения, отлучения, интердикты, докторам позволительно рассматривать вопрос, имеет ли место «clave errante vel non errante». Когда они доказали государю, что отлучение незаконно, государь может воспрепятствовать его осуществлению. К тому же выше пап стоят вселенские соборы, и государь может апеллировать к будущему собору. Сарпи обвинял папу, что тот стремится к тоталитарной власти: «Non est primatus, sed totatus». Иезуиты делали из папы «supradivinitas»[244]. В пределах своего государства государь, в частном случае — дож, располагает полной мирской властью над церковниками во имя общего блага: «Служители церкви по божьему закону никоим образом не освобождены от подчинения светской власти, которая властна и над их особами, и над их одеянием, хотя многие благочестивые государи, от Константина до Фридриха И, давали им разные льготы… согласно требованиям времени и местным обычаям… Несмотря на все льготы, государь имеет полную власть над их особами и их имуществом, когда это диктуется соображениями общественного блага». Таким образом, папа не имел оснований требовать отмены обоих законов и освобождения обоих церковников. Что касалось его интердикта, он был недействителен[245].

Опираясь на эти теории, венецианский сенат декретировал смертную казнь за подчинение папе. Венецианское духовенство смирилось. Интердикт не соблюдался. Иезуиты, капуцины, театинцы, считавшие интердикт законным, были изгнаны. 14 июня 1606 г. против иезуитов был издан особый закон. Он был равносилен их изгнанию из Венеции навечно, потому что их возвращение обставлялось невыполнимыми условиями.

Испанцы подталкивали папу к войне с Венецией. Галликанцы, протестанты Германии и Голландии приняли сторону Венеции и Паоло Сарпи. Генрих IV не мог позволить разгромить Венецию — первое государство, признавшее его легитимным королем, единственную итальянскую державу, действительно независимую от Габсбургов. Он мобилизовал армию в 24 тыс. пехотинцев и 4 тыс. всадников. Его посол, обращенный протестант Френ-Кане, в декабре 1606 г. предложил сенату Венеции спровоцировать вторжение граубюнденцев в Миланское герцогство.

Но вести войну, особенно войну с папой, в тот момент было слишком рискованно для Генриха IV. Он попытался примирить всех. Сначала он попробовал добиться от папы продления двадцатичетырехдневного срока. Когда ему это не удалось, он предложил свое посредничество: он уверял, что Венеция выдаст арестованных церковников, пусть не самому папе, а ему, королю Франции, союзнику Светлейшей республики. Это меньше заденет самолюбие венецианцев. После этого Генрих IV передаст священнослужителей папе. С другой стороны, он отправил к верховному понтифику кардинала де Жуайеза, чтобы добиться от того уступок. С трудом соглашение было достигнуто. Венеция не отменила своих законов, и папа не настаивал на немедленном возврате иезуитов. Но Венеция и французский король совместно потребовали отмены папских запретов, Венеция отозвала протест против интердикта и выдала обоих церковников. 21 апреля 1607 г. кардинал де Жуайез передал Венеции папское прощение.

Войны удалось избежать, но венецианская проблема не была решена. Сохранялась возможность венецианской схизмы, а то и обращения Венеции в протестантизм. Французские галликанцы поддерживали Паоло Сарпи. Первый президент парламента Ашиль де Арле, заместитель прокурора Луи Сервен, президент Огюст де Ту, связанные с протестантами Гроло де Лилем и Дюплесси-Морне, заказывали или сочиняли памфлеты, направленные против папы и иезуитов. Паоло Сарпи с 4 сентября 1607 г. продолжал переписку с французским юристом Жаком Лешасье, который научил его большему, чем многие книги. Сарпи восстановил связи с Беделлом и послом Уоттоном. Последний организовал у себя протестантские молебны, где присутствовали венецианские дворяне. Он ввозил в Венецию книги, пропагандирующие протестантизм. Послы Венеции в Париже Приули и Фоскарини тоже присылали протестантские книги. Итальянские юристы и богословы активно читали труды Иакова I, спорили о них, ценили их, восхищались ими. Сарпи в январе 1610 г. почтил его титулом «премудрый король» и считал его «идеалом государя»[246]. Сарпи все больше и больше склонялся к протестантизму. Шансы на то, что он создаст в Венеции протестантскую общину, представлялись очень высокими, когда 5 октября 1607 г. на него напали и нанесли ему три удара кинжалом. В организации этого покушения на убийство сенат обвинил папу и иезуитов. Но Сарпи был человеком пера, а не человеком действия. Когда в 1608 г. в Германии образовалась Протестантская уния, Христиан Ангальтский всерьез возмечтал обратить Венецию и сформировать вместе с новым протестантским государством лигу, которая бы господствовала над альпийскими перевалами и всеми военными коммуникациями Габсбургов. Но и его послу Доне, направленному в июле 1608 г., и посланцам Уоттона и «гугенотского папы» Дюплесси-Морне, и Диодати — переводчику Библии на итальянский, и пастору Дэвиду Лику, и всем агитаторам за союз протестантской Венеции с Францией, Англией, Голландией против папы, во имя скорейшего разрушения Вавилона, о котором говорит Апокалипсис, Сарпи отвечал только выражениями симпатии к протестантизму и планами медленного, скрытого, тайного, постепенного его внедрения. Диодати перед своим отъездом в Венецию в октябре 1608 г. писал: «Не думаю, что он когда-нибудь решится наделать шума»[247].

Однако ученик Сарпи, Фульдженцио Миканцио, в пост 1609 г. начал читать проповедь, подготовленную вместе с Беделлом, которая была столь двусмысленна, что, по признанию нунция, точно указать в ней ошибки было трудно. Но нунцию все-таки удалось обнаружить в ней тридцать одно еретическое утверждение. Летом 1609 г. Христиан Ангальтский ради укрепления уз между Светлейшей республикой и Протестантской унией послал в Венецию эмиссара Г. Б. Ленка. Ленк беседовал с Уоттоном, Сарпи, Фульдженцио Миканцио. В марте 1610 г. он был официально признан представителем Протестантской унии. Встал вопрос о передаче командования венецианскими войсками Христиану Ангальтскому, кальвинисту, или же лютеранскому князю.

Но Генриху IV не очень хотелось видеть Венецию протестантской или слишком тесно связанной с протестантами. Он опасался, что, если европейские протестанты получат столь сильное подкрепление, ими будет еще трудней манипулировать. С другой стороны, партии сторонников протестантов в сенате была не очень по вкусу политика Генриха, пытавшегося втянуть Венецию в войну с Габсбургами. Поэтому Генрих IV решил нанести смертельный удар этой партии. Когда письмо Диодати от 8 мая 1609 г. попало в его руки, он переслал его в Венецию, где оно было прочитано при всем сенате. Интриги Сарпи и Фульдженцио Миканцио были разоблачены. Никодемиты в сенате больше не посмели проявлять активность. Сенат запретил Миканцио с 1610 г. продолжать проповеди. Папа Павел V поблагодарил французского короля собственноручным письмом.

Кто осмелится утверждать, что гибкая, тонкая, учитывающая ситуацию и возможности политика, которую проводил Генрих IV, не отвечала лучше всего интересам Франции, а может быть, даже интересам католицизма? Нужно было примирять противоположности и удерживать в равновесии враждебные друг другу силы. Может быть, Генрих был более искренним римским католиком, чем считали «добрые католики». Может быть, в беседе с Ледигьером 17 октября 1609 г. в Фонтенбло он выразил свои сокровенные мысли: «Он (Генрих IV) знал, что люди [протестантской] религии сетуют на то, что в интересах короля желать их обращения; но он отвечал, что может обладать по меньшей мере такой же свободой, как пасторы и прочие [приверженцы] так называемой реформатской религии, каковые все дни желают, чтобы католики обратились в их религию. Что как король и как частный человек он имеет два желания: как частный человек он желает, чтобы во всем государстве была лишь одна религия; как король он желает того же, тем не менее умеет собой управлять и даже использует тех и других там, где нужно…»[248]. Генрих IV хотел бы торжества одного католицизма, но считал себя обязанным давать возможность католикам и протестантам жить вместе в одной стране.

Но как могли судить об этой политике и ее авторе радикальные католики, ставящие выше всего интересы католицизма, спасение души и воспринимавшие это спасение до крайности однобоко? Разве король упорно не противился публикации решений Тридентского собора? Разве он, осуществляя назначения на церковные должности, не нарушал декреты? Разве он не пытался постоянно помочь Иакову I — еретику и врагу папы? Разве он не помешал верховному понтифику подавить сопротивление Венеции — государства схизматического, склонного к ереси, враждебного папе? Разве он не позволял галликанцам поддерживать Иакова I и Паоло Сарпи? Разве тем самым не выявилось, что повсюду и всегда король играл на руку еретикам и схизматикам, в ущерб примату верховного суверена? Его атака на друзей протестантов в Венеции? Но ведь в этом были замешаны личные интересы! Разве не следовало из всего этого сделать вывод, что его обращение было всего лишь притворством и объяснялось то ли желанием служить протестантизму, то ли неумеренной жаждой власти? Что в глубине души он остался еретиком, а может, и хуже — равнодушным к религии, прагматичным атеистом, который заботился только о самом себе, которого волновали лишь воздаваемые ему почести, слава, выгоды? Разве, таким образом, данное ему отпущение грехов не утрачивало силу? А значит, разве не были иллюзорными его права на корону? Не был ли нетерпимым позором тот факт, что престол Франции незаконно занимает этот еретик, а может быть, и отступник? Разве в его лице подданные не имели дело с тираном-узурпатором? Разве не было долгом всякого «доброго католика» избавить от него королевство и христианский мир, который он вел к религиозному упадку, к погибели для душ, избавить, если надо, путем убийства — в данном случае рекомендуемого и похвального, которое было бы в сущности казнью? Вот как думал Равальяк и все «потенциальные Равальяки».

5. Генрих IV и социальные вопросы

Династическая проблема, вопрос искренности королевского обращения и достоверности отпущения ему грехов, решить которые мы пытались при помощи рассмотрения внешней и религиозной политики Генриха IV, для «добрых католиков» разрешались следующим выводом: «Генрих IV — тиран-узурпатор», что дает нам меньшую посылку нашего силлогизма. Следовательно, в силу большей посылки: «Убить тирана-узурпатора вправе любой» всякий «добрый католик» вроде Равальяка мог считать себя свободным от обязанности соблюдать пятую заповедь Бога «Не убий» и правомочным поразить тирана. Таким образом, мы решили поставленную перед нами проблему коллективной психологии и на том могли бы остановиться. Читатель поймет, с какой радостью я бы так и сделал. Но представляется нужным бегло обозреть другие действия Генриха IV, которые по своей природе могли укрепить его противников в убеждении, что он тиран, хотя сами по себе эти действия могли аттестовать его только как «тирана по действиям», убивать которого непозволительно, против которого есть законное право восстать при условии, что восстание возглавят люди, обладающие официальной властью: князья, должностные лица, сеньоры.

Фискальная проблема

Первый вид действий, по которым Генриха IV можно было расценить как «тирана по действиям», — это меры, принимавшиеся для решения фискальной проблемы. Управление финансами со стороны Генриха и со стороны Рони, ставшего в 1606 г. герцогом де Сюлли, члена Финансового совета с 1596 г., несомненно, главного советника Генриха IV по финансовым вопросам с 1599 г., хотя суперинтендантом финансов он никогда и не был, могло повлечь за собой обвинение в тирании. Добрую репутацию у историков их действия заслужили благодаря двум достижениям: частичной выплате иностранного долга, сделанного при Лиге, и созданию казны Бастилии (Trésor de la Bastille). По данным Сюлли, все долги государства по состоянию на 1599 г. составляли 296 620 252 ливра 6 су 2 денье. По мнению современников — около 200 миллионов. Из этой суммы Франция была должна 68 682 052 ливра 6 су 2 денье иностранным государствам: Англии — 7 370 800 ливров, швейцарским кантонам — 35 823 477 ливров 6 су 2 денье, князьям и городам Германии — 14 689 834 ливра, Нидерландам — 9 275 400 ливров, Тоскане — 3 522 541 ливр. Именно чтобы погасить часть долга Тоскане, Генрих IV и женился 5 октября 1600 г. на Марии Медичи, получив 600 000 экю приданого, из которых 350 000 экю выплачивалось наличными, а на остальную сумму уменьшалась задолженность французского короля. Сюлли занялся сокращением внешнего долга. Ему удалось выплатить значительные суммы. 30 сентября 1602 г. Франция заплатила голландцам 3 600 000 ливров. В 1607 г., по утверждению Сюлли, он выплатил швейцарцам 17 350 000 ливров. В действительности он передал им, вероятно, всего девять миллионов ливров. Но он воспользовался тревогами своих кредиторов, чтобы заключить выгодные соглашения, или «partis», с деловыми людьми, «partisans», которые за изрядный барыш брались убедить кредиторов принять незначительную часть долга в качестве полной выплаты. Именно долги, погашенные таким образом, Сюлли засчитывает как реально выплаченные суммы. Несмотря на этот вид банкротства, в 1610 г. он еще оставался должен иностранцам крупные суммы. В 1612 г. Франция все еще должна была ежегодно выплачивать Флоренции по 100 000 ливров[249].

В 1596 г. расход составлял 16 300 000 экю, приход — 10 300 000 экю, нормальный дефицит — 6 000 000 экю. Сюлли постепенно сбалансировал бюджет, добился превышения расходов над доходами и с 1604 г. мог регулярно производить отчисления в военную казну Бастилии. В начале 1610 г. в Бастилии было около 5 миллионов золотом, в Главном казначействе (Trésor d’Epargne) — 7–8 млн наличными; это были далеко не 41 254 000 ливров, в том числе 23 460 000 в Бастилии, как хвалится Сюлли в своих «Королевских сбережениях», но все-таки средства в военной казне были весьма приличными и очень нужными. К этому надо добавить боеприпасы и снаряжение из Арсенала, где еще в 1611 г. в «большом зале для пушек» хранилось 86 орудий, а в «галереях оружия» находилось еще 7000 пик, 3000 аркебуз, 1500 мушкетов, 3000 стальных нагрудников, а также артиллерийские боеприпасы и саперное снаряжение, после того как оттуда в 1610 г. изъяли для Шампанской армии 3000 пик, 3750 мушкетов и 3000 нагрудников[250].

По увеличению «чистых доходов» (revenants-bons) в Главном казначействе, то есть сумм, которые давали валовые поступления, включающие выплаты местных властей и внесенные налоги, хорошо видны положительные результаты, достигнутые Сюлли:

1600 — 10 542 817 турских ливров.

1601 — 16 118 516 турских ливров.

1602 — 19 365 429 турских ливров.

1603 — 21 041 340 турских ливров.

1604 — 21 574 460 турских ливров.

1605 — 26 879 068 турских ливров.

1606 — 28 378 359 турских ливров.

1607 — 29 842 057 турских ливров.

1608 — 32 787 296 турских ливров.

1609 — 32 463 438 турских ливров.

1610 — 33 339 336 турских ливров[251].

Несмотря на укрепление королевства, на рост благосостояния, на порядок, наведенный Сюлли в финансах, нельзя не заметить, что для достижения этого результата от подданных короля потребовались немалые усилия, что вызывало жалобы и восстания. Позже, благодаря легенде, созданной официальной пропагандой, французы стали воспринимать времена Генриха IV как золотой век, и когда во время Тридцатилетней войны королевство задушили налогами, его жители требовали, чтобы подати были снижены до уровня конца царствования Генриха IV. При Генрихе IV все они брюзжали, имея на то основания.

Впрочем, современники жаловались на ненужные расходы. Агриппа д’Обинье квалифицирует Генриха как «изрядного скрягу» (ladre vert); флорентийский резидент заявляет: «Его скупость отвратительна»; его историк Дюплеи говорит нам: «Он и вправду проявлял излишнюю прижимистость». Что до Сюлли, то его отказы в деньгах создали ему у послов и придворных репутацию «скотины», «животного», «мужлана». Но все это — инсинуации раздосадованных дворян. На самом деле Генрих IV тратил много денег. Он играл по крупному, просадив за один вечер в 1600 г. 24 тысячи экю[252]. Это была его давняя привычка. Бассомпьер сообщает нам в мемуарах за 1608 г., «что он использовал фишки на 50 и на 500 пистолей, чтобы одновременно можно было держать в руке более 50 тысяч пистолей в таких фишках…». Появление при дворе сильного и ловкого игрока было событием. Король проигрывал сотни тысяч ливров[253]. Дорого стоили и любовные слабости короля. Это была не та ситуация, что с Марией Медичи, — он не платил только за свой счет. За девять лет, за которые королева родила от него шесть детей, у него родилось пять бастардов от Генриетты д’Антраг, от Жаклин дю Бюэй и от Шарлотты дез Эссар. Генриетту д’Антраг он сделал маркизой де Верней, Жаклин дю Бюэй — графиней де Море, Шарлотту дез Эссар — графиней де Роморантен. Все три обошлись дорого.

На Генриетту д’Антраг понадобилось особенно много добрых «каролюсов». Фавориток королю было недостаточно, он не пропускал ни одной мимолетной птички, и тексты сохранили недвусмысленные следы его признательной щедрости: «15 000 экю для Нери, этой прекрасной девицы».

Другие расходы, необходимые сами по себе, потому что обеспечивали королю верность дворян, державших провинции в повиновении короне, в глазах далеких от этой политической проблемы современников выглядели совершенно ненужными и скандальными. Дома короля и королевы, при которых придворные чины служили «поквартально», то есть триместр в году, чаще всего уезжая на остальную часть года в свои сеньории, куда привносили дух двора, казались бесполезными прорвами. При Генрихе III дом короля насчитывал 1725 человек. Генрих IV сохранил из них 1517, а расходы возросли с 300 тыс. ливров в 1600 г. до 400 тыс. в 1609 г. А вот Людовик XIII, король по-настоящему экономный, оставил только 1132 человека, а расходы, поднявшиеся в 1620 г. до 704 тыс. ливров, с 1622 г. вновь снизились до 400 тыс. ливров. Поскольку к тому времени все цены возросли, можно считать, что Генриху IV могло бы хватить 200 тыс. ливров на содержание своего дома. Не жалела денег и Мария Медичи. Затраты ее дома достигли в 1609 г. 541 439 ливров. Ее долги за содержание ее дома к 1610 г., перед смертью короля, дошли до суммы 1 507 000 ливров.

Дворяне были недовольны, хотя король раздавал в год более двух миллионов пенсий, в основном достававшихся им, и эти дары в 1600 г. превзошли сумму 500 тыс. ливров, в 1606 г. составляли более полутора миллионов ливров, в 1609 г. — 1700 000 ливров[254].

Не забудем о расходах на престиж, о монархическом градостроительстве, о Королевской площади, заложенной в 1605 г., о Новом мосте, законченном в 1606 г., о монархической литературе, о Малербе, приглашенном в Париж в 1605 г.[255]

Но прежде всего вызывали недовольство фискальные меры как таковые, лучше известные и ощутимые более непосредственно.

Король простил своим подданным недоимки по талье до 1597 г. включительно. В 1599 г. он сократил талью с 18 млн турских ливров до 16 230 437, в 1600 г. — до 14 564 308 ливров, в 1602 г. — до 13 541 453 ливров. Впоследствии она немного поднялась. В 1609 г. она возросла до 14 295 000 ливров. В то же время были предприняты усилия по лучшей раскладке этого налога. Именно ради этого был выпущен эдикт 1600 г. о талье. Историки восхваляли это снижение основного прямого налога, накладываемого на простолюдинов или, на землях реальной тальи, на владельцев недворянских земель, недостаточно обращая внимание на то, что оно компенсировалось созданием других налогов, тяжелых для простого народа, и что каждая такая мера плодила недовольных.

Талья была налогом, взимаемым по долевой ставке, то есть, например, приход должен был выплатить некую сумму, которая раскладывалась на податных людей в соответствии с их видимой платежеспособностью. Если кто-то из плательщиков исключался, его доля перекладывалась на других. А ведь во время волнений многие стали носить оружие. Усвоив дворянский образ жизни, они пользовались этим, чтобы претендовать на дворянские привилегии и на освобождение от тальи. Король решил облегчить участь прочих податных, заставив этих людей вновь платить налог. Статьи 25–28 эдикта 1600 г. предписывали рассматривать как дворян лишь тех, кто мог доказать, что его дед, отец и он сам всегда занимались лишь воинской профессией и никогда не были причастны к делам, недопустимым для дворянства, как ремесло или торговля; что же касается простолюдинов, служивших в ордонансовых ротах, то они будут по-прежнему освобождены от тальи, если докажут в палатах косвенных сборов, что служили двадцать лет и все еще служат или, если оставили службу, — что прослужили двадцать пять лет[256].

А во время смут было утрачено или сожжено столько документов, что настоящим дворянам или старым солдатам было трудно подтвердить свои реальные права. Их заставляли платить талью, и они делали вывод, что их заслуги презрели, что неблагодарный король обирает и тиранически угнетает их.

Король, придя в отчаяние от финансового положения, созвал в 1596 г. в Руане ассамблею нотаблей. Ассамблея ему посоветовала обложить налогом в су на ливр все продовольственные и прочие товары, поступающие в укрепленные города, кроме зерна, чтобы не поднялась цена на хлеб — главный продукт питания народа. Ассамблея рассчитывала получить от этого косвенного налога 7 миллионов в год[257]. Эдикт был издан и утвержден в Палате косвенных сборов 30 марта 1597 г. Новый косвенный налог был назван «панкартой» [pancarte, буквально «афиша», «плакат»], потому что Королевский совет, чтобы избежать расчетов, составил то, что позже назвали таблицей расчета сумм соответственно виду и количеству товара, «как, например, за мюид вина столько-то, и так же для других товаров». Идея состояла в том, чтобы часть финансового бремени деревни переложить на города. Но результаты не оправдали ожиданий. Мало того что города оказали яростное сопротивление, но к ним присоединились и деревни, потому что новый закон, вызывая повышение цен, наносил ущерб сбыту сельских продовольственных товаров и изделий в городах. Еще хуже было в привилегированных провинциях, где всякий новый налог воспринимался как «габель» и где при одном имени «габели» все — дворяне, чиновники, купцы, ремесленники, землепашцы — раздражались и дружно поднимались в защиту привилегий, «вольностей» провинции. В Пуату, Онисе, Сентонже, Лимузене, Перигоре, Керси и Гиени не нашлось откупщиков, чтобы взимать су на ливр. В Пуатье государственный советник Дамур, прибывший организовать сбор новой подати, в мае 1601 г. был вынужден бежать от восстания. В 1602 г. поднялся Лимож. Вместо семи миллионов панкарта принесла 1 563 594 ливра. Пришлось ее отменить королевской декларацией от 10 ноября 1602 г. Но, чтобы заменить ее, Сюлли был должен повысить на 450 тыс. ливров откупную сумму габели, бремя которой лежало прежде всего на крестьянах Парижского бассейна, на 450 тыс. ливров — талью, а от городов и поселений, свободных от тальи, потребовать контрибуцию в 400 тыс. ливров.

Наконец, король попытался устранить недовольство, вызванное ростом цен и нехваткой золотой и серебряной монеты. Драгоценные металлы поступали из Испании. Но во время гражданских войн французский экспорт в Испанию намного уменьшился. Поэтому во Францию стало поступать меньше испанского золота и серебра. Помимо того, государственные банкротства Испании в декабре 1596 и марте 1597 гг., запрет вывозить из нее серебро вызвали во Франции резкое вздорожание серебра и особенно золота[258]. Золото и серебро прятали или вывозили. Голландские, фламандские, немецкие купцы разъезжали по западным областям, по долинам Соны и Роны, предлагали за золотое экю-су, которое по эдикту 1577 г. имело фиксированную стоимость 60 су, — 63, 64, 65 су в низкопробных иностранных серебряных монетах, французские серебряные монеты из биллона, то есть сплава серебра с медью, или медные лиарды, и увозили золотые и серебряные монеты за рубеж.

Им было тем выгодней вывозить золото из Франции, что в большинстве зарубежных стран было принято соотношение цен на золото и серебро как 1:12, а во Франции оно составляло 1:11, 75. Таким образом, за французскую золотую монету за границей можно было получить больше серебра, чем во Франции. Поэтому продавать французские золотые монеты за границу было выгодно.

Поскольку коммерческая цена золота и серебра была выше официальной, и сами французы были заинтересованы продавать свои монеты мастерам золотых и серебряных дел, которые отправляли их в переплавку.

Из-за исчезновения золота становилось особенно тяжело торговцам и банкирам. Исчезновение серебра затрудняло жизнь простонародья и операции королевских сборщиков налогов, потому что налоги выплачивались в серебре и биллоне, и за мелкие повседневные покупки тоже платили биллоном. Пришлось чеканить монеты из биллона с меньшей долей серебра и медные монеты. Но там, где торговец удовлетворился бы шестьюдесятью биллоновыми су, когда столько стоило золотое экю, теперь он требовал шестьдесят пять, потому что столько стало стоить экю, и даже больше, поскольку считать и перевозить биллон было сложнее. Иначе говоря, имели место инфляция и рост цен.

Эти явления усугублялись тем, что фактически существовало два вида монет. Была счетная монета, чисто идеальное понятие, денежной единицей которой был турский ливр, никогда не чеканившийся в твердой монете и не соответствовавший какому-то неизменному количеству драгоценного металла. И были монеты реальные, золотые, серебряные, биллоновые, стоимость которых король назначал в счетных монетах. Генрих III рассчитывал обуздать спекуляцию и рост цен. Ордонанс от сентября 1577 г. запрещал вести счет в ливрах и вводил в качестве денежной единицы экю-су, для которого устанавливалась стоимость 60 турских су. Декларация от 24 мая 1601 г. подтверждала ордонанс 1577 г. Но этот ордонанс, изданный ради запрета счетной монеты, в то же время сохранял и использовал ее. Пришлось считать в долях экю и чеканить соответствующие монеты. В реальности все продолжали считать в ливрах и су, рассматривая экю как переменное количество су и ливров.

Тогда в сентябре 1602 г. король выпустил эдикт в Монсо. Расчеты в экю отменялись, и восстанавливались расчеты в ливрах. Вывоз золота и серебра, а также биллона был запрещен. Фиксировалась цена определенного количества французских монет: например, экю-су должно было стоить 65 су вместо 60. Таким образом, это «повышение» цены представляло собой девальвацию на 7,65 %. Курс назначался по отношению к 18 иностранным монетам с фиксированным весом: так, фламандский альбертинер, весивший 2 денье 6 гранов, равнялся 46 су, английский розенобль весом в 6 полновесных денье — 7 ливрам 10 су, и т. д. Все остальные монеты обесценивались, особенно иностранный биллон. Должники могли рассчитываться в монетах, перечисленных в эдикте, по их указанным стоимости и курсу: тот, кто должен был 13 экю, мог отдать 12 золотых экю-су, кто был должен 100 экю — 92 экю 20 су.

Эдикт был катастрофой для кредиторов, суммы долга которым уменьшались на 7,65 %. С этой точки зрения он мог принести временное облегчение должникам казны — податным людям, но это преимущество с лихвой перекрывалось обесцениванием иностранного биллона и иностранных серебряных монет, вес которых не дотягивал до установленного эдиктом. На что же народ, у которого таких монет было в избытке, будет покупать хлеб и чем платить налоги? Монетный двор в этой связи при регистрации ограничил сферу применения эдикта и внес в него поправки. Он допустил хождение дубля, очень распространенной биллоновой монеты, и мелкого денье из чистой меди. Но поскольку в таком случае золото и серебро имели преимущество перед этими монетами, это опять подстегнуло инфляцию и рост цен. Генеральные казначеи Франции в Туре по своей инициативе велели королевским сборщикам собирать с народа серебряные монеты по эдиктовой цене, не взвешивая их, за исключением явно легких и обрезанных. Иначе пришлось бы почти всех податных сажать в тюрьму. Король превратил это решение в общий закон от 22 октября 1602 г., сроком на год, а потом продлил его действие до 30 июня 1604 г. Фактически эдикт 1602 г. остался мертвой буквой. Монетная спекуляция, подорожание золота и серебра в пересчете на счетную монету, инфляция и рост цен продолжались. Простонародье роптало[259].

С 1604 г. волнения в Керси, в Перигоре, в Лимузене, где подстрекателями выступали гранды и протестанты, и это удавалось им тем легче, что народ был раздражен королевскими налогами; походы, которые Генрих IV был вынужден предпринимать против виконта де Тюренна, а потом против Седанского княжества, надежда на восстание морисков в Испании, которое следовало поддержать, наложенный на Венецию интердикт и перспективы интервенции в Италию, события в Вальтеллине, планы участия в нидерландской войне и аннексий во Фландрии и в Люксембурге, а может быть, и аннексии Соединенных Провинций, уверенность в явно неизбежном, после двенадцатилетнего перемирия, прямом конфликте с Габсбургами вынуждали Генриха IV форсировать вооружение, накапливать боеприпасы и военную казну, а значит, делать деньги из всего. Его финансовая политика становилась жестче.

Особенно круто Сюлли обошелся с рантье. Большинство последних получало ренту от парижской ратуши за счет королевских доходов от валового сбора, от эда, от габели и от налога с владений духовенства. К 1586 г. надо было выплачивать ренту на капитал 44 634 000 ливров. Но выплачивалась она очень нерегулярно. Выступая перед королем 26 апреля 1605 г., купеческий прево Парижа Франсуа Мирон заявил, что с 1586 г. он выплатил недоимки только за два с половиной года за счет валовых сборов и за четыре с половиной за счет габели и десятины духовенства. Неоплаченные недоимки достигли суммы 60 760 000 ливров.

Подписчики не всегда честно вкладывали капитал, с которого выплачивалась эта рента. С 1599 г. Сюлли распорядился начать проверки, но полный масштаб эта деятельность приобрела только в 1604 г. Была создана контрольная комиссия. Однако сверх того Сюлли произвел операцию, равносильную банкротству. Постановление Совета от 17 августа 1604 г. практически прекращало выплату недоимок к концу 1604 г. и указывало, что с 1 января 1605 г. подлежать истребованию будут только очередные платежи. Согласно «максимам» Сюлли все ренты, обладатели которых не смогут доказать с документами в руках, что соответствующий капитал был полностью вложен, подлежали сокращению с двенадцатой доли (8,33 %) до шестнадцатой (6,25 %), а с восемнадцатой (5,55 %) до двадцать пятой (4 %)! «В Париже было большое возбуждение. Рантье толпами шли к ратуше». 22 апреля 1605 г. купеческий прево Мирон бросил Совету резкий упрек: «Тщетно стараясь скопить деньги для короля, вместе с тем мы губим любовь подданных к нему». Последние, обиженные, просили только отмены постановления. Однако прево удержал горожан, и за оружие они не взялись. К королю была направлена депутация от города во главе с эшевеном де Грие. Король объявил, что все останется, «как было», и что получатели-плательщики рент будут платить «недоимки так, как было принято».

Тем не менее Сюлли тайно продолжал операции по проверке. Он официально погасил многие недоимки по ренте по грошовым расценкам. Часть рент, капитал по которым нерегулярно выплачивался, он аннулировал. С 1607 г. он начал выкупать ренты через посредство «партизан». Во времена, когда кредиторы очень боялись возвращения долга, потому что часто не знали, куда им вложить деньги, Сюлли тем самым создал королю много врагов.

С 1604 г. Сюлли все чаще прибегал к помощи «партизан». Он старался отдавать на откуп как можно больше королевских доходов, заботясь лишь об одном: чтобы сумма, которую откупщик должен был выплатить королю, была как можно выше. Откуп — это способ сбора налогов, удобный для государства и тяжелый для частных лиц: не только потому, что получить барыш должен и откупщик, а еще и потому, что почти невозможно помешать последнему и его служащим злоупотреблять своими правами. Генриха IV и Сюлли это не трогало. Им были поскорее нужны деньги, пушки, порох, ядра.

15 мая 1604 г. Сюлли заключил с Жаном де Муассе договор на сдачу в аренду всего эда по Франции, то есть косвенных налогов, объединив их на первый раз в единый договор. Сюлли значительно повысил сумму аренды за габель, соляной налог. Подняв стоимость мюида соли с 305 до 400 ливров, он в 1604 г. отдал с торгов в аренду всю габель по Франции за 4 621 017 ливров, хотя руанские нотабли ее оценивали в 2 658 650 ливров. В целом он выручил от габели 6 075 028 ливров, тогда как в 1597 г. она принесла 3 416 376 ливров. Даже с учетом роста благосостояния увеличение этих налогов не просто сводило на нет для крестьянина преимущества от уменьшения тальи, а ухудшало его положение. Лишь крестьяне Юго-Запада, из «выкупленных», то есть не подлежащих обложению этими налогами земель, оказались в выигрыше.

В 1604 г. Сюлли сдал в аренду все пошлины, или таможенные сборы, королевства более чем за два миллиона — это было вдвое больше, чем они давали при Генрихе III.

В декабре 1604 г. он впервые отдал на откуп Шарлю Поле страховой взнос за должности, названный с тех пор «полеттой», и публичную продажу должностей за 900 000 ливров. Через год Бенинь Сольние дал за это целый миллион, тогда как в 1600 и 1601 гг. «случайные доходы» (parties casuelles) принесли в целом всего 500 000 ливров, в том числе 150 000 ливров за продажу судейских должностей.

Домениальные права короля к концу XVI в. подверглись почти полному отчуждению. Сюлли в 1603 г. велел составить список договоров о продаже и отчуждении домениальных прав. В 1606 и 1607 гг. он начал большую кампанию по выкупу королевского домена с помощью системы «partis». С финансистами («партизанами») был заключен пятьдесят один договор («partis»), в том числе двадцать два в 1608 г. и двадцать пять в 1609 г. Система была все время одна и та же: «партизан» берет на себя выкуп домениальных прав, рент, должностей; он пользуется, обычно в течение шестнадцати лет, этими домениальными правами, рентами, должностями либо налогами, назначаемыми сообразно обстоятельствам на соль или на другие продукты питания; потом он возвращает домениальные права, ренты или должности королю свободными от всех отягощений. А для королевских подданных такие договоры были очень обременительны. В Шампани, в финансовом бюро Шалона-на-Марне, с 1607 по 1610 г. было заключено шесть договоров. Они включали выкуп домениальных прав, рент, судебных канцелярий, косвенных налогов — таких как право взимать шесть денье на ливр при продаже каждого минота соли из соляных амбаров Шампани, введенное эдиктом от января 1596 г. «Партизанами» были все старые знакомые: Шарль Поле, Пьер Тирако, Инносан Дебуа, Жан Пошерон, Лоран Фике, Никола Орклен. В течение двенадцати-шестнадцати лет они могли пользоваться доходами от доменов, судебных канцелярий и податей, которые выкупали: получать пять су на минот соли, продаваемой в Шампани, шесть денье на ливр за счет тальи, шесть денье на ливр за каждый минот соли, выручку от продажи должностей продавцов и перекупщиков соли для розничной продажи и приемщиков-сборщиков соли, облагаемой налогом. Все эти налоги ложились на податных людей намного большим бременем, чем было необходимо. Шарль Поле должен был выкупить домениальные права и судебные канцелярии за 250 000 ливров. Но он собирался нажить 500 000 ливров на залогах, сборах за должности и назначение жалований и 489 561 ливр 12 су на соли, а всего около миллиона. Другой договор, заключенный на двенадцать лет, можно было бы выполнить за шесть[260]. Почему условия были настолько кабальными? Вероятно, потому, что этими договорами окупались авансы, выданные королю для внешнеполитических нужд и для приготовлений к войне.

Учреждение в январе 1607 г. судебной палаты для преследования финансовых чиновников, повинных в растрате, прежде всего с тем, чтобы путем полюбовного соглашения добиться от них возврата денег, было недостаточной компенсацией[261].

Король пытался всеми способами добиться от провинций и городов более широкого участия в расходах государства и ради этого посягал на привилегии и вольности промежуточных органов управления. В принципе провинции, где еще сохранялись провинциальные Штаты, то есть ассамблеи представителей трех сословий — духовенства, дворянства и третьего сословия, обсуждали с королем сумму их вклада и вотировали ее. Но после того, как эти провинции были поделены на финансово-податные округа (élections) с финансовыми чиновниками, назначенными королем — распределяющими налоги (élus) и сборщиками налогов, король не стеснялся игнорировать отказ Штатов. Именно это регулярно происходило в Нормандии. В 1609 г. нормандцы жаловались, что их «замучили партизаны, разорили чрезмерной тальей… податями и множеством эдиктов…»

В землях же провинциальных Штатов (pays d’Etats), где сами Штаты распределяли и взимали налог с помощью назначаемых ими чиновников или комиссаров, в Лангедоке, в Бретани, в Провансе, в Дофине, в Бургундии, король был волей-неволей вынужден договариваться о компромиссе.

Но при любой возможности он вынуждал их покрывать экстраординарные расходы, как в 1608 г., когда он заставил Штаты Бургундии оплатить расходы на полицейские операции по борьбе с бандами грабителей и на снос укреплений, служивших для тех укрытием.

В городах король вел себя так же. Он домогался даров и вымогал займы. Он заставил Руан и Пуатье участвовать в финансировании коллегии иезуитов. Он добился от лионцев ремонта дороги между Лионом и Вьенном перед приездом Марии Медичи, но позволил им выставить счет на издержки. Он обязал Ренн за свой счет снести собственные укрепления.

Таким образом, Генрих IV пытался поставить муниципалитеты себе на службу. Он рекомендовал кандидатов для избрания при помощи специальных письменных распоряжений (letters des cachet). При надобности он назначал их сам и с помощью «настоятельного требования» заставил избрать мэра Бордо, д’Орнано, губернатором Гиени. Когда выбор ему не нравился, он его аннулировал. Он менял муниципальные установления. В Лиможе после мятежа 1602 г. он сократил число советников с двенадцати до шести, и избираться они должны были уже не народным собранием, а сотней горожан, которых бы назначали консулы с истекающими полномочиями. На столь узкий состав избирателей и небольшой муниципальный совет король всегда мог бы воздействовать страхом, милостями или подкупом. В Лионе точно так же он заменил двенадцать консулов на одного купеческого прево и четырех эшевенов. В Амьене мэр и 24 эшевена были заменены семью эшевенами, избранными по бюллетеню для голосования в присутствии губернатора Амьена из числа видных людей, «судейских, чиновников короля и богатых купцов», в которое не входили «мастеровые» (mécaniques) и мелкие торговцы. Для этих семерых король назначил первого эшевена.

«Во всех своих деяниях Генрих IV выказывает себя врагом городских и провинциальных вольностей». Разумеется, по общеполитическим соображениям, но еще и по финансовым причинам король выходил за привычные рамки абсолютизма и, посягая на свободы промежуточных органов управления, сводя роль принцев крови к чисто декоративной, ограничивая власть губернаторов провинций, попирая их права, при случае унижая их, как он дважды, в 1603 и в 1605 гг., поступил с герцогом д’Эперноном, командующим пехотой, словно бы презирал традиционные установления королевства, рвал связи вассальной и клиентской верности, которыми так дорожили люди того времени, чтобы заменить все это своей личной властью — всесильной, но холодной и леденящей, властью закона и государства, которые он воплощал.

До предела недовольство дошло после эдикта 1609 г. о монетах. Монетная ситуация ухудшалась. В первые месяцы 1609 г. Генрих IV назначил комиссию из четырех государственных советников, «дабы услышать и принять во внимание все мнения и замечания, каковые можно будет высказать ради предотвращения таких неустройств, как вздорожание и перемещение добрых и крепких монет из его королевства». Комиссия, Государственный совет, Монетный двор изучили несколько проектов. В августе 1609 г. эдикт был издан. Король обесценивал все иностранные монеты, кроме простых, двойных и четверных испанских пистолей, которые девальвировались с 1 сентября 1610 г. Он обесценивал также все легкие французские монеты, допустив их хождение до 1 января и до 1 апреля 1610 г. в зависимости от веса. Он предписывал чеканить новые золотые и серебряные монеты при соотношении цен между золотом и серебром 1:12 и впервые распорядился чеканить турские ливры в виде серебряных монет достоинством в один ливр, половину и четверть ливра. Золотые монеты должны были называться анри (3 ливра), двойной анри и ливр анри (12 ливров). Для золотого экю-су устанавливалась до 1 ноября 1610 г. стоимость 72 су, а после — 70 су. Прочие имеющие хождение монеты сохраняли достоинство (prix de l'évaluation) согласно оценкам 1602 года. Запрещалось повышать стоимость монет, дифференцировать их в зависимости от степени потертости, вывозить золото, серебро, биллон, в монетах или в другом виде, за пределы королевства[262].

Таким образом, это была революция в монетном деле, которая могла бы дать очень хорошие результаты, прежде всего благодаря принятию соотношения 1:12 между золотом и серебром. Поскольку соотношение становилось таким же, какое было общепринято за границей, спекуляция золотом и его вывоз теряли смысл. Но именно Монетный двор категорически воспротивился всякому изменению соотношения между золотом и серебром. Парижский парламент, прислушавшись к его мнению, в сентябре 1609 г. отказался регистрировать эдикт, и тот остался только на бумаге. Он вызвал целую бурю сочинений в защиту и против него.

Монетные проекты короля вызвали очень живой отклик. «Всякий роптал на него, а особо мелкие торговцы, которых так часто обирали, что все они только и ждали какой-нибудь напасти. Более зажиточные и те, у кого в сундуках были кое-какие деньги, говорили, что если король ничего им не даст, то по крайней мере ничего и не отнимет; и все вообще наговаривали на этих мелких тиранов и людоедов, партизан — нет слова, которое бы нынче не звучало так неприятно для народа и так часто не вспоминалось бы, как это… В то время (когда повсюду звучал ропот против эдиктов и новых налогов) г-н маршал д’Орнано, весьма благородно и свободно, набравшись смелости благодаря посту, на каковой его поставил Его Величество, и всеобщим сетованиям французского народа, особенно жителей его области и его губернаторства (Гиени), говорил с королем. Так он сказал… что о короле повсеместно идет очень худая молва и что во всей Гиени никогда так не злословили и не хулили даже покойного короля (Генриха III), как ныне поносят Его Величество и в больших компаниях, и в малых (ибо он бывал и в тех и в других). Короче, что его отнюдь не любят в его народе, каковой ропщет и сетует на непривычно высокие сборы и подати, каковые что ни день возлагают на него, более нетерпимые, безусловно, нежели те, от коих народ страдал при покойном короле во время его величайших войн и деяний…»[263].

Видимо, талья была действительно очень тяжелой, а королевское правосудие и сам король — достаточно строгими, если дальнейший текст Летуаля соответствует истине: «…за несколько дней до смерти короля жестокая и бесчеловечная расправа из-за тальи с одной бедной женщиной из деревни, у коей сержанты отобрали всё, а напоследок продали корову, каковая единственная и кормила ее и шесть ее маленьких детей, привела к печальному и чрезвычайному исходу: придя в отчаяние, сия бедная женщина сначала повесила шестерых своих детей, а потом повесилась сама. О сем воистину трагическом и ужасном деянии было рассказано королю. А за день до смерти последнего брат сей несчастной, бедняк, весь оборванный и в лохмотьях, бросился к стопам Его Величества, дабы молить о правосудии; но король куда как не выказал себя ни тронутым, ни взволнованным, а напротив, резко оттолкнул и отбросил сего бедняка, молвив, что все они канальи и что он желал бы, единственно, дабы сотня их повесилась. После сей отповеди тот встал и, воздев глаза к небу, молвил такие слова: коль скоро король не желает воздать нам по справедливости, я убежден, что Тот на небе, каковой есть Бог, воздаст мне и сотворит сие скоро. На следующий день король был убит… Я не взялся бы записывать сей случай, о коем вправду узнал лишь три месяца спустя, если бы один из моих друзей, человек достойный и почтенный, не узнал об этом от г-на Форена, гувернера маркиза де Рони, каковой присутствовал при сем и находился близ короля, когда все сие было сказано»[264].

За все эти акты Генриха IV можно было считать «тираном по действиям». В глазах богословов и исповедников это оправдывало восстание под руководством авторитетных лиц, но не убийство, совершенное первым встречным. Так имеет ли этот вид тирании отношение к убийству Генриха IV? Случаен ли тот факт, что Равальяк прибыл из Ангулема? Губернатором Ангумуа был герцог д’Эпернон, и некоторые историки находят свидетельства девицы д’Эскоман и капитана де Лагарда достаточными, чтобы считать Равальяка приверженцем этого обиженного вельможи, а может быть, и его орудием, не сознающим этого. Провинция Ангумуа относилась к числу тех, которые приходили в волнение, когда им навязывали налог на соль или какую-либо иную «габель», и где восстания, чаще всего провоцируемые сельскими дворянами в связи с тальей, накладываемой на их арендаторов и испольщиков, либо в связи с пошлинами на вино были частым явлением. Документы не позволяют нам утверждать, что Равальяка особо интересовали фискальный вопрос и связанные с ним политические вопросы. Но из этого молчания было бы неблагоразумно заключать, что они никак не повлияли на формирование его убеждений.

Проблема должностей

В течение XVI века большинство обязанностей на официальной королевской службе стало должностями (offices), то есть означало определенное положение в обществе, связанное с исполнением конкретной служебной деятельности[265]. Это положение было высоким и зависело от ранга чиновника. Самые важные должности позволяли обрести дворянство, должностное дворянство (noblesse de fonction), с титулованием и гербами. Полное право на потомственное дворянство с титулом рыцаря и обращением «мессир» имели канцлер Франции, хранитель печатей, государственные советники, хотя они были всего лишь комиссарами по королевской грамоте (commissaires à brevet), а не чиновниками[266], государственные секретари, докладчики прошений, председатели верховных судов, а с титулом оруженосца и обращением «месье» — секретари короля, королевского дома и французской короны. Личное дворянство с титулом оруженосца и обращением «месье» имели советники верховных судов, парламентов, счетных палат, палат косвенных сборов и казначеи Франции, служившие в финансовых бюро. Если в течение трех поколений дед, отец и сын выполняли эти функции не менее двадцати лет и умерли, находясь при должности, дворянство становилось потомственным. Это должностное дворянство, на которое падал отблеск королевского могущества, претендовало даже на то, чтобы встать на один уровень со старинным дворянством (gentilshommes), кичившимся своими гербами, с дворянами шпаги, с родовитыми дворянами, чья родословная уходила в незапамятные времена. Эти притязания должностного дворянства разделялись и поддерживались всеми чиновниками: одни, как, например, судебные приставы, поступали так потому, что отправляли свою должность под началом этого дворянства, нуждались в его покровительстве и находились под его влиянием, другие, скажем, чиновники бальяжей и сенешальств или финансовые чиновники, — потому, что их должности были как бы ступеньками для социального восхождения рода, которые могли привести к должностному дворянству. Так, судейские чиновники фактически составляли «четвертое сословие», сословие людей мантии, наряду с духовенством, дворянством и третьим сословием.

Дворян, сознающих свой приоритет в обществе, в основе которого лежали родовитость и шпага, это соперничество уязвляло. К должностным дворянам они питали лишь презрение. «Это просто смешно». Их чувства хорошо выражает один персонаж романа «Комическое жизнеописание Франсиона» Шарля Сореля: «(Советники Судебной палаты) — бог весть от какой напасти — зачастую становятся под старость полусумасшедшими. Это… вероятнее всего, происходит по двум причинам: во-первых, судейские — низкого происхождения и, следовательно, обладают погаными душонками, а во-вторых, избегают порядочного общества, дабы поддержать свою дурацкую важность, и посвящают все свое время гнуснейшим кляузам, от коих еще более балдеют»[267]. И Бальзак писал Шаплену 20 декабря 1636 г.: «Я бесконечно уважаю особу нашего друга и страстно желал бы их союза. Но… голова у барышни забита дворянскими предрассудками… Отсюда… это презрение к буржуазии любого рода, пусть даже она облачена в пурпур и восседает на цветах лилий. Ее мать могла бы не замахиваться столь высоко и более благосклонно отнестись к длинной мантии… (но)… ее каждый день уговаривают многие приличные люди, и по тому настроению, в каком я оставил ее вчера, советник Большого совета для ее дочери не пара». Буржуазия! Вот чем было все дворянство мантии для родовитого дворянина. Оно обладало формальным титулом, но не «положением в обществе». Слово «буржуа» использует и аббат де Шуази: «Моя мать, происходившая из рода Юро де Лопиталя, часто говорила мне: „Послушайте, мой сын, ни в коем случае не чваньтесь и помните, что вы — не более чем буржуа. Я хорошо знаю, что ваши родители, ваши деды были докладчиками прошений, государственными советниками; но поверьте мне, что во Франции признают одно только дворянство — дворянство шпаги. Нация, состоящая из воинов, связала славу с оружием"»[268].

Дворяне считали, что по праву рождения для занятия официальных постов предназначены только они. Поэтому особо страдали, когда их оттесняли от должностей. Как писал англичанин Р. Даллингтон в 1598 г. в своем «Очерке о Франции»: «И очевидно, что это положение, когда в столь прекрасной и обильной дворянством стране управляют государством и вершат все дела те, кто носит длинные мантии адвокатов, прокуроров и дворян пера и чернил, тогда как дворянство как таковое из-за отсутствия образования к этому делу не привлекается, — прискорбно или по меньшей мере невероятно»[269]. Но тем самым Даллингтон указывал и существенную причину этого недопущения к официальным должностям: невежество дворянства шпаги, усугубленное тридцатью годами религиозных войн. Большинство автографов дворян — детские каракули, написанные неумелым почерком, с орфографией почти фонетической. Но была и другая причина: расширение продажности и наследственности должностей.

Во Франции многие века существовала тенденция рассматривать место на государственной службе как частную собственность. Со времен Франциска I, особенно с 1522 г., государство, втянувшись в борьбу между Французским и Австрийским домами, а потом в религиозные войны, начало извлекать выгоду из этой тенденции. Король отдавал должности за деньги, продавая их или получая «безвозвратную» ссуду. Король позволял своим чиновникам за твердую цену уступать свои должности, т. е. отказываться от них в пользу третьего лица, которому чиновник завещал или продавал должность. Король предоставлял своим чиновникам за деньги право преемственности, т. е. право, продолжая отправлять свою должность, назначить своего будущего преемника, члена своей семьи или постороннего покупателя. Практически должности распределялись таким образом в виде приданого, наследства или товара между членами небольшого числа семейств — владельцев должностей — и небольшим количеством новых людей, достаточно богатых, чтобы платить непомерную цену. Высокие должности были недоступны не только дворянам, обедневшим вследствие гражданских войн и дворянского образа жизни, но и честолюбцам из более низких социальных групп — адвокатам, прокурорам, игравшим роль нынешних поверенных, нотариусам, медикам, купцам.

Свою роль должности сыграли во время религиозных войн. Возникла традиция, широко распространившаяся в следующем веке, когда принцы и гранды, вожди Лиги, добивались сдачи городов благодаря магистратам из судейских и губернаторам, получившим должности по их рекомендации. Разумеется, адвокаты, нотариусы, прокуроры, медики, купцы, все буржуа, не допускаемые на королевскую службу, вынужденные довольствоваться муниципальными должностями мэров, эшевенов, заместителей мэров, секретарей, адвокатов советов, приходских чиновников, а также провинциальными должностями секретарей и прокуроров-синдиков советов провинциальных Штатов, бросались в ряды оппозиции, добивались своего избрания в провинциальные и Генеральные штаты, боролись с монархической централизацией, пытались добиться автономии провинций и расширить вольности городов, где они задавали тон. Они массами присоединялись к Лиге, следовали за Лотарингцами, Генрихом де Гизом, а потом за герцогом Майеннским[270].

За Лигой по религиозным убеждениям последовало и немало королевских чиновников. Но в целом восстание литеров приобрело форму борьбы социальных групп, дворян и буржуа против должностного дворянства. В Бургундии адвокаты, прокуроры, нотариусы, купцы, буржуа, завидовавшие чиновникам и служащим мэрий, воспользовались восстанием, чтобы обложить тяжелыми податями владельцев важных должностей, должностных дворян, провести обыски в их домах, захватить их переписку. Они делали вид, что считают лигерских чиновников — родственников наварристов — сообщниками последних, и особо третировали их. Буржуа-лигеры домогались должностей, пусть даже принадлежащих лигерским чиновникам. В Париже Амлену, адвокату Шатле, одному из Шестнадцати[271], пообещали должность генерального прокурора короля, принадлежавшую Моле, а самого Моле должны были повесить как «политика»[272], подобно тому, как уже по наущению Амлена 15 ноября 1591 г. повесили первого президента парламента Бриссона, советника Большой палаты Ларшера, советника Шатле Тардифа. Штаты Бургундии, где тон задавали города, то есть, в данный момент, адвокаты, прокуроры, нотариусы, купцы, претендовали на то, чтобы герцог Майеннский[273] выбирал кандидатов для замещения должностей по их совету. Майенн, которого Лига в 1588 г. признала генеральным наместником королевства, платил должностями за преданность. Многие адвокаты получили их.

Движение Лиги превращалось в коммунальную и провинциальную революцию. Мэры и эшевены посягали на власть губернаторов, накладывали руку на государственные деньги, присваивали себе полномочия королевских чиновников, облагали податями крестьян, формировали из них милицию, выбирали воинских командиров, принимали командование над замками. Порой города объединялись по провинциям и областям. Королевство разваливалось на коммуны или федерации коммун. Что могло бы статься с должностями и чиновниками? Всякая продажность была бы упразднена. У городов, областей и провинций были бы свои избранные функционеры. И ставленники короля, и ставленники Майенна вновь растворились бы в народной массе.

Аристократические планы Майенна не внушали доверия чиновникам. Герцог, ведя переговоры с Генрихом IV в апреле-мае 1592 г., требовал для себя и своих друзей губернаторских постов в Бургундии, Лионской области, Форе, Божоле, для Немура — Прованс, для Жуайеза — Лангедок, для Меркера — Бретань, для д’Аленкура — оба Вексена, для Виллара — Нормандию, для д’Эльбёфа — Бурбонскую область и Марш, для Лашатра — Орлеанскую область и Берри, для д’Омаля — Пикардию, для Гиза — Шампань. Но что тогда осталось бы от юрисдикции и власти верховных парижских судов? И разве в каждом губернаторстве не сместили бы действующих чиновников, заменив их приверженцами принцев и грандов?

Все старые чиновники ощутили опасность. Корпоративный дух и чувство социальной группы объединили всех чиновников, лигерских и наварристских, против притязаний алчных аристократов-лигеров. Лигерские парламенты отказывались принимать новых ставленников Майенна. Лигерские чиновники упорно обращались с наварристскими как с полноправными чиновниками. Когда один дижонский лигер назвал президента парламента-наварриста «бывшим президентом», лигерские чиновники возразили: «Кто был президентом, не может быть лишен этого звания». Лигерские чиновники Бургундского парламента называли чиновников наварристского парламента «президентом и советниками, ныне пребывающими в Сомюре». Наконец, постепенно поняв, что сильный, «абсолютный» король и монархинеская централизация необходимы, чтобы они сами обладали властью и влиянием, лигерские чиновники бежали из лигерских городов, отказались от подрывной деятельности, соединились с чиновниками-наварристами и воссоздали вместе с ними чиновничьи корпорации, которые поправили государственные финансы, восстановили систему управления, набрали войска и повели борьбу на стороне Генриха IV. Те, кто остался в лигерских городах, становились умеренными, колеблющимися, «политиками». Они «подготавливали» население и сдавали города королю. Чиновники, заботясь о сохранении своих мест, внесли немалый вклад в возвращение королевства своему королю. Победа Генриха IV была победой чиновников, крупной должностной буржуазии и должностного дворянства. Генрих был великим гарантом приобретенных мест и великим покровителем общественных положений, связанных с выполнением государственной службы и порождавших крупнейшие частные состояния того времени. Поэтому, когда в 1596 г. нотабли потребовали от него одновременно и постов для дворян, и отмены продажности должностей, и упразднения клятвы в том, что имярек ничего не заплатил, чтобы получить доступ к судейской должности, он все понял и попытался лишь упразднить некоторые должности, чтобы повысить значимость остающихся. То есть он пытался удовлетворять чиновников при условии, что они будут хорошо ему служить. Это было соглашение между королем и должностным дворянством в ущерб родовому дворянству и всей буржуазии, которая не служила. Это соглашение подкреплялось ежегодным сбором.

Последним оплотом против фактической квазинаследственности должностей была оговорка о сорока днях. Канцелярия включала в гарантийные письма (lettres de provision), позволявшие уступать должность, такое условие: «Если только уступающий еще остается в живых в течение сорока дней после настоящей даты». Гарантийные письма датировались днем, когда выплачивался сбор за уступку, и с момента выплаты сбора отсчитывались сорок дней. Но поскольку сбор устанавливался Советом и его могли не считать недели три или месяц, сорокадневный срок растягивался до двух-трех месяцев. Таким образом, чиновники не могли уступать должность на смертном одре. Иначе конец мог их настичь до истечения сорока дней и должность утрачивалась для семьи. В те времена жестоких и внезапных эпидемий, скоропостижных кончин от распространения инфекций риск был велик.

Поскольку король в 1597 г. отменил все права преемственности, возместив их рентами, чиновники оказались в более жесткой зависимости от оговорки о сорока днях. Они были вынуждены прибегать к подлогам. Семья скрывала смерть чиновника и хранила его тело на ложе, засолив его, «как поступают со свиньей». Семья одного президента Тулузского парламента заплатила сбор за уступку через двенадцать дней после смерти уступающего, семья одного советника — через пять дней. Следовательно, им надо было хранить тела сорок пять и пятьдесят два дня[274]. Иные чиновники откровенно мечтали о чисто феодальном пожаловании должностей. Адвокат-галликанец Жак Лешасье, с которым впоследствии переписывался Паоло Сарпи, выдвинул один план, вероятно, вдохновленный Парижским парламентом. По этому плану король должен был даровать должности, жалуя одних дворянством и передавая им должность как фьеф, другим в виде цензивы. Чиновники бы выполняли долг верности и получали права вассалов по отношению к королю, сохранявшему «прямую» власть сеньора над новыми фьефами и цензивами. Но чиновники имели бы «полезную» власть сеньора, то есть право отправлять должности и пользоваться их плодами, продавать их, дробить, передавать по наследству, делить. Должности стали бы настоящей собственностью. Они сделались бы полностью наследственными и родовыми. Но только, коль скоро они предполагали исполнение государственных функций, последние, став наследственными, родовыми вотчинами, были бы распылены по частным владениям, а король бы лишился их. Франция оказалась бы в ситуации, аналогичной ситуации X века, с новыми всемогущими феодалами, слабым государством и символическим королем[275].

Поскольку Генрих IV нуждался в деньгах, он прислушался к предложениям одного «партизана», Шарля Поле, которые могли примирить желания чиновников и стремление сохранить права короля и государства. 12 декабря 1604 г. королевская декларация оповестила чиновников, что они могут избавиться от правила о сорока днях. Если они будут ежегодно платить страховой взнос — шестидесятую часть стоимости, в которую Совет оценит их должность, — они смогут впоследствии уступить ее, и если даже они умрут до истечения сорокового дня, уступка останется действительной, и эту должность получит тот, кому ее предназначали; должность либо ее стоимость, если чиновник уступит ее постороннему, останется в семье. Наследственность должностей могла установиться окончательно. Страховой взнос носил официальное название «ежегодного сбора». В обиходе общество вскоре окрестило его «полеттой». Взимание ежегодного сбора, сборов за уступку, продажа должностей, вакантных или новых, были отданы на откуп Шарлю Поле.

Ежегодный взнос придавал чиновникам уверенность. Он имел огромный успех. В 1608 г. юрист Луазо своими глазами видел, с каким рвением чиновники выплачивают полет-ту. «В начале января нынешнего 1608 г., в морозы, я, будучи в Париже, однажды вечером вздумал заехать к одному партизану ежегодного сбора за должности, чтобы побеседовать с ним на эту тему. В то время он был чересчур занят. Я неудачно выбрал время. Я обнаружил в его доме большую толпу чиновников, спешивших и толкавшихся, первый из которых вручал ему деньги; никто из них, придя с улицы обутым, не поленился разуться. Я заметил, что по мере того, как их отпускали, они направлялись прямо к нотариусу, живущему довольно близко, чтобы заверить свои полномочия на уступку, и, казалось, они идут словно по льду, опасаясь сделать неверный шаг, — так они боялись умереть в дороге. Потом, когда сгустилась тьма и партизан закрыл свой реестр, до меня донесся громкий ропот собравшихся, каковые продолжали осаждать его, настаивая, чтобы он принял их деньги, ибо говорили, что не знают, не умрут ли этой ночью»[276]. Чиновники были признательны королю за милость введения «ежегодного сбора». Согласие между королем и должностным дворянством укрепилось.

Введя ежегодный сбор, Генрих IV вызвал недовольство многих. Прежде всего к ним относилась небольшая группа чиновников во главе с канцлером Бельевром, которые пеклись о качестве государственной службы и об ее уровне. Бельевр предвидел, что король больше не сможет выбирать себе чиновников, что к должностям получат доступ неспособные и подкупные люди, если только у них есть богатства. Должности значительно повысятся в цене. Дворяне больше не смогут направлять своих сыновей в верховные суды, не смогут вводить их туда ни президенты, ни советники парламента. Парламенты наполнятся детьми спекулянтов. Юстиция станет подкупной, и ее будут презирать. Соперничество чиновников очень ослабнет, потому что король больше не сможет дать должность верному слуге или разрешить должностному лицу не платить сбор за уступку, ибо это будет противоречить правам откупщика. Снизится усердие чиновников. С нравственной и профессиональной деградацией сословия чиновников, особенно членов парламентов, исчезнет возможность для «четвертого сословия» ограничивать власть монарха, возможность существования сильных и уважаемых парламентов, пополняемых по наследству членами нескольких семейств, аноблированных за службу королю, парламентов как эманации некой социальной группы, влиятельной благодаря богатству и связям ее членов, парламентов, избавленных от судебной конкуренции со стороны королевских Советов, со стороны различных комиссаров короля, парламентов, пользующихся авторитетом и употребляющим всю свою власть на пользу королю, внимательному к их ремонстрациям, которому они служат и которого вместе с тем направляют. Не осталось бы иного выхода, кроме абсолютизма. Но как раз этого и хотел Генрих IV. В октябре 1605 г. он отобрал у Бельевра королевские печати. Рони, сторонник ежегодного взноса и орудие короля, остался членом Совета[277].

Введением ежегодного сбора Генрих IV вызвал недовольство принцев и грандов. Они быстро поняли, что ежегодный сбор уменьшит их влияние на королевских чиновников. Ведь благодаря ежегодному сбору чиновники «будут приобретать должности лишь по милости Его Величества, а не благодаря вмешательству третьего лица». Полагали, что будет меньше вакантных должностей, которые можно было бы пожаловать, а поэтому король будет меньше страдать от назойливости принцев и грандов, ходатайствующих в пользу того или иного лица, к которым при тогдашних нравах было трудно не прислушиваться. Утверждают, что к концу жизни Генрих IV обыкновенно говорил, «что ему очень приятно видеть чиновников, о которых нельзя сказать: вот президент этой особы, генеральный наместник той, советник третьей». Возникла легенда, отголосок которой есть даже в политическом завещании Ришелье, согласно которой король учредил ежегодный взнос прежде всего затем, чтобы помешать принцам и грандам благодаря их влиянию ставить на должности своих людей. Но, бесспорно, все были убеждены, что ежегодный взнос помог королю избежать этой опасности, а принцы и гранды бесспорно восприняли его как покушение на их влияние и были этим уязвлены[278].

Введением ежегодного сбора король вызвал недовольство всех, кто домогался должностей: дворян, с одной стороны, буржуа, адвокатов, прокуроров, нотариусов, медиков, купцов — с другой. Хотя фактически ежегодный сбор не привел к ощутимому росту случаев передачи должностей по наследству, а прежде всего успокоил чиновников и способствовал продолжению циркуляции должностей в пределах довольно узкого круга людей, считалось, что он значительно укрепил наследственность, окончательно сделав чиновную сферу закрытой. Дворяне и буржуа чувствовали себя обойденными, что вызывало у них сильную горечь и опасную озлобленность.

Введением ежегодного сбора Генрих IV вызвал недовольств святош. Все богословы были единодушны: продажность должностей — нечестие. Это одна из существенных черт тирании. А Генрих не только сохранил ее, но и в некотором роде довел до предела, введя ежегодный сбор. Значит, он безусловно был тираном.

Проблема сеньорий

Самой уважаемой формой собственности во Франции XVI и XVII вв. была сеньория. «Сеньория, или сеньориальная земля, — это земля, переданная в собственность официальным сеньором, то есть официальной властью»[279]. Почти в десятой части случаев сеньория представляла собой аллод, то есть владение, собственник которого не признавал над собой никого, кроме государства; в девяти десятых случаев это был фьеф, за который приносили клятву верности и оммаж и который был включен в феодальную иерархию. Сеньория par excellence, самая распространенная, включала три элемента: землю, то есть домен, из которого сеньор извлекал доход через посредство своих слуг и наемных работников или позволял извлекать пользу арендаторам и испольщикам; над этой землей сеньор имел одновременно «прямую» и «полезную» власть; фьеф, включающий подчиненные фьефы и недворянские земли, или цензивы; над фьефом сеньор сохранял только «прямую» власть, то есть право требовать от людей верности, сеньориальных и феодальных повинностей, и службы; держатели цензив, или цензитарии, обладали «полезной» властью, то есть правом обрабатывать землю и пользоваться ее плодами, продавать ее и передавать по наследству. Наконец, обычно к сеньории добавлялся третий элемент, юрисдикция, предполагавшая исполнение «полицейских» функций, то есть функций публичной администрации. Но во многих землях, например, в тех, где господствовал парижский обычай, юрисдикция могла дробиться при разделе наследства или продаваться, и ей мог обладать кто-то другой: в юридическом смысле «фьеф и юрисдикция не имели ничего общего», хотя фактически они часто объединялись и это было нормой. В других областях, как, например, в провинции Бретань, было наоборот: «Фьеф и юрисдикция — одно и то же».

Сеньориальная собственность была связана с положением в обществе, потому что включала отправление публичной власти. Еще в большей степени с положением в обществе был связан фьеф, потому что изначально его давали тем, кто несет военную службу, то есть он в принципе предназначался для дворян. Простолюдины на фьеф не имели права. Тем не менее король позволял им владеть фьефами при условии внесения в королевские сундуки определенного сбора — свободного фьефа (franc-fief), то есть годового дохода с фьефа раз в двадцать лет. Когда в буржуазной семье дед, отец и сын в течение этих трех поколений жили от фьефа, по-дворянски, со шпагой на боку, не занимаясь ни ремеслом, ни торговлей, возникала презумпция дворянства и очень скоро можно было получить королевские грамоты об аноблировании, если репутация в обществе не опережала решение короля.

А за сеньории и фьефы с родовыми дворянами все больше и больше боролись должностные дворяне и буржуа, прежде всего чиновные буржуа. Разорение сельского дворянства продолжалось, хотя конъюнктура в царствование Генриха IV была благоприятной. Земельная рента, арендная плата, сеньориальная рента, шампар, пожалованная десятина росли. Для поместья Ревиль-сюр-Бреш в области Бове, площадью 95 га, арендная плата поднялась с 1586 к 1611 г. с 27 мюидов зерна до 31 мюида, из которых две трети выплачивались «хлебом» (bled), а треть овсом, и на этом уровне она сохранилась до 1622 г. В поместье Ла-Тур арендная плата поднялась с 12 мюидов «хлеба» в 1599 г. до 16 мюидов в 1608 г. и до 17 в 1628 г. Это были не изолированные случаи. Арендная плата в денежном выражении возрастала так же. Сеньория Катенуа была сдана в аренду в 1603 г. за 1300 ливров, в 1610 г. за 1400, а в 1642 г. за 2100 ливров. Похоже, в большей части Франции это было повсеместным явлением.

Но дворяне от этой благоприятной конъюнктуры часто не получали выгод. Выгоды получали чиновники. Дворяне в области Бове были разорены религиозными войнами, особенно войной 1589–1595 гг. — войной второй Лиги. Тогда они набирали партизанские отряды, устраивали засады, осаждали замки. Они перебили друг друга. Их ряды поредели. Они были разорены. Разорены непоправимо, потому что, хотя гражданские войны и кончились, дворянский образ жизни остался. Поведение, достойное дворянина, — не считать денег, делать щедрые дары, устраивать охоты, пиршества, служить в королевской армии и брать ссуды, никогда не возвращая их полностью, жить на широкую ногу. Гуфье де Кревкер в 1593 г. держал у себя в доме, «по обыкновению», 57 человек, в том числе 40 слуг. Доходов не хватало. Поэтому дворяне были вынуждены влезать в долги. Выплатить их они не могли. И тогда они продавали свои земли, свои сеньории, свои фьефы. Их же кредиторы и покупали все это. А этими кредиторами были местные королевские чиновники. Мэтр Тристан, президент королевского податного округа и бальи города, бальяжа и графства-пэрства Бове, оставил в 1547 г. ренты на капитал более 50 тыс. ливров. Почти 74 % этих рент выплачивалось дворянами области. Среди должников чиновника были носители самых громких имен среди местных дворян — Гуфье, граф д’Отёй, Рувруа де Сен-Симоны и пр. Они выплачивали проценты нерегулярно. И Тристан выкупал их земли. У семьи Гуфье — фьефы и сеньории Жювинье и Вердерель, у разных дворян — имения в восемнадцати других приходах, у Пьера Ле Бастье, оруженосца, сеньора де Гуанкура, — в 1627 г. фьеф «малой шателении» и недворянские земли на 8000 ливров.

Тристан включился в движение, начавшееся уже давно. 16 июля 1599 г. «почтенный муж Пьер де Маленгеан, буржуа из Бове», купил землю и сеньорию Труссюр у дворянина Луи де Бертокура де Менбевиля за 3422 экю, две тысячи из которых шли на погашение долгов продавца. В 1602 г. земли и сеньории Ронкеролль и Нуантель перешли от семейства д’Юмьеров в руки Франсуа Олье, нотариуса и королевского секретаря.

Нет никакого сомнения, что всему виной был дворянский образ жизни. Действительно, в начале XVIII в. Тристаны стали дворянами. Один из них, Никола, сеньор Эза, Жювинье, Вердереля и других мест, оставил мантию ради шпаги. Он стал лейтенантом в полку де Курвиля. И в свою очередь 7 сентября 1762 г. долги заставили его продать фамильный домен. Оруженосец Пьер Ле Бастье, сеньор де Гуанкур, в начале XVII в. всего лишь мелкий нуждающийся дворянчик, происходил от бовезийских купцов, в XV в. богачей. Еще один род, разоренный дворянским образом жизни[280].

Но, по мнению дворян, всему виною был король. Король, который не защищает их от чиновников. Король, который недостаточно платит им за службу в армии. Король, который не обеспечивает их должностями, позволяющими обогащаться, который не дает им достаточно пенсий. Король, чудовище неблагодарности по отношению к своей знати!

Чувства дворян разделяли многие бедняки. Прежде всего, хоть сегодня нам трудно в это поверить, — потому что многие, даже большинство крестьян, дорожили социальной структурой, к которой они привыкли. Они восставали против того или иного злоупотребления, но не против самой системы, которая казалась им нормальным, естественным порядком. К революционерам относились плохо, а в ту эпоху революционерами были король и Королевский совет, вводящие новшества, замахивающиеся на обычаи, привилегии, вольности, традиционные «свободы». Далее — потому что чиновники, отбирающие у задолжавших дворян их сеньории и фьефы, отбирали и у задолжавших крестьян их цензивы и фьефы, а ведь было много мелких фьефов: два арпана пахотной земли (к югу от Парижа, 84 ара), несколько турских ливров мостового сбора (пеажа) и т. д., и такие фьефы были у многих крестьян. При тогдашнем состоянии техники один-два неурожая вынуждали крестьян занимать, чтобы произвести сев, просить отсрочку для выплаты сеньориальных сборов, а потом занимать еще раз, чтобы выплатить недоимки по ренте и королевские налоги. Долги накапливались, и крестьянам гоже приходилось продавать свою собственность кредитору — чиновнику. Общие интересы объединяли против королевского фиска и против королевского чиновника как «ростовщика» и сельских дворян, и крестьян. Но королевский фиск очень тяготил и городских ремесленников. Многие дворяне и многие бедняки, многие обездоленные, многие принцы и гранды, может быть — Равальяк и д’Эпернон, может быть — многие «потенциальные Равальяки» могли очень сходно думать об этом короле, который, по их мнению, позволил чиновникам давить их и давит их сам — об этом Генрихе IV, об этом тиране.

Глава III

Роль иезуитов в распространении представлений о тиране

Убить тирана-узурпатора имеет право кто угодно. Восстать против тирана по действиям имеют право те, кто обладает официальной властью. Генрих IV — тиран-узурпатор. Каждый имеет право и даже обязан убить Генриха IV. В распространении этого силлогизма, который привел к двадцати покушениям на короля и в конечном счете стал причиной его смерти, как главных подстрекателей обвинили иезуитов. Как обстояло дело в действительности?

1. Жак Клеман

Прежде всего отметим, что за акт, почитавшийся образцовым тираноубийством, вдохновленным Богом, за убийство Генриха III Жаком Клеманом, иезуиты, похоже, не несут никакой ответственности. Этот монах был доминиканцем, и в убийстве были замешаны только доминиканцы. «Добрые католики» трактовали это убийство следующим образом. Бог позволяет тиранам царствовать в наказание народам. Некоторое время Он терпит тирана. Наконец, в ответ на мольбы народов, Он губит, разоряет, изгоняет тирана. Еврейский народ под игом тирании воззвал к Богу, который подвигнул Моисея, Аода, Юдифь. В свою очередь французский народ воззвал к Богу против Генриха Валуа, у которого «все деяния и поступки… никогда не преследовали иной цели, кроме уничтожения христианской, католической, апостолической и римской церкви, гибели всех добрых и верных христиан… содействовавшего во всем, в чем мог, безбожию и ереси… разорявшего католиков бесконечными налогами, отягощениями, сборами, должностями и прочими бесконечными табелями… дабы поддерживать и оплачивать еретика и способствовать ему в занятии как церковных должностей, так и светских, дававшего прекраснейшие должности и чины толпе мошенников и негодяев, подбирая их из людей, угодных еретику, дабы продавали Бога и родину…». Генрих III обладал всеми чертами тирана, еретика, врага Бога, глухого к укорам, навязывающего свою волю насилием, которое творят иностранные наемники, рейтары, убивающего сограждан — исподтишка, как г-на де Жуайеза, и открыто, как герцога и кардинала Гизов.

И тогда Бог подвигнул освободителя, якобинца Жака Клемана, рожденного в Сорбонне, близ Санса, имеющего возраст от двадцати двух до двадцати шести лет. Жак, ревностно исполняя свой обет, хотел стать тем, кто покончит с тираном. Он не переставая молился Богу, он слышал глас Божий, который ободрял его и подтверждал, что не кто иной, как он, умертвит тирана, что Он предаст тирана в его руки.

Для большей уверенности Жак Клеман пожелал посоветоваться с отцом из ордена святого Доминика, которого особо почитал. Он заявил, что к нему пришел некий кающийся, чтобы узнать, позволительно ли убить Генриха III. Монах ответил: «Заверьте его от имени Бога, что, если он осуществит сие не затем, чтобы отомстить за свои личные и частные обиды, но единственно из ревности к чести Бога и своему обету, ревности, каковую он имеет и носит в себе, ради блага и ради общественного и всеобщего спокойствия своей родины, то ему никоим образом не следует опасаться, что поступит против совести, а напротив, он обретет великую заслугу, и нет никаких сомнений, что если вслед за тем он умрет, то будет спасен, и Бог будет очень рад…»

Жак Клеман еще колебался. Но, узнав о разграблении церкви в Этампе, при котором освященные облатки попирали ногами, он отбросил колебания и решился очистить землю от нового Ахава, нового фараона.

Он отправился в Париж. Притворившись, что ему поручено передать королю письма и важный секрет, он получил пропуск от графа де Бриенна, которого Лига держала в заключении. В Сен-Клу он обратился к генеральному прокурору Ла Гелю, который, ничего не заподозрив, приютил его и на следующий день ввел в покои короля. Жак Клеман преклонил колени у стоп суверена и отдал ему письма. Генрих III спросил, что у него за секрет. Монах пожелал остаться с ним наедине. Генрих велел всем удалиться. Тогда монах передал ему бумагу, сказав, что, когда король прочет ее, он сообщит свой секрет. Пока король читал, монах поразил его в низ живота ножом, который прятал в широком рукаве. На крик короля прибежали стражники и закололи убийцу ударами алебард. Это произошло 1 августа 1589 г. Король умер на следующий день.

«Добрые католики», «добрые и верные христиане» ссылались на учение святого Фомы, чтобы оправдать монаха, прославляли Жака Клемана как посланника небес ради освобождения католического народа, как орудие Бога, как мученика, как святого. Иезуиты в этих событиях участия не принимали. Всем заправляли «отцы-проповедники», стражи веры[281].

2. Пьер Барриер

Противники иезуитов наверстали свое позже. Иезуиты показали себя пламенными лигерами. По словам Летуаля, отец Коммоле, глава орденского дома иезуитов в Париже, кричал с амвона: «Нам нужен Аод, хоть монах, хоть пастух, хоть подручный каменщика, хоть даже гугенот — неважно»[282]. Когда ночью 10 сентября 1590 г. Генрих IV попытался взять Париж приступом через Папские ворота, расположенные между воротами Сен-Жак и Сен-Марсель, именно караульные иезуиты отбили его натиск.

А 27 августа 1593 г., по доносу итальянского дворянина Людовика Бранкалеона, Люголи, один из заместителей прево отеля короля (lieutenant générale de robe longue), арестовал Пьера Барриера, орлеанца, бывшего лодочника, бывшего солдата в войсках Лиги, прибывшего в Мелён убить короля. Барриера судила комиссия из шести советников Государственного совета, двое из которых были председателями верховных судов, признала виновным и приговорила к такой же казни, какой позже казнят Равальяка.

Современники оставили об этом покушении тексты, ужасные для иезуитов. Аристид Дуарш в своей книге «Парижский университет и иезуиты» приводит сокрушительные цитаты из них. Иезуиты якобы активно поощряли Барриера. Согласно «Краткому сообщению об уголовном процессе над Барриером» последний признался отцу Вараду, директору иезуитского коллежа в Париже, «в своей злой воле и намерении, каковые оный иезуит похвалил, сказав ему, что это прекрасное дело, и прочие подобные слова; он призывал его к смелости, стойкости и чтобы он как следует исповедался и отпраздновал Пасху. И после уговоров продолжать свое дело и заверений, что он [Барриер] обретет рай, оный иезуит даровал ему благословение, сказав, чтобы он был смелее, чтобы молился Богу и что Бог ему поможет в его предприятии». Этьен Паскье в «Катехизисе иезуитов» подтверждает роль Варада и добавляет, «что он (Барриер) на следующий день исповедался у другого иезуита и получил причастие в коллеже иезуитов; что он также говорил об убийстве, которое задумал, с другим проповедником из того же ордена, каковой на проповедях часто дурно отзывался о короле, и тот нашел его [Варада] совет весьма святым и весьма похвальным»[283].

Вырвав эти цитаты из контекста, историк возлагает на иезуитов всю ответственность за одобрение покушения. Но если читатель обратится к текстам, он заметит, что эту ответственность, которую действительно несут и некоторые иезуиты, должны разделять очень многие.

Барриер советовался в Лионе о своем плане убийства со «многими священнослужителями»: капуцином, кармелитом, якобинцем, иезуитом. Тексты не сообщают, что он услышал в ответ. Очень похоже, что один из них не был согласен с его планами и предупредил Бранкалеона. Генрих IV в 1603 г. сказал, что намерения Барриера изобличил иезуит. В Париже Барриер поведал свое решение священнику из белого духовенства — Обри, кюре церкви Сент-Андре-дез-Ар, и тому оно очень понравилось. Именно кюре посоветовал ему обратиться к отцу Вараду.

Таким образом, не одни иезуиты говорили и думали в тот момент, когда король еще не получил папского отпущения и, следовательно, еще мог официально считаться еретиком и вероотступником, что король — тиран-узурпатор и что позволено посягать на его особу[284].

3. Жан Шатель

Упорство, с каким парижские иезуиты считали отпущение в Сен-Дени недействительным, после победы короля сделало их положение щекотливым. Генрих IV вступил в Париж 22 марта 1594 г., объявив амнистию, из которой исключались кюре Обри и отец Варад, отправленные в ссылку. Но враги иезуитов решили изгнать весь орден. Первый президент Парижского парламента г-н де Арле говорил «во всеуслышание при всем парламенте, что иезуиты непременно должны его (Париж) покинуть». Вместе с гражданским судьей он потребовал от иезуитов присяги на верность Генриху IV, очень рассчитывая, что они откажутся, коль скоро король еще не получил папского отпущения, и у него тогда будет повод для их изгнания. По совету кардинала Пьяченцского, легата Святого престола, парижские иезуиты объявили, что готовы дать такую присягу. Первый президент и гражданский судья больше не заговаривали об этом, потому что допустить их к присяге «значило одобрить их и принять и подтвердить их право на жительство, как для всех остальных»[285].

Тогда галликанцы возобновили тяжбу университета против Общества Иисуса, прерванную с 1564 г. по настоянию Королевского совета. 12 мая 1594 г. в парламент явился ректор университета с требованием, чтобы иезуиты были изгнаны из королевства как «враги государства и возмутители общественного спокойствия, пособники испанцев в ущерб сей короне и как совратители юношества». По ходатайству генерального адвоката Сервена прошение университета было принято парламентом и объявлено иезуитам.

Те в ответ на прошение университета мобилизовали своих друзей и покровителей: герцога Неверского как основателя иезуитского коллежа в городе Невере, кардинала Бурбонского как основателя их орденского дома Святого Людовика в Париже и как племянника основателя коллежа в Руане, города Лион, Бурж и Биллом, где также были иезуитские коллежи. В сентябре 1594 г. голоса в парламенте разделились, и большинством голосов изгнание вотировано не было. Родители, узнав, что иезуиты остаются, стали со всех сторон посылать к ним своих детей.

Именно тогда один студент юридического факультета, Жан Шатель, лет двадцати, сын торговца сукном из Сите, представитель купеческой аристократии Шести цехов, получивший классическое и философское образование у иезуитов и покинувший их всего семь месяцев тому назад, задумал убить короля. Согласно тому, что он рассказывал своим сокамерникам в Консьержери, и тому, что отвечал на вопросы судей, он прочел «Страх божий» — книгу бенедиктинского монаха, доктора Сорбонны Понсе. Она усилила в нем ужас перед грехом и перед суровостью божьих кар. «Поелику он обладал меланхолическим нравом, сия вещь оказала на него слишком сильное впечатление». Он отчаялся в милосердии божьем, потому что грехи его были велики. Ранее он несколько раз имел желание совершить противоестественные грехи, в том числе инцест со своей сестрой. На исповеди на вопрос, не совершал ли он противоестественного греха, он лживо отрицал это с большой категоричностью, чем вдвойне оскорбил Бога. Он не чувствовал в себе милосердия, не любил ближнего, сомневался в Боге. Однако грех внушал ему ужас. Он больше не хотел грешить. Но он не знал, как избежать греха. Он не мог пойти на самоубийство — деяние, отвратительное Богу. Поэтому он мечтал совершить великое деяние, за которое бы его умертвили и которое, будучи полезным для общества, смягчило бы ему наказание на том свете.

27 декабря 1594 г. король вернулся из Пикардии. Шатель последовал за ним. Король заехал к Габриэли д’Эстре в отель Шомберг, близ Лувра. Его сопровождали принц де Конти, граф де Суассон, придворные. Шатель проскользнул вслед за двумя дворянами, прибывшими выразить почтение королю. Один из них бросился к стопам короля. Генрих IV наклонился, чтобы поднять и обнять его. Шатель хотел ударить короля ножом в горло, потому что торс последнего был защищен камзолом из буйволовой кожи. Он промахнулся, ранил короля в губу и выбил ему зуб. Никто не видел его удара, и в суматохе сначала заподозрили нескольких зрителей, прежде чем найти и схватить Шателя.

На допросе в парламенте студент сказал, что покушался на короля, потому что, «имея мнение, что забыт Богом, и будучи убежден, что проклят как Антихрист, он желал из двух зол избежать худшего… Сказал, что это деяние, совершенное им, послужит к смягчению его наказания [на том свете], и уверен, что был бы сильней наказан, если бы умер, не совершив покушения на убийство короля, и что ему было бы хуже, если бы он попытался лишить себя жизни…

Спрошенный, где он научился сему новому богословию, сказал, что при изучении философии. На вопрос, не изучал ли он философию в коллегии иезуитов, сказал, что да и под руководством отца Гере, с каковым провел два с половиной года…». Но читатель видит, какими коварными были эти вопросы и какую прискорбную путаницу они вносили в дело. Ведь следовало поставить два принципиальных вопроса, которые поставлены не были: во-первых, сам ли Шатель или его учитель применил таким образом философию для решения богословских вопросов. Учитель не может нести ответственность за все выводы, какие ученики делают из его курса. Второй вопрос — сам ли отец Гере определенно обещал смягчение наказания в чистилище или в аду тому, кто покусится на жизнь Генриха IV.

«Спрошенный, был ли он в Комнате размышлений, куда иезуиты водят величайших грешников, каковые видят в означенной комнате портреты нескольких чертей и различные устрашающие образы, дабы под видом обращения на более благой путь смутить их дух и подобными внушениями заставить совершить некое важное деяние, — сказал, что в сей Комнате размышлений бывал часто». Но и здесь вопрос был коварным и уводил в сторону. Ведь его надо было разделить на несколько вопросов: бывал ли Шатель в Комнате размышлений; побуждали ли его, Шателя, совершить «некое важное деяние» во искупление его грехов; было ли это «важное деяние» убийством короля. Единственный вопрос в той форме, в какой он был поставлен, создавал путаницу.

«Спрошенный, кто убедил его убить короля, сказал, мол, слышал в нескольких местах, что нужно принимать за достоверное правило: убить короля похвально, и, мол, те, кто это говорил, называли его тираном. Спрошенный, не поступали ли предложения убить короля обыкновенно от иезуитов, сказал, что слышал от них речи: мол, убить короля — совершить благодеяние и, мол, он находится вне церкви и ему не следует ни подчиняться, ни считать его королем, пока на это не согласится папа…»

Эти высказывания соответствуют тому, чему учили богословы. Чтобы выяснить, были ли отцы-иезуиты из коллегии сообщниками преступника, надо было задать вопросы, советовали ли некоторые иезуиты или кто-то из них Шателю убить короля, или знали ли они об этом плане и одобряли ли его. Похоже, допрос велся скорее для того, чтобы возложить ответственность на иезуитов, чем для того, чтобы пролить свет на действия убийцы и его предполагаемых сообщников. Парламентские судьи больше старались приплести к делу доктрину богословов, чем определить степень виновности определенного числа лиц в покушении на убийство. Впрочем, Шатель постоянно отрицал, что парижские иезуиты были знакомы с его замыслом[286].

Однако, как только общественность после покушения узнала, что Шатель учился в коллеже иезуитов, «враги оного общества стали кричать, что эти-то зловредные иезуиты и вбили ему это в голову… одни говорили, что всех их нужно перерезать; другие — что их нужно зажарить на решетке и запалить их дом…». Парламент поручил нескольким своим представителям взять вооруженных людей и поставить стражу в Клермонском коллеже на улице Сен-Жак и в доме Святого Людовика на улице Сент-Антуан, чтобы удостовериться в личностях монахов и порыться в их бумагах. Обитателей коллежа отвели в дом советника Бризара, «не без большого риска, что чернь их всех перебьет, под охраной их людей, меж которыми их повели, каковая тем не менее не смогла помешать, чтобы некоторые из них получили по несколько ударов кулаками и древками алебард»[287].

Отец Жан Гере на допросах и пытках упорно утверждал, что ничего не знал о покушении Шателя и никогда не говорил ему ни слова о покушении. Шатель подтвердил эти слова. Советники парламента конфисковали бумаги, компрометирующие отца Жана Гиньяра. Тот восхвалял героическое деяние Жака Клемана как дар Святого Духа и ставил его на одну доску с подвигом Юдифи. Иезуит высказывал мнение, «что корона Франции может и должна быть передана некоему другому роду, нежели род Бурбонов», что «с Беарнцем (Генрихом IV), что ныне обратился в католическую веру, поступили бы мягче, нежели он заслуживает, если б даровали ему монашеский венец в каком-нибудь монастыре с хорошей дисциплиной… что если нельзя его низложить без войны, пусть воюют; если вести войну невозможно… пусть убьют»[288]. Эти бумаги не выглядели новыми. Но королевский акт об амнистии запрещал хранить что-либо подобное, и отца Гиньяра обвинили в их хранении. Был ли он как-то связан с покушением Шателя? Отец де Мена в 1603 г. утверждал, «что никогда ни в его проповедях, ни в обычных лекциях, ни в частных беседах от него не слышали слов, угрожающих королям»[289]. Ничто не позволяет утверждать, что отец Гиньяр вдохновлял покушение Шателя или знал о нем.

Но, кроме того, «в коллегии означенных иезуитов было найдено немало анаграмм, направленных против короля, и несколько тем диктантов для грамматистов, о том, как должно стойко встречать смерть и ополчаться на тиранов. Далее, есть доказательство, что учителя Клермонской коллегии запрещали школярам молиться Богу за короля после того, как Париж подчинился власти Его Величества, и говорили, что все, кто пойдет к его мессе, будут отлучены»[290].

В четверг, 29 декабря 1594 г., Парижский парламент вынес свой приговор. Жан Шатель, обвиненный в преступном оскорблении божественного и человеческого Величества, был приговорен к такой же казни, какой позже казнят Равальяка. Его отец, знавший о его плане и пытавшийся его отговорить, но не донесший на него, изгонялся на девять лет из королевства и навсегда — из Парижа и его предместий. Дом Шателей близ дворцовых ворот подлежал сносу. На его месте следовало возвести «возвышенный столп из тесаного камня» с памятными надписями. Отец Гере навсегда изгонялся из королевства. Кроме того, суд «повелевал, дабы священнослужители и школяры Клермонской коллегии и всех прочих, причисляющих себя к означенному обществу, как совратители юношества, возмутители общественного спокойствия, враги короля и государства, в течение трех суток после провозглашения настоящего приговора покинули пределы Парижа и других городов и поселений, где находятся их коллегии, и в течение пятнадцати — пределы королевства», или же они будут обвинены в оскорблении Величества. Он «запрещал всем подданным короля посылать школяров в коллегии означенного общества за пределы королевства под страхом того же обвинения в оскорблении Величества»[291]. 8 января 1595 г. 37 иезуитов покинули Париж. Немного позже был повешен отец Гиньяр. По приказу короля примеру Парижского парламента последовали Руанский и Дижонский. Парламенты Бордо и Тулузы отказались изгонять иезуитов.

Процесс против иезуитов был проведен вопреки всем правилам. Иезуитам не было предъявлено обвинений, их не вызывали в суд, им не дали возможности защищаться. Было очевидно, что они не вдохновляли Шателя непосредственно и не знали о его планах. Парижский парламент воспользовался покушением Шателя, чтобы провести против иезуитов тенденциозный процесс. Теологические суждения парижских иезуитов о тираноубийстве были общим местом всей теологии. Если за эти мнения их следовало осудить, то по справедливости следовало осудить также августинцев, доминиканцев, капуцинов, говоривших то же самое. Иезуиты отказывались молиться за короля, пока он не получил отпущения грехов от папы. Тогда это следовало инкриминировать также капуцинам, фельянам и прочим парижским монахам, «открыто заявлявшим, что не молятся Богу за короля, ибо, говорили они, папа не отпустил ему грехов…»[292]. На деле покушение Шателя стало поводом, чтобы под видом судебного приговора убийце предпринять политическую меру против людей с неугодными мнениями.

Иезуиты умело защищались, не отступая от своего учения ни на пядь. Они продемонстрировали все, что было в приговоре парламента недопустимо для «добрых католиков». Парламент в мотивировочной части приговора заявил, что Шателя убедили утверждением «королей позволено убивать». «Обращение к католикам», вышедшее в 1595 г.[293], выражает удивление, что магистр искусств, каким был Шатель, мог высказывать подобные заблуждения, ведь известно, что королей надо особо почитать. Но, несомненно, Шатель высказал ту истину, что «всякому частному лицу» дозволено убивать королей — «захватчиков и тиранов», тиранов-узурпаторов. Анонимный автор памфлета цитировал тексты, уже хорошо нам знакомые, — святого Фомы Аквинского, Каэтана, дона Сото, Сильвестра и приводил «истинное» мнение Констанцского собора.

Парламент в качестве одной из причин осуждения привел мнение Шателя, «что король Генрих Четвертый, ныне царствующий, не принадлежит церкви до тех пор, пока не получил одобрения папы…». Автора «Обращения» это тоже удивляет «ввиду того, что Сикст V объявил его вероотступником, не имеющим права (властью, данной святому Петру над всеми королевствами мира) наследовать любую корону, особенно французскую», что было подтверждено Григорием XIV и «признано» Климентом VIII. Как же можно осуждать за высказывание мнения Святого престола, опирающееся на богословское суждение, провозглашенное викарием Христа?

Осуждение иезуитов было необоснованным. На такое дозволенное дело, как убийство тирана, иезуиты не подбивали никого, ибо это может сделать один только Бог путем «божественного побуждения и внушения». В довершение всего часть парламентского приговора, относящаяся к иезуитам, нарушала иммунитет церкви. «Мирские судьи, осуждающие духовных лиц, а особенно монахов, подчиняющихся непосредственно папе, притом по уголовному делу, согласно святым канонам церкви подлежат отлучению». Парламент по праву можно было отлучить.

Наконец, парламент дерзко брался судить о вопросах, касающихся веры. «Суд, объявляя, что высказывания оного Жана (Шателя) суть возмутительные, мятежные, противные слову Божию и осужденные священными декреталиями как еретические, узурпирует права церкви судить о том, что является ересью и противоречит священным канонам».

Таким образом, иезуиты отвергали всякое обвинение в причастности к покушению Жана Шателя и продолжали твердо придерживаться римской доктрины.

4. Дело Ридикауве

Изгнание иезуитов не снизило количества покушений на короля, потому что не иезуиты были их вдохновителями. Браться за оружие убийц побуждала проблема достоверности королевского обращения, и другие монашеские ордены были замешаны здесь в большей степени, нежели иезуиты. Рассмотреть все попытки убить короля здесь невозможно. Возьмем для примера дело Ридикауве.

Ридикауве был фламандским доминиканцем родом с территории, принадлежавшей испанцам[294]. Приняв в монашестве имя брата Карла из Авена, он принадлежал к монастырю якобинцев в Генте, «питомнику убийц». К попытке убить короля его подтолкнули «частые проповеди и постоянные диспуты в школах и особенно в церквах, в общественных местах, на пирах и трапезах частных лиц, его возбуждали похвалы Жаку Клеману как славному мученику, и он верил, что совершит дело, приятное Богу, истребив узурпатора, каковой без всякого законного права смущает покой христианнейшего королевства, губя столько душ…». Он служил шпионом у лигера Шарля Лотарингского, герцога д’Омаля, бежавшего в Брюссель в 1594 г., и у монсеньора Инноченцо Мальвазиа, бывшего папского нунция в Брюсселе. В этом качестве он часто ездил в Амьен и посещал монастырь капуцинов, основанный герцогом д’Омалем и полный рьяных лигеров. Впервые он поехал убить короля. Но 25 июля 1593 г. он увидел того выходящим из базилики Сен-Дени после отречения и возвратился в Гент. Он снова отправился во Францию для расправы с королем осенью 1595 г. Но, узнав, что Климент VIII 16 сентября дал тому отпущение, уехал обратно. Став священником, он направился в Рим, вновь свиделся с Мальвазиа, посовещался в Неаполе с испанскими властями, проехал через Милан и весной 1596 г. вернулся в Брюссель. Вскоре он снова оказался в Амьене и Париже. Генрих IV велел его арестовать и заточить в аббатстве Сен-Мартен-де-Шан. Но в начале 1597 г., несмотря на неблагоприятные отзывы, король велел его освободить. Ридикауве восстановил связи с амьенскими капуцинами. Он нашел общий язык с капуцином Фрэнсисом Лэнглетом, горько упрекавшим Генриха IV за союз с Елизаветой Английской. Оба вступили в сношения с эмиссарами Пуэрто-карреро, испанского губернатора Дуллана, мечтавшего захватить Амьен, который плохо охранялся городской милицией. Ридикауве и Лэнглет помогли испанцам навербовать в Амьене две сотни агентов, и в первую очередь они несут ответственность за внезапный захват испанцами Амьена 11 марта 1597 г., создавший угрозу для королевства. Королю удалось арестовать Ридикауве и заточить его в Фор-Левек в Париже, но тот бежал, вновь нашел в Лотарингии Лэнглета, проявил неосторожность, был снова схвачен, посажен под стражу, судим и осужден парламентом по обвинению в оскорблении королевского Величества. Ни один иезуит в этих заговорах не участвовал.

Зато положения капуцинов захват Амьена не улучшил. Те с давних пор поддерживали «добрых католиков» и Лигу. Среди них были выходцы из лигерского дворянства. «Неистовые проповедники», «поджигатели на амвонах», «переодетые иезуиты», они нападали на Генриха IV за то, что он не обнародовал постановлений Тридентского собора, нарушал иммунитет церкви, щадил протестантов. Они клеймили с амвона его беспутство, его связь с Габриэль д’Эстре. Когда Климент VIII назначил на 2 марта 1597 г. наступление юбилейного года, король его не отпраздновал. В Лувре он пел псалмы с гугенотами, провел ночь за игрой, выиграл низку жемчуга и говорил, насмехаясь, что это на юбилейные расходы. Капуцинские проповедники сделали это всеобщим достоянием. Вся Франция была потрясена. После захвата Амьена несколько лет активно ставился вопрос об изгнании капуцинов. Наряду с иезуитами капуцины входили в число самых пламенных распространителей веры. Они обратили немало простых протестантов и даже видных людей: Филиппа Кане, сьера де Френа, — в апреле 1601 г., или Ги д’Андело, графа де Лаваля, — в 1605 г. На диспуте в Фонтенбло в мае 1600 г. они способствовали поражению Дюплесси-Морне, «гугенотского папы», и добились обращения Огюстена Казобона, сына пастора Казобона: он стал капуцином. Пусть история не оказывает всех почестей одним иезуитам. Во всем, что касается тираноубийства, доминиканцы и капуцины заслуживают их не меньше.

5. Равальяк

Возможно, Генрих IV так и подумал. Впрочем, иезуиты оказали ему некоторые услуги. Они ходатайствовали перед папой об отпущении ему грехов. После того как папа его дал, они пообещали королю служить ему так же преданно, как и королю Испании. Король выписал к себе 29 мая 1603 г. отца Котона, привязался к нему, слушал его проповеди. Наконец, грамотами, пожалованными в Руане 1 сентября 1603 г., король позволял иезуитам жить в королевстве и вновь открыть коллежи в городах, где они были учреждены раньше. Они должны были дать особую клятву, что не будут ничего предпринимать против королевских служащих, общественного мира и спокойствия в государстве. Один иезуит останется близ короля в качестве проповедника, чтобы отвечать за действия своих собратьев. 24 декабря Парижский парламент представил королю ремонстрации: ведь это мятежники, враги Франции, креатуры папы и испанцев, они открыто проповедуют подрывные учения о тираноубийстве и об отношениях церкви с государством.

Генрих IV сам по пунктам опроверг все обвинения, возводимые на иезуитов. Ведь это иезуит предупредил его о покушении Барриера; другой иезуит сказал Барриеру, что тот будет проклят, если осмелится на это дело. В покушении Шателя не был замешан ни один иезуит. «Но даже если бы какой-то иезуит и нанес удар, должны ли из-за Иуды страдать все апостолы?..» Повторно получив повеление о верификации грамот, Парижский парламент 2 января 1604 г. зарегистрировал их. Король велел в 1605 г. снести пирамиду Шателя и заменить ее фонтаном. Отец Котон играл при дворе роль исповедника и конфидента короля. Он имел большой успех у придворных как проповедник и как духовный наставник. В Клермонский коллеж стекались школяры. Король разрешил иезуитам открыть другие коллежи, в том числе знаменитый Ла-Флеш, где учился Декарт[295].

Подстрекали ли иезуиты Равальяка убить короля? Безусловно, нет. Все, в чем можно упрекнуть иезуита д’Обиньи, выслушавшего его исповедь и давшего ему превосходные советы, — в том, что он недостаточно серьезно воспринял его намерения и не велел поместить его под надзор. Впрочем, Равальяк имел гораздо больше сношений с кордельерами и с фельянами, чем с иезуитами. Призывали ли иезуитские проповедники, обвиняемые их современниками, в 1609 и 1610 гг. к убийству тирана? Открыто — нет. Но, конечно, критикуя поход на Клеве и Юлих, призывая изгнать или даже перебить гугенотов, настаивая на верховенстве преемника святого Петра, иезуитские проповедники сеяли опасные аллюзии. Среди них выделялся иезуит Гонтье. Одна из его проповедей, произнесенных в церкви Святого Гервасия в присутствии Генриха IV, не содержала, вопреки утверждению одного гугенотского памфлетиста, даже «в общих словах тогдашний план папы и Лиги в скорейшем времени обрушить свою месть на его особу и на его королевство». Но все-таки в ней был намек, что из-за политики короля по отношению к протестантам Бог может перестать охранять его жизнь. Имел ли в виду отец Гонтье превратности войны или нового Аода? Возможно и то, и другое толкование. Правда ли, что иезуит Арди, проповедуя в церкви Сен-Северен в присутствии двух советников парламента, сказал: «Пусть короли копят сокровища, чтобы стать грозными, но, чтобы поставить королю мат, достаточно одной пешки», что было воспринято как «речь в испанском духе»? Во всяком случае, иезуиты не говорили ничего такого, что бы не высказывали другие проповедники, и для особых обвинений в их адрес оснований нет[296].

Естественно, деятельность исповедников нам неизвестна. Она могла заходить далеко.

В общем, иезуиты никогда специально не организовывали покушений на Генриха IV и никого напрямую не подстрекали его убивать. До отпущения папой грехов королю некоторые из них одобрили и поощрили одно из таких покушений — покушение Барриера, считая, что оно вдохновлено Богом; другие из них же расценили его иначе и донесли об этом замысле. После того как папа отпустил королю грехи, в вину иезуитам нельзя вменить одобрения ни одного из покушений. Что касается их доктрины, то французские иезуиты всегда исповедовали ту теорию тираноубийства, которая была общей для всей теологии конца XVI века. Отдельные иезуиты — португальские, как Сан, или испанские, как Мариана, — шли дальше. Они не были одиноки: то же говорили и другие богословы или политические теоретики. Не похоже, чтобы иезуиты как-то выделялись, по природе или по сути, среди прочих монахов — «добрых католиков».

Но, будучи связаны с папой обетом особого подчинения, выступая повсюду как пламенные защитники римских доктрин, имея большой успех как исповедники и воспитатели, представляя собой некий боевой отряд под командованием Иисуса Христа и его викария, иезуиты легко превратились в некий символ. Всех, кто имел похожие черты или хотя бы преследовал те же цели, сразу причисляли к «иезуитам», к «переодетым иезуитам». Этот термин обозначал один из образов христианской жизни. Но этот удобный символ противники иезуитов окутали мифами о двуличии, о коварных интригах, о плутнях, о жестокостях. Врага чаще всего видят именно в таком свете. Социальные символы и мифы в обилии встречаются во все времена и во всех странах. Похоже, люди не в состоянии обходиться без них. Во Франции XX века они цветут пышным цветом. Читатель легко обнаружит их сам. Конечно, в любом случае историк должен внимательно изучать социальные символы и мифы. Они определяют основные мотивы человеческих действий.

Книга третья

Некоторые последствия убийства Генриха IV

Рассматривая условия убийства Генриха IV, мы видели, как в глубинах зарождались некоторые из тех чувств, некоторые из тех мнений, которые создавали Францию. Теперь нам следует попытаться выяснить, внесли ли день 14 мая 1610 года и нож Равальяка свой вклад в создание Франции.

Глава I

Если бы Равальяк остался в живых…

Представим, что Равальяк чудом спасся, что он прожил свой век, что он смог увидеть результаты своего действия, — был бы он удовлетворен?

Он говорил, что, прежде чем нанести удар, дожидался 13 мая 1610 г., когда королева будет коронована в Сен-Дени, чтобы страна, оставшись без законной власти, не погрузилась в хаос. И все-таки беспорядки начались. Ночью с субботы, 17 мая, на воскресенье, 18 мая, близ королевского дворца раздавались призывы к оружию с целью подтолкнуть народ к восстанию, бунту или резне. Но «окрестные галантерейщики и лавочники, выйдя с оружием из своих домов, бросились на них [смутьянов] и заставили отступить быстрее, нежели шагом, причем один из тех был ранен ударом пики». Ночь с понедельника 19-го на вторник 20-е «в Париже была бурной. Дома и дворцы грандов, забаррикадированные, полные оружия и телохранителей, устрашали народ… каковому, однако, кое-кто желал устроить празднество и заставить его плясать, если бы была возможность… Что больше всего тревожило народ среди всего этого, так это французская дворянская молодежь, носившаяся по улицам Парижа всю ночь с великим шумом и дерзостью и с великим бряцанием оружия и конской сбруи… там, где при жизни покойного короля Его Величеству довольно было моргнуть глазом, чтобы великие и малые вспомнили свой долг… В четверг 22-го числа в Париже были оглашены запреты, о каковых на перекрестках города кричали четыре трубача, на стрельбу из аркебуз и мушкетов позже семи часов вечера, под страхом смерти, ибо после кончины покойного короля в Париже использование сих огневых трубок стало столь обычным, и более ночью, нежели днем, что воистину казалось: мы накануне дня баррикад». Этими стрелами были «по преимуществу придворные юнцы, в брыжах, завитые и усатые». Народ относился к ним враждебно и уже грозил ножами[297].

Эти волнения в Париже затронули лишь поверхность. Население желало внутреннего мира. В провинции, особенно в сельской местности, они были серьезнее. Казалось, что со смертью короля и вступлением ребенка Людовика XIII на трон политические узы рвутся и здание государства рушится. Многие, особенно из дворян, уже вели себя так, словно никаких обязанностей у них нет — предел их действиям ставил лишь предел их сил, как если бы долг существовал лишь в отношении конкретного человека, а в отношении его сына-ребенка уже не действовал, как если бы со смертью короля умерли и законы. После смерти короля дворяне укрепились в своих замках, набрали отряды, начали устраивать вылазки, нападать на дома частных лиц, на замки, грабить, вымогать, обирать, захватывать деньги в королевских казначействах. В городах назревали смятение и бунты. Принцы и гранды вербовали дворян, по стране рыскали многочисленные вооруженные отряды, задирали друг друга, вступали в схватки. Надо было добиться признания нового правительства, заставить подданных повиноваться маленькому королю, их новому сюзерену[298].

Вечером 14 мая королевские адвокаты уже сообщили Парижскому парламенту, что королева «желает, дабы парламент ныне и непременно озаботился, согласно обычаю, регентством и властью в королевстве… отправил гонцов ко всем губернаторам провинций, властям городов и крепостей, предписав удерживать население в повиновении и спокойствии…», добавляя, «что г-н канцлер сказал им: согласно обычаю, власть и регентство в королевстве при столь малолетнем короле надлежит передать королеве…». Они требовали, чтобы парламент немедленно обсудил этот вопрос.

«По их уходе» первый президент предложил повестку дня (affaire). К концу заседания вошел г-н д’Эпернон в колете, со шпагой на боку. Он подошел к первому президенту, попросил общество извинить его за неучтивость, поговорил с первым президентом, потом с другими президентами — очень тихо, «весьма просил господ поспешить с обсуждением, уверяя, что дело не терпит». Явился г-н де Гиз. Он заверил общество, что «продолжает нести свою весьма смиренную службу королю и Французскому государству». Первый президент поблагодарил его и попросил подтверждать свои слова делом на посту губернатора Прованса. Гиз объявил, что представил «своего заместителя и пять-шесть руководящих дворян» королю и королеве, что они дали присягу в руки их величеств и тотчас отбыли в Прованс. Он добавил, что королева ждет.

Парламент единодушно постановил, чтобы «королева — мать короля стала бы и была объявлена регентшей Франции на время малолетства короля, ее сына, дабы управлять его особой и руководить делами королевства» по примеру королевы Брунгильды, королевы Алисы — матери Филиппа-Августа, королевы Бланки — матери Людовика Святого и Екатерины Медичи в малолетство Карла IX и в отсутствие Генриха III, короля Польши. Парламентская делегация к шести с половиной часам вечера прибыла к королеве, чтобы сообщить ей решение парламента. Королева ответила, что придет завтра в парламент для заседания с участием монарха (lit de justice) вместе с королем, принцами, сеньорами, прелатами и коронными чинами.

На следующий день, в субботу, 15 мая, президенты и советники в алых мантиях, в том числе несколько докладчиков прошений, с семи утра были во Дворце правосудия. Потом прибыли, чтобы занять места слева от королевского кресла, куда сел король, церковники — пэры Франции: епископ Бовезийский, епископ Нуайонский, епископ Шалонский, архиепископ Реймсский, а также епископ Парижский и кардиналы де Жуайез, де Гонди, де Сурди и Дюперрон; по правую руку от короля — принц де Конти, граф Энгиеннский, старший сын графа де Суассона, ребенок четырех-пяти лет, герцог де Гиз, коннетабль де Ледигьер, герцоги д’Эпернон, де Монбазон, де Сюлли — все герцоги и пэры Франции; маршалы Франции де Бриссак, де Лавар-ден, де Буа-Дофен. У ног короля заняли место молодой герцог д’Эльбёф, представляющий главного камергера, г-н де Шапп как прево Парижа, г-н де Сувре, воспитатель короля; канцлер Франции Брюлар де Силлери; гг. де Шатонёф и де Понкарре, советники Частного совета. Герцог Майеннский, пэр Франции, подагрический и бессильный, велел принести себя и остался внизу.

Королева сказала: «Господа, коль скоро Богу было угодно посредством столь прискорбного случая призвать к себе нашего доброго короля, моего государя (сквозь душащие ее слезы), я привела к вам моего сына, дабы просить всех вас позаботиться о нем во имя того, чем вы обязаны памяти его отца, себе самим и своей стране. Я желаю, дабы при ведении всех дел он следовал вашим добрым советам, и прошу вас давать ему оные, каковые вы сочтете за лучшее сообразно своим познаниям».

Маленький девятилетний король, плохо помнящий, что ему говорить, очень взволнованный, с грехом пополам произнес несколько заученных фраз, в которых изъявлял намерение следовать добрым советам парламента в ведении своих дел, и дал слово канцлеру.

Канцлер напомнил волю Генриха IV: пусть королева будет регентшей, пусть она заботится о делах королевства и управляет ими. Он запросил мнения президентов парламента, потом — принцев, герцогов, пэров и маршалов Франции, кардиналов, духовных пэров и епископа Парижского, господ из Частного совета, господ докладчиков прошений и советников парламента. Все были единодушны. Канцлер вновь сел. Он велел открыть двери. Был провозглашен итог королевского заседания: «Король, пребывающий на своем ложе правосудия (lit de justice), по совету принцев крови, прочих принцев, прелатов, герцогов и пэров и коронных чинов, выслушав и запросив об этом своего генерального прокурора, объявил и объявляет, согласно постановлению, принятому в его парламенте вчера, королеву — свою мать — регентшей Франции, дабы она заботилась о воспитании его особы и управлении делами его королевства в течение времени его малолетства, и настоящее постановление будет оглашено и зарегистрировано во всех бальяжах, сенешальствах и прочих королевских судах (sieges), находящихся в юрисдикции парламента, а также во всех остальных парламентах его королевства»[299].

«Но что в этом всеобщем потрясении и при чрезвычайном случае более всего укрепило дух бедных французов, безутешных и подавленных, — так это союз принцев и сеньоров, которые в этот день проявили великодушие и объединились ради блага государства (которое на деле было и их благом), для сохранения короля и его короны». Герцог Майеннский и маршал де Бриссак, д’Эпернон и Сюлли и многие другие примирились, обнялись, дали друг другу обещания и клятвы в неизменной верности и дружбе[300].

Тем временем были направлены послания всем губернаторам, которые собирали жителей городов и брали с них присягу на верность новому королю. Протоколы принятия этих присяг высылались парламенту.

17 октября 1610 г. юный Людовик XIII был помазан в Реймсе. Он касался золотушных, Бог чудесным образом исцелил нескольких больных и тем самым показал, что юный суверен воистину Ему угоден. 2 октября 1614 г., когда Людовику XIII исполнилось тринадцать лет, он объявил себя совершеннолетним. Но он оставил руководство правительством за матерью. Она сохраняла его за собой до тех пор, пока ее протеже Кончини, маршал д’Анкр, не был казнен по приговору Людовика XIII 24 апреля 1617 г.

Таким образом, после смерти Генриха IV королевство не погрузилось в анархию и Франция не распалась, как, может быть, некоторые могли надеяться. Государство сохранилось.

Равальяк, несомненно, был бы удовлетворен. Он бы, конечно, одобрил политическую ориентацию нового правительства. Он думал, что убивает скрытого еретика. Новое правительство было чисто католическим. Сюлли, утратив влияние, 26 января 1611 г. подал в отставку. Мария Медичи правила вместе со старыми советниками Генриха IV, «умеренными», давними сторонниками соглашения с Испанией, которые скорее уступали воле Генриха, чем поощряли его: Вильруа — всегдашним приверженцем испанских браков, Жанненом — бывшим лигером, Силлери. Королева прислушивалась к Леоноре Галигаи, своей камеристке и конфидентке из Флоренции, рьяной католичке, хоть та и пользовалась своим положением, чтобы сделать своего мужа, Кончини, 26 августа 1610 г. — государственным советником, в 1611 г. — маркизом д’Анкром, первым камер-юнкером, суперинтендантом дома королевы, генеральным наместником короля в Пикардии, губернатором Перонна, Мондидье и Руа, а 19 ноября 1613 г. — маршалом Франции[301]. Кончини и его жена проводили католическую политику. Королева следовала мнениям папского нунция Убальдини и зачастую — мнениям отца Котона. Папское влияние усилилось во всех Советах Франции. При малолетнем короле, легитимность которого оспаривалась, потому что некоторые считали расторжение первого брака Генриха IV недействительным, при королеве-иностранке, сила которой заключалась отнюдь не в ее голове, при беспокойных принцах политика Генриха IV была более невозможна. Новое правительство не стало продолжать дела прежнего в Италии и на Рейне. Чтобы спасти лицо, для участия во взятии Юлиха 1 сентября 1610 г. послали армейский корпус под командованием маршала Лашатра. Город был передан «владетельным князьям», протестантам Бранденбургу и Нейбургу, при условии свободы исповедания католической, апостолической и римской религии. Потом французская армия удалилась. Правительство старалось ослабить связи с протестантами. Оно пыталось сблизиться с Испанией, чтобы лишить принцев крови — Суассона, Конде, вернувшегося 16 июля 1610 г. во Францию, — поддержки этой великой державы. В 1610 г. правительство приняло предложения герцога де Фериа, испанского посла, о двойном бракосочетании: между Людовиком XIII и младшей дочерью Филиппа III, между наследником испанского престола и старшей дочерью Марии Медичи. Переговоры завершились не скоро, потому что Мария Медичи хотела для Людовика руки старшей из инфант. Но давнему папскому плану примирения Франции и Испании была открыта зеленая улица. Испанские браки были заключены в 1615 г. Мадам, сестру Людовика XIII, обменяли на инфанту Анну Австрийскую, обрученную с королем Франции. Свадьбу Людовика и Анны Австрийской сыграли в Бордо 28 ноября 1615 г. В общем, Франция позволила Габсбургам доминировать в Европе, и при Люине, в 1620 г., когда началась Тридцатилетняя война, Людовик XIII поддержал императора Фердинанда II против протестантов, Протестантской унии, курфюрста Пфальцского, королевства Чехии в ущерб национальным интересам. После смерти Люиня 15 декабря 1621 г. были предприняты робкие попытки сменить политику. Но к политике по-настоящему национальной и энергичной вернулись только в 1624 г., при Ла Вьевиле, а потом при Ришелье. Коль скоро интересы политики Габсбургов как будто совпадали с интересами католицизма, Равальяк имел бы основания быть вполне удовлетворенным.

А был бы он в этих условиях доволен постоянными мятежами принцев? Мария Медичи проводила в их отношении политику, какую ей советовал вести сам Генрих IV на случай, если ей придется туго: пытаться их удовлетворить, выжидая, пока Людовик XIII не будет способен эффективно управлять государством. То же самое рекомендовали ей старые советники Генриха IV — Вильруа, Силлери, Жаннен: надо держаться, избегать применения силы, но раскалывать силы грандов, вести с ними переговоры по отдельности, удовлетворять их с помощью пенсий и ассигнований, отрывать от их клиентел бедных и неимущих дворян за счет пенсий и даров, ставить их под контроль парламентов и генеральных наместников. В целом за счет щедрот, которые нередко плохо понимали, Марии Медичи удалось избежать худшего. Она, конечно, не сумела совсем обойтись без вооруженных столкновений. Нужно ли входить в подробности запутанных перипетий борьбы, в которой, когда чиновникам подтверждали право ежегодного сбора, вокруг принцев собирались дворяне, а когда у чиновников отбирали это право, в дела государства норовил вмешаться парламент? Часто поднимались вопросы о системе обычаев королевства, о праве принцев на участие в управлении, о праве дворянства на должности, о свободах парламентов и об их контроле за государственными делами. В заявлениях принца Конде порой вновь слышался тон Лиги. Возможно, эти движения, в которых ощущалось нечто от старого лигерского духа, не были бы неприятны Равальяку[302].

Но в некоторых существенных пунктах он был бы жестоко разочарован. Он совершил убийство, потому что король не запретил в своем королевстве всякую религию, кроме католической. И в этом отношении Равальяк не добился никакого результата. В какой-то момент опасались серьезных волнений. «Повсюду ходили слухи о близкой Варфоломеевской ночи, каковые нарочно сеяли и распространяли некоторые смутьяны, пытавшиеся при помощи таких ухищрений взбаламутить народ». Отдельные протестанты бежали из Парижа. Но народ, крючники, женщины на всех рынках и площадях Парижа во всеуслышание говорили, что больше не хотят гражданских войн. Мол, уже довольно они ели собак, кошек и лошадей; мол, до свар вельмож им нет дела. «Пусть, кто хочет, идет в Шарантон, а мы будем жить в мире». Действительно, два дня спустя после смерти короля приверженцы так называемой реформатской религии могли в полном спокойствии отправлять свой культ в Шарантоне, не вызвав никакого ропота. Правительство немедленно разослало парламентам письма, призывавшие соблюдать эдикты примирения, а следовательно, и Нантский эдикт. Эти письма были без затруднений зарегистрированы, прочитаны и обнародованы во всех президиальных судах, ба-льяжах и сенешальствах[303].

3 июня 1610 г. королева при всеобщем одобрении могла подписать подтверждение Нантского эдикта.

Более того, удар ножа Равальяка привел к укреплению военной организации протестантов. В 1611 г. Сомюрская ассамблея реорганизовала провинциальные ассамблеи и провинциальные советы и подчинила крепости последним. Те должны были надзирать за их состоянием, посылать инспекторов для их проверки и проводить смотры гарнизонам, которые следовало набирать только из солдат, принадлежащих к так называемой реформатской религии. Провинциальные советы должны были назначить в каждую крепость финансовую комиссию, чтобы она сама платила военнослужащим и оплачивала расходы крепостей. Провинциальным советам надлежало заключать все договоры на постройку укреплений и на их ремонт и посылать инспекторов на эти работы[304].

Военная организация протестантов позволяла протестантским вельможам, «государственным гугенотам», участвовать во всех восстаниях и развязывать их, причем обязательно в тот момент, когда из-за важных событий за рубежом правительству нужно было иметь свободные руки, чтобы действовать. Она делала протестантский федерализм невыносимым, и королевское правительство в два приема уничтожило политико-военную организацию протестантов: в 1621–1622 гг. и «Эдиктом милости» в 1629 г. Сравнив ее с системой обычаев королевства, мы увидим, что эта политико-военная организация была по сути феодальной, а значит, несовместимой с государством, которое становилось национальным, унитарным и абсолютным. Хотя протестанты, «религиозные гугеноты», впоследствии показали себя верными подданными, особенно во время Фронды, хотя они демонстрировали преданность абсолютизму, с 1659 г. остатки их организации были постепенно уничтожены. А ведь их судебная и полицейская организация не была несовместима с системой обычаев королевства, и ее можно было бы сохранить. Их религиозная организация полностью соответствовала структуре сословий и общественных групп королевства. Было бы выгодней позволить ей существовать дальше.

Несмотря на удар ножа Равальяка, протестантизм во Франции сохранился. Он настолько укоренился, несмотря на преследования при личном правлении Людовика XIV, на эмиграцию, на отмену Нантского эдикта, что истребить его было невозможно. После этой отмены группы протестантов продолжали жить в стране, более или менее тайно, в обстановке большей или меньшей терпимости, до самого эдикта ноября 1787 г., восстановившего их в гражданских правах, открыто признавшего их существование. Протестантизм сохранился и оказал глубокое влияние на французский католицизм. Похоже, такова судьба католицизма — в каждую эпоху он отвергает учения, противоречащие ему, но в каждую эпоху находится некоторое количество католиков, усваивающих основные принципы отвергнутых учений. В XVII веке реваншем побежденного и оттесненного протестантизма был янсенизм, этот «вскипяченный кальвинизм», влияние которого было настолько глубоким, что его можно было заметить еще не так давно.

Судьбы протестантизма заставили бы Равальяка горько страдать, даже если принять во внимание лишь то, что бы позволила ему увидеть нормальная продолжительность жизни. Но легенду о Генрихе IV, триумф абсолютизма он воспринял бы не менее болезненно.

Глава II

«Тайна» монархии и легенда о Генрихе IV

Убийство короля не заставило теоретиков прекратить свои старания вознести короля Франции выше всех королей и создать из Генриха IV образ героя, полубога. Эта тенденция возникла с первых лет его царствования. Она усилилась в период интердикта, наложенного на Венецию, и борьбы с теократическими притязаниями папы. Иногда она проявлялась спонтанно, но то же делала и официальная пропаганда, люди, занимавшие должности в королевском доме, или государственные советники, которые пытались ввести в традиционную систему новые обычаи — в направлении укрепления королевского авторитета, коль скоро королевской власти и особе короля грозила опасность. Среди них были «талантливые буржуа», преданные королю, жаждущие должностей, которые старательно делали карьеру. Таковы официальный историк Андре Дюшен или же Жером Биньон, гуманист, «блудный сын» (друг Скалигера, Казобона, Гроция, Питу), паж дофина Людовика, обративший на себя внимание пропагандистскими трудами и ставший высокопоставленным чиновником, генеральным адвокатом в Большом совете в 1621 г., государственным советником, генеральным адвокатом парламента с 1625 по 1642 г.[305]

Основные произведения появились в период крупного конфликта из-за полномочий папы. В 1607 г. вышло «Правовое установление французов» одного старого юриста из Ниверне, Ги Кокиля, сьера де Ромнея; привилегия на эту книгу датируется 8 марта 1607 г. В 1609 г. историограф Андре Дюшен выпустил «Древности и изыскания о величии и величестве королей Франции», посвященные «монсеньору дофину». В том же году, 18 декабря 1609 г., королевская привилегия была дана книге Жерома Биньона «О превосходстве королей и королевства Франции», которая вышла в 1610 г., снабженная пламенным посвящением королю. Смерть короля лишь усилила накал полемики о монархическом абсолютизме со сторонниками папы. Именно 1611 годом датируется трактат о «Праве королей против кардинала Беллармино и других иезуитов» адвоката Беде де Ла Гормандьера, кальвиниста. 1612 годом — знаменитый трактат Пьера де Ломо, сьера де Верже, королевского советника в Сомюрском сенешальстве, «Основные максимы французского права», несколько раз переизданный. В 1615 г. президент Жан Саварон опубликовал «Трактат о верховенстве короля и его королевства», а Жером Биньон продолжил свою пропагандистскую деятельность сочинением «Величие наших королей и их суверенной власти». Это не считая бесчисленного множества брошюр, где книжные теории растолковывались для народа.

В момент, когда для всех противников папской иерокра-тии, для Паоло Сарпи и для Иакова I, тон задавали галликанцы, наши авторы настойчиво стремились показать, что Франция — первая страна мира, особо отмеченная божественной благодатью, что подразумевало: все, что исходит из Франции, угодно Богу. «Бог даровал им (королям Франции) благородный удел, как старшему сыну, оставив прочие королевства прочим государям, а им отдав Францию; говоря „Франция", я разумею славу мира, светоч христианства, страну, репутация каковой не замарана ни единым пятном, прославленную верностью и покорностью, цветущую в благочестии и религии, воистину то отборное серебро, что много раз плавилось и переплавлялось в печи, о коем столько мистических слов сказано в Священном писании…»[306]. «Как среди стран света Европа, хоть и самая маленькая, занимает первое место, будучи главной и самой достойной, так нельзя сомневаться, что среди всех стран Европы превосходнейшая — Франция». Франция — это «глазок и жемчужина мира». Она стоит выше всех остальных стран благодаря своему плодородию, обилию всевозможных богатств, мягкости своего климата и приятному воздуху, доблести, смелости и духу своих народов, их блестящих деяний во всех краях обитаемой земли, «которые превзошли во всем то, к чему пожелали приложить свои силы»[307].

Форма управления Франции — абсолютная монархия, лучшая из форм управления, потому что наиболее соответствует всеобщему порядку, какой угоден Богу. «Франция управляется монархами с самых начальных времен, когда французы стали господами части Галлии. Монархия — вернейшая форма управления, что доказывает как опыт прошлого, так и сравнение с вещами высшего порядка, например, Солнцем, каковое повелевает всеми прочими телами и располагается посреди них, а также с домовладением и ведением хозяйства, что схоже с малым королевством, и с этими маленькими животными, что наиболее искусны во всем — пчелами»[308]. Есть и другие доказательства превосходства монархии: «Весь мир взял свое начало из Единого и держится Единым, каковое есть единый Бог. Все Светила управляются Солнцем как самым светоносным из оных. Все части человеческого тела, какие есть, поддерживаются и оживляются душой и произрастают из нее. Природа пожелала, дабы в любом роде вещей имелось нечто превосходящее: среди светил — Солнце… среди стихий — огонь, среди металлов — золото, среди зерна — хлеб, среди жидких тел — вино, среди четвероногих животных — лев, среди птиц — орел», а значит, среди людей — король, который сродни всему, что есть самого благородного во Вселенной[309].

Но, более того, король Франции по сути превосходит человека, является посредником между человеком и божеством, это более чем полубог, едва ли не сам Бог. Это луч божества, брошенный на Землю, и его решения вдохновлены Богом. «Бог-отец, всемилостивый и суверенный монарх… будучи сам по себе сущностью бесконечной, незримой и непостижимой, ради блага и утешения сотворенного им человека испускает отдельные лучи своей божественной сути в виде следствий, порожденных вторичными причинами, назначая тем временем и с той же целью королей и легитимных губернаторов провинций, а также их викариев и наместников, дабы зримо управлять их королевствами и приобщать оные к культуре, между тем как незримо Он внушает им Свою высшую волю». Значит, нет «в сем мире ничего, что было бы лучшим представителем божества, нежели королевская власть, и короли воистину суть живые и одушевленные образы Бога»[310]. Королей «назвали богами, поелику они, при их могуществе, суть образы Бога. Господами, в повиновении у коих должен быть подданный. Властителями, ибо им принадлежит имущество и жизнь людей. Суверенами, ибо выше их никого нет. Покровителями, ибо являют собой щит и оплот… Это доказательство бытия Божия, Его шедевр, ибо Он являл бы Себя и давал человеку знать о Себе только в виде чудес, непостижимых для нашего человеческого разума, ежели бы вместе с тем не поставил и не ниспослал королей, чьи повеления свидетельствуют о Его разумности, а превосходство королей над людьми служит зеркалом Его божественной сути. Нужно, дабы короли существовали, потому что жить без них мы не можем, и нужно, чтобы они у нас были, ибо без королей человеческая жизнь представляла бы одно смятение и беспорядок. Они были вознесены выше людей, как Бог стоит выше ангелов… Мир не может существовать без королей. Это словно бы вторая душа Вселенной, аркбутан, каковой поддерживает мир…»[311].

Дюшен уточняет эти божественные черты. «А короли Франции суть короли, избранные и выбранные Богом, короли по Его сердцу, короли по божественным чертам, каковые Его перст запечатлел на их ликах, они имеют честь стоять во главе королей всего христианского мира… быть солнцами, а не низкими звездами… быть стенами величия и океанами всяческого достоинства и полноты. Это их добродетели, подобно прекрасным ступеням, вознесли их до высочайшего воплощения чести, а дар, каковым наделил их Бог, в отличие от прочих королей, суть чудеса, приводящие в изумление королей даже самых отдаленных стран мира». Здесь Дюшен намекает на исцеление золотушных, к которому он позже вернется. Действительно, для него «короли суть живые образы Бога… как бы земные божества…; наши великие короли никогда не считались мирянами, но были облечены одновременно священством и монаршей властью». Доказательства этого налицо: помазание «небесным миром, принесенным ангелом в священной Мирнице при крещении Хлодвига», исцеление золотушных и больных, прибывающих даже из Испании: капитан, сопровождавший их в 1602 г., передает свидетельство испанских прелатов «о великом числе больных, излеченных касанием Его Величества»[312] (Генриха IV). Это — один из редких случаев, когда историк может непосредственно уловить проявление народного чувства. Вера в чудесную способность французских королей исцелять прикосновением туберкулезные адениты была всеобщей. На большие праздники — Пасху, Пятидесятницу, Рождество или Новый год, Сретение, Троицу, Успение Богородицы, День всех святых — больные спешили к королю, чтобы он их коснулся. На Пасху 1613 г. за один раз двенадцатилетний Людовик XIII коснулся тысячи шестисот десяти человек, за весь 1620 год — трех тысяч ста двадцати пяти. Они принадлежали ко всем социальным категориям, но прежде всего к низшим классам. К нему приезжали жители всех французских провинций и всей Европы: испанцы — в то время заклятые враги, португальцы, итальянцы, немцы, швейцарцы, фламандцы, и этот европейский престиж даже беспокоил других королей[313].

Очевидно, что, когда речь идет о таком человеке, образе Бога, вдохновляемом Богом, кощунственно не только покушаться на его особу, но даже противиться ей, критиковать ее, злословить о ней, высказывать королю мнение, расходящееся с его мнением. Логическим следствием должно было бы стать пассивное повиновение. И, однако, эти теоретики убеждены, что такой король не станет деспотом. Не только потому, что он по совести обязан почитать повеления Бога, основные законы королевства, основные права европейской цивилизации, главным из которых тогда было право частной собственности, привилегии, освященные обычаем. И даже не по причине существования всех могучих и привилегированных промежуточных органов управления: университетов, цехов, провинциальных Штатов, городских и муниципальных учреждений. А потому, что, вдохновляемый божественной благодатью, король выражает глубинную волю своих подданных, которой они, возможно, не сознают, а то и отвергают, но тем не менее это их воля, соответствующая их жизненным потребностям и благу их душ. Ибо король и королевство в действительности — одно и то же, единая сущность, у которой король — мыслящая голова. «Ибо король — голова, а народ, три сословия суть члены, и все вместе составляют политическое и мистическое тело, связь и единство коего неделимы и нераздельны, и не может болеть его часть, чтобы все прочее не ощущало того и не испытывало страдания»[314]. Такова «тайна монархии».

Надо ли говорить, что подобный король абсолютно суверенен и не смог бы в мирской деятельности подчиняться ни папе, ни императору?

Впрочем, особое предпочтение, которое Бог оказывает королям и королевству Франции, окончательно доказывается тем фактом, что королевская власть здесь с давних пор «передавалась по наследству, а не по избранию, что есть признак благоволения, ибо выборы часто порождают гражданские войны, а тон при выборах задают происки и коалиции, где обыкновенно самые хитрые, самые сильные, самые богатые и могущественные имеют преимущество над самыми великодушными и достойными людьми»[315].

А Генрих IV — воистину божественный король: «Наш великий король Генрих IV, чудо Вселенной»[316]. Сочинения, проповеди, медали, гравюры, позже надгробные речи и панегирики — те, кто создавал его легенду, использовали всё: и при его жизни, после отречения, и, возможно, еще активнее после его смерти, в период горя и отчаяния. Может быть, Равальяк дал новый импульс формированию этой легенды и позволил ей, возбудив жалость, возмущение, беспокойство, тревогу, изгнать из памяти людей истинные реалии царствования, чтобы заменить их набором льстивых символических образов и внедрить в сердца чувства любви, признательности и восхищения. Не исключено, что Генриху IV, ввязавшемуся в очень опасное предприятие с очень сомнительным исходом, посчастливилось умереть вовремя и таким образом, который был наиболее благоприятен для кристаллизации этой легенды, упорно создававшейся официальной пропагандой. Для государственного мужа, который заботится о своей славе, суметь быть убитым в нужный момент — большое искусство.

И потому Генриха часто изображают рыцарственным героем на скачущем галопом коне: он бросается на врагов со шпагой наперевес, защищая вдов и сирот. Или в виде ренессансного рыцаря, по образу великих итальянских кондотьеров — в кирасе и шляпе с султаном, верхом на боевом коне с плюмажем, с длинной гривой и длинным хвостом, поднявшимся на дыбы, как жеребцы Паоло Уччелло, на фоне леса пик в руках марширующих батальонов. Под одной гравюрой можно прочесть убедительный катрен:

Вот Генрих-герой, французский монарх,

Коему Марс уступил все почести войны.

Неважно, что ты не слышишь сейчас его голоса,

Ведь молвой о его подвигах полнится вся земля[317].

Может быть, еще чаще короля представляют в образе «imperator», победоносного полководца на римский манер, увенчанного лаврами, в палудаменте — воинском плаще, инсигнии верховной власти в эпоху Римской империи, курьезным образом надетом поверх современной кирасы и камзола из буйволовой кожи. В другом месте он уже настоящий римский император, Август да и только, а на реверсе — Франция в виде римской матроны, коленопреклоненной у его ног. Одна гравюра 1607 г. оставляет ему собственные колет и штаны, но ставит его в один ряд с основателями империй: Цезарем, Александром, Карлом Великим и на один уровень с Гераклом. А девиз возвышает его над ними: «Pulchrum est eminere inter illustres viros» — «Прекрасно выделяться среди славных мужей». На медали 1608 г., чеканенной после того, как он добился отмены интердикта, наложенного на Венецию, он уже превосходит их, поскольку в кирасе и императорской короне стоит на земном шаре, простирая к нему скипетр: «Tandem arbiter orbis» — «Наконец арбитр мира», тогда как в прошлом Александр и Карл Великий довольствовались мирами меньшего размера[318].

В ту эпоху, пропитанную античностью, художники-графики особенно часто рисовали его существом, промежуточным между человеком и божеством, героем, а то и напрямую олимпийским богом. Медальеры и граверы охотно изображали короля Гераклом. Как Геракл, поставленный перед выбором между Пороком и Добродетелью, обращается к Добродетели, так и Генрих IV между Ересью и Религией выбирает Религию. Геракл очистил Землю от массы вредных существ, так же поступает и король, и т. д. Находили и много других параллелей. На одной медали 1602 г. Генрих изображен Алкидом в шкуре Немейского льва, на реверсе король-Алкид сражает своей палицей кентавра — символ всех дурных людских страстей, а также эмблему герцога Савойского. На одной монете 1600 г. Генрих IV на аверсе одет в кирасу и лавровый венок, на реверсе представлен в виде обнаженного Геракла в профиль, с палицей на плече. Девиз: «Vinces robur orbis» — «Ты победишь силу мира». В 1592 г. одна медаль изображала его Гераклом, несущим палицу и ведущим на поводке Цербера, трехглавого пса, стража Ада. В 1604 г. он стоит между Минервой, богиней мудрости и богиней-воительницей, и Францией; девиз: «Herculi sacr. gallico» — «Посвящается галльскому Гераклу». Его изображениям в виде Геракла нет числа. Если он не Геракл, то Атлас, держащий Землю на фоне Лувра — прозрачная аллегория (1604). Если не Атлас, то Персей, освобождающий от дракона Андромеду-Францию, закованную в цепи из испанских дублонов (1598). Он — любимец богов, и Олимп, его семья, вдохновляет его и взывает к нему. Катрен под его портретом работы Якоба Голыдиуса утверждает:

Великий король, коего ты зришь, исполнен благодати,

Дарованной Марсом и Палладой. За сими благородными предками

Он следует шаг за шагом стезями добродетели,

Каковые уже сулят ему место на небесах,

хотя подобные стихи способны скорее внушить к нему отвращение. Но Генрих IV и сам — бог. Вот «Олимп французов», где изображены во всей красе король, королева и принцы крови. Генрих, сидящий на льве, позади которого орел сжимает молнии, — явный Юпитер. В другом месте Жорж Дюпре сделал из Генриха IV бога Марса, из Марии Медичи — Палладу, а орел Юпитера у него держит корону (1605). Вот, наконец, к концу царствования, профиль короля в диске Солнца с лучами, с девизом: «Jam totum emplevit orbem» — «Теперь он заполнил мир»[319].

Но со временем становилось все больше изображений, представляющих короля в виде посланника Бога, вдохновляемого Им, служащего Его замыслам, короля, которому сопутствует Бог и который находится под влиянием Святого Духа, — после убийства такие портреты стали преобладать. Вот 1600 г.: Генрих IV — восстановитель отечества, религии и свободы. На реверсе его герб — меч, выходящий из облаков, где скрывается Бог, и девиз: «Deus dédit et dabit uti» — «Бог дал ему это и даст этому применение». Вот гравюра Л. Готье 1609 года: Генрих в полном королевском облачении, преклонив колени перед Священным писанием, лежащим на скамеечке для молитвы, положив на землю скипетр и корону, со смиренным усердием воспринимает сияние Святого Духа. 1610 год: Генриха IV, победоносного полководца, венчают ангелы. На другом изображении он следует за увенчанным светилом, звездой Рождества, и начертан девиз: «Monstrant regibus astra viam» — «Путь королям указывают светила», что значило: Генрих всю жизнь не преследовал иной цели, кроме как заслужить вечное блаженство, «будучи всегда столь же справедливым, сколь и любящим свой народ, а Бог взял его из мира лишь затем, чтобы раньше увенчать его добродетели на небесах». Ту же направленность имели изображения на траурных торжествах, организованных иезуитами коллегии Ла-Флеш в 1611 г.: воспаривший орел под лучами солнца, к которому он направляется, под девизом «Altiora peto» — «Стремлюсь к высшему»: орел — это король, солнце — Бог, лучи — божественная благодать. А еще был пеликан, вскрывающий себе бок и окруженный жаждущими птенцами, «Pro lege et grege» — «Ради Закона (божьего) и народа»: образ короля, жертвующего собой ради подданных и истинной религии[320].

Эти две темы, король-мученик и король-благодетель, наряду с другими после убийства разрабатываются все чаще и чаще. В 1610 г. Клод Бийяр выпустил трагедию в античном духе «Трагедия о Генрихе Великом», где хоры — принцев, маршалов, чиновников парламента, придворных, парижан — выражают общую безутешность. Причина бедствия — Сатана, ополчившийся на Генриха IV, крестоносца, который как раз собирался выступить против турок и, победив их, подчинить офранцуженный край христианскому закону:

Великий полководец, столь великий король —

Лишь на него одного возлагают надежду

Увидеть, как в Леванте процветет вера,

Увидеть, как одно и другое полушария

Под одним Богом, под одним Законом,

При нем заговорят только по-французски.

Не будь Равальяка, весь мир признал бы власть Генриха IV, возникла бы великая монархия или, по крайней мере, великая федерация, французская и христианская. Культ Суверена и культ Отечества, которые он воплощал, слились воедино.

Панегирик иезуитов коллегии Ла-Флеш от 4 июня 1611 г. представлял Генриха вторым Людовиком Святым и приписывал ему добродетели Константинов, Феодосиев, Давидов, Соломонов. Король бесспорно пребывал в раю: «Cor regis in manu Domini» — «Сердце короля в руке Господней».

Мало-помалу образ короля-благодетсля, короля, кормившего голодных парижан, когда он был вынужден их осаждать, короля, желавшего своему народу благоденствия, «доброго короля Генриха», царствование которого было возвратом золотого века, укреплялся и становился общераспространенным. Легрен в 1614 г. писал в «Исторической декаде»[321]: «Перевозки всего необходимого для жизни людей и торговля этими товарами достигли наибольшего процветания; селянин ел свой хлеб в спокойствии и без опасения запрягал своих волов в плуг; агнец свободно пасся на лугу, повсюду возводились новые здания и украшались старые, люди в садах удовольствий, каковые каждый насаждал столь искусно и заботливо, думали лишь о веселье и развлечениях… Земля и воды переполняли Францию всеми благами и удобствами, а небо — своими благословениями и благими влияниями»[322]. Это царствование было сплошь идиллией, против которой накануне убийства роптали все. И совсем иными были чувства парижан, когда 23 августа 1614 г. на Новом мосту была воздвигнута в бронзе конная статуя Генриха IV, когда «добрый король Генрих» вновь явился, чтобы занять место среди своего народа!

Бедный Равальяк! Он хотел не только устранить тирана, губителя душ, но и опорочить навсегда память о еретике, вероотступнике, клятвопреступнике. Он потерпел полную неудачу.

Глава III

Укрепление абсолютизма и Генеральные штаты 1614–1615 гг

Несомненно, волнение, вызванное ударом ножа Равальяка, во многом способствовало росту силы и влияния идей чиновников-галликанцев, которые стремились к абсолютизму, к утверждению суверенной власти короля и были противниками папских притязаний. Видимо, после убийства Генриха IV все больше французов считало необходимым так возвысить короля, чтобы впредь ни у кого не возникло мысли о покушении ни на его особу, ни на его власть. Это был уже второй король Франции, убитый за двадцать один год, и во второй раз безопасность всего населения оказалась под угрозой. Требовалось самым решительным образом осудить и дискредитировать любые теории, одобряющие свержение и убийство королей, окончательно утвердить неприкосновенность их особ, их абсолютную независимость в светской сфере, их полную суверенность.

Поэтому продолжавшаяся идейная борьба между галликанцами и «папистами» приобрела ожесточенный характер. Галликанцы болезненно воспринимали успехи иезуитов. В 1608 г. последние получили разрешение принимать пансионеров в Клермонский коллеж, затем, согласно королевским грамотам от 12 октября 1609 г., — право давать там уроки богословия. Университет и парламент задыхались от ярости. К тому же 14 ноября 1609 г. Святая палата осудила «Всеобщую историю» президента парламента Жака де Ту, речь адвоката Марка-Антуана Арно против иезуитов и воспроизведенный Арно приговор Парижского парламента Жану Шателю, объявлявший еретическим положение: «королей иногда позволено убивать». Святая палата осудила также вмешательство парламента в вопросы веры, то есть в дела церкви. Критика со стороны Святой палаты сильно подействовала на французских легистов. Парламент объявил это осуждение недействительным. Генрих IV запретил ему исполнять свое постановление. Парламент был уязвлен. Легисты «говорили, что сие порицание (со стороны Рима) — панегирик убийцам короля и заслуживает того, чтобы его изодрать в клочья…»[323].

Короля убили. Это убийство было воспринято как следствие римских теорий, как подтверждение их вредоносности, равно как и вредоносности главных распространителей этих теорий — иезуитов. В обществе произошел взрыв негодования против этих прислужников папы. Парламент воспользовался этим, чтобы вернуть в силу то, что он считал постановлением факультета богословия от 1413 г. против тираноубийства, и чтобы приговорить к сожжению книгу иезуита Марианы, который, впрочем, заходил дальше того, что проповедовало по поводу тираноубийства большинство иезуитов сообразно богословской «вульгате» того времени. «Добрые французы», «истинные французы» обменивались памфлетами с «добрыми католиками» — иезуитами и их друзьями. Отец Котон попытался разъяснить позицию иезуитов в «декларативном письме»[324]. Возникли «антикотоны» — под этим названием или под другими, а также опровержения «антикотонов».

Но в скором времени вышла книга кардинала-иезуита Роберто Беллармино «Трактат о верховной власти папы в мирских делах». Беллармино продолжал полемику с теориями Иакова I Английского и развивал свои старые идеи о «potestas indirecta»[325] верховного понтифика. По мнению Беллармино, государство есть некая общность, моральный организм. Оно состоит из множества людей, объединившихся ради общей пользы, и из управляющего органа, закон которого действует как социальная норма и который устанавливает порядок. Именно порядок и превращает множество в общество и в государство. Таким образом, руководящий орган и людское множество неразделимы и необходимы друг другу. Государство — не следствие греха, а одно из творений Господа в составе здоровой природы, созданной до совершения греха. Это — орган, необходимый для существования мира. Будучи естественной сущностью, живущей по закону природы, государство — дело мирян, сотворенных по образу и подобию Бога и наделенных разумом. Следовательно, папа не имеет прямой власти над государством и над его светским главой, ибо церковь — сущность сверхъестественная, и папа обладает сверхъестественной властью. И напротив, глава государства — в ту эпоху в основном король — не вправе касаться сферы духовного. Церковная власть — целиком духовная и небесная; политическая — целиком человеческая и земная. Каждая из них должна быть в своей сфере абсолютно независима от другой.

Следовательно, император, короли, Венецианская республика, суверенные герцоги и графы — суверены в политическом отношении. В светской сфере над ними никого нет. Они не зависят от папы. Суверенитет — это сущность государства, каким его хотели видеть Жан Боден и Луазо. Этот суверенитет воплощен в главе государства. Поэтому тот абсолютен в своей власти, LEGIBUS SOLUTUS[326], и не обязан соблюдать даже собственные законы. Но он получает эту власть непосредственно от Бога через посредство народа и ради блага народа, ибо люди рождаются свободными и равными. Напротив, в духовной сфере папа имеет полное преимущество над императором и даже над соборами. Поскольку он — верховный глава церкви и получил свои права непосредственно от Христа, Царя Небесного, все верующие находятся под его принуждающей юрисдикцией. Ради блага их душ и в случае угрозы для их спасения и вечной жизни он может издавать законы в духовной сфере, отлучать, налагать запреты. Это через его посредство Христос наделяет судебной властью епископов. Его власть — исключительно духовная. Христос поручил ему одни лишь духовные заботы, молвив: «Паси моих овец». Но, если под угрозой находится спасение душ, папа имеет право и обязан вмешаться в мирские дела государств. Он обладает «косвенной властью» над монархами. Значит, он может руководить политическими силами и направлять их. Если король, управляя, совершил тяжкие грехи или отступился от веры, папа может даже отлучить его от церкви, освободить его подданных от клятвы верности, сместить его и лишить официальной власти, призвать другого государя выступить против него. Если речь идет о тиране по действиям, подданные обязаны повиноваться ему, пока папа не отлучит его или не объявит еретиком или вероотступником. Но после этого они освобождаются от всякого долга повиновения. Если это тиран-узурпатор, любое частное лицо имеет право его убить, если только нет иного средства избавиться от него и если это не грозит более страшными бедствиями[327].

Бедному Беллармино, рассчитывавшему поддержать права папы в борьбе против Иакова I, против галликанцев и против венецианцев, не повезло. Его теория potestas indirecta показалась римской курии несостоятельной и ложной, и Рим официально осудил ее. Но и парламент Парижа вознегодовал и 26 ноября 1610 г. запретил печатать, продавать, передавать и хранить книгу кардинала Роберто Беллармино, а всем читателям и преподавателям возбранялось обсуждать ее, спорить и писать о ней или же использовать при обучении. Не удовлетворившись этими запретительными мерами, первый президент Парижского парламента де Арле потребовал у синдика богословского факультета Эдмона Рише, главы коллегии кардинала Лемуана, чтобы факультет высказал свое суждение в письменном виде. По представлению папского нунция король приостановил исполнение приговора парламента против Беллармино. Но Рише дал ответ.

В июне 1611 г. Рише передал первому президенту Парижского парламента рукопись. С 17 по 22 декабря генеральный адвокат Сервен излагал в сокращенной форме это сочинение и клеймил учения иезуитов. Парламент постановил, чтобы последние подписались под четырьмя главными положениями Сорбонны: верховенство собора над папой, полная независимость светской власти королей, обязанность исповедников доносить о готовящихся покушениях на государей должностным лицам, подчинение церковнослужителей светским властям. 22 февраля 1612 г. иезуиты приняли эти условия. Тогда Рише опубликовал свою рукопись под названием «Брошюра о церковной и политической власти». Там он утверждал, что короли получают свое верховенство непосредственно от Бога. Значит, они не зависят ни от какой власти, даже духовной, уже в силу Писания и учения отцов церкви. Эти положения перейдут позже в первую главу Галликанской декларации 1682 г. Согласно Рише, власть церкви является чисто духовной. Она не предполагает «никакой возможности внешнего принуждения». Отлучение по своей природе никак не может влиять на мирские дела. «Его объявляют только епископы, но, чтобы быть полностью действенным, оно должно быть одобрено государством». Государь как епископ внешних дел обладает в церкви некоторой властью. В прошлом короли назначали епископов и архиепископов. В настоящем они — защитники естественного, божественного и канонического права. Они — естественные судьи по апелляциям в случаях злоупотребления, источники свобод галликанской церкви.

Позже этот регализм[328] вдохновит Парижский парламент в его инициативах 1730 и 1753–1756 гг., фебронианизм[329], йозефинизм[330], галликанские статьи «гражданского устройства для духовенства» 1790 г.

Но, помимо этого, Рише утверждал, что церковь, имея обличье монархии, в реальности является аристократией. Право владения ключами, то есть высочайшую власть, получила от Христа навечно вся церковь, то есть священники и верующие. Осуществление этого права доверено исключительно церковному священству, совокупности пастырей, которые собираются на вселенский собор, стоящий выше папы. Верховный понтифик — всего лишь выборный председатель, чьи прерогативы церковь может изменить. Он может толковать закон и предоставлять льготы, которые в самом деле будут действительны. По божественному праву ему полагаются высшие почести и высшая юрисдикция. Но епископы тоже поставлены Христом и наследуют апостолам. Их должно избирать духовенство и утверждать народ или король. Священники, по крайней мере доктора богословия, каноники и кюре, — преемники семидесяти двух учеников Христа. Их тоже назначил сам Иисус Христос. В день их рукоположения Христос жалует им полноценное священство, ранг и юрисдикцию. Их священство отличается от епископского лишь размерами, как ребенок отличается от взрослого, но не природой. Здесь заложена возможность создания некой демократической церкви, но теория Рише была прежде всего епископализмом: «Епископы, каждый в своей епархии, суть истинные суверены своих церквей.

Собираясь вместе, они образуют некий сенат или Генеральные штаты, имеющие полную власть над вселенской церковью… Вся основная власть принадлежит епископату. На нем стоит церковь, ему были переданы все священные полномочия… Папа — это монарх церкви, поставленный во главе этой аристократии. Однако он не повелевает епископатом… Епископат всемогущ, понтификат подчинен; епископат существен для церкви, папство второстепенно»[331]. Тем самым Рише дополнял политическое галликанство парламента галликанством религиозным, отказывавшим папе в праве на суверенное руководство церковью.

Сочинение Рише вызвало бурю. Король Англии Иаков I, разумеется, одобрил его. Но на эту книгу обрушился кардинал Дюперрон. Он объяснил королевскому Совету, а затем ассамблее Сансской провинции, где был архиепископом, что пределы, которые Рише ставил для власти папы, могут вызвать сомнения в законности расторжения первого брака Генриха IV, а значит, в действительности второго и в легитимности Людовика XIII, давая тем самым основания Генриху II де Конде, первому принцу крови Франции, притязать на корону. Если божественное право предполагает избрание епископов, значит, во Франции больше нет ни одного законного епископа. Уравнять священников с епископами означает вернуться к ереси Ария. В 1612 г. «Брошюру» осудили провинциальные ассамблеи Санса, Парижа, Экса. Вскоре папа тоже осудил ее и в следующем, 1613 году велел внести в Индекс запрещенных книг. Что скажет Сорбонна? На богословском факультете наступление на Рише повели мистики из группы г-жи Акари — Андре Дюваль и его ученики, капуцины и монахи других нищенствующих орденов. Королевское правительство отнеслось к Рише враждебно: даже не будь папского влияния на королеву и вопроса легитимности — тот, кто хочет господства аристократии в церкви, хочет того же и в государстве. К тому же идея избрания епископов в той же мере подрывала власть короля, как и власть папы. Все эти влияния способствовали тому, что 1 сентября 1612 г. был избран новый синдик богословского факультета. Рише потерпел поражение. Но его учение будет вдохновлять третье сословие на Генеральных штатах 1614–1615 гг., а позже, в 1622 г., вызовет брожение среди кюре и епископов и заставит Ришелье 7 декабря 1629 г. добиться от Рише отречения от своих идей. Тем не менее ришеризм оставался живой и действующей доктриной вплоть до начала XIX столетия. Возможно, он возрождался заново.

Тем временем иезуит Франсиско Суарес издал в 1612 г. свой учебный курс на тему «Трактата о законах», который он читал с 1601 по 1603 г., объемом в тысячу двести страниц инфолио в два столбца, а 25 июня 1613 г. — трактат «Защита веры», семьсот пятьдесят страниц в два столбца, с посвящением всем католическим государям и направленный против Иакова I и против галликанцев. Согласно Суаресу, власть угодна Богу, потому что соответствует природе человека, творения Божьего: «Человек есть животное общественное, подлинная природа которого тяготеет к жизни сообща». Семья для удовлетворения потребностей человека и раскрытия его способностей необходима, но ее недостаточно. Человеку нужно политическое сообщество — город, княжество, монархия. Государство — это моральный организм, руководствующийся естественным, а значит, и божественным правом, corpus politicum mysticum. Оно основано не на договоре, а на «консенсусе»: люди свободно дают согласие на порядок, предустановленный Богом. Люди соглашаются подчиниться высшему авторитету — публичной власти, государству, смысл существования которого состоит в поиске общего блага. До принятия консенсуса существует народ, скопление семей. После принятия консенсуса народ исчезает и возникает государство. Государство суверенно. Признак суверенности — издание законов. Законодательной властью обладают все люди в совокупности, ибо они рождаются свободными. Но исполняет ее делегат государства, король — служитель Республики, олицетворяющий государство. После принятия консенсуса семьи не могут вернуть делегированную власть. Король отправляет ее как служитель Бога, потому что эта власть имеет божественное происхождение. Таким образом, подчинение проистекает из естественного права. Король пользуется абсолютным суверенитетом во имя общего блага — совокупности социальных условий, необходимых, чтобы индивид мог сам добиться обретения самого важного для себя: мира, правосудия, материальных удобств, достойной морали.

Государство — это совершенное общество. Церковь — другое совершенное общество, которое дает верующим все средства для достижения их подлинной цели — вечного спасения. Следовательно, церковь обладает некой юридической властью, ибо, хотя царство Божье не от мира сего, но оно включает в себя реальных людей, живущих в этом мире, которыми надо руководить в их поисках спасения. Церковь обладает только духовной юрисдикцией. Речь не идет о соединении двух юрисдикций, духовной и мирской, в руках одного человека, будь то папа или король. Король обязан следовать советам духовенства, защищать его и помогать в исполнении его задач. Он никогда не должен узурпировать функции клира. Во имя спасения каждой души церковь вправе советовать, руководить, задавать вопросы. В случае безнравственного поведения монарха, явной тирании, возмутительных действий, наносящих ущерб верующим, церковь обладает правом принуждения. Обнаружив ересь, церковь может дойти и до смещения короля. После низложения бывший король может быть убит любым из своих подданных.

Власть церкви осуществляет верховный понтифик. В духовном отношении он имеет приоритет над особами светских королей и князей. Верховный понтифик выше королей и в качестве светской власти, притом что светская власть королей суверенна. Он может потребовать от короля какого-либо действия, помешать ему либо оказать поддержку. Верховный понтифик может поучать христианских государей своими наставлениями и принуждать своими санкциями, вплоть до низложения[332].

Этот трактат оказал очень глубокое воздействие на умы. Король Испании Филипп III в послании от 4 сентября 1613 г. поблагодарил автора и тепло поздравил его. Папа своим бреве от 10 сентября принял это сочинение под свое покровительство (parrainage). В Лондоне Иаков I, выйдя из себя, велел сжечь эту книгу рукой палача. В январе 1614 г. он потребовал от Мадрида покарать автора. Филипп III отказал ему. В Париже парламент продолжил чистки. После книги Беллармино он осудил «Декларативное письмо» отца Котона, затем, в 1611 г., — «Спор с англиканцами о власти королей и понтификов» Бекануса, «Священнослужителя против суждения короля Британии» Каспара Шоппе, в 1613 г. — защитительное сочинение отца Ришеома «Категорическое рассмотрение антикотоновского пасквиля». По ходатайству генерального адвоката Сервена и несмотря на протест канцлера де Силлери парламент 26 июня 1614 г. осудил «Защиту веры» Суареса, как возмутительную и соблазнительную книгу, на сожжение рукой палача. Парижских иезуитов призвали публично покаяться. Папа Павел V рассердился. Он осудил решение парламента, поскольку речь шла о вопросах веры, не входящих в компетенцию парламента, и тот напрасно заклеймил ортодоксальное учение. Папский нунций в Париже сделал по этому поводу представление. Королевская декларация от 22 октября 1614 г. уточнила, что «означенный приговор и исполнение оного не были направлены на нанесение какого-либо ущерба авторитету Святого престола». Постановлением от 17 декабря 1614 г. Королевский совет приостановил исполнение приговора парламента в отношении книги Суареса. Таким образом, в период, когда избирались, собирались и приступали к работе Генеральные штаты, современники переживали острейший конфликт между священством и мирскими владыками, между духовной и светской властью, усугубившийся вследствие убийства Генриха IV.

Гугеноты смеялись над этими баталиями и подчеркивали свою безупречную преданность королю как абсолютному суверену. В конце июня 1610 г., когда виднейшие сеньоры, губернаторы и коменданты крепостей, принадлежащих приверженцам так называемой реформатской религии, прибыли в Париж, чтобы принести клятву верности королю и королеве, г-н д’Обиньи, губернатор города Майезе в Пуату и сподвижник Генриха IV, сказал в Королевском совете, «что они принадлежат к религии, в которой, как и во многих других, ни папа, ни кардинал, ни прелат, ни епископ, ни какое-либо иное лицо не может освободить их от природного подчинения и повиновения, каковым они обязаны своим королям и суверенным государям и каковое признают законным и абсолютно надлежащим, согласно воле и слову Господню…». Один протестант из Дофине, про которого говорили, что он пастор, опершись на колпак камина в палате Совета, повел себя так, словно хотел возбудить процесс против иезуитов в присутствии отца Котона, «сказав, что писания некоторых лиц в наши дни, кои поносили законную власть и суверенное верховенство наших королей, дабы подчинить ее власти чисто духовной, каковая должна только смотреть и надзирать, повлекли за собой кончину сего великого государя и повлекли бы еще неведомо что, когда б не отдали приказа их пресечь». Непосредственное божественное происхождение королевской власти, абсолютная суверенность короля, его безусловная независимость в сфере мирского стали официальной доктриной протестантской общины. Синод реформатских церквей Франции, собравшийся в Витре в 1617 г., адресовал Людовику XIII следующее: «Наша религия… учит нас, что следует подчиняться высшим властям и что противиться им значит противиться Божьему установлению, каковое, как нам ведомо, вознесло Вас и возвело на трон, возложило венец на Вашу голову и вручило Вам скипетр»[333].

Однако принцы, получившие щедрые дары, но не насытившиеся, не успокаивались и добились созыва Генеральных штатов. Майенн, глава Лиги, умер в октябре 1611 г., граф де Суассон — 1 ноября 1612 г. Герцог де Гиз и герцог д’Эпернон были в ссоре с принцами. Но Генрих II Конде, первый принц крови Франции, новый герцог Майеннский, герцоги Неверский, Буйонский, Лонгвиль покинули двор и собрались в Мезьере, сделав вид, что собираются восстать против тиранического правления. Конде издал 19 февраля 1614 г. манифест с целью объединить вокруг себя дворян и чиновников. После попытки провести реформу чиновникам снова вернули ежегодный сбор, или полетту, на условиях Генриха IV. Ежегодный сбор привел к повышению цен; поскольку считалось, что он делает должности наследственными и тем самым закрывает доступ к ним для дворянства шпаги, гнев которого разжигал Конде: «На все судебные и финансовые должности цены стали непомерными; вознаграждения для добродетели более нет, ибо всю власть присвоили себе фавор, связи, родство и деньги. Дворянство… ныне… отстранено от судебных и финансовых должностей из-за безденежья…». Но, с другой стороны, Конде вступался за парламент. Он сетовал, «что парламентам помешали свободно отправлять их обязанности». Он обещал им вернуть старинную свободу. Он требовал от королевы «поддерживать и хранить верховные суды королевства, чтобы они свободно и в полной мере осуществляли свою деятельность, и впредь не допускать, чтобы их достоинство и власть были бы ослаблены или принижены». Конде отписал парламентам Парижа, Бордо, Руана. Однако последние были удовлетворены возвращением ежегодного сбора на прежних условиях. И они пока сохранили верность королю[334]. Тем не менее мятежные принцы собирали войска. Регентша вела переговоры. Ее посланцы 15 мая 1614 г. в Сен-Мену подписали с принцами договор: Генеральные штаты будут созваны. 7 июня 1614 г. были разосланы послания о созыве Генеральных штатов в Сансе на 10 сентября.

Поскольку герцог Вандомский поднял мятеж в своем губернаторстве Бретань, в июле 1614 г. «регентша решила показать короля королевству и лично отправиться умиротворять западные провинции». Появление юного короля верхом, в качестве военачальника, возбуждало в народе рвение и энтузиазм. «Амбуаз, который уступили Конде, преподнес ключи Людовику XIII. Протестанты, в знак подчиненности и уважения, при его въезде в крепости выводили из них гарнизоны. Ла-Рошель просила его о посещении, уверяя, что он не узрит более преданного города». Вандом прибыл в Нант для изъявления покорности. Людовик XIII вернулся в Париж 16 сентября. 2 октября он направился в парламент и объявил там о своем совершеннолетии, поскольку ему пошел четырнадцатый год, согласно обычаям Франции и основному закону монархии, оставляя тем не менее бразды правления матери. Поскольку король стал совершеннолетним и регентство прекратилось, принцы крови уже могли претендовать лишь на ту реальную причастность к власти, какую соблаговолит им предоставить суверен. Выборы депутатов Генеральных штатов, прошедшие под впечатлением триумфального шествия юного Людовика XIII, оказались по большей части не в пользу партии принцев. Поэтому Мария Медичи грамотами от 4 октября перевела Штаты в Париж. 27 октября 1614 г. в Бурбонском отеле состоялось торжественное заседание по случаю открытия Генеральных штатов. Вопреки надеждам принцев Генеральные штаты укрепят суверенитет короля в обстановке самого яростного столкновения сословий, какое только можно вообразить.

Король созывал именитых людей (notables) из трех сословий — дворянства, духовенства, третьего сословия, чтобы выслушать их претензии, жалобы и наказы. Под претензиями (remontrances) имелись в виду смиренные прошения, с какими подданный обращается к своему королю, прося его подумать о недочетах или последствиях какого-либо из его эдиктов или повелений. Штатам предстояло выразить свое мнение об общественном благе, о политических делах королевства, о «руководстве юстицией, полицией и финансами», об искоренении злоупотреблений, о благе сословий, об облегчении положения народа и указать, какие средства они сочли бы за благо применить. Но их роль была чисто совещательной. Она вытекала из их любви прежде всего к королю, к благу королевства, к благу подданных суверена и из преданного служения им. В общем, делегаты должны были выполнять функции Совета. Когда двор счел бы, что получил достаточно сведений, им можно было дальше не заседать. Но, чтобы разойтись, им следовало дождаться королевского приказа о роспуске. Впрочем, они не могли добиваться, чтобы их признали в качестве депутатов. Они были советниками короля, а не представителями нации[335].

Выборы проходили на собраниях сословий в главном городе каждого бальяжа или сенешальства. От каждого сословия избирался один представитель — три на бальяж или сенешальство, кроме исключительных случаев. Собрание бальяжа или сенешальства обсуждало, какие сформулировать претензии и какие предложить средства. Вся эта процедура происходила в соответствии с юридическими нормами. Королевские послания проходили через руки главного судьи бальяжного или сенешальского суда, магистрата длинной мантии, выступающего от имени бальи или сенешаля — дворянина шпаги, «короткого платья». По ходатайству королевского прокурора главный судья отдавал распоряжение зачитать и огласить послания на судебном слушании в бальяже или сенешальстве и чтобы сержанты, нечто вроде судебных приставов, уведомили об этом заинтересованных лиц. Главный судья назначал дату и место для собрания трех сословий. Такими были тогда формы осуществления представительной власти, столь непохожие на нынешние административные.

О королевских посланиях и решении главного судьи судебное ведомство извещало епископа — для сообщения всем клирикам его епархии, и судей шателений бальяжа — для сообщения клирикам, принадлежащим к другим епархиям, чтобы они все явились на общее собрание бальяжа и избрали делегата от духовенства.

О посланиях извещали муниципальных должностных лиц для объявления в главном городе бальяжа, так как на собрании бальяжа должны были лично присутствовать все «буржуа» города.

В сельской местности извещения о посланиях получал бальи каждой шателении бальяжа или чиновники соответствующих подразделений, чтобы обнародовать их на судебных слушаниях и персонально уведомить о них дворян, потому что те должны были все лично присутствовать на собрании бальяжа и избрать делегата от дворянства. Что касается третьего сословия в деревнях, то для него предусматривались двухступенчатые выборы. Деревни и бурги каждой шателении должны были избрать одного представителя и составить «наказ» (cahier), чтобы этот представитель и бальи шателении привезли его на собрание бальяжа. На этом собрании выборные и бальи шателений вместе с «буржуа» главного города сводили «наказы» шателений и главного города бальяжа в один «наказ» от бальяжа и избирали делегата третьего сословия от бальяжа. Эта хитроумная система была рассчитана на то, чтобы обеспечить среди делегатов третьего сословия доминирование городов и чиновников, коль скоро чиновники и буржуа, владельцы сеньорий и кредиторы, имели большое влияние на сельских жителей.

Разумеется, из этих общих правил были многочисленные исключения. В Дофине, в Бретани, в Провансе делегаты на Генеральные штаты избирались провинциальными Штатами. В Бордо всем, что касалось клира, ведало архиепископство. Избирательная комиссия, сокращенная до семи человек: два каноника, делегированные от капитула архиепископской церкви Сент-Андре, два каноника от капитула Сен-Сюрен, один каноник от Сент-Андре и два кюре из Бордо, которых делегировали кюре и прочие владельцы бенефициев епархии, — 24 июля 1614 г. единогласно избрала кардинала-архиепископа, примаса Аквитании Сурди делегатом на Генеральные штаты, а 30 июля Жоашен Левенье, каноник, великий викарий, объявил об этом избрании на ассамблее трех сословий, заседающей в архиепископстве Бордо[336]. Все эти подходы должны были обеспечить Генеральным штатам крайне аристократический или олигархический состав.

При открытии на Генеральных штатах было представлено от ста одного до ста трех избирательных округов, согласно спискам[337]: пятьдесят девять бальяжей, двадцать восемь сенешальств, три отдельных губернаторства (Перонн, Мондидье и Руа), одно герцогство (Альбре), три графства (Бигорр, Фуа, Комменж), четыре «области» — «область и судейство (Jugerie) Ривьер-Вердена, Гора и пр.», «Верхняя область Лимузена», «Нижняя область Лимузена», «город Кале и отвоеванные земли», два города (Арль, Марсель), три «области Штатов» (Бретань, Дофине, Прованс). Не все они были представлены тремя делегатами — один от духовенства, один от дворянства, один от третьего сословия. От некоторых, как, например, от «области и судейства Ривьер-Вердена», было только два: один от духовенства — епископ, общий делегат от этой «области» и графства Комменж, и один от третьего сословия — судейский чиновник. От других было больше троих: «Нижняя область Лимузена» вместе с Тюллем, Бривом и Юзершем выставила двух делегатов от дворянства, одного от духовенства и трех от третьего сословия, город Руан и его бальяж — одного делегата от дворянства, двух от духовенства (епископ и аббат) и двух от третьего сословия, один из которых был судейским чиновником.

Духовное сословие было представлено ста тридцатью пятью делегатами, пятьдесят девять из которых были архиепископами или епископами, тридцать девять — канониками или кюре, тридцать три — монахами (аббатами или приорами), четверо — владельцами придворных должностей (королевскими раздатчиками милостыни). Несколько епископов имело только почетные титулы государственных советников, но тридцать два из пятидесяти девяти были действующими членами Королевского совета, которых приглашали на его заседания. То же относится и к трем каноникам. Таким образом, на сто тридцать пять делегатов приходилось тридцать пять действительных членов Королевского совета.

Кюре были малочисленны — всего пятеро на тридцать девять каноников и кюре, причем это были кюре крупных приходов: церкви Сен-Поль в Париже, парижской церкви Сен-Ком и т. д. Отметим Антуана де Банатра от бальяжа Ко, одновременно сеньора и кюре Сен-Сюльписа. Возможно, единственным настоящим представителем низшего духовенства был кюре из Бюнсе от бальяжа Ла-Монтань в Бургундии. Таким образом, от имени низшего духовенства выступало высшее. По воле короля делегатами духовного сословия были его именитые представители, в большинстве назначенные на свои должности королем и по большей части члены его Совета.

Дворянство прислало сто тридцать восемь делегатов, шестьдесят из которых не занимали никаких должностей, но все это были знатные дворяне, шестеро занимали посты бальи, один — сенешаля, сорок служили в королевской армии или были губернаторами, двенадцать — действующими государственными советниками, девятнадцать обладало должностями при дворе, в основном это были камер-юнкеры. Среди сорока военных (капитаны ордонансных рот тяжелой кавалерии, полковники (mestres de camp), командиры полков) и губернаторов было тринадцать государственных советников, среди девятнадцати владельцев должностей при дворе — один. Итого из ста тридцати восьми делегатов семьдесят восемь, большинство (абсолютное большинство — семьдесят), занимали должности на королевской службе, в том числе двадцать шесть были действительными членами Совета. Дворянство было представлено высшей знатью и в основном дворянами, находящимися на королевской службе.

Фракция третьего сословия насчитывала сто восемьдесят семь делегатов, в том числе пятьдесят восемь главных судей бальяжных и сенешальских судов, шестьдесят три других чиновника, почти все — судейские чиновники бальяжей и сенешальств, всего четыре казначея Франции, один президент финансового округа Перш, один сборщик тальи в финансовом округе Луден, один грюйер[338] Лесного и водного ведомства, тридцать адвокатов парламентов либо бальяжей и сенешальств, восемнадцать муниципальных магистратов — мэры, судьи-наместники сенешалей (juges-mages), городские консулы, выборные лица местного управления — жюраты и эшевены, к тому же пять судейских чиновников и шесть адвокатов были в то же время муниципальными магистратами, так что муниципальных должностных лиц насчитывалось двадцать девять. Наконец, восемнадцать делегатов принадлежало к другим категориям. Итого сто двадцать один чиновник на сто восемьдесят семь делегатов — почти две трети, в том числе сто четырнадцать судейских — магистратов длинной мантии. Название «третье сословие» вводило в заблуждение. В реальности третье сословие оказалось поглощено «четвертым» — людьми мантии.

В число так называемых делегатов третьего сословия входили дворяне по закону (de droit): один барон — главный судья из Верхнего Лимузена, четверо «мессиров», носивших титул рыцаря, а также «оруженосцы»: одиннадцать главных судей, девять других чиновников, пять муниципальных магистратов и один, должность которого не указана (non classé). Итого на сто восемьдесят семь делегатов в целом приходился тридцать один дворянин. Это были дворяне по закону, но не по общественному положению, потому что настоящее дворянство, дворянство шпаги, не признавало за ними «благородства»: они не были gentilshommes. Поэтому они заседали в составе третьего сословия. Мы обнаруживаем также сорок «благородных мужей» (nobles hommes), но в 1614 г. «благородный муж» — уже не определение дворянина, как в первые две трети XVI в.: оно означает всего-навсего «именитый гражданин» (notable).

Среди делегатов третьего сословия были владельцы сеньорий, в большинстве своем простолюдины, но сеньоры, «сьеры де»: тридцать один главный судья, двадцать два других чиновника, шесть адвокатов, восемь муниципальных магистратов, пять без указания должностей, итого семьдесят два на сто восемьдесят семь человек.

Среди делегатов, для которых не указано никаких должностей, мы почти не находим вероятных работников физического труда. Может быть, Константен Уссе из прихода Фламанвиль был богатым крестьянином. Помимо него, среди делегатов без должностей было два купца (из Пуатье и Ла-Рошели), три «буржуа» (из Орлеана, Лиможа и земель Жекса), шесть синдиков местных Штатов, один секретарь Штатов Дофине, один судебный секретарь Штатов Прованса, то есть это были крупные буржуа, в том числе пятеро «сьеров де», владельцев сеньорий.

Таким образом, так называемые делегаты третьего сословия вышли не из народа, не из ремесленников и крестьян. Хотя в их число входили должностные дворяне и сеньоры по милости (par tolérance), большинство их были буржуа в чистом виде (сто пятнадцать на сто восемьдесят семь). В подавляющем большинстве они по сути принадлежали к буржуазии (сто пятьдесят шесть на сто восемьдесят семь), и дворянство, кавалеры, относилось к ним как к буржуа.

Но эта буржуазия была прежде всего бюрократической. В основном это были королевские чиновники (сто двадцать один на сто восемьдесят семь) плюс муниципальные магистраты (итого сто тридцать девять на сто восемьдесят семь) плюс люди, выполняющие чернильную работу при провинциальных Штатах (итого сто сорок семь на сто восемьдесят семь), плюс адвокаты, близкие по своей профессии к магистратам и почти все мечтающие о должности (итого сто семьдесят семь на сто восемьдесят семь делегатов). Представителей профессий, связанных с производством материальных благ, среди них почти не встречалось.

Однако в принципе и по тогдашним представлениям эти делегаты третьего сословия имели полное право представлять все социальные группы, не входившие в число дворян или церковников. Они относились к Saniorpars, лучшей части населения, и хоть не происходили из Major pars, большинства, но, по мнению современников, именно они были более всех способны выявить глубинную, смутную, плохо сознаваемую волю народа и лучше всех судить о его интересах. Что касалось ста шестнадцати судейских чиновников, заседавших в Штатах, то, согласно их представлению о служебном долге, они были обязаны верностью королю, но вершить правосудие должны были по отношению ко всем, к королю и его подданным, равно как оказывать покровительство подданным монарха. Значит, сам факт наличия у них таких обязанностей делал их представителями этих подданных.

Большие пленарные заседания Генеральных штатов проводились в Малом Бурбонском отеле, между Лувром и Сен-Жермен л’Оксерруа. 13 октября король принял решение, чтобы они работали в следующих местах: духовенство — в монастыре Больших Августинцев, на набережной левого берега Сены, близ Нового моста и улицы Дофины, дворянство — в монастыре Кордельеров, близ нынешней улицы Эколь-де-Медсин, а третье сословие — в Парижской ратуше. Но дворянство и третье сословие добились права заседать рядом с духовенством, чтобы пользоваться его познаниями: дворянство — в соседнем помещении, а третье сословие — в трапезной Больших Августинцев.

Таким образом, каждое сословие заседало в отдельном зале и совещалось отдельно. У каждой палаты был свой председатель, свой секретарь, свое бюро. Председателем палаты духовенства был «сиятельнейший и преподобнейший монсеньор Франсуа, кардинал де Жуайез, старейшина Священной коллегии кардиналов, архиепископ Руанский, примас Нормандии», дворянства — «мессир Анри де Боффремон, рыцарь, сеньор и барон де Сеннесе, капитан пятидесяти ордонансных кавалеристов тяжелой кавалерии Его Величества, губернатор городов и замка Дозонн и бальи Шалона, наместник короля в землях и графстве Маконне», третьего сословия — «мессир Робер Мирон, советник короля в его Государственном и Частном советах, президент прошений его парламента, купеческий прево города Парижа»; впрочем, по просьбе провинциалов было уточнено, что он был избран за личные достоинства, а не как купеческий прево Парижа. В этом проявилось старание провинциалов избежать доминирования города Парижа, противостояние провинции и Парижа.

Одно только духовенство разработало режим и план работы. Духовенство заседало дважды в день: утром с восьми до одиннадцати и вечером с двух до четырех. По утрам оно обсуждало общезначимые вопросы государственной важности, интересующие все три сословия или только духовенство, вечером работало над составлением своего наказа. Об этом режиме были извещены дворянство и третье сословие.

Каждое сословие заседало по губернаторствам и делилось соответственно. В каждой ассамблее было представлено двенадцать губернаторств. От каждого губернаторства был свой председатель. В принципе голоса подавались по губернаторствам — у каждого был один голос. Но до конца заседаний так точно и не решили, как надо голосовать — по губернаторствам, по бальяжам или по головам. А в зависимости от вида голосования результаты могли получиться очень разными. В Иль-де-Франсе было четырнадцать бальяжей, в Бургундии — двенадцать, в Нормандии — семь, в Пикардии — пять бальяжей, сенешальств или земель. Зато Гиень насчитывала шестнадцать избирательных округов, Орлеанское губернаторство — девятнадцать. При голосовании по губернаторствам и при голосовании по бальяжам или сенешальствам могли получиться противоположные результаты.

Сословия общались между собой при помощи посольств. Официальный оратор излагал предложение своего сословия. После этого посольство удалялось. Сословие, принявшее визит, обсуждало предложение. Потом оно в свою очередь отправляло посольство, чтобы передать ответ, и так далее. В результате соглашения удавалось достичь очень нескоро и с большими трудностями. Эта процедура в большей мере способствовала акцентированию разногласий, чем разрешению проблем.

4 ноября 1614 г. духовенство предложило третьему сословию план совместных действий. Пусть все три сословия договорятся и представят королю идентичные основные статьи. Они попросят короля дать ответ в течение недели, и, во всяком случае, сословия должны были дожидаться ответа, прежде чем направлять другие статьи. Таким образом Генеральные штаты действительно представили бы свои просьбы «от имени всей Франции». Их проекты приобрели бы большой моральный авторитет. Королю было бы довольно трудно отказать им, и он был бы вынужден провести реформы: ведь таким образом Генеральные штаты получили бы возможность не расходиться, не добившись удовлетворения, поскольку согласно обычаю распускать Штаты раньше, чем они составят сводный наказ от каждого сословия, было нельзя. Коль скоро они всегда могли выставить новые требования, их сессия могла бы стать постоянной, Штаты могли бы заседать годами, и установился бы обычай их участия в издании законов и регламентов. Однако преодолеть недоверие к клирикам галликанскому третьему сословию не удалось. К тому же последнему казалось, что духовенство и дворянство всегда будут голосовать солидарно, оставляя третье сословие в меньшинстве по важнейшим вопросам. 8 ноября оно отвергло предложение духовенства, и король смог запретить это нововведение, которое могло бы превратить Генеральные штаты в подобие постоянного Национального собрания. Сословиям осталась бессмысленная процедура.

Окончательно обрекло их на неудачу соперничество по вопросу их функций в государстве и расхождения во взглядах на отношения церкви и государства. В принципе каждое сословие воплощало одну из главных социальных функций, необходимых для жизни государства. Задачей духовенства было поддерживать связь политического сообщества с Богом, хвалить Бога, в чем состоит главный долг людей, толковать слово Божье, направлять души к Богу и обеспечивать соответствие желаний людей воле Божьей. Миссия дворянства заключалась в защите королевства, обеспечении его безопасности, порядка и в руководстве им вместе с функциями отправления правосудия и «полиции», то есть администрации. Уделом третьего сословия было производство материальных благ, сельское хозяйство, ремесла, торговля.

Таким образом, по мнению дворянства, третье сословие посягнуло на его прерогативы. Оно захватило должности и вместе с ними функции руководства, отправления правосудия, «полиции». Показательно предисловие, сделанное чиновником и юристом Шарлем Луазо к его трактату «О сословиях и простых чинах»[339]. Он ставит во главе государства короля и его чиновников, которые отдают приказания и побуждают «народ» исполнять их. Для Луазо «народ» — это три сословия королевства: духовенство, дворянство и третье сословие. Тем самым Луазо выражает притязание чиновников стоять над сословиями и, в частности, над дворянством, у которого они, с другой стороны, отбирали сеньории.

Дворяне хотели вернуть себе то, что, по их представлению, было их социальной функцией. Они желали должностей. Они требовали всех должностей прево, маршалов, вице-бальи и вице-сенешалей, то есть монополии на контроль над большими дорогами; всех должностей главных смотрителей и смотрителей Лесного и водного ведомства, так как дерево стоило дорого, обычно оставалось в домене сеньории, и надо было регулировать для жителей деревень право пользования лесом; все должности первых муниципальных должностных лиц городов под угрозой аннулирования результатов выборов; половину должностей казначеев Франции; не менее трети должностей в верховных судах, парламентах, счетных палатах, палатах косвенных сборов и треть должностей во всех судебных и финансовых учреждениях. Но и они в свою очередь пытались вторгнуться в сферу прерогатив третьего сословия, когда требовали разрешения заниматься крупной торговлей, коммерцией, не лишаясь привилегий. Естественно, они домогались защиты своих сеньориальных судебных прав от посягательства чиновников бальяжей, а также запрета людям из третьего сословия, их женам и детям носить такую же одежду, какую носят дворяне и благородные дамы, чтобы сословная принадлежность человека была видна с первого взгляда[340].

Но, коль скоро считалось, что именно ежегодный сбор, или полетта, вызвал вздорожание должностей и обеспечил их наследование, тем самым перекрыв дворянам доступ к ним, то дворяне повели атаку на него. 12 ноября 1614 г. в палате дворянства маркиз д’Юрфе предложил попросить у короля отсрочить направление в провинции квитанций по оплате ежегодного сбора. Это было прелюдией к отмене полетты, которой требовали многие отдельные «наказы». Дворянство рассчитывало, что подорожанию должностей будет положен предел. Действительно, должность советника Парижского парламента для частных лиц в 1597 г. продавалась за 11 тыс. турских ливров, в 1606 г. — за 21 тыс., в 1614 г. — за 55 тыс., в 1617 г. — за 67 500. С 1597 по 1617 г. цена на такие должности выросла в 6,1 раза. Это вздорожание было куда больше, чем могло быть вызвано снижением реальной стоимости турского ливра: за этот счет цены на должности возросли бы только в 1,13 раза. Это вздорожание было куда больше, чем вздорожание зерна в Париже, а средства, которые дворяне могли получать за счет сеньориальной и земельной рент, росли медленнее, чем цены на должности.

Поэтому предложение маркиза д’Юрфе 13 ноября было принято дворянством, 14 ноября — духовенством. Его передали третьему сословию, которое на него согласилось. Действительно, «наказы», составленные собраниями третьего сословия в бальяжах и сенешальствах, требовали прекращения продажи должностей, отмены ежегодного сбора, избрания чиновников или хотя бы их выбора королем из списка избранных кандидатов. Делегаты третьего сословия не могли открыто проигнорировать мандат, который им вручили избиратели. Но чиновники, составлявшие большинство палаты третьего сословия, нашли, как отразить удар. Вместе с отменой продажности должностей и отсрочки направления квитанций об оплате ежегодного сбора они потребовали отмены оговорки о сорока днях, последнего оплота против полной наследственности, что было бы для них прекрасной компенсацией за исчезновение ежегодного сбора, и отсрочки направления указов о выплате тальи с расчетом уменьшить ее на четыре миллиона. Таким образом они делали хорошую мину, изображая, что радеют за народ. Но тем самым Генеральные штаты создали бы дефицит в 5 600 000 ливров в королевском бюджете — не менее 4 млн за счет тальи и 1 600 000, которых не принесет ежегодный сбор. В таком случае, чтобы компенсировать эту потерю, третье сословие просило урезать на 5 600 000 ливров пенсии для дворян. То есть на пинок ответили пинком. Все свои просьбы третье сословие объединило, объявив, что они составляют нерасторжимое целое. Поскольку дворянство не могло обойтись без пенсий, это значило вынудить его отказаться от отмены продажности должностей.

Дворяне квалифицировали предложения третьего сословия как «смехотворные». Они потребовали отделить предложение об отсрочке направления квитанций на оплату ежегодного сбора от остальных. Третье сословие не согласилось. 17 ноября духовенство и дворянство — с одной стороны, третье сословие — с другой, представили свои предложения королю. Этот день, 17 ноября, был решающим. Представляя королю разные комплексы просьб и по отдельности, сословия наделяли его ролью арбитра. Отныне правительство знало, как ему остаться хозяином положения. Оно сочло выгодным воспользоваться распрей, тянуть с ответом как можно дольше, удовлетворить только часть просьб каждого сословия, чтобы вернее сохранить рознь между ними и зависимость их от него, и таким образом, следя, чтобы они оставались разобщенными и бессильными, дождаться момента, когда они передадут ему наказы, и распустить, не дав возможности ослабить королевскую власть. С этого дня всякую надежду ограничить власть монарха, если такая надежда была, следовало оставить. Генеральные штаты уже не могли стать национальным собранием, их делегатам предстояло быть лишь выборными от подданных короля, которых направили к сюзерену, чтобы они верно служили ему советом.

Ссора двух сословий, дворянства и третьего, обострялась. Президент Саварон, излагая 17 ноября позицию третьего сословия, выступил в защиту ежегодного сбора: «Не из-за него дворянство лишилось почестей, положенных судейским, и отрезало себе доступ к ним, а из-за мнения, в котором они пребывают уже долгие годы: якобы наука и учение ослабляют храбрость и делают благородство трусливым и малодушным». Он ополчился на пенсии и сказал, «что неприлично и несправедливо, чтобы за службу королю, представляющую собой природный долг дворянства, и за верность ему оно принимало деньги, что ныне делает через посредство пенсий». Это было обидно. А дальнейшее просто оскорбительно. Саварону приписывают такие слова: «Его Величество принужден покупать их верность за деньги, и эти чрезмерные расходы довели народ до того, что он щиплет траву на пастбищах, как скот». Дворяне заволновались. Некоторые оскорбляли Саварона и угрожали ему. Один из них заявил, что надо отдать г-на Саварона пажам и лакеям. Дворянство потребовало направления депутации от третьего сословия с декларацией, что последнее не желало оскорблять дворян. Духовенство предложило свое посредничество. Третье сословие согласилось и 24 ноября отрядило для этого гражданского судью Парижа Анри де Мема. Но в палате дворянства Мем не смог удержаться от знаменитых слов, «что три сословия — это три брата, дети их общей матери, Франции… из которых духовенство-старший, дворянство — средний, а третье сословие — младший. Что, исходя из этого соображения, третье сословие всегда признавало господ дворян стоящими несколько выше, чем оно… но и дворянство должно признавать третье сословие своим братом и не презирать его, ни во что не ставя, ибо в его [третьего сословия] числе есть ряд уважаемых особ, имеющих должности и чины… и как, кстати, в обычных семьях нередко бывает, старшие братья умаляют престиж дома, а младшие восстанавливают его и приносят ему славу…». Эти слова подняли бурю в рядах дворян. Дворянство жаловалось, что посланник третьего сословия вместо удовлетворения нанес им новые, еще более тяжкие оскорбления. 26 ноября дворяне в полном составе отправились с жалобой к королю. Их глава Боффремон, барон де Сеннесе, изложил, каким позором покрыто его сословие, оскорбленное третьим: «Сословие, состоящее из городского и деревенского народа, причем последний почти весь обязан оммажем и подсуден двум первым сословиям, представлено горожанами, буржуа, купцами, ремесленниками и несколькими чиновниками. И они-то, не сознавая своего положения, без ведома тех, кого они представляют, желают равняться с нами. Я опозорен, государь… Соблаговолите, сир, вынести свое мнение об этом и, издав судебную декларацию по всей форме, заставьте их выполнять их долг». Слова Боффремона вызвали единодушное одобрение дворянства. Возвращаясь, дворяне говорили: «Мы не хотим, чтобы сыновья сапожников и башмачников называли нас братьями. Между нами и ними такая же разница, как между господином и слугой».

Король обязал третье сословие принести извинения. 5 декабря главный судья президиального суда Анжера и Флоримон Рапин были вынуждены пойти и выразить дворянству сожаление третьего сословия по поводу того, что слова их депутатов были дурно истолкованы.

Так сословия во второй раз прибегли к арбитражу короля. Более того, на этот раз дворянство попросило поддержки со стороны его абсолютной власти, в форме законодательного акта, в котором бы проявилась его распределительная справедливость[341]. Сословия слегка смахивали на детей, которые дерутся и зовут на помощь родителей. Тринадцатилетний король пользовался отеческой властью над Генеральными штатами своего государства.

Вопрос продажности должностей и ежегодного сбора останется яблоком раздора на Генеральных штатах до конца их заседаний. Людовик XIII мог быть благодарен отцу, Генриху IV. Учредив ежегодный сбор, тот способствовал тем самым созданию моральной атмосферы, которая хоть и стала причиной его убийства, но в конечном счете оказалась благом для королевской власти, и ежегодный сбор сделал его сына господином над Генеральными штатами, вынуждая последних прибегать к помощи королевского абсолютизма[342].

Атака дворянства на ежегодный взнос на время отвлекла галликанских чиновников третьего сословия от их главной цели — утверждения тотального суверенитета короля Франции в противовес притязаниям папы. Они поспешили вернуться к этому вопросу. Они стали составлять свой сводный «наказ» через посредство следующей процедуры: был зачитан наказ от губернаторства Парижа и Иль-де-Франса, взятый за основу; далее выступали президенты от других одиннадцати губернаторств, каждый с наказом от своего губернаторства; при помощи сравнения, добавлений и исправлений статья за статьей составлялся сводный наказ третьего сословия. 15 декабря 1614 г. большинством в десять губернаторств из двенадцати палата согласилась взять статью из наказа от Парижа и Иль-де-Франса в качестве первой статьи сводного наказа третьего сословия. В этой статье короля нижайше просили через посредство Штатов провозгласить в качестве основного закона королевства, что король Франции получает свою корону только от самого Бога, что, таким образом, он является сувереном в своем государстве, что, следовательно, никакая власть, ни духовная, ни светская, то есть ни папа, ни император, не может отобрать у него королевство, равно как избавить и освободить его подданных от клятвы верности и от повиновения, которыми последние ему обязаны. И пусть все подданные короля признают этот основной закон, поскольку он сообразуется со словом Божьим. А все делегаты Генеральных штатов, все чиновники и владельцы бенефициев в королевстве — присягнут ему и подпишут его. Всем наставникам, учителям, докторам и проповедникам пусть будет вменено в обязанность обучать ему.

Парижский парламент поддержал третье сословие. Решением от 2 января 1615 г. он подтвердил все свои прежние решения, направленные против тираноубийства и против иезуитов, начиная с решения 1561 г., которым бакалавр Танкерель присуждался к публичному покаянию за то, что признал право папы низложить короля.

В конце декабря 1614 г. статья третьего сословия была передана духовенству и дворянству. Она вызвала очень живой отклик. Духовенство сочло ее совершенно неприемлемой. Кардинал Дюперрон, архиепископ Сансский, был послан в палату дворянства, которое присоединилось ко взглядам духовенства. После этого, 2 января 1615 г., Дюперрон направился в палату третьего сословия и в знаменитой речи[343] изложил взгляды духовенства. Дюперрон выделил в статье третьего сословия три пункта. Первый касался безопасности королевских особ. Здесь духовенство и дворянство не возражали. «Нет такой причины, по которой было бы дозволено убивать королей», даже тиранов. Духовенство и дворянство высказывались в поддержку декрета Констанцского собора, принятого на пятнадцатом заседании. Те, кто убивает королей, подлежат анафеме, проклятию, осуждению. С точки зрения божьей и теологической это неоспоримо.

Со вторым пунктом, о достоинстве и светском суверенитете королей Франции, духовенство и дворянство тоже были согласны. «Наши короли обладают в своем королевстве всеми видами светского суверенитета и не подвассальны ни папе… ни какому-либо иному государю; в том, что имеет непосредственное касательство к управлению мирскими делами, они не признают над собой никакой власти, помимо собственной». Это бесспорно, по крайней мере с человеческой и исторической точки зрения. Папа Иннокентий III утверждал, что король Франции не признает в мирской сфере никого выше себя.

Однако третий пункт был спорным. Вопрос ставился так: «Если государи, после того как сами либо их предшественники поклялись Богу и своему народу жить и умереть в христианской и католической религии, доходят до того, что нарушают свою клятву, поднимают мятеж против Иисуса Христа и открыто объявляют ему войну, то есть не только впадают в открытое исповедание ереси или в отступничество от христианской религии, но даже осуществляют насилие над совестью подданных, насаждают в своих государствах арианство, или магометанство, или иное подобное нечестие, истребляют или изгоняют христианство, — их подданные тоже могут быть освобождены от клятвы верности, которую дали королям, и в этом самом случае надлежит их объявить свободными от присяги».

Третье сословие отстаивало противную точку зрения: «Нет случая, в котором подданные могут быть освобождены от присяги на верность, которую они дали своим государям». Но ведь, напротив, «все прочие части католической церкви и даже вся галликанская церковь… придерживаются мнения, что, если государь нарушает клятву, данную им Богу и своим подданным, жить и умереть в католической религии… этот государь может быть объявлен лишенным своих прав как повинный в измене Тому, кому поклялся своим королевством, то есть Иисусу Христу, и его подданные могут быть по совести и через посредство духовного и церковного суда освобождены от присяги на верность, которую принесли ему, и в таком случае объявить об этом надлежит церковной власти, представленной либо своим главой, каковым является папа, либо своим телом, каковым является собор…».

Отрицательное и утвердительное суждения — «проблематические»[344]. Таким образом, мнение третьего сословия не противоречит вере. Но мнение большинства в католической церкви тем более не противоречит вере. Значит, третье сословие не вправе ни объявлять свою статью «сообразной со словом Божьим», ни требовать клятвы считать ее таковой. «Это означает насиловать души и ставить ловушки для совести». Это означает поступать по примеру Иакова I Английского.

С другой стороны, третье сословие узурпирует полномочия духовенства судить о вопросах веры и принимать решения о догматах: «Желать, чтобы миряне без всякого руководства или решения вселенского собора и без всякого церковного приговора осмеливались судить о делах веры, принимать чью-либо сторону в богословском споре и заявлять, что, мол, то-то сообразуется со словом Божьим, а то-то нечестиво и мерзко, — значит полностью ниспровергать авторитет церкви и отворять ворота для всевозможных ересей. Потому мы считаем это посягательством на права священства…»

Третье сословие «толкает нас к явной и неизбежной схизме. Ибо, коль скоро все прочие католические народы придерживаются этого учения, мы не можем объявить его противным слову Божьему, нечестивым и мерзким, не отрекшись от единства с главой и прочими составными частями церкви и не провозгласив, что в течение стольких веков церковь была не церковью Божьей, а синагогой сатаны, не супругой Христа, а супругой дьявола…»

Наконец, третье сословие бросает Францию в пучину гражданской войны: «Вместо того чтобы обезопасить жизнь и государство для наших королей, это подвергнет ту и другое величайшей опасности, породив войны и прочие раздоры и бедствия, какие войны обычно влекут за собой…»

И Дюперрон совершенно открыто говорит третьему сословию, чтобы оно не подражало ни англичанам — Иакову I, Бьюкенену, — ни другим протестантам.

Чтобы успокоить опасения третьего сословия, духовенство 5 января 1615 г. решило вновь обнародовать декрет, принятый на пятнадцатом заседании Констанцского собора, «в силу коего декрета все, кто под каким бы то ни было предлогом пожелает утверждать, что на священную особу короля, даже такого, которого считают тираном, позволительно посягнуть, объявляются негодяями, еретиками и осужденными на вечные муки…».

В тот же день духовенство составило петицию к королю. Оно просило, чтобы решение парламента от 2 января было кассировано и изъято из парламентских реестров вместе с обвинительной речью генерального адвоката Сервена. Оно нижайше молило короля запретить парламенту судить о вопросах веры и об учении церкви, запретить ему обсуждать государственные дела, запретить Сервену как-либо касаться церковных дел, даже под предлогом апелляции в случае злоупотреблений.

6 января король собрал специальный совет для обсуждения проблемы, поставленной статьей третьего сословия. На совете принц Конде показал логическую связь учения о косвенной власти папы с цареубийством и подвел прочную основу под опасения третьего сословия. Действительно, посмотрим на тезисы иезуитов и кардинала Дюперрона: «Вот они считают, что Вы, Ваше Величество, грешите; они Вас увещевают до трех раз; Вы продолжаете — они вас отлучают; Вы не раскаиваетесь — они лишают Вас королевства и освобождают Ваших подданных от принесенной Вам присяги на верность. Таким образом, пока Людовик XIII — король, убивать его не позволено. Но когда король перестанет быть королем, его место займет другой законный монарх. Если же король продолжает, противясь духовной власти папы и светской — нового избранного короля, называть себя королем, он становится настоящим узурпатором, виновным в преступном оскорблении божеского и человеческого величества, а значит, обреченным: убить его позволено каждому».

Но духовенство и дворянство упорствовали. 14 января 1615 г. на конференции с участием кардиналов и Совета было принято решение, что король велит третьему сословию отказаться от статьи из своего наказа. 15 января представителей третьего сословия пригласили в Лувр. Королева сказала им: ее сын знает, что они имеют благие намерения, но решил лично ознакомиться с этим делом, чтобы судить о нем. Он приказал им принести эту статью, что было сделано тем же вечером. 19 января королева повторила им в присутствии короля, что ее сын сердечно благодарит их за заботу о его особе, но что больше в наказе оставлять эту статью не нужно: ведь они уже показали ее ему, и, значит, ее надо считать представленной.

Это решение вызвало скандал в палате третьего сословия. Делегаты спорили три дня. Столкнулись два мнения: оставить статью в начале наказа и выразить протест против лиц, обманывающих короля, или же смириться, представив об этом ремонстрации. За первое решение было большинство, делегаты голосовали не по головам и бальяжам, а по губернаторствам, и победило второе мнение. Саварон, Мем и сто двадцать депутатов заявили, что не согласны с решением собрания, потому что оно принято меньшинством голосов. Они добились, чтобы, если статья третьего сословия не будет включена в сводный наказ, для нее формально резервировали там место. И действительно в аутентичных копиях на первой странице после заглавия «Основные законы государства» находится пустое место и пометка: «Первая статья, изъятая из протокола заседаний палаты третьего сословия, была представлена королю ранее первого наказа по повелению Его Величества, который обещал дать на нее ответ». Впрочем, эта статья третьего сословия, напечатанная заботами генерального адвоката Сервена в виде отдельного оттиска под названием «Основной закон королевства», уже ходила по рукам и лежала в книжных лавках. Она вновь появится в Галликанской декларации от 19 марта 1682 г.[345]До самого конца заседаний рознь между сословиями сохранялась. Серьезная проблема состояла в том, чтобы добиться от короля согласия на меры, предусмотренные в наказах, проследить за их исполнением и принять участие в издании законов и регламентов, какие будут для этого необходимы. 30 января дворянство и духовенство обратились к королю за разрешением заседать в полном составе до получения королевского ответа на наказы и выделить королю шесть человек, которые бы стали членами Совета, чтобы оценивать ответы, могли бы прояснять там мнения Штатов и информировать последние о работе Совета. Тем самым Королевский совет и Генеральные штаты, заседания которых продолжатся, будут успешно сотрудничать. Третье сословие отказалось присоединиться к этой просьбе двух других сословий. И правительство смогло ограничиться лишь разрешением делегатам оставаться в Париже до получения официальных ответов и выделить представителей с простым совещательным голосом для толкования статей королевским комиссарам.

9 февраля духовенство и дворянство испросили дозволения Штатам продолжать заседать в полном составе после передачи наказов, направить двенадцать представителей с решающим голосом для совещаний с королевскими комиссарами и иметь право отвода комиссаров, которые вызовут недоверие сословий. На этот раз к ним примкнуло и третье сословие. Но в Лувре епископ Гренобльский не смог удержаться от того, чтобы не добавить еще требование об отмене ежегодного сбора, и согласие сословий рухнуло.

23 февраля 1615 г. наказы духовенства, дворянства и третьего сословия были переданы королю. Оставшиеся в Париже делегаты продолжали собираться в качестве частных лиц на неофициальных собраниях у председателей палат своих сословий. 24 марта они были приглашены в Лувр. Канцлер Франции объявил им о прекращении продажности должностей, о сокращении пенсий и об учреждении Палаты правосудия для расследования деятельности финансистов. «Что до прочих просьб, то он (король) озаботится удовлетворить их как можно скорее». Делегаты получили разрешение на роспуск и разъехались. О второй статье наказа третьего сословия, периодическом созыве Генеральных штатов раз в десять лет, вопрос больше не поднимался. Духовенство и дворянство ничего подобного не требовали. Вопрос периодичности был оставлен на усмотрение короля. О новом созыве Генеральных штатов еще будет объявлено во время Фронды, но раньше 1789 г. они уже не соберутся.

Таким образом, сословия королевства в конечном счете оставили всю власть в руках короля. Это они прибегли к помощи королевского абсолютизма и единодушно подтвердили за королем абсолютную власть. На что могли сослаться сословия, пытаясь навязать монарху свою волю? Разве не провозгласило третье сословие, что король суверенен, что в мирской сфере он не признает выше себя никого, что власть он получает непосредственно от Бога, что все, кто стал бы утверждать, что против королей можно восставать, — «мятежники, нарушители основных законов королевства и прежде всего преступники против королевского Величества»? Разве духовенство не превзошло здесь третье сословие, пригрозив мятежникам вечными муками? Разве, оставляя себе лишь случаи ереси и отступничества, оно не просило короля использовать свою абсолютную власть против статьи третьего сословия, против решения парламента, запретить последнему вмешиваться в государственные дела? Разве дворянство не умоляло короля применить свою абсолютную власть против социальных притязаний третьего сословия? Не с единодушным ли согласием все признавали всемогущество короля, взывали к его арбитражу, к его покровительству, оставляя на его усмотрение разрешение проблем, решить которые сословия сами оказались бессильны? В лице делегатов Генеральных штатов 1614–1615 гг. Франция отдала королевскому абсолютизму полную власть над собой. Для того чтобы события пошли таким путем, удар ножа Равальяка сыграл важную роль.

Заключение

Удар ножа Равальяка — вероятно, во многом вопреки его намерениям, — помог укреплению абсолютизма во Франции. Тем самым Равальяк способствовал спасению Франции, пусть ее спасения таким образом он и не хотел. XVII век был веком тяжелым. Франция должна была бороться за свою независимость, за свое достоинство сначала с Габсбургами и с их поползновениями поработить Европу, потом с морскими державами — Голландией, Англией, и участвовать в долгих и изнурительных войнах: Тридцатилетней войне по 1648 г., которая из-за войны с Испанией как бы продлилась до 1659 г.; потом в Деволюционной войне 1667 г., войне с Голландией с 1672 по 1679 г., быстро переросшей в конфликт с коалицией; далее, после периода относительного, но вооруженного мира, — в больших войнах против Аугсбургской лиги с 1688 по 1697 г. и в войне за испанское наследство с 1701 по 1704 г., в которых Франция в схватке с европейской коалицией, подстрекаемой морскими державами, в борьбе за европейскую, морскую, колониальную, мировую гегемонию часто оказывалась в положении «большой осажденной крепости». Франции оставалось бороться, либо смириться с зависимостью, с положением вассала, с расчленением. Короли выбирали борьбу.

Эти войны, вести которые французских королей вынуждали европейская ситуация и забота о благе королевства, делали необходимым громадное увеличение налогового бремени. Они выпали на период, когда податная способность населения страны снизилась вследствие экономического спада XVII века. Постепенное сокращение торговли с испанской Америкой, уменьшение поступления драгоценных металлов, сошедшего к 1650 г. почти на нет, и, как следствие, замедление подъема цен по 1630 г., сохранение их в совокупности на одном уровне с 1630 до 1640 г., а потом снижение вплоть до минимума, достигнутого в 1675–1685 гг., осложняли жизнь производителям, крестьянам, ремесленникам, продававшим свою продукцию все менее выгодно и испытывавшим трудности с приобретением монет, необходимых, чтобы рассчитаться с налогами. Сказались также крупные стихийные бедствия и их последствия, плохие урожаи, дороговизна, недороды, эпидемии — «моры» (mortalités), как говорили тогда, — и дезорганизация экономики. «Моры» были настолько частыми, что некоторые историки предполагают возможность перемены климата, которая, впрочем, маловероятна: скорее следует говорить о периодических феноменах. Крупные «моры» имели место в 1630–1632 гг., в 1648–1653 гг., во время Фронды, в 1661–1663 гг., в 1693–1694 гг., в 1709–1710 гг. В результате как голода, так и эпидемий население надолго впало в бедность. Два-три неурожая превращали половину жителей сельских приходов, которые до того были мелкими собственниками, в нищих. Они становились бродягами и жили милостыней. Дома стояли заброшенными, деревни пустели. Население целых деревень, лишаясь корней, перемещалось из беднейших регионов в менее пострадавшие. Земля оставалась невозделанной, ее цена резко падала, и мелкие собственники продавали ее за бесценок. В городах во время эпидемий в большом количестве умирали ремесленники, более уязвимые, чем другие социальные группы, а в результате падало производство и прекращалась торговля. Зажиточные люди бежали в загородные дома. Муниципалитеты запрещали впускать чужаков, откладывали проведение рынков и ярмарок, не пропускали товары извне. Это был экономический кризис. Города и общины, чтобы лечить больных и кормить голодающих, влезали в долги.

Все эти явления ощущались тем тяжелее, что обладали кумулятивным эффектом: новый мор наступал, когда население еще не оправилось от предыдущего, так что с 1630 г. Франция постоянно испытывала экономические трудности, а с 1652 г., периода, большая часть которого совпадает со временем пребывания Кольбера на министерском посту, можно говорить о настоящей катастрофе при реальной нехватке людей.

Вот в таких-то условиях и приходилось требовать от страны напрягать силы для ведения войн. Подобное напряжение страшно усугубляло ситуацию. Ведь когда в результате резкого роста налогов у населения истощались все запасы, продовольственные кризисы наносили более сильные удары, а «моры» косили больше народа. Чтобы навязывать необходимые решения, вытягивать деньги, вербовать солдат, набирать ополчение, требовать подвод, добывать саперов, затыкать рот пораженцам, расстраивать замыслы предателей, обнаруживать шпионов, укреплять дух жителей, надо было нарушать многие частные права и жертвовать многими законными интересами, рушить привычный жизненный уклад и глубоко менять систему обычаев французов при помощи настоящей армии королевских комиссаров, из которых наиболее известны знаменитые провинциальные интенданты, разрушившие союз короля с чиновниками. Королевский совет, желая навязать эдикты, постановления, то есть законы, регламенты, общие решения, направленные на введение единообразия в королевстве, на то, чтобы все подданные короля равно служили государству, игнорировавший частные привилегии, традиционные свободы, права, приобретенные в существующей иерархии, порой внушал ужас; но еще больший ужас, иногда заставлявший волноваться население целых местностей, вызывал холод, исходивший от закона, холод этих безличных решений, приходящих издалека, от неизвестных людей, или от тех, о которых знали лишь их имя, в лучшем случае представленных чужаком — королевским комиссаром, решений, встававших между верным сторонником и покровителем, между клиентом и патроном, между вассалом и сеньором, разрывая эти традиционные связи, к которым достаточно часто примешивались взаимные любовь и преданность и которые в любом случае были личными связями между людьми, где было нечто теплое, живое, человеческое. Вероятно, не желая этого, но находясь под влиянием легистов, проникнутых идеями равенства, единого закона и государственных интересов, король и его Совет осуществляли постепенную революцию.

Многие воспринимали это как холод смерти. И потому вздрагивали и содрогались, ощутив его. Иногда народы чувствовали потребность в абсолютизме, но его последствия внушали им ужас. XVII век был веком восстаний. Некоторые из них были стихийными движениями ремесленников или крестьян, которых довели до отчаяния новые налоги или сборы, сметавшими все на своем пути. Чаще всего у этих движений были подстрекатели — либо сельские дворяне, мутившие народ, либо городские чиновники. В немалом числе случаев мы видим, что все население — дворяне, чиновники, буржуа, крестьяне, ремесленники — единым фронтом выступает против фиска и королевского правительства, в защиту провинциальных и местных привилегий, «вольностей края».

Эти восстания были многочисленными, в них участвовали тысячи людей, порой все население города или местности. Но в этой яростной реакции никогда не было, так сказать, отстаивания новой идеи. Повстанцы добивались только сохранения существующего положения или возврата к прежнему. Мотивом большинства восстаний становилось сохранение местных привилегий для сословий, корпораций или лиц, сохранение функций, а значит, престижа и доходов парламентов, на чье достоинство и чьи интересы посягали все более многочисленные комиссары. В лучшем случае восставшие добивались представительства сословий в местных, провинциальных, Генеральных штатах, а то и формирования сословного государства в том виде, в котором оно обозначилось в ходе Столетней войны. Парижский парламент в принципе хотел бы стать постоянной комиссией Генеральных штатов, которые собирались крайне редко. Дворяне грезили о феодальной раздробленности. Для тех и для других речь шла о возврате к той идеализированной, отчасти мифической социально-политической ситуации, которую они в своем воображении относили ко времени до Людовика XI или к временам Гуго Капета. В XVII веке настоящими революционерами были король и его Совет. Это положение в какой-то мере переменилось в XVIII веке[346].

Без победы принципа абсолютизма король Франции не мог бы победоносно продолжать войны, спасти независимость Франции и свободу Европы, расширить французскую территорию, добиться от французов необходимых трансформаций. Идея сословного государства, Stândestaat, как говорят немцы, уже сделалась утопичной. Эта форма государства получила широкое развитие в Германии. Во многих местах там сословные представительства вотировали налоги, распределяли их и собирали сами при помощи назначенных ими чиновников, назначали армейских офицеров, приносивших им присягу, в общем, делили власть с главой государства. В ходе войн XVII века такие представительства проявили себя скверно по причине медленного принятия решений, возможности для защитников частных интересов противостоять мерам, отвечающим общему интересу, возможности отказывать в необходимых средствах. Государства, ставшие сильными державами, заменили их той или иной формой абсолютизма. Пусть нам не возражают, приводя пример сословных представительств в Голландии или в Англии. Прежде всего, они смогли сдержать успехи Людовика XIV и добиться раздела испанского наследства, лишь противопоставив абсолютистской Франции другую силу со склонностью к абсолютизму — Австрийский дом. Далее, Голландия, страна Штатов, обязанная недолговременным могуществом лишь совершенно особой ситуации, с конца XVII в. была второразрядным государством, следующим в фарватере Англии. Что касается Англии, то ее революция сделала ее не сословным, а парламентским государством. Как сказал один английский депутат парламента при Карле I, важно не то, есть ли в Англии абсолютизм, избавленный от обязанности считаться с частными правами и привилегиями, возникшими в результате длительного исторического развития и положения вещей, а важно, кто обладает абсолютной властью — король или парламент. С 1640 г. парламент превзошел Стюартов, присвоил себе абсолютную и неограниченную, поистине суверенную власть, о какой мечтали короли. Парламент закрепил два фундаментальных принципа — суверенитет народа и интересы государства и утвердил в Англии свой абсолютизм. В XVII в. обстоятельства навязывали абсолютизм любому государству, которое хотело обеспечить свою независимость, расти, существовать. Для Франции в этот момент абсолютизм был условием выживания. А удар ножа Равальяка очень помог укреплению абсолютизма во Франции. Тем самым Равальяк немало содействовал сохранению и развитию Франции, однако той, какой он не хотел, какую хотел поразить в лице Генриха IV, — Франции абсолютистской и галликанской, патриотической и национальной, настроенной как суверенное государство против папы и императора. С этой точки зрения день 14 мая 1610 года вполне можно считать одним из тех, которые содействовали созданию Франции.

31 июля 1963 г.

Хронологигеская таблица

1553 Рождение Генриха Наваррского в По (12 или 13 декабря)

1555 Аугсбургский религиозный мир (5 октября)

1558 Смерть Карла V (21 сентября)

1559 Мир в Като-Камбрези (3 апреля)

Смерть Генриха II (10 июля)

1560 Cмерть Франциска II (5 декабря)

1570 Cен-Жерменский мир (8 августа)

1571 Битва при Лепанто (7 октября)

1572 Бракосочетание Генриха Наваррского и Маргариты де Валуа (18 августа)

Варфоломеевская ночь (24 августа)

1573 Осада Ла-Рошели (февраль-июль)

1574 Смерть Карла IX (30 мая)

1576 Генрих Наваррский бежит от двора (февраль)

Эдикт в Болье (6 мая)

Создание Священной Лиги

1577 Эдикт в Пуатье (сентябрь)

Договор в Бержераке (17 сентября)

1579 Акт примирения в Нераке (28 февраля)

1580 Взятие Кагора Генрихом Наваррским (29 мая-2 июня)

Договор во Флеи между Генрихом III и Генрихом Наваррским (26 ноября)

1581 Объявление независимости Соединенных Провинций (26 июля)

1584 Смерть Франсуа де Валуа, герцога Анжуйского, наследника трона (10 июня)

1585 Немурский трактат (7 июля)

Рождение Ришелье (9 сентября)

Булла папы Сикста V, объявляющая Генриха Наваррского еретиком и вероотступником (21 сентября)

Булла папы Сикста V, отлучающая Генриха Наваррского (21 декабря)

1587 Сражение при Кутра (20 октября)

Сражение при Оно (24 сентября)

1588 Смерть Генриха де Бурбона, принца Конде (5 марта)

Обнародование священного Эдикта единения (21 июля)

Открытие вторых Генеральных штатов в Блуа (15 октября)

Убийство герцога Генриха де Гиза в Блуа (23 декабря)

Убийство кардинала де Гиза в Блуа (24 декабря)

1589 Смерть Екатерины Медичи (5 января)

Закрытие Генеральных штатов (16 января)

Примирение Генриха III с Генрихом Наваррским (30 апреля)

Убийство Генриха III Жаком Клеманом (1 августа)

Смерть Генриха III (2 августа)

Сражение при Арке (20–21 сентября)

1590 Cражение при Иври (14 марта)

Вторая осада Парижа (май-август)

Григорий XIV сменяет Сикста V на престоле святого Петра (8 декабря)

1591 Григорий XIV подтверждает буллу Сикста V (1 марта)

Парижский парламент, собравшийся в Шалоне, объявляет увещательное послание Григория XIV недействительным (10 июня)

Мантский эдикт, отменяющий эдикты Генриха III от 1585 и 1589 гг. против гугенотов (июль)

1592 Смерть Григория XIV и избрание Климента VIII

1593 Открытие в Париже Генеральных штатов Лиги (26 января)

Генрих IV отрекается от протестантизма (25 июля)

Арест Пьера Барриера, обвиненного в покушении на убийство Генриха IV (27 августа)

Осуждение и казнь Пьера Барриера (31 августа)

1594 Коронация Генриха IV в Шартре (27 февраля)

Генрих IV вступает в Париж и изгоняет испанские войска (24 марта)

Жан Шатель пытается убить Генриха IV (27 декабря)

Осуждение и казнь Жана Шателя (29 декабря)

1595 Иезуиты изгнаны из Парижа (8 января)

Генрих IV объявляет войну Филиппу II (17 января)

Созыв Протестантской ассамблеи в Сомюре (14 февраля)

Победа при Фонтен-Франсез (5 июня)

Сражение при Дуллане (24 июля)

Климент VIII дает Генриху IV отпущение грехов (17 сентября)

Генрих IV заключает перемирие с герцогом Майеннским (25 сентября)

1596 Эдикт Примирения (24 января)

Созыв Протестантской ассамблеи в Лудене (1 апреля)

Испанцы захватывают Кале (апрель)

Союз Генриха IV с Елизаветой I, а потом с голландцами

1597 Взятие Амьена испанцами (11 марта)

Отбитие Амьена у испанцев (25 сентября)

1598 Подписание Нантского эдикта (13 апреля) Вервенский мир (2 мая)

Смерть Филиппа II и вступление Филиппа III на испанский престол (13 сентября)

Декларация в Монсо (11 ноября)

1599 Регистрация Нантского эдикта Парижским парламентом (25 февраля)

Аннулирование брака Генриха IV и Маргариты де Валуа (23 декабря)

1600 Кампания Генриха IV против Карла-Эммануила, герцога Савойского

Бракосочетание Генриха IV и Марии Медичи (5 октября)

1601 Лионский договор с Савойей (17 января)

Рождение Людовика XIII (27 сентября)

1602 Союз между Генрихом IV и одиннадцатью швейцарскими кантонами (29 января)

Казнь маршала Бирона (31 июля)

1603 Смерть Елизаветы Английской, которой наследует Иаков I Стюарт (24 марта)

Сен-Жюльенский договор в пользу Женевы (июль)

Генрих IV разрешает иезуитам вновь открыть свои коллежи в Париже (1 сентября)

1604 Мир между Иаковом I Английским и Филиппом III Испанским (28 августа)

1605 Клименту VIII наследует Павел V

Раскрытие Порохового заговора в Лондоне (5 ноября)

1606 Папа накладывает интердикт на Венецию (16 апреля)

1607 Иаков I Английский обнародует исключительные законы против католиков (27 мая)

1608 Открытие Регенсбургского рейхстага (8 января)

Вечный союзный договор между Генеральными штатами Соединенных Провинций и Генрихом IV (13 января)

Рождение Гастона Орлеанского, второго сына короля (25 апреля)

Образование Протестантской унии (4 мая)

1609 Подписание перемирия на двенадцать лет между Соединенными Провинциями и Филиппом III (9 апреля)

1610 Брюзольские трактаты между Генрихом IV и Карлом-Эммануилом, герцогом Савойским (25 апреля)

Мария Медичи коронована в Сен-Дени (13 мая)

Убийство Генриха IV Равальяком (14 мая)

Парижский парламент объявляет Марию Медичи регентшей (15 мая)

Казнь Равальяка (27 мая)

Королева Мария Медичи подписывает подтверждение Нантского эдикта (3 июня)

Принц Конде возвращается во Францию (16 июля)

Взятие Юлиха французской армией под командованием маршала де Лашатра (1 сентября)

Людовика XIII помазывают на царство в Реймсе (17 октября)

1611 Сюлли подает в отставку (26 января)

Созыв в Сомюре Генеральной ассамблеи реформатских церквей (27 мая)

Смерть герцога Майеннского (октябрь)

1612 Созыв XX синода реформатских церквей (23 мая)

Мир между Францией и Испанией (22 августа) Смерть графа де Суассона (1 ноября)

1613 Кончини сделан маршалом Франции (19 ноября)

1614 Восстание Конде; договор в Сен-Мену между представителями короля и принцами (15 мая)

Созыв Генеральных штатов на 10 сентября (7 июня)

На Новом мосту в Париже устанавливается конная статуя Генриха IV (23 августа)

Людовик XIII объявляет себя совершеннолетним (20 октября)

Открытие Генеральных штатов в Бурбонском отеле в Париже (27 октября)

1615 Роспуск Генеральных штатов (24 марта)

Новое восстание Конде: обнародование Манифеста 9 августа

Бракосочетание Людовика XIII с Анной Австрийской в Бордо (28 ноября)

1616 Луденский договор с принцами (3 мая)

Министры Генриха IV впадают в немилость, и их сменяют Барбен, Манго и Дювер

Ришелье — государственный секретарь (25 ноября)

1617 Маршал д’Анкр убит по приказу Людовика XIII

(24 апреля). Отставка «стариков». Люинь — фаворит

Открытие Ассамблеи нотаблей в Руане (4 декабря)

1618 Закрытие Ассамблеи нотаблей (29 января)

Пражская дефенестрация (23 мая)

1619 Первая «война матери и сына», Марии Медичи и Людовика XIII

1620 Восстание королевы-матери и грандов «Стычка при Пон-де-Се» (7 августа)

Сражение у Белой Горы (8 ноября)

Восстановление католического культа в Наварре и Беарне

Присоединение обеих провинций к короне

1621 Люинь осаждает Монтобан (август)

Возобновление войны между Соединенными Провинциями и Испанией

Смерть Люиня (15 декабря)

1622 Правительство Брюларов Ришелье — кардинал (5 сентября)

1623 Парижский договор между Францией, Савойей и Венецией (7 февраля)

1624 Опала Брюларов (январь и февраль)

Ла Вьевиль реорганизует правительство

Ришелье входит в состав королевского совета (29 апреля)

Компьеньский договор с Соединенными Провинциями (20 июля)

Арест Ла Вьевиля (13 августа)

Восстание «кроканов» в Керси

1625 Карл I Английский женится на Генриетте Французской, сестре Людовика XIII (11 мая)

Восстание герцогов Рогана и Субиза

1626 Эдикт, запрещающий дуэли Ларошельский мир с протестантами (5 февраля)

Заговор графа де Шале. Его казнь (19 августа)

Ассамблея нотаблей (декабрь 1626 — февраль 1627)

1627 Союз с Испанией (20 марта).

Война с Англией Казнь графов Монморанси-Бутвиля и Росмадека де Шапель (22 июня)

Осада Ла-Рошели (октябрь)

1628 Капитуляция Ла-Рошели (29 октября)

История с мангуанским наследством

1629 Кодекс Мишо (январь)

Французская армия переходит Сузанский перевал (6 марта)

«Эдикт милости» в Але (28 июня), дарованный протестантам

Ришелье назначается главным государственным министром (21 ноября)

Библиография

I. К книге первой: Убийство Генриха IV и первая реакция

1. Рукописные источники

Самая близкая по времени и самая полная рукопись — Bibl. Nat., le Dupuy 90, содержащая описание всей официальной судебной процедуры, материалы допроса Равальяка, приговор Равальяку, протокол вскрытия, проповедь иезуита Гонтье, материалы процессов против Марианы и Беллармино, постановления Советов после смерти короля, материалы об учреждении регентства, присяги городов на верность и т. д. Все остальные рукописи сделаны на ее основе. См. Brienne 192 (N. А. 7163), Cinq-Cents de Colbert 12 (с разговорами и косвенными доказательствами, касающимися Франсуа Равальяка и собранными во Фландрии и в Кельне), ms. fr. 17501, 16513 (Harlay 73), 19750 (Harlay 123), 25565,23374 (de Louis Phélypeau de La Vrillière), 21806 (Coll. Delamare), 23849, 23351, 23837, 5772 (XVIII в.), Fontanieu, 544–457.

Lhuillier, Jérôme (президент Счетной палаты). Discours de Vassassinat du feu Roy Henri IV et de partie des cérémonies qui se firent à ses obsèques. Dupuy 851, f° 33.

Factum de capitane de La Garde. Ms. fr. 4154 (25).

Divers advis de la mort du Roi Henri IV précédent l'arrivée d'icelle. Ms. fr. 18430, f° 499.

Lettre sur la mort de Henri IV. Ms. fr. 3824 (96).

Lettre de l'ambassadeur de France à Rome au duc de Nevers sur la nouvelle de la mort du Roi Henri IV, Rome, 30 mai 1610. Ms. fr. 4720, f° 33.

Lettres de Louis XIII et autres sur la mort du Roi Henri IV, 26 juillet 1610. Ms. fr. 4014 (181).

Discours sur la mort de Henri le Grand par le duc de Rohan. Ms. fr. 23243, f° 8.

Discours sur la mort de Henri le Grand. Ms. fr. 15623, f° 1 (Saint-Germain, 1013, Séguier-Coislin).

Note sur la mort du Roi Henri IV. Ms. fr. 6144, f° 54.

Discours sur la mort du Roi Henri IV. 1610, Baluse 326, f° 11. Les furies contre le parricide. Ms. fr. 20614, f° 28.

2. Печатные источники

Procès, examen du Ravaillac… Paris, 1611. In-8°. Mercure français. T. I., fos 423 v°, 440–462, in-8° Lb 35-7.

Mémoires de Condé servant d'éclaircissement et de preuves à l'histoire de M. de Thou. La Haye. Chez Pierre de Hondt. 1743. In-4°.T. VI. P. 199–244, LA 22-4.

Procès-verbal d'autopsie d'Henri IV // Guillemeau, Jacques. Oeuvres de chirurgie. Rouen. J. Viret. 1649.

Arrêt de la Cour de Parlement contre le très meschant parricide François Ravaillac, avec un sommaire de tous ceux qui ont attenté à Henri IV. Rouen, 1610. In-8°. Lb 35-897.

Lettre du Roy sur la mort d'Henri IV au Parlement de Rennes et l'arrêt de la Cour. Rouen, 1610. In-8°. Lb 35-878.

Censure de la Sacrée Faculté de théologie de Paris contre les impies et exécrables parricides des rois et des princes, 4 juin 1610. In-8°. Lb 35-901.

Lettre escritte sur la mort du feu Roy par le sieur Du Perron. Paris, 1610. In-8°. Lb 35-879.

Lettre de Nicolas Pasquier // Pasquier, Etienne. Les oeuvres de Estienne Pasquier, contenant ses recherches de la France… A Amsterdam: aux dépens de la Compagnie des Libraires. 1723. T. IL Col. 1053–1068.

Lassassinat du Roy ou Maximes du Viel de la Montagne vati-cane et de ses assassins. 2e ed. S. L. 1614. In-8°. Lb 35-909.

Escoman, la Demoiselle. Le véritable manifeste sur la mort d'Henri IV le Grand. 1616. In-8°. Lb 35-892. Ed. Cimber et Dan-jou. XV. P. 165.

Du Jardin, Pierre, sieur et capitaine de La Garde. La mort d’Henry le Grand découverte à Naples en 1608… Paris. S.l.n.d. In-4°. Lb 35-894; Paris, 1619. In-8°. Lb 35-894 A; Cimber et Danjou. XV. P. 143–164.

3. Труды историков

A. Рукописи

Réflexions historiques sur la mort de Henry le Grand, extraites d’un manuscrit écrit de la main de M. Augustin Le Petit, écuyer, sieur de Canon, avocat au Parlement de Normandie. Nouv. Acquis., fr., 4709, fœ 741–754: похоже, г-н Филипп Эрланже взял основные идеи для своего произведения о смерти Генриха IV отсюда.

Б. Печатные издания

а) О царствовании.

Lavisse, Etienne. Histoire de France illustrée. T. VI: 1° La Reforme et la Ligue, l’e;dit de Nantes. 2° Henri IV et Louis XIII (par J. H. Mariéjol). S. I. (Paris). 1911–1922. In-4°.

Vassière, Pierre de. Henri IV. Paris, 1928. In-16. 2e éd. 1935. In-8°.

Tritsch, Walther. Heinrich IV, Kônig von Frankreich und Navarra. Frauenfeld, 1938. In-8°.

Reinhard, Marcel. Henri IV. 1943. In-16.

Mousnier, Roland. Lâge classique // Histoire de France. Larousse éd. T.1.1954.

Andrieux, Maurice. Henri IV. 1955. In-16 (A. Fayard).

Erlanger, Philippe. La Vie quotidienne sous Henri IV. 1958. In-8° (Hachette).

б) Об убийстве Генриха IV. Многочисленные издания, приведенные здесь, — лишь основные. Авторы их искали ответственных за убийство. Никто не использовал подхода, примененного в настоящей книге: постановки проблемы коллективной психологии.

Loiseleur, Jules. Questions historiques du XVIIe siècle. Ravaillac et ses complices. Paris, 1873. In-18. Остается лучшим исследованием по поиску виновных.

Fleury P. de. Les Ravaillacs d'Angoulême // Bull. Soc. Archéol. et Hist. de la Charente. 1882. 5e série. T. V. P. 7–8.

Callandreau, Amédée. Ravaillac, la maison où naquit le régicide. Paris, 1884. In-8°.

La Combe. Lassassinat de Henri IV, rue de la Ferronnerie // Corresp. hist. et archéol. Avrilmai 1904.

Combes F. Lassassinat d'Henri IV et la diplomatie étrangère // Combes F. Lectures. T. IL P. 299 и далее.

Merki, Charles. La marquise de Vemeuil (Henriette de Balzac d'Entragues) et la mort d'Henri IV. Paris, 1912. In-8°.

Schoell Th. La mort de Henri IV // Bull. hist. et litt. Soc. hist. prot. français. T. XLII. 1913. P. 474.

Tharaud, Jérôme et Jean. La Tragédie de Ravaillac. 1913. In-18. 2e ed. 1921.

Bourdais, Joseph Emile. Pourquoi et comment fut tué Henri IV. Dinard (Ille-et-Vilaine). 1930. In-4°.

Erlanger, Philippe. LEtrange Mort d'Henri IV. 1957. In-8° (Amiot-Dumont). Очень умно.

II К книге второй, главе I: Теоретики тираноубийства

По теме в целом

Lecler, Joseph. Sur les doctrines du tyrannicide // Etudes. Novembre 1962. P. 226–231.

1. Древность

Biblia Sacra, latine, vulgatae editionis. Sixti V, Pontif. Max., jussu recognita atque édita, Clementis. Vero VIII auctoritate. Romae: ex typog. Vaticana. 1598. In-4.

La Sainte Bible, contenant le vieil et nouveau testament en latin selon l'édition vulgaire et en français de la traduction des docteurs catholiques de l’Université de Louvain. Paris: R. Thierry. 1608. In-folio.

La Sainte Bible, traduite en français sous la direction de l’Ecole biblique de Jérusalem. Paris. Les Edition du Cerf. 1956. 1 vol. gr. In-8°.

Aristotelus Tu Stageiritu. Operum Aristotelis, nova editio, graece et latine. Lugduni: apud G. Laemarium. 1590. In-folio (ed. Isaac Casaubon).

Cicero, Marus Tullius. De oficiis, latin et français. Paris: G. Buon. 1583. In-12.

Sénéque, L. Annaei Senecae philisophi scripta quae extant… Paris: J. Rèze; 1602. In-folio.

Lactance, L. Coelii Lactantii Firmani opéra quaequidem extant omnia. Basileae: H. Pétri. 1563. In-folio.

Tertullien, Q. Septimii Florentis Tertuliani… Opéra quae hacte-nus reperiri potuerunt omnia. Parissis: apud M. Somnium. 1584. In-folio.

Saint Augustin, D. Aurelii Augustini, de Civitate Del Libri XXII. Lugduni: apud Seb. Hondratum. 1570. In-8°.

Lucifer de Cagliari. Luciferi, espiscopi Calaritani, ad Constan-tium… opuscula. Parisiis: apud M. Somnium. 1568. In-8°.

2. Средние века

Jean de Salisbury.Joannis Saresberiensis Policraticus. Ed. Plantin. Anvers. 1595. In-12. 560 страниц.

Saint Thomas d’Aquin. Commentum in secundum librum sen-tentiarum Magistri Pétri Lombardi // Thomas d’Aquin. Oeuvres complètes. Ed. S.E. Fretté et P. Mari. Paris, 1873. T. VIII.

Saint Thomas d’Aquin. De regimine principum // Thomas d’Aquin. Oeuvres complètes. Ed. S. E. Fretté et P. Mari. Paris, 1875. T. XXVII. Opuscula varia, opusculum XVI.

Saint Thomas d’Aquin. Summa theologiae. Roma. Editiones Paulinae. 1960. In-4°. T. XI. 1250 P.

Bartolo di Sassoferrato. Opéra. Torino. 1573–1574. In-folio. Venetiis, 1590–1595.

Coville, Alfred. Jean Petit. La question du tyrannicide au commencement du XVe siècle. Paris, 1932. In-8°.

Salutati. Tractatus de tyranno, написанный ок. 1400 и оставшийся в рукописном виде, не оказал влияния за пределом круга друзей автора.

3. Новое время. XVI век

В целом:

Douarche, Aristides. De tyrannicidio apud scriptores decimi sexti saeculi. Thesim. Lutetiae Parisiorum. 1888. In-8°.

A. Гуманисты

Machiavelli, Nicolô. Tutte le opéré. S. 1.1550. In-4°.

Erasme. Adagiorum des. Erasmi… Chiliades Quatuor… Pari-siis: apud N. Chesneau. 1579. In-folio.

La Boétie. De la servitude volontaire ou contr’un // Mémoires de VEstat de la France sous Charles neufviesme. 2e ed. Meidelburg, 1578. In-8°.

Crévin, Jacques. Le Théâtre. Paris: V. Sextenas et G. Barbé. 1562. In-8°.

Montaigne, Michel, seigneur de. Essais. 5e ed. Paris: A. L’Angelier. 1588. In-4°.

Б. Протестанты

Luther, D. Martin Luthers Werke… Kritische Gesamtausgabe. Weimar: H. Bôhlau. Gr. in-8°. 54 Bd. plus Tischreden; Deutsche Bibel. 1883 и позже.

Calvin. Institution de la religion chrétienne. 1541. Ed. A. Lef-ranc, N. Châtelain, A. Pannier. Bibliothèque de l’Ecole des Hautes E: tudes. Sciences historiques et philologiques. № 177.1560. Ed. Jean-Daniel Benoît. 1961.

Poynet, John. Short treatise of political power. 1558. Извлечения см.: Hallam, Henry. Introduction to the literature of Europe in the fifteenth, sixteenth and seventeenth centuries. Fifth ed. London, 1855. T. IL 2e part. Chap. IV. P. 135–138.

Buchanan, Georges. De jure regni apud Scotos. 2e ed. Edimburgh, 1579. In-4°.

Du Bartas. Judith // Du Bartas, Guillaume de Saluste. Oeuvres. Paris. Chez Gabriel Buon. Au Clos Bruneau. 1579; Rééd. 1606; Lyon, 1607. In-16. Etc.

Кальвинистские памфлеты: Mémoires de l’Estat de la France sous Charles IX. lre ed. 1577; 2e ed. Meidelburg: H. Wolf. 1578. Lb 33-5 et 5 A, tt. II et III.

Vindiciae contra tyrannos, sive, de principis in populum populique in principum légitima potestate, Stephano Junio Bruto Celta auctore. 1581.

Althusius, Johannes. Politica metodice digesta. 1603. Herreborn. In-8°.

Baron, Hans. Calvins Staatsanschauung und das konfessionnelle Zeitalter. München, 1924. Historische Zeitschrift. Beiheft I.

В. Католигеские богословы

Sylvester. Annotationes. Venise. 1517. In-folio.

Cajetan, cardinal, Tommaso de Vio. In Summam sancti Thomae commentant Lugduni. 1541. In-folio.

Alhonsus a Castro. Opéra Alphonsi a Castro Zamorensi, ordinis minorum, regularis observantiae, provincia Sancti lacobi. Videlicet aduersus omnes haereses lib. quatourdecim. Parisiis: apud Sebastianum Niuellium. 1571. In-folio.

Soto, Dominicus. De Justifia et Jure. Lugduni, 1582. In-folio.

Gregorio de Valencia. Gregorii de Valentia… Commentariorum theologicorum tomi IIII: in qvibus omnes qvaestiones, quae continentur in Summa theologica d. Thomae Aquinatis, ordine explicatur, ac suis etiam in locis controuersiae omnesfidei elucidantur. 2 ed. 1592; In-folio. Lvgduni: Sumptibus Horatij Cardon. 1603; Parisiis, 1609.

Aragon, Pedro de. Fratris Pétri de Aragon… In Secundam Secundae divi Thomae… commentaria. De justifia et jure… Nunc et multo plus quam antea… correcta et emendata. Lugduni: expensis P. Landry, 1596. In-folio.

Toledo, Francisco de, S. J. Francisci Toleti… Instructio sacerdotum… Brixiae: apud B. Pilizarium, 1605.

Bannès, Ludovicus, P. O. Theologia de fide, spe, charitate et justifia. Salamanca, 1584. In-folio; Commentaria… in Secundum Secundae Angelici Doctoris divi Thomae. Venetiis. 1602. In-folio.

Ribadeneira, Petrus. De principe. Obras. Madrid, 1605. In-folio.

Salon, Bartholomé de. Controversiae de justitia et jure atque de contractibus et commerciis humanis licitis ac illicitis in disputa-tionem, quam habet D. Thomas secunda sectione secundae partis suae. Summae theologicae, in duos tomos distributae… auctore Fr. Michaele Bartholomeo Salon… Venetiis: apud B. Juntam, J. B. Ciottum e socios, 1608.

Saô, Manoel, S. J., Le P. Aphorismi confessariorum, ex doctorum sententiis collectif auctore Emanuele Sa… Editio postrema juxta correctum romanum exemplar. Indicatis DD. locis, anno-tationibusque per Andream Victorellum… illustrati et aucti. Lugduni: sumptibus P. Rigaud, 1618. In-16.

Mariana, Juan de. loannis Marianae… De rege et regis institu-tione libri III. Moguntiae: Wechel, 1605. In-8°.

Bellarmin, Robert. Opéra omnia Roberti Bellarmini… nunc postremo ab ipso authore recognita, cum indicibus… Coloniae Agrippinae: sumptibus B. Gualteri, 1617–1620. In-folio.

Г. Монархомахи-лигеры

По теме в целом:

Labitte, Charles. Les Prédicateurs de la Ligue. Paris, 1841. In-8°. Thèse de Lettres. Переиздание: Labitte, Charles. De la Démocratie chez les prédicateurs de la Ligue. Paris, 1871. In-8°.

Сарра Legora, Antonio. I Monarchomachi. Saggio sulla teoria délia resistenza nel secolo XVI. Torino, 1913. In-8°.

Отдельные вопросы:

Boucher, Jean. Dejusta Henrici tertii abdicatione e Francorum regno, libri quatuor. Chez Nicolas Nivelle, rue Saint-Jacques, à renseigne des Colonnes. Lyon, 1589. In-8°; Lyon, 1591. In-8°.

Boucher, Jean. Apologie pour lehan Chastel Parisien, exécuté à mort, et pour les pères & escholliersf de la Société de Iesust bannis du Royaume de France. Contre Varrest de Parlement, donné contre eux à Paris, le 29 Décembre, 1594. Divisée en cinq parties. Par François de Verone Constantin. No place. L’An 1595. In-8°.

De justa reipublicae christianae in reges impios authoritate. Parisiis: apud Guilielmum Bichonium. 1590. In-8°. — Второе издание: Antverpiae: Keebergius, 1592. In-8°.

III. К книге второй, главе II: Что могло побудить отнестись к Генриху IV как к тирану

По теме в целом:

Xivrey, Berger de, éd. Recueil de lettres missives de Henri IV. Paris, 1843–1876. In-8°. 9 vol. // Coll, des Doc. inéd. sur l’Histoire de France. lre série. Histoire politique.

Barbiche, Bernard. Sully. Albin Michel. Paris, 1978. Coll. «L’Aventure humaine». 256 p.

1. О проблеме легитимности короля

Viollet, Paul. La Question de la légitimité à Vavénement de Hugues Capet // Mémoires de l’Académie des Inscriptions et Belles-Lettres. Nouvelle série, 34,1.1892. P. 257–289.

David, Jean, avocat au Parlement de Paris. Mémoires // Mémoires de la Ligue. Amsterdam, 1758. In-4°. T. I. P. 2–7.

Bulle de Sixte-Quint, excommuniant et déposant Henri de Navarre, 9 septembre 1585 // Haag, Eugene et Haag, Emile. La France protestante, ou vies des protestants français, qui se sont fait un nom dans Vhistoire depuis les premiers temps de la Réformation jusqu’ à la reconnaissance du principe de la liberté des cultes par l'Assemblée nationale: ouvrage précédé d’une notice historique sur le Protestantisme en France, suivi de pièces justificatives et rédigé sur des documents en grande partie ficatives et rédigé sur des documents en grande partie inédits. Paris: Cherbuliez. 1846–1859. In-8°. Pièces justificatives. XLIX. P. 187.

Pastor, Ludwig von. Geschichte derPàpste… Freiburg in Bris-gau, 1926; Bd. X. 1927. Bd. XI.

Douarche, Aristides. LUniversité de Paris et les Jésuites. Thèse de Lettres. Paris, 1888. In-8°.

Boucher, Jean. Apologie pourlehan Chastel… No place. L’An 1595. In-8°.

Advis de la Faculté de théologie et curez de la ville de Paris du 21 janvier 1595. S. 1. n. d. (Paris, 1595). In-8°. Lb 35-609.

Fouqueray, Henri, S. J., Le P. Histoire de la Compagnie de Jésus en France, des origines à la suppression (1528–1762)… Paris, 1910–1925. T. IL La Ligue et le bannissement (1575–1604). 1910.

La Brière, Yves de. La Conversion de Henri IV, Saint-Denis et Rome. Paris, 1905. In-16.

2. О внешней политике Генриха IV

Philippson, Martin. Heinrich IV und Philipp III. Berlin, 1873–1876. In-8°. 3Bd.

Anquez, Léonce. Henri IV et l'Allemagne. Paris, 1887. In-8°.

Rott, Edouard. Henri IV, les Suisses et la Haute-Italie. La lutte pour les Alpes 1598–1610. Paris, 1882. In-8°.

Histoire de la représentation diplomatique de la France auprès des cantons suisses. N. II. Berne, 1902. In-8°.

Pfister, Christian. Les Economies royales de Sully et le grand dessein de Henri IV // Revue historique. Paris, 1894. T. LIV. P. 300–324; T. LV. P. 67–82, 291–302; T. LVI. P. 39–48, 334–339. A: part. 1894. In-8°.

Henrard, Paul. Henri IV et la princesse de Condé. Bruxelles, 1870. In-8°.

Caumont, August… Nompar de, duc de La Force. Le Maréchal de La Force, 1558–1662. Paris, 1924. In-8°. T. I.

Rheinhard E. A. LAmoureux Automne du Roi Henri IV. Paris, 1938. In-8°.

Samaran, Charles. Henri IV et Charlotte de Montmorency // Annuaire-Bulletin de la Société de l’Histoire de France. 1950–1951. P. 53–119.

3. О Генрихе IV и протестантах

Pagès, Georges. Les paix de religion et Védit de Nantes // Revue d’Histoire moderne et contemporaine. 1936. P. 393–443.

Benoist, pasteur Elie. Histoire de l'Edit de Nantes: contenant les choses les plus remarquables qui se sont passées en France avant & après sa publication, à Voccasion de la diversité des religions… jusques à l'Edit de révocation en Octobre 1685. Avec ce qui a suivi ce nouvel Edit jusques à présent. A Delft: chez Adrien Beman… 1693–1695. 5 vol. In-4°. T. I.

Texte de Védit de Nantes // Benoist, pasteur Elie. Histoire de l'Edit de Nantes… T. I. Appendice. Delft, 1693. In-4°; Haag, Eugene et Haag, Emile. La France protestante… Pièces justificatives.

Benoist, Charles. La Condition juridique des protestants sous la régime de l'édit de Nantes. Nancy, 1900. In-8°.

La Brière, Yves de, S. J. Lédit de Nantes // Etudes. 1904. Tt. XCVIII et XCIX.

Pannier, Jacques. L'Eglise réformée de Paris sous Henri IV, rapports de l'Eglise et de l'Etat, vie publique et privée des protestants, leur part dans l'histoire de la capitale, le mouvement des idées, les arts, la société, le commerce… Thèse de Lettres. Paris, H. Champion, 1911. In-8°.

Fouqueray, Henri, S. J., Le P. Histoire de la Compagnie de Jésus en France, des origines à la suppression (1528–1762)… Paris, 1910–1925. T. II, III.

Godefroy de Paris, Père. Les Frères-mineurs capucins en France / histoire de la province de Paris. Paris: Bibliothèque Franciscaine Provinciale des FF. Min. Cap. de Paris. T. II: De l'expulsion projetée à l’approbation enregistrée (1597–1601). 1950.

Mousnier, Roland. La Vénalité des Offices sous Henri IV et Louis XIII. Rouen, 1945. In-8°.

Léonard E. G. // Revue historique. Octobre-décembre 1948.

Mours, Samuel. Les Eglises réformées en France. Paris, 1958. Gr. in-8°.

4. О Генрихе IV и католиках

Hefele, Cari Joseph. Histoire des conciles d’après les documents originaux, par Charles-Joseph Hefele, continuée par le cardinal J. Hergenroether. Traduction française augmentée de notes critiques et bibliographiques, par Dom H. Leclercq, bénédictin de l’abbaye de Farnborough. Paris, impr. et libr. Letouzey et Ané. T. 9. Deuxième partie. Concile de Trente, par P. Richard. - 1931.

Pastor, Ludwig von. Geschichte der Papste… Freiburg in Brisgau, 1926. Bd. X; 1927. Bd. XI.

Fouqueray, Henri, S. J., Le P. Histoire de la Compagnie de Jésus en France, des origines à la suppression (1528–1762)… Paris, 1910–1925. T. II, III.

Pithou, Pierre. Traitez des droits et libertez de l’Eglise gallicane. Paris. Par Mamert Pâtisson, imprimeur du Roy chez Robert Estienne. 1594.

Martin, Victor. Le Gallicanisme et la réforme catholique. Paris, 1919. In-8°.

Martin, Victor. Le Gallicanisme politique et le clergé de France. Paris, 1929. In-8°.

Martimert, Aimé — Georges. Le Gallicanisme de Bossuet. Paris, 1953. In-8°// Coll. Unam Sanctam. 24.

James I. The Political Works of James I. Reprinted from the édition of 1616. With an introduction by Charles Howard Macllwain. Cambridge [Mass.J, 1918. In-4°.

Emery, Luigi. Religione et politica nella mente di Fra Paolo Sarpi // Nuova Rivista storica. 1924. T. VIII. P. 304 et 443.

Jemolo, Arturo Carlo. Stato e Chiesa negli scrittori politici italiani del Seicento e del Settecento. Torino, Восса, 1914. In-8°.

Bremond, Henri. Histoire littéraire du sentiment religieux en France. T. II: Linvasion mystique.

5. О Генрихе IV и социальных вопросах

Recueil général des anciennes lois françaises: depuis Tan 420 jusqu’à la révolution de 1789. Par MM. Isambert et Taillander et M. Decrusy. T. XV. Paris, Belin-le-Prieur, 1829.

Fontanon, Antoine. Les Edits et ordonnances des Rois de France, depuis Louys vi. dit le Grosjusques à présent. T. IL Paris, 1611.

Mallet, Jean Roland. Comptes rendus de Vadministration des finances du Royaume de France pendant les onze demie'res années du régne de Henri IV… Londres & Paris, 1789. In-4°.

Sully, Maximilien de Béthune. Mémoires des sages et royalles oeconomies d'Estat, domestiques, politiques et militaires de Henry le Grand, Vexemplaire des roys, le prince des vertus, des armes et des loix et le père en effet de ses peuples françois: et des servitudes utiles, obéissances convenables et administrations loyales. Издание с тремя зелеными «V». Amsterdam, 1633; Rouen. Chez Le Laboureur. 1689. 4 vol.

Lestoile, Pierre de. Mémoires-journaux. Ed. de Bibliophiles. Paris, 1872–1896. In-8°. Tt. VII, VIII, IX, X.

Mousnier, Roland. La Vénalité des Offices sous Henri IV et Louis XIII. Rouen, 1945. In-8°.

Charlier-Meniolle, Raymond. LAssemblée des notables tenue à Rouen en 1596. Thèse. Rouen, 1911. In-8°.

Spooner, Franck C. L'Economie mondiale et les frappes monétaires en France (1493–1680). Paris, A.Colin, 1956. In-8°.

Constans, Germain. Traité de la Cour de Monnaies de Paris et de Vétendue de sa juridiction. Paris, 1658. In-folio.

Chabans, Loys de. Raisons pour montrer que Védit nouvellement fait sur les monnaies est juste. Paris, 1609. In-8°.

Chamberland, Albert. Recherches critiques sur les réformes financières en Champagne à Vépoque d'Henri IV et Sully. Reims, 1902. In-8°.

Loyseau, Charles. Cinq Livres du droit des Offices, suivis du Livre des seigneuries et de celui des ordres. Paris, 1610. In-folio.

Drouot, Henri. Mayenne et la Bourgogne: étude sur la Ligue (1587–1586). Thèse de Lettres. Paris, 1937. 2 vol. In-8°.

Roupnel, Gaston. La ville et la campagne au XVIIe siècle: Etude sur les populations du pays dijonnaise. Thèse de Lettres. Paris, 1922. In-8°.

Goubert, Pierre. Beauvais et le Beauvaisis de 1600 à 1730. Thèse de Lettres. Paris, 1960.

IV. К книге второй, главе III: Ответственность иезуитов

1. Жак Клеман

A. Рукописные источники

Documents concernants Vassassinat d'Henri III. Dupuy 88, f° 200.

Attestation sur le décez de Henri III. Dupuy 579, f° 247 v°; Dupuy 137, f° 142r°

Récit de la mort de Henri III (en italien). Dupuy 136, f° 274. Sonnet au Jacobin Jacques Clément. Dupuy 843, f° 87. Certificat de plusieurs seigneurs de la Cour qui assistèrent le Roy Henri III… 3 août 1589. Original. Ms. fr. 10196.

Pièces originales du procès de Jacques Clément. Ms. fr. 14054. L histoire de vray de la victoire obtenue par frère Jacques Clément. Ms. fr. 13764.

Recueil de pièces sur le décès d'Henri III. Ms. fr. 3977. Fos 184–238, 245.

Déclaration de la mort du Roy Henry Troisième et du scandale que en a eu l'Eglise. Ms. fr. 5793, f° 1.

Harangue au Roi Henri IV sur l'assassinat de Henri III. Ms. fr. 10191, f° 118.

Requeste de la Royne Louise. Ms. fr. 15591, f° 296; ms. fr. 17306, f° 141; Brienne 262 (N.A.R. 7231), f° 380.

Lettre du Roi Henri III écrite au comte de Montbéliard le lendemain de sa blessure et autres pièces. Ms. fr. 3996, f° 111.

Discours de la mort et derniers propos du feu Henri HT, en Tannée 1589. Ms.fr. 3952, f° 218.

Б. Печатные источники

Diou, commandeur de. Récit de la mort de Henri III à la chambre de ville de Dijon. P.p. Gouvernain, Invent. Somm. des arch. commun, de Dijon. T. I. P. 103.

Récit inédit de la mort de Henri III. P. Morel-Fatio // Bulletin hispanique. T. III. Avriljuin 1906.

Lettre de La Guesle sur la mort du Roi // Illustre Orbandale, abrégé des guerres civiles. P. 33–36. Cimber et Danjou. T. XII. P. 377.

Procès-verbal d'autopsie de Henri III // Guillemeau J. Oeuvres de Chirurgie. 1649. In-folio.

Information faite par François du Plessis de Richelieu sur la mort d'Henri III // Curiosités historiques. Amsterdam, 1759. In-12. T. II. P. 2–43.

Discours… sur la mort et trespas de Henri de Valois. Paris, 1589. In-8°. Lb 34-790.

Derniers propos de Henri de Valois. S. 1. n. d. In-8°. Lb 34-791.

Discours véritable de l'estrange et subite mort de Henri de Valois. Paris, 1589. In-8°. Lb 34-793.

Discours véritable des derniers propos qu'a tenus Henri de Valois. Paris, 1589. In-8°. Lb 34-794.

Harangue prononcée par Notre Saint-Père en plein consistoire et assemblée des cardinaux, le 11 septembre 1589, sur la mort d'Henri III. Paris, 1589. In-8°. Lb 34-820.

Harangue preténdue par ceux de la Ligue avoir été pronouncée par N. S. Père, 11 septembre 1589. Paris, 1590. In-8°. Lb 34-821.

Déploration de la mort du Roy Henri III et du scandale qu'en a l'Eglise. S.l. 1589. In-8°. Lb 34-813.

La vie et faits notables de Henry de Valois. Paris. S. 1. 1589. In-8°. Lb 34-812.

Grâces et Louanges deues à Dieu pour la justice faite du cruel Tyran. Paris, 1589. In-8°. Lb 34-802.

Admirable et prodigieuse mort de Henry de Valois. Paris, 1589. In-8°. Lb 34-795.

Ejfects espouvantables de l'excommunication de Henry de Valois et de Henry de Navarre. Paris, 1689. In-8°. Lb 34-800.

Discours aux Français sur l'admirable accident de la mort de Henry de Valois. Paris, 1589. In-8°. Lb 34-798.

Le martyre de frère Jacques Clément. Paris, 1589. In-8°. Lb 34-815.

Requête… par la Royne Loyse, douarière de France… et arrêt de la Cour de Parlement. Tours, 1589. In-8°. Lb 34-824.

La Guesle, procureur général. Remontrances sur la mort de Henri III. Mantes, 1594. Paris, 1610. In-4°. Lb 34-825.

В. Труды историков

Vaissière, Pierre de. Récits du «Temps des troubles» (XVIe siéele): De quelques Assassins… Paris, 1912. In-8°.

2. Пьер Барриер

A. Печатные источники

Histoire prodigieuse d'un détestable parricide entrepris en la personne du Roy par Pierre Barrière, 27 août 1593. S. 1. 1594. In-8°. Lb 35-483.

Histoire prodigieuse du détestable parricide attenté contre ledit sieur Roy par Pierre Barrière, à la suscitation desdits jésuites. Paris. Chez Jamet Mettayer et Pierre PHuillier. 1595. In-8°. Lb 35-584 B.

Banquy, Séraphin. Apologie contre les jugements téméraires de ceux qui ont pensé conserver la religion catholique faisant assassiner les très chrestiens Roys de France. Paris, 1595. In-8°. Lb 35-484.

Mémoires de Condé servant d'éclaircissement et de preuves à l'histoire de M. de Thou. La Haye. Chez Pierre de Hondt. 1743. In-4°.T. VI. P. 142 и далее.

Mémoires de la Ligue. Amsterdam, 1758. In-4°. T. VI. P. 242–243.

Б. Труды историков

Urbain, Charles. Nicolas Coeffeteau, dominicain, évêque de Marseille: un des fondateurs de la prose française (1574–1623). Thèse de Lettres. Paris, 1893. In-8°.

3. Жан Шатель

A. Рукописные источники

Arrêt de la Cour contre Jean Chastel et les vers et discours latins sur la pyramide. Dupuy 500, f° 177.

Arrêt de la Cour contre Jean Chastel et recueil de pièces concernants les jésuites. Ms. fr. 2761.

Arrêt de la Cour de Parlement contre Jean Chastel. Ms. fr. 1636, f° 297.

Abrégé du procès criminel de Jehan Chastel. Ms. fr. 4043. Поздняя копия, где копиист приписал в допросе Шателя упоминание иезуита Марианы, книга которого при жизни Шателя еще не вышла. См. f° 29.

Recueil des interrogatoires et des arrêts de condemnation de Jean Guignard et de Jean Chastel. Ms. fr. 15798, f° 198 (Harlay 168; postérieur à 1712).

La Pyramide de Jean Chastel et ses vers latins. N. A. fr. 8448, f° 195; ms. fr. 15781, f 188–189; Clairambault 555, p. 17, 19, 23; Cinq-Cents de Colbert 32, f° 104; N. A. fr. 6282, fos 1-25.

Pièces sur la mort de Henri IV, sur l’attentat de Jehan Chastel, contre les jésuites et le Père Coton. Ms. fr. 15588, fos 140, 163, 192, etc.

Б. Печатные источники

Arrest de la Cour de parlement contre Jean Chastel, 29 décembre 1594, p. p. P. de Lestoile, «Belles figures et Drolleries de la Ligue» // Lestoile, Pierre de. Mémoires-journaux… Ed. de Bibliophiles (G. Brunet, etc.). 1875–1896. In-8°.

Pont-Aimery. Discours d’Etat sur la blessure du Roi. Paris, 1594. In-8°. Bibl. Nat., Lb 35-582.

Lettre du Roi à M. de Souvré… 27 décembre 1594. Tours. S. d. In-8°. Lb 35-580.

Procédures faites contre Jean Chastel. Paris, 1595. In-8°. Lb 35-584.

Discours de l’Amour du Père. Paris, 1595. In-8°. Lb 35-587.

Constant, Pierre. Invective contre l’abominable parricide… Paris, 1595. In-8°. Lb 35-583.

Boucher, Jean. Apologie pour lehan Chastel Parisien… Par François de Verone Constantin. No place. L’An 1595. In-8°. Lb 35-588. 2e éd. Paris, 1610.

Montaignes, François de (Louis Richeome). La vérité défendue pour la religion catholique en la cause des jésuites. Toulouse, 1595. In-8°.

Mena, Père de. Rélation sur événements qui précédèrent et suiverent Vattentat de Jean Chastel (1603) II Prat, Père J. M. Recherches historiques et critiques sur la Compagnie de Jésus en France au temps du Père Coton (1564–1626). 1878. In-8°. 5 vol. T. V. 1564–1626. Pièces justificatives. P. 51–68.

Procédures contre Chastel et divers pamphlets ou mémoires apologétiques // Mémoires de Condé… La Haye. Chez Pierre de Hondt. 1743. In-4°.T. VI. LA 22-4.

Mémoires de la Ligue. Amsterdam, 1758. In-4°. T. VI. LA 25-3.

В. Труды историков

Douarche, Aristides. L'Université de Paris et les Jésuites. Thèse de Lettres. Paris, 1888.In-8°.

Droin A. Lexpulsion des jésuites sous Henri IV et leur rappel // Revue d’Histoire moderne et contemporaine. 1901. T. III. P. 5 et 593.

Fouqueray, Henri. Le dernier interrogatoire et Texécution de Jean Chastel // Etudes. 5 janvier 1905; Fouqueray, Henri. Histoire de la Compagnie de Jésus en France… Paris, 1910–1925. T. IL La Ligue et le bannissement (1575–1604). 1910. Appendices.

4. Дело Ридикауве

A. Рукописные источники

Ms.fr. 2761, fos 87–92.

Ms.fr. 16536.

Б. Труды историков

Godefroy de Paris, Père. Les Frères-mineurs capucins en France… Paris: T. IL 1950. In-8°. Pp. 32–41.

5. Равальяк

См. №№ I и VIII настоящей Библиографии.

V. К книге третьей, главе I: О передаче власти

La mort du Roy et comme M. le Dauphin a esté déclaré Roy et la Royne régente par la Cour de Parlement. S. 1. 1610. In-8°. Lb 35-870.

Matthieu, Pierre. Panégyrique sur le couronnement de la Reine. Paris, 1610. In-8°. Lb 35-872.

Lestoile, Pierre de. Mémoires-journaux. Ouvr. cit.

Relation Gillot. Dupuy 90, fos 30 v°-41 r°.

Mercure français. 1605–1619. T. I. Paris. 1811. In-8°.

Zeller, Berthold. Louis XIII.: Marie de Médicis, chef du conseil. Etats-Généraux. Mariage du Roi. Le Prince de Condé (1614–1616): étude nouvelle. Paris, 1898.

Batiffol, Louis. La vie intime d'une Reine de France au XVIIe siècle: Marie de Médicis. 2e éd. Paris, Calmann-Lévy, 1931. 2 vol.

Batiffol, Louis. Le Roi Louis XIII à vinghtans. Paris, 1910. In-8°.

VI. К книге третьей, главе II: «Тайна» монархии

1. Источники

Morenne, Claude de, curé de Saint-Méderic. Discours par lequel il est montré qufil n'est loisible au sujet de médire de son Roi et encore moins d'attenter à sa personne. 27 août 1593. Paris. In-8°.

Oraison funèbre sur le trespas de Henri III. Paris, 1595. In-8°.

Coquille, Guy. Oeuvres. Paris, 1665. In-folio. 2 vol.

La Bodinière, Pierre Poisson de. Traité de la Majesté royale en France. Paris. Chez Jamet Mettayer. 1597. In-8°.

Du Boys, H. De l'origine et autorité des Roys. Paris. Chez Robert Fouet. 1604. In-12.

Du Chesne, André. Les Antiquitez et Recherches de la Grandeur et Majesté des Roys de France. Paris. Chez Jean Petit-Pas. 1609. In-8°.

Bignon, Jérôme. De l'excellence des Roys et du Royaume de France. Paris. Chez Hierosme Drouart. 1610. In-8°.

Bédé de La Gormandière, Jean. Le Droit des Rois contre le cardinal Bellarmin et autres jésuites. Frauckental, 1611. In-8°.

L’Hommeau, Pierre de, sieur de Verger. Maximes générales du droit français. 1612. In-8°.

Savaron, Jean. Traité de la souveraineté du Roi et son royaume. Paris, 1615. In-8°.

Bignon, Jérôme. La Grandeur de nos rois et leur souveraine puissance. Paris, 1615. In-8°.

2. Труды историков

Библиография в кн.: Mousnier, Roland. Comment les Français voyaient la Constitution // XVIIe siècle. 1955. № 25. P. 9–36.

VII. К легенде о Генрихе IV

1. Текстовые источники

Ordre de la Pompe funèbre de… Henry le Grand. Lyon, 1610. In-8°. Lb 35–90.

Pompe funèbre du Grand Henri, les 29 et 30 juin. Rouen, 1610. In-8°.

Dupeyrat, Guillaume. Les Oraisons et discours funèbres de divers autheurs sur le trespas de Henry le Grand. Paris, 1611. In-8°.

Cospeau, Philippe. Oraison funèbre dans la grande Eglise de Paris aux obsèques de Henry le Grand. Paris, 1610. In-8°.

Coeffeteau, Nicolas. Harangue funèbre… en l’église de Sainct-Benoist. Paris, 1610. In-8°.

2. Иконографические источники

Документация, прежде всего иконографическая. См. Bibliothèque Nationale, département des Estampes.

Portraits, N 2 Henri IV, in-folio.

Histoire de France, QB1.

Volumes in-folio: 1589–1590, 1591–1595, 1596–1598, 1599–1600, 1601–1607, 1608–1610, 1610–1611, 1612–1614, 1615–1617.

Réserve des Estampes, coll. Hennin, in-folio, tt. X–XX.

Département des Manuscrits, fonds Clairambault, 1232, 1233.

3. Труды историков

Reinhard, Marcel. La Légende de Henri IV. Paris, 1936 Gr. in-8°.

VIII. К книге третьей, главе III: Борьба между галликанцами и папистами

1. Источники

Remontrance à la Cour de Parlement sur le parricide. S. 1. 1610. In-8°. Lb 35-887.

Discours lamentable sur l’assassinat commis en la personne de très heureuse mémoire, Henri IV, par Pelletier. Paris, 1610. In-8°. Lb 35-880.

Discours d’un vrai français sur le parricide commis par François Ravaillac. Poitiers, 1610. In-8°. Lb 35-889.

Discours véritable sur la mort de François Ravaillac, exécuté à Paris, le 27 mai. Lyon, 1610. In-8°. Lb 35-898.

Gournay, mlle de. Adieu de l’âme du Roy… avec la défense des Pères jésuites. Paris, 1610. In-8°. Lb 35-913.

Du Bois-Olivier, abbé Jean. Aux bons Français. Paris, 1610. In-8°. Lb 35-902.

Pelletier, Pierre. De l’inviolable et sacrée Personne des rois. Paris, 1610. In-8°.

Regiciduim Detestatum, Franciscus Meinardus. Poitiers, 1610. In-8°. Lb 35-904; Thomas, Paul. Adversus Francisci Meinardi Calumnias. Bordeaux, 1610. In-8°.

Mystère des jésuites pour prendre résolution de tuer les Rois. SA. 1610. In-8°. Lb 35-911.

Duae Pyramides… De attentato parricidio ignatianae sectae in Henrico IV. S. 1.1610. In-4°. Lb 35-912.

La chemise sanglante, par le ministre Périsse. S. 1. N.d. In-8°. Lb 35-914.

Lettre de Bouthillier d’Arçay à Richelieu, évêque de Luçon, sur l’assassinat de Henri IV, 16 avril 1610 // Mémoires de Richelieu. T. I. P. 431–434.

Coton, Père. Lettre déclartoire de la doctrine des jésuites touchant la vie des Rois // Mercure français. T. I. P. 848 и далее.

Anti-Coton, ou réfutation de la lettre déclaratoire du P. Coton, livre où il est prouvéque les jésuites sont coupables et auteurs du parricide exécrable. Paris, 1610. In-8°.

Apologia Victoris Tuartii, contra mendacia, imposturas et calumniasJoannis Meinardi. Paris, 1611. In-8°. Lb 35-906.

Matthieu, Pierre. Histoire de la mort déplorable de Henri IV. Paris, 1611. In-folio.

Bonald, François, S. J. Response apologétique à ГAnticoton, et à ceux de sa suite. Pont-à-Mousson, 1611. In-8°.

The french herald summoning ail true Christian Princes to a general croisade… against the great ennemy of christendome… upon the occasion of the most execrable murder of Henry the Great. London, 1611. In-4°.

Bellarmin, Robert. Opéra omnia Roberti Bellarmini… Coloniae Agrippinae: sumptibus B. Gualteri, 1617–1620. 5 vol. In-folio.

Richer, Edmond. De ecclesiastica et politica potestate. Liber unus. Parisiis, 1611. In-4°. 30 p.

Autre édition, suivie de Décréta sacrae facultatis theologiae Parisiensis de potestate ecclesiastica et primatu romani pontificis contra sectarios hujus saeculi. Caen, 1612. In-8°.

Traduction française. Paris, 1612. In-8°.

Suarez, Francisco. Defensio fidei catholicae et apostolicae adversus anglicanae sectae errores. Colonia Agrippinae: in officina Birckmannica. 1614. In-folio. Opéra omnia. Maguntiae. 20 vol. In-folio. 1619–1626.

2. Труды историков

О Беллармино

La Servière, Joseph de. La Théologie de Bellarmin. Paris, 1909. In-8°.

Les idées politiques de Bellarmin // Revue des questions historiques. 1907. P. 378 и далее.

Arnold, Franz Xaver. Die Staatslehre des Kardinals Bellarmin. München, 1934. In-8°.

О Рише и его «Libellus»

Préclin Е. Edmond Richer // Revue d’Histoire moderne et contemporaine. 1930. P. 329 и далее.

О Суаресе

Mesnard, Pierre. L'Essor de la philosophie politique au XVIe siècle. 2e éd. Paris, 1952. In-8°. P. 616 и далее.

О французских галликанцах, прежде всего о Сервене

Mastellone, Salvo. La Reggenza di Maria de Medici. Messina — Firenze, 1962. In-8° // Biblioteca di cultura contemporanea. № LXXVI.

IX. О Генеральных штатах 1614–1615 гг.

Перечень источников неисчислим, но богатая библиография имеется в следующих работах:

Mousnier, Roland. La Vénalité des Offices sous Henri IV et Louis XIII. Rouen, 1945. In-8°.

Blet, Père Pierre, S. J. Larticle du Tiers aux Etats généraux de 1614 // Revue d’Histoire moderne et contemporaine. T. II. Avriljuin 1955. P. 81–106.

Le Clergé de France et la monarchie. Etude sur les Assemblées générales du Clergé de 1615 à 1666. Rome, 1959. 2 vol. In-8°. T. I.

Примечания

1

Mousnier R. La vénalité des offices sous Henri IV et Louis XIII. Rouen: Maugard, 1945.

2

Mousnier R. Les reglements du Conseil du Roi sous Louis XIII. Paris: Société de l’Histoire de France, 1949.

3

Eodem. Les XVIe et XVIIe siècles. La grande mutation intellectuelle de Vhumanité. Lavenement de la science et l'expansion de l'Europe. Paris: PUF, 1954.

См. также его работу: Progrès scientifique et technique au XVIII siècle. Paris: Plon, 1958.

4

Оживленная полемика никогда не мешала Мунье сотрудничать со своими оппонентами. Лабрусс и Мунье совместно издали книгу: Labrousse Е., Mousnier R. Le XVIIIe siècle. Lépoque des Lumières (1715–1815). Paris: PUF, 1953, которая затем была авторами дополнена и переиздана в 1966 г.

5

Porchnev В. F. Les soulèvements populaires en France de 1623 à 1648/Ed. par Robert Mandrou. Paris: S.E.V.P. E.N., 1963.

6

Не случайно вскоре после выхода книги Поршнева (основанной главным образом на донесениях местных властей центральному правительству) Мунье опубликовал сборник писем, адресованных канцлеру Сегье: Lettres et mémoires addressés au chancelier Séguier (1633–1649), recueillis et publiés par R. Mousnier. Paris: PUF, — 1964. Выяснилось, что многие построения Поршнева ущербны именно с источниковедческой точки зрения. Впрочем, задолго до Мунье это было подмечено А. Д. Люблинской.

7

Bercé Y.-M. Histoire des Croquants. Etudes des soulèvements populaire au XVIIe siècle dans le sudouest de la France. Paris, Genève: Droz, 1974;

Foisil M. La révolte des Nu-pieds et les révoltes normandes de 1639. Paris: PUF, 1970.

8

Mousnier R. Fureures paysannes. Les paysans dans les révoltes du XVIIe siècle, France, Russie, Chine. Paris: Calman-Lévy, 1968.

9

L'histoire sociale: Source et méthodes. Colloque de l'Ecole normale supérieure de Saint-Cloud (15–16 mai 1965). Paris: PUF, 1967;

Problèmes de stratification sociale. Actes du colloque international (1966) / Ed. par R. Mousnier. Paris: PUF, 1968. Niveaux de culture et groupes sociaux. Actes du colloque réuni du 7 au 9 mai 1966 à l'Ecole normale supérieure. Paris, La Haye: Mouton, 1967. Ordres et classes: Communications. Colloque d’histoire sociale, Saint-Cloud, 24–25 mai 1967 / Ed. par D. Roche & E. Labrousse. Paris, La Haye: Mouton, 1973.

10

См. например: Clientènteles et fidélités en Europe à l’époque moderne. Hommage à Roland Mousnier / Publié sous la dir. de Yves Durand. Paris: PUF, 1981.

11

Цит. по: Noiriel G. Qu’estce que l’histoire contemporain? Paris, 1996. P. 163.

12

Mousnier R. La plume, la faucille et le marteau: Institutions et société en France du Moyen Age à la Révolution. Paris: PUF, 1970. P. 15–16.

13

Mousnier R. La stratification sociale à Paris aux XVIIe et XVIIIe siecle. I: îléchantiïlon de 1634,1635,1636. Paris, Pedon, 1976.

14

Mousnier R. Les institutions de la France sous la Monarchie absolue. Paris, PUF, 1974–1980.

15

Eadem. Monarchies et royautés de la préhistoire à nos jours. Paris: Perrin, 1989.

16

Paris, capitale au temps de Richelieu et de Mazarin. Paris: PUF, 1978.

17

«Короля Ендрукса францужского зарезал мужик, тому семой год. А зарезал де тем обычаем: Ездил король на Пушечный двор в корете, а с ним сидел в корете думный человек дюк дю Парной… А говорят про королевское убойство, что умыслил его убити дюк дю Парной да королева, потому что король у дюк дю Парнона хотел отнятии чин, чем он пожалован при прежнем короле, при третьем Ендрике. И для де того дюк дю Парной, умысля, сказал королеве, что бутто король то сведал, что она с приданным своим с маршал Денкром ворует и хочет король маршал Денкра казнить. А ее хочет отослать в Итальянскую землю. И для де того королева с ним короля убить удумала…» — так по свежим следам излагало расхожую версию убийства Генриха IV первое русское посольство во Францию. См: 1615 августа 30 — 1616 июня 29 — Статейный список посольства И. Кондырева и М. Неверова в Голландию и Францию / Публ. Т. А. Лаптевой // Русский Архив. Вып. 1.1997. С. 195.

18

История Средних веков. Ч. 2. / Под ред. С. Д. Сказкина, А. С. Самойло, А. Н. Чистозвонова. М.: Гос. Полит. Издат., 1954. С. 313.

19

См. на русском языке Амбелен Р. Драмы и секреты истории. М.: «Прогресс-Академия», 1993; Черняк Е. Б. Пять столетий тайной войны. М.: «Международные отношения», 1991.

20

Bibl. Nat. Ms. Dupuy 90. Relation Gillot, f 30.

21

Все приводится в соответствии с описанием Gillot. OP. cit.

22

Pierre de Lestoile. Registres-journaux. Ed. Michaud-Poujoulat. 2e série, 1,1878. P. 578.

23

Согласно письму Никола Паскье, докладчика прошений, приведенному в издании: Estienne Pasquier. Oeuvres. II. 1723. Col. 1060–1061, и согласно Летуалю: Pierre de Lestoile. Registres-journaux.

24

Procès-verbal authentique. Bibl. Nat. Ms. Dupuy 851, fos 33 sq.

25

Bibl. Nat. Ms. Dupuy 90, fos 4–5.

26

Сохранились их многочисленные копии в разных архивах, лучшие — в Национальной библиотеке в Париже: Ms. Dupuy 90, Ms. Brienne 192 (nouv. acquis, fr. 7163), Vc Colbert 12; Лучшая публикация — в сборнике, озаглавленном:

Mémoires de Condé servant d'éclaircissement et de preuves à l'histoire de M. de Thou. La Haye. Chez Pierre de Hondt. 1743. In-4°. T. VI. P. 217–244;

Публикации того времени, но без вопросов судей — в Mercure Français, 1619. in-8°. Chez Jean Richer. Bibl. Nat. Lb 35-7, Fos 440–462, и в небольшом труде под заглавием: Procès, examen… de Ravaillac. Paris, 1611. In-8°. Bibl. Nat. in-8°. Lb 35-890.

27

Pierre de Lestoile. Registres-journaux. Ed. Michaud-Poujoulat. 2e série, I. P. 578.

28

Furetière. Dictionnaire. Ed. de 1727.

29

Матф. 10:37.

30

Близ нынешней церкви Сен-Поль и улицы Севинье.

31

Ты — Петр (лат.). Евангелие от Матфея, 16:18: «И Я говорю тебе: ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее». — Примеч. перев.

32

Господь сказал (лат). Пс. 2:7.

33

Помилуй меня (лат). Пс. 50:3.

34

Из глубины (лат). Пс. 129:1.

35

Титул герцогини Ангулемской в то время носила Диана Французская (1538–1619), внебрачная дочь Генриха II. — Примеч. перев.

36

Маргарита де Валуа (1553–1615), первая супруга Генриха IV, после развода с ним в 1599 г., титуловалась «королева Маргарита». — Примеч. перев.

37

Иоан. 15:12.

38

Аврелий Августин. — Примеч. перев.

39

Mercure Français. I, f° 461 v°.

40

Bibl. Nat. In-8°. Lb 35-879. P. 3–5.

41

Les Oeuvres de Estienne Pasquier, contenant ses recherches de la France. A Amsterdam: aux dépens de la Compagnie des Libraires. 1723. T. II. Col. 1053 et suiv. Bibl. Nat., Z 2224.

42

Цит. по: Нострадамус. Центурии. СПб.: Изд. — во «Азбука 1997. С. 79.

43

Bibl. Nat. Ms. Dupuy 90, fos 18–20.

44

Bibl. Nat. Lb 35-894, in-8°.

45

Глава марсельских лигеров, восставших против короля.

46

Неаполитанское королевство было испанским владением.

47

Bibl. Nat. Ms.fr. 4151 (25).

48

Bibl. Nat. Lb 35-892.

49

Bibl. Nat. Ms. Dupuy 90, f° 17;

Brienne 192 (N. a. 7163), f)S 101–102.

50

Согласно официальному протоколу, Bibl. Nat. Cinq-Cents de Colbert 12, fos 94–96, и письму Никола Паскье: Les oeuvres de Estienne Pasquier. 1723. II. Col. 1063–1064.

51

Pierre de Lestoile. Registres-journaux. Ed. Michaud-Poujoulat. 2e série. T. I. Paris. 1837. P. 603. По изданию 1736 г.

52

Pierre de Lestoile. Registres-journaux. P. 597. Согласно рукописи, использованной для этого издания.

53

Pierre de Lestoile. Registres-journaux. По изданию 1736 г.

54

Pierre de Lestoile. Registres-journaux. P. 604. Согласно рукописи.

55

Remontrance à messieurs de la Cour de Parlement sur le parricide commis sur la personne du Roy Henry le Grand. Bibl. Nat. Lb 35-887, in-8°. 40 pages.

56

Мануэл де Сан (1530–1596) — португальский теолог и проповедник, иезуит. — Примеч. перев.

57

Видимо, «Афоризмы исповедников»: Aphorismi confessariorum. — Примеч. перев.

58

Падет жертвой, угодной богам, угодной людям (лат.).

59

«De la juste expulsion de Henri III». Автор этой книги не был иезуитом.

60

Король Франции имел право на испанскую Наварру.

61

Протестантские Соединенные Провинции (Нидерланды), восставшие против короля Испании.

62

Ту, Жак-Огюст де (1553–1617) — один из президентов Парижского парламента с 1595 г., автор знаменитых мемуаров «История моего времени». — Примеч. перев.

63

Периодическое издание, печатающее законы, постановления и отчеты о парламентских дебатах. — Примеч. перев.

64

Все, что касается парламента, см.: Relation Gillot. Dupuy 90, fos 41уо_44 yo. Mémoires de Condé. T. VI. La Haye, 1743. P. 240–244.

65

Цит. по: Аристотель. Соч. в четырех томах. Т. 4. М.: Мысль. 1983. С. 234.

66

Аристотель. Соч. С. 506, 489.

67

Аристотель. Соч. С. 552–553.

68

Аристотель. Соч. С. 559–563.

69

Аристотель. Соч. С. 566.

70

Цицерон. Об обязанностях. II, 7, 23–26; III, 4, 19; 6, 32. Цит. по: Цицерон. О старости. О дружбе. Об обязанностях / Пер. В. О. Горенштейна. М.: Наука. 1974. С. 128.

71

Сенека. О благодеяниях. 7:19.

72

Матф. 22: 21.

73

Рим. 13:1,2.

74

Убиваемые, мы побеждаем (лат.).

75

Тим. 2:2.

76

Следовало бы изучить сочинения Люцифера, епископа Кальяри, которые были изданы в 1568 г. и использовались монархо-махамилигерами, такими как Буше.

77

Матф. 5:17,18.

78

Я пользовался изданием, вышедшим из-под прессов Плантена (Plantin), в Антверпене, в 1595 г., in-12, 560 с. Пассаж, интересующий нас, находится на с. 174–175. Мариана и Мануэл де Сан могли читать то же издание.

79

«Aliter cum amico, aliter vivendum cum tyranno. Amico utique adulari non licet, sed aures tyranni mulcere licitum est. Ei namque licet adulari, quem licet occidere. Porro tyrannum occidere non modo licitum est, sed aequum et justum. Qui enim gladium accipit, gladio dignus est interire. Sed accipere intelligitur, qui eum propria temeritate usurpât, qui utendi eo a domino accepit potestatem. Utique qui a Deo potestatem accipit, legibus servit et justitiae et juris famulus est. Qui vero eam usurpât, jura deprimit et voluntate suae leges submittit…».

80

Policraticus. Р. 538–539: «Est ergo tyrannus… qui violenta dominatione populum premit, sicut qui legibus régit princeps est. Porro lex donum Dei est, aequitatis forma, norma justitiae, divinae voluntatis imago, salutis custodia, unio et consolidatio populorum, régula officiorum, exclusio et terminatio vitiorum, violentiae et totius injuriae poena… Princeps pugnat pro legibus et populi libertate, tyrannus nil actum putat nisi leges evacuet et populum devocet in servitutem. Imago quaedam divinitatis est princeps et tyrannus est adversariae fortitudinis et luciferianae pravitatis imago…».

81

Policraticus. P. 548.

82

«Quod autoritate divinae paginae, licitum et gloriosum est publicos tyrannos occidere» (P. 559).

83

Впрочем, он приводит в пример также Цезаря и многих римских императоров.

84

«Imago deitatis princeps, amandus, venerandus est et colendus, tyrannus pravitatis imago, plerumque etiam occidendus. Origo tyranni iniquitas est et de radice toxiexta, mala et pestifera germinat et pullulât arbor, securi qualibet succidienda…» (P. 539).

85

«Et cum multa sint crimina majestatis nullum gravius est eo, quod adversus ipsum corpus justitiae exercetur. Tyrannis ergo nonmodo publicum crimen, sed si fieri posset, plus quam publicum est. Si enim crimen majestatis omnes persecutores admittit, quanto magis illud quod leges premit, quae ipsus debent imperatoribus imperare…» (P. 175).

86

«Lex donum Dei est…; Tyrannus… Luciferianae pravitatis imago…» (P. 538).

87

Commentum in secundum lïbrum sententiarum Magistri Pétri Lombardi // Thomas d’Aquin. Oeuvres complètes. Ed. S. E. Fretté et P. Mari. Paris, 1873. T. VIII. Distinct. XLIV, quaestio II, articulus 2: «Utrum Christiani teneantur obedire potestatibus saecularibus et maxime tyrannis».

88

«Praeterea, Quilibet potest licite resumere, cum facultas adest, quod sibi injuste ablatum est. Sed multi saeculares principes tyrannice terrarum dominia invaserunt. Ergo cum facultas rebellandi illis conceditur, non tenentur illis obedire».

89

«Praeterea, nullus tenentur ei obedire quem licite, immo laudabiliter potest interfïcere. Sed Tullius, in libro I, De Officiis, § 26, salvat eos qui Julium Caesarem interfecerunt, quamvis amicum et familiarem, qui quasi tyrannus jura imperii usurpaverat. Ergo talibus nullus tenetur obedire».

90

«Sed contra, I Pétri, II, 18: Servi, subditi estote dominus vestris. Praeterea, Rom., XIII, 2: qui resistit potestati, Dei ordinatione resistit. Sed non est licitum Dei ordinatione resistere, ergo nec saeculari potestati resistere licet. Respondeo dicendum quod… Obedientia respicit in praecepto quod servat, debitum observandi. Hoc autem debitum causatur ex ordine praelationis, quae virtutem coactivam habet, non etiam temporaliter sec apostolus dicit Rom., XIII, secundum quod ordo praelationis a Deo descendit… Et ideo secundum hoc quod a Deo est, obedire talibus christianus tenetur, non autem secundum quod a Deo praelatio non est…».

91

«Sed… qui enim per violentiam dominium surripit non efficitur vere praelatus vel dominus; et ideo cum facultas adest, potest aliqus taie dominium repellere: nisi forte post modum dominius verus effectus sit vel consensum subditorum, vel per auctoritatem superioris… Ad quintum dicendum, quod Tullius loquitur in casu illo quando aliquis dominium sibi per violentiam surripit, nolentibus subditis, vel etiam ad consensum coactiv, et quando non est recursus ad superiorem, per quem judicium de invasore possit fieri: tune enim qui ad deliberationem patriae tyrannum occidit, laudatur et praemium accipit…».

92

«Abusus autem praelationis potest esse dupliciter: vel ex eo quod est praeceptum a praelato, contrarium ejus ad quod praelatio ordinata est, ut si praecipiat actum peccati contrarium virtuti ad quam inducendam et conservandam praelatio ordinatur: et tune aliquis praelato non solum non tenentur obedire sed etiam renetur non obedire, sicut et sancti martyres mortem passi sunt, ne impiis jussis tyrannorum obedirent; vel quia cogunt ad hoc ad quo ordo praelationis non se extendit ut si dominus exigat tributa quae servus non tenetur dare, vel aliquid hujusmodi; et tune subditis non tenetur obedire, nec etiam tenetur non obedire…».

93

Гуго III Лузиньян (ум. 1284), король Кипра, номинальный король Иерусалима. — Примет. перев.

94

«Sicut autem regimen regis est optimum, ita regimen tyranni est pessimum… Per hoc regimen fit injustum quod spreto bono communi multitudinis, quaeritur bonum privatum regentis… quanto igitur magis receditur a bono communi, tanto est regimen magis injustum… plus receditur a bono communi in tyrannide, in qua quaeritur bonum tantum unius… Regimen igitur tyranni est injustissimum…». ChaP. III. P. 339.

95

«Nec est mirum, quia homo absque ratione, secundum animae suae libidinem praesidens, nihil differt a bestia». P. 340.

96

ChaP. VI. P. 342–344.

97

«Etsi sit intolerabilis excessus tyrannidis, quibusdam visum fuit ut ad fortium virorum virtutem pertineat tyrannum interimere, seque pro liberatione multitudinis exponere periculis mortis: cujus rei exemplum etiam in veteri testamento habetur…»

«…Sed hoc apostolicae doctrinae non congruit. Docet enim nos Petrus non bonis tantum et modestis, verum etiam dyscolis dominis reverenter subditos esse: I Petr., II. Haec esr enim gratia, si propter conscientiam Dei sustineat quis tristitias patiens injuste… Videtur autem magis contra tyrannorum saevitiam non privata presumptione aliquorum, sed auctoritate publica procedendum…».

98

«Quod si omnino contra tyrannum auxilium humanum haberi non potest, recurrendum est ad omnium Deum, qui est adjutor in opportunitatibus in tribulatione. Ejus enim potentiae subest ut cor tyranni crudele convertat in mansuetudinem… tyrannos vero quos reputat conversione indignos, potest auferre de medio, vel ad infimum statum reducere…». P. 344.

99

«Fides Christi est justitiae principium et causa… secundum illud Rom., III, 22, Justitia Dei per fidem Jésus Christi; et ideo per fidem Jésus Christi non tollitur ordo justitiae, sed magis firmatur. Ordo autem justitiae requirit ut inferiores suis superioribus obediant; aliter enim non posset humanarum rerum status conservari».

100

«Ad tertium dicendum, quod principibus saecularibus in tantum modo obedire tenetur, in quantum ordo justitiae requirit. Et ideo si non habet justum principatum sed usurpatum, vel si injusta praecipiant, non tenentur eis subditi obedire; nisi forte per accidens, propter vitandum scandalum vel periculum».

101

Summa theologiae. Secunda Secundae, quaestio 42, de Seditione, articulus 3: «Hoc enim tyrannicum est: cum sit ordinatum ad bonum proprium praesidentis cum multitudinis nocumento».

102

«Seditio opponitur et justitiae et communi bono et ideo ex suo genere est peccatum mortale… Ad tertium dicendum quod regimen tyrannicum non est justum: quia non ordinatur ad bonum commune, sed ad bonum privatum regentis, ut patet per Philosophum, in tertia Polit. et in VIII. Ethic. et ideo perturbatio hujus regiminis non habet rationem seditionis…».

103

В русском синодальном переводе (Исх. 22:18): «Ворожеи не оставляй в живых». — Примеч. перев.

104

«Omnis autem pars ordinatur ad totum, ut imperfectum ad perfectum… si aliqui homo sit pericolosus communitati et corruptivus ipsus propter aliquod peccatum, laudabiliter et salubriter occididur, ut bonum commune conservetur. Modicum enim fermentum totam massam corrumpit».

105

Secunda Secundae, quaestio 64, de Homicidio, articulus 3: «Utrum occidere hominem peccatorem liceat privatae personae. 1. Exod. 32 praecepit Moyses: occidat unus quisque proximum suum, fratrem et amicum suum, pro peccato vituli conflatilis. 2. Occidere bestiam sylvestrem, maxime nocentem, cuilibet privatae personae licet. Ergo, pari ratione, occidere hominem peccatorem. 3. Praeterea, laudabile est quod homo, etiam si sit privata persona, operetur quod est utile bono communi. Sed occisio maleficorum est utilis bono commini, ut dictum rst. Ergo, laudabile est si etiam privatae personae malefactores occidant».

106

Secunda Secundae, quaestio 64, de Homicidio, articulus 3: «Sed contra est quod Augustinus dicit in I De Civit. Dei: Qui sine aliqua publica administratione maleficum interfecerit velut homicida judicabitur; et tanto amplius quanto sibi potestatem adeo non concessum usurpare non timuit.

Respondeo dicendum quod, sicut dictum est occidere malefactorem licitum est in quantum ordinatur ad salutem totius communitatis. Et ideo ad ilium solum pertinet cui committitur cura communitatis conservandae; sicut ad medicum pertinet praecidere membrum putridum quando ei commissa fuerit cura salutatis totius corporis. Cura autem communis boni commissa est principibus habentibus publicam auctoritatem, et ideo eis solum licet malefactores occidere non autem privatis personis».

107

Ibid.: «Ad primum ergo dicendum quod… illi qui occiderunt proximos et amicos ex mandato domini, non hoc fecisse ipsi videntur sed potius ille cujus auctoritate fecerunt…

Ad secundum dicendum quod bestia naturaliter est distincta ab ho-mine… sed homo peccator non est naturaliter distinctus ab hominis justis. Et ideo indiget publico judicio, ut discernatur an sit occidendus propter communem salutem.

Ad tertium dicendum quod facere aliquid ad utilitatem communem quod nulli nolet, hoc est licitum cuilibet privatae personae, sed si sit cum nocumento alterius, hoc non debet fieri nisi secundum judicium eius ad quem pertinet existimare quid sit subtraendum partibus pro salute totius».

108

Бартоло ди Сассоферрато (1314?—1357), юрист императора Карла IV. — Примеч. перев.

109

Я пользовался изданием 1573–1574. Turin. In-folio. Bibl. Nat. F. 268–270.

110

De Regimine civitatis // Opéra. Fos 155–157.

111

De Tyrannia // Opéra. Fos 120–122.

112

De Tyrannia. CaP. VI.

113

De Tyrannia. CaP. VIII.

114

De Tyrannia. СаР. IX.

115

Deguelphis etgibellinis // Opéra. Fos 154–155.

116

Alfred Coville. Jean Petit. La Question du tyrannicide au commencement du XVe siècle. Paris, 1932. In-8°.

117

Coville. Р. 220.

118

«Quilibet tyrannus potest et debet licite et meritorie occidi per quemcumque vassallum suum vel subditum, etiam per clanculas, insidias et subtiles blanditias vel adulations, nonobstante quocumque praestito juramento seu confoederatione factis cum eo, non expectata sentential vel mandato judicis cujuscumque». P. 557.

119

О вопросе тираноубийства в XVI в. см.: A. Douarche. De tyrannicidio apud scriptores decimi sexti saecuii. Thèse Lettres. Paris, 1888.

120

В частности, «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия», книга III, глава VI.

121

Adages, chiliadis primae, centuria secunda: «O Brutorum genus jam olim extinctum». См. обвинительную речь против тирана: Adages, chiliadis tertiae, centuria septima, 1.

122

«Опыты», книга II, глава X, том III; книга II, глава XXIX, том V.

123

См.: Luther Martinus. Contra Henricum regem Angiiae. Basel, 1522. In-4°.

124

Матф. 5:10,5:39.

125

Jean Calvin. Institution de la religion chrétienne. 1541. Ed. A. Lefranc, N. Châtelain, A. Pannier. Bibliothèque de l’Ecole des Hautes E: tudes, Sciences historiques et philologiques. N. 177. ChaP. XVI (Du gouvernement civil). P. 777–783; 1560. Ed. Jean-Daniel Benoît. T. IV. 1961. P. 505–537. Liv. IV. ChaP. XX (Du gouvernement civil). P. 505–537.

126

Сам. (1 Цар.) 24–26.

127

Charles Labitte. Les Prédicateurs de la Ligue. Paris. 1841. In-8°. P. XLIX.

128

Извлечения из Пойнета содержатся в издании: Henry Наllam. Introduction to the literature of Europe in the fifteenth, sixteenth and seventeenth centuries. 5e éd. London, 1855. T. II. 2e part. ChaP. IV. P. 135–138.

129

Опубликован в кн.: Mémoires de l'Estât de la France sous Charles IX. lre éd., 1577;

Bibl. Nat., Lb 33-5, in-8°; 2e éd., 1578, Meidelbourg, H. Wolf, Bibl. Nat., Lb 33-5 A; в последней — t. II, f°s 473 v° и далее. В томе II и томе III «Estât de la France sous Charles IX» содержатся несколько кальвинистских памфлетов.

130

Ibid. F0 490.

131

Ibid. Fos 493–494.

132

Ibid. Fos 496–507 v°.

133

Ibid. F° 508.

134

Ibid. F° 510.

135

«Vindiciae contra tyrannos, sive, de principis in populum populique in principum légitima potestate, Stephano Junio Bruto Celta auctore».

136

Бьюкенен Джордж (1506–1582), шотландский гуманист, литератор, учитель Марии Стюарт и Иакова VI, позже — лорд-канцлер и хранитель печати. — Примеч. перев.

137

Ланге Юбер (1518–1581), публицист и дипломат, в основном на службе Августа Саксонского. — Примеч. перев.

138

Альтузий Иоанн (1557–1638), немецкий правовед и политический мыслитель. — Примеч. перев.

139

Advenus Haereses // Oeuvres. Paris, chez Sébastien Nivelle, 1571. Infolio. Tyrannus, 1,978–980.

140

Каэтано Томмазо (Джакомо де Вио) (1469–1534), итальянский теолог, с 1508 г. генерал доминиканского ордена, с 1517 г. кардинал, был папским легатом во многих странах, прославился также как исследователь работ Фомы Аквинского. — Примеч. перев.

141

Сото Доминго де (1495–1560), испанский теолог, доминиканец, профессор Саламанки, придворный теолог Карла V. — Примеч. перев.

142

Петр Арагонский (ок. 1544–ок. 1592), испанский теолог. — Примеч. перев.

143

Салон Мигель Бартоломе (1539–1621), испанский теолог. — Примеч. перев.

144

Франсиско де Толедо (1534–1596), испанский теолог и философ, иезуит, с 1593 г. кардинал. — Примеч. перев.

145

Григорий Валенсийский (1549–1603), испанский теолог, иезуит, преподавал в Германии и в Риме. — Примеч. перев.

146

Aragon. Commentairia. II А, II АЕ, LXII, 3, LXIV; Ed. 1596. P. 243, 248–259. — Grégoire de Valence. Commentariorum. Ed. 1603. T. III. D. V. Qu. VIII. Punc. III. — Tolet. Instructio sacerdotum. Ed. 1605. P. 46, 1063. — Salon. Controversiae de justifia et jure. Ed. 1608. Qu. LXIV. Art. 3.

147

Роз Гийом (1542–1602), епископ Санлисский, ярый лигер. — Примеч. перев.

148

Женебрар Жильбер (1537–1597), французский теолог, бенедиктинец, профессор Сорбонны, потом епископ Экса. — Примеч. перев.

149

Панигарола Франческо (1548–1594), итальянский теолог, францисканец, с 1579 custos францисканцев в Париже, с 1587 г. епископ Асти, потом помощник папского легата во Франции. — Примеч. перев.

150

Буше, Жан (1548–1644), французский теолог, один из лидеров Лиги. — Примеч. перев.

151

Jean Boucher. Dejusta Henrici tertii abdicatione e Francorum regno, libri quatuor. Chez Nicolas Nivelle, rue Saint-Jacques, a’ l’enseigne des Colonnes. Autre édition. Lyon, 1591.

152

Jean.Boucher. Apologie pour lehan Chastel Parisien, exécuté à mort. 1595. Bibl. Nat. Lb 35-588.

153

Apologie… P. 27.

154

Apologie… Р. 84–86.

155

Apologie… Р. 29–30.

156

В силу самого (этого) факта (лат.).

157

Apologie… Р. 74–80, 30.

158

Первое издание: Paris, chez Guillaume Bichon, 1590. In-8°. — Второе издание: Anvers, chez Jean Keeberg, 1592. In-8°. — Анализ: Charles Labitte. Les Prédicateurs de la Ligue. Paris. 1841. In-8°. P. 295–304.

159

Лионское издание 1618 г. Р. 709: «Tyrannice gubemans juste acqusitum dominium non potest spoliari sine publico judicio: lata vero santentia, potest quisque fieri executor: potest autem deponi a populo, etiamsi qui juravit eo obedentiam perpetuam, si monitus non vult corrigi.

At occupantem tirannice potestatem quisque de populo potest occi-dere, si aliud non sit remedium: est enim publicus hostis».

160

По изданию 1605 г. Mayence. Р. 51–62.

161

James I, King of Great Britain and Ireland. Tripîici Nodo, Triplex Cuneus: or; an Apologie for the oath of Allegiance, against the two brewes of Pope Paul V, and the late letter of Cardinal Bellarmine to G. Blackwel the Archpriest. London, 1607.

162

Controversia de Summo Pontifice // Opéra omnia Roberti Bellarmini. Cologne, 1617. In-folio. T. I. Col. 899–901.

163

См.: Joseph de La Servière. Des idées politiques du cardinal Bellarmin // Revue des questions historiques. 1902. II. P. 379;

Théologie de Bellarmin. Paris, 1907. In-8°. P. 142.

164

Dr. Fr. Heinrich Reusch. Beitràge zur Geschichte des Jesuiten Ordens. München, 1894. In-8°. S. 255–262.

165

Не совсем ясно, что имеет в виду Р. Мунье. У последнего короля из династии Валуа — Генриха III — детей не было вообще. У его старшего брата Карла IX была единственная дочь — Мария-Елизавета, умершая в раннем возрасте в 1578 г. Собственно, к моменту смерти Генриха III в 1589 г. оставались две дамы из рода Валуа — Маргарита Французская, сестра покойного короля и жена Генриха Наваррского, единственная законная наследница дома Валуа, и ее сводная сестра Диана, герцогиня Ангулемская, незаконная дочь Генриха II. — Примет. ред.

166

Paul Viollet. La Question de la légitimité à Vavénement de Hugues Capet II Mémoires de l’Académie des Inscriptions et Belles-Lettres. Nouvelle série, 34,1.1892. P. 257–289.

167

Эдикта примирения в Болье, или «мира брата короля» 6 мая 1576 г.

168

Mémoires de la Ligue. Amsterdam, 1758. In-4°. T. I. P. 2–7.

169

Булла папы цит. по изд.: Haag. La France protestante. Pièces justificatives. XLIX. P. 187. — Ludwig von Pastor. Geschichte der Papste. Bd. X. S. 208.

170

Имеется в виду кардинал Энрике Каэтано (1550–1599), легат в Париже в 1589–1590 гг. (не путать с Томмазо, который жил раньше). — Примеч. перев.

171

Aristides Douarche. L'Université de Paris et les Jésuites. Paris, 1888. P. 98.

172

Pastor. Bd. X. S. 545.

173

Pastor. Bd. XI. Ss. 55–58.

174

Jean Boucher. Apologiepourîehan Chastel. P. 33–54.

175

В делах совести (лат.).

176

Во внешних делах (лат.).

177

Pastor. Bd. XI. S. 60–73.

178

Bibl. Nat. Lb 35-609. In-8°.

179

Pastor. Bd. XI. S. 82-104. — Fouqueray. Histoire de la Compagnie de Jésus en France. T. II. P. 450–453.

180

Лучшая обобщающая работа: Martin Philippson. Heinrich IV und Philipp III. Berlin, 1873–1876. 3 Bd.

181

Образ из «Менипповой сатиры», чудодейственное средство. — Примеч. перев.

182

Крепости и одновременно тюрьмы, строившиеся испанцами на чужих побережьях (фр.).

183

Книга была написана в начале 60-х гг. — Примеч. ред.

184

«Свободные государства» (ит.).

185

Edouard Rott. Henri IV, les Suisses et la Haute-Italie. La lutte pour les Alpes. 1598–1610. Paris, 1882. In-8°. P. 38–76.

186

Edouard Rott. Henri IV… P. 76–100.

187

Общины, образовавшие кантон Граубюнден (нем. grauen Bünden — серые союзы). — Примеч. перев.

188

Edouard Rott. Henri IV… P. 100–184.

189

Léonce Anquez. Henri IV et l'Allemagne. Paris, 1887. In-8°. P. 119–122.

190

Duc de La Force. Le Maréchal de La Force. Paris, 1924. In-8°. T. I. P. 229–231.

191

Duc de La Force. Ouvr. cit. T. I. P. 231.

192

Christian Pfister. Les Economies royales de Sully et le grand dessein de Henri IV. Paris, 1894. In-8°. P. 28–42.

193

Edouard Rott. Henri IV… P. 293–368.

194

Martin Philippson. Heinrich IV… Bd. III. S. 7 и далее.

195

Edouard Rott. Henri IV… P. 368–431.

196

Christian Pfister. Les Economies royales… P. 86.

197

Martin Philippson. Heinrich IV… Bd. III. S. 68-251.

198

Довоенного статус-кво (лат.).

199

Christian Pfïster. Les Economies royales… P. 64.

200

Léonce Anquez, Henri IV… P. 156–182.

201

Edouard Rott. Henri IV… P. 420 и далее.

202

Christian Pfister. Les Economies royales… P. 30.

203

Edouard Rott. Henri IV… P. 293.

204

Léonce Anquez. Henri IV… P. 187.

205

Roland Mousnier. La Vénalité des Offices sous Henri IV et Louis XIII. Rouen, 1945. In-8°. P. 552–553.

206

Agrippa d’Aubigné. Histoire universelle. Ed. de Ruble. Paris, T. IX.

207

Roland Mousnier. La Vénalité des Offices… P. 554.

208

Yves de La Brière S.J. U Edit de Nantes // Etudes. 1904. T. II. C. P. 765–771.

209

Roland Mousnier. La Vénalité des Offices… P. 554.

210

Yves de La Brière S. J. L'Edit de Nantes… P. 766–772.

211

Pasteur Elie Benois. Histoire de l'Edit de Nantes. 1693–1695. 5 vol. In-4°. T. I.

212

Тексты цитируются no: Haag. La France protestante. T. X. 1847. In-8°. № LXIII и далее.

213

Pasteur Elie Benois. Histoire de l'Edit de Nantes. T. I. P. 361.

214

Palma Cayet. Chronologie novenaire, contenant Vhistoire de la guerre et les choses les plus mémorables advenues sous le régne de Henri IV (1589–1598). Paris, 1854. P. 48.

215

Hamon. Vie de Saint François de Sales. Paris, 1854. T. I. P. 435.

216

Yves de La Brière. L'Edit de Nantes… IC. P. 57.

217

Yves de La Brière. L'Edit de Nantes… IC. P. 58.

218

Цит. no: Pasteur J. Pannier. L'Eglise réformée de Paris sous Henri IV. Paris, 1911. In-8°. P. 50.

219

Père Godefroy de Paris. Les Frères-mineurs capucins en France. T. II. 1950. P. 122–194.

220

На деле Маргарита де Валуа не сказала «да» даже перед алтарем, см.: Эрланже Ф. Резня в ночь на святого Варфоломея. СПб., 2002. С. 163–166. — Примеч. ред.

221

Pasteur J. Pannier. L'Eglise réformée de Paris sous Henri IV. P. 465.

222

R. Mousnier. Sully et le Conseil d’Etat et des finances. La lutte entre Bellièvre et Sully // Revue historique. 1941. T. CXCII. P. 68–85.

223

R. Mousnier Vénalité des Offices… P. 225.

224

Pasteur J. Pannier. L'Eglise réformée de Paris sous Henri IV. P. 178–185, 343–348.

225

Charles Benoist. La Condition juridique des protestants sous le Régime de l'Edit de Nantes. Nancy, 1900. In-8°. P. 204–208.

226

Samuel Mours. Les Eglises réformées en France. Paris, 1958. Gr. in-8°. P. 190–191. — Pasteur J. Pannier. L'Eglise réformée… P. 31, 507.

227

David Home. L'Assasinat du Roi. 2e éd. 1614. Bibl. Nat., Lb 35-909. P. 50. — Léonard E. G. Revue historique. Oct.-déc. 1948. P. 153–183. - Orcibal J. Louis XIV et les protestants. Paris, 1951. In-8°. P. 25.

228

Перевод буллы по изданию: Haag. La France protestante. Pièces justificatives. XLIX. P. 187.

229

Такой работы у Бернара Клервоского нет. Августин Триумфус (1243–1328) — августинский богослов из Анконы. — Примеч. перев.

230

Hefele. Histoire des Conciles. Par P. Richard. Paris, 1931. T. 9. P. 743–1026.

231

Парижский парламент фактически разделился с мая 1588 г., «Дня баррикад» — лигерского восстания в Париже против власти Генриха III. Бежавший из столицы король отдал приказ парламентариям перенести место заседаний в город Тур, сохранявший верность монарху. Но в охваченной гражданской войной стране сделать это было непросто. Часть парламентариев смогла туда добраться, часть осталась в Париже, под властью Лиги и позднее испанцев. В столицу Парижский парламент вернулся только в 1594 г. — Примеч. ред.

232

Ludwig von Pastor. Geschichte der Pàpste. Bd. X. S.211, 549; Bd. XI. S.57–58, 78, 83, 97–98, 166. — Fouqueray. Histoire de la Compagnie de Jésus en France. T. II. La Ligue et le bannissement (1575–1604). 1910. P. 445. — Hefele. Histoire des Conciles. T. 9. Deuxième partie. P. 792–807.

233

Pierre Pithou. Traitez des droits et libertez de l'Eglise gallicane. Paris. Par Mamert Pâtisson, imprimeur du Roy chez Robert Estienne, avec privilège du Roy. 1594. — Лучшие данные по галликанству см. Victor Martin. Le Gallicanisme politique et le clergé de France. Paris, 1929. In-8°. — Victor Martin. Le Gallicanisme et la réforme catholique. Paris, 1919. In-8°, и Aimé-Georges Martimert. Le Gallicanisme de Bossuet. Paris, 1953. In-8°. Coll. Unam Sanctam. 24. P. 17–129.

234

Матф. 22:21; Иоан. 18:36.

235

Pierre Pithou. Traitez des droits… IIe maxime.

236

Victor Martin. Le Gallicanisme et la réforme catholique. P. 302.

237

Ibid. P. 316, en note.

238

Berger de Xivrey, Ed. Recueil de lettres missives de Henri IV. Paris, 1843–1876. 9 vol. T. V. P. 557.

239

Тексты приводятся по изданию: The Political Works of James I. Ed. Ch. H. Mac Ilwain. Cambridge [Mass.] 1918. In-4°. P. 73–74. Перевод сделан по этому тексту.

240

Ludwig von Pastor. Storia dei papi. Trad. Pio Cenci. Roma, 1943. T. 12. In-8°. P. 448.

241

The Poîiticaî Works ofJames /… P. 54, 12, 61.

242

Цит. по: The Political Works ofJames 7… P. 82–83.

243

Roberto Bellarmino. Responsio. Cologne, 1608.

244

Сверхбожество (лат).

245

Luigi Emery. Religione et politica nella mente di Fra Paolo Sarpi // Nuova Rivista storica. 1924. T. VIII. P. 304 et 443.

246

А. С. Jemolo. Stato е Chiesa negli scrittoripolitici italiani del Seicento e del Settecento. Torino, 1914. In-8°. P. 18–19.

247

Luigi Emery. Religione etpolitica… P. 454.

248

Yve La Brière. Edit de Nantes // Etudes. 1904. T. XCIX. P. 58–63.

249

Louis Batiffol. La vie intime d'une Reine de France au XVIIe siècle: Marie de Médicis. Paris, 1931. T. I. P. 22.

250

Paul Lecestre. Notice sur l'Arsenal royal de Paris jusqu'à la mort d'Henri IV // Mémoires de la Société d’histoire de Paris et de l’Ile-de-France. T. XLII. 1925. P. 262–264.

251

Приводится по изданию: Mallet. Comptes rendus de l'administration des finances du Royaume de France pendant les onze dernières années du règne de Henri IV. Paris, 1789. In-4°.

252

Sully. Economies royales. Editions des Trois V verts. II. P. 31.

253

François de Bassompierre. Mémoires. S.N.F. T. I. P. 200. Année 1608.

254

Roland Mousnier. Vénalité; des Offices… P. 407–408. — Louis Batiffol. La vie intime… T. II. P. 151–162.

255

Roland Mousnier. Lâge classique // Histoire de France. Edit. Larousse. T. I. 1954. P. 430–432.

256

Isambert. Recueil général des anciennes loisfrançaises. T. XV. P. 226.

257

Raymond Charlier-Meniolle. LAssemblée des notables tenue à Rouen en 1596. Thèse. Rouen, 1911. In-8°. P. 46 et suiv., 91–93.

258

Franck С. Spooner. L'Economie mondiale et les frappes monétaires en France (1493–1680). Paris, 1956. In-8°. P. 176–180.

259

Fontanon. Les Edits et ordonnances des Rois de France. T. IL P. 227–242. — Loys de Chabans. Raisons pour montrer que Védit nouvellement fait sur les monnaies est juste. Paris, 1609. In-8°. Bibl. Nat., F. 46657.

260

Albert Chamberland. Recherches critiques sur les réformes financières en Champagne à Vépoque d'Henri IV et Sully. Reims, 1902. In-8°.

261

Bibl. Nat. Cinq-Cents Colbert, in-16, f° 434 r°.

262

Согласно сведениям г-на Барбиша: Bibl. Nat. Dupuy 89, fos 304–305; ms. fr. 4020, fos 422–426; 18503, f“ 177–180 — последняя копия относится, вероятно, к 1609 г.

263

Pierre d’Lestoile. Mémoires-journaux… T. X. P. 5. Сентябрь 1609 г.; рассказано Летуалю одним дворянином в ходе беседы.

264

Pierre d’Lestoile. Mémoires-journaux… T. II, I. P. 617.

265

Roland Mousnier. Vénalité des Offices… P. 629 и далее.

266

Чиновник (officier) от комиссара (commissaire) отличался тем, что должность чиновника была его собственностью, а комиссар назначался королем. — Примеч. перев.

267

Цит. по: Сорель Шарль. Правдивое комигеское описание Франсиона. Пер. Г. Ярхо. М., 1990. С. 134.

268

Roland Mousnier. Vénalité des Offices… P. 505.

269

R. Dallington. Aperçu de la France. P. 167.

270

Roland Mousnier. Vénalité des Offices… P. 63–71.

271

Комитет или Совет шестнадцати — форма самоуправления в Париже, возникшая после «Дня баррикад» и бегства из столицы Генриха III 12 мая 1588 г. Название получила по числу тогдашних парижских кварталов, направивших в Совет по одному представителю. — Примеч. ред.

272

«Политики» — представители политического направления во Франции в период гражданских войн, противостоявшие Лиге и поддерживавшие легитимную королевскую власть. — Примеч. ред.

273

Брат герцога Генриха де Гиза, один из лидеров Лиги. — Примет. ред.

274

Roland Mousnier. Vénalité des Offices… P. 206–207.

275

Roland Mousnier. Vénalité des Offices… P. 558–559.

276

Charles Loyseau. Cinq Livres du droit des Offices. Chasteaudun, 1610. In-folio. Liv. II. Ch. X. P. 263.

277

Roland Mousnier. Vénalité des Offices… P. 557–562.

278

Roland Mousnier. Vénalité des Offices… P. 557–562.

279

Charles Loyseau. Traité de seigneuries. 1610. Infolio. Ch. II. № 2.

280

Pierre Goubert. Beauvais et le Beauvaisis de 1600 à 1730. Paris, 1960. P. 206–221, 516–532.

281

Тексты взяты из следующего источника: Le Martyre de frère Jacques Clément de l'Ordre de Saint-Dominique. Paris, Chez Robert Le Fizelier, 1589. In-8°. P. 11, 23. Bibl. Nat., Lb. 34-815;

В том же духе составлены следующие тексты:

Effects espouventables de l'excommunication de Henry de Valois et de Henry de Navarre. Paris, Chez Nicolas Nivelle et Rolin Thierry, 1589. In-8°. Bibl. Nat., Lb. 34-800;

Admirable et prodigieuse mort de Henry de Valois. Paris, Chez Pierre Deshayes, 1589. In-8°. Lb. 34-975;

Grâces et louanges dues à Dieu pour la justice faite du cruel tyran et ennemy capital de la France. Paris, Chez Antoine Le Riche, 1589. In-8°. Lb. 34-802 и т. д.

282

Цит. по: Aristide Douarche. L'Université de Paris et les jésuites. Paris, 1888. In-8°. P. 101–102.

283

Aristide Douarche. L'Université de Paris et les jésuites. P. 104–105.

284

Histoire prodigieuse du détestable parricide attente; contre ledit sieur Roy, par Pierre Barrière, à la suscitation desdits jésuites. Paris, Chez Jamet Mettayer et Pierre l’Huillier, 1595. In-8°. Bibl. Nat., Lb 35-584 b;

Mémoires de Condé. 1743. In-4°. T. VI. P. 142 et suiv.;

Mémoirés de la Ligue. Amsterdam, 1758. In-4°. T. VI. P. 242–243. Ms. fr. 2761, f° 111 r°.

285

Rélation du Père de Mena sur les circonstances de V attentat de Jean Chastel // Père J. M. Prat. Recherches historiques et critiques sur la Compagnie de Jésus en France au temps du Père Coton (1564–1626). T. V. Pièces justificatives. 1878. In-8°. P. 52–55.

286

Procédures contre Jean Chastel // Mémoires de Condé, 1743. VI. P. 126 и далее;

Mémoires de la Ligue. Amsterdam, 1758. P. 231 и далее;

Bibl. Nat., ms. fr. 15798, fos 198 и далее.

287

Réîation du Père de Mena… P. 59–61.

288

Mémoires de la ligue. T. VI. P. 237–240; ms. fr. 15798, fos 202 и далее.

289

Réîation du Père de Mena… P. 62.

290

Mémoires de la Ligue. T. IV. P. 243.

291

Текст приговора цитируется пo:

Pierre de Lestoiîe. Mémoires-journaux. Ed. G. Brunet etc. Paris, 1875–1896. In-8°. T. IV. P. 387–389;

отдельное издание: Paris, Chez Mamert Pâtisson. In-8°; в издании: Mémoires de la Ligue. T. VI. P. 236; Bibl. Nat., ms. fr. 16536, f° 297 r°.

292

Pont-Aimery. Discours d'Etat sur la blessure du Roi. Paris, 1594. In-8°. Bibl. Nat., Lb 35-582. Роялистский памфлет, воспроизведенный в изданиях: Mémoires de la Ligue. T. VI. P. 254; Mémoires de Condé. T. VI. P. 186.

293

Avertissement aux catholiques // Mémoires de la Ligue. T. VI. P. 261–266;

Mémoires de Condé. T. VI. P. 121 и далее.

294

О Ридикауве см.: Père Godefroy de Paris. Les Frères mineurs capucins en France. T. IL Paris, 1950. In-8°. P. 32–41; Bibl. Nat., ms. fr. 2761, fos 87–92, ms. fr. 16536.

295

Текст ремонстрации и ответ короля см.:

Bibl. Nat., ms. fr. 2761, fos 99 и далее. См. также ms. fr. 15799, f° 207 v°;

Aristide Douarche. Université de Paris… P. 171–185.

296

Тенденциозный анализ проповедей см.:

David Home. L'Assas-sinatdu Roy. 2e éd. 1614. Bibl. Nat., Lb. 35-909. P. 51–54;

Текст проповеди Гонтье см.: Bibl. Nat., Coll. Dupuy, n° 90, fos 22–23.

См. также Pierre de Lestoile. Registres-journaux. Ed. Michaud-Poujoulat. 2e série. II. P. 555. Col. 1, et P. 617. Col. 2.

297

Pierre de Lestoile. Registres-journaux. Ed. Michaud-Poujoulat. P. 620, 621, 622, 623.

298

Roland Mousnier. La vénalité des offices… P. 567.

299

Relation Gillot. Bibl. Nat. Collection Dupuy, 90, fos 30–41.

300

Pierre de Lestoile. Registres-journaux. Ed. Michaud-Poujoulat. P. 592.

301

Louis Batiffol. Le Roi Louis XIII à vinght ans. Paris, 1910. In-8°. P. 5–6.

302

Roland Mousnier. Vénalité des Offices… P. 567–597.

303

Mercure français, 1605–1610. T. I. Paris, 1611. In-8°, f° 329 r°. Pierre de Lestoile. Registres-journaux. Ed. Michaud-Poujoulat. P. 618. — Lettre de Roy au Parlement de Rennes, Bibl. Nat., Lb. 35-878, in-8°.

304

Charles Benoist. Ouvr. cit. P. 95.

305

Roland Mousnier. Comment les Français voyaient la Constitution au XVIIe siècle. 1955. n° 25. P. 18.

306

André Duchesne. Les Antiquitez… P. 128.

307

Jérôme Bignon. La grandeur… P. 1. Очевидно, что французы середины XX века были бы неправы, отнеся суждения Жерома Биньона на свой счет. Речь идет о некой исчезнувшей реалии.

308

Guy Coquille. Institution… P. 1.

309

Pierre Poisson de La Bodinière. (королевский советник в президиальном суде Анжера). Traité de la Majesté royale en France. Paris. Chez Jamet Mettayer. 1597. In-8°. P. 7.

310

Claude Demorenne, cure de Sainte-Médéric. Oraison funèbre de Henri III, 21 août 1595. Bibl Nat. Lb. 34-816. P. 9–10.

311

H. de Bois. De l'origine et autorité des Roys. Paris. Chez Robert Fouet. 1604. In-12. P. 14, 21, 23. Посвящено королю.

312

André Duchesne. Les Antiquitez… P. 2, 3, 5, 6, 164–167.

313

Marc Bloch. Les Rois thaumaturges. 1924. P. 51–56, 351, 360. Русский перевод: Марк Блок. Короли-чудотворцы. М., 1998.

314

Guy Coquille. Discours des Etats de France. 1588 // O'Euvres. 1665. T. I. P. 332. При Генрихе IV современники употребляли эти выражения в более абсолютном смысле, чем Кокиль.

315

Guy Coquille. Institution… P. 1–2.

316

Jérôme Bignon. La grandeur… P. 402.

317

«1599; Robert Boissard facit, Jean Le Clerc excudit». Bibl. Nat. Estampes, № 2, Henri IV, 2, D133.

318

Bibl. Nat. Estampes, № 2, Henri IV, 1, D5, D21; QB1, 1601–1607, 45; QB1, 1601–1610, 5.

319

Bibl. Nat. Estampes, № 2 Henri IV (1), D18, № 2 Henri IV (2), D154, D240; QB1, 1591–1595; QB1, 1596–1598, 28; QB1, 1601–1607, 32, 33, 44; QB1,1608–1610, 5C.

320

Bibl. Nat. Estampes, № 2 Henri IV (1), D17, № 2 Henri IV (2), D221, D230; QB1, 1608–1610, 49; QB1, 1610–1611, 19.

321

Jean-Baptiste Legrain. Décade contenant l’histoire de Henri le Grand, roi de France et de Navarre. Paris, 1614. In-folio. P.478.

322

Marcel Reinhard. La Légende de Henri IV. Paris, 1936 Gr. in-8°. P. 21–28.

323

Pierre de L’Estoile. Mémoires-journaux… Edition., par G. Brunet etc. Paris, 1875–1896. In-8°. T. X. P. 390.

324

Père Coton. Lettre déclartoire de la doctrine des jésuites touchant la vie des Rois // Mercure français. T. I. P. 848 и далее.

325

Косвенной власти (лат.).

326

Свободен от соблюдения законов (лат.).

327

Franz Xaver Arnold. Die Staatslehre des Kardinals Beîîarmin. München, 1934. In-8°.

328

Представление о преимущественных правах королей по отношению к церкви. — Примеч. перев.

329

Теория немецкого богослова Н. Гонтгейма (выступившего под псевдонимом Феброний), выдвинутая в 1763 г.; ограничивала власть папы в церковной и светской жизни в пользу королей, епископов и соборов. — Примеч. перев.

330

Практика австрийского императора Иосифа II, поставившего церковь в жесткую зависимость от государства. — Примеч. перев.

331

S. Préclin. Edmond Richer // Revue d’Histoire moderne et contemporaine. 1930. P. 329–331.

332

Pierre Mesnard, LEssor de la philosophie politique au XVIe siècle. Paris, 1952. In-8°. P. 616 и далее.

333

Pierre de Lestoile. Registres-journaux… Ed. Michaud-Poujoulat. 2e série. T. I. 1837. P. 613. — Pierre Féret. Le Pouvoir civil devant l'enseignement catholique. Paris, 1888. P. 342 и далее.

334

Roland Mousnier. Vénalité des Offices… P. 568–569.

335

Lettres du Roy contenant le mandement de Sa Majesté pour la convocation des Etats généraux de ce royaume en la ville de Sens, 7juin 1614. A Troyes. Chez Pierre Chevillot, imprimeur du Roy. 1614. Bibl. Nat. In-8°. F 12404 (1). — Antoine Furetière. Dictionnaire. Ed. 1690.

336

Procès-verbal des assemblées du clergé bordelaise. Archives historiques de la Gironde. T. X. 1868. P. 1 и далее.

337

См., в частности, Henri Grelin. Ordre observe en la convocation… des Estais généraux de France. Paris, 1615. Bibl.Nat. LE 17–34. In-8°.

338

Грюйер (gruyer) — судья первой инстанции, который рассматривал преступления, совершенные в лесах и на реках. — Примет. перев.

339

Charles Loyseau. Traicté des ordres et simples dignitez. Paris, 1613.

340

Наказ дворянства: Augustin Thierry. Recueil des Monuments inédits de Vhistoire du Tiers Etat. T. I. Paris, 1850. P. CLXVII, CLXVIII et notes.

341

Распределительная справедливость, в отличие от уравнительной, исходящей из равенства всех людей, предполагает разное отношение к людям, имеющим разное положение в обществе; термин введен Аристотелем. — Примеч. перев.

342

Roland Mousnier. Vénalité des Offices… P. 569–587.

343

Harangue faite de la part de la chambre ecclésiastique en celle du Tiers Etat sur Varticle du serment par Mgr le cardinal du Perron, archevêque de Sens, primat des Gaules et de Germanie et grand aumosnier de France. Paris. Chez Antoine Estienne. 1615. In-4°. Bibl. Nat. LE 17–20.

344

Проблематическое суждение утверждает не истинность, а возможность истинности сказанного. — Примеч. перев.

345

Père Pierre Blet, S. J. Le Clergé de France et la Monarchie. Etude sur les assemblées générales du Clergé de 1615 à 1666. Rome, 1959. 2 vol. In-8°. T. I. P. 3–111;

Père Pierre Blet, S. J. Earticle du Tiers aux Etats généraux de 1614 // Revue d’Histoire moderne et contemporaine. T. II. Avriljuin 1955. P. 81–106.

346

Roland Mousnier. Les mouvements populaires en France au XVIIIe siècle II Revue des travaux de l’Académie des Sciences morales et politiques. 115e année. 4e série. 2e sem. 1962.

Content

Ролан Мунье
Убийство Генриха IV

Ролан Мунье — историк с репутацией консерватора

Убийство Генриха IV

Книга первая Событие Убийство Генриха IV

Глава I Убиение государя

Глава II Равальяк Психологическая проблема: набожный христианин и убийца

Глава III Равальяки в сердце Проблема коллективной психологии

Глава IV Парижский парламент и источники цареубийства

Книга вторая Некоторые условия убийства Генриха IV

Глава I Тирана позволено убить

Глава II Генрих IV — тиран

Глава III Роль иезуитов в распространении представлений о тиране

Книга третья Некоторые последствия убийства Генриха IV

Глава I Если бы Равальяк остался в живых…

Глава II «Тайна» монархии и легенда о Генрихе IV

Глава III Укрепление абсолютизма и Генеральные штаты 1614–1615 гг

Заключение

Хронологигеская таблица

Библиография

Примечания