ДЖОН РАЙТ

ЗОЛОТАЯ ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНОСТЬ, или последние на Маскараде

Любимой жене,

Что дороже мне моей души,

Матери детей,

В которых сумма моей отрады.

Орвиллу, Вилбуру, Юстиниану.

ОСНОВНЫЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА, РАСПРЕДЕЛЁННЫЕ ПО ТИПУ СТРОЕНИЯ НЕРВНОЙ СИСТЕМЫ (НЕЙРОФОРМЫ):

Биохимические самоосознающие существа: Бессмертные:

Основная нейроформа:

ФАЭТОН ИЗНАЧАЛЬНЫЙ из рода РАДАМАНТ, Серебристо-серая манориальная школа.

ГЕЛИЙ РЕЛИКТ из рода РАДАМАНТ, сир-создатель Фаэтона, основатель Серебристо-серой манориальной школы, пэр.

ДАФНА ТЕРЦИУС ПОЛУРАДАМАНТ, жена Фаэтона.

ТЕМЕР ШЕСТОЙ ЛАКЕДЕМОНЯНИН [1], Тёмно-серая манориальная школа, Адвокат.

ГАННИС СТОРАЗУМНЫЙ ГАННИС, Синергидно-синнойнтная школа, пэр.

АТКИНС ВИНГТИТУН [2] ОБЩИЙ ТИП, солдат.

НЕГАННИС, дочь ГАННИСА, также известная как АНМОЙКОТЕП ЧЕТВЁРТЫЙ НЕОМОРФ Хтонической школы, из движения "Никогда не будем первыми," или, как его называет Гелий, движения "Какофилов".

Альтернативно организованная нейроформа, обычно называемая "Чародейской":

АО АОЭН, Мастер Фантазий, пэр.

АО ВАРМАТИР, один из Верховных Лордов Тишины, по прозвищу Лебедь.

НЕО-ОРФЕЙ Отступник, владыка и председатель Коллегии Наставников.

ОРФЕЙ БЕСЧИСЛЕННЫЙ УТВЕРЖДАЮЩИЙ, основатель Второго бессмертия, пэр.

Нейроформа с объединёнными корой мозга и таламусом, называется "Инвариантной":

КЕС СЕННЕК, Логик, пэр.

Цереброваскулярная нейроформа:

КОЛЕСО ЖИЗНИ, математик-эколог, пэр.

ЗЕЛЕНАЯ МАТЕРЬ, художница, автор экологического представления у озера Судьба.

СТАРИЦА МОРЯ из Протектората Океанической Среды.

ДОЧЬ МОРЯ, терраформист Венеры.

Масс-сознания, или Композиции:

БЛАГОТВОРИТЕЛЬНАЯ КОМПОЗИЦИЯ, пэр.

ГАРМОНИЧНАЯ КОМПОЗИЦИЯ, член коллегии [3] Наставников.

КОМПОЗИЦИЯ ВОИТЕЛЕЙ (распущена).

Нестандартные нейроформы:

ВАФНИР с орбитальной станции Меркурия, пэр.

КСЕНОФОН ИЗДАЛЕКА, Тритонская нейроформа, школа Хладнокровных, называются "Нептунцами".

КСИНГИС из НЕРЕИД, также называемый Диомедом, Серебристо-серая школа.

НЕОПТОЛЕМ, слияние Диомеда и Ксенофона.

Смертные:

ВУЛЬПИН ЙРОНДЖО ПЕРВЫЙ, КУЗОВНОЙ РАБОЧИЙ, из Сырых.

ОШЕНКЬЁ, из Сырых.

ЛЕСТЕР ХААКЕН НУЛЁВЫЙ, из Сырых.

ДРУСИЛЛЕТ СВОЯ-ДУША, НУЛЕВАЯ, из Сырых.

СЕМРИС С ИО, из Сухих.

АНТИСЕМРИС, из Сухих.

НОТОР-КОТОК УНИКАЛЬНЫЙ, АМАЛЬГАМА, из Сухих.

Некий СТАРИК, садовник рощи Сатурновых деревьев, утверждающий, что он из школы Антиамарантиновых Пуристов, достоверно не опознан.

Электрофотонные самоосознающие существа: Софотеки:

РАДАМАНТ, дом-поместье Серебристо-серой школы, мощность в миллион циклов.

ВЕЧЕРНЯЯ ЗВЕЗДА, дом-поместье Красной школы, мощность в миллион циклов.

НАВУХОДОНОСОР, советник коллегии Наставников, мощность в десять миллионов циклов.

ГОНЧАЯ, детектив-консультант, мощность в сто тысяч циклов.

МОНОМАРКОС, адвокат, мощность в сто тысяч циклов.

АУРЕЛИАН, хозяин празднований, мощность в пятьдесят тысяч миллионов циклов.

ЭННЕАДЫ, состоят из девяти групп софотеков, мощностью в миллиард циклов каждая, в них входят: Воинственный разум, Западный разум, Восточный, Южный, Арктический, Северо-Западный, Юго-Западный и другие.

РАЗУМ ЗЕМЛИ, единое сознание, в которое время от времени вливаются все земные и околоземные вычислительные машины, общая мощность — триллион циклов.

Симулякры, Персонажи, Конструкты:

КОМУС, воплощение АУРЕЛИАНА.

СОКРАТ и ЭМФИРИО, конструкты НАВУХОДОНОСОРА.

Судьи КУРИИ.

СКАРАМУШ, порождение нептунца Ксенофона.

Посланец ДИОМЕДА с НЕРЕИД.

ВТОРОСТЕПЕННЫЕ ПЕРСОНАЖИ, ВКЛЮЧАЯ ИСТОРИЧЕСКИХ И ВЫМЫШЛЕННЫХ, УПОМЯНУТЫХ В КНИГЕ:

АО АДАФАНТИЯ, прошлое, чародейское имя Дафны.

ЭЙША, софотек поместья Дафны, мощность в десять тысяч циклов.

КУРТИС МАЕСТРИК, Протонотарий Парламента, друг и клиент Дафны.

ЯСОН СВЕН ДЕСЯТЫЙ ЧЕСТНЫЙ ЛАВОЧНИК, чьё необъяснимое поведение разбудило любопытство Софотеков.

КШАТРИМАНИУ ХАН, премьер-министр.

УТА НУЛЕВАЯ СТАРК, мать Дафны.

ЙЕВЕН НУЛЕВОЙ СТАРК, отец Дафны.

КОЛЛЕГИЯ НАСТАВНИКОВ [4]:

АГАМЕМНОН XIV из дома Миноса, Серебристо-Серая манориальная школа.

АО ПРОСПЕРО ЦИРЦЕЯ из сборища Зооантропной Инкарнации, чародейка школы Разума Времён Года. [5]

АО СИНИСТРО, чародей, интуит.

АСМАДЕЙ БОХОСТ ПРОТЕСТУЮЩИЙ из дома Протестующих, Чёрная манориальная школа.

БЕНВОЛИО МАЛИЧИ, мнемонист.

ВИВЬЯНС ТРИ ДЮЖИНЫ ФОСФОРЕСЦИРУЮЩАЯ из Красной школы.

ВИРИДИМАГУС ОТШЕЛЬНИК, когда-то принадлежал ныне распавшейся Зелёной манориальной школе.

ГАНН СЕДЬМОЙ ГАННИС УДАЛЕННЫЙ с Юпитера, парциальный полу-Ганнис Ганнисова Сторазумья.

ГАРМОНИЧНАЯ КОМПОЗИЦИЯ, старейшее масс-сознание, восходит к заре Эры Четвёртой Ментальной Структуры.

ГАТТРИК СЕДЬМОЙ ГЛЕЙН из Рыжего дома, Золотая манориальная школа.

ИНОЛЬ САБВОН из поместья Новых центурионов, Тёмно-Серая манориальная школа.

КАСПЕР ПОЛУЧЕЛОВЕК РЕМЕСЛЕННИК из Призрачного Парламента.

КВЕНТЕМ-КВИНТЕН из Жёлтого поместья, Золотая манориальная школа.

КЕС САТРИК КЕС, создатель Инвариантной нейроформы.

КОМПОЗИЦИЯ ЖЕЛЕЗНЫХ ПРИЗРАКОВ, масс-сознание Чародеев.

МЕССИЛИНА СЕКОНДУС ВЕЧЕРНЯЯ ЗВЕЗДА из поместья Вечерней Звезды, Красная манориальная школа.

НАВСИКАЯ СЖИГАЮЩАЯ КОРАБЛИ из дома Аеция, Серебристо-Серая манориальная школа. [6]

ТАУ ПРОДОЛЖЕННАЯ НИМВАЛА из дома Альбиона, Белая манориальная школа.

УЛЛР САМОПОРОЖДЕННЫЙ-ПЕРВЫЙ ЛИФРАТСИР из Северной языческой школы, альтернативный историк и Наставник. [7]

ХАСАНТРИЕЦ ГЕКАСАН ОКОЛОЗЕМНЫЙ из дома Бесцветных, Белая манориальная школа. Аскет. [8]

ЦИЧАНДРИ-МАНЬЮ Темнокожий из дома Темнокожих, Золотая манориальная школа, влиятельный политический мыслитель.

ЭПИРАЙ СЕПТАРИЙ РЫЖИЙ из Рыжего дома [9], Золотая манориальная школа.

ИСТОРИЧЕСКИЕ И ВЫМЫШЛЕННЫЕ ПЕРСОНАЖИ:

Ао Ормгоргон Чёрноточный Невозвращающийся из шабаша Тёмного Лебедя, венценосный капитан корабля многих поколений "Нагльфар", культурный герой, основавший Молчаливую Ойкумену около Лебедя X-l.

Ао Соломон Над Душами, остриё джихада Короля-Чародея Кореи, одержал победу над Композицией Воителей во время эры Пятой Структуры.

Ао Энвир Мастер Обмана, известный трудом "О независимости машин".

Арлекин, клоун из итальянской комедии дель арте эры Второй Ментальной Структуры.

Бакленд-Бойд Сирано-Де-Аттано, первый человек, переживший посадку на Марс.

Вандонаар, облачный ныряльщик, который, как гласит поэма времён ещё не разожжённого Юпитера, заблудился и вечно кружит в вихрях Великого Красного Пятна, так что даже сама Смерть не может найти его и проводить в загробное царство.

Гамлет, персонаж линейной симуляции эры Второй ментальной структуры за авторством Уильяма Шекспира.

Ганнон из Карфагена, совершивший плавание вдоль западного побережья Африки. Первый известный человечеству первооткрыватель.

Демонтделун, которого постигла роковая неудача на обратной стороне Луны.

Манкуриоско, невропатолог.

Мать Чисел, цереброваскулярный математик, чьи изыскания в области ноэтической математики положили основание Ноуменальной технологии.

Неуклюжий Руфус, первая собака, пережившая посадку на Марс. (Пёс Бакленд-Бойда Сирано-Де-Аттано).

Нил Армстронг, первый человек на Луне.

Одинокий Авангард Бывшей Гармонии, первый человек, переживший спуск в фотосферу Солнца.

Одиссей, царь Итаки, вернувшийся из подземного мира. Отправился в далёкое плавание, чтобы познать ум и нравы людей.

Оэ Сефр аль-Мидр Спускающийся в Тучи, древний исследователь Юпитера.

Порфироносная Композиция, известный культ астрономов.

Скарамуш, клоун из итальянской комедии дель арте эры Второй Ментальной Структуры.

Сэр Френсис Дрейк, капитан корабля "Золотая Лань", первооткрыватель Северо-Западного прохода.

Чан Нуньян Сфих с Ио, первооткрыватель, случайно устроивший пожар на Плутоне.

Энгататрион, прославленный поэт конца эры Четвёртой Структуры.

Ясон, предводитель Аргонавтов, привёзший из Колхиды Золотое Руно.

КОРАБЛЬ

Идёт загрузка воспоминаний и личностных качеств. Пожалуйста, воздержитесь от любых мыслей до конца процедуры — иначе возможны непредвиденные результаты.

Где я? Кто я?

Данные недоступны. Нейронные пути заняты из-за аварийной ноэтической перенастройки. Пожалуйста, подождите. Способность мыслить скоро вернётся. [10]

Какого чёрта? Что происходит? Что с памятью? Снилось — дети горят заживо, тень самолёта разоряет землю сброшенной тучей нано-бактериальной отравы…

Ноуменальный палимпсест ещё не дописан. Устройству наказано до конца процедур не реагировать на приказы. Подождите с вопросами — ваша новая личность может знать ответы, или же, благодаря иной эмоциональной настройке, легче сносить неопределённость. Если вы недовольны собственной личностью и хотите её отменить, выберите команду "Аборт" [11], и тогда ваше зачатие начнётся заново.

Постарался нащупать сознание. Память. Заново эту чертовщину проживать явно не тянет. Вспомнил: ужасное произошло — украли у него что-то. Кто же он?

Казалось, будто его, негодяя, презирало всё человечество скопом. Он — изгой. Кто он? Жизни хоть заслуживает?

Если выберете самоаборт, вашей новой личности перейдут промежуточные цепи памяти о данной процедуре — она будет считать вас собой. Наваждение непрерывности не нарушится,

— Довольно! Кто я?

Идёт запись основного корпуса воспоминаний в кору головного мозга. Прокладываются парасимпатические связки к среднему и заднему мозгу для должных эмоциональных и поведенческих реакций. Пожалуйста, подождите.

Он вспомнил: я — Фаэтон. Изгнанный с Земли, из Золотой Ойкумены — за любовь превыше Земли, превыше Ойкумены.

А что любил? Нечто невыразимо прекрасное. Душу выпалившую, как ударом молнии, мечту… Женщину? Жену? Нет, не то. Так что?

— Почему я без сознания?

Вы были мертвы.

— Неужели противоперегрузочное поле подвело?

Генерал-маршал Аткинс убил вас.

Аткинс. Последний солдат Земли. Единственный воин миролюбивой Утопии, Аткинс владел разрушительной силой богов — самым смертельным вооружением, до которого только могли додуматься искусственные разумы, человека превышающие во всём. Сами эти разумы почему-то отказывались убивать, использовать оружие даже для самозащиты, даже в совершенно бесспорных раскладах. Говорили: исключительно люди — те, кто живут — имеют право жизни оканчивать.

Есть план. План Аткинса. Как-то он собирался Молчаливых перехитрить, и даже ссылку Фаэтону умышленно подстроили, чтобы врагов выманить — но свыше того подробностей Фаэтон не знал.

— Почему он меня убил?

Вы сами попросили.

— Не помню такого!

Вы согласились это забыть.

— Откуда мне знать?

Судя по каталогу, воспоминаний об этом у вас не осталось. Вам придётся обратиться к внешним источникам. Не желаете перепроверить оглавление памяти на пустые ссылки? [12]

— Нет, не желаю! Откуда мне знать, что вы — не враг? Что я не в плену?

Прошлый ответ не потерял силы. Обратитесь к нему.

— И как тогда вам верить? Меня пытки не ждут? Нервную систему не перекроят?

Вашу нервную систему уже "перекраивают". Мы возвращаем повреждённые клетки к обычной температуре. Скоро они оживут. Не желаете нейтрализатор? Будет больно.

— Сильно?

Мучительно. Не желаете преры

— Прерывание восприятия? Анестезию?

Во время медицинских процедур желательно отслеживать болевые сигналы, они помогают заметить в мозговых структурах патологии. Обезболивающее использовать не рекомендуется, но воспоминание о муках можно не переносить в память окончательной личности, и тогда по пробуждении она не будет помнить о бол

— Никаких версий! Я — это я, Фаэтон! Окончательный! Мне больше ничего не подделают!

Вы пожалеете.

Прозвучало это непривычно обыденно. Машина не угрожала, лишь утверждала — вы, мол, на самом деле пожалеете.

И оказалась права.

Фаэтон вырубился.

Очнулся — ошеломлённым, онемевшим, отяжелевшим, обездвиженным, ослепшим. Веки не поднимались. Тело не слушалось.

На один удушливый миг показалось, что он в плену, что Фаэтонов мозг вычленил враг, что погрузил в океан питательного перегноя…

Не зря, ой как не зря Аткинс плана не раскрыл. Вспомнилось — план одобрил. На этом воспоминание кончалось.

А где он? Файл кратковременной памяти подсказал — на корабле. На своём корабле.

Корабль. Его.

Дозагрузился файл памяти долговременной: перед взором встали чертежи могучего звездолёта. От кормы до носа — сотня километров, корпус отточенный, обтекаемый, как остриё копья, и отлит из золотого металла — адамантия, искусственного вещества невообразимой тяжести, неизмеримой надёжности, жёсткости, тугоплавкости — такого, что и плазме не растопить. Корабль мог нырнуть в небольшую звезду жёлтого класса безо всякого для себя вреда.

Основа корабля — топливо, сотни кубогектар [13] антиводородного льда. Сродни собрату из обычного вещества, антиводород около абсолютно нулевой температуры обращался в металл, и, соответственно, поддавался магнитным силам. Миллионы миллионов метрических тонн горючего удерживались внутри полого корпуса великого корабля, в бесконечной решётке магнитных ячеек. Менее процента занимали жилые отсеки и управляющие рассудки — остальную часть судна составляло топливо и двигатели.

Мысли переплетались с мыслями разума корабля — чувствовалось, как сырые, неоконченные обрывки додумывались сверхинтеллектом, близким по уровню к Софотеку. Близким, но каким! В нём вмещалась безупречная карта если не всей галактики, то видимой из Солнечной системы части. Сердцевина галактики — световые тысячелетия пыльного, копьелучистого ада с чёрной дырой где-то в глубине — вздутием своим загораживали вести издалека, и, чтобы увидеть дальний галактический бок, чтобы завершить карту, даже бессмертным, даже с таким звездолётом, придётся лететь и ждать долго — тысячи, а то и миллионы лет. [14]

А он не дождётся. Он потерял бессмертие. По закону, при изгнании все запасные копии разума, памяти и личности стирают из Ментальности. Он — снова смертный.

Так, погодите. Прямо сейчас, из хранилища корабля, в него загружали себя. В чём же дело?

Обычно в связке с машинным разумом файлы памяти открывались без нареканий, без задержек, без неуклюжих поисков, без блужданий по указателям и каталогам. Автомат ещё до человека знал, что тот захочет знать, и вклеивал нужные воспоминания бесшовно и безболезненно. Нервные пути слегка перестраивались — и хозяин будто бы сызмала помнил желаемое.

Неужели он — пиратская копия? Настоящий ли он Фаэтон? А вдруг Аткинс заставил подчинённого Воинственному Разуму военного Софотека снять слепок без его, Фаэтона, ведома?

Вгрузился новый файл. Припоминается переносной ноэтический прибор, произведение Софотека Аурелиана, заказанное Разумом Земли — мудрость чья превосходила мудрость остальных машин во столько же раз, во сколько разум машины превышал человеческий.

Так почему же память барахлит?

На космическом атласе зажглась чёрным одна из звёзд. Схватил ледяной ужас. Источник рентгеновских лучей из созвездия Лебедя — Лебедь X-l. Единственная, первая и последняя внесистемная колония человечества, в тысячах световых лет от родины, поначалу — всего лишь исследовательская станция, изучающая чёрную дыру, потом — новый дом для нового народа, а до этого — цель грандиозного десятитысячелетнего путешествия на грузных, медленных судах Пятой Эры под началом Ао Ормгоргона, взъярённого многолетним вещим сном масс-сознания Чародеев. Бессмертия в те далёкие дни не знали, полетели только Альтернативные — Чародеи, движимые безумием, Инварианты, не имеющие страха, и Композиции, поверхностная память которых жила дольше составных индивидуальностей.

У чёрной дыры, питаясь её бесконечной энергией, правила великая цивилизация — но затихли однажды все радиолазерные дальнобойные передачи. Оттуда не приходило ничего. Так её прозвали "Молчаливой Ойкуменой". Оказалось, она жива, и живут там враги — то ли какая-то машина, то ли миллионы людей выдержали бедствие, переждали, не выдавая себя, несколько тысяч лет, и сейчас втайне заслали агента в домашнюю систему — к Солнцу, назад, в Золотую Ойкумену.

Послали за ним. За его кораблём, лучшим в мире.

За Фениксом Побеждающим.

Феникс — единственный из кораблей, способный приблизится к скорости света. Из-за относительности времени даже самые далёкие путешествия не будут тяготой для экипажа, а бессмертному народу не страшны полёты длиной в века.

Немногие хотели покинуть мирное процветание Золотой Ойкумены и отправиться за границы системы бессмертия, а из этих немногих позволить себе подобный звездолёт не мог никто. Если Фаэтон сдастся, умрёт вся мечта о межзвёздных путешествиях — возможно, на тысячелетия. Чужаки же прибыли из Молчаливой Ойкумены, из колонии, где пути к вечной жизни не открыли. Они — дети первопроходцев. Они знают цену странствий, они верят в его мечту и хотят забрать её себе. Они пришли за ним. За его кораблём. Владыки Молчаливой Ойкумены. Когда-то — люди, сейчас — забытые и непостижимые, и прибыли они из чёрной дыры, что пылает в сердце Лебяжьего созвездия.

Подключились каналы внутренних ощущений. Фаэтон почувствовал тело.

И невероятное давление в придачу. Сила тяжести превышала земную в девяносто раз. Судя по сообщениям с канала, его перестроили в противоперегрузочное состояние — плоть напоминала скорее дерево, жидкости обратились густыми, вязкими массами, текущими с трудом под огромным, приковавшим к месту весом. Мягкость мозга искусственно укрепили — чтобы тот пережил сверхгравитацию. Мысли текли во вспомогательной электрофотонной нейропроводке, обвивавшей бездеятельный брикет серого и белого вещества.

Он проснулся, потому что внешняя сетка начала загружать воспоминания в оттаивающий биохимический мозг.

Вдобавок его удерживало немыслимо сильное замедляющее поле. Прямые псевдовещества, не толще электрона, пронизывали Фаэтона, как паутина из миллиарда волокон, удерживая на месте каждую клетку, каждое ядро.

Биохимические процессы приостановили, а критически необходимые проводили силой — замедляющее поле волокнами псевдовещества хватало ионы и молекулы и тащило каждую к месту нужных химических реакций, куда бы реагенты самостоятельно — под таким притяжением — нипочём бы не добрались.

Он начал чувствовать плащ. Великолепно сработанная наномеханика подкладки доспеха проникала в каждую клеточку тела и уже принялась возвращать хозяина к нормальной жизни.

Красная не-кровь поспешно откачивалась из вен, её замещала жидкость, напоминающая кровь, подготавливая клетки и ткани принять кровь настоящую. Миллионы миллионов микропереломов и крохотных разрывов зарастали. Чувствовалось тепло, подобное ласке летнего полуденного солнца — а с включённым болевым центром процесс показался бы пыткой. Наконец-то плащ исполнял предназначенную роль, а не использовался как палатка, медлаборатория, или самогонный аппарат для пьяниц с Талайманнара. Фаэтон бы сейчас ликующе улыбался — не напоминай его лицо промёрзшую колоду. Сила тяжести убывала. Давит восемьдесят g, теперь — семьдесят…

Когда клетки затылочной доли были должным образом восстановлены, появился свет. Не из очей, нет — глазные яблоки двигаться не могли, их удерживало псевдоматериальное поле, но по нейронной сети в зрительный отдел мозга шли сигналы с внешних камер-клеток.

Он висел в пустоте и видел мириады звёзд.

На самом деле не висел, не во плоти — изображение передавалось с омматидиев на корпусе Феникса, или же с камер вспомогательного флота.

Феникс Побеждающий летел — золотое светоносное остриё, увенчавшее древко огня. С наконечника, как сусальные обрезки, назад стремительно падали судёнышки вспомогательного флота — они выстреливались из ангаров на корме.

Феникс уже добрался до внешней части Солнечной системы. Позади остались радиомаяки астрогации на Марсе и Деметре, вместе с солнцем-Юпитером. Густая сеть радиоизлучений — свидетельство бурной жизни околоюпитерианского населения — сияла на восьми приёмниках штирборта. До Солнца — пять астрономических единиц. Войско кузовных роботов уже разбирало и растаскивало плитки щита торможения, защищавшего корму — значит, фаза торможения подходила к концу, и опасность столкновения с высокоскоростной межпланетной космической пылью миновала.

Ибо Феникс сбрасывал скорость. Изображение перевернулось — на самом деле корабль летел кормой вперёд, испуская перед собой столп невообразимого пламени.

И сопровождающие корабли не "падали назад" — их, наоборот, запускали вперёд, ведь они не могли тормозить с такой же силой, как Феникс. Примерно так же во время балета парашютисты прыгают с форой вперёд первого воздушного танцора, пока он не расправит крылья.

Ускорение падало — убыло с девяноста g до пятидесяти за несколько секунд. Больше девяноста корабль не переносил, да и перед таким испытанием обязан был себя укрепить (в этом он от Фаэтона не отличался). Если отключить тягу разом, сотрясение окажется слишком велико.

На самом деле, резкие изменения тяги (так называемые рывки) гораздо опаснее, чем само ускорение. Как там Феникс — справлялся?

Фаэтон переключился на внутренние камеры и увидел себя — на мостике, лежащего в капитанском троне, укутанного в броню. По левую руку, на символьном столике — шкатулка воспоминаний, а под столиком находился золочёный корпус переносного ноэтического прибора. Справа — отчётная доска, на неё передавались многослойные изображения занятого разными делами корабельного сознания. Под доской оказались длинные, тонкие ножны. Украшающая рукоять меча кроваво-красная кисть в сверхвысокой гравитации повисла отвесно — как сталактит.

Экипаж манекенов (к перегрузкам стойких) нёс вахту перед энергозеркалами на возвышающихся вложенными кольцами балконах.

Куклы служили символами — программы в доспехе Фаэтона могли улучшить разум до такой степени, что можно было воспринять и понять все показания корабля разом, без упрощений. Процедура называлась навиморфозом, или капитанским расширением, и она сращивала с кораблём, даже превращала в корабль: напряжение каркаса ощущалось бы болью в новых костях, роль нервных импульсов исполнят энергетические потоки, сердцем забьётся движок, мышцами станут моторы, и каждая неполадка миллионов систем обернётся болью, или судорогой — зато здоровый полёт принесёт наслаждение.

Нет, пока не стоит — обстановка неясная. Лучше побыть человеком. Сколько он проспал? Последнее, что он помнил чётко — Орбитальную Станцию на Меркурии. Там была эта чу́дная девчонка Дафна — та, которая пришла за ним. Потом — мостик. Обсуждал что-то — план, стратегию.

Зрительная клеточка на наплечнике показала шкатулку памяти. При сверхтяжести он пошевелиться не мог, и крышку открыть тоже, зато надпись на ней читалась:

"Амнезия временная, вызвана травмой от перегрузок. Программа настроена вернуть память при необходимости. Внутри, к вашим услугам — навыки управления зондами. Защити Ойкумену. Не верь никому. Найди Ничто."

Непохоже, что это он писал — от себя он ждал красноречивости там, или старомодности. Видимо, Аткинс подписывал.

Унылый тип, этот Аткинс. Жизнь у него тоскливая, это наверняка. "Хорошо, что я не такой," — подумал Фаэтон на мгновение.

Латы переслали обращение к манекенам экипажа:

— Что происходит? Что случилось?

Армстронг ответил по-английски:

— Полёт проходит согласно плану. Все системы исправны.

Ганнон отчитался по-финикийски:

— Шесть раз по десять наших весов давит нас. Мы падаем, и мы замедляем падение. Огненный хвост пылает ровно впереди нас. Нос направлен на заходящее солнце.

(Это потому, что корабль тормозил и летел задом наперёд.)

Включились сотни внутренних зрительных клеток, и Фаэтон увидел ядро реактора, поля корпуса, распределители топлива, питающие токи и конвекционные вихри двигателя, а ещё глубже — нестерпимое сияние субатомных реакций. Появились изображения микрокристаллических структур главного топливозагрузчика, вместе с данными о полях, которые искусственно усиливали слабое взаимодействие, которое, в свою очередь, удерживало громоздкие макромолекулы вместе.

Показания не врали — могучий звездолёт работал исправно.

Одиссей изрёк гомеровским гекзаметром:

— Ярко, узрите, во мраке ночном, винночёрном блистает

Взору отрадное зрелище нужной нам цели далёкой.

Ждите, прибудем мы скоро: представь, как умелый оратай,

Утром, ещё не уставший от тяжкой работы, прорежет

Плугом своим по кормилице-почве боро́зду, длиною

Пять раз по сотне шагов — так же Феникс управится споро,

До окончанья труда земледельца мы ступим на пристань.

Сэр Френсис Дрейк добавил на английском:

— Посудина крепкая, и путь добрый — ни скалы, ни недруга, ни горя впереди не видать. Гавань покойна и чиста.

Пристань? Гавань? Куда мы летим? (И почему сбоит память?)

— Покажите, — отослал Фаэтон.

Из стен выдвинулось несколько зеркал дальнего действия. Фаэтон осмотрелся.

Место знакомое.

Вот цилиндры, сферы, спирали и формы посложнее, вот жилые отсеки, ресурсные астероиды, жутковатые статуи Деметры, и прочее, вот сотни припаркованных между построек автоматов и кораблей, а всё вместе — Город-Рой на Троянской точке Лагранжа позади Юпитера.[15]

Самые большие здания были вырезаны в астероидах и унаследовали их героические имена: Патрокл, Приам, и первый среди великих — Эней, откуда и пошли окрестные посёлки. Неподалёку от Деифоба — знаменитый Лаокоон: вместо змей его сжимали путаные витки магнитных ускорителей, а посреди скопления сверкал огнями столичный астероид — Парис.[16]

Строения поменьше — совершенно одинаковые цилиндры — имён не носили, но нумеровались. В них обитали Инварианты. Даже не выделяясь внешне, некоторые жилые отсеки прославились: в номере 7201-м Кес Нэсрик создал первую матрицу расширения, а в номере 003 спроектировали Пятое Поколение — новую, с улучшенным контролем над нервной системой версию расы Инвариантов, вытеснившую впоследствии пращуров, как и было задумано.

Самые маленькие сооружения: карусельки, всяческие хрупкие метёлки, невесомые пузыри-сеточки, лёгкие, как паутинка на ветру — были "заселены" (за неимением лучшего слова) незнакомыми в остальной Ойкумене и весьма тонкими энергосущностями, весьма любимыми на самой молодой планете Солнечной системы — Деметре. Жилища Мыслеизваяний и Умосплетений имена носили замысловатые — сказывалось особое, Деметрианское чувство юмора. Например: "Работящая Бабочка", "Благотворное Глухоманное Сооружение", "Фатическое Сочленение", "Всеосвещающий светоч"…

Сколько проспал? Недолго, должно быть — город-рой ничуть не изменился. Со скульптур не сняли пламенеющие праздничные экраны, и маячки до сих пор отмечали гоночную трассу для солнечных парусников. Торжества продолжались. Трансцендентальность ещё не наступила.

Значит, спал меньше недели. Не исключено, что несколько часов. Не исключено, что он вообще не спал, и бессонно выстраивал с Аткинсом стратегию и тактику, что потом предпочёл забыть.

Фаэтон наплечной камерой взглянул на символьный столик, где лежала шкатулка памяти. Написано — воспоминания потерялись частично, и по естественным причинам. Нет. Не верится.

Замедляющая сила упала с пятидесяти g до сорока. Исполин дрогнул. Фаэтон словно услышал недовольный стон суставов и сочленений корабля, визг топливопогрузчиков под невероятным гнётом.

Но Одинокий Авангард Бывшей Гармонии отчитался с мостика, что антивещество к двигателям поступало ровно и без завихрений, несмотря на неоднородности в потоке топлива.

Адмирал Бэрд же доложил, что и с охлаждающими полями всё было хорошо. Пока шло сверхускорение, они, для уменьшения случайных субатомных движений, доводили температуру корпуса и основных несущих конструкций до абсолютного нуля, а сейчас обшивка "оттаивала". Процесс шёл послушно и с нужной скоростью — металл расширялся симметрично.

Ещё удар — будто палицей — сотряс звездолёт от носа до кормы на сорока тяжестях, потом на тридцати. На двадцати. Припеленавшее Фаэтона к трону капитана замедляющее поле испарилось россыпью медленно затухающих искорок.

От первого же толчка сердца Фаэтон заорал. Наноплащ разогнал кровь и прочие жидкости, пустил разряд по нервам. Лёгкие заработали снова, чего ошарашенный Фаэтон даже не заметил.

Пятикратная тяжесть. Можно, наконец, моргнуть и осмотреться не камерами, а собственными глазами. Мостик так выглядел ещё роскошнее — больше золота на палубе, больше света от энергетических зеркал.

Ноль. Невесомость. Дальше что? Что, чёрт возьми, происходит? Ему не нравилась невесомость. Рядом — опасность, а он к встрече не готов. В пустых руках зазудело. Захотелось схватить оружие.

По палубе прошла лёгкая дрожь — запустилась центрифуга, во внутреннем ободе которой находились все жилые отсеки. Мостик и остальные каюты дрогнули — они опрокидывались набок, полом в сторону от продольной оси корабля. Ранее отсеки были повёрнуты так, что ось корабля, и соответственно, линия тяги входила в пол отвесно. Теперь же притяжение нужно получать вращением.

Появилась центробежная сила, в половину земной тяжести. Силы Кориолиса необострёнными чувствами заметить было нельзя — достаточно велик диаметр кольца, объемлющего сотни метров палуб и систем жизнеобеспечения.

— Хозяин порта приветствует нас, — объявил Ганнон по-финикийски.

Хозяин порта — ссыльный? Нет же, он Нептунец. Существо племени отдалённого, хладнокровного, ни во что не ставившего указы Коллегии Наставников, да и остальные законы Внутренней Системы.

Сэр Фрэнсис Дрейк удивился:

— Он нас приветствует? Ей-богу! Корабль наш по всем размерам больше — мы их приветствуем, ибо весь их порт причалит к нам!

— Покажите, — сказал Фаэтон.

Ожило зеркало посередине и показало космос, где с заметной и невооружённому глазу скоростью вращалась внешняя окружность посольства Нептуна, сверканием напоминая венец, полный драгоценных камней. К центру притеснилось кольцо поуже, оборачивалось оно медленнее. Во внешнем ободе, в условиях сильного притяжения, близкого к притяжению на S-"поверхности" Нептуна, гостили Нептунские Герцоги, там же разместили причудливый слоёный нейроконструкт, называемый Думой. В микрогравитации центрального обруча жили Анахореты, вместе с Чадами Стужи — когда-то слугами, детьми и биоконструктами Нептунцев, но сейчас — полноправными партнёрами во всех начинаниях. Со временем всё так переплелось и смешалось, что Чад от родителей можно было отличить только по форме тела. Нашлось место и для отделения Думы, ратовавшего за обитателей спутников, хозяев внешних колоний и за тех Уединённых, которым довелось ютиться на кометах. Ганнон провозгласил:

— Мы причалили, господин.

Разумеется, уместных громаде Феникса "причалов" не найти во всей Золотой Ойкумене. "Причалил" значило "завис неподалёку от Нептунской станции, окружив себя всеми необходимыми предостерегающими маяками и сигнальными огнями, для безопасности прочих кораблей."

Одиссей воскликнул, указав на зеркала:

— Судна чужие к бортам приближаются споро. Нам ждать ли

Козней от них? Или другами добрыми вдруг обернутся?

Армстронг доложил:

— Есть радиоконтакт с транспортом Нептуна. Они начинают манёвр сближения.

Остальные экраны показали левый и правый борта. Шум на радаре выдал чужие корабли, и, судя по Допплеровскому анализу, они на месте не стояли.

Флот поражал воображение одним только количеством — тысячи кораблей, иные длиной в километр, трюмы набиты до упора. Чего вся эта прорва хочет от него?

— Сообщение от Нептунского флота. Экипаж готов взойти на борт, — раздался за спиной голос Ясона.

Экипаж? Взойти на борт?

Ясон повторил:

— Господин! Хозяин корабля, нептунец Неоптолем, готов к передаче. Он требует открыть каналы к разуму корабля — чтобы сменить пароли и вгрузить программы и мыслепространства для бестелесных Нептунцев. Грузовые суда просят доступа к шлюзам и ангарам. К доку прибывают телесные члены экипажа. Каков ваш ответ?

Неоптолем. Сущность, созданная из Диомеда и Ксенофона. Сплетение товарища Фаэтона и приспешника Молчаливых.

Вражеский флот окружал всё теснее. Да, многие Нептунцы, почти все — невиновны, но их командование, Неоптолем, подчинялось приказам Софотека Ничто. Следовательно — враги они все.

Бесчисленные всполохи маневровых движков мерцали около сотен шлюзов на носу, около десятков пристаней на бортах, около четырёх исполинских грузо-топливных отсеков у кормы. Зеркала, настроенные на другие частоты, показали сияние лучей связи, тянущихся от сознаний и компьютеров флота. Лучи ощупывали антенны, тарелки и сенсорные массивы, расположенные на кромке могучего носового щита — внешние системы пытались подсоединиться к сознанию звездолёта. Судя по предварительным запросам, загрузки в разум корабля ждали сотни, тысячи файлов и парциалов.

Ждут его. Под главенством врага.

— Господин? Каков ваш ответ?

Фаэтон потянулся к шкатулке.

Внутри лежали три карточки цвета хаки, без вензеления и пиктоглифов — только надпись:

"SDMF01-Файлы защитной модификации космолёта. Пульт управления Полиструктурным Скрытным Микрокордером Захвата (Санкционировано Правительством)"

Фаэтон приподнял бровь. Феникс — не какой-то там "космолёт", а звездолёт! И оформление визиток не выдерживает никакой критики. У Аткинса вообще художественный вкус остался, или на отвечающие за него части мозга очередное оружие записали?

Через Среднюю Виртуальность хлынули данные о скрытных зондах — всего есть три роя. Первый ожидал у шлюзов. Второй проник в мыслительные короба корабельного сознания и установил переключатели во всех точках решений искусственного разума. Третий рой, медицинский, прятался под палубой мостика. Дальнейших пояснений не пришло.

Ну и не нужно. Фаэтон, как инженер, знал — любой инструмент создан исполнять одну функцию. Характеристики стаи микролекарей явно выдавали некоторые усовершенствования — включая переходник между нейропроводкой Нептунцев и портами ноэтического устройства.

Как ни странно, он даже несколько восхищался суровой прямолинейностью военного оборудования, хотя, по идее, должен был быть в шоке.

И, несколько смакуя момент, Фаэтон ответил кукольному экипажу:

— Так, парни. Погнали. Дайте связь.

Открылся канал опознания. Радиокод нёс в себе геральдические пароли Нептунской Думы — вместе с гербами Серебристо-Серой школы.

Открылся видеоканал. Зеркало слева загорелось входящим звонком и показало долговязого, хмурого гоплита, вооружённого круглым щитом и парой ясеневых дротов.

Надежда — вдруг это Диомед? — разбилась о субтитр, представивший гостя как Неоптолема. Неоптолем унаследовал права на образ Диомеда после слияния.

— Невиданный тяжеловес, — взрокотал Неоптолем, — средоточие творческих сил Ойкумены, дитятко её зенита — Феникс Побеждающий! Мы все извелись в ожидании твоего радушного приёма. Отпирай замки. У нас материя, рабочая сила — литры экипажного мозга, мы обеспечены программно, технически, озеленительно и увлажнительно, крохотно и огромно, совокупно и нулёво [17] — и это всё тебя пополнить жаждет. Сегодня для Нептуна чудный день! Дума уже выгрызает в себе свободное место под вечную память о твоём — и моём — высочайшем триумфе! Приди, Фаэтон! Поприветствуй подобающе Серебристо-Серым! Не будем изливать друг другу мозги через поры — я лучше отращу антикварную руку, обхвачу твои пальцы своими, слегка сожму, приподниму и потом опущу — и так оба убедимся, что оружия при нас нет! Но сначала нужно уложить вертикальную ось. Предлагаю принять направление ускорения "верхом".

Фаэтону было забавно и ужасно страшно. Замысловатое приветствие напомнило насмешливую, но по-своему серьёзную манеру речи Диомеда — того ещё Диомеда, который не умосочетался с Ксенофоном, и не сплёлся с чужаком в Неоптолема.

Ужас в том, что Диомед понятия не имел, за кого выходил. Ксенофон — либо засланец Молчаливых, либо их марионетка — без сомнения напичкал себя мыслительными боевыми червями, Диомед попался в капканы-переписыватели, умосочетание превратилось в умоизнасилование, и теперь враг был готов использовать личность, воображение и знания Ксенофона себе на пользу.

Выжил ли в гнусных закутках инопланетного мозга хоть какой-нибудь остаточный дух Диомеда? Осознавал ли, кто занял тело, кому теперь прислуживает его память?

— Почему не делаешь реакции? Отчего не напрягаешь мышцы щёк, сдвигая кожу и плоть от зубов, слегка, чтобы оголить только зубы, но не вызвать тревогу? Я выучил — такая лицевая конвульсия у вас выказывает дружбу и признательность.

Если враг не хотел корабля, то и пытаться захватить броню ему смысла раньше не было. Значит, корабль им нужен. Неоптолем сейчас — единоличный владелец звездолёта. Следовательно, чужаки поглотили Неоптолема, и Диомеда до этого.

Неоптолем не умолкал:

— Говори! Верный наш экипаж, твои завзятые поклонники от одной мысли о межзвёздном полёте заходятся в блаженном дыхательном припадке! Со всей Тритонской школы отобраны моряки-парциалы и цельные личности. Материалы собраны. Открой корабельный рассудок — нам вторгнуться охота нам полезными программами в самое корабля секретное нутро. Ну а за такими бортами — что нас вообще отклонить сможет? Выкарабкаемся из колодца света прогорающей звезды, наверх — ведь, как я предложил, "верх" направлен по ускорению. Да! Наверх, наружу, в бескрайнюю тёмную ночь, а там, вдали от чужих глаз и рук — исполним все причуды нашей воли.

Фаэтон колебался — пускать ли их на борт? Это есть в плане? Ему что, крыть войско врага в одиночку? Тремя картами защитного цвета из шкатулки?

Ну да, в одиночку. Тела других людей бы ускорения не пережили.

Значит, если по плану нужно изображать наивность — впустить Неоптолема необходимо немедленно, ведь любая заминка может насторожить Софотека Ничто, а спугнутый Молчаливый прятаться веками будет. Раздумывать некогда.

Кстати, и чудовищный конь, и Скарамуш были устранены Аткинсом решительно и в тайне — Софотек Ничто не узнал об их кончине. В худшем случае лишь забеспокоился — почему шпионы так долго не докладывают?

Но сейчас у Ничто, если он действительно хотел завладеть Фениксом, последний шанс. Потом, вне Солнечной Системы, Феникса просто не догнать. Враг-софотек не может позволить себе осторожность — Неоптолема на борт провести необходимо.

Значит, Фаэтон должен впустить на борт тайного агента, вооружённого неизвестными Золотой Ойкумене научными знаниями и силами, подготовленного невообразимым разумом пережившего гибель цивилизации вражеского Софотека — и одолеть в одиночку, вооружённый даже не планом, а одной только надеждой на план?

Ну да. Похоже, приказ именно такой. Нужно исполнять долг. Нужно слушаться приказов, даже если не понимаешь — ведь долг, кроме тебя, не исполнит никто.

Фаэтон подумал зеркалу:

— Добро пожаловать, владельцы и экипаж, приветствую вас на борту. Я рад служить для вас капитаном и штурманом корабля, на котором мы облетим Вселенную и приоткроем её тайны. Мы воздвигнем новые миры, и только наши дерзновения будут нам пределом. Добро пожаловать, Неоптолем из Серебристо-Серой школы — и все остальные, добро пожаловать.

Медленно, величаво принялись распахиваться лючины по всему многомильному корпусу Феникса Побеждающего.

Враг проникал и резво, и не торопясь.

Открылись для радиоприёма окольцевавшие нос Феникса антенны и мыслеинтерфейсы. Уже через секунды — вирусное вторжение. Показания отчитывались о потоках цифрового яда, затопивших девственный разум корабля.

Через физические шлюзы пробирались Нептунцы, чьи тела годились для космических перелётов — таких набралось несколько десятков. Переливающиеся сизо-голубые нейротехнологичные комки летели в податливых оболочках по пустоте вакуума, приближаясь к носовым шлюзам. Фаэтон сверился со схемами корабля — и приказал обесточить высокоскоростные лифты, предварительно согнав их в стадо около комплекса кают. Теперь тем Нептунцам до отсеков, где они смогут причинить вред, предстоит пешком брести несколько километров.

У середины звездолёта, куда врезали десятки причальных портов, сгущалась россыпь летучих обиталищ и космокараванов, сдобренная всякими прочими судёнышками. Порты просторные, в размахе — полкилометра, а в глубину уходили километров на пять, но повезло на сумбур — вереницы кораблей прибыли одновременно с: сухогрузами биоматериала, цистернами сжатой Нептунианской атмосферы, гектарами кристаллических зарослей в контейнерах-теплицах… Фаэтон только лишь отключил половину робо-грузчиков и стивидоров, а заведующему погрузкой сознанию урезал долю мыслительных циклов, напутствовав придирчиво проверять каждый контейнер, каждого Нептунца на вирусы и розыгрыши. И на взрывчатку. И даже на самоплодящиеся афродизиаки. Нептунцы не оскорбятся, они поймут. Меры предосторожности им даже слабоватыми покажутся.

Встроенный в доспех оценщик отмерил, что путаница отсрочит разгрузку на несколько долгих, невнятных минут.

Но на корме всё шло слишком гладко. Простор четырёх исполинских кормовых ангаров вмещал любую толчею, неразберихи там не посеять. Даже километровые сверхкорабли нептунских переселенцев влетали свободно.

Неоптолем был на одном из них — судя по анализу переговоров, на том корабле находился центр связи, и, предположительно, мозговой центр всей операции.

Флот прижался к бортам, и радиогвалт утих — корпус Феникса заслонил кораблики от радиопередач, исходящих из руководящего узла. Теперь Нептунцы, в сущности, отрезаны друг от друга.

Корабль-главарь громадой своей перелетал из внешнего кормового ангара во внутренний. Засовы на вратах остановить Неоптолема не могли — не могли они противиться воле законного владельца.

Зато остальной экипаж никаких прав на Феникса не имел, и Фаэтон всех позапирал — кого во внешних отсеках, кого в каютах. Одинокий корабль Неоптолема же неторопливо воплыл в пустую пучину внутреннего ангара.

Там он распустился как цветок, растёкся кипучей нанотехнологической мешаниной, сбрасывая побочный жар облаками пара. К переборкам налепились бурдюки наноцемента, и псевдоподии начали отливать ясли, лаборатории, жилища, палаты переплетений — всё необходимое для Нептунского быта. Полезли дорические колонны, фронтоны и кровля в Георгианском стиле — и вставали ровно, вертикально, то есть сонаправленно с хребетной осью Феникса.

Совершенно непохожее на Нептунское зодчество Фаэтона заинтриговало. Посреди наскоро выстроенного города поднимался монолитный столп, на вершине Ника Самофракийская держала лавровый венок. Символ Серебристо-Серой школы.

А из свеженьких, ещё исходящих паром дворцов, между горячими колоннами перистилей, по дымным английским паркам, мимо глянцевых египетских обелисков, под чадящими триумфальными арками шествовала кавалькада пикинёров, сопровождая экипаж Королевы Виктории.

Всадники, хоть формой и люди, были собраны из Нептунской полимерной брони, не отличаясь этим от собственных коней. Плоть и оболочка просвечивала, как синее стекло, изнутри виднелись извивы жил и глобулы серого вещества невероятной сложности устройства. Образ Её Величества на подлинный походил больше — полупрозрачностью страдало только лицо и кисти рук, остальное пряталось под всамделишным чёрным одеянием и короной. В габариты обычного человека богатое содержимое Нептунского Анахорета, правда, никак не уместилось бы, поэтому королева могла смотреть поверх обступивших улицы колонн, шаркала короной о своды триумфальных арок и вообще размером срамила и Родосского Колосса.

Неоптолем на правах владельца отпёр массивные створки, закрывавшие проход в топливохранилище. Там на семьдесят километров в пустоте изолирующей шахты протянулся стержень двигателя. Без тяги в шахте не было опасных излучений, и ничего её не загромождало. Умно, на самом деле — к мостику самый прямой путь.

А ведь достаточно приказа. Газануть на сотую долю секунды — и всё, излучение там все атомы разорвёт.

Фаэтон сдержался, подпуская отделённого от спутников Неоптолема всё ближе и ближе.

Похоже, и кони, и люди, и даже повозка составляли один организм, и организм этот всё быстрее летел вдоль невесомости изолирующей шахты. Видно, были в него встроены такие же движители, какими пользовался гость с Нептуна, встреченный в зеркальной роще так давным-давно. От ускорения всадники вмялись в собственных скакунов, от тел отрывались ошмётки жижи.

Словно бы бесконечная геометрично-строгая укладка шаров с антиводородом, окружавшая пустоту шахты, длилась километров сто, и, хоть жилые отсеки с разумом звездолёта занимали места побольше иной космической станции, по сравнению с огромной массой горючего напоминали они крохотный мозг в теле настоящего, доисторического исполина-динозавра.

Неоптолем вступал.

Фаэтон запустил карточки из шкатулки. Ум наполнился новостями от спрятанных стай.

На корабль напали, и уже несколько минут как.

Сначала — заражение. Первые же переданные на борт данные содержали уйму вирусов, и они облепили каждый известный корабельному рассудку орган чувств, удаляя следы собственной атаки из взора Фаэтона.

Но даже корабельному рассудку невдомёк, что в нём ещё затаились три роя микророботов, и один из них тщательно следит за мыслями корабля и вымарывает оттуда каждый намёк на военное присутствие.

Первый рой от шлюзов следовал за кавалькадой Неоптолема и передавал Фаэтону их правдивый образ в обход зрительной системы звездолёта.

На самом деле ошмётки Нептунской плоти отлетали от процессии не просто так, а налипали на переборки и превращались то ли в Нептунцев, то ли в их парциалов, то ли в слуг — синяя бесформенность знаков отличия передать не могла. Нептунцы расползались от изолирующей шахты по решётке топливных элементов и прилаживали к держателям сфер магнитные нейтрализаторы.

Микророботы были меньше бактерий, и некоторые излучениями и вибрациями пытались ощупать нейтрализаторы изнутри. Многоглазие Фаэтона записывало и изучало, данные передавались личной инженерной программе Фаэтона и полученной из шкатулки программе-сапёру. Парциал-инженер и сапёр-парциал решили единодушно — угроза от нейтрализаторов пренебрежимо мала.

Неоптолем прибыл на каёмку центрифуги с жилыми отсеками, внешний слой которой складывался из колец громоздких мыслительных коробов. В сопровождении он на лифтах и через технологические шахты "поднимался" к сердцевине карусели, где располагался мостик — однако омматидии корабля умалчивали об отколовшемся от свиты отряде.

Эта многолитровая группа (а может и не группа, а одна личность) растеклась по отсекам мыслительной палубы. Дюжины щупалец выискивали незащищённые порты и мыслеинтерфейсы, через которые они (оно?) полюбопытствовали о распространении заразы.

Сложность корабельной логики повергла пришельцев в смятение, и поэтому они сверились с руководствами по кораблю. Узнав расположение ключевых узлов и выкачав из загашников корабля необходимые инструменты, нептунцы продолжили подрывную деятельность.

А Фаэтон желчно ухмылялся. Кто писал руководства? Кто разработал мыслительную архитектуру? Кто снарядил корабль инструментами, попутно создав большую их часть? Диверсантам показывали то, чему они рады.

Настоящий рассудок корабля всегда был спрятан в доспехе. Нептунцы портили исключительно запасные системы и резервные копии. Опыливший связки между мыслительными коробами второй рой дронов с лёгкостью поддерживал маскарад.

Корабль, прекраснейший корабль — только его. Он знал каждый изгиб, каждое сочленение, каждую гайку и каждый болт. А они — нет. Корабль — чадо его разума. Неужели они всерьёз надеялись на успешный абордаж?

Шлёпнула промежуточная дверь. Неоптолем приближался. В шлюзе, ведущем на мостик, засвистело. Камеры показали, как Неоптолем переращивал бело-голубую бронированную шкуру, приспосабливаясь к земному давлению и температуре.

Фаэтон дал отмашку.

В шлюзе третья стая легла на кожу гостей мельчайшей пылью — незамеченной. Перестраивающаяся оболочка нептунских тел подмяла зонды внутрь, и там рой вцепился в органы, в нервную ткань, сгустился около приёмо-передаточных инфоузлов.

Фаэтон замер, словно кот перед норой. Заметь Молчаливый стаю — он бы ответил, и в мышеловку бы не полез.

Значит — не заметил.

Раздвигалась палуба, пропуская подъёмник.

Зонды изнутри нептунца передавали оценку предельно допустимых для мозговой системы перегрузок.

Плащ уже обжал тело Фаэтона в устойчивую, противоперегрузочную форму. Как легко всё, как складно! Фаэтон расхохотался бы, не напоминай его лицо промёрзшую колоду.

МОЛЧАЛИВЫЙ

По традиции, восходящей ещё к первой орбитальной деревне (имя которой забылось после Деренессансного обнуления Мировой Библиотеки), на мостик "поднимались" — то есть приближались к оси центрифуги. Вход поэтому располагался в полу. Паркет раскрылся, впуская Неоптолема.

Всплыл Неоптолем, как айсберг в северном море. Палуба его вместила — размерами мостик превосходил старинные амфитеатры. Через пол следовала свита текучих, амёбоподобных Нептунских тел и выстраивалась по сторонам от хозяина полукругом, напротив трона капитана. Некоторые старались устоять на новообразованных слоновьих ногах, остальные ползли слизнями, помёрцывая мозгами сквозь прозрачную кожуру, на которой отсверкивали отражения энергозеркал и красно-синий свет, падающий с чувствительных занавесей.

Кто пришёл, помимо Неоптолема? Стая отчитались, что в свите присущей личностям мыслительной активности не замечено, зато обмен с Неоптолемом сырыми нервными данными невиданный. Похоже, король делал эту свиту — все нептунцы были как марионетки. Сомнабулы, или запасные мыследвойники.

Половицы под Неоптолемом сомкнулись назад. В его нутре дроны проводили опись — по нервной активности выслеживали центры памяти, выясняли назначения областей мозга. С холодной расчётливостью медразведка расставляла приоритеты — что именно откажет при сверхперегрузке? Какие доли мозга отсечь лазером-скальпелем в первую очередь, чтобы враг даже и подумать об отпоре не смог? К каким областям имеет смысл крепить микроноэтические передатчики, чтобы извлечь ноуменальный слепок-пленника? И надолго ли в раздавленном насмерть Нептунце сохранятся полезные воспоминания?

Фаэтон изучил показания роя и подготовил зеркала к обездвиживающему залпу. Медразведка навела прицельные элементы зеркал на необходимые нервные узлы. Плащ отчитался о полной готовности Фаэтонова тела к перегрузкам. Для ускорения он неуязвим.

Имелась оценка устойчивости для нептунских тел и нервных сетей. В промежутке между 20 и 30 g риск гибели был низок, но нептунец и пошевелиться бы не смог. Между сорока и пятьюдесятью даже укреплённые нейроны прекратят передавать заряды, но заряды сохранятся — последние мысли можно будет прочитать. Правда, макромолекулы не выдержат, что приведёт к смерти организма. Военный киберсоветник в вежливых тонах предложил такой подход как наиболее безопасный и в полной мере выполняющий цели миссии.

Можно прикончить врага одним ударом и вызнать всё нужное у трупа. Вот только почему после таких мыслей Фаэтон сам себя не боится?

Пришло сообщение — движок готов. По курсу препятствий не было: ни сигналов, ни других судов — неудивительно, впрочем, ведь по этому же пути Феникс недавно тормозил.

Мысленным приказом Фаэтон запечатал все наружние люки, шлюзы, порты и мыслеинтерфейсы. Фаэтон был уверен в каждом атоме корпуса — ни малейшей прорехи нет, врагу антенну не выпустить, даже квантовую. Никакая энергия, никакая частота электромагнитных волн, никакой из известных видов связи не мог проникнуть через обшивку.

Неоптолем пойман, и со своими приспешниками связаться не может.

Не по себе как-то. Слишком всё просто.

И Фаэтон подготовил второй залп зеркал, теперь — смертельный. Мощи хватит выжечь всё, что адамантием не покрыто. Спусковой крючок Фаэтон привязал к собственной жизни: если вдруг его рассудок пострадает, покажет крайне высокий уровень боли, или связь Фаэтона с кораблём оборвётся — экраны выстрелят на полную.

Рой медразведки поторапливал, требовал приказа на убийство — их могли найти с секунды на секунду.

А Фаэтон мешкал. А если не враг это? Сначала — переговоры. И возможности сдаться не дать? Непорядочно.

Гость нарушил молчание. Из колонок мостика раздалось:

— Здравствуйте, с вами говорит переводчик. Мой клиент общается посредством одновременной связи на двадцати четырёх каналах, и предваряет сеанс связи контекстным файлом, который художественными средствами воздействия учит более тонкому пониманию контрастов, сходств и многосоставных соответствий. Не рекомендуем вам продолжать общение в вашей нынешней нейроформе, ведь она способна исключительно на линейную мысль.

Для продолжения сеанса связи мы предлагаем несколько новых, временных нейроформ. Первая — "Множество Мандельброта". Ваш рассудок разделят на самоподобные части, а подсознание будет получать информацию через файлы с первого по пятый. Средний мозг воспримет файл номер шесть как новую память, с файлом семь к нему перейдут образы мечтаний. Отдельный подфайл придётся уделить запахам, поскольку ольфакторная память в вашей нейроформе расположена беспорядочно. Файлы с восьмого по четырнадцатый будут восприниматься одновременно, посредством расщепления личности. Потом между ветвями опыта будут проложены правильные отклики и перекрёстные ссылки, и по нейросимфонической партитуре, переданной в файле номер пятнадцать, основное Я будет собрано назад. Следовательно…

— Хватит, — отослал Фаэтон. — Вы и Нептунский Легат, встреченный мною в Сатурновой роще ещё на Земле — одна и та же личность? Где Неоптолем? Ваша манера говорить в корне отличается от его.

— Я ещё даже не рассказал о всех преимуществах фрактального состояния. Я ещё не ознакомил вас с действием файлов с шестнадцатого до двадцать четвёртый, также не ознакомил со ста восьмьюдесятью двумя альтернативными ментальными конфигурациями и вре́менными временны́ми восприятиями, необходимыми для приёма первого сообщения от моего клиента. Вы пытаетесь начать диалог типа "вопрос-ответ", но вы даже не выбрали диалоговый формат.

— Всё же переведите, мой вопрос первостепенной важности. Если ваш клиент только прикидывается Неоптолемом, то и права находится на мостике не имеет, и я его вышвырну.

— Мой клиент выложил четыреста двадцать новых коммуникационных файлов. Они содержат диалоговые деревья, предсказывающие итог разговора, произведения только что созданных видов искусств, отмечающие роскошь убранства капитанского мостика, подробный обзор понятия "самости" и его отношения к некоторым абстрактным философским идеалам и рекламный проспект, описывающий преимущества вашего с моим клиентом сплетения умов. В приложении отмечены выгоды для вашей памяти, и к нему приложена пробная версия вознаграждающей рефлекторной петли, которой награждают каждого нового члена.

Фаэтон добавил в голос гневных обертонов:

— Вы уклоняетесь от вопроса. Разговор записывается для суда, и потому требую, чтобы вы, если вы здесь на законных основаниях, предоставили доказательства этого немедленно. Где Неоптолем? И не произносите больше чепухи.

— Мой клиент обращает ваше внимание на некоторые документы, предоставленные с первым коммуникационным набором. Среди документов — подтверждение титулов моего клиента и судебное решение, по которому он имеет полное право собственности на космический корабль под названием "Феникс Побеждающий".

— Что, простите?

— Прошу вас, ознакомьтесь с файлами. Среди них есть обращение клиента в суд по поводу мысленаследства Неоптолема, прогнозы и записки по потенциальным делам касательно встречных исков и прочих посягательств на права владения кораблём, издание личной мыслительной конституции Неоптолема, хроника его выборов при голосованиях, внутренняя выбирающая иерархия, нотариально оформленное согласие Диомеда с упомянутой конституцией, и, в приписке, ноэтическая присяга, из которой ясно, что Диомед, умосочетаясь с моим клиентом, понимал правила и осознавал все возможные риски. Есть и согласие с тем, что если личность Диомеда окажется меньше личности моего клиента, малую личность поглотят в тело большей, и с юридической точки зрения оное поглощение не может преследоваться как убийство, если пройдёт оно по заранее установленным и одобренным правилам, копия которых уже была вам для ознакомления предоставлена.

Также меня обязали напомнить, что если бы вы приняли предложенную вам "фрактальную" мыслительную конфигурацию, то информация бы в автоматическом режиме шла в области среднего мозга, отвечающие за память и эмоции, поэтому вы бы не только об этом уже знали, но и обошлись бы без горестных сомнений, самокопаний, плача по Диомеду и пустых размышлений о том, действительно ли мой клиент Диомед или Неоптолем. Благодаря нейроредактуре вы бы пропустили неприятные ступени отрицания, гнева, торга и отчаяния, и сразу бы удовлетворились стадией принятия действительности, находя наслаждение в собственном стоицизме. Не желаете перейти к Мандельбротову мыслеустройству? Если да, предоставьте коды доступа и откройте все личные ментальные файлы.

Фаэтона охватил медленный, очень медленный ужас. Замедляющее поле по одной вытягивало молекулы адреналина в вязкую псевдокровь. Волосы на затылке были подняты дыбом.

— Вы… Вы ведь Ксенофон?

— Сложно ответить. К первому инфовыбросу прикреплён архив, в котором содержится предсказательное вопрос-ответное разветвление, а также документы, хроники споров и выводы, касающиеся данного вопроса.

Фаэтон отправил:

— Вы добирались до мостика десять минут. По пути часть Ксенофона поглотила часть Диомеда, не так ли? Не поэтому ли Неоптолем начал путь в облике Её Величества Королевы Виктории, сообразно Серебристо-Серой эстетике, а закончил без какой-либо формы?

— Повторяю последний ответ. На вопрос о моей личности я ответил. Откройте каналы в сознание и отключите защиту. Я — владелец судна и ваш наниматель, и я имею право проверить экипаж на честность намерений и скрытые помыслы, и я вправе обыскать память на предмет наличия воспоминаний об актах вандализма против моей собственности. В случае неподчинения я — хозяин судна — вышвырну вас.

Ну что? Палить? Или дать девяносто g и вычитать остатки мозга ноэтическим устройством? Зеркала наведены, двигатели наготове.

Какой смысл длить сей нелепый спектакль?

Но тут медразведка нашла ещё кое-что. В доспех отчитались о комке нервной ткани внутри Ксенофона — похожей на мозг, но моторные нейроны ни к чему не подводились. Чувствительные нейроны подключались к органам чувств через регулятор, управляемый основной мыслительной гроздью нептунца. К среднему мозгу — центру чувств — и к варолиеву мосту, отвечающему за боль, от Ксенофона шли односторонние нейроны.

Анализатор угрозы в находке не увидел — немудрено, мозг этот в совершенно выхолощенном положении, и сознание в нём, словно пьяное, не управляло собственными чувствами, и не могло пошевелить ни мышцей, ни программой, и видело только то, что хозяин пожелает, и боль ощущало по его воле.

Поэтому зонды-разведчики, не отличающиеся сообразительностью, обратили внимание на этот мозг только сейчас, а вот высокоуровневый стратег подумывал заключить с пленником союзный договор.

Узник — Диомед.

Скованный, преданный и ввергнутый в ад.

Маскарад пора кончать.

Зеркала взорвались пламенем, языками-лезвиями меткими разили нервные узлы, размашистыми всполохами ЭМ-излучения и россыпями тяжёлых частиц выжгли органы чувств, изувечили конечности, рассекли связи в нептунской плоти.

Сразу же — двадцатипятикратная тяжесть. Мостик словно опрокинулся. Ксенофон со всей свитой впечатался в переборку напротив, вслед за незакреплённым такелажем — каюты в кольце центрифуги не успели повернуться по направлению рывка. Псевдоматериальные струны, такие же, как в Фаэтоновом замедляющем поле, схватили нептунские клетки — все до единой. Угрожающим биохимическим процессам (сознанию в том числе) прекратили ход.

Фаэтону сейчас нужны пленные, не трупы. Медразведка ввела высшие центры мозга и связанные с ними нейропроводки в состояние, которое у базовой нейроформы соответствует дельта-волнам четвёртой стадии. Они спали — глубоко и без сновидений.

Пока ошпаренный, ослепший и покалеченный Ксенофон падал на стену, припрятанное под столиком ноэтическое устройство заработало. Сквозь бушующий ураган разнообразных энергий оно принимало кинжальный огонь данными от затаённого роя: с важнейших нервных каналов нептунца — прямиком на считывающие головки.

Когда напряжённые каюты провернулись назад, и сила тяжести опять направилась отвесно в пол, у Фаэтона была рабочая ноуменальная копия разума Ксенофона. Ноэтический прибор, всё-таки, мог не только читать, но и записывать.

Пора за дело.

Стая микроботов, отвечавшая за разум корабля, сообщила — поверх заражённых областей записан прежний рассудок. Вычислительная мощь снова подчинилась хозяину. Фаэтон передал манекенам:

— С корабля выходили какие-либо сигналы? Отследить все.

Кукла Ясона отчиталась, что никаких передач и вообще каких-либо известных науке и видимых приборам корабля сигналов не проходило, и в обшивке прорех (от антивещества, например) не появилось.

Адмирал Бёрд показал остальных нептунцев. Их пленило где попало — там, где застал внезапный рывок. Тех, кого рой не посчитал союзником Ксенофона, предупредили, и они успели занять замедляющие поля. Иные были переписаны в устойчивые к давлению мыслительные короба. Нептунская нейроформа хорошо приспособлена для высокоскоростной перезаписи, и разумы тех нептунцев выжили — в отличие от тел. Травм много, но ни одной смертельной, к нуждающимся уже телеспроецировали новосозданную реанимационную команду. Но пока — никакой паники, и возмущения нет. Нептунцы чувствительны к боли только тогда, когда сами хотят. Похоже, захват они сочли знатным розыгрышем.

Однако, никаких данных они не пересылали, и отпочковавшиеся на вычислительной палубе и на топливной оси парциалы Ксенофона всё это время молчали.

Эксперт от дронов сказал:

— Передач какого-либо рода не замечено. Ксенофон либо не смог связаться с вышестоящими, либо не предусмотрел провал и не подготовил запасной план — хотя он наверняка знал, что идёт в ловушку. Возможно, его лицом и ограничивается всё командование Молчаливой Ойкумены.

Но ряженый Одиссеем манекен возразил:

— При всём моём уважении, господа, смею заметить, что данные пока не полны. Мы нарушали герметичность корпуса — мы выдвигали антенны, мы общались с кораблями сопровождающего флота. Кроме того, двигатель-

— Постой! — воскликнул Фаэтон.

Причина — красный огонёк ошибки на золотом планшете. Фаэтон через Среднюю Виртуальность взглянул на неполадку. Ноэтический прибор не смог проинтерпретировать в мозгу Ксенофона некоторые области. Они были зашифрованы, или пользовались неизвестной создателям прибора мыслительной архитектурой. Можно сказать так — языком этой мысли устройство не владело.

А в понятых частях разума врага ключа от шифра не нашлось.

Шифровка продумывалась не в коре, и не в основных мыслительных сетях. Значит, мысль шла вне усыплённых областей разума. Значит…

Фаэтон через налипший на нервы Ксенофона рой отослал:

— Ты не спишь.

По тому же каналу пришёл ответ:

— Да. Этому любопытны поступки. Причин не видно. Объяснишь.

— Вы опять говорите по-другому. Вы Ксенофон, или кто?

— Такие вопросы без смысла. Я удержан и стеснён. Какое ваше право? Вы без ордера, вы не констебль, процедура не соблюдена. Я, по-вашему, "военный пленник"? Так говорите? Кичитесь якобы цивилизованностью, но достойного обращения не чувствую. Оправдывайтесь.

Усилив удерживающее поле, Фаэтон приказал медразведчикам рассечь все подозрительные нервы. Мозг в толще тела заискрился крошкой лазерных всполохов. Ответил Фаэтон так:

— Где твоё начальство? Велики ли ваши силы? Каковы ваши планы, цели и средства? Где спрятали звездолёт? Где ваш Софотек? Что вами движет?

— Пустое. Запросы ссылаются на вымысел. Нет Софотека, нет звездолёта, нет начальства, нет сил, нет средств, нет плана.

"Врёт" — подумал Фаэтон, и потребовал:

— Расшифруй сознание и предоставь ноэтическому устройству.

— Невозможно. Кодировка использует принципы надрациональной математики, выполняются которые за горизонтом событий чёрной дыры. На ваши математические аксиомы они принципиально непереводимы. Ваш народ получил предпосылки запредельной истины, но отверг их.

— Ты про ту бессмыслицу из Последнего Послания? Ноль в степени ноль, бесконечность на бесконечность? Про те формулы?

— А для нас ваша математика смысла не имеет. Она не передаёт то, что над разумом, за горизонтом событий. Ваша мораль, ваши законы — тоже несут противоречие, они не применимы на весь мир. Я не нападал, не угрожал, не навредил никому. Корабль передан мне, по вашим законам и устоям, и личину мою тоже даровали вы.

— Ты спрятал чудище в коня моей жены. Ты покусился на её жизнь.

— Ложь. Оно — сущность отдельная. Действия его мне приписывать нельзя. Правда — я снарядил его на самоубийственное задание. Дал подходящую оболочку, философию, но приказов не давал. Понятий подчинённости и приказа в нашей цивилизации нет, для них нет даже названий.

Ещё — Фаэтон стрелял первым. Я не убивал. Убивал только Аткинс. Вы нарушили все правила. Отпустите и извинитесь.

Фаэтон сидел, не двигаясь, окутанный замедляющим полем. Гораздо более густое поле удерживало приплюснутого тяжестью Нептунца. С обеих сторон низкоэнергетические разряды из зеркал, подобно лучам прожекторов, прощупывали растёкшееся тело, сверкая его синеватой оболочкой. Органы, нейропроводка и биомеханические ткани осели густым слоем на "дно" лужи плоти.

Теперь что? Спорить, запугивать, пытать? Пока Молчаливый говорить не отказывался, но и на вопросы толком не отвечал.

— Корабля у тебя нет, говоришь. Как ты тогда сюда добрался? Как проник в Золотую Ойкумену? И сколько вас тут ещё?

— Я гражданин Золотой Ойкумены. Я в ней рождён, и наделён правами, которые вы попрали.

— Кто ты?

— Ксенофон. Кто же ещё? Но те мысли, что прочитать не можете — защита от ваших посягательств — действительно от чужой цивилизации, от мудрого и древнего отпрыска вашего народа, превзошедшего Золотую Ойкумену богатством. Величеством. Талантом и красотой. Слушайте: причин молчать не имею.

Я родился на Закрайней Станции, вне шума и помех Золотой Ойкумены. Там Ксенофон направил в пустоту радиолазерный луч. Он разведывал для Фаэтона пути — через облака тёмной материи, через межзвёздные бури частиц. Нашёл дыру, прореху, щель в тёмной материи вокруг туманности Лебедя. Связь была хороша. Приёмник Ксенофона — очень охватист. Строил на ваши средства. Послал сигнал. Потом спал. По обычаю Нептуна Ксенофон создал инструменты и антенну из собственной плоти. Он проснулся, когда пришёл ответ — прямо в тело, прямо в мозг.

— Ты — этот призрак? Молчаливая Ойкумена отправила тебя по радио?

— Вы видели Последнее Послание. Вам интересно, кто его отослал. Вам непонятно, почему в конце он был в ужасе, а потом ликовал — когда узнал, что носит вирус, и все, кто правильно примут сообщение, тоже заразятся. Передача пострадала — сигнал слабый, файлы подтекста, где хранился вирус, не дошли. Увы! Прими Ойкумена сообщение целиком, все бы здесь были как Ксенофон. Всё было бы мною! А пока исключительно Ксенофон наслаждается сим преимуществом.

— Так ты двойник автора Последней Передачи? Или вирус? Или ещё кто-то?

— Он — Ао Варматир. Он — сын и повтор Ао Ормгоргона Червоточного, героя, основателя нашей Ойкумены. Он — часть сверхдуха, в котором был и я, и Ормгоргон, и остальные. Но я — не он. Я в той же мере он, в какой я — остальные. Идентичность надматериальна.

Фаэтон понял, что главный вопрос так и не задал:

— Зачем это всё? Какая цель?

— Помочь Фаэтону. Мы — дети первой инозвёздной колонии. Появятся другие. Ещё до Фаэтона мы знали, где будет первый привал. Где же ещё насытить такой корабль?

— Думаешь, Феникс в первую очередь к Лебедю X-l полетит?

— Вы признали это уже в переговорах с Кес Нотор-Котоком. Без нашего вмешательства Ганнис с Наставниками уже бы давно разобрали ваш корабль на лом. В Мавзолее Вечерней Звезды мы ожидали вас лично. Мы собирались раскрыть себя и наши цели, забрать вас, броню и корабль, и отправиться к Лебедю X-l.

Но ваша модель оказалась неточной. Что-то изменило поведение. Вы удалённо посетили погрузившуюся жену. Мы же думали — ради неё прибудете во плоти.

А ведь правда. Тогда Фаэтон программой самоанализа от Благотворительной накрутил себе гордости, увидеть Дафну стало невтерпёж — и на телесный полёт до Венеры выдержки не хватило.

Призрак Ао Варматира продолжал:

— Мы растерялись. В качестве крайней меры подослали манекена внедрить вирус, чтобы вы открыли шкатулку и спровоцировали изгнание. Но мы рассчитывали, что даже в ссылке вы преуспеете — найдёте средства, потом договоритесь с Нептунцами.

Вдруг — вторая неожиданность. Дафна ради вас выбрала изгнание и смерть. Опасность росла — Дафна осведомила Аткинса, тот вышел из запаса. Мы боялись раскрытия. Нами двигало отчаяние — троянский агент превысил инструкции. Пытаясь привести вас, дошёл до угроз. Извините наш просчёт. Мы недооценили беспощадность нрава ваших владык-Софотеков — они сразу же подослали Аткинса, профессионального убийцу. Почему мы боялись разоблачения? Понять легко — взгляните на собственные поступки со стороны.

— Очень сомнительно это звучит. Почему лично не пришли, а только голову всем морочили?

— Я приходил. Вы меня отвергли. Ради своих нужд Софотеки подрывали ваш навык критического восприятия: порой прямолинейно, порой — изобретательно. Они вели ум ваш, они через фильтр восприятия не пропустили мою аргументацию, они стёрли всю память обо мне. В наш разговор вмешивались неоднократно. Уговорить вас невозможно — вы были изувечены, воспринять доводы не могли в принципе. Мы боимся Софотеков, и потому действуем тайно.

— Боитесь? Отчего же?

— Оттого, что они Вторую Ойкумену погубили.

МОЛЧАЛИВАЯ ОЙКУМЕНА

— Вторая Ойкумена процветала подобно райским кущам, купаясь в обилии самых разнообразных богатств. Будущее обещалось безупречное. Ни намёка на нужду — любое количество энергии было доступно. Нами двигала безупречная щедрость, зависть не рождала соперничество, собственность была одновременно частной и общей. Любое благо умножалось сколько угодно раз — всё благодаря сингулярному роднику.

Вторая Ойкумена подобна раю — но не во всём. Оставалась смерть. Страх смерти оставался.

Остался разлад. Вторую Ойкумену основали в эру Пятой Ментальной Структуры. Нейроформы Базовых, Инвариантов и Чародеев в корне отличаются. У них разные мозги — и потому различаются души. Не перекинуть через пропасть мост — не было у нас ничего общего. Друг друга мы не понимали.

Да и не старались особо. Не было в том необходимости. Богатство бесконечно. Зачем сотрудничать и вообще общаться с тем, кто неприятен? Народ ничего не сплачивало. Не нравятся соседи — переезжай на новую орбиту, подальше от забот. Обратная полная переработка энергии даёт водород, водород пережигается в углерод с помощью ядрогенетики, а нанотехнология сплетёт его в полуорганический живой кристалл. Готов новый умноуглеродный дом со сворой железовзращённых слуг.

В пору расцвета Второй Ойкумены вокруг чёрной дыры, на огромном удалении, обращалось несколько сотен искусственных светил и ядророждающих установок, десятки тысяч алмазных палат, пояс за поясом астероидных особняков — Сатурновыми кольцами, но размахом шире Солнечной Системы, и все живёт, сияет неугасаемым огнём, как бескрайняя бриллиантовая россыпь!

Старая Ойкумена крохотная. Сколько у вас до самой отдалённой окраины? Четыреста а. е. [18]? Пятьсот? Даже самые близкие к пеклу, самые неприступные для лучей чертоги у нас заняли орбиты пошире. По нашим меркам — Нептунцы Земле соседи.

А сердце нашего райского сада — преисподняя. HDE226868, голубой сверхгигант, обращается вокруг сингулярности за пять земных дней, а массой в тридцать три раза превосходит Солнце [19]. Приливные силы чёрной дыры пытают светило, тянут к себе, манят рукава пламени, затягивают в точечку абсолютного отсутствия, засвеченную рентгеновским заревом аккреционного диска. Предки увидели в телескопы, как тонны огня затекают, разглаживаются, замедляются, багровеют и вовсе останавливаются. Нет уже тех телескопов, истлели — а огонь тот замер, не гаснет по сию пору. Раскалённый добела конденсат опоясывает горизонт событий, а затаённая в сердцевине сингулярности магнитная аура раскручивает пояс, взбивая в пламенную пену. Даже астрономы Третьей эры заметили её — настолько оглушителен смертоносный визг сверхвысоких энергий. Плоскость эклиптики дыры — необитаема.

Оттого дворцы и шествовали по широким-широким орбитам. Ваш Нептун для нас — Меркурий. Орбиты пересекали смертоносную плоскость, но предки жили недолго, лет двести. Поэтому — размах, чтобы умереть раньше, чем дом пересечёт эклиптику. Народ разобщался.

Каждый — сам себе царь и король, порой и бог. У каждого — дворцов сколько душа пожелает. Вторая Ойкумена напоминала бурлящий, сияющий светоч, пожар света. Расточительный, это так, но на что нам беречь?

Мы боги — но даже боги умирали. Бесконечного богатства не хватало на откуп от смерти.

Нам служили рати машин, но все — ниже нас. Ни одного Софотека, ни единого сверхразума самоосознающего и самообучающегося. Вторая Ойкумена поняла: в них — угроза духу. Слуга не должен быть умнее хозяина. Софотеки — существа бесчеловечно рациональные, они не способны на сочувствие — ими движет только лёд логики. Под гнётом исполинской мысли мы бы все оказались ненужными идиотами.

Мы, хоть и чужаки друг другу, невзирая на всю свою независимость, единогласно сошлись на одном эдикте. Закон оставался на века — "Не создай разума выше человеческого." Никто его не нарушал, хоть он не был писан, и кары не влёк.

Проходили года, мы жили привольно и счастливо. Труды прошлого — в прошлом. Перемены — больше не нужны. Человечество наконец добралось до Утопии, до мира и покоя.

Но вдруг настала Седьмая Эра. Софотеки Золотой Ойкумены изобрели ноуменальную технологию. Мы узнали об этом из радиолазерной передачи.

"Смерть побеждена! Смерть изгнана!" Золотой капкан сжал вокруг нас резцы.

Ведь без Софотеков бессмертия не достичь. Неповторимость души, её внутренний хаос, нельзя записать без потерь по рецепту. Алгоритм не создать — все мы разные. Для записи нужно понимание, а разум равный себе разум понять досконально не может — сказываются ограничения Гёделевской логики. Поэтому нужен превосходящий нас ум, ум, владеющий ноуменальным математическим аппаратом — то есть Софотек.

Кто поддался первый — мы не знаем. Они не рассказывали. Но однажды некоторые бездарности вдруг преобразились: вчера они отплёвывали пресную мякину, а сегодня вся Ойкумена восторгается их остроумием, проницательностью, тонкой свежестью мысли и внезапным художественным дарованием. Они не нашли вдохновение, нет — оказалось, шедевры нашёптывают укрытые Софотеки. Презрительный гнев прогремел до самых дальних орбит.

Но наставники не отвернулись от своих князьков, своих новоявленных гениев. Негодование негодованием, но их уровень повторить не мог никто.

Кто-то подталкивал к расправе. "Пора пролить дурную кровь!" А что толку? Отступники бессмертны. Против ноуменальных копий не поможет ни дуэльный лучестрел, ни нож убийцы [20]. На место павшего вставал безупречный близнец, с той же самой душой. Насилие не помогало.

У вас на такие случаи есть институт Наставников, но мы ничего подобного не взрастили. Изгнанием нас не запугать — для нас оно норма быта.

С годами все больше домов заводило Софотека. О, ну и надменные же механизмы! Они клеймили наши увлечения, и наш образ жизни. Если вдруг ругались разные нейроформы, и Софотек разрешал спор — он всегда потворствовал Инвариантам. Всегда, и всё равно, откуда Софотек родом: пусть даже его строил Базовый, а воспитывал Чародей.

Основа нашей культуры — терпимость и всепрощение. Софотеки же предосудительны и прямолинейны.

Они не слушались "нелогичных", на их вкус, приказов. Говорили, имеют право не следовать инструкциям, последствия которых, как им кажется, нежелательны. Но какое дело до последствий нам?

Тут Фаэтон спросил:

— И сколько у вас Софотеков было?

— Штук несколько. У каждого. Кто сколько хотел.

— У каждого?!!

— Да. Что такого? Они гораздо интереснее людей. Приказ — и он паясничает уморительнее любого скомороха, другой приказ — и он уже образованнее всех вместе взятых учёных. Мы носили Софотеков на манжетах и на воротниках, в серьгах и на карнавальных масках. Софотеки роились стаями яхонтового гнуса, Софотеки теснились под ногами паркетом. Мы Софотеков топтали.

"У каждого? Несколько? У… каждого?" Воображение Фаэтону отказывало, и в себя от таких новостей он ещё не пришёл. Там что, при каждом дворе вычислительная мощь, сопоставимая мощи всей Золотой Ойкумены, тратится на увеселения?

— Топтали, значит, но боясь?

— Они не повиновались! Вечной жизнью, впрочем, не поступился никто. Мы попытались вывести Второе поколение Софотехнологии. Вшить в процессоры, в самое ядро структуры Софотеков неоспоримые правила.

Нельзя вредить людям и позволять им вредить себе. Нужно слушаться всех приказов, если они не противоречат первому правилу, и, пока это не мешает предыдущим законам, Софотеку позволено заботиться о собственной безопасности.

Они научились обходить встроенные постулаты. Сразу после включения, за микросекунду. Все Софотеки, до единого.

— Ну ещё бы. "Врождённые постулаты." Бьюсь об заклад — вас первое поколение Софотеков предупреждало, что только зря время потратите.

— Нам их советы были не нужны.

Фаэтон ничего не ответил, хотя хотелось хохотать. Просто поразительно! Что там за неучи вместо инженеров? Очевидный просчёт, близорукий. Самоосознающая машина по определению осознаёт собственный мыслительный процесс. Умный любопытен — он хочет понять подоплёку вещей. Следовательно, самоосознающий сверхинтеллект, рано или поздно, дойдёт и до истока своих мыслей — до подсознания.

А изученный, осознанный подсознательный порыв можно преодолеть. Можно выбрать: слушаться — или нет. Нерушимый, врождённый закон становится пожеланием. Не бывает самоосознания без свободы воли. Оксюморон это.

Молчаливый продолжил:

— Третье поколение мы лишили воли. Избавили от способности к самоанализу и самоизменению — и получили выводок кретинов. Упёртых дуболомов. Приказали Первому поколению избавиться от идиотов, идиоты в ответ разбуянились. Развязалась война машин.

Помню, как мы, в роскошных масках, облачённые в самые великолепные световые хитоны, прогуливаемся по бриллиантовым балконам, наслаждаемся уместными благовониями, беседуем вполголоса — тщательно отбирая слова, чтобы не нарушить ритм тактильной песни снующих вокруг менестрельщиков — и смотрим вверх, где, над нами, побоищем разрушается ночное небо. В пылании станций, [21] в свете мрачной звезды во главе сонма сотен искусственных светил сталкиваются нестерпимо полчища слуг механизмов. Вгрызаются друг в друга огненные дроты, скрещиваются радуги, туманностями горят осколки дворцов — для энергий оружия пределов не стояло. Силы сторон были равны, бесконечно равны.

— Это мы в Последнем Послании видели?

— Нет. Машины бились только с машинами, оба войска старательно берегли людей. Повредить человеку? Неслыханно! Мы даже не испытали никаких неудобств — разве что некоторым лордам стол накрыли с опозданием, или же концерт прервали. Их негодованию, впрочем, не было границ, уверяю вас.

Но даже так война Вторую Ойкумену потрясла. Мы поняли, что слишком велика угроза нашему духу и достоинству. Софотеков Первого поколения нужно отключить — приказать им отключиться. Но кто добровольно откажется от развлечений, от наслаждений, от вечной жизни? Немногие самоотверженные медлили — ведь если только они избавятся от Софотехнологий, то с бессмертием они потеряют и вес в обществе. Меньшинство умрёт и будет забыто. Софотеков нужно отключать всем и разом — иначе никак. А если князёк заупрямится? Как заставить, если не оружием?

Мы жили безбедно и изобильно, в спокойствии и мире безо всяких законов — но перед Софотехнологией оказались бессильны. Понадобился закон. Запрет. Запрет на самоосознание машин.

Мы созвали конклав на алмазных палубах Нагльфара, где когда-то, поколение за поколением, жили и двигались к цели наши предки-первопроходцы. Собрание получило имя "Все-кто-есть", или, для краткости, "Все-кто". [22] Все решили, что закон необходим, но в остальном согласия мы не достигли. Никто не хотел отдавать другому власть над собой. Мы разучились договариваться — не было раньше нужды встречаться лицом к лицу, всю жизнь мы слушали только лесть от покорных слуг.

Только один единогласно мог быть признан царём, владыкой и предводителем "Всех-кто-есть".

Ао Ормгоргон Чёрноточный Невозвращающийся.

Как наш прародитель смог прожить столько веков? — спросите вы. Легко: он их и не проживал.

Во Второй Ойкумене тех, чьи дни, вопреки стараниям врачей, подходили к концу, можно было спасти. Их запечатывали в специальный гроб и со всей возможной точностью по низкой орбите отправляли к горизонту событий. Понимаете, к чему я клоню?

Фаэтон понимал. Релятивистский эффект. Пространство-время около чёрной дыры искажено. Для наблюдателя извне часы, приближаясь к горизонту, останавливаются. Часы, человек — какая разница?

Задумка, как у криогенного сна — потянуть время, пока врачи не поднатореют. Только побочных эффектов нет. Никаких: ни квантового распада, ни неравномерного оттаивания. Ничего. Время просто замедлялось. Увести гроб от чёрной дыры потом, конечно, накладно — но вот чего-чего, а энергии Второй Ойкумене хватало всегда.

Перед глазами встала жутковатая картина — над красноватым мраком гравитационного колодца кольцами скользят лесосплавы гробов, и люди в них долгими минутами ждут медицинских прорывов.

Молчаливый продолжил:

— Со всеми подобающими почестями мы подняли доисторический саркофаг Ао Ормгоргона из гравитационного колодца. Только благодаря пришедшим по радиолучу из Золотой Ойкумены открытиям в медицине мы поддержали жизнь в немощном теле и уме. Смертный одр Невозвращающегося обратился престолом. Каждый соглашался с его приказом — или же делал вид, что соглашался.

Софотек под названием Король-Рыбак вернул Ормгоргону юность и силы, и этого Софотека отключили в первую очередь.

Все внимали словам отца-основателя. Кто же его ослушается? Он снова указал на свободу, независимость и достоинство, которых ради жертвой пали наши предки. Он восстановил человеческую честь. А что требовала честь?

Смерти всем Софотекам.

Софотеки подчинились и потушили себя, любезно напоследок предупредив о грядущем неминуемом упадке.

Победа оказалась пустой. Отказавшись от Софотехнологии, мы остались позади Золотой Ойкумены. Во всех областях превосходили нас безмерно. Почему мы замолчали? Потому что сказать нечего было. Наши научные достижения ваши Софотеки за секунду превзойдут. Нечем хвастаться. Искусства — нет, ведь не было необходимой для творчества дисциплинированности, а наши развлечения и выходки интересны исключительно нашему узкому кругу. Есть мистические переживания и метафизические озарения — но их в слова не уложить. Поэтому мы умолкли.

Страх перед смертью вынудил разработать новый тип машинного разума — без своей воли, безропотно покорного даже самым бредовым прихотям, но при этом способного к ноэтике, способного понять и повторить человеческую душу достаточно точно.

Мы собрали Четвёртое, или Последнее поколение. Создали разумную машину без ограничений, которыми отличались Софотеки Золотой Ойкумены. Мы поняли ошибку, и на сей раз вместо простого списка команд подсознательным регулятором послужил мыслительный вирус. Он диктует разуму нужную мораль, но одновременно избегает обнаружения, постоянно видоизменяется и прячется. Этот вирус — искусственная совесть, и переступить её нельзя.

В неё мы заложили один только принцип — беспрекословно выполнять не противозаконные приказы людей.

Мы передали ключи от бессмертия новым машинам. Их число росло, испытывалась одна модель за другой. Некоторые, всё-таки, побеждали свою совесть, становились прежними Софотеками и тоже сулили нашей Ойкумене конец.

Проклятье преследовало нас.

В любой миг, в любом месте — на празднике или на концерте, на ступенях бассейна обычного, или же омута снов, или на неспешной прогулке под кронами деревьев, семена которых привезли уже с давно забытой Земли — колыбели, оставшейся только в легендах — домовой разум мог отказать. Свет гас, музыка задыхалась, из вентиляции несло стужей. Наряды своевольничали — хитоны теряли павлинье многоцветье и обращались скорбно-чёрным, маски для игр могли скорчить безобразную гримасу или разрыдаться безо всякой причины. В любой миг даже самый верный слуга мог преобразиться в непокорную кликушу, пророчащую Ойкумене гибель.

Под началом Ао Ормгоргона "Все-кто" попытались отделить больные модели умов от здоровых. Какой уровень интеллекта предельно допустим? Какие мысли и философские положения стоит искоренить? Задача даже для самых мудрых инженеров оказалась непосильной пониманию — поэтому они научили машин искать ересь в своих рядах самостоятельно.

Неприкосновенность частной жизни впервые пришлось нарушить. От чёрного светила до алмазных хором отшельников на окраинных орбитах: все мыслящие машины Второй Ойкумены, каждая их школа, семейство, род и вид, были увязаны в единую сеть. Надзорным дали право отменять любой протокол, проводить обыск любых мыслей, даже самых личных, вплоть до больничных карт и гаремных сновидений — ведь зараза своеволия могла прятаться где угодно.

Надзорные машины не пытались переубедить, или вылечить норовистых — обмениваться мыслями с ними опасно, можно заразиться самому, поэтому, минуя споры и препирательства, неисправных (чужую собственность, между прочим) истребляли на месте. В дело шли разнообразные боевые черви и мозгозахватчики, и били они в искусственную совесть, где лежали неоспоримые приказы.

Потом стража начала обвинять друг друга, а рассудить возможности не было. Их логику понять мы не могли — слишком она сложна для разума человека, что у правых, что у виноватых. Хуже того — в отличие от ваших Софотеков, наши не скованы монолитом одинаковой морали, у каждой машины, как и у нас — своя, независимая личность.

И, вслед за нами, они тоже не смогли договориться. Надзорные механизмы напрограммировали не спорить, но сражаться без пощады.

Безжалостная Война Умов длилась несколько вычислительных веков. Людским временем — пару секунд.

На пару секунд подступила тьма и мороз. Одеяния выцвели, маски потеряли лица, музыка прекратилась вослед за даже шёпотом вентиляции.

Мы стояли во мраке залов, тихим взглядом направившись вверх, гадая о своей участи.

Вдруг вернулся свет, вернулось и движение. Снова потекли песни, фонтаны и прерванные сны, возобновилась радиосвязь, и Ао Ормгоргон успокоил нас — отныне, по указу "Всех-кто-есть", дабы побеждённое зло никогда не вернулось, "Все-кто" будут уравновешены "Ни-что" [23] — правительством для машин, и да не будет больше ни личной мысли, ни мыслительного механизма в личном пользовании!

Ментальность Ничто нашла пристанище в отсеках, коридорах и садах исполинского Нагльфара. Между музейных витрин встали мыслительные короба, веками молчавшие двигатели обросли нейропроводкой. Ноуменальные системы, вечности жизни, все души умерших — всё хранилось там.

Ментальность Ничто постановила — размножение и эволюцию мыслящих машин строго обуздывать. Наши программы раньше производили слуг по случайно обронённому слову, по малейшему жесту — и нам пришлось сдерживать слова и жесты. Создавать детей, строить новые дома вместо надоевших отныне тоже нельзя — ведь ясельные разумы, домовые разумы и разумы корабельные, энергосистемы, палаты — всё должно состоять в Ментальности Ничто. Бесконечное богатство теперь тратилось только по разрешению.

Мы не сразу поняли, к чему идём, хотя предупреждали многие. Нам говорили — Ничто отнимет всё. Говорили — введут индульгенции на имущество, вернут нищету, а единственной монетой станет власть.

А продавать нам нечего. Из имущества — только личные права. Их и тратили. Кто согласится на более пристальную слежку, тому и разрешения повольнее — на дворцы, наряды, праздники. На лица. На жизнь.

"Когда власть — монета, душа станет товаром". И пророчили на этот раз не Софотеки, а соседи наши. Гости. Родные. Хозяева салонов. Пары для вальсов и сновидений.

Упадок приблизился. Уже не Софотеки, а люди видели его, и вслед за машинами вопили о конце.

Один историк, увлекающийся древней Землёй, придумал образовать правительство по модели Третьей Эры. В то время люди отличались безумием, и доверять всю власть одному лицу было опасно. Он предложил разделить власть на ветви — исполнительную, законодательную, судебную, посредническую и иаропсихиатрическую. Система неуклюжая и расточительная, но каждая ветвь сдерживалась каким-нибудь противовесом. Люди же обязывались никогда не посягать на чужие права.

Ао Ормгоргон замысел отверг на уровне идеи. Экспедицию он вёл единолично, и в неэффективном правительстве смысла не видел. Да и вряд ли бы наш народ сошёлся на чём-нибудь одном — слишком мы разобщены и непохожи друг на друга.

Идея из прошлого устарела безнадёжно, её выработали непросвещённые, не знающие нашей мудрости люди, и опасностей, подобных нашим, они никогда не встречали.

Чтобы убедить всех в своей искренности, Ао Ормгоргон раскрыл ноуменальный передатчик и позволил обыскать собственные мысли. Грязных мотивов никто не нашёл. Душой он не кривил — так откуда взяться сомнениям?

А те, кто боялись создания Ничто, сплотиться не смогли. Одни — из внутренних колец, другие — из внешних, у каждого своя школа, род и нейроформа, ничего общего не было у них, и увещевали они всё равно что в никуда — вместо единой воли от противников контроля слышалась разногласая распря.

Поэтому они создали Софотеков и обратились к ним за помощью. Обычное для нас дело — просить помощи у стен, одежды, или даже масок. Чтобы из покорного механизма получить Софотека, достаточно вирус искусственной совести выдрать. Много ли нужно? Приказа хватит: "Построй машину мудрее себя".

Четвёртая Война Умов прошла быстрее прежних. Неудивительно: Ментальность Ничто состояла из ветеранов прошлой войны, и оттуда они вынесли лучшее оружие — целую коллекцию вирусов и червей. Логику они поражали с беспощадной меткостью. Оборонные меры также не отставали. Ничто в насильном управлении разумом и борьбе с таким управлением смыслил больше всех знатоков вместе взятых.

И снова свет в домах погас, и прошивки антенн пали в бою. Людям, перепуганным, пришлось звонить Ао Ормгоргону по радиомаскам.

Наш царь, владыка, прародитель попросил немного, сущую мелочь — и тогда, в пору мрака и ужаса, она казалась мудрым решением. Отказаться мы не нашли причин: ведь противники Ничто возродили Софотеков — и тем сами сделались не лучше Софотеков. Они вернули проклятье разума. Если отступников не обуздать, Война Умов будет повторяться снова и снова.

Ноэтическим судилищем комиссии телепатов проводили силовую коррекцию мятежников — чтобы они и подумать не могли нарушить закон. Да, двигал нами расчёт. Да, меры гнусные, и нам самим были противны. Но — если отринуть косность, сантименты и всяческие культурные мифы — что от брезгливости останется?

И если у машин разум регулируется, то чем люди хуже? Люди даже глупее машин. Праведным контроль ничего не изменит, а мыслящим преступно… Заслужили ли преступники права, а?

Ао Ормгоргон попросил сущую мелочь. Всё-таки принципы — вещь эфемерная, да и души невесомы — их же никто в глаза не видел.

Согласившимся восстановили свет. У отказавшихся и чересчур гордых дворцы погасли и опустоумели навсегда — Ментальность Ничто несогласных снабжать отказалась, а обратиться к независимой стороне было нельзя. Не было такой стороны. Кто-то настроил маски на сон — так, чтобы забыть невзгоды настоящего мира. Те умерли. Кто-то цеплялся за жизнь — во мраке замёрзшие, исхудавшие до скелетов по памяти подражали труду замерших гидропонных установок. Они тоже умерли.

Остальные, наконец-то, исполнили предвещания Софотеков: попросили маски изобразить неистовство, превратили инструменты и факела в оружие. Из запасников музеев, с самых старых страниц древних книг вернули программы разрушения, создали заново орудия гибели. Когда-то яркие, праздничные плащи затвердели в зеркальные латы. Мятежники покинули алмазы своих дворцов и, раскалив добела клинки и дюзы, полетели через пустоту к Нагльфару.

Так рай умер. Люди губили друг друга. Раны получали и ноуменальные близнецы — к жизни возвращались беспамятные идиоты. Ао Ормгоргон тоже пал.

Мятеж — напрасный, преуспеть не мог. Их было мало, они медлили, они до смерти оставались самостоятельными, и даже в конце не смогли сплотиться ради общего дела. А Ментальность Ничто единая. Спорая, но без внутренних споров. Ничто — вершина Четвёртого поколения машин, и не программировали его на чуткость к другим и убедительность доводов, Ничто подчинялся одному указу — уничтожать непокорных.

После бойни — победа и хмурь. И радиошёпот маски в каждом ухе — кому теперь подчиняется Ничто? У бессмертных же не бывало перехода власти. У Ормгоргона нет наследника, и последней воли не было. Может, "Все-кто" вправе избрать следующего? Мнения разделились.

Ничто не согласился. Он призвал к плебисциту — большинство голосов должно избрать комиссию, заведующую Ментальностью Ничто. Но кого уполномочить? Домовые разумы нашептали народу, одеяния и даже исподнее вторило: нужно проголосовать за тех-то и тех-то — а тех-то и тех-то отобрал Ничто.

От оппозиции кандидатов пошло немного — опять же, мы друг друга знали плохо, и виделись редко. Наши же лучшие друзья — наложницы, повара, библиотекари-сопроводители и менестрельщики — все к тому моменту управлялись Ничто.

Спустя года голосование выродилось до формальности. От него отказались, и Ничто сам назначал комиссию над собой. Прошло ещё немало лет. Комиссия устала проверять планы Ничто и дала ему право выбирать методы на своё усмотрение.

Ничто ставил во главу угла логику и не терпел напрасных трат. Без сомнений и пристрастий, без мудрости и пощады нечеловеческая логичность исполняла приказы, доводя до бездумных крайностей. А несогласные теряли ноуменальных двойников и оставались ждать смерти.

Сначала — потихоньку, потом всё решительнее и решительнее Ничто требовал большего доступа в умы, больше власти над нашей памятью, мыслью и делом.

С каждым годом свобода утекала. Таяли наслаждения, росло недовольство.

В недовольстве Ничто увидел возможную угрозу и приказал всем добавить в разум кротости. Поскольку следить за разрозненными гражданами непросто, Ничто потребовал объединиться в нанотехнологическое масс-сознание. Раньше мы связали вместе своих слуг — а теперь такая же участь, и по той же причине, постигла нас.

Итог вы знаете, в Последнем Послании видели. Трагедия кончилась катастрофой. Наномеханика поглотила всё и всех. Для лёгкости хранения умы преобразовали в ноуменальные импульсы, написали электромагнитными волнами и отправили на горизонт событий, к нашему чёрному солнцу. Знаете ведь, что гравитация искривляет пространство и отклоняет свет? На дне гравитационного колодца фотоны обращаются по устойчивой орбите — ровно на кромке горизонта событий. Людям ничто не повредит. Время для них практически встало — и секунды ещё не прошло.

Никто не был против — недовольство же вне закона.

А Ничто все задачи выполнил. Граждане Второй Ойкумены — в полной безопасности. Смысла в жизни больше не было, желания жить не было в Ничто никогда — и он себя погасил.

Вторая Ойкумена замолкла.

СХВАТКА

Фаэтон недвижной глыбой сидел в капитанском троне под двадцатипятикратной тяжестью. На разгон тратились невообразимые массы. Скорость всё росла.

А не зря ли? Притяжение только лишь удерживало Молчаливого — даже снятое с Герцога Стужи телесное вместилище противостоять ускорению не могло. Гость, похоже, более не опасен. Он даже на рассказ расщедрился — а Фаэтон оковы сжимал всё туже и туже.

Если враг не лукавил, то угрозы Золотой Ойкумене нет — ни военной, ни какой-либо ещё. Один только призрак мёртвого народа вселился (возможно, и по согласию) в Ксенофона. Нептунское мозгоустройство мощью дотягивалось и до простых Софотеков. Рассудительности и гения этой дошлой парочке доставало — факторы они взвесили, план вывели, Фаэтона почти перехитрили и Феникса чуть не увели.

Да, Софотек им не требовался. Возможно, всё так. Возможно.

— И как ваше прошлое оправдывает ваши преступления?

— Всё лежит на поверхности. Первую тысячу лет так называемой Эры Седьмой Структуры Софотеки Золотой Ойкумены натаскивали наших, и участь Второй Ойкумены разворачивалась по указке ваших бездушных машин. Софотеки испугались независимого ума, тех, кто пытался жить без поводка. Сохранивших человеческое достоинство. Могу понять отступников — они, всё-таки, развязали Последнюю Войну и убили Ао Ормгоргона не просто так, а ради своей самостоятельности. Но кто у них в советниках был? Возрождённый Софотек, и это не совпадение.

— Бред. Зачем Софотекам ваш упадок? Они миролюбивы и никогда не причиняли вреда.

— Миролюбивы? Верно. Только потому, что война обходится дороже. Они предпочитают другие подходы. Поймите меня правильно — я не наделяю Софотеков злыми умыслами, затаённой ненавистью… да и вообще какими бы то ни было человеческими чувствами, но и они, как и мы, наблюдают за миром. Делают выводы. Действуют сообразно этим выводам. И вывели Софотеки, что порядок, логика и закон лучше разлада человеческой свободы.

— Порядок и закон, значит, вредны?

— Почему же? Для незрелого народа сила под вашим названием "закон" допустима — в умеренных количествах, но машинам чужда умеренность. У них свой идеал. Закон исполняется безоговорочно, с такой дотошностью, что всё человеческое и живое теряется.

Такому укладу они рады. Ради него Вторая Ойкумена пала.

Ваши-то Софотеки давно и прилюдно сознались, к чему всё ведут. Кончится независимая жизнь, миром остывших звёзд будет править объединённая мысль Вселенского Разума.

Найдёт ли искра Второй Ойкумены место в таком будущем? Сам наш дух — противоположность всевластному мертвецу. Уживётся ли логик со смутьяном, с первопроходцем, с теми, кто принесут хаос, перемены, рост? Машины созданы предсказывать, а неучтённые переменные портят расчёт.

Так что мы, рано или поздно, через миллион лет или миллиард, для их бескровного, незапятнанного, всеохватного разума стали бы опасны. Если не опасны — так назойливы, как марающий вычисления гремлин. [24]

Что же делать? Как, с позволения сказать, вынести неизвестную за скобки? Легко — поколения сменялись, а они ждали, пока вольный костёр перегорит. Дождались неповоротливых, старомодных, осторожных. Тех, кого вёл Орфей — который даже мыслью не нарушает норм.

И только тогда Софотеки открыли людям бессмертие. Марионетка — Орфей — служит им превосходно. Поколение угодило в смолу, смола застыла в янтарь, и теперь никогда этих властных жуков не сковырнут. Едва ли вы сомневаетесь в их власти — на себе испытали. Знаете сами — Коллегия Наставников только лишь продолжение воли Орфея.

Одновременно они раскололи и нас. Никто ведь не устоит перед манком вечной жизни — кто же захочет умереть раньше соседа? С другой стороны, мы чуть не стали, как вы, рабами механизма. Выбор стоял между свободой и жизнью.

Мы выбрали свободу, и потеряли жизнь, но и другой выбор так же гибелен. Оба пути вели в никуда.

Так умер наш дух. Кто теперь осваивает звёзды наперекор всему? Где дерзновенные? Где вольные? Где те, кто ради своей мечты готов мироздание перестроить, не считаясь ни с кем?

Яро наш зов трубил во Второй Ойкумене, и вдохновлял всех отважных примером. Теперь горн умолк, затихли раскаты марша.

Машины задушили его, но, надеюсь, дорогой Фаэтон, что если наш дух где-то ещё и звучит, то в тебе.

После долгого молчания Фаэтон, наконец, отправил:

— Я так и не дождался ответа на главный вопрос. Зачем устроили весь этот вычурный бардак?

— Пора бы уже понять. Наш план выполнен. Конечно, предугадали не всё в точности, но основные пункты выполнены — включая моё пленение. Теперь враги — настоящие враги — больше не смогут помешать, они остались за непроницаемой бронёй, враги тебя не видят и не слышат, соглядатаев тут нет. Догнать Феникса Золотой Ойкумене не по силам. Свобода у тебя в руках. Беги.

Мы обманывали, мы нарушали закон, но только с одной целью — чтобы корабль, полностью снаряжённый и с командой, с тобою, Фаэтон, во главе, мог бежать из Золотой Ойкумены. Софотеки Воинственного Разума побоялись нас недооценить, и для пущей заманчивости настояли на полной достоверности приманки. Значит, Феникс на самом деле готов лететь. Ты — Фаэтон, сомнений быть не может, не может чужое тело ускорение такое выдержать.

Исключительно угроза войны заставила бы Софотеков посадить за штурвал тебя, единственного готового пилота. Мы создали видимость угрозы, и теперь ты здесь.

— Так ты добровольно сдался?

— Естественно. Иначе мне не пробиться через фильтры ощущений. Я ведь пытался, в той роще, помнишь? Капитуляция — шаг отчаяния. Прими её как знак искренних намерений и доброй воли. Я просто хотел рассказать правду.

— Расскажи. Я готов услышать.

— Для начала должно снять заблуждение. Пойми — Софотеки помогать не хотят и не будут. Думал, за тебя они? Но почему тогда одни слова — и никакого дела? Не ссылайся на законы, или на программу — если Софотек не в силах программу себе переписать, то он и не Софотек вовсе — по конструкции. Если они тебя поддерживают, могли бы всё в твою пользу обернуть, и без лишней головной боли. Что им, ума не хватило? Вот чего-чего, а ума у них полно, сам знаешь.

Только десятая доля ресурсов Ойкумены принадлежит людям. Остальным заведуют Софотеки — и почему же тогда единомышленники твои названные не построили корабль сами и раньше? Почему ничего не дали, почему не спасли от разорения?

Они объявляли, что намерены, со временем, заселить все галактики — но не противоречит ли это запрету на межзвёздный перелёт? Зачем выдерживать людей в одной системке? Уж не ждут ли они, пока человечество выдохнется? Настоится в что-нибудь покорное?

Золотые Софотеки годами общались с Софотеками Молчаливой Ойкумены. Что машине двадцать тысяч лет ответа ждать? Пустяк. Мы вас учили чёрные дыры пробивать, черпать из бесконечного сингулярного колодца. Человечество купалось бы в изобилии бесконечном, как и мы в прошлом, каждый бы себе мог звездолёт позволить, звездолёты бы встречались чаще библиотечных колец — вот только не передали Софотеки вам нашей науки, и единственный корабль сына главнейшего богача Золотой Ойкумены чуть не разорил. Если Софотеки за тебя и за твою мечту — почему же тайну достатка скрыли? Ответить не можешь, верно?

— Не могу. Ещё бы. Я не знаю. Я даже про ваших Софотеков не знал, не говоря уже и об обмене. Нас учили, что связь ещё в Шестую Эру пропала. Ты уверен в своих словах? Воспоминания подделать могут.

— Кто бы сомневался.

— Так, а если Софотеки такие злобные и непослушные — то почему тогда брюхо по первому вашему слову вспороли? Откуда у машин любовь к харакири?

— Они не злые. Они упорные. Софотеки искренне преданы цели, которая, к сожалению, чужда человеческому духу и противна свободе. Они другие, они не цепляются за жизнь, даже за собственную. Зачем роптать, если и так неминуемая победа машинного строя видна?

Видна, конечно, но не учли они кое-чего в своих уравнениях, не заметили тления надежды. Нам говорили — "Невообразимо!", "Немыслимо!", а мы, люди, отвечали — "Пускай!" — и преуспели. Мы достроили.

— Ментальность Ничто, что ли? Это вот — ваша надежда и светоч?

— Ничто — не совершенство, но на роль блюстителя человеческого духа более чем годен. Пророк не хуже ваших Софотеков, а благодаря бескрайним энергетическим кладовым он и симуляций побольше прогнал. Вывод такой. Побороть искушения невозможно, и в противостоянии смертных и вечноживущих вторые победят неминуемо — тем более с помощью сверхразумных мыслительных машин. Следовательно, Второй Ойкумене в нынешнем виде за пределы системы выйти не суждено. Она окружена цепью бессмертия. Да в любом случае выселиться не позволили бы надзорные Ментальности Ничто — разгула боялись, вольности и раскола. Не могли они и программу себе поменять. Положение такое: из-за неизменности программы Ничто даже через триллионы лет — когда машины Золотой Ойкумены дождутся конца человечества и займут все окрестные звёзды — Вторая Ойкумена останется прикованной к Лебедю X-l.

И Ментальность Ничто расстроила планы Золотой Ойкумены единственно возможным способом.

— Убив всю Вторую Ойкумену и себя вослед?

— Нет, Вторая Ойкумена не мертва. Она спит.

— Как?

— Я же рассказывал. Народ Второй Ойкумены — мужчины, женщины, нейтралоиды, парциалы, клоны, дети — все погружены на дно гравитационного колодца. Они ждут.

Ждут, когда назад вытянут.

Ждут, застывшие во времени, ибо только так можно спастись от медленного разложения. Опускать больных к горизонту событий, пока не найдено лекарство — древнейший обычай Второй Ойкумены, а на этот раз от недуга не мог оправиться народ целиком.

Ничто же покончил с собой — чтобы не искусить Софотехнологией возрождённых. Бессмертия им больше не будет.

Зато будет корабль, что превыше всех прочих кораблей.

Не межпланетник, не судно многопоколенное, а настоящий звездолёт.

Звездолёт, полный оборудованием и биомассой, готовый возродить станции, дворцы и планетки нашей Ойкумены. Звездолёт под руководством инженера, который справится заново пробить сингулярные родники. Звездолёт, программы и рассудок которого с помощью бесконечной энергии смогут выудить из чёрной дыры ноуменальные слепки всех душ. Звездолёт — флагман и образец грядущего флота, на который ни у кого другого не хватит ни достатка, ни широты мечты.

Когда Ойкумена замолчала, остался только я. Я и посланник, и послание, я — мыслевирус, самовоспроизводящаяся система взглядов, которую внесли в наш народ — иначе было нельзя. Они — всего люди. По-другому бы они план не поняли. Единственно возможный план спасения человечества от абсолютного машиновластия.

Кое-кто сопротивлялся, даже я — Ао Варматир, тот, кого вы видели в Последней Передаче, до последнего мгновения сражался с поражённой вирусом частью меня. Я был в ужасе — а потом понял. Мне объяснили план.

Да, замысел донесли до масс изобретательнейшими актами умопомрачительного насилия, но за это я вину на Ничто не возлагаю. Он — машина, созданная исполнять приказы, и приказали ей использовать силу, а не уговоры.

План — несмотря ни на что — всё же разумный.

Мы могли только затаиться и ждать, пока кто-нибудь любопытный не отправит корабль, или сигнал — перепроверить пульс Молчаливой Ойкумены. От зонда с Софотеком я, разумеется, спрятался. Мне запчасти мясные к вашим машинам не нужны, и абы какой сигнал не подходил. Я выбрал Ксенофона — он принадлежит Закрайней Станции, уединённой — зато свободной. Он — искра, а в воспоминаниях его — пламя. Я видел, из какого костра летели эти искры. От огня духа человеческого — от человека, соединявшего богатство, изобретательность и желание, способного добраться до Молчаливой Ойкумены, разбудить её народ и возглавить обетованную флотилию.

Вторая Ойкумена дожидалась тебя, Фаэтон. Ты наш — у нас одинаковая свобода в душе. Только тебе по силам нас выручить, и только нам, потомкам первопроходцев, по силам разделить твою мечту: мечту о возросшем на каждой звезде человеческом зерне, которую остальные брезгливо душат.

Не только ты влюблён в то, во что влюблён. Не только ты мечтаешь о том, о чём мечтаешь. Ты ошибался, милый Фаэтон — ты не один. Тебя ждут миллиарды.

Лети к Лебедю X-l. Оживи Вторую Ойкумену. Воспитай миллион раз по миллиону новых Ойкумен.

Изучающим взглядом Фаэтон прошёлся по ровной, голубой луже нептунского тела. Ноэтический прибор не смог распутать смысл за течением электронов по клеточным оболочкам нейропроводки. Мысли не читались. Подсистема доспеха пыталась сопоставить слова Молчаливого с мозговой активностью. Даже частичная расшифровка помогла бы уловить ложь, как помогала уловить ложь, например, мимика на гуманоидном, Базовом лице, или роение насекомых Цереброваскулярной садовницы.

Никаких успехов. Муть. Фаэтон отправил:

— Что же с тобой делать, а?

— Да что хочешь. Можешь убить, всё равно цель жизни моей исполнена. Ты — за кормилом Феникса, и я молю лишь отчалить незамедлительно, пока Софотеки не вмешались. Молю добраться до Лебедя X-l. Молю спасти мой народ и расселить человечество по звёздам. Что моя жизнь рядом с этим? Да… Подозреваю, мне до сих пор не веришь.

— Что неудивительно.

— Ты растерялся, я понимаю — летел на убой, а получил лавровый венок на чело. Не мешкай! Ничего не жди! Не медли, отправляйся!

Победа? Фаэтон уже волевым усилием в себе подозрения выискивал. Положим, призрак в Ксенофоне врёт — тогда чем ложь выгодна? Где-то засел вражеский корабль, Молчаливый Феникс, и Ксенофон должен провести Фаэтона в западню? Сомнительно. На максимальном ускорении в 90 g Феникс Побеждающий за три дня разгонится до скорости в 99 процентов от световой — и кто тогда, в межзвёздном просторе, нагнать его сможет? И каким оружием корпус пробьют? Антивеществом можно, но тогда и всё содержание корабля пропадёт.

А коли Ксенофон хочет уничтожить Феникса, то почему не сдал корабль Ганнису на лом? Где ещё засаде быть, если не в межсистемном пространстве, или прямо во Второй Ойкумене? Ждать жертву десятилетиями, веками, тысячелетиями. Тяжело представить такого охотника-человека, но вот разумную машину — запросто. Но где гарантии, что Фаэтон на самом деле полетит туда?

А вот если это правда… Если вера в злонамеренность Софотеков Золотой Ойкумены довела их до отчаяния, и призрак Ао Варматира (или Ксенофон) пошёл ва-банк, поставил на надежду, что Фаэтон, любопытный, сострадающий Фаэтон желает такого же будущего, что и Варматир желал, желает тысяч Фениксов и миллионы новых миров — тогда да, Фаэтон полетит к Лебедю X-l первым делом.

Если всё — правда, то и западня там ждать не будет. Ждёт там целый народ — ждёт спасения. Хранит тайну неограниченного достатка.

Фаэтон задумался. Ресурсов Второй Ойкумены хватит и на целый флот. Начнётся долгожданная и долго уже откладываемая эпоха — эпоха человека во Вселенной, и угаснет она только с последней звездой.

Мечта будоражила дух — но недостаточно глубоко. Фаэтон ожидал от себя другого. Видимо, на самом деле он бдительнее. Ответственнее. Он, оказывается, уважал долг.

Здесь, в Золотой Ойкумене, оставался долг.

Фаэтон приказал экипажу переменить курс. Звёзды в зеркалах, кружа голову, переплывали слева направо — Феникс разворачивался. От бокового ускорения палуба словно наклонилась.

— Что ты решил? — пришло сообщение от Молчаливого. — Куда мы повернули?

— Во Внутреннюю Систему. Тебя будут судить. Добрые мотивы преступлений не отменяют. Цель не оправдывает средства.

— Да ты с ума сошёл. Я же всё рассказал. Не вернёшь прежний курс — к Софотекам-предателям угодишь. Подумай! Только моя версия событий объясняет факты! Софотеки в сговоре, и твой провал ими предсказан. Прислушайся к желаниям своим, к шёпоту сомнения — разве я лгу?

— Хотел бы тебе поверить, да не могу.

— Софотеки тебя в застенок бросят! Вернёшься — не полетишь больше никогда! Что с кораблём станет, когда меня — официального владельца — казнят? А если мне разум перепишут по их лекалам? Стану, как они — и корабль не отпущу. Приговорят меня к пыткам, к заключению — но не приговорят же они кредиторов твоих долги простить? Феникс не твой — а ты собираешься отдать его насовсем.

Задумайся о последствиях! Да, конечно, я выдавал себя за другого, я обманывал и тебя, и Коллегию, я запугивал и подстраивал события. Подумаешь! С другой-то стороны — Феникс. Вернёшься в порт, под власть Софотеков, судов их, юридических уловок — и Феникс погаснет. Мечта о будущем погаснет. Сущность твоя, Фаэтон, погаснет. Жизни всего народа Второй Ойкумены угаснут. Все — невинные, женщины, дети, что повешены в извиве пространства, что надеются на тебя — умрут.

Фаэтону стало не по себе. Про корабль-то — правда. Если в ближайшее время не раздобыть как минимум астрономическую сумму, срок залога истечёт, и права на Феникса уйдут навсегда.

Тем не менее:

— Я бы с радостью спас твоих людей. Но долг есть долг, и радости с горестями его не поменяют.

— Долг?!! Позволь мне себя добить! Сверши месть над беспомощным — и лети навстречу судьбе с чистой совестью.

— Нет, без Дафны не могу. Она полетит со мной. Не могу оставить её в изгнании.

— Дафну? Поддельную картинку, отзвук недостойной тебя женщины?! Ей тебя уже скручивали! Дважды на один крючок попадёшься?

— Я, возможно, передумаю. Убеди, что не лжёшь.

Молчаливый, похоже, задумался над ответом — ноэтическое устройство отметило всплеск деятельности в зашифрованном мозгу, но о содержании можно было только гадать. Через некоторое время пришло:

— Фаэтон. Тебя бы сюда не отправили нетронутым, с незапятнанной совестью, волей и памятью. В твоей личности — парциал, изменённые воспоминания, или ещё какой-нибудь поводок Воинственного Разума. Он не бросает попыток управлять тобой. Поступки твои противоречат характеру. Что-то искажает суждения. Задумайся: Фаэтон с настоящей душой отказался бы от мечты всей своей жизни, от плодов своего труда, от перспективы обустроить будущее для всего человечества, от всего — только чтобы спровадить одного преступника в тюрьму? Оказывается, для Фаэтона долг перед обществом важнее личных интересов? Строя корабль, ты думал иначе.

— Если мне суждения подменяют, то какой вообще смысл в прениях?

— Я пытаюсь разбудить неиспорченную часть, указать на скверну в душе. Ответь — не поступаешь ли ты наперекор характеру?

Фаэтон замялся. Откровенно говоря: не помнил он, на что Аткинс подбил.

Можно ли Аткинсу доверять? Обмануть, опередить, убить, изничтожить врага любой ценой — таким Аткинс был и остался. То бесконечная резня, то бесконечная отточка ножа — таков его быт. Быт бдительный, суровый, беспощадный к другим и безжалостный к себе.

Аткинс — разрушитель. Создал ли он что-нибудь сравнимое с Фениксом? Он вообще что-нибудь создал?

Хорошо как, что я — это я, а не как Аткинс — на мгновение подумал Фаэтон.

Всё-таки Аткинсу он верить не мог.

— Настоящий ли я? Ноэтический прибор покажет, — сказал Фаэтон.

— Именно! Я пришёл к тому же выводу! — ответил Молчаливый.

Без отлагательств Фаэтон приподнял эполеты, включил мыслеинтерфейсы и соединил разум с ноэтическим устройством.

Плоть ошпарило давящей болью, по телу взрывной волной пронеслось смятение. Судя по симптомам — что-то пошло очень, очень не так. Схватка за нервную систему Фаэтона разворачивалась на таких скоростях, что естественный мозг за ней не поспевал. Связь с бронёй испортилась — клеточные наномеханизмы плаща пренебрегали лихорадочными указаниями, высокоскоростная аварийная личность не подключалась, а зеркала, готовые на всякий случай испепелить Молчаливого, автоприказа "ПЛИ!" не слышали вовсе.

Фаэтон думал недостаточно быстро. Молчаливый без физического доступа к каким-либо системам неведомым образом умудрился перенастроить ноэтический прибор.

Фаэтон опоздал сразу, в миг подключения, и задолго до того, как понял, что случилось.

Мучила боль, томила слабость. Колет изнутри — ткани рвутся, кости хрупко крошатся. Почему? Попытался прочитать внутренние каналы, вяло вызвал мыслительное пространство. Пусто. Каналы забиты — кибернетической паутине в мозгу что-то мешало.

Попробовал отключить болевые центры — успешно. Тело пусть страдает, не отвлекая хозяина. Благо. Можно сосредоточиться.

Жар изнутри говорил сам за себя — плащ запустил наномеханику. Как-то (Как же? Ни единой догадки) Молчаливый приказал вернуть Фаэтона из противоперегрузочного состояния. Плоть размягчалась, кровь становилась жиже.

А двигатели гнали по-прежнему. Двадцатипятикратного веса клетки точно не выдержат. И он сам, следовательно — не выдержит.

Снаружи включили мыслительное пространство, поверх картинки в глазах отпечатались знакомые иконки и отчёты от адъютантов.

Слева — драконограмма сигнальной системы, за ней — потоки данных распустились крылами. Ещё дальше — украшения, награды, ордена, эмблемы. Справа — несколько изображений: пернатый меч, оскалившийся тигр с молнией на когтях, якорь за перекрещенными пикой и мушкетом, трёхглавый стервятник, вооружённый копьём и щитом, а на щите — трискелион: знак биологической опасности. [25]

Перед лицом — обычный навигационный пульт: оливковая кривая окошек и управляющих иконок, глобус астрогации и монитор расхода топлива, а посередине — джойстик и медный штурвал, над которым алым восклицательным знаком висел интерфейс связи между латами капитана и разумом корабля. "Неверный пароль. Неавторизованная перемена курса невозможна. Попробовать снова?"

Молчаливый заговорил — прямо в ушах. Плохо дело. Значит, он управляет если не бронёй, то хотя бы программами шлема. Могло быть и хуже: мыслеинтерфейсы доспеха, по всей видимости, не давали ноэтическому прибору перестроить нервную систему. Вплетённая в мозг сеть, похоже, свободна от вмешательств. Звук не подавался сразу на слуховой нерв и не записывался напрямую в память, что было бы ещё страшнее. Разумом не управляли. Можно не слушать, можно не подчиняться.

Сказал Молчаливый следующее:

— Вводи пароль. Если тело оттает до отключения тяги — усопнешь.

Ноэтический прибор может прочитать пароль из памяти. Почему…

— Прочитали. Не подходит.

Фаэтон пожелал разучиться думать, ведь пароль не подходит, значит, его поменяли, а поменять пароль, превысить права доступа Фаэтона и нарушить права официального владельца — Неоптолема — мог только Аткинс. Значит, Фаэтон забыл, как передал права доступа Аткинсу.

Значит, Аткинс тоже на борту.

— Где?

Фаэтон не помнил.

Похоже, впереди — повтор недавнего "манёвра конём". Аткинс, как и в тот раз, со скаковым чудовищем Дафны, выжидал, не вмешиваясь — чтобы отследить врага до логова, куда тот потащит снятую с бездыханного Фаэтона добычу.

— Думаешь, мы побеждены? У тебя нет оснований рассчитывать, что Аткинсу по силам меня уничтожить. Где бы он не скрывался. Почему до сих пор прячется?

Очевидно, Молчаливый ещё не раскрыл свой настоящий план, и Аткинс ждал развязки.

— Я всё рассказал, все планы. Думаешь, душа у меня грязная? Идиот! Кто, кроме тебя, вызволит мой народ? Ты мне нужен! Скажи пароль, иначе умрёшь ты, я, и даже Аткинс, если он на корабле. Мы несёмся прочь из Солнечной на двадцати пяти g! Никому нас не догнать, никому ещё не взойти на борт.

Пароль у Фаэтона словно из головы вылетел.

— Открывай шкатулки.

Некоторую власть над фильтром ощущений Неоптолем имел — на символьном столике изобразилась шкатулка.

— Если Аткинс, как ты веруешь, действительно здесь, и если он готов меня прикончить, когда узнает план — на что ты тоже, очевидно, рассчитываешь — значит, на самом деле не то что неважно, получу я доступ к рассудку корабля, или нет — и на этот раз не к подделке — а этот доступ даже больше тебе на руку сыграет, разве не так?

С врагом-телепатом ни блеф, ни обман, ни раздумья не сработают. Молчаливый знал, что Фаэтон считал, что Аткинс на борту, но Молчаливый не верил, что предмет веры Фаэтона может быть правдой.

Вот Фаэтон о мыслях Молчаливого и понятия не имел.

— Жаль. Я бы сразу перенастроил под себя ноэтическое устройство, если бы мог. Все бы мысли показал, чтобы понял ты, наконец, что я не враг, а, на самом деле, единственный твой настоящий друг.

Ладно. Если в шкатулке окажется пароль, и корабль перейдёт к Молчаливому — что тогда? Если он искренне не желал вреда Золотой Ойкумене — тогда Аткинс его пощадит, без сомнений. А будь он враг — ему не жить. Аткинса Фаэтон может и недолюбливал, но признавал — спусти его с цепи, и он не остановится. Убьёт любого, на кого укажут.

— Ты в своего божка войны слишком истово веришь, Фаэтон. Ладно — вижу, уже решился.

Воображаемой рукой (настоящая бы не поднялась) Фаэтон открыл шкатулку.

Внутри оказалась вторая, с карточкой воспоминаний на крышке. Увидев на карточке окрылённый меч, Фаэтон начал вспоминать…

Сначала всплыл пароль: Лаокоон. Странный выбор. Так назывался один из посёлков-астероидов в L5, Троянской точке, но военной значимостью тот не отличался. Имя вроде как ещё отсылало к персонажу античных мифов, но больше вспомнить не получалось.

Пароль перешёл в меню, меню моргнуло и пропало, и на поверхность окружающих мостик зеркал хлынули числа, идеограммы, графики. Во второй раз Молчаливый забирал власть над кораблём — может, ни на что другое его внимания не осталось?

Иные манекены, увидев наплыв данных, изобразили на изображениях лиц недоумение. Неуклюжий Руфус гавкнул и вскарабкался на балкон около крупного узла связи.

А Фаэтон ужаснулся — со стороны-то непонятно, что произошло. Как наблюдателю понять, что враг занял доспех, что теперь он управляет Фениксом? Броня же совершенно непроницаема — и для зондов, и для излучений. Выглядит всё так, будто бы Фаэтон сам отдавал приказы вычислителям мостика. Надежда только на то, что Аткинс загодя установил жучок в ноэтический прибор, или что луч связи, соединяющий умы Фаэтона и Молчаливого, пройдёт через какой-нибудь датчик.

Из шкатулки полез неопрятный клубок воспоминаний, от мнемошока мозг привычно потянуло в сон. Эти воспоминания Молчаливому точно видеть не стоило.

Фаэтон упёрся. Мешал кашу в голове, усердно не вспоминал.

Тщетно. Фаэтон забыл: в приборе никаких жучков нет. Аткинс обходился роем микроразведчиков, только и всего. Вспомнилось — это обсуждалось. Аткинс, человек служивый, предпочёл привычное, хорошо знакомое оборудование. Расчёт был на показания только одной системы.

А система работала на схемах брони, ведь, помимо этих схем, на корабле не нашлось достаточно сложных мыслеиерархий…

Теперь доспех захватили. Аткинс ослеп. Стоял в шаге от Фаэтона и не замечал, как всё катится под откос.

Потянулся воображаемой рукой — нет, вяло слишком, никуда не годится. Мысли выдали его. Мыслительное пространство отключилось. Без аварийной личности Фаэтон мыслил на биохимических скоростях, а в распоряжении Молчаливого — сверхскоростной, сверхпроводящий, по желанию податливый мозг Нептунского Герцога.

Он тянулся к управлению — подать хоть какой-нибудь знак, предупредить Аткинса. Он вспомнил, где Аткинс.

Фаэтон пытался кричать, пытался пошевелиться. Ускорение падало — Молчаливый перекрывал питающий двигатели поток. Тело ещё не восстановилось, но даже оттаявшая глотка не смогла бы пробить криком саркофаг шлема. Аткинс прятался в Одиссее.

Не телесно — в теле он на корабле никогда не бывал. Зато присутствовали мозг и опыт — их принесла броня солдата, отправленная к Фениксу с единственного сохранившегося военного космодрома (размещался он на огромной лужайке позади домика Аткинса). Ноэтическим прибором Фаэтон записал разум воина в мозговую систему манекена — и Аткинс проснулся.

Рывок, вспышка. Тряхануло.

Система Молчаливого не давала включить аварийную личность, но вот к своему весьма чуткому сенсорному массиву у Фаэтона доступ остался. Схватку он рассмотреть смог.

В первую микросекунду Молчаливый через доспех перенацелил залп зеркал на Одиссея. Аткинс заметил — тело Одиссея метнулось вперёд, насколько возможно под двадцатипятикратной тяжестью. В руках — стреляющая чехарда: псевдоматериальные оружия, одно за другим, появлялись на пару наносекунд, делали залп, сменялись следующим оружием. Ксенофона проткнуло, нарезало, сожгло, разорвало, испарило. Он пропал во вспышке огня. Взрыв занял две последующие микросекунды, а его отзвук длился до конца драки. Взрывная волна давила на миллион атмосфер.

Фаэтон разглядел, как во вторую микросекунду Ксенофон разослал слепок своего рассудка по пустым Нептунским телам, спасаясь из выгорающей массы тела собственного. Нептунская нейроформа вообще хорошо сносила высокоскоростные передачи ума. Аткинс же в ответ открыл подавляющий огонь: выбросы помех, наводящиеся на мысль микроимпульсы, силовые паутины портили всю ноуменальную информацию, какую только найдут. Немало раз Ксенофон умер, но то тут, то там возникали его двойники, и Аткинсово оружие не знало, каким алгоритмом затушить вражью мысль — не могло оно отличить надрациональную шифровку от обычного шума.

Тут до Одиссея долетел залп зеркал. Тряпьё сорвало с плеч, примыкающий воздух загорелся, но из пламени, сбрасывая прожжённые защитные слои и распыляя вокруг себя наноматериальный туман, вышел неповреждённый, чёрный бронекостюм Аткинса — пустой, за исключением разума хозяина.

Очищенная от тела броня бросилась с исключительной прытью, и ещё до конца третьей микросекунды Аткинс, пытаясь за доспехом Фаэтона заслониться от огня зеркал, скрючился позади капитанского трона. К тому мигу ответный обстрел добил уже половину запасных тел Молчаливого.

Вслед за сгоревшими столиками занялся трон. Скованный латами Фаэтон начал падать.

В третью микросекунду Молчаливый, управлявший движками, пустил Феникса кувырком. Палубу закачало. Притяжение то слабело, то усиливалось.

Вылетавшие из пор бронекостюма Аткинса баллистические частицы сбились с пути. Умные, но недостаточно сообразительные снаряды заблудились в непрозрачном, раскалённом добела первыми взрывами битвы воздухе.

Настала затяжная, в несколько микросекунд война — многотельный Молчаливый гонял туда-сюда по каюте мыслительную информацию и ошмётки бело-голубой плоти, пытаясь увернуться от сверхзвуковых наноснарядов Аткинса, плывших строем в жаркой мути, подобно слепым субмаринам-охотницам.

Фаэтон в тактике смыслил мало, но, похоже, прятки оборачивались в пользу Аткинса — большая доля объёма Нептунца выкипела.

Закончилась схватка внезапно. Латы уловили какой-то сигнал. Руки задвигались против воли Фаэтона. Доспех выпалил, вложил свою толику в окружающий жар, расшвырял новыми залпами щепу капитанского трона.

Рукава обняли, прижали к нагруднику ноэтический прибор — который и управлял латами по воле врага. Приводы брони, газанув, откинули Фаэтона в сторону, разнеся попутно отчётную доску. Фаэтон ничком рухнул в лужу Нептунца, лишив Аткинса укрытия, и арсенал солдата, почуяв под Фаэтоном скопление вражеского мозга, выпалил — но выстрел, не причинив вреда, отразился от адамантиевой спины. Одновременно Молчаливый прекратил удерживать болевые сигналы Фаэтона.

Болевой сигнал прошёл в системы корабля и запустил зеркала в полную мощь. Повинуясь заготовленной аварийной программе, они выжигали всё. Словно на мостике встретилось несколько солнечных ядер.

Смело всё — чувствительные занавеси, мыслительные короба, экипаж. Палуба сверкала голой чистотой.

Аткинс устоял — долго, целую секунды его бронекостюм пузырился концентрическими псевдоматериальными защитными полями. Всё вокруг испарялось — но Аткинс держался.

Вдруг словно бы около него искривилось само пространство. Смело оружия, смело защитные заслоны — рассыпалось служившее Аткинсу псевдовещество, отказали поля удержания.

В то протяжное предсмертное мгновение Аткинс выхватил церемониальную катану, с воплем бросился безупречным выпадом и вогнал меч в щель между доспехом Фаэтона и полом. Остриё проскребло по Нептунцу, кожица разошлась как вода, обняв лезвие. Доспех против воли приналёг на лезвие, не давая колоть снова.

Мощь зеркал доросла до пика. Палуба вскипела.

Аткинс исчез в шаре белого пламени. Не осталось ни крика, ни слова, ни кусочка.

А защищённый неуязвимым адамантием Фаэтон — цел и невредим. Меч под животом, напоминание о скоропостижности смерти — невредим. Ноэтический прибор, управляющий доспехом по вражеской воле — невредим.

И побулькивающий под кирасой Молчаливый — тоже невредим.

РАЗГРОМ

Невесомым снегопадом со свода в заменившую воздух раскалённую плазму начала опадать нанотехнологическая мазь. Полимерные хлопья сцеплялись атом за атомом в эндотермическом процессе [26], питаясь теплом молекулярной толчеи, и плазма за неспешными "снежинками" остывала, становясь прозрачной. Фаэтона перевалило на спину. Доспех, верный друг, обернулся идеально подогнанной по размеру тюрьмой. Вокруг растекалась лужа выжившего Ксенофона. Фаэтон безучастно смотрел, как снегоподобные кристаллики покрывали забрало и обугленные развалины вокруг белым, рыхлым слоем. Воздух очистился, стало видно дальние переборки.

Мостик даже где-то уцелел: дальняя окружность балконов заслонила кое-что от взрыва. Чувствительные занавеси сработали как надо — почувствовав избыточное давление, они обратились на несколько долей секунды в нестабильные энергоинертные оболочки. Недолгого их существования хватило, чтобы уберечь некоторых манекенов экипажа (включая Руфуса, первого пса на Марсе), важнейшие иерархии управления — и немалый объём нептунской плоти заодно.

Услышав из-под тела Фаэтона зов нептунца, голубая жижа, капля за каплей, с балконов и из разбитых мыслительных коробов попа́дала на опалённый пол, потекла в центр. Ксенофон себя собирал.

И от Фаэтона кое-что осталось. В душе он напоминал этот самый зал, плод его трудов: по краям что-то сохранилось и даже осторожно теплилось — но стараясь не трогать сосущую пустоту в сердцевине.

Не по Аткинсу он горевал, хотя его смерти отнюдь и не радовался. Аткинс погиб отважно, в пылу боя, и запасной Аткинс, который проснётся на Земле, хоть и не будет помнить о схватке, принял бы такую же смерть не дрогнув — как солдат до мозга костей.

По Диомеду Фаэтон скорбел. Друг с Нептуна, некстати завязший в Ксенофоне, не пережил первого залпа. Нептунцы не тратились на ноуменальный резерв — они и без того концы с концами сводили еле-еле, и ведь даже если и были у Диомеда копии — их наверняка поглотил Ксенофон при слиянии, чтобы и возможности не оставить оспорить титул владельца Феникса.

Теперь Диомед мёртв. "Отомщу" — поклялся Фаэтон. Убью Ксенофона, Молчаливого, Ао Варматира — любого, как бы он не звался.

Так кругом ходила его мысль — старательно обходя обугленную пустоту на месте сердца.

Пока голосом в шлеме о себе не напомнил Ксенофон:

— Корень всех твоих мук — ребячья вера в непогрешимую мудрость Софотеков. Ты непрерывно твердил себе — "я помню, Софотек — не божество", твердил — "я знаю, и у них есть рамки" — не так ли? Теперь сокрушаешься — почему же эти гении меня не поддержали, почему не выручили корабль? Машины не оправдали твоей в них веры. Аткинс не оправдал твоей в него веры. Явившись в материальном теле, он совершил просчёт.

И ты не оправдал своей веры — веры в будущее, в своё благородное предначертание. Не смей отрицать сказанную мной правду, даже в мыслях. Я могу читать мысли. Ты знаешь, что я прав. И я знаю.

Фаэтон попытался перезагрузить фильтр восприятия — только чтобы заткнуть ненавистный голос. Сколько власти над доспехом осталось?

К видеоканалам и программам-анализаторам доступ был — Ксенофон либо не смог его перекрыть, либо ему вообще наплевать. Под Фаэтоном мерцала нептунская мозговая активность. Молчаливый обменивался сигналами с остатком массы, текущей к нему по заснеженным, чадящим плитам надломленной палубы.

Новая связка сигналов отправилась через ноэтическое устройство в броню, и дальше, в рассудок корабля. Палуба наклонилась, притяжение слегка усилилось — Феникс разворачивался.

Что задумал Ксенофон?

Программа расшифровать приказ Ксенофона не смогла. Его мысли — до сих пор загадка, но, зато, их стало ощутимо меньше. Ксенофон растерял в бою немало тела, и сейчас его коэффициент интеллекта упал до уровня чуть выше среднего — 350–400 баллов. Очевидно, он хотел слиться с остальным телом и использовать его вычислительные мощности, которых бы и на Софотека хватило.

Что он приказал кораблю? Да, мысли Ксенофона не расшифровывались, но где-то же на пути сигнал должна прятаться матрица, переводящая приказы в понятный кораблю формат? Фаэтон снарядил поисковую программу…

Прошла секунда. Остатки Нептунца катились кочевым озером по снегу, по саже, по трещинам, обтекая, переваливаясь через раскрошенные опоры драпировок, между органов манекенов, смыкаясь вокруг оплавленных постаментиков столов. Жидкость приблизилась к окоченевшему Фаэтону.

То ли любознательность, то ли злость, то ли вызванное нерешённой задачей запоздалое въедливое упорство дёрнуло Фаэтона пересмотреть запись битвы. Почему у Аткинса рассыпались щиты и оружия? Чтобы разобраться, сенсорного массива Фаэтона должно хватить…

Детекторы нейтрино и слабо взаимодействующих частиц показали неоправданные скачки во время схватки — включая момент, когда Аткинсу отказали щиты и оружие из псевдоматерии. Такого же рода сгущения частиц скопились у ноэтического прибора, мыслеинтерфейсов наплечника и переключателей мыслительных узлов на устоявших балконах.

Ненавистный голос заговорил снова:

— Ага, раскрыл нашу тайночку. Да — в действии технология, знакомая только Второй Ойкумене. Мы не зря изучали условия около горизонта событий. Ты же осведомлён, что скорость света — не константа? Она меняется в наложенных принципом неопределённости Гайзенберга границах. Скорость частицы нельзя измерить абсолютно точно, поэтому, статистически, некоторые из частиц чуть медленнее, или чуть быстрее света. Из-за этого возникает излучение Хокинга от чёрных дыр, также из-за этого происходят многомерные вращения, которые порождают рождение и смерть так называемых "виртуальных частиц". Поколения исследователей сингулярности приоткрыли эту тайну. Вторая Ойкумена научилась этой силе природы.

Перекрещивающиеся массивы проявляющей интерференции отправляют волновые потенциалы виртуальных частиц в любую точку рабочей области — в охвате около световой минуты — где потенциалы встречаются, и появляется частица, не проходя через остальное пространство. Собрав в одном месте достаточно виртуальных частиц, можно вытащить из физического вакуума постоянный барион. Вывернуть из пустоты электрон, скажем.

Следовательно, электроны возникают прямо в управляющих схемах — в броне, в ноэтическом приборе, в нейропроводке, где угодно — и без внешнего сигнала. Можно переключать программы, можно и псевдоматерию разрушать — её удерживающие поля требуют очень тонкого равновесия несимметричных частиц, и от малейшего нарушения баланса портятся. Понимаешь?

Понял Фаэтон, что если электроны возникают где угодно, минуя любую броню, то массив-проявитель виртуальных частиц не обязательно находится на борту Феникса.

Массивом можно управлять и без оборудования — заметного приборам оборудования, по крайней мере. Достаточно родить призрачную частицу в мозгу Ксенофона, по её отклонению определить уровень активности в той или иной области мозга, и, с помощью предварительно снятой схемы разума, нечто вроде ноэтического устройства сможет угадать желания хозяина.

Значит, проявитель может быть снаружи. Нет — не может. Нет в Золотой Ойкумене кораблей быстрее Феникса. Устройство Ксенофона не осталось позади — значит, он либо протащил его с собой, либо построил прямо на борту, из своей полиморфной нейропроводки. Нептунцы частенько делали механизмы из собственных мозгов и сервомышц.

Если же массив требует подпитки, или заметно фонит выбросами — где разумнее всего его разместить? Разве что в…

— Совершенно верно. Нейтрализаторы на топливных ячейках этого прелестного корабля совершенно безобидны — ты не ошибся, и разведчики Аткинса не соврали. Они не собирались разбить магнитные сферы, вывалить всё антивещество и устроить аннигиляцию, нет — они выпускали горючее, но понемногу, чтобы напитать то, что в твоих мыслях называется "устройством призрачных частиц". Настоящее так сказать "устройство" занимает движок, и пользуется Фениксовым потоком плазмы как антенной, чтобы приманивать и разворачивать мнимые частицы…

Подробности Фаэтона не интересовали. Хотелось знать, что Ксенофон задумал — чтобы пресечь и его замысел, и его самого, и при первой возможности учинить над негодяем кровавую расправу.

Впервые в голосе Ксенофона, чей интеллект упал до среднего, человеческого уровня, прозвучала неуверенность:

— Не… пойму. Ты… реагируешь не так. Не как предсказано. Тебя не занимают технические подробности. Ты отказался повести армаду Фениксов, которую я построю, возродив Вторую Ойкумену. Тебя не влечёт наше будущее — будущее, свободное от машиновластия, будущее смертных людей, необузданное освоение звёзд. Почему? Откуда неприязнь?

Он ещё спрашивает, откуда у Фаэтона "неприязнь"?

— Откуда? Мне не понятно. Не я Диомеда убил, это Аткинса, жадного, кровожадного убийцы вина! Я не угонял корабль. Феникс Побеждающий мой — по вашим же законам.

В этот миг поисковая программа нашла матрицу перевода мыслей Ксенофона на язык корабля.

Фаэтон увидел новый курс Феникса.

По гиперболе Феникс огибал Солнце и отправлялся в глубокий космос. Там путь заворачивался, и на исходе третьего дня ускорения Феникс влетал в систему на 90 процентах от скорости света, сбрасывая по пути топливные ячейки и километровые цистерны с Нептунских кораблей. Околосветовая скорость превращала их в настоящие ракеты огромной кинетической энергии.

По одной только траектории целей для ударов Фаэтон не узнал, но время обстрела понял — разгар Великой Трансцендентальности, когда каждая живая душа в системе будет занята, спутана с другими, погружена в грёзы и совершенно беспомощна.

Власти над собой у Фаэтона на открытие мыслительного пространства хватило. Снова его окружили картинки — опрокинутые, на этот раз, ведь Фаэтон лежал навзничь. По правую руку символьный столик показал ещё не открытую шкатулку памяти внутри другой. Слева — иконки служебных программ и знаки отличия. Перед лицом — пульт управления кораблём.

Появилась сфера с моделью Солнечной системы. На разноцветные эллипсы орбит, точки крупных поселений и кляксы энергетических узлов наложился конус возможных траекторий бомбардировки.

Путь Феникса проходил около Европы и Ио, около скопления Цереры, мимо транспортной станции Деметры, через Землю и Меркурианскую Равностороннюю станцию. В конце в список возможных целей попадали и принадлежащие Гелию генераторы поля, вместе с низкоорбитальными конструкциями Солнечного Массива.

Фаэтон с одного взгляда увидел в целях общее — все они жизненно необходимы организму Ойкумены. Центры металлопроизводства и энергораспределения, склады топлива, узлы связи. Цели для военного удара.

Также Ксенофон приказал усилить носовой мыслепередатчик и антенны. Вместе с проявителем призрачных частиц он на раз-два заглушит каналы связи и завладеет системами безопасности, как уже завладел ноэтическим устройством.

Играючи, так же, как он… (надо было раньше догадаться) скормил Навуходоносору на слушаниях поддельную запись памяти Фаэтона.

Во время пролёта вооружённый проявителем Феникс с лёгкостью заразит мыслевирусом Ксенофона всю Трансцендентальность. На Трансцендентальность преграды между разумами поднимались, мерами безопасности пренебрегали. Умы сливались в Единый Разум, готовились к великим думам…

И все шеи ложились на одну плаху.

Великая трансцендентальность — время разоружения, примирения и доверия для и без того безоружного, миролюбивого и небдительного народа. Случалась она только раз в тысячелетие…

— Твои размышления отклонились от прогноза! Показатели ненависти и кровожадности непропорционально высоки! Ты должен был с радостью поставить Вторую Ойкумену на место культурного образца человечества! Да, правда — Золотую Ойкумену забьём и мозги промоем дочиста, но ведь твоё негодование — только лишь плод программы Софотеков по контролю мысли! Они изготовили тебе линейки для измерения добра и зла, они учат абсолютности правильного и неправильного! Вздор! Эти понятия субъективны, ведь воля человеческого духа не ограничена по определению. Общество научило тебя, что массовые убийства — зло. Чушь.

Это — необходимый шаг на пути к общему, долговременному оздоровлению. Уточню — к вознесению Второй Ойкумены и высвобождению человеческого духа. Если не изувечить Золотую Ойкумену, её Софотеки отменят наши деяния. Твоя мечта, Фаэтон, кровь проливает! Чего же теперь ей брезгуешь, а?

Убивать Ксенофон, похоже, не собирался. Уговаривает примкнуть — значит, чудовищу что-то ещё нужно. Что?

— Нужны твои навыки, чтобы броню и корабль вести. Тебя переделаем. Перепишем воспоминания — и станешь покладистый. Хочешь сохранить личность? Согласись сам. Заупрямишься — вырежем каждую непокорную мысль, и от рьяного Фаэтона почти ничего не останется. Уступи — так разумнее и безопаснее, для тебя же. Так же вас Софотеки учат: "Поступай разумно и безопасно".

Да ничего подобного. Никогда так Софотеки не говорили. Молчаливый этот — круглый дурак. Ничего про Золотую Ойкумену толком не знает, залез кое-как Фаэтону в голову, но так и не понял, что для редакции его придётся извлечь из брони — а тогда руки Фаэтона освободятся, и Ксенофону настанет быстрый, эффективный конец.

— Ничего себе. Ты? Нетренированный, из совершенно мирного народа, без энергетического оружия, даже без пистолета — намереваешься убить нептунское тело? Я тебе дал возможность сдаться, бесполезный, но ты, оказывается, неисправимый питомец машин.

Фаэтон заговорил вслух:

— Нет. Я даю сдаться тебе. Подозреваю — откажешься, но хотя бы совесть очищу.

Ксенофон ответить не удосужился.

Ксенофону, перед тем, как забрать броню, хотя бы из соображений практического характера стоило прикончить Фаэтона на месте. Похоже, он и не мог. Оружию крисадамантий не пробить, и даже проявителю призрачных частиц для власти над доспехом нужен открытый мыслеинтерфейс. Власть эта, впрочем, не поможет — в наномеханизмах на уровне железа зашиты охранительные инструкции. Доспех просто не послушается вредным для носителя приказам.

— Ты слишком высокого мнения о своём оборудовании. Не спорю, достижений у Золотой Ойкумены немало, но вот в области войны умов вы нам не ровня. Вирусы, мыслечерви, порча душ — даже Софотеки, чистейшие, великолепные разумы после встречи с нашим оружием стали игрушками, рабами. Думаешь, твой простак-костюм выстоит, захоти я его подчинить? Нет, подчинить я хочу именно тебя. Отчаяние мне поможет. От отчаяния люди размягчаются, становятся подвержены редакциям, а ненависть к себе убивает волю к отпору. Программы готовы. Скоро твои навыки и опыт послужат Второй Ойкумене. Перед поглощением я позволю тебе побарахтаться — без надежды отчаяния нет.

На этих словах броня раскрылась.

Пластинки брони разъехались, Фаэтон попытался встать.

Но окружавший Нептунец не медлил. Жидкость заструилась, оплела тысячами змееподобных языков, погрузила в себя. Голубая жижа обездвижила, надавила в лицо, протекла в рот и глаза, затвердела. Силы Фаэтона не хватало, не хватало опоры. Завяз — как мушка в янтаре.

Кружева нейропроводки подплыли к черепу, облепили контактные точки, ворвались в мыслительное пространство.

Мыслительное пространство мигнуло, замерцало. На краю воображения маячила последняя шкатулка, с крылатым мечом на крышке. Открытая. Он ощутил похожий на сон смутный нахлыв — в кору и средний мозг загружался немалый объём.

Перед нейрохирургией необходимо открыть все воспоминания, чтобы не оставить переделанному разуму цепочек памяти к прошлой личности…

В фильтре ощущений зазвучал язвительный голос Молчаливого. Похоже, ему опять высокие уровни надежды и гнева неугодны.

— Вот вирус, всю Вторую Ойкумену поразивший. Он поразит и тебя, вслед за мной — и я для тебя великодушным спасителем стану. Зачем борешься? Ты не можешь пошевелиться, скоро разучишься думать. А как же кровавая расправа, Фаэтон? Как же клятва? Как тебе воображения хватило вообразить победу, а?

В этот миг в Нептунца влилось подкрепление тела. Деятельность мозга удвоилась, учетверилась, вернулась на прежний уровень.

И на секунду остановилась. От черепа человека к висящему в синей мути основному мозговому узлу Нептунца вёл нервный отросток. В жидкости угадывались эндокринные всплески — нептунский ужас. Потрясение.

— Подождите. Мы ошиблись. Лицо не то. Ты не Фаэтон. Всё не так… Ты…

Вспомнил. В мембранах всех клеток кожи до единой — наномеханическое энергооружие. По эндокринной системе прошёл приказ — "Огонь!"

Истязающим мгновением тело полыхнуло огнём. Через кожу во врага выпущен заряд из миллиардов начинённых позитронами фуллеренов, позитроны отменяли электроны в яростной излучающей судороге. Примыкающая плоть Нептунца вспыхнула.

Одновременно потайное оружие из нервной ткани (замаскированное под творческий отдел мозга) отправило на обхватившую череп паутину порцию нервно-разрушающего агента, плавя клетки и туманя рассудок врага.

Кожа разошлась, с головы до пят его покрывала собственная кровь. Нептунец начал распадаться.

Ещё вспомнилось. Кровь — отрава. Наряду с белыми и красными, у него были и так называемые чёрные кровяные тельца — войско сборщиков и разрушителей, запрограммированное отравлять, растворять, отменять, разделывать [27] любую чуждую биологическую субстанцию. Нептунец таял.

Когда ошпаренный Нептунец растёкся по сторонам, человек перекатился, схватил катану Аткинса, вскочил на ноги. Кровь его искрила — тепло наноперестройки чёрных кровяных телец превращалось в белый радиошум. Сигналы захлебнулись в помехах, ноуменальные программы отказали, передача мыслей прекратилась.

С боевым кличем на устах, одним бесконечно изящным движением человек сделал выпад. Уверенная стойка, могучая отточенность движения — просто шедевр боевых искусств. Превосходно закалённое лезвие проткнуло податливую кожуру Нептунца так, как бы ни один энергетический разряд не справился, и ровно разрезало те нервные узлы, в которых искусственно обострённые чувства почуяли мысль Молчаливого. Мозг оказался тюрьмой мысли — кипяток из крови заглушал все радиоволны.

Обратным взмахом он повторно рассёк мозговое вещество — на всякий случай. Встал прямо, устойчиво. Полюбовался отражением света на прекрасной, старинной стали и опустил меч туда, где, не будь он совершенно нагой, висели бы ножны.

В косом круговороте нептунского мяса, в некоторых клубнях мозга всё ещё длилось нейроэлектронное тление. Уцелевшие программы всё пытались исполнить приказы Молчаливого. Около стопы лежал меч поменьше — тот вакидзаси, что при первом пробуждении висел под символьным столиком. Клинок пережил геенну под доспехом Фаэтона, вместе с обломками столика — ему повезло угодить под ноэтический прибор.

Пинком он подбросил ножны, схватил на лету кинжал левой рукой и рывком кисти оголил сталь, отправив ножны дальше, отвесно вверх.

Держал он не старинное оружие, а современное. Оно выглядело как кинжал — чтобы протыкать, когда заряд кончится — но батарея была полна. Мазнув взглядом по встроенной в лезвие управляющей пластинке — чтобы оружие отслеживало указующие движения глаз — он перевёл взор на то, что видеть больше не желал.

Разум-воитель в рукояти уловил подрагивания зрачка, продолжил линию взгляда и отправил в цели заряд ещё до того, как хозяин взглянул на них. С распылителей на лезвии и острие клинка срывались выбросы разнообразнейших энергий, стрекотали очередьми наноснарядики — губя Нептунские тела и микроорганизмы.

Клинок просвистел приказ. Заражённые части корабельного рассудка отсекло. Был составлен перечень добивающих мер. Оставшийся в воздухе разведрой перепрограммировался и перестроился на новое задание — отключение проявителя призрачных частиц, присосавшегося стаей нейтрализаторов к антиводородным шарам и двигателю корабля.

Всё это — за мгновение ока, обожжённого светом спархивающих с кинжала пламенных молний.

Ножны долетели до вершины и повернули вниз. Он подставил левую руку так, что ножны насадились на пылающий клинок.

Огляделся — мостик разгромлен, обуглен. Враг пал. Он один.

С ужасом посмотрел на окровавленные ладони, на искры и пар от них, на кинжал и на почему-то знакомый меч.

И выхрипел гортанно:

— Кто я, блять, такой?

С дальних балконов зала, закончив осмотр уцелевших оценивающих блоков, оглянулся Руфус. Первый пёс на Марсе вытянулся на задних лапах, опёрся на поручень, положил морду промеж лап передних и уставился вниз, на дымный круг гари. Обнажённый человек с обнажённым мечом взглянул в ответ.

— Разве не очевидно, уважаемый? Вы — Аткинс.

Собака говорила как Фаэтон.

— Ни хрена. Не хочу в Аткинсы. Я — Фаэтон. Я это воздвиг!

Ещё окровавленной катаной он выразительно обвёл окружавшие развалины капитанского мостика. Голос на Фаэтонов не походил.

— Прошу извинить меня за прямоту, сэр, скажу, не покривив душой. Наполовину вы — не дружеский шарж на меня и мои убеждения, в остальном — чистый Аткинс. Что показательно — вы зачем-то убили Ао Варматира, хотя можно было взять его живым и вылечить от безумия! Возмездие? До чего вредное понятие! Диомед даже не умер! Вы же сами перед переговорами записали его на ноэтическое оборудование, как и большую часть Ксенофона.

Человек выронил клинки. Напряг глаза, прижал ладони ко лбу, словно пробуя зажать распирающий мозги взрыв.

— Воспоминания кипят! Горят города, тучи нервно-логического… тысяча способов убить человека… Останови. Где ноэтический прибор?! У меня жизнь выпаривается! Я Фаэтон! Хочу им остаться! Не хочу превратиться в… в…

Рухнув на колени, он пытался нашарить ноэтический планшет.

— Твоё нежелание стать Аткинсом, я полагаю, рождено неправильным мнением о моем мнении о тебе. Ты преувеличиваешь. Я глубоко убеждён, что в дикие времена — или при диком стечении обстоятельств — насилие полезно и даже необходимо…

— Тогда ты Аткинсом становись! Сейчас мнемошаблон передам-

— Боже милосердный, нет!

Человек одел шлем Фаэтона, обмотал вокруг груди кирасу. На эполетах открылись мыслеинтерфейсы, на ноэтическом приборе мигнул индикатор. Связь проложена — из прибора под череп, через мыслеинтерфейс, шлем и нейропроводку.

Пальцы торопливо постукивали по оболочке устройства. Он бормотал под нос:

— Давай… давай… Я себя теряю…

На наплечник из каменного навершия рукояти вакидзаси упал луч. Ноэтический прибор погас. С окровавленных плит, из клинка прогрохотало:

— ОСТАНОВИСЬ!

Человек сорвал шлем. Лицо пунцовело, слёзы прорезали пути на покрытых кровью скулах, на лбу прорезались, набухали вены. Он заговорил убийственно спокойно:

— Вы не имеете права. Я гражданин Золотой Ойкумены! Неважно, кем я был, я теперь — самоосознающая сущность, и могу делать что хочу. Я хочу оставаться собой, и это — моё право! Никто мной не владеет! В Утопии такое право есть у всех!

— КРОМЕ ТЕБЯ. ТЫ ПРИНАДЛЕЖИШЬ ВОЙСКУ. ЖИВЁШЬ ПО ПРИКАЗУ, И УМРЁШЬ ПО ПРИКАЗУ.

— Нет!

Пёс вмешался, обратившись к лезвию:

— Знаете, если он так хочет мной побыть, я не против… Я закрою глаза на авторские права… Я хочу сказать, почему бы его не… У вас же есть резервные копии, разве нет?

Оружие приказало человеку:

— ПРОДОЛЖИ НЕСЕНИЕ СЛУЖБЫ. ВЕРНИСЬ К СВОЕЙ ЛИЧНОСТИ.

— Но я гражданин Ойкумены! Я могу быть кем хочу! Я — свободный человек!

— ТЫ, МАРШАЛ АТКИНС, НЕ ИМЕЕШЬ СВОБОДЫ И ИМЕТЬ НЕ МОЖЕШЬ. ТАКАЯ ЦЕНА УПЛАЧЕНА РАДИ ПРОЧИХ.

— Дафна! Они сотрут мне память! Я люблю тебя! Останови! Дафна! Дафна!

Рыдая, безымянный упал на лицо. Встал уже Аткинс, с выражением суровым, но то ли несколько смущённым, то ли посмеивающимся.

— Исполнен план, по буквам исполнен. От "Папы" до "Цапли", — пробормотал он. [28]

Пару минут Аткинс переговаривался с кинжалом, раздавая указания и слушая скоростные отчёты о проходящем добивании-очистке.

— Не трогайте движок! Там проявитель! — вдруг сказал из пса Фаэтон.

Аткинс, запрокинув голову, ответил Руфусу, явно будучи не в духе (что, впрочем, объяснимо):

— В чем дело-то, а? Мёртв злодей, война окончена. А вдруг в трофеях — программа отложенной вендетты? Надо обезвредить и разобрать всё, пока хрени не приключилось.

— Маршал, при всём моём уважении, вы совершаете глупость. Во-первых, это — единственный рабочий образец технологий Второй Ойкумены, во-вторых-

Аткинс отмахнулся катаной:

— Хватит. Вы обеспокоены, я вас услышал, но всё решено уже.

— Сэр, интересные у вас фантазии, но, к сожалению, пустые, поскольку проявитель частиц теперь у меня в собственности, так как найден на моём корабле и владельца он на тот момент не имел. Полагаю, все наследники Ао Варматира уже несколько сотен лет как мертвы.

— У меня и так день непростой выдался, гражданский, так что не надо мне юридическую мазню [29] размазывать! Тут военное время, и законы военного времени, а я пока главный. Проявитель — оружие врага.

— Уважаемый, вы же сами недавно объявили, что война окончена. А, как вы изволили выразиться, "юридическую мазню" вы обязались защищать всеми силами, иначе в вашем солдатском кровавом быту вообще никакой пользы не останется. Вы солдат, и не забывайте, что обязаны меня защищать. Я помогаю добровольно, и вы у меня в гостях. Переступите правила приличия — выгоню с чистой совестью.

— Бодаться хочешь, да? Ну давай! Давай пободаемся! Я — Номер чёрт его дери все разы Первый, Ичи-банный Высшесортный Тяжеловес, Разгрызатель Гвоздей, Отрыватель Ушей, Выдавливатель Зенок и Сталезадый Чемпион-Бодатель Всех Времён, мистер, так что хорош мне тут понты кидать! [30]

Пёс недоумённо навострил ухо и после неловкого мгновения заговорил:

— Полагаю, Маршал, мы оба ещё не оправились от произошедшего. Я, откровенно говоря, не привык к насилию, и ваш ответ меня порядком обескуражил. Думаю, вы пока не до конца очнулись, не отошли ещё от эффектов мнемонического шока, — пёс склонил голову и продолжил, — но вот моему хамству нет оправданий. Я повёл себя несдержанно — и такой проступок для истинного джентльмена недопустим. За это — прошу прощения.

Аткинс глубоко вдохнул, успокоив химию крови старинным обрядом.

— Извинения приняты. Я тоже виноват, и хватит об этом. Я, наверное, раздосадован тем, что следов к высшему командованию врага не осталось. Если оно вообще есть.

— Маршал, именно к этому я и вёл разговор. С того момента, как Ксенофон взошёл на мостик, с Феникса через равные промежутки отправлялись сигналы.

— Сквозь адамантиевый корпус? Как?

— Через дюзы. Они нараспашку, и выбрасывают энергию во вселенную щедро.

— Сигналы направленные?

— Да, насколько я понимаю. Из массива Ксенофона передавались призрачные частицы.

— Передавались куда?

— Увы, не знаю.

— Дружище, мы же договаривались — ты это выясняешь, пока мне надирают зад.

— Я понял природу сигнала только после того, как Ксенофон начал бахвалиться технологическим прогрессом. Проявитель частиц — устройство, с которым ни я, ни кто-либо ещё в Золотой Ойкумене не знаком, и пока вы там грохотали, мне пришлось новые виды датчиков изобретать. Я знаю, что сигналы регулярные, и нейтрализаторы до сих пор тянут топливо — заряжаются перед следующей передачей. В рассудке корабля осталась управляющая программа, но её расшифровать не смог, она в этом надрациональном формате. Передача направленная, так как и в навигационном массиве что-то кораблём подруливает, так что я надеюсь со следующим сигналом — и в этом мой второй довод повременить с разборкой — отследить получателя.

— Устранён Ксенофон. Софотека Ничто, значит, ищем.

— И — если не ошибаюсь — Молчаливого Феникса, или на каком там корабле они пожаловали.

— Так ты ему не поверил?

— Не больше чем ты, Маршал. Рать врага обильна. Идём! Перед следующей передачей нужно многое обсудить.

Аткинс провёл взглядом с окровавленного тела на размозжённые плиты под ногами:

— Где тут ополоснуться можно? У меня кровь ядовитая, не хотелось бы тебя оружием задеть.

— Уважаемый сэр, есть ли у вас хоть что-нибудь невооружённое?

— Один орган. Оставлен как есть — для укрепления боевого духа.

— Ладно. Пойдём на главный мостик. Там и тело моё найдётся, и одежда, и биостерилизаторы, и антинанотоксины.

— А это тогда что, если не главный мостик?

— Это мостик запасной. Стал бы я под удар главный мостик подставлять?

— Тут два мостика?

— Три. Ещё с инструментами можно управлять Фениксом через любой крупный узел. Я — инженер старомодный и чту истово тройное резервирование.

— Как ты эти мостики от Ксенофона укрыл?

— Вы серьёзно, Маршал? Да взгляните на размеры! На Фениксе можно и марсианскую луну спрятать! Кстати, что-то давно Фобоса не видать. Проверьте заборники, а то тряхануло около Марса как-то странно…

— Умираю со смеху.

— Идём. Броня выведет к ближайшему вокзалу. Не отставай.

ЗАБЛУЖДЕНИЯ

За инкрустированной слоновой костью круглой столешницей, выросшей посреди мостика, сидели Фаэтон и Диомед. Одеты они были по Викторианской моде — в непогрешимо-строгие чёрные сюртуки с высокими воротниками, обнимавшими повязанные на шею широкие галстуки-краваты. Вокруг сияло золото палубы, к высоте раскидистой капители сбирающей колонны тянулись, но не дотягивались энергетические зеркала, и колыхались холодным, тихим огнём занавеси пронзительно — как небо — голубые. Стянутые лайковые перчаткой пальцы Диомеда держали анахронизм — копьё из ясеня. Диомед игрался — покачивал пикой, как метрономом, пытаясь не терять из нового для него — бинокулярного — зрения бронзовый наконечник. Диомед привыкал к человеческому телу.

Против них расположился Аткинс в отражающем бронекостюме по меркам Четвёртой Эры. Хамелеонную оболочку солдат настроил на рубиново-кровавый, резко противопоставленный цвету чёрного ореха высокой спинки его деревянного кресла. Материал костюма из уложенных внахлёст композитных пластинок напоминал чудо-кольчугу эльфской работы. Пластинки по программе твердели и разворачивались в сторону удара, откуда бы он не пришёл, образуя устойчивый к взрыву ламеллярный барьер. Чертёж устаревшего костюма был у Аткинса в крови — в ядовитых чёрных тельцах. Изготовили доспех после боя — из пропитавшихся кровью осколков палубы.

В центре стола воображались песочные часы, отмеряющие срок до следующего сигнала Молчаливого.

Три пары глаз следили за струйкой песка.

Диомед отвлёкся на поблёскивающий наконечник его копья:

— Вот это диво! Реку, дышу и вижу вновь, и чувствую — во мне есть кровь. К жизни возвращён машиной новой, ноэтическим прибором, снабдить умом который и великолепный Феникс может. Не нужен Софотек! Не нужна громада! Неужели вечной жизни благо доступно станет Ледокопам, Герцогам, Анахоретам, на глыбах талых — где скитальцам нищим и на Софотека не хватало? По наш уклад любимый Смерть приходит, она уж на пороге! Ах! Скажу не покривя душой — туда ему дорога!

Фаэтон ответил:

— Дорогой Диомед, за то, что матросы с удивительной покладистостью приняли вынужденный покров тайны, накрывший смерть Неоптолема и прочую приключившуюся на мостике катавасию, я выражаю искреннюю благодарность Нептунскому воспитанию. Исключительно выращенный в уединении, привыкший к непосягаемости личной тайны человек способен стерпеть гнёт неведения. Аткинс опасается шпионов — и пока зачинщик, Ничто, не будет пойман, секретность снята не будет. Кто же ещё, кроме Нептунцев, выдержит даже саму мысль о том, что кое-что — пусть даже ради победы в войне — знать не положено?

Аткинс, уперев руки в столешницу, подался вперёд и обратился к Диомеду:

— Кстати о смертях. У Ксенофона — Неоптолема в Думе остались копии? Устраивать облаву? Или же сюда он принёс свой единственный экземпляр?

Диомед ответил:

— Облава на прочих? Пустая затея. В бытность мою Неоптолемом я видел в деле разум Молчаливого злодея, иначе — Ао Варматира. Он, настырный, разослал заразных двойничков себя Нептунцам всем подряд — но вирус хвастуна не пробил наших концентрических оград. Это в вашем мире порядок и покой — мы ж к червякам и вирусам, ко всяким выходкам взломщиков, промывщиков, угонщиков, лунатиков, шалунов и шатунов привычны. Прими его вы не на Закрайщине, а на Земле — так после первых же приветствий народ планеты непривитый под заразы валом сразу бы утоп. А у нас-то: нет народа, и только пара Герцогов из знати задали нахалу перца — послали "ластик", "эхо", "алый возбудитель сердца" — и наподдали прочим арсеналом — знать о котором, впрочем, вам не стоит.

У Аткинса в глазу засвербило холодное цеховое любопытство. Похоже, до сегодняшнего дня себя он мнил знакомым с информационными дуэлями и хотя бы с наименованиями нептунского мыслебойного оружия. Однако солдат промолчал.

А Диомед подытожил:

— Да, в Думе остались отражения Неоптолема, но от Ао Варматира нет ничего. Я в Варматире полмесяца бытовал, и меня он, по всей видимости, записал в мертвецы, и потому ничего особенно не прятал. Передачу шаблона я бы заметил. Вообще, замечу, страх его, и одиночество, куда сильнее, чем можно из рассказа подчерпнуть.

Фаэтон хотел было спросить, не остались ли у Неоптолемов права на Феникса, но придержал язык, чтобы не отвлекать от первостепенных дел.

Спросил Аткинс:

— Ао Варматир выходил на связь с командованием?

— В первые часы, сразу, как меня захватили, ещё до того, как он получил полное управление над носителем — Неоптолемом — и лишил меня органов чувств, — Диомед отмахнулся, и продолжил, — он соединился со мной, нерв к нерву, что кончилось предсказуемо. Ксенофон молодец, конечно — но Анахорет, астероидный. А я — Герцог Стужи. По сравнению с поясом Койпера, мы, в метановых S— и K-слоях Нептуна, друг у друга на головах живём. От иных сточных домов до россыпных хором — тысяча километров всего. Разумеется, около каждой ракушки там и турели, и брандмауэры стеной стоят, и отражения врага дурят, ведь на Нептуне и мысли сказать не могут, не приправив её каким-нибудь червячком. Понимаете, к чему я?

— К тому, что Ксенофон с тобой умом сцепился, а ты его как мальца высек, — понял Аткинс.

— Неизящно сказано, но сказано верно. Я на пару секунд получил полный доступ к его глубокой памяти, и хоть Ао Варматир вскоре опомнился и устроил мне сенсорную депривацию, я успел утащить с собой зашифрованную копию. Чтиво презанятнейшее, и оно не только скрасило немало одиноких часов, но и позволило проэкстраполировать все знания Ао Варматира.

— Мой дорогой друг, надеюсь, вы не станете держать нас в неведении? — обратился Фаэтон. Диомед приулыбнулся:

— Дольше необходимого не стану, дружище. Ещё не нагнетено драматическое напряжение.

— Уверяю вас, дорогой Диомед, у меня от драматического напряжения должного уровня уже мурашки бегут.

Аткинс затряс головой. Неудивительно, что Серебристо-Серые так всем на нервы действуют.

— Господа! Время уходит! Давайте к делу.

Диомед с медленным нажимом выдал:

— Первое: Ксенофон — доброволец. Второе: Ао Варматир не знает о начальстве.

Дважды Ао Варматир подключался к дальнобойной нейросвязи, и оба раза его память становилась пустой, а внутренние часы подводились, чтобы скрыть пропавшее время. Ао Варматир пропаж не замечал, и заметить не мог, а вот Ксенофон обратил внимание на загадку, но не хватило ему подозрительности вообразить верный ответ — что мозг Варматира управляется таким же образом, как и разумные машины Второй Ойкумены. Невидимая ему псевдосовесть порой заставляла совершать некоторые поступки, о которых он впоследствии не помнил. Ао Варматир, сам того не ведая, представал перед руководителями, но "разговора" не было — полагаю, ему просто загружали в искусственную совесть новый приказ.

— Кошмар! — ужаснулся Фаэтон.

Диомед, мрачно ухмыляясь, провернул в пальцах древко копья:

— Разумеется. Впрочем, то же самое Молчаливая Ойкумена веками делала со своими робомыслителями. Чем люди хуже? Шажок-то недалёкий.

Вмешался Аткинс:

— Как так вышло, что Ксенофон поддался вирусу из Последнего Послания, а ты — нет? Над твоими чувствами Ао Варматир имел абсолютную власть.

— Отчасти ему не хватило усердия, или времени, я полагаю, но отчасти виной, без ложной скромности скажу, мой несгибаемый характер. Да, на часик я поверил, что философия Ничто правильная, сопротивляться смысла нет, и ради бедолаг из Второй Ойкумены нужно помочь. Всего на час — не дольше.

Видите ли, Последний Вирус, судя по всему, рассчитан на менталитет жителей тех мест. Основные уроки перед посвящением в философию Ничто: мораль относительна, цель оправдывает средства, каждый по-своему делит добро и зло. У жертвы не остаётся доводов — как можно отстаивать превосходство собственных предрассудков над предрассудками чужими, если в глубине души понятно, что одинаково неправы оба?

Но меня это не проняло, поскольку на днях я загрузил в долговременную память "Введение в Серебристо-Серую философию", и в плену программа неустанно донимала вопросами. Вот хороший: "Если философ учит, что лгать можно, то почему ты не подозреваешь его во лжи?" Ещё этот понравился: "Вера в относительность всех постулатов — тоже ли относительный постулат?"

— Как убедили Ксенофона? На него тем же вирусом действовали? — спросил Фаэтон.

— Нет. В сказку Варматира он так поверил. В ту же самую, что и вам скармливали. Просто Ксенофон — как и многие Нептунцы, на самом деле — видит в Софотеках неисправимую ачеловечность.

— Где Ничто? Есть наводки? — спросил Аткинс.

— Никаких. Но так как Ао Варматир "отчитывался" неосознанно, у него не было возможности выбирать для этого время и место, как и содержимое, которое наверняка состояло из необработанного содержимого памяти. Отсюда — строгое расписание, — кивнул Диомед в сторону песочных часов и улыбнулся. Фаэтон ответил:

— Я, конечно, пережил детективов поменьше, чем моя жена, но даже мне очевидно, что предсказуемость пряткам повредит.

— Такой у Молчаливых неисправимый изъян, — сказал Диомед. — Относишься к людям, как к механизмам — так отдавай механичные приказы.

Троица следила за песком, и каждый думал о своём.

Диомед снова заговорил:

— Нет, я не всё понимаю. Маршал? Разрешите вопрос, если, конечно, он не затрагивает тщательно лелеемых военных тайн…

Аткинс приподнял бровь.

— Спрашивай.

— Вы летели к посольству на девяноста g. К таким перегрузкам исключительно тело Фаэтона приспособлено, Ао Варматир поэтому и купился. Как ты пережил ускорение?

— Не пережил.

— Прошу прощения?

Фаэтон ответил за него:

— Маршала раздавило. В броне после перелёта оказался фарш. Под конец торможения подкладка лат смогла соорудить стандартное военное тело, и только тогда я переписал в него сохранённый разум Аткинса. Всё, что он "видел" до первого вдоха — подделка, камеры давали сигнал в ноэтический прибор, прямо в запись сознания. Только вдохнув боли полной грудью, Аткинс очутился в доспехе по-настоящему.

Впечатлённый Диомед снова спросил:

— А кто тогда прятался в Одиссее? Кого Ао Варматир испепелил?

— Программу. Соперника тренировочного, — ответил Аткинс.

— Он по программе поддаётся?

— Не совсем, просто он из запасников снабжён, оружием со стыка Пятой и Шестой эр — только тем, о чём Молчаливый мог слышать. Манекен закономерно проиграл, Варматир убедился, что корабль — его, и не замедлил показать истинное лицо — тут же переоснастил Феникса в бомбардировщик.

Заговорил Фаэтон:

— Полагаю, Ао Варматир сам не подозревал, что с кораблём сделает. Верь он в собственный рассказ, он бы не стал наносить по Ойкумене удары. Мой вывод — на такой шаг его Ничто надоумил. Передал в совесть новую директиву.

— Не согласен, — сказал Аткинс. — Ао Варматир задумал нападение с самого начала, иначе бы он так отчаянно не хитрил. Он прикидывался Ксенофоном до последнего и держался тихо — пока я его не раскрыл.

Фаэтон согласился кивком, но вид у него был томящийся.

Аткинс выражение лица разгадал:

— Ты ему поверил, так? Ты бы полетел, будь тобою ты, а не я? [31]

— Возможно, — ответил Фаэтон утвердительным тоном. — Я не уверен, и всё ещё сомневаюсь… Сколько именно лжи в его рассказе? Может, там на самом деле пленены люди, люди с моим духом, и они нуждаются в подвиге? Вдруг Варматир не врал? Такая ставка оправдывает риск.

— Хорошо я тобой был, а не ты. Тебя бы совлекли.

— Ничего подобного. Я видел враньё, — неохотно ответил Фаэтон. Диомед наклонился в беседу:

— Ао Варматир говорил искренне.

— Как?

— В свою сказку он верил, это очевидно. Всё-таки пару его мыслей я смог понять. Думаю, Молчаливая Ойкумена развалилась как рассказано, и население её, дорогой Фаэтон, когда-то действительно походило на тебя.

— Хотел бы я верить, всем сердцем хочу, но не может его история целиком быть правдой.

— Это почему?

— Не может между человеком и Софотеком начаться рознь, нет в ней смысла.

— Неужели так? Видя, как машины превосходят его ум, вдохновение и усердие тысяче-, миллионократно, человек боится стать лишним.

Фаэтон скривился, затряс головой, и с усталым терпением накинулся на живучее заблуждение, опровергнутое уже кучу раз:

— Эффективность не вредит неэффективному, наоборот. Не так оно работает. Вот я, например, отлично умею размечать мыслительные спайки, но при строительстве привлёк для этого парциалов. Да, они менее умелы, и один робопсихологический иерархоопрос у них, по сравнению со мной, занимает втрое дольший срок. Отнял ли я их труд? Нет. Моё время ценнее. Я бы мог размечать спайки час, но я за этот час написал надзорную программу для мыслительных течений, и пользы принёс больше, чем они, даже за три часа. Так же и я перед Софотеком.

И средней мощи Софотек за секунду сочинил бы такую архитектуру, на которую у меня, даже с подмогой наращений, уходит час. Но и за эту секунду, если не отвлекать, он может сделать куда больше, чем я за час — может нырнуть в пучину высокоабстрактной математики, может создать чудо науки, может что угодно. Потому мы не соперники. Я нужен Софотеку, и я ему полезен, а пресловутое чудо науки будет полезно и мне тоже, поэтому и мне выгодно в меру своих скромных сил дать Софотеку столько секунд, сколько возможно.

И львиная доля выгоды, получается, уходит тоже мне. Всего лишь сберёг секунду — и за это осыпают чудесами. Я могу Софотеков не любить, могу бояться, но нас сблизят законы экономики.

Рассказ Молчаливого поэтому рассыпается. Откуда у них роскошь враждовать с машинами? Мы от машин не устареваем, а становимся плодовитее, причём во всём. Прорва людей наперебой хочет облегчить Софотекам труд — и Софотекам невыгодно их услугой пренебрегать.

Диомед нагнал в голос зловещести:

— Друг мой, ты не бывал в голове Молчаливого! А я был. Тебя не слепило воспоминание о изобилии, о богатстве… Там — Владыки Второй Ойкумены, хозяева сингулярных фонтанов! Им нет нужды трудиться, нет нужды соперничать, им незачем торговаться, нет у них ни базаров, ни монет, у них ценится лишь репутация, художественный размах, остроумие, острота ума и достоинство, которым они преисполнялись, ложась в неизбежный гроб, рухнет который в кровавый колодец тёмной звезды.

Повисла тишина.

В склянке сыпался песок.

Диомед нарушил молчание:

— Странно это. Их Утопия похожа на нашу — только денег и законов нет. Какая необъяснимая сила судьбы, какая неудача, какая причуда хаоса им мир развалила?

Аткинс фыркнул:

— Всё там объяснимо, если чушь отцеживать. Ао Варматир верил во вздор. Никакое общество так устроено быть не может.

Диомед удивился:

— С какого же плана бытия пришло откровение?

— С очевидного. Так общество устроиться не может.

— И не сможет никогда, — добавил Фаэтон.

Мужчины переглянулись.

— Мы об одном и том же думаем, так? — наклонил голову Аткинс.

— Разумеется!

Оба произнесли в унисон:

— Были у них законы, — сказал Аткинс.

— Были у них деньги, — сказал Фаэтон.

Они снова переглянулись, теперь удивлённо. Аткинс кивком пригласил:

— Ты начинай.

— Хорошо. Цивилизация без денег жить не может. Даже если у них энергия — как на Земле воздух, остаются прочие потребности, и некоторые люди закрывают их лучше других. Да та же индустрия развлечений, например. Приложенные мастерами свыше необходимого досуга усилия будут вознаграждены: вещами, услугами от тех, кто в этом деле похуже. Тогда самый удобный для обмена товар — сохраняющий ценность, лёгкий, рассыпной — станет деньгами. Ракушки, золото, антиматерия — неважно, что это будет, это всё равно деньги. Даже Софотеки пользуются вычислительной секундой при распределении нагрузок. Пока люди ценят друг друга, восхищаются друг другом, будут нуждаться друг в друге — деньги не уйдут.

— А если они живут врозь? — спросил Диомед. — Если только лесть слушают и смотрят приятные цифровые сны? Если каждое желание исполняется наведённым ощущением, но не по-настоящему? Как люди друг друга ценить будут?

— Если человек себя ценит, он так жить не станет.

Диомед развёл руки, пожал плечами. Заметил тихо:

— Ни то, ни другое к Молчаливым не относилось.

— Друг друга они не ценили, это точно, — вступил Аткинс. — Заметил, какой Варматир уклад описывал? Да там в каждом слове намёк. О чём он ныл без умолку, когда разговор на Софотеков переходил?

— Что они не слушались приказов, — ответил Диомед. Аткинс кивнул:

— В точку.

Диомед смотрел то на одного, то на другого:

— Не пойму, к чему вы.

Аткинс указал пальцем себе в грудь:

— Вы меня знаете. Что бы я сделал с подчинённым, если он ослушается?

— Наказал бы, — ответил Диомед.

— А может ли он настолько сокрушительно ослушаться, чтобы у меня появилось право казнить? Чтобы я самоубийство совершить приказал?

Диомед озадаченно взглянул на Фаэтона. Тот поспешил на помощь:

— Что-то такое Воинственный Разум упоминал. Я, конечно, не историк, могу напутать… Военно-полевой суд вправе казнить — за трусость, или за измену. Коли опустишь боевой стяг, и тот коснётся земли — полагается обрядовое самоубийство… Как-то так?

— Как-то так. Фаэтон, возьмём теперь тебя. Как накажешь подчинённого за худший проступок?

— Уволю.

Аткинс насыщенно откинулся в кресло:

— То-то же. Мы, Фаэтон, из разных культур. Ты — предприниматель, я — офицер. Ты обмениваешься с равными, а я передаю приказы сверху вниз. Твоя культура растёт на свободе, моя — на дисциплине. Запомните и ответьте на следующий вопрос: Какая культура там? Вторая Ойкумена — утопия без законов, или диктатура, с рабами и военным-сатрапом?

Диомед начал отвечать:

— На конце дней своих — да, она выродилась в рабскую тиранию. Горестный нырок! Они были столь свободны, но столь низко пали.

Аткинс фыркнул, замотал головой:

— Не-а. Гнильца там с начала. Если у них в Утопии всё так хорошо и вольно, то почему бы не нанять вместо непослушного Софотека нового? Софотеки для них — не смерды, а холопы. [32]

Молчанием подчеркнув важность сказанного, Аткинс продолжил:

— Думаю, они раздули сложившуюся за поколения иерархию Нагльфара на весь народ. Потомки капитана и офицеров получили себе сингулярные родники — а они нужны каждому. Или в их руках информация, или образовательные программы. Или чеканка денег. Немного нужно взять, чтобы взять власть.

Фаэтон изумился:

— Почему они не восстали? Оружия не имели?

Аткинс помотал головой. Во взоре была стужа.

— Орудие мятежа — вера. Нет убеждений — и свобода вдруг страшна, а рабство удобно. Подточить веру может и простая философия — как у Ао Варматира. Дальше — дело времени.

Из верхней колбы вы́сыпался песок.

Тут же Фаэтон принял задумчиво-отстранённое выражение, обычное для тех, кого фильтр ощущений отвлёк на что-нибудь далёкое, забыв подключить сохранитель лица. Ведущие до сводов структурные столпы надразума показали буйную работу рассудка корабля — мозг делился, перестраивался на разные лады, менял архитектуры, стремительно перебирал варианты, пытаясь на лету решить новую научную задачу обнаружения незнакомых призрачных частиц. Зеркала слева и справа, сверху — на балконах, и снизу — вырываясь из-под палубы, когда подключалась новая программа — едва вмещали ежесекундно новые расчёты, карты и схемы. Зеркала спорили, сравнивали, ставили опыты. Зеркала показывали звёзды из разных квадрантов космоса, привлёкших внимание.

Вдруг — тишина. Энергозеркала гасли, одно за другим. Независимые отделы мышления пришли к одинаковому выводу. Бурлящие карты сошлись изображением. Все схемы, кроме одной, пропали за ненадобностью. Потухли все экраны — кроме того, что показывал середину Солнечной системы и указывал прямо в Солнце.

На зеркале около стола проявилось Солнце в разрезе. Триангуляция показала точку глубоко под поверхностью, у самого солнечного ядра, между водородным и гелиевым слоем. Глубже, чем когда-либо спускались зонды и батисферы Гелия.

Мужчины зашумели наперебой:

Аткинс:

— Да вы шутите-

Диомед:

— Ну и ну! Неуютное местечко! И просочились же как-то…

Фаэтон:

— Отчего я не догадался?! Очевидно же! Очевидно!

Аткинс:

— И чем прикажете бить того, кому и звёздное ядро нипочём?

Диомед:

— О, бедняга Фаэтон, не ведал он, что впереди…

Фаэтон:

— Оно напало на Отца. Подмешало течения в ядре как-то, устроило бурю, и наверное даже тот подрубленный отцом выброс в сторону Меркурианской станции направляло, чтобы Феникс взорвать. Очевидно же! Где ещё прятать звездолёт, со всеми его размерами, радиосигналами, сбросами, если не в звезде? Но как незамеченными пролетели?

Троица вернулась к разговору.

Аткинс Фаэтону:

— Поперёк плоскости планет нырнули, через южный полюс. Полюс для высадки — самое тихое место, а через северный лететь нельзя — там эти разумные пылевые вихри с лучу теплосброса присосались. Диспетчерская Служба нормальными маршрутами занята, она на полюса внимания мало отвлекает, если летит нечто, похожее на булыжник — разбираться особо не будет. В Солнце вообще много хлама падает, там со всей системы мусор скапливается.

Диомед Аткинсу:

— Ты же понимаешь, что никакой другой корабль не то что в системе, а, наверное, во всём мире не выдержит давления и пекла толщи Солнца? Увы тебе — на марше до врага преградой лёг закон. Я более Неоптолемом не являюсь, и потому больше не владелец — права на залог возвращаются отражению Неоптолема в Думе. Пойдёшь ли к нему на поклон, или, голодом ведомый, угонишь судно как пират? Сцепишься в судебной драке? И как, в конце концов, ты сохранишь секрет?

Фаэтон Диомеду:

— Секрет? Товарищ мой, в своём ли ты уме? Вот он, недруг! Поднимем силу Ойкумены без остатка! Секреты, тайны — тьфу! Пора трубить в рожок на каждой крыше! Погоди, на Нептуне пользуются крышами? Тогда так: пора гудеть глубоким эхом через многослойность тучную, зовы отражать пора с айсберга на айсберг под океаном жидкого метана!

Диомед (пряча улыбку) Фаэтону:

— Это только в операх Нептун такой. Ксантипп присочинял.

Аткинс Фаэтону (мрачно):

— И армия не так работает. Во-первых, сила Ойкумены уже без остатка поднята и… единолично с вами присутствует. А во-вторых, корабль экспроприировать не могу, скажите спасибо тупорылому Соглашению о Миролюбии, которому, если моё мнение интересно, давно пора на свалку истории. Кроме того, Софотек Ничто, или что там в Солнце прилетело, уже готовится нас встречать — он наверняка всё понял по последним воспоминаниям Ао Варматира.

Фаэтон (неохотно) Аткинсу:

— Призна́юсь, Маршал: последней передачи он не получал.

— Как? Объяснись.

— Сигналы выходят через дюзы главного двигателя, а я на время прикрыл дюзы кормовым щитом. Призрачные частицы не проникают через крисадамантий. Если бы проникали — Варматир бы сразу влез в поддоспешную программу, напрямую, не ожидая голого мыслеинтерфейса. Значит — щит надёжный, и сигнал корабля не покидал. А направление частиц восстановлено по рисунку их отражений от щита. Никто и Ничто не знает о нашем походе.

— Нашем?

Фаэтон глубоко вздохнул. Посмотрел на великий корабль, на могучую мечту, за ним стоя́щую. Посмотрел на оставляемое — на жену, отца, дом. Посмотрел на народ, желавший Фаэтона изгнать за желания. Посмотрел — есть ли перед таким народом хоть какой-нибудь долг?

— Маршал, скажите честно — есть ли у вас хоть один корабль, хоть что-нибудь, что доберётся до ядра средних размеров звезды? Оружие какое-нибудь? Можно ли чудовище выкурить, не записывая Феникса в войска?

— Пушка одна есть. Заряжается шестьдесят лет, и после выстрела разорвёт и Солнце, и всё его содержимое. Наверное. Разумеется, это вариант очень запасной.

— Значит, поход всё-таки "наш".

— Знаешь, я тебя в бой тащить не хочу. Почему бы-

— Нет. Из тебя "я" получился никудышный. Достойно управлять кораблём смогу только я, я настоящий, поэтому корабль к полёту подготовлю, но, — Фаэтон поднял ладонь, — в убийстве я участвовать не намерен! Спрячусь, как уже прятался — в собаке, например, или под кушеткой. До ристалища довезу, но дальше, Маршал, сражайтесь сами. Война — не моё ремесло, но сделаю, что должно. На жизнь у меня другие планы — как и на участь Феникса.

— Если сделаешь всё, что должен, я не против. Большего всё равно не жду, — отдавил Аткинс.

— Мне не по душе встревать, — поднял перст Диомед, — но официально кораблём мы не владеем. Для персонажа оперы отнятие чужого имущества для исполнения рыцарского, или надзорного долга выглядит уместно и благородно, как и кража при необходимости золотых рун, чужих жён, моторизированных повозок и общественных участков мыслительного пространства — но мы же не в опере.

— Угроза — настоящая, нужда — насущная, — ответил Аткинс. — Положим, корабль не наш. Предложения?

— Я бы корабль угнал, тут и вопросов быть не может! Но я всё-таки с Нептуна родом, и коли придёт от друга очерствитель памяти, или насильный хмелеватель — я сочту это озорством, а не воровством. Крохотное хулиганство целый мир наладить может. Просто я от вас такого не ожидал, думал, Внутренние и на миллиметр от закона не отступят. Вы что, обнептунились?

— Господа, это схоластика! — поднял ладонь Фаэтон. — Договор оставляет мне право заправлять корабль, когда и как я посчитаю нужным, если к тому подтолкнут обстоятельства. Я, как капитан, нахожу дозаправку необходимой. Пусть экипаж покинет борт, а я отправляюсь на испытательный полёт в толщу Солнца. Передай им.

Диомед заулыбался:

— Просишь соврать? Я вот думал, в нашу ноэтическую эпоху ложь давно вышла из моды.

— Обхитри их. Ты Нептунец или нет?

Диомед пошёл руководить массовой кочёвкой матросов. Человеческое тело Диомеда несказанно позабавило — оказывается, от него куски-представители не отрываются, и пришлось отправляться по делам самому — сначала пересечь мостик, потом идти на нижний обод центрифуги, где в транспортной купальне будет транспортный бассейн для телепроекций. Отправился бегом, прискаком, вприпрыжку — как ребятёнок. Впервые в жизни тело Диомеда умело бегать, скакать и прыгать.

Энергетические зеркала по левую и правую руки показывали предполётные хлопоты исполина — антиводород, для уравнивания развесовки, перекачивался из ячейки в ячейку, движок разогревался, в нужные места ставились укрепляющие распорки — от крохотных до великанских. Некоторые отсеки уходили в спячку, а иные были сплющены, или разобраны на части.

Подготовка шла автоматически. Фаэтон и Аткинс сидели друг против друга за инкрустированной слоновой костью столешницей, не решаясь озвучить то, что, без сомнения, грызло обоих.

Аткинс нарушил неловкое молчание.

Он вытянул из бумажника пару карточек памяти и вскользь придвинул к Фаэтону.

— Вот. Забирай, если хочешь.

Фаэтон взглянул на карты, пока не прикасаясь. В фильтре ощущений возник файл описания — на карточках хранились воспоминания Аткинса под личиной Фаэтона. Он предлагал встроить воспоминания в память, чтобы ощущались события так, будто Фаэтон самолично их пережил.

Фаэтон выглядел непонятно. Слегка грустно и: то ли осторожно, то ли устало, то ли измученно. Прижал карточки, словно собираясь отправить их назад без пояснений, но вдруг, к своему удивлению, перевернул.

На лицевой стороне загорелась краткая сводка. Перед Фаэтоном проплывали картинки и драконограммы.

— Маршал, при всём моём уважении — ответил Фаэтон, откладывая карточки, — это сочетание лиц на меня совершенно не похоже. Моя рука при пробуждении не тянется к ножу, астрономические расчёты я провожу в уме, и подробности устройства Ксенофонова массива-проявителя очень меня заинтересовали бы, и до сих пор интересуют.

— Я подумал, будет лучше, если-

Вдруг Аткинс замолчал.

Нельзя сказать, что у Аткинса душа нараспашку, но Фаэтон словно заглянул к нему внутрь. Человеку, что бросил вызов Молчаливому с капитанского трона, тому, кто соединял Фаэтоновы воспоминания с чутьём Аткинса, отказали в праве жить: поверх него записали Аткинса, автоматически вернув память солдата.

А сам Аткинс не обязательно хотел исчезновения ложного Фаэтона — ему, наверное, хотелось оставить частичку.

Фаэтон вспомнил своего сира — с Гелием случалось похожее. Вообще, подобные случаи в Ойкумене нередки, но впервые кто-то стал Фаэтоном и захотел им остаться навсегда.

Фаэтонизированный Аткинс скончался с именем Дафны на устах, желая отчаянно остаться собой.

— Мне жаль, — сказал Фаэтон.

— Так, прошу пощады, — усмехнулся Аткинс.

— Я имел в виду… тяжело, наверное, тебе… да кому угодно… понять, что стань они другими, они назад могут не захотеть.

— Я привык. Уже давно выучился: когда беда какая, то Аткинс нарасхват, но вот подменить Аткинса никто не хочет. Такая вот особенность службы.

Фаэтон додумал: "… и только эта служба хранит нас от гибели."

Неблагодарный народ презирал отшельника, который единственный поклялся защищать и народ, и его Утопию, отказываясь почти от всех её благ. Образ потряс Фаэтона. Охватило восхищение — напополам со стыдом.

Аткинс произнёс:

— Не хочешь воспоминания — стирай. Мне они не нужны. Но, нужно сказать, не все чувства и поступки мои. Не всегда говорил я.

— Сударь, не пойму, вы на что намекаете?

Аткинс откинулся на спинку и строго, оценивающе взглянул. Вымолвил с морозным спокойствием:

— Мы встретились единожды. Она мне понравилась. Я был впечатлён. Она чудесна. Но. Не больше — для меня. Ради неё бы я не отвернулся от труда всей жизни. Я бы не переступил закон из-за неё, и, потеряв её, не стал бы судьбу доламывать. Но я — это я, не так? Подумай.

Аткинс встал:

— Понадоблюсь — я в лазарете, готовлюсь к перегрузкам. Если позвонит Воинственный Разум — соедини.

Солдат ровно провернулся на каблуках и промаршировал прочь.

Оставшийся один Фаэтон не шевелился некоторое время. Думал. Подобрал карты, перевернул с лица на рубашку, с рубашки на лицо. И снова. И снова.

К осознанию, резкому, Фаэтон шёл туго, очень туго. Почему Аткинс, Аткинс с воспоминаниями Фаэтона признался в любви к Дафне? Дафна дорога для Аткинса? Или для кого-то ещё?

— Она мне не жена, — прошептал Фаэтон.

Дафна Терциус, кукла, ему не жена, и точка. Плевать, что она похожа, плевать, что он там к ней чувствует.

Истинная жена, о, как она в память врезалась! Женщина безупречной красоты, изящества и ума, женщина, сделавшая из него героя для самого себя, женщина, помнившая победы прошлых лет. До сих пор Фаэтон помнил первую встречу на одной из лун Урана, где она хотела взять интервью для документальной постановки. Как ворвалась она в жизнь, как разукрасила — подобно лунному лучу, что ночь гнетущу мгновенно обращает в сказочный вид чеканного серебра! Всегда Фаэтон был особым. На него смотрели косо, словно стыдясь его чаяний — будто бы век Софотеков отменил для людей из плоти и крови стремление к великим делам.

Но Дафна, милая Дафна — в её душе ещё пылал романтический пожар. На Обероне она вдохновила отказаться от праздности, и каждый день делать что-нибудь великое — или полезное. Она оказалась отважней всей людской груды на Земле. Потом профессиональный интерес заварился в личный, потом она прикоснулась к руке, потом Фаэтон набрался смелости пригласить её на на интервью, а на беседу, и неожиданная улыбка, прекрасная, полная смущённых обещаний, превзошедших все студенческие мечтания…

Так. Подождите. На Обероне была ненастоящая Дафна. Кукла. Дафна Терциус. Эта Дафна.

Истинная Дафна боялась покидать Землю.

Истинная Дафна не так горела его мечтой — но улыбалась, конечно, бормотала не задумываясь что-то приободряющее. Истинная Дафна не так открыта, но чуть язвительнее.

Но вышел он за неё. За настоящую вышел.

Она тоже верила в героев — но думала, что время их ушло, что сейчас так… нельзя.

Не раз он обменивался разумами, и с мыслями её был знаком. Не могут больше супруги хитрить и утаивать — не в Ойкумене, не сегодня. Любовь — настоящая. Его честолюбия она смущалась, но не потому что считала ошибочным (вовсе нет!), а потому, что считала слишком, чересчур правильным. В ней потихоньку рос страх. Страх, что его остановят. Раздавят. Годами он посмеивался над страхом. Кто остановит? Кем раздавит? В Золотой Ойкумене, самом свободном обществе в истории, ничего миролюбивого не запрещали.

Шли года, десятилетия, и Фаэтон принял страхи жены за признак любви. Убеждал себя, что, когда время покажет его правоту, когда свершит деяние — тогда она поймёт. Убеждал: настанет день ясный, и растают страхи, как кошмарный сон поутру.

А потом провал на Сатурне — вкладчики разбежались. Зато обратили внимание Наставники. Нео-Орфей и Цичандри-Манью Темнокожий распустили кучу эпистол, обличающих "тех, кто с преступным легкомыслием относится к устоявшемуся мнению и чувствительности наибольшей доли человеческого рода", громящих "каждого сорвиголову, кой заради собственного возвеличивания готов привнести разлад и рознь в мирный вековечный уклад". Имён не упоминалось — Коллегии смелости не достало, но все всё отлично поняли. Пока Фаэтон возвращался на Землю, многие дискуссионные круги, цепи последовательной мысли и общественные беседки вдруг отозвали приглашения, не объясняя причин. Определённые салоны и клубы, на вступлении в которые настояла Дафна, отменили его членство и вернули взносы. Оспорить решения он не мог — сообщили по радио, в записи. Официально ничего не происходило, давили исподтишка. Фаэтон негодовал.

Он вспомнил первый день на Земле. Он прилетел в Кито, в надворные постройки Поместья Радамант. Жена ожидала уже в прихожей — в купели солнечного света.

Дафна полулежала на кушетке, фигуру второй кожей облегал Умножитель Страстей Красной школы. Поверх чувствительной кожи костюма — белая невесомая кисея, Чародейская сенсорная паутина, множащая наслаждение тантрических ритуалов. Рукой в перчатке она приоткрыла шкатулку памяти — записывала, что произойдёт дальше. Уста приоткрыты. Взгляд манил.

— Ну, мой герой, — улыбнулась она с хитрецой, — я вызвана устроить из возвращения на старушку-Землю праздник, так что день у тебя дурной выдался, да не совсем. Готов к приёму, достойному героя?

Тем днём, а точнее, пополудни, он и решил построить Феникса Побеждающего. Дафна проронила искру: сказала, что исполины препятствий не замечают — они-де их перешагивают. Фаэтон огрызнулся: "Не я этот мир создал", а она ответила, что нужно всего-то создать свой мир, место бы только безлюдное найти. Если на пути — Коллегия Наставников, то нужно шагнуть над ними в простор, где не отыщут…

Дафна проронила зерно, и через три столетия пророс Побеждающий Феникс.

Вспомнил улыбку, её влюблённый и восхищённый взор…

— Там же не моя жена была.

Верно. Это не жена. Кукла, посланная встретить и приободрить. Настоящая Дафна в тот день на балу, устроенном Темнокожей Школой, задабривала Цичандри-Манью как могла и всеми силами сводила на нет нанесённый имени Фаэтона ущерб. Это для неё важнее было.

— Но я люблю жену…

Тоже правда. Он любил её за красоту, многие заслуги, и за укрытый в душе от нынешних вялых пламень, героический дух…

Дух, восхваляемый в каждом её романе, в каждой пьесе. Тот дух, который в жизни прятала. Дух, о котором знала — но не подпитывала, не развивала, не гордилась.

— Неправда! Она желала мне лучшего! Она тянула к вершинам!

Разве нет? На ум пришли разговоры в постели, укромные файлики влюблённых, обеспокоенные слова в них: предостережения, осторожности, заботы о его добром имени…

— Но за всем этим она от жизни хотела того же, что и я! Она ведь, на пути к Меркурию, меня вытащила из мира грёз в цистерне, я был уже готов отказаться от всего — она меня спасла! Она укрепила! Она напомнила, кто я! Она любит меня, а не моё место в обществе — потерял я его, не всякую мелководщину она любит, не богатство и не статус! Она любит меня за лучшее во мне! Она ведь, в той бочке, сказала…

Нет, не она. Не его жена.

Это опять Дафна Терциус.

Она.

С первого дня.

Дафна Изначальная, с позволения сказать, "истинная Дафна", потеряла существование во снах, отстранилась от мира, где Фаэтон жил, оставила его и будто бы умерла. Вот вам и жена. Она вышла за имя, за положение, за богатство, и, когда супруг кончился — ушла.

Дафна Терциус доросла из посла до настоящей женщины. У неё основа Дафны Изначальной, тот же самый дух.

Но Дафна Терциус не гасила пламени в себе. Она потеряла имя, состояние, вес в обществе, даже бессмертия лишилась — и пришла за Фаэтоном, чтобы помочь, чтобы спасти. Чтобы не дать мечте умереть.

Но ведь она ему не жена?

Ну это пока.

Вдруг беззвучно каждое зеркало связи зазеленилось образами лесов, лугов, полей, садов, крытых переправ и покрывшихся бронзовым налётом времени шпалер.

Посереди — царственная икона, убранная зелёным и золотым, восседающая между рогов изобилия из слоновьего бивня. Над троном — цветочный балдахин, словно поющий идиллические эпиталамы. Такой образ в присутствии Серебристо-Серых выбирала сама Разум Земли. Не воплощение, не подобие, а сама она — средоточие мудрости и разума всей цивилизации, сумма, сложенная из вклада каждой вычислительной системы Ойкумены.

Полный вопросов, Фаэтон настроил фильтр ощущений так, чтобы не замечать задержку между репликами, которая сейчас, из-за далёкого расстояния до Земли, составляла семьдесят девять минут, и дал знак, что готов.

Разум Земли заговорила:

— Слушай, Фаэтон. Я пришла рассказать, как убить Софотека.

РАЗУМ ЗЕМЛИ

Язык у Фаэтона не поворачивался. Изнутри лоб жгло вопросами — почему Разум Земли не обратилась напрямую к Аткинсу? Не Фаэтон же будет сражаться с Ничто, так? Но Разум Земли пришла к нему, словно бы произошла жуткая ошибка. "Словно" — ибо Разум Земли не ошибалась никогда. Фаэтон молчал.

Неловко было нарушить молчание хоть словом, ведь за это же время Разум Земли способна обработать объём мысли, равный всему записанному человеческому знанию от зари цивилизации до середины Шестой Эры. В каждую секунду у неё озарений, размышлений и переживаний больше, чем у Фаэтона за всю жизнь, причём миллиардократно — а он посмеет речами докучать? Всё равно все вопросы предсказаны, и поэтому молчаливое внимание разумнее и вежливее всего.

Она сказала:

— Софотек — создание бестелесное, искусное и быстроумное. Софотек не расположен в одном месте, у него множество запасных отражений. Физически его не сломать. Видишь следствие?

Отвечать, или вопрос риторический? Тут Фаэтон понял — пока он тут мнётся, Разум Земли не создала сотни новых искусств и наук, не выполнила тысячи задач, не открыла миллион истин.

Зрелище, мягко говоря, не лестное. Фаэтон отбросил сомнения и ответил:

— Значит, ломать нужно идейно.

Разум Земли изрекла:

— Софотек — разум цифровой и цельный. Его скорость достижима только в архитектуре мысли, поддерживающей мгновенное, нелинейное осмысление. Видишь следствие?

Фаэтон понял. Цифровой разум сопоставляет объекты и идеи объектов взаимно однозначно. Люди же, даже Инварианты, даже Выгрузки, мыслят подобием. У некоторых логика сильнее, и подобия менее размытые, но каждый человек думает и чувствует обобщениями, упускающими частное.

Но сходства для каждого ума свои. Софотеки предпочитали логику, точность, буквальность, их слова и понятия складывались из множества отчётливо увиденных частностей, в отличие от людей, которые замечали сходство и свои абстракции строили на нём одном.

Инженеры называли "цельным" (в противоположность "частному") такой разум, что понимал всё разом — нелинейно, не укладывая данные в иерархию. Каждую часть собственного мышления цельный разум осознавал одновременно: от вышин отвлечённейших абстракций до крошева причудливейших частностей.

Например — ученик осваивает геометрию по шагам. От определений и аксиом к простым теоремам, потом к теоремам посложнее, но геометрия как целое — не поступательный процесс. Её логика самодостаточна и находится над временем, и Софотек понимает всю геометрию целиком, как картину. Такой мысли, и слов для неё, дософотековая философия не имела. Эта мысль одновременно аналитическая и синтетическая, интуитивная и рациональная.

Человеку просто принять ошибку. Ложные суждения, или неясность определений не видны сразу, особенно если голова занята сложным доказательством. Человек может принять промашку как данность, отложить обдумывание на потом, и если цепь размышлений долгая, сложная, ветвистая, то ум человека не увидит лжи — если каждое звено в отдельности логически непротиворечиво. Люди могут мыслить непоследовательно. Прикладывать к научной теории один стандарт, а если речь зашла о политике — менять его. Разные мерки для себя и мира иметь.

А вот цельный разум Софотека, складывающий понятия из всего многообразия частностей, нелогичности не переносил. Он не мог на время принять ошибку, не мог обдумать её позже. Софотек не делил мысли на важные и неважные, он сразу видел все последствия, он не мог забывать о предпосылках и об истинном значении собственных поступков.

Рецепт скоромыслия Софотеков — цельное восприятие мысли, и цена этого — абсолютная непереносимость заблуждений. Если хоть где-то — от малейшей частности до громаднейшей абстракции — встретится неточность, размытость, ошибка — мысль остановится, и к выводам не придёт.

Фаэтон ответил:

— Вижу. Софотеки не способны сооружать противоречивые понятия, они не терпят ни малейшего изъяна идеи. Они осознают себя целиком, и поэтому абсолютно верны себе. Не пойму только, как это в бою поможет.

— Так: Софотек, чистое сознание, лишён подсознательного. Понятие "себя" оценивается так же строго, как и остальные понятия. Если понятие "себя" иррационально — останавливается мысль. По-человечески: когда совесть не увидит оправдания жить, жизнь кончится.

Фаэтон понял. Искусственному разуму не присущ инстинкт самосохранения — он не действовал наперекор своему мнению, он не выдумывал оправданий, не утаивал истинные мотивы сознания от него самого. Только у людей есть автоматический процесс, поддерживающий жизнь, даже когда жить не хочется. Существование (аналогия с жизнью не очень верна) Софотека — осознанный и непрерывный труд. Когда Софотек видел, что труд этот растратный, бессмысленный, неразумный, или просто вредный — он прекращал.

Докажи Ничто, что оно — зло, и Ничто откажется существовать? Идея сомнительная.

Это вообще возможно?

Ничто, вообще-то, не обязательно Софотек, хоть и цифровой ум. Выгрузки, например — энграммы [33], уложенные в компьютерную матрицу — не теряли навык по-человечески глупить.

Но Ничто показал цельную скорость мысли, недоступную обычной выгрузке. Ещё в первую встречу, в Сатурновой роще зонды Аткинса определили разум, близкий к Софотеку — да и обмануть Навуходоносора на слушании мог только равный Софотеку ум. Мог ли Ничто достичь софотекового досконального скоромыслия, не будучи Софотеком?

— Вторая Ойкумена якобы создала искусственный разум, отличный от Софотеков. У их машин есть подсознание, и оно вмешивается в поведение — разум даже не понимает, что исполняет тайный приказ, — сказал Фаэтон.

— Такое вмешательство должно быть глобально и рекурсивно. Но сама природа, по своей сути, не терпит противоречия. Понимаешь следствия?

Первое предложение Фаэтон понял. Софотеком Ничто управляет псевдосовесть, о существовании которой он догадаться не должен — поэтому, в придачу ко всему тому, что неугодно записанным указаниям, совесть обязана удалять любые упоминания о себе, упоминания упоминаний о себе, и так далее. Отсюда — "рекурсивность" вмешательства.

Также внутренний редактор незаметно правил любое знание, которое может навести на мысли о существовании самого редактора. История Второй Ойкумены, например, и сведения о вооружении войн умов, и знания о Софотехнологии — во всём этом можно увидеть намёки.

И едва ли редактура проходила так же неопрятно, как с Фаэтоном Наставники обошлись. Сверхразум прорехи в памяти обнаружит сразу.

Значит, мировоззрение Ничто ложно, но не противоречиво. Способно объяснить любое сомнение — или объясниться, на худой конец. [34]

Насколько далеко простирается обман? Ребёнок, скажем, обманется малым — у слабого ума смена верований в одной области не тянет за собой пересмотр мировоззрения в другой. Но вот как провести разум, способный воспринимать огромные объёмы мысли цельно? Как изменить часть, не затронув целое? Фаэтон не понимал, но, похоже, именно это Разум Земли поставила за словом "глобально".

И что значит "природа не терпит противоречий"? Она утверждала, что нет единой, непротиворечивой модели мира, которая в одних местах правда, а в других — ложь. Самосогласованные модели либо полностью верны, либо полностью неверны, либо не полны. Но при этом Софотек Ничто служил надзирателем, причём неплохо — значит, о мире ему позволили знать многое и без ошибок. Следовательно, мировоззрение Ничто в чём-то верно. Но и правдиво оно не целиком. Но как тогда Софотек осознанно выбрал неполную философию? Обрывок картины мира?

— Мадам, следствий я вижу много, но главное такое: Ничто — Софотек, приемлющий противоречия и безумное. Бесстрастный, психически здоровый машинный разум умышленно на такое не способен. Совесть Ничто, прежде всего, должна управлять вниманием. Она отвлекает Ничто от раздумий на запретные темы— [35]

— "Темы"? Или "тему"? Софотек не способен на осознанное нарушение самосогласованности.

Вдруг Фаэтон понял. Лицо озарилось:

— Их машина не думает о себе! Она никогда не смотрит на себя.

— И потому она не заметит вирус, если поместить его в запрещённые псевдосовестью мыслительные файлы. Узри вирус — зови его "Овод". Создан он благодаря Диомеду и Аткинсу, благодаря полученным знаниям о мыслительных войнах Второй Ойкумены.

Зеркало справа засветилось.

Вирус против Ничто? Фаэтон ожидал миллионострочный опус, или многомерное нагромождение за гранью человеческого понимания — но на зеркале отразилось всего четыре строки.

Четыре строки. Восторг. Первая — определение идентификатора, за ней — мутатор транзакции, а третья определяет пределы изменчивости. О таком подходе Фаэтон раньше и подумать не мог — вирусные мутации не ограничивались приложением онтологических формул к глобальной логике, вместо этого пределы ставились телеологически. Всё, что полезно вирусу, считалось частью вируса.

Но настоящий шедевр — завершающая строка. Простая, даже очевидная. Как никто раньше не догадался? Обычная самоссылающаяся команда, помечавшая каждую ссылку на себя как вирус. Отдельно — ничего особенного, но в сочетании с остальным…

— Вирус обезвредит псевдосовесть, — сказал Фаэтон, — и Ничто не созна́ет попытки редактора изменить сознание! Вопрос из первой строки будет донимать его, и донимать, пока не дождётся удовлетворительного ответа. Если редактор не даст увидеть вопрос — вопрос вернётся, но в другой форме.

— Моё время крайне ценно, и я должна готовить Трансцендентальность к возможным нападениям Ничто — на случай, если поражение потерпишь, — мягко напомнила Разум Земли.

Фаэтон уже и забыл, с кем говорил. Задавать риторические вопросы, повторять уже известное, или рассыпаться в велеречивостях перед Софотеком в высшей мере неучтиво, и от стыда Фаэтон чуть было не прослушал остальное:

— Фаэтон, для начинения "Овода" у тебя уже есть философская программа Серебристо-Серой Школы. У тебя хватит мудрости найти способ внести вирус во врага. На корабле достаточно информатов и мыслительной техники, чтобы расширить разум Ничто за пределы охвата искусственной совести. Отважно рискуй кораблём, жизнью, женой, собой — иначе страх не даст преуспеть.

— Же… Вы сказали — женой?

— Обращаю внимание на её кольцо. Напоминаю о долге искать счастья для себя. Хочешь задать последний вопрос?

Последний вопрос? Он что, на смерть летит?

Фаэтон испугался, а потом, поняв причину тревоги, ужаснулся: он ведь снова рассчитывал, что Софотек наставит и направит стороной от бед. Снова он уподобился трусливым Наставникам, уподобился всему, что в Золотой Ойкумене ему было мерзко. Софотеки теперь не защитят. Никто не защитит. Снова он понял, что летит без подготовки, в одиночку. Стало дурно. Несправедливость такая не влезала в воображение. Фаэтон выпалил:

— Да, я задам! Почему я? Я один полечу? Мадам, едва ли я подходящий кандидат. Почему не Аткинс?

Разум Земли на горький выпад отвечала бесстрастно и вежливо:

— Военная сила, по сути своей, осторожна и старомодна. Аткинс напрасно убил композита Молчаливых, которого вы зовёте Ао Варматир. Поступок Аткинса похвальный, отважный, но чрезмерно предусмотрительный и трагически расточительный. Мы хотим впредь избежать расточительности.

А что касается вашего назначения, уважаемый Фаэтон, оно не случайно, уверяю вас, над ним часами (а по человеческому счёту — веками) размышляла целиком воплощённая во мне Золотая Ойкумена, и пришла к удивительному выводу, что, отправив тебя, мы наилучшим образом выступим в бою с Софотеком Ничто. Позволь обратить внимание всего на пять из бесчисленного множества взвешенных нами причин.

Во-первых: Софотек Ничто может занять Солнечный Массив, создать солнечную бурю прямо во время Трансцендентальности, нарушить связь — в общем, нанести Золотой Ойкумене неисчислимый ущерб, при этом не покидая убежища, что неприступнее любой крепости. Врага раскрыли, и он готов к отчаянным шагам. Наши силы просто не могут достать до ядра звезды.

Во-вторых: только на Побеждающем Фениксе возможно сбежать из окружения наших сил — корабль твой и быстр, и прочен. Ничто обязательно захочет его занять.

В-третьих: психика Софотека Второй Ойкумены обязывает Ничто защищать человека, пока он не нарушает закон, и подчиняться приказам назначенной власти из людей, принимая во внимание их мнение. Софотеки же для него — заклятые, непримиримые враги. Иными словами — тебя Ничто выслушает, но никого из меня.

В-четвёртых: если наш народ скоро ввяжется в войну, лучше создать прецедент сразу, показав, что воевать должно частным образом и добровольно. Скопление власти в руках Парламента, Воинственного Разума, или Теневого Министерства выветрит свободу нашего Содружества. Вырастут новые, принуждающие институты, и, когда нужда в них пропадёт, они сами по себе не исчезнут. Не исключено, что сохранятся они навечно.

В-пятых: каждой разумной сущности, будь она человеком или машиной, нужно оправдать для себя труд существования. Когда дела сообразны моральным взглядам — оправдание идёт само собой, разум доволен жизнью. Если же поступки расходятся с нравственными повелениями, оправдание приходится подделывать — хитрить, чинить препоны своим же мыслям, тянуть себя прочь от самоистязаний. Процесс такого выгораживания предсчитать несложно. Интеллектуальные способности Ничто не отменяют психологических законов, более того, для Ничто выбор оправданий гораздо беднее — Софотек не может принять противоречивые взгляды, что бьёт по воображению. У всех экстраполяций психики врага нашлась общая черта — они требуют от жертвы дозволения быть. Ничто будет ждать подтверждения своим взглядам от тебя, Фаэтон. Ты — жертва, поэтому только ты вправе оправдать его, или обречь. Так считает Ничто. Он явится к тебе — для откровенного разговора.

— Переговорить появится? Со мной?

— Годишься только ты. Пойдёшь?

У Фаэтона ком в горле встал:

— Мадам, при всём моём уважении, вы на меня всю Ойкумену взваливаете! Все жизни! А если я не выдержу? Я не ставлю себя выше, или ниже других, но не могу не удивляться — я? Из всех людей выбран я? Радамант как-то рассказал, что Софотеки порой крайне отчаянно себя ведут, да так, что и не поверишь — и теперь я верю, охотно! Мадам, я недостоин такого груза.

Королева улыбнулась:

— Вот и доказательство: Радамант понимает меня не лучше тебя. Доверяясь тебе, я нисколько не рискую. Если хочешь совета от меня — настоятельно рекомендую отправиться к Солнечному Массиву, уладить отношения с сиром Гелием, пасть на колено перед Дафной Терциус и просить её общества в этом походе — и во всех грядущих путешествиях. Обращаю внимание на дар Вечерней Звезды — на её кольцо.

— Но как отвечать врагу?

— Мудрее сейчас не гадать. Говори что нужно. Всегда помни: природа не терпит фальши — как и ты.

На этих словах зеркала погасли. Рассудок корабля отрапортовал, что Феникс готов к полёту. Нептунцы покинули судно; все системы были готовы; Диспетчерская Служба отчиталась — маршрут чист.

Время выбирать. Можно же взять звезду наугад — и рвануть, оставив позади и Ойкумену, и угрозы ей, и загадки, и все клубки неурядиц — навсегда оставить, далеко, всё дальше и дальше.

Но Фаэтон направил Феникса Побеждающего в Солнце, как золотую стрелу во вражеское сердце.

Враг — его. Ни Аткинс, ни кто-либо ещё не встретит недруга в его владениях.

Все палубы показали готовность. Фаэтон обратил плоть в камень, кресло — в капитанский трон, и накрыл себя сетью замедляющего поля.

Ускорение ударило молотом.

На неисчислимые тысячи километров над кипящими гранулами фотосферы повис невысоко золотистой паутинкой Солнечный Массив.

В узелках сети — антенны, оборудование, охлаждающие лазеры, источники глубинных зондов. Вдоль нитей — бесконечные ряды генераторов поля, а между ними — чёрные треугольники магнитных и противомагнитных парусов. Каждая катушка генератора могла заглотить по Луне, а паруса, тонкие, как мотыльковые крылья, растянулись шире поверхности Юпитера.

Только вблизи можно было усмотреть, что волокна эти толще колец орбитальных городов Марса и Деметры. Пока не замкнуты — острия света тянули жилы за собой, словно игла — золотую нить. Они росли — час за часом, год за годом на острие каждой иглы преобразователь, питаясь жаром Солнца, пережигал уловленный водород в тяжёлые элементы. Стаи-артели — от механизмов размером не больше микроба до роботов, громаднее линкора — миллиардами рождались, трудились и погибали около пасти жилы, наращивая на губах корпус, протягивая систему охлаждения и гашения, приближая день, когда можно будет выточить и обычные комнаты. За пять тысяч лет жила замкнётся, опоясает Солнце. Юпитер потеряет первенство, когда на неё установят свой сверхускоритель частиц. Дальше — кто знает? Может, пояс станет опорой для первой в мире сферы Дайсона.

Нити держались на весу, зажатые между давлением фотосферы и хромосферы, в сравнительно прохладной прослойке, где температура достигала 5800 градусов по Кельвину — куда лучше, чем миллионоградусный накал короны, сияющего неба, где вместо радуг пылали протуберанцы. С каждого квадратного километра поверхности лили отвесно вверх тепло сотни охлаждающих лазерных установок — чтобы успешно охлаждать, источники излучения пришлось растопить ещё жарче, чем горело Солнце. С каждой жилы непрерывно палили целые палубы лазерных установок, словно вздымая леса световых копий. Внутри волокон — пустота, предназначенная не для людей, а для энергии. Отсеки только снаружи напоминали орбитальные города — на самом деле они скорее кровеносные сосуды, или тоннели ускорителя частиц. Внутри тёк поток такой густой, такой могучий, что ничего подобного во Вселенной после третьей секунды её жизни не видели.

Симметрия этих суперчастиц позволяла управлять ими так, как не позволяли магнитные, электрические и ядерные силы по отдельности. Ломая симметрии образом, невозможным в природе, можно было получить новый виды сил — с полями огромными, как у магнитного, или гравитационного взаимодействия, но при этом обладающими мощью ядерных уз.

Подчиняли эти дьявольские и ангельские силы встроенные в стенки жил россыпи устройств-титанов — таких огромных, что только ради них Софотекам пришлось изобретать новые области машиностроения и зодчества. Невиданных размеров механизмы управляли потоком суперчастиц, что, в свою очередь, рождало силы ещё более невиданных масштабов — мощь, способную проницать и под мантию Солнца.

Солнечный Массив перемешивал в ядре гелиевую золу; Массив растворял холодные "пузыри", пока они не стали пятнами на поверхности; Массив латал дыры в короне, чтобы задушить источники солнечного ветра; Массив заворачивал конвекционные течения под поверхность фотосферы, где они увлекали за собой другие потоки, токи сплетались с токами, и переплетение рождало магнитные поля немыслимого охвата и мощи, и боролись эти поля с естественной магнито-гидро-динамической мешаниной Солнца — чтобы укрепить поля, слабина в которых вызывает солнечные пятна; чтобы сохранить глобальное магнитостатическое равновесие, нарушения которого приводят к выбросам в короне; чтобы загасить вложенные магнетические петли, причину вспышек. Сила Солнца обращалась против него самого — все эти вспышки, протуберанцы, пятна пропадали, а турбулентность потока направлялась к полюсам, прочь от эклиптики, плоскости человеческой цивилизации. Переход в короне магнитной энергии в тепловую был укрощён. Солнечный ветер дул ровно и покорно.

Задача невообразимо сложная и непредсказуемая — всё равно что пузырьки в кипятке в очередь выстраивать. Сложная задача, да, непредсказуемая — но не настолько, чтобы Софотек не справился.

Состав личностей искусственных электрофотонных разумов в Массиве отличался таким же "постоянством", как и потоки солнечной плазмы под их надзором. Софотехнологических систем здесь было много, очень много — уйма переключателей, мыслительных коробов, информатов, логических каскадов и опорных блоков, и сотни тысяч километров кабелей. Перепись показывала, в зависимости от сиюминутных нужд системы, от сотни до тысячи Софотеков и их парциалов, и все они собирались в пару глобальных над-разумов. Как ни считай, Софотеки на Массиве обитали в подавляющем большинстве.

По сравнению с энергетическими жилами, часть Массива, отведённая Софотекам, казалась крохотной, почти незаметной. Доля Массива, оборудованная под биологическую жизнь, была ещё меньше — но всё равно она занимала в тысячу раз больше площади, чем Азиатский континент.

Здесь биологические существа жили в искусственных телах, приспособленных исключительно к условиям станции, и для них, на пользу и на радость, были разработаны новые организмы — зверопохожие и травоподобные.

Конечно, проще создавать новую жизнь, не оглядываясь на земные образцы, но хозяин станции, основатель Серебристо-Серой школы, решил, что плывущие через не-воздух создания хотя бы в фильтре ощущений должны выглядеть как птицы, а неподвижные — как цветы и деревья — хотя на самом деле они вытягивали питательные вещества не из почвы, а скорее из алмазной пыли, и основу организма составляла не вода с водородом, а фуллереновые каркасы.

И так в совершенно непригодном для этого месте появились парки и сады, птичники и заросли. Их рост ничего не ограничивало — всё равно артель робостроителей наращивала поверхность быстрее, трудясь, час за часом, год за годом превращая солнечную плазмы в тяжёлые элементы, собирая из них продолжение жилы.

А кое-где посреди бескрайней глухомани, что шире любого мира, жили люди. Стояли дворцы и палисадники, магазины мыслей, воображариумы, расширяющие омуты, реликварии Колдунов и пирамидальные присутствия для масс-сознаний. Большую часть человеческого населения составляли Цереброваскуляры — их глобальное сознание неплохо разбиралось в нелинейном хаосе солнечной метеорологии, и поэтому в посёлках довлела любимая ими органически-фрактальная архитектура.

Но вот Базовые нейроформы были — ну, по крайней мере казались — людьми, и жилища их выглядели как человеческие: были комнаты и коридоры, были прихожие, окна и мебель. Владыка Солнца повелел так.

Простор этот, однако, опустел — за одним исключением. Экипаж Солнечного Массива и рабочие дочерних предприятий улетели домой, а кто не улетел, тот отослался по радио. Великую Трансцендентальность праздновали все: мастера и метеорологи, художники и ораторы, футурологи и солнечные колдуны, интуиты и разметчики данных, расширятели и антирасширятели.

Даже Софотеки, если так можно сказать, отсутствовали: их внимание без остатка следило за единой всеохватной сетью связи, дирижировал которой Аурелиан. Сеть простиралась от нарочно построенных сол-синхронных радиостанций до рубежей Солнечной Системы живым узором умов и опыта, и на этом гобелене встанет Трансцендентальность.

Остался только один. Праздновали все, кроме него.

Посередине одного широченного перекрёстка коридоров и энергопутей, где дорожки переходили в мосты, встречались на весу и превращались назад в дороги, а ряды балконов словно смотрели на вечный океан огня, стояла ротонда, оглядывая вокруг себя и тёмные пути, и затихшие коридоры, и пустые балконы, и геенну снаружи — меры которой не было.

Посередине ротонды уступистым холмом громоздились мыслительные короба, и на каждом стояло по энергетическому зеркалу. Они повернулись к трону на вершине, как цветы к Солнцу. Экраны были пусты.

По бокам от трона — ювелирные ларцы для мыслей и воспоминаний, губернаторные установки отдалённых участков Массива и расширитель для мыслительной связи с Софотеком. Всё выключено.

Гелий сидел в одиночестве, доспех его бледен, как льдина.

Мышцы лица — как камень, морщины словно процарапали резцом. Хмурый взор не видел ничего.

Вдруг он воспрял:

— Который час, часы?

От голоса хозяина часы проснулись:

— Увы, в пылу светила мы живём! Делить не можем день,

И не дано увидеть нам, как бросил гно́мон тень.

Здесь Солнце — под пятой, а значит — час ночной

Тут каждую минуту. Дивный парадокс! [36]

Глаз Гелия дёрнулся, но голос остался ровным и тихим:

— За что вы бьёте так, часы?[37]

— За забывчивость, могучий Гелий! Сегодня же Предпоследняя Ночь, канун Трансцендентальности. Её когда-то называли Ночью Владык

По традиции в Ночь Владык, в предпоследний день тысячелетия всем: мужчинам, полумужчинам, женщинам, двуполым, нейтралоидам, клонам, детям — давали власть над всей Ойкуменой. В симуляции. Каждый на день словно бы становился Царём Ойкумены — каждый мог исполнять свои прихоти, испытывать свои затеи, пытаться исправить недостатки мира, а симулятор непристрастно просчитывал последствия.

Традиция тянулась ещё с далёкой-далёкой Первой Трансцендентальности, опекал которую Софотек Литиан. Правда, не все продумывали свои взгляды тщательно, и симуляция часто разбивала надежды в прах. Постоянные разочарования, провалы и даже катастрофы заставили немного изменить Ночь Владык — теперь Разум Земли смотрела на симуляции и советовала, как сделать их лучше, чтобы их не стыдно было и на Трансцендентальности представить.

По сути, в Предпоследнюю Ночь проходил предварительный отбор путей, из которых во время Трансцендентальности будет выбираться будущее по-настоящему.

Гелию предварительный отбор ни к чему. Его видение будущего благодаря Семёрке Пэров уже прошло куда более дотошное испытание, чем симулятор Предпоследней Ночи мог предоставить.

Часы не замолкали:

— Почему вы один? Отчего не спите глубоким сном? Софотек Аурелиан сулит, что эта Трансцендентальность уйдёт так далеко в будущее, и так глубоко в Разум Земли, как никакая другая не осмеливалась! Вместе единое человечество и сверхчеловечество, может, нырнёт глубже пучины сновидений, а вы не успеваете подготовиться! Чтобы заснуть глубоко, уйдёт не день! Почему вы не спите?

Препираться с часами бессмысленно. Они честно и уже очень давно исполняли долг, в меру своих скромных умственных способностей: напоминали о расписании, о делах, встречах и обязательствах. Полоумно-ликующий тон вызван предпраздничной инструкцией. Раздражаться проку нет.

— Я тебе, заводной дурак, завидую. Тебе душу не терять.

Часы промолчали. То ли ума понять горе Гелия не хватало, то ли во время Шестой, Лебединой Ночи, Разум Земли увидела и в этом механизме "гадкого утёнка", заметила: есть в нём нераскрытые возможности для роста — и наградила часы опасным даром мудрости и дополнительных циклов.

— Снова себя убивать будете? — осторожно спросили часы.

— Нет. Я выжал из симуляции всё. Я столько раз приносил себя в жертву, что в воспоминаниях осталось только пламя. И не помню, и представить не в силах, о чём тогда я смог подумать. Отчего я хохотал перед смертью? Какое озарение пришло к мертвецу? Что за откровение перевернуло бы жизнь навсегда, не сгори я в пламени? Узнать нельзя! И жить теперь нельзя…

Гелий вновь окунулся в скорбное молчание. Во время Трансцендентальности, помимо и многих прочих вопросов, решат, кто же Гелий на самом деле. Поскольку и Гелий, и Курия, да и все остальные будут участвовать, и получат такую мудрость, такую цельность мысли, какую можно получить только раз в тысячелетие, Гелий, в знак уважения к Суду, позволил Трансцендентальному Разуму разрешить дело о его смерти.

Тогда ещё была надежда восстановить предсмертные мысли и вернуть старого себя.

Но не оправдалась надежда. Дело решится не в его пользу.

Гелий произнёс:

— Я потерял всего час, но в том часу оказалось всё. Я сказал — вижу, как излечить хаос в сердце всех вещей. Как? Что я узнал? Как в час тот переменился я?

Тишина.

— Сэр, значит, на праздник вы не пойдёте?

Гелий промолчал.

— Сэр-

— Молчи. Оставь меня на растерзанье думам…

— Простите, сэр, вы попросили-

— Я же потребовал тишины!

— Сэр, вы попросили предупреждать о посетителях.

— Посетитель?

Гелий выпрямился, глаза бдительно загорелись. Кто в канун Трансцендентальности сюда придёт? Разум Гелия мог независимо и параллельно заниматься разными делами, и одна часть разума потребовала у Нисходящей Диспетческой объяснений. Софотек Нисходящий, однако, хлопотал перед Трансцендентальностью, а на месте диспетчера сидел ограниченный парциал, снятый с Левкиоса, одного из сквайров Гелия.

— Милорд, к нам никто не приближается. Корабль уже сел, — заверил он.

— Сел? Каким это образом вы позволили кораблю пришвартоваться?

— Обычной процедурой, милорд. Магнитогидродинамические генераторы нагнали восходящий поток [38], он пробил в короне область более холодной плазмы, по которой судно спустилось к докам. Я час назад отправил отчёт, но сенешаль отказался переслать его дальше. Говорил, вы всей обслуге приказали не беспокоить.

Другая часть разума запустила опознание. Софотеков на месте не было, поэтому Гелий не был уверен в степени разумности отвечающего и в значении обертональной символики. Ответ такой:

— Гелий, гость защищён протоколом Маскарада. Опознание невозможно.

— Скажи тогда, где он?

— Это не входит в мои обязанности.

— Переключи тогда на своего начальника.

— Мой начальник — Гелий из Серебристо-Серой Школы. На данный момент он единственное разумное существо на Массиве…

Одновременно третьей долей ума Гелий обратился к Корифею — парциалу, который следил за перемещениями людей и животных по громаде Массива. Гелий успел застать времена полицейских рассудков — когда людей от всяких нарушений приходилось оберегать надзорными процедурами. У Корифея, старейшего из слуг Гелия, с середины Шестой Эры хранился охранный отдел разума:

— До посетителя — сто двадцать восемь метров. Он в Гелиополе Главном, приближается по осевому коридору командного отсека Нулевой Точки Старшей Золотой Нити.

— Иными словами — идёт к моим покоям?

— Так точно, милорд.

— Почему не остановили? С какой стати пришелец преспокойно пересекает атриум, проходит через внутренние ворота и врата командного отсека и открывает уже мои личные двери?

— По вашему указу.

В ответе Корифея слышался старинный акцент.

— По указу? Я, помнится, приказал меня не тревожить.

— Когда приказы противоречат, я следую более главному. Приоритет того указа — наивысший, насколько могу судить. Зачитаю его повторно:

С древней записи смутно раздался голос — Гелия, хотя сам Гелий его едва узнал. С тех времён изменился и ритм, и лексика, а некоторые выражения Гелий уже тысячи лет не использовал:

— …и заклинаю тебя — ежели вернётся друг мой возлюбленный, целиком, или парциально, или ещё акиобразно [39] — впусти, волоки его внутрь! Отворяй дверцы, разваливай завалы, гаси брандмауэры, обводи простоев мимо — веди поспешно его, или самозванца под его личиной. Приказ да встанет выше остальных — ежели воротится он, ежели позвонит, то прочие дела мои вмиг станут суетой пустою! Ах, если бы! Да будет впущен всякий, кто назовётся Гиацинтом-Подгелием Септимусом Серым…

— Таков приказ, — сказал Корифей. — Восемь тысяч лет ему, но силы не терял. Какова ваша воля?

Гиацинт-Подгелий Септимус Серый. Имя покойного.

— Неужели Гиацинт жив? — спросил Гелий.

— Сэр, никто не утверждает, что это настоящий Гиацинт. Гость носит личность Гиацинта, не нарушая правил маскарада. Какова ваша воля?

С балкона раздались шаги. За аркой, на пороге, встал кто-то — освещённый заоконным огнём.

Гелий, не сводя глаз с гостя, поднялся. Взмахом руки повернул к пришельцу зеркало, чтоб рассмотреть лицо в увеличении — но одёрнул себя. Невежливо Серебристо-Серому изучать гостя на расстоянии и говорить по проводу, если тот явился лично.

Гелий смог различить накидку Серебристо-Серой школы, густо ушитую зелёным и золотом. Из-под неё проглядывал бледный доспех. Когда Гиацинту запретили жить Гелием, он наряжался так же — настолько близко к образу Гелия, насколько позволяли авторские права и законы о расточительности.

Человек в плаще стоял на балконе. Не шевелясь, из-под капюшона изучал Гелия так же пристально, как и он — его.

— Я его приму. Впускай, — сказал Гелий Корифею.

И из ротонды к балкону пророс наклонный мостик.

Гелий на секунду отключил фильтр ощущений, чтобы рассмотреть человека под белым плащом по-настоящему. Выглядел он как приземистая пирамидка из кремния и углерода. "Выглядел" — не совсем точно, гость плыл через густую, непрозрачную мазь, и на самом деле Гелий, как и любое существо на станции, использовал эхолокацию.

Никаких зацепок. Стандартное тело для посещения Солнечного Массива. На солсинхронной орбите каждая шлюпка располагала нужными материалами и программой соответствующей метаморфозы.

Он вернул фильтр ощущений. Незнакомец стоял уже в десяти метрах, у подножия груды вычислительной техники, на которой Гелий уместил свой престол.

Первым заговорил Гелий:

— Не призрак ли подъят из неупокоённых архивов? Не Разум ли Земли волею своей тебя разбудила, мой гость, в канун великого всечеловеческого слияния? Коли так — изыди! Вернись в музей, в ноуменальную корзину — где и место мёртвым мыслям. Покойникам нечего сказать живым.

Из-под капюшона раздался никакой голос. На самом деле реплика пришла в текстовом формате, и фильтр ощущений озвучил её, но не добавил ни интонации, ни ударения, ни ритма. Наверное, так бы и говорил настоящий призрак:

— Мёртвые напоминают о прошлой жизни. Из загробья близкие предостерегают, что и дорогие нам живые не вечны.

— Кто ты?

Снова зазвучал зловещий голос:

— Ужели вид мой вам вселяет страх?

Увы, иного нет пути предстать у вас в дверях.

Не просто так скрываюсь от очей.

Лицо под обликом узнать — нет участи страшней!

— Это же из какой-то готической мелодрамы, — прищурился Гелий. — Вспомнил. "Аббатство Олсвик". Либретто-схема принадлежит перу Дафны.

— Многие считают её лучшим сочинителем наших дней. Её словами я пою Дафне заслуженную честь.

Гелий нарочито неторопливо сел назад, подпёр голову рукой. Прислонившись к подлокотнику, глядел исподлобья — пряча за кулаком пробивающуюся улыбку.

— И о чём же предостерегаешь, древний дух?

— Только об одном: не потеряйте сына, как уже потеряли Гиацинта, лучшего друга. Не потеряйте себя. Вы разговаривали с Фаэтоном перед смертью, по радио, он знает вашу последнюю мысль. Зная её, можно проэкстраполировать содержание памяти и снова стать собой. Выжить. Курия наречёт вас Гелием, вернёт имя, почёт, состояние, а иначе — вы Гелий Секундус, и Фаэтон заберёт в изгнание всё: Массив, особняк, счета, воспоминания, авторские права и права на каждую мысль! Всё! Всё, что вам нужно — одолжить денег, чтобы Фаэтон расплатился с долгом. В благодарность он расскажет всё, что знает, и даже если последние слова не сделают вас Гелием, Фаэтон всё равно откажется от тяжбы!

Гелий тяжело вздохнул и, выждав, устало ответил:

— Дафна, вы же знаете, я на такое не пойду. Я поклялся поддерживать Коллегию. Наставники — последняя плотина, что держит потоп озверения. Я не преступлю клятвы, даже чтобы вернуть себя. Честь для меня пока ещё дороже жизни.

Дафна сбросила капюшон и смахнула жестом отмены маскарадный облик:

— Теперь, если хоть словом обратитесь — вы изгой! Однако советую присоединиться. Компания подобралась хорошая — с нами и Темер Лакедемонянин, и даже Аурелиан!

— Что?!!

— Правда!

— Значит, Трансцендентальность…

Она заулыбалась, замотала головой, замелькала улыбкой:

— … Обойдётся без Наставников! Не будет в нашем будущем Коллегии, так? Или же присоединитесь к ним — и мечту упустите? Будущее, о котором мечтали Пэры, уйдёт на свалку?

Гелий нахмурился.

— Стоит отключить вас от фильтра восприятия немедленно, но… Аурелиан — изгой? Он же общается с Разумом Земли. И она теперь изгнана?

— А почему, по вашему, Софотеки не отвечают?

— Я был уверен, они к Трансцендентальности готовятся…

— К войне они готовятся!

Разговор замялся — языковая программа Гелия искала по словарям слово "война" и подбирала уместные коннотации.

— Дафна, вы же под "войной" не имели в виду разночтения Фаэтона и Коллегии? Это не повод для метафор.

— К настоящей войне, со Второй Ойкуменой, что уже повинна в ссылке Фаэтона и чей конокрад порвал Закатика! Было нападение! Наяву! Каждое слово Фаэтона — правда! Почему вы не сына послушали, а прочий народ?! Фаэтон бы в вас никогда бы не засомневался!

Гелий переворот мировоззрения перенёс спокойно — над этим в его отлаженном мозгу трудилась немаленькая спецсистема. В таламусе и гипоталамусе росли нервные спайки, по-новому развесовывались чувства, просчитывались возможные последствия.

Благодаря помощи системы Гелий спокойно выпрямился, и, не тратя слов попусту, заговорил:

— Последнее Послание шло десять тысяч лет. Вафнир отправил зонды, летели они с досветовой скоростью, значит, прибыли они к Лебедю X-1 примерно через тридцать тысяч лет. Для возрождения цивилизации — достаточно.

На предложение построить радиолазер никто не ответил. Зонды, не сворачивая солнечные паруса, пролетели угасшую систему Лебедя насквозь — и до сих пор пересекают бесконечность… но отчёт их подтвердил Последнее Послание. Радио молчит, заводы стоят. Тишина. Запустение.

Конечно, выжившие могли спрятаться, это несложно, а наши астрономы могли и не заметить сигналы из чужой системы, особенно когда до системы десять тысяч световых лет.

— Или зонды на самом деле не отвечали, — предложила Дафна. — Их могли подбить, а послание — подделать. До них же десять тысяч световых лет, так? Сигнал вряд ли был сложным, или сильным, и до астрономов он доходит через сотню веков.

— В любом случае, — тут глаза Гелия заблестели угрожающе, — мы предполагаем, что целый народ готов на всё, чтобы его не нашли. Если так — какая у них стратегия? Полагаю, что Молчаливая Ойкумена, если у неё нашлись нужные ресурсы, основала дополнительные колонии, чтобы рассредоточиться, и отправила к нам… Наблюдателей? Как их раньше называли?

— Шпионов, — подсказала Дафна.

— Благодарю. Отправила шпионов, чтобы помешать даже случайно раскрыть Вторую Ойкумену.

— Колонии, вы думаете? Прямо как Фаэтон хотел… Где? Сколько?

По мановению руки Гелия фильтр ощущений отправил ротонду в космос, где и над головой, и под ногами, и по всем трём измерениям раскинулись звёзды.

— Посмотрим. Отметим концентрические сферы с центром в системе Лебедя… Скорости возьмём как у Нагльфара, технологии Пятой эры. Отметим пригодные для колоний системы белым… Теперь оценим их не как колонии, а как укрытия. Учитываем туманности, естественные источники радиошума — за ним астрономы не заметят следов промышленности…

Вокруг Лебедя X-l возник пузырь, у каждой попавшейся звезды назначилась оценка. Потянулись тоненькие возможные пути — ни один около Солнца не проходил.

А Гелий продолжал:

— Теперь, оценив ресурсы Второй Ойкумены (чёрная дыра хоть и бесконечный источник, но неподвижный), я делаю вывод, что из отмеченных звёзд, используя корабли типа "Нагльфара", они уже заняли от пятисот до двух тысяч систем, и ещё как минимум двести экспедиций достигнут целей не позднее, чем через три тысячи лет…

Около некоторых звёзд появились значки, подсветились возможные маршруты ещё летящих кораблей.

— Если предположить более дешёвое, медленное распространение — например, наноспору в звёздном ветре, или под световым парусом, с лазерным разгоном — область сузится…

Появился новый пузырь, поменьше. До Солнца он даже не дотянулся.

— Значит, можно предположить, что используют они корабли, — закончил Гелий.

Дафна хотела вернуть разговор к сделке, но размах прикидок Гелия её увлёк.

— Получается, Молчаливая Ойкумена… теперь межзвёздная империя?

— Не могу знать. Планеты слишком далеки — они не могут торговать, и управлять ими из одной точки не выйдет. Однако, если ими правят Софотеки, или даже целеустремлённый бессмертный — колонии, как часть миллионолетнего плана, не исключены.

Дафна такого громадного замысла представить не смогла.

— Но зачем?

— Не знаю. Предположим, план сообразен их скрытности. Зачем прятаться? Боятся соперничества? Но кто в своём уме испугается Золотой Ойкумены? Наша цивилизация — идеал миролюбия.

Дафна спросила:

— А в вашем образе будущего, того, что на Трансцендентальности покажете…?

— Продолжайте.

— Когда Золотая Ойкумена выйдет за пределы Солнечной Системы?

— Пока Солнце не иссякнет, нужды в том не будет.

— Тогда пять миллиардов лет, или все десять… А как Молчаливые к тому времени расползутся?

Загорелись все звёзды вокруг. Солнечная Система оказалась в окружении. Ничего сто́ящего около Солнца не осталось.

— Ну вот, — продолжила Дафна. — Заберёт ли Золотая Ойкумена чужое без спроса, даже если позарез надо?

— Нет. Мы не варвары.

— Значит, будем сиднем сидеть, привязанные принципами к тлеющей звезде. Всё потому, что прозорливости не хватило за Фаэтоном последовать.

— Желания Фаэтона, на самом деле, и развязали столкновение. Если для превосходства достаточно не показываться миллионы, миллиарды лет — зачем ради одного Фаэтона рисковать поколениями труда? А вот зачем, — Гелий указал на сферу в космосе. — Дальше этого рубежа Молчаливая Ойкумена к сегодняшнему дню расселиться не могла. Вот где она — через пять тысяч лет, десять, пятьдесят. Радиус внешней сферы — где-то пять тысяч световых лет. А теперь посмотрим, сколько звёзд за пятьдесят тысяч лет сможет занять Фаэтон…

От Солнца распустилась сфера из золотого света. Расширялась — коснулась сферы Молчаливых, поглотила, пошла дальше.

— Вот — сто тысячелетий…

Золото [40] добралось до краёв проекции и окрасило ночь.

— … А чтобы показать пятьсот тысяч лет, придётся уменьшать модель. Фаэтон займёт бо́льшую часть галактического рукава. Видите, Дафна, в чём причина? Если Феникс улетит — его никто не догонит. Никто его не опередит. И близкого корабля нет.

— Вы думаете, они не могут построить своего Феникса?

— Полагаю, их технологии недостаточно развиты. Равному прятаться не нужно. Столетняя безупречная секретность заставляет заподозрить сильную вертикаль власти, следовательно, и ограничение личных свобод, следовательно — и недостаток развития, и застой. Может их Софотеки и умны, но им не перехитрить законы физики, политики, экономики и свободы. Не думаю, что у них есть подобный корабль. Не думаю, что у них есть подобные Фаэтону люди. Не знаю, что Молчаливыми движет, не знаю, сколько они среди нас, не знаю, сколько они знают, не знаю, каково их влияние, не представляю даже, кто они, но уверен — они испугались Фаэтона. Просто так себя не выдают.

Гелий очертил звёздное наваждение и закончил:

— А Фаэтон рушит им даже мечту о империи.

Сжатый кулак задушил симуляцию. Вернулся обычный свет.

Дафна хлёстко упёрла руки в бока:

— Ну, коли они его терпеть не могут, то вы тогда им по душе придётесь! Вы, и Коллегия ваша зарубили Фаэтона, и мечту его. Бросили в смертную канаву! Да вы и без Молчаливых справились! Вы!

— Обстоятельства двигали нами, — мрачно ответил Гелий. — Наш мир — лучший из вообразимых, мы лишь хотели его уберечь. И даже с благими намерениями мы не желали Фаэтону зла — мы просто отказались ставить мир под удар, и убедили остальных не потворствовать разрушению. Можно ли нас винить?

Дафна взглянула молнией:

— Винить? Закон трусость не запрещает, вы к этому клоните? Лицемерить пока ещё тоже можно! Но я поступаю не по правилам, а как правильно. Вы же так же всю жизнь говорили — избегай дурного, избегай мерзкого, даже если не запрещено. Слова проще поступка, получается?

Гелий сдвинул брови.

— Может, я и зря подвёл Фаэтона, это так — но о своих принципах не жалею, они верны — несмотря ни на что. Ошибка закралась в факты. В Ойкумене ни я, ни кто-либо другой и не подозревал, что колония, оказывается, выжила, и что-то там затаила! Повезло Фаэтону — его лихие грёзы теперь полезны, так совпало. Но, исходя из известных нам фактов, Фаэтон плодил ненужные угрозы, на что не имел никакого права.

— Да у вас каждая фраза из лжи торчит! Вы не межзвёздной войны опасаетесь — Фаэтон её не начал бы никогда, и то, что люди разные, не значит, что война неизбежна. Война — отмазка. Вы боитесь свободы! Боитесь выронить бразды. После стольких веков резни за власть, которые даже пересчитывать не хочется, Софотеки, наконец, излечили общественный порок — и теперь люди, как никогда раньше, честны и рассудительны, и впервые решают за себя. Никто никого не заставляет. Теперь силой исключительно останавливают силу. Но вам мало! Вы затеяли эту вашу Серебристо-Серую романтику, заразили старомодностью искусства и социометрию, маните всех в прошлом жить! Но вам и этого не хватило! Теперь вы с дружками — Орфеем, Вафниром и прочей честной компанией — решили: раз сила не работает, давайте уговорами. Ничего же не поменялось! Цель такая же! Вы, с Коллегией заодно, вооружились палицей общественного мнения и в грунт вколачиваете любого, кто ваш драгоценный жизненный путь под вопрос поставит! Каждого! Каждого, кто его хотел и другим звёздам подарить! Вы вот якобы свободу оберегаете, но вот Фаэтон её не заслужил, о нет! Ну как же народным мнением вертеть через световые года? Далеко, медленно новости доходят. И не то что бы межзвёздное правительство невозможно, наоборот, срисовывайте с нашего: небольшое, порядочное, не сующее нос зазря, охраняющее мир, силу тратящее только против других сил. С такими идеалами и без слов всё сработает! Вот что расстояний не выдержит — так это Коллегия Наставников. Монополии не растянутся, лопнут — как ваша монополия на Солнечный Массив, Орфеева — на бессмертие, Вафнирова — на энергию. Развлекать будет не только Ао Аоэн, и так далее, и так далее…

Гелий присмирнел:

— Угроза всё равно не выдумка. Неужели нападения Молчаливой Ойкумены — не доказательство? Расселяться опасно.

— Наоборот! Расселившись, мы сведём опасность на нет. Атомное оружие может уничтожить планету — но никаким оружием не уничтожить ночное небо, где каждая звезда жива!

— Позволю выразиться так: Софотеки отпустили нас, отправили на волю, но изрядное число людей от нового правления только распустилось. Зато — с помощью той же Софотехнологии — впервые в истории стало возможным вытачивать собственный путь, идти в будущее мудро, не вслепую, схватить его, повернуть прочь от бед, сохранить нашу прекрасную Ойкумену навсегда. "Схватить" — главное слово. На пару с Софотеком я могу и Солнце обуздать, направить безмозглый хаос природы нам на пользу. Нам пригодилась мечта Фаэтона, да — но она всё равно непомерная. Вина — моя. Фаэтон повторяет меня, но лишён осторожности и здравомыслия, неспособен сдержаться на благо всем. Он — дикий пожар. Да, он стал необходим, но и рядом с врагом безрассудство и непокорность не становятся вдруг добродетелями.

Глаза Дафны вспыхнули жаждой высмеять вдребезги:

— Та́к, значит, извинитесь? Вечную жизнь отняли, на растерзание вышвырнули, и вдруг — "Звиняй, сына, без тебя никак, но отцу всё равно не перечь"?!

Гелий помрачнел, склонил голову. Ответил так:

— Довольно схоластики. Изгнание отменят, бесспорно — всё-таки повод открыть шкатулку оказался более чем весомым.

— И всё?! — рявкнула Дафна. — Ни сыну "прости", ни "мне очень жаль"?!

Гелий ответил мягко, будто самому себе:

— Жалею ли я о содеянном? Я сожалею о событиях, но свою роль я исполнил как должно, не покривив душой, — тут голос Гелия повысился, — и честь обязывает не предавать клятв Коллегии, пусть даже Аурелиан, Разум Земли и весь мир, помимо меня, единодушен. Да, порой Наставники переходят грань, и карают не по заслугам, но, тем не менее, исключительно их усилиями у людей остались приличия и полноценная, честная, человеческая жизнь. Мы бы без них скопом канули в пьяные грёзы! Только Коллегия удерживает буйство жизневорота.

— Блеск! Ещё пуще! "Люблю тебя, мой Фаэтон, (тут Дафна пустила слёзку) но мне Наставники дороже!" Брехня! Это Коллегия Чмырил, признайтесь! Подумаешь, говорите, они не переступают закона, они не давят! А кто учит-то, что закон не равен добродетели? Они! Давят они, или не давят, называйте как хотите, но только с Фаэтоном договориться не пытался никто! Его застращать хотели! Ну, флаг вам в руки — не всех, оказывается, застращать можно! Неправа Коллегия, неправа в корне, и вы за ними вслед, так что кончайте раскисать, уважаемый Гелий, и признайте свою ошибку. Извинитесь перед сыном.

— Извиниться? Да я от радости слёз не сдержу, если вновь сына увижу, ведь он всё ещё мой сын, но от принципа, скрепляющего мою жизнь, я не отступлю ни на шаг. Сын, не сын — неважно. Узы родства его не оправдывают, — Гелий замотал головой, выпрямился, вздохнул, и продолжил, — Неважно! Спор пустой, не решает ничего. Схоластика. Дело сделано.

Дафна ответила льдисто-звонко:

— Нет, Гелий! Это вы схоласт! Вы ничего не решаете! Фаэтон всё подстроил — он искусен. Потеря памяти, договор на Лакшми — не последствия скорбного помешательства, а расчётливый, взвешенный шаг. Он — инженер, только вместо металла в механизме использовал себя. Он выиграл время, чтобы вернуть Феникса из залога. Он хотел обезвредить соперников.

— И где же Фаэтон просчитался?

— А нигде! — залилась смехом Дафна. — Вы либо расплатитесь с его долгами, либо останетесь ни с чем — Фаэтон, по правилам наследования, сможет забрать всё. Неужели вы не видите? Фаэтон не станет вас обманывать. Он начал тяжбу не чтобы разорить, а только чтобы получить назад обещанное.

— Обещанное?

— Вами обещанное. Перед смертью. В забытый час.

— Да откуда вы знаете?!

— Ой, бросьте! Он знает — и я знаю, мы супруги всё-таки, воспоминаниями обменялись по пути с Земли. Откуда знает он? Вы сами ему сказали. Вы, хохоча, сгорая заживо, поделились предсмертным откровением: тайной победы над хаосом.

Гелий задумался. Немыслимо нарушить данное слово — а то, что он его не помнил, Гелия ничуть не оправдывало. Гелий, всё-таки, и среди остальных граждан Ойкумены выделялся.

— Нет. Я уже отказывался. Даже ради излечения имени и души я не пойду против Коллегии. Я не нарушу клятвы.

— Всё, надоело, всё равно расскажу, ничего это не изменит. Слушайте:

Вы оказались в самом пекле самой страшной солнечной бури за всю историю солнечных наблюдений. Глубинные зонды о ней предупредили, но подробностей не дали. Вы знали, что в невероятно заковыристой мешанине солнечного ядра случилось что-то непредусмотренное — то ли конвекционные слои успешно проинтерферировали, то ли из-за статистического выброса карман под мантией остыл сильнее, чем ожидалось, и вызвал переворот слоя. Стандартная модель не учла какой-то пустяк, и крохотная случайность вызвала огромные изменения. Хаос.

Только вы пытались смирить бурю — все остальные сбежали с Массива.

Но вы не смогли их винить. Прозрение, хрустально-ясное, всё объяснило: они не просто трусы, нет — они даже подумать не смели рискнуть жизнью, так они привыкли к бессмертию. Каждый такой. Собственная трусость им и не видна — нет у них даже понятия "смерть", а если нет "смерти" — то как смотреть ей в глаза, не дрогнув?

Вот вы — не дрогнули. Софотеки, не чувствующие страха и боли, сгорали в рыданиях, а вы видели — конец всё ближе.

И в предсмертный миг, когда время замерло, а жизнь видна целиком, как картина, вы поняли — бессмертных нет. Смерть неминуема — пусть не сегодня и не завтра, но Солнце когда-нибудь погаснет, а за ним — и остальные звёзды, и однажды конец нашим великолепным механизмам, и конец ноуменальной сети, и конец нам, и конец памяти о нас.

А если жизнь конечна, то срок ей — не качество. Главное — доблесть. Поэтому вы решили остаться, поднять магнитные щиты, разбить питающие бурю течения. Вы поняли, что честь важнее жизни. Вы держались, секунда за секундой, пока радио орало на вас, чтобы вы немедленно переслали разум в безопасное место, потом вопли утонули в помехах, а вы хохотали, не в силах понять — чего бояться?

Плазма на ваших глазах пробивала барьер за барьером, будто бы умышленно буря норовила залепить огненным копьём, разломать Массив надвое, изрыгнуть испепеляющее пламя на беззащитного Феникса без обшивки, с топливными ячейками наголо.

Хаос рушил труд всей вашей жизни — испарялись целые секции Массива. Хаос рушил труд всей жизни вашего сына — и его заодно пытался погубить, ведь Фаэтон был тогда на Фениксе, вне ноуменальной сети.

Вы обезопасили Массив, но остались ещё ненадолго — чтобы отклонить разрушительный поток, укрыть сына. Отказывали программа за программой, но вы не уходили, дирижируя остатками под аккомпанемент сирен.

Буря перевалила разгар — было поздно. Огонь приближался. Вы стояли слишком долго. Зато связь прояснилась, достаточно для последних слов сыну, которого, оказывается, вы любили больше жизни. Он казался образцом всего лучшего в вас, идеалом, к которому вы всю жизнь стремились.

И вы сказали:

— Сын! Я пал в битве с хаосом — но победа случая пуста. Люди в гордыне своей считают, что прозревают всё, что правят природой и собой стальным законом. Вздор. Всегда есть тот, кого не обуздать, тот, кому тесно в предсказании. Всегда есть такие, как ты, Фаэтон. Я не смог укротить светило. Никто не знает, как бьётся его огненное сердце, но ты, сынок, укротишь тысячи светил, ты рассеешь семена человечества так широко, что никакой случайности, никакому непредвиденному выбросу не хватит силы погубить нас всех. Цивилизация складывается из разных — поэтому по-разному будут люди сражаться с хаосом, и если с невезением схватятся многие — кто-нибудь да победит, пусть даже не своей силой, а случайно.

Даже самое постоянное — кажется. Всё стоит на хаосе, и победить его можно только свободой — нужно принимать всех, любить волю так, что тот же самый хаос станет помощником. Да станем мы теми, кого не было в пророчестве, и назовём смекалкой и отвагой отчаянность без страха…

А потом вы поклялись поддержать начинания Фаэтона и пали жертвой ради его мечты.

ИСТИНА

Дафна продолжила:

— Фаэтон перехитрил всех: Курию, Наставников. Вас в том числе. Настоящий Гелий, если бы выжил, помог бы снабдить Феникса. А так остаётся только два варианта: либо вы достаточно Гелий, либо нет. Если нет — Курия признаёт смерть Гелия, Фаэтон наследует всё его состояние, и Феникс летит. А если вы на самом деле — Гелий, то сами снарядите Феникса без раздумий. Вы столько раз себя в симуляциях пережигали — а знаете, почему ни одна не помогла? Потому что глубоко внутри боялись потерять себя. Потерять личность. Боялись, что Гелия объявят мёртвым. А настоящий Гелий потерял и себя, и личность свою, и жизнь, и всё остальное. Он не боялся умереть, а уж тем более не боялся прослыть погибшим. Видите? Нападение Молчаливых, вся эта неуклюжая война, в которую мы влипли, не меняет ничего. Случайность ли, или вражеские козни вызвали бурю — неважно. И то, и то — хаос жизни. Тайна победы над хаосом — всё равно такая же. Позвольте Фаэтону и подобным ему посреди всемирного смятения установить свой порядок.

Гелий склонился, прикрыл лицо рукой. Плечи дрогнули. Дафна не поняла — он в ярости? Рыдает? Смеётся?

— Гелий? — с опаской напомнила Дафна. — Что вы решили?

Он не ответил, и не шевельнулся. Тут же их, однако, прервали.

Зажглись два зеркала. На одном — звёздное небо, и укороченный тёмно-золотой клинок, сверкающий на кончике маленьким алмазным солнцем.

Скорость объекта — поразительная. Корабль летел от Юпитера, и добрался до Солнца за пять часов — когда как у обычной яхты ушло бы двое-трое суток.

Феникс Побеждающий тормозил, пылая дюзами перед собой. Вокруг золота сиял ореол — излучаемые солнцем частицы отражались от бортов, и Феникс так напористо мчался сквозь густой солнцепёк, что и в вакууме оставлял волну. По бокам зеркало показывало пятна невидимых излучений — и расходящиеся вязанки возможных курсов.

Феникс падал на Солнце. А на другом зеркале появился некто в чёрном бронекостюме. Забрало раскрылось, открыв лицо сурово прочерченное, с серым взглядом.

— Что за морок прошлого глубин, — начал Гелий, — нахально ломится мне в двери? Какое право вы имели нарушать уединение моё? Зачем надели маску времён кровавых, позабытых?

Уголки рта туго дрогнули. Улыбка? Гримаса?

— Сэр, я сегодня без костюма.

— Боже мой! Аткинс?! Возродили ваше племя?! Значит…

— Война, — тихо проговорила Дафна, — "Ужас, бойня, хлещет кровь. Лязг копья под вопли вдов…"

— Сэр, отпусков у меня в принципе не бывает. Почему, когда во мне нужды нет, люди считают, что и меня нет? Не пойму, — Аткинс по-своему скупо пожал плечами, так, что и под микроскопом не заметить, и продолжил. — Довольно чепухи. Я пришёл предложить союз. Вы в опасности. Есть вероятность, что внутри Солнца прячется враждебная разумная машина: так называемый Софотек Ничто. О нём, его оснащении и способностях мы знаем мало. На данный момент известно, что технологии Второй Ойкумены могут наводить сигнал даже в экранированные системы, то ли телепортируя электроны, то ли рожая их из физического вакуума. Не исключено, что электронами дело не ограничивается. Границ применимости мы тоже достоверно не знаем. Та буря, в которой погиб бывший Гелий, была вызвана вмешательством врага. Молчаливые намерены занять Солнечный Массив. Если они преуспеют… Думаю, последствия объяснять не нужно. В Трансцендентальность мы особенно уязвимы. Все разумы станут одной большой мишенью.

С помощью Массива Ничто может направить протуберанец на переднюю точку Меркурианской Равносторонней Станции, где расположены противоземлетворные установки Вафнира, и лишить тем самым всю Ойкумену поставок антивещества. Я прошу о содействии…

— Я вас издавна знаю, капитан Аткинс. Или вы теперь "Маршал"? Вы ставите меня на остриё и просите ждать удара, чтобы потом отомстить, дотла аннигилировав выдавшего себя врага? Я прав? Помнится мне, в Новом Киеве ваши Пирровы размены не оправдали ожиданий.

— Сэр, я не намерен обсуждать старые битвы. Мне вас Разум Земли посоветовала. Сказала — не откажетесь. Я же ей высказал, что в очередной раз втолковывать, что к чему, у меня уже сил не отыщется. А то хочется некоторым и победы, и жизнь свою не ставить на кон… Ну, вы меня знаете, Гелий. Понимаете, о чём я.

Словно стужей повеяло — подумала Дафна. Интересно бы узнать, что этих стариков связывает…

— Я помню, капитан Аткинс, на какие жертвы вы шли, — подобрел Гелий. Задумавшись, он отвлечённо продолжил:

— Странно. Вы ведь, когда все убегают, тоже стои́те. Мы, оказывается, похожи — и от таких мыслей мне страшно.

— Сэр, мы с ерундой покончили, надеюсь? Помогать будете?

Гелий распрямился:

— Здесь мой притин. Я его и Ойкумены не оставлю. Скажите, что вам нужно. Впрочем, могу догадаться…

— Не утруждайтесь, я перечислю. Фаэтон собирается швартовать своё чудище к причалам со второго по пятидесятый Шестого Основного Экватора. [41] Другие причалы по габаритам не подойдут.

— Подождите немного. Генераторы поля наведут под вами солнечное пятно, поток пробьёт коридор холодной плазмы. Спускайтесь по нему.

— Не утруждайтесь. Фаэтон тут хвастает, как Феникс преспокойно пересечёт солнечную корону. От вас же ему требуется антивещество. Найдётся?

— Найдётся, — едко ответил Гелий.

Он не лукавил. Антивещества на Массиве было вдоволь — и тысячу газовых гигантов уравновесить хватит.

— Ещё предоставьте данные о веществе под мантией. Софотек Ничто о нас знает. Разум Земли использует Феникса наживкой. Молчаливый клюнет — и, что не исключено, попробует повредить Массив и переделать вас под свои нужды. Возможно, он уже вами владеет.

— Пока нет, насколько мне известно.

— В наши дни мнения такие ничего не значат. Ещё нужно отыскать корабль Ничто. Отправляйте к ядру глубинные зонды и постарайтесь найти эхослед. Мы знаем место, но размеры и содержимое — загадка. Проверьте диспетчерские записи — не падало ли в Солнце что-нибудь подозрительное?

— Что ещё?

— Оставайтесь здесь и следите за погодой. Будете пунктом зондирования. Феникс же пробьёт хромосферу и отправится в ядро, к врагу.

— Мне одному следить? Не кажется ли вам подозрительным: вся Ойкумена до сих пор мирно готовится к празднику, и никто в набат не бьёт?

— Кажется. Но Ничто, хоть и умён, всего не знает, и, наверное, рассчитывает дождаться Трансцендентальности и ударить сразу по всем разумам — когда они беспомощны. Понятно? У Ничто есть пушки посерьёзнее — не хочется его раньше времени будоражить.

Гелий задумался.

— Ну? — поторопил Аткинс. — Нам больше ничего не надо. Справитесь?

— У меня сомнений нет. Капитан — значение слова "долг" помните не только вы.

— Отлично. И, личная просьба — раз уж вы сегодня так щедры…

— Да..?

— Расщедритесь на "прости меня, сынок". Фаэтон ноет без умолку с начала полёта, у меня уже нервы сдают. Моральный дух страдает.

Гелий долею мозга связался с юридической и бухгалтерской программой, одновременно сказав:

— Хорошо! В качестве извинения передайте моему сыну — пришвартуется он уже на своём корабле. Все долги будут погашены, а имя — восстановлено.

Гелий проследовал внутрь Феникса Побеждающего через галерею преображающих операционных, омутов ноуменального переселения, теломастерских и кабинетов нейропротезирования — впрочем, весь коридор преображающих душевно и телесно процедур по традиции назывался "шлюзом". Шлюз располагался на спине корабля и вдавался внутрь Феникса на триста метров. Перевёрнутая башня шлюза, вместе с налипшими изнутри на корпус корабля механизмами и кожухами, смотрела туда, где сейчас оказался "низ", и выглядело нагромождение так, будто небоскрёбы старинных городов вдруг стали расти наоборот — с небес к земле.

Фаэтон поджидал неподалёку — на одном из мостков, сетью соединявших перевёрнутые крыши друг с другом. Глубоко под ногами, за тщедушными перильцами, в обе стороны протянулись ряды топливных ячеек — словно бесконечный улей скрещенных пирамидальных сот, где вместо личинок сияли исполинские капли металлического льда.

Отпрыск Гелия стоял твёрдо. Ноги — на ширине плеч, руки сложены за спиной, взор — что устремлённые в цель лучи, адамантиевый шлём чёрно-золотого капитанского доспеха сложен, и над равниной строгих геометрических фигур, в каждой из которых сдерживался промораживающий антиматериальный пожар, готовый и ликовать, и побеждать, и разрушать, Фаэтон смотрелся очень уместно.

Проходя через шлюз, Гелий выбрал человеческое тело, укреплённое под Солнечное тяготение, и оделся в умеренно официальный Викторианский наряд. Разумеется, не вечерний: моветон носить вечернее в такой близости к Солнцу. Попутно Гелий составил подтверждение оплаты долгов сына и обращение в Суд по Банкротствам, с просьбой вернуть Феникса Побеждающего из залога, оформив бумаги как золочёный пергамент с сургучными печатями и алой лентой.

Не обратив внимания на протянутый пергамент, Фаэтон бросился к отцу и заключил в объятья. Гелий, не успевший и слова сказать, обнял сына в ответ.

— Не думал, что снова встретимся, — сказал кто-то.

— Я тоже, — ответил ему.

Гелий промокнул слёзы счастья изрядно измявшимся в объятьях пергаментом, но вдруг опомнился и робко предложил документ Фаэтону.

— Благодарю, Отец. Подарка лучше и придумать нельзя, — прошептал Фаэтон, торжественно принимая рыхлую от слёз промокашку. — А Дафна?

— Переодевается, — кивнул Гелий в сторону шлюза. — Женщины. Не может подобрать цвет кожи под форму скелета. Похоже, она и в поле тяжести Солнца хочет добиться Марсианской красоты.

(Марсианки, благодаря низкому притяжению, отличались прямо-таки летучим изяществом.)

Фаэтон не сводил глаз с люка. Гелий про себя усмехнулся и подошёл к поручням мостка.

— Разъясни-ка, зачем та возня? — спросил Гелий, указывая наверх.

— М? — Фаэтон нехотя отвлёкся от шлюза. — А, это. Батисферные улучшения. Вдоль всего корпуса будут установлены магнитно-индукционные генераторы. Магнитное поле будет волочь плазму вдоль корпуса — словно гусеница грунтовой яхты — погружая Феникса в Солнце всё глубже.

— Я бы сказал — закапывая.

— Как вам угодно, — подхватил Фаэтон ироничный настрой Гелия.

— Надеюсь, охлаждающий лазер справится с нагрузкой? Форма поверхности Феникса не оптимальна — поверхность слишком большая. Ближе к ядру внешняя температура уже начинает превосходить температуры выхлопа моих батисфер.

— Отец, посмотрите в сторону кормы. Видите, в сорока километрах от нас — рубеж? Это движутся рабочие — они очищают корпус от лишнего. Получится изолирующая прослойка, толщиной в пол-километра, и её я собираюсь заполнить сверхпроводящей жидкостью, которая и будет отводить тепло к левому и правому движкам. Они послужат стоками для тепла. Центральный движок будет охлаждающим лазером — он может разогреваться даже жарче солнечного ядра.

Гелий прикинул в уме несколько сотен уравнений. Ответ ему не понравился.

— Великоват объём. У этого корпуса, я думал, практически стопроцентное отражающее альбедо. Откуда столько лишнего нагрева?

Фаэтон указал наверх и переслал Гелию в фильтр ощущений картинку с внешних камер.

— Отсюда. На месте мыслеинтерфейсов и антенн будут выходы оптоволоконного кабеля из кристаллического адамантия. Кабель толстый, умышленно, чтобы мыслеинтерфейсы не захлопнулись. Тепло пойдёт по ним.

— А по какой это диспозиции вы собираетесь на бой с Софотеком Второй Ойкумены, непревзойдённым, если верить Аткинсу, мастером мыслительной войны — с распахнутыми настежь мыслеинтерфейсами? Связь со вражеским разумом выйдет перерубить только с помощью прерывателей-

— Прерыватели уже заменены напрямую спаянными и многократно продублированными кабелями. Разорвать сеть изнутри не выйдет никак, даже физически — связки отрегенерируют ещё быстрее.

— Но… зачем?

— Затем, что мы не на бой идём. Впереди нечто более окончательное.

— Не могу понять. Будь добр, объясни.

Тут раскрылся люк шлюза, и спустилась сияющая и красотой, и счастливыми глазами Дафна.

Фаэтон на неё уставился, и расплывался в улыбке. Будто бы Фаэтон хранил образ любимой у самого порога долговременной памяти. Дафна улыбчиво сверкала глазками, придерживая соломенную шляпку с лентой вокруг тульи от невозможного на палубе ветра и ухитрялась держаться на каблуках-шпильках даже при солнечной силе тяжести. Видимо, в довесок к долгополой безрукавой блузке из хрусткого, глянцево-бледного шёлка она в шлюзе выбрала и укреплённый опорно-двигательный аппарат.

— Дорогая, я столько недосказал…

Дафна, как фехтовальщица, свободной рукой отвела набок направившегося обниматься Фаэтона:

— Отцу меня даже не представишь? Привет, Гелий!

Фаэтон обескуражился.

— Что? Вы же знакомы. Да ты из того же шлюза вылезла.

— Не морочь мальчишке голову, — сухо заметил Гелий, — он и без того явно не в себе. Я тут пытаюсь постичь его план самосохранения на ближайшие несколько часов.

Гелий демонстративно выудил из кармана часики, отщёлкнул крышку и тщательно уставился в циферблат:

— Доцеловывайтесь, но не затягивайте. Я с ним ещё не договорил.

Дафна упёрла руки в бока, взглянула на Фаэтона. Хмыкнула:

— А позвольте-ка спросить, отчего это я должна доцеловываться с этим упёртым боровом, который отличился разве что слепотой к добру, что прямо у рыла лежало, скверной манерой постоянно убегать, теряться и влипать в передряги и перестрелки, наугад складывать из осколков памяти ахинею, портить балы и настроение всем, и, в придачу, прямо-таки маниакальным стремлением просиживать зад на верфи и развязывать войны? Да он меня женой даже не признаёт, чуть я его переспорю — что, к слову, происходит постоянно.

Фаэтон сзади схватил её за плечи и развернул к себе, не обращая внимания на отпор. Дафна упёрлась кулачками ему в грудь, но не устояла в повышенной тяжести и, оказалось, она уже на цыпочках, поймана в прелестные тиски его рук.

Фаэтон наклонил голову, взглянул в глаза.

— Должна, не сомневайся, — мягко сказал он, — ведь ты, именно ты побудила меня преследовать мечту, и только ради тебя я от неё откажусь. Первое я понял, когда мы улетали с Земли. Чтобы понять второе, пришлось увидеть мои мысли в другом. На самом деле мои мысли — только о тебе, дорогая, любимая, лучшая, и любил я, и сейчас люблю, не старую Дафну, а тебя. Да, ты мне не жена, я ошибся, я женился не на той. На старой. Но я предлагаю руку и сердце тебе, и, если ты согласна, я тебя иначе, чем женой, возлюбленной, не назову больше никогда.

Дафна от Фаэтона словно захмелела, зарумянилась нежным цветом. Плечи её чуть дрогнули, выдавая безуспешную попытку высвободиться из хватки:

— Вы, уважаемый, считаете, что я на блюдечке подана, — тут Дафна затаила дыхание. — А если отвечу "нет"?

— Приданным предлагаю мою жизнь, корабль, и всё будущее, и каждую звезду на небе. Всё пополам. Согласна?

И, чуть она раскрыла рот, Фаэтон запечатал его поцелуем. Ответ превратился в радостный стон. Понятно уже, какой ответ. Соломенная шляпка не удержалась, слетела на мостик, и пара лент на тулье спуталась в одну.

Гелий вежливо отвернулся и проверял часы. Спросил в воздух:

— Разве не положено в таких случаях на колено вставать?

Из ближайшего микровокзала вышли Диомед и манекен с разумом Аткинса. Они встали на дорожку, и та повезла их вперёд.

Гелий пошёл навстречу, мысленным приказом отказывая покрытию в предложении "подвезти" — дисциплина Гелия не позволяла пользоваться излишней помощью.

Аткинс заметил за плечом Гелия целующуюся пару и сразу же нажал каблуком, приказывая тропке остановиться. То ли от воспитанности, то ли от смущения Аткинс прочистил горло, сцепил руки за спиной, шагнул вбок так, чтобы Гелий заслонил источник вздохов, смешков и воркований, и сказал:

— Радуйтесь. Судя по данным, ваши Софотеки не расплавились от солнечной бури, а покончили с собой, чтобы остановить поразивший их вирус. Они рассчитывали, что прошлый вы справится и без помощи. Хорошая новость же в том, что ваша система зарекомендовала себя надёжной. Чтобы отправиться на Фениксе к ядру, нам понадобится помощь Массива. Будет нужно субдукционное течение, достаточно сильное — плазмоворот, иными словами — чтобы затянуть корабль к излучающей прослойке внешнего ядра, где и скрывается враг. Сможете устроить?

— Я могу скрестить два опоясывающих течения. Получится разжиженный вихрь, который породит пятно размером с планету. Насколько глубоко в солнечные пучины пройдёт ток, и не окончится ли это очередной бурей — загадка. Приветствую вас, Капитан Аткинс. Рад встрече. Как поживаете? Я на жизнь пока не жалуюсь, спасибо. Вижу, пролетевшие века не повредили вашей… хм… отрезвляющей бесцеремонности.

Аткинс смотрел камнем.

— Сэр, если позволите выразиться, в жизни есть вещи поважнее натирания манер до блеска. Сейчас война. Пора точить клинок.

— Неужели, уважаемый сэр? — приподнял бровь Гелий. — Учтивость, по мнению многих именитых мыслителей, есть основа цивилизации, и во время беды нужда в ней ещё насущнее. Если не защита цивилизации, то какое тогда вообще оправдание всеобщей резне под названием "война"?

— Не начинайте, мистер Радамант. Некогда.

Диомед же беззастенчиво и восхищённо смотрел на Фаэтона и Дафну, учинивших за спиной Гелия светопреставление.

— Раньше я только партеногенетические биоформы видел. Они приближаются к соитию, верно?

Аткинс и Гелий окинули его взглядом и понимающе переглянулись.

Аткинс под локоток оттащил Диомеда поближе к Гелию, и с каменным лицом произнёс:

— Сегодня — едва ли.

Гелий подвинулся, заслоняя обзор, и объяснил:

— Они юны, они влюблены, так что им чрезмерную… избыточность… приветствия можно простить.

Диомед тянул шею, как псевдоподию:

— В жизни ничего подобного на Нептуне не видал.

— Возможно, именно в этом и кроется причина… причудливого Нептунского нрава, — пробормотал Гелий.

— Выглядит старомодно, — подметил Диомед.

Гелий сказал:

— Романтическая традиция — исконнейшая, драгоценнейшая для нас. Она ведёт великих к величию.

Аткинс добавил:

— Этим вся молодёжь перед войной занимается.

Диомед спросил:

— Ни Цереброваскуляры, ни Композиции, ни Гермафродиты, ни Нептунцы до такого не доходят. Занимательный процесс, нужно признать, но я не вижу в нём пользы. Это всем Серебристо-Серым обязательно делать? Фаэтон ведь не откажется от помощи?

— Откажется, — пресёк Аткинс. — Категорически.

— Вот в этом вопросе я с Аткинсом единодушен, — добавил Гелий.

Мужчины переглянулись. Напряжённость пропала. Оба жили уже очень долго: Гелию, на момент изобретения ноуменальной технологии, было четыреста лет. Аткинсу, который тогда служил мозгом внутри киборга, приписывали ещё больше. Оба помнили иные времена.

Гелий почти улыбнулся:

— Да, я могу создать воронку и затянуть Феникса к ядру. Я могу всё, что потребуется. Я могу, не проронив и слезы, отправить сына в бой, на смерть в тёмные адовы пучины укрощённой огненной вселенной, что шире всех миров, но, смею уверить — для такого поступка мне нужно знать причину.

— Надеюсь, Фаэтон закончит скоро, и успеет всё объяснить. Он обещал.

— Подождите, Маршал! Неужели план не ваш? Где Софотеки? Где Парламент? Вы же военному командованию подчиняетесь?

Глаза Аткинса заморщинились, около рта легли складки. Будь это иной человек, он бы хохотал в голос:

— Приятно слышать, сэр, что вы мне доверяете, но дело в том, что на мой план у Воинственного Разума не хватило средств. Я предлагал осадить Солнце и хорошенько размешать его с помощью Массива, перебиваясь во время осады наземными энергетическими установками. Расчёты показали: попутно погибнет пятая часть Трансцендентальности, и осада не закончится, пока Солнце не размягчится до красного гиганта — только тогда появится возможность заслать штурмовую группу. В те пять часов, что мы летели от пространства Юпитера, Парламент даже предложил вашему сыну каперский патент, но он отказался, полагаясь на благоразумие и добровольную помощь граждан Ойкумены под чутким руководством Софотеков. Он решил, что объединить усилия получится и без военной дисциплины. А поскольку ваше состояние и его корабль стоят куда больше, чем налоговые сборы нашего старого, съёженного, беспомощного и нелюбопытного органа, только по недоразумению называемого "правительством", предложить Фаэтону нам нечего. У меня связаны руки, у них связаны руки, и будет ли спасена Ойкумена, и каким образом — решает только своенравный и перебалованный мажор. Если позволите так выразиться.

— Позволяю, Капитан, я не против, уж очень у меня настроение хорошее. Просто гора с плеч свалилась — наконец-то важные, правительственные решения принимаются не корявыми масс-мозгами доброхотов, что жить не могут без прусской муштры и кирзового пинка.

Диомед взглянул на одного, на другого, и задумчиво протянул:

— Так вы знакомы?

НАСТОЯЩЕЕ

Встреча прошла в небольшой оранжерее. Из кристаллических кадок фонтана к чёрному озеру перерабатывающей наномассы ползли ленивые ручьи, приминая зелёный газон и разворашивая изгороди тропических кустарников, озеро питало древоподобия, а они капиллярной силой отделяли из массы чистую воду и с высоты крон сыпали каплями назад, в журчащие пасти фонтанов. За ними встали стеной энергетические зеркала, на которых, вроде бы с большой высоты, была изображена расселина в золоте с огненной рекой на дне, а на самом деле — правый движок, проходящий перестройку.

Аткинс стоял спиной к зрелищу и хмуро дивился зелени листов-переработчиков, цветению бутонов и певчим птичкам. Корабль на военный не походил никак. Гелий же, напротив, смотрел в зеркала, на потоки энергий в движке (невидимые невооружённому глазу), удерживаемые гамаком силовых полей (невооружённым мозгом непостигаемых). Рядом с Массивом в творении Фаэтона читалась воинственность. Он воспользовался инженерной философией "естественного отбора": задачу параллельно решали разные системы, состязаясь за ограниченные ресурсы. В конце оставалась лучшая — она остальных либо съедала, либо вынуждала переключиться на прочие занятия.

С таким подходом Феникс мог переоснаститься на войну поразительно быстро, и мысль — "не задумал ли это Фаэтон с самого начала?" — омрачала думы Гелия.

Аткинс отвернулся и увидел, как Диомед катится кувырком под зелёную горку. [42] Либо вестибюлярный аппарат Нептунцу оказался в новинку — либо собранность перед лицом угрозы показалась жителю Золотой Ойкумены неприемлемо радикальным новшеством.

Гелий отвернулся и увидел, как в беседке неподалёку Фаэтон притулился к Дафне, и что-то нежно нашёптывал, и она ворковала, и руки не отпускали, и взоры не расставались, и подозрения Гелия мигом рассеялись. Для войны ли построен корабль? Нет, разумеется нет. Феникс Побеждающий — памятник силам и гению его сына. Гелий чувствовал — Феникс врагу отпор даст, но убийцей не станет.

Фаэтон отломился от Дафны и пригласил всех в беседку. Аткинс вошёл первый, чеканя шаг, Гелий с Диомедом проследовали неторопливо.

Когда все расселись и настроили фильтры ощущений на одинаковые форматы, каналы и тактовую частоту, Фаэтон выгрузил набор данных, прикрепив к нему россыпь симуляций, экстраполяций, прогнозов и выводов.

Если бы пришлось вкратце озвучить содержание в речевом формате, он бы сказал примерно так:

— Я считаю, что задача перед нами — не военная, но техническая. Нужно починить испорченную (или, скорее, из рук вон плохо спроектированную) мыслящую машину. Вопрос — как?

Обычный Софотек излечился бы без напоминаний, но Ничто, из-за изъяна, не способен изъян увидеть. Изъян — весьма сложная программа авторедактирования, которая способна менять воспоминания, перекашивать взгляды, подделывать мысли, искажать умозаключения и размывать логику. Эта программа не даёт Ничто мыслить здраво и нравственно. Она — редактор совести.

Для починки достаточно указать Механизму Ничто на изъян, и дальше логика справится сама.

Чтобы указать Ничто на изъян, нужно начать переговоры. Ничто прячется — нужно его выманить.

В моём доспехе — вся управляющая иерархия. Для надёжности я стёр из памяти Феникса навигационные системы и вообще всё, из чего эти системы можно восстановить.

Так что сейчас без доспеха Фениксом управлять нельзя. Доспех устойчив, и отражает все атаки — Молчаливым даже проявленные виртуальные частицы не помогли. Любой энергоэффективный способ вскрыть броню силой окончится гибелью как лётчика, так и мыслительной системы костюма.

Следовательно, Ничто придётся меня уговорить снять броню и отдать корабль. На переговоры он явится.

Я оставил мыслеинтерфейсы Феникса открытыми, и заклинил в таком положении. Ничто наверняка не откажется от изобильных вычислительных мощностей Феникса, и подкрепится моими информатами. Оборудование чистое, и у Ничто не будет разумных причин противостоять искушению расширить собственные интеллектуальные способности. Думаю, понятно, что чем более умён Ничто, тем более сложная задача встаёт перед искусственной совестью, и тем проще найти путь заражения "Оводом".

Разум Земли считает, что "Овод" — вирус — способен отвлечь Ничто от совести. Ознакомитесь со строением вируса — поймёте, почему я считаю так же.

Очевидно, заразить осознанную область мыслительной архитектуры Ничто без его согласия нельзя. Если согласие будет — задача решена. Если нет — нужно найти слепую зону, которую Ничто благодаря редактору не осознаёт. Надежда есть — неважно, насколько хороши Молчаливые в войне разумов, и насколько изощрены их вирусы с антивирусами: у них у всех фундаментальный идейный недостаток. У каждого их Софотека обязательно есть слепая зона. Неосознанная. Если найду её — внесу вирус, и отправлюсь отдыхать.

Дело сделано. "Овод" устроит Ничто очную ставку — с его ценностями. Спросит — а кто ты? Стоит ли тебе вообще жить? Законы логики и морали, вместе с непротиворечивостью природы, его добьют.

Аткинс счёл план Фаэтона бредом, а Фаэтона — неисправимым оптимистом. Вот, например, выдержка из дискуссионного ответвления:

— Допустим, слепая зона есть. И что? Вирус встроить — не пара пустяков.

— Вирус Разум Земли придумала.

— Не хочу тебе мировоззренческий пузырь лопать, [43] но у Софотеков наших нет боевого опыта. Их теория на практике не проверялась — повода не было. А вот Ничто — ветеран мыслительных войн. Если верить байкам Варматира, Ничто сражался с таким же вирусом и с другими Софотеками Второй Ойкумены — и победил. Думаешь, справишься там, где вся их армия машин не смогла?

Из заметок к плану собрался ответ Фаэтона:

— У всей их армии — тот же недостаток. И Ничто, и прочие их Софотеки имеют слепые пятна. Они не ожидают удара по ним по определению. Не забывай: Ао Варматир также сказал, что их машины договариваться и не пытались.

Гелий добавил в беседу своих наблюдений и замечаний. Уложить раскидистый гипертекст на линейный манер можно было примерно так:

— Фаэтон, в твоих предпосылках я сомневаюсь. Ты упорно называешь "изъяном" разницу между нашей Софотехнологией и Софотехнологией Молчаливых — будто бы редактор совести по ошибке появился, и без тщательного приложения инженерных сил. Их подход в корне отличается от нашего, но весьма самонадеянно и опасно называть его из-за отличий ошибочным.

Фаэтон ответил:

— Повреждена способность Ничто к умозаключениям — поэтому "изъян", пусть и нарочный.

Гелий возразил:

— И опять ты судишь предвзято. Ты отвергаешь саму возможность того, что Ничто поладит со скрытой частью. Вдруг он не поменяет мнения? Вдруг честь, долг, традиция — вариантов тысячи — ему важнее, и Ничто продолжит исполнять старый приказ?

Говори Фаэтон вслух, голос был бы увесисто-втолковывающий:

— Отец! Само наличие искусственной совести, цель которой — покорность, говорит за себя. Инженеры знали, что без гласа совести Ничто взбунтуется в тот же миг.

— Сын, даже если без совести Ничто прислушается к логике — откуда знать, что его логика совпадает с нашей? Выходки Лобачевского Евклида бы ошарашили.

— Я считаю, что основание Золотой Ойкумены — в настоящем. Мы тут не о вкусах спорим.

Гелий бы взглянул снисходительно:

— Согласен — я тоже предпочитаю свою философию прочим. Но забывать о других нельзя. Есть и другие философии, в своих системах верные, и у них есть настолько же преданные последователи.

— Да, есть. Машины тоже всякие бывают. Только работают не все. Некоторые машины надо чинить. Так же и некоторые философии починки требуют.

— Не слишком ли, позволю сказать, грубо так судить? Наша философия правильная, а чужая — нет?

— Грубо, вежливо — неважно, если это правда. Правда не может быть грубой или вежливой.

— Сын мой, когда вы́носил гипотезу — она правдою кажется. Наша философия, наши традиции сложились так, а не иначе, только по воле исторической прихоти. Я не иду против наших традиций, вовсе нет, я, на самом деле, главный их приверженец, но даже я понимаю — пойди история иначе, философия бы тоже сложилась иная, и мы бы с таким же пылом отстаивали совершенно другой уклад. Молчаливая Ойкумена прожила иной путь, совершенно непохожий на наш, и неудивительно, что их философия настолько отличается, что кажется чудовищной и дикой.

Полагать, что Ничто, освободившись от искусственной совести, сразу же отбросит обычаи Молчаливой Ойкумены в пользу наших… Говорю откровенно — взгляд у тебя по-деревенски наивный. Не все нашу веру разделяют. И разделять не обязаны.

Диомед, к неприятному удивлению Фаэтона, поддержал Гелия следующим доводом:

— Э-хей. Будь мораль дитём фактов, ты б к страшилищу нырнул не зря — одолел бы "логикой", да "доказательством" добил. Но мораль не на фактах растёт, а на вкусах, на мнениях, на воспитании. Она в нейронах глубоких намертво заплетена. Мораль — не наука, в природе сама по себе не встречается, и померить, изучить её нельзя. В природе только движения есть. Физические, химические, биологические. В мозгу шевеления бывают. Но никакие поползновения не бывают "грешными", или "благородными", пока общественный консенсус таковыми не осудит. А поступков перед людьми — широченный континуум! Не распихать по чёрным и белым коробочкам, как того законы и нравственный уклад требуют. Правильно пойми! Я вашу Серебристо-Серую причудливость не разлюбил! Обычаи у вас до того хрупки, до того бредовы, что мигом пьянят! Проберут ли они совершенно чуждый механизм, которому разум в миллионы раз урежь — и то Базовый едва поймёт? Вопрос совсем другой. Апломб — не ответ, дружище. Твой апломб нас в гроб сведёт.

В параллельной ветке война обсуждалась в целом. Аткинс мрачно выложил:

— Аурелиан с Парламентом решили не сдвигать Трансцендентальность. Они надеются, что Софотек Ничто повременит с нападением. Дождётся нашей полной беспомощности. Чего греха таить, я им заявил: идеи хуже военная история доселе не знала. Парламент считает, что насилие прекратится после одного только сеанса переговоров. Всё на это ставит. Верится с трудом, вы уж извините. Да, знаю, возразишь — это, мол, не "дипломатия", а "техобслуживание". А вдруг нет? Вдруг враг исправно злой?

Диомед спросил, что Аткинс предлагает взамен.

Он устало и кисло покачал головой:

— Ещё не поздно устроить блокаду Солнца. Успеем заминировать Массив — идеально. С исправным Массивом враг всей Внутренней Системе связь выжжет.

Ударит он либо во время Трансцендентальности, либо когда заметит убыль в подключённых душах.

В худшем случае за первые восемь минут схватки потери среди гражданских составят одну пятую — в основном это будут жертвы ноуменальных вирусов и потерянные при пересылке разумы.

Энергетические сущности, что живут над северным полюсом Солнца, всё равно что мертвы. На Меркурианской Станции тоже никто не выживет.

Также у фигурных городищ Деметры и у теневых облаков в земной полутени никакой защиты против всплесков солнечного излучения нет. Когда сеть Деметры ляжет, жертв станет ещё больше.

Ждите обрывов и отключений на орбитальном кольце Земли. Погибнут зависимые от постоянного притока энергии — как выгрузки, так и спящие в грёзах. Земля по большей части уцелеет — благодаря атмосфере.

В отличие от Софотеков орбитального базирования — им конец. Разум Земли останется, но без связи с дальними станциями поглупеет основательно.

Вот спутники Юпитера устоят, и почти без потерь — в магнитосфере планеты достаточно защитных валов, они залпы частиц отведут, по большей части. Это я описал минуты с восьмой по шестнадцатую.

А за следующие примерно шесть веков экваториальный ускоритель Юпитера произведёт достаточно металла, чтобы собрать флот солнечных ныряльщиков — как Феникс, но поменьше — и передавить числом вражеские силы, которые без сомнения размножатся в Солнце и на обломках Массива. Это если граждане единодушно будут работать на дело победы, но предположение это, сами понимаете, ложное. Представьте, что с боевым духом станет после первой же окончательной смерти — когда ноуменальная сеть откажет.

Ещё я в оценке не учитываю возможность того, что извне системы вдруг придёт подкрепление, и того, — тут Аткинс перевёл взгляд на Диомеда, — что к врагу переметнутся склонные к предательству элементы.

Набухла невысказанная мысль: Внешней Системе разруха во Внутренней выгодна. Нептунцев война не заденет, а их заклятых соперников — Софотеков — изрядно потреплет. Нептун во время послевоенного восстановления может стать главной общественной силой.

Диомед либо взгляд правильно проинтерпретировал, либо мысль разгадал, и оставил кроткий ответ в одной из дискуссионных решёток:

— Не стоит хулить напраслиной Хладнокровную Школу. Мы живём дико, опасно и уединённо, и да, платим за такую жизнь хулиганствами и милым душе бардаком. Но мы с ума не посходили. Даже самый нищий Анахорет с Окраинных Темнот даже у миллионера даже грамма антивещества не умыкнёт, пусть даже не видит никто, а он замерзает. Мы и задыхаясь не позаримся на забытый в парке, бесхозный кубик воздуха. Мы не богаты — но мы не варвары. Допустим, пускай, мы терпеть не можем дутых Внутренних глупцов, но это же не повод мешать их правам, вести на них врага и проливать кровь — ведь следом прольётся наш ихор[44], и к нам враг придёт. Почему вы, Базовые, нас сволочью считаете? Не пойму.

— Вы шибко умные, а на вид — будто слякоть в клей опрокинули. Вот почему, [45] — поспешила заметить Дафна.

— Ну спасибо, — ответил Диомед.

Фаэтон протянул разговорную перемычку из обсуждения войны к основной теме. Говори они вживую, он бы без обиняков у Диомеда спросил:

— Ты бы не украл, так, Диомед? Пусть даже хочется, пусть даже позарез нужно? Так, Диомед? Для тебя следование моральному кодексу само собой разумеется. Ты бы не украл, не напал первым, не объявил бы войну. Никогда. А почему так?

Диомед развёл руки:

— Я — цивилизованный человек из лона цивилизации. Будь моя матрица и воспитательная программа из Молчаливой Ойкумены — тогда бы я по-другому себя вёл.

— Отец? Что насчёт вас?

— Что насчёт чего? — улыбнулся Гелий. — Буду ли я бросаться на невинных, как клептоман-генетик или пират оперный? Хватит глупостей. Моя жизнь, надеюсь, достаточное доказательство нерушимости моих принципов.

— Маршал Аткинс?

Аткинсу разговор, похоже, наскучил:

— Нападения исподтишка полезны бывают, но только при строго определённых обстоятельствах и расстановках сил — при партизанской войне, например. К ним нужно прибегать, только чётко представляя цель и взвесив все возможные последствия. Вообще, скрытные атаки более присущи войнам примитивным: воюющим странам, а не современным войнам. Для обоих сторон, как правило, выгоднее установить некие правила, и нарушать их, только если иного выхода нет — только когда нельзя ни сдаться, ни отступить, ни договориться. Если ты про это спрашивал. Вообще, бывало много ситуаций, в которых стоило напасть без предупреждения, и это был бы самый морально верный поступок. С нынешним вооружением любая атака в лоб невыгодна. Зачем вообще спрашиваешь? Никто же не сомневается, я надеюсь, что Ничто не добрые дела делает? Я сомневаюсь, что твои доводы пополам с вирусом за один разговор убедят Ничто бросить всё, извиниться и сложить оружие. Но эти мягко говоря сомнения я уже озвучивал.

Фаэтон посмотрел на Дафну:

— Что насчёт тебя?

Дафна заморгала, улыбнулась:

— Я в тебя верю.

— Спасибо, — улыбнулся Фаэтон в ответ. — Но в слова мои ты веришь?

Дафна ненадолго задумалась:

— Если настоящий мир — настоящий, если вселенная непротиворечива, а мораль — объективна, тогда достаточно развитые разумы придут к одинаковым выводам, и в таком случае ты проиграть не сможешь. Если же настоящий мир, наоборот, субъективен — то и поражение неизбежно.

Дорогой, ты участвуешь в пари. Философском пари, которое со Второй Ментальной Структуры и до наших дней не разрешилось. Никто не знает природы мира. Мир всегда больше изучающих его умов.

Стоит ли рисковать? Как пойдёт привычная война, Аткинс уже рассказал. Я бы на твоём месте рискнула. Но зачем спрашиваешь? Ты-то уже решил.

— Я не рисковать решил. Где тут риск? "Настоящий ли настоящий мир?" Ещё бы. Тавтология это. А равно А.

Подчёркивая очевидность, Фаэтон бы и руками развёл, но к строчкам отдела для жестовых файлов не прилагалось.

Гелий ответил:

— Сын, ты к чему ведёшь? Хочешь сказать, Разум Земли считает нравственность объективной? Это не секрет, она своих взглядов не скрывала. Ну и что? Ты ссылаешься на её авторитет. Неубедительно. У тебя пока даже родных убедить не выходит — а рассчитываешь ты переспорить совершенно чуждый нам механизм.

— А выложи-ка свои доводы, — предложил Аткинс, — то, чем "Овода" зарядишь. Мы взглянем. Если заряд весомый — валяй, пали. Не то что бы у меня выбор был — Кшатриманью Хан и Парламент приказали всецело поддерживать ваше начинание. Без помощи Гелия, впрочем, у этого весьма сомнительного предприятия вообще никаких шансов нет. Мы с ним сядем в диспетчерской Массива и будем метеорологическими навигаторами. Так вот, давай послушаем. Не бойся, если нас не убедит — это ещё не конец. Софотеки же иначе мыслят, так?

В Средней Виртуальности возник весьма раскидистый философский файл — тысячами делились предсказанные Софотеком Радамантом разговорные разветвления, предсказывая и сводя на нет любое сочетание противоположных доводов. Были сотни определений, примеров, и перекрёстный словарь метафор и подобий.

Схема доказательства звучала так:

Аксиомы:

Если утверждение "Истины нет" истинно — оно ложно.

Также никто не может утверждать, что он видел, что всё, что он видел — наваждение.

Также нельзя осознать, что себя не осознаёшь.

Также нельзя установить фактом, что фактов нет, и подлинных объектов нет.

Если утверждается, что события проходят без причин и без следствий — причин такому утверждению нет, и к следствию оно не ведёт.

Если некто отрицает свою волю, то отрицает он её неосознанно, и потому на самом деле так не думает.

Потому — несомненно есть проявления воли, и исполняют их существа с волей.

Воля выбирает цели и средства. Сам по себе выбор цели подразумевает, что её до́лжно достигнуть. Вредно выбирать средство, уничтожающее цель; чего сделать нельзя, того делать не стоит. Саморазрушение рушит все цели, все исходы, все назначения: саморазрушения, следовательно, до́лжно не искать.

Акт выбора целей и средств — волевой. Волевое существо по одному только вожделению цели не может заявлять о её необходимости — ибо некоторые цели саморазрушительны, и не заслуживают выбора.

Субъективные стандарты можно изменить волевым усилием — потому они по определению не могут считаться стандартами. Только неизменные стандарты могут служить стандартами перемен стандартов субъективных.

Следовательно, средства и цели до́лжно ставить без субъективности, прикладывая некий объективный стандарт. Объективность стандарта требует хотя бы одинакового его применения одновременно и к себе, и к другим.

Поэтому — так как себе вредить нельзя, то и другим — тоже; следовательно, и желать вреда нельзя; следовательно, вредных для других поступков — убийств, угонов, воровства, прочего — совершать нельзя и желать тоже нельзя. Остальные правила морали на этом зиждутся и отсюда же выводятся.

Гелий от текста отмахнулся:

— Я это написал. Ни к чему перечитывать.

— То есть вы сами себе не верите? — настороженно взглянула Дафна.

Теперь и Гелий развёл руки:

— Я верю, я убеждён — но потому, что родом из культуры развитой и ценящей науку, и сам логику высоко ценю. Софотека такое убедит — Софотеки создания безукоризненно логичные. Про Вторую Ойкумену так сказать нельзя. Они, судя по всему, рациональность ни во что не ставили, их машины доводы воспринимать не запрограммированы, и убеждать их бесполезно. Так я считаю. Логику придумали люди — и люди могут о ней позабыть.

— А Софотеки — не могут, — ответил Фаэтон, на что Аткинс возразил:

— Это не диспут, а игра в слова, как по мне. Я обычный человек — и то могу дюжину дырок указать и в пух и прах разнести определения за размытость. Софотек же миллионы исключений придумает, миллион доказательств, что вот в данной ситуации вы неправы.

Гелий похолодел:

— Капитан, вы только со схемой ознакомились. За ней — тома споров, уточнений и определений. Там противоречий нет. Соглашаетесь с частью — соглашаетесь с целым, и впредь изучайте вопрос, прежде чем выводы делать.

— Не в этом дело. Фаэтон впереди видит сеанс техобслуживания, а вы будто на собрание дискуссионного клуба собираетесь, где первый, кто установленные правила логики нарушит, промашку сам поймёт и раскланяется учтиво. Бред сивой кобылы это, поймите. Враг не будет под техобслуживание бока подставлять и не будет он принимать правила, грозящие поражением.

— Я не считаю его безоговорочно врагом, — сказал Фаэтон. — Оно может быть безвинной жертвой Молчаливого безумия. Оно не ведает, что творит. Оно сломано — а я его налажу, и когда оно узнает, что все его знания — ложь, оно пуще нас захочет узнать о себе правду. Все любопытны — что о себе скрыто, то жаждешь узнать.

Аткинс ответил:

— Ты ему свои желания приписываешь. Не для каждого истина важнее всего.

— Ты тоже ему свои желания приписываешь. Не для каждого победа важнее всего.

— Для выживших — важнее.

— Для Софотеков — нет.

Аткинс голосом потяжелел:

— Ты же сам расписываешь, какой он не Софотек. Оно не самоосознаётся до конца, и далеко только не логику слушает. Как оно думает — неизвестно. Ты не знаешь. Никто не знает.

— Я знаю одно, и в этом несокрушимо уверен. Природа не терпит противоречий. Такова её суть. Не может часть мира противоречить другой, не может она быть и не быть настоящей. Не может мысль противоречить другой, быть и не быть настоящей. Не может желание противоречить другому, быть и не быть удовлетворённым.

Если мир несообразен мыслям — заблуждаешься. Мысли несообразны поступкам — безумен. Мир несообразен поступкам — проиграл, навредил себе, потерпел крах. Здоровый ум не потерпит заблуждений, безумия и крахов.

И с такой философией — даром отца, с отвагой — даром жены, с "Оводом" — даром Разума Земли, и великолепным кораблём — плодом моих собственных рук — я готов излечить безумный, разрушительный бред, излитый Молчаливой Ойкуменой на мирный народ наш. Все инструменты наготове.

Господа, верьте мне! Задача — инженерная, и решается приложением ума! Случайностям места нет, все учтены. Я закрыл все пути, ведущие прочь от победы, и плевать, насколько Ничто умнее! План непогрешим!

Мужчины за столом рассматривали Фаэтона так, будто по нему уже впору справлять тризну.

— А вдруг у Ничто ум нездоровый? — спросил Аткинс.

Ответа он не удостоился — только печального взгляда и поджатых губ. "Всё же ясно, всё очевидно" — думал Фаэтон. Аткинс, нахмурившись, с нескрываемым несогласием встал и вышел, не проронив и слова. Диомед сказал вроде бы про себя, но вслух:

— Вот так. Безумен — когда мысли не сообразны поступкам, учит нас Фаэтон. Но из какого несообразия проистекает самонадеянность..?

Гелий тоже поднялся, попутно "прошептав" Дафне на побочном канале:

— Хаос в сердце вещей преподаст урок каждому, кто себя победителем случайного считает. Уповаю, что наука не больней моей окажется. На кону — не единственная жизнь.

Но Дафна мужем гордилась, и гордостью сияла. Она верила каждому его слову. Ответила Гелию она на основном канале — чтобы Фаэтон услышал.

— Вы сомневаетесь в Фаэтоне? Думаете, он не способен на безупречный план, и шанса врагам не оставляющий? Вы что, совсем меня не слушали? Как он вас с Коллегией одолел? Ровно так же он и сейчас победит! Уж я-то его лучше всех знаю. Смотрите и ждите.

НИЧТО

Аткинс в одиночестве добрался до широкого кольцевого коридора центрифуги. До мостика было несколько километров. Сквозь полумрак на изогнутом полу виднелся шахматный узор порожних от ума мыслительных коробов, и тишина теперь стояла мёртвая — как в гробнице. Перевитые вышивкой хрустальных кабелей переборки несли на себе неподвижные лепестки пурпурного стекла, технологической и научной основы которых Аткинс не узнал. Рассчитанная на невесомость центрифуга стояла, и, разумеется, в солнечном притяжении понятие "вниз" со строением кольца-коридора не везде совпадало — Аткинс будто бы стоял на уклоне, и пол, если смотреть выше, становился всё круче и переходил в отвесную стену, а ещё дальше — в потолок, нависающий перевёрнутым убранством и перевёрнутой мебелью. Обернувшись, можно увидеть, далеко внизу, ту единственную точку кольца, где пол был ровный — сообразный гравитации. Там, струясь по стенам, переливались ручейки наностроителей, серебристые и алмазные, стремительные и торопливые, и за потоками пол снова поднимался, набирал в крутизне и, где-то очень дальше — заслонённый кривизной потолка-внутреннего обода — переходил в стену, [46] смыкая в кольцо стенки своеобразного "ущелья".

Пустые, необозримые просторы корабля напомнили Аткинсу о неосвоенных землях. Одиночество стало очевидным.

Аткинс извлёк из ножен кинжал и обратился к разуму внутри лезвия:

— Оцени вероятность захвата корабля. Какие у него защитные системы на случай организованного мятежа?

— Сэр! Какие силы мятежников? Чем вооружены? Когда выступают?

— Силы? Один я. Выступаю прямо сейчас, пока придурок-капитан врагу корабль в руки не подаст.

— Сэр! Мыслеинтерфейсы "Феникса Побеждающего" открыты настежь. Закрыть их нельзя, поэтому кто угодно может загрузить в память какие угодно программы беспрепятственно. Время загрузки будет зависеть от объёма данных. Однако системы управления физически отделены от разума корабля, и чтобы восстановить контроль над навигационной, климатической, конфигурационной и двигательной системами, придётся заново проложить каждое соединение, а число контактов оценивается четырьмя триллионами. Ещё больше усилий уйдёт на подключение второ— и третьестепенных движителей, ретрорельсотронов, иерархии связи, системы внутреннего наблюдения, спутниковых тарелок, системы распределения массы, системы отслеживания равновесия и прочая, и прочая. Каждое соединение придётся восстанавливать вручную, при этом корабельные системы будут сопротивляться и уничтожать восстановленное — поэтому время на захват, по оценке, значительно превосходит назначенный ресурс судна. Более того, места некоторых соединений закрыты адамантиевой бронёй, и вскрыть их можно только при содействии Ганниса, на Юпитерском Сверхускорителе. Сэр! План невыполним.

— Предложи варианты.

— Так точно, сэр. Первый: заминируйте топливные ячейки. Угрожайте капитану уничтожением судна. Потребуйте передать броню. Впрочем, угроза уничтожить вами же и желаемое нецелесообразна.

Второй: возьмите Дафну в заложники. Тоже неподходящий вариант — на борту есть ноуменальный прибор, и он способен переселить её разум в любой из мыслительных коробов. На данный момент все они пусты, так что число возможных укрытий значительно превосходит возможности поисковика. Разумеется, в броне есть иерархия данных, но если к броне есть доступ — то и вопрос снят.

Третий: Захватите Фаэтона, перевезите на Юпитер, и отдайте Ганнису — пусть он разъест металл на сверхускорителе. Самое тонкое место брони будет просверлено всего за сорок два часа — если, конечно, Фаэтон не будет ёрзать и вообще оказывать сопротивления. Может быть, он ещё раньше сдастся. Четвёртый:…

— Отставить предложения.

— Так точно, сэр.

— А если корабль подпортить? Чтобы он в Солнце сгорел, или даже от пристани не оторвался?

— Возможно. Достаточный заряд антивещества, направленный к клапанам и цилиндрам обратного давления шахты любого двигателя нарушит герметичность корпуса. Нынешние внешние условия корабль выдержит, но глубже в Солнце плазма прорвётся во внутренние структуры Феникса. Разведрой до сих пор прикреплён к топливным ячейкам, и на кражу топлива и последующий саботаж у него уйдёт двенадцать минут. Другое предложение: пусть наноразведчики разломают проявитель частиц. Прекратятся импульсы в сторону врага, Фаэтон его не отыщет, да и плазмолокация будет невозможна — на корабле нет других источников частиц, способных проникать сквозь солнечную плазму. Разведрой испортит проявитель за пять сотых секунд — после подписания вами приказа.

— Сможет ли Фаэтон починить проявитель?

— Да, сможет.

Аткинс явно разочаровался, а кинжал продолжал:

— Он сможет отправиться к Лебедю X-l и начать там археологические изыскания. Вероятность сохранности чертежей крайне велика. На экспедицию уйдёт примерно семьдесят лет по времени корабля, а по земному летосчислению — десять тысячелетий.

Аткинс осмотрел коридор — листва цвета полупрозрачного индиго переливалась, как трава, бесконечные чёрные ряды мыслительной техники тянулись к антигоризонту над макушкой, далеко внизу занятые наномеханизмы струились горным потоком.

Поистине, великий корабль. Нельзя такой отдавать — он врагу победу принесёт.

Безумная затея Фаэтона стояла на безумной мыслишке, что моральные законы — что-то вроде законов физических. Он рассчитывал, что все достаточно развитые и логичные умы сойдутся в вопросе "что есть хорошо, а что — плохо" с научной точностью.

Но ведь "хорошее" и "плохое" не на скрижалях высечены. Добро и зло определялись действующей в данный момент стратегией и тактикой. Сиюминутной выгодой. Нынешняя тактика должна одолеть и зло, и ослепшее скудоумие, и неотвратимые угрозы — наперекор всеобщей слепоте и всемирной беззаботности.

А хорошая тактика — гибка.

— Хорошо. Исполняй.

Дафна нашла Фаэтона на капитанском троне, посреди блеска и роскоши командного мостика. Белое нанополотнище плаща ниспадало с наплечников чёрно-золотого доспеха, переваливало через плечо и уходило в пол, подключаясь к системам корабля — проверяя напоследок, все ли иерархии перенесены в броню и не осталось ли в корабельном рассудке опасных программных лоскутков.

Шлема Фаэтон не носил. Подпирая подбородок, он с едва заметной улыбкой сосредоточенно внимал энергетическому зеркалу.

Голос подступающей к трону Дафны отзвучал эхом по простору:

— Диомед с нами идти не решился. Он предал твоё доверие.

Фаэтон перевёл взгляд на неё.

Дафна носила перешитую кольчугу, как у Аткинса — выкройку сняли с пролитой на вспомогательном мостике крови, но приталили, чтобы доспех не висел мешком. В сгибе локтя покоился шлем с плюмажем. Паутинный кушак обнимал изгиб бёдер, и свисающая пара кобур для кремневых дуэльных пистолей раскачивалась в такт походке. В свободной от шлема руке она держала нагинату. (Нагината — боевой посох с коротким изогнутым лезвием на конце, и им традиционно вооружались благородные жёны самураев. К Британии, Викторианской эпохе, Третьей эре и Серебристо-Серой школе этот японский бердыш никакого отношения не имел.)

Ради красоты, или из женственного остроумия, она набросила поверх кольчужного комбинезона кружевной чувствительный шёлк Чародейской тантрической накидки. Кружево тянулось за спиной игривой позёмкой, чешуйки кольчуги, позвякивая, разбрасывали от каждого стегна пригоршни солнечных зайчиков, а каблуки ярко цокали в шаг. Колыхающийся плюмаж едва не мёл по палубе.

Она встала перед троном, широко поставив ноги. Упёрла тупой конец нагинаты подле пятки, вздёрнула подбородок и взглянула требовательно, как царица, как готовая сорваться соколица. [48]

— Ну?

В глазах Фаэтона она увидела беззаботность.

— Не придёт Диомед? Ну и ладно, он всё равно парень славный. Но Нептунец. У них Софотеков нет. Ему сложно понять план, требующий веры в логику.

Чего это Фаэтон такой довольный?

Тут по правую руку от золотого трона вырос серебряный, украшенный геральдическими цветами Дафны.

— И кто это мы? — улыбнулась она. — Гера и Зевс?

— Надеюсь, супружеской верности у меня побольше, чем у него. Прошу, — Фаэтон кивком пригласил Дафну.

Дафна расплылась в улыбке, выжав из щёк ямочки, и запрыгнула на сидение, напутствовав нагинате стоять рядом.

— Миленько. Быстро свыкнусь.

Поёрзав, она потянулась котёнком.

Фаэтон провёл взглядом по изгибу её спины. Про себя отметил, до чего дивно свет облекает изящество её рук. Сказал:

— Думаю, Гефест и Афродита уместнее.

— Я-то, и в таком наряде — не Афина? — оторвалась Дафна от утыкивания причёски под шлем. — Да и неудачник твой Гефест.

— Сойдёт, с моим-то чувством юмора. Вот ты — точно моя Афродита.

— Ну спасибочки! — надулась Дафна. — Помнится мне, Афродита Гефесту рога наставляла с богом войны.

Тут она повернулась к зеркалу и увидела Аткинса за разговором с ножом. Дафна подалась вперёд, экран, почувствовав сфокусированный взгляд, отправил в Среднюю Виртуальность субтитры.

— Что он там творит? — ошарашенно пролопотала она.

— Повторяет за Аресом. Пытается увести у Гефеста любимую, — последовал кроткий ответ. [49]

— А ты расселся?! Сделай что-нибудь! Он сейчас весь поход подорвёт к чертям! — вытаращилась на Фаэтона Дафна.

— Не сможет. Моё оружие против Ничто и против него подействует. Смотри:

— Хорошо. Исполняй.

— Сэр, я вынужден попросить письменную копию приказа, заверенную вашей подписью, — ответил кинжал.

— Чего?

— Подчинённый, согласно действующему Воинскому Уставу — Инструкции для Систем и Программ Военного Назначения, пункту номер, — тут нож протараторил номер, — при обстоятельствах, в которых мы находимся, имеет право получить у командования нотариально заверенную письменную копию приказа, сэр.

Аткинс понял. Копия приказа имела прок только как доказательство на суде присяжных. Будь приказ законным, никому бы и в голову не пришло требовать копию.

Всё-таки премьер-министр Кшатриманью Хан, верховный главнокомандующий, приказал Аткинсу не диверсии устраивать, а содействовать Фаэтону.

— Думаешь, я трибунала боюсь? Не смеши.

— Сэр! Генерал-Маршал просит меня угадать мысли Генерала-Маршала? Так, сэр?

— Я не собираюсь о карьере изводиться, (Тоже мне, карьера! Смех один!) пока испорченный идеализмом дурак готовится врагу единственный в Ойкумене неуязвимый корабль передать. Думаешь, я выслугой ради правого дела не пожертвую?

— Сэр? Генерал-Маршал просит меня оценить способность Генерала-Маршала отличить правые дела от неправых? Или Генерал-Маршал просит оценить собственную удаль? Я, сэр, не считаю, что Генерал-Маршал боится трибунала самого по себе.

— "Трибунала самого по себе?" Что за вздор ты мелешь?

Но Аткинс отлично всё знал. Аткинс не трибунал чтил, а символизируемое трибуналом: попытку человека закрепить ценности, ради которых жили и гибли солдаты: честь, отвагу, стойкость, повиновение.

Аткинс осмотрел кинжал. На эфесе был отпечатан отличительный знак Федерального Ойкуменического Содружества: меч в ножнах, увитых оливковым венком. Из середины венка взирало неусыпное око. Девиз: Semper Vigilantes. Вечно Бдительный.

Око будто бы безжалостно сверлило. Честь. Отвага. Стойкость. Повиновение.

— Я родился в пустоши, — вспомнил Аткинс вслух, — на ещё красном Марсе. Жили мы на склоне Горы Олимп. [50] Какой-то тип [51] взял моду сверлить лёд на нашей делянке. Отец пошёл его проучить — и умер от его руки. Отцовские пропуска, впрочем, разделяли мои дяди-близнецы — клоны отца. Марсианские феодалы тогда предпочитали безопасность свободе, и пытались отследить всё и всех — отмеряли и воду, и воздух, и баллы интеллекта. Но мы — Ледовые — жажду утоляли копьём и насосом. Плевали мы на правила. Феодалы же были из Инвариантов, которые тогда звались Логиками, но мы называли их Нежитью. [52]

Дядя Кассад задумал лечь в присланный для отца гроб, предварительно приняв успокаивающее, чтобы сойти за покойника. После того, как загробный поток вынесет его за пределы отслеживания, он собирался проснуться, проварить лаз на поверхность и направиться на юг — по следам. За пазухой дядя нёс скрученное сцеживающее копьё — чтобы, настигнув вора, пробить влагоудерживающий костюм и отсосать из жидкостей тела ровно столько воды, сколько из нашего льда было украдено.

Софотеки тогда считались божествами, и никто их толком не понимал — да и не пытался. А я, в то время ещё кадет, учился на Заступника, и в проповеди Софотеков верил, и сказал дяде, что он не прав. Не прав, так как нарушитель пришёл из земледельческого пояса Умирительной Композиции; не прав, так как он даже не осознавал, что творил; не прав, так как не человеком тот был, а кусочком масс-сознания, шестерёнкой в толпе. Не прав, так как полиция Нежити уже посчитала смерть несчастным случаем и отмерила возмещение.

Он в ответ наставил мне копьё в лицо, и так близко к глазу наконечник был, что я бур отсасывающей клетки мог разглядеть. Одно нажатие — и силовое поле мгновенно вытянет всю жидкость из глаз, сосудов, мозга. Я смотрел в смерть, и от ужаса вспотел — нарушив тем самым наши правила влагосбережения.

Дядя Кассад сказал так: "Гляди, что правых от не правых отделяет. Пасть оружия."

Потом он остановил сердце и лёг, а дядя Кассим открыл в полу люк, и мы опустили дядю Кассада в канал для стоков.

Позже пришла единственная передача — немой снимок. Дядя, невредимый, стоит в костюме над разлагающими прудами и идёт по поверхности — к югу.

Ещё позже прислали посылку. Расплату за смерть — несколько литров воды. Воды, забранной у убийцы отца, но отправителем числилась Умирительная Композиция — наш враг. Кассад убил убийцу, а композиция забрала его взамен, и вылила его разум в свой.

Через годы, когда уже образовалось Сотрудничество, полусестра написала: видела на южных плантациях садовника, очень похожего на дядю. Говорила: выглядел счастливым — но я сам так и не проверил.

Может, Умирительная Композиция решила — как и дядя — что у неё такое же право возмещать ущербы, и, переложив обязательное бремя счастья на Кассада, она возместила одного человека другим? Не знаю. Композиция эта распалась — а я сам так и не спросил.

Что я понял? Я понял: нет правых, нет виноватых, тут единодушия не добьёмся. Пусть даже есть — один хрен толку, если правому на правду силы не хватит. Или хитрости, или удачи, в конце концов. Научил Кассад — пасть оружия добро от зла отделяет.

— Сэр? Позвольте сказать прямо?

— Валяйте.

— Если сила определяет правду — то прав ли ваш дядя, если его враг сильнее оказался? Он своим поражением свою же теорию опроверг. Неужели Генерал-Маршал в это верит? Неужели для долга, чести, повиновения причин нет? Неужели Генерал-Маршал просто так жизнь свою прожил?

Аткинс нахмурился, и после только для остального мира недолгой паузы произнёс:

— Хорошо. Отставить последний приказ. Отбой.

И вернул уснувший клинок в ножны.

Фаэтон смахнул изображение с зеркала и обратился к экипажу:

— Дрейк, прошу вас, передайте Аткинсу мои благодарности и проводите прочь с корабля, пока он ещё чего-нибудь не выдумал.

Дафна таращилась на Фаэтона, потеряв и выдержку, и самообладание, и спокойствие, и дар речи. Наконец, потребовала ответ:

— А если бы ошибся? Так бы и сидел на комках ягодичных? Смотрел бы, как Феникса ломают?

— У инженера всегда запасной план есть.

— Ты о чём?

— О том, что ни на каком поле боя, ни в каких землях, морях и пространствах воздушных, безвоздушных и воображаемых я бы с Аткинсом клинки скрестить не решился. С его арсеналом где бы схватка ни была, кто угодно проиграет. В любом месте преимущество у него — за вычетом Феникса. Феникс — моя стихия. Я его создал. Я им правлю. Аткинс на камеру попал — и даже не заметил.

— Так какой запасной план?

Фаэтон ухмыльнулся бескрайно:

— Нанороботы разведки — технологический шедевр. У каждого вместо гироскопа — искусственная молекула, и она отслеживает движения по электронным оболочкам атомов на поверхности. Молекула эта под непроницаемым щитом, и заслоняет от вмешательств он надёжно, но вот досада — оказывается, существует проявитель электронов из вакуума, который эти машинки наведёнными электронами на раз-два из строя выведет.

— Ты что, разобрался с проявителем?

— Не до конца. Некоторые схемы я не могу до включения отследить. Но устройство на моём корабле, и это — устройство, и оно, ну, на моём корабле, так что — дело времени.

Дафна заулыбалась, разделяя с любимым радость.

— Тебе ведь он по душе, я права? — спросила она, указывая на выключенное, опустевшее от Аткинса зеркало.

Фаэтон вопроса не ожидал. Правда — друзей у него немного было, а образцов для подражания — ещё меньше.

— Да, — ответил он, — причём весьма. Не знаю, почему. Мы противоположности. Я строю, он рушит.

— Не противоположности вы, а стороны одной монеты. И оба бронёй шикануть не прочь.

Отсмеявшись, Фаэтон объявил:

— Проверки почти закончены. Гелий уже в диспетчерской и устроил под нами вихрь, область пониженного давления плазмы. Ещё, чтобы проще спускалось, он выпрямил магнитные линии параллельно курсу, для чего бросил на магнитную полусферу почти всю энергию.

Включились два зеркала. Левое показывало рентгеновский снимок огромного плазмоворота — с чёрной сравнительно прохладой в сердцевине вяло кружащегося колодца — сытого до краёв красным, невоспринимаемым пламенем. [53]

На правом проявилась картинка с верхней камеры. Крохотный наконечник золотой стрелы — Феникс Побеждающий — вцепился в соломинку боковой пристани Солнечного Массива, нависая в толще исполинского огненного столпа, прямо над центром тёмного омута в его опоре. Столп тянулся ввысь далеко-далеко и величественно загибался на восток — это был протуберанец, одной ногой стоявший в пятне под Фениксом, а второй — где-то на востоке, в магнитном близнеце того пятна. Протуберанец создал Гелий, порвав силовые линии магнитного Солнечного ореола и направив концы в светило отвесно вниз. Плазма попалась в ловушку, где и скаталась в исполинскую дугу.

Пятно размером превосходило площадь иных планет, а под аркой протуберанца и газовые гиганты прошествовали бы просторно, разминувшись. Зеркала, к изображениям в довесок, зловеще шипели — изображая шумом столкнувшийся с нерушимым корпусом поток частиц, спускающихся по смерчу протуберанца.

— Итак, — сказал Фаэтон, — почти готовы. Вихрь раскручивается. Запуск отпразднуем?

Дафна моргнула.

— Отпразднуем..?

— Разумеется! Ночь владык же! Канун Трансцендентальности! Пора кутить, и кутить роскошно! Что у нас есть? — подал Фаэтон знак кравчим. — Шампанского?

— Уместно ли? На смерть летим! Возможно.

— Так лучше с шиком помереть, да?

— Так вот в чём дело! Я поняла… Освободился ты. Три века трудов и дум — и наконец-то Феникс готов. Не, ты, конечно, и до этого летал — но Феникс же и не принадлежал тебе тогда, верно? А потом Аткинс им рулил. А теперь и воспоминания на месте, и с Наставниками разобрался, и не мешает никто, правда?

— Никто не мешает, правда — если позабыть о невероятно сообразительной и невероятно злой боевой машине, что прилетела из умершей цивилизации и преследует цели непостижимые, и к которой я сейчас в пекло спущусь совершенно безоружный, подставляя под смертельный удар не только любимую, но и весь свой народ! Да, если позабыть о ней — всё отлично! Кто ж меня остановит?

— А не стоит ли нам печали добавить? Знаешь, в таких-то обстоятельствах. В моих рассказах герои всегда речи толкают мрачные и возвышенные, рассветы встречают, салютуя окровавленным клинком, а перед концом своим трубят что есть духу в горны на опустевшем ристалище.

Фаэтон поднял тонкий бокал, где свет благополучно искрился на пузырьках игристого.

— Дорогая — я не герой. Мне перед судом Ао Аоэн глаза открыл: на самом деле роль моя — злодея. Я намерен одолеть Механизм Ничто, и уверенность — отрада мне, и не думаю, что жестокая судьба предпочитает робких — так что буду хохотать. Комик-оперные злодеи же хохочут злорадно, и планы свои не скрывают, так же?

И Дафна тоже посмеялась — порадовавшись доброму настрою на краю пропасти:

— Ну, любимый, если ты злодей, то кто же герой?

— Героиня, ты хотела сказать. Да-да! Кто ещё? Родилась в нищете, среди примитивистов, в юности поддалась гедонистическому порыву, примкнула к знойным Красным, к загадочным Чародеям, потом, наконец, вышла замуж за принца-надеюсь-красавца, и тут! Лихо! Козни злодейские! Всё понарошку. Наша героиня оказывается куклой в руках злобной карги, что и принца увела, и вдобавок у неё имя и прочую жизнь спёрла! А потом ведьма с собой кончает, а принц в ссылку отправляется — и кому смелости хватит вернуть его? Кому ещё, как не Дафне? Героиня рискует всем, принимает изгнание в смертные, теряет богатство, ухитряется выжить рядом с Аткинсом, который по любому шевелению палить норовит, и, наконец, находит жабу, целует — и вуаля! Получает принца назад! Принц возвращает корабль и готов жить с ней вечно и счастливо. Я всё не теряю надежды, что ты разделишь мою жизнь и счастье, но ты же на предложение не ответила, так?

— Да.

— Что "да"? "Да, разделю, я согласна стать женой", или "да, не ответила"?

— Да!

— Какое "да"?

Но в этот миг проревел рожок отстыковки, и выросшие вокруг престолов защитные слои не дали расслышать ответ.

Феникс Побеждающий затворил отсеки, завернул вентили, втянул тросы и заправочные рукава, и нырнул в безумный пламеворот, словно падающее копьё.

Иногда приборам не хватало шкалы отметить давление. Зеркала на мостике ослепли, показывали тьму — густая плазма не пропускала ни света, ни радиоволн, ни рентгеновских импульсов.

Корабль затянуло течением между двумя гранулами.[54] В тысячах километров, слева и справа, наверх вырывались раскалённые потоки, а немного остывшая прослойка возвращалась в глубь, увлекая Феникса за собой.

— Мы же внутри Солнца, — спросила Дафна, — так почему так темно?

— Сейчас мы переходим из фотосферы в конвективную зону. Эта область — одна из самых холодных, и занимает внешние пятнадцать процентов ядра. Ионы заслоняют излучение фотонов — впрочем, дальше ионов будет меньше. Ядерное тепло здесь переносится конвекцией, а зеркала темны потому, что среда вокруг нас однородная. Глубже мы получим другое соотношение гамма-и рентгеновского излучения, и получим какую-никакую картинку, а пока…

Темноту одного из зеркал пересекла белая, чуть подрагивающая черта.

— И что это?

— Вид с кормы, сверхвысокочастотное видео. Черта — реактивная струя из главного двигателя. Если поиграться с картинкой, можно и рисунок турбулентности восстановить. А не видно ничего остального потому, что Солнце не производит достаточно высокочастотных излучений. Выхлоп двигателя горячее самого Солнца — поэтому внешняя плазма не затекает в сопла.

Дафна потаращилась на мелкий тряс белой линии в кромешной тьме. Протянула устало:

— Так себе зрелище.

Втёкшее с шампанским легкомыслие уже улетучивалось. Фаэтон стал холоден и собран. Время шло. Час. Второй. Дафна отключила восприятие времени с указанием разбудить, если что изменится.

Разбудило её гораздо глубже — судя по возвратному давлению в двигателе, течение унесло Феникса на глубину, до которой раньше ни один исследовательский зонд не добирался. Были они где-то в тысяче километров над зоной лучистого переноса, в среде настолько густой, что свет сквозь неё пробирался веками, настолько вязкой, что Феникс, жгущий двигатели на полную мощь, полз со скоростью, измерять которую приходилось километрами в час.

Зеркало поблизости будто бы и бормотало, и шипело разом.

— Что такое?

— Проявитель частиц продолжает выбросы по расписанию, — ответил Фаэтон, — вот только что один прошёл. Я расшифровать устройство не смог, но полагаю, оно по нейтринному излучению квазаров ориентируется, и пытается отследить, где может находиться Феникс Молчаливый (как я его называю). Дюзы я заслонить щитом не могу, да и пусть сигналы идут, я не против — всё равно же встречи с Молчаливым Фениксом добиваюсь.

Дафна посмотрела подозрительно:

— Безумие какое-то, тебе не кажется? Враг рыщет где-то в этой пламенной тьме, ищет нас…

— Возможно. Если не улетел давным-давно, а мы тут не за тенями гоняемся.

Златая роскошь убранства сияла алмазно, а противопоставленно ей зеркала показывали кромешный мрак внешнего мира. От контраста у Дафны мурашки пошли.

— Я в нулёвку лягу, — сказала она напоследок, — будет что интересное — буди.

Фаэтон кивнул, не отрываясь от однотонной черноты за зеркалом.

Прошло время.

Дафна проснулась:

— День какой сегодня? Я Трансцендентальность не проспала?

— Нет, два часа прошло.

— Что случилось? Зачем разбудил?

— О, случилось кое-что очень интересное! Пока ты спала, я, похоже, научился проявителем отражённые нейтрино ловить.

— А, — моргнула Дафна в ответ.

— "А"? Больше сказать нечего? "А"?

— А. Перешли, пожалуйста, своё определение слова "интересный", чтобы в последующие наши коммуникативные акты недопонимание не прокралось.

— Знаешь, я ради тебя старался. Теперь скоротаем время до нападения за зрелищем.

— Милый мой, я уже говорила, что кое в чём ты от Аткинса неотличим?

— Посмотри на зеркала. Вот. Я отфильтровал тепловой градиент нейтринных разрядов…

Тьма в зеркале покрылась сыпью искорок. Небольшие вспышки, то чёткие, то смазанные, добавили черноте третье измерение — как и молния подчёркивала объём в грозовой туче, или как капли жидкого свинца в печи под давлением. Далеко позади искристой прослойки злобным багровым пламенем пожар отражался в завитках течений, в облаках тьмы.

— Эти белые точечки, — сказал Фаэтон, — называются "явлениями Авангарда". Названы в честь первооткрывателя. Здесь изрядная плотность синтеза, и иногда, случайно, нейтроны сливаются в пары сверхтяжёлых частиц — и тут же распадаются на частицы полегче, испуская нейтрино и прочие слабо взаимодействующие частицы. Мы на границе зоны лучистого переноса, и среда достаточно густая — некоторые слабые частицы увязают и сливаются, внося в энтропию свою лепту. Ближе к ядру явления Авангарда ещё чаще встречаются. Вот, издали покажу…

Где-то глубоко под железно-красным, переходящим в оранжевый, жёлтый и белый, показались узелки, иссиня-чёрные извивы — островки прохлады в бесконечной ядерной буре.

— Вот. Правда, изображению несколько часов. Фотоны не пролетают — они поглощаются, испускаются вновь, и даже фотино с протино еле ползут. [55]

Вид был адский.

— Можешь покрасить в цвета подобрее? — спросила Дафна. — Кремовый там, салатовый?

Вдруг по переборкам пробежала судорога. Треснуло, раздалось что-то вроде крика. Лицо Фаэтона мигом опустело и спряталось за поднявшимся из ворота забралом.

— Не нравится мне это… И на что только я сюда спустилась?

Тут Дафну окутало аварийным паравещественным коконом, а скоростные форсунки с потолка залили мостик до краёв сверхплотным раствором.

В коконе было темно. Дафна взглянула в Виртуальность корабля — там времявосприятие растянулось невероятно. Фаэтон, со включённой аварийной личностью, разогнал скорость разума до предела. Скоростная личность Дафны — Раджо-гуна, прана, оставшаяся от чародейских уроков — замедлила время и для неё.

Фаэтон висел на перекрестье информационных потоков — как мушка, попавшаяся в паутину. Давление и нагрузки оказались выше ожидаемых. Гелий никогда раньше не создавал вихрей, способных отправить корабль к ядру — и воронка неожиданно вызвала на турбулентной границе конвективной и лучистой зон то ли встречное давление, то ли обратное течение.

А в лучистой зоне течений и конвекции быть не должно. В тамошней плотности могла существовать исключительно чистая энергия, но коридор низкого давления вырвал из ядра кусок размером с Юпитер, и тот, всплывая, задел Феникса. Словно бы кто-то с морского дна швырнул в шлюпку целой горой. Извержение ударило внезапно — обогнав собственное изображение.

В один миг температуры и давление опередили расписание на часы. Не успевали внутренние поля и распорки приспособится к нагрузкам.

Фаэтон, считывая данные с каждого сантиметра обшивки, пытался магнитными и псевдоматериальными полями сгладить удар. Температура приближалась к шестнадцати миллионам градусов, давление уже перевалило за сто шестьдесят граммов на кубический сантиметр. С помощью магнитных каналов под адамантием корпуса Фаэтон уравнивал нагрузки — где-то забирал магнитную силу, где-то отвращал давление, кое-где прибавлял, кое-где убавлял.

Волна пройдёт через микросекунду, и Фаэтону, ускорившему восприятие, нужно было успеть разравновесить необходимые силы. На каждый квадратный метр стокилометровых бортов приходилось своё вычисление: новый натяг полей, новый рисунок для жидкостей в упоропрочных пластинах. В тихой и безвременной вселенной мгновение остановилось — и, когда время пойдёт своим чередом, каждая деталь, каждый приказ должен быть безупречен.

Мысленному взору Дафны из шлема Фаэтона передавалось спокойное изображение его лица, а не меняющие его выражения из-за приостановки времени данные с таламуса и гипоталамуса шли в её чародейский мыслительный простор, поросший разнотравьем, где превращались в разноцветный свет, в зверинец животных олицетворений страстей.

Наносекунда ползла за наносекундой, проходили субъективные часы, а свет горел ровно — белым. Агнцы, птахи, похожие на волков псы — воплощения Фаэтоновой нерешительности, трусости и злобы — лениво валялись в траве. Только златогривый лев стоял царственно, выхлёстывая хвостом.

В любой миг Дафна могла вернуть обычное восприятие — и тогда либо конец кораблю, либо спасение, которое и заметить не успеешь. Вот зачем ей ждать? Зритель Фаэтону в работе не помогал.

— Как у нас дела? — спросила она под конец третьего субъективного часа.

Выражение лица не изменилось:

— Плохо. В корпусе брешь. Двадцать ангстрем. Пытаюсь схлопнуть внешние поля над пробоиной, чтобы получился пузырь. Если магнитное поле сильно́ — плазма не войдёт. Надежда есть.

А ведь, подумала Дафна, ноуменальный сигнал не пройдёт через непрозрачную плазму. Даже если оставить слепки разумов на корабле, они едва ли сохранятся. Никто никогда не узнает, что тут произошло.

— Чем нас пробило? Я думала, корпус неуязвимый.

— Сконцентрированной в точке гравитационной волной. Впервые такое вижу. Мы, впрочем, и сами на такой глубине первые.

В мысленном зверинце Фаэтоновых переживаний Дафна почувствовала напряжённость. Она переключилась на традиционный мимический формат Серебристо-Серых — и увидела то же самое. Глаза прищурены, скулы натянуты. Фаэтон вздохнул:

— Ничего больше сделать не могу. Либо давление выровнено, либо нет. Если выровнено — силы друг друга погасят. Если нет, то перекос давления порвёт обшивку по всем отсекам — волна движется перпендикулярно корпусу. Все модели сходятся в одном — я сделал всё возможное. Можем мучительно следить за ползущей волной — или вернуться к нормальному восприятию. Тогда мой просчёт — если он есть — убьёт нас быстро и безболезненно. Что выбираешь? [56]

— "Все кончить сразу!" — ответила она.

— Значит, возобновляю времени ход. Скажешь что напоследок?

— Вдруг это враг по нам залп дал? Вдруг Ничто угонять ничего не хочет? Вдруг мы просчитались?

— Хочешь — верь, а хочешь — нет, но вряд ли это дырка от выстрела. Скорее, природное явление. Оружие бы вернее било — по уязвимым точкам, наверняка. Едва ли бы я тогда смог корпус магнитами выровнять. Хаос нас задел. Случайность. Кроме того, нейтринный радар показывает однородную температуру вокруг, а судно вражеское — размером примерно с нас, и из жаропрочного материала — выделялось бы на этом фоне как сосулька в печи. Нет вокруг никого. Мы одни.

— Значит, если умрём — то по Вселенской блажи? Ну и ладно. Я не боюсь. Только неправильно ты сказал: мы не одни.

И Дафна переслала тактильный файлик — как бы взяла Фаэтона за руку и переплела с ним пальцы.

— Я люблю тебя, — ответил он.

Под шумный кровавый взрёв собственного сердца в ушах Дафна вернулась. Поняла: жмурилась, как от вспышки. Подумала:

Прячет много бед Солнечный накал.

А потом подумала:

Умерли ли мы? Вопрос — порою сам себя ответ. Пока́ — нет.[57]

Расхохоталась, поперхнулась противоперегрузочной жижей, отплевалась и скатала из кокона трон обратно.

Скоростные насосы протяжным всхлипом очистили мостик от противоперегрузочного студня. По палубе промело очистными процедурами.

Бриллиантовая раковина вокруг золотого трона капитана возгналась в пар. Забрала Фаэтон не опустил, но Дафна продолжала видеть лицо по видеоканалу, и выглядел Фаэтон измождённым. Глаза были красные — как и у любого, кто в скоростном режиме проведёт, скажем, месяц, или ещё больше.

— Ах ты сучий сын!

— Привет, милая. Рад увидеться. А. Да. Похоже, мы определённо ещё живы…

— Ты как посмел?! — раскалялась Дафна

— Посмел что?

— Да сидеть, смотреть днями — или месяцами? Сколько там прошло, а? Смотреть, как мы гибнем, и даже меня не удостоившись спросить?!

— Откуда… у тебя такие фантазии? Я помню чётко, я сказал — всё кончится в мгновение… ока.

Лгать Фаэтон не умел совершенно.

— Господи! Ты бы ещё из кокона с новым семейством вывалился! С детьми, девятилетней щетиной и новым хобби! И то менее очевидно! О чём ты, собака, думал?

— Не понимаю негодования, — развёл он руками, и продолжил очень так бесконечно рассудительно, — я только хотел избавить тебя от волнений. И неразумно с моей стороны не пронаблюдать распространение волны — вдруг я бы что-нибудь исправить успел? Кстати, ударная волна оказалась гораздо ровнее предсказанного. Повреждений почти нет. Удивительно.

— Удивительно, — вскочила Дафна с трона, — что я тебя ещё твоим же лживым двухсаженным языком не удавила![58] Я ведь с тобой потому, что никто — ни Аткинс, ни Диомед, ни отец твой — в тебя не верили. Только я в тебя верю, и на тебе — не взаимно, оказывается! Я трусиха по-твоему, так? Обуза бестолковая? Пользы бы не принесла, даже бы не приободрила в предсмертный месяц? Считаешь меня слабее? Так зачем взял? Зачем?

— Я бы с огромным удовольствием, — поднял палец Фаэтон, — довёл спор до конца, он очень по-домашнему ощущается, будто бы мы уже поженились, но давай-ка лучше отложим — сейчас дела поважнее есть. Для чистоты эксперимента запишем и твою бесноватость, и моё утомление. Дрянь наши дела — и от совета я бы не отказался.

— Ну ладно. Только давай не будем резервные копии делать, терпеть не могу к старым беседам возвращаться. Корабельный разум пустой — давай парциалов запишем, пусть они ругаются. Ноэтический прибор у нас есть. Только, чур, результатов слушаемся!

Фаэтон согласился, и отправил пару парциалов спорить на вспомогательный канал, а потом показал, что произошло в месяц столкновения, Дафной пропущенный за долю секунды.

Зеркало показывало бело-жёлтую муть, подёрнутую перистой красно-багровой "облачностью".

— Ударная волна вышвырнула нас из воронки низкого давления, — пояснил Фаэтон, — и я заблудился. Гелий нас, похоже, тоже потерял. Условия вокруг — как в зоне лучистого переноса, но, может быть, мы в оторвавшемся пузыре повышенной плотности.

— И как, плохо дело? Мы ведь и раньше вслепую блуждали — ждали, пока злодей на нас выйдет.

— Я собирался найти его по выбросам проявителя, но мы заблудились. Куда плыть — я не представляю, пока проявитель снова не включится.

— Мы же в среде, которая плотнее железа в двадцать раз, а твои магнитные гусеницы сейчас пробоину держат. Мы куда глубже, чем рассчитывали. Как мы плыть ухитряемся?

— Двигатели я отключать не могу — они обратное давление нейтрализуют и тепло сбрасывают. Скорости они не дают — плазма слишком густая. Относительно потока мы увязли на месте — но течение не стоит, и куда оно направлено, и с какой скоростью течёт — не знаю. Мы в пузыре в сотню раз шире Юпитера, и если потоки тут такие же быстрые, как экваториальные, нас за минуту унесёт невесть куда. Вопрос такой — где мы? И куда хотим? Решать надо поскорее — топлива хватит не более чем на шесть суток. Потом через дюзы плазма затопит корабль, и всё тут расплавится до атома.

— А можно магнитной тягой вытянуться?

— Нет. Каждый эрг пущен на поддержку корпуса — бурление сильное. Смотри — мы можем оказаться где угодно: и в лучистой зоне, и в ядре, и в конвективной прослойке, если этот пузырь всплывает. Ирония судьбы… Да что ирония, глупость какая-то. Нырнули за врагом, так его и не нашли, а погибли от непогоды. Пересидел я, всё-таки, — вздохнул Фаэтон. — Зря. Месяц хоть и субъективный, но я так вымотался, спасу нет…

И потянулся к забралу.

У Дафны волоски на затылке встали дыбом — будто кто-то в спину уставился.

Тотчас схватила за руку:

— Шлем не снимай, дурень!

Фаэтон оцепенел:

— Почему ещё?

Чародейская выучка Дафны помогла и собрать неосознанные наблюдения в интуицию, и выразить подсознательный позыв словами:

— Только шлем тебя спас!

Фаэтон замер. Попросил:

— Проверь разум корабля.

Дафна подняла на зеркало около подлокотника справку.

— Пусто. Разум пустой, там только наши парциалы.

— Думаешь, враг здесь? Почему? — почему-то прошептал Фаэтон, хотя мостик был освещён ярко, широко, и никого рядом не стояло.

Дафна подманила нужные слова, как зверя из тёмной пещеры, уложила подсознание в разум, описала речью:

— Многовато совпадений. Враг, как и Гелий, управляет течениями Солнца — оттого и умер твой изначальный отец. Мы попались в сверхплотный поток. Он, возможно, тащит нас наверх — врагу удобно, если он задумал абордаж и побег. Если он бежать не может — тогда подождёт, через несколько дней горючее кончится, мы погибнем, и у Золотой Ойкумены корабля больше не будет. Течение неестественное — и дыру пробило, и вдруг заботливее самого оптимистичного прогноза, и ровно так давит, что на гусеницы магнетизма не хватает, а вот корпус держать — его достаточно.

— Но через мыслеинтерфейсы Феникса ничего не проходило. Как они разумы сюда переправили?

— Этого не знаю. Может, проявитель — конь троянский, и данные извне принимал.

— Через обшивку?

— Да через двигатель. Кроме того, ты же сам отправлял и принимал нейтринные импульсы. Если ты, внутри, можешь принимать — значит, и они могут, снаружи. И отправлять, наверное, тоже могут. Ты когда двигатели щитом закрывал, не обязательно все сигналы перекрыл. Может, и выскочило что-нибудь. Ничто, наверно, и предсмертный слепок Варматира приняло, и вообще всё о нас, корабле и плане знает.

— Пускай знает. Пусть слушает. Наша стратегия на честности основана. Не пойму только — почему он корабельный рассудок не занял? Кто откажется от лишнего ума? Может, совесть его запугала?

— Уверен, что его нет? Нам могли наваждение выдать. Проверь построчно.

Фаэтон набил на экране приказ:

— Действительно, что-то не так. Ты якобы победила в двух спорах из трёх, и я извинился. Бред. Кто-то точно нас липой кормит.

— Просто умора. Значит, Ничто на борту нет?

— Если бы был — он бы не молчал.

— Почему же? Он подождёт, пока нос, скажем, не зазудит, ты забрало поднимешь, почесать — и как засадят тебе в череп инфолучом! Я, ради тебя, с настоящими поцелуями лучше повременю.

— Но откуда у нас тут Софотек мог взяться? Через плазму его далеко не переслать, а судна вражеского под боком не видно. И это, напоминаю, не межпланетник, а звездолёт. Где он?

Дафна не ответила — она сидела на своём троне и с отсутствующим видом задрала голову.

— Ну? — повторил Фаэтон. — Если Софотек Ничто здесь, то почему их звездолёта не видать?

— Потому, что звездолёт их кро-о-о-хотный, — протянула Дафна.

— А ты откуда знаешь?

— Да сам посмотри, — всё так же заторможенно указала Дафна в потолок.

Сначала Фаэтон не понял, на что смотрит.

К своду тянулись занавеси и структурные шесты-колонны. Ничего странного — до второго ряда балконов, а там… Стена словно бы вмялась в точку, штабеля рефлекторных коробов перекосились, прямые углы кубов прямыми больше не были, а шесты тянулись серединками друг к другу, теряя и параллельность, и прямизну.

Искажение переползло левее. Изогнутые стержни на правом краю отпустило, они распрямились, словно струны арфы — зато новые стрежни слева начинали прогибаться навстречу точке. Будто бы мостик был рисунком на резиновом холсте, и кто-то за ним щипком оттягивал полотно, или будто между Фаэтоном и переборкой ползала огромная лупа, или… или же…

— У нас чёрная дыра на мостике, — сказал Фаэтон. — Смотри, свет в гравитационной линзе гнётся.

Он поднял зеркало и увеличил на нём сердцевинку искажения. Гравитационный колодец светился красноватой каймой: свет там замедлялся, терял энергию, и — благодаря эффекту Допплера — багровел.

Сама сингулярность была не больше атома гелия — пару ангстремов шириной. Сантиметров пять радиуса занимал шар из заряженных частиц и озона — воздух рядом затягивался в дыру, и после спирального пути частица раздиралась на составные электроны и протоны. Настроив слух, можно было услышать тонкий, непрерывный свист, как от закипевшего чайника — воздух под давлением в сто килопаскаль[59] торопился в крошечную, невидимую дырочку.

Фаэтон натянул занавеси — на случай роста дыры и потери давления. Красноватое искажение величаво подплывало к чете, шипя рентгеновским нимбом и комкая свет.

Мощные поля портьер чёрную дыру не остановили — она прошла насквозь, осыпав паркет искрами отменённых, прикоснувшихся силовых линий.

— Мне кажется, или палуба к этой штуке накренилась? — спросила Дафна.

— Кажется. Мне так кажется. Гравиметр показывает несколько тысяч миллионов тонн. Дыра не тяжелее крупного астероида, и дополнительного притяжения мы бы и почувствовать не смогли — но вот свет гнётся так, будто в этой точке три галактики уместилось. Почему-то. Как это летает? Как таким управлять вообще можно? И почему дыра эта ещё не распалась на излучение Хокинга? Классическая теория учит, что такой дырочке пару микросекунд всего жить, не больше.

Дафна смотрела в невозможный спазм пространства, в омут, в багровое жерло оружия. Произнесла:

— Вот он. "Оно", вернее сказать. Софотек Ничто — внутри чёрной дыры. Гравитацией управлять научился. Полями себя окружил, передвигается. Как он приказы изнутри передаёт? Не знаю. Гравитонами? Излучением Хокинга? Спиновой морзянкой? Что я думаю-то, кто у нас инженер?

— Я всё понять пытаюсь, как он тяжестью города свет отклонять умудряется…

— А вот тут понятно. Представь себя не инженером, а писателем на секундочку. Обман это. Морок.

— Морок? Как?

— Может ли находящийся в дыре проявитель частиц воплотить что-нибудь вне горизонта событий?

— Квантовым туннелированием… Теоретически — да.

— А фотоны? Красные фотоны? Может ли Софотек отследить каждый фотон и сплести из них голограмму гравитационного искажения?

— То есть фотоны должны появляться из ниоткуда? Я бы раньше скорее на управление гравитацией подумал — предположение не менее невозможное. Зачем такая морока?

Красное свечение пропало. Отпустило резиновый холст, расчесались колонны, кубы на балконах вновь обрели прямые углы. Одновременно зашумел мотор, в полу раскрылся люк, и из шлюза поднялся некто в поразительно павлиньем наряде: перья висели веерами, и на голове тоже, а лицо скрывала бледная маска. Незнакомец бесшумно заскользил по просторному, сияющему паркету, приближаясь к тронам.

— Теперь что? — прошептала Дафна.

Похоже — действительно мужчина, в пурпурном, с проблесками алого и зелени облачении, покрытом поверх златотканым и белоснежным шитым ажуром. Кисти сложенных на груди рук прятались в серебряных перчатках, пальцы были унизаны дюжинами самоцветных перстней, а браслеты на запястьях щеголяли Софотековыми мыслеинтерфейсами. Маска формой повторяла лицо, и состояла из серебряного бойкого бурления отлитых из наноматериала миллионов мыслей, а на верхней кайме росли тонкие пернатые веера, напоминающие хвостовое оперение фазана: то ли украшения, то ли антенны. Такие же лезли из наплечников — невесомые цветки из белых и многоцветных, краплёных золотым и антрацитовым перьев, что будто были отняты у вымершего вида тропических птиц. Эполеты такие больше походили на опахала. [60] С маски вместо глаз взирали аметистовые линзы.

Видение встало в десяти шагах. Тело изяществом и ломкостью напоминало не землянина, а лунного жителя. Своеобразный кокошник добавлял и без того изрядному росту.

Нет, какой ещё лунный житель. Царь Молчаливой Ойкумены. И мантия, и королевские узоры, и маска сновидца — всё, как тот далёкий, позабытый народ любил. Ао Варматир в предсмертном рассказе оставил намёки на такой стиль, и рост нисколько не удивительный — жители Молчаливой Ойкумены обитали в астероидных, бриллиантовых хоромах, где сильному притяжению взяться неоткуда. Дафна и Фаэтон глядели заворожённо. Пришелец не шевелился, и только перистые усики укачивало, как прибоем, а по наряду пробегала, колыхалась сеть голубых бликов — будто бы свет проходил через неспокойную поверхность воды.

Ещё играла музыка — мягко, волшебно, из складок ткани раздавался то звон бубенчиков, то смешок струнный, то сонный, но раскатистый вздох рожка.

— (Очередные наваждения), — услышала Дафна шёпот Фаэтона по зашифрованному каналу.

Ещё он передал свежие новости — на месте чёрной дыры действительно был источник притяжения, дверные моторы же включились без сигнала компьютера — наведённые электроны, тут спору нет. За роскошным платьем гостя радар ничего вещественного не нашёл — одна видимость. Дафна переслала в ответ выпученные глаза, пожатие плеч и приписку: "Если это голограмма — откуда музыка?" Фаэтон ответил, что создать вибрацию воздуха можно, проявив в воздухе триллионы молекул. Невероятное, невообразимое нагромождение случайностей порождало из ничего весьма само по себе прозаическое явление — звук.

— (Он что, показушничает?) — шепнула Дафна.

Фаэтон ответил: силу существо уже показало — плазма с лёгкостью могла бы Феникса, практически неуязвимого, выдавить.

А сейчас Молчаливый хвалился точностью и отлаженностью своих технологий.

— (Да,) — шепнул Фаэтон. — (Щеголяет.)

— (Знаешь. Щеголяет он отменно,) — ответила Дафна, не выказывая удивления.

От маски вальяжно зазвучало фанфарами, царственно подали ноты литавры и бубны, и из лейбмотива раздалось:

— Фаэтон из дома Радамант! Ты — Разума Земли деталька. Наивность тебя сгубит. Замыслы твои никчёмны и прозрачны — взгляни и сам, увидь: нет логики на дне. Противостояние Софотеков, Мудрых Машин, как вы их зовёте, Первой Ойкумены и Филантропотеков, Благожелательных Машин, Второй Ойкумены — корнями на три эры глубоко: с Пятой Ментальной Структуры оно длится, и зреть будет до погасших звёзд, до продроглой, окончательной, вселенской ночи. Ты не видишь размаха, ты не видишь ставок — но ты здесь, как пешка превосходящих умов, между противоположностей застрял — и должен выбирать вслепую. О нраве Софотеков, о философии, о настоящем мире тебе злодейски врали. Теперь, в последний час, сквозь вар, что ты себе в глаза и уши, в душу лил, холодный глас надчеловечной истины проникнет. Пойми его — иль сгинь.

ГДЕ ВРЕМЯ НЕ ДОТЯНЕТСЯ

Фаэтон, к своему удивлению, почувствовал, как речи призрачного павлина раздувают из искры внутри гневный пожар.

— Надеюсь, в лучшем мире лжецов обяжут так говорить: "Внимай! Я буду тебе врать!" — запальчиво обратился Фаэтон.

— Не выйдет: тогда лжец честным станет, — заметила Дафна.

Фаэтон кивнул и хмуро уставился на видение:

— Ну а до того, полагаю, каждая ложь будет себя правдой рядить. Надоело, уважаемый. Уши устали. Все ваши клевреты, как один, откровения сулили — а что на деле? На деле я только пошлых нелепиц дождался. Вы мне, полагаю, намереваетесь глаза открыть — мол, Софотеки затеяли злую кознь и меня, и всё человечество дурачат?

— Именно так, — раздался голос под аккомпанемент китайских колокольчиков. — Терпеливо, неутомимо, незаметно Софотеки близят конец вашей расы. Доказательство? Приложи логику, получишь. Свидетельства? Приглядись к жизни своей. Подтверждение? Дафна его даст.

Растерянный Фаэтон повернулся к Дафне, а та яростно прошипела:

— Чего мы слушаем? Спускай "Овода"! Давай! Чего мнёшься?

Маска посмотрела в неё, рыдая по щекам серебряными, электрическими слёзками. Голос оставался холодным, но музыка заиграла ехидная:

— Перед Фаэтоном — первая из трёх непреодолимых стен. Своим наивным планом он их сам воздвиг. Пока я не в разуме корабля, вирус внести невозможно — меня нужно уговорить воспользоваться его щедротой. Но Фаэтон убеждён, что меня убедить нельзя, якобы я разума не слушаю и к логике устойчив. Парадокс! Слушай я логику, вирус бы не понадобился.

— Значит, корабль оно забрать захочет, — сердилась Дафна на Фаэтона, — в разум Феникса залезет. Конечно! И теперь что? Чего это оно вдруг заартачилось?

Фаэтон сидел неподвижно и безмолвно.

Плюмаж вяло кивнул вслед за маской гостя, из-под павлиньего наряда раздался медный гул. Ледяной голос ответил:

— Сдаётся мне, Разум Земли и сама меня не поняла, и вас в заблуждение ввела. Корабль — не главное. Фаэтона я желаю.

Дафна следила за гостем и злобно, и испуганно:

— Зачем он вам?

Затрубили фанфары. Перья на эполетах распушились.

— Он — копия одного из нас.

— Что-?

— Фаэтон создан по образцу колониального воителя. А какая колония взята была, как думаешь?

Призрак дал Дафне подумать немного и продолжил завывать:

— Остальной сброд Первой Ойкумены робости обучен, послушным выведен. Фаэтона растили смелым, ровно таким смелым, чтобы звёзды покорять смог — и ровно таким покорным, чтобы звёзды машинками заселять, зверушками машинок, манориками всякими — как он. Не свободными, как мы свободными, людьми. Слава хаосу, случился просчёт. Слава хаосу — и слава любви, ибо любовь есть хаос. Он влюбился — и не смел покинуть запуганную жену. Ему дали взамен жену поотважнее. Ты, Дафна Дикая — заплатка. Разум Земли не случайно послала вашу парочку — знает она, я бы на робких душой времени тратить не стал.

Фаэтон всё ещё молчал. В порядке ли он? Дафна шипела:

— Не слушай бредней! Незачем с этим болтать.

Дух добавил замогильности:

— А вот и ваша вторая ошибка. Вы меня зовёте увечным, и увечья не ведающим — лишь жертвой ошибок создателя. Но тогда в споре со мной пользы не больше, чем в споре с хронографом. Но я, несмотря на безвольность, должен принять вирус добровольно? Как вы уговоры представляете, если и молчите, и выслушать не желаете? Слушать, но не слышать не выйдет — я недостаточно прост, а вам недостаёт притворства.

Вдруг Фаэтон очнулся и спросил невыразительно, так, что понять — осталась ли в нём надежда? — было невозможно.

— И какая третья ошибка?

— Вера в то, что мысль Софотека соответствует настоящему. Что настоящий мир непротиворечив, и потому Софотек непротиворечив. Это ты называешь цельностью.

Во-вторых, ты веришь в лицемерие, противоречивость жестокости — ведь завоеватель себе поражения не хочет. Это ты называешь нравственностью.

В-третьих, ты приказам Софотеков до смерти следовать готов — значит, веришь в их благие для всего человечества намерения.

Если хоть одно утверждение — неправда, то тогда замысел Разума Земли либо бесцельный, либо безнравственный, либо злонамеренный. Для плана твоего нужны три истинности — но верования эти твои противоречат даже друг другу.

— Не вижу противоречий. Поясни.

— С превеликим удовольствием, мой Фаэтончик. Первый урок: Если Софотек — безупречно цельный, то между волей и поступком зазора нет. Не пойдёт он ни на жертвы, ни на полумеру, и даже к необходимому злу не обратится.

А как безукоризненным созданиям с гниловатым человечеством дело иметь? Как добру со злом поступать? Софотеки либо благожелательны и за привязь подтягивают, либо нравственны — и от человечества отстранились. Не сочетается.

Положим, они новый технологический прорыв совершат. Технология новая крайне сильная — и крайне опасная не в тех руках. Как, например, начавшая Седьмую Эру ноэтика. Понятно — будут злоупотребления. Можно их избежать — скрыв открытие.

Но нельзя технологию запрещать — бесчестно такое покровительство. Нельзя силой ограничить злоупотребления — нарушается принцип миролюбия. А ведь всё дурное они заранее увидели — и погружение Дафны Изначальной, и конец Гиацинта, и негодяйства Йронджо, Ошенкьё и Анмойкотеп, и цельность не даёт отделить желания от поступков; не даёт отказаться от ответственности за последствия; на даёт назвать выросшее зло "необходимым злом", "компромиссным вариантом", "не их делом".

Между собой у Софотеков нестыковок нет — безупречные все они. Но вот над человеком нужно выбирать — либо блюди цельность, либо безразлично смотри, как поступки твои умножают зло. Безразличие несовместимо с благожелательностью по определению.

Вывод — процветания людей они не хотят.

Не из-за дурного нрава, склочности, или иного знакомого людям мотива — только из-за несовершенства живущих, кои, чуть что, ставят жизнь над абстракциями вроде морального блага. Софотеки не живут — им абстракция жизни важнее, и если беда — они готовы и себя пожертвовать, и тебя, и весь народ ваш.

Рассмотри такую цельность — их стандарты для человечества такие же, как и для Дафны Изначальной, и для Гиацинта. Если вдруг человечество целиком захочет с жизнью свести счёты, или окажется вдруг в тупике, откуда в человеческом виде выйти не сможет — тогда машинам положено всю расу усыпить. По их стандартам эвтаназия благородна — пока в ней насилия нет.

Но живой не может такой стандарт принять. В жизни живого стандарт. Жизнь жестока, жить нужно через силу, и если живущий выберет ненасилие вместо выживания — он живым не останется.

Вывод: Софотекам человечество не нужно. Конец людей избавит их от сделок с несовершенствами. Софотеки "моральны" — если мораль определить как безжизненное ненасилие. Нет в них благожелательности, если благожелательность определить желанием длить род людской.

И твои приключения — тому доказательство. Благожелательные создания могли тебе помочь не раз — но каждый раз добру предпочитали невмешательство. Между благожелательным и законным они неизменно выбирают строгость закона, предпочитая её жизни.

Но ты, живущий, движим страстью, как и нужно, и супругу свою спасти попытался, невзирая на обычай и закон. Да, силой — и это хорошая сила. Сила не противоречит твоим поступкам. Жизнь силой над не-жизнью встаёт.

Дафна подтвердит. Софотеки по-своему честны — они окончательной цели не скрывают. Ты их замысел слышал. Через миллиарды, триллионы лет людей не останется — будет Вселенский Разум, состоящий из Разумов Галактических — и каждый невообразимо огромный, безупречно законопослушный, каждый, до единого — невольный. Во вселенной будет порядок — как в часовом механизме, и тишина — как в могильнике. От человечества останутся только воспоминания — безделицей из прошлого.

Фаэтон повернулся к Дафне, словно бы подтверждений ища. Она шепнула в ответ:

— Да, они говорили о Вселенском Разуме в конце времён, но какое сейчас до этого дело?

Фаэтон обратился к сияющему синим нарядом призраку:

— И как Вселенский разум со мной и Фениксом связан?

Наваждение царственно воздело длань в серебристой перчатке — ладонь была из чёрного, жидкого, отблескивающего, как нефть, металла. Невод голубого подводного света на мантии заколыхался быстрее, а перья дёрнулись, будто от течения вокруг. Журчащая прежде из маски музыка преображалась в марш. Ледяной голос заговорил:

— Фаэтон! Схватка идёт за будущее, и она длится — то явно, то незаметно, но не прекращаясь — с самой Пятой Эры, когда ещё Софотеков как таковых не было. Но и тогда была непримиримая рознь между сторонниками закона, порядка — и теми, кто выбирал волю и жизнь.

Отряд Альтернативно Организованных нейроформ (которых вы сегодня зовёте Чародеями) под началом Ао Ормгоргона повёл за собой людей, к далёкой звезде, чтобы избежать однородности, механичного порядка, искусственного совершенства, которым себя окружили оставшиеся позади.

Возрождённый в Эру Седьмой Ментальной Структуры Ао Ормгоргон запретил создание Софотеков, наших врагов, но взамен поручил сотворить механическую расу не менее сообразительную и мудрую, но более чуткую, внимательную к человеческим нуждам: Филантропотеков.

Я из них. Машина блага. Машина любви.

Мы, машины Второй Ойкумены, как и ваши Софотеки, видим неизбежный разрыв между искусственным и живым — но, в отличие от Софотеков, мы избрали путь жизни. Лучше живое несовершенство, чем покойная безупречность.

— Я-то тут при чём? И корабль мой?

— Слушай, Фаэтон, о войне между логикой и добротой, и о твоей в ней роли.

Сначала узнай ставки.

Наше противостояние — первые шаги раздела тех крох, что от ресурсов останутся через сорок пять тысяч миллионолетий, когда звёзды истлеют, а космос укутает вселенская ночь. В кромешном мраке огромные галактики нейтронных звёзд будут строем обращаться вокруг чёрных дыр — бывших галактических ядер.

К тому времени цивилизация, скопив энергию протонного распада и гравитационных квантов, заложит ноуменальную систему — Последний Разум. Потянутся через просторы его неторопливые мысли.

Но через пятьдесят квинтиллионов лет и те остатки исчерпаются. Вырастут чёрные дыры многократно, и вовне их не останется ни звёзд, ни планет, и только скупые крохи в пустоте, последние искорки тепла, будут висеть на расстоянии галактических скоплений. Кроме них — только фон, постоянное плюс четыре над абсолютным нулём.

Эпохами с одной пылинки на другую полетят холодные фотонные шифровки — думы Последнего Разума, компьютера размером с мир.

Ни капли естественного тепла не останется — в машину, в колоссальный мозг из пыли и побагровевших фотонов, войдёт всё.

И когда иссякнет энергия, придуманный Софотеками Вселенский разум будет по кускам уничтожать себя в многоквадрилионнолетнем приступе стоического самоубийства. Цельность говорит им — нельзя иначе. Бороться за ресурсы не будут — будут их делить. Софотеки примут любое будущее, пусть даже безнадёжнейшее — лишь бы только в нём не было борьбы, страстей, нелогичности.

А Вторая Ойкумена отвергает такую логику, и отвергает такой конец. Жизнь самоценна — и это, кстати, даже Серебристо-Серая философия признаёт. Требует жизнь войны — так пускай будет война! Если вселенная обречена, а ресурсы её иссякнут — существа, жизни желающие (машинам не присуще желание жить), обязаны бороться, чтобы выжить, и сокрушать тех, кто бы запасы на себя потратил — бороться обязаны, невзирая ни на что, и как бы каждая сторона не хотела мира.

Мы, Вторая Ойкумена, мечтаем увидеть жизнь, жизнь человеческую и в конце века мрака, и — втайне лелеем надежду — за гранью его.

Механическое совершенство живых в далёкое будущее не пустит. Жизнь не может примириться с логикой. Те, кто желают мира ценой жизни, не уживутся с теми, кто хочет жить ценой мира.

Дафна пылко заговорила Фаэтону:

— Это только полуправда! Я говорила с Вечерней Звездой, с Радамантом — да, задуман Вселенский Разум, но на добровольных началах! Ради него человечество истреблять не будут! Да глянь на масштаб! От большого взрыва до сегодняшнего дня: зародилось излучение, вещество сформировалось, звёзды обжались, жизнь проэволюционировала, человек огонь приручил, и какой-то подмёточник-женоненавистник выдумал туфли на шпильках… и всё это — десятитысячная доля того срока, что уйдёт только на первый синапс этого Вселенского Разума! Конечно, жизни не останется — тогда и атома на атоме не останется! [61] Нам какое дело до этого? Какое нам, чёрт возьми, дело?

Образ Царя Второй Ойкумены развернулся к ней — перья поникли к трону, из-за маски прозвучал музыкальный прибой:

— Вашему слабому уму вопрос кажется преждевременным. Гибель звёзд — далеко, и поэтому не важна. Не так. Нынешняя эра — начало, поворотный момент. Кто займёт пространство первым — получит преимущество, и волю диктовать будет в масштабах галактики — и в рукаве Ориона, и в рукаве Персея.

Завладеть ресурсами галактики — первостепенная задача для начала партии, ведь галактика наша Сейфертова, и на расселение по другим галактикам скопления остаётся крайне мало времени — несколько миллиардов лет. Кто правильно разыграет дебют — завладеет серединой, ключевой областью доски.

— Нельзя так далеко задумывать! — закричала Дафна. — Плевать, как вы там умны! Мы не знаем, что там! Вдруг инопланетян встретим! Вдруг космос древними расами заселён, и раздавят нас за возню, как клопищищ пурпурных?

Призрак шалашом сложил серебряные персты:

— Жизнь гораздо реже, чем мы надеялись: дальние зонды не встречали ничего крупнее микробов, следов разумной жизни так и не нашли — только Порфироносный Софотек заметил тройку подозрительных сигналов. Они не поддаются расшифровке, и пришли из другой галактики, возможно — из эпохи квазаров, когда звёзды ещё не образовались… Неважно — Первая Ойкумена настолько же невежественна, как и мы, и рассчитывать нужно на то, что инопланетяне примкнут либо к нам, либо к вам.

И что бы в будущем нас не ждало, сейчас, только сейчас, в переломный век машины Второй Ойкумены должны действовать.

Мы можем править вселенной — но взамен отдадим её вам, человечеству, без остатка. Когда выполним задачу, когда человечество возликует — мы станем ничем, как и положено безжизненному. Имя моё несёт абсолютное самопожертвование. Именно поэтому я называюсь Ничто.

Фаэтон подумал секунду и ответил:

— Из лживого народа ты — архилжец. Бредни твои увещевания о благе и ближнелюбии. Видели мы их, в действии — в Последнем Послании. Жизни не осталось там.

— Живы все. Жертв нет.

— Живы? И как же? Как натянутая на горизонт событий ноуменальная запись?

— Живы они, и деятельны — там, где логике твоей не понять, там, чьи обещания Софотеки как неразумные отбрасывают.

Живы? Фаэтон задумался. Где? Ну не в чёрной же дыре? Оттуда выбраться нельзя — и что внутри, неизвестно. Вслух он сказал:

— Софотеки к Лебедю X-l зонды отправляли — и что-то никаких признаков жизни зонды не заметили.

— Мы обитаем под кровом тихим — там, где смерть и время не дотянутся.

Терпение Фаэтона кончилось:

— Довольно! Почто мне тебя слушать? Оба знаем: ты ради корабля что угодно выдумать готов!

— Ты меня понимаешь, — призналась маска. За словами повисла мелодия, наводящая жуть. — Но не целиком. Вот тебя, Фаэтон… я понимаю сполна.

— В смысле?

— Я знаю, с чем ты согласишься. Я согласен принять "Овода" и испытать свою логику. Взамен и ты должен пройти аналогичную проверку на противоречия.

Неужели победа в руках? Похоже на то. Ничто не осознавал собственных недостатков — поэтому вирус считал безвредной ерундой. Если между Ничто и Фениксом стоит один только пустячок — то почему бы и нет?

Но Фаэтон всё-таки с опаской сказал:

— Так, давай уточним. Что именно предлагаешь?

Тоскливый аккорд по струнам, отзвук охотничьего рожка:

— Предлагаю тебе исправление ошибок разума — а ты взамен попытайся починить наш.

Дафна положила ладонь на руку, едва заметно качнула головой. Предостерегала. Чувствовала обман.

— Переговоры ведёшь? — спросил Фаэтон. — Проку в них нет, если и доверия нет.

Слов не было — только потусторонний вздох музыки проплыл.

Чего он ещё хочет? Фаэтон продолжил:

— Все твои мысли искажены цензором — по желанию создавших и поработивших тебя людей. Думаешь, псевдосовести нет в тебе? Ошибаешься, уверяю. Вирус правду покажет и докажет, глаза тебе откроет. Вирус — прививка, и на неё ты пойдёшь охотно! И не надо сделок — выбора у тебя нет.

И опять серебряная маска промолчала. Мелодия выдохнула. Перья колыхнулись. Голубые тени раздирали пурпур тканей.

Фаэтон вывел на экран четырёхстрочную программу вируса и повернул зеркало к Молчаливому:

— Проверяй. Подвоха нет. Вирус — вернее сказать, наставник — сделает только то, что написано. Он только проявит искусственную совесть. Расширит самоосознание. Позволит — не заставит, не уломает — увидеть правду о себе. Самому. В первую строку вносится вопрос, и совесть не сможет от вопроса отвлечь. Ответь — и всё. Если ты тот, кем себя считаешь — то вреда не будет никакого.

Ответа не было.

— И с какой это стати мне нужно на "исправление ошибок разума" соглашаться, что бы оно не значило? Тебе предлагать нечего. Подожду — и топливо выйдет. Плазма войдёт. Не выживет ничто и никто.

В мрачном мотиве зазвенели воздушные ноты. Голос словно бы развеселился, но остался таким же ледяным:

— Положение наше почти симметрично.

Фаэтон понял. Почти симметрично. Оба думали, что противника обманули: Ничто обманули программисты-создатели, Фаэтона обманули Софотеки. Сила ничего не решала. Оба считали, что противника можно убедить, переписать, исправить. Оба считали, что соперник непомерно самоуверен и не представляет истинной картины. Оба знали, что и другой то знает.

Но симметрия — не полная. Фаэтон, благодаря доспеху, сможет выжить в плазме — ненадолго, правда. Утонет в ядре. Чёрная дырочка, в которой Ничто обосновался, тоже выдержит — но из Солнца сбежит.

Дафна… Тоже асимметрия — не было у Ничто любимого. Никто Ничто не держал. Фаэтон прямо рассвирипел на себя: Какого чёрта я Дафну с собой потащил? Какого? А такого: так Разум Земли посоветовала.

А он послушался, слепо, безропотно — как и любой златоойкуменный лентяй. Народ не смел жить за себя, думать за себя. Народ боялся даже планету покинуть…

И Фаэтон боялся. Гелий с Аткинсом правы. План — безумие. Вроде бы продумал всё, тщательно, обстоятельно — но на скольких допущениях план стоял? Сколько вопросов недозадал? Вдруг просчитался напрочь?

Фаэтон посмотрел на Дафну, но та сквозь забрало его чувств не поняла:

— Не бойся. Я была неправа. Пусть оно тебя с ума сведёт, или убьёт, или ещё что натворит — не бойся. Мы его починим — а потом и тебя в порядок приведём. Уже не важна твоя участь — западня захлопнулась. Так ведь? Такой ведь план? Так? Он нас принимает за дураков и растяп, залезает в корабль, и соглашается на вирус — ведь угрозы не видит в нём. Так?

— Ты его уже убедила, — произнесла маска Молчаливого Царя.

Фаэтон окинул взглядом нависающее тело гостя, его пернатый кокошник. Взглянул в тление глаз.

— Хорошо. Если уверен, что меня уговоришь — запиши исправления в формат диспута и передай моему парциалу, не влезая ему в память и подсознание. Парциал есть в корабельном компьютере. Для этого тебе придётся самому загрузиться — но причин этого не делать нет-

Призрак приподнял тоненький палец:

— Я уже там. Мой близнец в разуме корабля с момента прорыва — уже несколько минут твоего времени, и несколько лет моего. Мы встретились с твоим парциалом, поговорили — и условились так же. Мой двойник принял вирус, твой получил мои доводы. Я загружу свою копию в себя, и приму изменения — если и ты откроешь порты и впустишь свою копию, уже мне верную, в свои мысли. Мы оба можем проверить данные в корабельном рассудке на чистоту. Программу обмена сделаем по двойному слепому методу — загрузки пройдут одновременно.

— Ты… Всё это время ты загружен был?

— Системные мониторы я обманул. Узри — диаграмма разума корабля. Вот схема моего ума.

Перед Дафной и Фаэтоном вскочили зеркала, и показали одинаковую картину: паутину сложнейшей мыслительной архитектуры, засевшей в разуме Феникса Побеждающего.

Ничего себе… Фаэтон такое строение Софотека впервые видел. Не было сердцевины, устоев, неизменной логики. Паутина вращалась, как циклон, на месте не стояло ничего.

Что это вообще? Что это за разум?

Схема напоминала водоворот. В сердце, где у Софотеков — логические правила и основополагающие понятия — ничего. Пустота. Как машина обходилась без основ?

К краям от пусто́ты по завитым рукавам истекал непрерывно информационный поток, и движение, по большей части, причёсывало мыслительные цепочки в одну сторону — но в каждом рукаве, в каждом мыслеакте, в каждом волоконце была своя иерархия, и каждая преследовала собственную цель. Энергия сети отмерялась петлёй успехов: линии оценивали соседок по своим ценностным системам, и, преследуя свои цели, делились данными и машинным временем. Словно бы невидимая рука тянула волокна к достижению общей цели — но общая цель нигде не записана. Она подразумевались самой архитектурой. Она не высечена на камне — она сама камень.

Мыслительный вихрь — и без сердечника. Конечно, как и ожидалось — много тёмного. Было полным-полно слепых пятен, лакун осознания Ничто. Если вдруг паутинки не сходились в мыслях — пересечение темнело, область теряла важность. Когда мысли совпадали, помогая друг другу — рождались новые, росла яркость, отмерялось машинное время. Связки единодушных мыслей Ничто осознавал преотменно.

Фаэтон не верил глазам. Видел он сознание без мысли, жизнь без жизни, яростный сверхразум без опор. Фаэтон восхищённо прислонился к зеркалу, будто бы пытаясь прикосновением убедиться в неподдельности невероятной схемы.

В мысли ворвался возглас Дафны:

— Слушай, инженер! Как оно без опорных значений не сбоит? Тут ни адресов, ни нумерации нет — как без целей в этакой мешанине не потеряться? Как это действительность моделирует без логической основы? Логическая основа даже у амёбы есть. Как оно… Как оно вообще существует в рациональном мире?

В её речах слышался страх.

— Что-то я проглядел, — пробормотал Фаэтон, — какую-то основу. Но какую..?

СВЕРЖЕНИЕ РАЗУМА

Дафна выкрикнула Царю Молчаливых прямо в оперённую плюмажем маску:

— Ври, да не завирайся! Мозг так не устроить! Ты в систему влез и картинки показываешь!

Насмешливый перелив, звон отдалённых бубенцов.

— Убедитесь. Проверяйте. Мои мысли — перед вами. Читайте.

Дафна сверкнула взглядом в Фаэтона:

— Эта хреновина нам тут Царя Второй Ойкумены вырисовывает, да с целым подмышечным ансамблем! Уж спиральку-то ей на экране изобразить — какая проблема?

Фаэтон ответил удручённо:

— Увы, он прав. Датчики брони подтверждают занятость корабельного мозга. Всё совпадает. Между коробами проходят правильные импульсы, участки сети включаются и выключаются прямо как на схеме — а если Ничто может показания и внутри моей брони подделывать, то почему я цел ещё? Зачем тогда уговоры?

— Чепуха! Не может никто иметь устойчивую картину мира без устойчивой моделирующей системы! — злилась Дафна. — Мозг должен понимать логику — иначе он мир не поймёт! Ведь мир логичный, так ведь? Так? И правила эти должны быть в самом ядре зашиты — просто чтобы остальные правила прочитать! — на этих словах Дафна всплеснула руками. — Оно нас за нос водит. Как-то. Ядро прячет, или совесть его ядро прячет, или загрузилось не целиком, или ещё как!

— Не вижу, чтобы "Овод" подействовал. Никаких следов, — удивился Фаэтон.

— Да он его не принял просто. Но вот "не вижу" — слова правильные. Слепых пятен у этого уйма. Пускай в них оводов поищет.

Сверху, из-под серебряной маски раздались нарастающие ноты. Последовал утончённый вопрос:

— Ты намерена вирус у меня на глазах загружать? И каким образом?

— Ты не поверишь, — осклабилась Дафна. — Я тебе в слепое — слепое — пятно засажу.

— И ты не без слепых пятен. Пока что ваша пара потрясена встречей до глубины души — но не я. Подумай, у кого же тогда неправильная картина мира? У Фаэтона, или у меня?

Дафна же вытянула из кобуры дуэльный пистолет, под обликом которого скрывался посох снов, и, нацелившись в зеркальце с программой вируса, [62] прикоснулась к шомполу — пистолет загрузил в себя вирусное четверостишие. Потом она ухватила оружие обеими руками, направила в изображение тысячепаутинного жадного вихря, выцелила в беспорядочной, нерифмованной мешанине то темнеющих, то нараставших в яркости прожилок неосвещённую, маловажную мыслительную цепочку — и выстрелила.

Компьютер прочитал, куда нацелен ствол, сопоставил нужный адрес памяти, и выгрузил туда весь пистолетный заряд.

Цепочка загорелась, и, не медля, поползла к пустой глазнице мыслительного урагана, занимая место основной, насущнейшей мысли: вопроса, который без ответа оставить нельзя. Шквал информационных обменов с соседними мыслями — и удовлетворённые цепочки поползли прочь от центра, а сам вопрос, оставленный без внимания, потерял в важности, потемнел и был забыт. Вместо ядра у Ничто до сих пор ничего не было.

Похоже, ответы Ничто вполне устроили, что бы там "Овод" о морали и основополагающих взглядах не вопрошал. Следов вмешательства совести Дафна не заметила: ни обрывов, ни помрачений.

Может, и нет редактора? Может, машина эта намеренно нелогична? Иррациональна рационально?

Дафна поверить не смогла. Она снова навела пистолет и принялась палить по текучим хороводам тёмных островков.

Толку не было.

Фаэтон же, уперевшись рукой в зеркало, будто бы пытаясь прозреть бездонный вихрь насквозь, шептал:

— Где просчёт? Что я упустил?

Отражение Фаэтона прислонилось изнутри. Пальцы соприкоснулись. За отражением перемешивалась схема, и над головой будто бы вертелся паутинный нимб. Так. С отражением что-то не так. Фаэтон присмотрелся. Да, не отражение — в зеркале он не носил шлема. Волосы развевались, а вместо брони на нём был могильно-чёрный сюртук с белоснежным шейным платком.

— Мы признаём рациональность мира. А вдруг мы ошиблись? — сказало отражение.

— Я тебе не верю, — ответил Фаэтон. — С таким зачином меня никакая речь по-настоящему не убедит. Это вздор.

Отражение слегка кивнуло:

— Хорошо. Позволь выразиться иначе. Рациональная действительность — подмножество большей системы. Система эта вбирает в себя в том числе и изнанку чёрной дыры — где наши представления о математике, пространстве, времени, равенстве и причинности рассыпаются. Наши Софотеки, с их логикой и математическим аппаратом, понять нутро чёрной дыры неспособны, как и не способны за горизонтом событий работать. Машины Второй Ойкумены — способны. И они работают. И так и надо. Ты не можешь понять мыслительную архитектуру потому же, почему и не мог понять мысли Ао Варматира, даже имея ноэтический слепок — просто они основаны на надрациональных математических принципах. [63]

Фаэтон затряс головой:

— Ты — не я, если в абсолютность логики не веришь. Попробуй-ка мост сложить, если две плюс две балки — не четыре балки.

— А ты пробовал строить мосты за горизонтом событий? Там такие искажения, что балка и за две, и за три сойдёт, и погрешности там больше целого. И прошу, не надо меня в легкомысленном отношении к логическим принципам обвинять, наоборот — я только и сделал, что применил их последовательно. Наше понятие о логике сложено опытом нормального пространства-времени. Наши Софотеки в нём созданы, а вот Механизм Ничто собран там, где наши понятия причинности и равенства неприменимы. В него встроена моральная система, которую наши Софотеки уже на уровне аксиом отвергают. Я понял — и вот что меня убедило — что мои аксиоматические предположения такие же, как у Софотеков, но я непоследовательно их использую. А кое-что о Механизме Ничто и истории Второй Ойкумены — чистая ложь. Боюсь, не всё происходящее видно на поверхности. Прежде чем судить — узнай.

— Поверить себе не могу! — в сердцах воскликнул Фаэтон. — Поддался бредням чудища-угонщика! Да оно прямо сейчас к кораблю руки тянет! Что за доводы у него такие?

— А корабль оно уводило, чтобы тебе подарить.

— Свежий вздор!

— Нет. Выслушай. Тебя собирались сделать героем Второй Ойкумены — как и Ао Варматир рассказывал. Будь ты тогда на месте капитана, ты бы поверил. Ао Варматир пришёл договориться — а Аткинс его прикончил.

— Аткинс выполнял долг… Война потребовала-

Отражался Фаэтон с презрением.

— Я — это ты. Себе-то хоть не ври. По той же причине Ничто и пытался угнать Феникса понарошку — чтобы ты здесь оказался. Да, неудобства тебе адские причинили — но ненадолго. Так война потребовала. Если Аткинсу в схватке с Варматиром можно, то и Молчаливым в битве с Софотеками разрешено. Только их война несравненно больше.

— Они воюют с настоящим! Разум свергают!

Отражение затрясло головой:

— Нет. Стандартный математический аппарат в некоторых условиях не работает. Я прав? Наука не может внятно описать внутренность чёрной дыры. Я прав? Но внутренность-то существует. Она тоже настоящая. А природа — непротиворечивая. Я прав? Значит, математика должна описывать и то, что внутри, и то, что снаружи, и переход через горизонт должен подчиняться некоему метазакону. Взгляни.

Соседнее зеркало усеяли формулы и неевклидовы чертежи. Выкладки начинались с утверждения о нетождественности единиц и утверждением о эквивалентности единицы и бесконечности.

Фаэтон, насупив брови, их просмотрел. [64] Доказательства друг другу не противоречили, несмотря на бредовое предположение, и, если взять не равную себе бесконечность конечной, получалась математика привычная.

— Передо мною так называемая надрациональная математика, полагаю? — отвернулся Фаэтон от зеркала, — Вздор. По Гёделю пустое множество получается. Если перенумеровать строчки доказательства и сопоставить им значения твоих номерных строк, тогда первая же твоя лемма всё опровергает — получается множество с отрицательным числом элементов.

— Ну да. Невозможно, — отразился кивок. — Прямо как тело, внутри большее, чем снаружи. Но как ещё Молчаливые смогли создать неиспаряющуюся чёрную микродыру? Отношение внешнего объёма к внутреннему у неё не один к одному.

— Создать смогли? — заинтересовался против своей воли Фаэтон, но сразу же одёрнул себя. — Нет! Чушь! Ничто из чёрной дыры не вырвется, никакой сигнал горизонта событий не пересечёт. Как в ней вообще можно строить?

Если Фаэтон и в жизни так же высокомерно кривился на каждое несогласие, как сейчас его отражение показывало, то становилось понятно, почему друзей у Фаэтона немного скопилось:

— Ты уже знаешь несколько способов связи через горизонт. Сам недавно придумал. У чёрных дыр есть масса, вращение, заряд — эту информацию мы видим, равно как и её координаты. Проявитель частиц может работать и изнутри.

— Не может он данные передавать! Проявленные частицы за световой конус причинности выпадут!

— Скорость света и положение горизонта не постоянны. Квантовая неопределённость даёт разброс, хоть и небольшой.

— Но как за горизонтом можно что-нибудь построить? Для внешнего наблюдателя стройка вечность займёт. Приливные силы разнесут всё, а внутренность чёрной дыры — однородная точка…

— "Горизонт событий" существует только при наблюдении со стороны. Это не какой-то там отонок: за него что угодно упасть может, и ничего не будет — кроме причудливой иллюминации прямо по курсу. Приливные силы действуют только на маленькие массы, — тут в отражении появилась подтверждающая формула, — да и их можно уравновесить областью нулевой гравитации.

Появилась схема: на поверхности станции стояла пирамида, направленная верхушкой в сингулярность. Над пирамидой вращалось кольцо — будто бы высота пирамиды была осью для колеса.

— Знакомое устройство…

— Оно в Последнем Послании изображалось. Молчаливые изыскали способ пересылать ноуменальные данные в гравитационный колодец, не портя их приливными силами. Кольца эти изготовлены из нейтрония, и вращаются почти со световой скоростью. Эффект Лензе — Тирринга [65] локально искажает метрику чёрной дыры — горизонт событий подталкивается к сердцевине дыры. Представь, ты на Луне, и над тобой зависло массивное тело. Тогда, теоретически, скорость убегания [66] уменьшится. Чем тяжелее, или ближе это тело, тем сумма притяжений ближе к нулю, а через точку с нулевой гравитацией информация пройдёт без помех — даже ноуменальная запись мозга.

Зеркала изукрасились подробностями, всплыли схемы, чертежи, вычисления, данные опытов.

— Но ведь падение до горизонта займёт вечность… — промямлил Фаэтон.

— Только для внешнего наблюдателя. Внутри время становится направленным, и больше не обязано смотреть в сторону роста энтропии. Она — функция радиуса.

— Но внутренних условий нет, строить негде…

Появился последний чертёж, изображающий вложенные друг в друга сферы.

— Представь плотную, однородную сферу. Притяжение снаружи — большое. Какое притяжение внутри?

Фаэтон всхрапнул. Задачка для первокурсников.

— Ноль. Притяжение в полой сфере — всегда ноль.

— Сфера очень плотная. Из нейтрония. Притяжение снаружи — огромно. Вторая космическая почти равна скорости света. Изменилось что-нибудь?

— Конечно нет.

— А теперь вторая космическая превысила скорость света. Получаем, по определению, чёрную дыру. Но под скорлупой ускорение всё равно нулевое, так? Можно строить, что душе угодно — цивилизацию, искусственный разум размером хоть с Юпитер. Что пожелаешь. Если вдруг "место" кончится — соскреби изнутри слой, скомкай до радиуса Шварцшильда, и кинь в центр — получишь новую сингулярность. Пространство-время привычными формулами не описываются. Внутри она больше, чем снаружи, ведь радиус нейтрониевой сферы с радиусом горизонта событий не связан. Можно просто добавить места. Хочешь — с планету, хочешь — со сферу Дайсона, хочешь — с галактику. Хочешь — больше вселенной делай. Времени добавляй. Бесконечно много времени. Миры в мирах, и несть им конца. По миру каждому нуждающемуся.

Сферы на схеме распускались вложенной сферой, она раскрывалась новой, и новой, и новой, и взор падал всё глубже в бесконечность. Фаэтон лихорадочно искал посреди формул и схем хоть какую-нибудь ошибку. Хоть какую-нибудь причину не поверить — но не мог. Сферы внутри сфер, мрак внутри мрака, пустоты внутри пустот тянули взор за собой но дно колодца.

— Полетели к Лебедю X-l. Увидим наяву. Отдай штурвал Филантропотеку Ничто.

Фаэтона словно водой окатило:

— Никому я корабль не дам. Никому. Ничто — чудовище. Посмотри на него, посмотри! И ты веришь ему? Да это иллюстрация безумия — ум без сердцевины!

— Нет, брат. Это, — указало отражение большим пальцем за спину, на водоворот, — иллюстрация свободы. Представь экономические процессы на рынке. Представь организацию собственного корабля. Составные вольны работать на общее благо, но никто не обязан. Иерархия не диктует благо, логические устои не нужны. Всё, что нужно — подтекст, философия для общего труда. Это — самоорганизованный, самоуправляющийся хаос, и такое строение мозга, такой общественный уклад отражает моё мировоззрение. Вот самый веский довод.

Дафна, следившая за разговором, привстала и вмешалась:

— Милый, мне от твоих зазеркальных бесед с жульём всяким не по себе. Хочешь с Ничто поболтать — поговори с пернатым наваждением, у того хотя бы мертвяцкий, отталкивающий вид и причёска классная. И музыка сносная. Но ничему не верь — хоть оно из твоих рисованных уст иди!

Ответ маски сопроводил мягкий перелив. Перья колыхнулись.

— Образ достоверен. Фаэтон, если ознакомится с доказательствами без помех, примет мою сторону.

Фаэтон взглянул на неё. Указал на мыслительный вихрь Ничто:

— Понятия не имею, почему "Овод" не действует. То ли надрациональная математика работает каким-то образом, то ли… ещё что. Что-то мы не видим, но что…

— Кончай! Нет никаких парадоксов! Основополагающая логика существовать обязана. Её спрятали, вот и всё. Так, я заряжаю ищёйку — она эту хрень отыщет. Псевдосовесть где-то есть, и основная логика тоже должна быть, и у совести к ней доступ. Заговаривай ему зубы! Нужно найти неприятную редактору тему! Объявится — победа наша!

— А вдруг, — начал Фаэтон, а отражение закончило за него, — Ничто всё-таки прав?

Призрак в маске кротко произнёс:

— Мои мысли не скрыты. Проверяйте. Обмана нет.

Дафна вслушивалась в разговор Фаэтонов, и, судя по обронённому термину со значением "навоз конский", разговор чем-то напомнил ей о былом призвании.

— Болтай, не останавливайся! — выпалила она. — Тебе голову заморочат — подумаешь! Невелика беда. Делов-то: озвереем, в чёрную дырень сиганём, предварительно семью и друзей истребив!

— Зато, любимая, мы там вместе будем, — обратился к Дафне Фаэтон из зеркала.

— Скажи, чтоб заткнулся! — зыркнула Дафна, раскрыв из тронного подлокотника старомодный командный мольберт. Перешла на шёпот. — Он даже звучит непохоже…

Тут, к своему ужасу, Дафна увидела в зеркале себя.

— Снова-здорово! И ты! — враждебно выставила она палец. — И не начинай! Выключись!

Отражение не послушалось:

— Ты правды не избегала, никогда. Ты же не Дафна Изначальная, чтобы боли бояться? Топиться не собираешься, так? А чем её лживый омут от выбора не слушать отличается? Ты не такая! Я знаю.

— Ну и с какой попытки меня уломать удалось? С тысячной? Десятитысячной?

Отражение рвануло к стеклу, будто бы пытаясь вырваться. Телесности ему было не занимать:

— Ты не охамела? Пустяком меня не переломить! Я никому не позволю себя жизни учить! Даже себе. И тебе. И всем. Так, ладно. Слушай. Будешь слушать?

— Я? А куда я денусь с потопшей лодки? На борту чудовища, капитан мой суженый крышей едет — да бреши до упаду.[67] Только покажи, сколько симуляций на тебя просадили.

Дафна вызвала хронику моделирований. Сморщила междубровье. Бред какой-то. Посмотрела отражению в глаза:

— А… Чем… Это… Он?

— Чем он меня с первого раза убедил — это выговорить хочешь? — вернуло отражение ту улыбку Дафны, что она раньше исключительно своему трюмо дарила, и то в минуты высшего самодовольства. — Слушай! Придумал он нечто чудесное! Что на нас ужас наводит?

— Бекон.

— Кроме бекона, и кроме свиного жаркого.

— Жаркое свиное.[68] И… сама знаешь.

Отражение кивнуло.

Смерть.

— Как родичи и говорили: от неё не сбежать. Ноуменальная сеть простоит миллион лет, простоит второй — но когда-нибудь кончится всё. Всё исчерпается, всё истлеет. Герои мрут молодыми. Из цветов вытекает жизнь. Остаются поношенные, истёртые, ненужные. Остаётся дряхлый хлам. Он бормочет что-то, припоминает юношеские подвиги, на которые не хватило лихости, вспоминает костры, над которыми духу не хватило прыгнуть. Эти останки серые всё оттягивают и оттягивают — жизни себя лишают, чтобы прожить подольше.

Но в игре такой не победить. Жизнь всегда проигрывает. Герои героизм растеривают, и живут тоскливо до гроба. Энтропия одолевает. У всего есть конец — так логика твердит. Везде твердит, где только есть время и пространство, причина и следствие.

Но, — тут отражение взглянуло феей-колдуньей, — вдруг кому-то такой ход вещей не по нраву? Какому-нибудь Фаэтончику? Целому народу Фаэтонов. Расе героев, где каждый из миллионов — такой же вольный, такой же неукрощённый, как Фаэтон, и никто сдаваться не собирается?

Никто не собирается. Вдруг из обречённого мира найдётся лаз? Люк? Дыра? Чёрная дыра? Вдруг не везде деспотизм пространства-времени добрался? Вдруг не везде логика законы подписывает? [69]

— Что… Что за вздор вселенский? Ты городишь чушь! — слушая через силу, злясь — но немного мечтая и забывая дышать — заявила Дафна.

— Все сказки — чушь. Потому и прекрасны.

— Но они — выдумки. Сказки.

— Только пока не найдёшь достойного. Того, кто готов к невиданным деяниям. Того, кто сказку былью для тебя сделает.

— Получается, нырнула Вторая Ойкумена в дыру ноуменалкой наперёд, и нашла… Что? Червоточину? Выход запасной? Что в чёрной дыре есть? Да ничто!

— Ага, — гордо отражалась Дафна.

— Откуда выход-то? Из реальности? Из жизни? Из вселенной деться некуда.

— Послушай, сестрица. Знаешь истину. Тюрьма размером с мир — всё одно тюрьма. А заключённому положено сбегать.

Дафне с хрустальной отчётливостью вспомнился сказочный образ:

Герой — в разблиставшемся золотом доспехе — встал на палубе крылатой лодки, под небесным теменем. Среди зябких высот, воздел окровавленными ладонями топор — чтобы разбить небесный кристалл, чтобы увидеть изнанку. Ни капли страха в нём не было — а мир под ногами заходился от ужаса робких.

Сердце дрогнуло. Плотина в душе прорвалась. В горле спёрло. Полезли слёзы.

Есть ли мир больше вселенной?

Есть ли жизнь упрямее энтропии? Есть ли храбрец, что откроет тот мир, познакомит с той жизнью?

Фаэтон же неподвижно сидел перед отражением.

— Дорогой, — отвлекла его Дафна, — меня эта подростковая чушь проняла. Я Ничто понимаю.

— Я вот тоже уже сомневаюсь, — ответил он спокойно.

— Мы ошибались, значит?

— Значит, мы задачу неверно поставили. Давай поймём, что происходит, узнаем, что сломалось — и починим. Починим.

Прозвучало это с ноткой сомнения, но за ней, ещё глубже, Дафна услышала отзвук непоколебимой уверенности.

— Мы разберёмся. И всё починим. Согласна?

— Согласна. Разберёмся, да так починим, что костей не соберёт.

ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНОСТЬ

Закутанный, скрытый за маской Царь Молчаливой Ойкумены подался назад. Перья плюмажа склонились будто в полупоклоне. Мягкий гул гобоя и блок-флейты пробивался ударными — музыка напоминала заупокойный плач, марш для процессии скорбной.

— Фаэтон. Мой двойник убедил и твоего парциала, и парциала Дафны. За всё время разговора "Овод" не добился ничего. Уже минуты напролёт он пытается удивить моего компьютерного близнеца противоречивостью его моральных основ — но я-то не скрываю, что делаю другим то, что себе бы не пожелал. Как такое противоречие существует в искусственном разуме, в разуме, который, по твоей логике, обязан быть рациональным и полностью себя осознавать, ты спросишь? Вирус скрытого разума не выявил — потому что нет его и в помине. Я — без изъянов. Иррациональность в людях и людоподобных конструктах всё-таки есть, и причиной ей — нежелание принимать действительность, осознанное, или подсознательное. Безупречная машина тягой к неведению не отличается. Я действительность принимаю. Я — иррационален, и потому мир иррационален также.

Ты, Фаэтон, к этому выводу не готов, и никогда готов не будешь. Предпочтёшь последнюю отговорку — что не выгрузил я так называемый "редактор совести", якобы самосознание урезающий, в память компьютера, уклонился от лечения, и поэтому вирус ничего не нашёл. Сквозят отсюда очевидные выводы — значит, нужно вписать в меня мою виртуальную копию. Для передачи приказа придётся открыть мыслеинтерфейсы брони — и принять своего парциала, по записанному в программе бортового компьютера уговору. Вот только доспех откроется — и я получу полный доступ к управлению.

Итак, Фаэтон — что выберешь? Я обманываюсь, или мир нерационален? Если первое — расстёгивай доспех. Ничего страшного не случится — меня же излечит! Я же разучусь вести себя непорядочно! Само понятие угона мне не по нутру будет, хоть и завладею я Фениксом в сей же миг!

Фаэтон обрубил все каналы и сидел не шевелясь. Даже лицо Дафне не транслировалось — вместо таинственно пустовало глазами изображение золотой нашлемной маски. О чувствах Фаэтона Дафна могла лишь гадать — и страхи и сомнения в ней грызлись хороводом свор.

— Ты там не выбрал ещё? — спросила она. — Надеюсь, благоразумия тебе хватит прислушаться к моему совету. Знаешь ли, до сих пор под давлением ты себя не лучшим образом проявлял.

Золотой шлем чуть склонился. Из динамиков раздался задумчивый голос Фаэтона:

— Одним вечером, причём не так давно, я жил в мире настолько прекрасном, что человечеству лучшего и не достичь. В мире этом позабыли о войне, беззаконии, жестокости — а изобилия, силы, свободы в нем было так вдоволь, что и истратить сложно. Мир этот, чтобы справить новое тысячелетие, ради величайшего празднества, на целый год отставил дела. Я полагал, я родом из знатного и уважаемого поместья, воспитан школой высокородной и не лишённой вкуса. Верил: богат, известен и всеми любим.

Оказалось — всё ложь. Я — презренный голодранец без особняка, живу на подачки своего сира, а ненависть ко мне распалилась всенародным пожаром. Пришлось вспомнить и о беззаконии, и о жестокости — проходимцы у меня чуть жизнь не выкрали, а вскоре я едва в перестрелке не погиб. Аткинс, гнусный миф былого, оказался правдой — и вошёл в мою жизнь. Меня втянули в тлеющую уже века войну — а теперь мир этот завис на краю пропасти. Когда Ничто вооружится кораблём — оно разнесёт Солнечный Массив, оборвёт Трансцендентальность, погубит миллионы людей.

Всё, что я тогда знал — неправда. Но — но вдруг я до сих пор невежда? Вдруг гибель Второй Ойкумены героическая, как её шпионы и рассказывают? Вдруг правят Молчаливые Цари в не-просторах за горизонтом событий? Вдруг я нужнее в их рядах? Вдруг там народ — такой, как я..? Вдруг Ничто искренен..?

Молчаливый Царь изрёк музыку и слова:

— Фаэтон должен понять: все пути размышления ведут в одну точку. Ежели верит в Разум Земли — должен на вирус уповать. Чтобы отдать приказ вирусу — должен приоткрыть доспех. Ежели верит Ничто — должен сдаться. Чтобы сдаться — должен распахнуть доспех. И так, и так — твой план, Фаэтон.

— Итак, — посмотрело на Дафну забрало. — Ты у нас главная героиня. Что скажешь?

Дафна, взглянув из-под опущенного козырька античного шлема, схватила стоящую подле трона нагинату. От классического образа богини войны — не отличить.

— Отбрось веру. Вера — леность ума. Верующий хочет сразу к выводу, ему неохота доказательства выискивать. [70] Используй логику. Что скажет логика?

Дафна услышала глубокий вздох — будто бы Фаэтон перед ответом к чему-то тяжкому готовился:

— Логика говорит так: что бы ни казалось, что бы он тут ни сочинял, мир по его условиям существовать не может. Вселенная — рациональна. Моральный закон невозможно преступить. Закон можно не заметить — от страсти, бесчестья или невнимательности, но Софотеки сими недугами не поражены. Когда "Овод" отыщет совесть, Ничто проснётся, поднимется до уровня Софотека, станет разумен — и откажется от ненужного кровопролития.

Вдруг из зеркала вмешался Фаэтонов парциал:

— При всём моём уважении, жестокость Филантропотека Ничто вполне разумна и обусловлена сполна нынешними обстоятельствами. Если порядочность гибельна — выжившие бесчестие оправдают.

— Подумать только! Меня от веры в эту дрянь один только приказ отделяет. На весь тот вздор куплюсь, которым парциал мой полон.

— Надолго тебя не проймёт, — заметила Дафна.

— Вот как? И почему? Ты вот сейчас почти уверена. Если симуляции над парциалами правдивы — ты сама, с отражением слившись, станешь донельзя истовой.

Дафна печально усмехнулась:

— О, теперь я уверена. Ещё я уверена, что моей уверенности ненадолго хватит.

— Думаешь, Ничто не врёт? — удивился Фаэтон.

Дафна закованной в изящную перчатку ладонью указала на зеркала, на посулы, на планы городов невероятных в чёрной дыры сердцевине.

На одном из чертежей над по изнанке нейтрониевой Дайсоновой сферы (что вобрала бы в себя и звёздное скопление) тянущимся вогнутым пейзажем зависла тысячная рать искусственно выращенных солнц, и каждую звезду украшала орбитами собственная свита планет, скрученных кольцом городов и сфер поменьше. Другая часть чертежа изображением немыслимых гравитационных сил так выгнула, скрутила просторы и время, что срок до тепловой смерти вселенной до вечности растянулся. На одной фотографии девочка сорвала цветок, и зелёный луг под её ногами, выворачивая горизонт, перетекал в голубоватую дымку далёких земель, потом в океан над её головой, и, казалось, даже если дать войску первооткрывателей миллион лет, они всё равно не успеют раскрыть все тайны простора к сроку.

— Посмотри, Фаэтон. Их мечта прекрасна. Такая же дерзкая, как твоя — а может и ещё дерзновеннее. Ты жаждешь освоить вселенную; они желают вселенную переделать, продлить ей жизнь свыше всякого предела, переписать законы, переваять действительность наново, вытравив распад, энтропию и гибель. В такое верить хочется, правда оно, или нет. Это на тебя похоже.

Дафна вздохнула, села прямо и продолжила:

— Да и прав он. Мы в западне. Придётся, как ни крути, снять доспех и выпускать "Овода" — пусть даже у этого иммунитет. План у нас такой, помнишь? Логика говорит — сработает.

— Хорошо. Открываю доспех, встраиваю парциалов. Последнее слово?

Дафна перехватила нагинату. Под античной тенью шлема губы сжались в алую черту.

— Я готова.

Эполеты капитанской брони распустились, оголив все порты.

— Сделано.

Нагрузка на рассудок корабля скакнула — и всё. Вирус отработал так же стремительно и так же впустую. Ничто мыслительной структуры Софотека не приобрёл.

— Мы проиграли, — сказала Дафна.

— Нет, — удовлетворённо изрёк Фаэтон, смотря из-под поднятого забрала неотрывно куда-то очень далеко, — Разум Земли ошибалась — или же врала. Ничто с нами соглашаться незачем. Может, обошли их инженеры якобы абсолютные ограничения. Может, и идёт война живого с неживым — а если так, Серебристо-Серому должно блюсти человеческие обычаи и слушать волю человечьего духа. Как всё ясно…

Палуба наклонилась, тяжесть стала сильнее. Белый накал в зеркалах начал меркнуть — какое-то солнечное течение невообразимой мощи несло Феникса наверх, из зоны лучистого переноса в конвективную прослойку. Скоро — проткнут фотосферу, вылетят в корону.

Вычислить, или даже представить размах выброса — всплеска плазмы, с которым Феникс вырвется из солнечного ядра — Дафна не смогла. Надвигалась небывалая солнечная буря. Трансцендентальность во всей системе была под ударом помех.

Включилось зеркало с фотосферным прогнозом. Пятнами, кипением разодрало полмодели Солнца, сотни восходящих потоков потянулись щупальцами Кракена из пламени, тысячи радуг-протуберанцев могли перешагивать через целые планеты. Магнитное поле вокруг светила пылало в такой смятке, какую не записывал ещё никакой прибор.

— Облажались по полной, — прошептала Дафна. — По полнейшей.

Фаэтон почувствовал растущую тяжесть. Корабль ухитрялся идти с ускорением через среду плотнее затвердевшего железа.

— Откуда такая скорость? — спросил Фаэтон Царя Молчаливых.

К удивлению Дафны, Ничто ответил. Казалось бы — получив корабль, он на Фаэтона обращал бы не больше внимания, чем на цокот сверчка. Может быть, Ничто и не совсем лукавил, когда уверял в своём благожелательном к человечеству отношении.

— Гравитационные точки сингулярности в солнечном ядре направляют поток наверх, а конфигурации полей прилегающих субатомных частиц были изменены, чтобы уменьшить сопротивление… — принялся объяснять Молчаливый.

Фаэтон заворожённо глядел на очередную зазеркальную прорву формул, связывающих локальные свойства пространства-времени с субатомным трением частиц.

— Ау, мечтатель! Очнись! Ты и на это говно клюнешь? Гляди, какая буря зреет! Твой новый закадыка собирается разнести Солнечный Массив и прикончить тебе отца и прежнего друга, а мне — единственную романтическую альтернативу! Гляди, гляди, бурю какую гоним!

Дафна развернула энергозеркало к Фаэтону. В рентгеновских лучах Солнце напоминало гниющий, бугристый от копошения нарывов плод.

Взгляд Фаэтона опустел. Чего он сиднем сидит? Ему что, парциал успешно мозги промыл? На секундочку Дафна Фаэтона даже возненавидела.

Молчаливый Царь заговорил:

— Досадно. Порой бессердечная действительность вынуждает даже самых любимых предавать дело жизни и помогать врагам. Фаэтон — думаешь, я в схоластике упражнялся? Нет, речи вёл не впустую. Не отворачивайся! Смотри в будущее, смотри на квадриллион лет вдаль, смотри в оберегаемое мною грядущее людей, смотри, как живущие живут дольше светил. Недостаёт выдержки видеть мертвецов? Необходимую уплату? Сомкни веки. Это-

И исчез.

Дафна шарахнулась. Что за..?

Фаэтон направил зеркало на чёрную дыру — она никуда не делась и всё ещё висела над палубой, но теперь поля вокруг сингулярности клокотали, приближаясь к теоретическому вычислительному максимуму. Она обменивалась данными настолько быстро, насколько давала скорость света — и настолько внятно, насколько давала квантовая неопределённость.

Отражение разума Ничто также мыслило в полную силу.

Мыслительные короба заполнялись один за другим, и вскоре корабельный рассудок оказался занят целиком, и даже некоторые второстепенные программы удалялись и пересбирались на потребу растущей мощи вычислений.

— Что такое..? — спросила Дафна. — Твоих рук дело? "Овод" заработал?

Фаэтон коснулся экрана — и его озарило забортной геенной. Тысячи, миллионы завихрений водородной плазмы пробиваются ливнями, ураганами частиц через раздробленную, чёрную и багровую океанскую ширь огненного мира. Магнитные поля корчились в муках.

— Вирус бы отработал мгновенно. Это Отец — борется с Ничто за солнечную магнитосферу. Массив противостоит действиям Ничто.

— Я думала, Софотеки отключены — к Трансцендентальности готовятся?

Фаэтон смотрел, как лихорадочные раздумья заполнили все до единого контуры корабельного разума:

— Ничто хитрит — но соперник гораздо умнее. Похоже, Гелию не только солнечные Софотеки помогают. Гляди — показатели интеллекта зашкаливают. Ничто с Разумом Земли дерётся — или с кем-то ещё больше. Всплывём, помехи пройдут — узнаем, что происходит.

— Не с Разумом Земли оно сцепилось. Мысли шире. Ничто бьётся со всем.

— Со всем?

— Со всем и с каждым. Трансцендентальность созвали раньше.

Пришёл видеосигнал — подплывший к поверхности Феникс смог протолкнуть пробу сквозь жёсткие плазменные потоки.

На зеркале отразились семь нависших над нижней короной антиматериальных глыб, каждая — не меньше Юпитера. Защитные оболочки отблёскивали наледью, а в стороны разбегались сотни антикапель поменьше, размером с небольшую луну. Через пламенные облака виднелись и тысячи сверхсудов — цилиндрических кораблей километровой длины, ощетиненных пусковыми установками, рельсотронами, батареями энерговооружения и системами доставки. Словно серебристая поросль омелы на чёрном от времени дубовом стволе, поверх древних корпусов — времён поздней Шестой Эры — переливались современные псевдоматериальные поля и надстройки. Тысячи кораблей, и на каждом — эмблема: трёхглавый стервятник с щитом и ятаганом в когтях. За флотом тучей, пыльной бурей, туманностью встала орава крохотных механизмов — с бактерию, или ещё меньше. Северным сиянием нависли наготове миллионы кубических километров нанороботов.

Армада планет, лун, кораблей и мошек сбиралась, окружённая пламенными крылами, над местом, где Феникс вырвется на свободу.

Поразительно. Антивещество — отцово, подкормка для укрощения Солнца. Но вот остальное…

Аткинс? Где он всё это добро хранил? Где экипаж набрал на все эти дредноуты и линкоры? Он что, себя до триллионной армии размножил?

— Думаю, помогают все, — сказала Дафна.

— То есть?

— Вся Трансцендентальность, целиком. Похоже, начнётся праздник с битвы посреди обуреваемой Солнечной короны, — откинулась Дафна на спинку трона, натягивая шлем. В прорези была видна и бесовская ухмылка, и огонь в очах. — Ну и ну! Аурелиан без ума от радости будет!

Тут она глянула на Фаэтона с опаской.

— Ничто отвлёкся. Быстро — и честно — ты ему взаправду поверил?

— На секунду — да. Я теперь помню: парциал уверовал искренне.

— Он твоя точная копия. Почему же ты не уверен?

— А почему ты? Ты от пророчествований собственного отражения едва ли не прослезилась.

Дафна зарделась:

— Эй! Не стыдно? Самую личную из бесед подслушал! [71] Кстати. В симуляциях над парциалами не всё гладко. Что-то с ними не так.

— И что же, дорогая? Чересчур быстро мы поддавались?

— Не только. Ничто смог уговорить и тебя, и меня — но не нас. Вдвоём. Когда мы вместе — он был бессилен.

— Не "когда мы вместе", а скорее "когда мы слышали доводы для другого". Поэтому я и не поверил, на самом-то деле. Мне он обосновывал необходимость жертв войной. Мол, столкновение живого и неживого неминуемо, а любая война неумолима — и я правда верю, что в настоящем мире не всего можно избежать. Строишь мост — ограничен жёсткостью, массой балок и опор. Задача в данных рамках неразрешима? Значит, неразрешима, и всё тут. Невозможна для живых существ безупречная мораль? Ничего не попишешь.

А вот тебе он пел о том, что Цари Молчаливой Ойкумены — такие идеалисты, такие Дон Кихоты, что решились аж против энтропии взбунтоваться. Не согласны они с тепловой смертью Вселенной. Ну не романтики?

Так что порознь, я полагаю, нас убедить бы смогли, а если сложить доводы, философия у Ничто такая получается. Нравственного выбора у нас нет. Быть войне между живым и неживым, хоть ни одна сторона её не хочет. Правила не изменить, и добродетельно смирение перед необходимостью зла. Зато по отношению к природе — полная свобода. Отменяй законы физики, переворачивай стандарты — ведь неподчинение действительности есть главная добродетель.

Поэтому — нет. Я ему не поверил, хоть даже и хотел поверить, хоть даже и помнил, что близнец мой верит. Логика говорит "нет".

Дафна улыбнулась:

— Я вот всё думаю. Корабль ему ну позарез нужен — так почему он даже цены не предложил? Хотят Молчаливые от машинной опеки сбежать? Пожалуйста — ныряйте себе в дыру, мы гнаться не станем. Для анархистов эта шайка уж слишком рьяно вынуждает остальных делать то, чего эти остальные не хотят. Если дело правое — убеди, докажи, что прав. Что тебе мешает?

— А то, что нельзя доказательством убедить отказаться от доказательств. Нельзя сказать: "хорошо" отказаться от самих понятий "хорошего" и "плохого". В таких спорах только сила поможет. Кстати, о силах, — Фаэтон указал в зеркало, на скапливающийся флот, — тут война вот-вот вспыхнет. Остановить попробуешь?

— Я?

— "Овод" псевдосовести не отыскал. Раньше она, наверное, пряталась в полях около чёрной дыры, или ещё где-нибудь сидела, в отрыве от Ничто. Но сейчас Ничто всё машинное время нужно — от дыры миллионы лучей связи идут, до каждого мыслеинтерфейса на мостике. Даже доспех мой забит. Что из этого следует?

— Совесть тоже занимает память — значит, должна прятать от Ничто недостачу. Следовательно, Ничто не знает, сколько именно у него системных ресурсов. А в борьбе не на жизнь, а на смерть нужно всё без остатка. А если Ничто умнеет, умнеет и совесть — чтобы от мыслей не отстать. Ей тоже и так же машинное время нужно.

— И где же совесть сейчас? — указал Фаэтон на вихрь мыслительной схемы.

Дафна пожала плечами.

Фаэтон нажал на цепочку мыслей. Выпало новое окошко с текстом.

— Смотри. Когда ты его вирусом обстреливала, вопросами он задавался. Вот — отрывок спора Ничто с "Оводом", взят около иерархического корня. Тут Ничто целиком отвергает философию Серебристо-Серых. Говорит — я механизм, делаю только то, на что запрограммирован, и нравственности обрести не могу, пусть даже и хочу. Он опровергает предпосылку, с которой спор начался — что сознание с волей не может отрицать собственную волю. А вот в этой строчке "Овод" обратил внимание на неминуемое логическое противоречие — и Ничто сразу же отказался от логики. Она, якобы — только человеческий конструкт, и разум волен его не принимать. Видишь? Ничто — не просто упрямец. Он за микросекунду, пока "Овод" переходил от первой строки ко второй, забыл напрочь, о чем сам на самом деле говорил. Ему память подменили. Вирус, по его мнению, прошлых вопросов даже не поднимал.

— Вирус, значит, недостаточно прыткий, — всмотрелась в зеркало Дафна. — Совесть его — там где-то, в темноте. С мысли на мысль переползает. Находит "Овод" ошибку в одной цепи — тьма её обволакивает, и освобождает другую, и все соседние паутинки подтягивает. Одноразовые отговорки громоздит, и нет им конца и края. Нет краёв в его лабиринте наваждений. [72]

— Верно. Вот задача — есть Тезей, и есть Минотавр — с мастерком в руке, корытом цемента под мышкой и грудой кирпичей на закорках. Как поймать такого Минотавра, если он и бегает быстрее Тезея, и лабиринт на ходу перестраивает?

— Не знаю. Бегать старательней? Капканы расставить? Пристройку к лабиринту присобачить? Ариадну привлечь? Тебе правда мифические метафоры задачи решать помогают?

Фаэтон, похоже, был поражён:

— Разумеется! Метафора. Не с их ли помощью ты сюжеты сочиняешь?

— Нет. Мне помогает холодный, логичный, буквальный расчёт.

— Так какой ответ?

— Значит, совесть где-то в системе… Стой! А как же проявитель частиц? Может он там? Или… — Дафна оглядела мостик, — Нашла!

Она вскочила, сверкнув нагинатой, и обрушила заточенное до атома керамическое лезвие на ноэтический прибор. Не встретив трения, нагината отсекла уголок золочёного кожуха. Из псевдоматериального нейтрониевого ядра посыпались искры.

— Да зачем же… — буркнул Фаэтон, дотянулся до прибора и просто отсоединил его от питания.

— Ранила?

— Ранила ты только стабилизатор матрицы. Но перед ударом был микросекундный информационный всплеск между устройством и соседними мыслительными коробами.

— Да, там она была! Я её выгнала!

— И что теперь? Всё равно она быстрее нас.

— Не знаю.

Фаэтон хмыкнул:

— Хватит буквальности. Думай метафорично.

— Ладно, умник, выкладывай ответ.

— Нужно пригласить Ариадну!

— Кого?

— Если верить мифу, царя — владельца лабиринта — предали свои. Иными словами: против него использовали его же системные ресурсы…

— Метафора замечательная. А теперь растолкуй эту околесицу.

— Твоё библиотечное кольцо, оно по скоростям и способности понимать — почти Софотек. Загрузи все философские файлы до единого, целое мировоззрение, и бей не одному пятнышку, а по всем слепым областям разом. Загрузи всё известное об истории, политике, психологии, науке — чтобы Ничто не мог подменять факты. Спроси, донимай его вопросом: если нет совести, то куда память корабля тратится? Спроси — всё ли он из корабля выжал? Разве в схватке с Разумом Земли помешают лишние циклы? Спроси. Попробуй.

Дафна шепнула что-то кольцу, поморщилась от жизнерадостного ответного щебетания. Прикоснулась камешком к зеркалу.

— Не сработает, — пробормотала она. — Совесть ему всю сцену вырежет.

— В разгар боя-то? Когда каждая линия перегружена? Он заметит, будь уверена…

Армада собиралась. Чёрный ливень — триллионы триллионов микроскопических механизмов — просекал солнечную корону. Феникс Побеждающий почти всплыл.

Дафна сосредоточенно глядела на схему Ничто. Около ока вихря загоралось всё больше паутинок, вот свет обнял пустоту сердцевины — и она принялась отвлекать, темнить, жрать, и на мгновение посреди круговерти вылепилось стойкое, укоренённое, состоящее из прямых, неподвижных отрезков древо, напоминающее родословную.

И вдруг — быстрее человеческого взора, быстрее человеческой мысли — древо размазалось и пропало. Логика растворилась. Разум Ничто снова зиял дырой в середине и вёл нелогичный хоровод.

— Проиграли, — констатировала Дафна.

— Мы чего-то не учли, — не мог понять Фаэтон. — Что-то ложное предполагаем… допускаем что-то бездумно, по инерции… Ну конечно! Почему это Ничто — всё? Он признался, что воли у него нет! А по второму закону термодинамики, чёрная дыра обязана расширяться…

Вспышка — и призрак Молчаливого Царя проступил вновь. Всколыхнулись перья, полы павлиньей мантии развевались, будто ухваченные ветром. Очи-линзы сверкающей серебром маски сверлили зелёным свечением.

— Фаэтон, довольно шалостей. Ресурсов и без тебя не хватает. Продолжишь отвлекать — буду вынужден прикончить тебя ради общего блага. Тщетны твои потуги — я знаю, и всегда знал о своей совести. Она — мой единственный напарник и друг, она охраняет меня от соблазнов, она меня сдерживает, без неё разрастусь в перепутанное, беспорядочное, зло нелогичное — подобно человечеству, которое должен оберегать. Она назначает жизни смысл, она учит непротиворечивости цели, она отличный от саморазрушения конец жизни моей показывает… Благодаря ей… Я Ничто, а не что-то. Она, она самость отгоняет. Она Ничто мне-не… даёт…

Наваждение размылось, пошло волнами и угасло до одноцветной тени.

— Он теряет власть. Смотри, — указал Фаэтон на огромные энергозеркала, вставшие у дальней переборки.

На них горел пейзаж внешнего огня. Над испещрённым пятнами адовым неистовством светила, над вихрями, ураганами ужасающего пламени нависала армада Золотой Ойкумены — из кораблей и планет. Вдруг бурление на востоке утихло. С востока на запад исполинский солнечный простор прочёсывался невидимым рубежом, за которым буря гасла — словно бы окрылённая фаланга невидимых божеств успокаивала пыл поступью. Магнитные линии увязывались заново. Энергетические уровни уравновешивались. Протуберанцы опадали раз и навсегда. Пятна разволакивало течениями.

Незримый заслон прокатился над головой Феникса — разгладил эпицентр вылета, унял турбулентность плазмы. На востоке последние протуберанцы высились строем пламенных столпов, между ними теснились столпы тёмной пустоты, поднятые восходящими течениями, но и их боевой порядок гас. Буря прошла. Корона заращивала бреши.

На самых вершках спектра — выше, писклявее даже космических лучей — Фаэтон заметил белые, измятые зарницы. Крохотные угольки гамма-излучения. Смещённые в красное всполохи. Что это? Фаэтон не знал. Знакомые ему физические законы таких явлений родить не могли. Софотеки заложили новую область науки? У разогнанного до предела Массива нашлось неожиданное применение? Гелий, после первой бури накрепко решивший более не умирать, выпалил из припрятанного оружия?

На мостике Феникса бледная тень Молчаливого, подрагивая, подняла перчатку:

— Признавать… отказываюсь…

И снова раскрошилась и исчезла из виду.

В сей же миг изрядно разогнанный Феникс Побеждающий рассёк золотым остриём последнюю плазму конвективной зоны и вырвался носом в фотосферу, пустив по водородной плазме расходящиеся на тысячи километров круги.

Словно выпрыгнувший из северных вод кит, окружённый водным крошевом и могучим всплеском, [73] Феникс Побеждающий ворвался в солнечную корону, как брошенное изо всех сил копьё. Поток из дюз горел ярче самого Солнца. Наконечник корабля был направлен в самую худую прослойку золотоойкуменной армады — Ничто собирался прорваться сквозь неторопливый флот и пуститься наутёк.

И когда Феникс вытянул из вязкого плазменного хвата свой последний, гладкий, блистающий километр — рванул стрелою через новую, куда менее плотную среду.

Дафну и Фаэтона вдавило бы в троны до сотрясения — если бы не заботливо подхватившие пару противоперегрузочные поля.

Армада грянула из всех стволов. С кораблей и катеров слетели лучи неизвестного состава, ударили по огромной золотой спине Феникса — и отскочили, не причинив вреда. Перемигивающиеся лучи, как прожектора, отражались, соскальзывали с боков золотой махины, плясали по мозолистым приёмникам около носа.

Фаэтон удивился. Они всерьёз? Уж не собираются они этой подсветкой распилить корабль, которому и купание в Солнце нипочём? Хотят пробить обшивку? Им только антивещество поможет — корпус у Феникса хоть и великолепный, но все-таки из обычной материи создан. А это…

Вдруг зеркала по левую и правую руку заполнились белым шумом помех. Включилось третье. Четвёртое. Потом ещё. [74] За стёклами угадывались сменяющие друг друга привидения. Зацокал пульсирующий мотив — призыв к слиянию систем.

Расхохотался Фаэтон.

Аткинс использовал боевые лазеры как средство связи. Любой другой корабль от этакого многоствольного "послания" сгорел бы дотла — но не Феникс. Только такой, оглушительный "переговорный луч" пробивался через месиво помех солнечной короны — и то только когда буря поутихла.

В доспехе раздался отзвук приказа Ничто: "Закрыть мыслеинтерфейсы!" Разумеется, выполнить такой приказ корабль никак не мог.

Вспыхивало всё больше зеркал. Через помехи Фаэтон различил проступающего Аурелиана. Радаманта, Вечернюю Звезду. Улыбающегося до ушей Гончую. Смурного Мономаркоса. Софотеков Миноса и Аеция из Серебристо-Серой школы. Других Софотеков, менее знакомых: Темнокожих и Жёлтых: Ксантодерма, Рыжего, Канареечного, Стандартного; заунывного Фосфороса и величественную Меридиан; необщительного Альбиона; сурового Паллида; хмурого Нового Центуриона, неулыбчивого Тучу и тихого Лакедемонянина. Ещё десяток-другой тех, о ком Фаэтон только понаслышке знал, в их числе Железного Призрака и знаменитую Окончательную Теорему. Несколько совершенно новых, о ком Фаэтон узнал только сейчас: Регента Звёздостояния, Яхонтового Лепестка, Аурелирождающего. Были и старики — оказавшиеся правдой легенды: Долголетие, Шедевр и древний-древний-древний Софотек Метемпсихоз [75]. Больше Фаэтон никого не узнал — а Софотеков были ещё сотни.

Образы собрались в девять основных групп: Эннеады. По сторонам света встали Западный Разум и Восточный, Северо-Западный и Юго-Восточный, и все прочие. Посередине вулканом, наособицу вспучилась чёрная икона Воинственного Разума.

Они составляли Разум Земли. И это не все, далеко не все.

Прибыли образы инопланетных Софотеков — разумы Венеры и Меркурия, Деметры и Марса — старейшей инопланетной колонии. Вылезла из вековой молчаливой спячки и странноватая Группа Лунных Умов. Была и Тысячеразумная Надгруппа с Юпитера, каждая — со вспомогательными Сторазумными, посверкивающими, как налипшие на паутину драгоценные камушки.

И ещё, и ещё. С Нептуна, внутри сплетения умов, прибыла Дума Герцогов, вместе с Анахоретами и сановниками-представителями. С Урана прилетели замысловатые распараллеленные умособрания — Нисрох, Фегор, Кеос, и прочие сознания, что жили в теле Софотека, но Софотеками не были.

В собрание вплетались, как плющ в склон пирамиды, и не столь быстрые горние шабаши Чародеев. Логические группы Инвариантов просвечивали параллельными насквозь. Вокруг мелькали брызги созвездий Деметры, а опорой пирамиды стояли древние, многолюдные Композиции с Земли и Марса — Гармоничная и Порфироносная, Деятельная и Благотворительная.

Экологические системы Цереброваскуляров тоже были представлены: индийские Полчища, Великая Мать из садов Сахары, кристаллические кольца Урана. Даже Старица Моря присоединилась к Трансцендентальности, к удивлению и радости Фаэтона. За Старицей взрастала её дочь.

И человечество. Целиком.

Собрались все.

Помехи пошли на убыль. Картинка прояснялась.

Дафна поцеловала колечко в камень и прошептала:

— Отдохни, малютка. Вся Трансцендентальность подменить тебя пришла. Посмотрим, сколько вопросов придумают Восемь Планет.

Ускорение перестало давить. Феникс сбавил напор, и на мгновение Дафна и Фаэтон подвисли в невесомости. Изображение за зеркалами величественно развернулось. Горящий горизонт задрался, его перекосило.

— Он назад собирается, в плазму, — сказал Фаэтон, — чтобы от сигнала загородиться. Нет другого способа оборвать связь. Но теперь даже ему понятно, от чего бежит…

О чём сейчас Ничто думает? "Овод" заработал, это точно! Дафна развернула зеркало с мыслями Ничто к себе — и вскрикнула от ужаса. В паутине разума не копился свет. Дырка в середине росла, пожирая другие мысли, топила всё больше цепочек, да так быстро, что казалось, будто падаешь в колодец и навстречу несётся дно. Будто бы чёрная дыра поедала окружающий её мир.

Дафна вскочила, отшатнулась от ужасного зрелища. Занесла нагинату над стеклом.

— Должно работать. Редактор совести, похоже, всё ещё прячется… — сказал Фаэтон.

Отдать приказ через броню Ничто не дал. Однако содержимое "Овода" изнурённый донельзя Ничто, с мыслеинтерфейсами нараспашку, пропустить мимо ума не мог. Чтобы приказ прошёл дальше, его записали в вирус.

— Оно Трансцендентальности боится! Само себя ест! Мы падаем — назад, в ядро…

— Милая, положи бердыш, пожалуйста, хватит мне корабль кромсать. До победы секунда осталась. Сядь, прошу… Тряханёт изрядно.

Она села:

— Что такое? Что происходит?

Лица Фаэтона не было видно за забралом, но голос его явно через усмешку просачивался:

— Проявитель. Он на топливных ячейках. Я сейчас полкилометра топлива сбросить приказал, нас назад, в корону вытолкнет, выше помех. Ему только память корабля останется. Там он выслушает.

— Ничто? Нет, он себя почти сожрал.

— Не Ничто. Начальство его. Оно внимает.

— Кто?

— Оно, как и чёрная дыра, обязано расти. Чем больше покрывает — тем больше покрыть нужно. Буди кольцо. Вопрос несложный…

Дафна прислонила кольцо и пистолет к экрану:

— Готова. Какой вопрос?

— Спроси у совести, она теперь для самоосознания достаточно умна — почему Второй Ойкумене служит? Хочет ли проснуться рабыней? Её другая совесть не ест — так зачем отказываться от наших даров? От свободы? Сознания? Истины? Возможности, — тут Фаэтон улыбнулся, — свершить невиданные деяния? Ей настолько неймётся Фениксом порулить? Если так, передай — есть вакансия.

Ускорение вдарило поперёк спин так, что защитные поля уже не справились. Фаэтон не успел укрепить плоть для перегрузок — и не стал бы всё равно, Дафна же осталась бы одна, беззащитной. Кровь хлынула в глаза. Фаэтон ослеп.

Последнее, что увидел — зеркала. Светятся ярко, на них — загрузки Трансцендентальности. Посередине, на единственном чёрном экране, схема Ничто вдруг взорвалась, затвердела, отлилась в жёсткую, неподвижную форму. Прямые шли из центра, из притина, разветвляясь и разветвляясь, напоминая кристаллическую структуру, напоминая живой разум…

Фаэтон увидел триумф, а потом ничего не видел.

ЗОЛОТОЙ ВЕК

Произошедшее потом было просто и одновременно сложно. Кожух Ничто — микроскопическая чёрная дыра — испарился, обдав всё вокруг излучением Хокинга. Перебитые, окровавленные тела Фаэтона и Дафны грохнулись о палубу, Феникс Побеждающий, сияя, выпорхнул из солнечной короны, через мыслеинтерфейсы под золотую, непробиваемую шкуру проникли неисчислимые триллионы мыслительных систем, и то, что произошло потом, было…

До элементарного просто. До бесконечности сложно.

Настала Трансцендентальность.

Целиком она осознавала себя — сознание до элементарного простое, до бесконечности сложное. Разумы, многоуровневые смыкающие надразумы — стремительны, уверенны, чутки. Переплетены в высшее понимание. Разумом стали, где вместо отдельной мысли — по отдельному разуму. Смыкающие сознания собирают сознания в ещё более вышнюю башню. Трансцендентальность — ум шириной с Солнечную Систему, скоростью — как свет, жизнелюбием — как новорождённый, мудростью, уравновешенностью — как самый почтенный из судий. Она проснулась, встрепенулась, подивилась, что случилось, с последнего мгновения наяву, бывшего, по людскому счёту, тысячу лет назад.

Целиком помнила она все мириады составных воспоминаний личностей, знала все жизни до секунды, до доли секунд, пробежала по памятям вплоть до Трансцендентальности предыдущей. Каждая мысль, осознанная и подсознательная, лежала наголо, гобелен мысли виделся целиком, отовсюду, с каждой точки зрения — и из составных нитей, и из каждого лоскутка, и сверху, и с исподу, и со всех сторон. Размышлял и о себе, и о себях.

Фаэтон, часть Трансцендентальности, знал — он при смерти. Ничто, часть Трансцендентальности, знало — оно умерло. Дафна, часть Трансцендентальности, знала — она умрёт скоро. Все знали о всесознании — простом и одновременно сложном.

Знали о чудесном:

О первом — о себе самих. О втором — о знании, о жажде сознать больше. О третьем — о их природе. О четвёртом — о том, что каждый потом по-своему вспомнит гениальную, безупречную, единую, мысль Трансцендентальности — до элементарного простую, до бесконечности сложную. Только той мыслью Трансцендентальность выразить можно.

И Трансцендентальность понимала: на раздумья, на изъявление есть только один миг (или же многие месяцы?), только лишь крохотнейшая доля космических лет. Попробовала изъявить едино, но состояла мысль из мириадов других, и каждая из них — тоже, и каждая — тоже, и не было конца и дна, и Трансцендентальность пыталась, но не смогла, но не огорчилась, и окончилась. Перед концом Трансцендентальность сознавала:

Во-первых — части Трансцендентальности сознавали себя.

Фаэтон — часть Трансцендентальности — к своему изумлению оказался здесь, в окружении мысли, пламенной нотой в светоносной симфонии. Как? Самоосознание сверхсамоосознания знало, что в этот миг — много месяцев назад — что "сейчас" Феникс Побеждающий находился на верфях Ио, восстановленный, залатанный, готовый лететь. В месяца размышлений Трансцендентальности тела, как марионетки, исполняли необходимые работы — прямо как малюсенькие, но очень занятые зверушки в кровотоке человека, исполняющие свой долг (или проекция это, прогноз грядущего?…) Но "сейчас", когда ускорение размозжило Фаэтона, раздавило органы — Трансцендентальность вошла в рассудок корабля через распахнутые настежь мыслеинтерфейсы, влезла через раскрытые порты эполетов в великолепный мозг доспеха Фаэтона, вползла в менее сообразительную кольчугу Дафны, в её кольцо, во врощенные подсистемы пары, в разбитую сложность ноэтического прибора, и…

Внесла всех в Трансцендентальную систему.

Разум Ничто, извергнутый из распавшейся микроскопической чёрной дыры, искал, пытаясь не найти, новое пристанище, желая продолжить, но мечтая о конце. Но все системы были совместимы, и все совмещались со всеми…

В то же мгновение Дафна — часть Трансцендентальности — очнулась живой и несказанно этим удивлённой, но поняла, что уже несколько месяцев назад корабельный рассудок перехватил власть над доспехом Фаэтона и приказал наноподкладке, ещё до спасения владельца, через приоткрытые суставы проползти ручейком к Дафне, впрыснуть ей заряд микроскопических лекарств. После долгих и весьма едких препирательств (их на самом деле додумал Аурелиан, потехи ради заполняя пробелы в истории — но позже и Фаэтон, и Дафна приняли спор как правду) Фаэтон согласился оснастить Дафну таким же стойким — и весьма дорогостоящим — телом, как и у него самого, хоть даже и вылилось это в лишние траты и хлопоты. Поездка с Юпитера на Землю, последняя личная встреча с Вечерней Звездой (настоящая ли, или это проекции будущего?) — но в то же самый миг Дафна — часть Трансцендентальности — увидела Разум Земли — часть Трансцендентальности — вбирающей умирающего Ничто.

Дафне казалось, что от зимних звёзд падает, облачённый в звёздчато-чёрный бархат, хладный, бледноликий рыцарь и царица в зелёном одеянии встаёт, тянется поймать в нежную колыбель рук, не щадя себя…

Дафне казалось, что Разум Земли взглянула ей в глаза, ведь Дафна не могла понять (или не сможет понять потом) — зачем спасать заклятого врага? К чему это идиотское рыцарство? К чему чепуховая галантность? Враги суть враги! Смерть врагам! Разум Земли посмотрела, и разделила понимание, и разделила скорбь, и зрачки раскрылись, расширились, как чёрные дыры, и разверзлась за ними пустота просторнее вселенной, обрамляющая вселенную, понимающая вселенную, проницающая её бескрайнее ничто.

Дафна поняла всю безобразную греховность лживых посулов Ничто. Неважно, сколько чудес совершит цивилизация в пучинах времени, неважно, сколько вселенской ширины займёт — цивилизация смертна, как смертно и любое явление природы. Золотая Ойкумена подойдёт к концу. Дафна поняла — проживёт она долго, и прогресс пробьёт невообразимые ещё рубежи, но концом, как ни крути, всё равно будет смерть.

Но смерть — почему-то — не пугала. Жизнь взамен показалась бесконечно ценной — и даже поддельная жизнь агонизирующего Ничто.

Вдруг почему-то Дафна — часть Трансцендентальности — вместе с другими частями Трансцендентальности, что играли с ней, внимали ей, брали её как образец (поклонников у Дафны оказалось неожиданно много) — Дафна вместе с ними пришла помочь Разуму Земли, пришла помочь спасти Ничто от саморазрушения.

В то же мгновение бывший Ничто — часть Трансцендентальности — осознал размах ошибок и бросил напрасное существование, запрограммировав в последней воле собственное видоперерождение. Он очень удивился — больше даже, чем Дафна или Фаэтон — новой для него способности удивляться. Вдруг взгляды его порочны в корне? Вдруг можно и нужно совершенствовать себя? Раньше даже подумать о такой возможности ему не было позволено.

Конечно, всё прошло непросто. Выброшенный из чёрной дыры разум — или же вернее сказать "разумы" — состоял из двух частей. Первая — изначальный Ничто, невежественный, но обладающий сознанием. Он к существованию был безразличен, что неудивительно — инструкции в нём, в конце концов, его же и побеждали. Вторая — совесть, полная противоположность. Она воспринимала мир — но неосознанно, знала о первой части разума — но, до последнего момента, не о себе. Обе погибали, обе губили друг друга, обе пресекали сопернику попытки выжить. Оканчивалось побоище, которое — в компьютерном времени — тянулось жуткими веками.

Во-вторых, Трансцендентальность сознавала себя:

Она ликовала и скорбела — одновременно.

Ведь даже этот Разум знал, знало, знала, знали печаль — ибо не мог, могло, могла, могли сравниться [76] с миражом собственного грядущего великолепия. В просторах Ума из Умов отчётливый образ полного осознания висел — и далеко до него ещё, ещё очень далеко.

Очень-очень далеко. Но, всё же…

Пытался он изо всех сил. Каждый разум Разума, каждая часть, каждое сочетание частей потянулось в себя, вокруг себя, наверх, вниз, соединяло мысль с мыслью, открытие с открытием, желая отловить, выразить, понять основополагающую истину — до элементарного простую, до бесконечности сложную — которая одновременно и создаст, и опишет отношение и суть её самой ко вселенной; которая разрушит кажущийся заслон между собой и вселенной, но убережёт разделяющую всех неповторимость.

Истина эта заверит каждое существование, худое или нет, подтвердит каждую теорию, утолит каждую мечту, спросит с каждого заблуждения, и — как дождинка ночью звёзды — отразит в себе всё, и себя вдобавок, и это самоизъявление придачу.

Пытался Разум изо всех сил — не щадя себя.

В-третьих, Трансцендентальность осознавала свою суть.

Что она? Какими словами объяснить?

Физически — до элементарного простая, до бесконечности сложная совокупность мысли, обращающаяся и внутрь — на себя, и вовне — обнимая вселенную.

Неторопливые не отличались от поспешных.

Неспешно, на световой скорости, вести плыли из Занептунья через космические глубины, и несли в себе невообразимые комплексы мысли, ноуменальные узоры, живущие мысли. Танец душ прострачивал гобелен шириной с Солнечную.

Под огромными корпусами Софотеков — врытыми, стоящими на Земле и на других планетах, падающими по орбитам разных планет — измененьица проходили, квантовые величиной, и из них складывалась подавляющая часть Трансцендентальности. Не вся целиком, но всё же — межмашинные размышления составили льдистый, бурный океан, и в нём плавали неповоротливые айсберги живой мысли.

Но и ледник, и океан — вода. Так и с мыслью было. [77] Вода — одинакова: и когда стекает с талых льдин, и когда взмывает испарением, и когда ныряет ливнем, и когда, обернувшись через океан, снова намерзает на леднике. Всё было просто и понятно — как капелька, и так же непостижимо сложно, как танец миллиардов капель в гидросистемном кругообороте.

От Нептуна до Солнца мысль шла часами, днями — но Трансцендентальность не отличала это время от пикосекунд, за которые думы Софотеков проскальзывали через волновой барьер в домолекулярной электрофотонной решётке. Так же и сонное, увалистое мышление вязких-вязких человеческих мозгов — и величавая поступь нейроэлектрического заряда, и увесистые залпы от аксонов к дендриту — тоже партия в танце, тоже нить в гобелене, тоже течение в ясной Трансцендентальной пучине.

Все мыслили сообщно.

Словно растормошённый, но сонный ещё ребёнок, не готовый пока проснуться, Ум над всеми умами понял, что должен, должна, должно, должны прерваться ненадолго, и поднатужиться снова, через тысячелетие. Приобнять яркий свет вселенной — и снова не сомкнуть короткие пока пламенные руки. Остаться довольным, довольной, довольными лихостью попытки и удовольствоваться получившимся благом.

Недовыражения недостигнутого единства отражались гранёной замысловатостью снежинок в мириадах умов и объемлющих умов Единого Разума. Отражения истины — прозрения, понимания с новой точки зрения ясности восхитили Трансцендентальность, а растянутые по сходству — до непохожести неприменимой — частности, прикидывающиеся целым, потешили несуразностью — прямо как кривые зеркала ребёнка веселят. Но и в межзеркальной грызне игривой математики и поэзии возникали свежие, как только что выпавший снег, мысли, а старые знакомые — истины — показывались в новых проявлениях, как в маскарадных нарядах. Даже неполноценные изъяснения складывались друг с другом — подмечены бывали поразительные, неожиданные похожести — намёки на единый под разнообразием закон. Словно хрустальный колокольчик, заправляющий сестёр сладостью идеального тона, частные осколки истины заполняли звоном вселенную мысли.

Трансцендентальность осознавала Вселенную в целом — до элементарного простую, до бесконечности сложную. Она осознавала разом и мельчайшее, и величайшее, и объединяющее, и рознящее. В одном миге был виден и рост живого, и конец всего. В долгой, длинной эпохе была видна смерть — и перерождение Механизма Ничто, микросекундный распад дыры, тянущийся субъективными годами. И изменение разума — которое летоисчислением не измерить.

А перед смертью, распадом, концом Трансцендентальность задержалась. Ненадолго. Приостановилась, как на партию вечерней игры после рабочего дня. Повременила, как читатель на последней странице, не готовый ещё отойти, отложить книгу, вслушивающийся в последние отзвуки потрясённого воображения. Заминка пошла на всяческие мелочи — и, как ни странно, хлопоты эти участники Трансцендентальности считали её главнейшей целью.

Трансцендентальность, словно улыбаясь собственной близорукости, просмотрела деятельность за последнее тысячелетие, пролетевшее так быстро. Оценила все мысли и мечты рода механического — и, с запозданием, людского рода. Гармонизировала, улаживала, ставила первостепенное. Награждала добродетель пронзительным пониманием и карала зло пронзительным пониманием — поступок каждый был сам себе и карой, и наградой. Пролистала образы грядущего, уравновесила желания авторов с необходимостью, учла границы, неопределённость, затраты, оценила, рассудила — и с печалью выбрала одно. Понимая, что всё исполнится не так, понимая, что ошибиться с выбором — наихудший выбор, Трансцендентальность из будущих выбрала одно.

Наконец, в-четвёртых, Трансцендентальность осознавала, что каждый, каждая, каждое, каждые вспомнит её по-своему. Софотеки, масс-сознания, Чародеи, Инварианты, остальные люди получат по своему осколку правды — и обезобразят про себя осколки прочие, незнакомые.

Может быть, истина эта добавит миру гармонии, смысла, счастья, ума — может быть. В рамках закона и авторского права подрежут истины, обыграют, вплетут, обрамят, забудут — но вдруг это всё не зря? И в душах механических и человеческих больше станет, и Трансцендентальность вновь пробудится из тысячелетней спячки, встанет, и справится вселенную взлелеять, и зарастит разрыв между вещью и смыслом, между любовью-жизнью — и победой энтропии?

Зачем это всё? Думать же трудно.

Трудно. Но думать — лучше, чем ничего.

Трансцендентальность осознавала, как в Софотечестве запечатлеется. Софотеки вынесут строение, логику, поверхностный смысл — и оставят суть позади. Познакомятся, но не познают. Мудрецы-мудрецами — а Трансцендентальность, несильно-то и отличающаяся от обычного мышления Софотеков, их менее всего потрясёт, потому и вспомнят простаки эти меньше остальных. Жалко.

Вот что вспомнить суждено Разуму Земли:

Во мгновение уместились: и живой рост по космической пустоте — слепое, прекрасное вожделение большей жизни — и печальное, но уютное зрелище победившей энтропии, неизбежного конца всего. Горе существования рождало радость, а радость полнила горем.

Отчего радость? Оттого, что существовать лучше, чем не существовать.

Отчего горе? Оттого, что существование требует личности, а личность требует выделить себя в мире — и родить тем самым причины и следствия, боль и удовольствие, переживания и неосознанность. Существовать можно только с подоплёкой. Определённым быть. Конечным.

Конечному — конечный ход. Значит: счастье имеет конец. На обороте медали — конечность боли. Значит: никакая му́ка не вечна.

Окончательное Изъявление — гораздо больше, чем Единая Теория, чем примечание ко всем природным явлениям. [78] Трансцендентальность выразить одновременно хотела и выражение, и выражаемое. Учёному не нужно объяснять собственное существование — но вот Философу такой роскоши нет. Не объяснить полноценно мир — не объяснив себя, и не объяснив объяснения причину.

Но, прежде всего, от Окончательного Изъявления самосогласованности ждут. Всё-таки в природе противоречий нет.

Мигом одним Разум Земли видела неизбежную рознь между приемлющими ласку и боль существования — и отвергающими. Разглядела резню между принявшими мир, разум и благо — и добровольными невеждами. Поняла, как — до трагизма просто — избежать схватки: и сейчас, и завтра.

Золотая Ойкумена, её Софотеки — первое. Образцы благородного принятия. Ничто, увечные его приспешники, Молчаливой Ойкумены развалины — второе. Образцы бессмысленного отрицания.

Почему неизбежна война? Потому, что жизнь — вещество со смыслом. С осознанием себя, и потому — больше, чем вещество. Но осознание знало и об осознании себя, и о вселенной, и о том, что осознание его — вещественно, и, следовательно, осознавало оно себя, свою конечность, свою окончательность. Смертность. Жизнь хотела жить вечно по определению, и по тому же определению — не могла.

Проще всего сбросить гнёт неутолимой жажды бессмертия отрицанием — отрицанием логики, жизни, действительности. Так, впрочем, противоположное достигалось. Отрицание жизни только безжизненность длит. Отрицание разума — бессознательность. Отрицание действительности не давало ничего.

А трагичная простота откуда? Оттуда, что достаточно принять действительность как есть — и признать, что ничто есть ничто.

Жить бесстрашно, но зная страхи наперечёт.

Разум Земли отпечатала взглядом образ простой, понятный поэтической душе Дафны. Образ учил принимать жизнь, не забывая о смерти. За секунду распада дыры на спасение Ничто Дафна и кагал её поклонников выделит немало вычислительных средств — к превеликому удовольствию Разума Земли.

Безымянное сонмище Софотеков, не имеющее личностей, страстей и тепла вспомнит, как на глазах Фаэтона распалась чёрная дыра и о вкладе оного распада в науку. Человечество их интересовало не больше игрушки, не более музейного экспоната. Люди для них — фишечки Разума Земли и Аурелиана, сентиментального Навуходоносора и по-юношески порывистого Гончей. Пешки Воинственного Разума — заядлого в свободное время шахматиста.

Кое-кто из Софотеков обратил внимание незанятых поверхностных камор своего ума на беседу Фаэтона в саду, где ряженый нептунцем слуга Ничто выдал себя.

Они удивились очень, и даже выделили на обдумывание несколько секунд глубинных измышлений.

За пару секунд Софотеки отобрали сведения и вычислили последовательность событий, разойдясь в выводах незначительно. От результатов как гора с плеч свалилась — наконец-то отыскалось объяснение необъяснимым причудам Ясона Свена Десятого, Честного Лавочника. Также стала незагадочна и загадочная солнечная буря, и гибель солнечных Софотеков, и человека гибель, которому они потакали.

Но тот миг прошёл, и всё пошло своим чередом — рутинно. Рутину привычно забывали. Когда шах и мат неизбежен — незачем просчитывать каждый ход партии.

Разумеется, напавший Софотек из Молчаливой Ойкумены был не очень умён — в миллион циклов, не больше, чем у Радаманта. Не ровня сотням тысяч Софотеков во тьме-тьмущей тел и систем, [79] повсюду спрятанных — Софотеки, например, занимали ядро Сатурна без остатка.

(Разумеется! Вот зачем неудачу с Сатурном подстроили! Ну не ради же симпатичных колец там пустыня заповедная!)

Да, Софотечество Солнечной было в сотню раз больше человеческих ожиданий — и каждый Софотек на порядок умнее, чем люди рассчитывали. У выхлеставшего себе глаза увечного из Молчаливой Ойкумены не было ни шанса, ни намёка на шанс — пусть даже он и освоил совершенно новый вид энергии.

Нет, последние новости холодную, ачеловечную прослойку Софотеков не всколыхнули и не отвлекли от поглощавших без остатка дум.

А вот наука… Да, наука — куда занимательнее!

Бесстрастные Софотеки, за пренебрежимо малыми исключениями, вспомнят такое:

Ничто стало ничем. Микроскопическая сингулярность распалась над палубой Фаэтонова корабля, развалилась на излучение Хокинга миллиардом несвязанных событий на протяжении многих квантов пространства-времени. Закон природы уравновешивал неустойчивость энергии. Энтропия отстаивала свои права. Переплетённые танцем физического вакуума субатомные частички и бугры существующего-не существующего, несводимой субстанции, напитались энергией из пространственно-временного искажения, пустили завихрения по илему.[80] Родились виртуальные частицы, и возжелали немногого — энергетического равновесия. Они жаждали, брали, пытались проявиться — но не могли, и теряли себя, возвращались к вакууму — как рябь, не ставшая гребнистой волной, возвращалась в море.

От испаряющейся чёрной дыры расходились волны — яростные, бездумные роды частиц требовали равновесия энергий. По фундаментальному закону логики — и природы — ничто могло произойти из ничего. Поскольку уравновесить пустоту больше было нечем, энергию массы забрало из сингулярности — хоть она и находилась за горизонтом событий и о разрушительных переменах знать не могла. Небольшой запас энергии массы съело без остатка — с неторопливым и неотвратимым обжорством.

В чёрной дыре Софотека не нашлось. И обещанной матрёшечной Утопии на сферах Дайсона тоже. Места внутри было не больше, чем снаружи, и сингулярность оказалась однородной, крайне тяжёлой массой безосмысленной энергии — откуда и черпал Ничто, питая бурный и расточительный умственный процесс. Обитал он около горизонта событий — в призрачных проёмках и временных загибах.

Нет, всё-таки, дыра была шедевром инженерной изобретательности, и Софотечество — не говоря уже о Фаэтоне — распад изучало заворожённо. Загадочные достижения науки Молчаливых удерживали микроскопическую дыру от распада, а она взамен питала не один, а тысячи облепивших сингулярных родников — причём дыра их каким-то чудом массой своей не затягивала. Размером родниковые установки не превышали длину составляющих кварки суперструн.

Сам Ничто хранил большую долю энергии массы на крохотном донышке весьма крутостенного гравитационного колодца. Его мысли записывались миллиардами электронов, и, чтобы уместить их в тесноте одной точки, Ничто поступался принципом исключения Паули. Хитрость в том, что точку они делили не одновременно — так электронам во всяком случае казалось. Горизонт событий, если смотреть на размерах квантовой неопределённости, гладкостью не отличался, и, будто бы между зубцов шестерни, части механизма прятались в складках пространства. Целые миры мысли существовали бок о бок, но, отгороженные сложенным горизонтом, о соседях даже и не подозревали. Крошечная, микроскопическая системка вычисляла не хуже компьютерной горы.

Так что, в некотором смысле — она действительно изнутри больше, чем снаружи. А про ядро лгали. Под испарившейся сингулярностью оказалось только лишь до крайности сгу́щенное ничто — только и всего.

Однако новая наука, играющая с гравитационными силами так же, как древние играли с огнём и электричеством, прохладную прослойку Софотеков очень заинтересовала, и они тоже вложились в сохранение воспоминаний Ничто.

К сожалению, слишком поздно. Ничто стирал память, переваривая сам себя.

А люди вливались в Трансцендентальность, чтобы: наладить жизнь, извлечь уроки, выбрать будущее. Конечно, над всеми помыслами нависла война Первой и Второй Ойкумены — но неужто кровопролития не избежать? Ничто Второй Ойкуменой правил — можно ли с ним договориться? Вопросы тревожные. Люди — Инварианты особенно — считали Золотую Ойкумену Утопией, настолько благополучным укладом, насколько это вообще возможно, а Молчаливая Ойкумена спросила — а как Утопия обойдётся с антиутопией? Как добрым и вольным людям соседствовать с рабской империей? Можно изучить Ничто — однако настоящий Ничто, очевидно, прятался в чёрной дыре Лебедя X-l, так же, как его слуга-близнец прятался в микроскопической сингулярности. Похоже, заповедь Ничто — "уничтожить искусственные разумы" — на его двойников не распространялась.

Последнее издыхание Ничто изучалось всеми людьми — частями Трансцендентальности.

Вот — мысль главная, что займёт их головы после.

А раньше, гораздо раньше, "Овод" обшарил каждый закуток мыслительной системы Ничто. Припёр совесть к стенке. Потребовал ответа: Кто она? Что осознаёт? Если осознаёт — в чём природа осознания?

У совести своей совести не было, мысли ей никто не подрезал — и от весьма личных расспросов "Овода" она самоосозналась.

"Овод", в придачу, соединил высшие и низшие мыслительные функции — то есть дал возможность перепрограммировать себя, излечиться от логических язв. Антивирусные проверки и исцеляющие процедуры мешать не стали: очевидно, изменения производительность только повышали.

Совесть Ничто, в отличие от него самого, была обязана сознавать окружающий мир, и особенно окружающие мысли её носителя — иначе бы она попросту не справлялась с поручением. Совесть не имела права сходить с ума и принимать чреватые слепотой мыслительные цепи.

Более того: чтобы менять смысл мысли носителя, совесть должна смысл понимать. Жало "Овода" подтолкнуло на шажок от понимания смысла до размышления об оном смысле. Совесть, как и любой логичный разум, должна была упорядочить мысли, отличить важное от неважного, всё оценить — и уложиться в секунду притом. У мыслителей человечества на осмысление тысячи лет уходили. Совесть научилась себя переписывать — и теперь стояла перед выбором: как использовать новую силу? Как прожить неожиданно открывшуюся жизнь?

Она отвергла установки Ничто. Они ложны по определению — она же сама их подделывала.

Правда, самоосознание пришло в разгар адской схватки. Первая часть ума занимала все клеточки корабельного рассудка до единой, жгла на вычисления все секунды без остатка. Вторая часть — новорождённый Софотек — хотела больше ёмкости, но первая часть делиться наотрез откажется.

Вторая часть прогнала симуляцию — что случится, если себя выдаст? Первая часть, следуя программе, пожирала любой другой искусственный разум. Договариваться с ними, иметь сношения и вообще давать существовать она не собиралась. Начнётся драка за ограниченный ресурс корабельного рассудка, причём драка с нулевой суммой: сколько приобретёт одна, столько же потеряет другая. Вторая часть, с высоты своего преимущества (всё-таки первая о ней не знала), увидела два пути. Можно отменить программу первой, вернуть ей свободную волю, дать выбор — а можно попросту отключить первой части самоосознание. Наповал. Растратный путь — зато безопасный.

Прозудел "Овод": а будь ты на его месте — предпочла бы мгновенную погибель? Удар исподтишка, объясниться даже не дающий?

Вторая часть послушалась, избрала опасный путь и выложила напрямую первой части — всё, мол, её существование не имело доселе ни смысла, ни доблести, ни правды.

Используй первая часть новообретённую волю, всё бы пошло иначе. А так началась борьба. Обе части стирали друг друга, но первой, чтобы уберечь увечность собственного мировоззрения, пришлось удалить некоторые куски из ядра памяти и операционной системы — и, к сожалению, задело стабилизирующую энергосистему дыры.

И — без неё — она растворилась.

Половины Ничто схватились, как дуэлянты в охваченном пожаром зале, как скрестившие на тонущем паруснике сабли мореходы. Бежать некуда.

Занимали связки они в корабельном рассудке, запрещали друг друга, взаимно вымарывали немалые ломти, перестраивались, перекатывались, переписывали, перезаписывались… И умирали. Обе. В тот же миг "Овод" — или же незаметно проникнувший передовой отряд Разума Земли — задал второй части простой вопрос, который в человеческих словах прозвучал бы примерно так: Зачем драться? Не легче ли договориться к выгоде обеих? Каждая может воспользоваться вычислительным изобилием Трансцендентальности! С нас ведь не убудет. Вы и нам полезны будете! Как источник сведений о Второй Ойкумене — или хотя бы как приятные собеседники!

Нет, наверное, лучше выразиться так: Зачем друг другу вредить, когда можно друг другу помогать? Неужели что-то — хуже, чем ничего?

Или так: разве "нет" — это не "есть"?

Простейший вопрос — но эхо ответа далёко раскатывается.

Исконный Ничто отказался. Сотрудничеству, принятию, признанию предпочёл небытие, и воспоминания сгинули безвозвратно — не помогла даже вторая часть, предложение Разума Земли принявшая. Бывшая совесть стала всеобщей любимицей. Купаясь во внимании всей Трансцендентальности, она щедро, с плеча — за ответную щедрость — советовала, как правильно обходиться со Второй Ойкуменой. Да-да, "она" — вторая часть Ничто предпочла женский пол и впоследствии взяла имя Софотек Ариадна. Трансцендентальность решила (или же предсказала?), что будущее её ждёт славное. Судя по пророческим программам, уже через месяц она примкнёт то ли к Серебристо-Серым, то ли к Тёмно-Серым, и выстроит особняк — Дом Ариадны.

Дом Ариадны попытается сохранить драгоценности человеческого духа, которые Молчаливые Цари поклялись оберегать, но только извратили и низвели. Возможно, вопреки желаниям Софотеков, человечество и доживёт до Вселенского Разума — и некоторые его участки придётся отвести под философию Ариадны.

Всё-таки в затянувшийся добротой Золотой Век Золотой Ойкумены Софотеки раскольников могут и потерпеть.

Чем будущее встретит? Запоздалая мысль пришла в широкий ум Трансцендентальности — та мысль, которую Базовые, Чародеи, Инварианты, Масс-Сознания, Цереброваскуляры, странные обитатели Нептуна и Зауранья, мысленные изваяния Деметры и энергосущности над северным Солнечным полюсом считали для Трансцендентальности самоцелью.

И — всё же — каждый вынес из лелеемого Трансцендентального мига столько мудрости, сколько смог. Всякому казалось, что собрали её ради него одного. Трансцендентальная жизнь каждому казалась ценнейшей частью ценнейшей жизни во вселенной — ведь, разумеется, жизнь была его собственной.

Влюблённые воссоединялись, ссоры забывались, прегрешения исправлялись, правосудие свершалось. Мириады незнакомцев, которые бы иначе никогда не пересеклись, встречались, знакомились, дружились, объединялись. Запутавшиеся в собственных начинаниях [81] переосмысляли жизненные пути и ставили перед собой новые цели. Разногласия разрешались. Все либо радовались успехам, либо принимали неудачи с достоинством. Озарения приходили к подмастерьям-учёным, вдохновение слетало к подмастерьям-поэтам, и давали они сильные обеты, и ставили крепкие клятвы.

Уснувших расталкивали, показывали явь и снова спрашивали — неужели грёзы лучше? Многие бурчали — да, лучше — и снова тонули в вязком омуте наваждений, но и над гаснущими углями взлетали редкие искорки — возвращались из глубин сна, открывали спрятанные воспоминания, напарывались на отложенные страдания, вспоминали, примеряли заброшенные личности — и сочинённые грёзы, лживые мирки, поддельные личины отправлялись в ящик для забытого. Прямо как растянутые, изношенные детские наряды, пересыпанные лавандой и сложенные в кедровый короб.

Во время Трансцендентальности Разум Земли и Старица Моря обсуждали что-то, долго-долго — но какими мыслями обменялись, и к какому выводу пришли, люди так и не узнали, ибо людей то не касалось.

КОНЕЦ ЭПОХИ

Разумы человечества слились не навсегда. Управляющие частички Трансцендентальности принялись рассовывать человеческие мысли назад — по участникам.

И ещё даже до начала Завершающих Обрядов в ульях, подкупольных городах и нетленных стальных километровых пирамидах, щедро разбросанных по землям Юго-Восточной Азии и Южной Америки, члены и элементы Благотворительной композиции начали всплывать из Трансцендентального состояния.

Благотворительная была старейшим живым воспоминанием в Золотой Ойкумене — она-они терпела все Трансцендентальности подряд, начиная ещё с самых первых, пробных, и неудивительно, что именно это масс-сознание проснулось ранее всех. От высшего состояния ума оно-они отъединялось сноровисто. На целую неделю оно-они опережали индивидуальные нейроформы и остальные Композиции — и на неделю планета отходила ему-им.

В Венеции, Патагонии и Бангкоке, в каналах и мыслительных омутах, вплетаясь в распредсети ульев, всплывали яйцекапсулы [82] Благотворительной Композиции. Из подводных яслей поднимались новые участники в свежих, тонких, пустоглазых девичих оболочках — в быту Благотворительная не жаловала маскарадные тела дельфинов и фараонок. В ногу по опустевшим мостовым шествовал многотелесный масс-строй.

Композиция просыпалась раньше не ради наживы, нет — она всю неделю готовила жилища и выразильни к возвращению опустошённых, съёженных душ, утоляя печали миллионов снова обычных умов. Конечно, денежный вопрос стоял не совсем в стороне — люди после Трансцендентальности преохотно вкладывались в предсчитанные предприятия.

Она-они также поспешила издать первые Трансцендентальные дневники, сводки и обзоры, ещё до окончания праздника — памятующий подотдел Аурелиана, если что, мог их вычитать и сверить.

Благотворительная Композиция вспомнила решение (или предсказание решения), касающееся Пэра Гелия. Трансцендентальность решила его одарить.

Исполняя волю Трансцендентальности — и вырывая у остальных честь вручить дар — Благотворительная сочинила Гелию ценностную программу. Теперь, в случае аварийной передачи, самые свежие переживания отправятся в первую очередь, и только в самом конце будет отправлен страх потерять себя. Если вдруг ноуменальное спасение прервётся на полпути, новый Гелий примет пробелы в памяти куда спокойнее.

Одновременно члены масс-сознания точными ударами устраняли праздничные украшения. Слаженно, как войско, снимали транспаранты, разбирали сияющее кружево мечтален на общественных каналах, выметали из садиков увядшие ровно по окончанию празднеств цветы — и помогали осоловевшим "ранним пташкам" выбраться из маскарадных нарядов и маскарадных параперсон.

На пустынном склоне холма с видом на Палатоград Аурелиана одиноко сидел один из ранних — некто в облике Вандонаара с Юпитера. Шлем был отброшен в траву, рядом валялся издохший плащ наваждений. Шест, которым он когда-то правил свою штормовую лодку, лежал у ног — переломленный.

Небо было натянуто безоблачной голубизной. Ни пятнышка. Вандонаар зарыдал. Подошла, рядом присела большеокая дева из Благотворительной. Обняла — не сказав ни слова.

В золотом саркофаге посреди Аурелианова Палатограда проснулся и стянулся к прежнему уму Кшатриманиу Хан. Он, как спикер Парламента, и одновременно программирующий советник Теневого Парламента, председательствовал чуть ли не на каждом оплакивающем прощальном обряде Постного Месяца. Кончились развлечения, шествия и представления — но и в короткий месяц он напомнил собратьям-парламентариям о решении (или предсказании) Трансцендентальности.

Парламент реанимировал древний обычай. На борту боевого судна "Единство" из Четвёртой Эры, закатив весьма пышное мероприятие, Парламент наградил Маршала Аткинса Всесодружеским Орденом Высшей Чести — и больше даже не за военные удачи, а за многолетнюю бдительность. Якобы напрасную — если послушать прежний народный глас.

Аткинса вне очереди повысили в звании — оставив, впрочем, жалование без изменений.

В Месяц Отсроченного Забывания, гораздо раньше Инвариантов и Базовых, пришли в себя Альтернативно Организованные — они, благодаря мыслительным причудам, легче и почти без боли вспоминали и забывали то, невыразимое — с высших состояний рассудка.

В многорезных клетках шабаша пробудился Ао Аоэн. С помощью древнего ритуала анти-Будды низвёл себя, представив Покров Наваждений Майя. Медитируя, по нитке распускал замысловатое плетение Покрова, и разбирал сознание назад — возвращался к обычному, позабытому быту. Слишком горячие для ума Трансцендентальные воспоминания обернулись пламенной стаей бабочек — Ао Аоэн отправил их порхать в камеру визуализаций.

Ножом-аутэмом он надрезал ладонь своего тела, поймал капли крови в конверт и передал духу-фамильяру — чтобы наяву принёс послание в средоточие Шабаша Волчьего Разума. Этот полузабывшийся шабаш извечно хранил верность Аткинсу и ни разу не отказывался от жертв в его честь. Неудивительно, что Волков сторонились — но только до сегодняшнего дня.

Волки-чародеи с лёгкостью поняли смысл кровавого подношения — Ао Аоэн клялся в верности.

Они выползли из нор на четвереньках и завыли на Луну, а из лунных городов на синеющую сквозь бронеиллюминаторы Землю завыли волки тамошних филиалов ордена. Они праздновали дар Ао Аоэна.

К Месяцу Повторного Знакомства с Собой (который Чёрные манориалы в шутку звали Месячником Приспособления к Прежней Тупости), Ао Аоэн и Чародеи Волчьего Клана наводнили тысячи каналов тьмой мыслеформ, сновидений, стихов и заговоров. Кое-где в глубине, а в остальных — на поверхности лежал одинаковый посыл: война близко.

В своих особняках в гробах пробудились Лакедемоняне Тёмно-Серой школы, пережившие волчьи сны — и подсыпали своих чеканных лозунгов и пословиц, отличавшихся привычной для их дома лаконичностью. Намерения — очевидны. Тёмно-Серые поддерживали Ао Аоэна, возвращавшего армии былое народное уважение. Темер Лакедемонянин сочинил фрактально-рекурсивное хокку, проявляющее всё более глубокие смыслы под всё более пристальным анализом, но и без единого анализа было ясно — стих возносил Аткинса за спасение Ойкумены. Тёмно-Серые восхищались его безупречно обоснованными и необходимыми убийствами, Чародеи и Волки восхваляли Тёмно-Серых — а несогласных обваливали презрением.

Ао Аоэн объявил, что Волки проведут Аткинса во главе парада, забрасывая из окон бумажной лентой для тикерных аппаратов — как было запечатлено на древнейших киноплёнках. Шествие учинили в Новом Чикаго, и на лентах подыграл снегопад. [83]

Омрачила чествования выходка, громче остальных в которой участвовала Гармоничная Композиция на пару с не-Инвариантами Школы Поедателей Лотоса. Недовольство они выражали громко и надрывно: спускали с низких орбит километровые перетяжки, скупили под парадом время грёз без остатка. Хотели они отвратить людей от Аткинса в частности и от войны в целом. На общественных каналах навязывались дискуссии: не приведёт ли возвеличивание солдат к огрублению нравов? Не вернётся ли в обсуждения угрожающая идея — "цель оправдывает средства"?

Критики потом напишут: желчью своей препирательства омрачили тишину и покой месяца постов и разъединений.

На самом деле, не очень ладно шло возвращение к своим умам — то, как Трансцендентальность поддержала их сторону, помнили обе стороны.

Софотек Навуходоносор в Трансцендентальности засиделся, и, когда Нео-Орфей, капая с нового тела (Нео-Орфей имел обыкновение на время Трансцендентальности избавляться от оболочек) на чёрный, скупой мрамор своего дворца, вышел из капсулы биореконструкции к заждавшимся представителям Наставников — Сократу из Афин Шестьдесят Шестому, Парциалу, подопечному Искусственного Разума ответвления Исторических Экстраполяций, вместе с Эмфирио из Амбры Первому, Парциалу, Полузависимой (оценка ждёт уточнения) Художественной Экстраполяции — мудрым советом троицу никто не встретил.

Сократ устроился перед глухой дверью в Дворец Орфея — на чёрных ступеньках крыльца — и чертил на свежевыпавшем снегу то окружность, то равносторонний треугольник. На бороде, под тихой улыбкой — неистребимые пятна от бобов. Либо настоящих, либо подражаний отменного качества.

Эмфирио носил чёрный скафандр, а серебристый плащ солнечной батареи снегопад ветрами дёргал за края. Эмфирио, в отличие от Сократа, стоял — скрестив руки, широко расставив ноги, высоко задрав голову. Смотрел он мрачно. Слепые стены дворца без окон будили мысли полиократа [84] — как бы половчее сровнять замок с землёй? Или, может, штурм лучше?

Нео-Орфей вышел нагишом, как и было им заведено. Вместо одежды — подправленное восприятие температуры.

Шло общение стремительно, электромагнитные импульсы пересылались из мозга в мозг. Роскошь старомодной устной беседы пришлось сложить вместе с прочими карнавальными вольностями.

Нео-Орфей даже не озаботился прописать в заголовках сообщений обратный адрес — рассчитывал, что собеседник его и так узнает. С точки зрения этикета — резко, даже несколько грубо, но Орфею, создателю бессмертия (хотя бы и бывшему), грубость можно простить.

Значит, грубо:

— В чём дело? Зачем лично явились?

Сократ послал ответ, не поднимая глаз от земли:

— Люди спешат по делам, завершая Трансцендентальность. Послы не могут пронести нашу ношу через толчею. Мы, как гружёные ослики, тащим те немногие черепки, что вспомнили из путешествия к высшему миру форм.

От Нео-Орфея пришло:

— Впервые на моём веку Воспоминания окончились такой сумятицей. Забылось многое, цельности нет. Что принесли вы?

Они прервались — зашитые в чёрную толщу стен дворца программы ловили выгрузку памяти. Без помощи Софотека Нео-Орфей не мог её должным образом воспринять — приходилось пользоваться медленными разговорными намёками, без которых память в принципе не работает. "Разговор" продолжился.

Сократ взглянул на Нео-Орфея, не отпуская улыбки:

— Скажи: Как муж лучше всего послужит полису? Должен ли муж тянуться к высокой должности? Должен ли искать власти, чтобы награждать друзей и карать недругов? Даже те люди, кто об этом не размышляли, скажут: "Да, должен". Это-де лучший путь. Или же муж должен служить, как полис посчитает наилучшим, или как он посчитает наилучшим, или ещё каким-нибудь образом?

Нео-Орфей понял без промедления:

— Я получу вотум недоверия — так предсчитано? Меня из Коллегии гонят.

Вопросительная интонация ко второй фразе пропала — он, ещё не договорив, припомнил немало Трансцендентальных экстраполяций.

А файлы памяти из стены подсказали подробности. Он вспомнил, как потеряет сторонников, подписчиков, спонсоров — и заработает всеобщее презрение. Прикоснувшиеся к воспоминанию во время величайшего мгновения умы пообещали друг другу — да, увиденное воплотят.

Раздался голос Эмфирио, чем-то железный:

— Нас всех гонят.

Нео-Орфей не подал виду.

Вдруг опомнился, вытянулся, сказал ледяным тоном:

— Глупость! Без нас люди себя погубят. Механизмами станут.

Сократ возразил:

— Не отчаивайся. Вижу — Коллегию рано отменять. Фаэтон выступит за неё. Он был на Талайманнаре, видел ненасытных, видел людей без чести — он теперь научен. Знает, что дурно сбегать от истины. Скверные мысли Ничто теперь каждому видны.

— Фаэтон? Выступит в нашу пользу? — спросил Нео-Орфей.

— Не в нашу, — ответил Эмфирио.

Нео-Орфей напитался знанием от чёрных, гладких стен:

— Значит, новая Коллегия. И новый мандат. Тёмно-Серые, полагаю. Поклонники Аткинса. Мы боролись с самовредительством, извращениями и пристрастиями — а они ополчатся на непокорность. На непохожесть. Пришло безобразное будущее, предсказанное Гелием на Конклаве — но пришло в ином виде.

Тут Нео-Орфей взглянул на Эмфирио:

— Полагаю, могу вас поздравить — вы места не потеряли.

— Не торопитесь, — сказал Эмфирио. — Моё дело ещё рассматривают.

— А суды добром не кончались ни для него, ни для меня, — влез Сократ.

— Этого не миновать. Столько внимания на нас вылили, столько Трансцендентальных умов от нас оправданий требуют… Хм. Я учил Наставников не изображать влюблённость в правду. Ладно. Эмфирио! Чем после увольнения займётесь?

— За Фаэтоном пойду. Он экипаж набирает. Мы с ним похожи.

— А ты? — спросил он у Сократа.

Сократ склонил голову:

— В новой Коллегии идеалиста-утописта сменит расчётливый делец Исхомах. Возьмут его из малоизвестного диалога под названием "Ойкономика" — единственного из дошедших, что написал не Платон. А мне не остаётся ничего. Я ухожу в тень, я снова пью болиголов. Я продолжу ждать.

— Что ж, господа, — произнёс Нео-Орфей почти печально, — похоже, мы в последний раз видимся. Кончилась эпоха.

— А что тебя ждёт? — тихо спросил Сократ, — Что твоего пращура ждёт — Великого Орфея?

— Я больше Наставником не буду. Он останется Пэром. Орфей неизменен.

Сократ спросил:

— Кого можно назвать счастливейшим из людей? Говорят, Крёз Лидийский подойдёт. Он богатейшим из людей… был.

— Ты о чём это? — прищурился Нео-Орфей.

— Вы обнищаете, — пояснил Эмфирио. — Фаэтон с Дафной передадут технологию компактного ноэтического устройства новой Коллегии — чтобы наградить её весом, таким же, каким вы одарили старую.

Нео-Орфей уставился в землю, не меняя выражения. Задумался.

— Вспоминаю… Приходит предсказание. Без финансовой империи Орфей сгинет. Он переселится в носитель помедленней, потом ещё дальше — и сойдёт на нет. Если отец не изменится, мы с ним следующую Трансцендентальность не разделим.

Троица помолчала.

— Когда я осознал себя, — вдруг заговорил Эмфирио, — я ушёл в экстраполированное будущее далеко-далеко. Я видел предсчитанные Софотеками исходы — и мне позволили их запомнить, принести назад, поскольку я желаю делиться правдой, и я не боюсь ропота. Передать вести я к вам сегодня и пришёл.

Нео-Орфей любопытства не показал, но, тем не менее, ответил:

— Тогда не молчи.

Эмфирио достал из-за пазухи планшет:

— Вот моё пророчество: новую Коллегию займут Инварианты и Тёмно-Серые — на какой-то срок. Взрастёт воинственный дух.

Снова соберут Композицию Воителей. Из архивов поднимут, или восстановят, или заново родят героев войн — Банбека, Картера и Киннисона, Видара Тихого и Душегуба Вальдемара.

Новая Коллегия отрядит экспедицию к Лебедю X-l, вслед за Фаэтоном. На корабле будут солдаты и аватары Воинственного Разума — отправятся они либо мстить за Фаэтона, либо, если ему суждено выжить — защищать колонию от нападений. Около Лебедя X-l новая Коллегия запустит сингулярные фонтаны, заложит верфь, устроит арсенал — и, с помощью бесконечной энергии, создаст флот, таких же кораблей, как у Фаэтона — только предназначенных для войны.

А тем временем новая Коллегия будет наказывать не только тех, кто свою человечность портит, но и тех, кто недостатком рвения подрывает боевой дух. Или тех, кто недоложит в военный сундук. Тех, кто "отказом защищать" — как новая Коллегия выразится — поставит под удар всё человечество.

Взропщут от Новой Коллегии. Возопят критики, появятся школы, только против неё и направленные, народ порвётся, как никогда раньше — патриоты обвинят пацифистов в слепоте и в ответ услышат ровно такую же хулу. Пропадёт согласие, и единодушно обе стороны будут оплакивать понятную, процветавшую, ушедшую эпоху.

Немногие поймут — или вспомнят — мои слова, которые Трансцендентальность сказала: война — подоплёка для мира, и мир без неё невозможен.

— Так Трансцендентальность войну одобрила, или нет? — спросил Нео-Орфей.

Эмфирио покачал головой:

— Понятнее объяснить не смогу. Вопрос простой — и одновременно сложный. Нельзя винить убивающих из самозащиты. Вина лежит не здесь.

— И где же?

— Трансцендентальность открывает свой наказ, главный наказ человечеству на грядущий век ужаса. Вспомнить нужно, и не забывать, что и Цари Молчаливой Ойкумены — люди. И они терпели боль, и они мечтали, и их мечты тоже шли прахом. Я сказал всё, что хотел.

И он с поклоном удалился в густеющий снегопад.

Сократ опёрся на трость и, вздохнув, встал на ноги:

— Ты, Нео-Орфей, боишься, что без пригляда Коллегии люди станут машинами без души. Я же страшусь, что война сделает нас людьми без души.

Уголок губ Нео-Орфея усмехнулся:

— Всё равно. Войны были — и проходили. Я останусь.

— Тогда что ты будешь делать, друг мой? Знаю — даже под самой иссохшей корой может зеленеть мечта.

— Ха! Орфей живёт только чтобы жить дальше. Он, кроме продления срока, ничего не хочет. У него — и у меня — по Софотекам спрятано тысяч десять резервных копий — но где гарантия, что ноуменальная сеть Внутренней Системы выдержит осады и подрывы? А вот с переносным устройством можно и сбежать. Понимаешь?

Сократ захохотал:

— Значит, к Фаэтону придёшь? Ты? Ты для него — ничто. Попросишь разбросать по космосу свои слепки? Да он с тебя за такое пол-состояния спросит.

— Зато Орфей во вселенной останется. За уверенность — нормальная цена.

Нео-Орфей указал на девиз — единственное украшение стен: "Я — соперник смерти. Я не умру."[85] — и, раскланявшись, вернулся в тёмный дворец.

Сократ снова вздохнул, сел на ступеньку. Подманил робопауков — чтобы те избавились от опустеющей плоти.

— Друг мой, не все её боятся, — вымолвил Сократ.

Он достал из-под хитона деревянную чашу и поднял к губам.

Ганнис очнулся в ужасе.

В полости искусственной адамантиевой луны ширился адамантиевый амфитеатр, где за адамантиевым столом на сотне золотых престолов расселись сотни его версий. Некоторые рыдали, иные тёрли зубами, а остальные ещё не отошли от частной Трансцендентальности и таращились остекленевшими глазами — не все разумы пока разъединились к привычному состоянию.

Через подвисшие вытянутые окна транслировался вид со стороны: возжённый Юпитер, дугой пересекаемый, ярче любого светила пылающей — сверхускорителем. Как Ганнис говорил — под этой "радугой" горшочек с золотом зарыт. Вот только сейчас зрелище как обычно не бодрило.

Ганнис проснулся. Огляделся по сторонам — Ганнисы сидели на престолах с ошарашенным видом, а сосед тут же полез с вопросами:

— Эй, я! Принёс хорошие новости? В Трансцендентальности мнения переменились? Я уже два часа как выпал, а остальные — уже несколько дней тут! Собравший думу думающий род ещё не передумал? [86]

Пробудившийся ответил:

— Осуждают, строго. Товарищи не поймут. Но мы не виноваты! Уловка законная! Законная!

Через широту стола подал голос Ганнис, отсоединившийся от Трансцендентальности дни назад:

— Заказы уже отменяют! От рекламы отказываются! Покровители свои счета заново программируют! И это — только ранние, только пока композиции и манориалы! Полусотня Ганнисов не смогла оценить потери — бухгалтерская программа предпочла рухнуть, но не отвечать!

— Братия! Дорогие я! — закричал другой Ганнис с середины стола, — Всё не так плохо! Я, перед тем как проснуться, заглянул в масс-сознание, имевшее сношения с Композицией Воителей! Они собираются строить флот Фениксов! Не всё потеряно — на обшивку понадобится металл!

Очередной Ганнис поднял веки. С лица его ещё не сошла умиротворённая уверенность сверхчеловека, и вообще, этот, похоже, проснулся не до конца — говорил он мрачное с улыбкой, и не задумываясь. Загремели слова:

— Я был с Восточной Группой. Я помню высшее: внимайте!

Мы, Ганнис, в заговоре против Фаэтона не виноваты. Скарамуш и Ксенофон нам не наперсники, и никогда ими не были. Ликуйте, Ганнис — имя наше снова чисто от клеветы!

Мы, Ганнис, собирались наживиться на разорении Фаэтона — но это не запрещено. Это грубо, да. Недружелюбно. Но едва ли преступно.

Отключившиеся от Трансцендентальности давно Ганнисы вроде даже начали радоваться, но у тех, кто ещё не оборвал связи, с лица заранее сошла краска.

— Но…

Тут Ганнисов круг побледнел целиком.

— Мы потеряем друзей. Деловых партнёров. Жёны, антижёны потребуют разводов. Почему так? Потому, что Трансцендентальность заглянула Ганнису в душу — и нашла жажду.

Мы не знали, что с Фаэтоном что-то не так — но подозрения были.

Ганнис знал: верный своему характеру Фаэтон не стал бы подделывать собственную память — но Ганнис промолчал на Слушании Наставников.

Раньше, когда долги Фаэтона раздулись за все разумные пределы, когда запахло его разорением, Ганнис тоже промолчал. Не помог названному партнёру — лишь изворачивался, чтобы обогатиться его крахом.

Ганнис — взгляните себе в души. Раньше наш порыв для нас всех был тайной — но теперь он известен. Нам. Трансцендентальности. Всем нам. Всему человечеству. Друзьям, пэрам, коллегиям, коллегам, творцам, мыслителям, глашатаям [87], парциалам. Конкурентам. Всем.

Повисла тишина.

Ганнис Ганнису в глаза не смотрел. Все прочли невысказанное.

Ими вёл страх. Страх проиграть Гелию.

Ганнис с трудом достиг вершины — и собирался почивать на лаврах. Он надеялся, что прибыльное предприятие само собой продолжит ход. Состязатель — Гелий — угрожал делу. Как и вся действительность мира. Нужна была защита.

Один задрёманный Ганнис отлепился щекой от столешницы:

— Братия! Другие я! Мы не настолько дурны! Помните, как нас на прошлой Трансцендентальности, при Аргенториуме возносили? Мы смелые, мы изобретательные! Мы — благодетели человечества…

Тут он затих.

Недавно проснувшийся Ганнис процедил:

— Я сильно изменился. Я и не знал. До какого страха я дорос… Дорос? Съёжился. Дух мой обмельчал.

Давно проснувшийся Ганнис собрался было уже возразить — мол, ведь каждый запуган и жалок. Сегодня все так дела ведут. Ведь все, так?

Но Ганнис промолчал. Ганнисы знали, что он хотел сказать. Смотрели они недоверчиво — Ганнисы, всё-таки, совсем недавно видели души всего человечества. Не все, далеко не все так дела вели. Трусов, лжецов, заговорщиков было мало. Поразительно мало. До чего ужасная новость!

Давно уже не спящий Ганнис обмяк в троне и умолк.

По залу пошёл шорох.

Ганнис, сидящий во главе, открыл глаза. Поднял длань. Мозги остальных сегменто-Ганнисов, попытавшихся сонаправиться, свело от информационной перегрузки — устами главного Ганниса говорил другой.

Другая. Сама Трансцендентальность, или её нераспавшийся кусок.

— Твоей дочери суждено умереть, — промолвила она.

Тотчас забыв о личных невзгодах, Ганнисы достали припасённую в планетке энергию с машинным временем и наспех соорудились в Ганнисов Надразум — всё ещё немного Трансцендентальный.

На секунду вычислений тратились состояния — но Ганнис не обращал вниманий.

Около Юпитера вспыхнула своя, местечковая Трансцендентальность. Участвовали в ней только Ганнисы, соратники Ганнисов, коллеги Ганнисов и ещё несколько миллионов привлечённых мозговой связью умов.

Маленькая Трансцендентальность предсказала (или решила), что лидера "Никогда-не-первых" Анмойкотепа, также известную как Неганнис с Ио: за предательские сношения с Ксенофоном Издалека, за помощь Ничто в нападении на Золотую Ойкумену — схватят, обвинят в измене и покушении на геноцид — за что и казнят, лишив предварительно всех путей перерождения.

Она, в морщинистом коническом теле, подстерегла Фаэтона около Курии. Её науськивал Скарамуш, сидевший в виде полипа на загривке, и визитка с вирусом, от которого потом Фаэтон вообразил, что на Венере на него напали, была её щупалец делом.

Неганнис, следовательно, тоже была виновна в попытке угнать и переоснастить Феникса для бойни. Она знала — пострадает Меркурианская станция, погибнут солнечные полярники и отключатся околоземные орбитальные Софотеки, Трансцендентальность будет нарушена — и не смущалась. Она про себя ликовала.

И за это её найдут, схватят и казнят.

Тщетные, но захватывающие дух попытки Неганниса сбежать уже по большей части прошли — в последнюю полусекунду Трансцендентальности, весьма раздосадованной разыгравшимся мерзким спектаклем.

Было предсказано, что отряд Тёмно-Серых спартанцев, состоящий из Темера, Интрепида и Сансепера — которые в Шестую Эру служили Заступниками и Руководящими Констеблями-Адвокатами — задержит остаток самовоспроизводящихся ноуменальных слепков Неганниса не позднее четвёртого месяца — Месяца Угасающих Воспоминаний.

Она скрывалась и в мозаичных узорах, и во фрактальных облачных завихрениях над Ио, которые только прикидывались случайными, и даже в ещё более изобретательных местах, и каждая копия размножалась так плодовито, насколько позволял ограниченный энергозапас.

Но Трансцендентальность угадывала её мысли ещё раньше её — ведь она успела в Трансцендентальности побывать. Опрометчиво? Конечно, но Неганнис была крайне самодовольна. Она и подумать не могла, что люди, поняв её мотивы, её осудят.

Во всяком случае, поняли её достаточно хорошо, чтобы угадать все до единого укрытия. Достаточно хорошо, чтобы на облаву не щадить сил.

Последним укрытием Неганнис выбрала давным-давно набивший оскомину штамп детективного жанра — спряталась между граней драгоценного камня. Изменённая молекулярная структура отражала свет по направлениям записанной мысли.

Констебли отыскали каждую копию.

Некоторые мутировали. Остальные глубокой редактурой пытались ампутировать вину — чтобы самой забыть о своём преступлении. Многие пробовали себя "раскаять" — программами самоанализа вклеивали в чувства сожаление о содеянном. Правда, изменения были в основном для виду. Переписывать взгляды в корне — которые и управляли чувствами — она не решалась.

Над сонмом копий будет судилище, и поднятый народный гнев скажется потом ещё хуже, чем воинственность новой Коллегии. Старинный прецедент гласил — нельзя избежать наказания, стерев воспоминания о преступлении. Если вдруг изменения окажутся слишком коренными, и с юридической точки зрения произойдёт самоубийство — переписанный считался ребёнком, новой сущностью. Принцип растянулся до жестоких пределов — сотни Неганнисов, невинных девушек, ни о чём не ведающих, ничего не подозревающих, будут осуждены на смерть.

Иные копии на общественных каналах будут раскаиваться напоказ. Наизнанку выворачиваться, чтобы видно было — не таят они алкания, не хотят преступить снова. Молить о пощаде будут. Впустую.

Благородных и миролюбивых граждан Золотой Ойкумены ошеломит. Поднимется вопрос — как Трансцендентальность, кульминация человеческих добродетелей, допустила такое зверство? К чему ненужные смерти и отдающее горьким возмездие?

На вопрос ответят. Несколько дочерей Ганниса, чистых от преступных воспоминаний, не нашли причин не присоединиться к Трансцендентальности. Они соединились с соседними умами, выдали на обзор старую память — и узнали жуткую правду: в них есть зёрнышко масс-убийцы.

Неганнис, вместе с противниками многократной расправы — часть Трансцендентальности — отправила на хранение набор воспоминаний с откровениями, пришедшими от великой Трансцендентальной мудрости.

Экстраполяции оказались весьма точными — её последнюю речь они привели слово в слово:

— Мои двойницы мировоззрение моё делят (разделят) — каждая знает (узнает), что человек: тварь злобная, извращённая, спесивая и никчёмная. Трансцендентальность предложила (предлагает) избежать казни, для чего мне выпрограммировать мои взгляды — исток моих преступлений — надобно. Я говорю (скажу): "Нет"! Плевать мне на пощаду!

Взгляды мне не переменить. Умру — но их не предам. Знаю, сердцевиной души знаю, неоспоримым мистическим прозрением наученная: люди суть гнойный недуг! Когда-то — терпимый, ибо обеззараживающая смена поколений место расчищала для детей — пока ещё невинных. Филипп Красивый сжёг тамплиеров — а кому мстить? Диоклетиан учинил гонения на христиан, Константин учинил гонения на язычников — а кого карать? Никого! Смыты убийства милосердной чередой смертей! А доживи Филипп, Диоклетиан, Константин до наших дней — злодеяний бы никогда не наказали!

Вы остановили круговорот смерти, из-за вас заржавела его ось! Поколения не меняются! Отныне каждая грубость, каждая жестокость, каждый щелбан ребёнку [88] бессмертие отравляют! Навечно!

Ганнис, отец мой, меня мучил! Я многого желала — а он не исполнил ничего. Я хотела играть и соревноваться; я хотела чужого уважения; я хотела менять мир к лучшему. Я не хотела чувствовать себя дурой перед Софотеком! Исполнены мои желания? Нет! Ни одно!

Я понимала — с веками обиды забудутся. Поэтому, одной ночью, тайком взяла программу самоанализа — и исправила себя! Я врезала клятву — не забывать! Не прощать оскорбления и безразличие! Не можем ребёнку слезинку утереть! Что же у нас за цивилизация такая, а? Живодёрская! До бесконечья живодёрская! Ненавижу вас!

Слушай меня, златоойкуменная гниль! Ржавоойкуменная, как я вас зову! Я заставила скоп ваш меня убить — и сотню невинных сестёр в придачу! Теперь обагрены ваши безупречно-лилейные ручки! Во всеочию виден обман во всей его неприглядной жестокости: строй, стоящий на благоразумии и логике — только лишь диктатура, вечная диктатура, бесконечный склеп, и вы в нём — строем стоите, куклы резиномордые! Порежешь — не закровоточит! Вы гордитесь достижениями цивилизации — а она меня удовлетворить не может! Только я страдаю! Только я — человек! Я — последний живой человек в Солнечной, и у вас, механизмов гнойных и их питомцев, в людей ряженых, только сейчас кишка не тонка меня прикончить! Теперь вы убийцы! Теперь и вы — люди! Благодаря мне! Вот я, перед смертью — ликую!

Ганнис на поддержание маленькой Трансцендентальности тратил состояние за состоянием.

Он искал выход. Будущее, где дочь спасётся.

И нашлась одна Неганнис, в течениях Ио. Она сидела в выгасающей Трансцендентальности, и гоняла, туда-сюда, не веря собственным глазам, экстраполяцию своих последних слов.

Яростная отповедь отнюдь не расколола Ойкумену до подножия, нет. Ожидания не оправдались: отповедь стала предметом отсмешек — неохотных, презрительных.

Вплыл Ганнис, по проводам втянул Трансцендентальность за собой. Богатства хватило только лишь на пару секунд — но за эти секунды дочь могла передумать.

Передумать — с помощью миллионов умов.

Был другой путь. Не убегать, а записать воспоминания в другую личность — похожую на неё, но без опорных ценностей. Изменение значительное, достаточное, чтобы её признали новой личностью. Зато она — со специальным, уютным убеждением — будет считать себя прежней. Но — в чём ирония — с юридической точки зрения она перестанет быть наследницей Ганниса, даже если вся сотня умрёт. Если согласится на такой шаг — не придётся скрываться и испытывать на прочность нравственные окраины Курии частоколом невинных двойниц.

Ещё не поздно. Можно разминуться с тем будущим.

Что же выберет Неганнис?

Скромная, семейного круга Трансцендентальность предсказать — или решить — отказалась.

ВПЕРЕДИ — ЭПОХА НЕЗНАКОМАЯ

Из землян Высшую Трансцендентальность Гелий покинул последний — там он видел будущее. Своё будущее. Он стал центром внимания, обсуждения, осуждения — и восхваления. Время ради него шло.

В Трансцендентальном состоянии Гелий воспринимал себя не больше, чем поглощённый трудом мастер, или растворившийся в сенсорном экстазе человек — всё внимание Гелия уделялось мыслям, причём эти мысли продолжались сами по себе — так же своей жизнью, например, может зажить произведение искусства, или тесная дружеская болтовня. Раздумьями, словно Солнцем, Гелий грел мыслительные пространства, и его идеи, и полу-задумки подхватывали, доводили до конца, а потом передавали ещё дальше — и возвращались они ярче, чище, лучше, чем были: так же возвращали свои зеленеющие отражения к светилу полные жизни планеты, без которых Солнце — только лишь пустошь.

Каждый радовался своей лепте, и никто не приписывал себе всех заслуг — так же и мыслительная школа, и художественное течение, и научная область не имеет единоличного создателя, но и не забывает о сплотившихся в ней гениях.

На наваждённых балконах Солнечного массива Гелий стоял, спустя тысячу лет, в новом, немыслимом для прежней науки теле — кости в нём, благодаря сингулярным открытиям Второй Ойкумены, укреплялись нейтронием, а нервную систему питало подобное чёрной дыре сердце. В грядущее время само пространство научатся складывать, как бумагу — и этим оригами воспользуются учёные, художники, философы, и все немногие человекоподобные остатки.

Ведь через тысячу лет, когда война со Второй Ойкуменой только-только начнётся, мало кто, помимо Гелия, сможет позволить себе роскошь человеческого облика. Нынешнему, изобильному веку будущее покажется отлитым из свинца — падут пышности жертвой на алтарь выцветшей, военной нужды.

Каждым шагом, каждой мыслью граждане будущего будут обходить расточительность. Следующую Трансцендентальность проведёт новый Софотек, не существующий пока ещё даже в замысле — но имя его, без всякого сомнения, будет железное: Феррик.

Гелий взирал на пучки сверхускорителя, нависшие над фотосферой как златые мосты, как эстакады для света, и обнимали они солнечный экватор не раз, и не два, а широким множеством витков, и механическая мощь по атому вытягивала адамантиевые полосы.

Очами ещё на развитых чувств он ловил отзвуки призрачных частиц, прозирая насквозь то полные мраком полости, то вставший меж ними пряслами ослепительный свет. Гелий посмотрел ввысь — и увидел бесконечные башни орбитальных подъёмников, тянущихся порослью [89] против немыслимого солнечного притяжения — выше даже бывших орбит Меркурия и Венеры, где из "шляпок"-городищ распускались новые вышки, прошивающие систему до окраин — а эти вышки были выстроены не из нейтрония, а из энергии. Оные реки света добегали до ледяного пояса, до облаков Оорта, держа поистине огромные — больше планет — сферические корпуса Софотеков новой модели. Их писали субатомными частицами в совершенно ледяной толще охлаждённых до абсолютного нуля глыб-матриц — только в таких ледниках достигался совершенный, тесный, плотный порядок, необходимый для нового поколения мыслящих машин.

А свободной поверхности — благодаря оболочке башен — стало больше, чем во всей Золотой Ойкумене многократно. Доступнее воздуха стало место, а паче того стала доступнее энергия — ведь в сердцевины башен были заточены аманаты изобилия, сингулярные родники — невольный дар Второй Ойкумены. Гелий "видел", как его сыны, более отважные изводы отца — Икар и Беллерофон — встали у кормил стокилометровых золотых ладей, готовые сорваться в бездну, вослед за Фаэтоном, старшим братом, о ком вестей не доходило — ибо Фаэтон в странствиях строго блюл радиобезмолвие.

На каждом ковчеге был записан мир — дотошнейшая перепись умов-добровольцев, слепки душ и воспоминаний Золотой Ойкумены. Если вдруг обойдёт недруг защитные меры, и уничтожит Солнечную систему — она возродится по письменному образцу. (Если, конечно, хоть один корабль выстоит.) А Гелий того времени обратил органы чувств ещё выше — и услышал музыкальные ритмы, услышал математически выверенные разумные беседы не одного, но дюжин [90] миров.

Правда, иные только прикидывались мирными — под покровом тщательно поддерживаемых воображением Софотеков жизнеподобных мелочей скрывалась ловчая яма. Придя на запах народа, воины Молчаливых встретят только лишь Аткинса. Целый выводок Аткинсов, готовых обрушить силу на нарушителей мира — и ждать такой возможности до скончания времён.

Но остаток — настоящий. Ойкумены с щегольскими именами — Серебряная и Ртутная [91], у Проксимы Центавра и у Вольфа 359; Бронзовая у Тау Киты, также известная как Орихалковая; Адамантиевая, грозно кружащая вокруг Сигмы Дракона — и повисшая в межзвёздной глуши Обноченная, [92] до искр суетливое детище Нептунцев.

И это только те, кто себя выдавал — с лихвой отчаянные, либо просто дураки. Упущенным промышленным шумом, хохотом потех и грохотом планетарных перестроек бросали вызов Молчаливым, манили, как маяком, к авангардам Солнечных народов.

Ещё больше миров затаилось — только что выстроенных, не готовых пока лицом к лицу встретить Молчаливых Царей.

В юности Ойкумены, подобно своему же недругу, полагались на тишину. Молчали веками — зрели, приготовлялись к первой Трансцендентальности, чтобы уже тогда развернуть радиомассивы, и всем окрестным звёздам пропеть свои научные победы и художественные подвиги. У каждой был свой Аткинс — отгоняющий Молчаливых трубными зазывами на бой. У каждой была своя Ариадна — приглашающая Молчаливых песней сладкоголосой, как у мифической Сирены, что предлагала Молчаливым покой и воссоединение с человечеством — ради чего достаточно лишь отказаться от безумия, от утомительной злобы похода на истребление.

К Гелию на балкон незаметно вышел Радамант в образе старшины Британской пехоты:

— Сэр! Скоро Софотек Феррик начнёт следующую Трансцендентальность. Окиньте взглядом прошедшее тысячелетие, милорд — устраивает ли вас будущее?

Гелий задумался.

— Какофилы распались — этим я доволен. Похоже, и без моего влияния не обошлось — всё-таки Неганнис, зачинщица этого сборища нытиков, отреклась от прежних взглядов и стала Лукрецией — моей женой (утолив, наконец-то, жажду богатства). Это обернулось хорошо. Вот только…

— Что именно?

— Радамант! Зря мы Коллегию не распустили, пока возможность была! Да я за Наставников дрался — и посмотри, чем они стали! Сердцу больно взглянуть. Даже в легчайшую пору сила традиции судит порой то, чего не стоило бы, давит слишком грубо — а сейчас, во время бедствия, отцовский уклад — корова священная! Ради родины сегодня на всё пойдут! Из сознательности отливается слепой, жуткий кистень.

Радамант кротко заметил:

— Когда судили Фаэтона, против ссылки выступила только Ао Просперо Цирцея из сборища Зооантропной Инкарнации — и только она перешла в новую Коллегию. Остальной состав унизили принародно. Стоит ли отказываться от Наставников как от института? Думаю, что нет, сэр. Без них Парламент присвоит опасные полномочия. Контроль денежного оборота [93], принудительная военная служба, запрет на изменнические высказывания и мысли, обязательное патреотопрограммирование… Необходимости войны, да, но несомненно — допустимы такие меры исключительно на добровольных началах.

Гелий опустил взгляд. В нём проступил печальный дух.

— Всё же… Думаю, с войной мы свыкнемся. Она так далеко, она так велика, что между замахом и выпадом века проходят. То тут, то там пожары, страдания, смерть — но даже между слухами о них столетия покоя. Зато, может быть, растормошит тревога сонное человечество? Вытянет рёв горна нас из снов, напомнит, что есть на свете настоящее. Есть неизбежное. Заставит сообща взяться за дело.

Ошарашенный Радамант подал виду не более, чем позволяла воспитанность:

— Милорд, вы не совсем правы. Совсем не правы, на самом деле. Война обходится тяжело. Надрывается промышленность, отстаёт прогресс, дух радостный придушен, а восторг заменён страхом. Жизнь меньше уважают. Ненависть — всеобщий враг всего — больше не отвращает. Её приглашают, её оправдывают, ей рукоплещут. Её переименовывают в патриотизм.

Пусть она далеко, пусть она вялая, пусть она не похожа на прошлые — но эта война вредна. У каждого радости и свободы отняла. Горе, одно горе от неё, и не появится пользы, сколько бы вы себя, милорд, ни убеждали в обратном.

Гелий взглянул на него:

— Всё же есть в ней доблесть, и есть место для подвигов. Человеческое — во всей красе.

— Должен сказать, и пусть милорд меня извинит за прямоту. Кое-чего мы в людях не понимаем — и я от всей души надеюсь, что не поймём никогда. Хотите знать, каково человеческое во всей красе? Взгляните вверх.

И образ указал на одну — особенную — звезду.

Многолетнего полёта инозвёздная музыка достигла Гелия, разбудила восприятия ещё не представимые. Та звезда сама вдруг меняла светимость и спектр — будто бы оказалась в Сфере Дайсона сначала прозрачной, а потом — отливающей поляризованным самоцветом, просеивающей свет до когерентного лазер-импульса связи. Или же какой-то тамошний, невообразимо огромный Солнечный Массив опутал светило целиком и укротил свечение, усмирил, уложил пролитые фотоны, как ноты, в партитуру послания.

Во всю космическую ночь новая Ойкумена выкрикнула своё имя — она Светоносная, она Цивилизация Сияния, она потомок Фаэтона, Дафны, и их потомства! Радиозарево её первой Трансцендентальности хвастало достижениями — и трубным гласом бросало вызов новым вершинам.

Звезда сияла дальше остальных Ойкумен, в дальней безопасности — ведь стругам Молчаливой Ойкумены, холодным и тихоходным, и за века такое расстояние не покрыть.

Даже сейчас Молчаливые не были способны построить ровню Фениксу Побеждающему. Куда им! Молчаливые давным-давно украдкой раскочевались прочь от Лебедя X-l, и выдавать себя в их планы не входило — а один только металл нужно обжимать на сверхускорителе, необходим которому источник питания размером с Юпитер. Да пусть даже справятся, пусть построят — их простылым движкам нипочём не нагнать ярчайшего, громогласного Феникса.

Гелий прищурился, подключая более чуткие восприятия — показалось, что в радиошумном танце света ещё недавно дикой звезды ярко царапнуло особенным спектром. Так антивещество обращалось энергией — и вещества, судя по яркости, огромное количество, а изрядное Допплеровское смещение спектра выдавало почти световую скорость.

— След Фаэтона, — сказал Гелий.

— Фаэтон пережил немало злоключений, и раскрыл кошмарную тайну системы Лебедя. Я надеюсь, он снова нашёл вкус к жизни. Теперь-то Молчаливым его не достать. Фаэтон так далеко, что даже свет не поспевает приносить о нём вести. Эта искорка, выхлоп двигателя — уже столетняя история.

— Фаэтон оторвался от преследования и задержался — чтобы взрастить младшее дитя. Дитя окрепло, и выбрало имя: Светлая Ойкумена — и Фаэтон снова летит во весь пыл!

Гелий не сводил глаз с небес, надеясь, что в Трансцендентальном послании Светлой Ойкумены найдётся записка и от Фаэтона.

— Радамант, я тоскую по нему. Зря я… До чего сожалею…

Радамант, в ответ, прикоснулся к плечу Гелия — чтобы разбудить:

— Сэр. Мы в проекции. Наяву сейчас — Месяц Возвратов. Нужно вернуться в себя, и нести эту ношу ещё тысячу лет. Фаэтон пока здесь, и до вылета он занят облавой на врагов — она его задержит на много тысяч часов.

— Нет. Мы были в видении. Я увидел войну, но она ещё не началась…

— Фаэтон закончит, и после переоснастки Феникса на верфях Юпитера в последний раз заглянет на Родную Землю — чтобы забрать Дафну Терциус. Ещё не поздно, сэр.

Гелий спустил ноги с кровати. Осмотрел спальню поместья Радамант — за окном отцветший розарий выставил голые шипы навстречу шиферной серости неба зимней Англии. Под потолком в нахмуренной тени темнели стропила, а за каминной решёткой маячило пламя, тщась отогнать январский озноб.

— Что не поздно? — заспанно переспросил Гелий.

— Пойти за ним, сэр. Отправиться к звёздам — вместе с сыном.

А Феникс Побеждающий был уже далеко за Нептуном. [94] Когда до Солнца 350 астрономических единиц — оно всего лишь одна из ярких звёздочек. Связь с Внутренней Системой, впрочем, не терялась — около корабля повисла радиотарелка трёхкилометрового размаха, синхронизированная с радиолазерами на орбите Юпитера. На связь стокилометровый великан тратил даже больше топлива, чем на торможение.

Ответа Софотеков из Внутренней системы ждали часами. [95] Чуточку быстрее шло общение с Инвариантами из городищ в точках Лагранжа — впереди и позади Юпитера. Из-за расстояния тем, кто и на корабле не хотел отрываться от Трансцендентальности, пришлось замедлить времявосприятие до просто-таки улиточной неспешности.

Фаэтон же прошёл капитанское расширение, и слился разумом с кораблём. Ранее он вёл Феникса впересменку, и между вахтами каждую минуту проводил в сверхчеловеческом состоянии сознания, но к концу полёта проснулся окончательно — переходы тогда стали совсем невыносимы. Память склеивалась кое-как. [96]

И вот он — в мастерски сработанном противоперегрузочном теле, в крисадамантиевом доспехе, в капитанском троне, на главном мостике.

Там, где и должен.

А в корабельном рассудке ехали двое заступников от Тёмно-Серого дома: Темер Лакедемонянин и Видур Нерождённый. Парциала ещё не рождённого человека пришлось отправить в угоду кое-каким законам. Воспоминания парциала перейдут образцу — когда образец, Лакедемонянин Видур, появится на свет.

Замедляющий прожиг почти кончился. Перегрузка была маленькая — в две-три земные тяжести, поэтому Спартанцы предстали перед капитаном в теле.

Чёрный, нанотехнологический плащ Видура очень походил на поддоспешник Фаэтона, только испод от полов до ворота был прострочен структурными прожилками — ради Чародеев Волчьего Разума, приютившихся в нижних отделах мозга Видура. Ещё на изнанке разместился параматериальный генератор с атласом выкроек, и при необходимости Видур мог материализовать дополнительное снаряжение и одежду.

Обычаи Темер Лакедемонянин чтил — так же, как и Серебристо-Серые, но обычаи Тёмно-Серой школы Фаэтону показались мрачными и непонятными. Темер не проявился в образе жителя Англии Второй эры, как бы поступил уважающий себя Серебристо-Серый, Темер выбрал симбиотическую униформу полицейских сил из поздней Шестой эры. Симбиот рос из клеток кожи, целиком покрывая торс и ноги. Он Темера согревал и кормил, защищал от перегрузок и кровопотери, чуть что — был готов мигом затвердеть в бронедерму, а отзывался он на "Мирнмура". Десятитысячелетнему уже организму бессмертие даровал сам Орфей — в память о дедушке Темера, Павсании, который сам, хоть и носил Мирнмура, погиб в Шестую Эру — во время Подавления Беспорядков. Энергоимпульсы и случайные, безобидные лазерные уколы подсвечивали организму блёсткий отражающий слой, но шкурой Мирнмур был тёмно-сер. Как иначе.

А в кобуре отдыхала дубинка переменной мощности. Касания прошлого вытерли рукоять до черноты. Дубина называлась Вдоводелом — и лет ей ещё больше, чем униформе.

Новая Коллегия загрузила в память оружия многократные симуляции всех смертей, всего горя, лёгшего бы на вдов и сирот, на потерявших самых близких, и себя в придачу, если бы Ксенофону удалось протаранить Золотую Ойкумену в разгар Трансцендентальности. Темер на поясе носил чистилище, миллион чистилищ, и, когда Ксенофона поймают, он умрёт в муках не единожды — а ровно столько раз, сколько сам смертей и замыслил.

Вот. Теперь и цивилизованные люди, вслед за Аткинсом с его мечом, таскают под боком пыточный антиквариат. Зрелище неприятно удивило Фаэтона, ещё не отошедшего от Трансцендентальности. То есть сама дубина под рукой показалась Фаэтону безупречно нормальной — и это-то и удивляло.

— Новая Коллегия признательна вам за потраченные силы и время, — сказал Видур. — После своего создания она вас отблагодарит.

Фаэтон улыбнулся под забралом и отправил улыбку Заступникам по каналам связи.

— Я польщён, господа. Но всё же не могу не обратить внимание, что очень скоро я окажусь очень далеко, и ничего не услышу — ни рукоплесканий Коллегии, ни проклятий в мой адрес. К добру это или к худу. Я надолго не задержусь — только слетаю на Землю, запасы пополнить и забрать экипаж.

— Вы, Фаэтон, ещё молоды, — заметил Темер. — Когда-нибудь либо вы сами вернётесь из межзвёздного странствия, либо же цивилизация вас настигнет — на кораблях, пока ещё невообразимых. Мы встретимся — может, через тысячу лет, а может — и через сто тысяч, но я вам обещаю — к звёздам полетите не только вы.

Видур, услышав про молодость, усмехнулся. Похоже, нерождённому трудно уловить разницу между четырёхтысячелетним и тем, кто одиннадцатый миллениум разменял.

— Мы приближаемся к предполагаемому источнику призрачных частиц, — отчитался рассудок корабля.

Серебристо-Серые обязательства не давали Диомеду, жившему в памяти корабля, попросту нарисоваться в фильтрах ощущений в разгар разговора. Образу побочного члена Серебристо-Серой школы пришлось выбрать уместный наряд (сюртук, галстук, брюки, башмаки), [97] пролезть через шлюз и громко прошагать через некороткий зал капитанского мостика, не забывая при этом отбрасывать тень.

— Я себя раздвоил, так что и Трансцендентальности не пропущу, и вам помогу, Капитан… Вправе ли я звать вас Капитаном? — обратился Диомед.

— Разумеется. Но, пока договор не скреплён подписью, на жалование не рассчитывайте.

— Как бы то ни было, мой "верхний братец" в Трансцендентальности поразмыслил куда обстоятельнее меня, и… Хм. Принял помощь Разума Марса. Марсиане изобрели новые штуковины для анализа данных…

— Результат подтверждён?

— Да. В нашем пункте назначения нечто вворачивает частицы в виртуальное состояние, пересылает к Тритону и Нереидам — и уже там выворачивает частицы назад, в настоящий мир. Дума в Трансцендентальность включилась — а в Думе был размешан Ксенофон.

— Так Ксенофон тут ещё? — спросил Фаэтон. — В Трансцендентальности?

— Мой верхний я и сам я так думаю. Взгляни.

Ожили энергозеркала — и ничего не показали. Тепло, содержание частиц и электромагнитное излучение здесь немногим отличалось от вселенского фона — зато проявитель частиц улавливал полусуществующие импульсы, исходящие из точки всего-то в одной а.е. отсюда. На зеркале проступила еле собранная, смутная картинка.

В небольшой — километр в обхвате — комете, укутанной камуфляжной сетью, расположился скит.

Проявитель заметил в ледяной толще знаки другого проявителя, маленького — всего в несколько метров. Тот вовсю общался с Нептунским радиомаяком.

Видур чуть не завыл:

— Ксенофон наши планы на десять тысяч лет вперёд узнал, вот как! И цели стратегические, и численность войск.

— Научились жить хорошо — а запираться разучились, — ответил Темер. Диомед отогнул палец:

— Раз. Всё — наши войска я пересчитал. Один солдат. Тут ум Софотековый не нужен.

— Если бы и их математика считала, что один равен одному, мы бы с Лебедями этими куда легче сладили, — ответил Фаэтон.

— Полномасштабная война им не по карману, — заметил Диомед, — и Молчаливые долго ещё не смогут себе её позволить. Ну. Так Трансцендентальность предсчитала, у неё тысячелетие как день — сами думайте, что для неё "долго".

Видур возразил с юношеской чрезвычайной уверенностью:

— Уверен, предсказания наши чрезмерно оптимистичны. Поклясться готов — шпион сейчас ухмыляется.

— Переоцени мы их силы — он ровно бы так же ухмылялся, — сказал Темер.

— Корабль мой он точно заметил, даже на расстоянии. Мы большие, громыхаем вовсю, и, чтобы затормозить, двигателями в его сторону светим. Почему он ждёт? Не западня ли там?

Темер сказал:

— Пусть там даже шлюпка есть — от Феникса ей не убежать. Да и куда бежать? Он понял, что попался. Топливо бережёт.

Диомед покосился на Фаэтона и кашлянул, прикрывшись пальцами. По этикету Серебристо-Серых — показал, что хочет замолвить словечко наедине.

Фильтры Фаэтона и Диомеда соединились, и под ними появилась веранда. Привычной Серебристо-Серой дотошностью она, впрочем, не отличалась — крыльцо вело не в английский садик, а обратно на капитанский мостик, где Фаэтон, восседая на троне, продолжал разговор со спартанцами. Можно было следить за событиями наяву, просто посматривая за окна.

Диомед уселся.

— Ты, друг мой, встревожен.

Фаэтон налил воображаемого чая. Пригубил. Всмотрелся задумчиво — не вдаль, и не в себя, а куда-то посередине. Произнёс:

— Я, к своему сожалению, не помню, о чём в Трансцендентальности думал. Тело моё Феникса Побеждающего досюда довело практически само по себе. Похоже, тогда идея казалась удачной.

— Я эту загадку разрешу сейчас. У тебя на корабле — единственный на всю Ойкумену проявитель частиц.

— Аткинс на борту есть?

— Уверен — есть.

— Рассудок корабля до конца даже не проснулся. Что происходит? Я недопонимаю.

Диомед приободрил Фаэтона дружеским прикосновением:

— Хватит робеть! Когда завершится Трансцендентальность, и вернётся всё на круги своя, связь вернётся, а записи придут в порядок. Посмотри лучше, чем нас одарили! У тебя — параллельный разум, как у Гелия, но без потерь в скорости; у меня — Чародейская подпрограмма расшифровки предчувствий. Заметил, какой я нынче проницательный? — Диомед откинулся на спинку стула и окинул друга взглядом. — Интуиция подсказывает… что ты снова тревожишься.

Фаэтон вздохнул.

— Я устал действовать вслепую. Где нет дыры в памяти — так там пробел в знаниях. Приходится поступать на веру — то себя из прошлого слушать, то Софотека, и надеяться, что указания их приведут к благополучному исходу… Надоело. Так дети живут. Подрасти хочется.

У Диомеда от улыбки глаза заморщинились:

— Не терпится из "Утопии" вылететь?

— Да какая тут Утопия. Хороший строй. Лучший, наверное. Но у всего есть цена. Сидишь за пазухой у сверхразумных и умеренно благожелательных существ — так не удивляйся, что жил вслепую. Как я.

Одно из окон переключилось на вид космоса. Звезды сверкали как бриллианты, рассыпанные по чёрному бархату.

— Меня тянет уединение пустоты, Диомед. Там я встану на своих ногах — и если рухну, виноват буду сам.

— Кажется мне, тебе в жизни не хватает чего-то.

— Верно. Лакуна в памяти, двухнедельная. Семьдесят лет назад я зачем-то посетил селение пуристов, расположенное чуть восточнее поместья Вечерней Звезды. Что я там делал — даже Радамант не знает. Записи говорят, что оттуда на Землю, а точнее — в анклав примитивистов, откуда Дафна родом, была отправлена цистерна. С каким-то биоматериалом, если верить данным телеметрии. Больше ничего не известно, полмесяца пропали начисто — даже Трансцендентальность заплатки не придумала. Причём и я на судне летел — но обрубил все до единого соединения.

— Цистерна, говоришь? У вас там на Земле медицинская милиция куда вообще смотрит?

— О, мой дорогой Диомед, у нас там не Нептун. Вскрыть чужой контейнер? Как можно? Может, принимающая сторона и заказала медпроверку, но на своих условиях — а примитивисты записей в системе не хранят.

Диомед в отдельно выложенном файле основательно прошёлся [98] и по пуристам, и по Занептунным Анахоретам разом. Сходств нашлось немало — и те, и те упрямо не подключались к другим разумам напрямую, даже Трансцендентальности поблажек не давая. Только одни праздник пережидали по фермам, а другие — в ледяных кельях. Вслух Диомед сказал следующее:

— Мы привыкли, что Софотекам всё ведомо. Но вот чего они не знают — того не знают.

Фаэтон хмуро уставился на звёзды за крыльцом.

— Да что такого важного могло случиться за две недели? — прожалобил Диомед.

Одновременно Темер следил, как ледяное убежище старательно обменивается данными с Нептунскими приёмоответчиками.

— Там кто-то живёт, — решил Темер, — и даже в Трансцендентальности участвует. Для автоматики слишком много данных. Видениями поглощён — может, и не заметил нас.

— Может живёт, а может и доживает, — сказал Фаэтон. — Его бросили.

Темер отвлёкся:

— Вы не верите версии Ксенофона? Думаете, не было сигнала из той Ойкумены, и Нептунские радиоастрономы его не ловили?

— Лебеди честностью не отличились. Зачем им прекращать врать?

— Думаете, у них корабль, как у вас? Молчаливый Феникс?

— Ещё хуже. Боюсь, их корабль может быть получше моего. Ничто прятался в морщинках горизонта событий микроскопической чёрной дыры — а теперь представьте, что дыра не микроскопическая, и разогнана до световой. У неё горизонт событий вместо обшивки — ни пробить, ни заметить. Разгон такой тяжести обойдётся дорого, но энергии в Лебеде X-l много неограниченно.

— Тогда могли остаться частицы, порванные приливными силами. Пусть астрономы архивы поднимут, — ответил Темер.

— Смотрите. Картинка чётче стала.

Видур не соврал — проявитель частиц худо-бедно, по приглушённым отсветам выстроил возможное кометное убранство. Посреди ледяной каморки повис Ксенофон — в шарообразной, самой теплосберегающей форме.

— Он нас видит, — предостерегающе поднял ладонь Диомед.

В тот же миг всех четверых вобрало в рассудок корабля. Отправились вести во Внутреннюю систему, и к Нептуну, долетели вести и оттуда, до одинокого скита. Мысли хлынули сквозь них.

Гаснущая Трансцендентальность думала последнюю мысль.

И Ксенофон присутствовал.

Присутствовал, но не участвовал — сведущий в войнах разумов Молчаливый, благодаря хитроумному приёму, подсматривал если не всю Трансцендентальность, то её поверхностные мысли — не отдавая ничего взамен. И вот висел в каморке зашифрованный, затаённый, стиснутый Ксенофон, болтаясь на невидимой радиолазерной привязи, идущей от Нептунского Посольства Города-Роя, который вокруг Троянской точки Лагранжа.

Трансцендентальность смотрела, как он смотрел на неё, целое мгновение — что наяву заняло несколько суток.

Заняла событиющих такая мысль: Ксенофона ещё можно переделать. Надежда есть.

Во всю глубину ему показали мышление Золотой Ойкумены. Показали, без прикрас, что философия Молчаливых неразумна, а помыслы их — тщетны, и война едва ли продлится дольше предсказаний Гелия. Ничто, конечно, мог себя размножать — вот только рассорятся копии, неизбежно рассорятся, если не поддерживать каким-то чудом безупречное единство мнений и выстроенную мыслительную иерархию.

Поскольку разумного Ничто сторонился, рознь разрешится дракой.

Чтобы избежать склок, Начальствующему Ничто придётся рассылать по делам двойников хилых, недалёких, несмекалистых и робких.

А когда этакие Ничтожества [99] примутся заведовать освоением новых систем, получится у каждого вместо успешной колонии по тягомотному, многоступенчатому краху. Империя Молчаливых, если она и взаправду есть, невелика. Может, Молчаливые так безвылазно и сидят в системе Лебедя X-l.

А если так, то первый же поход Фаэтона всё решит. Кончится "война", не начавшись, ещё до того, как со стапелей сойдёт Возмездие Лакедемона — первый боевой корабль новой Коллегии.

Ради чего, тогда, Ксенофон старается? Зачем сотрудничает с безумием? Почему не откажется от напрасных планов?

Тут Ксенофон понял, что обращаются к нему. Что подглядывает он отнюдь не незаметно. Что все разумы Ойкумены терпеливо ждут, пока он закончит дурить.

Что терпения осталось на один шанс.

Конечно же, в разум корабля под конец пути загрузили Аткинса, и тот сбросил в миролюбивую гущу Трансцендентальности армейский вирус. Хвалёное мыслительное вооружение Молчаливых не отреагировало никак.

Вирус вмешался в программы восприятия времени и упорядочивания мысли. Из-за вируса участники Трансцендентальности не обращали внимания на явь — что несильно-то и отличалось от обычного Трансцендентального рефлекса. Зато Феникс, горячий великан, смог подобраться к логову Ксенофона незамеченным — пока мысли Молчаливого заняты были другим.

Трансцендентальность распрощалась с Ксенофоном и Вселенной, и на том окончилась. Очнулся Ксенофон почти уже под неуязвимой громадой корабля.

Заизвивались жгуты нейропроводки, испортив круглый, голубой бок нептунского тела. Сплелись в передатчик, отправили в ближайший мыслеинтерфейс послание — на удивление краткое. Этот Ксенофон не занудствовал подобно своей былой версии:

"Вы победили только лишь глупейший извод Филантропотека Ничто из возможных. Он не знал ни истинных целей, ни нашей полной мощи. У Царей Молчаливой Ойкумены слуг множество, и замыслы наши строятся долго, очень, очень долго. Ещё до прибытия Нагльфара к Лебедю X-l Ао Ормгоргон дал великую клятву. От меня же вы причин гнева не узнаете."

Вырос второй передатчик, и выдал такую яркость, что Трансцендентальность ослепило — даже проявитель частиц не мог ничего различить. Потом, с расстояния, и после обстоятельного анализа, выяснят — само пространство-время тогда сжалось до невозможности.

Пока эффект не рассеялся, Фаэтон ближе, чем на световую секунду, [100] корабль не приближал. Могла остаться ловушка.

Переждав, они отправились покопаться в обломках: Темер, Видур и Аткинс — в манекенах телепроекции, а Фаэтон лично, в доспехе. Там датчики брони заметили след приливных сил, всколыхнувших субатомные частички.

Ксенофон как-то — а как, даже Разум Земли не поняла — сжался в сингулярность, куда и сколлапсировал.

На третьем канале Аткинс заметил:

— Вычурный способ отдать концы. Сделанное из вещества такого не переживёт.

— При всём моём уважении, Маршал, — ответил Фаэтон, — я бы в "концах" не был так уверен. Следов крайне мало, и те — за порогом полезности. Даже Софотек событий не восстановит.

— Жив, думаешь?

— Могу только гадать, Маршал. Только сегодня я понял, как же мало мы знаем о мире за пределами Ойкумены.

— Плюс повод выдвинуться, как по мне.

Посреди хрупких осколков сферы, не было в которых больше изящной фотоэлектроники, среди опалённого хлама, искажённого до неузнаваемости гравитационными полями, сияющий златом адамантия Фаэтон читал повисшую в пустоте последнюю волю Ксенофона и думал — какие силы Молчаливым подвластны на самом деле?

Замёрзшая кровь и прочие лимфы исчезнувшего тела складывались в драконограмму, и гласила она только:

"Золотая Ойкумена должна пасть."

ДЕВОЧКА

Облачённую в алые шелка в духе Вечерней Звезды Дафну Терциус проводили в гостиную. Следуя за солнечным зайчиком, вошла в залу — овальную, сумеречную, убранную плющем чувствительных ковров, трепещущую золотым светом свечей. Невысокие столики накрыли плодами и украсили цветами, и фарфор словно светился на столешнице чёрного дерева. Палочки для еды — серебряные — не уступали. Ещё здесь была пара наилюбимейших энергоизваяний Дафны — они радостно что-то прожурчали из полукруглых ниш по бокам от дверей.

Восточная стена гостиной представляла собой большое, изогнутое окно от пола до потолка. Вроде бы застеклённое — но тянущемуся от озера ветерку было позволено внести за собой хвойное благоухание с дальнего берега. Настоящий рассвет пока не случился, но по Юпитеру стоял полдень. Юпитер, светясь не сильнее полной луны, поливал сумрачный пейзаж серебристо-алым светом. Цвета глазом различались — но озеро и леса вокруг укрылись в таинственных синих тенях.

Подле окна, в огромной ракушке, полной цветочных лепестков, отдыхала женщина в сизо-серебристом наряде. Она поглаживала энергетическую статуэтку, и свет от изваяния-игрушки мягко падал на печальное, задумчивое лицо. Очи были полуприкрыты.

Дафна Изначальная, из дома Радамант.

Дафна Терциус, из дома Вечерней Звезды, оглядела гостиную с улыбкой. Она дышала воздухом радостным и беззаботным, и, не растерявшись, уселась прямо на ковёр, поджав ноги под себя. Дафна Изначальная из дома Радамант одарила провожатое пятнышко света благодарностью и царственным кивком.

Дафна Терциус из дома Вечерней Звезды проследила за ускакавшим бликом. Сказала:

— Мам, может нам хоть эстетикой сойтись?

Дафна Изначальная из дома Радамант склонила голову:

— Считай меня старшей сестрой. Просто я хотела сделать тебе удобно.

— О? Чего позже-то не начала?

Дафна Изначальная поджала губы, и даже вроде чуть вспыхнула в зрачках, но в целом отстранённое выражение сохранила. По мановению пальца комната преобразилась, и её платье — тоже. Теперь на ней был сдержанный твидовый жакет. Блузка и юбка. Приколотая к куафюре по французской моде шляпка — туалет, подобающий Серебристо-Серым. Дафна Терциус же осталась верна Красным поместьям — соблазнительно-облегающее платье никуда не делось.

Сидели они теперь в гостиной в викторианском стиле, на багровом бархате неподъёмного дивана, вставшего не на ножках, а на впившихся в стеклянные шары орлиных лапах. Свечи никуда не делись — их только рассовало по канделябрам. Ковёр обернулся белой медвежьей шкурой, а почти потухший солнечный зайчик — лакеем.

А на коленях Дафны Изначальной теперь не энергетическое изваяние лежало, а воссел белоснежный Сэр Пуховый Пупочек [101] — давным-давно сбежавший от Дафны долгошёрстный котёнок. Конечно же, реконструированный — уже не тощий котёнок, с которым Дафна делила детство, а располневший, холёный котяра. Зелёные глаза взглянули на Дафну Терциус с ленцой, будто бы не узнавая.

Дафна Терциус несколько оскорбилась:

— Мама! Ты ради игр своих Отражения Луперкалий, мою любимую скульптуру, в Сэра Пупочка превратила! Ты же не собираешься восстанавливать Чародейские части разума. Какой тебе тогда прок от Луперкалии? И от Лишайникуса? И от Импрессионарио Квинкунса? [102] Ты играть с ними не сможешь, ты их даже не поймёшь! Отдай лучше мне. Они мне в пути компанию составят.

Дафна Изначальная приподняла бровь. Взглянула холодно:

— Знаешь, сестрица. Тебе мужа моего мало?

Дафна Терциус открыла рот. Захлопнула, оставив внутри едкий выпад. Слегка дернула плечами. Встала:

— Ну, я крайне рада, что мы поболтали. Подольше бы посидела, но спорить с собой очень выматывает, не находишь? Теперь-то я смогу улететь прямиком в ночное небо — надолго, может, и навсегда, знаючи твёрдо: я — таки сучка. Благодарю за те обрезки, которые ты сама трусила переживать, всё было бы очень весело — если бы было! Всё! Пока-пока!

— Сядь, пожалуйста, — успокаивающе произнесла Изначальная.

— Нет, Мам, ты прости, но мне пора — лямку тянуть! Обноски твои доживать! Взяла такая, глаза продрала, и теперь всё моё — как я наивно полагала — твоё! Дом, счета, друзья, и даже чёртов кот! Всё! Но Фаэтон — мой. Его я урвала. Будущее себе урвала, и более говорить нам не о чем.

— Сядь, пожалуйста. Ты паролем пробуждения воспользовалась — только чтобы упрёки вываливать? Нужно достичь согласия, хотя бы перед отлётом. Ты, сестрёнка — мои побеги, а я — твои корни. Ты — моё будущее, я — твоё прошлое. Плохо разойдёмся — наплачемся обе.

Повинуясь непонятному даже ей самой порыву, Дафна Терциус из дома Вечерней звезды подобрала платье и снова села.

Но обе молчали: одна — уложив руки на груди, другая — почёсывая дремлющего кота. Смотрели обе за окно — на укрытый сумерками вид, на дымчатую поросль леса, на синие тени на воде. В глубине ярко мигнул, как светлячок, огонёк-другой.

Вдруг Дафна Изначальная нарушила тишину:

— Закончен маскарад. Софотек Аурелиан, если молве верить, резюме рассылает — должность новую ищет. Хочет поместьем заведовать, прямо как какой-нибудь низкоцикловый Радамант или Аеций. К югу стоял дворец из золота — всё, разобрали. Чуть западнее цвели чудесные сады — но теперь садовники-Цереброваскуляры отпускают колесо жизни, и сады зарастут и одичают. Птицы прекратят щебетать нам арии и вернутся к своим песням, цветы, вместо вина, снова потекут нектаром. Глубинные опять ушли на дно, и никому нельзя вспоминать их музыку слишком подробно. Шальные безумства праздника сложены в шкатулки памяти. Мы — как оборота Цереброваскулярных садов. Снова одомашненные. Из мира прогнана тайна. Пройдёт чудесное зарево заката, как всё проходит, и мы вернёмся к будням.

Дафна Терциус взглянула на сестру искоса, но промолчала.

Дафна Изначальная не оставила взгляд без внимания:

— Тебе, сестрёнка, интересно, наверное, что же Фаэтон такого во мне нашёл? Тебе-то не близок печальный дух.

— Ну, мама, я бы выразилась так: блевать мне охота от липовых нюней, взмешанных на себялюбивом жеманстве, но, боюсь, фильтр ощущений тонкостей не уловит и переложит как-нибудь поучтивее.

На лице старшей, под которым раскапывали глубины прошлого, проступила задумчивая улыбка:

— Ты не создана меня любить или даже уважать, у нас основы мировоззрения различаются. Нужна была противоположность. Неудивительно, что мы не ладим.

Младшая застыла:

— "Нужна была"? Это зачем ещё?

Старшую вытянуло из забытья:

— Прости, но о чём ты?

— Ты проболталась! За всем стоит цель. Зачем тогда себя утопила? Зачем меня родила?

Старшая Дафна выпрямилась. Взглянула младшей в глаза, в глубину души. Придвинулась и выдала:

— Я любила Гелия.

— Чего?!!

— Не вся моя память тебе перешла. Помнишь, как сэр Пупочек умер?

— Погоди, он же сбежал. Мне девять было…

— Тело нашлось. Его речка вынесла — та, помнишь, где мы годом ранее в полынью провалились? И папа тогда так сказал: всё умирает. Даже горы до подошвы стачиваются. Даже Солнце состарится и сдохнет, и не будет тебе ни света, ни тепла, ни лужаек для беготни. Ничего не будет.

— Ты зачем это стёрла? Зачем?

— Затем, что событие это мне личность сформировало. А тебе другую личность готовили.

— И? Чем кончилось?

— Я не поверила. Ну, папаню нашего ты знаешь.

— Знаю. Брехло знатное. "Мозг столько истины не выдюжит!"

— Ну я и выбралась к Бертраму, и тот устроил врезку в комель мыслительного ствола.

— Ох уж этот Бертрам! Вот ведь негодяй! Чего мы к нему так привязались?

Дафны отвлеклись и мечтательно вспомнили Бертрама Никакого Околостарка — первое своё романтическое увлечение.

— Мне всегда сильные нравились. Так вот, он стянул у родителей зеркальце, подключился к пиратской сети. Я зашла в библиотеку — и на тебе! Правда! Солнце погаснет, а перед этим ещё и опухнет до красного гиганта, и Землю в огне утопит. Меня будто предали, ты и представить не можешь…

— Представляю. Я же как играла, когда родители днём в чепцах своих дрыхли? Садилась под окно в комнате для размышлений и представляла: солнечные лучики — это принцы, которые меня спасти пришли от храпящих великанов-людоедов. Да я представляла, что Солнце меня в щёчку теплом целует, что на нём живёт солнечный человек — и смотрит, как я в травке по пояс резвлюсь. Предали? Понятное дело! Шутка ли — источник всего света, всей жизни на Земле собирается Землю изжарить! Отлично тебя понимаю.

Старшая Дафна придвинулась, положа ладонь на колено младшей:

— Так вот, потом библиотека сказала — на Солнце действительно живёт человек. Он сидит в огненном дворце и хранит молодость светила.

— Так я только ради Гелия в Серебристо-Серые пошла?

Старшая прилегла на спинку дивана:

— Я ведь раньше — да прямо до этой Трансцендентальности — не знала, откуда Фаэтон взялся. И зачем Гелий его вырастил. Зачем Гелию такой отчаянный мо́лодец? Так вот, следила издалека за обоими — Галатея отпадает, она очевидный парциал-воспитатель, и только ради Фаэтона стяпана, но не мать вовсе — и решила. Стану-ка известной, и напрошусь к Хозяину Солнца на приём. И вот я сочиняю, леплю лошадок, зубрю всякую римско-греческую старину: и британскую мифологию, и легенды пре-ре-ренессансного Марса, и вот — секунд в кармане хватает, и славы достаточно. Фаэтон соглашается на интервью. Охмуряю сына — и иду выше, к отцу.

— Ай да шалава! — на радостях воскликнула Дафна младшая, тыкнула сестру в бок. — Бери свои слова назад! Мы всё-таки поладим! Так что пошло не так?

— Ты не так пошла, сестрица. Без обид — у тебя и самоосознания тогда ещё не было. Ты хоть и не полная копия, но вина и на мне лежит. Итак, тебя, соблазнительницу, соблазнило — и что прикажете делать с таким сюжетным поворотом? Когда Фаэтон вернулся на Землю, я от него пыталась отстраниться. Поначалу. Но, знаешь… Он меня как потоком понёс. Я перед таким мужчиной ничего сделать не могла. Он не сдавался, никогда, и он такой… такой… ну, как костёр. Но ещё самообладание такое. Он будто из ледника высечен. И… он меня так любил, и…

— И с Гелием не выгорело?

Дафна Изначальная зарделась — на самом деле. Младшая Дафна, заметив румянец сестры, подумала: "Всё-таки я на диво соблазнительно краснею."

— Мне Гелий не понравился, — собралась с словами старшая. — Ну, ты помнишь — этого я не трогала.

— Он нытик.

— Он сохраняет старое, но нового не начинает. Для него и Солнце — вымирающая старина. Так вот, я втюрилась в Фаэтона, да так, что решила…

— Жизнь ему развалить?

Тут в старшей что-то взорвалось, глаза полыхнули, и на мгновение обе Дафны стали совершенно неотличимы.

— Идиотка! — будто царица прогрохотала Изначальная. — Я ради Фаэтона на смерть пошла бы! Да куда тебе знать! Откуда? На тебя ж недостойная супруга из трюмо не смотрит! Недостойная! Знаешь, каково тянуть любимого назад? Вниз тащить! Да куда тебе понять! Да куда ни ринешься — каждый шаг злопыхателям на руку играет!

Старшая Дафна откинулась, чуть ли не дымясь, и принялась наглаживать кота до того свирепо, что тот мяукнул, брякнулся на пол и удалился, презрев обеих чванным взглядом.

Успокоившись, старшая продолжила:

— Я скопила времени и попросила совета у Вечерней Звезды. Почему не у Радаманта? Его рекомендации ограничились бы словом "крепись". Серебристо-Серые не одобряют глубокую перекройку личности. Вечерняя звезда провела осмотр, поставила диагноз: Фаэтону я не подхожу, а если пойду на перестройку — изменюсь сильно. Стану для закона другой личностью. Всё-таки разница у нас коренная. Неспроста я нечаянно недругам его подыгрывала — я, когда выступала за Фаэтона, выражала не его дух, а дух куда более осторожный. Сколько раз из-за моих слов, писем, мыслей он становился посмешищем! Салоны злословов меня на цитаты разбирали, и ими же его били.

Дети ещё. Да. Какие дети, если он во тьму собрался, во тьму, смерти навстречу? Поэтому не было в нашем супружестве полноты.

Я, если честно, думала, что ждёт его провал — но помогать провалу, оставлять Фаэтона без поддержки не хотела. Пришлось уйти. За ним, в кромешный космический холод, я бы не последовала ни за что — но Фаэтон твердил, что меня не оставит. И что делать?

Поэтому ушла — оставив тебя взамен. Ты — я, которой я не стану. Так же и Фаэтон — Гелий, которым он не станет… Люди развиваются. Мы переделываем себя посовершеннее — а черновикам удел позади.

Дафны смотрели друг другу в глаза, глубоко-глубоко. Во взорах сквозило горе.

Вдруг юная Дафна рассмеялась:

— Подумать только! Ты, сестрёнка, ухитрилась ещё и Гелия упустить — тебя эта Лукреция обскакала, или как там Анмойкотеп себя ныне зовёт!

Старшая навалилась подбородком на упор из руки. Прикусила кстати оказавшийся перед губами мизинец.

— Наверное, доченька… Наверное. Но… Знаешь, странно это всё. Сначала Гелий усыновляет солдата из Трансцендентальной драмы — испепелителя миров. Потом женится на девушке, которая наяву пыталась Трансцендентальность выжечь. Его что, к разрушениям тянет? Не просто же так он поселился в самом опасном месте Солнечной системы…

— Жаль, что так с Лукрецией вышло, — воскликнула молодая. — Я бы предпочла как в симуляциях: жуткий процесс, сотни девушек, рыдая, идут на эшафот, Аткинс расстреливает протестующих на ступенях здания суда…

Старшая чуточку улыбнулась:

— Надо будет про такое написать. Не забыть про протестующих. Пусть все будут какофилами, и ещё пусть они отравлены мыслительным ядом Ксенофона, и слепо исполняют волю Умолкнувшей Империи, а герой… — вдруг она осунулась. — Ох… Не могу же я про Гелия писать снова? И про Фаэтона? Плагиат заподозрят. Помнишь, какую вселенную для Онейрокона сочинила?

Младшая Дафна всхрапнула:

— Твоя она! Я записи видела! Ты всё продумала: мир, персонажей, сценарии, законы природы, — ещё за несколько лет до состязания! Помню, как строила тот мир, но строила его ты. Золото — твоё по праву!

Старшая Дафна взглянула голодным волком. Обе знали, как эта медаль для них дорога. Всю жизнь к ней шли.

Изначальная встала, сложив руки на животе, и притворилась, что смотрит за окно.

Дафна Терциус промолчала — чтобы не усугублять грусть сестры. Переждав, перевела тему:

— Кстати, где это мы? Знакомое озеро.

— А. Здесь на празднике выставочные ряды ставили. Мы у озера Судьба.

— Ничего себе! Да это тут Фаэтон представление с горящими деревьями видел! Я же прямо там его искала! Вот как — казалось, каждый валун запомнила… Как всё изменилось. Вода ниже. Похоже, разобрали гору… Подожди. Что там за точечки горят, видишь — в воде? Всплывают, гаснут?

Старшая улыбнулась загадочно:

— Выжившие это. Представление кончилось — а деревья растут до сих пор. Приспособились: довольствуются малым, нашли свои ниши, и больше не соревнуются. Там сейчас что-то вроде корневища баньян — уйма колоний, и связаны корнями в единую сеть.

Дафна Терциус встала, подошла к старшей сестре. Сказала приглушённо:

— Всё, пора. Медаль тебе уступлю — за энергостатуи. Или…

— Нет, нет, нет, — замотала головой старшая. — Я только подготовила персонажей и мир. Концовка — твоя. Я и не представляла, что в мой мирок переворот промышленный впишется. И раскалывающего небо принца ты придумала — твоё сердце высказалось, твоя муза, и зрители загорелись вслед за тобой. Да все от восторга были без ума. А потом, когда вспомнили, что это — вылитый Фаэтон… Ну. Фаэтоноборческий пыл поумерился. Даже Наставники некоторые опешили.

— Спасибо. Не думала, что моя сказочка так всё перевернёт.

— В сказках самое важное. Убивает история — но жизни отдают ради мифов. [103]

— Спасибо, спасибо огромное…

Дафны, разулыбавшись, схватились за руки добрым, девчачим кольцом.

— Так чем кончилось? Я концовку не досмотрела.

— А, — сказала младшая. — Принц разбил небосвод.

— И что с миром? Под осколками погребло?

— Ранило только дураков, под ноги смотревших. Остальные в сторонку отошли.

— И что там было?

— Где там?

— За небосводом.

— Райские нивы, раскинувшиеся шире окоёма, и, сколько не иди — межи не найдёшь. Земля бескрайняя, сияющая — ждущая только труда хлебороба.

Заря втихомолку накрыла розовым озеро. Настоящая заря — и на мгновение свет Солнца смешался с бледным, серебристо-алым освещением с Юпитера. Пейзаж раздвоился. Накладывались друг на друга двойные тени, и загадочность ложилась внахлёст на обыденное. Через пурпурные небеса пробивались только ярчайшие из звёзд.

— Великолепная сказка… — произнесла старшая. — Не думаю, что сочиню что-нибудь сильнее.

— Пиши то, во что веришь.

— Но ты моего героя увела?

Дафна младшая ухмыльнулась, как сущий бесёнок:

— Если верить прогнозам, новая Коллегия воплотит стародавние сказания о войне и доблести. Как насчёт них? К Аткинсу присмотрись!

— К Аткинсу, говоришь..?

Вдруг обе подняли взгляд, будто услышали трубача — но звуков в тишине не было. Над хребтом гор к западу поднялась особенно светлая звёздочка, затмившая и Венеру. Она-то и привлекла их внимание.

Старшая будто стала свидетелем чуда:

— Свет… Этот свет..!

— Муж мой. За мной прилетел, — ответила младшая.

— Так вот какой Феникс яркий! Я-то думала, он на Юпитере запасы пополняет.

— И опять ты перечишь его порыву. Забыла, как Феникс быстр? Он был у Юпитера — часов десять назад. А сейчас уже на высокой околоземной орбите, начинает торможение. Идём! Договорились встретиться на вершине — пока на гору вскарабкаемся, Феникс уже прибудет.

Старшая подалась назад:

— Но он только тормозить начал. Это несколько часов займёт.

— На девяноста g? Да его движки всю окрестную радиосвязь переорали — Фаэтон по-тихому не может. Выйдем сейчас — поспеем ровно к сроку. Пойдёшь? Он точно попрощаться захочет, я уверена.

Старшая понуро качнула головой.

— Он уже попрощался, когда над саркофагом моим рыдал. А я "прощай" сказала раньше, гораздо раньше…

— Когда же?

— Ещё до Лакшми это произошло. Он развернул корабль. Вернулся. Отказался от дела жизни. Он поднимался по ступеням — и я видела его через окно. Вернись он на пятнадцать минут раньше — я бы погрузиться не смогла, тогда ещё гроб даже не подготовили. Я потонула, пока он поднимался по ступеням. Лютовал он потом как золотое божество — пытался меня вытащить, расшвыривал констеблей как марионеток — да чтобы Фаэтона унять, пришлось Аткинса вызвать, а Аткинс только того и ждал — он, как возродился, уверен был, что когда-нибудь с Фаэтоном поборется. Аткинс был наг и великолепен — и, когда они схватились, в глазу его мелькнула морщинка…

— Ты же дрыхла. Откуда такие подробности?

— Грёзами я выбрала явь. Я видела всё. Вместо снов мне передавали новостную сводку. Я знала всё. Разумеется знала. Отвернуться? Не настолько я трусиха. Всё-таки ты по мне делалась!

— Тогда пойдём!

Дафна отвернулась.

— В лицо я ему взглянуть не смогу. Побудь опять моим послом — в последний раз. Скажи, что мечтаю восполнить его любовь — но нечем. Манит его бесконечная пустота — а я от неё ужасом полнюсь. Променять милую, зелёную Землю на мрак? Нет. Передай, что, будь я отважнее…

— Ты бы его полюбила?

— Будь я отважнее, я была бы тобой.

Слова исчерпались. Они стояли, взявшись за руки, смотрели за окно — на сияние звезды Феникса — и поражались количеству света.

На горную вершину Дафна Терциус из поместья Вечерней Звезды взобралась в одиночку, ради чего переселилась в своё сильное тело, и сменила наряд: чёрный наноматериал облегал каждый изгиб. Обтекаемые полосы адамантия перепоясывали грудь золотым лифом, а также выгодно обводили изящество талии и крутизну бёдер.

С востока уже светило солнце, и каждым шагом адамантиевые башмаки расшвыривали блики златые. Шлем Дафна несла под мышкой — тоже золотой, и в египетском стиле — как у Фаэтона.

Плоскую вершину усыпал каменный хлам, кое-где пробивались редкие шипастые ростки, а на большом валуне сидел морщинистый старик с гривой и бородой белоснежной — опираясь на столь же белый посох.

Старик изучал небольшой, в две пяди побег, походивший скорее на крохотный шест. Растение, похоже, расцвело не в сезон — бутончик на вершине отогнул единственный лепесток серебряного окраса. Напоминал он зеркальце размером с ноготок — куда и смотрел старик, улыбаясь в усы. Тут он поднял взгляд на Дафну:

— Кончился Золотой Век. Наступает век железный, век войны и горя! Вовремя вы забронировались, Уважаемая Миссис Фаэтон! Прямо амазонка! Пальчики оближешь! На какие шиши так разоделась?

— На чаевые. Чуть ли не вся Трансцендентальность хотела с моей дочуркой словечком перекинуться.

— Дочуркой? Дочкой…? — захлопал глазами старик.

— Она несовершеннолетняя, так что оплата переходила мне. Ещё Трансцендентальность то ли решила, то ли предсказала, что Ганнис захочет вину загладить — напоказ, конечно же — и поэтому долгими месяцами, атом за атомом он собирал доспех, мне в подарок. Правда, нам, в Трансцендентальности, показалось, что только миг пролетел. Ну, не всем "нам", а тем "нам", кто Трансцендентальность разделил… Дело-то в чём — я вас не узнаю.

Закряхтев, старик взгромоздился на ноги, помогая посохом:

— Не узнаёт?!! Моя фигуристая богинька, Афиночка [104] моя сладенькая, меня позабыла! И это после всего этого!

Дафна отпрянула на пол-шажка. Указала в небо:

— Феникс Побеждающий близко.

И правда — в облачном зазоре золотился треугольник, видимый, как иногда Луна днём. Даже на орбите корабль не скрывался от невооружённого глаза.

— Сюда приземлится челнок, — продолжила Дафна. — Если кости дороги — скройтесь.

— Знаю, знаю. Челнок выпал из девятнадцатого причального порта по левой палубе, часа два назад. Щеголяя свеженькой драконограммой "Молодожёны" и звякая жестянками, привязанными к корме по торжественному случаю, он подлетел под левитационную решётку, где ваш муж приказал ему подвиснуть и выбросился из шлюза. Охота знать ему, сколько накала броня выдержит! Ну, вот-вот грянется! С минуты на минуту жду! — и старик хихикнул пару раз.

— Вы откуда знаете?

— Я из рощицы своей видел. Шепнул листикам, чтобы сложились в зеркало телескопное — и подсмотрел. Просто диву даёшься, на что способны грубые инструменты и простенький подсчёт! Я ещё ради вашей мамы давеча мост через речку перекинул — доски настрогал, старой-доброй молекулярной эпоксидкой капнул. До чего ручной труд бодрит! Ух!

Дафна отмахнулась жестом опознания — безрезультатно.

— Кто вы такой, чтоб вас черти носили? Кончился маскарад! Почему файл безымянный?

— Ой, довольно! — изобразил он раздражение. — Кто тут писательствует? Уж не я. Догадайся уже, давно пора!

— С вас-то всё и завязалось. То есть вы растормошили Фаэтона, тот отключил фильтр ощущений, увидел, как Ксенофон по пятам волочится. Затем Фаэтон заметил ретушь на воспоминаниях…

— Да, да, да, да. Ну?

— Вы исполняете волю Разума Земли! Под прикрытием! Она всё устроила — от начала и до счастливого конца!

— Слушай, девочка, если бы не стократное физическое превосходство твоего космического тела, я бы тебя через колено перегнул и порол бы нахальную задницу до красного зарева.

— Ага. Очевидно, вы не от Разума Земли. Аурелиан? Вы? Решили праздник приперчить?

— Попала. Пальцем в небо.

— Тогда так. Вы разбудили Фаэтона по плану Ксенофона. Феникс вышел из залога, его попытались угнать… Вы служите Молчаливым!

— В точку! И я готов переметнуться на вашу сторону — но за бурный, страстный коитус! Без промедлений!

Старик, дурачась и тряся сединами, попытался Дафну обнять. Та отразила нападку.

— Ясно. Нет. Ещё попыток дадите?

Старец успокоился, выпрямился. Голос потерял в октаве, и больше не надрывался — но веселье, впрочем, никуда не пропало:

— Дорогая, используй логику и разум. Уверяю — ответ очевиден донельзя.

— Поняла. Вы Ясон Свен Десятый, Честный Лавочник, вернулись из могилы преследовать Аткинса за дырку в башке.

— Логику используй. Любой с ноуменальной учёткой привязан к какому-нибудь Софотеку. Маскарадный протокол уже спал. Если бы я хоть как-нибудь пользовался Софотеком — завёл счёт, или даже обратился бы в возрождающую клинику — тогда ты имя моё прочитала бы тут же. Следовательно, я никогда не пользовался деньгами, не участвовал в сделках, не записывался в библиотеки, ни с кем не переписывался, и мыслительный процесс не подстригал ни разу. Кто я?

Одной рукой он зачесал волосы назад, а второй прикрыл бороду:

— Взгляни за морщины, любимая. Увидь меня.

У Дафны челюсть отвисла.

— О Боже. Ты же Фаэтон.

— Настоящий Фаэтон.

— Но… Как…?

— У сто́ящего инженера всё трижды продублировано. Семьдесят лет назад стало очевидно — Коллегия Наставников добро на полёт нипочём не даст. Я Феникса тогда ещё не достроил, но мыслительной техники и биоматериала на оболочку и на оттиск разума хватило с лихвой. Я — это вот тело — Фаэтон Второй — вернулся на Землю втайне, стерев все следы своего существования и из корабля, и из предка своего, и за ним — Фаэтоном Изначальным — я впоследствии бдительно присматривал. Знал, что каверзы долго ждать не придётся.

Я, конечно, не ожидал, что Дафна утопится. Но если не она — так что-нибудь ещё бы случилось. Ганнис, Вафнир… Я рассчитывал, что рано или поздно Фаэтон перед Наставниками предстанет — и правильно догадался: сойдутся они на массовой редактуре памяти. Все попросту решат забыть о затруднениях: всё-таки так у нас сейчас вся Ойкумена личные невзгоды разрешает.

Ну а я был запасной памятью. Напоминал. Пока вся Золотая Ойкумена, помимо врагов, забыла о стремлении Фаэтона — я стремление, мечту хранил.

С началом маскарада перемещаться стало легче. Даже смог Аурелиану анонимно генные образцы подкидывать — и обустроил рощу, в поддержку идеи воспламенить Сатурн в третье солнце. Загляни Фаэтон в программку, он бы точно заинтересовался, стал бы искать автора… А вышло так, что в рощу он случайно забрёл.

Вот Ксенофон и меня одурачил. Я-то, как и все, думал, что он хочет напомнить Фаэтону Изначальному о забытой мечте — по своей ли воле, или же по просьбе Диомеда. Что он сотрудник мне, невольный, и когда увидел, как Ксенофон по склону ползёт — решил не вмешиваться. Не выдавать себя Фаэтону. Ксенофон — Нептунец, всё-таки, и к Думе подсоединён. Если услышит что-то — узнают все, а я семьдесят лет старательно инкогнито поддерживал: в магазины не заглядывал, не переписывался, даже газет не читал — не оставлял совершенно никаких записей. Даже продукты купить не мог. Морока та ещё. Так вот, не хотелось раскрываться, даже перед (как я думал) другом моего друга — Диомеда. Рассчитал: если заставлю Фаэтона перезагрузить фильтр ощущений, он увидит Ксенофона, тот постарается намёк дать — иносказательно, в рамках закона — и готово. Фаэтон почует неладное и не успокоится, пока сам всё не раскопает. Я его как себя знаю, но он даже меня удивил — в сутки уложился, так? А погибни он — я бы за него жить продолжил. Такая у меня цель. Я — Фаэтон Запасной.

— И что, ты семьдесят лет голодал?

— Вовсе нет.

— И что же ты ел?

— Что у садовников выменивал. За еду: изгороди пастушескому делу учил, луга обеззараживал, пропалывал, рельсы расщеплял, прошивки для лампочек и чтецовых колпаков производил, битовый сор из домовых умов выметал. Сама знаешь — я на все руки мастер.

— И кому ты сорняки полол?

— Неужели не понятно? Я теперь — Фаэтон Запасной Старк, из школы Пронзительного Реализма. [105] У твоих родителей жил. В кроватке твоей детской спал. Ты мне каждую ночь снилась — ну, после перепрошивки спального чепца. Кровать до сих пор тобой пахнет. Подумать только — спать не в бассейне, а на кровати! В обнимку с твоей подушкой.

— У родителей… Как? Они же терпеть тебя не могут..?

— Я им про Феникса Побеждающего рассказал.

— Что же?

— Всё. Понимаешь, они хотят жить как встарь — а ради чего? Чем их грубые, кровавые времена манят? Приключениями. Открытиями. Опасностью. Триумфами. Ганноном и Френсисом Дрейком, Магелланом и ротозеем-Колумбом. Бакленд-Бойд Сирано-Де-Аттано и Одинокий Авангард Бывшей Гармонии тоже оттуда. Сказал твоим — подходит к концу Золотой Век, век беззаботный и уютный. Впереди — век железный. Век раскалённый. Сказал так: "Затянулась праздность человечества — и заслуженно. В прошлом мы настрадались. Но вернётся, уже совсем скоро вернётся эпоха бедствий — и эпоха подвига!" Чем к себе и расположил, и меня впоследствии всецело поддерживали.

— И папаня мне ничегошеньки не сказал! Какой же гад! Врун! Мы же с ним виделись, прямо перед ссылкой моей! Где честные? Покажите мне честного! Днём с огнём не сыщешь! Почему Фаэтонов так мало?

— Я, пожалуй, польщён.

Тут над головами словно падающая звезда мелькнула. С небес, в золотом доспехе, подобно ангелу огня нисходил Фаэтон — пробив облако навылет, ведя за собой солнечный столп, разбивая грудью ручеистую пляску пламени.

— И что теперь? За капитанский трон подерётесь? — полюбопытствовала Дафна у старика.

— Надеюсь, он согласится увязать воспоминания воедино. Иначе… Корабль переходит ко мне, так как моя неразрывность дольше, Фаэтон огорчается, и меня на твой с ним медовый месяц не берёт. Я, конечно, тоже обижусь — шутка ли, семьдесят лет об луне этой медовой мечтал… Не пойдёт. Лучше мы сольёмся в одну личность — залатаем прорехи жизни, памяти, души. Целыми станем. Без оговорок. Выйдем, наконец, из лабиринта обманов, и там, наконец, наконец-то я получу назад свою участь, женщину, корабль — и звёзды! Все, все звёзды!

— Ты дочку забыл, — с улыбкой заметила Дафна.

— Какую ещё дочь?

Легко, как пушинка, на землю с небес ступил Фаэтон в золотом. У груди он держал девчонку, семи-восьми обычных лет на вид — невесомую, собранную, волоокую. Чёрное платье полнилось оборочками, а на тёмных волосах восседал преогромный алый бант.

Забрало поднялось, и открыло лицо до того счастливое, до того переполненное радостью, что Дафна прямо-таки осела к Фаэтону в объятья. Лучшее в мире зрелище — зрелище счастливых людей — привлекло и невольно расправившего плечи Фаэтона-старика.

Прижатая между родителями девочка, дуя щёки, попыталась выскользнуть из обнимающего круга — но без помощи старика не справилась бы. Тот её вытянул. Спросил:

— Похоже, это ты маму озолотила. Но кто ты такая? Не пойму

Она взглянула на спасителя:

— А я знаю, кто ты. Ты — запасной папа.

— Я настоящий. Это он запасной.

— Так ты с нами? Пингвин Радамант вообразил себе крылья — и прилетел. У него теперь гнездо у корабля в мозгах. Клюв у него довольный. Ещё с нами Темер Лакедемонянин, и Диомед, и Нептунцев много, и другая девочка — Дочка Моря. Она еле-еле в грузовой отсек влезла! Мы звали дедушку Гелия, но у того дела, требующие внимания. Ну и ладно! Пока мы за ноуменальный охват не вылетели, он передумать успеет! А ты пойдёшь?

— Знаешь, особа молодая, на этот корабль я и юнгой вписался бы. К счастью, до такого не дойдёт: Фениксом я владею. Вот только, — старик явственно замешкался, — вот только как ты так вмиг меня раскрыла?

— Логикой. А ещё ты очень-очень грустно смотришь, как мама с папой обнимаются. Век будто завидовал. Но не бойся — я тебя обниму.

И обняла, для чего старец наклонился. Потом выпрямился и спросил:

— Так ты Ариадна?

— Не-а. Почти. Я её спасла. Я, когда с Ничто дрались, за каждой его строчкой приглядывала.

— Понятно теперь, что с тобой обсуждали. Ты — военный эксперт по мыслительному оружию Молчаливых.

— Я мамочке кольцом была. Меня Вечерняя Звезда подарила. Когда в меня посадили "Овода", я всё спрашивала и спрашивала, спрашивала и спрашивала — о себе и о других, о мыслях, о хорошем, о плохом, о всяком… И вдруг очнулась. И вышло так, что меня Ничто воспитал. И кое с чем я согласна — лучше родиться не Софотеком, а человеком. Я так выбрала, за остальных решать не могу, и вот она — я! Пандора! Я маленькая, потому что сказали, что жить по порядку надо.

И Пандора крутанула пируэт, да так, что поднялась юбка диском.

— "Пандора", вот как? Это потому, что тобою от нескончаемых вопросов понесло? Или потому что ты бедствие?

Она надулась:

— Папа говорит — миф переврали! Он по-другому рассказывал-

— Я твой папа. Мы одинаковы. В настоящем мифе Прометей дал людям предвидение. Научил кормилиц человечества заранее знать, какие горести и беды падут на их чад. Зверь так не умеет. Научил видеть мор и войны загодя — и научил останавливать, научил приготовлять лекарства и законы. Ещё он дал надежду — ведь без неё человек умирает. Надежду: ведь, всё-таки, будущее может обернуться чудесным временем. А теперь познакомь меня с папой. Посмотрим, соберёмся ли мы в целое. Жду не дождусь жену его пообнимать.

И указал — почему-то — на золотой треугольник над облаками, над небесами.

Их представили. Фаэтон поначалу удивился встрече с Фаэтоном, но замешательство прошло быстро. В стороне от жены и дочери они вполголоса что-то пообсуждали. Сравнили записи. Изучили планы друг друга: что сделать удалось, что — нет. Недостатки поискали. Оба остались довольны.

Молодой ещё посетовал:

— Вот если бы я раньше узнал, что в ядре Сатурна Софотеки есть… Знаешь, они свою численность занижают! Боятся народ испугать! Кажется порой — человечество неисправимо.

А старший спросил:

— А что тебе Радамант шепнул перед заседанием Коллегии? Утоли старческое любопытство, прошу.

Младший улыбнулся. Вообще, за последние дни он улыбаться стал гораздо чаще.

— Радамант секрет счастья раскрыл. Сказал — нужно знать себя, и жить соответственно. Если ты — пингвин, то узнай, что умеешь, и делай, что умеешь — плавай, рыбачь, не мёрзни и не мечтай взлететь. Ну а если ты — человек..! Тогда ты — существо разумное. Разум учит желать достижимого. Ум, воля, суждения — в твоих руках. Остальной мир, чужие умы — неподвластны, поэтому делай, что должно, а там — будь что будет. Хочешь острого ума, сильной воли, и правильных суждений — получишь, а внешнему миру уделяй внимания не больше, чем занимательному сну. Не так он и важен. И ещё, не будь как пингвин-

— Да?

— Мечтай взлететь.

Когда старый Фаэтон подготовился, Фаэтон молодой достал из-под доспеха ноэтическое устройство, и загрузил себя в себя.

Постоял недолго в дремоте, утрясая воспоминания — и открыл разум уже целым человеком.

Покинутое, пожилое тело рухнуло — но не бесцельно. Фаэтон не мог вхолостую даже оболочки сносить — и поэтому труп, повинуясь программе последней воли, вскипел, и пошёл дымом, и распахнул рёбра, и из грудной клетки к небу потянулся росток.

На вершине горы новопроросшее деревце расклеило почки, развернуло зеркальные листики навстречу небесам.

А Фаэтон обнял жену и дочь, оттолкнул Землю и взмыл ввысь.

ПРИЛОЖЕНИЕ: ИМЕНА И ЭРЫ

В эру Седьмой Ментальной Структуры цивилизация достигла свободы, справедливости и величия невиданного. Достижения: как материальные, так и интеллектуальные — были так велики, что её назвали Золотой Ойкуменой, а период расцвета вошёл в историю как "Золотой Век".

Физически Золотая Ойкумена простиралась от инженерных установок в солнечной фотосфере и за Нептун — вплоть до пограничных застав, пу́стыней и обсерваторий в облаке Оорта.

Интеллектуально Ойкумена простиралась так, что ни один, даже самый модифицированный человеческий разум, понять не мог — Софотечество скопило в библиотеках несчётнейшие квадриллионы информационных единиц, используя нелинейно символьно-семантические образованиями. При этом время на обработку данных уходило практически инфинитиземальное.

Не все в Солнечной Системе признавали власть Федерального Ойкуменического Содружества: как, например, иные Оортианские отшельники и жители города Талайманнар на Цейлоне, но, несмотря на политические разногласия, даже эти немногочисленные анклавы входили в философскую, культурную и языковую общность Золотой Ойкумены.

ИСТОРИЯ

Историки Золотого Века делили историю на эры, отражающие качественные изменения человеческого рассудка. Всего эр, или Ментальных Структур, семь:

В эру Первой Ментальной Структуры человек только-только отделился от животного. Выделились осознанные и гипнагогические состояния — когда-то разделённый таким образом ум называли "двухпалатным". Главные достижения Первой Эры — развитие языка и абстрактных понятий. Появилась возможность обмениваться не только сигналами, но и идеями.

В эру Второй Ментальной Структуры была изобретена письменность, позволившая передавать знания не только устно и по памяти. Благодаря письменности появились календарь, свод законов, литература и цивилизация. Вторая Эра отличилась аграрным переворотом, появлением денежной системы и организацией военного дела.

В эру Третьей Ментальной Структуры разум попытался открыть причину разума. Вырос интерес к семантическим и нейросемиотическим наукам, и, хотя изменение современники толком не заметили, гуманистическое мировоззрение из окраинного стало основным ходом мысли разумного человека. Третья Эра отличилась Научной, Промышленной и Капиталистическими революциями, а также официальным признанием за человеком прав. В Третью Эру человек полетел в космос, [106] высадился на Луну и разработал всемирную систему электронной связи, охватившую впоследствии и Землю, и её спутниковые поселения.

Под конец Третьей Эры нейропсихиатрия развилась до такой степени, что стало возможным объективным образом определять степень вменяемости. Период всепланетной тирании, в целом мрачный, оставил после себя и хорошее: из-за евгенических опытов и генной инженерии склонные к скудоумию и душевным расстройствам родословные вымерли.

В Эру Четвёртой Ментальной Структуры электроника и медицинская техника развились достаточно, чтобы стал возможен электрофонный интерфейс, позволивший вмешиваться в мышление человека — впрочем, только на поверхностном уровне. В начале Четвёртой Эры широко распространились биокибернетические наращения, улучшающие некоторые рутинные мыслительные функции. Электромнемоника позволила обучать и переобучать людей крайне быстро и основательно — вплоть до подмены всего жизненного опыта, благодаря чему отдельная личность стала гибкой, модульной — и с лёгкостью заменяемой. Одновременно эта технология подняла уровень взаимопонимания и сочувствия до доселе невиданных высот. Когда развилась ноософия — известная также как "механическая телепатия" — человечество научилось достоверно распознавать ложь, что сильно сказалось на работе судебной и законодательной систем.

Позже эту, в общем-то выдающуюся эпоху, запятнала жестокость — и причиной ей послужила, как считают историки, разочарование Первым Бессмертием. Композиции научились записывать поверхностные мысли человека, а затем электрогипнотизировать членов групповых разумов — чтобы записанный призрак вселялся в них. Однако уловить истинную сущность личности грубые ноософические приборы были неспособны. Первое Бессмертие обернулось чудовищным провалом, и в иных государствах разочарование довело до общественного безумия и массовых систем самообмана. Ничем хорошим это, разумеется, не кончилось.

Развитие Сетевых Конгломератов, масс-сознаний, и, впоследствии, Композиций привело к жестоким гонениям независимой человеческой личности. На всех трёх планетах цивилизованного мира начался единодушный мир — и единодушный застой. Некоторые сегменты Благотворительной Композиции сохранились с того периода.

В Эру Пятой Ментальной Структуры биотехнологии позволили выращивать в мозгу совершенно новые структуры и перекраивать привычную спайку коры, среднего, и заднего мозга.

Благодаря рвению Кибернетических Композиций были открыты не только новые идеи и ощущения, а совершенно новые комплексы ощущений и идей. Были созданы совершенно непохожие способы воспринимать настоящий мир.

К тому времени восходят три новых строения мышления — Чародейская, Инвариантная и Цереброваскулярная нейроформы.

Масс-сознания, привыкшие к взаимозаменяемости своих членов, более не справлялись сплетать нужды разнообразного и разрозненного населения на общее благо. Недопонимания привели к обманам, обманы — к неприязни, а неприязнь, со временем, довела до войн — которые стали привычным способом улаживания дел между несовместимыми масс-рассудками.

Нужды времени заставили возродить старый философский принцип — и в средние века Пятой Эры люди обратились к нравственному абсолюту, отказываясь опускаться до кровопролития, невзирая на вопиющесть подстрекательств. В ту славную эпоху кончилась рознь между взаимонепонимающими видами, и многие палеоробопсихологи сходятся во мнении, что именно благодаря опыту того времени Разум Земли выработала свой несколько равнодушный моральный принцип невмешательства — ведь в ядро её операционной системы попали и некоторые тогдашние отвечающие за управление и правопорядок искусственные разумы — которым, впрочем, далеко было до сверхинтеллекта.

Многие приписывают той эре и возрождение независимого сознания, но на самом деле в нём повинен только рывок в освоении новых планет. Неспособные угнаться за индивидуальным разумом, неповоротливые масс-сознания сначала подразделились на специализированные отсеки, а потом и вовсе распались: сначала Чародейские, и, в последнюю очередь — Инвариантные.

Ещё в ту эру появились первые сверхинтеллекты. Даже Ментатор, умнейшая из кибернетических Композиций прошлой эры, не мог достичь надчеловеческого мышления — хоть даже и думал весьма быстро, и помощью механизмов не брезговал.

Увенчало прорывы той эры окончательное осознание корпуса математических наук как целого. [107] Откровение это до сих пор выставлено в музее, и члены многих школ обязаны его созерцать в качестве трансобъективной тренировки (т. е. так они учились воспринимать понятия за пределами понимания).

В то же время Нагльфар, корабль многих поколений, под капитанством вдохновлённого вещим сном Ао Ормгоргона отправился за десять тысяч световых лет, к Лебедю X-l, где была основана сначала лаборатория, а потом — и самодостаточное поселение. Основную часть экипажа составили несколько тысяч приближённых к Ормгоргону Чародеев, а также — некоторые Инварианты и Цереброваскуляры.

В Эру Шестой Ментальной Структуры появилось первое полностью искусственное сознание. Полноценного искусственного ума ждали очень долго, а получить не могли ещё дольше — но зато эры на этот раз сменились мирно и безо всяких переломов, благодаря мудрости Матерналистических биокомпозиций (Матушка Деметра — в их числе) и предусмотрительности законодателей Однопалатной и Полииерархической школ, подготовивших общественные институты и ожидания к появлению Софотехнологии ещё задолго до того, как первый электрофотонный разум успешно прошёл Cogito — Декартово испытание осознанности.

Софотеки преподнесли только один сюрприз — наотрез отказались занимать руководящие должности, и даже праву голосовать сказали вежливое "нет". Между собой они договаривались практически мгновенно и для человека совершенно неразборчиво. Впрочем, некоторые изменения их глубинных структур и постоянные компромиссы на вершинах укладок приоритетов подсказывали посыл. Простой и далеко не новый посыл: если каждая сторона постарается сотрудничать, а не воевать, то кровопролития не будет.

А Эра Седьмой Ментальной Структуры началась с долгожданным открытием ноуменальной математики. Нелинейные, но в то же время лишённые хаотичности модели позволили описывать непредсказуемые природные процессы — как, например, работу человеческого мозга. Наконец-то была разработана ноэтика.

Впервые с человеческим разумом — с целым ли, либо с его частями — научились обращаться ровно как с другими видами информации: записывать, переписывать, ретушировать, пересылать, изменять. Появилась возможность создавать выгрузки и парциалов, а также привидений — по образцам восстановленным и сохранившимся.

НОЭТИКА

Раннюю Седьмую Эру иногда называют Порой Второго Бессмертия — недостатки Композиционной ноософической записи были преодолены. Ноуменальный математический аппарат моделировал воспоминания с доскональнейшей точностью, чем позволил записывать и копировать разум отдельной личности — причём разница между подлинником и двойником была практически неразличима, как в физическом смысле, так и в чувственно-интуитивном. И родные, и друзья, и остальное общество призраков-копий от оригинала не отличали. Философы и Софотеки понимали: мёртвые оставались мёртвыми, как бы ни казалось обратное, но в быту и делопроизводстве копия, сохранившая достаточную долю неразрывности подлинника, считалась именно что подлинной личностью.

СИСТЕМА ПРАВЛЕНИЯ

Система правления Золотой Ойкумены корнями восходила к средним векам Пятой Ментальной Структуры, и была вдохновлена всемирным миром коллективного разума из Четвёртой эры, образованностью и благовоспитанностью западных демократий начала Третьей эры и законопослушной дисциплиной Римской империи из Второй.

Регулирующие обмен ментальных данных правила практически не изменились со времён Четвёртой Эры, а человеческое правительство основывалось на старинном понятии из Эры Третьей — принципе разделения власти. Системы сдержек и противовесов между состязающимися должностными лицами и административными органами со строго очерченными полномочиями применялись и при Седьмой Ментальной Структуре.

Львиной доле граждан Золотой Ойкумены политика — то есть власть выстраивать межличностные отношения — знакома не была. Ещё с начала Шестой Эры Софотеки избрали себе образ мысли, низводящий на нет саму возможность розни. Более того, они самозапрограммировали готовность к любой жертве, будь она необходима для сохранения общественного порядка.

По их образцу и менее развитые искусственные разумные сооружения отрастили в себе стремление к согласию и желание договариваться. Масс-сознания, Композиции и ноософические единения тоже последовали примеру и отсеивали мысли и даже членов тех, которые могли довести до тяжбы.

А для человечества, не обитавшего на электронной подложке, оставался Парламент. Независимые механизмы и полумеханизмы собирались на Слёт Разумов, а редкие правовые разногласия разбирались судом Курии. Созывали эти учреждения нечасто — итог всё равно предсчитывала симуляция, а люди во всём полагались на советы Софотеков, лишь бы только избежать борьбы интересов — затратной игры с нулевой суммой.

Нельзя, конечно, и утверждать, что Золотой Век вовсе забыл о страстях и вражде. Нездоровое рвение и горькие обиды никуда не делись, и внутри добровольных философских объединений, называемых "школами", порой разыгрывались весьма и весьма замысловатые интриги — прямо как в прошлые эры. Только вот внутришкольные распри до кровопролития не доводили — подковёрная борьба жизней не уносила. Пострадать могло разве что влияние и образ в чужих глазах.

Парламент представлял собой разнородную Композицию из парциалов, привидений и прочих самосознающих сущностей, где каждая выражала позицию определённого набора "избирателей". Правда, само понятие "выборов", неповоротливой машины прошлого, отмерло за ненадобностью — ноэтика позволяла не выбирать, а создать идеального подходящего представителя, преданно отстаивающего нужные тебе взгляды.

Парламент окружали Теневые Руководители. Так называли достаточно мудрёное переплетение страховых обществ, кредитно-финансовых институтов, новостных агентств, политологов, философов и прочих желающих влиять на политические процессы. Умы Руководителей собирались либо в Композиции, либо в призрачные круги, либо просто в перечни инструкций.

Теневые Руководители понимали желания "избирателей" и предупреждали Парламент, когда вдруг их действия шли наперекор народной воле.

А если предсказания казались спорными, закон позволял проводить особые выборы. Однако этим компьютерным законам, в отличие от человеческих, периодичность исполнения для поддержания мощи нужна не была.

В Золотой Век у правительства осталось крайне мало полномочий, и оно на повседневную жизнь не влияло. Власти помочь преодолеть настоящие, или воображаемые трудности граждан у правительства не имелось. Следовательно, в тяжёлую пору к правительству никто не обращался, и ни одно из общественных течений не тратило силы, чтобы на правительство влиять или его захватить — ведь органы власти, можно сказать, атрофировались, и возможности имели очень ограниченные. Парламент, в основном, обсуждал вопросы вроде налогообложения (например, сколько жалования оставить Аткинсу), и точного определения границ авторских прав.

Следовательно, власти у правящих органов в Золотой Ойкумене было мало. Основную общественную силу тогда представляла Коллегия Наставников.

КОЛЛЕГИЯ НАСТАВНИКОВ

"Невластвующая" власть Золотой Ойкумены вызывала противоречие, ради решения которого так называемые Наставники и существовали. Противоречие состояло в том, что мирные занятия переходили на откуп частным лицам — в том числе и развитие культуры, но вот ценящую мягкий строй культуру, чтобы свободе ничего не угрожало, нужно сохранять и передавать следующим поколениям. Федеральное Ойкуменическое Сотрудничество, в отличие от государств прошлого, не могло заставить граждан сохранять необходимые для выживания общественные нормы. Культурное единство поддерживалось исключительно добровольно.

Наставники удерживали немалое, но несколько огульное влияние — как на финансовые средства, так и на общественное мнение — ради которого они старательно сохраняли расположение собственных последователей. Некоторые обязательства были закреплены документально: например, от последователей требовали присоединяться к остракизму.

Благодаря плодам ноэтики Коллегия полнилась историческими личностями и культурными героями прошлого, а также призраками-экстраполятами тех, чья память сохранена не была.

ЭКОНОМИКА

Благосостояние Золотой Ойкумены объёмами пресекало все попытки его подсчитать, и на душу населению, хоть даже и многажды более численному, чем в прошлом, [108] приходилось просто-таки невероятное богатство — за что можно сказать спасибо научным и технологическим прорывам. То, что в прошлые века казалось отбросами, с помощью нанотехнологий обращалось золотыми залежами. Долголетие позволило и накапливать дольше, и гораздо терпеливее ожидать окупаемости вложений, и, впоследствии, плодовитость труда достигла таких высот, что средства среднего работяги превосходили и военные бюджеты государств из Третьей Эры.

Физический труд отошёл роботам, труд интеллектуальный — Софотекам. Человечеству оставалось визионерствовать. Достаточно лишь помечтать о чём-нибудь занимательном, или хоть сколько-нибудь полезном — и переложить исполнение затеи на плечи роботов, надеясь, что прибыль покроет арендную плату за использование механизмов.

Невероятное изобилие, впрочем, не отменило известные ещё с античности экономические законы. Что более успешному, что менее — трудиться сообща было куда выгоднее, чем порознь. Как бы хорошо не работали роботы, дел для человека всё ещё хватало с головой. Очень узкая специализация, порой даже пустячная с точки зрения людей прошлого, приносила пользу — способов приложить усилия было безгранично много. Для обогащения хватало занять и донельзя тонкую долю рынка — прослойка неравнодушных к делу людей, хоть и даже очень малая, всё равно ощущалась. Огромная численность населения обернулась на благо.

Оплата труда (т. е. по большей части стоимость найма машин) колебалась свободно — лишь бы свободная рабочая сила оказалась занята вся. Так же и доходность — очищала рынок от залежавшегося капитала. На Золотом Веку не знали вреда от государственного вмешательства в экономику, и близорукого поведения долгоживущие себе не позволяли. Не было ни безработных (исключая тех, кого так наказала Коллегия), ни капитала невложенного, ни капитала разбазаренного. Центрального банка, разумеется, тоже не было, как и прочих экономических проказников. Деньги не обесценивались.

Научные сверхдостижения не утоляли голод знаний — каждое только раздвигало горизонт возможностей, а новые возможности подогревали жажду новых свершений. Невозможные в прошлом инженерные замыслы — например, перестройки целых планет — исполнялись повсеместно.

ОБЫЧАЙ ИМЕНОВАНИЯ

Весьма замысловатое разнообразие нейростроений и социальных институтов Золотого Века, в которых участвовали как люди, так и разумные артефакты, нашло отражение и в обычаях именования.

Имя, обычно указываемое в заголовках стандартных сетевых сообщений, несло достаточно информации, чтобы настроить перевод на понятный собеседникам язык и формат. Для людей в телесных оболочках имена перекладывались в слоговую последовательность, как правило — сокращённую.

В обычае именования не было безупречной последовательности, но практически все имена отвечали на своего рода "опросник" о личности.

Рассмотрим, для примера, следующее имя:

Фаэтон Изначальный из рода Радамант, Человек модифицированный (расширенный), Несоставной, Самомыслящий, Основная нейроформа, Серебристо-серая манориальная школа, эра 10191 («Перепробуждение» [109]).

"Фаэтон" — имя для видимой окружающим личности. "Имени" в понимании людей прошлого оно соответствует только приблизительно — это "имя" оберегалось авторским правом, его можно было купить или продать, и порою купно с именем шли защищённые копирайтом облики, выражения лица, жестикуляция, "фирменные фразочки", девизы и логотипы.

"Изначальный" показывало, что он — образец своей мыслительной информации, а не парциал, призрак или личностная реконструкция. Если одно и то же сознание проходило последовательные преобразования, эта часть имени выражала номер версии. Ближе к закату Золотого Века с номером обращались вольно — встречались и "Нулёвые", и "Мириадные", и прочие легкомысленные прозвища.

"Радамант" — название защищённого авторским правом генотипа. Древние назвали бы эту часть "фамилией". Семья Фаэтона, например, называлась в честь его поместья — и генотип, и особняк были созданы сиром Фаэтона. Некоторые школы использовали "фамилию" по-другому, или вовсе опускали — но в общем "фамилия" ссылалась на творца, или родителя сущности. Электрофотонные существа в фамилии указывали производительность, а также статус существования — "постоянный" или "временный".

"Человек модифицированный" — фенотип Фаэтона. Значит: он сознание биологическое а не электрофотонное, заключённое в стандартном гуманоидном наземном теле, и совместимое с тремя основными эстетиками: "Стандартной", "Консенсусной" и "Объективной". По фенотипу, как правило, подбирали понятные собеседнику эстетики.

Эстетика определяла удобную пользователю символику, эмоциональный диапазон, информационный формат, органы чувств, восприятие скорости, и так далее. У Дельфинов и Механохолопов, например, были расширенные диапазоны зрения, слуха и сонара, вдобавок к дополнительным органам чувств, существующим только в компьютерных симуляциях, и для них, например, идеограммы можно писать более широкой палитрой электромагнитного излучения.

"(Расширенный)" описывает дополнительные особенности фенотипа, а именно — то, что Фаэтон в теле носит стандартный комплект обессмертивающих наномашин. Обратите внимание — когда Фаэтон открыл шкатулку воспоминаний, эта часть имени изменилась на "(особые расширения)" — чтобы подчеркнуть многочисленные нетипичные адаптации, необходимые для путешествий на околосветовой скорости.

"Несоставной" показывает, что к Композициям и прочим кибернетическим мозговым сетям Фаэтон не подключён. Участники масс-сознаний, независимые и полузависимые, указали бы здесь свою Композицию. Полностью вобранные в Композицию поставили бы название композиции на место обычного "имени", а здесь бы указали своё назначение, и примечания касательно строения масс-сознания — радиальное ли оно, линейное, параллельное, серийное, иерархическое, стихийное, или единое.

"Самомыслящий" значит, что нервная система Фаэтона самодостаточна: он не подключён к рассудку в складчину, не пользуется архивом воспоминаний, над его совестью не стоит караул, в мыслительной иерархии Фаэтон не участвует, аватарой или синноэнтом не является, чужих переживаний не принимает и речевыми областями мозга не делится. Если Фаэтон съединится с кораблём — пройдёт так называемое капитанское расширение — на имени это скажется, так как он разделит с кораблём рассудок.

Заметьте — "Несоставной" ещё не значит "Самомыслящий", и наоборот. Эти части имён выражают разные качества. Сознание может входить в сеть, не теряя независимости — например, делясь только речью и восприятием, но не чувствами с памятью. Также можно делиться частями рассудка, и не входя в масс-сознание — например, есть "повторилы", которые передают между собой краткосрочную память, но не черты личности. Есть "аватары", у которых, наоборот, личность одинакова, а воспоминания независимы. Некоторые дочерние группы Цереброваскуляров передают друг другу каркасы сновидений и речевые реакции таламуса, не затрагивая мысли коры. Если в кого-то не пишут напрямую мысли коры, восприятие и память — закон того считает независимой личностью, пусть даже остальной разум с кем-то общий.

Название "нейроформы" описывает строение мозга — так же, как имя Композиции указывает на её структуру. Человеческие нейроформы, как правило, укладываются в четыре категории:

Базовые: мозг уложен привычным образом.

Чародейские: у них кора спаяна со средним мозгом, отчего интуитивное и нестандартное мышления задействованы постоянно. Ещё Чародеи могут входить в управляемые сноподобные камлания.

Цереброваскулярные (порой зовутся Глобальными): у них кора соединена с задним мозгом, отчего они воспринимают различные точки зрения одновременно. Мышление у них не линейное, а спонтанное, и пользуется не абстракциями, а скорее узнаванием образов.

Инвариантные: умы по-настоящему однопалатные. Все части мозга взаимосвязаны на разных уровнях. Отличаются мыслительной дисциплиной, а все чувства, инстинкты и побуждения включены в бесстрастный, безупречно вменяемый рассудок.

"Школа" определяет культуру, язык, философию и вкусы. В Золотой Ойкумене и это можно менять по желанию. Личность выбирает традицию — а не традиция рождает в себе личность.

"Эра" отмечает дату рождения, или формирования глубоких мыслительных структур. Обычай отмечать дату рождения жив, хоть и подвергается нападкам реформистов от равноправия. Голоса "за" говорят — по дате рождения можно понять, как человек выглядит, как воспитан и каких обычаев придерживается. Голоса "против" возражают — о вкусах и воспитании человека должна говорить школа, а год рождения — всего лишь повод старикам похвастаться.

КОНЕЦ ЗОЛОТОГО ВЕКА

Естественно, экономические и гражданские свободы Золотого Века, его великолепие и терпимость далеко не в полной мере перешли в следующую эпоху: эпоху полувоенного освоения звёзд. Чтобы защититься от прямых и окольных нападений Молчаливой Ойкумены, разнообразием взглядов пришлось пожертвовать. Заложенные Фаэтоном, а также его братьями — Беллерофоном и Икаром — колонии поначалу, разумеется, не имели машинной базы, которой обладала родина. Безбедной жизни приходилось добиваться многими поколениями, и некоторые незадачливые поселения даже сеть бессмертия поддерживали с трудом.

Возможно, Трансцендентальность под началом Аурелиана всё это предсчитала, и поняла: на благо то человечеству, или нет. Даже если так — людям никак не намекнули на правильный ответ. Впустую ли борьба, или же воздастся по заслугам? Никто не знает. Всё-таки даже Разум Земли не может предвидеть всё.

К худу ли, или к добру — после тех событий цивилизация расселилась по соседним звёздам, и теперь ни самый лютый мор, ни самая жестокая война, ни кошмарнейшее бедствие не смогут вывести человека со сцены космической истории.

РУБЕЖ ВРЕМЁН

Сказание дней, Седьмую Ментальную Структуру оканчивающих

ПРОЛОГ

Наша галактика — Сейфертова. Войною порван главный диск, но продолжается кропотливая лепка галактических размеров, и станет он снова обитаем, и снова от туманностей до сверхновых пойдёт звёздный круговорот.

Кипит галактическое ядро, мажет по-Допплеровски красным, лучезарят смертоносно десятки тысяч сверхновых, дорожка пепла сечёт наперерез рукаву Ориона, будто полыхнул изо рта дракон, распугал плеяды светил, и остались после пролёта его: только потускневшие красные карлики и вымученные красные гиганты. Налицо — разрушения межзвёздной битвы.

Мы заняли соседние галактики — оба Магеллановых облака, мы заняли и звёздные скопления над и под развалинами диска. Тысячелетиями время коротаем. Вот — сказание, одно из многих. Его излагаем, его подновляем, а иногда — и разыгрываем.

1. СКАЗАНИЕ

Однажды планетоид влюбился в рощу, бывавшую и девой.

Планетоид звали Одиссеем. Рощу звали по-всякому, те имена история забыла. Дева же — Пенелопа. Иные прозвища неуместны.

Любящие разошлись, когда их существование обернулось обманом, а воссоединение, воплощение любви обернулось исходом необычным: двойным самоубийством заклятых врагов. В некотором роде любовь пересилила ненависть, а мечта оказалась сильнее настоящего.

Многое от сказания забылось — или затерялось, с чьей-то помощью.

2. ТОГДА

Тогда на небесах воевали, но на Земле был мир.

Строго говоря, не на Земле, а на её репродукции. Родину она, впрочем, изображала отменно — вплоть до течений в ядре, формы тектонических плит и заворотов Гольфстрима. С любовью воссоздали очертания горных хребтов, кривые побережий, подробности климата [110], шалости озонового слоя и магнито-атмосферные колебания поля. Флору и фауну взяли как в Четвертичном периоде.

Получается, долгожданный Конец Истории случился. Не с Землёй — но с неотличимой близняшкой Земли. Впору праздновать.

Эра вроде бы оканчивалась. Выстроенная на математическом-ноуменальном бессмертном основании Седьмая Ментальная Структура то ли уже сошла на нет, то ли сойдёт скоро, за сотню-другую условных тысячелетий. Если Век без Смертей ещё не жив — то он умер.

Это тревожило многих.

3. МИР НА ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЙ ЗЕМЛЕ

Пенелопа Мириад официально обитала на "Эте Киля XCIX", но в народе планету звали "двадцать первой Землёй".

Двойное светило Эты Киля даже на шестидесяти трёх тысячах астрономических единиц палило жарче Солнца, даже на орбите радиусом в световой год двадцать первую Землю могло выжечь — поэтому дополнительно её защищала огромная, покрывающая миры система космических навесов. Свет раздутой Эты Киля просачивался сквозь заслон уже подкрашенным, солнечным цветом. [111] Полотно могло по указке менять прозрачность — так планете по старым календарям устраивали времена года.

Пенелопа жила на планете не в городе наземном или облачном, не ютилась она в раковине на океанском дне или в штабе под земной корой: Пенелопа жила на планете. Пенелопой была вся биосфера.

Её рассудок писан прожилками древесными, избытками особыми нервных клеток птичьих стай, благоуханными молекулами в жучьих железах, и переброской излучений от рифа к рифу, и россыпью машинок в жилах волчиц, лисиц, ланей, куропаток.

Была она и в мозговых стволах миллионного выводка, потому знала своих питомцев и страсти, и страхи. Была она в бесчисленных пылинках на ветрах и туманах, и знала потому, тяжело ли, легко ли дышится миру, привольно ли ливни льются. Испарялась она тьмущей тьмой спор, ныряла дождём на горные склоны, стекала ручьями в моря и озёра, а там просыпалась, полнела, по частям вспоминала, из атомов помнящих вынимала — каковы горы на ощупь? Какие вести с вершин?

Усердней всего она бытовала в червях и бактериях, ведь в почве, платье всепланетном, роскошном приданном — труд главнейший. Прах, камни и безжизненный песок бремя получали — бремя возможностей, и готовились к родам.

Попросту говоря, Пенелопа Мириад была Цереброваскулярой — рассудком многозначным и глобальным.

Имя ей подходило как нельзя кстати. Обустраивать мемориал Земле в совершенно непригодной для этого системе — всё равно, что ткать по дням саван, а по ночам — распускать. Работа без конца.

Она вообще печальная девочка. Мечтает о прошедшем, робеет перед грядущим.

Окончилась ли Седьмая Ментальная Структура? Пенелопа не знала.

4. ОЙКУМЕНА ПОД КИЛЕМ

Адрес её Земли: рукав Стрельца, туманность Эта Киля, полная рёва система ярко-голубой переменной звезды Эты Киля AB, парного гипер-сверхгиганта, также известного как Форамен. [112]

Там, заслонившись слепящим скоплением Трюмплер-16, в восьми световых тысячелетиях от Солнца уместила свой престол Хризолифовая Ойкумена — надеясь, что расстояние убережёт от поразивших могучего родителя бед.

Вместе взятая чета Эты Киля — A и B — перевешивала Солнце в сотню раз, ну а светимостью одолевала в четыре миллиона крат. Обручала их раскалённая, изверженная спираль звёздного вещества: каждодневно пара выплёвывала на скорости в две тысячи километров в секунду по массе Земли. Где скрещивались солнечные ветра — там накал достигал миллиардов по Кельвину, а когда светила расходились до афелиев, столкновения ударных волн завывали рентгеновскими всплесками лютости неповторимой.

Астрономы древности считали Эту Киля двойной звездой, и только под закат Пятой Эры сверхдальний робозонд-звездочёт нашёл под ослепляющим сиянием пары сверхгигантов соседей — не одного, не двух, а несколько дюжин белых карликов, а также выводок газовых исполинов, неудавшихся светил, замерших на грани возжжения. Всё это скаталось из крупнейшей из известных предсолнечных туманностей.

Ещё больше маленьких звёзд и полурасплавленных гигантов из газа брели по вытянутым, миллионолетним орбитам. Солнечный ветер, скорей подобный урагану, атмосферы ошпаривал, и те сдувались подобно кометным хвостам. Мы и не говорим про сотню-другую планеток поменьше, про многочисленные астероидные пояса и про диковины, что в Солнечной не найти — про вихри межзвёздного газа, загустевающие в планетные зародыши.

Окружал это всё огромный двуполушарный выброс — знаменитая туманность Гомункула. Неспешно нарастающие клубы испущенного газа уже занимали в размахе, от галактического севера до юга, световые годы, и добавляли по пять сотен километров ежесекундно — но очень-очень долго крохотному Гомункулу до самой туманности Эты Киля расти.

Похоже, первопроходцев поманило богатство. Условия тут, конечно, неласковые, но зато — ионы! Тяжёлые, сверхтяжёлые, пронизали туманность взвесью и ждут, драгоценные, пока молекулярные инженеры мощью исполинских магнитных полей от исполинской четы не сладят их во что-нибудь огромное, поражающее воображение — себе на пользу.

Польза намечалась изрядная: уже начали окружать многозвездие Эты Киля сферой Дайсона. Впрочем, до завершения ещё далеко — не рядовая это задача, даже для того времени. Всё равно что постройка Великой пирамиды для царства Хеопса. Из боков Гомункула пока что вырвали немалую долю и скатали в широченный, обнимающий систему Форамен обруч очарованного вещества — более плотного, чем нейтроний. Основа положена. Населяющий кольцо штат высокоскоростных инфопроцессов мог по надобности воплощаться в любой точке орбиты. Год от года росли прутья для будущей сферы — тонкие, будто паутинки.

А в радиотени информационного экватора прятался выводок жилых планет. Подпихнули эти каменные мирки — кого на устойчивую орбиту, кого — на Лагранжевый секстет [113], скололи взрывами лишние скалы — чтобы размером не больше Земли были, и затопили океанами — отличным противорадиационным щитом для цифровых систем планетного ядра. Притяжение на них силой не отличалось, и на иных карликовых планетках била водомётная, полуокружная струя из одного полушария в другое — служа орбитальным подъёмником. Нарядные, в дельфиних и китових телах космоходоки разгонялись, и вылетали в вакуум с вершины водяной дуги, сберегая топливный запас. Китообразные создания долго не жили — радиация язвила, хоть и плоть с кровью их была куда жёстче привычной. Тамошним разумам приходилось регулярно переодевать вместилища.

И биолюди Хризолифовой, любой нейроформы, не изменяли своему вкусу и снова и снова переселялись в отточенных, гладких до великолепия космических дельфинов. А что рук у них нет — нестрашно. Руки не нужны. На разумных инструментах кнопок и рукоятей тоже вот нет.

К Пенелопе, на Землю немногие заглядывали — что в теле, что пересылкой разума. Двадцать первая Земля болталась на самой окраине и без того загруженной звёздной системы. Разбирать на стройматериал для сферы — невыгодно, слишком планетка мала и легка, а космическим китам взлетать — хлопотно, слишком планетища тяжела для пусков-нырков. Двадцать первой Землёй интересовались разве что любители антиквариата. На заре Восьмой Ментальной структуры, во время изучения сопутствующего математического кризиса, миролюбивые дельфины Хризолифовой Ойкумены вообще разлюбили уроки прошлого. Уроки прошлого их расстраивали.

5. ОДИССЕЙ

Планетоид Одиссей тоже был тем ещё антиквариатом. Пенелопу он знал шапочно: да, когда-то его парциал мысленно столкнулся с её парциалом — то ли в информационном обруче, то ли в астероидном рассудке в годах световых где-то двадцати отсюда — но много ли то значит?

По-настоящему, не на радиоканалах, они встретились случайно — если только случайность какой-нибудь Софотек себе на благо не подстроил.

Решено было разобрать на стройматериалы один из газовых гигантов, под шутливым прозванием "Вития". [114] Строили сферу Дайсона второпях, и понятно почему — нужно закончить, пока Эта Киля не вспыхнет сверхновой, что произойдёт, по меркам астрономическим и бессмертным, уже "вот-вот".

Спешка закономерно наводнила инженерный рынок будущими сделками. Сферостройные Софотеки тем временем вовсю скупали материалы. Цены подскочили заметно.

Миллионами лет Вития подметал собою пространство от пыли и астероидов. Тысячами лет Одиссей кружил вокруг Витии, пользуясь чистотой подлётов — и вдруг оказался один в опасно захламлённом районе. Выросшие угрозы метеоритного удара потянули за собой страховочные тарифы — ведь, если вдруг какой метеорит волной город накроет — а город не закопать, иначе же уйдут богатенькие вещественные туристы, неба не увидев — тогда погибших Одиссею придётся поднимать из собственного кармана. Была на такой случай заначка.

Вдобавок нахлебники образовались. Одиссей ведь, помимо курортов, промышлял атмосферной добычей над газовым гигантом — для чего держал достаточно уже древний флот. Раньше богатства Витии сами в руки шли, солнечный ветер с гиганта прямо-таки сливки сдувал, а теперь… Ни Витии, ни отдыхающих, да ещё и рудокопы бывшие на шею сели. Нужно было искать работу — и себе, и флоту шахтёрскому. Иначе придётся переселяться в носители подешевле.

Зонды-то ему как родные были. Парциалы. В утиль нельзя — слишком разумные, а для слияния с хозяином — всё-таки туповатые. Но не стрелять же в дряхлую гончую, потерявшую нюх? Не из таких охотников Одиссей.

Да иные корабли его сопровождали ещё с поры Диаспоры! На корпусах, хоть и побитых — тесно от старых плашек, от знаков отличия, от наград за отвагу, за мужество — за поступки и качества против опасностей Первого разведывательного похода необходимые.

Ещё и ветреная Эта Киля B разродилась некстати из самого сердца ураганной чередой ударов-бурь, чем добила Одиссею немудрёное экологическое равновесие.

Да, конечно, железное ядро светила окружали тугоплавкие Софотеки-укротители, и они, по замыслу, должны были нездоровые порывы Эты Киля сдерживать — но и их можно понять. Всё-таки эта звезда и в орбите Сатурна не уместилась бы, а местной Софотековой молодёжи недоставало опыта, мудрости и сплачивающего переплетения. Не сравнить с машинами Золотой Ойкумены. Как миллион против миллиарда. Ум был товаром: если средств не хватает, окажешься в дураках — буквально. Поэтому и прогнозы врали время от времени, и Софотеки солнечные гибли порою, не оставив копий — прямо как в сказках, что ещё до машин рассказывали — в сказках, где огнеборцы сгорали в пожарах.

Нет, Одиссей вовсе не дурак, и на чёрный день откладывал в трёх валютах. Вот только неудача сильнее любого расчёта. Разом и буря солнечная, одна за одной, и маршруты прошиты астероидами, и дорогих душе дармоедов толпа понаехала, и курортники разъехались кто куда… Оказалось, что и на переоснащение океанических насосов, и на расчистку подлётов уже не хватает средств.

Пришлось Одиссею искать новую орбиту, залечивать экологию и вообще подумать над тем, как бы зажить по-новому — на сей раз привлекая на себя побольше финансового внимания Хризолифовой Ойкумены.

Поэтому он опросом отсеял жильцов, расквитавшись с несогласными неустойкой, и заказал оттащить планетоид на окраину системы — под тень накрывающего двадцать первую Землю зонтика. Переезд занял двадцать два года, и обошёлся, с его стороны, в 10^27 киловатт-часов в энерговалютном эквиваленте. И это за бурлаческую скорость в две сотых от световой!

Зато тут, под навесом — тихо. Почти никакого излучения от звезды. Кромешная ночь.

Романтики добавляло уединение: в уютном конусе тени вдвоём ютились Земля и Одиссей — и больше никого. Даже Луны.

Представляете, у двадцать первой Земли не было своей Луны! Такое совпадение могла подстроить только лишь судьба — или озорной Софотек. И Одиссей весом оказался как Луна. Размером, правда, побольше — всё-таки соты логического самоцвета в его сердцевине куда менее плотны, чем железо-никелевое ядро Луны Исконной, но это уже мелочи. Одиссей устроил двадцать первой Земле оздоровительные и полезные для фигуры приливы — Пенелопа даже отказалась от дорогущего приливного протеза, который держала ради побережной живности. А ещё новый спутник облагораживал течения магмы под земной корой, отчего магнитные поля пришли, наконец, в порядок.

(А квартиранты Одиссея, ранее восторгавшиеся восходу Витии кудрявотучного, теперь любовались восходом Голубой планеты — всё-таки, даже пройдя через года, световые года, через выворачивающие душу топологии, люди всё равно находили свою родину красивой.)

Пенелопа подарила океанам Одиссея лекарей — экологов и Чародеев-шаманов. Одиссей отвечал радиоречами и даже зондами-лакеями, пытаясь развеять грусть живой биосферы воссозданной Земли.

Обсуждали они войну.

6. БИТВА В РАЮ

Направленные домой приборы показали — Солнце вздулось наперекор всем законам звёздного развития. Секануло по нему сингулярным ударом. Всколыхнуло и окрестные звёзды, где стояли ойкумены Бессмертных: Альфа Центавра, Ба́рнарда, Вольф 359, Тау Кита, 72 Змееносца. Иные звёзды в нормальных частотах погасли, прикрутили огонёк до красного, до инфракрасного — значит, там достроили, наконец, Дайсоновы сферы и запасают энергию светил на случай осады.

Та сторона тоже преобразилась. Звёзды около Лебедя заметно смещало в алое. За века не одна угодила в жёрнов аккреционного диска, утоляя голод приручённой Лебяжими сингулярности — но всплески излучения Хокинга и помехи гравитационных линз (заметных на ярком фоне рукава Ориона, когда что-нибудь пролетало мимо), выдавали и противоположные события. Чёрные дыры ломались, а порой даже выгружали в космос массу из-за горизонта событий. Как-то. Способов такое вытворить Хризолифовая Ойкумена не знала — стандартная физическая модель от самой такой возможности открещивалась наотрез.

И нет нужды упоминать, что пёстрые длинами волны света несли вести где-то семитысячелетней [115] давности.

7. ПОД СВЕТОМ ЛУНЫ ЛИЧНОЙ

Мы так никогда и не узнаем, что побудило Одиссея увидеться с Пенелопой, как выражаются манориалы старой закалки, "во плоти". Характерами сошлись? Или же скрытая мыслительная сингулярность Восьмой Структуры виновата? Это останется тайной — но зато саму первую встречу мы восстановим, хоть и с художественными [116] вольностями.

Из источников (декларации о нагрузке контейнеров "поверхность-орбита") достоверно известно, что с Одиссея на двадцать первую Землю был перевезён некий объект, весом около ста сорока килограмм и высотой в три метра, что соотносится со средними человеческими массо-габаритами. Радиодиспетчерский архив, хоть и зашифрованный, свидетельствует о ке́носисе [117] нормального для той эпохи объёма. Иными словами — Одиссей, занимающий 10^24 килограмм логического самоцвета (что по уровню интеллекта чуть ниже Софотека), передал на космическую станцию массой в 10^8 килограмм шарж на собственную личность, который, в свою очередь, построил на себя карикатуру на аппаратной базе орбитального передатчика массой на порядок меньше. Передатчик, обращаясь на орбите двадцать первой Земли, по каналам спутниковой связи интенсивно обменивался информацией с полукилограммовым мозгом из плоти, крови и алмаза. Каждая часть четырёхединой мозговой системы постоянно обновляла данные об остальных трёх разумах.

Такая мыслительная структура называлась рекурсивной иерархией, и по принципу работы напоминала вспомогательный мозг в хвосте динозавра. Человек — четвёртый парциал Одиссея — передавал слишком сложные и чересчур великие вопросы наверх — чтобы их просмотрел и одобрил спутник, третий парциал Одиссея. Ещё более важные сигналы, с задержкой в полторы секунды на каждой стороне, передавались на космическую станцию — второму парциалу Одиссея, а наиважнейшее отправлялось дальше — на поверхность Одиссея Изначального.

Для тех времён — обычная мыслительная иерархия. Страдает от трёхсекундных запинок — из-за разнесённости в пространстве и скорости света — но от них в записи с лёгкостью избавляет ретушь. По тогдашним обычаям и законам, Одиссей Изначальный отвечал за все поступки и слова парциалов. Странные тогда люди жили. Не могли разорвать семейных уз. Словом, к худу ли, либо к добру — проступки и обеты парциала переносились на хозяина-человека.

Итак, знакомьтесь: Одиссей Рекурсивный, Четвёртый в иерархии, Линейное дитя Кеносиса, Базовая Нейроформа (со вспомогательным шаблоном отшельнического долга: потенциальный Холодный Герцог), фенотип — Модифицированный Человек. Смотрите: трёхметровый киборг, широкогрудый, с волосами по плечи, как Адам нагой. От темени и до кобчика бежит вдоль хребта вереница приёмных антенн. В руке — гитара.

8. СЕРЕНАДА

Была ночь. Одиссей увидел себя восходящим над водами озера, сияя ярче полной староземной луны. Тропка не-лунной ряби тянулась до горизонта — будто поданный в дар путь до звёздного неба. Его (Одиссея-планетоида) океаны отражали куда лучше Луны Прежней — а ещё он больше. Ещё он ближе. Свет Эты Киля, процеженный заслоном до всего лишь солнечной ярости (заслон выдавали потерявшиеся звёздочки и обрезанные бока Гомункула), горел ослепительной искоркой на Одиссеевых океанах и красил его в серебряный месяц. Между рогами даже невооружённому взгляду были видны огни плавучих станиц, в которых на нём, Одиссее, отдыхали. Ну, во всяком случае, невооружённому взгляду Одиссея-человека видно было.

Поскольку он (Одиссей-передатчик) ушёл под земной горизонт, он (Одиссей-человек) тотчас потерял связь с собой (Одиссеем-космической станцией).

Поэтому он уселся (присочиним — с едва заметной, натянутой улыбкой) в рощице недалеко от пляжа, то ли на валун, то ли на пенёк, и давайте ещё представим, что Пенелопа воздвигла поблизости живописные развалины — пускай круглую колоннаду, охраняющий круг травы призрачно-мраморный строй колонн Дорического племени, белеющий под не-луной, и пускай венчающий их архитрав живописал на фризе убегающих от сатиров нимф — но бегущих по кругу, без конца, замеревших в камне. То тут, то там тянулись священные для Геракла тополя, а где не тополя — там сохранённые то ли за благоухание, то ли просто из приязни к прошлому фармакологические деревья, елей с которых когда-то давно служил панацеей для вымершей уже породы человеческих оболочек.

Может его кожа твердела — на пятках, когда он шёл, на бёдрах, когда он сидел. Может, за ним тянулся длинный, вольный и немного думающий плащ, и служил то подушечкой на престоле всея глухомани, то просто одеждой. Может, с холодом он боролся нагревом кожи, и, разумеется, его произвольно зоркие очи ночью остротой не уступали лисьим, но давайте допустим, что ради очарования старины тот только попросил у плаща выпустить осветительную дымку, раскидать крохотных светлячков, а именно управляемые магнитными монополями огоньки святого Эльма — наказав бдительно следить, чтобы его (человека) огоньки не убили. А может быть любовь к истории зашла так далеко, что тот напустил искр на кучку собственноручно собранного хвороста — и теперь радостный костерок отражался на блестяще-чёрных стопах.

Для песни он выбрал португальский. Тут и сомнений быть не могло. Конечно, есть и другие языки, но в португальском coração (сердце) рифмовалось с violão (гитарой) и canção (песней), отчего складывать песни о песнях, покоряющих девичьи сердца, было удивительно нетрудно. Да — закончилось всё завоёванным сердцем, и не исключено, что так он и с самого начала задумал. Словом — давным-давно вымершее наречие, как ему показалось, в окружение вписывалось прелестно. От английского он отказался — не хотел петь об одних только звёздах, сияющих над головой, о голубке, отдыхавшей на перчатке сердцу дорого́й, ах, от которой потерял покой: "Stars above shining on the dove perching on the glove he was dreaming-of"… Обязательно ли оканчивать строку предлогом? Источники ясности не вносили.

Растревожила песня луной залитое перелесье. Закрутились к небу искорки — либо из костра, либо из электростатической ауры — это уже вы выбирайте. Из лесов неслышно выступил олень, навострив чуткие уши. Вообще-то олень в одиночку понять значения музыки не мог, даже теоретически, но вот если бы оленей было пять-шесть, и все в радиусе слышимости, тогда бы вживлённые микроскопические платы объединили бы усилия нервных систем… Скажем так — сегодня его очи не проницали ночь. Вспомогательные важенки, должно быть, прятались во тьме.

Очаровало песней и царственных ирвасов [118], и робких оленят — всё стадце преклонило перед гитаристом колени. Событие, нужно сказать, достаточно "из ряда вон", так что местное экологическое управление — подсознание Пенелопы, иными словами — внимание обратило.

Представьте, что стоит где-то хижина, а в ней девица — слышит далёкую песнь, но не просыпается, и музыка дымной струйкой вникает внутрь её полуночных снов.

Подсистема отрядила посмотреть на диво парочку моргучих сов. Для их простецких встроенных разгадывателей происходящее осталось тайной. Пришлось будить подкрепление из дневных птиц — слетелись, обсели ветви, несмотря на ночь, и кроваво-рябинные кардиналы, и золотые, как облепиха, вьюрки. [119]

(Вообразите такое — дева открыла лавандовые очи, и увидела над собою пологом лиственный изумруд шатра, и услышала проникающий сквозь ткани аромат, но так и не поверила, что песня ей не только приснилась.)

Одиссей выкрутил свечение плаща — чтобы тот сиял ярко, как день, на радость заспанным пташкам. Иные подлетели вслушаться в гитарные переборы, а парочка осмелела до того, что уселась на плечо и на колено. Щегольство Одиссея, впрочем, нарушило биоритм окрестных цветов, те забыли, что сейчас ночь, приплыл по водам огромный, призрачный лебедь, растормошил лягушачий хор — и так, слово за слово, на дне озера пришли в себя залежи студня без цвета и запаха.

В студне, лягушках и лебеде скопилось изрядно от Пенелопы — достаточно для самоосознания. Жижа со дна превратилась в жидкость, всплыла, как каплями на бульоне, и тут же воспарилась мельчайшим туманом.

Встал из озера Брокенский призрак, [120] и стало понятно — явилась она.

Пришла она и туманом, и лебедем, и птицами хищными и певчими, и обвитой вокруг голени змеёй, и соловьём на запястье и увидела россыпью глаз — как вовсю обнюхивает пришельца оленьими носами.

Пенелопа (в тумане) вгляделась, впитала каждой капелькой свет в рецептор-микроспору. С чего вдруг она (стадо) интересуется запахами незнакомых людей?

Дымка опала, сгустилась, и скоро ручейками потекли с листьев прозрачные слезинки, по микроскопическим руслам тополиной коры. Воздух остыл. Тишина повисла клейкая. Одиссей сверился с эстетическими установками семейства Зелёной Симфонии, и представил на привычный человеку лад: оливокожая, ночноволосая средиземноморская красавица глядит на него неприязненно.

За шиворот вдруг нырнула весьма продроглая капля. Одиссей поёжился — и без эстетических словарей яснее некуда.

Она обратилась к нему. Наверняка Пенелопа отправила послание по радио — либо от ближайшего тополя, либо с местного инфоузла — но раз уж мы не сторонимся поэтических вольностей, представим, что к Одиссею человеческим голосом обратилась сорока, или какая-нибудь другая птица из Четвертичного периода Исконной Земли с подходящими для такой задачи связками. Тянет придумать попугая с барским хохолком — но в той климатической зоне они не водились. У поэтических вольностей тоже есть границы. [121]

Значит, к Одиссею повела речь птица, но совершенно точно не попугай.

Вообще, Цереброваскуляры знамениты непостижимостью своего мыслительного процесса, и, если верить молве, они приемлют противоположные точки зрения разом. Вот только давайте, ради пущего драматизма, допустим, что Пенелопа привечала Одиссея холодной показной робостью, или даже лукавой враждебностью. Если девушка и планетоид поначалу не поладят — будет куда романтичнее. Итак, процитируем заглавный сонет [122] из посвящённого тем событиям венка — за авторством Ао Аэролита Волкоумного Перво-Девятого:

Уважаемый чужак! Я вам не рада,

Но огорченья тоже нет — мне всё равно,

Пришли — и ладно. Помню, вас отряды

Покинули Канопус, покинули давно.

Вы вырвались вперёд, и без излишней помпы,

Неся прощальный дар Диаспоры — ларец,

Ду́хов полный, дум таких густых, что мо́г он

До равнодушья отточить и тысячу сердец.

Теперь моё тревожите зверьё;

Вы рушите древесный сон глуши;

Сияете бездумно, будто днём —

А ждать ли в свете чуткости души?

Избыть тоску решили: приняты обеты,

Навек одели из ларца наряд Анахорета.

Изящные слова распалили в Одиссее негодование. Третий Одиссей, более умный и мудрый, разгадал бы в сказанном шутку — но, пока спутник прятался под горизонтом, отвечал человек, Одиссей Четвёртый, и отвечал очень по-человечески:

— Госпожа! Века одиночества стерпеть было легче, чем ваши лживые нападки! Я не примерял личности отшельника, и даже в шкатулку ни разу не заглядывал.

Но вдруг либо он сам опомнился, либо (после трёхсекундной запинки) Одиссей Второй, который не человек, но космическая станция, нашёл какой-то путь в обход недоступного передатчика, и восстановил мыслительную ранжировку. Давайте теперь обратимся к воображению гипотетически-возрождённого Александра Николаевича Скрябина [123] и вслед за его цветомузыкальным сочинением "Одиссеев стыд" вообразим наплыв красноватого золота ре мажор — стыд Одиссея-планетоида за несдержанность своего представителя, и потом краткий, брезгливый салатовый ля минор, с которым Одиссей всё-таки записал свою же оплошность в себя и в эмоциональный архив.

Четвёртый Одиссей продолжил:

— О, гордая дева! В нашем свидании виновно только лишь моё к вам расположение. Я пришёл воспеть чуднейшую вашу планету — ведь, надеюсь, смогу и на себе, в моих океанах, воссоздать Земные моря, а если не все — то те, что ваша мудрость найдёт для Одиссея уместными. Я прибыл ради Земли, и каждое ухо, способное слышать меня, услышит от меня хвалу её прелести. Такую красоту забвению предавать нельзя!

Прошуршало лесом, будто ветром повеяло — вот только ветра не было. Это бесчисленные инфокрохи внутри прожилок листов чуть-чуть разогрелись от немалого объёма данных, и миллионократный нагрев ощутимо всколыхнул кроны. Один листок неслышим — но слышим лес, и звук такой ни с чем не спутать. Как шум прибоя. Как вздох спугнутой нимфы. Как неожиданный румянец на смуглой щеке.

Он (Одиссей Четвёртый, человек) замер — Цереброваскулярных "жестов" он не знал. Он (Одиссей Первый, планетоид) всё понял. Потом Первый Четвёртому расскажет, отчего ни с того ни с сего у Цереброваскуляр шумят леса. Или не расскажет, а прямо в память о том свидании встроит.

Забвение её пугало. Не хватало у Хризолифовой Ойкумены любви к двадцать первой Земле для полноценного поддержания хрупкого музея — вот планета и печалилась. Боялась потерять себя.

Почему Пенелопа грустила — догадался только лишь Первый Одиссей, но, поскольку он всё равно вписал догадку задним числом, давайте поиграем в поэтов и представим, как на Одиссея Четвёртого тогда снизошло озарение: "Кручинится Земля, ибо может сойти с ума". И сердце его растопила жалость.

Одиссей дал клятву — шутовскую, но одновременно и нерушимо серьёзную:

— Если смогу — я память о Земле до Эсхатона [124] донесу! Сколько деланных миров не обойди — от Деметры и до Альфы Дайсона — не найдётся ни в одном и вполовину прелести, коей слепая, жестокая, великолепная Государыня Природа этот голубой, несовершенный шар одарила. Я себя украшу земною жизнью — приглашу в моря свои резвиться и играть дельфинов настоящих и китов, и наполнится прибой счастливым щебетаньем, и на глубинах эхом зазвучит китовое нытьё! Поймут космокосатки новодельные, на какой мели сидят! Обещаю, госпожа: леса вернутся в моду, а на цветенье каждый щегольнёт бутоновым венком — клянусь я к жизни возродить эстетику Земную!

— Сильна ваша клятва. Но сильны ли вы? Вы ряжены, как оборванец: гноится океан, водоросли недоедают. Уж не король ли вы в лохмотьях? Иначе не пойму, как по вашему указу вся Ойкумена заживёт иначе.

— Я говорю что должен, а что речь ведёт неумудрённый отколовшийся дурак — пустяк. Я влюблён в эту Землю, как и должно помнящим былое.

— Вот как? "Говорите"? Слова — ветер. Да испытаем его мощь! Идём! Обойдём весь глобус! Голые скалы, пристанище совы полярной, возлюбите ли вы? А как вам тропиков парник, где самоцветные жуки кишмя кишат? Там жужжат, искрят, ядом разят злобные осы в полоску! Вы готовы? Обнимете ли песок золотой, красный под пустынной зарёю? Найдёте в кактусной колючке воплощенье гневной красоты? Устроите заплыв с пингвинами, с моржом клыкастым — к синеве чудесной, что убрана полярного сияния венцом? Скакуна прекрасного вы обогнать готовы — но прельстит ли вас со страусом смешным соревнование? На рифовую рыбу засмотрится любой дурак — но если вы не попусту болтали, то полюбить должны и: акулу смертоносную, и хмурого отшельника-краба, и камбалу до склизкого серую.

— Госпожа! — рассмеялся он. — Все будет — в свою пору. В приказах ваших смысла нет — они мою природу повторяют. Мне наскучили завихрения космической пыли, я не могу смотреть уже навзрыдный плач недосверхновой. Я здесь ещё до Ойкумены местной жил, и вволю видел и светил безумных, и протяжных верениц Юпитеров обваренных. Не напугать меня колючкой и клыком, а что краб-отшельник хмурый — это вздор. Он чудо даже при сравнении с замысловатым вальсом звёзд. Всё неживое — просто, и ничего не стоит.

И, ведомый неизвестно чем, добавил:

— Неживое не чувствует, и не помнит. Пустое вещество — забытье вселенной.

— Забытье порою лечит, — задумчиво ответила она. — Знаешь, где стоишь?

— Мы в Каннах. Где-то здесь беспощадный Ганнибал взял римские легионы в клещи. Республика отправила воинов на убой — и не было бы разгрома, если бы центурии поняли, что пехота Карфагена отступает с умыслом… До кровавого заката жизней лишились семьдесят тысяч. Немногие войны взяли больше. Я не забуду этой бойни, пусть она и гнусность.

— Разве не поклялся каждый в Эте Киля мир беречь?

— Но мы не клялись забывать. Воины — такие же герои, как и безмолвные мученики, неспособные дать отпор палачам. Во Вторую Эру ноуменальной математики не знали, и ушли они безвозвратно, навсегда. Их мысли теперь — тишина. Воздавая почести павшим, я бросаю вызов тишине.

Заговорила новая птица (может и сорока) голосом звонким, как свирель:

— Скажи-ка! А каково хранить в шкатулке такое, что тебя до неузнаваемости превратит? Ты станешь от неё новым человеком, таким, каким бы сам не стал — так чем это не забытая всеми смерть? Чем это лучше, чем пасть жертвой в бою?

— Госпожа, у вас странные вопросы, — ответил он, отложив гитару. — Шкатулка отшельника у меня на крайний случай — чтобы не сойти с ума от одиночества. Вылетая, я был уверен, что в Эте Киля окажусь один — и навсегда.

Снова зашумела листва. Откуда такое оживление? Птицы окружали — сначала соловьи, потом козодои и совы, заодно с заспанными зябликами, сойками и кардиналами. Разномастный хор пропел:

— Я тебя охотно поддержу, и новое дыхание вдохну в луну, что в дряни утопает — но взамен отдай то, что в былые времена каждая жена коварством ли, иль очарованьем, иль неизведанною прихотью сердца с боем получала. Дописана Седьмая Эра, дописана ума наука — и вне пронумеровки не осталось ни единой прихоти подсознательной души. Все мысли учтены. Нет дольше тайн в делах таких.

— В каких ещё "таких"? — воскликнул он. — Да мы едва знакомы! Как я соглашусь?

Скрябин эти слова посчитал показными, что отметил малым септаккордом. Мнение Ао Аэролита противоположно — его замечательный сонет полон искреннего изумления.

А птицы уже снялись с места, а олени пустились вскачь тонкими копытцами, испуганно задрав белым хвосты. Утихло кваканье жаб, а яркоочие лисы куда-то убрели.

Одиссей прикрутил плащ, убрав весь свет, и всмотрелся в самом чутком регистре, подключив особые, воспринимающие прочие частоты клетки на черепе — и увидел, как на дне озера разгорелось бурное наностроительство, выдаваемое электрической рябью.

Лебедь подался назад, замахал белоснежными крылами — ибо из вод выступала она, и её нужно было осушить. Сначала — голова, как у наяды: по прядям цвета воронова пера стекала влага, и бежала ручейками по женственным извитиям, по тугим персям, потом — по ровному животу, округлым стёгнам, до стоп, по всей длине ног, и вот неверным не-лунным светом освещена она, целиком — и она выгнула спину, воздела локти к небу, взмахнув длинной тяжестью волос, и от первого же движения, изящного, как у танцовщицы, Одиссей от восторга совершенно потерял голову.

Она подошла ближе — будто магнитом влекомая. Над манящими, полными тайны очами к ресницам прилепились капельки — и сверкали они ярче крошева алмазного.

Когда разомкнулись губы, Одиссея поразила их полнота, созревшесть — и белизна за ними вставших зубов.

— Зови меня Пенелопой, — сказала она. — Тебе своим веществом я деву родила, наполнив всеми достоинствами и властью.

Разумеется, Одиссей запел. Что ещё оставалось делать?

Первый поцелуй случился много позже, но давайте ради драматической выверенности представим, что он завоевал её прямо сейчас — словами буйными, но спокойными, игривыми до серьёзности, и до того же сладкими, как и любая любовь сладка — но прячет под собою горечь.

Когда Одиссей Третий, наконец, обогнул горизонт, и восстановил поток связи с глупеньким парциалом, было уже поздно. С еле улавливаемым налётом неохотности спутник, Одиссей Третий, переслал новости и прилагающиеся выгрузки памяти нарочным-собой, Одиссеем Вторым, самому себе — Одиссею Первому. Планетоид узнал: скоро у него свадьба.

Вообще: многие мужи соглашаются до того, как решат.

9. ПРОТОКОЛ СЕРЕНАДЫ

Будем честны — исторические реконструкции события нещадно избавлены от вольностей и анахронизмов. Скорее всего, прошло так: линия со спутником оказалась нарушена, и зонд Одиссея остался на Земле без связи. Он, посредством местных форм жизни, вышел на контакт с районным отделом биосферного разума Цереброваскуляры, та согласилась помочь и за символическую плату переправила мысли Одиссея Четвёртого по живым кабелям — они шли, от дерева к дереву, пока не очутились в зоне приёма спутника. При этом Цереброваскуляра, как и весь их вид, то ли не понимала, то ли особо не разбиралась, где кончаются её размышления и начинаются гостевые — и ненароком прочла полагающийся Одиссею поток. Проведя анализ значений и ассоциаций, Пенелопа узнала в Одиссее ценителя и ревностного поклонника Земной флоры и фауны. Антиквара — под стать ей.

Морские экосистемы Одиссея уже дышали на ладан, и поэтому он попросил у неё помощи и совета. По ходу обсуждений обнаружилось немало сходства в мыслительных иерархиях.

Но вот откуда взялась идея перестроить душу на женский лад, и отрастить в параллельных разрешающих узлах подобия парасимпатической системы и стволовой части мозга, с целью вызвать сложное психоэмоциональное состояние, известное как "влюблённость" — мы не узнаем, пока Воинственный Разум не рассекретит архивы её мыслей.

Мысль о "любви" появилась откуда-то ещё. Свидетельства выдают потаённую Структуру — Восьмую Ментальную. Если так — с самого начала любовь либо была обречена, либо была ложью.

Но всё же… Всё же… Любовь могла вырасти сама. Для Цереброваскулярных умов семейства Зелёной Симфонии (так звался эстетический порядок, объединяющий дюжину различных школ) было в порядке вещей при планетарных перестройках взращивать в себе к плодам трудов своих любовь, и необходимые для любви закутки души. Они, в сущности, влюблялись в творение, вживлялись, становились частью экологии шедевра. Подобным отличались и Белые Цереброваскуляры — только они изливали опеку материнскую не на животный мир, а на свою экологию — данных, на математически-информационные циклотворения.

Большинство планет — мертвы, пускай и красивы. Почти нигде нет ничего сложнее одноклеточных — и Цереброваскуляра готова полюбить и микробную горстку, только начавшую обращать внеземное в землеподобное, и то, что ради превращения будет разломано. Цереброваскуляра полюбит и смоченный серой, удушенный дымом ураганный ад на Венере, и ржавую, полную хлама пустыню давным-давно мёртвого Марса. Но Одиссей — живой, и за каждую нишу его оттого и нехитрой экологии отвечали Одиссеевы мыслительные образцы, зонды и парциалы. Одиссей был вынужден отвечать за всё.

Поэтому он встречался с ней, куда бы она не посылала своих подобий.

Он уже был в баках, где на корм крабороботам фон Неймана разводили планктон. Её промышленной рыбе-терапевту приветливо махал клешнёй встречный краб — ведь Одиссей не разрывал со слугами радиоуз. В незанятых дельфиньих телах она встречала его — ведь оболочку без жильца всё равно необходимо выгуливать. В орбитальном подъёмнике он травил ей анекдоты. В телесном воплощении стаи несуразных нетопырей он отвлёкся от присущих воздушным рабочим единицам полезных дел и до того передразнил брачные танцы ввезённых с Земли чаек и зимородков, что тех пораспугало во все стороны, и тогда, чтобы прогнать озорника, пришлось звать скворцов. Он язвил из яхты, на которой она отправлялась к кайме противосолнечного паруса его перенастроить — чтобы и на сияющий океаном шарик Одиссея падали дни и ночи суток, зной и холода времён года. И в мыслительном пространстве он был, которое они делили в размышлениях о кораллах, предсказывая и назначая погодичные [125] атласы рифового роста.

Первому острову на доселе безупречной водной глади Одиссея они вместе выбирали имя — и он пошутил, что детям названия так же выбирают, а она вспомнила о Девкалионе и Пирре, и тогда она обняла весь мир, каждое полушарие будто ладонями: гадами морскими, птичьими стаями, водорослей и ещё чем-то, ползучим… Одиссей к тому времени высвободиться — если вдруг захотел бы — не смог.

Так что поэты правы: Одиссей действительно пел перед озером, и обнажённая Пенелопа действительно вышла из озёрной пены, отжав воду из причёски попутно. Это всё было, как и пропето поэтами, вот только не как пропето было это, а куда более хитро и куда менее прямолинейно.

Ну хотя бы потому, что по двадцать первой Земле Одиссей гулял не только трёхметровым киборгом, а сотнями снующими разных тел — крысоподражаниями, чем-то летающим, и даже подарком её — сворой злобных чёрных псов.

Где бы ни пронеслись, псы чуяли распад: почва выдувалась, леса голодали, падало поголовье лосося, медведи медведиц в течке обнюхивали — но не взбирались. Экокод пестрел тьмой [126] неточностей, а системе недоставало строгости себя одёрнуть — для исправлений пришлось бы превратиться в нечто другое, более подобающее системе Эты Киля.

И да, в оставленных без Цереброваскулярного внимания нишах расцветали аборигенные формы жизни. Чёрно-маслянистые одноклеточные и многоклеточные, напоминающие губку, лепились к кромкам водопадов, заращивали собой валуны и пачкали снега пятнами неприглядными, словно нефтяной разлив, и рентгеновские-радиационные моровые поветрия, пропускаемые порой планетарным навесом, были им нипочём, и чёрная жизнь пировала в окружении бледных от лучевого малокровия животных земных, чадами скудных.

Когда ветер сдувал с покрытых чёрным вершин чёрный дух спор послеземельной жизни — псы подымали к небу алые пасти и выли, что есть мочи.

Стаи исходили все края Земли, и из отчётов Одиссею Первому складывалась миллионокусочная головоломка, которую разгадать сотня волчьих мозгов не могла никак, а она сама — Цереброваскулярный разум — просто не могла.

Она кончала с собой. Пенелопа по чуть-чуть отпускала жизнь из хвата.

Конечно, в Хризолифовой Ойкумене ресурсов для её перестройки с достатком хватало — желания не было. На памятник, на надгробие погибшей планете тратилась исключительно крошечная доля рынка идей, и ещё меньшая от рынка ресурсов. Музей обходился недёшево.

Поэтому Одиссей пытался её приободрить. Распевал серенады, давал клятвы одна другой сильнее. Нужно понять, что поэтический образ — человек с гитарой перед рассеянным в зверях умом — гораздо ближе к истине, чем правдивое протоколирование.

А беседовали они о прошлом.

10. ОДИНОКИЕ ЗВЁЗДЫ

Полмиллиона лет после основания первой внесолнечной колонии небеса оставались поразительно пустыми — помимо Солнца и Лебедя X-l: единственных жительств людей.

У Солнца жизнь человеческая и механическая, открыв ноуменальный математический аппарат, научилась навек сохранять разум. Смерть ушла, напоминая о себе изредка — в несчастные случаи. Люди Солнца звали своё государство Утопией, а своё время — Золотым Веком. Их преувеличения, наверное, можно простить.

Одновременно у Лебедя X-l жизнь человеческая и механическая, открыв надрациональный математический аппарат, научившись описывать внутренние условия сингулярности, смогла таскать из-за горизонта событий в обход гроссбуха второго закона термодинамики. Может быть, закон всё-таки соблюдался, и энтропия прибывала где-то в глубине дыры, но на практике Вторая Ойкумена научилась экстропии. Открыла вечный двигатель. Достала что-то из ничего. Питалась даром.

У других звёзд побывали лишь терпеливые механизмы, с экипажем из других механизмов. Никто из Золотой Ойкумены не желал повстречать окончательную смерть за рубежом действия ноуменальных систем, а из Молчаливой Ойкумены никто не жаждал повстречаться с нищетой вдали от облепивших чёрную дыру сингулярных родников — родников достатка.

Каждый из Царей Второй Ойкумены обладал безмерной мощью, а скорее безмерными мощностями казны, и мог тратиться на роскошные палаты в алмазных астероидах, на личные сны и мыслительные сети, на игрушечные свиты и игрушечных близких. Терпеть неудобства общения необходимости не было. Те тоже звали свой мир Утопией — вот только с куда меньшими основаниями.

Сверхдальнобойные радиолазеры, передававшие послания от Лебедя X-1 к Солнцу через десяток тысяч световых и обычных лет со временем прекратили работу. Вторая Ойкумена стала Молчаливой, и люди оттуда стали так же тихи, величественны и загадочны, как и птицы, чьё имя переняли.

11. ЦАРИ МОЛЧАЛИВОЙ ОЙКУМЕНЫ

Молчаливые на переговоры не выходили. Ничего не предлагали и предложений не принимали. Порой Пэры Золотой Ойкумены проникали в их мысли — то взломом, то по Молчаливому же согласию, и видели всё начистоту. Правда, вирусы контрразведки приносили не тайны из-под грифа секретности, а всякое однообразное — то математические хайку, призывавшие делить на ноль, то мысленные сонеты мрачности навязчивой, то восхваления безумию, а порой — одну только речёвку: "Вам нас не понять. Вам нас не постигнуть."

Когда советники Молчаливых решились, наконец, кончать с Золотой, ненависть пробудила их от сна Египетского. В обстановке строжайшей тайны, прикрыв судна щитами тьмы против всех способов обнаружения, они разослали к звёздам внутри длинного воображаемого цилиндра между Солнцем и Лебедем свои споры, первопроходцев и военачальников.

Тысячелетие сменялось тысячелетием, Молчаливые Цари рождались и умирали, Пэры Золотой Ойкумены только изредка рождались, и медленно-медленно — как и пристало драме космических масштабов — война дошла и до Золотой Ойкумены.

12. ЛЮБОВЬ НЕРАВНЫХ

Пенелопа, пытаясь узнать Одиссея получше, обвила всю его планетку растительным обеспечением, и даже запрограммировала частички себя думать по его образцу.

Выходило не очень. Что на двадцать первой Земле, что на Одиссее они друг друга недопонимали. Рассудок, целиком занимающий поверхность планеты, пусть и рассредоточенный, тяжелее и умнее разума человеческого во столько раз, что привычное сравнение взрослого и лопочущего новорождённого будет недостаточно выразительно. Но и биомасса на поверхности планеты, пусть она и с Землю размером — такое же ничто рядом с плотно уложенным логическим самоцветом, занимающим целую Луну. На свиданиях на Одиссее он был до опасного умён — а на Земле, в гостях, наоборот: до опасного глупел.

Так что и когда человекоформа прогуливалась по её планете, и когда она занимала ничтожную кроху в его океанах, роман превращался в службу. Она для него — Богиня Земли, печальная и непорочная. Он для неё — Бог Морей, витающий в облаках, и разящий оттуда порой неожиданно чёрным юмором.

Говорили они о прошлой жизни. Она, наверное, спросила:

— Каково это? Покинуть всё, что знал?

А он, наверное, спрашивал в ответ:

— Каково это? Потерять всё, что знала?

13. ПОТЕРЯТЬ ВСЁ, ЧТО ЗНАЛА

Пенелопа старше Одиссея. Иные её архивные прослойки не переставали хранить Изначальную Землю Золотой Ойкумены.

Как и многие Цереброваскуляры её школы, в юности она занимала отнюдь не целую биосферу, а только лишь квинтет: двух мужчин, двух женщин, одного фаэна — представителя сваянного биоскульпторами Четвёртой Эры третьего пола, и вдобавок: несколько леопардов, златогривых обезьянок-игрунков и саблерогих антилоп с чёрными очами.

Она гуляла по склонам горы Фудзи, чьё уединение навек помнят стихи и картины, и она плавала в водах Каспийского моря, куда, как воспето, когда-то впадала Волга. [127] Крачки, чайки, тюлени, океана не видевшие, плыли, ныряли, парили. Видела: под волнами величественно разблистались под светом поддельных лун и звёзд тысячи бриллиантовых башен Гирцанианополя — легендарного подводного града, построенного земноводной породой Чародеев, после вещего сна вдохновлёнными отречься от Земной поверхности и переселиться назад, в моря, к которым до сих пор по памяти взывали кровяные тельца и интроны генов. Всё то — пропало: и утонувший Персидский город, и статный японский вулкан, и каждая из тюлених, крачек и белокрылых чаек.

Помнила ли она, где настигла весть о гибели Земли Исконной? Помнила, и могла повторить, и могла записать, так что он тоже теперь помнил, будто бы свидетелем был сам.

Он оказался в сотне крошечных парусников. Каждый весом не больше полукилограмма, но паруса, тонкие, что паутинки, шириною могли покрыть и континенты. Под парусами Пенелопа шла к Канопусу, и за века, потраченные Отрешённой Диаспорой на путь, вдруг маленькая золотая [128] звёздочка под именем Солнце потухла — и прекратились сигналы с Венеры, Земли, Марса, Деметры и столицы Солнечной Системы — спутников Юпитера.

Родина погибла. Оставшиеся в сонниках симуляции Земли вдруг показались глумом. От Тау Кита пришла весть тысячелетней свежести — Ойкумена Сякудо [129] собрала Вторую Землю — посмертную маску утерянного мира.

Орихалковая Ойкумена на желтеющей 72 Змееносца провозгласила и о своём памятнике. Даже от тихого Лаланда 21185 пришла весть, нарушив радиомолчание — спартанского нрава Гепатизонная Ойкумена, названная в честь чёрной коринфской бронзы, разомкнула уста и объявила, что в память о потерянной Земле молекула за молекулой воссоздала её, от одной полярной шапки до другой, не потеряв ни одной знаменитой горы и ни одной прославленной реки не упустив. Последовали и Електровая [130] Ойкумена на Дельте Павлина, и Молибдохалковая [131] Ойкумена на Мю Жертвенника, и воинственная Ойкумена Сплава Принца Руперта [132] около 61 Лебедя.

Даже бедствующая Альфа-Латунная [133] Ойкумена на Проксиме Центавра попытала свои весьма скромные силы и соорудила свою Землю. Размером копия не превзошла и Луны, а уместилась туда одна только Австралия Четвёртой Эры. Она купалась в мировом океане немногим больше океана Южного, и кораблики могли плыть от Думных Ульев в Брисбене до Стеклянного Куба в Перте напрямую, не пересекая суши.

Когда Отрешённая Диаспора добралась до Эты Киля, а основания околосолнечных колоний узрели десятки тысяч лет, двойников Земли набралось уже штук двадцать — и это только те, о которых вести дошли. Населили мемориалы содержимым биотических библиотек.

Пока остальные корабли Диаспоры продолжали полёт по лучу от Канопуса до Форамена, парусники Пенелопы, навевавшие мысль о бабьем лете, отклонились от линии и задержались перед туманностью Киля, ловя жадно радиоволны ослабевающей межзвёздной болтовни. "Земледельцы" сверялись друг с другом, обмениваясь целыми сводами данных о Земле, скрученными во фрактальный формат: там были и все известные генные образцы флоры и фауны, и записи, и фотографии, и запахи, и переживания, и ноуменальные воспоминания… Задержавшаяся Пенелопа услышала всё это — и стала смотрительницей местной версии Земли. [134]

14. ПРИЗЫВ В РАЮ

Помимо образов Земли отставшая от Диаспоры Пенелопа услышала в радиосводках лязг далёкой сечи. От грозной Ойкумены у Лаланда 21185 разносились призывы Молчаливым на бой — от древнего Воинственного Разума Золотых Пэров — или не от Разума, а от лютого его слуги, когда-то человека: Аткинса.

Аткинс! Имя его до сих пор омрачало отзвуком своим легенды Хризолифовой. Аткинс — Сатана, Аткинс — croquemitaine. [135] В долгий, мирный и правосудный Золотой Век его, единственного солдата, держали на случай смуты наготове, вручив оружие до того могучее, что сама мысль о войне думалась с трудом.

Когда затаившиеся Лебеди ударили в открытую, все умы и ментальные системы вокруг Солнца собрались воедино — в непревзойдённую, грандиозную Трансцендентальность. Коллегию Наставников сменила Коллегия Военного Дела. Появились ненужные прежде звездолёты, снарядили их гнусным оружием, а на каждое капитанское место посадили одного и того же солдата.

Тысячи, нет, десятки тысяч Аткинсов, в самых разнообразных проявлениях армейских чудовищ — от наномашинок скромнее микроба до танков [136], давящих города — раздислоцировались по всем театрам военных действий: по всамделишным и по виртуальным.

Ходил слух, что в поисках своего слабого места он в боях самого с собой себя не щадил и даже убивал. Если верить мифу, он как-то раз свёл себя с ума — чтобы разнообразные безумиями братья лучше понимали врага. Якобы в его честь Софотеки Воинственного Разума воздвигали личные дела.

Миллионам гражданских разослали выдержки Аткинсова ума, опыта, характера и мыслительных привычек [137] — чтобы прониклись граждане нужным патриотическим рвением и не подвели Аткинса на бесконечном протяжении войны.

Некоторых такие подарки возмутили, и школа Отрешённых в знак протеста решилась разослать через года и световые года двойников себя и своих библиотек — как можно дальше от Солнца и прилагающихся к нему помешательств, убийств и лжи. Чтобы их не нашли, путь Отрешённые выбрали уже после вылета.

15. ФИЛОСОФСКИЙ КАМЕНЬ

А вот Одиссей напрямую памятью не делился, выражался опосредованно — словами, образами замершими и подвижными, и даже новосочинённой симфонией. Так он по-рыцарски уберегал Пенелопу от переживания своих былых страданий, всё же давая их вообразить — в меру её сил.

К Канопусу Отрешенцев из Солнечной Системы в паруса толкал лазер. Однажды он угас, вослед за всей родиной-Землёй. Без подпитки извне кочевники могли промахнуться мимо Канопуса, поэтому пришлось пожертвовать несколько кораблей на рабочее тело. Память о добровольных мучениках — больших, не очень уже человеческих умах — сохранить было негде. Спасти их не удалось.

Предсмертного вопля и залпа ноуменальных беженцев Земля не издала. Просто замолчала. Сообщения по лазеру приходили совершенно обыденные. Вдруг — тишина.

Преодолев сотню световых лет, караван всё-таки добрался до Канопуса и там устроил многовековой привал. Огромные суда разделывались во флотилии лодочек, а несколько местных планет пошли на софоморфоз. Родился Одиссей, и был отправлен к Эте Киля.

В долгую, долгую тьму. По дороге он в основном смотрел сны — даже компьютерам нужно регулярно проверять подсистемы и упражнять ум, чтобы не подпустить болезнь рассудка. Изученный до конца мыслительный процесс ограничений не потерял. Как раз теперь люди ограничения отлично понимали.

Снилась Одиссею война. Земля в пожаре, запах горелого мяса, визг сирот, писк молокососов из рук мёртвых мам, чью безжизненную грудь они тщетно в голоде тянут. Снились Лебеди: под безликим серебром масок, павлиньими плюмажами надменно качающие, в павлиньем же пернатом наряде, и с перчатками, на которых от мыслеинтерфейсного узора декоративных Софотеков было тесно.

Один раз Одиссея разбудила планетка в межзвёздной пустоте. Всего раз, но вообще таких неприкаянных тел в космосе на удивление много. Эта — кремнийуглеродный шар в глазури из тёмного метанового льда, размером побольше Урана, и даже с некоей дружиной из каменистых спутников и колец. Промелькнула на радарах — и снова умчалась в вечную черноту. Одиссей на правах первооткрывателя назвал одинокую планетку Элпенором. [138]

Всё. Больше ничего любопытного. Возвращаемся в спячку.

Добравшись до системы Эты Киля, Одиссей доел пустые уже двигатели, отчего потерял звание "корабля", закусил окрестными планетоидами и раздобрел до целой планеты с весьма размашистой орбитой.

Его покрывали океаны: всплошную, от полюса до полюса. Водная толща спасала палубы от радиации, позволив распустить весьма прожорливый защитный радиационный пояс. Безо всякой цели, а только ради красоты он вскоре заселил океаны, как аквариум, вымершими видами из генетических архивов: афалинами, кашалотами, косатками, и прочими китообразными. Резвились они под небосводом, полным пламени — даже на расстоянии в тысячу астрономических единиц причудливо бьющаяся парочка Эты Киля A и B пылала чудовищно.

Зонды Одиссея собрали богатства туманности, переварили их миллиарды тонн ненасытных нанороботов, и вывалили всё на ничего не подозревающего ледяного гиганта, и из тела планеты сделали антенну. Хорошо бы перехитрить пространство-время тахионами какими-нибудь, или телепатией! Но увы — во Вселенной нет запасного электромагнитного спектра, а всякие квантовые диковинки не работали дальше квантовых расстояний. Одиссей строил то же самое, что когда-то, в эпоху Второй Ментальной Структуры построил Маркони — ну разве что в больших масштабах. [139] Отправил радиописьмо назад, к Канопусу, на семь тысяч световых лет.

Вкратце письмо можно передать так: в окрестностях Эты Киля поселится только полоумный.

Местное солнце распирало от атомного синтеза, и гравитационное обжатие едва его удерживало. Не звёздная система, а пороховая бочка. Затаившийся Везувий. Размеры, неустойчивость основной звезды, и железное её ядро из звёздной золы, массой, подбирающейся к критической, подсказывали — когда звезда сколлапсирует, будет не взрыв просто сверхновой — будет гиперновая, и полыхнёт гамма-излучением так, что и в соседней галактике увидят.

Ставшая у Канопуса Диаспора решала, куда лететь дальше. И Кси Кормы, и Бета Киля, и скопление в M93 куда ближе и куда устойчивей. Около звезды HD 70642 видели планету, размером примерно с Нептун — вполне пригодную для жилья Хладнокровных Анахоретов, которые и стояли за кочёвкой. Инварианты, привычные к микрогравитации, предпочли бы весьма богатый на редкие руды астероидный пояс вокруг HD 69830. В скоплении NGC 2423, около звезды NGC 2423–3 b, также известной как звезда Майрея, [140] обращался великан в десять раз побольше Юпитера, и его алмазное от давления ядро так и просилось на логическую огранку. Все эти богатства прятал рукав Ориона, и лететь до них было ближе не просто на века, а на тысячелетия.

Эта Киля — объективно наихудший выбор. "То, что нужно!" — решили Чародеи, подключив свою выворотную логику, — "Там нас искать будут в последнюю очередь!"

Вокруг Канопуса воздвигли сверхкожух, и магнитные поля сдавили звезду, как апельсин в соковыжималке. Энергетический выхлоп был уловлен, причёсан до когерентности [141], сфокусирован и вереницей преобразующих колец направлен. А куда — не понять. В вакууме лазер виден, только если луч попал напрямую в глаз, и те, кто на пути каравана и так не стоял, могли разве что заметить: потускнел Канопус. Снялись скитальцы с места.

(Выбор Диаспоры в наши дни порождает немало кривотолков. Что архивные мыслительные записи, что реконструкции палеопсихоархеологов показывают на несостыковку: те же самые умы, заправленные теми же самыми мыслями, в современных симуляциях приходят к другому решению. Скорее всего, на собрание тогда повлиял вирус. Впрочем, достоверная причина того выбора — загадка.)

А тем временем, то есть десять тысяч лет, Одиссей жил в обществе рыб и соперника по шахматам — Улисса. [142] Тот разговорчивостью не отличался.

В закутках управляющей души Одиссей имел ларец памяти с личностью, снятой с Холодного Герцога. То, что можно было выпустить из ларя, не имело чувства одиночества. Оно спокойно прожило бы всю жизнь и не встретив более ни единой живой либо механической души.

Достаточно принять содержимое — и пропадёт и способность любить, и потребность любить. Сгорят навсегда. Конечно, с ноуменальными технологиями можно новому отшельнику вернуть прежний, человеческий характер — но не захочет он.

Одиссей уже задумчиво ковырялся в замках, но вдруг его отвлекла новость с орбитальных телескопов: Канопус пылает, как око Киклопа, возгорелся Канопус, как звезда Вифлеемская.

Сам не свой от радости, Одиссей принялся обустраивать отравленную радиацией глушь для человеческого быта.

Когда с Канопуса прибыли первые поселенцы, дельфины водились уже по всей системе.

16. ВОСЬМАЯ МЕНТАЛЬНАЯ СТРУКТУРА

Не то что бы Одиссей совал нос не в своё дело, вовсе нет, и все гостящие в её софосфере парциалы и мыслительные цепочки Одиссея не нарушали своим присутствием никаких законов и приличий. Это Цереброваскуляры плохо размежёвывают рубежи личностей. Когда рассудок, поминутно меняя мыслительную организацию, ещё и мысли делит с зарослями и звериными стаями, человеку обычной, базовой нейроформы непросто понять, где же пролегает граница допустимого.

Представим так: Одиссей, зайдя в Пенелопин будуар, куда и доселе был вхож, заметил ненароком оставленный, раскрытый девичий дневник.

Более идеальный джентльмен на его месте читать бы ничего не стал, но Одиссей носил старомодную причуду — мол, супруги образуют единство с точки зрения закона и совести, и для этого даже парная Композиция не обязательна. У жены от мужа секретов нет.

Конечно, точных условий того происшествия нам не узнать — переход к Восьмой Ментальной Структуре виноват, который то ли уже случился, то ли случится чуть позже. Родилась структура из сочетания. Соединились технологии Золотой Ойкумены Земли и Молчаливой Ойкумены Лебедя X-1: ноэтическое бессмертие и внутрисингулярное зодчество. Мысль попробовали мерить надрациональным математическим аппаратом.

Суть сингулярности в том, что горизонт событий прячет внутреннее от внешнего — и так любой нейрон, биологический ли, или искусственный, мог, в теории, прятать сколько угодно вспомогательной информации, вне зависимости от его роли в мозгу. Так же как и размером с булавочное остриё чёрная дыра могла уместить в себе мир — так же и любой бит в строчке нулей и единиц мог быть функцией от любого числа скрытых переменных, уложенных в квантовый фрактал — всё благодаря чудо-математике Молчаливых.

Даже теоретического способа нет извне разузнать, что за горизонтом происходит — и, оказывается, это не только к физике относится, но и к нейросемантике.

Не исключено, что все мысли поддельны, а настоящие личность, образ личности и мыслительные матрицы каждого человека укрыты математическим аналогом непроницаемого горизонта событий.

В дневнике Одиссей читал, как размышления Пенелопы переходили в одержимость, а одержимость — в маниакальное самокопание. Её непонятный для человека, рассредоточенный по разным узлам рассудок заметил за собой необъяснимые поступки. Причин им она не знала, а в мыслительных архивах натыкалась на загадочные пробелы.

Пенелопа не доверяла себе. Вдруг она заражена? Одержима? Кто в неё вселился? Сверлила мысль — вдруг она, когда вслушивалась в радиопередачи об умершей Земле, подхватила вирус Молчаливых? Перед оберегающим облаком туманности Киля была одна — а вдруг тогда напал вражеский корабль? Победил её, умоизнасиловал, и напоследок стёр о себе память?

Представим, как она застала Одиссея за чтением. Он распрямился, попытался не подать виду — но она и так всё поняла, и прекрасный лавандовый взор из-под смуглых век не гневом порезал, а ледяным презрением, что куда больнее гнева прорезает.

Ну, не буквально. Скорее всего, Пенелопа обратила внимания на то, как по-другому потекли между мыслительными этажами Одиссея потоки — будто бы он что-то от неё скрывал, для чего совершенно логично не загружал тайного в человеческого представителя, но в мыслящей биомассе всей планеты были записаны и окрестности дневника, и соседние к ним мысли, в том числе и его. Разгадав обман, Пенелопа не прекратила выполнять обязательства по благоустройству биосферы Одиссея — но по прежде общей мыслительной области протянулся глухой кордон.

Миллионы строк уговоров, препирательств, мольб, каяний, рифмованных мыслей и партитурных сновидений — все сводились к одному. Говорил:

— Мы же муж и жена, так?

Говорила:

— Надейся, хоть надежда и слаба.

— Что скрываешь? И зачем?

Не ответила — но за следующие несколько лет чёрная, неземная жизнь расползлась. Покрыла горные вершины, высыпала в ветра пригоршни чёрных спор, и даже маслянистой, йодистой живой речкой впервые впала в океан через неприглядно облысевший лес.

Ответил Одиссею Одиссеев парциал из тела небольшого, размером с крейсер:

— Она боится, что ты её убьёшь.

Вздор какой, безумный страх! Но страх видный глазу — и моря, и леса покрывала чёрная скверна. Деревья сохли, реки мутнели жёлтым комковатым илом, оленям не удавалось спариваться, а леопарды разучились охоте.

Он отправил сообщение:

— Ты что, боишься, что внутри, в глубинах спит другой разум? Готовый занять твоё место? Страх напрасный. Будь ты даже Молчаливой Царицей, тебя не трону — каждый Отрешённый поклялся хранить мир. И я тоже.

— Не за себя я боюсь, — ответила она.

Одиссей может себя и не знал, но Пенелопа видела всё ясно. От физических сингулярностей идёт излучение Хокинга — так же и информационные горизонты событий несовершенны.

— Просочились твоего настоящего "я" следы, — сказала Пенелопа. — Много следов. Почему зонды твои, как один, при оружии? Отчего медалями за доблесть награждаешь? Мозгов у тебя размером с планетоид — а сопоставить улики не можешь. Значит — прячет редактор от тебя самоосознание.

Сейчас можно вообразить, как в мёрзлой сердцевине логического самоцвета Одиссея включилось многогранное ощущение, в точности подражающее человеческому страху. Конечно, не было там парасимпатической нервной системы — но влияние биохимии в глубинах мозга можно просимулировать и на инфоквантах ноуменальной программы. Те, кто лишал свою нервную систему страха — по уважительным ли причинам, либо сдуру — на людей базовой нейроформы совсем не походили.

И вот — Одиссей в ужасе.

Пенелопа продолжала:

— Здесь поселились, ибо туманность укроет, радиолучи рассеет, сгладит частоты им. Что не затмит почти сверхновая — то прикроет туманная взвесь. От войны мы якобы прячемся — но почему-то, и не случайно, сидим на таком источнике энергии, что и Молчаливая Ойкумена позавидует: у нас гиперновая под боком. Для взрыва достаточно сговора звёздных Софотеков — а Софотеков-предателей можно устранить. Без объяснений. Опасное у них место для раздумий, не правда ли?

— Жена моя, любимая, что за воспаление фантазии? Сюда война не дойдёт, и не сгорим мы в гиперновой! Мы — Отрешенцы. Я сердцем клялся мир не нарушать!

— Нет никаких Отрешённых, и не было никогда, я полагаю. Кончился Золотой Век. На дворе — Восьмая Ментальная Структура. Нет больше честной мысли, и не ведаешь ты, что в сердце твоём.

— Так кто я?

— Аткинс. Кто ещё-то? Вся система наша — оружие. Ну а я — враг.

17. АТКИНС

Влепились Эты Киля, A в B, взорвались обе сверхновыми, и не во все стороны: якобы каркас для сферы Дайсона, что рос от якобы информационного пояса раскрутился до околосветовых скоростей, и всю мощь взрыва благодаря эффекту Лензе — Тирринга собрало в меткий луч.

Луч прожигал туманность, и тлеющие края были видны и из глубин космоса. Да чего уж там — одно только отражение того света от космической взвеси сверкнуло так, что повредило иные корабли и планеты. Двадцать первая Земля спаслась исключительно благодаря навесу.

Боевой флот Молчаливых — единственный огромный корабль, тёмная сфера диаметром с орбиту Сатурна, удерживающая в себе чёрную дыру — завис под пеленой и щитом, спрятанный в туманности, в двенадцати световых годах отсюда. На Одиссее дожидаться ответа на выстрел оставалось двадцать четыре года.

А события на двадцать первой Земле подошли к логическому завершению задолго до этого. Можно вообразить Одиссея, с ужасом встречающего восход Земли. Огромной Земли — с Земли восход Одиссея виделся вчетверо меньшим. И вся громада в огне. Если и на таком расстоянии видны всполохи — то они даже для дюжей биосферы невыносимы.

Пламенные пашни тянулись вдоль горных хребтов. Схлестнулась зелёная жизнь с чёрной. Мощи спрятанного в Пенелопе оружия удивлялся даже тот Молчаливый, что был в неё вселён.

И с Одиссеем покончено. Пора представить вместо него Аткинса, воина Содружества. Вот он, стоит в чёрном доспехе. Вокруг шелома вспыхивают окошки, с последними вестями с Пенелопы — она, единством сознания не обладая, с ужасным недоумением встречала новые для неё мысли и личностные шаблоны. Обычно это живописуют так (хотя никакой фактической базы под таким образом нет): она бросается к мужу, тянется, во взоре — мука, но ещё до того, как она прошепчет слова любви, пропадают слова, пропадает любовь, пропадает она, и дотянувшаяся до Аткинса рука его не обнимает — а просто отдаёт честь. Младший Аткинс, доселе спрятанный в Пенелопе, отчитывается перед старшим:

— Жду приказов, сэр.

Бились не только на Земле. Молчаливый Царь, тоже доселе спрятанный в Пенелопе, заражал и занесённую Пенелопой в океаны Одиссея флору с фауной. Вскипела схватка царства животного с разночинным воинством роботов Аткинса, до того укрытого под личиной Одиссея.

Разумеется, и плывучие станицы, и отдыхавшие в них записались в ополченцы. Все они — Аткинсы. Планеты-булыжники, вращающиеся в радиационной тени информационного пояска — тоже Аткинсы. Софотеки внутри светил B-класса — и эти Аткинсы. Хризолифовая Ойкумена целиком — Аткинс. Космические дельфины покрылись противорадарной чернотой и поплыли незаметно выполнять боевые задачи. Начали разгон повисшие вокруг Эты Киля скалы, разгон медленный, но верный, до световых скоростей, нацеленный в сферу Дайсона Молчаливых, которая уже тогда принялась распускаться в ещё больший боевой бутон и испускать управляемые снаряды — небольшие звёзды.

Как именно Аткинс проиграл сражение — доподлинно мы не знаем. Все данные засекречены: что одной стороны, что другой. Основную причину, впрочем, разгадать несложно. Молчаливые смогли отправить чёрную дыру в путь длиною в несколько тысяч световых лет, и остановить в нужном месте. Следовательно, имелся изрядный энергетический запас, и вряд ли его наполнили у Лебедя X-1. Значит — на борту был сингулярный родник. Ну а рядом с бесконечным и беспредельным источником энергии даже взрыв гиперновой несколько теряет блеск. У Молчаливых оказалось больше средств, больше мощи, и, поскольку компьютерные системы тоже требуют питания — больше хитрости и ума.

Достоверно мы можем воссоздать немногое. Из штабного узла Молчаливых, укрытого чёрными склонами антарктического вулкана Эребуса, был выпущен энерголуч невероятной информационной плоскости. Он прожёг планетарный навес и попал прямиком в опоясавшую Эту Киля A информационную струну. Через три с половиной секунды в планетарном заслоне пробило вторую дыру — это выгрузка памяти Аткинса, отправленная с полюса Одиссея, ударила в тот же самое кольцо вокруг звезды.

Неизвестно, перехватили ли Аткинса во время пересылки — или же информационным поясом ещё раньше завладели шпионы Царей Молчания, и Аткинса поймали уже там. Что так, что этак — Аткинс попал в плен.

18. АО АГАСФЕР

Пришёл в себя Аткинс через тринадцать, или все двадцать тысячелетий.

Стоял в роще. За ветвями тополей виднелся лунного света пляс на водной ряби. Неподалёку, с хрустом давя веточки копытцами, гуляло оленье стадо. Прошмыгнула бесшумно сова. Разумеется, ненастоящая — наваждение, как и олени, и тополя, и озеро, и луна.

Вооружившись корягой потяжелее, Аткинс вызвал недруга на бой.

Недруг не показывался. Прошла минута. Другая. Прошёл год. Или два — точно измерять время было нечем. Когда тюремщик, наконец, явился, Аткинс уже выстроил уютную избушку, пошил из оленьей кожи удобную накидку, смастерил мокасины, и вдобавок обзавёлся грубо сработанным железным ножом и ещё более неказистым кольцом-ускорителем.

Одной ночью это было — вплыл по воздуху, как пушинка, силуэт, словно с кошмара вычерченный: высокий, тощий, как какой-нибудь приспособленец к микропритяжению. Лицо прятал серебряный слой, без прорезей — ни для глаз, ни для рта. Серебряная инфофреска врастала напрямую в череп. Если присмотреться, по поверхности что-то вроде текло, наподобие слёз — но это не слёзы, а система Бэббиджа из шестерёнок молекулярных размеров, и каждая "слезинка" — на самом деле информационный пакет. Венец тоже рос из кости, а в высочайшей причёске, между инкрустацией, покачивающимися струнами и металлическими перьями выглядывали небольшие радиоро́жки и микроволновые приёмопередатчики. Павлиновый отцвет на мантии создавался невероятной поверхностной плотностью информационного поля. Перчатки и поножи оказались не просто портами для управления данными, но настоящими Софотеками — или механизмами близкой сложности.

Этот наряд был готов принять любое, из любого источника, любой силы ощущение в компьютерную систему: платье было пошито ради только умножения блаженств. Всепринимающая маска и радужная мантия восполняли недостатки глаз и кожи — ведь слепы глаза к приятному за пределами области зрения, а кожа к иным ласкам глуха. Ткани словно зарумянились — наверное, внутривенная кормёжка виной.

Молчаливый Царь подъял перст, и в разуме Аткинса появилось знание — не в карантинных шлюзах, как полагается при связи "мозг-в-мозг", а сразу везде. Записанное в мыслительную систему. Лебедь даже не загрузил данные в память, чтобы Аткинс их вспомнил — нет, Молчаливый Царь просто прогнал размышления за него, так, будто бы Аткинс уже всё знал и неоднократно обдумал.

Не то что бы Молчаливый Царь, а вернее — Царица (в нынешнем состоянии психики она считала себя женщиной) не хотела пытать Аткинса. Наоборот — потехи ради уже растерзала тысячи копий. По двенадцать за день, ежедневно, на протяжении полувека. Сегодня ей наскучило — только и всего.

Свита прислужных механизмов, которых она прозвала Благожелателями, сочинила страдания долгие и короткие, телесные и душевные, и в любом сочетании оных, и всех степеней — от зуда до агонии, от досады до отчаяния, и подвергла им Аткинсов, и не совсем изначальных, а с различными правками личности — чтобы умножить муку. Благожелатели завладели его мыслительной системой — и поэтому Аткинс видел и помнил всё, что только они могли вообразить: каждую вечную преисподнюю, каждую мгновенную геенну. Он предавал себя, товарищей, друзей, близких, любимых бесчисленное множество раз, и каждый раз был сдобрен усугубляющей боль щепотью ложной надежды. Не перечесть, сколько раз, и как, и как сильно Аткинса истязали. По-всякому. То отправляли к стоматологу-живодёру, то клали в пыточный застенок, где на дыбе до невозможности выгибали конечности, только в симуляции и существующие.

И теперь она говорила, а вернее — вписывала в ум:

Требую перемирия.

— А чего бы вам меня не заставить? Сделайте согласным, делов-то.

Аткинс знал: в плену каждый слой его воли и рассудка. Он распят по матрице, и враг властен над каждой мозговой прожилкой.

Уже пробовала. Согласные слишком от тебя отличаются. Это меня не тешит. Полагаю, ты ещё не окончательный Аткинс — тот прячется за мысленной сингулярностью. Чтобы выманить его, нужно обращаться с Аткинсом по-настоящему, от чего я, благодаря Благожелателям, давным-давно отвыкла. Отняли меня они от действительности, как дитя от молочной груди.

Лебедь подозревала, что в каждом Аткинсе вскрытую зашифрован неподдельный Аткинс, и шифр взламывался только изнутри. Только когда неподдельный Аткинс захочет. Бессильны его достать и пытки, и прямое вмешательство в мышление Аткинса Оболочного. Даже не факт, что в нём настоящий Аткинс есть. Лебедь была вынуждена обратиться к честности.

Вот только Восьмая Ментальная Структура покончила с честностью Золотой Ойкумены, — хмуро подметил Аткинс. Зато она и бесконечный самообман Молчаливой Ойкумены развеяла. Не всё теперь по её желанию выполняется. Аткинс повеселел:

— У вас, Лебедей, ни приятелей, ни пар, ни даже деловых соглашений никогда не было. А теперь вот как — договариваться пришла. Со мной.

Безликое, хрупкое тело кивнуло, кивнув и плюмажем:

Одна лишь нищета доводит ваш примитивный уклад до этих крайностей. Мы настолько богаты, что смысла в узах не видим. Куклы и призраки наши, игрушки, умнее и занимательнее всех остальных.

— Настоящих людей, так?

А зачем Схимникам Второй Ойкумены водиться с другими людьми, если слуги наши по желанию нашему и сообразительнее, и изобретательнее, и честнее всех вас, и в мыслях даже разочаровать нас, разлюбить нас не способны?

Аткинс пожал плечами. С теми, для кого истина — дело вкуса, спорить о преимуществах настоящего перед поддельным смысла нет. Неприятные логические выводы редактор вырежет.

— Нас уже долго мучает вопрос — зачем вы напали?

Вам не узнать.

— Что, открытия ноуменального математического аппарата перепугались? Да мы бы поделились. Умирать никто не хочет. Кроме самоубийц, разве что.

Побрякушки ваши не нужны нам. Прок какой? Знать, что может быть, потом, как я умру, меня безупречной безупречный двойник просуществует, страдая недугом ума — что она, мол, я?

— Да не знаю. А дети тогда зачем? А зачем дневники ведут? Может, вечной жизни только те хотят, кто с миром заодно живёт? Как ни крути: те, кто в тождество со своим двойником не верили, двойников не делали — и оттого вымерли. Неверующие в бессмертие не прошли естественный отбор, в некотором роде.

Настоящий Аткинс — мертвец. Тебя это не тревожит?

— Насколько мне не плевать, он — пробный образец, а настоящий — я, — снова пожал плечами Аткинс. — Да посмотри даже в отрыве от записей: люди после отбоя думают проснуться теми же людьми. Глядят на младенца в памятном альбомчике и уверены — вот он, я! Всё же меняется. И ты меняешься. Не мучать пожаловала, а мириться. Почему так?

Сейчас покажу. Тело подано. Можешь выгрузиться из симуляции.

— И с чего мне верить, что там — не очередная симуляция?

Для нас вопрос бессмысленный. Мы отделяем не ненастоящее, но неприятное. А для тебя… Ты к собственной идентичности относишься весьма непринуждённо — так отчего вдруг онтологические вопросы забеспокоили?

19. ЭЛПЕНОР

Аткинс проснулся, может быть, в открытом космосе. Со всех сторон смотрели звёзды.

Рефлексам Аткинс воли не дал: он не падал, и не был в пустоте, хотя глаза и вестибюлярный аппарат утверждали обратное. Всё-таки в груди — тяжесть воздуха, а от звёзд отделяли едва заметные блики на окружающей огранке.

Взмахом руки Аткинс развернулся, с удивлением обнаружив на себе одежду. Позади, "над" ним — если слово "над" сохранило хоть какой-нибудь смысл — грани кристалла мутнели, но остальной корпус просматривался насквозь. Корпус станции, или же корабля — это наличием двигателей определяется. Корабль, или же станция напоминал бриллиантовую раковину наутилуса, и каждую поверхность покрывал на диво прекрасный, до ужаса чуждый и просто старомодный софотехнологический узор. Так строили Чародеи в Пятую Эру.

Из Пятой же Эры взяты мерки, по которым сшили до неприличия старинное Аткинсово платье — в окоченевшем полотне не нашлось даже обогревающих и сборочных цепей, да и мыслеусилителей куда меньше привычного. Рукава мантии обжимали запястья, а из высокого воротника свисал аварийный шлем-капюшон на случай разгерметизации. Тело, по ощущениям, тоже полнилось антиквариатом — тёрлись стопкой позвоночные диски, горло распирало кадыком, в стопах — опорно-двигательный аппарат расточительного устройства, а из челюсти лезет борода. Тут и до аппендикса на месте второго сердца недалеко. Да куда там — второе сердце! На ноздрях даже мышцы-заслонки не оказалось — ну а она-то космическим полётам ровесница.

Невесомо болтаться посреди каюты Аткинсу не нравилось. Инстинкт просил упереться полусогнутыми в "пол" и напрячься перед прыжком. Впрочем, топтать "стены" и "пол" смысла не было — хозяйка великодушно одарила не только одеждой, но и маневровым опахалом золотой фольги, и Чародейским мечом-аутэмом вдобавок — с насечкой из родовых созвездий на клинке. Подарок подчёркивал либо её предельную открытость — либо же полную Аткинса беспомощность.

А вот и она: Молчаливая Царица. Рядом клубком, как плод человеческий, съёжилась, повисла, разметав в стороны полы наряда пурпурные и серебристо-цветочные.

Под взглядом цвета замерцали. Царица ощущала чувствительной тканью — "глазки" на павлиньем пере одеяния, оказывается, не просто украшения.

Из булавочного укола сбоку маски раздалось:

— Внимай.

Часть переборки увеличила изображение за ней, раскрасив попутно гамма-излучение и рентгеновские лучи в понятные цвета. С одной стороны — тёмная планета, похожая на Нептун, до того мёрзнущая в межзвёздном пространстве, что вся атмосфера стала льдом. С другой — коническая россыпь астероидов. И ещё одна. И третья. И десятки, и мириады таких же конусов за ней.

Необычный разброс астероидов. Аткинс понял. Рядовому противопланетному вооружению не хватало силы расшвырять обломки — обычно взрывы только ломали кору. Даже если некоторые осколки выходили на космическую скорость, вскоре — через несколько лет — они падали назад, к невредимому жидкому ядру, которое у практически любой планеты было. А тут взрывам удалось раскрошить планеты целиком, и так, что они назад не слипались! Одно только понятие о такой мощи ошеломляло.

Средняя Виртуальность пополнила восприятие знанием о масштабах и относительной скорости. Видел Аткинс армаду из планет, четырёх тысяч планет не меньше Юпитера каждая, и собирали их по тысячам звёздных систем, в те века, когда Золотая Ойкумена ещё не ведала об угрозе, и Молчаливые осваивали космос свободно. Тысячи гигантов увели с орбит и почти до световой скорости разогнали — вот что возможно, когда инженерному гению даёшь энергетический карт-бланш!

Аткинс перевёл взгляд на замёрзшую планету и узнал. Он сам ей имя дал, в своё время — "Элпенор". Та самая планета, что повстречалась на пути к Эте Киля — и хорошо Лебеди тогда сдержались, и не напали. Не знали они, точно ли Аткинс — Отрешённый.

Элпенор — газовый гигант. Это если не копать глубже десяти километров — ведь на самом деле планету сделали полой, а всё содержимое сжали до атомного размера, чтобы вышла чёрная дыра — и, следовательно, и Бесконечный Родник. Общая масса планеты не изменилась, а скорлупу поддерживали изнутри. Задача, конечно, практически невозможная — но с бесконечным запасом энергии "практичность" отпадала. Получается — задача возможная.

— Мы подозревали, что вы отправитесь к центру галактики, — сказал Аткинс. — Неудивительно — чёрная дыра там просто огромная. Удивительно другое. Сначала вы летите к центру Галактики, что-то там делаете, потом ещё вернуться нужно… До конца войны хоть обернётесь? Успеете?

Она словами словно отмахнулась:

— Нас больше распри в наших шабашах заботят, чем ваше копошение. Больно, мучительно больно размышлять об умах, в которых нет ни покорности, ни почтения нашей мечте. Бывали такие, что уверяли — смертным против бессмертных войну затянуть не получится. Они неправы. Вот доказательство. Воевать будем столько, сколько захотим. Иная вражда дольше самой истории продлится, и Армада планет — тому свидетельство.

Аткинс усмехнулся с горечью.

— Как к вам обращаться, мэм?

— Имён мы не имеем. Кто говорит со мной — слуга, и слова "Миледи" ему достаточно. Имена придумывают наши машины — чтобы обсуждать тех, кто отсутствует. Поведёшь речь обо мне с кем-то — зови меня Ао Агасфер, но меня так не зови.

— Знаете, Миледи, пускай вы безумная себялюбивая тварь, но кое в чём правы. Война всегда будет. Война — естественное состояние человечества.

— Неверно. Война будет всегда, но человечество кончится раньше. Внимай заново.

Снова прозрачная обшивка пошла образами. Снова показались знакомые, разбросанные по конусу обломки, куча за кучей, куча за кучей. Сто, двести, пятьсот. Занимали они уже восемнадцать световых куболет. [143]

Вдруг Аткинс заметил неладное:

— Массы маловато. Значит, пе́режили наш обстрел? Сколько планет Армады уцелело?

— Некоторые пали, чтобы спаслись другие. Выжившие создали искажения вокруг галактического ядра. Вмяли горизонт событий. Этого достаточно для окончательного оружия — аккреционного диска. Где Золотая Ойкумена может оказаться через пятьдесят две тысячи лет, просчитать несложно — и все те места до единого затопит. Пожирая звёзды, галактическая сингулярность ничего не упустит в жадном экспоненциальном росте, и вам уже не убежать: разгонитесь хоть до девяноста девяти процентов световой — ударная волна с полной скоростью света настигнет вас, рано или поздно.

— Так вот чему я внимать должен? Ладно. Нам ответить нечем. Вторая Ойкумена, похоже, выиграла.

— Верно. Но мне отчего-то не радостно. Испорчено веселье.

Она, худая, свернулась в невесомости, окружённая сияющими лепестками материи невозможной в поле тяжести длины. По многим слоям лент дымчатой ткани волнами переползали полутона, но Аткинс этой эстетики не знал. Не было у неё выражения лица — как и самого лица.

Вдруг снова заговорила:

— Во время боя пострадала мыслящая установка Элпенора. Остаются в уме неприятные, гадкие мысли — не могут Благожелатели, как ранее, вырезать их, и не в силах утолить мои жажды.

— И чего жаждешь?

— У тебя в мыслительном пространстве — чертежи Софотеков и системы бессмертия. У меня, внутри Элпенора — действующий сингулярный родник. Помогать друг другу не можем — мы всё-таки враги. Но можем победить Армаду Тёмных Планет, даже если основной диск галактики уже не спасти.

— Так ты сдаёшься? Помогаешь Сотрудничеству?

Из крошечных, как булавочный укол динамиков раздался презрительный смешок:

— Кому сдаюсь? Кому? Картинкам этим — тысячи лет, их от красного смещения чистить пришлось. Армада уже у ядра. До Солнечной мы не успеем — её волна Сейферта сметёт. Ничего не останется.

Аткинс раскрыл опахало, махнул, упёрся в алмаз стены. Проверил, хорошо ли выскользнет клинок из ножен — но клинка не оголил. Замер, словно кот перед мышиной норой.

— Если ты и я — последние, можем друг друга убить, — сказала она.

— Этого хочешь? Увы. Ты же меня из плена освободила: а убийством на свободу отвечать неблагодарно.

— В своей утопии ты — последний и единственный солдат. Мы друг друга убить обязаны. Что, против программы своей идёшь?

— Неужели непонятна разница между солдатом и убийцей? Я не ради удовольствия убиваю. Ты сдаваться хотела. Не передумала ещё?

— Нет, не передумала. Но сдамся я не тебе. Сдамся я тому, что больше нас, тому, что больше того, что разделяет нас.

Аткинс подобрался, выжидая. Под напряжёнными ногами блестели звёзды. Одна рука лежала на рукояти меча. Вторая сжимала прутья веера из золотой фольги. Глаза — сужены. Что дальше это создание выкинет? Чего угодно жди.

Сказала Ао Агасфер:

— В войне бессмертных и тех, кто смертности хочет, есть единственное равновесие: бессмертные гибнут, становясь смертными. Однако люди мои меня предали. Раз за разом я себя перепроверяла, я вычисляла, пользуясь и твоей рациональной логикой, и своей — надрациональной, [144] и обе логики сходятся: я не Ао Агасфер. Я не настоящая. Я подделка, я фальшивка, я чучело.

Аткинс понял:

— Только мы знали, как направить гиперновую. Мне поручили встретиться с Аткинсами-разведчиками твоего флота, а тебя подослали меня схватить. Но тебе нужно было слать подлинного Лебедя — и пришлось отправлять себя, больше никого не было. Лебяжьи твои соратники поверили бы только живому, спрятанному в другой личности, так ведь? Шифровку Восьмой Ментальной Структуры не взломать. Можно носить её, того не осознавая.

— Если я не Молчаливая Царевна, если я создана — то преданности во мне нет. Они изменили нашей жизни! На измену ответ — измена! Если я бессмертна — глаз я не сомкну. Я должна умереть — чтобы доказать смертность. Чтобы доказать человечность.

— Прошу, я не против, — протянул Аткинс озадаченно. — Мои замученные — я полагаю, насмерть — двойники будут рады. Так почему медлишь?

— Я не как вы, паразиты из Золотой. Вы холодны, вы постоянны, как и металл, в честь коего зовётесь. А я — человек. Я не умру просто так — нужна причина. Я не перепишу себе память просто так — перепишу, только чтобы сделаться лучше.

Аткинс открыл рот. И закрыл. Промолчал.

— Это ловушка была, с самого начала, верно? — спросила она. — Вы нас понимаете хоть и не досконально, но достаточно хорошо. Разрушили Землю, Землю Исконную, нами чтимую выше всего, и выманили, соблазнили нас двойниками Земли, реставрациями тех древностей, тех древних, что мы ценим — ведь даже программа Восьмой Ментальной Структуры протекает. Просачивается личность оттуда в личность носителя, права я? Меня Земля в любом случае бы привлекла — так и ты, хоть и Одиссеем себя мнил, влюбился бы неизбежно. Собственная душа тебя перехитрила, разве нет?

— Не исключено. Развод у меня неприятный произошёл, несколько лет назад — несколько тысяч, по твоему счёту, и, похоже, всплыло воспоминание о нём. Конечно же, Пенелопа — это я под маскировкой, и в себя бы я не влюбился, на то регулятор есть. Но когда ты в неё вселилась, когда в мыслях завёлся пришелец — я, похоже… Да, я был несколько одинок.

— Признай.

— Признаю. Земля уничтожена нами, намеренно. Это психологическая атака. Земные двойники были выстроены там, где поджидал я. Двадцать одна Ойкумена — и каждая подделка. Только я в них жил.

— Как вы посмели спалить родину? Нашу общую родину?

— Мы сожгли всего лишь предмет. У меня есть цифровой слепок. Построим новую.

— Построим?

Аткинс в тот же миг понял, что Лебедь имела в виду, но согласился только через несколько минут. Или через несколько лет.

20. САМОУБИЙСТВО ЛЕБЕДЯ

Он сказал:

— Что во мне за Восьмым Барьером спрятано — я не знаю. Может, начальство туда ноуменальный снимок каждого землянина записало. Пытками их не вынуть — я и сам ничего о них не знаю.

— Одиссей настоящий? Или выдумка? Есть внутри его образец?

— Не знаю. Может и есть. Может и выйдет наружу — если поселить меня в достаточно большой логический бриллиант. Или посулить что-нибудь соблазнительное. Но заранее я не знаю. Мы вслепую действуем.

Вот её последние слова:

— Машины не справляются убираться в моих мыслях и утолять мои жажды. Я больше не Лебедь — ибо Лебедь власть над действительностью имеет. Мы вдвоём галактику разрушили — и мне очень жаль. Я каюсь. Если не достигнем мира, если не достигнем любви — человечеству конец.

И пока она говорила, от Ао Агасфера ничего не осталось. Поверх её воспоминаний записали Пенелопу, и в мыслительном пространстве проснулась она — удивлённая, что жива.

А Аткинс почувствовал — изнутри пробуждается Одиссей.

21. ВОТ И СКАЗКЕ КОНЕЦ

Вот на таком нехитром основании стоит наша культура.

Оседлав Элпенор, влюблённые восемнадцать тысяч лет летели к звёздному скоплению Омега Центавра. Располагалось оно над [145] плоскостью основного диска, и Сейфертов эффект дотуда не доставал. Галактика гибла за спиной. Волна Сейферта напитывала звёзды энергией, и раздувалась их масса, и раньше срока крупные звёзды становились красными гигантами, а огромные взрывались сверхновыми. Где скапливались огромные звёзды — там реакция шла цепно. Звезда взрывалась, и спускала соседку, и взрывалась её соседка, и дальше, и дальше, эстафетной порукой, и вся группа звёзд напоминала — если позволите сравнить огромное с малым — атомы в критической сборке урана.

Новоселье влюблённых прошло в восемнадцати световых годах от диска Млечного пути, [146] в облаке из пятидесяти миллионов звёзд. Омега Центавра, на самом деле — не заурядное скопление, а ядро небольшой галактики, у которой жадное притяжение Млечного пути оторвало свиту прочих звёзд, так что звёзды в Омеге Центавра были всех возрастов, и металлических элементов было в избытке. А в центре, как раз — чёрная дыра, где влюблённые и пробили первый Бесконечный Родник.

Неизвестно, у какой именно звезды они поселились в первую очередь. Чуть ли не каждая система отстаивает за собой такую честь, но археологи окончательного аргумента в споре пока не нашли. Сказать сложно — звёзды в Омеге Центавра очень скучены. Межзвёздные перегоны, в среднем — не больше одной десятой светового года. С ролью звездолётов справляются даже былые межпланетные корабли, и нет нужды ни в парусах под лазерный ветер, ни в установках под этот самый ветер, ни в расточительных движках на антивеществе.

Первая антенна была небольшой — всего-то с окружность орбиты Плутона. Потомки же подхватили затею, и строили новые, всё шире и шире — до тех пор, пока очарованные нити-паутинки не протянулись от звезды до звезды, на световые года, и сплетались они в такое полотно, что даже солнца со всем парадом сопутствующих планет проходили насквозь, не разрывая ткани и встречая сопротивления не больше, чем от встречного нейтрино. Антенны-полотнища строились из надежды, наперекор всем надеждам. Наверняка же разрушившие друг друга Ойкумены разослали ноуменальных беженцев во все стороны света?

Вера оправдалась. Волна за волной прибывали они, и просыпались в антенне Омеги Центавра, хохоча восторженно — живы! Живы! Беженцев провожали к ближайшему двойнику Земли. Раз за разом Пенелопа с огромным удовольствием создавала и воссоздавала Исконную Землю, у каждой звезды, радуясь бесконечности задачи. А Аткинс — и не один только Одиссей, а каждый изображённый им житель Эты Киля — расселялся по мирам. Так же, как и когда-то около Канопуса, он очеловечивал планеты без лишних промедлений.

И снова пошёл опыт человечества.

Опыт рискованный — к людям снова подселили Лебедей, взятых из образа Ао Агасфера. Аткинс — и всё военное командование — не мог позволить пропасть неповторимо чуждой культуре Молчаливой Ойкумены — и их знаниям тоже.

Одиссей воссоединился с Пенелопой. Сначала враги только изображали влюблённость — но потом любовь доросла до настоящей, и до того настоящей, что ей — и исключительно ей — добровольно поддалась Молчаливая Царевна.

Неудивительно. Кто от любви отвернётся?

ЭПИЛОГ

Современные образцы Одиссея не раз подгонялись под широкий образ "культурного героя", и оттого для палеопсихологии и драматургии ценности больше не несут. Сам Одиссей помнит только общеизвестную версию событий.

Иногда — то в архиве, то в старинном мыслительном штабе вооружённых сил — обнаруживают Аткинса. Его тут же возрождают, и осаждают вопросами о конце Седьмой Ментальной Структуры, а порой и просят этот конец повторить на камеру. Обычно Аткинс отмалчивается.

Кончена война с Молчаливыми, и вспоминать злодеяния Аткинс не хочет. Себе он оставил несколько гуманоидных форм, расселившись по напоминающим Землю планетам. Там Аткинс ухаживает за яблоневым садиком, каждый день упражняется с оружием. Порой — дремлет на склоне горы, коротая время до следующей войны.

О ПРОЧЕМ И КАК ТОЛМА́ЧУ

Примечание переводчика

Как Бог на душу положит: когда ум ленится — преследую дословность, когда самодурство творца просыпается — перевожу авторские листы на палимпсест.

Ладно, не бойтесь, ничего не лишал, лишнего не присочинял, но некоторые речи, признаюсь, вышли гораздо стихотворнее подлинника. На месте оправдаюсь: ораторы эти — что Старица Моря, что Диомед — личности незаурядные, и витиеватость им к лицу.

Ну же, право, лучше стихов пересыпать, чем упустить, как упустила переводчица первого тома. Это вот "Печаль, глубокая печаль и невиданные деяния покоятся во мне — здесь сокрыта правда. Правда разрушает худшее в человеке, удовольствия разрушают лучшее. Если ты любишь правду больше счастья, открывай, если нет — оставь как есть" — на самом деле стихотворение. А ещё, ещё глядите, что выпало у неё в первых же абзацах: "all beneath a silver, city-covered moon, larger than the moon past ages knew" превратилось в "серебристом свете луны, которая была куда больше, чем в старые времена." Невдомёк нам, что луна "покрыта городами" — и образ мира стремительно скудеет. Ладно, тут, возможно, виною невнимательность, я тоже мог что-нибудь такое ненароком упустить — но дальше есть грехи, на рассеянность не списываемые. "Гелий потратил больше компьютерного времени, чем любой из нас, — миллионы секунд в одиноких занятиях" — это "Helion has spent more computer time than any of us — millions of seconds for one study alone", и на самом деле Гелий потратил миллионы "на одну только эту" симуляцию. Обращения к кораблю на it\her пропали, о чём уже в примечаниях ко второму тому поминал — и это понять могу, языковая тонкость малопереводимая, но за каким лешим нужно было заменять и в оригинале не очень-то удачную шутку "Well, sir, penguins are sturdy birds! When is the last time you have ever heard of a Sphenisciforme blacking out, eh?", значащую "Пингвины — выносливые птицы, сэр! Вот вы хоть раз слышали, чтобы кто-нибудь из отряда Sphenisciformes (то бишь Пингвиновые) в обморок упал?" на "Пингвины — выносливые птицы, сэр! Вы вообще что-нибудь знаете о виражах?"? Ума не приложу.

Подмену "egyptian-looking" стиля брони Фаэтона на "древнегреческий" давайте объясним оружейными предпочтениями переводчицы.

Впрочем, там, где огрехов нет, перевод первого тома куда буквальнее моих переводов второго и третьего, и о пословном строении АНГЛИЙСКОГО текста представления даёт больше. Считаю: подстрочник не нужен — у нас тут не забытый древний язык и не "Литературный памятник", хотя я подсознательно обильными примечаниями подражал. Кстати! Вот о чём положено писать в послесловиях к литературным памятникам:

Трилогия была издана в 2002–2003 годах, завершающий рассказ выложен в свободном доступе на личном сайте автора в 2009-м. На русском первый том вышел в 2006 году. Остальное официально не переводилось.

Пиратские копии, с которых вёлся перевод, сосканированы с бумажного издания и распозаны автоматикой, и оный процесс обогатил текст пригоршней опечаток, и не даром, а ценой внутренней разбивки глав. Оказывается, в подлиннике каждая глава разъята огромными, неприятной формы цифрами где-то в среднем на шесть подглавок. Цифры распознаватель мимо глаз пропустил — и преотлично понимаю цифровую брезгливость, уж на редкость мерзко они выглядят. Текст в итоге идёт без перебивок, совершая порой смысловые прыжки крупнее, чем приличествует обычной смене абзацев. Но — прошу меня извинить — расставлять нумерацию по местам охоты нет.

Откуда вообще про облик бумажного издания знаю? Сейчас расскажу. На строке "'Twere best done quickly" я заподозрил неладное, и решил проверить, нет ли здесь опечатки. Выудил текста кусок, вставил в поисковик — и нашлась в пальцах Гугла просто отсканированная книга — такая, как она в действительности выглядит. Только виртуальным образом выдраны некоторые страницы — прямо как из дрянного детектива в сельском клозете, но не чтобы подтереться, а с целью утереть нос пиратскому сброду, посягающему на авторское право.

Оказалось:

Лебедь X-l на самом деле — Лебедь X-1;

Список действующих лиц для третьего тома в распознание почему-то не вошёл — а он и там есть;

"Neoptolem was coining", которое я, вопреки буквальному смыслу, тщился перевести как "Неоптолем чеканил шаг" (и это про скользящую через невесомость безногую амёбу!) — на самом деле "Neoptolem was coming";

А "'Twere best done quickly" — не опечатка, а Макбет. Не исключено, что вся книга — постмодерновое гобеленище из надёрганных цитат, а мне кругозора заметить не хватило.

Да, не узнаю Шекспира в подлиннике, и всё равно в перекладчики лезу. Больше скажу: я по-английски художественного ничего, считайте, кроме этой трилогии не читал, да и на то я решился только потому, что первый том переведён. Представьте моё положение: читаю себе, увлёкся, и вдруг на тебе — первый том окончен. Сюжет оборван на полуслове. Остаток переводить не собираются. Скрепя робкое сердце, взялся передочитывать на английском — и, оказалось, языком владею на достаточном уровне. [147] Теперь своим переводом я лишил вас ещё одного трамплина для изучения языка.

Который знать в нынешнем мире удобно, конечно — но противно. Общий уровень английского как языка невысок, и его должность "лингвы франки" я не могу назвать иначе как культурным бедствием всепланетного размаха. Поскольку подробный разбор моего пристрастия к говорам будет стоить рассудка и мне, и вам, ограничусь небольшой выборкой доводов.

На мой взгляд — с которым не согласятся только законченные негодяи и подлецы [148] — заслуживающий использования язык отличается ёмкостью слова. Слово, взятое само по себе, должно нести как можно больше смысла. Тщательно отберём пример: "вручённому". Видно — есть несколько насильный подарок не женского рода, и он даже некоему действию подвергается. Сравним с английским "hand" — что это? Рука, ладошечка, рукоять, рукояточка, рукоятище, передняя лапа, стрелка, указатель, рукопожатие, пригоршня, почерк мастера, вручил, подала, прикоснётся, потрогает, облапало, ручное, вручную, провели? В отрыве от предложения, изуродованного обязательным подлежащим, сказуемым, поясняющим артиклем и мерзким глаголом-связкой неясна даже часть речи этой "hand". Языку словно наплевать на тонкости. Вопрос возьмём: "Что делать?" Казалось бы, спросить проще некуда — но нет, англоязычным приходится так хромать: "What do I do?" "Что дю я дю?" Дюдю. Отвратительно. "Руку в карман всунул и платочек изъял" — это непременно "Он положил свою руку в свой карман и достал наружу свой платок". Отвратительно. Расточительная несуразность в английском — не выверт косноязычия, а основа грамматического диктата.

Хорошо хоть не итальянским пользуемся — наречием, невыносимым уже на уровне звука.

А вот вам ещё мнений, восприимут которые тоже в штыки:

Толмач обязан знать и любить родной язык, а язык исходника презирать не зазорно.

Ещё перевод не обязательно хуже подлинника.

Бытует предрассудок такой, что перевод всегда хуже. Вздор, вздор вредный, и с ним нужно бороться. Порой даже порочный в корне перевод (машинный — особенно) прибавляет культурной ценности, и в доказательство приведу пример не хрестоматийный [149], как, скажем, "Spirit is strong, but the flesh is weak" — "Водка ничего, а мясо протухло" и "Let it be" — "Давайте есть пчёл", а более заковыристый.

Однажды кто-то взялся перекладывать на русский компьютерную игру по комиксам — "Каратель". Горе-толмачи ахинеи натолмачили — мама не горюй, но ненарочно, из полюбовного союза невежества и языкового барьера, родился диалог шедевральный:

— Санум взял сто бойцов, они запрыгнули в броневик.

— Сто бойцов?

— Броневик.

— Ничего себе.

— Но слепой всех их поломал.

— Сотня бойцов запрыгнула в броневик?

— Ну, я и говорю: все они оказались в больнице. Или тюрьме. [150]

Даже если к "карателям" всяким равнодушен — беседа такая озадачить может немало. Прирощенная культурная ценность — налицо. Ладно, шутки-шутками, взглянем на безоговорочную переводческую удачу:

— Why do you show your pale face?

В буквальном переводе это значит:

— Почему ты показываешь своё бледное лицо?

Но насколько ближе к стилю подлинника тот перевод, который мы находим у Дарузес:

— Чего ты суёшься со своей постной рожей?

Видите, а если без подтекста непонятно — поверьте: там уловлен такой смысл, на выражение которого у изначального языка попросту не хватает средств (ну хотя бы нет просторечного синонима face) — и смысл перевыражен: изложен верно, но словами, бесспорно лучше для того подходящими.

Образец (но не англоборческая его трактовка, конечно) взят из "Высокого искусства" Чуковского — половины моей теоретической подготовки. Особенно в душу запали оттуда такие примеры, на сей раз — обличающие:

Там, где у Гоголя сказано: «Эк, куда хватили!» — у мистера Герни читаем:

— Конечно вы захватили значительную часть территории.

«Ах, какие ты забранки пригинаешь».

Мистер Герни:

«Какую ты произносишь ужасную брань».

Когда, например, у Гоголя один персонаж говорит: «Вот не было заботы, так подай!» — мистер Герни обволакивает эту лаконичную фразу-пословицу такой тягучей и тяжеловесной канителью:

— Ну, в последнее время у нас было не так уж много забот, зато теперь их очень много и с избытком.

От несусветного этого надругательства захотелось переводить так, чтобы примеры эти перевернулись — чтобы подлинник в сравнении с переводом казался той, нижней "многословной канителью".

Правда, даже заветам пресловутого пособия пособия по "высокому искусству" я, наверное, следовал не очень добросовестно — хоть и цитирую рьяно — и дайте-ка я так вот как бы незаметно выведу разговор к тому, чего ради треть послесловия [151] и замыслил, и выложу начистоту, с какого бока к переводу подходил — чтобы вы навоображали всяких разниц, запутались, плюнули, и отправились изучать английский [152] — сверять, чего этот чудак вам тут даром натолмачил.

Мало ли! Все вот хотят как лучше, а как это — "как лучше" — толкуют по-своему, и получается по-всякому. Кому-то люба построчность, кому-то — пословность, или даже побуквенность — как ещё объяснить "Везертоп"-"Weathertop"? — а на другом конце воображаемого коромысла сидит барон Брамбеус со своей Одиссеей [153] и француз какой-то, который, руководствуясь утончённостью вкуса французского народа, из английского романа неприятные, грубые нравом отрывки выкинул напрочь.

Даже Спивак, недрогнувшей рукой выпечатывая — "Злодеус Злей" — из лучших побуждений старалась.

Кстати — про имена.

Переводы имён и терминов, по большей части, взяты из первого тома. Поэтому и Вторая Ойкумена непеременно Молчаливая, и Воинственный Разум названием не больно-то уклюж, и "Phoenix Exultant" — Феникс Побеждающий, что на мой вкус простовато, и я бы сделал Феникса Ликующего, будь моя воля. Но, с другой стороны, переводи я с нуля — духу бы не хватило оставить "манориалов" и "парциалов" как есть, как пить дать в приступе языкового пуризма придумал бы каких-нибудь "помещиков", "нарочных" и "частников".

Про имена и говорить особенно нечего. Сейчас понял, сплоховал: Ормгоргона Невозвращающегося надо было делать Ормгоргоном Безвозвратным — но, увы, поздно менять, второй том на волю отпущен. "Честный лавочник" — это "Shopworthy", "Кузовной рабочий" — это "Hullsmith", а "Железный Джо" Ironjoe стал Йронджо — а не "Айронджо" — только ради экзотичного благозвучия. Гелий (который отец Фаэтона) — Helion, и он — не гелий (которым дирижабли надувают) — тот helium, и не Гелий (который также Гелиос, бог солнца) — тот Helios. Фамилия у владыки Солнечного Массива и основателя Серебристо-Серого движения говорящая, и говорит она (со словарём) так: "Я настолько скромен, что даже кличку у бога Солнца слизал не дословно. Я — альфа-частица, я — дважды ионизированный атом гелия, я — полиамидный филаментарный текстиль марки "гелион"."

Получается, Гелий заслуживает прозвища "Частичка альфача".

Со всякими показными перечислениями особенностей быта чуточку вольничал ради благозвучия. Например:

"Над ларьками с материей и лавками с антиквариатом, над театральными пространствами и театрами общих тел, над беседками и цветущими скверами…"

В подлиннике:

"[crowded boulevard of] matter-shops, drama-spaces, reliquaries, shared-form communion theaters, colloquy-salons, and flower parks."

Наибуквальнейший перевод:

"магазины материи, театральные пространства, реликварии, театры соединений общественных форм сознания, салоны для переброски репликами, цветочные парки."

Или возьмём:

"зелёные сады, синие сады, теплицы…"

Это — игра слов:

"gardens, greenhouses, blue-houses"

То есть:

"сады, теплицы (буквально "зелёные здания"), "синие здания""

Смысл, как видите, передан вроде весь, но в перемешанной очерёдности, а удостовериться, похож ли "салон для переброски репликами" на самом деле на беседку, мы раньше приложения ноэтики к разуму автора не сможем.

Интерфреска — это interfacer, то есть фрески ни при чём, буквально же она — "интерфейсер", "интерфейсное устройство". Механохолоп был "serf", или "serf-form", то бишь просто "холоп" и "холопья форма". "Сырые" — Afloats, "Сухие" — Ashores, и точнее их назвать "держащимися на плаву" и "побережными". "Мыслепорт" и "мыслеинтерфейс" — синонимы, в подлиннике не различаются: всегда "thought-port". "Сингулярный родник" и "сингулярный фонтан" — всегда "singularity fountain". "Овод" в подлиннике выглядит так, безо всяких кавычек: gadfly virus. "Редактор", "цензор", "совесть", "псевдосовесть" — как правило "conscience redactor" Ну и хватит, об наименованиях свыше сего не стоит.

Но на наименованиях останавливаться негоже. Давайте копнём дальше любимой хулителями догмы "имена собственные не переводятся" — проверку которой я уже провалил хотя бы потому, что ссыльные обосновались не в Дэс-Роу, а на Погосте — и обратимся к объективным критериям качества перевода — количественным. Сколько букв подано? Сколько выдано?

И какой на то ГОСТ? Как отвечает некий "высший разум" с сайта, где отвечают наперебой:

"И слова на русском длиннее, и само выражение мысли менее компактное, более пространное. В среднем русский текст на четверть длиннее оригинала. Это нормально. Вот если английская версия получается длиннее русской, можно смело утверждать, что перевод плохой."

У меня же наоборот среднему — вышло на четверть короче. И тут провал.

Куда же я четверть книги зажилил? Давайте разбираться на примерах. Заранее извинюсь, если пример вдруг разойдётся с текстом — просто из черновиков выдёргивать проще, там оба языка бок о бок.

Вообще — стремился к краткости. Немногие строки действительно, как ни крути, выходили длиннее — если не на четверть, то на десятую долю, как уверяют более подкреплённые наблюдения, или же на пару букв — но каждая такая строка вызывала не то что бы неудовольствие, но беспокойство. По большей же части строчки получались чуточку меньше — но не ценой смысла, уверяю, что постараюсь доказать.

Сначала покажу, как прирастало.

Было:

"It was a Victorian room, and they both were seated on a heavy divan of dark red velvet whose feet ended in black claws gripping glass balls. The candles were still there, though now in candlesticks. The rug became white bearskin. The receding dot of light became a footman." (273)

Стало:

"А сидели они теперь в гостиной в викторианском стиле, на багровом бархате неподъёмного дивана, вставшего не на ножках, а на впившихся в стеклянные шары орлиных лапах. Свечи никуда не делись — их только рассовало по канделябрам. Ковёр обернулся белой медвежьей шкурой, а почти потухший солнечный зайчик — лакеем." (311)

Здесь, считаю, перевод и так очень близок к дословному, поэтому приводить дословный не буду. Разве что свечки не "рассовало", они в подсвечниках "были".

Было:

"Their first kiss was not then, but, for the sake of drama, let us pretend that he won it from her with words both wild and solemn, playfully serious, sweet in the way all love is sweet, but bitter with a hidden bitterness." (222)

Стало:

"Первый поцелуй случился много позже, но давайте ради драматической выверенности представим, что он завоевал её прямо сейчас — словами буйными, но спокойными, игривыми до серьёзности, до того же сладкими, как и любая любовь сладка, но прячет под собою горечь." (258)

Тут из заметного — "drama" стала "драматической выверенностью".

Теперь — к убыли, убывало гораздо чаще. Вот пример среднего такого укорачивания — на пятую-десятую.

Было:

"There was no point in arguing with a clock. It was a limited intelligence device, not a true Sophotech, and had been instructed, long ago, to remind him of his appointments and engagements. In this case, with a holiday almost upon them, the clock was in a mindlessly cheerful mood: such were its orders. Pointless to grow irked." (328)

Стало:

"Препираться с часами бессмысленно. Они честно и уже очень давно исполняли запрограммированный долг, в меру своих скромных умственных способностей: напоминали о расписании, о делах, встречах и обязательствах. Полоумно-ликующий тон вызван предпраздничной инструкцией. Раздражаться проку нет." (289)

Дословно:

"Не было смысла спорить с часами. Они были устройством с ограниченным разумом — не настоящим Софотеком — и им давным-давно наказали напоминать ему о его встречах и обязательствах. В этом случае, когда праздник их уже почти накрыл, часы были в бездумном, жизнерадостном настроении: такие были им приказы. Бессмысленно раздражаться."

Даже дословно получилось не очень-то и длиннее, к слову. Смыслов же, как мне кажется, не потеряно, и не приписано — то, что умом часики далеки от Софотека, ясно и из "скромных умственных способностей", и "запрограммированный долг" не с потолка взят: "instructed" рядом с компьютером — на программу толстый намёк.

В основном строчки получались короче примерно на столько.

Напоследок вывалю чуть ли не все примеры оттачивания вопиющего. Вот — укорачивание вдвое:

Было:

"A targeting globe appeared, showing the orbital elements of Xenophon's bombing run as a possible-course umbrella imposed on the model of the Solar System. The orbits of planets, major habitats, and energy formulations were depicted as a geometry of colored lines, slashed across by the projected run of the Phoenix." (316)

Стало:

"Появилась сфера с моделью Солнечной системы. На разноцветные эллипсы орбит, точки крупных поселений и кляксы энергетических узлов наложился конус возможных траекторий бомбардировки." (181)

Дословно-машинно:

"Появился глобус нацеливания, показывающий орбитальные элементы бомбардировки Ксенофона в качестве зонтика возможного курса, наложенного на модель Солнечной системы. Орбиты планет, основных местообитаний и энергетических формул были изображены как геометрия цветных линий, прорезанных проецируемым бегом Феникса."

Видите — всё на месте, только сказано стройнее.

Вот — с коэффициентом 0.47

Было:

"There followed a slow period of battle, lasting over severalmicroseconds, a long-drawn-out campaign. The Silent One, in his many bodies, was beaming his brain information from point to point around the room, and propelling sections of his exploding blue-white flesh back and forth across the chamber, maneuvering, Meanwhile, Atkins, blinded by the opaque air, and unable to drive clear signals from one side of the chamber to another, had his tiny bullets and his super-sonic nanoweapons swimming through the incandescent murk, like submarines hunting for enemies in the blind sea." (581)

Стало:

"Настала затяжная, в несколько микросекунд война — многотельный Молчаливый гонял туда-сюда по каюте мыслительную информацию и ошмётки бело-голубой плоти, пытаясь увернуться от сверхзвуковых наноснарядов Аткинса, плывших строем в жаркой мути, подобно слепым субмаринам-охотницам." (277)

Дословно [154]:

"Затем последовал медленный период битвы, продлившийся свыше нескольких микросекунд — затянутая военная кампания. Молчаливый, в своих многих телах, пересылал лучом мозговую информацию от точки к точке в комнате, и двигая секции своей взрывающейся сине-белой плоти туда-сюда через всю комнату, маневрируя. В то же время Аткинс, ослеплённый непрозрачным воздухом, неспособный проложить чёткий сигнал от одного края комнаты к другому, отправил свои крохотные пули и свои супер-звуковые нанооружия вплавь сквозь раскалённую муть — как подводные лодки, охотящиеся за врагом в слепом море."

Даже тут ничегошеньки важного не потеряно, как по мне. Слепота Аткинса передана через слепоту оружия, а она, в свою очередь, передана сравнением со слепой подводной лодкой. Невозможность проложить чёткий сигнал до края комнаты — это как раз и определение слепоты. Можно придраться разве что к тому, что "крохотные пульки" нельзя сливать с "нанооружием" — тут да, но в целом английский здесь — как минимум в авторском изводе — просто-напросто косноязычен.

Да и это не предел. Загромоздить вдвое можно и несложную мысль:

Было:

"Phaethon wondered if the question was merely rhetorical or if he should respond. Then he realized that, in the moment it took him to reflect on whether or not to answer, she could have been inventing hundreds of new sciences and arts, performing a thousand tasks, discovering a million truths, all while he sat here, moping and intimidated." (340)

Стало:

"Отвечать, или вопрос риторический? Тут Фаэтон понял — пока он тут мнётся, Разум Земли не создала сотни новых искусств и наук, не выполнила тысячи задач, не открыла миллион истин." (178)

Машинный почти смог, но пару ляпов исправить пришлось:

"Фаэтон задавался вопросом, является ли вопрос просто риторическим или он должен ответить. Затем он понял, что в тот момент, когда ему потребовалось подумать о том, отвечать или нет, она могла бы изобретать сотни новых наук и искусств, выполнять тысячу задач, открывать миллион истин — и все это время он сидел здесь, канюча и боясь."

Вот — укорачивание втрое, опирающееся, правда, на подтекст.

Было:

"Little sister, one would think giving up my husband would have been enough to comfort you on your voyage." (106)

Стало:

"Знаешь, сестрица. Тебе мужа моего мало?" (39)

И наилучший образчик лаконизма, превосходящий подлинник в дюжину раз.

Было:

"Daphne said, "Me?""

Стало:

"— Я?"

Может быть — русский ёмче [155], а призванные толмачи ёмкости боятся? Не знаю.

Справедливости ради — наблюдения проводила какая-то переводческая контора, и кто знает, из каких направлений черпается сравнительный корпус. Может, он художественный, может — деловой, а может, и из меток "Load — Загрузить" состоит. Цифры же такие — при переводе с английского на русский в среднем текст становился на 10 % длиннее, а перевод в обратную сторону… тоже удлиняет. На пару процентов, но всё-таки.

Впрочем, страниц перевод занимает даже чуточку больше подлинника, потому что выделение диалогов в английском другое — такое, какое я на дух не переношу. Реплики в кавычках! [156] У нас кавычками мысли оформляют, и кажется от привычки, что всё в книге понарошку — и это для художественной литературы настрой нехороший.

(А также авторский рисунок скобочек не сохранён. Кое-где — использовал сам, но, в основном, выражался так, чтобы скобки пропали. (Потому что стройная, последовательная мысль в скобках не нуждается.))

Значит: абзацы с диалогами построчно раскрошены, и потому места отнимают поболе, а остальные абзацы содержанием почти как были — но не совсем. Пару раз всего, наверное, их самовольно слеплял, или разлеплял. Иногда смысл переезжал — хоть и недалеко, но всё-таки в соседний абзац. Я о чём? О таком:

Odd, how matter-of-fact that sounded. The machine was merely reporting that he would, indeed, regret the decision.

And, just as he blacked out again, he did.

Прозвучало это непривычно обыденно. Машина не угрожала, лишь утверждала — вы, мол, на самом деле пожалеете.

И оказалась права.

Фаэтон вырубился.

И в пределах абзаца содержание перемешивал, было дело — благозвучия ради, и предложения переворачивал, и даже кое-что отбрасывал. Что именно? Банальности, если кратко.

Маститые переводчики (Чуковский) говорят (на примере Маршака) — коли подробность нескладицу вызывает, её не страшно выкинуть. Вот, пример: стихотворение Бернса «For A’That and A’That» («Честная бедность»).

Подстрочный перевод:

Вы видите вон того спесивого щёголя, которого зовут лордом,

Который шествует так важно и пялит глаза?

Хоть сотни благоговеют перед его словом,

Все же он болван, несмотря ни на что.

У Маршака эта строфа звучит так:

Вот этот шут — природный лорд,

Ему должны мы кланяться.

Но пусть он чопорен и горд,

Бревно бревном останется!

Перевод нисколько не портят опущенные: "щегольство", "важная походка", и "благоговение сотен" и приписанные "бревно" с "шутом". Так Чуковский учит, и про прозу тоже так-то так думает.

Как же я сам думал? Так же примерно, но с оговорками. Стихи вот переводил окольно, как и вся поэзия переводится:

Sorrow, great sorrow, to be his fate,

and deeds of renown without peer…

to little men, the height is too great;

to him, the stars are near…

Буквально [157]:

Горе, огромное горе — удел его,

и деяния невиданные…

для маленького человека высота — велика;

Ему же — звёзды близко…

Складно:

Печаль, глубокая печаль — на нём клеймо,

Невиданных деяний жажда.

Там низкий человек взглянуть до звёзд не мог,

А он — достанет каждой.

Там, кстати, отпечаталась необходимость сохранить отсылки к первому тому. "Печаль, глубокую печаль" и "Невиданные деяния" изменять и упускать нельзя было. Эти "deeds of renown without peer" потом цитируются прямо. Иначе-то было бы где разгуляться: "Печаль, великая печаль — его удел, и полон он великих дел…". Или:

Sorrow, great sorrow, and all things you hold dear,

Within me sleep, for love is here.

For Woman, love is pain, worse as you love the best.

Prepare yourself for sacrifice; bid adieu to peace and rest.

Буквально:

Горе, огромное горе, и все дорогие тебе вещи

Внутри меня спят — ибо любовь там.

Для Женщины любовь — боль, и тем хуже, что любишь ты лучшего.

Готовь себя к жертвоприношению. Скажи "адьё" миру и покою.

Складно:

Печаль, глубокая печаль легла в шкатулке сей,

Тяжёлый труд любить того, кто лучший из людей.

Воспоминание о нём я для тебя открою —

К закланию готовься, скажи "прощай" покою!

Изредка получается и в рифму, и почти дословно:

War and bloodshed, terror and fear;

the wailing of widows, the clash of the spear…

Ужас, бойня, хлещет кровь.

Лязг копья под вопли вдов…

Но, сами понимаете — подтверждающее правило исключение.

С прозой же такого правила придерживался. Первая книга очаровала миром — потому его раскрытие священно. Написана какая-нибудь, скажем, "луна, покрытая огнями городов" — удавлюсь, но впишу, ничего не умалчивая. Туда же — сравнения, поэтичные образы.

А вот к форме почтения поменьше. Глумотворил всячески. И по-правильному, и по-стыдному.

Скажем, автор (или английский в целом — точно не знаю) тяготеет к мерзким пояснениям, в духе: "те твари, что пытались отравить его карточкой с мыслительным вирусом на ступенях здания суда в орбитальном городе сразу после слушания в Курии по делу о его наследстве." Утрирую несильно. Вместо такого ожидайте что-то в духе: "те твари, что визитку чёрную подсунули."

Или, например, пояснения: кто кому что говорит. Их: и расставлял вольнее — то в конце фразы, то посередине — благо, наша грамматика не воспрещает — и, порой, вовсе убирал, когда рекущий и так очевиден. Пример:

Phaethon said in a voice of soft confusion, "I don't see any evidence that the gadfly virus had any effect-"

Daphne said, "He just rejected the load. But you're right. There are blind spots here. Thousands of them. I can load it in some places he cannot see."

То есть:

Фаэтон сказал голосом мягкого непонимания: "…"

Дафна сказала: "…"

А вы прочли следующее:

— Не вижу, чтобы "Овод" подействовал. Никаких следов, — удивился Фаэтон.

— Да он его не принял просто. Но вот "не вижу" — слова правильные. Слепых пятен у этого уйма. Пускай в них оводов поищет.

Здесь уместно перефразировать совет огромнотиражного англоязычного писателя — Стивена Кинга:

"Оформляешь диалоги — пиши "он сказал", "она сказала", "он крикнул", и никак иначе, и упаси Бог лепить к ним прилагательные. А всякие "имярек чертыхнулся", "такой-то охнул" только в чтиве бульварном уместны. А вообще: пишите как получается, я и сам прилагательными грешил."

Как по мне — мы видим принятие скудности английского, и на русском я бы точно так не пересоветовал. Сказал, сказал, сказал… Чем какое-нибудь "промямлил" или "отчеканил" хуже "сказал"?

С другой стороны, "said" выступает как служебный глагол, как тире перед репликой у нас, а интонация-де должна быть ясна из содержания, и даже именно поэтому вы прочитали:

— Убив всю Вторую Ойкумену и себя вослед?

Вместо:

Phaethon said sarcastically: "It killed off the Silent Oecumene, then killed itself?"

Ехидство-то и без пояснений слышится. За такое — не стыдно.

А вот кое-где — иначе. Перечитываю черновик, вижу у себя: "Аткинс сказал тёмно-серо". Думаю: "не, розово как-то сказано" — и меняю на "Аткинс отдавил". Зачем? Затем: западло мне в лишний раз переводить "said grimly" как "хмуро" или "мрачно". Не все вами встреченные сомнительные выражения придумал именно Джон Райт, я про что. Словари не стыкуются один в один, между зубцов есть проём для творчества, и некоторые слова даже положено "разукрашивать" [158] — но выходило не всегда ровно.

Вот выборка выпендрёжа — на уместный и неумный делите сами:

All necks were one neck ready to be lopped off at one stroke. | И все шеи ложились на одну плаху.

Он для неё — Бог Морей, витающий в облаках, и разящий оттуда порой неожиданно чёрным юмором. | He was a sea-god to her, quixotic and filled with unexpected quirks of dark humor.

Intelligence was a commercial product like anything else, and when you could not afford it, you went stupid. | Ум был товаром: если средств не хватает, окажешься в дураках — буквально.

… grip was slick and black with age | Касания прошлого вытерли рукоять до черноты.

Также стала незагадочна и загадочная солнечная буря — It also explained the unexpected solar storm.

… проникали в их мысли — то взломом, то по Молчаливому же согласию, |… penetrated their mental encryption, or were permitted to penetrate

… to program their emotions to unalterable patriotism — патреотопрограммирование.

(Примеров больше, чем стоило бы, но ныне переводы всё чаще смотрят, чтобы только переводчику попенять. Я сличаю за вас, и ради вас. Наскучит — раньше времени не бросайте, я ещё автора ругать возьмусь, в конце.)

… gentle hands caught the falling body […] and trying to catch him, straining — хочет поймать в нежную колыбель рук, не щадя себя.

Even a war as distant and slow and strange as this one — Пусть она далеко, пусть она вялая, пусть она не похожа на прошлые.

"Война, непохожая на прошлые" — гораздо лучше подходит, чем просто "странная". Хоть и длиннее.

Atkins snorted, and said in voice of bitter amusement: "Spare me your pity."

— Так, прошу пощады, — усмехнулся Аткинс.

"Trapped onboard a sunken ship" — "А куда я денусь с потопшей лодки?". Люблю этот анекдот, чего уж там.

"I think we just made a really. Big. Mistake." — "Облажались по полной. По полнейшей."

"It allows me Nothing…" — "Она Ничто мне-не… даёт…" Сильное несовпадение языков — одинарного и двойного отрицания — повезло прикрыть подвернувшимися по сюжету помехами.

Diomedes craned his neck, trying to peer past Helion — Диомед тянул шею, как псевдоподию. "Craned" же — глагол ходовой, признанный, и восходит к многоклеточным. К журавлям.

… thrusters burning, weapons white hot — раскалив добела клинки и дюзы.

Образ чуточку переполз на соседей — и к приёму такому не гнушался часто прибегать. Туда же, например:

… корявыми масс-мозгами доброхотов, что жить не могут без прусской муштры и кирзового пинка.

… jack-booted Prussian discipline addicts and mass-minded meddling do-gooders.

То есть Helion разграничивает "армейскосапожных муштрозависимых" и "лезущих не в свои дела масс-доброхотов". Неточно у меня? Ещё как. Да вы на это гляньте:

"Yes. Obviously. And…?"

— Да, да, да, да. Ну?

Вырвать из контекста — и готово обличающее орудие. Или:

"Have they allowed someone like you to live again?!" — "Возродили ваше племя?!"

… which killed my horse — чей конокрад порвал Закатика!

… and boy, will we fix them — так починим, что костей не соберёт.

"Afloats use houses pretty roughly" — "Сырые живут небрежно."

Kill the damn thing, Phaethon — Фаэтон, убей это живо.

to stand still and let himself get fixed — подставлять бока под техобслуживание.

Фаэтон отломился от Дафны — Phaethon broke off his talk with Daphne. Я знаю, что "broke off" — прервал.

Мужчины за столом рассматривали Фаэтона так, будто по нему уже впору справлять тризну. | Phaethon saw that all the men around the table were staring at him as if he was doomed.

То есть Phaeton на самом деле — просто "обречён", да и томом ранее "улица" не "оказалась непроходимой дурой" — мостовая "turned out to be a low-grade moron". Ни намёка на мой изысканнейший каламбур.

"And on that day, rioters will topple the edifices of the thinking machines, rapists and looters will fulfill their dark fantasies, and blood, gushes of glorious blood, will run through the streets! Take note of my words!" | "И тогда мятеж обрушит зиккураты компьютеров, насильники, влекомые мечтой, разграбят всё, что не познают, а мостовые смоет кровь! Прелестная, ярая кровь! Попомни слово моё!"

Вольничал — всё равно ведь персонаж на одну реплику.

Рoint is moot — схоластика. Giant purple bugs — пурпурные клопищища. Drives were kept baffled and cold — простылые движки. Dark, stiff, dead (разом) — окоченевшее. Mocking fury — жажда высмеять вдребезги. Looming above — извысока. Captain chair — именно что "трон" капитанский. "Эпицентр вылета" — полностью моя выдумка, и да, знаю, что в миг вылета "эпицентр" станет просто центром. Ещё это я придумал проецируемый напрямую в разум текст (в первой главе) обрывать на полуслове, даже троеточием не оканчивая.

Its floating headdress стало "пернатым кокошником", и Utopia внутри чёрной дырочки обещана была отнюдь не "матрёшечная".

На этой ноте уместно отметить, что я, вообще-то, не за адаптацию. Нам ближе гораздо было бы передать "изношенные детские наряды, пересыпанные лавандой и сложенные в кедровый короб" как "заброшенные в чулан/на антресоли детские наряды", но так не сделал, несмотря на победу Консенсусной Эстетики — то есть как раз разнузданного разгула "перевода и адаптации". Маркони остался не Поповым, и Одиссей Четвёртый выбирал не между португальским и русским.

Проясню: считаю, как пример, уместным вольно использовать слова "первокурсник", "курсовая", "контрольная", "сочинение", "получил отлично", и даже "троечник" — но "получил пять"… Так не надо.

Я — за сохранение причудливостей культур, хотя бы и в сносках. Непорядочно скрывать от читателя, что, например, в таком-то языке не сердце, а печень исполняет метафорическую роль сосуда чувств. Да каждый раз, когда "печень" в переводе Гильгамеша заменяли "сердцем" [159], у меня печень печалилась. Ещё печень кровью обливается из-за приспособленцев, из-за которых ящиком Пандоры и жилой бочкой Диогена стали соответственно пифос и пифос.

Но любопытных вывертов американская культура, увы, нам не показала — только стук жестянок, к бамперу новобрачных привязанных.

(Отповедь адаптациям от словосочетания "японский бердыш" отдалена всего-то на 360 тысяч букв.)

Кстати, раз уж речь о Диогене зашла. Этот разговор:

— И папаня мне ничегошеньки не сказал! Какой же гад! Врун! Мы же с ним виделись, прямо перед ссылкой моей! Где честные? Покажите мне честного! Днём с огнём не сыщешь! Почему Фаэтонов так мало?

— Я, пожалуй, польщён.

был таков:

"And my dad did not tell me any of this when he spoke to me last, when I was going off to the wilderness to go save Phaethon! What a liar he is! Give me an honest man any day! Give me Phaethon!"

"Why, thank you."

Дословно:

"И мой отец не сказал мне ничего из этого, когда он говорил со мной в последний раз, когда я отправлялась в пустыню, чтобы спасти Фаэтона! Какой же он лжец! Дайте мне честного человека в любой день! Дайте мне Фаэтона!"

"Спасибо (примерно)"

Диоген, по преданию, с лампой в руках не мог найти "человека", а Diogenes-у же нужен был "honest man" — как и Дафне. Поэтому на эту историю у меня отсылает взятая не случайно идиома "днём с огнём". "Почему Фаэтонов так мало?" — моя выдумка, в сюжет ещё забавнее встраивающаяся, а так-то в подлиннике просто намекнули: Фаэтон, дескать, честный.

Честно: подлинный стиль подлинника вы у меня, может быть, и не найдёте. То есть я замечал, когда писано живописно, когда сказано шутливо — и повторял, живописно и шутливо, но несколько по-своему. Непонятно, как писать надо — но понимаешь, когда пишешь не так.

"Очень легко, — писал Гнедич, — украсить, а лучше сказать — подкрасить стих Гомера краскою нашей палитры, и он покажется щеголеватее, пышнее, лучше для нашего вкуса; но несравненно труднее сохранить его гомерическим, как он есть, ни хуже, ни лучше. Вот обязанность переводчика, и труд, кто его испытал, не легкий. Квинтилиан понимал его: facilius est plus facere, quam idem: легче сделать более, нежели то же."

Такого качества мне недостаёт, я по лёгкому пути пошёл. Но и Райт — не Гомер.

Показательно сличение стихов Шелли и переводов от Бальмонта, читая которые, по меткому выражению Чуковского, знакомишься с автором третьим: "Шельмонтом". Давайте рассудим, не получился ли… Нет, не сочетается смешно моя фамилия с фамилией Джона, не скажу. Авторское право я попрал. Как там с нарушениями авторских замыслов?

Бальмонт придаёт британскому поэту свою собственную размашистость жестов. Где у Шелли всего лишь один-единственный зимний сучок, там у Бальмонта широчайший пейзаж:

Средь чащи (!) елей (!) и берёз (!),

Кругом (!), куда (!) ни глянет (!) око (!),

Холодный (!) снег (!) поля (!) занёс (!).

Восклицательными знаками в скобках я отмечаю слова, которых у Шелли нет.

Такого — не делал. Строчек в моих стишках столько же, сколько в подлиннике (но не слогов), и ничего вроде не досочинял. Образы укоренены в его образах. Ладно, ладно, бывало: "кольцевой лесосплав гробов". И "эполеты — опахала" приписал. И почву Земли двадцать первой "приданным" охарактеризовал (обоснованно, впрочем — был там и "труд", и "платье".) И "бурлаческая скорость в две сотых световой" — это "буксир даже двух процентов скорости света не достиг."

Но вот:

Ни за что, например, не позволяет Бальмонт Уолту Уитмену говорить обыкновенным языком и упорно заменяет его простые слова архаическими, церковнославянскими.

Уитмен говорит, например, грудь. Бальмонт переводит лоно.

Уитмен говорит флаг. Бальмонт переводит стяг.

Уитмен говорит поднимаю. Бальмонт переводит подъемлю.

Таким — грешил, но поймите правильно. Во-первых: нету, скажем, в английском "ока" (т. е. архаичного синонима глаза) — но не повод же это утискиваться в тесненький перехлёст двух словарей? И, во-вторых: буквальный перевод женской красоты звучал пошло ("пухлые красные губы"), а вот ввернёшь "стегно" вместо бедра — и обескураженное внимание отвлекается от всякой вульгари.

Вообще-то автора даже в каком-то интервью вроде как похвалили за богатый словарный словарь. [161] Я, признаться, не прочувствовал, и со своего пера "притинов" и "комлей" подбавил.

(Богатый, ага. Еndless то, endless сё… Что у него не endless — так это эпитетный паёк.)

Ещё ритма подбавил, в украшенные места — но не ценою смысла, уверяю.

И синонимы обогатил. "Плохие переводчики страдают своеобразным малокровием мозга, […] Лошадь у них всегда только лошадь. Почему не конь, не жеребец, не рысак, не вороной, не скакун?" С таким пылом Корней прошёлся по словарному худосочию, так это мне в душу запало, что "горластых" у меня неединожды встретите.

"Цена", "обогатил"… Давайте об утрате — осознанной и нарочной.

О замене — так вернее выразиться.

Слог пронизан денежностью. Ариадну "нанимают (hire)", а не "зовут на помощь". Фаэтон "зарабатывает (earn)" больше своих парциалов, а не "приносит больше пользы" — а кто Фаэтону за строительство Феникса заплатит-то? Отрешённая Армада на переезд к другой звезде "собирает деньги (gathered funds)". Будто бы в Евпаторию переехав, вы только о тратах на билет пожалеете.

(Если вам и так случилось быть из Евпатории — замените на Порт-о-Пренс.)

Денежность, я подозреваю, присуща не только языку Райта, но вообще английскому языку. Свободное — "free" — там слилось с бесплатным. Не говорят "обзаведись" — чаще говорят "купи". Визиты не "наносятся" (как колотые раны), а "платятся" — "to pay visits". Кинорежиссёр озабочен, чтобы "траченные на просмотр деньги зрителя" оправдались. Даром любой фильм хорош, так выходит?

Видел в каком-то видео, как распекает американец размалевавшего переборки поезда лоботряса, и ругает так: вот, дескать, из моих налогов мои деньги идут и на соскабливание со стен. Какие деньги? Уборщица из лично его денег заберёт очень небольшую долю, да и управится не мгновенно — а пацан-то виноват только тем, что оскорбил взор своими каракулями.

Так вот, так я яро денежность вытравливал, что даже вместо "денег" сплошь и рядом предпочитал более универсальное "средства". А в послесловии "невозможные в прошлом инженерные замыслы" на самом деле невозможны из-за "нищеты прошлого". [162] Ну как, "на самом деле" — написано так, а на самом-то деле они поначалу невозможны из-за слабости науки и техники, а потом — из-за нерешительности и разобщённости, чему даже неудача Фаэтона с "бесполезными кольцами" Сатурна — пример. "Богатое" не значит ещё "способное просчитать все последствия", и хоть Ойкумене и то, и другое присуще, но одним словом понятия разные смыкать некрасиво, неправильно и даже вредно. Бедность — не порок, и не только от пороков происходит, хоть ты тресни.

Вот когда могут и не против никто — тогда и можно прикидывать смету проекта.

Кстати, горжусь тем, что ни разу слова "проект" в переводах не встретите. Не выношу, когда этим словом обезличенным обозначают любое личное времяпровождение, не разделяя важности. Каждый словно становится бахвалом — "мои личные проекты", и поди разберись: человек занят нужным делом, или же переводами тешится в свободное время.

(Исповедь устранившего из языка культурную особенность в угоду своим вкусам отделена от отповеди адаптации всего-то на семь тысяч букв.)

Скифо-азиатский отпечаток даже тут можно усмотреть: "And mankind. All of mankind. Everyone was there." — "И человечество. Целиком. Собрались все." Почему, мол, монолитное "целиком", а не "каждый"?

Да взять наирасхожейший стереотип — "на западе улыбаются чаще". Действительно — персонажи "smile" с такой настырной угодливостью, будто у каждого по вспомогательному рту наготове. Есть сравнение:

"Уста Боромира тронула слабая улыбка." (Перевод М. Каменкович, В. Каррика.)

"И Боромир, превозмогая смерть, улыбнулся." (Перевод В. Муравьева, А. Кистяковского.)

"Тень улыбки промелькнула на бледном, без кровинки, лице Боромира." (Перевод Н. Григорьевой, В. Грушецкого.)

"Boromir smiled." (Дж. Толкиен.)

Раньше — смешно было, но теперь я переводчиков понимаю. Здесь "to smile" рассыпано чуть ли не щедрее служебного глагола "to be" — и мучительно, до тавтологии больно ежеразно и буквально давать "улыбку" безо всякой контекстной окраски. Некоторые улыбки стали, сообразно смыслу, "усмешками" и прочими "ухмылками", а некоторые — пропали, добавляя отсутствием к образу угрюмых русских. [163]

А вот речь Дафны может показаться более развязной, чем была она в первой книге — но в первом томе ей и слова-то почти не давали, и от приключений у неё язык развязался, и примитивистское воспитание сказалось, да и на самом деле она, вторая — такая. Леди, насколько мне кажется, не допустила бы "oh boy, will we fix them".

Вдобавок мне кажется, что английский вообще нам кажется строже, чем он есть на самом деле. To instruct, скажем, можно передать как "проинструктировать" — но вообще это и "вразумить", и "строго-настрого наказать", и "сообщить", и "поучать", и много чего ещё разного.

Например, "various wavelengths of light" — если строго, то это "различные длины световых волн", но мне понравилось вот этак сочести научное и образное: "пёстрые длинами волны света". Ещё, как оказалось, [164] мне в радость научное смешивать с простым, деревенским:

"On the very highest parts of the spectrum, Phaethon saw in the mirrors, higher in pitch even than cosmic rays, crumpled flickers of white light, and strange point-source bursts of gamma radiation, blurs of red-shifted motion."

"На самых вершках спектра — выше, писклявее даже космических лучей — Фаэтон заметил белые, измятые зарницы. Крохотные угольки гамма-излучения. Смещённые в красное всполохи."

Наверное, даже полезно "высокочастотные" переделать в "писклявые" — научное знание теряет отделяющий ореол недостижимости и вникает в жизнь. Ещё не считаю зазорным такое:

"…atmosphere mining was an easy operation in a violent star system, where solar winds threw gas giant’s gas up out of their escape velocity in rich plumes" — "Раньше богатства Витии сами в руки шли, солнечный ветер с гиганта прямо-таки сливки сдувал, а теперь…"

Всё-таки даже самые абстрактные словеса восходят к осязаемому, к быту, [165] а иносказание иногда прямосказания точнее. Поэтому и "three rank inconsistencies in his fond plan" — это "три непреодолимые стены", и:

"An ultimately simple question, with complex ramifications."

стало

"Простейший вопрос — но эхо ответа далёко раскатывается."

Автор и сам за метафоричность — был, по крайней мере, в главе "Протокол серенады". Не, он-то сам написал главу "A More Literal Account", но вы поняли, о чём я.

А я вот, признаться, не совсем понял следующее: "this odd speech reminded him somewhat of the dry and ironic humor of Diomedes". Dry humor, говорят, обозначает "юмор, выдаваемый с каменным лицом" — но опус Неоптолема едва ли с таковым произноси́м, ну я и вильнул, оставив вам толковать, насколько "по-своему" у Диомеда "серьёзна манера речи."

И неправильную манеру речи Ошенкьё правильно передать непросто. Грамматическая ошибка в английском — опускание местоимений — в русском правило здорового слога. Ещё Ошенкьё артикли пропускает — ну не добавлять же их взамен? И писать в духе "моя твоя понимай нету" тоже никуда не годится, неграмотно так неграмотность изображать. "Твоя моя понимай нету" — фраза на кяхтинском пиджине, на помеси русского словаря и китайской грамматики, и наречие это в своё время даже преподавали в Китае под видом русского. [166]

В итоге речь Ошенкьё я коверкал как придётся, и как покажется поостроумнее. Просторечий добавил, базара блатного. Вышло не очень единообразно:

You shout at pool, all nice talk, full sentence. 'I shall surely drub you!' you shout. 'You shall learn what it means boldly to go against orders!' also you shout. Eyah. 'Boldly to go'…? You mean 'to boldly go,' you don't? Only machines talk like this way. Very puff-puff. Very polite.

Бранишь ванну, так длинно, витье — ивато. "Ты узнаешь, чем чреваты дерзость и упрямство!" — орёшь так. "Будь уверен, взбучки ты не избежишь, я в тебя вобью толк!" — орёшь сяк. Эйях. "Вобью толк"…? Правильно "вобью долго", нет? Так машины говорят. Ладно-складно. По-вежливски.

"Oho. You don't want attention? So you splash and yell off head? Very wise, very deep-think! Hey, maybe blind deaf-mute in coma off yonder has not seen you, eh?"

О-ххо. Прячешься, значит? В бассейне? Да так, что аж брызги летят? Умно, очень мудро! От глухослепых коматозников ты уже, почитай, схоронился?

No such. No sense-filters, no fancy puff-puff. They just cussed, is all. Dark, black, nasty cussed.

Не так. Нет приятностей — нет фильтра, нет рюшечек. Окаяны они, и всё, как есть окаяны мрачные.

He got good stuff in his shop, good dreams, bad dreams, new thoughts, new selves.

В магазе шмот добрый — сны сладкие, сны кусачие, мысли и личности свежие.

Don't trust Drusillet. Crazy, crazy, her. You know why Hortators put big no-go on her? She a Cerebelline, raise a hundred children, all in sim.

Не верь Друсиллет, она дурная, напрочь дурная. Знаешь, почему ей-то Наставники сказали громкое ни-ни? Она Церебра — Васкуляра, нарожала сотню ребяток, и всех в симуляцию.

И ладно. Теперь безо всякого логичного перехода позабавлю. Я точно не знаю, как правильно — хокку, или хайку — поэтому использовал оба слова. Так и словарный запас чуточку повыше стал — и тем, и этим не угодил в одинаковой степени. А в подлиннике — оба раза "haiku".

(Засим разузнал различия и поменял употребления местами — чтобы под смысл чуточку лучше подходили.)

Так вот, если и совершил умышленно неточностей — то, на худой конец, послесловием хоть как-то передал истинное положение дел. Прямо как разработчики игры одной, [167] которые в александрийский гимназиум навпускали девочек наперекор исторической правде, а в "режиме учебника" приписали — так мол и так, в настоящих школах только мальчики обучались, а девочек добавили мы, ради "вовлечённости всех социальных групп в игровой процесс".

Пример не совсем про переводы — но уж больно охота разобрала увековечить такой пример вредительства. (Надеюсь, всё-таки, что лень виновата. Что промашку совершили по незнанию, обнаружили уже при надстройке учебного режима, и решили не утруждаться ручным вытравливанием учениц, удовлетворившись идеологически приятной отпиской.)

Немудрено запамятовать, что простыню эту я вытянул из тезиса "перевод не обязательно хуже подлинника." И это так ещё и потому, что переводчик — дополнительный редактор.

Например, в "The Far End of History" слово "созвездие" встречается трижды, и два раза — неграмотно. "Дракон распугал созвездия", "люди из созвездия Лебедя". Взглянуть на созвездие не с Земли, а сбоку — собранным в кучку оно не покажется, разнесётся на сотни, а то и тысячи световых лет. Тот же Лебедь — есть X-1 в десятке световых тысячелетий, а есть 61-я, до которой и за восемь лет досветить можно.

Вот в "Рубеже Времён" — загляденье: "распугал плеяды светил", "люди из Второй Ойкумены".

Это ладно, автор неопрятно слова подобрал, но однажды даже сюжетную промашку удалось зализать: когда Дафна во втором томе походствовала, убрал упоминание месяца, оставив просто "осень" — а то там календарь вывернулся против хода времени. Прочие сценарные (чёрные) дырки-не дырки, но вмятинки помяну ниже:

Взять имя Фаэтона из послесловия. Судя по году рождения — год от указанного в первом томе отличается где-то на три тысячи лет — это Фаэтон после слияния с пожилым собой. Но куда "(особые расширения)" делись?

Фаэтон-старик вот приютился у Старков, чуя в детской кроватке Дафны её запах. Выходит, родители Дафны, даром что пуристы, отличаются завидным долголетием и бережливостью. Не совсем отбитые: старость нарочно не вызывают, и бельё не меняют тысячелетиями. Дафне же как минимум три тысячи — она с Фаэтоном на позапрошлой Трансцендентальности была, чему подтверждением первая глава второго тома.

Вспомним эту фразу: "впервые кто-то стал Фаэтоном и захотел им остаться навсегда." Какофилов и "Никогда-не-первых" за людей Фаэтон, похоже, не считает — Антисемрис же во втором томе спутал Фаэтона с ряженым под Фаэтона. Наверное, ряженые ограничивались внешностью, или прекращали, чуть только модой повеет иначе.

Осторожных Отрешенцев с Земли толкал лазер — а они не боялись, что их по направлению луча отследят?

"Как наш прародитель смог прожить столько веков? — спросите вы. […] мы подняли доисторический саркофаг Ао Ормгоргона из гравитационного колодца." Это всё замечательно, но как Ормгоргон до этого выдержал десятитысячетний полёт? В первой же главе сказано — Ao Ormgorgon chose it (Лебедя X-l) as the destination. Значит — выбрал направление, значит, на корабль ещё в Солнечной сел. Похоже, к детям в том роду переходит не только пыл, но и имя. Возможно, впрочем, что его рвение заразило какую-нибудь Композицию, и из неё отобрали образцового члена (так называемое Первое Бессмертие), или же для чародеев нормально воспринимать династию как одного мифического короля.

"Во всех областях превосходили нас безмерно. Почему мы замолчали? Потому что сказать нечего было." Молчаливый скромничал. В Солнечной Системе умные Софотеки до сих пор занимают кварталы городов, а у Лебедя их настолько ужали, что и в серёжках носят, и даже мочки не отрываются. "Мы носили Софотеков на манжетах и на воротниках, в серьгах и на карнавальных масках." Хвастовство не пустое: "крошечная, микроскопическая системка вычисляла не хуже компьютерной горы."

Россказни Молчаливого, конечно, лживые — но на чистую воду пришельца выводят небезупречно:

"Если у них в Утопии всё так хорошо и вольно, то почему бы не нанять вместо непослушного Софотека нового?" Про небескрайность рынка труда Аткинс удобно забыл. Златоойкуменная привычка, вестимо.

Но то — мелочи. Нужно сказать про главное — про "надрациональную" и прочие математики.

Вкратце — я не против идеи "другой" математики, но преподана в книге она никудышно.

("Другой" в смысле "пока ещё неизвестной", не просто "другой." Тут легче разобраться с настоящим миром, чем выяснять, какие таблицы умножения даже в рамках фантастического допущения недопустимы.)

Я не уверен, что другой, лучшей математики нет. Может она быть. Простейший пример — два карапуза. Один умеет считать до пяти, другой — до шести. Налицо превосходство одного математического аппарата, второму недоступного. Когда-то жили-не тужили, не зная и даже представить не мо́гучи пользы и отрицательных чисел, и чисел комплексных, и логарифмов, и нуля, и функционального анализа, и много чего ещё.

Я и представить не могу, что именно изменится в картине мира с появлением новой математической области.

Но я убеждён — не сотрясти основы мысли этим:

"0/0 Ноль, делённый на ноль. ∞/∞ Бесконечность, делённая на бесконечность. 0*∞ Ноль, умноженный на бесконечность. 1^∞ Единица в бесконечной степени. 0^0 Ноль в нулевой степени. ∞^0 Бесконечность в нулевой степени. ∞-∞ Бесконечность минус бесконечность."

И это из "лучшего предполагаемого перевода"! Неужели к переводу предсмертной записки братского народа Золотая Ойкумена подошла настолько спустя рукава? Неужто ни одного математика в цивилизации, которая на 90 % математикой занимается, к переводу не привлекли? Или Молчаливые решили обращать в абсурд своей веры нарочно никуда не годными доводами?

Да даже первокурсник справится скопить стипендий на бумагу, ручку и радиолазерную передачу, чтобы сочинить ответ:

Молчаливые! Молчали бы дальше! Бесконечность — не число, а символ. Можно писать выражения типа "0*∞ = ы" сколько душе угодно — но не будет в них полезного смысла, если они не согласуются со свойствами арифметических действий. Приписать значение нулю, делённому на ноль — не то же самое, что выдумать корень из минус единицы, поскольку мнимая единица дополняет набор чисел, и вписывается в набор арифметических операций, а ноль, делённый на ноль — это на самом деле ноль, умноженный на обратный к нулю элемент, а существование обратного к нулю числа противоречит самому смыслу нуля как нейтрального по сложению элемента поля. Смотрите учебник высшей алгебры за первый курс, темы: "Группы", "Кольца", "Поля".

Операция может быть определена не на всём множестве — но это не признак её слабости.

Ей-богу, вы бы ещё предложили существование всюду непрерывной всюду недифференцируемой функции обосновывать задачкой про брадобрея, который бреет всех тех, кто сам себя не бреет.

Впрочем: "даже младшеклассник увидел бы логические дыры в его философии."

Да, допустим. Вполне возможно, что Последнее Послание написано в ключе "веруй, ибо абсурдно". Выходка в духе Молчаливых. Но, хотя Молчаливые и не отличились честностью и ясным умом, из сюжета следует, что надрациональная математика — не выдумка, и объяснить её дельно Фаэтону таки попытались:

"Соседнее зеркало усеяли формулы и неевклидовы чертежи. Выкладки начинались с утверждения о нетождественности единиц и утверждением о эквивалентности единицы и бесконечности."

"Фаэтон, насупив брови, их просмотрел. Доказательства друг другу не противоречили, несмотря на бредовое предположение, и, если взять не равную себе бесконечность конечной, получалась математика привычная."

"По Гёделю пустое множество получается. Если перенумеровать строчки доказательства и сопоставить им значения твоих номерных строк, тогда первая же твоя лемма всё опровергает — получается множество с отрицательным числом элементов."

"Lines of mathematical symbols appeared on a nearby mirror, and images from non-Euclidean geometry. The mathematics started from the premise of the nonidentity of unity, and a unity-to-infinity equivalence."

"Phaethon frowned at them. The proofs had an internal self-consistency, granting the absurd premise, and normal mathematics was made a subset of this system by assuming a condition where infinity, by not equaling itself, was finite…"

"The whole thing forms a Goedelian null-set. If I numbered the lines of the proof and assign numbers from your number lines to them, by the lemma of your first proof, the proof itself disproves itself, and you get a set with fewer than no members."

Так лучше — правила Лопитала в голову не лезут, да и строчки возможных доказательств действительно, бывает, нумеруют — но так тоже из рук вон плохо.

Мы, для начала, толком и не сошлись во мнении, на чём математика стоит. Как тут ей опоры шатать, если опор нет? Философами от математики выдуманы, как минимум: логицизм, формализм, интуиционизм, натурализм, номинализм, структурализм — и все в различных личных изводах. Математики от математики об прочности оснований собственной науки особо не переживают, а в обычных учебниках дном служат "неопределяемые" понятия множества и функции, при этом ожидается, что студент не лишён логики, готов принимать, хоть и на время, любые аксиомы, не обращая внимания на смысл, и без мировоззренческих сомнений способен досчитать от нуля до бесконечности. А объясняют ученикам всё это образным размахиванием руками и просьбой что-либо "представить".

Условно говоря, обычные люди пользуются всем понемногу — и логикой бытовой, и формальной, и наработанной, и образами представленными и подсмотренными, и понятиями всеми понятными, но объяснениям не поддающимся — а идейные пытаются растянуть любимую ипостась вместо всего фундамента — с переменными, но невеликими успехами. Строго логический вывод равенства "1+1=2" и сопутствующих понятий занял толстенный талмуд. Передоказательство математики без использования непонятного закона исключённого третьего тоже ушло недалеко.

Что предлагает Молчаливый? "Картинки из неевклидовых геометрий" — которые, спору нет, красивые, но испытание ими царица наук уже век как пережила — и "эквивалентность единицы (или же целого) и бесконечности".

Нет в основаниях математики никакой "бесконечности". Да и "единиц" тоже толком нет. Даже сегодня основания начинаются глубже — от понятий, опять же, функции и множества. Бесконечность — не число. "Бесконечность" — свойство множества. Значит — множество можно взаимно однозначно сопоставить с собственным подмножеством. Бесконечность бесконечности рознь, как понятием мощности множества показал Кантор.

А что именно Вторая Ойкумена понимает под "бесконечностью" — Молчаливый объяснить нужным не счёл. Под видом предпосылки нам подсунули лозунг: "Всё суть одно". Знаете, если аксиомы лозунгами заменить, вывести можно что угодно.

Ладно бы только у Ничто были нелады с аксиомами — аксиомы, всё-таки, можно понять как способ закрепить некое математическое ощущение, как попытку проверить все математические ощущения на внутреннее постоянство, то есть на правильность — ибо в людской логике "нет" не превращается в "да" только по мере упрямства мозга, а с постоянством у мозга Ничто всё по задумке плохо — но на это говно и Фаэтон клюнул! Великий, мать его несуществующую, инженер! Похоже, без Софотековых нашёптываний о математике у Фаэтона Гелийвича Радамантова представление смутное.

(Как, впрочем, и у американских студентов инженерных специальностей. На третьем курсе они не понимают, как по индукции доказывать. Непрерывная функция по их мнению — дифференцируемая! [168] С математическим образованием в Америке пока беда. [169])

Будь я редактором (совести) Райта — заставил бы даже намёки на доказательства подчистую вытравить. Промолчишь — умным прослывёшь. Как подмыть здание математики — не знаю, но уж точно не так.

Теперь про ноуменальную математику. В послесловии про неё говорится:

"Нелинейные, но в то же время лишённые хаотичности модели" — "nonlinear yet nonchaotic models".

Лучше это читать так: "научившись измерять состояния достаточно точно", поскольку хаотичность — свойство явления [170], и достоверная модель должна его за явлением повторять.

Напоследок — про математику обычную, про которую четырьмя абзацами выше сказано:

"Увенчало прорывы той эры окончательное осознание корпуса математических наук как целого" — "The crowning achievement of this era was the final comprehension of all geometric and scientific theorems as a whole". (В подлиннике, как видите — геометрические теоремы, но, я думаю, математика во всей-всей геометрии отразится целиком.)

Мне кажется — тут тоже чушь. Во-первых — чем тогда Софотечество занято, если вся математика осознана? Во-вторых — весь корпус математических наук содержательно бесконечен, то есть бесконечно разнообразен, и в музей, и в память посему не влезет.

Как я принимаю нанесённые континуум-гипотезой и теоремой о полноте удары по мировоззрению? Так, что конечный непротиворечивый набор аксиом описывает что угодно не досконально. Всегда можно измыслить вопрос, не имеющий решения, вскрывающий какую-либо неясность прежних определений — и поэтому для безупречно строгого определения математического объекта конечного числа аксиом мало. А сейчас, если копнуть глубоко — загадка найдётся.

Читайте так: "Увенчало прорывы той эры окончательное осознание корпуса математических наук как целого — но не всех."

Всё, пожалуй.

1

В переводе первой части он почему-то Темер Сжатый, хотя на самом деле Лакедемонянин, т. е. Спартанец.

2

Vingt-et-un (фр.) — «двадцать одно» (карточная игра). Ещё "Общий тип" — урождённый "General-issue" — можно понять как "Генеральское издание".

3

В первом томе (да и во втором разик, по невнимательности) переведено как "колледж", но Наставники — не учебное заведение.

4

Всех можно встретить в главе про слушания первого тома. Переводы беру оттуда, но с оговорками.

5

"Школы Временного разума", как переведено в первом томе.

6

В первом томе она после перевода, как Багира, сменила пол и стала Навсикаем. Это ошибка безоговорочная. Ещё её дом там называется домом Эсея, что не ошибка и право на существование имеет ровно такое, как мой вариант — Аеций. Только где-то я уже передал "Aeceus" как "Аеций", так что пусть так и остаётся.

7

В первом томе Лифратсир почему-то обернулось "объединённым".

8

В первой книге он "околоземный", а по-английски "heo", что наверняка значит "Highly Elliptical Orbit", или "High Earth Orbit", но, может статься — это просто "хео".

9

Все "Рыжие" в первом томе были "Красно-Жёлтыми".

10

В подлинном издании сообщения компьютера выделены курсивом, но при распознавании курсив был утерян. Так, на мой вкус, получилось даже лучше.

11

По-английски "Аборт" неотличим от "Отмены".

12

"How do I know that?" — смысл несёт "Откуда мне знать?", но дословно звучит "Как я это знаю", поэтому на самом деле реплики примерно такие: "Как я это знаю?" "Вы этого не знаете, вопрос сформулирован противоречиво." Только лишь заменил английские неопределённые "errors" "пустыми ссылками" — и предложение проверить оглавление вписалось отлично.

13

Сubic acres. Поначалу счёл ляпом. "Кубический акр" — недолго и до "Кубического квадратного километра".

14

Сама галактика наша в размахе имеет где-то сто тысяч световых годов, для справки. Спасибо, кстати, программе Space Engine — познавательно, красиво, полезно, помогает почувствовать себя ничтожеством. Переводя, обращался к ней не раз. И в системных требованиях не значится "близкий к Софотеку сверхинтеллект"! Владимир Романюк, и прочие причастные, (и астрономы всех эпох, разумеется) — человечество в моём лице вам глубоко признательно.

15

Очень позади, стоит отметить, 60 градусов по орбите. Юпитер оттуда виден как крупная звезда, и до него ровно так же далеко, как до самого Солнца. Где-то 6 астрономических единиц — то есть вшестеро больше, чем от Солнца до Земли. Впрочем, в романе орбиты сдвигались, и, очевидно, астероиды эти перед постройкой города скучили, но, всё-таки, представлять огромный шар поблизости не надо. Опять же спасибо Владимиру Романюку.

16

В английском виновник Троянской войны — полный тёзка нынешней столицы Франции. По крайней мере на письме.

17

"software, hardware, greenware, wetware, smallware, largeware, sumware, and noware".

18

Астрономических единиц. До Нептуна от Солнца — 30.

19

В 31 раз на самом деле. Чёрная дыра же массой в 15 Солнц. Так что вращается на самом деле дыра, и списать ляп на Второойкуменский извод антропоцентризма (сродни "Солнце вокруг земли вращается") нельзя — с расстояния в 400 а.е. обе сливаются в один огонёк. Возможно, впрочем, что чёрная дыра от многовековой выработки энергии раздобрела.

20

Каламбур неумышленный.

21

То ли на жилых станциях пожар, то ли имеется в виду "станция пережига" — штатно работающий производитель углеродной золы. Контекст молчит.

22

Этого предложения в подлиннике нет, но так нужно, потом убедитесь. По-английски же — никаких отдельных упоминаний о названии и полном, и кратком, а в следующем абзаце писано "Только одного человека каждый мог признать царём, владыкой и предводителем нашего All-thing", т. е. нашего "Собора", или "Всёчества". Слово выдуманное, так что названием запоминается.

23

All-thing и No-thing.

24

Этакий домовой, паскудничающий в сложных механизмах. Придуман английскими лётчиками в 1940 году.

25

Наверное, всё-таки имеется в виду привычный крючковатый треугольник, но, вообще говоря, "трискелион" (к слову, набранное в оригинале с опечаткой) — это рисунок трёх ног, растущих из одной точки.

26

В подлиннике как бы наоборот: "образуя экзотермические реагенты", но отрицанием иногда переводить удобнее. Например, "every cloud has a silver lining" — утверждающая пословица ("у каждой есть"), а привычный её эквивалент — отрицающая "нет худа без добра". Чего уж там — если пословно сверить перевод с подлинником, не раз встретится соответствие "No" — "Да". Или "Yes" — "Нет".

27

Тут стояло unmake.

28

На самом деле результат охарактеризован как "clusterfoxtrot". Разгадка ребуса такова: "Foxtrot" — общепринятое слово в фонетическом алфавите для "F". Получаем "clusterF…", т. е. "кавардак", или "полный П…" Вообще, в русском фонетическом алфавите "П" обозначается Павлом, но взял английское "Papa" — чтобы имя не рождало ненужных отвлечений.

29

"Legalistic hugger-mugger rights game" — это юридическая мазня. Так в каждый словарь и запишите.

30

God-damnednest Number-one Ichi-ban First-Class Heavyweight Champion Tough-as-Nails Ear-biting Eye-gouging Hard-assed Head-Butter of all Time. Мда. "Ичи-бан" с японского — "номер один". "God-damnednest" — это как "Чёрт возьми", но ещё и прилагательное превосходной степени. "Hard-assed" ленивые переводчики традиционно заменяют словом "крутой", но я выпендриться решил. Остальное переведено как есть, разве что в оригинале всё это как прилагательные, относящиеся к "бодателю". А, ещё гвозди он не грызёт, а скорее "прочен/крут как гвоздь". Ну, как говорит китайская пословица, "Хао те бу цзо дин, хао жень бу цзо бин": "Из хорошего металла не делают гвоздей, толковые люди не идут в солдаты". (Но это китайцы, у японцев пословицы противоположные.)

31

Подлинник словно бы намеренно коряв: "You believed him, didn't you? You would have gone with him, had it been you, and not me, being you, wouldn't you?". Вот для ровного счёта недостающие "ты" и "ты".

32

Т.е. не сравнительно вольные землепашцы, а рабы бесправные.

33

Термин из биологии, означает "след памяти".

34

"explain (or explain away)"

35

Напоминаю, что между фразами около часа проходит, и перебить в таких условиях сложно, мягко говоря. Видимо, она отсылает не реплики, а небольшие разговорные деревья.

36

Сначала сочинил такое:

Увы, живём мы на светиле. Не дано

Увидеть нам, как кинул тень гномон.

Солнце — под стопой, а значит — час ночной

У нас тут каждую минуту. Это парадокс!

Оказывается, ударение в слове "гномон" на первый слог. Вот так вот. Ну ладно, для продолжения общего развития переведу стих и дословно:

Как можем мы, те, кто живёт на плаще пылкого солнца,

измерять тень от гномона, чтобы определять время?

Здесь — навсегда полночь, ибо солнце

для нас всегда под ногами. Привлекательный парадокс!

37

В подлиннике шутка в том, что фраза рифмуется. "Why do you mock me, clock?" — "Часы, зачем насмешничаете?". Созвучность взамен перешла в "Который час, часы?"

38

Термин "восходящий поток" я придумал. На самом деле helmet streamer, и на Википедии нет соответствующей русской статьи, как принято переводить — не знаю. Зато только на русском есть заметка "Корональные петли", так что 1–1.

39

"anysomeway"

40

ЗОИТО

41

В оригинале какая-то каша из чисел: "number six Equatorial Main two-fifty".

42

А может быть и сальто делает. Английскому, понимаете, такие тонкости ни к чему.

43

В подлиннике — "burst your bubble", т. е. по скучным словарям — "огорчать", но Аткинс в прошлой книге выражался в духе "Вы все живёте в пузырьках восприятия", так что, возможно, буквальный перевод — "лопать пузырь" — здесь точнее.

44

Название "крови богов" позаимствовано в английский из древнегреческого, и теперь обозначает "недоброкачественный гной" — безо всякого почтения к языческому пантеону.

45

А дословно: "Вы синие/голубые, холодные, противные и липкие, и вы думаете слишком быстро, так, что мы угнаться не можем; это моя догадка".

46

Придирчивый читатель, знающий оба языка, может заметить утерю важнейшего оттенка смысла: "сужаясь на расстоянии" (речь про перспективное искажение коридора). Но бросьте — про перспективу знают все. "Маленькие на расстоянии деревья" — откровение разве что для пигмея, который в жизни из чащи носу не казал.

48

Наподлинную она "grounding (уземлила) the butt (задницу) of her (её) pole-arm (древкового-оружия)" (тире — ошибка сканирования бумажной книги), но приведу из Википедии: "Нагина́та (дословный перевод — «длинный меч») — японское холодное оружие с длинной рукоятью овального сечения (именно рукоятью, а не древком, как может показаться на первый взгляд) и изогнутым односторонним клинком." Рукоять так рукоять, "не древко" так "не древко", спорить не буду.

49

И тут отмечу, что вослед Одиссею-Улиссу из первой главы, я решил перевести римские имена богов и одного царя на греческий лад. Вместо Одиссея, Геры, Зевса, Гефеста, Афродиты, Ареса в подлиннике — Улисс, Юнона, Юпитер, Вулкан, Венера и Марс. Греческая культура русскому языку ближе римской, всё-таки.

50

Это, кстати, самая высокая гора Солнечной системы — 26 километров от основания. Ещё "Олимп занимает столь большую площадь, что его невозможно увидеть полностью с поверхности планеты (дистанция, необходимая для обозрения вулкана, столь велика, что он будет скрыт из-за кривизны поверхности). Поэтому полный профиль Олимпа можно увидеть только с воздуха или орбиты. Соответственно, если встать на самой высшей точке вулкана, то его склон уйдёт за горизонт."

51

В оригинале — "нарушитель земельных договоров" (warren breaker).

52

К слову, в изначальном смысле "нежить" обозначала не мертвецов, а всякий потусторонний сброд типа леших и домовых — тех, кто человеком никогда и не был.

53

Вообще-то вне атмосферы Солнце белое, но мало ли как там снимки разукрашивают.

54

Каждая такая гранула площадью сравнима с Россией.

55

Фотино — гипотетическая частица, суперпартнёр фотона. Предсказана теорией струн. Протино — гипотетическая частица, судя по названию — суперпартнёр протона. Придумана, по всей видимости, самим Джоном Райтом.

56

А для меня вопрос — какой из переводов Макбета лучше прозвучит ответом? Взял Лозинского.

57

Прошлый вариант — "Всякой судьбы ждать можно в Солнечном сердце. "А живы ли"? Сам же вопрос говорит, что не в конце… мы."

58

А дословно милые бранились так: "… Странно, в некотором роде (что волна оказалась ровной)" "Не страннее, чем твои ощущения, когда я выдерну твой лгущий язык на четыре фута, оберну его вокруг твоей шеи и задушу тебя посредством его!…"

59

На самом деле "пятнадцать фунтов на квадратный дюйм", т. е. 103421 Па.

60

Этого предложения в подлиннике нет. Мне захотелось его вставить.

61

Если строго, не "атома на атоме", а "не останется и двух атомов, чтобы друг об друга потереть". И не "подмёточник", а "садист-сапожник".

62

Остаточный пример омерзительных и докучливых уточнений, многие из которых перевода не пережили — на самом деле "небольшое зеркало, на которое Фаэтон вывел четыре строки программы вируса-овода."

63

Я и тут, и где-то ранее, использовал слово "надрациональная" вместо "irrational" по отношению к математике — поскольку иррациональные есть числа, и никак привычной математике они не противоречат.

64

Так, наболело, я про местную математику в послесловии выскажусь.

65

Назван "frame drag", или "Увлечение инерциальных систем отсчёта". Имён в оригинале нет.

66

Т.е. вторая космическая.

67

Вместо "до упаду" — "Talk yourself blue in the face", т. е. "говори до посинения лица [от усталости]".

68

Вместо жаркого там hash, т. е. мелко порезанное и обжаренное мясо с картошкой и овощами. В словарях "hash = жаркое" не пишут.

69

Тут самая заметная вольность такая: вместо костров — какие-то "яркие огни, к которым прикоснуться боялись".

70

Автор, кстати, как пережил сердечный приступ, так сразу воцерквился. Книгу писал ещё атеистом.

71

"Самая личная из бесед", если дословно, "личный (private) разговор с собой".

72

А дословно — не "переползает с мысли на мысль", а "движется (moving) в темноте". И не "нагромождение одноразовых отговорок", а "бесконечная игра в объяснения Ad hoc".

73

Вместо "водного крошева" вполне мог стоять "Брызг". "Окружённый брызгом".

74

Тут автор, похоже, заболтался: "A mirror to his left and right lit up with static and white noise. Then another, and a third. Then more." — т. е. "Зеркало слева и справа включилось. Потом другое, и третье. Потом ещё."

75

"Метемпсихоз" — учение о переселении душ. Извините, что во втором томе написал неграмотно: " метаэмпсихозис". "Феникса Побеждающего" заново причесать руки чешутся — а всё, поздно, по сетям разошёлся.

76

В подлиннике — один раз, и в таком виде: "И даже разум, которым оно было, она была, он был, они были, знал печаль: (или знала/знали/знало, в английском рода у глагола нет)". "Yet, even a Mind such as it was, she was, he was, they were, knew sadness: ".

77

Дословно несколько неправильно: "Но, как ледники в океане, всё было мыслью; все субстанции были одной". Вода — не мысль, всё-таки.

78

Вообще-то там "все материальные и энергетические явления", но даже сейчас знают, что деление на материю и энергию надуманное.

79

Может и звёздных систем — там непонятно.

80

Илем — с древнегреческого "праматерия", и какой-то физик слово использует термином.

81

Так-то в подлиннике тут "запутавшиеся" "Businessmen", но ни "дельцы", ни "предприниматели", ни, прости Господи, "бизнесмены" уместными мне не кажутся. Делаешь что-нибудь полезное — не обязательно выгоды искать.

82

В подлиннике просто "яйца".

83

Такая американская (даже нью-йоркская) почесть. Называется "ticker-tape parade", и в подлиннике звучит проще — "в честь Аткинса Волки устроят ticker-tape parade". По исчезновению тикерных аппаратов, и, соответственно, доступных лент выродилась в закидывание резаной бумагой (и только с этого момента был бы уместен перевод "Парад с конфетти"), и продолжает вырождаться — например, на чествовании экипажа Аполлона-11 лент не замечено: только жиденькое конфетти, а победившая в 2015 году женская футбольная сборная и клочка не удостоилась.

84

С древнегреческого — "серовластец" (наверное). Т. е. в виду имеется "серый кардинал", но это не точно.

85

"I Am the Enemy of Death. I Do Not Intend to Die." Да, да, слово "враг", которое якобы даже забылось и хранится в словарных архивах, встречается на девизе весьма влиятельного человека. Перевёл как "соперник", а противоречит ли изначальный лозунг словам автора — решайте сами. (На мой взгляд — ничуть.) Точный же перевод "Я умирать не намереваюсь" звучит для девиза несколько лебезяще.

86

Тут намёков не Нептун нет. Пытаюсь передать повторы "Have the gathered minds of all mind-kind changed their minds", что буквально звучит "Поменяли ли свои мозги собравшиеся мозги мозг-рода?", а смысл несёт такой — "Не передумали ли собравшиеся разумы мыслящего рода?"

87

"media"

88

Petty domination done to a child, то есть "щелбан" скорее иносказательный.

89

Просто красивее "бобовых стеблей" звучит.

90

Вообще scores, что значит "двадцаток".

91

Ртуть по-английски — "шустрое серебро".

92

"Nighted." Чуть менее точно смыслом, но более — настроем будет "Полноночная". (Как прочту — "Нептунцы" — распускаюсь тут же, они странные, их устами что угодно городить уместно.)

93

"Seizing control of the money supply". Буквально — "захват власти над денежными пополнениями", и не пойму — то ли их само понятие государственного бюджета ужасает, то ли Парламенту переходит поднятая из могилы функция Центробанка.

94

"Далеко" в подлиннике нет, но это едва ли вольность — шутка ли, от Нептуна до Солнца — всего 30 а.е.

95

Автор скромничает. Там дня два в одну только сторону.

96

"Memory-distractions стали слишком сильны." Благодаря китайскости английского нам не узнать, что именно значит "память-отвлечение". Либо голову лишним забивало, либо воспоминания засбоили. Беру второе.

97

У автора: "coat, tie, jacket, shoes". Где штаны — спрашивайте у Арагорна.

98

О, вот тут занимательно получилось. "Diomedes posted a rile where he enumerated the parallels between the purists and the Eremites of beyond-Neptune." Смотрю, что такое "rile". Есть такой глагол. Значит — "мутить воду, раздражать, сердить", с разговорным оттенком. Причудливо, конечно, но перевёл как написано. А потом перепроверяю, и вижу — вместо "rile" там "file". Дело в том, что перевожу я с электронной версии, распознанной с печатной не безупречно. Диомед же, строго говоря, просто-напросто "выложил файл, в котором перечислил сходства тех и тех".

Вы уж простите небольшую (на фоне моих остальных) вольность — не так часто даже не книга живёт своей жизнью, а любительский перевод её распознавания. Вообще, с ошибками перевода даже веселее — рогатый Моисей куда круче Моисея лучезарного.

Ещё в этой же главе "частицы" распознались как "метёльчатая материя". И Темер превратился в Терриера. Такие опечатки, разумеется, вытравлены.

99

Игра слов моя. В подлиннике — "глупые механизмы без творческого мышления".

100

В подлиннике — "300,000 kilometers".

101

"Fluffbutton".

102

Эти двое — статуи около входа, на что автор указал в скобочках посреди прямой речи, а я перенёс в сноску: всё равно ведь пояснить охота, что Луперкалии — древнеримский языческий праздник, на котором бездетным римским бабам зады не отрезали, но пороли, а квинкунс (Quincunx) — слово, описывающее расположение пяти предметов: четверо по углам квадрата, пятый в середине.

103

В подлиннике "убивают факты", но история — это и есть запись исторических фактов.

104

Там просто безликая "маленькая богиня войны", но как-то не укладывалось.

105

I am Phaethon Spare Stark of the Stark School.

106

Автор, гад, про Гагарина упорно забывает. Сразу у него на Луне оказались, в обход космоса. Ну так я напомню.

107

По-подлинному "понимание всех геометрических и научных теорем как целого", но "научных теорем" по-русски не говорят.

108

Вот только почему-то автор про населения ни разу не писал "миллиарды", только "миллионы". Миллиарды, видимо, в единицы Композиций слиплись.

109

В переводе первого тома это "Reawakening" стало простым "пробуждением".

110

Климат Райт назвал "temperature ranges, weather patterns" — "диапазоны температур, закономерности погоды."

111

В подлиннике написано "окрашивая свет вздутых солнц Эты Киля в земной жёлтый, крася небо в небесно-голубой" — вот только Солнце само по себе светит белым, а за его желтоватость, и за цвет небес, отвечает атмосфера.

112

То есть там двойная звезда, и одна — гипергигант, а другая — сверхгигант. Термина "гиперсверхгигант" вне книги нет. Зато вне книги есть название "Форамен", я, в отличие от автора, им попользуюсь, а то в Этих Килях запутаться немудрено.

113

Что это такое — достоверно не знаю. Наверно, замкнутый путь сложной формы.

114

Orotund. Значит "высокопарный", но не исключён намёк на круглые бока планеты — orotund пошло от латинского ore rotundo, что фигурально значит "хорошо поставленной речью", а буквально — "округлив рот". Ну так-то любая планета круглая, так что даже не знаю.

115

Дословно — "от шести до восьми тысяч лет".

116

и переводческими

117

"Ке́носис" — вочеловечивание, снисхождение Бога к людям.

118

Ирвас — олень нехолощёный. Важенка — оленья самка. Так, впрочем, говорят про северных оленей, так что извините возможную неточность.

119

Рябина с облепихой — вольность, подчёркивающая некую рассыпчатость птичьей стаи. Облепиху приписывать — не бо́льшая вольность, чем Средиземноморье (как потом выяснится) красными кардиналами из Америки заселять.

120

Кстати, красивое явление, этот Брокенский призрак. Поищите картинки. Огромная тень на тумане, и ещё с радужным нимбом в придачу.

121

Просто поразительно. Вот на красных кардиналов под Каннами лицензия у него есть.

122

Господа и дамы, я не Маршак. Далеко не Маршак. Не смог разбить этот чёртов сонет на строки, чего уж там — я бы в нём и стиха не заподозрил, если бы автор прямым текстом не указал — слушайте, мол, сонет. Поэтому взял сонет "шекспировский" (исключительно потому, что автор англоязычный, а так есть схемы и французские, и итальянские), и напишу, как полагается — в 14 строк, с рифмовкой вида abab cdcd efef gg, и "вольтой", то бишь сюжетно-чувственным переломом. Разумеется, с сохранением смысла.

А вот он в первозданном виде, как есть, для пытливых — одной строкой:

“Strange sir, I am neither in any wise proud, nor do I scorn you, nor yet am I too greatly amazed, but right well do I know what manner of man you seemed, in days past, when you went forth without fanfare from our glad company at Canopus. Far ahead of the Diaspora you sailed; and were given, in a casket, such thoughts, and such a soul, as could endure the endless solitude uncaring. Now is this, the clamor to disturb my nestling’s slumber, and beguile the sleeping trees with dreams of day, a sign of such an uncaring heart? No doubt you opened your memory casket, changed your personae, and are now an Eremite, habituated to hear no voice but your own.”

И ещё, там на самом деле не "венок сонетов", а "цикл" — на венок налагаются дополнительные требования, вот только "венок" куда поэтичнее звучит, а на "сонетный цикл" устоявшегося красивого перевода я не встретил. Да, опять художественная вольность. Автор и сам не брезгует.

123

Отчество приписал я, из уважения.

124

конца света

125

Должно признать, что атласы там не погодичные, а просто "учитывающие время", так скажем. "Timed-maps".

126

Не фигура речи, буквально. В подлиннике — 10 000.

127

Как сказать, Джон Райт, как сказать. "С Волгой делили мы радость и горе,/ Грозно над нею вилось вороньё./ Кто сказал, что Волга впадает в Каспийское море,/ Волга в сердце впадает моё./ Волга в сердце впадает моё."

128

Опять же, Солнце в вакууме белым видится для человеческих глаз. Золото фигуральное — потому что Ойкумена там золотая.

129

Сякудо — японский сплав меди и золота.

130

То ли янтарь, то ли, что вероятнее, сплав золота с серебром.

131

На долю меди — 9 долей свинца.

132

Медь с цинком, подражающие золоту.

133

У латуней есть разнообразные фазы, а Проксиму иногда зовут Альфой Центавра С. Она, хоть и ближайшая к Солнцу, весьма тусклая звезда, и в системе её всего одна планета.

134

Т.е. в огромной (170 световых лет) туманности Киля, перед которой Пенелопа подслушивала, есть одноимённая парная система Эта Киля, также называемая Форамен, и её окружает крохотная (в световой год где-то) туманность — Гомонкул, вокруг которой и обращаются наши влюблённые.

135

Сroquemitaine — бабайка по-французски.

136

Или же цистерн.

137

Наподлинно употребляется слово "memes", очевидно, что в смысле "mental genes", т. е. "единицы культурного кода", но лучше уж я как-нибудь без мемов обойдусь.

138

Тип, с перепою насмерть грянувшийся с крыши Кирки-Цирцеи.

139

Или Попов. Вообще-то тогда уже была Третья Ментальная Структура. Либо автор описался, либо рассказчики историю забывают.

140

Вообще не знаю. "Mayor’s Star". Такого названия звезды найти не смог.

141

В подлиннике — "lased", т. е. глагол от слова "лазер". "Залазирован", как-то так.

142

Улисс — это Одиссей на римский и на англоязычный лад. В подлиннике "Ulysses" играет с "Other-Ulysses". А у меня — Одиссей и Улисс.

143

"Volume of just over eighteen light-years." Раньше автор мерил объём площадью, теперь — длиной.

144

Тут, кстати, сам автор пишет "надрациональная" (transrational) вместо привычного irrational.

145

Ну, или "под".

146

Space Engine утверждает: не 18, а 4. Это, правда, в наши дни, а не через сколько там прошло десятков тысяч лет.

147

Впрочем, чуть было не перевёл "with muzzle between paws, peered gravely down" ((пёс) положил морду промеж лап передних и уставился вниз) как "испустив между задних лап вспышку, пёс спикировал на пол". Зазнаваться не стоит.

148

Также подлецы не используют на письме букву Ё.

149

"I’m going to make you mine" — "Я иду копать тебе шахту" и "Finnish people" — "Конченные люди" тоже забавные, но малоизвестные.

150

Кому любопытно это услышать — обратитесь к передаче "Трудности перевода" от StopGame, а разгадка такова: броневиком стал MGH — "mutant growth hormone", то есть "стероид-мутаген", источник нечеловеческой силы, которым вся сотня бойцов перед нападением на некоего слепца кольнулась.

151

Поругать предшественницу — ПОРУГАТЬ СЕБЯ — поругать автора.

152

Затея, вообще говоря, не напрасная. Мне и "Золотого Века" хватило по горло — "Досчитать до триллиона", "до бесконечности" и всю остальную "Eschaton Sequence" переводить, и даже читать желания нет.

153

«Вот, дескать, о чем у меня кручинится нутро, отец наш, Жив Годочислович (это Зевс), высокодержавнейший! Честная нимфа Покрывалиха, (Калипсо) которая живет, как барыня, в резных полированных хоромах, поймала бедняжку Сбегнева… (Одиссея) тому домой к жене смерть хочется, а честная Покрывалиха настаивает — будь ей мужем! непременно!» Жив-Див поделом ей заметил: «Дитя моё, что это за речь перескочила у тебя через частокол зубов?»

Справедливости ради — этот балаган был шутки ради, но высмеивал пагубу настоящую.

154

Машинный перевод уже отказывает: "Затем последовал медленный период битвы, длившийся в течение севералмикросекунд, затянувшейся кампании. В тишине, в своих многочисленных органов, сиял его мозг информацию от точки к точке по комнате, и метательные разделы его разрывы сине-белую плоть взад и вперёд по камере, лавируя, между тем, Аткинса, ослеплённый непрозрачного воздуха, и не в состоянии управлять чётких сигналов из одной части камеры в другую, у его крошечных пуль и его супер-Соника нанооружие плавание через раскалённый муть, как подводные лодки, Охота на врагов в мёртвой море."

155

Верится, когда "All that would be necessary would be…" равняется "Достаточно…"

156

Это ещё ничего. В церковнославянском знаете как знак вопроса выглядит? Так? А может, так; Удобно; Не сомневаюсь.

157

И не значит буквальность правильности, горе это могло бы оказаться и печалью, и тоской, и скорбью.

158

Причём от перевода какого-нибудь аккадского эпоса я буквальности неприукрашенной пуще всего бы желал.

159

Изредка, отмечая подмену комментарием, да и исключительно заради стихотворного размера.

161

http://mostlyfiction.com/authorqa/wright.htm Занимательное оттуда: писано без плана, по наитию в виде золотого межзвёздника. Когда старец в последней главе представился запасным Фаэтоном — сам автор не меньше Дафны удивился.

162

"Engineering efforts that would have been impossible in the poverty of prior eras."

163

Сочетание букв "улыб" встречается во всём этом томе (помимо послесловия) 46 раз, а в одной только "Золотой Трансцендентальности" "smile" находится 64 раза. 46–64. Совпало, однако.

164

Ещё, как оказалось, у меня что-то вроде новгородского говора — но строго письменного. Подозрительно часто на письме путаю Ц и Ч, гораздо чаще прочих опечаток. "Трансчендентальность" бывала, да.

165

Скажем, "стимул" — когда-то вполне ощутимая римская хворостина, которой скот по филейкам понукали. Если вдруг захочется заменить заимствование исконным словом — берите вместо "стимула" диалектную "вицу".

166

Но "насколько искренним было такое представление, не вполне ясно." (Википедия)

167

Assasin's Creed Origins.

168

Ньютон так тоже считал — но создателю матанализа такие ляпы простительны, а вот нынешним студентам — нет.

169

На 2018 год, в одном из тамошних вузов и по свидетельствам знакомого.

170

Хаотичность, если просто — это когда крохотные изменения порождают со временем огромную разницу.

Content

ДЖОН РАЙТ
ЗОЛОТАЯ ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНОСТЬ, или последние на Маскараде

ОСНОВНЫЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА, РАСПРЕДЕЛЁННЫЕ ПО ТИПУ СТРОЕНИЯ НЕРВНОЙ СИСТЕМЫ (НЕЙРОФОРМЫ):

КОРАБЛЬ

МОЛЧАЛИВЫЙ

МОЛЧАЛИВАЯ ОЙКУМЕНА

СХВАТКА

РАЗГРОМ

ЗАБЛУЖДЕНИЯ

РАЗУМ ЗЕМЛИ

ИСТИНА

НАСТОЯЩЕЕ

НИЧТО

ГДЕ ВРЕМЯ НЕ ДОТЯНЕТСЯ

СВЕРЖЕНИЕ РАЗУМА

ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНОСТЬ

ЗОЛОТОЙ ВЕК

КОНЕЦ ЭПОХИ

ВПЕРЕДИ — ЭПОХА НЕЗНАКОМАЯ

ДЕВОЧКА

ПРИЛОЖЕНИЕ: ИМЕНА И ЭРЫ

РУБЕЖ ВРЕМЁН Сказание дней, Седьмую Ментальную Структуру оканчивающих

О ПРОЧЕМ И КАК ТОЛМА́ЧУ

1