Влад Молоков

Там где ты нужен

Предисловие

Наверняка многие сталкивались с ситуацией, когда неожиданно четко и ясно понимаешь, что происшедшее событие с тобой уже случалось, и ты помнишь его во всех деталях и подробностях. Или просыпаешься утром с чувством, что узнал что-то важное о мироустройстве. Но тут, же сознание подбрасывает варианты ответов, вроде того, что “показалось” или “этого не может быть”, что бы мозг не “подвис” или не наступил когнитивный диссонанс. В голову тут же приходят мысли, вытесняющие всякие сомнения и возвращающие к привычному бытию. Но рано или поздно критическая масса накапливается и возникает вопрос: — “А так ли устроен мир, как мы привыкли думать? Являемся ли мы созданиями божьими, потомками или экспериментом инопланетян?”. Возможно, что существует и еще один ответ на этот вопрос. Сегодня мир высоких технологий и виртуальной реальности так тесно переплетается с нашей жизнью, что все чаще появляются предположения, что планета, на которой мы живем, является не реальностью, а частью огромной симуляции. Причем говорят об этом не, только обычные люди, но и известные ученые-физики, космологи.

Какова вероятность того, что реальность вокруг нас всего лишь компьютерная программа, а мы просто “неписи” — неигровые персонажи, получившие определенную свободу в своем развитии, контролируемом искусственным интеллектом.

“Игроки” приходят, “сохраняются” в ключевых для себя точках, играют дальше, погибают и переигрывают эпизоды, а у “неписей” возникает чувство “де жа вю”. Этим можно объяснить многие странности в истории. Пропажу из кинохроник некоторых эпизодов, которые были хорошо известны, или их замена упрощенной версией. Из кинофильмов вдруг исчезают фразы, ставшие, в свое время, крылатыми, на фотографиях в газетах пропадает ботинок, ранее зажатый в руке известного политика, президент заокеанской страны погибает не в той машине, о которой еще недавно знал весь мир. Ни кому ранее неизвестные личности вдруг становятся политиками, влияющими на судьбы мира или популярными звездами, меняющими сознание людей, а потом так же быстро уходящими в неизвестность, как “отыгранные” и утратившие интерес персонажи. Сколько раз космические тела, которые, по мнению ученых, неминуемо должны были бы столкнуться с землей, необъяснимо, в нарушение физических законов, изменяли траекторию движения, а аварии на ядерных станциях, ограничивались локальными неприятностями, и мы счастливо избегали глобальных катастроф. Ну а, что может случиться с игровым полем, если это не прописано программой? Здесь же мы находим и объяснение теории множественности миров. Каждый “игрок” ведет свою партию, а в местах “сохранения” и “переигровки” сюжетная линия разделяется и идет своим порядком. Понятным становится и двойники, встречающиеся по всему миру и переселение душ — все из-за недостатка компьютерного обеспечения, список образов не может быть бесконечным. При рождении (создании нового персонажа) за основу берется уже готовая, ранее используемая матрица. Значит и путешествия в прошлое и реинкарнация — это не что иное как сбой в системе, позволяющий перенести сознание, без стирания накопленной информации (игрового образа).

Положение об иллюзорности реального, является основным во многих религиозно-философских учениях. Идея компьютерной симуляции нашего мира уходит корнями еще к древним грекам. Они называли ее просто сном, мечтой, фантазмом. Аристотель отстаивал свою теорию, что идеи выражаются в материальных объектах. Платон сомневался, а не является ли реальность лишь тенью, которая падает на стены пещеры.

Многие ученые ставили перед собой цель понять устройство мира и роль человека в нем. Эммануил Кант был убежден, что мир — не что иное, как вещь, которая является основой того, что мы видим. Сейчас же эти вопросы приобрели иное значение. Специалисты многих направлений предполагают, что наша вселенная — виртуальная реальность, масштабная компьютерная модель, а человек в ней является лишь небольшой частью программного кода. Это может означать, что мы действительно живем в воображаемом мире, истинно полагая, что он настоящий. Компьютерные игры стали настолько реальными, самостоятельные герои игр способны воспроизводить любые наши движения и поступки. И, окунаясь в этот мир, мы непроизвольно убеждаемся в возможной нереальности происходящего в жизни.

Возникает предположение, что мы не реальные люди, а выдуманные, смоделированные кем-то существа. Это может означать, что человечество — это лишь небольшая строка в огромной компьютерной программе. И она манипулирует нами, как героями в игре. То, что мы называем реальностью, это лишь попытка нашего мозга обработать входящий поток сенсорных данных, чувственного опыта.

Но насколько реально создать такую мощную симуляцию? При нынешних технических возможностях для нас это технически не возможно, а для более продвинутой цивилизации?

Готов ли человек безоговорочно поверить в то, что он не материален и как убедиться в обратном? В доказательство реальности сущего, поступите как английский писатель Сэмюель Джонсон. В 1700 году на утверждение философа Джорджа Беркли, что мир — это всего лишь обман, иллюзия, он с силой пнул камень и, прыгая на одной ноге, сказал: «Я опровергаю это вот так!»

Глава 1

Спросите, как найти приключения, которые сильно разнообразят вашу жизнь. Не торопитесь ударяться в экстрим. Может случиться, что судьба все решит за вас, и они придут сами, и выберут для этого самое неподходящее время. Например, обычный июньский день.

Утро выдалось замечательным, не слишком жарким, но в, то, же время солнечным и безветренным. В такую погоду хочется отправиться на природу, поближе к воде, пожарить мясо, выпить пива, лучше светлого не фильтрованного, хотя и темное пошло бы на ура. А мясо, замаринованное и приготовленное мною, ценится любителями вкусно поесть, достаточно высоко. Без ложной скромности можно сказать, что у меня к этому талант. Не зря же я, на протяжении доброго десятка лет, в свободное от основного вида деятельности время, отвечал за организацию и проведение всех празднований руководства и личного состава одного из подразделений в системе МВД. И хотя это уже в прошлом — четыре года как пенсионер с тридцатилетней выслугой, но вспомнить былое приятно. Однако день сегодня трудовой, и я приехал на работу. Пенсия пенсией но, во-первых, дома без дела смог только полгода высидеть, а во-вторых, деньги лишними не бывают. Опять же я хоть и юрист по образованию, но руки золотые, что угодно могу отремонтировать, починить или просто сделать, при наличии инструмента и материалов естественно. Нередко и из разного барахла приходилось мастерить, чем многие и пользовались, так как смена рода деятельности была в радость, а денег со знакомых и не брал ни когда. Но сегодня у нас с напарником плановое мероприятие по устранению протечки масла в системе жидкотопливного теплогенератора, который установлен на складе, прямо над кабинетом местных полубосов. И по всем не писаным законам, капает прямо над входом и обязательно именно в момент, когда кто-то из них проходит мимо.

И да, я подполковник полиции в отставке и юрист-правовед по образованию, работаю простым электриком-хозяйственником на одном из авто обслуживающих предприятий родного города, где пригодилась моя гражданская специальность, полученная в далекой юности, и ни капельки, поэтому поводу не переживаю. После выхода на пенсию посыпался град предложений от банков, но все либо связано с безопасностью, либо вообще коллекторство. Правда было и предложение стать преподавателем в академии, но решил радикально сменить вид деятельности и не пожалел. Наконец-то обрел долгожданное спокойствие: ни какой ответственности за принятое решение; отсутствие подчиненных, все время ищущих приключения на свое интимное место; нет сроков исполнения и самой необходимости выполнять дурные приказы и распоряжения; и главное не нужно принимать близко к сердцу развал системы МВД. Господи, как же хорошо на «гражданке»!

Первый и самый тяжелый час рабочего времени, был благополучно потрачен на переодевание, утреннее чаепитие и обсуждение с напарником международной обстановки в частности, и некоторых сотрудников склада персонально, после чего наступило время применить свои профессиональные навыки на практике. Принесенная лестница была приставлена к стене в месте предполагаемого ремонта, и я, как ведущий специалист, поднялся по ней на четырехметровую высоту. Место протечки нашел сразу, но без инструмента неисправность не устранить, о чем сообщил напарнику Евгению, отправив его за необходимым. Принести ключи ума много не надо, до нашего кабинета всего несколько метров, но Женя сумел потеряться или забыть, зачем пошел, что для него обычное дело. Прошло несколько минут. Стоять на лестнице неудобно, вниз спускаться лень, поэтому поднявшись повыше, развернулся и сел на одну из верхних ступенек, оперевшись спиной о стену. Пусть не очень удобно, но какой-никакой комфорт. Только расположился, как лестница заскользила по гладкому бетонному полу, и я понял — падаю, и это будет как минимум больно. Сгруппироваться, из положения, в котором находился, по-человечески не получилось. Удар об пол и ступни ног буквально взорвались болью, а следом что-то бьет по голове и наступает темнота.

Удивительно, но сознание не теряю, хотя ничего и не вижу. Мысли хаотичным ураганом носились вокруг столь неожиданного начала дня. Разобраться в своих ощущениях сразу не получается. Основная «как сильно убился?» вдруг отодвигается, какой то странной — «показательный прыжок, видимо несчастливый». И тут осознаю, что я не совсем я, а еще и кто-то другой. В глазах проясняется, оглядываюсь по сторонам и понимаю, что сижу на земле на краю летного поля и вижу бегущих ко мне людей: одних в военной форме, других одетых в технические темно-синие комбинезоны. Немного удивляет отсутствие современных материалов, но в то же время обстановка воспринимается абсолютно обыденно, как будто так и должно быть. Одежда явно старых образцов у меня удивления не вызывает, кроме того многих из этих людей я узнаю, вернее узнает их человек в сознании которого я нахожусь, и при этом ни он ни я ни какого дискомфорта не ощущаем. Наоборот чувство как будто вернулся домой после долгого отсутствия, тело прекрасно слушается, боль тоже ощущается в полной мере, но что делать дальше не понятно, так как мыслим мы как бы двумя потоками, каждый о своем.

В уши врывается надсадный рев санитарной машины, перед глазами мелькают встревоженные лица товарищей, среди них лицо нашего штатного укладчика парашютов Ивана Бедрина, который первым подбежал к месту моего неудачного приземления. Убедившись, что со мной относительно нормально, он кинулся осматривать купол парашюта. Понять его можно, сейчас парашюты укладывают специально обученные люди, и они же несут ответственность за результат раскрытия и приземления. Это в мое время требования к укладке касаются всех, не взирая, на звания и лица, сам укладываешь — сам и ответственность несешь. А что бы сомнения не было оставляешь записку на шелке, кто и когда делал работу.

Пытаюсь встать, и опять сильнейшая боль простреливает ступни, отдается в пятки, сознание плывет, и я проваливаюсь в спасительное забытье.

В себя прихожу, окончательно осознав, что попал в 21 июня 1941 года и разделяю теперь тело и сознание с начальником инспекторской службы штаба ВВС Западного особого военного округа, капитаном РККА Песиковым Владленом Владимировичем. Возраст тридцать шесть лет. Не женат, детей не имею. Происхождением из крестьян. Родился и вырос в Сибирском городе Омске. В Красной Армии с 1920, там же вступил в комсомол. В боях с белогвардейцами барона Унгера был ранен. По окончании лечения поступил в школу военных разведчиков. Активно занимался комсомольской работой, и в 1926 году стал выпускником совпартшколы. С 1929 член компартии. После окончания в тридцатом году школы красных командиров имени 3-го Коминтерна, командовал взводом конной разведки в горах Хингана, в Кударе возглавлял группу ЧОНа, послужил в Хабаровском крае. Спортсмен многоборец. С 1931 года, как большинство кавалеристов, сменил живого коня на железного, отдав свой выбор небу, что привело в Оренбургское военное училище им. Ворошилова, а затем и на курсы парашютистов в Ейскую военную школу им. Сталина. Апофеозом образования стало окончание в 1940 году заочного командного Факультета Военно-воздушной академии им. Жуковского. Странно, что при таком послужном списке всего капитан, хотя о чем я, характеры у нас похожи — оба любим, рубить правду матку, не взирая, на лица, но при этом, не теряя здравого смысла.

Вообще-то имя и отчество — это скорее «оперативный псевдоним», дань революционным веяниям 20-х годов двадцатого века. Что можно требовать от пацана, который в неполные шестнадцать лет, записался добровольцем в кавалерийский эскадрон, и ушел добивать белогвардейские банды. Владлен расшифровывается как Владимир Ленин, а отчеством стало имя своего первого командира эскадрона, которому многим был обязан. В то время смена имени была довольно распространенной практикой — “отречемся от старого мира”. Ленин, Сталин, Троцкий список “псевдонимов” героев революции очень длинный. А молодежь всегда шла за своими кумирами. Особенно доставалось юным комсомолкам, сколько было Октябрин, Революций и Даздраперм.

Более интересная история смены имени была у моего непосредственного начальника по службе в штабе ВВС полковника С. А. Худякова. Настоящее его имя Арменак Артёмович Ханферянц. Он тоже в 15 лет ушел из дома и устроился учеником электрика на нефтепромыслы Баку. Там же познакомился со Сталиным, возглавлявшим партийную ячейку. В феврале 1918 года вступил в Красную Армию. Оборонял Царицын (Сталинград). В одном из боев был спасен своим другом и командиром Сергеем Александровичем Худяковым. Позднее во время рейда в тылу белоказаков смертельно раненый Худяков передал командование Арменаку, и тот в кожанке и с оружием побратима в руках, вывел конный отряд разведки из окружения. После этого и принял фамилию и имя погибшего. Но до сих пор в разговоре изредка, да и проскальзывают слова родного языка, что выдает в нем армянина.

Все знания и умения как мои, так и моего носителя сохранились в полном объеме, но при этом не перемешались, а как бы дополняют друг друга. В общем, чувствую себя как в очень продвинутой компьютерной игре, если бы были такие технологии. Все нужные и обязательные действия мой герой делает сам, а я только направляю его на выполнение квестов. Однако боль, да и все другие чувства-ощущения работают в полной мере. Понятны и обстоятельства получения травмы.

Всю прошедшую неделю проходили сборы инструкторов парашютной подготовки округа. Окончание которых, по традиции, заканчивалось сдачей зачетов работниками штаба. Физическую и боевую подготовку я, то есть человек в чьем сознании нахожусь, принимал вчера, а на сегодня были запланированы прыжки с парашютом, оценивать которые должен был мой коллега — начальник парашютно-десантной службы округа капитан Старчак Иван Григорьевич, но его вчера вечером срочно направили в расположение 4-го десантного корпуса в Пуховичи. Так, что его заменил старший лейтенант Балашов, а мне доверили выполнить первый показательный прыжок, который совместил с испытанием нового парашюта, сконструированного инженером Мироновым. Выпрыгнуть нужно было с самолета, идущего на максимальной скорости. Основной парашют ПЛ-1, создававшийся в СССР в начале 30-х годов, для самолетов, скорость которых не превышала 300 км/ч, морально устарел, да и просто был не надежен, так как от нагрузки разрушалась ткань купола. С 1935 года велись не прекращающиеся экспериментальные работы по созданию новых образцов и подбор специальной ткани. На замену уже поступил ПЛ-3, но как говорится нет предела совершенству и полету конструкторской мысли. А испытания должны проводиться в условиях максимально суровых, по возможности приближенных к боевым.

Этот первый выходной день недели, из двух, что впервые за долгие годы, выделило командование РККА. обещал быть на загляденье хорош, безветренно, на небе ни облачка — идеальные условия. Прыжки обычно проводятся утром, пока воздух не успел прогреться и, нет сильных восходящих и нисходящих потоков. Самолет я покинул нормально, но в момент, полного раскрытия купола, когда перегрузка стала предельной, одна пара круговых лямок не выдержала и оборвалась. Каким-то чудом смог ухватиться сначала одной, а потом другой рукой за раскачивающиеся в воздухе стропы. Раскрыть запасной парашют даже не стал пытаться. Управлять снижением не было ни какой возможности, поэтому приземление вышло крайне не удачным.

И сейчас подпрыгивая и громыхая на выбоинах, небольшой темно-зеленый автобус с красными крестами на стеклах, везет меня в Минск, в окружной госпиталь. На предложение вылечиться в амбулаторных условиях медики вежливо, но твердо отказали, тем более что под шлемом оказалась сильно кровоточащая царапина. Причина ее появления осталась загадкой, так как ткань шлема повреждений не имеет, а удариться на поле не обо что.

В приемном отделении меня еще раз осмотрели, обработали ноги и наложили временную повязку. Затем отобрали одежду, выдав взамен больничную пижаму и халат, а дюжие санитары отнесли в палату, так как сам я имел ограниченную подвижность, хорошо, что до туалета мог добираться самостоятельно. В большом зеркале наконец-то смог рассмотреть человека, которым я теперь себя осознаю. Из-за стеклянной поверхности на меня смотрел молодой мужчина крепкого телосложения, примерно моего роста — 178 сантиметров, волос такой же густой и светлый, высокий открытый лоб, курносый нос, лицо обычное. Не писаный красавец, но, как говорится, и так сойдет. Черты лица чем-то неуловимо похожи на семейные (по линии матери), да и фамилия говорит об этом. Так что возможно это мой дальний родственник, а может, я просто цепляюсь за притянутые за уши факты, пытаясь хоть как-то обосновать происшедшее.

Разместили меня в палате на третьем этаже, где все койки были свободны, поэтому я выбрал стоящую у самого окна. Лег, положив ногу в лубке на кроватную дужку, укрылся с головой простыней и попытался обдумать сложившуюся ситуацию.

В предвоенном Минске, над которым уже сгущаются тучи вражеского нашествия, люди продолжают жить обычной мирной жизнью. Совсем недавно было закончено строительство шлюзов минского искусственного озера, в сооружении которого активное участие принимали и авиаторы гарнизона. Три дня назад щиты были опущены и котловина начала постепенно заполняться водами Свислочи. Само открытие было назначено как раз на 22 июня 1941 года и теперь уже мне, на посвященном этому событию митинге, должно было быть предоставлено слово.

Пока мое второе я переживает о том, что расстроились все его планы на предстоящий выходной, где был и торжественный митинг с танцами, и вечерний спектакль Московского художественного академического театра в Доме Красной Армии, я решаю более глобальные проблемы. Ни на прием к Сталину, ни в гости к Берии я однозначно не собираюсь, письма им писать тоже не буду. Быть мессией и нести знания будущего это хорошо только на различных компьютерных форумах, которые я, кстати, и не посещал ни когда, жизнь она гораздо сложнее. Общение с руководителями разного уровня и рангов, научило нас обоих, что мнение подчиненных, отличное от их собственного, или от выработанной ими «генеральной линии», чревато серьезными последствиями. В лучшем случае оно просто игнорируется, во всех остальных «самый умный» карается всеми доступными средствами. А учитывая, что большинство старших командиров и партийных работников так прямо гордятся своим церковно-приходским образованием, игнорируя нечастые курсы повышения квалификации, повторяя Ленинское — «У нас каждая кухарка может управлять государством» — забывая продолжение — «которая получит соответствующие знания» — то выделяться не особенно хочется. Тем более свою некомпетентность большие начальники компенсируют бравированием прежними революционными заслугами, что часто оборачивается принятием волевых, но непродуманных, а порой просто вздорных решений. Именно такой тип руководителя — брутального мало компетентного, но слепо преданного партии и вождю — был типичным для этого времени. Всех кто выделялся из общей массы, смело чистками 1937-го года, а вчерашние капитаны и лейтенанты в мгновение ока оказавшиеся на генеральских должностях доверия не вызывали.

Но меньше чем через сутки, начнется самая страшная для нашей страны война, и остаться в стороне став сторонним наблюдателем я просто не могу. Да, сегодня поздно вечером по всем приграничным округам разойдется Директива о приведении войск в состоянии боевой готовности, но выполнить ее смогут далеко не все. Я же нахожусь в направлении удара немецкой группировки армий «Центр», в составе четырех армий, две из которых танковые, плюс 2-ой воздушный флот и другие части, в том числе войска СС. Моторизованные корпуса танковых групп, сметая все на своем пути, меньше чем за неделю, прорвутся вглубь советской территории, как нож сквозь масло. Убеждать в чем-то командующего Павлова бесполезно, даже информация о его расстреле уже не поможет.

Пришел главный хирург, размотал бинты, прощупал ноги.

— Жить будете — дежурно выдал он.

— Это понятно. Выпишут когда?

— Экий вы быстрый! — удивился доктор. — На службу не терпится?

— Просто больницы не люблю.

— Считайте, что легко отделались. Переломов нет, только связки повреждены. Дней через десять выпишем на амбулаторное лечение, но о прыжках можете забыть на пару месяцев.

Когда боль немного утихла, захотелось, есть: как-никак без обеда остался. Санитарка, которую позвал, сказала, что придется потерпеть до полдника или ужина. Попросил свежую газету — тоже отказ: почта еще не пришла.

В это время в палату зашел мой непосредственный начальник полковник С. А. Худяков, оказавшийся в числе больных. Посетовав на то, что нам не удастся побывать на спектакле Художественного театра, мы как-то незаметно перешли к служебным темам, стали говорить о предстоящих больших летних учениях. В ходе их предполагалось проверить в условиях, приближенных к боевым, новую технику. В раскрытые окна вместе со свежим ветерком влетали звуки музыки, доносившиеся из городского парка. Они вплетались в нашу беседу. Но вот Худяков замолчал, и я решился, пора немного всколыхнуть это сонное болото, пусть хоть компетентные органы начнут шевелиться.

— Сергей Александрович, мне вот что не дает покоя. Когда с парашютом выпрыгнул, то в стороне в районе Апчак видел выброску десятка парашютистов. Далековато было, купола рассмотрел, а самолет не очень. Сразу внимание не обратил не до того было, приземлился не удачно, а сейчас о боевой подготовке говорили и я сообразил — «А кто это без разрешения и утвержденного плана прыгает?» — у меня бумаг точно ни кто не подписывал и в плане прыжков сегодня нет, а у нас этим строго сам знаешь.

— Погоди, думаешь, кто-то самовольничает?

— Да нет, обстановка сам знаешь какая. Ровно неделя прошла, как было опубликовано сообщения ТАСС, опровергающее “слухи о возможной войне Германии с СССР”. Немец в мае не напал, хоть мы и ждали, но провокации чуть не каждый день. Вчера командир эскадрильи 123-го ИАП 10-й авиадивизии Миша Савченко на свой страх и риск попытался остановить очередного нарушителя на Ме-110, перекрыв ему направление движения. Тот в ответ начал стрелять, но промахнулся. Савченко в долгу не остался и влепил прямо в двигатель, тот задымил и со снижением ушел за линию границы. Так, что боюсь, что это совсем не наши.

— Намекаешь на диверсантов. Смотри, в паникеры попадешь, потом не отмоешься.

— Я не намекаю, а прямо говорю парашютисты не наши. А вот диверсанты они, белополяки или прочие враги и «заклятые друзья» пусть выясняют компетентные органы. Сам я до телефона не дойду, посодействуй, чтобы мне связь дали или попроси, пусть особист зайдет, только сейчас, а то потом поздно будет.

— Уверен? Я-то телефон тебе организую, или даже лучше. Тут при госпитале с весны сотрудник НКВД закреплен, я его немного знаю, он у нас в штабе раньше работал, и сейчас найду, только смотри…

— Смотри не смотри, а информацию я сообщить обязан.

— Хорошо жди. — С этими словами Худяков ушел, а я остался лежать в ожидании.

Принесли полдник. Санитарка, пожилая женщина помогла мне с приемом пищи. Когда допивал компот, в палату вошли Худяков и сержант в форме НКВД. Я его тоже неоднократно ранее в штабе округа видел, но знаком с ним не был. Он представился. Излагая свою версию событий, упирал на то, что информацию необходимо срочно проверять. Более того предположил, что раз выброска проходила в наглую средь белого дня, то парашютисты могут быть одеты в нашу форму, имеют достоверные документы и свободно владеют языком.

— Владлен Владимирович в таком виде предоставленная Вами информация, подлежит немедленному сообщению в Республиканское управление НКВД, кроме того мне нужен Ваш письменный рапорт. Вы понимаете, какая это ответственность.

— Да я готов и рапорт написать и ответственность понести.

— Хорошо, вот бумага и карандаш, пером Вы здесь толком писать не сможете, потом оформим, как полагается. Пока пишите на имя своего командира, а я сообщу в центральный аппарат.

Когда особист ушел, Худяков мне сказал:

— Ну, ты даешь. Ты так преподнес случившееся, что даже я задумался, ведь это не просто провокацией попахивает…

— Я вот о чем еще подумал, а если это больше чем провокация. Вспомни, нам ведь доводили, что перед крупными военными операциями немцев, они проводят выброску парашютистов для организации диверсий в тылу, нарушения связи и управления войсками.

— Гитлер всегда по воскресениям нападает, что предлагаешь? Учти, боевую тревогу объявить нам ни кто не позволит. Павлов как с цепи сорвался. Приказ не поддаваться на провокации под роспись получал? Максимум, что можно, это усилить дежурные звенья на аэродромах, и то потом влетит по первое число.

— А как же Директива народного комиссара обороны от 13 июня “О повышении боевой готовности войск округа”. Сергей Александрович вот мы с тобой предстоящие учения обсуждали, давай еще раз, только теперь рассмотрим все со стороны внезапного нападения с сопредельной территории.

— Предлагаешь мини штабные учения в условиях ограниченных больничными стенами. За кого будешь воевать? Чур, я за РККА.

— Ладно, тогда я как предполагаемый противник, в течение последнего года неоднократно проводивший авиаразведку над интересующей меня территорией и имеющий агентуру в указанном районе, давно составил карту с указанием расположения всех воинских частей и укреп районов.

— Ну, это ты братец хватил, конечно.

— Почему, достаточно посмотреть те же приказы, что нам регулярно доводят о нарушении немецкими самолетами государственной границы с проникновением на нашу территорию на сотни километров, с запретом их сбивать. Помнишь, как недавно летчики Захарова немецкий самолет на вынужденную посадили, а экипаж явно из одних разведчиков состоит. К тому же планы немцев еще в 1939 году нам из топографических карт военных игр вермахта, известны. По ним противник в случае начала боевых действий планировал взять Минск уже на пятый день войны.

— Ты и сам в это не веришь, за пять дней они и границу не перейдут. Хорошо возьмем за основу их всезнание, но тогда и у меня данные разведки о месте сосредоточения войск и направлении главного удара.

— Что-то мы не туда пошли, я думаю нам так глобально мыслить не надо, по крайней мере, сейчас. Рассмотрим самое начало боевых действий, первые часы, когда противник стремится ошеломить и нанести максимально возможный ущерб в живой силе и технике, для обеспечения себе тактического, а возможно и стратегического превосходства.

— Согласен, чувствуется уверенность в твоих словах, поэтому продолжай.

Проговорили долго. Я незаметно пытался подвести Худякова к мысли о необходимости немедленно связаться с командующим ВВС генерал-майором авиации И. И. Копец и поднять части по тревоге. Хотя бы в рамках учений, зная, что влияния полковника для этого вполне достаточно. Они вмести воевали и дружили, так что не удивительно, что в вопросах боевой подготовки командарм часто обращался к Худякову за советом. Сам он был храбрым лётчиком-истребителем, однако приобрести необходимый опыт командования столь крупным авиационным соединением не успел. Занимая высокую должность, Копец преимущественно занимался контролем переучивания лётного состава, постоянно сам, поднимая машины в небо.

На оставленных особистом листках я схематически набросал направления главных ударов немцев, известных мне еще по школе. Объяснял последствия для ВВС при потерях авиации на аэродромах, особенно приграничных, находящихся в пределах досягаемости огня немецких крупнокалиберных батарей. В ответ слышал как контраргументы, связанные с популярной доктриной “Победа малой кровью на чужой территории”, так и полное понимание и поддержку но, ни каких конкретных действий он предпринимать не собирался. Конечно, не имей я сведений о будущем, то тоже не стал, суетиться раньше времени. Вот будет приказ и тогда “Гремя огнем, сверкая блеском стали” доблестная Красная Армия всех врагов и сразу в пыль.

Разговор сам собой потихоньку затих, каждый задумался о своем. Я думал о том, что в это время в Москве готовится Директива о приведении войск приграничных районах в состояние полной боевой готовности. Тимошенко и Жуков ведут постоянные консультации и переговоры по ВЧ со всеми командующими западной группы войск. Пограничники обрывают все телефоны, докладывая о выдвижении на сопредельной территории танковых частей и артиллерии непосредственно к границе, о том, что «снаряды выкладываются на грунт», т. е. пушки готовятся стрелять. В 21.30 ч. очередной перебежчик сообщит о начале военных действий со стороны Германии и ее союзников в 04.00 ч. 22 июня 1941 г. Павлов зная о предстоящем приказе, ни каких существенных мер не предпримет. Даже по получении Директивы довести ее до войск толком не успеют, а может и не захотят. Не зря же Павлова потом расстреляют. И только Флот окажется на высоте. В 04.00 ч. адмирал Октябрьский доложит в Москву, что со стороны Черного моря в сторону кораблей ВМФ движется большая группа самолетов противника и запросит разрешения на открытие огня. В ответ получит указание ждать дальнейших распоряжений, и примет решение самостоятельно, отразив воздушную атаку с минимальными потерями. В 04.30 ч. Нарком Кузнецов сообщит в Генштаб, что Северный Флот так же подвергся нападению с воздуха, которое успешно отбито. Фактически Война с Германией уже начнется, а приказ об открытии огня по врагу, поступит только утром, когда будет гореть все приграничье, а танковые клинья вермахта уже прорвут нашу оборону и устремятся вглубь страны. Сталин до последнего будет цепляться за надежду, что это не война, а самостоятельные действия группы немецких генералов, не поставивших Гитлера в известность, и скоро все разъяснится, а происшедшее можно будет свести к приграничному конфликту, в крайнем случае, пожертвовав частью своих территорий.

— Заинтриговал ты меня, конечно, разбередил так сказать душу, но думаю, что до понедельника дела подождут, хотя пару звонков я, наверное, сделаю, твоя интуиция в прошлом году нам сильно помогла, когда проверка из Москвы приезжала. С этими словами Худяков ушел к себе готовиться к ужину.

Мне пришли делать перевязку. Ступни заметно припухли, и цвет кожи не выглядел здоровым. Сестра, смешливая молодая девушка, нанесла какую-то мазь и сделала тугую повязку. Жаль, нет «нурофена» или «долгита» — подумал с грустью, в свое время эта мазь мне сильно помогала при ушибах после тренировок. Ссадина на голове меня вообще не беспокоила, хотя обстоятельства ее получения так и остались загадкой. Я сделал девушке пару дежурных комплиментов и один раз удачно пошутил, используя знания медицинского юмора будущего. Медсестра упорхнула очень довольной, а мне было не до веселья. Принесли ранний ужин, который съел без всякого аппетита и удовольствия. Мысли о дальнейшем были прерваны появлением сотрудника НКВД в звании капитана, а это, между прочим, по армейскому — полковник. Он представился и сказал, что заехал за моим рапортом и пояснением, какие учения с использованием выброски десанта проводились на территории округа за последнюю неделю.

— На текущей неделе, согласно ранее утвержденного плана боевой подготовки, — начал я, но меня прервали.

— Не на совещании Владлен Владимирович, давай коротко и по делу. А что бы наш интерес был понятен, поясню текущий момент.

В это время от двери раздался голос Худякова — Здравия желаю Игорь Михайлович. Не помешаю.

— Смотрю и вы здесь Сергей Александрович — улыбнулся капитан — проходите, конечно. Большой тайны из сказанного нет, так как информация только собирается, тем более, товарищ капитан ваш подчиненный и вы наверняка уже в курсе. Но рассказывать услышанное посторонним, конечно же, не надо, во избежание так сказать. Продолжайте товарищ капитан.

— Во вторник и четверг планово прошли десантирование две роты четвертого воздушно-десантного корпуса в районе Гродно. В четверг с последующим марш-броском к месту дислокации — продолжил уже не так официально — В пятницу шефская помощь парашютистам любителям. Группа из десяти спортсменок здесь, под Минском. Ну и сборы инструкторов парашютной подготовки.

— На карте покажете.

— Конечно.

Я сел на кровати повыше и у меня на коленях развернули карту. Указав места высадки и маршрут последующего движения, поинтересовался, чем вызван подобный интерес.

— Задали Вы нам сегодня задачу Владлен Владимирович. Прямо скажем непростую и последствия грядут очень серьезные — озадачил нас НКВДешник. Да не в отношении Вас — сказал он, махнув рукой, увидев наши напрягшиеся лица.

— Тут, похоже, такое заворачивается… — продолжил он многозначительно — При проверке Вашей информации выяснилось, что парашютистов сегодня в указанном месте не видели. Но счетовод в сельсовете по телефону пояснил, что два дня назад в четверг, в пяти километрах от села, на выпасках, садился самолет, высадивший группу солдат и командиров в форме и с оружием РККА. Всего было 7 человек из них 2 командира. Один с пехотными петлицами, второй сапер. Разделившись на две группы, убыли в разные стороны. Все это видели мальчишки, которые даже подсказали саперам — капитану и двум бойцам, как на дорогу в сторону Минска выбраться. Сейчас их, наверное, уже наши сотрудники опрашивают, которых срочно туда направили. Но и это еще не все. Дежурный по управлению, по собственной инициативе дал команду обзвонить все сельсоветы и колхозы в республике, где имеется связь. Установлено, кроме указанных Вами, еще как минимум два места, но уже ближе к границе, где проводилась выброска парашютистов. А в ночь на 17 июня на участке Ломжанского погранотряда была задержана группа диверсантов из восьми человек, одетых в форму командиров РККА и войск НКВД. Возглавлял группу немец, но в составе белоэмигранты, украинские националисты и поляки.

Поговорили еще около 10 минут, я отдал рапорт и подписанное объяснение. Капитан пожелал нам скорейшего выздоровления, и они с Худяковым вышли покурить. Я с удовлетворением подумал, что хотя бы одну маленькую капельку на мельницу нашей победы да капнул. Зная систему, на сто процентов уверен, что уже работают усиленные патрули, направлены ориентировки на розыск диверсантов в форме РККА, а при той плотности заброски, которая мне известна, кто-то из них обязательно попадется.

— Да Владлен, заварил ты кашу — сказал, вернувшийся Худяков — мне сейчас по секрету сказали, что на границе не спокойно, в Москве идут непрерывные совещания, Цанава держит прямую линию с Москвой, да и Первый секретарь Белоруссии Пономарев с телефона не слазит. Все говорит о подготовке немцев к проведению крупной провокации на границе, причем в зоне нашей ответственности и в ближайшее время. Метеосводок о небе над Польшей второй день не поступает. За день самолеты Люфтваффе трижды нарушали государственную границу, один из них обстрелял военнослужащих, работавших на строительстве укрепрайона, есть жертвы.

— Чем не повод позвонить командующему, в штабах конечно люди умные сидят, но ведь и мы формально, тоже штабники, и опыта у нас хоть ведром черпай — нервно пошутил я, боясь упустить возможность еще чуть-чуть изменить историю в лучшую сторону.

— У меня тут мысль одна в голову стучится — продолжаю острить — можно с морячками нашими связаться, Пинской военной флотилии. У них на Буге катера есть и связь. Так уж повелось на Руси, что морячки народ ушлый и все узнают раньше простых смертных. Кроме того я точно знаю, что у морячков, новую систему раннего обнаружения воздушных целей установили, а у нас по старинке — ушами слушаем. Кстати посты ВНОС предупредить надо пусть слушают ночью лучше. Но это все полумеры и в случае реального массового применения авиации, мы, ни чего не выигрываем, банально не успеем среагировать, а одни дежурные звенья просто не справятся. Поднятие личного состава по тревоги у нас от часа до двух, а от границы лететь всего полчаса — продолжаю я давить — время уже 20.00 ч., и если звонить командующему, нужны конкретные мероприятия. Предлагаю как обычно, просить больше, а пользоваться тем, что дадут. А что бы начальству лучше думалось можно направить на облет границы один дежурный бомбардировщик с мощной радиостанцией, и пока светло пусть снимут на камеру, что с той стороны происходит. Такой самолет у нас прямо на аэродроме стоит, его для топографии местности переделали для строителей укрепрайонов.

— Хватит, не забывай, что я тоже в военном деле разбираюсь, и все это у нас уже в планах на случай войны расписано и по пунктам и по времени развертывания — осадил меня Худяков, и уже выходя из палаты, добавил. — Все я к телефону.

Когда он ушел, я облегченно откинулся на подушки. Часть дела сделана, но вымотался я очень сильно. Понятно, что полностью мой план не осуществиться. Я служил срочную службу в рядах СА еще при СССР, знаю Российскую Армию, как конца девяностых так и начала двухтысячных. Мое второе Я в лице Песикова вообще кадровый военный РККА. Нам ли не знать всю неповоротливость военной машины, без хорошего пинка сверху. В иное время и при других обстоятельствах мне ни за что бы, ни получилось уговорить Худякова на такой шаг, который может стоить ему не только должности, но и головы. Спасибо психологии нового тысячелетия и некоторым навыкам, приобретенным на службе в системе МВД. Назовем это модным словом нейролингвистическое программирование, хотя то, что я сделал немного другое, но тоже связано с манипулированием сознанием человека. Немного убеждения с использованием известных, в моем времени, технологий влияния, некоторые фокусы языка, точнее, манеры говорить и тембр голоса, касания, отзеркаливание движений и т. д.

Ладно, до чего договорятся большие начальники, не знаю, будем надеяться на лучшее, но и себя со счетов сбрасывать рано. Сейчас Худяков начнет искать Копца, тот еще, наверное, не на концерте, куда Павлов загнал все руководство Округа. Начнет со штаба и от дежурного информация мгновенно разнесется по всему гарнизону. Поэтому я сейчас, используя обаяние, прошу медсестру, ту самую — смешливую, проводить, а точнее отвезти меня к телефону, который в приемном покое находится, и тоже сделаю десяток звонков. Любой служивший в армии знает, что обо всех внезапных подъемах по тревоге, военный человек знает заранее. Ответ на такую осведомленность прост. Достаточно сказать по секрету одному и дальше в дело вступает великое российское народное умение — распространение информации со скоростью мысли. Кроме того на последних весенних сборах для командиров и в командировках по частям, в составе комиссий по проверке боевой готовности Песиков, то есть теперь я, познакомился со многими командирами, которые надеюсь, сумеют распорядиться моей информацией с толком. Например, в штабе 56-й стрелковой дивизии 3-й Армии, что под Гродно. Командарм Кузнецов В.И. конечно перестраховщик, а командира дивизии только назначили, зато зам. комдива Рыжков Афанасий Николаевич показался очень грамотным, если начнет действовать, то не только дивизию, но и весь 68-й укрепрайон на ноги поставит. Только обязательно уточнить, чтобы сухой паек и боекомплект брали по максиму. И командиру 345-го полка той же армии Солодовникову В.К. обязательно, тот на авторитеты не смотрит и полк у него один из лучших, он всегда делает так, как подсказывают его знания и опыт. В 113-й полк 25-й танковой дивизии тоже нужно позвонить. Пусть хоть горючкой зальются по полной, и боекомплект загрузят. Командир 86-й дивизии 5-го стрелкового корпуса полковник М.А. Зашибалов, что переправы у Дрохичина, должен оборонять, после весенней проверки мне как родному верит, значит обязательно предупредить. Единственным доступным мне соединением в 10-й армии является, только 36-я кавалерийская дивизия имени И. В. Сталина знаю и комдива генерал-майора Е. С. Зыбина и зама бригадного комиссара Г. Н. Дурнова. Ее управление и спецподразделения располагались в Волковыске и окрестностях. Наименование само за себя говорит — в дивизии все лучшее и подготовлена она отлично. Как только они поднимутся по тревоге, глядя на них, и остальные зашевелятся. Ну и свои летные части не забуду, пусть самолеты заправляют, вооружаются, до кого дозвонюсь. В западных районах, что под Польшей были, наверняка местные жители уже столбы пилят и связь рвут. А вот, свой любимый 4-й воздушно-десантный корпус, трогать не буду. Он дислоцируется во втором эшелоне, и использовать его силы будут уже при обороне Минска.

Очень жаль, что бывший начальник оперативного штаба Белорусского военного округа полковник Захаров Матвей Васильевич ушел на повышение в Генштаб РККА. Умнейший человек аналитик от бога, служил бы сейчас у нас смог бы и Павлова убедить и части в готовность привести. Однако он с мая 1940 года возглавил штаб Одесского военного округа. К моему удивлению и радости я легко нашел Захарова на запасном командном пункте в Тирасполе. Разговор с ним прошел на удивление легко. Коротко обрисовав ситуацию и сославшись на Директиву, предложил поднять приграничные войска по боевой тревоге, а частям округа, занять оборонительные рубежи согласно планам, и быть готовым встретить врага огнем. Сложилось впечатление, что Захаров уже принял решение, но ему не хватало самой малости, что бы начать действовать. Мой звонок послужил камешком, сдвинувшим с места лавину. Я по-хорошему позавидовал такой оперативности, и еще раз пожалел, что такой решительный человек не служит у нас в округе, мы бы обломали немцам зубы.

Летние вечера быстротечны о наступлении полуночи возвестил перезвон кремлевских курантов. Наступило воскресенье 22 июня. Все что мог я сделал, остальное от меня не зависит. Зашел усталый Худяков, — Только что закончилось совещание у Павлова, их всех прямо с концерта вызвали. Копец доложил, что авиация в состояние боевой готовности приведена, отчасти это и наша заслуга. Только Павлов все равно огонь на поражение открывать запретил. Оказывается, он недавно был в 122-м истребительном полку и приказал снять с истребителей все вооружение. А у них один механик на звено, сколько они самолетов в строй смогут поставить? На других аэродромах то же бардак. Вот за 127-й ИАП спокоен, у подполковника А. В. Гордиенко порядок во всем, даже маскировочные сети натянуты. Правда у него на 73 стареньких самолетов И-16 и И-153 всего 53 летчика.

Спал я плохо, пробудился от какого-то толчка. Стряхнул остатки дремоты, прислушался. Со стороны нашего аэродрома донеслись четыре сильных взрыва.

Как ни больно было, хватаясь за стену, запрыгал в палату полковника Худякова. Он закончил говорить по телефону. Но трубку продолжал держать в руке.

— Вот что, капитан, кажется это не провокация — началась война. Не вовремя мы с тобой здесь очутились…

Говорить особо было не о чем. Думы навалились тяжкие, и каждый погрузился в себя. Я, опять по стеночке, вернулся в палату. Сил просто лежать не было, но сделать я больше, ни чего не мог. Душой я рвался в бой, кто из нас мальчишек, выросших в СССР, не мечтал встретиться с проклятыми фашистами лицом к лицу. Но посмотрев на ноги, понял, что лечение парой дней, как вчера думал, не обойдется. Ступни опухли, увеличившись в два раза и стали фиолетовыми. Ни компрессы с мазью, ни тугая повязка не помогли.

В первый день войны немецкой авиации так и не удалось прорваться к Минску — несколько атак фашистских самолётов были отбиты на ближних подступах. В силу этого, несмотря на периодические объявления воздушной тревоги, обстановка в городе была относительно спокойной. Штурмовая авиация врага смогли прорваться к Минску только на следующий день, когда были атакованы аэродром в Лошице и восточная окраина города. Но в полдень появились и бомбардировщики — они бомбили товарную станцию и расположение стрелковой дивизии в Уручье. После повторной атаки аэродрома в Лошице, где не смогли организовать зенитное прикрытие, большое количество самолётов было уничтожено прямо на земле, горели склады с авиационным горючим. Немецкая авиация сразу же завоевала общее господство в воздухе. Плохая организация ПВО не позволила надежно прикрыть город и к вечеру Минск горел.

Немецкие самолеты почти безнаказанно бомбили аэродромы, расположенные вокруг Минска. В меньшей степени доставалось и городу, то здесь, то там раздавались взрывы бомб. Но и «Сталинские соколы» не пропали бесследно. Страшное сражение развертывалось в минском небе, даже в окно палаты было видно, как наши истребители врываются в строй желто-черных вражеских бомбардировщиков, идущих без истребительного прикрытия, но сказывалась слабость вооружения. Пулеметным огнем сбить частично бронированные самолеты противника совсем не просто. К реву моторов присоединялся гул зенитных орудий, треск пулеметов, и этот шум не стихал ни на миг. Значит, не зря я суетился, значит, смогли сохранить летный состав и материальную часть. Но с каждым днем краснозвездных самолетов становилось меньше, сказывалось преимущество немцев в подготовке и технике.

Начали поступать раненные. Медперсонал бегал и как то бестолково суетился, не понимая за что хвататься в первую очередь. От раненых летчиков стало известно, что после первых серьезных боев едва ли не единственным боеспособным авиасоединением Западного фронта осталась 43-я ИАД под командованием прославившегося ещё в Испании комдива Г.Н.Захарова, базировавшаяся в районе Орши. В первый же день войны два ее истребительных полка: 160-й и 163-й, прикрывая Минск, сбили 10 самолетов противника и сорвали все попытки прицельной бомбардировки города. Однако плохая организация системы ПВО Минска не позволила этой внушительной силе по 60 самолетов И-153 и И-16 надежно прикрыть столицу Белоруссии.

— Ну, и зачем такое попадание в прошлое, свое оно или чужое — думал я с тоской, от вчерашней уверенности, что могу горы свернуть, и только одним своим присутствием изменю историю, не осталось и следа. Красная армия отступала. Всю жизнь я верил, что самые тяжелые поражения наших войск связаны с внезапностью немецкого нападения. Считал, что достаточно предупредить командование, успеть поднять части по тревоге и немцы умоются кровью при преодолении пограничных рубежей, а затем мы погоним и уничтожим агрессора в его логове. Действительность как обычно разбила мои светлые мечты. Сразу вспомнились годы службы в Советской армии, бардак был еще тот. Основное время мы проводили на строевой подготовке, политзанятиях и уборке территории. Любая попытка увильнуть от исполнения своих обязанностей, считалась нормой. Умение «втереть очки», «навешать лапши на уши» или просто проигнорировать приказ командира являлась мерилом, лихости и независимости солдата. Коллективные взаимоотношения строились на четком доминировании старослужащих, с молчаливого одобрения командиров, при условии отсутствия неуставных отношений и негативного проявления «дедовщины», такого как избиение или «чмырение», в виде стирания носков или чего-то подобного. Так решалось сразу несколько задач, молодое пополнение сразу понимало, что «служба — не сахар”; осваивало свою воинскую специальность и училось уважать старших. Кроме того настраивало на философский лад, давая осознание, что худшее уже позади или скоро закончится, а впереди «крутость и бурость» дедовского бытия. Хоть, что-то понимать в службе стали только отслужив год но, тем не менее, оружие и технику знали досконально, стрелять научились все, ОЗК и противогазом пользовались уверенно. А что с РККА? Ведь в планах советского командования перевооружение, занимало не последнее место. В том числе замена устаревших винтовок и карабинов Мосина образца 1891/1930 года на автоматические. Но реализация этих планов натолкнулось на неожиданное препятствие, а именно на низкую подготовку призывного контингента. Несмотря на то, что СВТ-40 была лишь модернизацией СВТ-38, то есть конструктивная схожесть присутствовала, но даже в 1941 году этот вариант автоматического оружия в войсках не пользовался популярностью. По банальной причине — у нее был больший носимый боезапас, и она требовала повышенного внимания, аккуратности и определенной технической грамотности при обслуживании и эксплуатации. А вот с этим у бойцов были значительные затруднения. За три года Красная Армия не смогла освоить даже один образец стрелкового автоматического вооружения! Что тут говорить о более сложной технике. Новобранцы, набранные на вновь присоединенных территориях, предпочитали при первой же возможности бросить оружие и сдаться в плен или разбежаться по домам. За короткое время советскими людьми они так и не стали. Им было без разницы, чья власть: польская, советская или немецкая. Поэтому они впоследствии и пополняли состав всяких националистических частей у немцев. А, между прочим, на присоединенных территориях проживало около 15 миллионов населения.

Так в думах прошел день, затем второй. В обед забежал Худяков, уже одетый в форму, попрощался, сказав — «После войны долечимся», — и убыл в часть. Новости поступали обрывками, в основном от раненых и из сводок Совинформбюро. Потери в авиации, не смотря на все усилия, все равно оказались очень большими. В первую очередь досталось аэродромам, находившимся вблизи границы, в пределах досягаемости огня артиллерии противника, они и понесли самый тяжелый урон. Такие потери уже на следующий день заставили покончить с собой командующего ВВС округа генерал-майора И. И. Копца, а его заместитель генерал-майор А. И. Таюрский был арестован и скорее всего в ближайшее время будет расстрелян.

Самое обидное было услышать, что на одном, из приграничных аэродромов летчики к 4:00 часам уже сидели в кабинах, готовые к бою. Но, ни один самолет не взлетел навстречу врагу, а фашисты без помех в упор расстреливали, бомбили и поджигали все самолеты, ангары, все аэродромное хозяйство. Командир и политрук бегали между машинами с оружием в руках, запрещая вылет — “Нет приказа на взлет. Это провокация, местный инцидент”. И только в 6.00 ч. оставшиеся самолеты пошли в бой. За эти дни погибли сотни “сталинских соколов”. Всех уравняли смерть и забвение: тех, кто на своих фанерно-перкалевых “ишаках” и “чайках” пытался взлетать из пламени растерзанных аэродромов и был сбит, и тех, кто взлетал и погибал в воздушных боях, и тех, кто не успевал даже добежать до своей машины, скошенный свинцом.

На третьи сутки, по моей просьбе, сослуживцы принесли форму, и личные вещи. Рассказали, что началась мобилизация, создаются отряды ополчения в каждом из трёх районов Минска, жители помогают готовиться к обороне города и не смотря на потери, все уверены в скорой победе.

После их ухода, мною овладело тягостное чувство. Мучило собственное бессилие: где-то товарищи ведут с врагом бой, а я ничем не могу им помочь. До падения Минска, остаются считанные дни, по учебникам истории немцы вошли в город 28 июля.

Диктор читал указ о мобилизации и объявлении в отдельных местностях страны военного положения. Всей больницей слушали сводки о боях. Тревожных новостей вроде бы не было, но чувствовалась какая-то недосказанность.

Когда объявляли воздушную тревогу, ходячие больные, как нас называл медперсонал, спускались в бомбоубежище. Тех, кто не могли передвигаться, санитары переносили на носилках. Мне это быстро надоело, подниматься по лестнице было все-таки тяжело, а пользоваться помощью санитаров не позволяла совесть. Я решил во время налетов из палаты не уходить, тем более, что пока в госпиталь не попала ни одна бомба. Когда санитары пришли за мной в очередной раз, я поблагодарил их за заботу, спускаться вниз отказался.

— Приказ начальника госпиталя. Надо подчиняться, — строго сказал молодой санитар и добавил: — Нам уговаривать некогда.

— Ладно. Только без носилок — спорить не хотелось, решил перетерпеть.

Опираясь на плечо санитара, потихоньку добрался до подвала, где было оборудовано бомбоубежище.

В это время две молодые девчонки, побежали во двор разложить на земле простыни с нарисованным красным крестом. Попытался их удержать от такой глупости. Да куда там, они же не знают, что немцы специально бомбили и расстреливали наши санитарные эшелоны. Когда находились в повале, от двух близких разрывов тяжелых бомб, нас порядочно тряхнуло. Потом поднявшись наверх, увидел, что воронки находятся как раз в том месте, где раскладывали красный крест. Больше такой глупости ни кто не делал.

Пока мог поддерживать связь со знакомыми командирами, удавалось получать свежие новости. От них узнал, что 24 июня командующий 13-й армией генерал-лейтенант П. М. Филатов, что бы задержать продвижение 3-й танковой группы Гота, получил приказ: объединить управление четырьмя дивизиями и всеми отходившими войсками, в том числе и отошедшую в Белоруссию 5-ю танковую дивизию Северо-Западного фронта. А находившийся в резерве фронта 44-й стрелковый корпус комдива В. А. Юшкевича занял оставшиеся сооружения Минского укрепленного района.

25 июня Совинформбюро сообщило о контрнаступлении на Бродском направлении. На следующий день в сводке говорилось о контрнаступлении на Луцком направлении. Я было воспрял духом, но как оказалось зря. Как гром среди ясного неба прошла информация, что немецкие танки ворвались в расположение штаба 13-й армии. Захвачена большая часть автомашин, в том числе и с шифровальными документами, штаб лишился почти всех средств связи. Около 50 командиров пропали без вести. Управление войсками полностью нарушено.

В палату, где до сих пор была занята лишь одна моя кровать, стали поступать раненые. Последним санитары вкатили каталку, на которой лежал кто-то весь в бинтах, уткнувшийся лицом в подушку. Он был сильно обожжен, но все-таки у нас вскоре завязалась беседа. По голосу я узнал соседа — заместитель командира 122-го истребительного полка, того самого, который в канун войны разоружил Павлов. Тяжело дыша, морщась от боли, он глухо говорил:

— Спасибо капитан, еле успели обратно оружие навесить и сразу в бой. Но дело плохо. Наседают, собаки… Нашим ребятам по восемь вылетов в день приходилось делать. Их тьма, нас горстка! В первом же групповом бою мы 5 самолетов противника приземлили, а через 4 дня летать уже не на чем стало. В Прибалтике говорят в первый же день в авиаполках меньше чем по два звена машин оставалось

В полдень 27 числа забежал старшина Бедрин, который принес мое табельное оружие и документы. Кроме того по моей просьбе он забежал ко мне домой и забрал “тревожный чемодан” и самое главное для меня зимние сапоги. На самом деле зимние сапоги от других отличались только тем, что были на размер больше, что бы можно было наматывать теплые портянки. Но для моих больных ног будут в самый раз. Так же среди документов была и моя сберкнижка с почти семью тысячами рублей и несколько, заверенных листков выписка из сберкассы с номерами облигаций Госзайма, ровно на двадцать тысяч рублей. Да, государство хоть и щедро платило военным, но и не забывало о своих интересах. Приходилось «добровольно» либо сдавать деньги на помощь братским народам, либо покупать облигации внутреннего займа.

— Перебазируемся, — сказал он, — куда не знаю. В штабе сказали, что оружие и документы могут понадобиться при эвакуации.

После его ухода, мне удалось связаться со штабом, с предложением срочно вывозить в тыл семьи летчиков, но в этот раз поддержки не нашел, успели только сказать, что утром пришлют в госпиталь машину для эвакуации. На следующий день в субботу связь со штабом ВВС полностью прекратилась. Подразделения авиации, базировавшиеся на нашем аэродроме, перелетели на другие площадки. Только после этого командование спохватилось и занялось вывозом семей командиров.

Все эти дни я, как мог, разминал ноги, готовясь покинуть госпиталь в случае опасности. Проблема была в том, что опухшие ноги не желали влезать даже в сапоги большего размера, а так я уже самостоятельно мог передвигаться по коридору. Пользуясь этим, пару дней назад, добрался до телефона и дозвонился в 214-ю воздушно-десантную бригаду полковника А. Ф. Левашева, ссылаясь на готовящийся в штабе приказ об их переброске под Минск, рассказал о тактике немецких войск, связанных с рассечением наших частей концентрированным танковым ударом, охватом узлов обороны и прорывом в глубокий тыл. Посоветовал максимально загрузиться боеприпасами и продовольствием, готовясь действовать в отдалении от баз снабжения. Предложил мобилизовать на конезаводе лошадей и использовать их как вьючных, а так же делать закладки боеприпасов и продовольствия в лесах, с целью их использования как пунктов резервного боепитания. Напомнил о тактике действия малых групп в тылу на коммуникациях противника и тех наработках, что отрабатывали на весенних учениях.

Вскоре поступило распоряжение — госпиталь эвакуировать. По коридорам разносились гулкие удары подкованных сапог: соседняя воинская часть помогала увозить раненых. Но как, имея всего два санитарных автобуса, вывезти всех раненых? По указанию главврача медперсонал ходил по палатам со словами:

— Товарищи командиры, кто может хоть как-то двигаться, выбирайтесь на автостраду Москва — Минск, вам окажут помощь в посадке на попутные машины.

Я, поднявшись с кровати, начал одеваться, думая как быть с обувью, рассчитывая на обещанную, к обеду следующего дня машину, особо не переживал, но спать решил в форме. В нашу палату, в которой остались только мы с майором, заглянули.

— Товарищ капитан, сумеете своим ходом?

— Я-то, пожалуй, уже дойду, а вот как быть с лежачим больным? — указал на соседнюю койку.

— Ни одной машины, но в штабе фронта к вечеру обещали выделить транспорт.

С утра 28 июня город бомбили постоянно и безнаказанно, немецкие самолеты шли волна за волной, наших истребителей в небе не было. Не стреляли зенитные орудия. Город горел, в окна был виден бушующий повсюду пожар. Пожарные не успевали тушить пламя, и огонь перекидывался с одного здания на другое. Если днем на улицах еще кто-то показывался, проезжал транспорт, то к вечеру все словно вымерли. Повсюду летали хлопья пепла и копоти, дым разъедал глаза. На западных окраинах города непрерывно грохотала канонада. В том, что город к утру падет, уже ни кто не сомневался.

В палатах остались лишь те, кого нельзя было перевозить. Многие метались в бреду, кричали или стонали от боли, просили пить, кого-то звали. Помочь им было не чем. На улице стало стемнеть. Обещанный транспорт не пришел, и ждать дальше становилось опасно. Нужно было что-то предпринимать, в плен я не собирался. Время двадцать два часа, пора уходить.

— Давай выбираться на улицу, а там что-нибудь придумаем, — сказал я майору. Сам я уже был готов, даже с трудом натянул сапоги, но передвигался только с помощью костыля и помощник из меня не важный.

Он попытался приподняться на руках, но тотчас, же со стоном упал, вскрикнув от боли, потом сказал:

— Оставь меня, капитан, уходи, пока не поздно.

— Брось, товарищ майор. Сейчас выберусь на улицу и приведу людей.

— Уходи, а то ни за что пропадешь. Утром, может быть, и разыскал кого-нибудь, а теперь… Возьми мои документы, сдашь в штаб ВВС. Пистолет оставь и уходи.

В свое время я насмотрелся всякого, чужой болью и страданием меня не удивишь, но вот так бросить на верную смерть человека, которого знаешь… Может меня и забросило-то сюда в тело другого человека, чтобы спасти именно этого майора?

— Ни куда не уходи — неуклюже пошутил я.

Превозмогая боль, поднялся и подошел к его кровати. От острой боли меня бросило в жар. Оставив на тумбочке пачку папирос “Курортные”, сам не курю и это тело гробить не дам, взял документы, а пистолет, по его просьбе, положил под подушку.

Мне показалось, что он боится остаться один. Но майор, попросив подкурить, решительно протянул руку.

— Ну, капитан, больше тебе здесь делать нечего. Бывай! Иди, а я уж тут сам…

Потихоньку спустившись на первый этаж, встретил рыжеватого лейтенанта с забинтованной ногой и наложенной шиной, который так же ковыляя, собирался покинуть госпиталь.

Приглядевшись ко мне, он радостно заявил:

— А я вас знаю, товарищ капитан. Вы у нас с проверкой были. Я младший лейтенант Иван Дукин истребитель. Был сбит в воздушном бою, при посадке скапотировал и вот ногу сломал. Жду Ваших распоряжений.

— На третьем этаже в палате лежит заместитель командира 122-го истребительного полка, пока не устроим куда-нибудь, не уйдем.

— Так что же за нами не идут? — спросил лейтенант — С первого этажа всех увезли, и со второго, и с нашего… А за нами не идут.

— Придут, — ответил я, морщась от боли, которую причинял каждый новый шаг. Поддерживая друг друга, мы выбрались во двор и, миновав госпитальный сад, вышли на улицу.

Глава 2

Впереди, под горой, видны были безглазые коробки зданий. А сзади, на холме, белел уцелевший Дом Красной Армии.

— Я в прошлую субботу на танцы туда ходил, — вздохнул лейтенант.

Город, который я знал по 1987 году, сейчас был значительно меньше, на начало войны в Минске проживало около трехсот тысяч жителей, но и он изменился до неузнаваемости, кругом горящие развалины, дым, пламя. Сориентировались с большим трудом, точнее определили направление где, должен был находиться штаб ВВС. Не столько шли, сколько оглядывались по сторонам в поиске людей, которых можно было бы направить на помощь. Минут через пятнадцать на нас вышли два бойца пожарной охраны, в брезентовых робах и металлических касках. Поставив им задачу, направил в госпиталь. Мы с лейтенантом вздохнули с облегчением, все-таки обещание привести помощь давило на нас очень сильно.

Пожарные с носилками появились минут через пятнадцать. Один из них, как-то виновато сказал:

— Кажется отошел ваш товарищ. Мы его на первый этаж снесли, а он как-то тяжело вздохнул, дернулся и затих. Мы посмотрели, а он уже не дышит. Вот его оружие и сумка…

— Да как же так, я с ним только недавно говорил, все было нормально.

— Извините, товарищ капитан. Нашей вины здесь нет, такое иногда бывает, переволновался человек и сердечко не выдержало.

— Понимаю все и вас не виню, но как же так… Последняя просьба мужики, похороните его пожалуйста вон там, под деревьями. И вот данные его запишите, табличку зделайте. А мы уж после войны…

Расстроенные, и подавленные, мы заковыляли дальше к шоссе. На обочине дороги остановились передохнуть и рассмотрели перевернутый автобус с красными крестами. Вот и причина, по которой вывезли не всех раненых. То тут, то там раздавались выстрелы и пулеметные очереди. Не успели устроиться, как услышали звук работающих моторов и увидели спускающиеся с пригорка грузовые автомобили.

Свои или немцы? — эта мысль посетила нас одновременно. Стоять на открытой местности глупо, развалин вокруг полно, но нам до них быстро не добраться. Из доступных укрытий только придорожный кустарник. Я зарядил свой пистолет, твердо решив в случае чего отстреливаться до последнего патрона. Пистолет майора отдал лейтенанту, у него кобура оказалась пуста. Прятались мы недостаточно быстро, так как, не доезжая до нашего укрытия, головная машина резко затормозила и остановилась. Из кузова выскочили четверо бойцов и побежали в нашу сторону, крича:

— Вставай, а то стрелять будем!

Испытав огромное облегчение, мы вылезли из кустов и уперлись грудью в направленные на нас винтовочные стволы. На требование бросить оружие я ответил отказом, представился и потребовал предъявить документы.

Подбежавший командир, на наше счастье, оказавшийся лейтенантом Сомовым из охраны штаба ВВС, знавший меня лично, дал команду опустить оружие и поинтересовался, — Что Вы здесь делаете, что случилось?

В двух словах пояснил ситуацию и попросил выделить бойцов и транспорт для раненых, а нас подбросить до штаба. Сомов сказал, что имеет задание забрать средства связи, которые, возможно, остались в помещениях штаба ВВС и нас, конечно, подбросит, но насчет транспорта он сомневается.

— Как старший по должности и званию, принимаю командование на себя — пришлось объявить мне.

— Но у меня приказ, — попробовал возразить он.

— Лейтенант, там наши раненые товарищи, один майор — герой Испании полчаса назад застрелился, что бы избежать плена. Я поэтому и беру ответственность на себя, что бы к тебе вопросов не было. Формально все в рамках устава, да и пошлем одну машину и пару бойцов. Думаю, хватит. Совсем тяжелых, они все равно не довезут.

Согласившись с таким решением, Сомов назначил двух бойцов и замыкающую колонну машину. Я объяснил, где найти последнюю из оставшихся врачей, что бы она показала транспортабельных раненых.

С помощью бойцов мы с Дукиным забрались в кузов одной из машин, и я с наслаждением вытянул ноги. В штабе и на узле связи ни кого не оказалось, все имущество, что не смогли вывезти, было повреждено. Машины требовали заправки, и я предложил обратно возвращаться через наш аэродром. Там и горючим можно было разжиться и что-нибудь из вещевого хозяйства посмотреть.

С трудом продвигаясь по центральным улицам города, объезжая воронки, завалы, разбитые автомашины и повозки, неубранные трупы людей мы добрались почти до центра, остановившись перед обрушившимся домом, полностью перегородившим проезд. Когда рассматривали варианты объезда, со стороны проулка раздалось несколько выстрелов, на всякий случай мы приготовили оружие. Когда из-за домов выбежали трое в гражданской одежде, раздалась команда:

— Стой, стрелять буду.

Бежавший первым мужичок, с вещмешком на спине, сразу вскинул руку в нашу сторону и дважды выстрелил. У второго самого большого руки были заняты чемоданами, третий, несший один чемодан, наверное, то же хотел достать какое-то оружие. Но, раздавшийся с нашей стороны, нестройный залп, просто смел их с дороги.

— Прекратить огонь, всем оставаться на местах, — дал я команду. И перевалившись через борт, попытался грациозно встать на ноги. От резанувшей боли слезы брызнули из глаз и, схватившись за борт, чудом не свалился на мостовую.

— Товарищ капитан, вы ранены — кинулся ко мне ближайший боец.

— Старые раны, — ответил сквозь зубы — лейтенант, вы со мной, трех бойцов отправить посмотреть с кем они там воевали.

Мы вместе с Сомовым подошли к лежащим у стены людям. Все трое были мертвы. Мы убрали оружие, и я приступил к осмотру, так как лейтенанта от вида растекающейся крови замутило, и он отошел на пару шагов. Жестом, подозвав сержанта, я приказал снять рюкзаки с тел и отнести в сторону чемоданы, а то все грозило испачкаться в растекающейся крови. Обыскав одежду убитых, я по мере нахождения, откладывал в сторону найденные предметы. Документов при них не оказалось, кроме пачки сберкнижек на предъявителя. Зато нашлось немного оружия: один очень не плохой шестизарядный револьвер; один пистолет, напоминающий ТТ; обрез непонятного ружья, под винтовочный патрон; семь ножей, из которых четыре откровенная дрянь, а два финских и один метательный прекрасного качества; около тридцати патронов россыпью; металлический кастет и кошельки с часами. У шедшего первым, портмоне было набито деньгами и часы золотые, лучшее оружие и сберкнижки тоже были у него, очевидно, что в этой компании он был старшим. В это время ушедшие бойцы принесли еще одно тело, явно принадлежащее к покойной троице. Его обыск ни чего не дал. Бойцы пояснили, что найденное тело, лежало частично присыпанным обломками, вокруг ни кого не было. Ну, нам вопросами криминалистики заниматься нужды не было, поэтому, я приступил к осмотру поклажи. Переваливаясь как утка, я подошел к вещмешку, снятому со старшего. Подняв его, удивился, слишком большому весу, для такого объема, — песком засыпали что — ли. Развязав горловину, вытащил какие-то тряпки, лежавшие сверху и, нащупав в мешке тяжелые продолговатые бруски, сказал сам себе — Да, ладно. Золото, килограмм десять. Все, вляпались. Теперь всю жизнь будем ходить под подозрением, что не все сдали. Знаем, проходили уже, в далекие девяностые.

Не доставая ни чего из рюкзака, я засунул тряпки назад и затянул горловину, замотав и завязав на самый «мертвый узел». На вопрос сержанта, державшего фонарик, — Ну, что там? — усмехнулся и не отвечая, передвинулся к одному из чемоданов. Открыл его и на всеобщее обозрение предстали пачки денег, какие — то коробочки мешочки. Рассматривать я не стал, увиденного — достаточно. Вернувшись к телам, я подобранной финкой, срезал одежду с «вожака». Все верно, характерные наколки подтвердили мою догадку.

— Значит так, времени у нас мало поэтом действуем быстро, лишних вопросов не задаем. Лейтенант, бери самого смышленого бойца, пусть опись составляет. Необходимо зарисовать все наколки на телах, особые приметы: рост, вес, размер, цвет волос, глаз и т. д. Сержант, найди веревку, что бы хватило обвязать чемоданы, пусть их осматривают те, кому положено, и принеси кусок гудрона или рубероида. Бегом — прикрикнул, на собирающихся задать вопросы бойцов.

— И смотрите, как объехать затор, — крикнул столпившимся у машин бойцам.

Уложились мы минут за сорок. Пока записывали особые приметы, для последующего опознания, я обмотал чемоданы веревкой, а оставленные концы веревки опечатал, при помощи подручных средств. Тоже самое проделал и с вещмешком. Вещи же, изъятые с тел, просто завернул в одну из тряпок, оставив себе оба финских ножа, метательный, очень уж удобно в руку лег и револьвер, оказавшийся на удивление ухоженным, как с завода. Вооружил лейтенанта подобием ТТ, так как майорское оружие он мне вернул, табельное все таки, его сдать положено вместе с документами.

После полуночи мы морально вымотанные, наконец, добрались до аэродрома. За всю дорогу больше нам на встречу не попался ни один человек. Стрельба то же затихла, только далеко в стороне грохотала артиллерийская канонада. Где наши части, где центры обороны, почему ни кто не готовится к уличным боям, неужели город уже брошен? — куча вопросов проносится в голове.

Подъезжая к зданию комендатуры, в комнате метеослужбы увидели отблески огня.

— О, кто-то из наших, еще не эвакуировался — обрадовались в кузове.

— Постучи по кабине, — попросил я бойца, самому двигаться было уже не возможно. Ноги сдавило как в тисках.

По оговоренному заранее сигналу машина, а за ней и колонна остановились. На вопрос, выскочившего из кабины лейтенанта, пояснил, что соваться вперед без разведки глупо. Назначил бойцов и послал вперед, отдельно назначив двоих, которые блокируют окна и запасной выход. Через десять минут колонна, малым ходом двинулась следом за бойцами. Уже почти доехали, когда с обратной стороны здания, раздался выстрел. Бойцы посыпались с машин, сразу падая на землю, готовясь к отражению, возможной атаки. Пулеметчик взял здание на прицел. Нервы натянулись, как струна. Раздавшийся от дверей условный свист казалось всколыхнул воздух от дружного выдоха. Из здания вывели неизвестного в гражданской одежде. Бойцы пояснили, что взяли радиста прямо во время сеанса связи. Неизвестных было двое, они так увлеклись, что не заметили подхода бойцов. Второй, правда, попытался скрыться через запасный выход, но был застрелен. Радиста связали и оставили пока под охраной часового.

Построив, бойцов объявил благодарность отличившимся, добавив, что по прибытии в часть, буду ходатайствовать перед командованием о награждении. Так же указал на недопустимость халатного отношения при несении службы, указав на задержанного шпиона, как на плохой пример. Даю команду назначить посты охранения и приступить к сбору материальных ценностей, отхожу в сторону и буквально сваливаюсь с ног. Подошедшего сержанта, прошу помочь снять сапоги, терпеть дальше, нет ни каких сил. Во время этой процедуры я чуть не потерял сознание. Зато когда ноги оказались на свободе, испытал такое облегчение, что не смогу его описать. Все в ближайшие несколько дней сапоги я не одену, иначе можно запросто стать инвалидом.

Насладившись покоем и отсутствием боли, вздохнул и встал на ноги, работу ни кто не отменял. Идти босиком по нагретой за день земле было приятно, но не совсем удобно. К тому же со стороны я выглядел нелепо. С обувью нужно, что-то решать. И тут я вспомнил, про нашего аэродромного старшину-завхоза. Точнее про то, что у него все время мерзли ноги и он на службе, у себя в каптерке, обувал подшитые и обрезанные вполовину валенки, называя их «опорками».

Все двери были открыты, повсюду следы поспешного ухода, разбросаны вещи, бумаги. В некоторых местах заметны или следы попытки поджога, или просто неаккуратно сожженные документы. Но вот я счастливый обладатель неуставной обуви, которую нашел под столом старшины. Намотал портянки и осторожно надел, прошелся. Да ходить можно, по крайней мере, не корчусь от боли, все в пределах обыкновенного дискомфорта.

Нашел Сомова, принимавшего доклады от бойцов, осматривающих, места хранения. Горючего в хранилище — море. На складе артвооружения, остатков оружия и боеприпасов больше чем мы можем взять. Вещевого довольствия — куча, а зимнего обмундирования еще больше. Продуктов не так много, как хотелось бы, но машину наберем точно. Одного шоколада килограмм сто.

Все ни увезти, а бросить жаба задушит. Да, сюда бы реконструкторов всяких запустить, пусть бы слюной захлебнулись. Умом понимаю, что нужно максимально быстро выдвигаться в сторону своих, но не уверен, что сможем добраться без помех. Немцы наверняка уже перерезали Минское шоссе и подсознательно я готов, к ведению боев во вражеском тылу, и следовательно нам понадобится каждый патрон, килограмм продовольствия и литр горючего, которым сможем запастись.

Определяю первоочередную задачу — горючее. Машины заправить под пробку, залить все канистры, которые найдут, взять в запас по две двухсотлитровые бочки на машину. Водители пусть на складе посмотрят себе запчасти, но без фанатизма. Бойцам, кто пожелает, подобрать себе форму, она по качеству лучше пехотной, но тоже без излишеств, аккуратно. Форму нам все равно придется брать со склада, она легкая, и на ней ехать мягко, да и в хозяйстве пригодится. Мне в госпиталь новую принесли но, все же зайду, гляну, надо что-то и на подмену взять, все мое имущество осталось в квартире, при себе только документы и немного наличности.

А пока мы с сержантом займемся оружием, нужно отобрать, что может пригодиться, а то нахватают, не глядя, а потом окажется, что «граната не той системы». Кстати о гранатах, вдруг повезет и найдем, а то из меня минер так себе, а врагу мы ни чего оставлять не будем.

На одной ноге прискакал лейтенант-летчик и радостно сообщил, что поперек полосы, почти уткнувшись в ограждение, стоит И-153 «Чайка», без видимых следов повреждения.

— На фига она нам, — спрашиваю недоуменно, — иди лучше с Р-5 разберись, повезет так мы с тобой на нем улетим, если, что я за пилота могу.

— Вы меня к «Чайке» подбросьте, я ее осмотрю, так то видно, что пилот на вынужденную шел. Но если она целая то, ни за что не брошу. Когда мне теперь новый самолет дадут. А под Р-5 лужа масла, битый он.

— У тебя и этот отберут, куда ты с одной ногой.

— Я настаиваю на осмотре машины.

— Ну да бог с тобой. Лейтенант пошлите с ним бойца, может правда толк будет.

В это время к нам подбежал молоденький солдатик, невеликого роста, где он раньше прятался, на построении я его не видел.

— Товарищ капитан, красноармеец Ботык. Разрешите доложить.

— Докладывай болезный.

Красноармеец шутку не принял, не понимают тут военно-морской юмор, ну и ладно. Устал за сегодня ужасно, но «покой нам только снится».

— Там нашли два ящика с автоматами, и патроны к ним, сержант сказал по стрелковому автоматическому оружию сразу вам докладывать.

— Правильно сказал, пошли, посмотрим.

Откуда у нас автоматы, зачем они летчикам? — думал по дороге к складу, — наверняка начарт что-то мухлевал, создавая себе обменный фонд. Выменял, наверное, у десантников на спирт. Автоматы пока только им да пограничникам в первую очередь идут.

В свете «летучей мыши», возле входа стояли два ящика. Верхний был вскрыт, и там лежала — «моя прелесть» в четырех экземплярах. Нет не АКМ сотой серии, а ППШ, но зато в каком обвесе. Взял сопроводительный документ, лежавший внутри ящика. Все верно, экспериментальная партия, присланная с номерного завода «ящика», в войска для испытания. Память тезки подсказывает, что еще год назад, руководство десантного корпуса обращалось в наркомат с заявкой на разработку компактного автоматического оружия для десанта. А то в некоторых подразделениях умудрялись и с винтовкой Мосина прыгать, длина которой, между прочим, без штыка составляет 130 см, да и карабин на ее основе тоже не маленький. Хотя конечно насыщенность автоматического оружия в десантных войсках была достаточно высока, основу его составляла автоматическая винтовка Симонова образца 1936 года (АВС-36), ну и конечно некоторое количество ППШ и ППД ранних версий, тоже присутствовало. И вот передо мной как раз новый образец ППШ-41Д, с пистолетной рукоятью, со складывающимся металлическим прикладом, не таким убогим как у немецкого МП, а нормальным, практически точная копия как у АКС. С таким и врукопашную можно. Кстати, для рукопашной имеется плоский штык без рукоятки, крепящийся необычно — под стволом лезвием параллельно земле. На кожухе ствола, деревянная накладка, удобно держать, а можно тактическую рукоятку приделать. В комплекте к каждому автомату лежали по три секторных магазина на 35 патронов в подсумке из грубой ткани и по два дисковых на 71 патрон, в отдельных подсумках. И как подарок — в замшевых коробочках, лежали прицелы с креплением. Причем немецкий ZF-40, длиной всего 13 см. Из-за полуторакратного увеличения этот прицел используется для стрельбы на средней дистанции. Ну, так и у ППШ максимальная прицельная дальность до 400 метров. В сборе получится просто оружие повышенной точности, по критериям моего времени такие прицелы ближе к коллиматорным. Над спусковой скобой имеется переключатель автоматического и одиночного огня. Стрельба одиночными эффективна до 200 метров.

Вопреки распространенному мнению, что ППШ копия финского Суоми, ненадежен, тяжел и т. д., это не так, после устранения недостатков первых моделей оружие получилось весьма эффективным, обладает высокой скорострельностью, неплохой кучностью стрельбы и высокой надежностью. При своем темпе стрельбы ППШ в секунду выпускает до 10–15 пуль (как залп картечи). В условиях ближнего боя это действительно смертоносное оружие, недаром его называли «окопной метлой».

Кроме того, ППШ обладает потрясающей живучестью: из этого оружия можно выпустить более 30 тысяч пуль (для сравнения у АК после 5000 выстрелов кучность и точность начинает резко падать, правда сотая серия без проблем выдерживает 15000). У патрона калибра 7,62 мм высокая начальная скорость и прекрасные пробивные способности. И от Суоми конструкционное отличие очень сильное. Внешнее же сходство, характерно для большинства оружия этого времени. Думаю, что для меня ППШ идеальный вариант автоматического оружия для моих любимых дистанций — ближнего и среднего боя. Для стрельбы за 300 метров имеется другое оружие, те же АВС. И как бонус можно считать то, что это экспериментальная партия, значит оружие делалось индивидуально и из лучших материалов.

Достав один экземпляр, подсоединил рожок, примерился, приложив оружие к плечу — отлично. Сложил — разложил приклад, тоже хорошо. Забрал подсумки и все «приблуды», отложив в сторону. Теперь это мое оружие. Дав команду приготовить ящики к погрузке, вместе с боеприпасами, себе оставил один цинк с патронами. Все отобранное попросил бойца отнести к комендатуре.

— Ну, что еще нам бог послал, — проговорил довольно и пошел вглубь ангара, подсвечивая себе фонариком, переданным одним из бойцов. Освещения, что бы нормально осмотреться, не хватало, но ждать рассвета нам смерти подобно, налетят стервятники и безнаказанно расстреляют. Значит, первым делом озаботимся противовоздушной обороной. Подозвав, пока единственного нашего пулеметчика, который был направлен сюда специально для оценки имеющегося потенциала, спросил: — Что можешь предложить? Что здесь вообще осталось?

— Товарищ капитан, здесь в основном все оружие, встраиваемое в крыло, для использования на самолетах, ШКАСы и ШВАКи. Пушечное вооружение нам точно ни к чему. Три ШКАСа с пистолетной рукояткой я отложил, но станок, который можно использовать для установки на машину, только один. Нашел спаренный пулемёт МСШ калибра 12,7 мм на станке с лентоприёмником барабанного типа. Лента в коробе на 250 патронов. Ну и десяток Дегтярева танкового или наверно все-таки авиационного, этот пулемет от моего не сильно отличается, причем в лучшую сторону, имеется рамка для стрельбы по воздушным целям. Патронов винтовочного калибра много, но на ящиках маркировка не знакомая — в виде пропеллера красного или чёрного цветов.

— Нам любые подойдут — синхронизация не важна, по маркировке ни чего сложного: трассирующие Т-30, зажигательные ЗП или ПЗ, бронебойные Б-30, бронебойно-зажигательные Б-32, бронебойно-зажигательно-трассирующие БЗТ. Окраска пули как у обычных патронов: бронебойные — черные, зажигательные — красные и т. д. Подбирай людей, будешь командиром пулеметной группы, необходимо хотя бы по одному пулемету на машину, и обязательно два в зенитном варианте. МСШ брать в любом случае, хоть один «крупняк» будет, поставите на ЗИС, а пока почистить оружие, патроны протереть, набить ленты и диски. И поторопитесь, до рассвета должны покинуть аэродром. Если найдете стрелковое оружие — винтовки, автоматы, пистолеты их тоже подготовьте к транспортировке, кто хочет из бойцов, разрешаю перевооружиться.

Раздав указания, поковылял в сторону комендатуры, но по пути решил зайти в вещевой склад, и не пожалел. Форма на мне новая, сапоги добротные, а вот потянуло, что-то. Отобрав пару портянок, сатиновых трусов и маек про запас, взял летный комбинезон своего размера, нашел фурнитуру: петлицы, эмблемы, пуговицы и прочую мелочевку, все сложил в подобранный по пути вещмешок. Нашел новенькую портупею и командирскую сумку, а потом нашел, то о чем моя приобретенная половина, тайно мечтала долгое время. Предмет гордости и показатель статуса советского человека этого времени — кожаный на меху реглан с каракулевым воротником, положенный старшему летному комсоставу. Шикарнейшая вещь. Убедившись, что размер мне подходит, я сложил, его в матерчатый чехол, не понятно от чего, и потащил добычу, даже ноги как-то перестали беспокоить.

Пора нашего задержанного допросить, и перекусить не помешает. В здание заходить не стал, положив принесенное у стены, а сам уселся на крыльце. Подошедший Сомов протянул мне, вычищенный и снаряженный ППШ, а так же подсумки и прицел.

— Бойцы притащили, — без всякого интереса, сказал он. — Топливо загрузили, сейчас продукты выносят из столовой и склада. Нашли котлы, большие термосы, котелки и фляжки, посуду металлическую. Я приказал взять. Обувь почти все заменили, но старую, ни кто не выбросил, с собой таскают. Многое увезти не сможем — места не хватит. Водители плачут, не знают, за что хвататься, запчастей много. Тащат все подряд.

— Я там прицеп видел, к ЗИСу можно прицепить и сети маскировочные пусть берут и начинают прикидывать, как машины укрыть, чтобы на ходу не цеплялось. Как пленный? — сменил тему разговора. — Боец, давай веди сюда задержанного.

Немецкий диверсант, даже не запирался, сразу рассказал, что два дня назад был сброшен на парашюте в составе группа из пяти человек, трое вечером ушли, а они вдвоем остались передать собранную развединформацию и сообщить, что аэродром покинут. Выдал шифроблокнот, коды, частоту и время связи. Вел себя нагло и самоуверенно, в конце разговора предложил нам сдаться в плен, гарантировав безопасность и хорошее обращение. Потом добавил, что сюда уже движется батальон СС для захвата аэродрома, время прибытия в течении часа.

Желание прибить немца, читалось на лицах всех присутствующих.

— Кто такие СС? — Спросил Сомов, как мне показалось, голос слегка дрогнул.

— Войска боевых электриков, — ответил я шуткой моего времени, — форма у них черная, в петлицах молнии, и вообще они любимчики Гитлера. В батальон я не верю, но роту со средствами усиления вполне могут прислать. Хорошо, что ночью немцы не воюют, ордаунг у них. Нужно заканчивать с пополнением нашего благосостояния, бой принимать нам в таких невыгодных условиях не нужно. Всем полчаса на сборы и уходим, — объявил я решение — дайте, что-нибудь перекусить и где летчик?

Лейтенант, стал раздавать команды. Бойцы забегали как наскипидаренные. Мне принесли галеты, банку открытой тушенки, и кружку свежее сваренного какао. Поблагодарив, приступил к еде. Через пять минут нашелся Ваня Дукин и доложил, что самолет исправен.

— Сел на аварийную, топлива почти нет. Боезапаса ноль. Есть следы крови, возможно летчик был ранен. Самолет осмотрен, все исправно. Заправить, зарядить, подвесить ЭРСы, помочь с запуском и можно в небо.

— В течение часа мы должны выехать, уже светает и, мы ждем нападения противника, так что всю оставляемую матчасть и имущество будем жечь, в том числе самолет.

— Да как, же так, — Дукин чуть не заплакал и собрался привести кучу доводов в свою пользу.

— Ваня, оглянись вокруг, видишь этих красноармейцев? — спросил я устало — если рассвет застанет нас здесь, колону разбомбят и расстреляют сверху как в тире, а оставшиеся в живых будут прятаться по кустам, пока их не переловят, или не перебьют. Тебе что самолет дороже людей?

— Со стороны дороги виден свет фар, идущей колоны, — доложил подбежавший боец, — расстояние километра три-четыре.

— Ну, вот и гости. Количество техники установить можно? — обратился к бойцу.

— Около десятка одиночных фар и шесть двойных. Двигаются медленно.

— Лейтенант Сомов, слушай боевой приказ. Берешь весь транспорт, строитесь в колонну, объезжаете летное поле и по дороге через Слепянку выезжаете на автостраду Минск — Москва. Мне оставляешь два пулеметных расчета добровольцев. Прикроем вас. Если они зацепятся за колону, то или сами огнем придавят, или самолеты наведут. Нас не ждать, уходить будем в сторону рощи. Не забудьте вещи диверсантов.

А ведь как то немцы должны опознаваться, что бы ни перебить друг друга, — пришла мысль.

Рукой, остановив набравшего воздух Сомова, пошел в сторону немца сидевшего на земле, возле машины.

— Хочу переговорить с командиром подъезжающей колоны, какой сигнал нужно подать, что бы они по нам не стали стрелять?

— Развяжите руки, и я сам представлю вас — он даже заерзал на земле от нетерпения.

— Вы наша гарантия, и пока побудете под конвоем, так какой сигнал.

— На эти сутки сигнал две красные ракеты, потом одна зеленая, в ответ наоборот две зеленые одна красная. Ракетница в вещмешке.

Вернувшись к крыльцу, остановил бойца, выносившего рацию и вещи диверсантов. Развязав вещмешок, достал ракетницу и мешочек с сигнальными патронами. Быстро разобрался в маркировке и, отойдя в сторону, выстрелил в указанной последовательности. Со стороны дороги в небо поднялись две зеленые, и одна красная.

— Лейтенант — обратился я к Сомову, — диспозиция меняется у нас 15–20 минут. Все готовые пулеметные расчеты сюда. Ты берешь по паре бойцов в каждую машину, для сопровождения, и уводишь колону по дороге за вон тот лесок. Не спорь, в любом случае ты должен вывезти вещи, изъятые в Минске, сдашь их и записи в особый отдел. Это очень важно, поверь мне. Диверсант тоже на тебе. Все времени нет.

— Летчик — повернулся к Дукину, — твоя «Чайка» стрелять сможет?

— Если зарядить, то да.

— Я имею в виду РСами, ты вроде говорил, там подвеска есть.

— Пусковая рукоятка на месте, но взлететь я не успею.

— Помнишь, как на земле пулеметы пристреливают, хвост задрал и все. Короче берешь двух, нет трех бойцов и бегом навесить РС. Боеприпасы возьмете вон в том погребе, для детонации бери дистанционные трубки. Помнишь, как они выглядят? Они тоже там, в ящике отдельно стоят. Взрыватель выставишь на глаз, думаю на минимум, трех-четырех секунд должно хватить. От самолета до дороги метров 400, ты как раз им во фланг ударишь. Если увидишь броню, постарайся выбить ее в первую очередь, хотя о чем я, там же только направление полета. Увидишь, что мы начали и давай. На второй залп времени у тебя не будет, да и не унесете столько все-таки 7 кг каждая ракета, хоть раз стрельните.

У крыльца выстроились бойцы — 15 человек. Командует сержант пулеметчик. Вздыхаю, как же нас мало. Сразу пятерых направляю в распоряжение летчика, двое будут его ногами. Подхватив лейтенанта, они убегают, оставив пулемет и сумку с дисками. Еще двоих отправил разливать бензин по бутылкам, в качестве загустителя сойдет и смазка, гранат у нас нет. Распределяем с сержантом сектора обстрела для трех пулеметных расчетов. Хорошо хоть окопы копать не нужно, разместятся в воронках. Четвертый расчет — сам сержант, он займет самую высокую точку нашей обороны, единственное окно второго этажа, выходящее на эту сторону. Определяем ориентир на местности, после пересечения которого, начинаем стрелять. Сержант на каждой позиции сам выставляет прицелы. Предупреждаю всех, что если первой подъедет разведка, пропустить и ждать моего выстрела.

Уже слышен треск моторов, тяжелой техники вроде нет. Господи, что я делаю. Это же афера чистой воды, нужно было сразу же уезжать — меня начинает колотить от нервного напряжения.

Подбегают два бойца, которые «ноги лейтенанта», подхватывают пулемет, диски и винтовку, которую я даже не заметил в траве. Успевают мне выдохнуть, что у самолета все нормально, и убегают на позицию, прикрыть нашу недоделанную артиллерию.

— Без команды не стрелять, — успеваю крикнуть вслед.

Все, фары освещают угол здания, значит немцы, уже в прицеле пулеметов. Я выхожу вперед и машу рукой, пусть расслабятся. Уже достаточно светло, что бы рассмотреть противника. Первыми едут два мотоцикла; затем непонятный броневик, даже на вид не серьезный; за ним снова мотоцикл; какая-то «мыльница», в ней видны офицерские фуражки; четыре тентованных грузовика; опять какая-то броня, уже посерьезней, даже махонькую пушку видно; замыкают колону несколько мотоциклов. Странно, всегда думал, что мотоциклы, это передовой дозор, движущийся намного впереди основных сил.

Передние мотоциклы ускоряются, буквально подлетая ко мне, преодолев сто метров за пару секунд. Колона притормаживает, офицер, поднимается с сидения «мыльницы». Машу ему рукой. Оружия на мне нет, руки пустые. Произношу фразу на немецком, которую узнал, от пленного. Может это пароль, а может я их обматерил. Мотоциклисты начинают шевелиться, привставая со своих сидений. Старший из них, оборачивается и дает отмашку колоне. Завожу руки за спину и начинаю их поднимать уже с пистолетами в руках. Стреляю с обеих рук, почти в упор. Промахов нет, но я достреливаю обоймы, делая контроль, подранки не нужны. Четыре тела валятся и остаются лежать сломанными куклами в разных позах. А подготовка у них на высоте, я только начал стрелять, а старший успел схватиться за оружие и даже начал поворачиваться в мою сторону. Работал бы одним стволом и наверняка кто-нибудь из четверых немцев успел выстрелить в ответ. Грохот пулеметов забивает все остальные звуки. Откатившись, к сложенным вещмешкам с песком, подбираю автомат, в этот раз с дисковым магазином, сейчас мне необходим больший боезапас. Выглянув, вижу огненные трасы, тянущиеся к колоне. Вскидываю автомат, но в кого стрелять, пока не рассмотреть, все и так простреливается, из машин, ни кто не выпрыгивает. А вот и две дымные стрелы, с воем проносятся над колонной, взорвавшись с заметным перелетом. Бойцы не смогли достаточно высоко хвост самолета поднять, надо было им грузовик дать, как на пристрелке и делают. Сейчас-то уже поздно что-то менять. Снова быстрый взгляд на колону. Первый броневик напоминает решето, боеприпасы у нас в основном бронебойные, одна из машин горит. Наши пулеметы замолкают почти одновременно, стрелки неопытные и расстреляли все до железки одной очередью, сейчас главное сменить диски, иначе немцы совершат рывок вперед и мы станем доступны для поражения гранатами. Из машин беспорядочно стреляя, наконец, выскакивают, уцелевшие немцы. В это время из окна короткими очередями начинает бить пулемет сержанта, подавляя возможные организованные действия. Мне с этой позиции ни чего толком не разобрать, очень неудачно расположился, боем руководить не могу. Стреляю очередями по несколько патронов в сторону колоны, в белый свет как в копеечку, создаю видимость поддержки. Боец должен слышать, что он не один, что его прикрывают, чувствовать, что товарищи рядом, иначе паника и конец. С начала боя прошла всего пара минут, единственная серьезная машина немцев, только начала маневрировать, пытаясь по обочине объехать грузовики и открыть себе сектор обстрела. Еще четыре дымные полосы дотягиваются до колонны и в этот раз перелет небольшой, можно сказать есть накрытие. Один за другим оживают наши пулеметы. Очереди двух из них скрещиваются на последней надежде немцев. Видно как трассеры рикошетят во все стороны, но психологическое давление на экипаж огромное, броня у них так себе, возможно и пробитие есть. Еще два взрыва уже на дороге, пристрелялся летчик. Только, скорее всего это наш последний успех, добить броню нам нечем. Но и немцы не готовы рисковать. Броневик, не сделав ни одного выстрела, начинает пятиться. Около двух десятков немцев, прикрываясь, им отступают, унося раненых. С нашей стороны огонь затихает. С земли обзор плохой, как могу быстро поднимаюсь на второй этаж.

Сержант, сидит на полу и глупо улыбается, пулемет рядом, диск в руке.

— Ты, чего ранен, контужен. — Торопливо его осматриваю. Да нет целый, только форма и пол вокруг усыпан опилками и щепками. Пригляделся, рама вся в расщепах, потолок и стены иссечены — да это ответным огнем так приложило.

— Не поверите, товарищ капитан, только нагнулся диск сменить, а надо мной пули как из шланга.

— Кто стрелял, заметил? — спрашиваю, осторожно выглядывая в окно.

— Думаю, мотоциклисты те, что в колоне последними шли. Больно резво они в стороны рванули, и позиции правильно заняли. Меня сразу подавили, один диск отстрелял только. Если б не обстрел с самолета… — и начал смеяться, повторяя — обстрел с самолета, обстрел с самолета.

Это нервное, пусть отойдет немного — думаю, рассматривая развернувшуюся панораму побоища. Колону, мы разгромили, даже последний броневик не ушел. Проехав метров триста, он замер, а из моторного отделения поднимается черный дымок. Один мотоцикл, отъехавший в сторону, наверное, из тех, что обстреляли сержанта, накрыло ракетой. Не видно только второго шустрого мотоцикла и отступивших солдат. На улице еще не рассвело, но уже развиднелось. Сверху можно рассмотреть, как бойцы на позициях, немного растеряно озираются по сторонам, не веря, что все закончилось и уничтоженные враги, дело их рук. Машинально глянул на часы, с момента первого выстрела прошло меньше пятнадцати минут.

Четыре пулемета с расстояния, чуть больше 100 метров и один пулемет со стороны самолета, меньше чем за 10 минут, почти в упор, расстреляли по 2 диска — это больше пятисот патронов. Казалось бы, ни кто не должен был уцелеть, а немцы еще и смогли организованно отступить. Но я был очень доволен и таким результатом. Почему, да все просто. Как то на тактической подготовке, мы разбирали одну операцию спецподразделения в Афганистане. Подготовленная разведгруппа опытных бойцов в количестве 10 человек из засады уничтожила сопоставимую по численности группу моджахедов. При этом расход боеприпасов составил по 3 рожка у каждого и пулеметную ленту на 150 патронов. А тут у ребят первый бой.

— Наблюдай, за дорогой, мы пойдем, осмотримся, — сказал я, приводя сержанта в чувство.

Выйдя на улицу, увидел, идущую от самолета процессию. В этот раз лейтенанта ни кто не нес, он прыгал на одной ноге поддерживаемый бойцами с двух сторон. У всех был немного шальной вид.

— Как мы их — закричал он издалека, распираемый от переполнявших его чувств, — по первое число получили, до Варшавы докатятся. Видели… ракетами прямо по колоне.

— Молодцы, действительно молодцы. Если бы не ваш обстрел, не устояли бы. Спасибо огромное, — говорю, стараясь унять дрожь в голосе, и крепко обнимаю лейтенанта.

Оглядываюсь на подошедших бойцов, — Всем нам спасибо, ребята большое дело сделали. — Пошли трофеи принимать. Только оружие проверьте, перезарядитесь. И пулеметы оставьте, они пока не нужны, а по десять килограмм весят.

К колоне идем всей толпой, по-другому не скажешь. Возбужденные быстрой и бескровной, с нашей стороны, победой, все немного ошалели, делятся впечатлениями, не слушая друг друга. Но первые, же трупы привели всех в чувство.

— Кто мотоциклом умеет управлять, — спохватился я, — нужно нашим сообщить, что все в порядке. Через полчасика догоним. Пусть не волнуются.

— Мы им с крыла «Чайки» отмашку дали, они за краем поля пост оставили. Лейтенант наверняка уже машины разворачивает.

— Передвигаться по двое, один осматривает, второй страхует. Собираем исправное оружие, боеприпасы, медикаменты, документы. Раненых сносите в одно место. Мертвых складывайте вдоль дороги.

Из транспорта исправной оказалась, только «мыльница», борта продырявили, конечно, пассажиры все насмерть, но на ходу. Остальное все изрешетили качественно, только в металлолом. Подделку под броневик, шедший в колоне первым, оказывается, пули пробивали на вылет. В него даже заглядывать не стали, там всех в фарш, наверное, перемололо. Десяток раненых отнесли в сторону. Пусть немцы о них заботятся нам некогда. Нашими трофеями стали два пулемета МГ, с запасными лентами и «ракушками», примерно сорок карабинов приемлемого качества, шесть МП с магазинами и подсумками, десять ящиков патронов и три ящика гранат. С убитых, собрали еще полсотни гранат, а патроны из подсумков, что не в обоймах, сказал не брать. В горящей машине стали взрываться боеприпасы, и я дал команду сворачиваться. Все имущество еле загрузили в трофейный «Кюбельваген», место осталось только водителю, который к счастью нашелся. Нашлись и водители на два мотоцикла, захваченных мною первыми. Пока мы мародерили, вернулась наша колонна. Хотел выматерить лейтенанта, но они сделали полезное дело — в каждый склад и хранилище закатили по бочке с бензином, пропитали им ветошь, а точнее обмундирование, которое мы не могли взять с собой и разбросали внутри, то есть приготовили все для качественного поджога. С арсеналом, где хранились бомбы, поступили просто — разлили вокруг и внутрь топливо. Когда огонь разгорится, пламя перекинется и на боеприпасы. Мудрить с минированием не стал.

Наконец колонна покинула аэродром, а вслед нам тянулись столбы черного дыма, горел и так поддержавший нас самолет.

Глава 3

Первую остановку пришлось сделать в Слепянке. Не смотря на ранее утро, у правления толпится народ. Увидев колону, из дверей выбежал председатель и, размахивая нам руками, привлек наше внимание, вынуждая остановиться. Разговор тяжелый, Сомов сразу самоустраняется, предоставив довести страшные новости — столица Белоруссии сдана врагу. Приходится провести короткий, на пять минут митинг. Отдельно предупреждаю председателя, что немец сразу расстреливает коммунистов, представителей власти и евреев. Он отвечает, что с активом уйдет в леса и просит оружие. Вызываю бойца, который у нас временно за старшину и даю распоряжение, сложить в рюкзак десяток револьверов и запас патронов к ним. Подумав, решаю добавить десяток маузеровских карабинов и ящик патронов. Снимаем со здания красный флаг и устанавливаем на головной машине, что бы свои сгоряча не обстреляли. Теряем еще минут 30–40, приводя себя в порядок, в это время со стороны аэродрома доносится грохот подрыва — наконец-то взорвался арсенал. Бойцы, умылись, кто-то переоделся в летные комбинезоны, у двоих увидел трофейные МП, успели, пополнить запасы воды и даже выменять у местных что-то из продуктов. Нашелся фельдшер и оказал Дукину медпомощь, у того в месте перелома появилась опухоль и нога начала страшно болеть. Узнав, что у меня отбиты ноги послал пацана куда-то за лекарством. Парнишка прибежал назад с глиняным горшком с какой-то бурой, вонючей субстанцией. Фельдшер сказал, что нефиг морщится, это проверенное народное средство. Объяснил процедуру применения, ничего сложного, намазываешь и заматываешь тканью, лучше шелковой. Последнее по моему просто выдумка ни кто в деревне шелк на портянки ни за что не пустит, слишком дорого. это у меня полно немецких парашютов. Кстати отблагодарил фельдшера отрезав ему приличный кусок, а чего жалеть купол более 40 квадратных метров. Сразу же и назначение выполнил, намазав ноги мазью.

«Кюбельваген» освободили от трофеев, сделав его командирской машиной. Нашелся откидной рычаг под пулемет, но я от его установки отказался, и так места в салоне немного. Сама машина оказалась на удивление удобной. Из переднего багажника, достали вещи немецких офицеров. Себе оставил отличный дорожный набор и бинокль, остальное разобрали лейтенанты. Найденные продукты, употребили по назначению. В багажник сложили чемоданы и вещмешок из Минска, а так же вещи диверсантов. Среди последних оказался чехол со снайперской винтовкой, причем нашей СВТ-40, но с немецким прицелом. Пленный пояснил, что это оружие командира группы, в задачи диверсантов входило устранение командного состава РККА.

Не смотря на маскировку и постоянное наблюдение за небом, при выезде на автостраду, были атакованы «Мессершмиттом». Просмотрели его потому, что летел он низко над землей вдоль трассы, нам на встречу. «Свободный охотник» выпустил всего одну очередь и безнаказанно скрылся. В результате мы лишились одной машины и двух бойцов — погиб пулеметный расчет, уже прозванный «Шасси», за неоднократно пересказанную историю, как они с летчиком били немца. У машины, следовавшей в колоне второй, разбило двигатель и в кабине, что-то загорелось. Пожар потушили, не дав ему перекинуться на имущество и бочки с горючим в кузове. Пули прошлись и по другим машинам, но ущерб посчитаем потом, главное что, ни кто больше не пострадал. Поврежденную машину взяли на буксир, а тела погрузили в кузов. Дальше решаем следовать проселочными дорогами, так безопасней. Тем более трасса больше не выглядит как скоростная — полотно разбито, везде остовы машин и разломанные повозки, лежат не убранные тела погибших. По ближайшему съезду, прямо через поле, направились в сторону виднеющегося лесного массива.

Команда «Воздух», застает нас в открытом поле. Оглядевшись, вижу разворачивающуюся в небе шестерку «Юнкерсов», готовых накрыть нас с пикирования.

Успел выстрелить серию сигнальных ракет для опознания «свой — чужой» и стал размахивать руками. Ведущий покачал крыльями, наверное, рассмотрел «свою» машину, и самолеты полетели дальше на Восток. Из меня словно воздух выпустили, просто рухнул на сидение.

На опушке леса, гудком подал условный сигнал: «Прекратить движение. Старшие машин ко мне». Когда все собрались, говорю Сомову: — Люди вымотались. Всю ночь не спали, потом бой. Начинаем делать ошибки, поэтому нужно послать вперед разведку на мотоцикле. Пусть ищут место под стоянку, желательно полянку в лесу с проточной водой. Заранее назначайте караул — три человека и пусть отдыхают, пока едем. Всем остальным не расслабляться, враг рядом. Давай команду «Оправиться», стоянка 5 минут, пусть люди ноги разомнут.

Расстелив немецкую карту, как более детальную, стали прокладывать маршрут движения. Заодно ознакомились с обстановкой и расположением немецких частей на вчерашний день. Обстановка не радостная. РККА отступает по всему фронту, много обозначений наших окруженных войск. Куча непонятных пометок. Нужно эту карту и документы, что взяли в разбитой колоне, срочно доставить в штаб. Но торопиться будем не в ущерб безопасности, значит, отдых просто необходим.

Не успели проехать и пяти километров, снова над машинами проносится — «Воздух». Но сейчас мы надежно укрыты деревьями, на машинах маскировочные сети и срезанные ветви, бойцы постарались во время остановки. Впереди открытый участок, поэтому на всякий случай останавливаемся. Разглядываю самолеты — это пятерка военно-транспортных трех моторных «Юнкерсов». Опасности не представляют, наступательного вооружения они не имеют, бомбы нести не могут. Пулемет в верхней задней полусфере, это защита от истребителей. От раздумий отвлекает водитель, указывая в сторону клеверного поля, частично скрытого от нас перелеском. Над полем поднимаются разноцветные дымы — явно сигнал. «Юнкерсы» ложась в разворот, вытягиваются в линию. Да сейчас же выброска пойдет.

— Боевая тревога, — во все горло кричу я, — приготовиться к отражению атаки десанта.

— Сержант, на тебе самолеты, — для наглядности машу рукой в небо. На ЗИСе, идущем в колоне сразу за нашей машиной, все таки установили спаренный 12,7 мм МСШ. А сержант как единственный среди нас подготовленный пулеметчик назначен старшим расчета. «Юнкерсы» идут на высоте меньше километра, есть реальный шанс сбить, ну или сорвать выброску.

— Взвод грузится в машины, — указываю рукой на первые две, — выдвинуться на опушку, по готовности открыть огонь по противнику. Старшим лейтенант Сомов. Бегом марш.

Боец, назначенный в охрану пленного, делает попытку рвануться за остальными. Показываю ему кулак, — Пленного, не кормить, не поить, нужду пусть под себя справляет, не разговаривать, смотреть, на него не отрываясь. Нарушишь сразу в трибунал.

Он судорожно кивает. У меня в голосе метал и обещание лютой смерти.

«Юнкерсы» снизились до высоты около пятисот метров. Из первого уже посыпался десант — семь парашютистов и несколько контейнеров с грузом. Остальные тоже торопятся с выгрузкой, так как за спиной уже стреляет наш «крупняк» и слабо видимые в дневном свете трасы тяжелых пуль тянутся к самолетам. Машины, проломив невысокий подлесок, вырываются на поле, и сразу два или три пулемета, уже не разобрать, короткими очередями начинают стрелять по спускающимся парашютистам. Звонко щелкает десяток мосинок. Десант выбросился кучно, ветра нет, значит, разлет будет небольшой. Бегать по лесам за недобитками не придется.

В СССР с самого начала развития воздушно-десантных подразделений отказались от идеи сбрасывания индивидуального стрелкового оружия в грузовых контейнерах. Автоматы с отомкнутыми магазинами и даже винтовки во время прыжка с парашютом находились при бойце, будучи зафиксированными на левом боку. Немцы предпочитали оружие и часть снаряжения сбрасывать в транспортном контейнере. Исключение составляло личное и холодное оружие. Так, что проблем от парашютистов, застигнутых в воздухе, и без оружия я не ожидал. И как оказалось напрасно.

«Кюбельваген», ломиться через лес не стал, а аккуратно объехал по дороге, остановившись на небольшом перешейке между двумя рощами. Ваня Дукин остался сидеть в машине, удобно устроив на заднем сидении разболевшуюся ногу. А мы с водителем, через узкую полоску деревьев направились к краю поля, где шел бой. Автомат и вся амуниция, остались в машине. Ноги опять разболелись, а таскать на себе около десяти лишних килограмм, — ищите дурака, — как говорил один сказочный герой.

Тут-то и подвела меня моя самоуверенность, кстати, не в первый раз за неполные сутки. Я упустил из виду, что кто-то же зажигал сигнальные дымы и выбирал место под десантирование. В сторону боя, хорошо различимые, в редком березняке, бежал десяток немцев. Примерно половина была одета в легко узнаваемую пятнистую форму десанта, со смешными шортами. Остальные были в форме РККА. Все вооружены автоматическим оружием. Двое десантников тащат МГ. Заходят они нашим во фланг и бед могут наделать много. Подготовка у них намного превосходит взвод охраны штаба.

Водитель застыл рядом, судорожно пытаясь ухватить за ремень винтовку. Опускаю руку ему на плечо, делаю знак успокоиться. Нас прикрывают жидкие кустики, но резкое движение человеческий глаз автоматически отслеживает как опасность. Киваю на немецкую гранатную сумку у него на боку и движением показываю — дай. Он аккуратно достает и протягивает две «колотушки». Киваю в сторону двух сросшихся берез, так себе позиция, но лучше укрытия просто не вижу. Сам делаю пару шагов до березы с толстым стволом, большого обхвата. Присаживаюсь на колено и выкладываю перед собой, взведенные револьвер, подарок Минских бандитов и табельный ТТ. Скручиваю колпачки с ручек гранат. Немцы уже устанавливают пулемет, они сейчас самый опасный противник для ребят. Остальные рассредоточиваются по опушке, просто падая на землю. По очереди дергаю за фарфоровые шарики и выждав три секунды, бросаю гранаты. Одну за спину пулеметного расчета, вторую в сторону двух немцев, одного из которых определяю как командира. Поднимаю с земли оружие и начинаю, стрелять в уже оборачивающихся в мою сторону, врагов. Успеваю сделать только три выстрела, как береза буквально взрывается щепками, летящими мне в лицо. Не громко хлопают гранаты. Но результат мне не виден так, как я падаю на спину, не выпуская оружие из рук и продолжая контролировать свой сектор обстрела. Ни отползти, ни сменить позицию не могу. Кто-то грамотно работает на подавление, кора на березе продолжает осыпаться от многочисленных попаданий, а над головой взвизгивают пули. Рядом несколько раз торопливо стреляет водитель. Противник отвлекается на него, и я, напрягая пресс, приподнимаюсь, что бы хоть что-то разглядеть. Успеваю увидеть движение метрах в десяти и стреляю туда с обеих рук. Точно попал, видел, как кровавое облачко на мгновение повисло в воздухе и красным плеснуло на березу. Достреливаю патроны в револьвере и с криком «граната» бросаю в сторону противника, все равно перезарядить не смогу, а так хоть напугаю. Кричу водителю: — Отходим. Позицию нам удерживать не надо, пора отступать, нашей задачей было подать сигнал и отвлечь немцев на себя. Успеваю перевернуться на живот, и отползти в сторону машины метров на семь. Водитель больше не стреляет. На моей оставленной позиции, хлопает граната. На спину падают ветки, по ступням ударяют комья земли. Со стороны машины, прикрывая меня, короткими очередями стреляет Дукин. Из последних сил делаю рывок, петляя между деревьями. Валенки «опорки» потерял, еще, когда ползал. Пятьдесят метров до машины пролетел пулей. Лейтенант дострелял диск, и присев за машиной меняет на следующий. Падаю рядом с ним, укрывшись за колесом, и торопливо меняю обойму. Успеваем выстрелить пару раз, как раздается приближающийся звук мотора, раздвигая кусты, появился наш ЗИС. Старшина длиннющей очередью прямо с движущейся машины, буквально перепахивает перелесок, где укрылись немцы. С другой стороны его поддерживает пулемет «охотников за парашютистами», видно как трассера мелькают между деревьев. ЗИС остановился рядом, над кабиной грозно возвышаются два ствола. Сержант удовлетворенно говорит: — Слава богу, живы, а мы подумали, вы на засаду нарвались, такая пальба поднялась. Как отбились то?

Машу рукой останавливая его словесный понос, — Сколько самолетов сбил, спаситель?

— Два задымили, но ушли на запад. Может там упадут.

— Вряд ли, машина живучая, три мотора, а она и на одном дотянет. Но все равно молодец. Пошли, посмотрим, с кем там воевали.

Забрав свой автомат, мы с сержантом и еще одним бойцом, страхуя друг друга, пошли по моим следам. Рядом с местом, где застал взрыв гранаты, лежит один из немецких десантников. По положению тела видно, что рванулся за мной следом, очевидно, пытался взять в плен. Убегая я, по сторонам не смотрел, и преследователя не видел, а Сомов на движение среагировал и попал очередью в грудь, опрокинув преследователя на спину. Молодой, светловолосый парень, видно, что отлично тренирован. Экипирован очень хорошо. Одет в комбинезон. На ногах высокие шнурованные ботинки, наколенники, камуфляжная накидка, перчатки с отворотами, как у Гаишников. На поясе куча кармашков с застежкой клапаном, вроде патронташа; складной стропорез; штык-нож; топорик в чехле; алюминиевые фляжка и котелок, тоже в чехлах. Мешок с продуктами (НЗ). Добавьте к этому оружие и гранаты. Весь десяток нападавших, был мертв. Минимум трое из них точно мои.

От убитого немецкого офицера мне достался отличный бинокль, кинжал превосходного качества и маузер в деревянной кобуре — мечта всех мальчишек этого времени, да и не только. Осмотр оружия показал, что немец был не простой, как минимум с приставкой Фон. Во-первых, клинок оказался охотничьим кортиком «Хиршвангер» в дорогом или даже скорее наградном исполнении. Во-вторых «Маузер К-96» 1932 года, так называемая модель № 712 которая является автоматическим вариантом, этой знаменитой марки. Несмотря на то, что эта модель имела большую популярность как гражданское оружие, официального использования в регулярных военных силах ни одной державы не получила. Исследователи, охотники, бандиты, путешественники, авантюристы всех мастей — все те, кому необходимо было компактное и к тому же мощное оружие, широко использовали его в своих целях.

Правда некоторые страны для определенных категорий военных закупали и использовали данный вид вооружения в относительно небольших количествах, в том числе и как наградное. В СССР распространение поучила другая модель» Маузер К-96» 1920 года выпуска. Его называли «Боло» — «Большевик». Данный вариант создавался под патрон 7,63 Х 25 мм. Оборудован уменьшенным до 99 мм стволом и несъемной коробкой-магазином, в основном на десять патронов. На это изделие установлена укороченная рукоятка с ореховыми щёчками, и уменьшенный курок с клеймом NS. Базовым отличием образца является горизонтально качающаяся антабка на рукояти. Большую часть этих изделий приобрела Советская Россия. Прославленные военные и гражданские руководители крепили на рукоятке или кобуре копии своих орденов.

Мой трофей был оснащённый съемной коробкой-магазином, вмещающей до сорока патронов, с возможностью осуществления автоматической стрельбы через специальный двухпозиционный переключатель. Имел ручную сборку, некоторые детали явно делались на заказ и были хромированы. Деревянная кобура из ореха снаружи была обшита кожей и укомплектована карманами под запасную патронную обойму и приспособлениями для чистки и разборки пистолета. И что особенно для меня важно ствол выполнен под патрон ТТ — 7,62 мм. Значит, проблем с боеприпасами не будет. Ведь не смотря на то, что патрон ТТ изготавливался на базе маузеровского, между ними было принципиальное различие. В первую очередь за счет использования другого заряда пороха, во вторую — за счет разницы во внутреннем объеме гильзы. В патроне ТТ использован более “быстрый” порох, пиковое давление газов выше и наступает раньше, что требует более короткого ствола. Использовать патроны ТТ для стрельбы из «Маузера» можно и без проведенной «модернизации», но это приведет к быстрому износу ствола, деформации возвратной и боевой пружин, а так же чревато поломкой пистолета. Очевидно, немецкий офицер посчитал такую переделку оправданной, что меня тоже полностью удовлетворяет. Хотя и понять его можно, стреляная гильза от ТТ подозрения в нашем тылу не вызовет, и даст шанс навести на ложный след. Сейчас время подробно заниматься трофеями нет, более детально осмотрю после выхода к своим в спокойной обстановке.

Во время боя погиб водитель, сопровождавший меня и двое бойцов у Сомова, светлая им память. Четверо получили ранения различной степени тяжести. Двое пострадали, когда осматривали поле боя. Действовали, как учил — один подходит, другой страхует. Немецкий десантник оказался очень шустрым, притворившись мертвым, внезапно напал и смог ножом достать обоих, одного насмерть. Застрелили его бойцы второй пары, когда он уже добрался до оружия, только выстрелить не успел. После этого к телам подходили после контрольного выстрела, поэтому пленных не было. Своим раненым как могли, оказали первую помощь, но все равно их нужно доставить в госпиталь как можно быстрее, особенно одного тяжелого — рана в живот. Об отдыхе можно забыть. Всех наших погибших: троих в бою и двух от пуль истребителя, решили похоронить здесь. Нашли удобное место, на скорую руку соорудили памятник, вырезали фамилии. Сказал короткую речь.

Потом приказал, собрать все оружие, боеприпасы, грузовые контейнеры, немецкие парашюты, снять с мертвых форму и снаряжение, а тела сбросить в неглубокий овраг. По следам пришедшей на помощь десанту группы послал разведку.

Сомов рассказал, откуда такие потери. Оказывается, полтора десятка немцев смогли благополучно приземлиться и, вооружившись, попытались прорваться к лесу. Повезло, что вернулись наши разведчики на мотоцикле и ударили десантникам в тыл. Группу, зажатую в поле под перекрестным пулеметным огнем, смогли уничтожить. Но отстреливались они яростно, до последнего, сдаться, ни кто даже не пытался.

Прибежавший от разведчиков боец сообщил, что примерно в километре обнаружена стоянка диверсантов, задержан один человек, предположительно радист, захвачено две автомашины и имущество. Новость хорошая, но радости нет. Куда нам еще машины, на имеющиеся водителей не хватает. Это не мое время, где человек без прав, уже экзотика. Здесь работа водителя редка, почетна и загадочна, потому, что принцип, по которому машина сама движется, для большинства сельского населения СССР, есть тайна великая, а посему чудо. За руль «Кюбельвагена» наверное, самому придется садиться, а ноги педали не чувствуют. Смотрю на Сомова, занимающегося сортировкой трофеев. Он точно умеет управлять машиной, сам на аэродроме видел. Решено машина становится полностью «командирской», втроем поедем.

Вместе с посыльным отправляю к обнаруженному лагерю диверсантов, еще пару бойцов для помощи в сборе имущества и двух водителей для перегонки машин к нам. Трофеев набирается прилично, особенно радует большое количество и разнообразие холодного оружия. Кроме стандартных штык ножей от немецкого карабина обнаружились: складные сторопорезы гравитационного действия; кортики Люфтваффе образца 1937 года; ножи Гитлерюгента образца 1933 года с надписью на лезвии про честь; кинжалы имперской лесной службы; и даже один охотничий кортик «Хиршвангер» в дорогом исполнении. А еще куча самоделок разного качества исполнения.

Снаряжение десантников тоже бросать нельзя, его обязательно особистам нужно показать, это их епархия, вот пусть и разбираются. А то еще и выговор объявят, что пленных не взяли.

Отобрав у Дукина полукольцо копченой колбасы и большой ломоть хлеба из НЗ десантников, усаживаюсь на сидение «Кюбельвагена». Откусывая большими кусками, начинаю обед. Очень вкусно, продукты свежие натуральные. Подбежавший боец предлагает зеленые листья черемши. Многие вокруг так же перекусывают, вижу, что кто-то вскрыл тушенку. Сейчас набьем желудки, и всех потянет в сон.

— У нас есть запас воды в термосах, нужно сварить кофе, — говорю Сомову, — видел, взяли на аэродроме, иначе свалимся с ног.

Через час мы готовы следовать дальше. Колона пополнилась на две машины. Первоначальный план, перегрузить все из прицепа и разбитой машины на новые, пришлось пересмотреть. Слишком много вещей, машины пришли не пустыми, что там за имущество рассматривать не стали. С водителями для них решил просто, пересадив с мотоциклов, которые закатили в кузов и закрепили, закидав трофеями. Раненых разместили в одной машине, положив на тюки с одеждой.

Все красноармейцы «отрофеились». На ремнях клинки десантников, немецкие фляжки, котелки. Лейтенанты повесили на себя МП с подсумками. У многих часы «выставлены на показ», а у вещмешков еле горловины завязываются. Нет, ни чего плохого в этом не вижу, сам объявил: — «Что с бою взято — то свято» — определив рамки дозволенного, что бы в мародерство не перешло. Только советский человек «рамки» всегда старается пересмотреть в лучшую для себя сторону, за что политрук или сотрудник особого отдела запросто могут и нарушение социалистической законности пришить. Скоро к нашим частям выйдем и можем нарваться на Мехлиса местного разлива или просто на бдительного красноармейца, банально позавидовавшего «богатству» попавшему не в его руки. Надо проводить разъяснительную работу, а то… Не отмоемся короче.

Командую построение. Выражаю бойцам благодарность за отличную боевую выучку и храбрость, проявленную в бою, за спасенное от немцев имущество и трофеи. Подчеркиваю превосходство нашего оружия, позволившего с небольшими потерями уничтожить многократно превосходящего противника. Осторожно допускаю ношение трофейных автоматов и пистолетов в период боевых действий и походов, но не в повседневной жизни, тем более в местах постоянной дислокации. Намекаю, что предстоит как минимум «собеседование» с представителем политотдела. Указываю, что в соответствии с уставом, у красноармейца всегда должен быть опрятный внешний вид, для чего, необходимо иметь при себе, как средства личной гигиены, так и возможность починить и привести в порядок форменное обмундирование. И если немцы подло лишают нас такой возможности, уничтожив имущество прямо в казармах, у бойца появляется законное право восполнить свои потери за счет врага. Затем легализую их трофеи, объявив, что от лица командования и себя лично в качестве поощрения за бой на аэродроме все без исключения, награждаются ручными часами, а за парашютистов — личным холодным оружием. Прошу Сомова занести это в журнал боевых действий подразделения.

Пламенная речь производит должное впечатление на бойцов, а лейтенанты смотрят на меня с нескрываемым обожанием в глазах. Они первыми понимают подоплеку этого действия. Ну а что вы хотите, я высидел кучу различных совещаний, сам неоднократно был докладчиком. Могу без подготовки выдавать целые абзацы дежурных, но идейно правильных фраз и выражений, в том числе обосновывать целесообразность любых, даже самых абсурдных решений. Теперь нам почти не страшен самый дотошный «блюститель чистоты рядов». Бойцы, пусть не так красиво, но выдадут версию, которая поможет им избежать назойливого внимания и желания изъять «неправильно нажитое».

Пора в путь. Наскоро допрошенный пленный рассказал, что расстрелянный нами десант, это только одна из групп военно-воздушных сил Вермахта, забрасываемых в тыл, для окончательного окружения Минской группировки наших войск и блокирования дорог. Такие же группы, в том числе с использованием тяжелых планеров, должны высадиться в районе реки Березины, для обеспечения переправы движущихся в первом эшелоне немецких войск. Встречаться с регулярными частями, имеющими реальный, двух летний опыт боев и четкую боевую слаженность совсем не хочется. По большому счету нам просто дважды повезло. Бессонная ночь дает о себе знать. Я должен был помнить, что немецкие парашютисты проводят выброску не так как наши. Конструкция парашюта у них отличается и позволяет прыгать головой вниз, что значительно снижает время нахождения в воздухе. Кроме того воинская подготовка превосходит мой взвод охраны на порядок. Если бы парашютистам удалось соединиться с диверсантами, подавшими сигнал боюсь, нам бы не помогло и преимущество в пулеметном вооружении.

Солнце начинает палить немилосердно, жара больше тридцати. У Кюбеля, как его прозвали лейтенанты, есть раскладная крыша, но когда она нагреется, будем сидеть как в духовке, да и не умеем мы ею пользоваться. Бойцы в грузовиках, как-то умудрились приспособить маскировочные сети, и тень есть и продувает. Скорость колоны не превышает 20 км/ч, иначе раненых растрясем, и пыли будет больше. Хотя куда уже больше, кажется, что нас просто обсыпали ею. На зубах скрепит, к телу липнет. Бойцы, те, что раньше этого не сделали, перед самым отъездом, переоделись в летные комбинезоны, им хватило ума, после того как утром пыли на дороге поглотали. По моим расчетам до Борисова остается километров тридцать, если мы не заблудились. Нужно возвращаться к трассе, а то ни одного ориентира не вижу. Дорога вьется вдоль лесного массива, но тенька нет. Чтобы поменьше собирать пыль, мы обогнали ЗИС, идущий головным и теперь возглавляем колону. По карте, если я ее правильно читаю, впереди должен быть перекресток, там и свернем. А вот, наверное, и он. Видно, что из леса пересекая наш курс, пылит кто-то. За кустарником и перелесками не рассмотреть ни чего кроме шлейфа пыли. Скорее всего, отступающая часть или беженцы торопятся к переправе. К перекрестку как раз вместе должны подъехать, но торопиться не будем, пусть пыль уляжется.

Выезжаем из-за крошечной, буквально в десять деревьев с невысоким подлеском рощицы, растущей как раз у перекрестка. И мягко говоря, охреневаем. Прижавшись к обочине, стоят два колесных броневика. Один как наш Кюбель, только побольше и бронированный, сверху торчит какая-то хрень, похожая на решетку мангала, наверное, антенна. Второй трехосный, тоже с открытым верхом, но уже посерьезней, над кабиной даже МГ установлен. К нам направляется, рассерженный немецкий офицер и, размахивая зажатым в руке стеком, начинает орать. Еще шестеро в немецкой форме, справляют естественные надобности, рядом с дорогой и покуривают. На лицах предвкушающие улыбки. Как только оседает поднятая резким торможением пыль, немец останавливается с открытым ртом, а солдаты пытаются схватиться за оружие. Одним движением выскакиваю, через борт, забывая открыть дверцу. С ходу наношу удар босой ногой в грудь офицера и того буквально сносит назад. От боли ору так, что кажется, даже листья в роще осыпаются. Приседаю на колено, так как нога не держит, но автомат направлен на группу солдат:

— Хенде хох, суки, все здесь ляжете.

Лязгают затворы в машине, лейтенанты теперь тоже без автоматов ни куда. В три ствола мы их за пару секунд положим, пусть только дернутся. Сомнения немцев развеивает спарка над ЗИСом, выезжающим следом. Аргумент в виде крупнокалиберного пулемета, которому броня этих скорлупок на раз, помню, как простой ДТ насквозь похожую пробивал, позволяет нам обойтись без стрельбы. Не хотелось, бы шуметь, колона от которой эти любители проорать отстали, ушла не далеко. Вдруг там техника посерьезней окажется. Офицер пытается сесть, восстановить дыхание и достать оружие одновременно. Все три действия у него получаются плохо, взгляд до сих пор мутный. С наших машин ссыпаются бойцы и бегут вязать немцев. Еще двоих вытаскивают из броневиков, наверное — водители.

— Вот на минуту Вас нельзя оставить, везде немца найдете, — притворно ворчит сержант, помогая мне встать. — Куда добро складывать будем, забито уже все. Не война, а какой-то поход на рынок, все с прибытком.

Вокруг весело смеются красноармейцы, привычно и по хозяйски собирая оружие и имущество пленных. Обращаю внимание, что ценности и личные вещи сдают в вещмешок тому, самому невысокому пареньку, которого на аэродроме приметил. Получается он у нас за старшину. Не пропало зря мое выступление, отношение к трофеям изменилось, ну или набрали уже столько, что лишнего не надо. Хочется думать, что первое.

Припрыгав на одной ноге к машине, спрашиваю, чего там немец на нас орал. Летчик, как самый знающий, поясняет, что немцы, где-то потеряли часть колоны и думали, что это мы. Кюбель ввел их в заблуждение, у командира роты такой же.

— Это, что же немцы десант сами себе в тыл высаживают? — удивляюсь я и прошу подвести немецкого офицера.

Короткий допрос проясняет ситуацию. Нам достался заместитель командира разведывательного батальона, 18 танковой дивизии немцев, из группы армий «Центр». Батальон направлен с задачей, захватить промежуточный опорный пункт в 30–40 километрах от Минска, для завтрашнего рывка на Борисов, разведать переправы. По трассе Минск-Москва они не пошли, опасаясь засад, а решили с фланга или тыла войти на станцию Жодино. По дороге и так потрепанный в боях за Минск батальон, потерял отставшими несколько машин.

С тоской посмотрев на захваченный транспорт, сетую на отсутствие свободных водителей и командую подготовить его к уничтожению.

— Не надо танкетки жечь, товарищ командир, — раздается со стороны жиденьких кустов, расположенных метрах в десяти от дороги в чистом поле, — не стреляйте мы выходим, и водители у нас есть.

Поднимаясь с земли, на дорогу выходят красноармейцы. Один из них в танковом комбинезоне, на ремне кобура — командир, но знаков различия не вижу. Дав бойца, вид потрепанный, гимнастерки местами посечены, но в руках уверенно держат СВТ.

— Можно сказать, вы нашу добычу увели, — говорит командир, и представляется как майор Говорунов, — два часа в дозоре бойцы лежали, и ни кого. А тут зовут — колона, колона. Думали наши, а тут вот… Когда эти отстали, — кивает в сторону техники, — мы уж напасть хотели, да увидели пыль с вашей стороны, и решили обождать. А потом ты капитан немца хрясть и как заорешь. Не поверишь, чуть сами не обделались.

— Документы можно посмотреть, — не тороплюсь я брататься с незнакомыми людьми, — мы тут уже встречали наших, оказавшихся не нашими.

— Мы и сами таких встретили, — говорит Говорунов, протягивая командирскую книжку.

Когда лезет в карман гимнастерки, под комбинезоном вижу две шпалы в петлицах. Книжка как книжка, у мня такая же. В меру потрепанная, скрепки чуть тронуты ржавчиной, отметки на месте. Сейчас для немецких диверсантов рай. Не нужно специально готовить документы, бери с мертвого тела и вперед. Мешанина частей такая, что проверить законность нахождения человека в тылу, просто не возможно.

Бойцы тоже достают, свои книжки, ну там смотреть тоже особо нечего. Даже фотографий нет. Конечно в местах постоянной дислокации, особенно в гарнизонах подделку, можно вычислить на раз, есть куча способов. Но сейчас важно другое. Документы и оружие не бросили, имеют какой-то план действий, в нынешних условиях, когда маршалы в крестьянской одежде убегают, это уже показатель стойкости.

— Кто, откуда, сколько вас, где расположились, — вываливаю все вопросы разом. Мы, в общем-то, задерживаться не собираемся. Нам к передовым частям выходить нужно, и раненых в госпиталь определить. Замешкаемся и все, биография на всю жизнь испорчена — был на оккупированной территории, доказывай, что не верблюд.

Рассказ майора для этого времени хрестоматиен. В составе учебного танкового батальона были подняты по тревоге и направлены в Слоним, на помощь нашим окруженным войскам. Там собирался танковый кулак, для контрудара. Его машина БТ-7 вышла из строя, поломка небольшая, планировали устранить быстро. В помощь остался один из экипажей. Через пару часов догнали своих, вернее нашли место, где танковый батальон перестал существовать. На узкой лесной дороге технику уничтожили. Классическая ловушка — разбомбили голову и хвост колоны, а потом били практически на выбор. Зенитного прикрытия нет, маневра нет, ну и двадцати танков, разных наименований теперь тоже нет. Майор собрал уцелевших, десяток раненых погрузил на броню и отправился назад искать госпиталь, все равно вперед не проехать, а объезды без карты искать не стал. Опять же начальству доложить необходимо, они же рассчитывают на целый батальон, в планы его включили как боевую единицу. Все это вчера под вечер произошло, где-то километрах в ста западнее. Шли всю ночь. Утром километрах в пяти отсюда нашли госпиталь, точнее кучу подвод, стоящих в поле. Медсанбат какой-то стрелковой части эвакуировал раненых на подводах. В открытом поле их из недалекого лесочка обстреляли неизвестные, точнее перестреляли всех лошадей. Танкисты помогли раненых прямо на подводах скатить в неглубокий, но широкий овраг. Там же оставили танки, бензин кончился. По лощине дошли до этой дороги, оказывается куст, откуда они вылезли, начало оврага и есть. Всего у него во временном подчинении оказалось: два танка с экипажами; 20 безлошадных танкистов; 11 прибившихся по дороге красноармейцев, 4 санинструктора, 1 врач и больше трех десятков раненых, практически все не ходячие.

— Проезд к вашему лагерю есть? Как то же вы танки туда завели. Или просто сбросили в овраг? — спрашиваю у танкиста. Раненых бросать нельзя, еще день на жаре для них практически смерть. Немцы завтра планируют переправы на Березине захватывать. Если сегодня не пройдем, то придется все бросать и уходить пешком. А куда я пешком уйду, да и жалко бросать все нажитое в тяжелых боях. Пока размышляю, повеселевший танкист, предлагает следовать за ним, и быстро распределив трофейные броневики, ведет головной в сторону от дороги, прямо по полю.

Открывшаяся картина, радости не доставляет. Какой-то порядок наведен, все-таки люди военные. Поводы расставлены в два ряда, имеется навес над подобием операционного стола, на котором лежит боец. Над ним склонились врач и медсестра. Две девушки в белых халатах ходят между подвод, на которых лежат раненые. Отдельно стоит техника, даже посты выставлены. Но общая атмосфера обреченности, прямо ощутимо давит на плечи.

Наше появление вызывает некоторое оживление среди здоровой половины, местного гарнизона, но раненые смотрят настороженно. Чувствуется, что они смирились с тем, что их могут бросить. Но когда появляется техника, с машин спрыгивают, увешанные оружием, уверенные в себе бойцы. Выводят пленных немцев. В овраге разом все меняется, на лицах людей появляется облегчение. Одна сестричка даже украдкой смахивает слезу.

Подхожу к усталому врачу и громко спрашиваю, что бы раненые слышали. Какие нужны медикаменты для срочной подготовки раненых к транспортировке, успеем ли мы накормить их до отъезда, проведена ли сортировка по степени тяжести, то есть первоочередность погрузки. Врач, не смотря на усталость, все понимает и, улыбнувшись, предлагает мне пройти в смотровую. Больной, который перестает бороться за свою жизнь, обречен, он угаснет, не смотря на помощь врача. А тот в ком просыпается жажда жизни, способен на многое.

Семен Маркович, так представился доктор, а точнее военврач второго ранга, от лекарств не отказался, но сказал, что в поле раны лучше не чистить. Все что могли они для раненых сделали, даже накормили — сварили похлебку из конины. Требуется эвакуация и дальнейшее лечение в стационарных условиях. И выжидательно на меня посмотрел. Я ответил, что ни кого не бросим, нужно будет, пленных в телеги запрягу, но вывезем всех.

Заправили танки, спустили на землю мотоциклы, водителей теперь много, переложили-перераспределили груз. Раненых уложили в машинах. Моим бойцам придется ехать практически стоя. Для немцев выбрали самую вместительную и крепкую телегу, смастерили из оглобель жесткую сцепку, потом связали и усадили. Майор-танкист, увидев, что мы забрали раненых, облегченно вздохнул, обнял меня и отказался с нами ехать. Машины заправлены, а у него приказ. Ни какие мои доводы, что для защиты переправ он нужнее, действия не возымели. Забрал на броню своих безлошадных танкистов, которых мы немного довооружили, и укатил, оставив мне водителей на мотоциклы и броню. Хотел выторговать трехосный броневик, но там я уже разместил под конвоем диверсантов и пленного офицера.

Глава 4

К Березине выбрались через три часа в районе Ново-Борисова, и направились к самой крупной переправе. Масса отступающих войск и беженцев при подходе к мосту угрожающе нарастала. Многие красноармейцы шли без своих командиров и даже без оружия. Перед мостом стоял блок пост, так бы его назвали в моем времени. Курсанты с черными петлицами сортировали подходящих к мосту, отделяя военных и лиц призывного возраста. Гражданских пропускали по одной стороне моста, всех остальных направляли к заградительному отряду по другой. Из военнослужащих, отбившихся от своих частей, прямо здесь же формировали сводные отряды для обороны города.

Нас, как организованную колону, пропустили без очереди, хотя по глазам старшего заставы, было видно, что он отобрал бы у нас все, да еще и самих поставил в строй под ружье. Он указал, где находится госпиталь, и дал сопровождающего, что бы немцев доставили в штаб обороны города. Пленные немцы, трофейная техника и оружие производили на всех встречных сильнейшее впечатление. Люди своими глазами видели, что немца можно бить. У бойцов, направляющихся на позиции, светлели лица, из взгляда уходила обреченность, в движениях появлялась уверенность.

Раненых доставили по назначению, госпиталь находился на самой окраине города, почти на выезде в сторону Орши. Как только освободилась одна полуторка, загрузили в нее всех немцев, кроме двух радистов — диверсанта и парашютиста. Сопровождающий сильно нервничал, и все время поторапливал, даже не дал привести себя в порядок. Хотел сапоги надеть, все же к начальнику гарнизона едем. Я уже успел выспросить, что руководит обороной корпусной комиссар Иван Захарович Сусайков — начальник Борисовского танкотехнического училища. Это его курсанты и преподаватели организовали строительство оборонительных сооружений вокруг города и формировали отряды из отступающих. За три дня набрали около десяти тысяч человек. Я слышал, про него только, что он молод, в 1937 году в звании капитана окончил Бронетанковую академию, успел повоевать, хороший командир и управленец. Подвела нога, которой немца пнул, ни как не хотела пролезть в голенище сапога. Пришлось опять в «чунях» идти — просто позорище, хотя официально я числюсь ранбольным, и послабления мне положены. Сомов от почетной миссии отказался на отрез, сославшись на то, что я официально объявил о принятии командования на себя, — понимает, что ни чего хорошего от встречи с местным руководством нам ждать не стоит. Уж больно все взвинчены.

Прежде, чем уехать я накоротке с ним переговорил, а потом громко отдал команду по окончании выгрузки следовать, в соответствии с ранее полученным приказом командования, в распоряжение части. После чего с пленными и сопровождающим убыл в штаб местного гарнизона.

Здание училища оказалось покинутым, и мы проехали, мимо не останавливаясь. Оказалось, что как только появилась связь с командованием, а ее не было до 26 июня, Сусайков развернул штаб, в здании недалеко от реки. До этого он с командирами мотался по десяти километровому участку обороны, полукругом, возводимого вокруг города.

Когда проезжали мимо комендатуры обратил внимание, что бойцы грузят имущество в машину. На мой вопрос, что происходит, комендант охрипшим голосом прокричал:

— Есть приказ маршала Тимошенко оставить Борисов, перейти на ту сторону Березины и там, не пуская немцев, защищаться до последней капли крови!

Я посчитал приказ правильным, если взорвать мосты и укрепиться на том берегу, то есть шанс продержаться пару суток, и то при условии стойкости защитников, которые выдержат постоянный артобстрел и налеты немецкой авиации. Пока я не увидел ни зенитной, ни полевой артиллерии. Танков и бронетехники тоже не наблюдается. Кроме курсантов реальной силы здесь нет. Десять тысяч морально сломленных солдат, один раз бросивших оружие, бросят его и второй. Как только немцы прорвут оборону и рванут к переправам, город уже не удержать. Единственный шанс водная преграда. Березина в этих местах не широка, есть и броды. Но пока танки останутся на том берегу, немец наступать не сможет.

За размышлениями подъехали к штабу. Встретили меня, прямо скажем не очень ласково. Ну да правильно, встречают по одежке. Усталый, грязный — только лицо успел умыть, на ногах черте что. Правда оружием увешан, как говорится с головы до ног, за плечом автомат, на боку маузер в деревянной кобуре, на ремне подсумок, за поясом граната «колотушка». Про нее просто забыл, все из-за спешки. Прервав мой доклад, Сусайков спросил: — Пленных доставили?

— Так точно, — хочу продолжить, но меня прерывают.

— Свободны, оружие и технику сдадите капитану Иващенко.

Конечно, рассчитывал на более теплый прием, но долгое общение с вышестоящим командованием, лишило меня пиита перед ним. Видел я и более строгих начальников, после разговора с которыми, полковники прямо в приемной умирали, сердечко не выдерживало.

— Служу трудовому народу, — громко отвечаю и поедаю начальство глазами, выражая всю степень восхищения мудрым решением. Вижу, как сначала растерявшись, а потом, начиная закипать, Сусайков набирает воздух, что бы порвать меня как тузик грелку.

— Кому передать захваченные в бою документы и карты с расположением немецких частей на сегодняшний день, — подгадав момент успеваю вставить, до того как обрушился начальственный гнев.

— Какие карты, почему не доложили — гнев руководства переведен, на менее расторопного сотрудника. Скорее всего, он и доложил командующему информацию, в таком виде, что меня, и слушать не захотели и имущества лишить пожелали. К чему группе оборванцев столько техники, а потом можно показать начальству себя неплохим хозяйственником — смотрите, а вот вам и штабные машины, и мотоциклы и грузовики.

— Товарищ корпусной комиссар, — начинаю доклад по новой, — взвод охраны штаба ВВС Западного особого военного округа выполняя задание командования по обеспечению сохранности имущества и эвакуации его к месту дислокации, в районе Минского аэродрома вступил в бой с ротой противника. В ходе боя уничтожено две единицы бронетехники, четыре автомобиля, три мотоцикла до сотни солдат, взяты трофеи. В районе Жодино во встречном бою уничтожен десант противника в количестве 35 человек и группа встречающих их диверсантов в количестве 10 человек, взяты трофеи. В 30 километрах от Зембино захвачены две штабные машины, офицер и восемь солдат противника. В госпиталь доставлено 35 тяжелораненых красноармейцев, из медсанбата 145 стрелковой дивизии. Личный состав и транспорт направлены в тыл, согласно ранее полученного распоряжения. Доклад окончен.

В кабинете повисает тишина. Всем нужно переварить услышанное. Теперь у нас не так просто все забрать. До рапорта я был никому не известный капитан, каких вокруг сотни. Теперь я представитель штаба ВВС округа при исполнении должностных обязанностей, имущество больше не бесхозное, а собственность ВВС, а что бы даже соблазна не было — официально уехавшая.

— Что с ногами капитан, — спрашивает полковник, разряжая обстановку.

— Граната разорвалась, — говорю полуправду. И отдаю два планшета, снятых с немцев. В один все документы не поместились.

— Ладно, извини капитан, если что не так, — говорит Сусайков, — гарнизон, которым я располагаю, имеет сплоченную боевую единицу только в составе бронетанкового училища и немногих пограничников. Остальной состав это сбор «сброда» из паникёров; бойцов, деморализованных тяжелой обстановкой; командиров, следовавших из командировок, отпусков и лечения; и все это со значительным процентом приставших к ним агентов германской разведки и диверсантов. Не хватает техники, артиллерии, оружия, боеприпасов, продовольствия, топлива, транспорта — да всего. Это делает гарнизон Борисова небоеспособным.

Это он говорит уже не столько мне, сколько обращаясь к сидящему у развернутой карты подполковнику, — где Ваша дивизия? Без ее поддержки мы город не удержим. У меня всего 10 танков и 2 противотанковые батареи. Кстати капитан можешь связаться со своим штабом, будет авиационная поддержка?

— Даже точного места дислокации не знаю. Думал, сюда перебазировались.

— Ищи в Могилеве, там Шапошников со штабом, или в Смоленске — подает голос подполковник, и продолжает прерванный моим появлением разговор — наши передовые части, находятся под Оршей, дивизия на марше. Приказ штаба фронта о сосредоточение на восточном берегу не получен. Пока вперед выдвинули разведку на транспорте, по предварительным данным в 30–40 километрах от Борисова немцев нет.

Завели пленного, и я попросил разрешения уйти. Не чего мне делать на таких совещаниях, запросто могут повесить ответственность за отсутствие авиации — как же представитель штаба. Уже выходя, услышал просьбу подполковника дождаться его. Ну, я не гордый подожду, этот точно ни чего из имущества не попросит. Свежая кадровая мотострелковая дивизия второго эшелона, танковую армию надолго не остановит, но немцы наконец-то кровью умоются. Надо будет только подсказать тактику подвижной обороны. Местность этому способствует, есть три неширокие реки, на небольшом удалении друг от друга, как раз по ходу наступления на Смоленск. Используя, танковые и артиллерийские засады, диверсии в тылу — выбивать основную наступательную силу немцев, танки и автотранспорт. Действуя на фронте шириной несколько километров и заняв удобные рубежи, используя все наличные огневые средства дивизии, сдерживать продвижение танков противника, вынуждая его разворачиваться в боевые порядки и замедлять продвижение вперёд. Под прикрытием темноты используя автотранспорт основные силы отводить до нового удобного рубежа обороны. На старых позициях оставлять отряды прикрытия, имитирующие присутствие крупных сил, вынуждая немцев напрасно тратить снаряды и бомбы. Такая тактика позволит избежать непоправимых потерь, неизбежных на постоянных позициях при господстве вражеской авиации. Кроме того, стремительные и неожиданные манёвры и контратаки введут противника в заблуждение, не давая ему обойти порядки дивизии, что было излюбленной тактикой немецких военноначальников в начальный период войны.

Светлые мысли только сформировались в голове, как на крыльцо вышли два командира, полковник и подполковник, очевидно, они хорошо знали друг друга, так как в разговоре обращались по именам. Закурив, направились ко мне. Первым заговорил полковник.

— Вот лицо у тебя капитан открытое доброе, но чувствую, что жук ты еще тот. Не верю, что весь транспорт отослал. Поделился бы трофеями, очень уж надо.

Заранее зная, что просто так не отпустят, уже решил, что отдам трехосный броневик, тем более он штабной и корпусному комиссару пригодится больше, не на Эмке же ему позиции объезжать. Еще отдам мотоцикл и полуторку, которая похуже. Оружие трофейное, что не на руках, все отдадим и патроны к нему, гранаты нам в тылу не нужны тоже отдаем.

Озвучиваю, перечень имущества, с которым расстаюсь. Потом задаю вопрос:

— А какие проблемы с топливом, у вас же под боком в районе Жодино, километрах в пятнадцати нефтебаза имеется. Да и склады армейские там есть, а в близлежащих колхозах скотина, не немцам же их оставлять.

— Пришлю, капитана ему все передашь — говорит полковник, бросая сигарету и чуть не бегом направляясь в здание.

— Помочь транспортом? — кричу вслед.

— Сами, — раздается уже из дверей.

— Свежий взгляд со стороны, и сразу хороший результат — говорит подполковник, — расскажи, что по дороге сюда видел, где немец, какие примерно силы, когда здесь будет? Пленный много рассказал, но интересно твое мнение.

Проговорили почти час, выложил, что помнил из истории, перемежая информацией, полученной от пленных. Рассказал о тактике подвижной обороны. Когда рисовал на земле примерные схемы, вернулся довольный полковник и, прислушавшись, стал давать довольно точные советы, указывая привязку к реальной местности. Видно хорошо изучил окрестности. Вдвоем с подполковником они даже накидали план флангового удара по немецким войскам.

Попрощавшись, подозвал капитана, скромно стоящего в стороне с группой бойцов и мы, погрузившись в машину, поехали к заранее определенному с Сомовым месту, на берегу Березины.

Немного поплутав, выбрались к нашей колоне. Место мне понравилось, машины грамотно расставили и замаскировали. Посты выставлены, бойцы себя в порядок приводят, кто-то уже стирается, но оружие у всех под рукой. Сутки всего прошли, а уже совсем другими стали.

Объяснив Сомову, что отдаем и в какую машину грузим, решил искупаться. Когда снимал с себя пропотевшие обмундирование, подбежала девчушка лет четырнадцати.

— Товарищ командир, хотите форму вам постираем, — отчаянно краснея, спрашивает она, а сама косится на котел с кашей.

— Откуда, такая бойкая, — спрашиваю, продолжая раздеваться, — голодная, наверное?

— Да нет, — а сама слюну сглатывает, — беженцы мы с разбомбленного эшелона. Давайте я постираю, а вы мне хлеба дадите, сама не хочу, а малые проголодались.

— И много у тебя малых?

— Да они не мои, собрали с теткой, кого германцы не добили.

— Так сколько вас в конце то концов? — теряю терпение.

— Я четверых подобрала, тетка троих привела, две женщины к нам прибились у них на двоих десяток, да по берегу еще десяток беспризорных ходит. Мы картошки напекли, так и наелись, а малышня плачет, хлеба просит.

— Давай веди всех сюда, поделимся, чем бог послал. Сомов, кто у нас за кашевара пусть детей накормят.

Пока окунался в теплую, речную воду, пока с наслаждением мылся с мылом и брился, привели ребятню. Выйдя из воды, обнаружил, что по нашему лагерю бегает десятка полтора детей в возрасте от четырех до десяти лет. Чумазые, еще недавно одетые в нарядную, а теперь грязную помятую одежду, голодные, но уже спаянные в одну детскую стаю. Эти дети видели кровь, смерть возможно даже близких людей, испытали голод и страх обстрелов, да многое уже пришлось пережить на дорогах отступления, интуитивно они тянутся к таким же как они, вместе легче выжить, вместе не так страшно. Отдельно стояли четыре женщины и девчушка, которая по моей просьбе и устроила нам этот беспорядок. Выглядели они тоже устало и как-то подавленно, но старались держаться с достоинством. Да и не старые они просто измучились, вымотались неизвестностью, неопределенностью своей судьбы, страхом за детей.

— Вы, почему не ужинаете, — обращаюсь к ним, — давайте поедим, познакомимся, потом уже о делах наших скорбных поговорим.

Женщины отнекиваются, но я настаиваю и подвожу их к импровизированному столу. Хлеба у нас, к сожалению, не осталось, но много сухарей и галет. Готова каша из концентрата, заправленная тушенкой. Это мы еще не наголодались, а для женщин и детей это уже деликатес. Многие больше недели в пути. Две женщины с десятком ребятишек оказались женами командиров, которых на второй день войны вместе с детьми комсостава посадили в машины и отправили в тыл. Машин было мало, поэтому в первую очередь вывозили детей, женщины ехали как сопровождение. Потом авиа налет и дальше уцелевшие идут пешком. Дети постарше уходили самостоятельно, за всеми не уследишь, а малышня пока под присмотром. Похожие истории у всех — ехали, разбомбили, дальше пешком по пути подбирая чужих детей. Всего у нас оказалось 24 ребенка, просто не все носились между машин, группка детей чинно сидела в сторонке, это как раз дети из военного гарнизона — дисциплинированные. Детей накормили в первую очередь и без меня, но заметил, что каждый в руке, крепко зажимает ржаной сухарь. От такой картины кулаки сжимаются сами, лучше любой агитации поднимает любовь к родине и ненависть к врагу.

Попив чаю, объясняю женщинам задачу отстирать от крови форму немецких десантников, за что обещаю подвезти их до Смоленска, кормежка в дороге наша. Они энергично кивают головами соглашаясь. Бойкой девчушке ставлю задачу, обойти берег и собрать бесхозных детей, многодетных матерей пусть тоже зовет. Продуктов у нас на неделю для роты, какой их смысл тащить с собой, если дети голодные, а нам на месте паек выдадут. Кашевару говорю, что бы сразу закладывал новую порцию в котлы, будут еще люди. Пожилая женщина предлагает помочь — работала поваром в столовой. Назначаю ее кашеваром и вижу, как боец облегченно вздыхает. Предлагаю женщинам замочить форму, а пока она отмокает перемыть ребятишек, устроить им банный вечер и стирку. Мыло у нас есть, а пока детское сохнет, ребятня может в гимнастерках походить. Летчика назначаю старшим гарнизона, предварительно указав, что гражданские разбивают лагерь в стороне. Сомову предлагаю проехать в город, переговорить с администрацией насчет беженцев, а потом пока не стемнело смотаться на аэродром — Селище в 10 км юго-восточнее Борисова. Достаю, из вещмешка чистую форму, переодеваюсь. Как же приятно после целого дня в пропотевшей и забитой пылью гимнастерке. Раздумываю, не одеть ли вместо формы комбинезон, как почти все наши бойцы — удобно и практично. Нет, поездка у меня деловая, поэтому только форма. Оружие тоже беру с собой, в тылу полно немецких диверсантов, не хватало еще нарваться на них безоружным. Гранаты брать не буду и к автомату только один рожок, подсумки и диски оставлю, хватит того, что бинтом привяжу к взятому пару, для быстрой перезарядки. Конечно, для этого времени не обычно, но мне так удобнее. Сомов тоже вооружился, только взял трофейным МП, пофорсить хочет. Видел, как он себе ППД отложил, что с диверсантов взяли. На выезд взяли ЗИС, он и вооружен, и грузоподъемность пять тон, и сержант с двумя бойцами не помешает.

За время нашего не долгого отсутствия город разительно изменился, с улиц пропал народ, тишина и запустение. Где-то на западе глухо грохочет артиллерийская канонада. Со стороны переправ доносится завывания немецких пикировщиков, взрывы бомб и пулеметных очередей. Все госучреждения уже эвакуированы, ни коменданта, ни партийного руководства нет. Следуем в штаб обороны. Там нахожу начальника штаба — это уже знакомый мне полковник, наконец, узнаю его фамилию — Лизюков. Сразу вспомнился мультфильм «Котенок с улицы Лизюкова». Он благодарит меня за подсказку, уже вернулась первая колона со станции Жодино. Нашли не только бензин, но и армейские склады и продовольственные и на аэродроме под Пересадами, тоже, что-то взяли. Не так много как хотели, но питанием и боеприпасами на первое время обеспечены. Особенно порадовались артиллерийским снарядам для десятка танков и двух противотанковых батарей. На самой станции обнаружили два эшелона с ценным имуществом и состав беженцев. Принимают меры к починке путей и отправки в тыл. Пленного немца с картами и документами срочно затребовали в штаб фронта. Полученные сведения чуть ли не первые достоверные данные о продвижении противника и его численности за последние дни.

— Сусайков на тебя представление написал за важную информацию и пленных, — закончил он краткий рассказ, — ты по делу?

— Детишек собрал два десятка, завтра с утра в тыл увезу. Хотел у местных властей узнать, может еще, где дети командиров РККА эвакуации ждут, да никого в городе уже нет.

— Нет, в этом вопросе ни чем не помогу. Беженцами местные парторганы занимались, на нас мероприятия по подготовке города к обороне.

— Насчет обороны. Вы же всех военных заворачиваете и в строй ставите. Мне бы летчиков и техников забрать. Вы их в пехотную цепь определите, погибнут зазря, а летчика выучить — государство время и деньги затратило. Сейчас из глубины страны самолеты перебрасывают, а кто летать будет, если всех в пехоту. Да и по другим воинским специальностям — артиллеристы, танкисты, саперы, связисты.

— Помог бы чем, а не фронт нам оголял, — беззлобно отвечает. — Хорошо подумаем, может ты и прав.

— Вы мне лучше бумагу дайте, что трофейное оружие у меня приняли, и приказ об откомандировании летного состава в мое распоряжение. А я расскажу, как танки немецкие жечь.

— Договорились.

— Бензин у вас теперь есть, нужно найти загуститель, например гудрон и разливать по бутылкам. В качестве воспламенителя использовать долго горящие спички, примотанные к бутылке. У саперов такие точно должны быть. В крайнем случае, просто поджигается тряпка пропитанная бензином, закрепленная на горлышке. Кроме того пора задуматься о диверсиях на путях следования и тылах немецких войск. Подготовленных специалистов у вас нет, но я видел пограничников. Их учили диверсантов ловить, значит и с противоположным видом деятельности справятся. Создать несколько отрядов по десять человек усиленных курсантами и выбивать технику. Немецкие танки на марше канистры с бензином прямо на броне крепят, одна пуля и танк сгорел. Пробей радиатор у грузовика и колона встала. Сожги бензовоз, и танки без горючего не поедут. Взорви мост, и затор на дороге гарантирован.

— Возьмешься организовать, с твоим командованием вопрос утрясем, снаряжением поможем.

— Вынужден отказаться, самочувствие не очень, я ведь если честно из Минского госпиталя только вчера убежал, прямо перед приходом немцев. Да и груз у нас образовался специфический, как бы без меня дров не наломали. А за доверие спасибо.

— Хорошо настаивать не буду, бумагу тебе подготовят. Бывай капитан, дай бог свидимся, — на прощание крепко пожимает руку.

Закончив дела в штабе, направляемся на аэродром. По пути удачно подбираю двух летчиков истребителей, которых хотели приписать к пехоте. На въезде на аэродром нас останавливает часовой. Прошу вызвать разводящего. Боец свистком подает сигнал и спустя некоторое время появляется старшина в сопровождении еще одного красноармейца. Представляюсь, показываю приказ, на словах говорю, что все военнослужащие, связанные с авиацией, а так же авиационное имущество, переходят под мою ответственность. Прошу провести и ознакомить с расположением складов и их наполнением. А так же доложить о состоянии техники, если таковая находится на аэродроме. Старшина докладывает, что 26 июня, он и три красноармейца оставлены для обеспечения пропускного режима на аэродром. Склады и имущество он под ответственное хранение не брал. В тот же день, как они заступили на пост, была проведена эвакуация. Самолеты улетели, имущество вывезли, личный состав уехал. Что происходит за шлагбаумом им неизвестно, продукты заканчиваются.

Получается, про солдат забыли и если бы я не заехал сюда «помародерить», немцы просто взяли бы их в плен или расстреляли. Объявляю о снятии их с поста и поступлении в свое распоряжение. Затем наступает черед ангаров. Аэродром значительно меньше нашего, но инфраструктура присутствует. Пока сбиваем замки и осматриваем внутренние помещения, посылаю летчиков осмотреть капониры, кажется, что там стоит какая-то техника. Трофеи после Минского аэродрома не впечатляют. Все самое ценное вывезли, время было, поэтому уходили отсюда без спешки. Оружия нет ни какого, патронов пулеметных три ящика, ящик ручных гранат, два ящика динамита в 200 граммовых пачках, бикфордов шнур, сумка с детонаторами, шесть катушек телефонного провода и десяток саперных лопаток. В каптерке нашли десять плащ-палаток и несколько вещмешков с остродефицитным, для каждого солдата товаром, видно личные запасы старшины. В столовой забрали всю посуду и немного продуктов, в основном крупы и рыбные консервы. Нашли пять ящиков хозяйственного мыла, десять пятилитровых бидонов с керосином, пригодных для транспортировки, ящик стеариновых свечей и ящик спичек. В медблоке разжились перевязочным материалом и двумя десятилитровыми бутылями со спиртом, что вызвало оживление среди бойцов. Вроде нашли немного, но машину забили под завязку, а бойцы продолжали нести нужные, по их мнению вещи. Приказал заканчивать, на улице уже ощутимо стемнело, пора возвращаться. Вернулись летчики и сообщили, что в конце полосы свалены в кучу десяток поврежденных самолетов, не подлежащих восстановлению. В капонирах стоят три готовые к взлету истребителя И-16, очевидно дежурное звено, по неизвестной причине брошенное или забытое на аэродроме. Даже не знаю приятный это сюрприз или наоборот. Как поступить с неожиданным подарком? Самолеты не бросишь, за утраченное военное имущество расстрел. Кто виновен, попробуй, найди, а кто обнаружил и мер не принял вот он я. Прошу старшину до утра принять самолеты под охрану. Именно, что прошу, а не приказываю. И оба понимаем, что отказаться он не может. В качестве бонуса разрешаю им дохомячить все, что еще осталось ценного. А что бы ни думали, что бросим, а может и в качестве контроля Сомов оставляет своего бойца. На обратном пути, приходится завернуть в штаб. Там ни кто и не думает спать, кажется, что рабочий день в самом разгаре, снуют посыльные, входят-выходят командиры, кого-то костерит по матушке местный старшина. На пороге встречаю Лизюкова, на мое удивление, отразившиеся на лице, он отвечает:

— В окно увидел вашу машину. Ты вовремя, на ловца как говорится и сам приехал, — шутит, а глаза прямо насквозь прожигают, не суля ни чего хорошего. — Идея твоя о действиях в тылу врага неожиданно нашла поддержку в местных партийных органах. У них уже и приказы о формировании на временно оккупированной территории партизанских отрядов есть, и партактив в леса направлен. Мы подобрали двух командиров, из тех, что местные леса хорошо знают и готовы остаться, бойцов они выберут сами. С тебя инструктаж, вон как ты мне лихо все описал, предложения по экипировке да любая помощь или совет будет кстати.

— Хорошо, сделаем, — вздыхаю я, — где, когда? Времени очень мало, утром они должны выступить, пока немцы к реке не подошли. Потом через передовые порядки пробиваться придется с боем, а это не нужные потери, а то и провал.

— Все понимаем, группы будут готовы часа через два. Где встретитесь?

— Могу здесь, могу в месте нашей дислокации у реки, покормлю их перед дорогой.

— Добро, езжай к себе. Найдем или позовем, по обстоятельствам.

— Я вообще-то с подарком — нашел три истребителя, можно поднять в небо, но только пару раз. Обслуживать не кому, да и нечем. До утра думайте, как распорядиться.

— Нам бы лучше бомбардировщики или штурмовики, что бы по танковым колонам отработать, но спасибо, немцы совсем обнаглели, за отдельными машинами гоняются.

— Утром самолеты должны взлететь, предлагаю провести авиаразведку, у командира звена стоит рация, можно поддерживать связь. А для штурмовки И-16 имеет возможность нести до 200 кг бомбовой нагрузки. Найдете бомбы, значит, будет штурмовка. А пока летчиков ищите.

— Не переживай, команду я уже отдал. Жди пополнения.

Пожав друг другу руки, расстаемся, в этот раз не прощаясь. В машину сажусь с чувством, что меня использовали, то есть взяли много ни чего не дав в замен. После войны сочтемся.

Лагерь встречает нас броуновским движением, народу вокруг прибавилось в разы. Табор, по-другому не назовешь, раскинулся, в разные от нас стороны, захватив метров по сто берега. Горят костры, сушится белье, только что песни не поют, народу на глаз человек триста. И со стороны переправ продолжают тянуться, устраиваясь на ночлег. Сейчас мы идеальная мишень для налета вражеской авиации, еще и кострами себя подсвечиваем.

Не знаю, что летчик читает у меня на лице, но пытается на одной ноге ускакать и спрятаться за грузовик.

— Лейтенант Дукин, ко мне, — и когда он, опустив плечи, подходит, спрашиваю, — Что же ты сука из боевого подразделения сделал. Оглянись, мы же готовая мишень. Вспомни, что ты летчик и представь, как мы теперь сверху выглядим.

Вижу, что Дукин бледнеет еще больше, видимо дошло, как сам заходил бы на штурмовку такой заманчивой цели.

— Сомов, тридцать минут на сборы.

Подхожу, теперь уже к нашим женщинам, зовут их Екатерина и Мария, спрашиваю об успехах. Первым делом говорят, что вещи постирали, детей умыли, накормили и уже уложили спать. Потом рассказали, что нашли и привели еще десяток детей, оставшихся без родителей, и шесть жен командиров тоже с детьми. Всего получается 34 ребенка, из них 5 мальчишек 13–15 лет и 8 взрослых. Объявляю им, что мы уходим — они вместе с нами. Причем уезжаем сейчас. Пусть будят детей и помогают рассадить по машинам, ехать нам не далеко. Ко мне подходит какая-то женщина со стороны табора и пытается закатить истерику с требованием забрать и ее с товарками, предоставив место в машинах. Смотрю, что к ней начинают подтягиваться другие, желающие воспользоваться оказией, некоторые уже с узлами.

— Лейтенант Сомов убрать посторонних с территории воинской части, при оказании неповиновения стрелять по конечностям. Обеспечить беспрепятственный проезд транспорта.

Сомов немного теряется, но ситуацию спасает сержант, при помощи пятерки бойцов оттесняя женщин за периметр наших машин. Они пытаются организоваться для оказания давления, но это не ко мне. Выбор сделан в пользу детей. Лучше спасти немногих, чем загубить всех.

— Вы бы бабоньки не митинговали, а подумали, куда немец ударит, когда столько костров в одном месте увидит. А мест все равно нет, нам своих раненых забирать.

Желающая уехать баба, еще пытается покачать права, но поддержки не находит. Возможная бомбежка, заставляет людей не искать выгоды, а задуматься о сохранении собственной жизни. Когда мы отъезжаем, костры гаснут один за другим. Со стороны леса в направлении колоны вылетает красная ракета. Тут, же с головной машины в сторону запуска уносится двойная строчка трассеров. Проверять попали или нет, не стали. Дальше следуем без происшествий. Место под стоянку выбрали еще днем в лесу за госпиталем, но желание помыться пересилило, и остановились у воды. Теперь вернулись на первоначальное место.

Почти стемнело, но освещения пока хватает. Выбираю то, что мне понадобится для оснащения двух отрядов. Первое обмундирование — откладываю две упаковки по десять комбинезонов, все-таки для леса вещь удобная. Темно-синий цвет, конечно, не то, что хотелось бы, но за не имением лучшего, сойдет. Прошу отрезать несколько кусков маскировочной сети. Обувь думаю, своя будет, но на всякий случай откладываю несколько пар немецких сапог. Четыре полных комплекта немецкой формы, взятой еще на аэродроме. Два плаща мотоциклиста, с касками, очками и крагами. Десяток саперных лопаток, два топора, десять немецких котелков, они удобнее и компактнее наших. Двадцать вещмешков, если не пригодятся, назад привезу. Два ящика мыла, ящик спичек, четыре бидона керосина, мешок соли — это обменный фонд. Дальше оружие: два пулемета ДТ, по два запасных диска и ящик патронов; семь немецких МП с магазинами и подсумками, пять наших ППШ; патроны по ящику тех и других; всем личное оружие — десять наганов и десять ТТ; ящик динамита с запалами; ящик гранат; ножи от немецких карабинов.

Пора ехать, если вспомню, что еще может понадобиться, то попрошу доукомплектовать у принимающей стороны.

В штабе, народ был, но без такого столпотворения как два часа назад. Меня ждали, дежурный офицер предложил пройти в большое помещение на первом этаже, что-то вроде учебного класса. Сказал, что приглашенные подъедут в течении 10–15 минут. Я попросил помочь занести привезенное. За оставшееся время разложил все по примерным комплектам.

Понемногу комната стала заполняться, к моему удивлению пришли: полковник Лизюков; подполковник, представитель 1-ой Московской МСД; подполковник в форме НКВД; партийный работник в полувоенной одежде, наверное, представитель обкома; еще несколько непонятных людей в военной и полувоенной форме. Все они образовали как бы президиум. Я получаюсь докладчиком. А красноармейцы и курсанты слушателями одночасовых курсов. Лихо все провернули, и в Москву доложат, что указание выполнили и запротоколируют все правильно и в случае неудачи козел отпущения уже назначен. А награды и сами распределят. Узнаю старую добрую школу подстав. Председательствует Лизюков, представляет меня как начальника парашютно-десантной службы ВВС Западного особого военного округа, теперь Западного фронта. Так в лице присутствующих я выгляжу гораздо представительней, почти как полномочный представитель ставки. Ладно, хотите цирка «их есть у меня». Хорошо хоть сапоги надел, правда, на два размера больше, но как бы я смотрелся в «опорках» перед высоким собранием. Короткое приветствие, воззвание к патриотизму и героическому самопожертвованию закончено, и слово с молчаливого одобрения руководства предоставляется мне.

Коротенько, на пять минут, клеймлю подлого врага, внезапно напавшего на нашу родину. Указываю, что поражения первых дней, не ошибки военного и политического руководства страны, а недооценка мощи противника недальновидными руководителями на местах. А временное превосходство в танках и авиации обусловлено тем, что вся Европа выступила против нас единым фронтом, но скоро наша промышленность перейдет на военные рельсы, подойдут резервы и мы обязательно собрав все силы, погоним врага поганой метлой до самого логова.

Речь встречают искренними аплодисментами, что для меня не привычно, иронию ни кто из присутствующих не заметил, представитель обкома даже благосклонно покивал головой. Вот, что мне нравится в политработниках всех времен это их непрошибаемая уверенность в понятные только им ценности. В далекие восьмидесятые, далекие как для этого времени, так и для двухтысячных, служил я срочную службу в рядах вооруженных сил СССР, и доверила мне родина, причем силой, выпускать боевой листок нашего взвода. Желая избавиться от почетной, но не нужной мне обязанности, первый, же листок начал с фразы из известного юмористического фильма: «В то время, когда вражеские подводные лодки бороздят просторы мирового океана, рядовой такой-то …» и дальше такой же бред. Вместо отстранения получил от замполита предложение в редколлегию части, еле отбился. Сейчас наступил нате же грабли, так как начал выступление почти так же, только лодки заменил словом танки, а океан на Белоруссию.

Перехожу к делу. Коротко довожу оперативную обстановку без усугубления ситуации. Завтра передовые части 18 танковой дивизии немцев подойдут к городу и сходу попробуют прорваться на восточный берег. Задача по обороне города лежит на курсантах училища и сборных частях, тылы и вторую линию обороны обеспечат части Московской дивизии. Бои предстоят тяжелые, но враг с ходу не пройдет. На собравшихся возлагается важнейшая задача — в тылу противника навести хаос на коммуникациях. Максимально усложнить ему снабжение и пополнение войск. Основное внимание уделить уничтожению вражеской техники, так как немец силен мобильностью, броней и организованностью. Привел примеры уничтожения техники на марше, о которых говорил Лизюкову, вспомнил и добавил новые. Предложил использовать тактику быстрых засад. Обстреляли колону и отошли, не принимая боя, по возможности заводя преследователей в ловушки, например на основе импровизированного огневого фугаса: до 20 бутылок с зажигательной смесью, уложенных вокруг взрывного устройства (противотанковой мины) по радиусу. Горящая жидкость после взрыва поражает площадь до 300 кв. м. Немцы после обстрела, выполняя приказ, должны остановиться и прочесать местность, теряя темп продвижения и время. Несколько раз подчеркнул, что противник, убивающий мирных граждан, не достоин к себе благородного отношения, война всегда грязь. Допросил пленного — убей. Пожалеешь, отпустишь, и он приведет карателей — погибнут доверившиеся тебе товарищи, а задание останется не выполненным. Напомнил, что диверсантов немцы в плен не берут, а пытать будут обязательно, так что в руки им лучше не попадаться. Предложил рассмотреть подготовленную экипировку, описал достоинства и недостатки, возможности маскировки на местности. Определил примерный состав группы: командир, заместитель, пулеметчик, сапер, снайпер, в прикрытии четыре автоматчика, желателен радист, один человек обязательно со знанием языка, минимум двое с навыками вождения. Коротко распределил обязанности и ответственность, намекнул, что взаимозаменяемость в боевых условиях становится необходимостью. Отдельно остановился на применении немецкой формы и действиях по захвату одиночного транспорта, в том числе и для собственного снабжения. Транспорт это мобильность, возможность наносить удары в разных местах, создавая видимость массового применения таких групп. Указав на представителя партийных органов, отдельно остановился нам том, что в дальнейшем группы, возможно, станут основой для создания партизанских отрядов. Поэтому все оружие, боеприпасы и снаряжение, которое бойцы добудут в бою или соберут на местах прошедших боев необходимо укрывать в специально оборудованных местах для дальнейшего использования. Тут же обратился к командованию с просьбой снабдить отряды приказами, дающими право принимать под свое командование любую группу советских войск, выходящих из окружения, если это будет способствовать выполнению задания. Коротко рассказал о возможности изготовления взрывных устройств из подручных средств, и применении ручных гранат в качестве мин-ловушек. Как пример показал самый простой способ выведения пешего противника из строя, достал патрон от ТТ, вставляемый в короткий 1–1,5 см обрезок трубки, подходящего диаметра, укрепленного на дощечке или с забитым концом, где по центру вставлен гвоздик для накалывания капсуля. Наступил, патрон выстрелил тебе в ступню. Остановился на диверсиях на ж.д. транспорте — как правильно подорвать рельс, как повредить паровоз, прострелив паросборник, и о многом другом. Сославшись на сотрудника НКВД, рассказал о действиях немецких спецслужб направленных на выявление наших диверсионных групп, путем внедрения в отряды под видом окруженцев провокаторов и предателей, и о методах их разоблачения. Напомнил о бдительности как основе безопасности. Предложил командирам групп выбрать себе позывной, который впоследствии станет названием отряда, предупредив, что позывной должен быть короткий и хлесткий как выстрел. По просьбе Лизюкова пришлось рассказать о бое на аэродроме с указанием допущенных ошибок.

Устал страшно, хорошо, что в начале лекции, полковник, напомнил собравшимся о моем ранении и мне предложили докладывать сидя. Заканчивая выступление, сказал:

— Дорогие товарищи, все, что я вам рассказываю, это только теория, пусть и проверенная на практике. Вы не ОСНАЗ, а пока лишь рядовые бойцы невидимого фронта, но Мы верим в Вас. Вам самим предстоит в реальных боевых условиях выработать тактику применения своих навыков, для максимально эффективного нанесения врагу ущерба, как в людских, так и материальных ресурсах. Вопросы доверия и безопасности тоже ложатся на ваши плечи. Способы связи командиры групп лично определят с представителями командования. Помните о том, что вы не имеете права на гибель, пока не выполните своего главного задания — изгнать врага с нашей земли. В заключение хочу сделать подарок, так сказать наградить авансом, самого меткого стрелка. Есть такой в зале?

После недолгого совещания, ко мне из рядов, будущей грозы немецкого тыла, выталкивают молодого, крепенького бойца пограничника.

— Что бы бил врага, как наши прославленные отцы и деды, не посрами честь отечества, — с этими словами, беру чехол с винтовкой что, от диверсанта на аэродроме досталась, и достаю СВТ со снайперским прицелом. Честно говоря, хотел зажилить трофей, но «снайперка» не для меня. Уверенно могу стрелять только до 500 метров, а вот интуитивная стрельба из пистолета и скорострелка из автомата на коротких дистанциях — это мое.

Подарок производит неожиданный эффект. Боец, делает строевой шаг в мою сторону, бережно двумя руками принимает оружие, четко разворачивается к залу и срывающимся голосом говорит:

— Служу трудовому народу! — и с секундной задержкой, от распирающих изнутри чувств, — Не подведу товарищи. Смерть немецким оккупантам!

Все присутствующие встают, и зал взрывается овациями, по-другому этот шквал эмоций не назовешь. Я за годы, прожитые без съездов КПСС, отвык от такого проявления чувств. А ведь это прекрасное ощущение, стоять со своими боевыми товарищами в одном ряду и испытывать общий восторг от причастности к чему-то большому.

Видя, что партийный работник порывается закатить речь, я предлагаю разобрать подготовленные комплекты обмундирования и вооружения. Еще полчаса отвечаю на вопросы, вроде — зачем нам столько мыла. Вместо ожидаемого ими рассказа как из мыла сделать супер бомбу, объясняю, что мыло, спички, керосин, соль — это обменный фонд, для меновой торговли с местным населением (бартер). Предлагаю, подобрать личное оружие по руке, кому наган, кому ТТ. После этого тихонько отхожу в сторону. Больше я этим парням ни чем помочь не смогу, дальше они сами.

Посыльный перехватывает меня на выходе и приглашает к корпусному комиссару. В кабинете людно, весь «президиум» здесь. Партийный босс крепко и долго трясет мне руку, видно в чем-то я его сильно выручил. Предлагает перейти на партийную работу суля блестящее будущие. Вежливо отказываюсь, добровольно в банку со скорпионами — да ни за что. НКВДшник в ненавязчивой форме предлагает встретиться в Смоленске, отвечаю, что у меня самого к ним важное дело и подарок. Он заинтригован, но понимая, что завтра, максимум послезавтра, я буду в Смоленске, не настаивает, пока ему и так хватит, о чем рассказать руководству. Есть желание сплавить ему немецких шпионов, но понимаю, что лучше сначала доложиться по начальству. В НКВД свои шпионские игры и интриги. Один из непонятных военных оказывается армейским корреспондентом и просит подробно рассказать о нашем рейде. Соглашаюсь, но только завтра, а лучше встретиться в Смоленске. Наконец все удовлетворили свое желание, что-нибудь от меня получить или просто перекинуться парой слов. В кабинете нас остается четверо: хозяин кабинета — генерал Сусайков, полковник Лизюков, подполковник — представитель 1-ой Московской стрелковой дивизии, так и не узнал его фамилию и я.

— Прямо скажу, приятно удивил — разговор опять начинает Лизюков, — извини, по-тихому ребят отправить не получилось. С вечера представитель от Пономаренко с сопровождением прилетели и началось. Срочно им группы немцам в тыл послать понадобилось, приказ Москвы. А куда, зачем они сами объяснить не могут, ну а тут ты. Честно говорю, выручил, всем очень понравился грамотный подход к решению задачи. И ребята не просто так головы сложат, а пользу принесут, надеюсь не малую. Не поверишь, эти деятели ведь десятка полтора комсомольцев насобирали семнадцатилетних, вооружили, чем попало, и требовали, что бы обеспечили им переход за линию фронта.

— А скажи капитан, чего у тебя нет, — вступает в разговор подполковник, — нужен пленный, вот вам несколько. Хотите броневик — пожалуйста. Собрать группу в тыл — а вот вам экипировки на две, инструктаж в подарок. Спросили авиа поддержку — три истребителя уже готовы. А если я мешок золота попрошу.

— Занести, — не принимая шутки, говорю устало, — только под роспись и с представителем банка или финчасти.

— Шутишь так — недоверчиво говорит он.

— Так заносить.

— Не надо, ну тебя к черту. И если, что ты нам ни чего не говорил, — сразу открещивается подполковник.

— Ладно, шутки шутками, но мы сейчас за соломинку готовы ухватиться, любая помощь, как говорится в кассу — замечает Сусайков, — самолеты немецкие покоя не дают. Подскажешь что.

— Лучшее средство против самолетов это наши танки на их аэродромах, — ворую чужую фразу, — в наших условиях предлагаю оборудовать ложную позицию гаубичной батареи, стянуть к этому месту и замаскировать всю зенитную артиллерию. Когда прилетят пикировщики навести их на цель серией красных ракет. Ну а дальше зависит от везения и меткости зенитчиков. Нанесете им серьезный урон, будут осторожнее, потом повторите еще раз с другой приманкой.

— Все зенитки у нас мосты прикрывают.

— Да никто мосты и не бомбит, немцы их уже своими считают. Могу отдать пулеметно-пушечное вооружение, которое на самолеты ставится. Сделать станки под них, прицельные рамки, переделать систему стрельбы, всей работы часа на три, боеприпасы дам. Все равно мне место освобождать надо, детишек и гражданских набрали, вы обещали летчиков и техников отдать, раненых своих забрать, куда их всех посадишь.

— Если начальник службы вооружения возьмется за переделку, то заберем, и расписку дадим, — говорит Сусайков, — объясни, почему решил, что немец мосты своими считает. Мы неделю фортификацией занимались: противотанковый ров, укрепления, сектора обстрела, орудия пристреляли — кровью умоются.

Видимо я задел больную тему, и спор, как обеспечить оборону доступными средствами, у них давний. Подумав немного, решаюсь, не зря же они меня позвали.

— Товарищ корпусной комиссар, — обращаюсь к нему, приняв строевую стойку, — разрешите высказать свои соображения по сложившейся ситуации.

Он, молча, кивает и предлагает сесть. Вываливаю на них суровую правду, которую командующий видит, но пока не готов принять. На данный момент участок обороны Борисова и переправ, растянут по фронту километров на пятьдесят. Ядро обороны, это курсанты училища, расположенные на самом вероятном направлении атаки, остальные «сбродные» части распределены по всей линии обороны с редкими опорными пунктами, имеющими средства усиления. Ближайшее боеспособное воинское соединение, это Московская дивизия, передовые части которой в 130 км от города. Об этом известно и нам и противнику.

Тактика немцев проста, но от этого не менее эффективна. Атаки мобильных групп по всему фронту, с целью выявления слабых мест в обороне, потом определение направления главного удара. Артиллерийский обстрел и бомбежка по разведанным огневым позициям с целью их уничтожения, затем сокрушительный танковый прорыв с выходом на оперативный простор. Все подготовленные узлы обороны остаются в немецком тылу, снабжение нарушено, паника и беспорядочное отступление. В случае с Борисовом, все еще проще, молниеносный захват мостов, в крайнем случае, бродов, выше и ниже по течению, потом, не вступая в ненужный бой, сразу выход на трассу Минск-Москва, где Московская дивизия уничтожается во встречном бою, после этого открывается прямая дорога на Смоленск. Борисовская группа войск остается в окопах и ведет позиционные бои, с каким-нибудь полком второго эшелона, усиленного артиллерией.

Единственное, что привлекает немцев в самом Борисове — надежные переправы, а точнее бетонный мост и ж.д. переправа. Пока есть уверенность их захвата неповрежденным, все внимание немецкого командования будет сосредоточенно на городе. Главный, а поэтому предсказуемый удар, можно заранее определить и подготовиться. Например, не распылять силы противотанковых батарей по всему пятидесяти километровому фронту, а сконцентрировать на одном, максимум двух направлениях. Устроить артиллерийские засады, минные и огневые ловушки. Кроме того танк на городских улицах уязвим, бутылка с зажигательной смесью или граната на моторное отделение, брошенные из окна второго этажа или крыши здания, и экипаж жарится внутри.

Задача стрелковых подразделений упрощается и сводится к отсечению пехоты противника, пропуская танки дальше. По моему мнению, борьбой с бронетехникой должны заниматься противотанковая артиллерия и специально подготовленные красноармейцы — истребители танков.

Противника нужно удивить неожиданным решением стандартной задачи, например противотанковое орудие можно разместить в доме, пробив в стене отверстие под ствол, или стрелять через окно. Не обнаруживая себя до момента уверенного поражения.

Вокруг полно шпионов и диверсантов. Нашу стоянку, например, грамотно окружили толпой беженцев, развели кучу костров, готовая мишень для немецкой авиации. Когда уезжали, неизвестные пытались обозначить колону при помощи ракет. Поэтому не удивлюсь, что провода к детонаторам под мостами уже перерезаны и подрыва не будет. Предлагаю выбрать наиболее удобное для нас направление и подготовить немцам сюрприз, пусть думают, что они такие гении, а остальные мосты подорвать или сжечь. Пропускаем танки через мост, ограничив их маневренность завалами, рвами, минами, оставляя дорогу в нужном нам направлении, и готовим огневую, минную, артиллерийскую на выбор ловушку. Например, размещаем в нужных местах бочки на четверть наполненные легко воспламеняющейся и долго горящей жидкостью, соединенные детонирующим шнуром. При одновременном подрыве получаем полное или частичное уничтожение прорвавшегося противника и временную деморализацию остальных частей. А мост лучше закупорить подбитой техникой второй волны атаки, используя засадную артиллерию. Пусть тратят силы и матчасть, пытаясь растащить пробку. Честно скажу немец вояка грамотный и сил у него пока много. Замену битым танкам и пехоте он перебросит и с новыми обстоятельствами быстро справится. Удержите позиции более двух суток с нанесением врагу чувствительных потерь — значит, задачу выполнили, позволив создать в тылу эшелонированную оборону. Если будете с Московской дивизией взаимодействовать и дадите немцу вглубь обороны втянуться узким клином, а потом под основание прорыва танковым ударом выбьете у него технику, то просто отлично. А на шоссе я вам про тактику подвижной обороны говорил. Не надо думать, что я такой умный, это все прописано в уставах и разработках под крупные десантные операции в тылу противника, я просто немного адаптировал к нашим условиям. А больших высадок десанта я думаю, в ближайшее время не будет. Слышал наш 4-й воздушно-десантный корпус, где то в районе Березины и Свислочи оборону держит.

— Иван Захарович, — говорит подполковник, обращаясь к Сусайкову, — даже капитан, понимает, что город не удержать. Дивизию на западную сторону ни кто не поведет. У нас четкий приказ, всеми силами держать дорогу на Смоленск. Распылять войска на фронт шириной в 50 километров, преступно. Штабом уже принято решение держать шоссе и второстепенные дороги фронтом в десять километров, с подвижной как назвал капитан, обороной, не позволяя немцам взять нас в кольцо. Кстати Александр Ильич, — кивает на Лизюкова, — такую тактику полностью поддерживает.

— Не просто поддерживаю, а настаиваю. И идею капитана с заманиваем немцев, при должной проработке, считаю вполне жизнеспособной.

— Что я Павлову докладывать буду, почему не выполнил приказ об уничтожении мостов? — почти согласившись, говорит Сусайков, потом вздыхает, — нет, будем стоять до конца.

— Скажите правду, — вставляю свои пять копеек, — прорвались немецкие танки, траками порвали запальный провод. Ведем бой, уничтожили столько-то противника, контратакуем.

Увидев, что Сусайков готов сорваться, подскакиваю и прошу разрешения убыть в расположение. После чего торопливо покидаю кабинет, понимая, что переборщил. Ладно, не маленькие сами разберутся, а мне нужно отдохнуть, слишком уж день суматошный выдался, столько событий за один раз.

Не успел уснуть, как меня будят. На улице только светает, удалось урвать всего пару часов. Кряхтя как старый дед, с трудом поднимаюсь с импровизированного ложа. Спал на земле, просто бросив на траву шинель. Глаза не хотят раскрываться, прошу у бойца воды, что бы умыться. За пару минут заканчиваю утренние процедуры. Возле машин меня ждут два командира, еще два с половиной десятка толкаются дальше, у подъехавшей пятитонки. По форме это летчики и техники, о которых говорил мне Лизюков.

Здоровенный, двухметрового роста капитан, попросивший называть его Севой, оказался зенитчиком, майор начальником тех службы. Приехали они осмотреть вооружение и оценить возможность его использования для зенитной обороны. Сева обмолвился, что уже готовится «гаубичный дивизион», позицию под него определили час назад. Пришлось будить часть личного состава, доставать ящики с оружием, перепоручил это Сомову. Сам пошел разбираться с пополнением. Десять пилотов, из них четверо экипаж бомбардировщика ТБ-3, один со штурмовика ИЛ, пятеро истребители. Четырнадцать человек технического состава — оружейники, мотористы еще какие-то специальности, вдаваться в подробности не стал.

Построил, представился, пояснил, что необходимо снарядить, заправить и поднять в небо три «ишачка». Первоначальная задача разведка, потом штурмовка и возможно отражение атаки пикировщиков. У техников назначил старшего, который должен определить количество персонала необходимого для обеспечения летной работы. Летчикам предложил определиться самим — кто сядет за штурвал.

Подошел к машинам, где увлеченно вскрывали и осматривали ящики. Военный инженер, посовещавшись с зенитчиком, отложил четыре ШВАКа и шесть ШКАСов, а так же почти все боеприпасы к ним. Нам осталось не так уж много. На мое предложение забрать все, они ответили отказом, и так с запасом берут. Майор попросил временно откомандировать с ним не задействованных техников. Командование гарнизона договорилось с железнодорожными мастерскими об изготовлении станков для стрельбы по воздушным целям, но специалисты лишними не будут, а сроки на подготовку обозначены жесткие. Идею подловить бомбардировщики, решили воплотить в жизнь.

Выделив полуторку, отправил команду на аэродром. Через час пара И-16 должна вылететь на разведку. Попросив заварить кофе, присел возле колеса и уснул. Будить меня не стали, так что удалось вырвать у морфея еще часик. Дети уже проснулись и бегали между машинами по своим делам, два четырехлетних карапуза стояли напротив и тыкали в меня прутиком. Пришлось вставать, дел много. Заскочил на аэродром, самолеты с разведки уже вернулись, и летчики наносили на карту обозначения. Рассказал им о подготавливаемой для немецких асов ловушке, спросил совет, как помочь наземной обороне. Летчики уверили меня, что успели изучить расписание налетов и не подведут. Техников озадачил подготовкой самолетов к штурмовке. Бомб у нас не было, но можно использовать бочки. Показал сколько залить, чем разбавить в качестве загустителя, что еще добавить, так сказать для остроты вкуса. Напалма, в классическом виде, не получится, но и так должно выйти неплохо, так как где-то раздобыли сухой краски «серебрянка», а это, между прочим, алюминиевая пыль, самое, то для кустарных термитных боеприпасов. Старший техник выслушав, сказал, что все выполнимо, тем более на учениях именно бочки и сбрасывали вместо бомб. Только спросил, что использовать в качестве запала. Немного подумав, попросил принести стакан. Потом выдернул чеку и вставил Ф-1 вовнутрь, прижав рычаг. Затем показал, как подрезать запал, что бы срабатывание было без обычной задержки. Идея, не моя, но достаточно проста, стакан падает, разбивается, скоба освобождается, происходит взрыв. Что бы граната случайно не выпала раньше времени, обвязал стакан, через донышко бинтом. Как крепить к бочке пусть думают сами, хоть тем же бинтом.

— Неужели так элементарно, — шепчет, уходя техник.

Еду в штаб доложить о результатах разведки. По данным которой, еще до полудня немцы, двумя обходными колонами, выйдут к бродам на Березине, а основные силы движутся по шоссе на Ново-Борисов к основному железобетонному мосту. Не забудут и два других моста, к ним тоже идут колоны, но не так активно. В принципе ожидаемо, о чем вчера и было сказано.

Штаб переехал на западный берег, нашел его не сразу. Колоны беженцев и отступающих частей меньше не стали, значит, переправы еще действуют. Доложил, о ходе разведки, получил бумаги подтверждающие получение от меня военного имущества. Все дела мои здесь окончены, пора и честь знать. Вокруг Борисова на начало войны было около десятка аэродромов, раздумывая, не посетить ли по дороге парочку, чуть не прозевал начало воздушного налета. Девятка «Юнкерсов» заходила на город, вдруг красные ракеты направленные параллельно земле указали на замаскированные артиллерийские позиции. Маскировочная сеть, натянута не до конца и видны стволы крупного калибра. Если бы не знал, что это ловушка, принял бы за чистую монету. Немцы клюнули и, построившись в карусель, стали валиться в пике с противным, сводящем зубы воем. Земля молчала, сотни людей смотрели за разворачивающейся драмой уничтожения очередной воинской части РККА. Вот отделились точки бомб, и передний самолет, выходя из пикирования, на мгновение завис в воздухе. Но еще раньше в это место устремились дымящиеся трассы снарядов и пуль. Показалось, что самолет вздрогнул от множества попаданий. Пилот, не ожидавший такого от ранее не огрызающейся, беззащитной жертвы, неправильно выполнил маневр уклонения, и не набравший достаточной скорости самолет перевернувшись через крыло, кувыркнулся к земле. Выровнять полет ему было не суждено. Второй летчик вывел машину без видимых повреждений. А вот третий просто продолжил падение и воткнулся в землю, видимо удалось повредить что-то важное, так как на «Юнкерсах» устанавливается система автоматического вывода из пике на определенной высоте. Остальные самолеты бросились в разные стороны, торопливо и беспорядочно избавляясь от смертельного груза. Попытку перестроиться и отомстить за полученное унижение, сорвали три наших истребителя вынырнувшие от земли. Сходу перечеркнули трассами, уже поврежденный «Юнкерс», шедший последним, который после этого опрокинулся и, дымя, воткнулся в берег. Еще один самолет, коптя двигателем, пошел со снижением на запад, упав через пару километров. Истребители бросились терзать оставшихся немцев. Строй рассыпался, каждый кинулся спасаться самостоятельно. Задымил еще один «Юнкерс», но с высоты уже падали два «Мессершмитта» отсекая наши истребители, от своих жертв. Заметив опасность И-16, рванули им на встречу, дымные хвосты трасс расчертили небо. Противники разошлись, не причинив друг другу видимого вреда. Наши отвернули в сторону зенитного прикрытия, так как с запада форсируя двигатель, оставляя в небе заметный след, шли еще две немецкие пары. Кинувшийся было на перехват «Мессершмитт», получил несколько попаданий от зенитного прикрытия, и потянул на свой аэродром, сопровождаемый ведомым. Преследовать их не стали. Земля ликовала. Тысячи солдат, офицеров, беженцев кричали, размахивали руками, подбрасывали вверх головные уборы, стреляли в воздух, кто-то плакал от переполнявших эмоций, я сам кричал, срывая голос от восторга. Четыре сбитых и два поврежденных, за пять минут боя это просто фантастика. Потихоньку народ успокаивался и возвращался к своим делам. Наши вопросы в Борисове решены. Штурмовку, с использованием нестандартного боеприпаса проведут без нас, все уже обговорено. Техников и солдат охранявших аэродром, после того как отправят истребители, вывезет оставленная полуторка. Все в путь.

Глава 5

Дорога впереди забита беженцами приходится искать объезд через позиции «засадной группы». Возле воткнувшегося в землю самолета, на фоне креста, позировал Сева-зенитчик с десятикилограммовым ШКАС в руках, со спускающейся до земли пулеметной лентой. Выглядел просто обалденно, лучше, чем Шварценеггер в «Хищнике» с шестиствольным пулеметом. Фотографировал, вчерашний корреспондент, просто светящийся от счастья. Еще бы, наверняка уже и заголовок придумал и статью мысленно написал. Узнав меня корреспондент, махнул рукой прося остановиться. Пришлось припарковаться у одного из домов, обещал же довести его до Смоленска. Пока корреспондент решал свои вопросы успел и самолет осмотреть, посоветовав снять номерную табличку с двигателя для отчета, и с бойцами-зенитчиками переговорить. Сделав еще несколько снимков с разных ракурсов, он подбежал и залез в кузов машины.

Через пятнадцать минут мы подъехали к месту сбора. Наша колона готова к выдвижению, дети рассажены, раненых забрали из госпиталя и разместили в транспорте. Погрузились летчики и техники, которых за время отсутствия набралось около пятидесяти человек. Машина с аэродрома по договоренности догонит нас в пути. Все накормлены, напоены, воды в дорогу запасли. Я пересаживаюсь в «Кюбель» и мы, наконец выезжаем в Смоленск.

По обеим сторонам шоссе между столбами свисают оборванные телефонные и телеграфные провода. Возле дороги лежат трупы, по большей части гражданских беженцев — следы недавней бомбежки. Дорожное полотно в приемлемом состоянии, воронки от бомб в основном в стороне от дороги, за телеграфными столбами. Люди пробираются по краю леса, что бы иметь возможность прятаться во время налетов. Немецкие летчики, быстро приспособившись к этому, бомбят как раз по обочинам, наверное, рассчитывая пройти этот участок быстро и беспрепятственно, сознательно не портят полотно. Но не факт, что увидев военную колонну, не захотят ее уничтожить, поэтому мы начеку, на каждой машине по два наблюдателя и пулеметный расчет.

Вдоль дороги с запада на восток идут дети, старики, женщины, судя по одежде, из Западной Белоруссии, в жалких, превратившихся сразу в пыльные тряпки заграничных пальто с высоко поднятыми плечами. Неприятное зрелище — эти пальто, узелки в руках, модные, сбившиеся набок прически.

А на запад навстречу канонаде на призывные пункты Борисова шли мобилизованные, молодые парни боящиеся опоздать, не желающие, чтобы их сочли трусами или дезертирами. Вперед их зовет чувство долга, и неверие в то, что немцы могут быть, так близко. Отъехав километров на десять, оглянулся назад, и увидел над Борисовом, в районе бетонного моста, большую группу немецких самолетов. Или прилетели мстить за утреннюю трепку или танки уже рвутся к переправам.

Как бы ни хотелось быстрее добраться до конечной точки нашего путешествия, двигаться со скоростью больше 20 км/ч не получалось. Разогнаться не позволяли взятые на прицеп телеги, да и ранее буксируемая техника скорости не добавляла, а избавиться от них нет возможности. Отдав часть груза на нужды обороны Борисова, мы обзавелись новым, плюс людей набрали под сотню. К сожалению, транспорт этого времени слишком капризен, а нормальных дорог пока недостаточно. Колонна движется медленно, а потеря мобильности может иметь критические последствия. Нам же необходимо как можно быстрее достигнуть центра управления войск. Колона по нашим тылам может двигаться и без нашего непосредственного участия, но терять контроль над ситуацией я не могу. Прикинув по карте, принимаю решение, что через сорок километров, необходимо искать место под остановку, так как дети к этому времени, наверняка устанут и захотят кушать. Где-то в районе Бобр-Круглое, должен находиться один из наших аэродромов, сам я там не был, но уверен, что место найдут и смогут организовать стоянку и обеспечить горячее питание. Немецкой авиации над дорогой мы пока не видели, но судьбу искушать не стоит. Дав необходимые указания по обеспечению безопасного движения и определив точку сбора, на двух машинах устремляемся вперед, ища съезд в сторону Могилева, где, по полученным сведениям, может находиться штаб фронта. В отрыв уходят «Кюбель» и ЗИС, скорость передвижения возрастает на порядок.

Перед съездом с трассы в интересующем нас направлении, на обочине видим стоящий грузовик, по осадке определяю, что сильно перегруженный. Останавливаемся спросить у техника интенданта 2-го ранга, не знает ли он, где находится летное поле. Лейтенант отрицательно машет головой, и с каким-то отчаянием просит помочь с ремонтом машины. Оказывается он здесь с ночи стоит, везли снаряды на передовую, но неожиданно машина заглохла, и больше не двигается. С трудом, при помощи пехотинцев, столкнули ее с шоссе на обочину, под деревья. Водитель молодой парнишка, весь перемазанный маслом, виновато прячется за капотом. Даю совет передать снаряды частям, которые направляются к передовой, а негодный транспорт сжечь, или пустить на запчасти. Наполняем ему и водителю водой фляги и следуем дальше.

Попетляв по проселочным дорогам, со стороны Шклова направляемся к Могилеву. Вдруг впереди на ржаном поле раздаются автоматные очереди, стреляют явно из немецкого оружия. В ответ слышатся редкие выстрелы из ТТ. Привстав на переднем сидении «Кюбеля» рукой даю отмашку ЗИСу, как основной нашей огневой мощи, на выдвижение вперед. В полукилометре виднеется небольшая колона, состоящая из легковых автомобилей. Проехав метров триста, с ЗИСа высаживается «десант», который охватывает поле с фланга. «Спарка» крупнокалиберного пулемета начинает огненными струями прочесывать поле, не давая вражеским диверсантам ни единого шанса. Мы движемся следом, на безопасном расстоянии. Когда мне кажется, что с диверсантами покончено, при выходе из машины, неудачно поставил ногу, и на полчаса выбыл из реальности. Когда смог адекватно реагировать на ситуацию, все уже давно было закончено. Сомов мне пояснил, что нами уничтожен десяток немецких диверсантов, которые обстреляли кортеж руководства ЦК компартии Белоруссии вместе с Пономаренко и маршалом Шапошниковым. Диверсанты все были одеты в форму РККА, но вооружены МП-40 и карабинами. Единственный кто был взят в плен, говорил без акцента, при задержании кричал: «Товарищи не стреляйте». Но при попытке задержания попытался напасть и завладеть оружием. Бойцы, наученные предыдущим боем с парашютистами, второй раз на этот трюк не попались, и диверсант был застрелен. Пока красноармейцы собирали немногочисленные трофеи, колона машин направилась в сторону Могилева. Единственное, что Сомов успел выяснить у командования, что нам следует двигаться на Смоленск. Приходится возвращаться. Поплутав с полчаса, в районе определенном как точка сбора, выезжаем к небольшому леску, за которым просматривается летное поле, по крайней мере, видно конус, показывающий силу и направление ветра. Наша колона укрыта под деревьями, вокруг бегают дети, готовится обед, а мы на «Кюбеле проезжаем дальше. Поле именно, что летное, но не аэродром. Запасная площадка, точка подскока, резервная полоса — но не, то на что я рассчитывал. Ни одной постройки, кроме самодельного шлагбаума. Зато присутствует десяток Т-34, и примерно столько же людей в черных комбинезонах. Выхожу размять ноги, и направляюсь к ближайшему танку. Навстречу выходит старший лейтенант с черными петлицами и нашивками. Представляемся друг другу. Узнав, что мы следуем в Смоленск, он был сильно разочарован, потому, что решил, что мы колона снабжения которую, они ждут сутки. Оказывается, несколько дней назад лейтенант Кулик, однофамилец прославленного маршала, вместе с десятком механиков водителей, собранных из разных частей, поступил в распоряжение майора Быкова с задачей получить и перегнать в распоряжение 20-го мехкорпуса десять танков Т-34-76. Эшелон, на котором они должны были прибыть в Оршу, остановили и разгрузили под Красным, так как прошел слух, что впереди высадился немецкий десант. Информация не подтвердилась, но дальше пришлось двигаться своим ходом. Рассчитывали на грузовую доставку, поэтому заправка была по половине бака. Перед поворотом на Оршу, колона была остановлена группой командиров РККА, которые направили их сюда, обозначив на карте это место, как пункт снабжения. Когда вчера они прибыли сюда и поняли, что здесь никого нет, то Быков на полуторке-техничке со старшим механиком умчался в Оршу, решать вопрос со снабжением. Топлива в баках осталось километров на двадцать от силы тридцать, снарядов нет, патронов к пулеметам нет, даже экипажей нет. Продукты тоже заканчиваются. Майор не вернулся, что делать он не знает. Выслушав лейтенанта, предложил ему, вместе с механиками пообедать с нами.

Пока готовится обед, люди отдыхают, водители и техники обслуживают наш транспорт. А я, выяснив, что у нас помимо бензина, имеется четыре бочки солярки, занялся делом. Переговорил с танкистами, что прибились к нам по дороге к Борисову, и с красноармейцами, которых у нас оказалось, почти два десятка. Послал машину к дороге, забрать снаряды под расписку, ну и интенданта, если захочет пристать к нам. Затем взял в оборот танкиста. Показал ему бумагу, подписанную корпусным комиссаром, и объявил, что раз они находятся на аэродроме, то формально поступают в мое распоряжение. Подискутировав на эту тему, пришли к решению, что сидеть здесь глупо — можно и немцев дождаться. Поэтому я пополняю экипажи, заливаю солярку, вооружаю снарядами и патронами. Если до вечера Быков не появляется, то Кулик, с моим приказом на руках, выдвигается в Борисов и поступает под командование Лизюкова. Даю пару советов по тактике танкового боя, так общие сведения, ни чего выдающегося. Рассказываю о сильных и слабых сторонах как Т-34, так и немецких «панцеров» то, что удалось вспомнить, может пригодиться. После обеда и короткого отдыха, построив личный состав танкистов и приблудившихся красноармейцев, объявляю о создании танковой роты. Перед этим в короткой вступительной речи предупредил, что раз мы выходим в тыл, то всех, не относящихся к ВВС, на ближайшем сборном пункте передаю на переформирование. Танкисты и даже пара техников, соглашаются сразу. Половина пехотинцев тоже согласна, пойдут как десант, остальные мнутся. Ну, колхоз дело добровольное, ни кого не неволим. В это время группа немецких самолетов бомбит кого-то в районе шоссе. Лейтенант Кулик, увидев мою озабоченность, подсказывает дорогу, по которой он пригнал сюда танки, в обход Смоленской трассы. Пока ехали, пришлось сначала убеждать, а потом инструктировать Сомова и сержанта пулеметчика. Первого, что это он захватил золото, второго, что победа в бою на аэродроме его заслуга. Мне лишняя слава и внимание со стороны компетентных органов не нужна. А вот разгром парашютистов ни на кого повесить не удалось.

К ужину мы, наконец, добираемся до Смоленска. Раненых, имеющих серьезные ранения, оставляем в госпитале. Всех детей и лиц их сопровождающих, предварительно снабдив продуктами, передаем в специальную службу, созданную при политотделе фронта. Дети и жены командиров РККА это их работа и обязанность. Может, что-то про своих близких узнают, или весточку, что живы передадут.

Приведя себя в порядок, отправился в штаб ВВС Западного фронта. Доложил полковнику Худякову о своем прибытии и кратко рассказал о том, что произошло со мной за эти дни.

— Очень рад тебя видеть, — сказал он, крепко обнимая, — тем более, что и взвод охраны нашелся, а то я думал, что пропали так же, как машина, что я за тобой направил. Говорят, водитель был убит при авиационном налете. О том, что ты жив, узнал сегодня в обед. На аэродроме село звено И-16, один «ишачок» чуть не развалился при посадке, так побит был. Говорят специальная тактическая группа капитана Песикова, созданная для воздушной обороны Борисова. Направлены в тыл, так как исчерпаны все материальные ресурсы, выделенные для ведения боя. Техники осмотрели машины, все имеют свежие пулевые повреждения, патроны расстреляны до железки. Связались с Борисовом, получили подтверждение на два сбитых и два поврежденных «Юнкерса» утром; две штурмовки танковых колон, с серьезными потерями для немцев; и один сбитый «Мессершмитт» днем.

— Да обнаружили на аэродроме под Борисовом три исправных самолета. Корпусной комиссар, говорит, как хочешь, обеспечь авиационное прикрытие. Я у него под это дело всех летчиков и техников из окопов забрал, а то их в пехоту хотели определить.

— Вот это правильно и очень своевременно, техника постепенно поступает, а опытных летчиков уже остро не хватает. А что ты им под крылья повесил? Командарм команду дал подготовить приказ для всех авиачастей — жечь немецкие танки и технику сверху, всеми доступными методами, вплоть до бутылок с горючей жидкостью.

— Не знаю, механики смесь готовили, из того, что под рукой было. Только примерный состав помню. Сергей Александрович, а ведь у меня еще подарки — в боях трофеи взяли серьезные и пленных. Армейских мы еще в Борисове передали в штаб, а пара радистов-диверсантов у меня с собой. Вот документы подтверждающие передачу пленных, трофеев и имущества.

— Отчего сразу не доложил? Нам пленные даром не нужны, сейчас начальника особого отдела кликну, и пусть разбираются, только рапорт напиши, а по имуществу потом определимся.

— Хорошо сделаю, только и это еще не все. Есть у меня специфический груз, точнее его лейтенант Сомов захватил в Минске. Но тут твой совет нужен.

— К чему такие сложности? Хорошо чем могу, помогу.

— Да золото у нас килограмм десять и другие ценности, что именно не смотрели, некогда было. Взяли предположительно у бандитов, приметы записали, трупы там бросили.

— Да умеешь ты удивить. Золото штука такая — это стратегический запас страны. Тут командующему докладывать надо и республиканскому руководству тоже. То, что Пономаренко Пантелеймон Кондратьевич сейчас член Военного Совета Западного фронта это хорошо.

— Золото полностью заслуга Сомова и бойцов взвода. Я только подсказал, как все опечатать, что бы потом не сказали, что чего-то не хватает. Да и сотрудники НКВД и милиции должны присутствовать при передаче, все равно с ними общаться придется. А я с твоего разрешения отдохну, где расположиться можно.

— Выпишу тебе направление на расквартирование, и машину дам, что бы довезли.

— Есть у меня машина, я же говорил, что трофеи взяли. Кстати радиостанция дивизионная на броневике не нужна. А мне, наверное, документ получить необходимо на легковушку немецкую, что бы ни отобрали лихие тыловики.

Поругавшись на меня для вида, Худяков все организационные вопросы взял на себя. Потом налетели представители разных организаций, даже из Гохрана кто-то был. Корреспондент, которого мы высадили у политотдела, опять оказался здесь. И все время смотрел на меня с укором, как же очередная сенсация, а мы ему не сказали. Дождавшись, когда останемся одни, я не удержался и задал вопрос, который мучил меня все последние дни:

— Сергей Александрович, как же так получилось, что несем такие потери и драпаем без оглядки? Мы же рискуя всем, вовремя оповестили авиачасти.

— Не поверишь, этот вопрос задается на всех совещаниях. Уже наверное слышал, арестовали все руководство Западного фронта. Со дня на день ждем нового члена Военного совета фронта Мехлис Льва Захаровича, и он сюда не пирожки привезет. А пока вот почитай, — порывшись на столе, он протягивает лист бумаги, украшенный грифами секретности.

«… Части Военно-Воздушных сил Западного фронта вступили в войну с утра 22.06.1941 г. День этот характеризуется большими потерями, понесенными авиацией фронта от налетов противника, организацией ответных ударов по аэродромам противника Сокулув, Седлец, Лукув, Бяла-Подляска, по группировкам противника в Цехановец, Константинув, Рыгалы, оз. Сервы, Августов, Сувалки, по промышленности в Кенигсберг, Варшава.

За день 22.06.1941 г. авиацией противника были уничтожены на аэродромах и воздушных боях 538 самолетов при 143 самолетах потерянных противником. На следующий день потери сторон соответственно составляли 125 и 124 самолета и к концу июня, т. е. за 8 дней войны наши потери составляют 1163 самолета, потери противника 422. Схему ударов противника по нашим аэродромам и графики потерь см. Приложения №№ 4, 5, 6 …»

Дальше читать и смотреть не стал, разговаривать не хотелось. С трудом дождался ночи и уснул, как только голова коснулась подушки.

Утро 1-го июля могло бы быть прекрасным, но окраину Смоленска уже бомбили. Пришлось вспомнить, что я на войне. Весь день ушел на составление рапортов, отчетов, встреч с представителями различных партийных и силовых структур, получение и передачу имущества. Делопроизводитель штаба выдал мне новое удостоверение, в котором вместо слова «округ» было написано «фронт». В полевой кассе получил «подъемные» в размере двух окладов, то есть более двух тысяч рублей червонцами. Экипировка немецких парашютистов, к моему удивлению, ни кого не заинтересовала, даже транспортные контейнеры вскрывать не стали. Осталось много оружия, форма и разные мелочи, которые тоже ни кому не потребовались, а отдавать на сторону жаба задавила. Пришлось выбивать разрешение на формирование собственного тылового хозяйства. Нас и так-то было немного, а сейчас от всей службы остался я как начальник, да пара командиров, вспомогательный старшинский и сержантский состав оказался разбросан по всем авиачастям. Было предложение зачислить нас в состав разведотдела фронта, но я отказался, предпочитая остаться в подчинении Худякова. Тогда с моего согласия нас объединили с парашютно-десантной службой капитана Старчака. Такое решение меня более чем устроило. Ведь что такое ПДС — это не только обучение летчиков парашютному делу, но и организация выброски и высадки десантов, а так, же снабжение боеприпасами воинских групп в тылу врага, засылка разведчиков-подрывников за линию фронта и еще многое другое. С момента своего создания десантные подразделения, вплоть до преобразования в 1941 году в десантные корпуса, входят в состав ВВС, так что и вся работа по их парашютной подготовке лежит на службе. Без обученных людей делать это очень тяжело. Так, что, скорее всего, Ивану Георгиевичу придется создавать службу заново, тут ему и понадобится помощь, а я к строевой пока ограничено, годен, а штабную работу потяну. Необходимо будет добиться от командования права отзывать из любой части нужного специалиста. Затем наладить в условиях, когда склады брошены при отступлении, снабжение десантников парашютами, оружием, боеприпасами, питанием. Составить список людей, которые будут нужны. А пока заняться текучкой, которой наверняка уже скопилось достаточно, ну и хозяйство, которым мы неожиданно обросли нужно пристроить. А досталось нам не мало. Удалось оставить себе пятитонку, вообще-то это был обыкновенный 4-х тонный трехосный ЗИС-6, но перед самой войной для чего-то удлинили кузов и усилили базу, превратив в своеобразный аэродромный тягач. В дороге его тоже модернизировали, одна 12,7-мм спарка на турели чего стоит. Поставили дуги, натянули маскировочную сеть, умудрились пару листов брони приспособить. Техники и авиамеханики пообещали доработать кое-что по моим чертежам, да и кунг поставить не помешает. Пока решил использовать ее как передвижную каптерку, сложив в кузов и прицеп все наше самое ценное имущество, включая трофеи. Наше потому, что выбил еще отделение бойцов, старшим забрал сержанта пулеметчика. А то, что это за подразделение в составе самого штаба ВВС фронта без личного состава. Вообще-то у меня на них были свои планы, но пока необходимо решить еще некоторые задачи. Две полуторки, Кюгель и пара мотоциклов так же остался за службой, но Худяков сразу положил на легковую машину глаз и сказал, что пока она ему нужнее, а нам жирно будет и не по чину.

К ужину все организационные и хозяйственные вопросы утряс и пошел к Сергею Александровичу как к непосредственному начальнику получать задачу. Предаваться воспоминаниям не стали, поздоровавшись, сразу перешли к текущим делам.

— Главное сейчас, не выброска крупных десантных соединений, к чему мы готовились весь прошедший год, а действия небольших групп парашютистов, выполняющих особые задания — разведка, диверсии. Он подробно рассказал о характере заданий, которые ставит командование фронтом. Прежде всего, это переброска во вражеский тыл наших офицеров связи для вывода войск из окружения, засылка в районы, занятые врагом, разведчиков, подрывников, партийных и советских работников, которые будут действовать в подполье, и заниматься организацией партизанских отрядов, а также их снабжение. Кроме того, в связи с потерей средств связи, на штаб легла задача организации своевременной доставки приказов командования по назначению авиакурьерами. Причем эта задача ставилась как приоритетная.

Ознакомился с авиапарком, на котором предстояло выполнять задачи. В основном это легкомоторные самолеты, в качестве летчиков — инструкторы из аэроклубов с большим опытом, умеющие совершать посадки на любой поверхности, хорошо ориентирующиеся на местности, так как часто вместо штурмана летит курьер. Полеты осуществляются как днем, так и ночью, в любую погоду.

У-2 и Р-5 фанерные бипланы, с высокой степенью надежности, но почти беззащитны. При встрече с вражескими истребителями, вооруженными мощными пулеметами, а то и пушками, они не могут вступать с ними в единоборство и являются желанной мишенью, как для истребительной авиации, так и для огня с земли.

В нашем распоряжении оказались проверенные товарищи и сослуживцы по гарнизону — старшие лейтенанты Балашов, Гаврилов и Волков. Замечательные парашютисты, мастера спорта СССР, участники всех авиадесантных маневров и учений, проведенных в Белорусском военном округе, те, кто закладывал основы советского парашютизма и устанавливал новые достижения. Так Петр Балашов в 1934 году над московским стадионом Динамо с крыла ПО-2 спрыгнул над центром поля, установив рекорд малых высот — всего 80 метров. Падение с такой высоты до земли занимает меньше пяти секунд, а раскрытие купола три с половиной. В сентябре 1935 года в Киевском военном округе состоялись маневры, на которых впервые в мире, на глазах иностранных наблюдателей, при непосредственном участии Балашова был осуществлен массированный выброс 1200 подготовленных десантников. За достижения в парашютной подготовке Петр был награжден орденом Красной Звезды. А на следующий год отличился уже наш округ, была подготовлена и осуществлена выброска без малого двух тысяч десантников. Собственно говоря, после такой демонстрации немцы с итальянцами тоже начали создание подразделений десанта, которые отлично проявили себя в мае этого года при захвате Крита.

Кроме того, старшине Корнееву, нашему штатному укладчику парашютов, имеющему кроме богатого опыта (в РККА с 1938 г.) еще и золотые руки, удалось вывезти парашютное имущество, но в суматохе отступления, подготовленный личный состав, был раздерган по авиачастям всего фронта.

Не успев толком перездороваться, расписываюсь за пакет с приказом — осуществить заброску первой группы разведчиков. Пять человек из фронтовой разведки, без опыта прыжков, со снаряжением. Пошел к Старчаку, он уже успел приобрести какой-то опыт. Пришлось рассчитывать нагрузку, учитывая вес красноармейцев и снаряжения. Определяться, на каком самолете лететь? Где взять кассеты Граховского — люльки, в которых обычно размещаются десантники со своим снаряжением. Погода стала портиться и сбрасывать не имеющих опыта прыжков бойцов, не представляющих как правильно покинуть борт, значит подвергнуть выполнение приказа провалу, еще на начальной стадии. О задании расспрашивать разведчиков не принято, но осмотрев их экипировку перед посадкой, дал пару советов.

Глава 6

Так началась моя служба на новом месте. Вылеты каждый день, выброска по одному и группой. Задействованы были все выделенные нам самолеты, летать старались сложившимися экипажами. Я летал штурманом на Р-5 с пилотом старшим лейтенантом Евгением Тарасовичем. Пришлось на практике отрабатывать тактику и стратегию применения малой авиации. Решать организационные и хозяйственные вопросы, например, сколько надо захватить с собой дополнительно горючего? Где взять подвесные бензобаки? Как действовать при незапланированной посадке в неприятельском тылу?

Часто приходилось развозить приказы — «нанести мощный контрудар во фланг прорвавшейся группе противника. Уничтожить и восстановить положение». Не согласовываясь с обстановкой, сложившейся на данном участке фронта, при отсутствии связи с соседями, утерянном штабами управлении, на неустановленные силы немцев. Порой эти приказы красиво смотрелись на штабных картах, но в действительности приносили больше вреда. Раз в районе Витебска привез аналогичный приказ в штаб стрелкового корпуса. Удивился царящему там порядку. Машины под маскировочной сетью, стройные ряды палаток между деревьями, даже устроены и мелом очерчены дорожки. Казалось бы вот образцовое подразделение, хоть сейчас в бой. Оказалось, что части корпуса расположены в пятидесяти километрах и вторые сутки от дивизий, нет ни каких сообщений.

Принципы организации армии не допускают невыполнения приказов вышестоящего командования. На этом основывается сама ее суть. Даже если тебе кажется, что ты лучше понимаешь обстановку. Даже если ты считаешь решение начальства не грамотным, вредным. На самом деле, может, глупый приказ и неглуп, так как общий замысел всей операции тебе не известен. Люди должны погибнуть, выполняя заведомо невыполнимый приказ потому, что за сотню, а может и за тысячу километров от них реализуется грандиозный план, ради успеха которого имеет смысл послать на гибель дивизию, корпус, армию в кажущейся бессмысленной отвлекающей атаке. Война — жестока.

Во время коротких перекуров или выпавших нам минут отдыха, обсуждая сложившуюся на фронте обстановку не редко высказывались мнения, что предпринятые сразу же после вторжения немцев попытки организовать контрудары приносили один вред и были чреваты негативными последствиями. Самая сильная и боеспособная часть Западного фронта — 6-ой механизированный корпус, так и не проявил себя в боях, потратив моторесурс и горючее в бесполезных метаниях в поисках мифического десанта, бессмысленно растеряв большую часть бронетехники. Потери наших войск были неоправданно высоки. Но, что поделать, если вместо грамотно спланированных контрударов, красноармейцев, по старинке, поднимали в штыковые атаки, на насыщенные пулеметами и минометами немецкие войска. А обещанной артиллерийской и танковой поддержки так и не было, потому, что танковые колоны горели на дорогах без зенитного и авиационного прикрытия, а артиллерия накануне войны осталась без прицелов, которые забрали якобы, а проверку. Я и сам считал, что попытки наступления в условиях, требовавших организации обороны, лишь ухудшали и без того весьма сложную ситуацию. Моя уверенность основывалась на действиях тех дивизий, которые, отступая, сохраняли порядок и успешно сдерживали немцев на дорогах, применяя тактику подвижной обороны, нанося врагу чувствительный урон. Есть надежда, что командование обратит внимание на их успехи и внедрит опыт в войска, хотя бы организованно отходить будут, а не панически бежать. Сводки с фронтов не внушают оптимизма, еще вчера крепкий фронт, на следующий день оказывается прорванным, и образуется еще один малый или большой котел. И мы снова летим в тыл к немцам с приказами, которые теряют смысл, еще до их доставки.

Начало войны оказалось крайне неудачным для наших войск. По лесам и болотам Полесья отступают разбитые в неравных июньских боях наши кадровые части, принявшие на себя первый удар. Некоторые идут от самой границы. При обнаружении в немецком тылу таких, часто сборных отрядов, мы или разведчики сообщаем их местоположение командованию. Затем определяем для них безопасные проходы и маршруты движения. Так в гомельских лесах за рекой Ясельной обнаружили выходящий из окружения отряд, в котором было много летно-технического состава, заинтересовавшись, полетел сам.

Ночь выдалась лунная, и проблем с ориентированием на местности не возникло. Лесной массив, где предположительно должны были остановиться окруженцы, нашли быстро. Короткий облет и садимся на поляну, посреди леса. Пилот свою работу выполнил, теперь моя очередь. Если разыскиваемые здесь, то должны выйти к месту посадки, ориентируясь на шум мотора. Тихо в лесу, не шуршат листвой деревья, не перекликаются напуганные людьми ночные птицы. Только слышно, как невдалеке журчит ручеек. Автомат приведен в боевую готовность, гранаты снаряжены. Бегать, разыскивая по незнакомому лесу, я ни кого не собираюсь. Небольшой опыт таких полетов показывает, что бойцы и командиры РККА сами стремятся к севшему самолету. Ведь это связь с Большой землей, это возможная помощь. Но и про бдительность забывать не стоит, поэтому я в стороне от самолета занимаю позицию, а летчик остается в кабине — призрачный шанс, что если это засада, то он успеет взлететь.

Прошло минут двадцать, показались трое в форме наших бойцов.

— Стой! Кто идет, стреляю.

— Свои мы, из окружения пробиваемся. Отряд полковника Некрасова.

— Старший ко мне, остальные на месте.

Вперед выходит красноармеец, представляется. Прошу проводить к командиру. Документы друг у друга не спрашиваем, темно, да и незачем. Идем, через лес. Везде сидят, лежат бойцы, многие в технических комбинезонах, костров не разжигали. Насколько можно рассмотреть — усталые, голодные, угрюмые лица, но все с оружием. Меня встречает группа командиров. Представляюсь и говорю:

— Мне поручено помочь вам выйти на соединение с войсками. Вот мои документы. А вот карта с обстановкой и направление движения.

Полковник, накрывшись с головой плащ-палаткой, рассматривает карту. Больше под ней поместиться некому, но я и так знаю их маршрут движения.

— Спрашивайте, я поясню.

— Все вполне доступно, спасибо, капитан, — отвечает он, не скрывая своей радости, — я знал, что нас не оставят… И бойцам все время говорил.

Полковник решил меня проводить, и мы пошли напрямик, через кусты. Я, прихрамывая, шел позади, нога опять разболелась; он раздвигал ветви и уверенно прокладывал путь. Некрасова интересовали новости, больше недели они идут лесами, что происходит в Большом мире неизвестно. До полянки добрались довольно быстро, рассказал, что знал, в ответ выслушал немудреную историю полковника. Он возвращался из отпуска к месту службы в Брест, но не доехал. На рассвете двадцать второго июня фашистские самолеты разбомбили в Кобрине состав. Вместе с летчиками сто двадцать третьего истребительного полка и бойцами восемьдесят седьмой авиабазы остался оборонять аэродром. Потом начался их отход, на восток, к своим. Возле самолета достаю свою карту, садимся под крыло и, подсвечивая фонариком, коротко сообщаю:

— При всех не хотел говорить. Вы своих людей лучше знаете, поэтому сможете правильно воспользоваться информацией. Смотрите вот здесь, в стороне от проложенного маршрута, на территории МТС немцы устроили мастерские и склад нашего трофейного имущества. Каждое утро 3 — 4 группы на семи машинах разъезжаются по округе собирать оружие на местах боев, оценивают состояние подбитой и брошенной техники. Потом вывозят или эвакуируют на МТС, где сортируют и ремонтируют. Немцев чуть больше сотни и около сорока пленных красноармейцев, в основном в черных комбинезонах, возможно техперсонал. На самой станции имеется несколько отремонтированных единиц бронетехники, как нашей, так и немецкой. Атака развернутой цепью полностью исключается, в поле положат всех. Необходима группа решительных, отчаянных парней человек двадцать, максимум тридцать. Вот в этом месте, — показываю на карте, — устраиваете засаду на одну из трофейных команд, задача взять их тихо. На двух машинах обычно шесть человек, максимум может быть десять, в том числе двое-трое наши пленные. Разрешается применение только пистолетов, лучше револьверов, тут низина и звук рассеется, до МТС километра три точно не услышат. В крайнем случае, допускается стрельба из трофейного оружия — на него немцы не реагируют, проверено. Захватив технику, проезжаете дальше до леса, где разворачиваете машины, в кузова ложатся отобранные бойцы, по возможности вооруженные автоматическим оружием, наличие пулеметов приветствуется. Обычно немцы принимают пищу два раза в день — утром и вечером. Но на МТС сидят тыловики, продуктов у них достаточно, так, что устроили себе трех разовое питание. Обед у них с 13.00 ч. до 14.00 ч. желательно подъехать к МТС в это время, раннее возвращение не вызовет подозрения. Дальше группе придется действовать самостоятельно. На территории немцы оружия не носят, но в мастерских хватает привезенного. Лучше всего захватить броню, тогда остальное сопротивление подавите легко. Остальная часть отряда выдвинется к объекту только после получения сигнала. Захватив МТС, не торопитесь уходить. Помощи немцам ждать неоткуда, ближайший гарнизон, в пятнадцати километрах. Оцените технику, которая может передвигаться, составьте экипажи, вооружите, заправьте. На машины возьмите максимум боеприпасов, предпочтение отдается патронам в цинках. Поясняю все оружие, и боеприпасы везти с собой не придется. Вот в этом районе сделаете «захоронки», место определите сами, запишете приметы — это для партизан. Если не решитесь на атаку, ни чего страшного, люди у вас не подготовленные, к тому же устали. Это предложение моя частная инициатива. Просто боевая группа из 214-й парашютной бригады задерживается, они склады немецкие по маршруту движения обнаружили, и на сутки опоздают. А с МТС решать нужно быстро пока не усилили охрану.

— Капитан, где так готовят командиров для поручений. Вы точно представитель штаба?

— В красной Армии так товарищ полковник, десантников готовят. Только весь десант сейчас бьется как пехота, удерживая противника, в окопах. А я в штабе ВВС служу, вот и нахватался всякого.

— Понятно, военная тайна.

— Вроде того, но мы отвлеклись. Вот здесь в нескольких километрах от вашего маршрута, есть хутор, на нем, можно, разжиться продуктами. Правда, летчики рассказали, что видели там группу вооруженных мужчин. Это могли быть такие же окруженцы как вы, так и дезертиры или беглые преступники. К сожалению сейчас и такие по лесам бродят. Так, что осторожнее.

Даю еще пару полезных советов, после чего прощаемся:

— Счастливо дойти!

— А вам долететь!

Короткий разбег и мы снова в небе, у нас на эту ночь еще две посадки.

На следующий день получаю задание, установить, что случилось с частями, отступающими из района Слоним. Летим ранним утром, прижимаясь к верхушкам деревьев, вчера дал команду нанести на крылья сверху и фюзеляжи наших самолетов камуфляжную раскраску, что бы хоть как-то обезопасить себя от противника находящегося в вышине. Во время облета территории под Слонимом обнаружили дорогу на много километров забитую нашей сожженной техникой, а рядом с лесным массивом примерно в километре от шоссе Зельва — Слоним заболоченную долину, которая была буквально завалена трупами советских военнослужащих, в некоторых места тела лежали навалом в несколько слоев. В самом лесу валялось огромное количество вещей и военного снаряжения. Трупный запах чувствовался даже на высоте. Страшное зрелище, сражения здесь ни какого не было — была бойня. Фашистские солдаты очень любили сниматься на фоне наших убитых бойцов, да и простых граждан тоже. В будущем я смотрел много хроники о войне и знаю, о чем говорю, но я, ни разу не видел съемок, где была бы показана эта заваленная телами долина. Очевидно, что даже в целях пропаганды, немецкие кинодокументалисты не решились снять подобное.

На обратном пути, не смотря на риск быть сбитыми, снизившись до самой земли, из курсового пулемета расстреляли колону велосипедистов, не меньше батальона. Ну и я немного добавил из кабины, но злость и ненависть остались. Когда вернулись, у меня еще долго от ярости тряслись руки. С тех пор, если не везли десант, всегда брали с собой или бомбы на подвеску, или бочки с самодельным напалмом. Нашелся у нас фанат пироман, который пытался усовершенствовать рецепт, расспрашивая после каждого применения, как прошла бомбежка. Как-то раз днем на аэродром залетел шальной «Мессершмитт». В сторонке стоял, готовый к вылету У-2 с подвешенными бочками. Прицельная была очередь или шальная, но самолет вспыхнул, и пламя не смогли потушить даже песком. С тех пор бочки и другие пиротехнические штучки, брали только в ночные вылеты. Даже удивительно, как до этого ни один наш самолет не сгорел в воздухе, от собственных боеприпасов.

Наши успехи в огнеметании стали известны командованию, наверняка Худяков доложил, и вскоре вышла директива Ставки ГК и приказ Командующего войсками Западного фронта маршала Тимошенко и Члена Военного совета армейского комиссара 1 ранга Мехлис за № 0053:

«С целью уничтожения мотомехвойск и пехоты противника, приказываю:

Уничтожать танки, живую силу, тылы и бензоемкости, авиационные базы и самолеты огнеметанием с воздуха, для чего немедленно организовать удар по главным и самым опасным группировкам противника с воздуха группами самолетов, снаряженных гранулированным фосфором, термитными шарами, бутылками «КС» в РАПах и ведрах Онисько, а так же ампулами веществом «КС».

Задача заключается в том, чтобы выследить цели и скрытыми выходами с разных высот, в зависимости от обстановки и скрытых подходов, наносить уничтожающие удары.

Действия проводить в увязке ВВС армий с действиями наземных войск и самостоятельными ударами авиации фронта.

Командующим ВВС фронта с 10.07 начать действие по танковым частям противника с применением горюче-зажигательных веществ.

Военным советом армий проверить выполнение настоящего приказа и обо всех мероприятиях докладывать».

Стоит отметить, что немцы тоже активно применяли различные зажигательные вещества. Так сводный отряд 19-го мехкорпуса 5-й армии, в количестве 40 танков в результате атаки авиации потерял 7 машин, сожженных порошкообразной массой, рассеиваемой с самолетов, оказавшейся гранулами белого фосфора.

Для ночного бомба и огнеметания приспособили У-2 и Р-5, которые прошли в целом успешно. Прицеливание велось по передней кромке нижнего крыла, бомбы сбрасывались по расчету времени, который был составлен для наиболее часто применяемых высот. Несмотря на достаточно приблизительный метод обеспечения точности бомбометания, были достигнуты неплохие результаты. И мы, и наши коллеги каждую ночь сбрасывали на стоянки немецких войск и их аэродромы неприятные сюрпризы.

На самом деле безвозвратно уничтожить стоящий на земле самолет достаточно сложно, необходимо прямое или очень близкое падение авиабомбы. Пулевые или осколочные попадания от разрыва в стороне смогут вывести самолет из строя, но лишь на время ремонта, которое в зависимости от тяжести повреждений, оснащенности и квалификации ремонтных служб, может составить всего несколько дней а, то и просто часов. Самодельный напалм даже при попадании небольшого количества на фюзеляж, причиняет гораздо больший урон. Да и площадное поражения выше, чем у обычных боеприпасов, что особенно важно, так как о точности бомбометания, в виду отсутствия нормальных прицелов, и говорить нечего. Помню как на учениях, хорошим результатом считалось, если экипаж бомбардировщика «СБ» при бомбометании с высоты 2 км добивался попадания 40 % сброшенных бомб в прямоугольник 200 на 200 метров. Отклонение от точки прицеливания, при идеальных условиях, составляло около 150 метров. Конечно у пикировщиков и штурмовиков результаты совсем другие, но мы, то тихоходная авиация, для нас и такой результат хорош. К тому же, для прицельного бомбометания нужно видеть цель, что при ночном полете и применении противником средств маскировки, представляет определенные сложности. Но тут нам помогали сами немцы. Они тоже активно пользовались аэродромами в ночное время, и для распознавания своих самолетов, применяли сигнальные ракеты, порядок запуска которых нам удалось подсмотреть. А по звуку мотора некоторые типы наших и немецких самолетов различить было сложно, например ПС-84 и «Юнкерс». Так, что подлетая к вражескому аэродрому, давали серию ракет, и после того как включалась подсветка полосы, проводили бомба или огнеметание.

Конечно, потери в авиации впервые сутки войны у нас оказались большими, но не такими критическими, как помнилось из книг. По школьным учебникам я учил, что вероломный удар по мирно спящей стране и ее аэродромам, лишил нас почти всей авиации, что и привело к таким тяжким последствиям. Поэтому так стремился в самом начале своего «попаданчества» принять все силы и меры к приведению частей РККА и ВВС в состояние боевой готовности. А получается это просто пропагандический трюк, который снимал много ненужных вопросов о реальных планах и действиях руководства страны и армии. Давал ответ на вопрос, звучавший на всех фронтах — «Где же Сталинские Соколы?». На самом деле подтвердилось мнение, что лучшая противовоздушная оборона это танки на аэродромах противника. Немцы на первоначальном этапе войны с этим прекрасно справились, захватывая аэродромы, где стояли и целые, и ремонтопригодные, и даже еще в заводской упаковке самолеты.

И, тем не менее, по сводкам, что мне довелось видеть в штабе ВВС фронта, за период с 22 июня по 10 июля 1941 г. на аэродромах и в воздухе нами было уничтожено более тысячи самолетов врага. Только то, что за первые две недели войны немецкие ВВС на нашем фронте потеряли около 800 самолетов всех типов, свидетельствует о том, что, страна смогла найти время и силы для оказания решительного противодействия, и очень хочется верить, что в этом есть и моя заслуга.

Обеспокоенная господством в воздухе немецкой авиацией Ставка еще 8 июля организовала массированный авиационный удар силами и средствами ВВС пяти фронтов при поддержке соединений ДБА по 42 крупным аэродромам противника от Балтийского до Черного моря. Всего были совершены более четырех сотен боевых вылетов. Не знаю, как прошло у других, а ВВС нашего фронта за один день вывели из строя 54 немецких самолета, правда, безвозвратные потери были значительно скромнее. Причем в отчете, с которым мне дал ознакомиться Худяков, указывалось, что за последнюю неделю, только на земле ВВС фронта уничтожили 202 самолета противника, и особо отмечалось, что «потери противника от действия ночных бомбардировщиков не учтены». К сожалению, результаты действия нашей группы, вообще в общую статистику не входили, так как не могли быть подтверждены в установленном порядке.

Глава 7

Работа по забросу в немецкий тыл разведывательно-диверсионных групп стала практически ежедневной. Командование требовало, как свежей информации о продвижении и переброске немецких сил, так и организации диверсий на пути их движения. Ребята летали и днем и ночью. Я днем занимался с группами разведчиков, которым предстояла выброска, пытаясь дать им хотя бы теоретические навыки диверсионной подготовки, больше, чем на азы, просто не было времени — на всю работу не более двух суток. А по ночам с Тарасовичем вылетали в немецкий тыл. Если с армейцами, имеющими, хоть какой-то опыт, было проще, то с добровольцами, присылаемыми партийными органами, для создания на их основе партизанских отрядов, приходилось повозиться. Заброска последних — это инициатива ЦК Белоруссии, курировал которую знакомый мне по Борисову партийный работник, звали которого Илья Сергеевич. Он был одним из помощников первого секретаря Белоруссии Пономаренко, которого после оставления нашими войсками Белоруссии, отозвали с фронта в Москву, для организации партизанского движения. Во время моих занятий и тренировок с комсомольцами, по его просьбе всегда присутствовал неприметный человек в полувоенной форме — конспектировал мои откровения. Илья Сергеевич пояснил, что на основе записей потом выпустят методичку для подготовки партизан. Я согласился при условии, что моего имени в авторах точно не будет. Зато мне удалось выбить бумагу за подписью Пономаренко, позволяющую самому определять готовность групп и по согласованию с куратором адаптировать ставящиеся им задачи к реальным условиям. А то примчался как-то к нам один партийный деятель не малого ранга, привез пару тон листовок. Созвал нас на митинг и больше часа агитировал за советскую власть. Смысл его речи в двух словах сводился к тому, что немецкий пролетариат почти созрел, что бы повернуть оружие против так ненавистного им фашизма. Поэтому группы, забрасываемые в тыл, обязаны брать с собой листовки из расчета не мене 10 килограмм на человека. После предположим подрыва моста, они должны раздавать листовки уцелевшим немецким камрадам с предложением перейти на сторону Красной Армии, а потом для местных жителей, которые обязательно сбегутся к месту взрыва, устроить антифашистский митинг, а закончиться все должно было танцами. Я, конечно, утрирую, но смысл был примерно такой. Все это, кстати, преподносилось, как передавая, инициатива наших коллег по Северо-Западному фронту, которую, они успешно внедрили. Мне за недальновидность и отсутствие инициативы объявили выговор по партийной линии, намекнув, что в ближайшее время о получении наград могу забыть, и очень посетовали, что для отчета ни кого не смогли показательно расстрелять на месте. Представляю эффективность действия таких групп, да ребят фактически сразу обрекали насмерть.

Самое обидное, что как обычно в нашей стране приходилось тратить силы и средства на восстановление того, что когда-то уже было отработано и прекрасно действовало. Еще в конце 1920-х годов в Западных военных округах, боясь нападения войск Антанты, были заложены основы для возможного проведения диверсионных акций силами партизан. Я и сам учился почти в такой же. А в 1932 году под Москвой провели и первые маневры партизанских бригад. Для развертывания в Белоруссии было подготовлено около десяти крупных отрядов численностью от 200 до 500 человек. В приграничных городах и больших железнодорожных станциях из числа коммунистов и лиц им сочувствующих созданы подпольные группы. Для их вооружения на секретные склады завезли 50 тысяч винтовок, пулеметов, боеприпасов и минно-взрывное имущество, одежду, продовольствие. К этому времени в стране действовали три школы готовящие специалистов по партизанским операциям. В начале 1934 года штаб РККА за подписью маршала Егорова издал директиву о создании в структуре Армии диверсионных подразделений. В целях соблюдения режима секретности эти подразделения предписывалось называть «саперно-маскировочными взводами» и формировать их при саперных батальонах, так как главное оружие диверсанта — взрывчатка. На следующий год такие отряды численностью по 40 бойцов, имелись во всех дивизиях РККА, расквартированных в приграничной полосе западных военных округов. Началось создание опорных баз в лесной и сельской местности. Отрабатывалась система явок, паролей, опознания. В 1938 году Егорова арестовали и обвинили в развале армии. Изданная им в 1934 году директива была призвана вредительской, Красная Армия готовилась воевать малой кровью и на чужой территории. Репрессии прокатились по верхушке руководящего состава РККА, командиры среднего звена чистки пережили, но на планах ведения партизанской войны был поставлен крест. На мое предложение не заниматься самодеятельностью, а воспользоваться довоенными наработками Илья Сергеевич виновато развел руками. А позже по секрету сообщил, что то, что не успели развалить наши ответственные товарищи, доделали немцы, захватив в Минске архивы НКВД и военкоматов. Посланные по известным адресам товарищи на связь больше не выходили.

Конечно не одни мы занимались подготовкой партизан-диверсантов и руководителей подпольных организаций. Мне было известно как минимум об одной особой группе, возглавлял которую начальник 5-го разведывательно-диверсионного отдела ГРУ полковник Мамсуров Хаджи-Умар. Правда занимались они в основном организацией специальной сети агентуры в районе Рогачева, Могилева и Орши, и заброской крыпных отрядов. Один такой, численность около 300 человек, был направлен на выполнение боевых задач в тылу противника, как раз перед моим возвращением.

Постепенно мы все приобретали необходимые навыки и нарабатывали опыт. В десантировании малых групп ни кто из моих товарищей сложности не испытывал, все это было отработано еще до войны. Но работа с неподготовленными людьми, с последующей выбраской да еще в ночное время, то еще испытание. Под десантирование больших команд нам выделили ТБ-3 и один ПС-84 или как его позднее назовут ЛИ-2, советское воспроизведение заокеанского «Дугласа» ДС-3.

Выброска парашютистов может выполняться в любое время дня и ночи. При этом каждое время суток имеет свои преимущества и недостатки. Союзник при выброске — ночь, когда появление боевой группы в тылу врага может вообще остаться незамеченным. Даже если противник знает о высадке группы, то ночью нелегко организовать полноценный поиск, особенно когда место высадки точно неизвестно, а иногда и недоступно, если имеются леса и холмы с несколькими дорогами и без наличия своих войск в данной точке. Понятно, что днем легче выбрать безопасное с точки зрения техники приземления место и избежать несчастного случая вроде поврежденной ноги, но дневное приземление может быть легко замечено врагом, а таких ошибок противник, обладающий большой мобильностью, не прощает. Любимым же временем выброски для разведки всех стран и всех времен остается закат. Полет при этом рассчитывается так, что выброска десанта выполняется в последние минуты перед наступлением темноты. Приземление происходит в сумерках, когда света еще достаточно для того, чтобы избежать попадания на препятствие. А через полчаса сгустившаяся темнота скроет бойцов, и у них будет целая ночь впереди, что бы покинуть зону приземления и «замести следы». Подготовленный парашютист может прыгать со сверхмалой высоты от 100 метров, но нашим подопечным, такое не по плечу, поэтому для них определен горизонт в 500 метров. Ночные прыжки тоже не для них. Приходится подстраиваться под обстоятельства, иногда неоправданно рискуя.

Из-за того, что приходилось летать днем, при господстве авиации противника в воздухе, мы понесли первые потери. С задания не вернулся экипаж Р-5 под командованием Волкова, который высаживал десант в районе Росси. Предполагая поломку или полностью израсходованное горючее, что могло привести самолет к вынужденной посадке, мы на бомбодержателях, закрепили дополнительные баки и баллон со сжатым воздухом, для быстрого запуска двигателя. В эту ночь наш рейс был самым дальним из всех, кроме того над районом Росси мы должны были сбросить на парашюте офицера связи. Потом предполагалось провести поиск в месте выброски десанта и возможного нахождения Волкова.

Дорога предстояла не близкая около 600 км в одну сторону, почти на пределе дальности, поэтому вылетели, еще засветло. Под крыльями простиралась наша земля, которую мы вынуждены были оставить врагу на долгие три года, о времени окончания войны и жертвах которые придется заплатить за победу, в этом времени, знаю только я, а длинные ночные перелеты способствуют размышлениям. Как помочь стране и самое главное, чем? Ответ напрашивается сам по себе. Мое личное участие в боевых действиях ни чего в плане исторических изменений достигнуть не способно. Какие бы эффективные одноразовые акции я не провел, для отлаженного механизма немецкой военной машины это меньше чем песчинка, которую жернова истории перемелют и даже не заметят.

Значит, если и можно каким-либо образом изменить ситуацию в лучшую сторону, то это только правильное использование имеющейся в моем распоряжении информации. И тут главное, верно, ею распорядиться. Различных знаний, полученных мной в будущем, наличествует прилично, но что из них можно использовать, разница в техническом прогрессе слишком велика. К своему стыду следует признать, что историческими сведениями по 1941 году я располагаю в очень ограниченном количестве. В мое время история Великой Отечественной широко освещалась, начиная с обороны Сталинграда, то есть с конца лета 1942 года. Много и подробно могу рассказать о «Курской дуге» у меня такой вопрос был на экзамене по истории. Единственное, что не могу объяснить это смысл грандиозного танкового побоища под Прохоровкой. Когда наши танковые колоны с марша, через узкое горлышко единственной дороги, ограниченной со всех сторон непроходимыми оврагами и ж.д. насыпью, вырывались на ровное как стол поле и неслись на окопавшиеся тяжелые немецкие танки. Которые с полутора километров могли спокойно расстреливать Т-34, пробивая даже лобовую броню. В очередной раз немцев тупо задавили количеством и это на третий год войны, когда уже был приобретен опыт боев. Что говорить о 1941-м, из истории которого я знаю только о лютых декабрьских морозах и подольских курсантах с 28 панфиловцами, не пустивших немцев к Москве, и то больше по фильмам. Что творилось летом и осенью мне предстоит узнать на личном опыте и происходящие здесь, меня не радует. За две недели немцы захватили всю Белоруссию и почти дошли до Смоленска. На Белостокском выступе и под Минском остались все боеспособные части Западного фронта, вместе с вооружением, техникой и складами. Войска второго эшелона спешно занимают позиции по оставшимся укрепрайонам на старой границе и отчаянно не успевают. Что бы сбить немцам наступательный порыв, мы постоянно контратакуем, теряя людей и последнюю технику. И ведь, что интересно на последних учениях как раз и отрабатывались действия по уничтожению войск противника при их прорыве из района Сувалок севернее Белостокского выступа. С военной точки зрения Сувалки это тупиковая станция в болотисто-лесистом углу северо-востока Польши с единственной железной дорогой, по которой только и можно снабжать войска противника. От границы и расположения передовых частей 3-й армии до указанной железной дороги по межозерному дефиле всего-то 20 км. По дороге от Августова — 26 км. Удар армии при поддержке механизированного корпуса в направлении железной дороги сделал бы положение танковой группы Гота на советской территории безнадежным. Ни топлива, ни снарядов, ни еды. Плюс постоянный обстрел дальнобойной артиллерией с оборудованных позиций, запас снарядов, которой был рассчитан на 2 месяца боев. Все это прописано в приказах, которые хранятся в штабах и должны были быть вскрыты при начале военных действий. Выполни войска такой приказ и вся военная компания и история пошли бы другим путем, хотя о чем я говорю — давайте вспомним август 2008 года. Целые сутки батальон миротворцев сдерживал наступление грузинской армии на Цхенвал, наши части были приведены в боевую готовность, но отдать команду на выдвижение было не кому, хотя такой вариант событий прорабатывался, и все было готово, как потом назвали, для принуждения Грузии к миру. Ни министр обороны, ни один из его замов на себя ответственность отдать приказ не взял, ждали, пока премьер Путин не вмешался.

Что-то я отвлекся, у меня сейчас задача другая, каким образом доставить такие нужные сведения до руководства страны. При кажущемся разнообразии вариантов я не вижу ни одного реального. Опираться на опыт главных героев произведений жанра альтернативной истории считаю глупым. Я уже рассматривал их способы передачи информации, и тут же отбрасывал или из-за сложности, или наивности. А чаще всего из-за нереальности воплощения. На мой взгляд, такие вмешательства не только не помогли бы, но даже могли нанести значительный вред. Не сказать, что непоправимый, но существенный. Поскольку первым делом все принимаются доказывать руководству Советского Союза необходимость срочного перевооружения и реорганизации Красной Армии. Ни к чему хорошему это привести не могло. Многие историки считают, что первоначальное поражение как раз и связано с тем, что Германия застала РККА на пике реформ и перевооружения. Вон Калашников свой знаменитый автомат придумал в 43-м, а выпускать начали в 47-м, уже под промежуточный патрон. А эти идеи насчет новой формы и бронежилетов из стали, хотел бы я посмотреть, как инициатор будет выглядеть после простого десятикилометрового марша. Здесь бойцы незаметно от командиров стараются все, по их мнению, лишнее не заметно скинуть. В том числе и каски и «рубашки» от гранат и даже патроны, а выданный сухой паек съедают на месте, мотивируя это тем, что «а вдруг убьют, так и не попробую, да и в себе нести легче». Это в Советской армии нормальная боевая нагрузка на солдата составляет около 30 килограмм, поэтому и бегали мы с рюкзаками, набитыми песком, имитируя полную выкладку. Ну и кроме того что наш, что немецкий винтовочный патрон 10 мм брони спокойно пробивает, из-за своей избыточной мощности. Вот к концу войны, когда для захвата укрепрайонов и городов будут созданы специальные штурмовые бригады, тогда личная защита станет актуальной. Ну а в начале войны менять форму, которая хорошо зарекомендовала себя в прошедших военных конфликтах, которая для всего населения страны привычна, удобна, а самое главное имеется в наличие, считаю не целесообразным.

Мысли кружились в голове, ночной полет немного расслабляет, настраивает на философский лад, но не стоит забывать, что с наступлением ночи война не замирает. Не одни мы сейчас в небе. В обе стороны летят ночные бомбардировщики, не спит и противовоздушная оборона, кроме того немецкие асы, набившие руку над Ламаншем, вылетают на свободный ночной поиск. Так что головой все равно приходится крутить во все стороны. А делать это не совсем удобно, так как делегат связи расположился в моей кабине. Но на мне еще и дневные занятия, поэтому, поручив курьеру смотреть за небом, засыпаю.

К Росси подлетели около полуночи, ориентиры хорошо известны, так, что вышли сразу в нужное место. Дождались светового подтверждения с земли, скинули груз и пассажира. Сделали круг и, получив подтверждение, что все в порядке, полетели к месту, где мог находиться самолет Волкова. Через полчаса были в указанном квадрате. Стали кружить на малой высоте. Ночью звук двигателя в небе разносится далеко. Местоположение самолета в небе определить сложно, но сам факт, что мы здесь, должен показать находящимся на земле, что их ищут. Через некоторое время так и вышло — недалеко от кромки леса я увидел условное обозначение «Я свой», а вслед за ним и сигнал, разрешающий посадку.

Сели на краю поля и, после короткой пробежки, остановились, развернувшись хвостом к лесу, на случай экстренного взлета. От кустов отделились три фигуры, в нашем камуфляже «амеба» и не торопясь, давая себя рассмотреть, направились в нашу сторону. Перекрикивая шум двигателя, опознались. Парни оказались нашими десантниками из 214-й бригады. Предложили нам передохнуть и выпить чаю. Мы в полете уже часа четыре так, что согласились сразу, тем более нам их расспросить нужно. Достал из самолета вещмешок с НЗ. Хоть и ругаю постоянно своих, что после вылета без таких рюкзачков возвращаются, отдавая все «окруженцам», но и сам часто так поступаю. За чаем у замаскированного костра, узнали, что десант сюда доставил экипаж Волкова. Приземлился на дозаправку, которая неожиданно затянулась. Пока отсоединили кассеты Граховского, очень уж они снижают аэродинамические свойства самолета и скорость, а она и так у биплана в районе 200 км/ч. Потом пока залили бензин, оправились, прошло два часа. За это время группа определилась, что основную базу, будут делать здесь, так как место оказалось очень удобным. Закончив свои дела, ребята улетели, однако приблизительно через час, самолет неожиданно вернулся, дымя мотором. Попытался сделать круг, заходя на посадку, но зацепившись крылом за поле, перевернулся вверх колесами. Когда подбежавшие десантники вытаскивали экипаж, Волков был еще жив и даже смог рассказать, что были атакованы «Мессершмиттом», смогли кое-как отбиться и, оторвавшись дотянуть до площадки, а вот сесть не удалось. Раны оказались тяжелыми и через некоторое время Николай, больше не приходя в сознание, умер. Похоронили их здесь же на опушке, установив в качестве памятника пропеллер. Остатки самолета, сняв вооружение, сожгли. Простившись с другом, забрал документы экипажа и пожелав бойцам удачи, полетели домой. По пути расстреляли все боеприпасы по готовящимся начать утреннее движение колонам врага, но боль утраты это не приглушило.

Глава 8

11 июля группа армий «Центр» начала очередное крупномасштабное наступление на нашем фронте. Немецкий 39-й механизированный корпус, сломив сопротивление не успевшей сосредоточиться 19-й армии в районе Витебска, через Духовщину начал движение к Смоленску. Несмотря на то, что Полоцкий укрепрайон успешно отражал все атаки противника и нависал над его левым флангом.

Из-за непрекращающихся бомбежек Смоленска и прилегающей к нему инфраструктуры, город полностью обезлюдел еще 8-го числа. Нам тоже поступила команда передислоцироваться восточнее. Расположились рядом с полевым аэродромом под Вязьмой. Выбрали небольшую рощу в полутора километрах от летного поля, что бы ни попасть под случайную бомбежку. К тому же подготовку к заброске групп с нас ни кто не снимал, а для занятий нужно тихое место и отсутствие посторонних. На войне быстро привыкаешь к новым местам, мы не исключение. За сутки нормально устроились. Часть личного состава устанавливала палатки, с землянками заморачиваться не стали, остальные определили и расчистили место под кухню, благо и котел есть и посуды у нас с большим запасом. Получать готовую еду мы должны из летной столовой на аэродроме, но и от дополнительного питания отказываться не следует. Да и просто вечером попить чайку будет хорошо. Бойцы вместе со мной, возле нашего пункта питания, сколотили длинный стол, и навес над ним сделали. Два тента с полуторки для этого хорошо подошли. Вместо стульев установили патронные ящики. Машины, чуть в стороне укрыли маскировочной сетью, организовали караульную службу. Штаб ВВС тоже расположился недалеко, двадцать минут на мотоцикле, мой Кюгель так и не вернули, прочно закрепив его за штабом как разъездную машину, хотя у них свои две легковушки для этого были.

Перед тем как покинуть Смоленск меня пригласили на встречу с генералом Лукиным М.Ф., который прибыл, что бы возглавить оборону города. Он должен был принять под свое командование 16-ю армию, имевшую в своем составе только один 32-й стрелковый корпус (46-ю и 152-ю стрелковые дивизии), но оказалось обе эти дивизии уже введены в бой на подступах к городу с прорвавшимися мотомеханизированными частями и раздерганы для латания дыр в обороне фронта. Лукин только и смог, что сформировал и выдвинул на танкоопасные направления подвижные противотанковые отряды, да приступил к организации обороны из батальона милиции, вновь прибывающих частей и отрядов ополчения. Настроен он был решительно и город сдавать врагу не собирался, по крайней мере, хотел нанести немцам максимальный ущерб. Слухи об относительно удачных действиях во время боев за Борисов и последующих упорных боях Московской дивизии по прикрытию Московской трассы до него дошли, и он даже успел переговорить с раненым корпусным комиссаром Сусайковым. Иван Захарович в разговоре упомянул о шустром капитане десантнике, который много знает и дал пару дельных советов по обороне города и организации огненной ловушки для немцев. При отсутствии под рукой войсковых ресурсов в достаточном количестве Лукин, как грамотный командир, решил использовать все шансы, в том числе и разговор со мной.

Что я ему мог рассказать. Из истории я помню только то, что бои за город шли упорные в течение месяца, до середины августа, при этом войска бились в частичном окружении. Когда и где немцы наносили свои удары и их направления мне не известны. А вот тактику боя в городских условиях я знаю достаточно хорошо. Правда у нас на кафедре боевой и тактической подготовки упор делался на освобождение заложников и уничтожение незаконных вооруженных формирований, то есть мы всегда были наступающей стороной, но думаю, что работая от обратного можно много чего интересного рассказать. Тем более что это укладывается в наступательную доктрину Красной Армии и вопросов ко мне, откуда я это знаю, будет меньше. Начал я с прописных истин, так как уже давно убедился, что когда произносишь, казалось бы, очевидные вещи в слух, то срабатывает интересный эффект. Собеседник не только думает, что всегда это знал, но и начинает считать, что данная мысль ему, же и принадлежит. Поэтому я не сильно отступил от полученных когда-то академических знаний, точнее шпарил как на лекции.

— Бой в городе в тактическом отношении относится к категории боевых действий в сложных условиях. Наступающим подразделениям приходится действовать открыто и на незнакомой территории, против противника, хорошо ориентирующегося на данной местности, огневые точки которого, укреплены, скрыты и замаскированы. Город характеризуется большой плотностью искусственных сооружений, которые образуют кварталы, улицы, переулки, тупики. Войска, действующие в городе на технике, обречены, двигаться вдоль улиц, что резко снижает способность их маневра. Здания представляют собой хорошие укрытия для личного состава, но сокращают сектора наблюдения и дальность ведения огня. Дальность поражения снижается также из-за пыли от разрушенных зданий, дыма и огня горящих строений, разрывов боеприпасов и составляет обычно 100–200 метров. Основной принцип состоит в последовательном захвате одного строения за другим. Наша задача превратить их в узлы обороны, на самых ответственных участках. Для начала предлагаю остановиться на действиях противника при штурме городских зданий, что бы выработать меры противодействия.

На встрече присутствовали несколько командиров разных родов войск, а представитель штаба стенографировал. Начало моей речи фурор не произвело, даже появились скептические улыбки. Но дальше я перешел к конкретике и настроение сразу поменялось.

Первым делом обратил внимание присутствующих на то, что переносить опыт действия войск в полевых условиях, на бои в городе, используя приёмы полевой обороны не эффективно, так как организовать сплошную линию обороны не получится. В то же время следует ожидать наступления немцев крупными силами на отдельных участках. Так как враг находится под гипнозом своей «всесильной» техники, особенно авиации и танков. И базируясь на опыте прошлых войн, он твёрдо уверен, что возьмет Смоленск с хода, задавив оборону массой мотопехоты, при поддержке танков и артиллерии, с массированными налётами бомбардировочной авиации. Поэтому следует ожидать прорыв танков на окраины Смоленска с попыткой захвата мостов через Днепр.

Что бы этого не допустить обороняющиеся должны использовать в первую очередь самые прочные каменные строения западной части города, сосредоточивая в них наибольшее количество огневых средств. Тогда оборона будет складывается из отдельных очагов — опорных пунктов, прикрывающих, наиболее важные тактические направления. Каменные постройки, легко и быстро приспосабливаемые к обороне, позволяют придать ей такую силу и прочность, которая в уличном бою не позволит наступающему действовать, крупными силами пехоты и танков. Кроме того, в ближнем бою пехота и танки понесут большие потери от огня автоматического и противотанкового оружия. Войскам приходится действовать не столько вдоль улиц, сколько в промежутках между зданиями, в домах, во дворах, что вынуждает их разбиваться на отдельные мелкие отряды и группы, а это в свою очередь затрудняет управление войсками.

Таким образом, бой в городе складывается из самостоятельных действий мелких групп и подразделений. Борьба ведётся не только за тот или иной район города, но и за отдельные кварталы, за каменные здания, за отдельные комнаты в крупных не разрушенных домах, за цеха заводов, а внутри заводских помещений за отдельные станки и агрегаты.

Следует строить оборону на системе взаимосвязанных огнём опорных пунктов, имеющих гарнизоны от взвода до усиленной роты. На особо важных направлениях создать узлы сопротивления.

При организации опорных пунктов используются все этажи зданий, причём в нижних этажах нужно располагать тяжёлое оружие, а верхних — автоматическое: лёгкие миномёты, ниже гранатомётчики и снайперы. Опорные пункты желательно соединить между собой крытыми ходами сообщения, используемыми для манёвра живой силой. Промежутки между ними заполнять отдельными огневыми точками или дзотами. Танки в обороне лучше использовать как неподвижные огневые точки, размещая их в строениях или в земляных укрытиях. Можно использовать подбитую, старую или утратившую моторесурс технику, которую зачастую просто бросают.

Пассивная оборона обречена на провал. Поэтому следует непрерывными контрударами и контратаками наших войск стараться не только свести на нет успех немцев на том или ином направлении, но и максимально улучшить своё положение.

Наша оборона, прежде всего, должна быть противотанковой, насыщенной зенитной артиллерией и круговой. Основу её составят опорные пункты, расположенные в прочных каменных домах. Для придания ей большей устойчивости необходимо развивать ее на всю глубину. На вероятных путях движения бронетехники устраивать засады истребителей танков. Все подступы прикрыть противотанковыми и противопехотными препятствиями или минными заграждениями. В городских условиях удачно зарекомендовали себя различные огнесмеси в простых бутылках или капсулах. Широкое применение можно найти и огнемётам: для закрепления рубежей, захваченных нашими контратакующими группами, для прикрытия флангов и стыков между подразделениями, для отражения контратак и для выжигания противника из дзотов и укреплённых домов.

Для предотвращения излишних потерь от авиации и артиллерийского обстрела вокруг здания, приспособляемого под опорный пункт, оборудуются укрытые щели, куда во время бомбёжек переходит гарнизон. Во время обстрела в доме остаются только наблюдатели.

Отдельно остановился на том, что гарнизон опорного пункта, часто будет вынужден вести бой совершенно изолированно, возможно даже в окружении. Поэтому следует признать его самостоятельной воинской единицей, с назначением комендантом стойкого волевого командира, ответственного за оборону, что значительно повысит боеспособность гарнизона.

Усиление гарнизона противотанковыми ружьями, противотанковыми или полковыми пушками, лёгкими миномётами и автоматчиками придаст ему достаточную противотанковую и противопехотную устойчивость. Наличие резерва в обороне, безусловно, обязательно. Там, где есть хотя бы небольшой резерв, прорыв противника можно быстро ликвидировать. Лучше всего располагать резерв небольшими группами вблизи стыков и флангов на глубине, позволяющей им своим огнём поддерживать подразделения первого эшелона.

Управление войсками в таких условиях очень сложный процесс. Хорошо бы обеспечить все основные узлы обороны средствами связи, а руководство осуществлять, максимально приблизившись к передовым частям.

Говорил я долго, даже пришлось прерваться на перекур, потом еще и на вопросы отвечать. Рассказал и о том, как не удалось взорвать мост через Березину. Посоветовал взять этот вопрос на контроль, особенно опасаясь диверсантов в нашей форме, которые могут быть численностью до роты и с документами прикрытия.

Уезжал я с тяжелым сердцем, понимая, что многого генерал Лукин просто не успеет сделать, немец не даст.

Через два дня, потраченных на хлопоты связанные с нашим переездом, пришлось снова лететь к Росси за тем самым делегатом связи. По пути необходимо сделать две остановки — забросить груз партизанам в районе Налибокской пущи. Искать их в темноте проблематично, в связи с отсутствием заметных наземных ориентиров, поэтому вылетели под вечер, чтобы успеть управиться засветло и ночью вернуться. Груз доставили благополучно. У партизан, на всякий случай дозаправились и оставили им, в качестве подарка, дополнительный бак с остатками топлива. Уже стало смеркаться, когда в районе Березы, нас заметил «одинокий охотник», очевидно специализирующийся как раз на отлове связных самолетов. «Мессершмитт» летел по встречному курсу на высоте трех километров и, заметив нас, без всяких изысков, уверенный в своем превосходстве, пошел со снижением прямо на нас. Тарасович принял единственно верное решение — направил самолет в лоб врагу. Тягаться со скоростной и намного лучше вооруженной машиной глупо, наше спасение в большей маневренности на малых скоростях. Немец открыл огонь первым, видно как расцвели огоньки: два над мотором и два на консолях крыла. В ответ Женя стреляет из курсового пулемета, задача не столько поразить неприятеля, как сбить ему прицел и просто отпугнуть. «Мессер» делает горку и уходит в разворот, заходя нам в хвост. Мы же ныряем к земле, стараясь слиться с поверхностью, затеряться на ее фоне в сгущающихся сумерках. Но пилот вражеской машины оказался достаточно опытным, да и высоту перед этим мы успели набрать, так что он не торопясь заходит нам сзади. Теперь мой черед отстреливаться. Тремя очередями расстреливаю диск, трассеры уходят в сторону немца, мне хочется надеяться, что попал. В ответ к нам тянутся дымные следы ответных трас. В это время Вася закладывает левый вираж и со снижением уходит к самой земле. Перед нами проселочная дорога, ведущая через поле в лес. Р-5 с ходу садится на нее и после короткой пробежки, скрывается под деревьями. Дорога далека от совершенства, скорость посадки превышает допустимую, самолет катился, подпрыгивая и я, все время ждал, что мы скапотируем и перевернемся, но все обошлось. Немец еще немного покрутился в небе, пару раз обстрелял опушку леса и улетел. Только после этого я, наконец, выдохнул и стал осматриваться, пытаясь понять, куда нас занесло. В крыльях и хвостовых рулях обнаружили несколько пулевых отверстий. Для нашего фанерно-тряпочного друга это не страшно, на такой случай у нас есть клей и материал для ремонта. Мы отбились, но расслабляться не стоит все-таки мы в тылу врага, здесь запросто можно нарваться на немецкие части, движущиеся к фронту и вставшие на отдых, или гарнизоны блокирующие наши окруженные войска. Как раз к такой группировке, основу которой составляет 6-й кавалерийский корпус мы и направляемся. Сориентировавшись по карте, определяемся, что до цели не долетели около пятидесяти километров, ближайшая деревня километрах в десяти и там наверняка присутствует немецкий гарнизон. Поэтому стоит поторопиться. Ухватившись за хвостовое оперение, разворачиваем Р-5 в сторону поля, затем Костин, подруливая мотором, с моей помощью выкатывает самолет по дороге из лесного массива. Собираюсь занять свое место, но с крыла вижу бегущих через поле и отчаянно машущих нам руками двух девушек в военной форме. Тронув Василия за плечо, указываю ему на приближающуюся пару. Сам, спрыгнув на землю, иду им на встречу, переведя, на всякий случай, ППШ в боевое положение.

— Наши! Родненькие! — бойцы женского пола бросаются мне на шею, полностью игнорируя оружие в моих руках. Уткнувшись в гимнастерку, мигом пропитали ее слезами, продолжая, что-то бессвязно бормотать, постоянно всхлипывая. После того как смог их успокоить, получил наконец связанные ответы на свои вопросы. Оказались они машинистками штаба одного из полков, дислоцирующихся под Гродно. После захвата города в первый же день войны, зам. начальника штаба полка майор Филипчук дал команду взводу охраны погрузить штабное имущество и небольшой колонной в составе автобуса и трех грузовиков, под защитой легкого броневика, двигаться в соответствии с планом в место расположения запасного пункта дислокации. Там они ни кого не застали, и бесполезно прождав два дня, майор принял решение прорываться в сторону Минска, так как от редких групп отступающих узнали, что оборона прорвана, а впереди высажен немецкий десант. На следующий день им пришлось вступить во встречный бой с группой немцев на трех мотоциклах, неведомо как оказавшихся вдали от центральных дорог. Решающую роль сыграл броневик, солдаты едва успели сделать по паре выстрелов, как все было кончено, правда погиб водитель головной машины и ранение в живот получил майор Филипчук, сидевший рядом. Радостные бойцы пошли собирать трофеи и в это время очнулся раненый немец, сидевшей в люльке за пулеметом. Одной очередью он смахнул с дороги полдюжины бойцов и командира броневика, вылезшего из люка, посмотреть на трофеи. В результате самонадеянности получили 8 убитых, 2 тяжелораненых и еще у 5 человек оказались ранения, не требующие госпитализации. Майор крепился до вечера, продолжая руководить бойцами и указывая маршрут движения в обход деревень, предположительно занятых противником. К вечеру у него поднялась температура, а утром он начал бредить и терять сознание. На остатках горючего петляя по лесным дорогам колона, заехала в лесной массив на краю озера с заболоченными берегами, где стали лагерем. От места, где мы сейчас находимся, до лагеря всего несколько минут ходьбы, нас разделяет поле, по краю которого на несколько километров в разные стороны тянется глубокая широкая канава, и лесополоса шириной около 50 метров. Что бы проехать к ним пришлось бы делать приличный круг, так как ехать прямо мешает канава, поэтому немецкие части, изредка проходившие по дороге, до сих пор не заглянули «на огонек». А ближайшую деревню, находившуюся примерно в полутора часах ходьбы, после прорыва через нее какой-то нашей механизированной группы, немцы сожгли, взбешенные понесенными в ночном бою потерями. Майор «сгорел» за несколько дней, второй тяжелораненый пережил его не намного дольше. Рассказывая о раненых, девушки сильно погрустнели, и снова захлюпав носами, попытались объяснить мне, что сделали для их спасения все возможное.

— Мы же только сборы прошли по оказанию первой помощи. Можем кровь остановить, повязку наложить, знаем, как раненого к транспортировке подготовить, а тут такое…

— Мы все сделали, как учили, — перебивает ее другая, — мы и раны обработали, и медикаменты нужные применили, что бы заражения не было, мы… они…

Обе опять разревелись, еле их успокоил, и пока шли к лагерю дослушал их историю до конца. Потеряв руководство, бойцы потихоньку стали расходится, некоторые уходили в разведку и не возвращались, другие исчезали ночью, бросив оружие. В результате остались одни девчонки, да пожилой водитель. Несколько дней назад к ним прибился легкораненый лейтенант НКВД, сопровождавший пожилого мужчину. Ранение было легкое, но очень неудобное, мешавшее пешему передвижению. К этому времени девушки выполнили последнее распоряжение командира и уничтожили по акту всю документацию, больше их в лесу ни чего не удерживало, кроме дефицитных пишущих машинок, но куда идти они не знали, да и откровенно боялись. Продуктов и медикаментов у них хватает, оружия и боеприпасов навалом, вывезли оружейную комнату, наладили кое-какой быт, материальных ресурсов у них достаточно. При обследовании прилегающей территории, на острове посреди озера нашли склад боеприпасов, по описанию бомбы и гаубичные снаряды. Как они туда попали и назначение хранилища неизвестно, нормальной дороги на остров нет, ящики заросли травой, ограждение из колючей проволоки покосилось, следов охраны ни каких. Рассказ девушек был сумбурный, изобиловал ненужными подробностями, тараторили они, не умолкая, причем обе сразу. Костин остался возле самолета, а я дошагал вместе с Катей и Леной к их лагерю. Просто не смог сразу объявить, что мы улетаем и взять их с собой не сможем.

Лагерь как лагерь, пара обыкновенных армейских палаток возле небольшого родника, рядом сложенная из камней печка, на дереве рукомойник. В стороне между деревьями несколько машин под маскировочной сетью. Встретили нас лейтенант, пожилой мужчина интеллигентного вида с профессорской бородкой и солдат в возрасте. Лейтенант не расслабился при моем приближении, карабин хоть и не был направлен на меня, но сомнения, что при необходимости он его применит не оставалось. Девушки посмотрели на него с укором но, ни чего не сказали, а бросились к очагу готовить чай. Мы представились друг другу, показали документы, но настороженность со стороны лейтенанта осталась. Я подошел к импровизированному столу возле очага и сообщил всем присутствующим, что долго в их компании не пробуду. Девчонки заохали, захлюпали носами. Лейтенант поняв все правильно сразу перешел к расспросу об обстановке на фронте и вопросу их возможной эвакуации. Узнав, что бои идут под Смоленском сильно загрустил, так как понял, что такое расстояние им не пройти. Я сказал, что мы летим к крупной группировке наших войск, до которой осталось около пятидесяти километров, и они могут двигаться в том же направлении. На карте показал место, где нас должны были встречать. Посовещавшись, они согласились, что решение пристать к организованной группе, сильно повышает их шансы на выживание. Тем более у них давно уже все готово и собрано. Допив чай, поблагодарил девчат и уже собрался двигаться к самолету, как меня придержал лейтенант и попросил взять с собой «профессора» — Самуила Яковлевича. Я бы конечно порекомендовал тому просто затеряться среди местного населения и переждать войну в одном из сел, но точно знаю, что его быстро вычислят полицаи, а евреев немцы не жалуют. Но и брать мне его не зачем, пусть уж вместе со всеми добирается. Вздохнув, лейтенант достал из кармана бумагу и показал мне. Документ требовал от меня и любого другого официального лица оказывать всю возможную помочь предъявителю документа. Печать республиканского НКВД и подпись наркома. Самуил Яковлевич спокойно сидел на бревнышке, положив объемный кофр себе на колени, и смотрел на нас как добрый дедушка. Только я краем глаза видел, как этот дедушка незаметно спрятал в карман небольшой пистолет, после того как я пошел к очагу. Да и позицию он выбрал грамотно, в случае внезапного боя, мог легко скрыться. Не удивлюсь если у него и пара ножей припрятана.

К самолету мы пошли все вместе, только водитель остался готовить броневик к выезду. На поле быстро попрощались, уже ощутимо стемнело, и затягивать расставание ни кто не хотел. Как уже стало привычным, пассажир разместился в моей кабине.

Место посадки отыскали только через час, изрядно поплутав над лесами. Внизу зажглись сигнальные костры, которые сразу же потушили, как только мы пошли на снижение. Приземлившись, Костин действовал по отработанной схеме, не выключая мотора, поставил машину так, чтобы в случае чего можно было быстро взлететь, а я направил пулемет в сторону встречающих.

К нам подбежал тот, за кем мы прилетели. Он сообщил, что до ближайшего села, где есть немцы, не менее десяти километров. Только после этого Костин убрал газ.

— Очень кстати вы прибыли, — обрадовано сказал офицер связи, продолжая жестикулировать от переполнявших его эмоций.

Оказалось, что буквально пару дней назад, нашим войскам, продолжающим сковывать часть сил вермахта, попалась группа штабных работников из ставки Гитлера. Парочку удалось взять целыми, один из них оказался полковником, относящимся скорее к отделу пропаганды, чем к военным. Больших военных секретов он не рассказал, но примечательно другое. Его послали на фронт выяснить причину высоких боевых потерь среди немецких войск, в том числе офицеров и унтер-офицеров. По полученным от него сведениям к третьей неделе войны с Советским Союзом общие потери вермахта оказались больше чем за всю кампанию во Франции. Только в первую неделю наступления погибло больше полутора тысяч офицеров. В среднем такое количество офицеров положено по штату в трех немецких дивизиях. Общее число убитых в России немецких солдат уже превысило потери за всю шестинедельную кампанию во Франции, где убитыми, ранеными и пропавшими без вести было больше ста пятидесяти тысяч.

Эти новости буквально распирали старшего лейтенанта. Радость от того, что мы бьем немца, лучше европейских армий переполняла его и требовала выхода.

— Нужно срочно доставить их в штаб фронта.

— Ну, вы тут даете, — переглянулись мы с Тарасовыичем, — это же вам не пассажирский самолет, летели за одним, а тут еще два человека. Где их, по-вашему, разместить?

— Это еще не все, — потупился лейтенант, — тут с вами и лейтенант госбезопасности лететь собрался.

— Вы совсем тут охренели что ли? — Не выдержал Евгений, — на плечи мне всех посадишь или вместо нас полетишь?

— Да я остаюсь, в следующий раз полечу, главное пленных заберите, — решительно заявил офицер связи. — А если можно, то вот еще и майора.

В это время из-за кустов вышли и направились к нам несколько человек в нашей армейской форме и двое в немецких мундирах.

Самуил Яковлевич поглядывал на нас из кабины, даже не думая спускаться на землю. Ну и пусть сидит, бумага у него серьезная, связной лететь отказался в пользу майора, который мне чем-то сразу не понравился. А после того как перекинулся парой слов с подошедшим начальником разведки, то брать его с собой категорически расхотелось. Здесь в лесах собрались в основном части 6-го кавалерийского корпуса, в том числе и 36-я кавалерийская дивизия, генерал-майора Зыбина. Воевала дивизия неплохо, немца потрепали и по команде отошли без серьезных потерь. Да вот только присланный за неделю до войны из центрального аппарата лейтенант НКВД, стал инкриминировать руководству дивизии паникерство, саботаж и прочее. А когда отошли к корпусным складам и по команде Зыбина вскрыли и вывезли все имущество в леса, то он еще и дело о хищение в особо крупных размерах стал шить. Даже попытался арестовать комдива. Но тут бригадный комиссар Дурнов встал, что называется на дыбы, и жестко лейтенанта осадил. Все бы ничего, но лейтенант, оказывается чей-то родственник, чуть ли не в ЦК. И по выходу из окружения командование дивизии ждет не ласковый прием, особенно в свете того, что до сих пор ищут, кого назначить виновным за провал первых дней войны. А у лейтенанта с собой целый вещмешок компромата. Вот так, кто-то воюет, а кто-то по старой схеме на выявлении врагов народа, хочет себе карьеру построить.

Время не ждет, нам еще всю ночь назад лететь, стали думать, как разместить «языков». Особо церемониться с ними не собирались и сначала хотели надеть на них подвесные системы от парашютов и прикрепить к бомбодержателям. Но потом от этого плана пришлось отказаться из-за трудности выполнения. Тогда решили идти самым простым путем, просто положив их на нижнюю плоскость по обе стороны от фюзеляжа и закрепив стропами, чтобы не сдуло. Время летнее, обморожение им не грозит, тем более, что высоко забираться мы не планировали.

Лейтенант, с сопровождающим увидев наши приготовления, заволновался и спросил, где предстоит лететь ему.

— Наша «карета» двухместная, а мы и так летим впятером, — отвечаю ему, разматывая и отмеряя стропы.

— У меня документы чрезвычайной важности, мы с сержантом обязаны доставить их в Москву немедленно. Высаживайте гражданского и сами оставайтесь, а мы разместимся в кабине. Я вижу вдвоем там свободно можно поместиться.

— Вы не можете отдавать мне такие распоряжения, — спокойно отвечаю ему, не прекращая своего занятия, — я сотрудник штаба фронта, а ваши полномочия мне неизвестны. К тому же мы находимся на временно оккупированной территории, и здесь действуют несколько другие законы. Документы можете доверить нам, у меня есть соответствующий допуск.

— Вы меня не поняли товарищ капитан, это не просьба, а приказ старшего по званию. Немедленно освободите кабину. За невыполнение команды пойдете под трибунал.

Пришлось оставить свое занятие и подойти к лейтенанту вплотную. Сержант, стоящий в стороне напрягся, направив на меня автомат.

— Товарищ лейтенант государственной безопасности, я еще раз Вам повторяю, что как лицо длительное время, находившееся во вражеском тылу, без подтверждения своих полномочий за линией фронта, Вы не можете Мне отдавать приказы, так как я нахожусь на выполнении боевого задания вышестоящего командования.

И что бы пресечь дальнейшую дискуссию, я достал и показал бумагу, подписанную Пономаренко, предписывающую всем военным, партийным и государственным органам оказывать мне полное содействие. Документ не такой грозный, как показывал мне недавно другой сотрудник ГБ и который он незаметно, отдал Семену Марковичу, но тоже достаточно серьезный, позволяющий вежливо посылать даже некоторых генералов. А что бы его добить, тихо добавил, что у «гражданского» бумага посерьезней моей.

Проверять информацию лейтенант не стал и отошел с сержантом в сторону. По поведению было видно, что он себя еле сдерживает.

Когда стали готовить пленных к «погрузке», немецкий полковник, видимо впечатленный предстоящей перспективой, разразился длиннющим монологом, на неплохом русском объясняя «унтерменьшам» политику немецкого командования в отношении славянского населения. Про план «Ост» тоже сгоряча упомянул. Ну а что он не сказал, то я в своем рапорте потом обязательно добавлю, пусть его по этому вопросу тоже поспрашивают. Пора некоторым руководителям раскрыть глаза на «немецкий пролетариат».

Вновь подошел лейтенант и сказал, что в связи с особой важность их задания и срочностью, он и сержант готовы к транспортировке на крыле. Не успел придумать какую-нибудь причину отказать, как Костин уже ответил, что технически это возможно, хоть и опасно. Пришлось готовить место и для них. Провозились около часа, благо на небе не облачка и луна вышла полная, с одного борта разместили немцев с другого наших, вещмешок с документами бросил за спинку кресла, жалея, что его нельзя выбросить.

Когда стали готовить мотор к запуску, сидевший на дереве наблюдатель закричал, — Немцы! Три грузовика с солдатами движутся в нашу сторону.

Не мешкая, Тарасович полез в кабину, а я побежал к пропеллеру. Провернул два оборота и подал команду.

— Контакт!

— Есть, контакт!

Я крутанул винт. Он резко дрогнул, через мгновение, превратившись в мерцающий круг. Заскочив на крыло, мигом перелез в кабину. На прогрев двигателя времени не оставалось, а это опасно может «обрезать» на взлете. Но раздумывать некогда, из-за холма уже показались грузовики, хорошо различимые в лунном свете, значит, и немцы нас видят. Между нами не более трех километров, а разбег придется делать прямо через поле, на которое они сейчас выедут, то есть прямо на них. Разгоняясь, Костин открыл огонь из курсового пулемета ПВ-1, попасть он ни в кого не сможет из-за положения самолета, если только верхушку тента над кузовом зацепит, но нам сейчас главное выиграть время. Я на всякий случай тоже готовился к стрельбе, попросив Семена Марковича плотнее прижаться к моей спине и поворачиваться вместе со мной, иначе он будет мешать. В это время во фланг, немцам ломая кустарник, выехал неказистый броневик, тот самый на котором уехали лейтенант с девчатами. Ствол «Максима» на башне расцвел огоньком выстрелов, и немцам сразу стало не до нас. Самолет стремительно приближался к остановившейся головной автомашине. Я невольно втянул голову в плечи, ожидая столкновения, но метров за пятьдесят, до препятствия колеса оторвались от земли и мы взлетели. Немцы, конечно, стреляли нам в след, но огонь был не плотным.

— Я уж думал, что это последний наш взлет, — невольно вырвалось у меня.

Посчитав, что приключений нам хватило с лихвой, мы на этот раз старались держаться подальше от своих обычных ориентиров автомагистрали и ж.д. путей. Да и рисковать пассажирами и пленными было бы глупым, наша задача доставить их невредимыми.

Глава 9

Долетели и сели нормально. Лейтенант и сержант НКВД отделались легким испугом, а вот немецкий полковник получил смертельное ранение. Пулеметная очередь прошла прямо под ним, пробив крыло насквозь. Умер он тихо и незаметно, его сосед по крылу даже внимания не обратил. Когда снимали тело, все повторял: «как же так, как же так». Это кто-то из летчиков перевел, пока мы освобождали от пут наших пассажиров. Лейтенант, встав на землю и получив свой вещмешок, стал важным и даже надулся как индюк. Для начала он попробовал нас «построить», но его проигнорировали даже техники, молча занявшись обслуживанием самолета. Столпившиеся поначалу свободные от полетов летчики, спокойно отошли в сторону и закурили, бойцы охраны забрали пленного и мертвого полковника и пошли в сторону штабной землянки. Я помог спуститься Самуилу Яковлевичу, который всю дорогу продолжал обнимать свой саквояж, довольно таки тяжелый для своих размеров. Видя, что лейтенант готов сорваться, у него даже лицо красными пятнами пошло, я предложил ему пройти с нами к штабу, где есть связь и он сможет решить свои вопросы.

— Самуил Яковлевич о вас, наверное, тоже нужно будет доложить, вы по какому ведомству проходите? — спросил по дороге.

— Вы знаете, для начала мне бы хотелось переговорить с кем-то из партийного руководства Белоруссии, к сожалению, мне известны только телефоны Минского обкома, которые сейчас бесполезны.

— Могу предложить связаться с одним из секретарей Пономаренко, он у нас курирует некоторые вопросы.

— Как зовут, не подскажете? А то может и в Москву проще позвонить, знаете какие неприятные личности, попадаются, все желание общаться пропадает. Сталкивался я, знаете ли, с их завхозом, гвоздя гнутого просто так не выдаст.

— Илья Сергеевич, он до войны…, — начал я рассказ, но сразу был перебит.

— А такой высокий плотный, Лебедев кажется, — залучился от удовольствия Самуил Яковлевич, — как с ним связаться, много ли это займет время?

— Не переживайте, сначала я должен доложиться о выполнении задания. Потом займемся организацией вашей встречи. А пока предлагаю вам посетить нашу столовую.

Увидев молчаливую, но полную поддержку такого развития дальнейших событий, подозвал солдата из охраны аэродрома и попросил отвести «профессора» в летную столовую. По первой форме его, конечно, не покормят, но думаю, что после однообразного питания в лесу, даже простая каша с котлетой и компот покажутся царской пищей. Сам же пошел на доклад, необходимо сдать бумаги, что передали окруженцы, доложиться о полете, рассказать о пленных, в общем, рутина, составляющая смысл армейской жизни. Пока решал свои вопросы, слышал, как лейтенант успел дважды поскандалить, не может привыкнуть, что без подтверждения его полномочий, он для окружающих просто «еще один вышедший из немецкого тыла». Решал бы свои опросы через особый отдел, так нет, он сразу к начальству кинулся и давай там права качать. Я созвонился с Вязьмой и в иносказательной форме сообщил Илье Сергеевичу, что нами из немецкого тыла доставлен человек которого он знает, но, пожелавший остаться инкогнито, с серьезными документами прикрытия. Тот сразу засуетился и сказал, что выезжает немедленно.

Примерно через час я наблюдал, как Илья Сергеевич носится вокруг «профессора», чуть ли не после каждого вопроса восклицая «не может, быть», «неужели», «а как же так получилось». Потом он несколько успокоился, попросил организовать ему связь с Москвой и умчался докладывать. Самуил Яковлевич, попав в надежные руки, расслабился, видно было как напряжение, сковывавшее всю дорогу, покинуло его.

— Молодой человек, обратился он ко мне, — вы даже не представляете, какое огромное дело сделали. Не предоставь вы мне места на вашем чудесном аэроплане, и наша страна могла лишиться огромных сокровищ. И я говорю не о нескольких килограммах бриллиантов, что хранятся в этом саквояже. А о гораздо большем, о тысячи других ценностей, в частности о золотых украшениях из раскопок Помпеи, Кресте Евфросинии Полоцкой, Слуцком Евангелие и других. Сейчас об этом уже можно говорить, но вы все-таки сохраните тайну.

— Откуда простите такие богатства, и насколько мне известно Крест Евфросинии Полоцкой, хранится в Витебском музее.

— Нет там только копия, остальные символы веры, незадолго до начала войны тайно были доставлены на присоединенные земли, что бы их использовать в переговорах иерархов двух направлений церкви. К сожалению, в западных областях Белоруссии православие перешло в каноническое подчинение Константинопольскому патриархату и сильна католическая церковь. Старинные символы веры должны были стать объединяющими, одними карающими мерами соединить народ сложно. Не смотрите на меня так, я сам в партии с1905 года, но не которые вопросы проще решать при помощи договоров и совместных уступок.

— И как получилось, вы достигли своей цели?

— Некоторые вопросы да. В частности удалось вернуть часть, пропавших, украшений царской семьи, — и он встряхнул саквояжем. — Но мне кажется, что чувство безопасности сыграло со мной злую шутку, и я излишне разоткровенничался. У меня для вас будет маленький подарок и небольшая просьба.

— Все услышанное останется при мне, тайны я хранить умею.

— Я не сомневался в вас, но просьба другого плана, при возможности нужно вывезти, сопровождавшего меня сотрудника. А подарок вот, пожалуйста, больше мне отдариться нечем.

И он протянул мне маленький, с виду почти игрушечный пистолет и кобуру скрытого ношения.

— Стреляет очень тихо, и не смотря на размеры, смертоносен. Так сказать оружие последнего шанса, и дай бог, что бы он вам не пригодился.

Тут вернулся Илья Сергеевич, подхватил под руку Самуила Яковлевича и повлек в свою машину, успев сказать, что размер его благодарности не будет иметь границ, разумеется, в пределах разумного. Я едва успел сказать, что располагаю информацией о планах немецкого командования в отношении оккупированных территорий, полученных от погибшего немецкого полковника. На что мне предложили изложить все в письменном виде и с документами полковника, передать через политотдел. Лейтенант скандалист попытался навязаться в попутчики, но его так вежливо и красиво отшили, что пока он переваривал сказанное, машина умчалась прямиком в Москву. Майор же внял моему совету и пошел в особый отдел. Я решил заняться изложением на бумаге планов фашистов по уничтожению нашего народа, все, что смогу вспомнить.

К вечеру поднялась небольшая суета, связанная с тем, что на связь не вышла диверсионная группа 5-го управления, направленная для подрыва мостов через Березину. «Мои крестники» — первая ДРГ, созданная в Борисове почти две недели назад, должна была оказать им посильную помощь, но сообщила только, что «старшие товарищи» ушли на задание и судьба их пока не известна. Начальник разведотдела штаба Западного фронта, обратился ко мне с просьбой организовать вылет под Борисов и прояснить обстановку, даже предлагал в сопровождение своего сотрудника, но я отказался. Готовится очередное контрнаступление и жизненно важно мосты, особенно железнодорожный, уничтожить. На основании этого будет строиться вся стратегия предстоящего наступления, крайний срок доклада двое суток. Фронтовой разведке за это время не управиться, а на них из самой Москвы давят, срочно организовать связь с группой. Отказать не могу, но и послать не кого, все уже разлетелись по ранее полученным заданиям, остались только ТБ-3, но уж слишком громоздки. Придется лететь самому, хорошо, что Костин успел днем отдохнуть, из меня-то пилот сейчас никакой успел только пару часов сна урвать. Сборы не долги, все уже давно отработано, оружие и НЗ собраны, так что прогрели двигатель и вперед в закатное небо.

Ребята встретили меня радостно, ведь мы посланцы «большой земли», к тому же с подарками. Больше всего, во вражеском тылу, почему-то ждут свежую прессу. Газеты зачитывают буквально до дыр, опять же для населения нет лучшего средства агитации, чем материальное подтверждение, что страна продолжает борьбу. Иногда газета и как платежное средство за продукты идет. А вот местные новости оказались не очень хорошими. Команда на подрыв мостов поступили всем, и бывшим курсантам и вновь созданному из окруженцев партизанскому отряду и подпольщикам. Причем все получили указания от своего руководства с припиской, по возможности обойтись своими силами, ну понятно, каждый из начальников хочет лично доложить о выполнении ответственного задания именно под его чутким руководством. Прибывшая два дня назад группа из разведуправления, от помощи ребят отказалась, задействовав на второстепенном направлении партизанский отряд.

Немцы что-то почувствовали или сразу так задумывалось, но охрана мостов сменилась. Прибыл специальный охранный батальон, который за сутки заминировал все подступы к железнодорожному и восстановленному железобетонному автомобильному мостам. Фашисты натянули колючую проволоку, развесили пустые банки, изменили систему патрулирования и даже привезли специально обученных собак. По реке пустили пару бронекатеров, которым, на мой взгляд, из-за низкого уровня воды, и ходить то негде. Кроме того установили прожектора и усилили зенитное прикрытие. Если и раньше к мостам подобраться было сложно, то теперь практически невозможно, по крайней мере, ребята ни чего придумать не смогли. Прибывшие спецы, прошлой ночью сожгли Борисовский деревянный мост со стороны Дымок, способный пропускать автотранспорт и легкую бронетехнику. А партизаны смогли захватить и разрушить, недавно восстановленную Чернявскую переправу, расположенную в 30 километрах на юго-восток от Борисова. Подробности пока неизвестны, так как последние, атаковав переправу развернутой пехотной цепью, понесли огромные потери и после подхода полицейских частей, разбежались. Диверсионной группе тоже не повезло, преследуя, ее загнали и блокировали на болотах.

Оба уничтоженных моста, ни какого стратегического значения не имеют, немцы их даже восстанавливать не стали, наладив рядом понтонные переправы. Подрыв бетонного моста, где немцы временно заменили взорванный пролет деревянными конструкциями, тоже ни чего не даст. В это жаркое и безводное лето Березина не может представлять для пехотных и моторизованных частей противника серьезной преграды. Я навскидку могу назвать рядом с Борисовом два вполне преодолимых брода. А вот железнодорожное сообщение нарушить было бы очень здорово, тем более, что немцы усилили настил и гонят по мосту тяжелую технику. Но как выполнить приказ, если в строю фактически осталась только группа из курсантов. За неполные две недели во вражеском тылу они, конечно, приобрели некоторые навыки, отточили мастерство и даже заматерели но, по сути, им еще учиться и учиться. Они и занимались то в основном снайперскими засадами, по примеру Финской войны, тормозя на марше, вражеские колоны и выводя преследователей на свои пулеметы, после чего отрывались и меняли место. Правда действовали на удивление эффективно и даже захватили важные документы, но здесь-то нужны другие навыки. Конечно, можно лететь назад и доложить, что в ближайшее время к мостам не подобраться, нужны спецы и серьезная подготовка, но парни смотрят с надеждой. Ну конечно, я же весь из себя такой крутой, в свое время целую лекцию им задвинул и как дед мороз всякого нужного подарил.

— Ну, что ж бойцы, — тяжело вздохнув, начинаю трудный разговор, — рассказывайте, каким средствами располагаете, и как думаете приказ выполнять.

Парни, переглянувшись, осторожно начинают высказывать свои идеи. А их то и немного, а точнее различные вариации всего двух: тайно пробравшись к опорам заложить заряды или вырезав охрану подорвать мост. А для разрушения капитальных железобетонных конструкций им прислали, а точнее я сам и привез целых тридцать килограмм динамита. При определенных навыках данным количеством взрывчатки можно попытаться обрушить один пролет, но серьезно повредить капитальную опору нереально.

— Кто-нибудь видел, как саперы минировали мосты и сколько они потратили взрывчатки? — спрашиваю у всех присутствующих, что бы вернуть их от прожектов к реальности.

— Приехала полуторка, — отвечает один, — красноармейцы стали таскать какие-то ящики.

— Не какие-то, а с динамитом. Прикиньте теперь, сколько нам нужно для качественного подрыва, взрывчатки и времени на его установку.

После моих слов все откровенно загрустили, ведь всегда со стороны любая задача кажется легко разрешимой, пока сам не возьмешься за ее выполнение. Что такое взорвать мост — да брось гранату он и рухнет, а на самом деле только покрытие поцарапает.

В далеком детстве смотрел я как-то программу для юных самоделкиных, где ведущий учил решать любую задачу максимально просто. В качестве примера можно привести такой. В стендовой стрельбе мишенями используются специальные тарелочки, после окончания тренировки, поле буквально усыпано их осколками. Что бы привести поле в порядок необходимо приложить большие усилия. Ставится задача снизить трудовые затраты. Юные Кулибины начинают предлагать массу вариантов механизации процесса вплоть до специальных роботизированных помощников. Ведущий предлагает подумать над более дешевым способом, но полет детской фантазии уже не остановить, в ход идут различные лазерные установки. Но ребят медленно подводят к тому, что для успешного выполнения задачи, нужно поставить перед собой один, но правильный вопрос. В данном случае он звучит так: «Как сделать, что бы осколки тарелок сами пропадали с поля?». И сразу же дается правильный ответ: «Они должны выполняться из быстро или легко растворимых материалов, идеальный вариант изо льда».

В нашем же случае постановка задачи должна выглядишь следующим образом — ежедневно через мосты переправляется огромное количество взрывчатых и горюче-смазочных материалов и нам остается просто найти способ их подрыва. А еще точнее, из великого множества вариантов, придуманных человечеством для убийства себе подобных, выбрать один, которым мы сможем воспользоваться с максимальным эффектом. К сожалению, самый простой — дистанционный подрыв, нам не доступен, в виду отсутствия материально-технического оснащения. А ведь установка на машину или в вагон с боеприпасами взрывного устройства с радиоуправляемым взрывателем была бы идеальным решением. Использование взрывателя с замедлением или часовым механизмом, в наших условиях пусть и не так эффективно, из-за невозможности точно рассчитать время подрыва, но тоже не доступно, по причине их отсутствия. Изготовить такое устройство самостоятельно, без инструмента и некоторых деталей, просто не реально, это только в кино можно к динамитным шашкам прикрутить будильник и бомба готова. Но для начала необходимо провести ревизию имеющегося у нас минно-взрывного имущества. Единственный в группе сапер, смущенно достает из своего вещмешка четыре двухсотграммовых толовых шашки; два взрывателя МУВ, которые можно использовать как нажимным, так и натяжным способом; сантиметров тридцать воспламенительного фитиля; пару метров огнепроводного шнура и десяток метров детонирующего. Очень небогато, выбора-то практически нет. Хорошо хоть фитиль в наличии, при скорости тления один сантиметр за 1–3 минуты (зависит от условий, например от ветра), послужит в качестве замедлителя.

Ну что же, как говорится, приступим к составлению плана. Первым на очереди железнодорожный мост, как самый перспективный. К сожалению, сильно повредить его мы можем только случайно, но вывести из строя на пару дней вполне по силам. По результатам наблюдений, движение не очень интенсивное, перешить пути под свою колею, немцы пока не успели и пользуются нашим подвижным составом, которого захватили немало. Поезда проходят примерно раз в час со скоростью около сорока километров. Сам мост примерно метров четыреста длиной, два усиленных пролета с металическими фермами и четыре обычных. Простой расчет показывает, что заминированный вагон будет проходить мост за полторы минуты. Учитывая, что подрывной группе необходимо покинуть состав не позднее чем за километр от постов охраны, не трудно вычислить время замедления, то есть длину фитиля. Немцы пока не пуганные и поезда охраняются больше условно. В десяти километрах от Борисова есть поворотный участок, на котором скорость движения снижается. До войны мальчишки пользовались этим, что бы покататься, сейчас бы их назвали «зацеперами». Единственная проблема состоит в том, что невозможно определить какой груз находится в вагонах. Военные грузы не всегда боеприпасы, это может быть и обмундирование, и овес для лошадей. Узнать, что в вагонах, можно было бы при помощи подпольщиков, но времени на организацию связи у нас нет, крайний срок проведения операции следующая ночь. А так все выглядит не так уж и сложно, в темное время суток, минная группа занимает исходную позицию у железнодорожного полотна. Группа наблюдения, растянувшись цепочкой на расстоянии видимости сигнала, визуально определяет наличие в составе интересующего нас груза, отсутствие охраны и дает команду на начало операции. Бойцы должны будут взобраться на движущийся состав и установить заряд, на который пойдет практически весь наличный тол, то есть около тридцати килограмм. Экономить смысла нет. Надеяться на детонацию перевозимых боеприпасов не стоит, а вот сошедшие с рельсов вагоны устроят качественный затор и загорятся, а там уж как повезет. В принципе нам подходит любой состав, лишь бы в нем присутствовали цистерны или бочки с горючим, главное правильно рассчитать время горения запала.

А вот с автомобильным мостом придется повозиться, так как потребуется захватить машину с тяжелыми боеприпасами, затем присоединиться к одной из колон, организовать на мосту затор, активировать заряд и не вызывая подозрение скрыться с места будущего происшествия. Для хорошо подготовленной команды профессионалов, такая задача вполне выполнима, смогут ли это сделать начинающие диверсанты не уверен.

Бойцы настолько воодушевились, простотой идеи с железнодорожным мостом, что решили реализовать ее, не откладывая в долгий ящик. Наличный тол разделили на четыре части, так легче идти. Быстро прикинули, как будут крепить заряд, остановив свой выбор на платформе с бочками или цистерне, учитывая, что последние обязательно должны сойти с рельсов. Концы детонирующего шнура от зарядов сапер на месте привяжет к шашке, подрыв которой будет осуществлен запалом с замедлителем в виде фитиля, сроки горения которого определили опытным путем. Вся эта суета проходила уже без моего участия, напряжение последних суток дало о себе знать. Навалилась апатия и безразличие, потянуло в сон. Умом я понимал, что необходимо вмешаться, остановить ребят, что бы провели серьезную подготовку к акции, но заснул прямо у костра.

Утром я наблюдал за столбом дыма, поднимающегося на горизонте со стороны железнодорожного моста. Горело хорошо, дым был черным и каким-то жирным. Возникла опасность, что если немцы начнут прочесывать местность могут обнаружить наш самолет. В лагере остались мы с Тарасовичем, да радист с охранником, которые спешно устраняли следы, долгого пребывания группы, намереваясь сменить стоянку. На всякий случай мы тоже стали готовить самолет к экстренному взлету. Часам к одиннадцати прибежал один из разведчиков, учувствовавших в акции. Отдышавшись, он рассказал, что удалось подорвать состав прямо на мосту и сошедшими с рельсов вагонами, забиты обе железнодорожные колеи. Горит, разлившиеся горючие, и начали взрываться снаряды. К сожалению, в составе боеприпасов достаточной мощности не оказалось, и детонации не произошло. Обрушить пролеты не получилось, но мост выведен из строя минимум на двое суток. К тушению горящих вагонов немцы еще даже не приступали, так как боеприпасы продолжают взорваться, а потом им предстоит разбор завалов и ремонт поврежденного пути. На волне эйфории от успешно проведенной акции, во время отхода бойцы захватили немецкое зенитное 88-мм орудие, установленное в кузове грузовика. После чего выдвинулись на окраину Борисова и с расстояния около двух километров, прямой наводкой, расстреляли автоколонну на бетонном мосту. В результате удалось разрушить только сухой пролет, который был поврежден во время отступления. Немцы для его ремонта использовали дерево, которое во время обстрела загорелось от разлившегося топлива. На мой взгляд, иначе как простым везением, это объяснить сложно. С другой стороны везет, тем, кто, что-то старается делать. Ребята молодцы, рискнули и выиграли, более серьезных результатов без подготовки, ожидать было сложно. Радист сел шифровать сообщение для отправки в центр, а мы решили рискнуть и лететь днем, шанс на обнаружение при прочесывании местности стал более чем реальным. На наше счастье небо затянулось облаками, и перелет прошел хоть и нервно, но достаточно спокойно. После взлета не удержались и взяли курс так, что бы увидеть сверху результаты диверсии.

По прибытии доложил об итогах вылета, подтвердил частичное разрушении мостов, и рассказало том, что немцы уже навели понтонные переправы. Потом приступил к выполнению задач по подготовке очередной группы диверсантов. Раз я все больше занимаюсь этим вопросом, наверное, пора выходить на руководство с предложением о создании специальной «учебки» — хватит заниматься кустарщиной.

Глава 10

Вызов в штаб ВВС застал меня в перерыве между занятиями с группой, готовящейся к заброске, пришлось направить их к саперам. По дороге ломал голову, что могло случиться. Не успел доложиться, как Худяков приглашает к развернутой на столе карте. Здороваюсь с присутствующими и слушаю, как Сергей Александрович ставит задачу, полученную от командования.

— Заместитель командующего Западным фронтом генерал Еременко по указанию Верховного Главнокомандующего приказал организовать испытания нового секретного реактивного оружия. Характеристики неизвестны, требования к выбору мишени не понятны, но стрельбы состоятся завтра. За нами выбор места и время проведения испытания. Нужны свежие сведения о расположении войск противника.

Потом обращается ко мне — Владлен Владимирович ты недавно закончил академию Жуковского, пусть и заочно, но что-то может быть слышал про новое оружие.

— Может и слышал, — отвечаю, задумавшись, — но там все очень секретно, могу только предположить, что это дельнейшее развитие РС-82 снаряженное более крупным зарядом.

Подвески с этими ракетами на самолетах к этому времени уже были хорошо известны и применялись еще во время войны с Японией, но стрельбы по площадям более крупными ракетами пока не проводились. Поэтому присутствующие начинают переговариваться, обсуждая услышанное.

— Насколько крупным, что нам ожидать, к чему готовиться?

— Думаю, что длиной метра полтора, диаметром сантиметров пятнадцать, весом до пятидесяти килограмм, количество и тип взрывчатого вещества не известен. Работает на реактивной тяге, скорее всего снаряд не особо точен из-за проблем стабилизации в полете. Залп накрывает определенную площадь, предполагаю, что со сплошным поражением. А вообще нужно подумать.

— К концу совещания доложишь, время очень мало. Скажешь, что нужно я постараюсь обеспечить. Мы пока разведданные на карту нанесем, но в 19.00 ч. мне необходимо доложить в штаб фронта готовый результат с точными координатами места проведения акции.

Получается, что из присутствующих один я знаю, что такое реактивная система залпового огня. Правда «Град» отличается от действия «Катюши», но различия не принципиальны, здесь главное правильно подобрать цель. Руководство интересует именно боевое применение оружия, ведь заводские испытания уже проведены. По школьным учебникам помню, что реактивный дивизион Флерова впервые отстрелялся из «Катюш» на неделю позже и по переправе под Ельней, а у нас немцы пока к Ельне не прорвались. Возможно это не мой мир и другая история. Значит, нужно быстро найти достойную мишень желательно с возможностью наглядной демонстрации эффективности нового оружия, т. е. по хорошо видимому противнику. Раз проводятся испытания, значит, будут и наблюдатели. Поэтому требуется озаботиться, как возможностью боевым расчетам быстро сменить позиции, так и надежной защитой и эвакуацией для руководства. На все это меньше суток времени, так как техника прибывает завтра утром, а к середине дня уже назначены стрельбы. Значит, требования к цели предъявляются следующие: она должна быть крупной (значимой); стационарной или неподвижной; доступной и хорошо видимой с нашей территории (в пределах 5 километров); мы должны иметь возможность быстрой эвакуации. Деморализованный враг, конечно, нам не опасен, но командиры других боевых участков, сориентируются быстро. Место пуска ракет замаскировать не возможно, следы залпа будет видно издалека. И минут через пять, максимум десять это место накроет дальнобойная артиллерия противника, а потом и самолеты прилетят. Под такие требования подходит скопление войск перед переправой, крупная железнодорожная станция, колонна боевой техники, желательно остановившаяся на отдых. Исходя из этих данных, уже можно определиться, выбрав железнодорожную станцию Орши или находящуюся в десятке километров наводимую немцами, переправу через речку Оршица. И там и там достаточное скопление войск противника, но станция предпочтительней, потому, что на путях скопилось множество вагонов. Там и наши брошенные составы, и прибывающие немецкие эшелоны. Урон немцам нанесем приличный, и зрелищно будет. Кстати на счет зрелищно.

— Товарищ полковник разрешите обратиться?

— Что уже надумал. Давай рассказывай, мы тут тоже несколько целей определили.

Высказываю свои соображения и обосновываю выбор цели. Практически все присутствующие соглашаются, особенно командир бомбардировочной авиации, тоже поставивший станцию в приоритетной мишенью. Я даже знаю почему. Им задачу на бомбардировку станции ставят каждый день, но там очень сильное зенитное прикрытие. Мы несем потери, даже при ночных бомбардировках, и без особого успеха.

— Предполагаю, что в Ставке тоже захотят иметь возможность посмотреть на результат использования нового оружия, поэтому необходимо через Политотдел фронта организовать присутствие кинодокументалистов и фронтовых корреспондентов, для освещения в прессе.

— А мы не торопимся? Оружие новое, характеристики неизвестны, — говорит полковник, представитель штаба фронта.

— Я верю в наших ученных и наше оружие, — говорю без пафоса, — к тому же если не получится, то и писать об этом не надо. А вдруг эффект превзойдет наши ожидания, а мы не проявим партийной дальновидности.

Все по-доброму улыбаются, вспоминая одну еще довоенную историю случившуюся в нашем округе.

— Кстати, — говорит Худяков, тоже улыбаясь, — тут еще одна статья во фронтовой газете про действия специального подразделения капитана «М» вышла. И фото имеется.

— Да нет, — вырвалось у меня, — когда ж он гад успокоится-то. Нельзя наши фото печатать, у меня же люди в тыл к немцам идут.

— Вот у человека самомнение, какое, — под дружный смех говорит Худяков, — нет там твоей фотографии. Там про другое написано, потом почитаешь. Хорошо с целью определились, — он посмотрел, на представителя штаба.

— Да я полностью поддерживаю, и с освещением в прессе данного вопроса тоже. В Политотдел сам сообщу, но взаимодействие на Вас остается. Совещание, как и планировалось в 19.00 ч. докладывает полковник Худяков. К этому времени проведите авиаразведку в указанных квадратах, основной и запасной целей. До свидания товарищи.

С этими словами мы все встаем, дожидаемся ухода полковника и по отмашке Худякова, тоже направляемся к выходу.

— А вас товарищ Песиков попрошу остаться, — говорит Сергей Александрович.

— Да, ладно, — поворачиваюсь к нему с надеждой, но нет, это не цитата из известного фильма. Я ему и, правда, понадобился.

— Чья инициатива, тот и исполняет, — говорит он, увидев разочарование на моем лице. — Готовь самолет, полетишь с сапером, цель разведаешь, и позиции под наблюдательный пункт определишь. И пресса с кинооператорами на тебе. Кстати газету возьми — почитаешь.

— Выполним в лучшем виде, — отвечаю, перед тем как покинуть помещение.

Просмотрел фронтовую газету — корреспондент конечно постарался. Он решил написать серию статей про специальную группу фронтового подчинения капитана «П», и начал со статьи о действиях авиагруппы под Борисовом и бое с «Юнкерсами». Фотографии как я и думал, вышли роскошными, но кроме героя зенитчика, в номер пошла и моя фотография, на которой я увешанный оружием как новогодняя елка, отдаю какие-то распоряжения. Где и когда я попал в кадр, да еще в таком виде, даже предположить не могу. Затем была статья о том, как мы спасли золото страны, вес не указывался, но на прилагаемой фотографии, слитки были разложены на простом оружейном ящике, а за спиной лейтенанта Сомова виднелась груда похожих ящиков, создавалось ощущение, что мы вывезли не меньше тонны золота. И хотя мы с Сомовым договорились, что вся заслуга в этом принадлежит ему и его взводу, и их даже за это успели наградить, но в статье четко прослеживалось, что они входили в состав моей группы. Затем были описаны бой на аэродроме, захват пленных и уничтожение десанта. Я получил ненужную известность, а вот бойцы взвода охраны и моей заново сформированной службы по праву заслуженную славу и награды, а трофейные клинки сделали их узнаваемыми в любой компании.

Задание по рекогносцировке и, правда, не сложное, облетели интересующие нас районы довольно быстро. С высоты рассмотрели будущие позиции и место под командный пункт, точнее место для наблюдателей. В районе Орши даже сели на поле и с земли оценили возможность наблюдения за результатом стрельб. С небольшого пригорка станция как на ладони, почему здесь не установили гаубичный дивизион и не раздолбили станцию не понятно. До передовых порядков противника полтора километра, но до выбранной точки просто так не добраться, мешает заболоченная низина. Батарея расположится в километре от нас за лесом. Снимать боевые машины, наверное, не позволят, потому что тайна. А вот как из-за леса взлетят ракеты, а потом обрушатся на станцию с выбранного места видно отлично. Для большего эффекта и кинодраматургии нужно второго оператора в самолет посадить — самое-то получится. Выбор позиций на вторую цель доверил провести саперам самостоятельно, основные требования он усвоил быстро.

По возвращении доложился Худякову и пошел готовиться к завтрашнему дню и разгребать накопившиеся вопросы.

Утром поехал встречать батарею РС. Оказалось, что кроме семи установок прибыло еще около полусотни машин обеспечения и сопровождения. Так же прибыли инженеры и группа рабочих с завода изготовителя. Пришлось везти целую команду на оборудованный за ночь наблюдательный пункт. В тайне переживал, что позиция может не подойти по каким-то параметрам, и вздохнул с облегчением, когда получил одобрение. После этого помчался в Политотдел, где пару часов объяснял, согласовывал, ждал окончательного решения по ряду непринципиальных вопросов. Еле смог объяснить операторам, что от них требуется. Каждый из них, несомненно, профессионал своего дела, но я помню свои ощущения, когда впервые видел, как работает «Град». Забываешь обо всем, так захватывает красота и мощь оружия. Притом, что я вырос на фильмах о войне, где сцена с пуском ракет «Катюши» стала обязательным и даже «хрестоматийным» эпизодом, но в живую это совсем другие ощущения, забудут ручки у камер крутить. Поэтому я долго объяснял, как, когда и куда направлять камеры. Ведь к этим музейным экспонатам, которые здесь называют кинокамерами, требуется совсем другой подход, чем в наше время. У меня старая Нокия снимала в сто раз лучше, к тому же в цвете. Главное смог им вбить в головы, что операция назначена ровно в 15.00 ч., поэтому они начинают крутить ручки своих аппаратов после команды на пуск и ни на что не отвлекаются, кроме сопровождения полета ракет с последующей детонацией, так как залп длится всего десять секунд. Пообещал им красочное зрелище множественных взрывов, сливающихся в сплошное море огня. А полковой комиссар, слушавший мою речь, добавил, что если этого не окажется в кадре, то он сгноит операторов на чистке отхожих мест до конца войны. Его аргументы оказались доходчивее моих.

— Позвольте узнать товарищ капитан, откуда у вас такие познания о секретном оружии, даже нам не сообщили ни какой информации, что бы мы могли лучше подготовиться.

Что бы ни врать я выдал версию с РС-82, пояснив, что один раз был вынужден использовать их в наземном бою. Рассказывать о том, что еще в детстве смотря фильмы о войне, всегда поражался красочности взрыва ракетных снарядов по сравнению с обычной артиллерией, я по известной причине не стал. Хотя получив доступ к информации, с удивлением узнал, что заряд ракет не содержал напалма или других специально воспламеняющихся веществ. Ракеты и у нас и у немцев изначально предназначались как средство доставки химического оружия. У немцев ракеты были точнее, больше калибром и вдвое мощнее, но оружием победы так и не стали, применение их носило эпизодический характер. При взрыве 132-мм снаряд «Катюши» имея вдвое меньший заряд, оказывал гораздо большее поражающее и особенно психологическое воздействие на противника. Все это достигалось из-за увеличения газового воздействия взрыва при встречной детонации, что приводило к большему ускорению скорости разлета осколков разогретых до 800 градусов. Плюс взрывалась и ракетная камера, раскалившаяся во время полета, что добавляло в два раза больше осколков, чем снаряд аналогичного калибра. Позднее придумали и термические снаряды, поднимавшие темпиратуру в эпицентре взрыва до 8000 градусов.

— Так вы капитан Песиков, бессменный герой одного из наших лучших корреспондентов. Разрешите Вас поздравить, Игорь конечно талантливый писатель, но без должного материала, его статьи не пользовались бы такой популярностью. Организация воздушной обороны Борисова, это здорово, пять самолетов врага в одном бою это правда, здорово.

— Товарищ полковой комиссар, а нельзя не упоминать меня больше в статьях. Там ведь все не совсем так было, и моей заслуги почти нет.

— А Вы к тому же еще и скромный, это очень похвально.

— Дело не в скромности, просто я готовлю диверсантов, работаем мы во вражеском тылу, лишняя известность может сильно навредить, а возможно и сорвать задание.

— Видите ли, мой юный друг. Вы ведь позволите мне вас так называть в силу моего возраста и опыта. Я не кадровый военный, призван в связи с войной, поэтому некоторые события вижу с другой точки зрения. Вы с Игорем не только показали, как нужно бить врага, но и подняли в прессе не простой вопрос военных трофеев. Причем обыграли эту скользкую тему на удивление грамотно. Ваш бой с немецкими парашютистами и последующее награждение отличившихся бойцов трофейным холодным оружием и часами, отраженный в статье, получил неоднозначные комментарии. Мнения были разные, но уж больно фотографии вышли замечательные, и мы решили отдать материал в печать. А потом с удивлением узнали, о неожиданном эффекте — у бойцов прошла боязнь немецких парашютных десантов в наш тыл. Вспомните, как в начале войны, после сообщения о высадке в тылу немцев, целые подразделения бросали позиции. А теперь немецкий клинок десантника желанная добыча. Прибывшие новобранцы с завистью смотрят на трофей и слушают истории, как его добыли, причем если трофей не взят в бою, то ценности не имеет, а носящий его становится посмешищем. Вот завтра в номер мы даем прелюбопытнейшую историю. Немцы под Ярцево высадили десант, в расположении хозяйственных служб, точнее рядом с армейской хлебопекарней. Пекари встают очень рано, пока воды наносишь, пока тесто замесишь. Высадку заметил один из бойцов, собиравший спозаранку малину, и сразу прибежал сообщить остальным. Вместо паники мужики похватали, что было под рукой, и побежали навстречу врагу, как один пояснил потом, — «чем мы хуже охраны аэродрома, домой вернемся, а трофеев нет, засмеют в деревне». Представляете у них пять карабина на три десятка человек, остальные с ножами хлеборезными, правда, я бы их, скорее всего палашами, обозвал, из-за размера. Водовоз из сибирских староверов, двухметровый мужичина, он в одну руку схватил дверцу от броневика, для чего-то они ее в хозяйстве использовали, в другую половник, больше на боевую булаву похожий, и возглавил атаку. Представляете картину. Утро. Туман поднимается. Тишина. Немцы спокойно потрошат грузовые контейнеры, готовятся атаковать штаб армии в трех километрах. А из тумана со стороны кладбища молча, несутся фигуры во всем белом, даже лица в муке, а в руках у них странное оружие. Охранение смели в один момент, ни кто даже выстрелить не успел. А потом до рукопашной дошло. Автоматчики стрелять начали, да почему-то все в самого большого старались попасть. А он дверкой закрылся и половником машет как оглоблей. За пару минут немцев частично перебили, а десяток в плен взяли. Я потом присутствовал при допросе немецкого унтер офицера. Представляете, он поседел после этого боя, и долго в себя прийти не мог. Оказывается немецкие ветераны до сих пор пугают новобранцев историей о газовой атаке под Осовцом в Первую мировую. Контратаку выживших русских солдат называют «атакой мертвецов». А когда увидели людей, обсыпанных мукой, приняли их за восставших из ада, к тому же парнишка, что всех поднял, малину по лицу размазал, и говорят, правда, выглядел страшно.

— Ребятам очень повезло, сыграл фактор внезапности, помноженный на растерянность врага.

— Вопрос не в том, что их атака безрассудна, и они чудом остались живы. Дело в том, что дух их оказался крепок, а воля к победе сильна. Теперь по войскам пойдет молва, что если тыловики могут, то чем мы хуже. А стойкость в передовых частях нам очень нужна. Слышали, наверное, что вчера 21-я армия генерал-полковника Кузнецова перешла в наступление с задачей, овладев Быховом и Бобруйском, выйти в тыл противнику на могилёвском направлении. Стрелковый корпус Петровского успешно форсировал Днепр, занял Рогачёв и Жлобин и продолжает наступление на Бобруйск. Части 66-го корпуса продвинулась на 80 км и заняли переправы через реки Березина и Птичь. 67-й стрелковый корпус наступает в направлении немецкого плацдарма в районе Старого Быхова. Противник отчаянно сопротивляется и подтягивает резервы, говорят, даже сняли часть войск блокирующих наши силы на Белостокском выступе.

Тут наш разговор прерывают, мне необходимо готовиться к вылету. Так как было решено, что одного кинооператора я буду «катать» лично.

День 14 июля как по заказу выдался солнечным, но знойным, хотя я бы больше порадовался низкой облачности, не позволившей использование авиации противника. На построенном за ночь наблюдательном пункте, кроме нескольких командиров и кинооператора присутствовали инженеры Попов и Шитов, батальон прикрытия закопался в землю немного впереди. Красноармейцы выкопали индивидуальные ячейки, замаскировались и теперь изнывали от жары. В бинокли, стереотрубы и даже невооруженным глазом станция просматривалась прекрасно. Немцы не успели перешить ж.д. колею под свой стандарт, но это не помешало им использовать, захваченный подвижной состав СССР, так что целей хватало в избытке.

В соответствии с планом, в 15.00 ч. на участке обороны 20-й армии в 5-ти километрах восточнее Орши раздались несколько выстрелов пристрелочной гаубицы, а затем над деревьями взметнулись столбы дыма и в сторону противника потянулись едва заметные днем огненные стрелы. Меньше чем через минуту весь район железнодорожной станции Орши, был охвачен яростным огнем. По фронту в двести метров горело все. Эффект от практически единовременного подрыва более сотни реактивных мин калибра 132 мм, в течение нескольких секунд превзошел самые смелые ожидания. Даже я, видевший работу залповой системы, и то оказался под сильным впечатлением. Оставшиеся же в живых гитлеровцы были ошеломлены и деморализованы. В панике бежали целые подразделения, собирать которые будут, наверное, до самой ночи. Мы на высоте метров в двести плавной дугой подлетали к бушующему внизу огню. Опасаться зенитных орудий не приходилось, по крайней мере, сейчас. Бомбардировщики, воспользовавшись моим советом, появились над Оршей точно в указанное время и, пользуясь растерянностью немцев, успешно отбомбились. Попутно накрыв танковую колону которая, перед этим вошла на западную окраину города. Снизившись, по указанию оператора еще немного, я разворотом по широкой дуге, давая возможность сделать лучшие кадры, повел Р-5 на свой аэродром. Задание выполнено, думаю, что руководство будет довольно. Фронтовые испытания прошли более чем успешно, правда одна установка из семи не стреляла, видимо из-за поломки, он на общем результате это не сильно сказалось. Сразу после залпа машины сорвались со своих позиций, выныривая из облака поднятой ими пыли и пороховых газов. Они еще не успели скрыться за дальним лесом, как с востока показалась группа немецких бомбардировщиков, видимо по радио сориентированная на новую угрозу и отозванная с выполнения задания. Приняв машины за понтоны, так как направляющие во время движения всегда были укрыты чехлами, немцы пролетели мимо, и отбомбились по уже пустому месту.

Спустя полтора часа батарея «Катюш», перезарядившись, обстреляла переправу, через речку Оршица, по скопившейся перед мостом массе немецких войск. Киносъемку с воздуха не проводили, так как над переправой висели немецкие истребители. Но я при этом уже не присутствовал, и так день для занятий был почти потерян.

В середине июля под Ярцево случайно встретился с полковником Лизюковым, приехавшем на трофейном броневике, который был передан мною на нужды обороны Борисова. Он был вызван в штаб к Рокоссовскому, по вопросу организации обороны Соловьевской переправы, комендантом, которой его назначили. Я тоже здесь был по делам службы. Оба искренне обрадовались встрече, долго трясли друг, другу руки, задавая какие-то бессмысленные вопросы и почти не слушая ответы. Пятнадцатилетний сын Алексея Ивановича — Юрий, одетый в военную форму стоял рядом и улыбался. Со стороны, наверное, мы и, правда, смотрелись смешно. Потом успокоились и отошли в сторону поговорить обстоятельнее. Алексей Иванович рассказал, что на меня послали два представления — за пленных немцев и за помощь в организации обороны Борисова. На вопрос, чем я так помог, получил развернутый ответ. Оказывается, после нашего отъезда, ближе к обеду немцы передовыми частями вышли к Березине, но форсировать не торопились, мелкими группами прощупывая оборону. В районе Чернявской переправы немецкую моторизированную колону, внезапно атаковало звено наших истребителей, сбросив бомбы «страшной разрушительной силы». Технику накрыло огненное облако, противник в панике отступил, бросая имущество. Через час атака самолетов повторилась в районе Борисова, свидетелем, которой в числе прочих, стал и Лизюков.

— Не знаю, что ты намешал в бочки, но смотрелось, очень впечатляющи. Немцы полдня приходили в себя. После этого зрелища, твой план о подготовке огненной ловушки был принят сразу.

— Да причем здесь я, это техники на аэродроме, что-то нахимичили. Я только общие ингредиенты подсказал. Мы и сами иногда используем подобное — эффектно конечно, но ущерб больше моральный, до чуда оружия далеко.

— Да ты послушай, вон Юрка соврать не даст. Первые атаки мы с трудом, но отбили, мосты двух переправ взорвали, хотя наши отступающие еще шли. А за Борисовский бетонный мост решили повоевать, точнее Сусайков настоял на решении оборонять город, не мог он сдать западную часть без боя. Курсантов в городе с бутылками рассадили, артиллерийские засады сделали, ну и уже на восточном берегу, ночью подготовили заминированный участок. Обочины битой техникой завалили, что бы по центральной дороге шли не сворачивая. Мост давно был заминирован, хотели его вместе с вражеской техникой подорвать. Все провода заменили, все проверили.

Утром 1-го июля немцы начали атаку и смогли войти в Борисов, прорвав оборону. На улицах мы пожгли больше десятка танков, много другой техники. Уже думали, что отобьемся, но противник танковой атакой вдоль берега прорвался к мосту, перед которым мы устроили заграждение из неисправных автомашин и бронетехники, прикрытое огнем артиллерии. Враг сумел преодолеть его сходу и, не останавливаясь, захватил плацдарм на восточном берегу. Подорвать мост не смогли — саперов, как потом выяснилось, расстреляли в спину.

— А ведь предупреждал вас, что диверсанты за мост цепляться будут.

— Да не перебивай, — сердито одергивает полковник, — я ведь про это только с тобой выговориться могу. Юрка и сам все видел. Старые деревянные мосты мы поджечь успели, и в ходе боев даже один пролет автомобильного моста удалось взорвать. А за уцелевший железнодорожный чуть под трибунал не отдали, хотя он в ведении войск НКВД был, пришлось сильно правленую правду в рапорте писать. Короче, немцы еще технику подтянули и вперед на наш берег, по дроге двинулись. Разведку шесть мотоциклов, бронетранспортер и Т-2 пропустили. А вот следующую за ними группу из двадцати единиц бронетехники, по условленному сигналу взорвали. Огнеметные фугасы, давно известны, но там емкости по 25 литров, и раструб для струи, а тут пороховыми зарядами в бочках давление подняли, а потом как бахнуло. Как саперы все спланировали, не знаю, но сначала как-то не зрелищно и не эффектно было, а потом вдруг бах — и вся улица в огне. Пулеметчики только по диску отстреляли, больше не в кого было. У горящих танков башни выше домов подлетали. Немцы сутки вперед больше не рвались, правда и к мост назад отбить не удалось, только самое начало с нашей стороны смогли разрушить, но это их не сильно, то и сдержало. Мы в штаб докладываем, что за два дня боев уничтожили больше пятидесяти единиц техники и до полка пехоты, а в трубку давай орать, что мы трусы и паникеры приписками занимаемся и мост «просрали». Не поверили в общем, проверяющего прислали. А тут как раз, 3-го июля немцы, под огнем, неся потери, расчистили дорогу и смогли возобновить наступление. Мы им дали продвинуться километров на пятнадцать в направлении п. Лошница, и тут Московская дивизия бросила во фланг танковый и мотострелковый полки. В ходе контратаки разгорелся встречный танковый бой, в котором с обеих сторон участвовало около 300 единиц бронетехники, такое на всю жизнь запоминаешь. У нас два десятка Т-34 и КВ огнем и гусеницами крушили врага с фронта, а БТ-7 и Т-26 вдоль немецкой колоны несутся и из всех орудий и пулеметов стреляют. Машины горят, боеприпасы взрываются, горючие по дороге разлилось и пылает. Потери врага под сотню единиц бронетранспортеров и танков, сколько машин сожгли и раздавили, посчитать не получилось, но колона была несколько километров длиной. Немцы успели у себя в тылу развернуть противотанковые и зенитные орудия. Только это их и спасло от полного разгрома. Под их защитой противник отошел, но и нам удирать пришлось. Наверное, все самолеты на нас кинули, больше 20 авиа налетов за день. Зато остановили врага еще на сутки. И бутылки с горючей жидкостью, очень хорошо себя показали. За один бой красноармейцы старшего лейтенанта Щеглова, из 175 мотострелкового полка, переброшенные от Чернявской переправы, и организованные в истребительные отряды, сожгли 15 танков. Всего за три дня боев на шоссе противник потерял почти две сотни танков и до трех тысяч пехоты, судя по трофейным документам, из 18-й танковой дивизии 47-го танкового корпуса вермахта. Плохо только, что поле боя за ними осталось, и часть техники они восстановили. А у нас не то, что поврежденные — исправные танки прямо возле дорог стоят, видел по пути сюда два КВ, думаю себе забрать, закопаю в землю, как ДОТы будут.

— Славно повоевали, за такое и к орденам представлять можно, даже завидно немного. Искренне рад, вот просто молодцы. Если бы все наши части да, хоть вполсилы воевали также. А как там крестники мои, танкисты себя показали.

— Геройские ребята, мы экипажи пополнили, и по твоему совету по десятку человек десанта посадили. Последний тактический резерв. Немцы, на переправы видно не сильно надеялись и километрах в пяти от города понтонный мост навели. Как только переправу начали, мы туда танки и двинули. Кулик твой, лихой рубака оказался, на ту сторону с группой прорвались и встречную колону на гусеницы намотали. И в боях на шоссе отлично себя ребята показали. Когда за Толочин бились, их в 12-й танковый полк забрали, потери у них большие были. Они вместе с мотострелками 175-го и 6-го полков взяли в плен 800 солдат и офицеров, больше 300 единиц техники и знамя 47-го берлинского танкового корпуса. Дивизия сутки удерживала город. Потом до 10 июля за Коханово бились, нанесли большие потери 13-й танковой дивизии немцев, пока на подготовленные рубежи под Оршу не отошли. Только крепко в оборону встали, а он стервец, опять в обход пошел. Все к Днепру рвется. Слышал, что части их 29-й мотодивизии форсировали реку на участке Копысь и готовятся для атаки на Смоленск.

— Да около 300 единиц транспорта, артиллерия, пехота, до 60 танков. Вчера ночью фронтовой авиацией летали бомбить.

— Почему ночью?

— По истребительному прикрытию до сих пор нормально решить не могут, прямо зло берет, а без прикрытия считай и не вернется ни кто. У нас вся истребительная и штурмовая авиация находится в подчинении армейского командования, а бомбардировщики фронтовому, отсюда и несогласованность.

В это время Лизюкова приглашают к командарму, тепло прощаемся, договариваемся как-нибудь посидеть за рюмочкой чая. Поговорили всего ничего, а на душе просто облегчение. Хороший человек, не зря он мне сразу понравился и специалист отличный. Вот только увидимся ли, военные дороги сводят людей, они же разводят навсегда.

Командование регулярно ставило перед нами кроме основных задач еще, и необходимость предоставлять разведданные о дислокации и переброске войск противника. Пока немцы всерьез не занялись охотой на наши тихоходные машины, мы с этой задачей худо-бедно справлялись, представляя отчеты после каждого вылета во вражеский тыл. Формально должность второго пилота на самолете разведчике, каким и являлся Р-5, и называлась военный наблюдатель, но выполнять в полном объеме задачи по воздушной разведке мы не могли. Нашей целью было скрытно доставить в тыл врага разведчиков или делегата связи, поэтому старались летать на малых высотах, а много ли увидишь с такой высоты. Поэтому я на всех совещаниях поднимал вопрос о создании специализированного подразделения высотной разведки в задачи, которой входило бы не только наблюдение за наземной обстановкой, но и контроль по передвижению самолетов противника. Вместе с Худяковым написали мотивированный рапорт на имя наркома, который прошел согласование у всего руководства фронта и ушел наверх. Видимо данный вопрос беспокоил не только нас, и 15 июля вышла директива Генерального штаба: немедленно сформировать 1-й дальне-разведывательный авиационный полк Главного Командования в составе 32 экипажей на ТБ-3. Машина прямо скажем для этих целей не лучшая. С его скороподъемностью на свою максимальную высоту в 12 километров, он будет карабкаться больше двух часов. Одно достоинство в воздухе он может висеть очень долго. Однако и с нас задачу разведки все равно не сняли. Что, как я считал, привело к гибели экипаж Васи Костина, который отправился в район Борисова за нашим разведчиком. Из-за срочности задания полетел днем и был сбит «охотником», даже точного места падения не известно.

Прибыв с очередным отчетом в штаб, был отловлен руководством и препровожден в его апартаменты. В кабинете Худяков показывает в угол, где стоит ящик армянского коньяка.

— Это тебе от бомбардеров благодарность.

— За что? Вроде вместе ни каких акций не проводили.

— За Оршу, за то, что без потерь отбомбились. Снесли немцам все зенитное прикрытие, пока те не опомнились после применения ракет. На обратном пути «Месеры» их все-таки потрепали, но сели все. Давно у них такого не было, сам знаешь мы днем СБ уже и не посылаем, так же как и ваши «этажерки».

— Я уже докладывал, что наша малая авиация на данном этапе для выполнения поставленных задач становится малоэффективна. Тихоходы можно использовать только как курьерскую службу, и ночные бомбардировщики. Для десанта нужны более вместительные самолеты, хорошо показал себя ПС-84, но одной машины нам мало. И да, ребятам, за коньяк спасибо.

— Все все понимают, но разведданные нужны как воздух, задачи разведки ставятся всем подразделениям ВВС. А спасибо передам, конечно, ну и, кстати, конфискую маленько, а то тебе жирно будет. А сейчас у меня для тебя не совсем хорошие новости.

— Что случилось? Мои бойцы, где то набедокурили.

— Да нет, тут другое. Вчера Лев Захарович прилетел. Тимошенко на докладе в ЦК отметил, что у некоторых военноначальников появились «не правильные мысли» по выравниванию линии фронта путем отступления. Приказ ставки однозначен, Смоленск удерживать всеми силами, вот Мехлис и приехал напомнить, кто является карающей рукой партии. Собрали, кого смогли в штабе фронта для разъяснения политики партии. В общем, хвоста нам накрутили, а что бы так сказать сгладить пилюлю, в конце совещания решили показать отснятые материалы о применении нового оружия. Слухи то сразу разошлись, что мощь необыкновенная, но кто сейчас слухам верит. Но показ впечатлил всех. Кинооператоры молодцами оказались, фильм не более пяти минут, но в конце все аплодировали стоя. Мехлис был очень доволен и приказал, ленту ему с собой в Москву приготовить, пообещав всем участникам правительственные награды.

— Так это же хорошо.

— Хорошо, но не для всех. Потом когда в узком кругу остались, Лев Захарович решил уточнить, кто автор идеи провести видеосъемку, да еще и с самолета над немецкими позициями, ему же Сталину докладывать. Рассчитывал услышать, что кто-то из политотдела отличился. Ну, вот тут и всплыло твое имя. Подожди не радуйся, есть у нас тут деятель один, да ты его знаешь.

— Я многих в штабе знаю, и что из этого.

— Помнишь как в начале июля в Смоленске, уже после налета немецкой авиации, вдруг неожиданно началась отчаянная стрельба зениток до этого, кстати, молчавших, которые палили по двум нашим истребителям, со страху приняв их за фашистов. Поднялась не большая паника и из окна штабного барака выпрыгнул известный тебе генерал. Приземлился он неудачно — вывихнул ногу, и его увели в санчасть. А на следующий день у него на груди появились две ленточки, обозначавшие тяжелое и легкое ранение, — эти отличия как раз были введены накануне.

— Ну да, я еще отметил, что «увечье» и «царапину», которые он получил при выпадении из окна его, похоже, нисколько не смущают.

— И это твое замечание ему прекрасно известно, а обиды он не прощает. Вот и использовал ситуацию по максимуму. У тебя оказывается свежий строгач по партийной линии за «политическую близорукость, недальновидность, отсутствие партийной инициативы и прочее». Тут, он еще, что-то пошептал на ушко и Мехлис прямо взорвался. Ему Сталину докладывать, а тут чуть ли не пособник врагу выявлен.

— Чего это я пособник, да у меня немцев за эти две недели уже на маленькое кладбище хватит.

— Подожди не кипятись. Это ты в штабе редко появляешься, забыл, какой здесь гадюшник порой бывает. Когда Мехлиса Членом Военного Совета фронта назначили сразу после ареста Павлова и всего командования фронтом, на нас тогда ощутимо так пахнуло 37-м годом. Обстановка в штабе была угрожающей, царили путаница и неразбериха, не понять, кто теперь командует войсками. «Рулили» все, кто здесь находился: и маршалы Тимошенко с Буденным, и комиссар 1 ранга Мехлис, и командарм Еременко (назначенный вместо Павлова), а так же генералы, приехавшие вместе с ними. И все это руководство сводилось в основном к угрозам направо и налево: «да я тебя», «расстрелять», «отдать под трибунал». Одна директива № 16, подписанная Мехлисом, — «В ночь на 05.07.41 г. зажечь леса в районе Лепель, Глубокое, Докщицы…» — чего стоит. Это ж до чего нужно было дойти, чтобы применять такие исключительные меры и средства сдерживания противника, сжигая все живое в густонаселенном районе! Поджечь в надежде, что рванут многочисленные склады с боеприпасами.

Когда через неделю Льва Захаровича, назначили заместителем народного комиссара обороны СССР, то многие вздохнули свободно. Новый Член Военного Совета Булганин Николай Александрович, прибывший 12 числа, вместе с Еременко только сейчас хоть какой-то порядок навели. Тут и выяснилась не очень хорошая история. Сусайков, за бои под Борисовом, предоставил наградные листы почти на 300 человек, в том числе и на тебя. Причем на тебя дважды, за уничтожение десанта, трофеи и пленных немцев к Красной Звезде, а за организацию воздушного прикрытия переправ, сбитые самолеты и штурмовку наступающих колон противника к Красному Знамени.

— Ну, десант и пленные с трофеями понятно, а какое к черту воздушное прикрытие.

— Ты мне дурочку не включай. Самолеты кто нашел, экипажи подобрал, боеприпасами снабдил, ловушку немецким асам устроил. Между прочим, пять, подтвержденных сбитых самолетов, в одном бою. В рапорте так и прошло «сводная авиагруппа Песикова».

— Так я-то здесь причем, это ребята молодцы.

— А ни кто с тобой и не спорит, ребята действительно молодцы. И мы всех отметили и наградили: и обоих лейтенантов, и бойцов, что с тобой из окружения выходили, и летчиков, среди которых оказалось два орденоносца. А вот тебя Сусайков лично хотел отметить, в знак благодарности за помощь в организации обороны Борисова. Да не срослось, Мехлис приехал карать, а тут ему на утверждение наградные принесли, вроде вот мы какие, бьем врага. Лев Захарович за сданный мост через Березину, хотел Сусайкова под трибунал отдать, да того раненого в госпиталь увезли. Потом, то конечно разобрались, и то, что два моста из трех успели взорвать, и что город двое суток держали, и бронетехники под сотню сожгли, и дали возможность развернуться Московской дивизии. Только напуганные кадровики к этому времени наградные уничтожили, сейчас-то говорят, что при переезде из Смоленска потеряли. Короче Мехлис эту историю вспоминать не любит, а твои наградные ему тогда вроде бы первыми подсунули. Вот твоя фамилия ему и запомнилась, а тут получается как бы и подтверждение его правоты — ты разгильдяй и политически ненадежен. Только вмешательство представителя ЦК Белоруссии, лично поручившегося за тебя, несколько разрядило ситуацию. «Лучшая награда для коммуниста — быть чистым перед партией» — сказал Мехлис и распорядился выговор с тебя снять, но об орденах пока забудь.

— Да ладно, не ради чинов и наград, как говорится, — невесело отшутился я, но осадочек то на душе остался. Что в той жизни мне не везло на награды, что в этой. Нет, в трудовой книжке у меня тридцать пять записанных поощрений, а вот, когда до награждения медалями доходило, то начальство предпочитало себя отметить. Хотя можете поверить, меня было за что отметить. Да и со званиями такая же беда, здесь первое старше офицерское получить не могу, и в прошлой жизни мне за майора предложили заплатить, хотя у меня и по должности положено было и по срокам. Вежливо послал кадры, так мне майора не 23 февраля дали, а на 8 марта, мелкая такая пакость.

Мы еще немного посидели, обсуждая служебные вопросы. Худяков нагрузил меня текучкой, пришлось выбросить из головы все посторонние мысли и заняться делами. Грустить и переживать после войны будем.

Вокруг Смоленска закручивалась мясорубка, которая почти месяц, будет перемалывать как наши, так и немецкие людские, и материальные ресурсы.

Глава 11

Задание не понравилось мне сразу. И потому, что предстояло лететь с не знакомым пилотом. И то, что задачу получил не через штаб, а от сотрудников НКВД. Причем один из них был знакомый мне лейтенант, которого недавно прокатил на крыле. В коротком инструктаже, доведенном под роспись, мне предписывалось высадиться в немецком тылу, в районе Полоцка, где в окружении находится 22-я армия. Лететь немедленно, так как завтра утром, части 174-й стрелковой дивизии с примкнувшими к ней остатками других подразделений армии, должны пойти на прорыв. В пакете приказ о времени и месте перехода через линию фронта, а так же сигналы опознания. Радиосвязь с 62-м стрелковым корпусом, куда входит дивизия, прервана, точное место расположения штаба неизвестно. Поэтому, место высадки определено по данным последнего сеанса радиосвязи с дивизией. Я должен убедиться, что в указанном месте, штаба нет, найти его расположение и до заката вручить пакет старшему командиру. Предполагается, что это комбриг Алексей Иванович Зыгин, но в связи с большими потерями в командном составе, допускается передать тому, кто взял командование сводными силами на себя. На карте мне показан примерный район сосредоточения частей. А это между прочим 15–20 км от зоны высадки. Конечно, немцы только что обошли «Полоцкий выступ», устав биться лбом об укрепрайоны, и частей их второго эшелона в районе посадки быть не должно, но предчувствия не хорошие. Непонятно, для чего такие сложности, можно сразу перебросить меня ближе к нашим частям, и красноармейцы сами проводят к командованию. Но в отданном мне приказе четко определен маршрут и сроки. Становится понятно, почему полет с незнакомым пилотом — это, чтобы дурных мыслей о выполнении задачи быстро и эффективно в моей голове не завелось. Сказали сделать так, значит, будем выполнять — армейский дурдом в действии.

Вспоминается один полковник, замом которого мне недолгое время пришлось поработать. К нам его прислали в качестве наказания за действия не совместимые со званием офицера, граничащие с уголовной ответственностью, но спасли родственные связи. В качестве профессионала он был полным нулем, как с ним до этого работали люди непонятно, но зато желания быть отмеченным начальством, плескало через край. Для понимания, приведу абстрактный пример. Просит начальник стакан воды. Просто налить из графина или достать минералку из холодильника, это не для нас, полковник не ищет легких путей. Весь личный состав отдела поднимается по тревоге, вооружается шанцевым инструментом и копает во дворе яму до водоносного слоя. И радостный полковник бережно несет начальнику ведро мутной воды. А потом не понимает, где же заслуженная награда — вот вода и даже больше, чем просили, а вот сотрудники — лежат, замученные до края.

Так и в этой ситуации, чувствуется рука инициативного дурака. Подозреваю, что первоначально моего знакомого лейтенанта ГБ и планировали к немцам в тыл послать, да он со страха, через своего родственника, «спланировал» операцию так, что не зависимо от результатов получит свои дивиденды. Доставят пакет — он молодец, отличный организатор, не доставят — а, что вы хотели от серого армейского быдла, которые все испортили. И плевать ему на окруженные части, он себе баллы зарабатывает. Не удалось видно на расстрельных делах подняться, ну да бог с ним.

От меня требуют немедленно грузиться в самолет, я объясняю, что необходимо время на подготовку. По вражеским тылам ходить безоружным глупость несусветная, а при мне только табельное, револьвер «бандитский» в кармане, да пара ножей. Ни экипировки, ни припасов, ни нормального оружия. Командир, постоянно таскающий с собой в тылу «ППШ» или, тем более, трофейный «машинепистоль», вызывает ненужное внимание со стороны окружающих, а там и до врача психиатра недалеко. Прошу полчаса, что бы собраться.

Толстощекий лейтенант хватается за кобуру, — Саботаж, да я тебя…

Лицо у него наливается кровью, глаза вылезают из орбит — прямо гроза паникеров и дезертиров. Остаюсь совершенно равнодушным, то, что он эту сцену не раз отрабатывал на более впечатлительных согражданах понятно, но для меня совсем не эффектно. Я сам страшнее могу.

— Сами полетите? — спрашиваю с откровенной, даже демонстративной издевкой. Затем меняю тон на холодный:

— Согласно инструкции по перемещению секретных документов, на временно оккупированной территории сотрудник, осуществляющий такой род деятельности, обязан принять все меры, обеспечивающие сохранность, а в особых случаях уничтожение, вверенной документации. Отправлять к немцам безоружного курьера — попахивает изменой.

Второй капитан НКВД, все время просидевший в стороне, прерывает нашу пикировку, — Не будем спорить, скажите, что вам нужно. Все подготовят и принесут к самолету. Конверт вы уже получили, а у нас приказ, сопроводить курьера до транспорта. Информация о цели вылета секретна и даже возможность ее утечки исключается.

Приходится согласиться. Оставлять «мою прелесть», имею в виду свой ППШ, который зарекомендовал себя отлично, и лететь с чужим, не пристрелянным оружием, не хочется, но спорить бесполезно. Если толстый лейтенант типичный кабинетный палач, то его напарник — матерый волчище, скорее всего ГРУ или похожая структура. Перед посадкой надел парашют, проверил, принесенное оружие. Дали ППШ с одним запасным диском, две гранаты «лимонки», сотню патронов в пачках, сухой паек, запасные портянки, немного мелочей ну и фляжку спирта. Между прочим, универсальное средство, можно рану обработать, сырой костер разжечь, просто внутрь принять. Завязываю горловину вещмешка и вместе с ППШ забрасываю в кабину У-2, следом залезаю сам. Устраиваюсь поудобнее, привыкая к кабине. Жалко, что для защиты задней полусферы, не установлен пулемет, чувствую себя беззащитным, все-таки наличие возможности оказать врагу даже минимальный отпор, успокаивает. Летим в светлое время, при полном господстве авиации противника, на фанерном биплане. Если на нас обратят внимание, причем все равно в небе или с земли, мы для всех готовая мишень. При наличии пулемета, чувствуешь себя более уверенно. Хватит рефлектировать, начинаем разбег и вперед в небо.

К счастью полет прошел нормально, второй день стоит низкая облачность. Над линией фронта нас ожидаемо обстреляли с земли, но обошлось без серьезных повреждений. Дальше летели, стараясь прижиматься к верхушкам деревьев, пытаясь слиться с поверхностью. Немцы, придавая особое значение нашему направлению, сосредоточили значительные силы своей истребительной авиации, стремясь надежно прикрыть дороги и войска. Мы уже давно отказались от дневных полетов на такой несерьезной технике, над оккупированной территорией, действуя только ночью. В тех же случаях, когда темного времени для возвращения на базу не хватало, летчики на день садились на оперативные площадки в тылу врага и отправлялись в обратный путь лишь после захода солнца. Поэтому наш полет можно считать удачей.

Прибыв в заданный квадрат, сделали круг над деревней. Жителей не видно. Отдельно стоящее за околицей двухэтажное здание, вполне подходит под временное размещение штабных служб, но там тоже, ни кого. Под плодовыми деревьями видна черная крыша легкового автомобиля. В поле, перегородив дорогу, посреди выгоревшего пятна, стоит остов грузовика. Следов боя или бомбежки не заметно. По-хорошему делать нам здесь нечего. Но приказ однозначен — осмотреть место расположения штаба. Кричу пилоту, что можно садиться и показываю на дорогу между засеянными полями. Для У-2 места под посадку много не нужно, как раз от сгоревшего грузовика до площади возле здания должно хватить. Но тот качает головой и уводит самолет в сторону за небольшую речку, наверное, тоже получил жесткие инструкции. Теперь мне место посадки не нравится, и я показываю дальше, где из леса виден хвост разгромленной колоны. Если это штабники, то плевал я на деревню и на приказ. Садимся прямо на дорогу, останавливаясь рядом с опушкой. Скидываю парашют, забираю оружие и вещмешок. Прощай авиа такси. Летчик машет рукой, выруливает самолет, разворачивая в обратную сторону, и начинает разбег. Гляжу вслед и, развернувшись, иду осматривать разбитые и сожженные машины.

Ни чего полезного не нахожу. Обычная для этого времени картина, даже обыденная. Несколько единиц легкой бронетехники, десяток грузовиков советского производства. Все сильно повреждены, скорее всего, в результате налета авиации. Много воронок, на кабинах пробоины сверху. Тела захоронены, имеется большая братская могила, даже надгробие присутствует. Наверное, деревенские постарались, они же прибрали все ценное имущество и оружие. До ближайших домов отсюда километров пять, но наезженной колеи в ту сторону нет. А дорога, на которой я стою, проходит мимо деревни, нас разделяет неширокая река с топкими берегами, заросшими камышом. Наверняка у местных есть свои тропинки, но сверху разглядел только одну и до нее примерно километр. Придется поторопиться, здесь пять километров там пятнадцать, а то и все двадцать, так и до вечера к цели не доберусь. У деревенских разжиться транспортом вряд ли получится, максимум подвезут немного на телеге. Примерное направление я определил и, решив срезать угол, пошел напрямую, тем более что дорога в этом месте делает петлю. К тому же сам учу бойцов, что при движении по лесу они должны обходить полянки и двигаться не по дорогам, а рядом с ними, укрываясь за деревьями и кустами. На опушку же вообще необходимо выходить максимально скрытно, а если лес редкий и без кустов, то желательно выползать, используя средства маскировки.

При правильно выбранном ритме движения, тело идет в автономном режиме, позволяя сознанию переключиться на решение других задач. А подумать было о чем, неделю назад я сам отвез в 22 армию приказ Главнокомандующего Западным направлением Маршала Тимошенко о наступлении за № 060 от 12 июля. В котором говорилось: «п.3 — 22 армии, прочно удерживая занимаемый фронт на своем правом крыле и Половецкий УР, перейти в наступление силами 214 и 186 сд с 56 гап, 390 гап, 102 прд и 46 сад с фронта ст. Войханы, Городок и, нанося удар в направлении Витебск, к исходу дня выйти на рубеж Сиротино, ст. Княжица, где прочно закрепиться». Начало наступления было назначено на утро 13.07.41 г. И вот теперь предстоит найти части этой армии, разбитые и находящиеся в окружении.

Почти месяц я здесь, а ничего значительного для страны не сделал. Ну, побил немного немцев, ну спас немного материальных ценностей, ну попробовал на несколько месяцев раньше внедрить тактику подвижной обороны, возможно, спас чуть больше людей, чем погибло в моей истории, а вот чувство неудовлетворенности остается. Может клад, какой из найденных в мое время выдать, например «Трубецких-Нарышкиных», хотя, не смотря на размеры, там, в основном вещи, которые станут антиквариатом лет через пятьдесят, да и объясняться с НКВД не хочется. По той же причине не смогу рассказать про якутские алмазы, о месторождении которых знаю только приблизительно. А вот информация о нефтяных месторождениях для воюющей страны будет очень востребована. Особенно если это не далекие Сибирские кладовые, а вполне доступные и расположенные за Волгой. Еще с начала 30-х годов в Башкирской степи уже эксплуатируется несколько скважин, но не сильно производительных. А вот одно из крупнейших месторождений, входящих в первую мировую десятку, распложенное в Татарстане пока не известно. А мне про него много знаю, благодаря скандалу между «Роснефтью» и «Татнефтью» освещаемому телевидением. Осталось придумать, как информацию преподнести и себя, не засветить. Для начала про Шугуровское месторождение сведения подкинуть, там, кажется глубина залегания метров шестьсот, правда вроде бы большое содержание серы присутствует, но пусть в этом специалисты разбираются. А потом уже и Ромашкинской нефтью займутся.

Размышляя на эту тему, подхожу к краю дороги и замираю, что-то настораживает. Осторожно делаю несколько шагов, огибая кустарник, и выглядываю из-за широкого ствола клена. Рядом с дорогой стоят два немца, в форме мышиного цвета, за спинами видны стволы карабинов. Стоят ко мне вполоборота, но головы повернуты в мою сторону. Значит, услышали, а я думал, что умею тихо и незаметно ходить по лесу. Автомат у меня в руках, патрон я дослал сразу, как только проводил самолет.

— Иван, ком, ком, — подзывает меня немец, делая характерные движения рукой, потом лопочет что-то еще.

Но я сдвигаюсь немного в сторону, и становится, виден автомат в моих руках, направленный на них. Говоривший замолкает на середине фразы, второй делает попытку сорвать с плеча карабин. Для себя я уже решил, что пленные мне не нужны, сразу не стрелял, потому, что раздумывал, есть ли рядом другие и стоит ли поднимать шум. В такие моменты остро жалеешь, что нет глушителя, потом нужно будет озаботиться, тем более, что он прекрасно дополнит комплект моего ППШ, оставшегося дома. В это время, раздается грохот пулемета, рядом свистят пули. Меня резко дергает сзади за лямку вещмешка. Успеваю выпустить короткую очередь по немцам, стоящим на дороге. Результат не виден, так как падаю, укрываясь за стволом дерева. Пулемет работает на подавление, короткими очередями прижимая к земле, значит, на дороге кто-то уцелел, и ему дают возможность укрыться. Быстро выглядываю и вижу, как один из немцев боком отползает в сторону, оставляя за собой кровавый след, второй лежит сломанной куклой — не жилец. Вот оно достоинство «окопной метлы» — очередь как залп картечи. Короткого мига хватает, что бы встретиться с немцем взглядами, и уже пряча голову за дерево, увидеть как его рука судорожно дернулась к гранате за поясом. Пулеметчик тоже заметил мое движение, сверху сыпется древесная труха, забивая глаза. Пары секунд, пока смахнул с лица мусор, хватает, чтобы солдат на дороге дернул запал и замахнулся для броска. Короткая очередь обрывает его жизнь, но граната уже в полете. Вжимаюсь в землю, кажется, что запал горит вечность. Хлопок, визг осколков, сильно дергает ногу. В голове проносится — ранен. На мгновение бросает в жар, но нет, боли не чувствую, значит обошлось. Передо мной лежит ребристое тело гранаты, без запала. Это моя — та, что была в вещмешке, как она здесь оказалась, буду думать потом, а пока хватаю и коротко размахнувшись, бросаю в сторону пулеметчика. То, что запала нет, немец не знает, и я ожидаю естественной реакции человека, что он так же как я до этого вожмется в землю в ожидании взрыва. Поэтому вскакиваю и, стреляя в сторону его позиции, перебегаю левее, на новое место. Тут деревья растут гуще и проще сделать фланговый охват. Жар, охвативший мгновение назад не проходит, огладываю себя — да я горю. Переворачиваюсь на спину, и делаю несколько движений, сбивая пламя. За кустами раздается звук работающего двигателя. Пришла помощь немцу? Но нет, звук удаляется. Да он, же убегает сволочь — не упустить. Со всех ног несусь на звук мотора, но оказавшись на открытом месте, понимаю — мотоцикл уже не достать. Сплевываю с досады, и возвращаюсь к месту боя. По пути поднимаю с травы выпавшие вещи. Оказывается, вещмешок изрядно попорчен пулями, содержимое тоже пострадало. Фляжка разбита, спирт вытек и загорелся, от трассера или осколка гранаты. Делаю ревизию имущества. Оружие целое, только на прикладе ППШ небольшой скол. Запалы, лежавшие отдельно, исправны, сразу вкручиваю их в гранаты. Доснаряжаю магазин патронами, бой короткий, а полсотни патронов отстрелял. Экономней нужно, так и без боеприпаса остаться можно, у меня ведь не полный боекомплект в триста патронов. Продуктам досталось по полной. Тушенка пробита, жир вытек, но пригодна к употреблению. Галеты перемешаны и размокли от спирта — на выброс. Сухари пострадали не так сильно, можно оставить. Сам вещмешок хоть и поврежден, но выбрасывать пока не буду, не в карманах, же нести нехитрые пожитки. В тылу врага любая мелочь может пригодиться. С немцев трофеев взять не удалось, все их имущество уехало на мотоцикле. Похоже на трофейщиков нарвался, наверное, тоже ехали разбитую колону смотреть. Моя форма повреждена, прогореть до дыр не успела, но вид у меня еще тот. Хорошо, что форма х/б, была бы как в моем времени синтетика, расплавилась и без ожогов бы не обошлось. Дополняет картину поврежденный сапог — оторван задник и срезало половину каблука. Очень жаль, сапоги довоенные, сшитые на заказ. Сейчас я больше похож на оборванца чем на представителя штаба фронта. Закинул карабины в одну сторону, затворы в другую и пошел своей дорогой. То, что сбежавший немец приведет сюда своих товарищей понятно, нужно оказаться к этому времени как можно дальше. Если бы не идиотский приказ, я уже бы бежал в другую сторону, но деревню нужно посетить.

Тропу, через низину, заросшую тростником, я нашел. По перекинутым мосткам перешел неширокую речку, борясь с искушением поставить растяжку. Невольно вернулся к мысли — почему на задание послали меня? Ведь понимали, что как ходок, тем более на длинные дистанции, пока не гожусь, все-таки стараюсь беречь ноги. Понятно одно — для чего-то понадобилось узнаваемое лицо. Затворником я не являюсь, жизнь в последние годы была насыщенной. По службе и в составе проверочных комиссий пришлось поколесить по Белоруссии. Опять же пропаганда парашютного спорта, которой я занимался со всем пылом души. Только по Республиканскому радио за последний год дважды выступал, плюс ежемесячные встречи с комсомольским активом Совавиахима и выступления в рабочих коллективах. Да и фронтовая газета не забывает. Раздумывая, обошел по краю пастбище, и коротким рывком добежал, до садовых деревьев. Со стороны деревни меня видеть не должны, скрывает холм. А вот если наблюдатель находится в доме, к которому иду, то разглядеть меня не сложно. Но, похоже, что внутри, ни кого нет. Направляюсь к нему, соблюдая меры предосторожности. По пути заглядываю в легковой автомобиль. Салон цел, а вот капот раздавлен, как будто по нему сверху нанес удар великан. На переднем сидении следы крови, но тел нет. На заднем лежит чемодан, между сиденьями на полу, сумка, похожая на противогазную, но только сшита аккуратней и форма немножко другая. Странно, деревенские должны были уже все осмотреть и забрать. Открываю чемодан, сменное мужское нижнее белье; сапоги, хорошего качества, на размер больше моего; большая плетеная бутылка вина; пакет с продуктами. Заглядываю — копченая колбаса, сыр, баночка сардин, шоколадные конфеты, печенье. Какой-то набор для пикника с дамой. Беру сапоги и продукты, поднимаю сумку, пригодится под мелочь, вместо моего разорванного вещмешка. Все теперь осмотр помещений и дальше в путь. Дом большой, бревенчатый. Два этажа, с фасада по восемь окон на каждом, один центральный вход и черный выход со двора, в цокольном этаже — котельная, с отдельным входом в торце здания. Перед парадным крыльцом разбросаны бумаги, не относящиеся к армии, скорее к средствам агитации. Осматриваю комнаты — пусто, кроме мусора и перевернутой мебели ни чего интересного нет. Поднимаюсь на второй этаж и сразу иду в самый большой, наверное, директорский кабинет. Здесь тоже следы поспешных сборов. Несгораемый сейф, в мой рост, на два отделения, дверцы раскрыты; массивный двух тумбовый стол, под зеленым сукном; в углу платяной шкаф; куча стульев вдоль стен; пара тумбочек — вот небогатое убранство помещения. Смахнув мелкий мусор, кладу на столешницу свое имущество. Раскрываю сумку и вижу аккуратно свернутое красное полотнище. Неужели знамя части? Нет, слишком много золотого шитья. Достаю и частично разворачиваю довольно большое полотно. И так понятно, что это вышитый портрет Сталина и надпись по краю. Неужели Красное Знамя БССР с портретом вождя, но как оно могло здесь оказаться, такие вещи вывозятся спец курьером с надежной охраной. Да нет, это, скорее всего его копия — символ социалистического соревнования, так сказать переходящее знамя.

Сразу хочется пить. На тумбочке, рядом с окном, стандартный кабинетный набор — разнос на котором, стоят графин и три стакана, а вот подстаканники отсутствуют — непорядок. Вода не испортилась, но в качестве дезинфекции и профилактики, разбавляю вином из бутылки, которое оказывается сливовицей. Коварная штука, пока пьешь, голова остается светлой, а встаешь — ноги не идут. В шкафу висит полувоенный френч цвета хаки и галифе пронзительно синего цвета, с огромными, по последней моде «ушами». Ткань из мериносовой диагонали, такая идет на парадную генеральскую форму, только по уставу брюки должны быть на выпуск и с лампасами, а мундир стального цвета. Раздумываю не долго, то, во что превратилась моя форма, лучше выкинуть. Намочив в графине полотенце, обтираюсь, приводя себя в порядок, затем надеваю галифе, френч и новые сапоги. Но куда мне девать ремень с подсумками и кобурой, к френчу портупея не положена. Ладно, и так сойдет, пока к своим не выйду. Настроение повысилось, можно перекусить, потом придется делать это на природе. Разложил продукты на столе, большими кусками порезал колбасу, открыл банку сардин. Именно сардин, а не шпрот или копченой иваси, продукт не то что бы редкий, но дорогой. Плохо, что нет хлеба, у меня сухари, а в найденном пакете — печение. Голод не тетка, так что отведаем, что бог послал.

Прихлебывая из стакана, вышел из комнаты к окну в коридоре, постоял, разглядывая ничем не примечательный пейзаж: брошенная легковушка, которая подарила мне головную боль, добротные деревенские дома, зелень садов, засеянные чуть недозрелой пшеницей поля за околицей. Местные жители ничем не выдают свое присутствие, скотина не мычит, собаки не лают, это плохо. Развернувшись, вернулся в комнату к другому окну. Раз уж этот дом господствует над местностью, грех не использовать его возможности для наблюдения за окрестностями. Глядишь, что-нибудь полезное на глаза попадется. Идет война расслабляться нельзя, во всех ситуациях нужно держаться начеку, тем более что-то много подозрительных мелочей.

Другая сторона дома, а пейзаж тот же. Ну, разве что дальний план изменился — вместо золотящихся полей там располагается узкая полоска пастбища, прижавшаяся к поблескивающей водными прорехами тростниковой низине, через которую прошел час назад. Немцев в той стороне не видно. Перестав разглядывать верхушки деревьев на месте недавнего боя, посмотрел на деревню и понял, что довыеживался. Между домами стремительно промелькнула пара солдат, одетых в серую форму, на головах армейские каски, выверенные движения опытных бойцов, вооружены карабинами, при движении прикрывают друг друга, заметно, что не впервые этим занимаются. А вон там, среди зарослей, угадывается еще пара силуэтов, передвигающихся аналогичным образом. Торопливо перебравшись на другую сторону, замер у края оконного проема, искоса рассматривая деревню, и быстро заметил еще несколько человек уже в зелено-черном камуфляже. Форма интересная, такую носят егеря, которых нечасто увидишь в ожесточенном бою, но что касается сомнительных делишек, особенно карательных, в этом они в первых рядах. Расцветка немного смущает, точнее присутствие в ней черного. Эсэсовцы что ли? И кого они могли ждать в этой ни кому не нужной деревеньке, и сейчас плотным кольцом окружающих дом, ставший моей ловушкой. Как меня выследили понятно, но сейчас это не важно, нужно думать, как выкрутиться из этой ситуации. Судя по тому, что видно через окна, дом обложен со всех сторон. Вояки действуют грамотно — вначале держали дом под присмотром наблюдателей, вон один из них спускается с крыши большущего сарая на околице. Когда поняли, что я один, окружили деревню и начали затягивать петлю вокруг здания. Минут через пять, немцы блокируют окна, подойдут под стены, затем ворвутся, и никакой возможности справиться с такой толпой — их не меньше двух пехотных отделений.

Ну и что делать, бежать — слишком поздно. Бросить пару гранат и попытаться проскользнуть через образовавшийся в цепи разрыв? Отсидеться, спрятавшись, точно не получится — раз видели, значит, будут искать. Тогда что остается — неравный бой? Как же мне не хотелось лететь с этим заданием, но думал, неприятности закончились после стрельбы на дороге, а оказывается, это было только начало. Пакет придется уничтожить, или рискнуть?

Взгляд упал на столик, задержавшись на бутылке сливянки. А почему бы не выпить?

Немцы, заняли позиции, обложив дом, перекрывая пути отступления. Насчитал десяток, но дальше, вне зоны поражения, рассмотрел, еще нескольких, уже не скрываясь ходивших между домами. Входить не торопятся, не вчера на свет родились, чуют, что здесь что-то не так, или скорее всего ждут свое руководство. Минуты уплывают одна за другой. Наконец на площадь перед главным входом выехал гусеничный бронетранспортер. Пулемет над кабиной, развернулся в сторону дома, над десантным отделением показался офицер.

— Них шизен, — кричу, на плохом немецком, — капитулирен, их бин курьер секрет папирэн.

Кажется, даже в рифму получилось. Больше не скрываясь, выглядываю в окно, хотели бы убить, давно уже стрелять начали, и выбрасываю на улицу автомат и остатки вещмешка. Даю главному хорошенько рассмотреть себя в новенькой форме, это тоже часть плана. Офицер дает команду и несколько человек устремляются к дому. Он сам неторопливо идет позади, а возле броневика остается майор РККА с черными петлицами, кажется связист — интересно.

Внизу жалобно звенят стекла и с треском ломаются входные двери. Не вольно морщусь, думал, что взять здание под контроль для них дело пары минут, без чрезмерной шумихи, но явно ошибся. Захват помещений слабо проработан. Однако нельзя не признать, что задержка, вышла незначительная, да и шум можно простить, ведь им нужно показать начальству свое рвение. Первые два бойца, в форме вермахта, ворвавшись в комнату, резво уходят влево и вправо, беря меня на прицел, но не приближаясь. Как я и надеялся, у них приказ взять меня живым и по возможности невредимым, а это не так-то просто сделать, когда я сижу за массивным столом и, демонстрируя полное равнодушие к происходящему, неторопливо смакую сливянку из стакана. На столе стоит начатая плетеная бутыль, немудреная закуска и на самом краю еще один наполненный до краев стакан, явно предназначенный офицеру. Оружия у меня нет, разряженный ТТ с вынутым магазином, тоже лежит на столе. Я объявил о сдаче, выгляжу как старший офицер, так для чего ломиться через всю комнату, тем более что мною заблаговременно в некотором беспорядке расставлены на их пути стулья. Немцы уверены что, так или иначе возьмут свой приз, и все, что в моих силах, — чуть оттянуть этот момент, поэтому они слегка расслабившись, снисходительно улыбаются. Кроме того у немецкого офицера появляется возможность лично принять мою капитуляцию.

Солдаты держат меня на прицеле, еще один остался в коридоре, контролируя подходы, пришло время командира со свитой. Их, я жду с нетерпением, без устранения командования, план, и без того непростой, станет трудновыполнимым.

— Руки вверх! Встать! Быстро! — с явным прибалтийским акцентом командует, появившийся в дверях, новый боец в камуфляже. «Лесные братья», поэтому и форма нестандартная. Специалисты противопартизанской войны, рано они что-то проявились, хотя Прибалтика тут под боком. Буду звать его «латыш».

Орет громко, все остальные моментально подбираются. Может, самый главный ефрейтор, может, просто орать любит, но в любом случае мне нужен не он. Бойцы косятся на мебель, думают разбирать преграды или рвануть к цели прямо через завалы. На этот случай я предусмотрел пару заготовок, но не уверен, что сработает. План — тот еще сомнительный экспромт, но куда деваться, если, ни времени, ни возможностей не предоставили.

— Я сказал, все бросить! Встать!

Чуть отхлебнув из стакана, с насмешкой говорю:

— Успокойся, вон на столе ТТ лежит, это мое единственное оружие, я пустой.

В это время входит офицер. Высокомерен, уверен в себе, истинный ариец.

— Бросил все и встал! — по-другому повторяет свой приказ латыш.

Увидев офицера, решаю, что пора прекращать этот балаган, все действующие лица в сборе. Стараясь выглядеть испуганным и изображая намерение как можно более точно выполнить команду, ставлю свой напиток и, подавшись вперед, задеваю, а точнее толкаю стол. Попробуй просто так пошатни такую махину. Стоящий на самом краю стакан, предназначенный для гостя, падает вниз. Чистая психология — даже профессионал, хоть вскользь, хоть на кратчайший миг, но посмотрит на падающий предмет, а для меня и это подарок. Мгновения хватает, что бы сместиться в сторону, и укрыться за сейфом. Один из солдат стреляет, реагируя на мое движение. Пуля со звоном рикошетит от железа. При желании, наверное, можно было разглядеть, что в стакане, помимо вина, находится какой-то посторонний предмет. Вот только ни один из присутствующих этого не сделал, а теперь поздно, после звона стекла, с секундной задержкой следует взрыв — успел поколдовать с взрывателем. Этому нехитрому трюку с гранатой и стаканом, обучил нас во время моей срочной службы в ВС СССР, капитан Березняк. Тот еще был хитрован, про «подствольники» мы тогда только слышали, а доставить гранату адресату иногда требовалось до срабатывания запала, как говорится, голь на выдумки хитра. Еле успеваю, присев за преградой, подобрать с пола револьвер и вторую «лимонку». Тем, кто в комнате познакомился с начинкой стакана, неплохо прилетело и по ушам, и по телам. В замкнутом пространстве досталось всем, но я хотя бы был готов к подобному. Выскакиваю из своего укрытия и, перепрыгнув через стол, который к моему удивлению, не опрокинулся, а только сдвинулся в сторону, начинаю стрелять. Патронов в револьвере всего шесть, поэтому всем контроль в голову, подранки за спиной мне не нужны. Солдаты сильно посечены осколками, возможно, тратить на них боеприпасы и не нужно, но я перестраховываюсь. А вот офицер почти не пострадал, его прикрыл собой «латыш», и он начинает подниматься. Допросить бы, но времени нет даже на один вопрос, поэтому стреляю и в него. Выглядываю в коридор. Вижу солдата, который нетвердой походкой идет в сторону главного входа, придерживаясь рукой за стену, очевидно контужен. Достреливаю в спину два оставшихся патрона. Револьвер в карман, привык я к нему, гранату в другой. Возвращаюсь назад в комнату, необходимо срочно вооружиться. Первым делом, вытаскиваю у пехотинца, две гранаты колотушки, торчащие за поясом. Одну, дернув запальный шнур, бросаю в окно, вторую через коридор к лестнице главного входа. Забираю у латыша МП и ножом срезаю подсумки. Успеваю сорвать с офицера планшет и перекинуть ремень через плечо. Искать куда-то улетевшие, с края стола, ТТ и ремень с кобурой нет времени Поочередно хлопают два взрыва, и я выскакиваю в коридор — пора делать ноги. Изо всех сил бегу к заколоченному окну, в торце здания. Внезапно, по лестнице запасного выхода в коридор, прямо передо мной выскакивает копия «латыша». Времени на маневр нет, поэтому как в регби, врезаюсь в него плечом и впечатываю в доски на окне. На улицу вылетаем оба, хорошо, что под нами крыша над входом в кочегарку. По ней, вцепившись в противника, съезжаю вниз, и при следующем падении пытаюсь сгруппироваться. Несмотря на все старания, приземление вышло жестким. Даже показалось, что нехорошо хрустнуло, и боль волной прокатилась по телу. Голова, что называется «поплыла» и пришлось буквально заставлять себя шевелиться. Сопернику досталось по полной, кажется, он сломал шею.

На площади перед домом слышатся крики. Делаю три шага вперед и, прижавшись к стене, высовываю автомат за угол. Три короткие не прицельные очереди, потом бегом назад. Остаток магазина достреливаю в окно, из которого выпал, отсекая возможных преследователей.

Первоначальный план выполнен: устранено руководство группы захвата, в ряды противника внесено смятение, нанесен урон в живой силе, удалось вырваться на относительный оперативный простор. Правда, у меня всего несколько минут, что бы воспользоваться эфемерным преимуществом. Бросаю на кусты, прикрывающие канаву, фуражку, что бы указать ложный путь. Уходить в эту сторону нельзя, через пятьдесят метров канава закончится пустырем, на котором не укроешься. Ухватив «зеленого брата» за специальную лямку на снаряжении, оттаскиваю его за угольный сарай. Расстегиваю ремень и одним движением снимаю с него «облегченку», с закрепленными подсумками и заплечным ранцем, напоминающий рюкзак-десантника РД-54, которым я пользовался в 1987 году. Все вместе образует местный вариант «разгрузки», а я остался без снаряжения. Отстегиваю от рюкзака и надеваю камуфляжную накидку типа пончо, а что делать с шикарными галифе синего цвета, которые меня демаскируют. Вздохнув, режу завязки на щиколотках штанов «латыша» и, развязав пояс, вытряхиваю его. Быстро натягиваю их на себя, накидываю «ременную сбрую», автомат в руки и бегом.

Возле кустов, куда бросил фуражку, стоят двое, и вытянув шеи и пытаясь что-то разглядеть в переплетении ветвей. Перечеркиваю их одной очередью и, не осматривая падающие тела, по переулку устремляюсь подальше от усиливающихся криков за спиной. Конечно, глупо надеяться, что немцы просто так меня отпустят, надо будет, даже выгребные ямы ложками вычерпают. У предполагаемого штаба собрались не все, положено оставлять прикрытие, значит оставили. Кто и где засел, а так же их численность мне неизвестна, так что придется быть очень осторожным. Вряд ли охранение большое, по тому, что видел, большая часть солдат собралась вокруг здания штаба. И судя по воплям, доносившимся с той стороны, я прав.

Пригибаясь, бросился к ближайшему укрытию, и тут же чуть не был наказан за самоуверенность — пуля хлестко расщепила доску забора, через который я лихо перемахнул. Ошибка — нужно было надеть кепи и неспешно осматривать улицу, может быть приняли бы за своего. А бегущий человек сразу привлекает внимание. Теперь поздно. Невидимый враг орет, указывая другим мое местоположение, и начинает «садить» прямо через забор. Старые двухсантиметровые доски слабое укрытие от винтовочной пули — прошивает на вылет, не теряя убойной силы. Пользуясь тем, что меня не видно за забором, рванул, пригнувшись к углу дома, не давая взять себя на прицел. Пальба разрастается, некоторые пули свистят достаточно близко, патронов не экономят, рано или поздно попадут, статистика на их стороне. Вот пуля с глухим стуком входит в ставню над головой. Снайпер, стреляет с чердака самого высокого, в этой части деревни дома. Пришлось уходить в сторону от намеченного маршрута, скользнув за угол строения. Все, этот не достанет, если держать между нами серьезную преграду.

Перепрыгивая гору дров, оказываюсь на другой улице. В мою сторону из-за густо разросшихся кустов сирени, выезжает машина с характерным крестом на боку. Военный автомобиль грязно-зеленой окраски, резко тормозит — водитель тоже меня увидел. Что-то польского или французского производства, не броневик, но уже и не просто машина, косо сваренные листы железа, сверху открытое пулеметное гнездо. Пулеметчик успевает навести оружие на неожиданно возникшего беглеца, но я уже, чисто на рефлексах, стреляю, еще не успев обдумать ситуацию. Хорошо, что до него не больше десяти метров, трудно промахнуться. И, сразу бегу к машине. Рывком, раскрыв дверцу, выдергиваю на себя водителя, пытавшегося достать из кобуры пистолет, и короткой очередью добиваю. Торопливо запрыгиваю на освободившееся место. Захват машины, к сожалению, не остался не замеченным, пули активно застучали по самодельной броне. Мотор работает, неразрешимых вопросов с управлением не возникло, поэтому спешно давлю на газ. Куда ехать, неизвестно, так как на транспорт не рассчитывал, скорее всего, сработал рефлекс, что броневик это мобильность, защита и огневая мощь. И кажется, просчитался, забравшись в эту консервную банку. Для маневра не хватает простора, поэтому пока держу направление прямо по улице. Бронирование машины смехотворное, жестянка на колесах, а не броневик, но против обычных пуль, которые летят, кажется со всех сторон, спасает. Прибавил скорости, стремясь выбраться из-под обстрела раньше, чем кто-то догадается достать магазин с бронебойными патронами, и как сглазил. Перед машиной промелькнул трассер, и тут же слева щедро взметнулись щепки от забора и примыкавшего к нему сарайчика. Скорее всего, работает пулемет гусеничного бронетранспортера. Не успеваю еще прибавить скорость, как вторая очередь отработала по машине. Загрохотало так, будто сижу в пустом барабане, за спиной звенело, сверкало, разлеталась осколочная мелочь. Потянуло едким дымком и свежей железной окалиной — бронебойные пули прошивали машину, будто картонную коробку. Успев вывернуть руль, проломил бампером ближайший забор и, вдавливая педаль до упора, помчался через двор. К сожалению, места для разворота или объезда нет, а времени, что-то предпринять не хватило. Машина на полном ходу врезается в дерево, мотор глохнет, и на капот густо падают незрелые зеленые яблоки. Не пытаясь завести двигатель, вываливаюсь в дверцу, и бегу, стремясь максимально разорвать расстояние между мной и преследователями. Покидая транспорт, успеваю глянуть в салон на предмет трофеев. Тело пулеметчика просто разворотило, все вещи разбросаны, если и было что полезное, то для меня утеряно безвозвратно. До появления противника, успеваю пробежать подворье и картофельное поле приусадебного участка. Падаю в рытвину на земле и, стараясь всеми силами увеличить разрыв или хотя бы не позволить его сократить, спешно ползу через заросли конопли. Задача добраться до удачно расположенного сарая, и прикрываясь им от преследователей, бежать в сторону подлеска. Почему туда? Да потому, что дорога, которой я пришел, наверняка перекрыта, и не стоит забывать о камрадах убитых в лесу немцев. В тростник у реки не уйти — между нами остались враги на хорошо вооруженном транспорте, стреляют они метко, а бежать через пшеничное поле глупо. Тянется оно далеко, спрятаться на нем негде — без труда догонят тем более на машинах. Из окон дома, перед уходом, успел разглядеть, что чуть дальше, на западе, по обе стороны дороги разрастаются лесополосы, постепенно переходящие в настоящий лес, вроде бы приличный. Не факт, что в нем удастся укрыться, но более перспективная идея в голову не приходит, а время на раздумья нет. В любом случае среди деревьев погоня без транспорта, потеряет мобильность. Конечно, если немцы не поднимут дополнительные силы и не оцепят лес, чтобы затем неспешно сомкнуть кольцо окружения. Но сейчас таких возможностей у них нет, преследователей десятка полтора и «Ганомаг», пулемет которого, меня чуть не достал. Так что пока повоюем, тем более что удалось немного оторваться и уйти из прямой видимости врага. Среагировав на шевеление впереди, вскидываю автомат, но из сарая раздается:

— Товарищ командир, не стреляйте, мы свои.

Забегаю за угол. Два красноармейца, сидят на земле и испуганными глазами смотрят на меня. Вид жалкий, форма местами порвана, прожжена, на двоих одна винтовка.

— Если не хотите в плен, бегом за мной марш, — выдыхаю им в лицо, и бегу к крайним деревьям. Стометровку пробегаю с личным рекордом, и падаю за ближайшим укрытием. Оглянувшись, вижу, что бойцы преодолели только половину пути, бегут как «беременные». Беру на прицел край сарая, откуда должны показаться преследователи. Как только там мелькают серые фигуры, даю короткую очередь, через мгновение рядом как подкошенные падают красноармейцы. Дышат как загнанные лошади. Подбираю винтовку, оттягиваю затвор, патрон в патроннике. Прикладываюсь, и когда из кустов осторожно выглядывает самый смелый, беру прицел в грудь и стреляю. Противник опрокидывается на спину. В ответ заполошная стрельба, пули свистят над головой. Бойцы все еще не могут отдышаться, воздух вырывается из груди со свистом. С такими помощниками не оторваться, а бой принимать глупо, как только подойдет подкрепление с броневиком мы трупы.

— Что делать будем, товарищи красноармейцы? — спрашиваю, для вида. Решение уже принято, к сожалению, они обуза, если пожалею, бесславно погибнем все, и пакет с приказом здесь не оправдание, просто так нужно, и я готов принять их гибель на свою совесть.

— Уходите, товарищ командир, мы прикроем, — говорит лопоухий пацан, наверное, призыв этого года.

— Комсомолец? — Почему-то спрашиваю у него, хотя мне это не интересно. Он, в ответ, молча, кивает головой.

— Чем прикроете комсомольцы? Патроны есть?

— Еще две обоймы, — отвечает лопоухий и, торопясь, чтобы я его не перебил, добавляет, — Да вы не беспокойтесь, мы ворошиловские стрелки, а бежать не можем, потому, что ослабли. Три дня толком не жрамши. Вчера зашли в сарай переночевать, а утром немец приехал.

Высказав все, он замолкает. Преимущество, которое выиграл у преследователей, стремительно тает.

— Вперед ползком, — подаю команду, — здесь вы и пяти минут не продержитесь. Ползем десять метров, потом бегом до перелеска, там позиция получше, и обойти сложнее.

Это не жалость, а элементарный расчет. Чем дольше они задержат преследователей, тем больше шансов оторваться и доставить конверт. Приказ для окруженных частей в нарушение инструкций не уничтожил. Бойцы, сопя, как два паровоза ползут в указанном направлении, а я короткими очередями достреливаю рожок. Сменил и рывком за комсомольцами. По пути не удержался, поставил растяжку, место очень удобное. Перебежав открытое пространство, занимаем позицию. Показываю сектора обстрела, оставляю автомат и все боеприпасы к нему. Короткий инструктаж как пользоваться, как менять позиции, прикрывая друг друга, как не подпустить на бросок гранаты. Лесополоса перед ними просматривается далеко, подлеска почти нет, здесь же спасают только невысокие кусты да разросшаяся трава. Все пора бежать, разрывая расстояние уходить из прямой видимости.

Пробежав метров двести, слышу, как сзади не громко хлопает растяжка, не зря потратил последнюю гранату, это замедлит преследователей, особенно если появятся раненые, и даст небольшой шанс комсомольцам. Со стороны поля, слышатся частые выстрелы, это так доставший меня пулемет. Не раздумывая, плюхнулся на брюхо, зарывшись лицом в слой сухой травы и хвои. На голову посыпались кусочки коры, расстояние для прицельной стрельбы из пулемета предельное. Разглядел меня стрелок, или наугад стреляет для острастки, неизвестно, все же я в камуфляже среди растительности. На всякий случай отползаю на несколько метров за деревья. В районе отставшей погони сухо треснул выстрел, а затем начали бить очередями сразу из нескольких стволов. Вроде бы все веселье осталось за спиной, и пули больше не прилетают. На кого переводят боеприпасы понятно, ну что же пускай немцы разбираются с возникшими проблемами. На какое-то время оставят меня в покое, и то неплохо. Перестав ползти, чуть приподнялся, ожидая выстрела. Тихо, стрельба сзади стала реже. Решившись, встаю на ноги, револьвер в руке, быстро снаряжаю барабан и вперед. Спасение в скорости. Когда бежишь по лесу смотреть нужно вперед, а то и без глаза останешься. Это и спасло — успел увидеть, как впереди из-за сосны выглядывает фигура, облаченная в черно-зеленое. Как он здесь оказался?! Как смогли меня обойти? Может наперерез с машиной как-то проскочили, или на мотоцикле. Падаю на колени и скольжу пару метров по опавшей хвое, успевая перехватить оружие двумя руками, для надежного упора, стрельба за двадцать метров требует точности. Хлопает выстрел, у противника винтовка, он не успевает быстро сместить прицел, а просто реагирует на резкое движение. Стреляю двоечку, у револьвера почти нет отдачи, пули ложатся рядом. Как минимум одно попадание по конечности. Краем глаза ловлю движение слева и успеваю уйти в перекат в тот миг, когда ствол автомата нового противника, начинает извергать пламя и металл. В ответ в падении успеваю выстрелить, просто, что бы напугать и сбить прицел, о попадании даже не думаю. Ныряю в неглубокую ямку, оставшуюся от валяющейся рядом сосны. Секундная передышка, что бы оглядеться. Ну да, укрылся от пуль, и что дальше? На миг высунувшись, тут же падаю назад, на голову сыплются комья земли и обломки сосновых корней. Первый стрелок, которого я, судя по стонам и матерщине, все-таки задел, оказывается не один. Получается безвыходная ловушка. Я не вижу, сколько человек в засаде, и их расположение. Они же не только знают, где я, но и имеют возможность маневра. А если к ним еще и подтянутся остальные преследователи, то меня можно брать голыми руками. Судя по звуку выстрелов, карабин и автомат, причем оружие советского производства. Что дальше? А ничего хорошего не будет, просто закидают яму гранатами. И вечный вопрос русской интеллигенции — что делать? Можно рывком подняться и попытаться разобраться с автоматчиком, но второй точно успеет выстрелить. План безрассудный, для смертника. Что бы выиграть еще немного времени, достреливаю патроны в разных направлениях. Быстро вставляю четыре оставшихся и посылаю пулю в сторону раздавшегося шума. Эх, знать бы точное расположение противника, и можно было бы хоть что-то планировать, а то время уходит. И гранату теперь жалко, я ее ведь для себя оставлял. На всякий случай проверяю крепление на запястье метательного ножа, как последнего аргумента. Что помешает немцам подползти под прикрытием автоматов и просто задавить меня массой.

— Эй, тебе гранату кинуть или сам выйдешь? — поинтересовался кто-то подобравшийся опасно близко, на этот раз с украинским акцентом.

Ну что можно ответить на такое предложение? Стреляю в сторону говорившего, и собираюсь сделать рывок. В ответ строчит автомат, и звонко хлопает винтовка, значит их все-таки еще двое, да один раненый. Ну, хоть какие-то шансы.

— Считаю до трех, потом гранату закину. Один, два…

Выкидываю револьвер из ямы, и громко говорю:

— Ладно, не надо нервничать, выхожу, — расстегиваю ремни «облегченки», и встаю, поведя плечами, сбрасываю ее на землю.

— А мы и не нервничаем, — ничуть не подобрев, ответил мрачный мужик, продолжая контролировать меня стволом автомата, укрываясь за деревом. — Нас просили тебя живым взять, но не обязательно целым. Руки приподними, аккуратно вставай и медленно выходи, чуть дернешься, подстрелим не до смерти.

Что-то подсказывает что, так или иначе все равно покалечат. Скорее всего, преследователи правильно оценили мои возможности и примут все меры, что бы поумерить прыть. Возможно, что сам на их месте поступил бы так же, только не калеча, а просто ограничив подвижность. Есть для этого много способов, но эти, то выберут самый простой для себя и очень болезненный для меня.

Стать инвалидом совсем не хочется и, чувствуя холодок стали, метательного ножа, лихорадочно просчитываю варианты, пытаясь определить, где же остальные?

Вот из-за деревьев появляется второй и, приблизившись, останавливается шагах в десяти, ствол винтовки направлен на меня. Раненый метрах в двадцати, садится на землю, опираясь спиной на дерево, СВТ тоже направлена в мою сторону. Рано я его списал. А у здоровяка, что вел переговоры, глаза очень нехорошие. Сам весь какой-то узловатый, крепкий, чувствуется сила в руках. Можно поспорить, что именно он, лично собирается меня вязать, предварительно попортив шкурку, обязательно с повреждением внутренних органов. Возможно, я пристрелил кого-то из его друзей или он просто садист. Не опуская взгляда, он медленно закидывает автомат на плечо. Очень опасен, его придется валить первым, ну а там как кривая вывезет.

В том, что успею разобраться со всеми тремя, почти уверен. Двое очень уж близко подошли, должно быть, так и не поняли, с кем имеют дело. Стоит мне подняться из ямы, сократив, оставшиеся метры, и они трупы. А вот что потом делать с раненым, до которого сразу добраться не получится. Но раздумывать над этим некогда, потому как действовать надо прямо сейчас, другого шанса не будет. Опустив голову вниз, повесив плечи, изображаю, сломленного, готового принять свою участь человека, делаю шаг из ямы. Смотреть на них необязательно, по глазам человека многое можно понять. А вот часы на руке пусть разглядывают, это отвлечет внимание. А что бы показать свою безобидность и неуклюжесть, цепляю ногой ремень облегченки и демонстративно потеряв равновесие, еле удерживаюсь на ногах, при этом нож оказывается в ладони.

Мир становится черно-белым, но очень четким, звуки исчезают, только кровь шумит в ушах, отсчитывая ритм сердца. Готовьтесь сволочи, я иду вас убивать.

В этот момент молодой парень, который по идее должен был контролировать меня, держа на прицеле, делает несколько шагов в мою сторону, меняя всю диспозицию и значительно облегчая мой план. Первоначально я хотел подловить самого опасного в момент нанесения мне удара и, поразив ножом, завладеть оружием. Одновременно прикрываясь его телом от пуль остальных, перестрелять их. Выдвинувшись вперед, неопытный боец, очевидно, решил, пропустив меня, нанести сзади удар прикладом винтовки между лопаток, опрокинув тем самым к ногам старшего. О том, что на близком расстоянии винтовка из грозного оружия может превратиться в бесполезную палку, он не подумал. Ведь что бы довернуть длинный ствол, находясь рядом с противником, времени требуется гораздо больше. Шаг вперед, метательный нож в боевом положении. Еще шаг, перехватываю винтовку за ствол, отвожу в сторону, и острие ножа скользит по горлу врага, оставляя зияющий разрез, из которого плещет кровь. Возвратным движением, отпускаю нож в полет, нацелив его в лицо рослого переговорщика клинком вперед. Не лучшее, решение, но даже в самом плохом случае он получит неприятную рану и будет шокирован сильным ударом, так что сойдет. Подхватывая падающего, пытаюсь завладеть винтовкой и направить ствол на, расположившегося под деревом, раненого. Но поворачивая оружие, отчетливо понимаю, что не успеваю самую малость, сказывается та, же проблема быстрого наведения длинного ствола. Противник же трудностей не испытывает, дульный срез СВТ и так направленный в мою сторону расцветает огоньками выстрелов. Все-таки выучка у него хороша, успел среагировать почти мгновенно, еще мои противники не упали, а он уже стреляет. Пули рвут тело, за которым, я укрылся, и опрокидывают нас на землю. У меня остается один выстрел, один шанс, передернуть затвор винтовки, не получится, это не автоматика. Стрелять приходится из неудобного положения, но я справляюсь. Грудная мишень — с двадцати метров промазать сложно. Отталкиваю придавившего меня мертвого врага. Хорошо испачкаться в крови не успел, так забрызгало немного. Подбираю свой револьвер, но контроль, ни кому не нужен, даже здоровяку нож вошел удачно. Вытаскиваю его из глазницы и, вытираю об одежду «лесного брата», после чего закрепляю на запястье. Пора разобраться, как они сюда попали раньше меня, в заранее подготовленную засаду не верю, меня планировалось брать в доме. То, что я смог вырваться, чистой воды авантюра, помноженная на везение. Просто не ожидал ни кто от простого курьера навыков диверсанта. А вот и средство доставки. В неглубокой ямке, укрытый срезанными ветками, стоит мотоцикл. Выталкиваю его на противоположную от деревни сторону, и закидываю трофеи. За спиной вяло постреливают, неужели комсомол еще держится. Беру СВТ и бегу к краю леска. Аккуратно выглядываю. «Ганомаг» стоит в поле метрах в двухстах от лесополосы, за позицией красноармейцев, изредка короткими очередями, обозначая свое присутствие и не давая отойти в мою сторону. Понятно, зажали и ждут подкрепление, вероятно, думают, что и я там, а бронетранспортер не гонят вперед, так как нет уверенности, что у бойцов гранаты кончились. С этой позиции ни чем бойцам помочь не могу, до брони метров пятьсот, из не пристрелянной винтовки, без оптики точно не попаду. Возвращаюсь к технике. Да гори оно все, синим пламенем. Умом понимаю, что делаю глупость, но с появлением мобильности мои шансы многократно возросли, адреналин после боя все еще бурлит в крови и требует активных действий. Гоню на мотоцикле назад, видел я там хорошие кустики, где можно спрятаться. Загоняю в них технику, так, чтобы сразу можно было уходить в отрыв. Вешаю на шею ППД, который снял с переговорщика, снаряжаю магазин к СВТ бронебойными и трассером, хороший запас взял у «лесных братьев», ну и три «колотушки». Бегом метров двадцать потом ползком. Все я на позиции, до «Ганомага» метров двести, это уже приемлемо. Оружие мною не пристреляно и в точности не уверен. Остается надеяться на заводскую настройку и что прицел выставлялся «по центру» а не «под обрез». Поэтому первым пойдет трассер. Беру в прицел кабину, что бы сориентироваться с рассеиванием. Водитель прикрыт бронешторками, но мне он и не нужен. Все приготовился, стреляю с упора, прицел выставлен, дыхание выровнено. И раз — пуля от капота рикошетит в кабину, прямо под защиту. Неожиданный эффект. Начинаю одну за другой всаживать бронебойные в щиток пулемета, так как стрелок после первого выстрела присел и, мне его не видно. Броневик начинает, пятится, переношу огонь на кабину, пробью или нет, не важно, главное психологическое давление. Похоже, что немцы запаниковали, возможно, что-нибудь смог повредить, или кого-то ранить. От неожиданности даже преследователи перестали стрелять. Это шанс.

— Комсомольцы, ко мне, — ору во все горло, — первый взвод вперед. За Родину! За Сталина!

СВТ отправляется за спину, отличая винтовка и ухватистая и точная. Поднимаю автомат и короткими очередями над головами, бегущих ко мне парней, стреляю в сторону, оставленной ими позиции. Им нужно пробежать метров сто. Из них больше половины, через открытое пространство. А потом еще сотня до мотоцикла.

— Быстрей ребята, Комсомол не сдается! — пытаюсь их подбодрить. Видно, что они и так выкладываются, но сил нет. Досталось им знатно, все перемазаны в крови, гимнастерки совсем разорвались. Достреливаю остаток диска, перезаряжать некогда. По очереди кидаю две гранаты, немцев не видно, но пусть боятся. Срываю СВТ с плеча, новая обойма, осматриваю пространство впереди, стреляя на каждое шевеление. С момента моей безумной атаки прошло всего несколько минут, со стороны деревни раздаются команды — все немцы пришли в себя. Парни проходят мимо, бежать нет сил, но оружие не бросили. Показываю куда двигаться. Почти получилось. Бросаю последнюю гранату, новая обойма в винтовку. Отстреливаю в быстром темпе. Со стороны поля раздается рев двигателя, «Ганомаг» тоже возвращается в игру. Над головой проносятся пули, пулеметчик пытается стрелять на ходу. Срываюсь с места и на бегу подхватываю комсомольцев, сзади под ремни. Так, во время армейского кросса, тащат на себе отстающих, на короткое время обычно помогает. Вваливаемся в кусты, мотоцикл я не глушил, поэтому сразу после погрузки, даю по газам. Что происходит позади нам уже не интересно, Через километр ныряем в низину, теперь даже для пулемета не доступны, нас прикрывает рельеф местности. Первую рощу пролетаем не останавливаясь. Еще с полчаса, пропетляв по перелескам, наконец, въезжаем в приличный лесной массив. При первой же возможности поворачиваю на едва заметную, второстепенную дорогу, нужно передохнуть, оказать первую помощь раненым, определиться на местности, куда нас занесло. Через пару километров, выезжаем к крохотному озерцу. Место глухое, следов присутствия человека нет. Загоняю мотоцикл подальше от дороги, а следы заметаю срезанными ветвями. Все — час на отдых и оправку. Бойцы валяются на траве, помощи от них ждать не приходится. Сначала провожу ревизию доставшегося имущества. Оружие я сам укладывал, сейчас нужно только почистить да снарядить магазины, патроны есть. Первоочередная задача — помощь раненым и организовать питание. В багажнике мотоцикла, нахожу котелок, немного продуктов, фляжку спирта и что-то вроде аптечки. Развожу костер и ставлю на огонь воду. Красноармейцев посылаю мыться в озеро, пока заражение не получили, кидаю им кусок мыла. Ребята оживают на глазах. Сильно посечены, много глубоких царапин, но серьезных ранений нет, в рубашке родились. Кидаю им фляжку и тряпку, что бы обработали и прижгли свои раны, а потом советую залепить подорожником. Форма их к носке не пригодна, предлагаю подобрать из немногих вещей «лесных братьев». Они хотят возмущенно отказаться. Читаю им пятиминутную лекцию, и они пристыжено начинают натягивать то, что им подошло. В качестве поощрения разрешаю забрать свое тряпье. Теперь они сами критически его рассматривают и отказываются. Себя тоже привожу в порядок. Снимаю, обмотанный вокруг торса, переходящий символ соцсоревнования Белоруссии, с вышитым профилем Сталина. Парни, увидев полотнище, впадают в ступор.

— Товарищ капитан, вы не должны были за нами возвращаться, — говорит, самый бойкий, — мы вам очень благодарны, но нельзя было рисковать таким…

— Когда рисковать было нельзя, я оставил вас в прикрытии и ушел. Когда появился шанс — я его использовал. И то только потому, что такой вещи положена знаменная группа. У меня свое задание, — показываю опечатанный пакет, — а беречь реликвию теперь ваша задача.

Раздевшись, ныряю в небольшое, но глубокое озерцо, с наслаждением смываю грязь и пот. В воде резвится рыба, карась размером с ладошку. Вроде не крупный, но жирный и главное, что его много. Из кустов утка выглядывает, на берегу видны следы зверья, что на водопой ходит, на опушке до этого подберезовики видел, как при таком изобилии, бойцы умудрились несколько суток оставаться голодными.

После скромного перекуса, специально развел концентрат пожиже, ребята смотрят осоловевшими глазами и вырубаются. Готовлю еще порцию каши, знаю, что проснуться со зверским аппетитом, желудок вспомнит, для чего он предназначен. Разоспаться им не даю, дел много, да и о преследователях забывать не стоит.

Через два часа мы готовы ехать дальше, по карте, из планшета, снятого с офицера, определился, где находимся. С учетом небольшой погрешности нам придется проехать, окружными путями почти пятьдесят километров. На всякий случай надеваю прорезиненный плащ, найденный в багажнике. У него есть интересная функция, полы можно закрепить вокруг ног, получится, что-то вроде комбинезона. Бойцу, сидящему сзади, отдаю камуфляжную накидку и штаны латыша. Теперь определить нашу принадлежность сложно, надеюсь, что сразу стрелять не будет ни одна из воюющих сторон.

Глава 12

Очевидно, что лимит неудач на сегодня исчерпан, и к 19.00 часам, мы наконец находим части 174 дивизии 62-го стрелкового корпуса. Правда, сначала нас пытался «нагнуть», какой-то сержант и даже пообещал посадить в погреб до выяснения. Но я его, что называется «построил» и в истинно русской манере обложил матом. На шум появляется младший политрук, невысокого роста и премерзкой наружности. Он еще не успел ни чего сказать, а мне уже не понравился, и я заранее настроился на конфликт. «Политический работник» мои надежды оправдал в полной мере. Визгливым голосом дал команду нас задержать, оружие и технику отобрать. При этом у него хватило глупости размахивать передо мной наганом.

Молча, поймал его за руку, отобрал оружие и в наступившей вдруг тишине, спокойно высыпал в подставленную ладонь патроны. Вернул дураку разряженный ствол. Стал расстегивать плащ. Гаденыш, придя в себя начал истерично орать, требуя от красноармейцев моей немедленной экзекуции. Скидываю плащ и предстаю перед публикой во всем блеске чиновничьей моды сороковых годов. Даже васильковые галифе в тему. Знаков различия на мне нет, но для понимающего человека это еще больше поднимает мой статус. Политрук замирает на полуслове, красноармейцы и немногие командиры, подошедшие на шум, невольно подтягиваются, оправляя форму. Теперь мой выход, требуется сбросить накопившуюся негативную энергию. Начинаю свою речь неторопливо, не повышая голос, при этом достаю из кармана револьвер и медленно начинаю вставлять отобранные патроны в гнезда. Политрук бледнеет, но мне он уже не интересен, главное сбросить пар. Подготавливая аудиторию, пару минут самозабвенно ору на свою жертву. Затем перехожу к незапланированному митингу, мне нужно выговориться, меня прямо распирает изнутри, слова сами ложатся на язык. Человеку, который в юности вынужден был читать материалы партсъездов, пленумов и решений, сам подготовил кучу документов с красивыми, но порой бесполезными выражениями, увлечь местного неизбалованного обывателя, не составило труда. Даже для чего-то ввернул, что после нашей неминуемой победы, мы первыми покорим космос и уделаем всех буржуинов. Потихоньку эмоции приходят в норму, и настает время задуматься, а с чего это меня так прибило. Шоколад. Когда подъезжали к расположению, комсомолец, достал плитку немецкого шоколада и угостил меня. А что добавляли в шоколад, продвинутые нацистские ученые — первитин. Значит это меня от наркоты прет, хорошо, что немного съел. Заканчиваю выступление, требованием сопроводить меня в штаб группировки.

Через сорок минут, я вручаю конверт плотному немолодому командиру — это и есть комдив Зыгин. В недавнем времени командующий обороной Полоцкого укрепрайона. Во время чисток 1937 года на Дальнем Востоке он, как и Лукин был арестован и прошел через пытки, но показаний, ни против себя, ни против сослуживцев не дал. Перед самой войной был оправдан, восстановлен в звании и должности. Оборону укрепрайона он возглавил в самом конце июня и больше двух недель силами всего шести дивизий успешно сдерживал наступление шестнадцати немецких. Захватить позиции немцам так и не удалось, но 16 июля обойдя укрепрайон по флангу, враг вошел в Невель, и командование дало приказ на отход.

Я коротко доложил о цели прибытия и о своих приключениях. Все, находящиеся в штабе, пребывают в недоумении, оказывается подготовка к прорыву идет полным ходом, приказ, был получен еще вчера и он указывает другое направление главного удара. Командир 62 стрелкового корпуса генерал майор Карманов Иван Петрович вместе со штабом жив — здоров, и координирует действия всей группировки. Ну и в завершение — штаб дивизии ни когда не размещался в месте, где была засада. Хорошо, что нашелся командир, подтверждающий мою личность. Ну и помогает слух о моей пламенной речи, который молнией разносится по частям, естественно со своими комментариями. Тоже не плохо, боец должен знать, что Родина о нем не забыла, чувствовать поддержку «Большой земли». Для окруженцев, особенно перед наступлением это важно.

Комдив в задумчивости сидит над картой, потом говорит, — Странная какая-то история то, что приказ у тебя подлинный это понятно. Но почему приказано вручить мне, да еще таким странным образом. От кого говоришь, получил пакет?

— От сотрудников НКВД, одного из которых знаю лично.

— Тоже странно, раньше нам все приказы напрямую от своего армейского командования поступали. Так сказать без посредников. Да и радиосвязь работает без перебоев. Ну, хорошо отдыхай пока, потом разберемся.

— Насчет радиосвязи. Я у немцев видел майора в нашей форме, кажется связиста. Вот только выглядел он не как пленный.

— Опишите его, пожалуйста, — обращается ко мне усатый подполковник. Получив описание, с горечью добавляет, — это заместитель начальника связи корпуса. Пропал неделю назад вместе с шифровальным отделом. Думали погиб. Если он у немцев, то и все шифроблокноты и шифротаблицы наверняка тоже. Значит, они нас спокойно читают уже несколько дней.

Все присутствующие погрустнели и стали переглядываться.

— Да грустные вести ты капитан нам принес, — сказал Зыгин, — придется срочно корпус в известность ставить. И как со связью быть?

— Разрешите, товарищ комбриг?

— Что еще товарищ капитан?

— Я тут у вас видел саперов, кажется буряты по национальности? Пусть они в прямом эфире на национальном языке передают информацию, пока немцы разберутся, пока переводчика подыщут, мы прорыв и осуществим.

— Мысль дельная и в нашем положении, наверное, единственно правильная. Доложим наверх, пусть начальство решает, а у себя в дивизии примем к исполнению немедленно. Не так много у нас раций осталось. Спасибо капитан.

Да, пожалуйста, как говорится. Идея, конечно, не моя, но об этом не скажу, ведь мне не положено знать, как американцы использовали для шифровки связи индейцев.

Напоследок передав карту немецкого офицера, я удалился обдумывать сложившуюся ситуацию. То, что меня использовали в своих шпионских играх НКВДшники, я понимал и до этого. А вот то, что меня просто подставили, что я стал разменной монетой в чей-то хитрой комбинации, было до омерзения противно и неприятно. Получается, меня просто послали в руки немецкой разведки, только, что ленточкой не перевязали. Конечно, сейчас жертвуют дивизиями, корпусами, армиями, в конце концов. Но там хотя бы видна цель — любой ценой остановить немцев. А в чем была моя сакральная жертва, что я мог сообщить противнику? Если все затевалось для подброски немцам фальшивого плана прорыва, так это глупость несусветная, есть много других способов это сделать.

На нервах пробило на «жор», просить что-то у окруженцев было неловко, хотя голодных или несчастных я вокруг не видел, но сказалась привычка. Отобрал у «своих комсомольцев» начатую пачку галет и целлулоидный пакетик повидла, отошел в сторону, и сел в теньке ожидая, когда меня позовут в штабную палатку. А то, что позовут — это точно и обязательно еще кучу вопросов зададут. Они, конечно, всего несколько дней в окружении, но новости узнать наверняка очень захочется.

Пока неторопливо уничтожал припасы, из леса появилась группа перемазанных грязью солдат, сопровождавших железнодорожника в форме, даже фуражка присутствовала. Возглавлял группу старший лейтенант, лицо которого мне показалось знакомым.

— Разведка вернулась, — раздалось со стороны, — а мы про вас уже раз сто поминали.

— Не дождетесь — ответил старлей, и я его узнал.

В декабре 1940 года группа комсомольцев энтузиастов одного из военных училищ, выступила с инициативой — совершить лыжный марш-бросок к столице нашей родины. Кто-то из политотдела округа решил их переплюнуть и провести десантирование лыжников с последующим многокилометровым пробегом. Все бы хорошо, но как обычно руководство решило, а посоветоваться с исполнителями не посчитало нужным. Зимнее десантирование для нас не проблема, отрабатывали и выполняли не раз, вот только узнал я об этом, когда парней уже запихали в ТБ-3. Ни инструктажа, ни осмотра снаряжения, ни соблюдения элементарных правил безопасности. Выброску летчики провели на отлично, в указанном районе и на заданной высоте. А вот приземление вышло не таким радостным, потому что валенки приземлились отдельно. Хорошо хоть носки шерстяные всем выдали, ни кто сильно не обморозился. А возглавлял этих парашютистов как раз старший лейтенант Ананьев Виктор, который увидев меня, широко улыбнулся, и пошел здороваться. Следом подтянулись и разведчики вместе с железнодорожником.

Обменявшись крепким рукопожатием и поздоровавшись, поинтересовался, куда Витя ходил с бойцами, уж больно они все в грязи были перемазаны. Да еще в какой-то особенно жирной и вонючей.

— Так это, товарищ капитан, — начал он свое повествование, — дивизия готовится к прорыву, необходимо поддержать атаку артиллерийским огнем, подавить огневые точки противника в месте атаки, а с боеприпасами у нас не густо. К стрелковому оружию имеется около четверти от боекомплекта, у артиллерии по два десятка снарядов на ствол. Что бы залить оставшуюся бронетехнику и транспорт хотя бы до половины заправки горючего, пришлось в деревнях изъять керосин, собирали бутылками. В МТС взять горючие не получилось, так как с 18 июля там хозяйничают немцы. Интендант сказал, что на станции Бычихи должны остаться боеприпасы, вот мы и ходили в разведку.

— И как результаты?

— Там тоже немцы, — вздыхает он, — со стороны трасы на Невель к станции не подойти, через Быки сплошным потоком идут немецкие части. Мы со стороны села Меховое к небольшой речушке вышли, какой-то приток Чернуйки. Станцию видно, а подойти, ни какой возможности нет. Берег топкий, грязь сантиметров сорок глубиной, и растительности почти нет. Незаметно не подобраться, а атаковать, смысла нет. На самой станции немцев не много — отделение, усиленное бронетранспортером. А вот в Быках, что в километре расположено, их не меньше батальона, по тревоге через пять минут подтянутся и займут оборону. Кроме того южнее Езерище выявлена мобильная группировка до 40 танков, 30 бронемашин и мотоциклетные части. Видно, что на боковом пути стоят вагоны, но что в них не известно. Хорошо в лесу встретили Сергея Ивановича, он начальником станции был, пока немцы не пришли. Говорит в двух вагонах точно боеприпасы, еще что-то из военного имущества в пакгаузе находится. Бочки с дизельным топливом и керосином там тоже стояли, немцы их пока не оприходовали. В общем, разведку то провели, только как говорится, видит око да зуб не имеет.

— Сергей Иванович, а что немца много на станции, — спрашиваю у железнодорожника, что с жадностью пьет воду из поданной кружки.

— Да не особо, — отвечает он, отдышавшись, — Поначалу-то их на машинах понаехало, курей в поселке переловили да дальше подались. А у нас остался кто-то вроде железнодорожного начальства да при нем два человека. Форма полувоенная, у главного морда толстая, лается постоянно на своем языке, да все мне в рожу дать старается. Дорога, где то на западном направлении разрушена, железнодорожного сообщения нет, но телефонная связь работает, хоть и с перебоями. Его, наверное, заставляют путь восстановить, а у нас одни бабы остались да старики, мужиков всех на бронепоезд в восстановительную команду забрали еще неделю назад. Вот немец мне с утра морду набил и послал людей собирать на работы, а я плюнул да в лес ушел наших искать, воевать пойду, хоть и возраст не призывной.

— А солдат на станции, сколько и где расположены, можете показать?

— От чего же нет. Станция наша-то одно название, даже бункеровки нет, только на экстренный случай можем заправку паровоза организовать. Вот в Езерище там да. А у нас что, пара боковых путей да тупик, несколько стрелок и семафор. Пристанционный поселок одна улица в четыре дома. Немец, что сейчас за главного в моем доме остановился, с ним двое. Вооружения, кроме пистолета у главного, у них нет. Станцию охраняют человек десять, меняют их два раза в сутки, утром в 10 часов и вечером так же. По крайней мере, вчера и позавчера так было. Один пост у выездного сигнала стоит, на переезде со стороны Полоцка, по дороге через Петрово. Там Семенович жил, он и за переездом смотрел да за выездной стрелкой, а как немцы пришли, он с ружьем на крыльцо вышел, что хотел не понятно, его очередью с пулемета срезали. А внук еще неделю назад убежал с бригадой бронепоезда. Так вот, германец там окоп вырыл, да мешками обложился, поставили пулемет, к нему три человека. Еще двое вроде как пропуском машин занимаются. А на станции только броневик стоит с открытым верхом, на нем пулемет с прицелом, что бы по самолетам стрелять и пять человек с фельдфебелем. В самом броневике постоянно только трое сидят, остальные в сторонке себе место оборудовали в теньке, там же и курей наших оставшихся варят-жарят. А в Быках да — немца полно. Деревенские то к нам на прямик ходят через балку, там и километра не будет, а на технике небольшой круг делать нужно, как раз мимо переезда.

В это время к нам подошел майор поздоровался с ребятами и представился как командир 197-го отдельного разведывательного батальона дивизии Галайко Петр Семенович. Он передал мне приглашение вернуться в штабную палатку, а сам остался с бойцами уточнить разведданные. Пришлось идти, хотя в качестве кого я должен присутствовать на предстоящем совещании, мне было не понятно. Моя задача выполнена, пакет передан адресату, и теперь нужно просто дождаться эвакуации. Хотя мне только сейчас вспомнилось, что способ моего возвращения, при постановке задачи даже не рассматривался. Выбирать теперь особо не приходится, буду выходить из окружения вместе с корпусом.

В штабе народу прибавилось, поскольку от меня здесь ни чего не зависело, я примостился в самом углу, что бы ни мешать ставить задачу прибывающим командирам и потихоньку вникал в обстановку.

Части 62-го корпуса, отступая от Полоцка в северо-восточном направлении, оторвались от противника и сосредоточились в районе оз. Белое, Москалево, Стрелечье, Новохованск.

Немецкий 23-й армейский корпус занимает Березово, станцию Новохованск, Песина. А 57-й моторизированный корпус 3-й танковой группы Гота полностью перекрывает трассу из Витебска на Невель, который захвачен ими еще 16 июля. Развивать дальнейшее наступление на Великие Луки, имея в тылу боеспособные части советских войск, в полном объеме немцы пока не рискуют, но и достаточно плотно блокировать окруженную группировку тоже не в состоянии. Против окруженцев действуют в основном подвижными моторизованными группами, бросаемыми к местам прорыва наших частей. Одна из таких групп и выявлена разведкой южнее Езерище.

Однако, не имея снабжения и израсходовав в боях значительную часть материальных ресурсов, корпус, не прорвав окружение в ближайшие пару дней, утратит свое значение как боевая единица.

Вчера части корпуса, предприняли попытку вырваться из окружения и атаковали противника, но успеха не имели. А 186-я стрелковая дивизия, наносившая главный удар, понеся потери, была рассеяна. Только в течение сегодняшнего дня бойцов удалось разыскать и организовать, часть тяжелого вооружения безвозвратно утеряна.

Сегодня ночью готовится повторная атака, командованием корпуса принято решение на прорыв через перешеек озер Еменец и Мелкое с целью прорваться за реку Яменка. Задача 174-й дивизии прикрыть атаку с севера на фронте — Телешово, Дубище с задачей захватить Езерище и выйти на рубеж: Кисилевка, Пыльники, Подгрудники. Сосредоточение наших войск на исходных позициях не осталось незамеченным. При переходе через железную дорогу они подверглись минометному обстрелу из района Акулино. Кроме того все части корпуса особенно тылы подверглись 8-ми кратной бомбежке, особенно большие потери поручены во время переправ через многочисленные речушки. По сведениям разведки началась переброска по железной дороге из Дретунь свежих подразделений. Из услышанного я понял, что недостаток снарядов не позволит надежно подавить даже разведанные огневые позиции противника и уж тем более отразить внезапные танковые атаки мобильных групп, что обернется тяжелыми потерями. Так кстати и было со 186-й дивизией, которую внезапно атаковала мотогруппа, поддержанная танками. В тоже время я знаю, что боеприпасы и горючее есть на станции Бычиха, которая пока охраняется всего лишь отделением солдат. Атака станции в пехотной цепи ни какого результата не даст, противник быстро перебросит резерв, но вот для диверсионного подразделения задача вполне выполнима. Мне бы три-четыре подготовленных бойца из 214-ой воздушно-десантной бригады и задача по захвату будет выполнена на раз. Но как потом погрузить горючее и вывезти все со станции, вот в чем вопрос. И все это нужно провернуть быстро, что бы успеть доставить снаряды и горючее к месту до начала прорыва. И кстати если образуется небольшой ну пусть не излишек, а запас снарядов, почему бы не организовать немцам отвлекающий удар с засадой противотанковой артиллерии. И место для этого я на карте уже присмотрел, нужно только со специалистами переговорить. Все-таки я не силен в артиллерии, а тут полноценный бой нужно будет дать, не хотелось бы выглядеть идиотом. С другой стороны я предлагаю идею, а правильно реализовать ее в жизнь, это работа штаба.

Для начала отловил начальника разведки и коротко изложил план захвата станции, так как придется задействовать личный состав разведбата, как наиболее подготовленный. На мое удивление Галайко отнесся к моему предложению по захвату станции с энтузиазмом и сразу потащил меня к комдиву. Оказывается, была поставлена задача, раздобыть боеприпасы любой ценой, а тут вполне осуществимая идея, для которой нужно всего-то два десятка бойцов и три человека отлично владеющих немецким. Докладывать приходится мне как инициатору, при этом майор сразу сказал, что полностью поддерживает мою идею и уже дал команду начать подготовку.

А план по захвату станции прост, хочется добавить как все гениальное. Людей со знанием немецкого переодеваем во вражескую форму, благо такая у разведчиков нашлась и даже офицерская. Остальные бойцы будут изображать пленных, которых расторопный бывший начальник станции привез для восстановления железнодорожного пути. Повезут их на машине, которая досталась в качестве трофея во время «Польского похода». Марку я не определил, но зато она заметно отличается от отечественных, а у немцев сейчас тоже полно европейских трофеев, так, что выделяться не будем. В сопровождении пойдет мой мотоцикл. Что бы нас по дороге не останавливали и не досматривали машину, у переодетого в офицерскую форму и сидящего в кабине, будет металлический жетон, который оказался в планшете, снятом мною с немца в деревне. Память подсказывает, что этот металлический кругляш дает предъявителю больше прав, чем обычному пехотному офицеру. На станции тихо вяжем охрану, не беспокоя пост на переезде, и начинаем спокойно грузиться. Затем выталкиваем вагоны в восточном направлении за Меховое, это километров десять. Причем пару километров придется толкать в прямой видимости с шоссе, по которому двигаются немецкие части. В лесу за Меховым нас ждут машины, где разгружаемся и первая часть плана заканчивается. Неожиданно встречаем ожесточенное сопротивление со стороны дивизионного комиссара, который отказывается санкционировать использование бойцов под видом пленных. Выслушиваем, целую лекцию о недопустимости порочащего советского человека действия. Потом комдив просит всех оставить его с комиссаром и начальником штаба наедине. Минут через пятнадцать адъютант приглашает нас с начальником разведки в палатку. Добро на проведение операции получено. Галайко, козырнув, убегает готовить людей, а я прошу разрешения изложить план мероприятия по подготовке отвлекающего удара. Зыгин и комиссар, утомленные предыдущим спором, почти одинаково машут рукой, давай стратег удиви нас. А начальник штаба наоборот смотрит заинтересованно, свежий взгляд со стороны иногда бывает очень полезен.

— Товарищи командиры, — начинаю, немного волнуясь, — я выскажу мнение не как полевого командира РККА, в виду недостатка опыта боев в составе стрелкового подразделения, а как командира десантного отряда, выполняющего задачу в тылу врага. Десантные подразделения, как правило, выбрасываясь в тыл противника, не обеспечены средствами усиления, и как следствие имеют слабую огневую поддержку, что заставляет их применять несколько отличную тактику ведения боя, в том числе засады и минные ловушки. Сплошной линии фронта, разделяющей нас с противником нет, но дорог, по которым можно провести оставшуюся технику не так много. Мы осуществляем прорыв, немцы об этом знают и готовятся нанести контрудар своими мобильными группами. Если направление прорыва уже определено, и мы ни чего изменить не можем, то направление вспомогательного или отвлекающего удара, определить в состоянии. При этом основной задачей будет уничтожение одной из мобильных группировок противника, нацеленных во фланг корпуса, путем организации артиллерийской засады. При наличии танков, задача бы несколько упростилась.

В этот момент комдив и начштаба переглянулись, значит, имеют, что-то в запасе, хотя им по штату только полтора десятка легких плавающих танков положено, ну да сейчас в лесах каких только частей не намешано, не удивлюсь, если и танкисты тут в окружении мыкаются.

Дальше я изложил свой план с привязкой к местности на карте. Особо умничать не стал, а выбрал мост, через небольшую речушку, имеющий стратегическое значение, так как через него немецкая мобильная группа, выявленная лейтенантом Ананьевым южнее Езерище, может ударить во фланг дивизии. А это между прочим 40 танков, 30 бронемашин и мотоциклетные части, так не проще ли связать их боем в выгодном для нас месте. А выгода заключается в том, что к мосту они пойдут по единственной пригодной для этого дороге, способной выдержать танки. И дорога эта проходит вдоль берега этой самой речушки, с топкими берегами. Проходит по насыпи, скорее даже дамбе, на которой маневры танков ограничены, и тянется эта насыпь до моста около трех километров. Мест выбрать позиции под противотанковую артиллерию будет достаточно, тем более разведка говорит, что берег с нашей стороны имеет несколько промоин, глубиной около метра, но достаточно широких, чтобы скрытно выкатить орудия на прямую наводку. Да сорокапятки долго не продержатся, но их задача выбить головные машины и запереть колону на дамбе. Основной удар должна нанести гаубичная батарея. В первоначальном варианте я планировал использовать взвод гранатометчиков, с бутылками с зажигательной смесью, которые укрылись бы в поле со стороны противника и после начала обстрела колоны, с тыла подожгли бы танки. Но Зыгин сказал, что это пустое. Вызванный тут же начальник артвооружения сказал, что при наличии корректировщика его гаубицы с закрытых позиций перемешают стоящую колонну с землей за 20 минут, даже без предварительной пристрелки. Перед тем как покинуть штаб обратил внимание присутствующих, что мост, по данным разведки, охраняет усиленный взвод, при поддержке легкого танка со скорострельной 20-мм пушкой и двумя 37-мм противотанковыми орудиями. Танк спрятан в капонире, устроенном на вершине холма, а орудия размещены на его склонах. Кроме того за холмом стоит батарея 57-мм минометов. Но такими силами остановить хорошо подготовленную атаку даже стрелкового батальона можно максимум на полчаса. Танковая колонна прибудет не ранее чем через час. Но мост на сегодняшний день имеет стратегическое значение, так как позволяет немцам перекрыть два направления и угрожать нам фланговым ударом, а части дивизии в случае его захвата имеют возможность развить наступление и сильно облегчить положение корпуса. Значит, у немцев есть какой-то козырь. Или оборона моста имеет, не выявленную разведкой, артиллерийскую поддержку, или где-то рядом находится резерв, о котором тоже не известно. Показав не отмеченную на карте грунтовку, уходившую от моста в сторону леса, пояснил, что она имеет неприятную низину, подводы и машины могут пройти свободно, бронетранспортеры с трудом, а танки однозначно увязнут. Но в любом случае предложил перестраховаться и выдвинуть к мосту пару танков, желательно, что бы среди них был Т-34. Ему немецкие «колотушки» не страшны, а он в случае непредвиденной ситуации «запрет» мост, да и предадут они атаке весомость, вынуждая немцев выдвинуть свою бронетехнику к предполагаемому месту прорыва. Кроме того предположил, что немцы уверенные в своем превосходстве и быстрой победе, могут направить в наш тыл небольшие мобильные группы для захвата тылового имущества. Для противодействия им можно создать три мобильных отряда, усиленных противотанковыми орудиями, и выдвинуть к местам переправ. Дальнейшее обсуждение, как и какими силами, будет проводиться атака на мост, что бы выманить немца, продолжилось уже без меня. За дело взялись профессионалы, а я пошел готовиться к операции по захвату станции. Мои комсомольцы попытались увязаться со мной, погеройствовать решили, но я их отшил, сказав, что они теперь знаменная группа и головой отвечают за доставку вверенного имущества к нашим, за линию фронта. Распространяться, что у нас с собой знамя с портретом Сталина, я по какой-то непонятной мне самому причине не стал. Просто сказал, что бойцы охраняют важный трофей, попросил, переодеть их в нормальную форму и присмотреть в мое отсутствие. Бойцам же категорически запретил трепаться языком. Сам я тоже переоделся, шикарные галифе, и френч аккуратно были убраны в вещмешок и оставлены на хранение. На себя надел форму лесных братьев и прорезиненный плащ.

Через два часа мы уже неторопливо подъезжали к переезду возле станции Бычиха со стороны Петрово. Я, закутавшись в немецкий плащ и нацепив очки, управлял мотоциклом, позади меня сидел, боец в форме фельдфебеля, с хорошим знанием языка, по крайней мере, он сносно мог ответить на заданный вопрос по-немецки. В люльке устроился Сергей Иванович в железнодорожной форме, думаю, что он за эти дни немцам примелькался и вопросов к нам будет меньше, да и на станции он ориентируется, так что лишним не будет. Следом за нами ехал грузовик, в котором находилось два десятка бойцов, без поясных ремней, знаков различия и с самым несчастным видом, изображая пленных. Их оружие было сложено в два больших ящика и сверху укрыто лопатами. Однако совсем безоружными бойцы не остались, я видел, как украдкой они прятали под одежду ножи, гранаты, а у некоторых были даже пистолеты. В кабине кроме водителя в немецкой форме ехал лейтенант, предоставленный мне Галайко и знавший немецкий как родной, вот только вид он имел не строевой, и форма на нем висела как на чучеле. Несмотря на внешний вид, парнишка был боевой, а заинструктированный мной, готов был сорваться на первый же патруль, который посмеет нас остановить.

Пост у переезда мы преодолели безо всяких хлопот. Лейтенант высунулся в окно и приказал сообщить на станцию, что он везет этому бездельнику и тыловой крысе затребованных для ремонта пленных. Вытянувшийся по стойке смирно ефрейтор доложил, что связи с комендантом станции не имеет. После чего лейтенант разразился длинной фразой на немецком и, судя по ставшими довольными лицам солдат, он поступил верно. Мы, страхуя, остановились чуть в стороне, и только когда машина тронулась, я разжал руку стиснувшую в кармане рукоять револьвера и поддал газу. К зданию станции мы подъехали без всякой помпы. Лейтенант спокойно, по деловому, сопровождаемый Сергеем Ивановичем, прошел в помещение. Через пять минут, показавшихся мне вечностью, он вышел с комендантом, и остановился возле крыльца, спокойно покуривая, мимо них проскочил Сергей Иванович, и суетливо подбежав к машине, стал что-то объяснять сидящим в кузове. Лейтенант оставил коменданта у крыльца, отбросив недокуренную сигарету, неторопливо подошел к мотоциклу.

— Я, как договаривались, сообщил, что привез пленных, добровольно перешедших на сторону немцев, для нужд коменданта, но вопрос размещения, содержания и охраны возлагается на него. Он попросил нас задержаться, пока не согласует вопрос о выделении солдат в охрану. Что делать дальше?

— Скажи, что пленных можно временно разместить в пакгаузе, там крепкие стены и дверь запирается на замок. Если там находится имущество, так его все равно нужно будет отправлять в Германию, поэтому предложи помощь в погрузке на платформы. Главное, что бы немцы видели, что комендант отдал приказ на начало погрузки, а потом мы их тишком уберем.

Все получилось даже лучше, чем я рассчитывал. Капитан Иващенко, назначенный старшим над «пленными» построил их возле машины, а затем сопровождаемый комендантом и бойцами, переодетыми в немецкую форму, мы пошли к пакгаузу, смотреть, что из имущества нам может пригодиться. Немцы, несшие охрану, провожали нас равнодушными взглядами, по случаю появления офицера, они подтянулись к бронетранспортеру и усердно изображали несение караульной службы. Фельдфебель сделал вялую попытку доложить, но лейтенант так же вяло махнул рукой, потом как бы спохватившись, стал что-то говорить по-немецки и махнул рукой в сторону пакгауза. Ефрейтор ответил «Я воль» и побежал к бронетранспортеру.

— Что ты ему сказал? — спросил я тихо, когда комендант убежал вперед, гремя связкой ключей.

— Попросил переставить бронетранспортер, чтобы они присматривали за пленными во время погрузки. К тому же там нам будет сподручнее их вязать.

— Лучше дай команду машину перегнать сюда, а то бойцы вдали от оружия нервничать начнут.

— Нет. Пусть пока там стоит, а то комендант начнет нервничать. Будет думать, что мы под шумок, захотим, что-нибудь ценное в кузов закинуть, а он уже опись составил и все имущество считает, чуть ли не своим, так как от трофеев он имеет премиальное вознаграждение, при условии, что передаст своему руководству. А то, что мы часть на платформы погрузим, так ему еще лучше, он опасается, что армейское руководство может, под предлогом военной необходимости забрать все на нужды фронта, лишив его законной доли.

— Когда ты все это успел узнать?

— Так я же интендант по воинской специализации, вот он во мне родственную душу и нашел, по мне же видно, что я не строевой. От радости, что мы ни чего не просим и вывалил на меня все информацию, а сейчас оставит своего помощника, что бы учет отгрузки вел, и позовет коньяк пить.

— С чего такая щедрость?

— Да я обмолвился, что последний фильм с Марлен Дитрих смотрел, ну он и зацепился, оказалось ярый ее поклонник.

— Ну что же, комендант нам живой пока полезней, сможешь не проколоться в течении пары часов, пока мы здесь все не закончим.

— Постараюсь, хотя если честно я не пью.

— Не страшно, скажи, что у тебя язва, но компанию поддержишь. Судя по красной роже, он и без тебя прекрасно напьется.

Через некоторое время раскрасневшийся комендант, вернулся к нам, возложив свои обязанности на помощника. Взяв лейтенанта под локоть, он, фальшиво напевая, что-то из творчества любимой актрисы, практически потащил его к себе в кабинет. Оставлять лейтенанта наедине с немцем мне категорически не хотелось, но без знания языка я там лишний, если что водитель грузовика подстрахует. А раз уж так получилось, что нам фактически предоставили право распоряжаться на станции по своему усмотрению, то грех этим не воспользоваться. Немцы после ухода начальства, вернулись к своим делам, только в бронетранспортере остались трое, да и те, по-моему, затеяли игру в карты, изредка показываясь над бортом. Бойцы были заняты тем, что в ручную перегоняли вагоны. Два груженных боеприпасами четырехосных вагона и десятитонную бочку на двухосной платформе пришлось расцепить и перегонять на главный путь к выездному семафору по очереди. Потом дотолкали к погрузочной площадке пакгауза три пустые платформы: одну четырехосную и две маленькие двухосные. Хорошо, что с нами был Сергей Иванович, без него мы бы долго разбирались в стрелочном хозяйстве. Он же показал, как пользоваться «башмаками», оказалось, что вагон проще разогнать, чем потом остановить. Оставленный комендантом помощник, составлял очередность погрузки имущества, периодически пропадая в дальнем конце склада. Нам его список был до фонаря, задача командования была проста — взять по максимуму боеприпасы и горюче-смазочные материалы. Машинное масло оказывается нужно не меньше чем горючие, местная техника «жрет» его в огромных количествах. Почти час понадобился, чтобы подать платформы под погрузку, к этому времени бойцы подустали, гимнастерки покрылись мокрыми пятнами пота. О запасе воды ни кто из нас не подумал, зато подсуетились местные. Два парнишки в возрасте 12–13 лет притащили по ведру воды и маленькому ковшику. Бойцы потянулись к воде, каждый искренне благодарил мальчишек. Подошедший попить помощник коменданта к моему удивлению оказался сильно навеселе. Получается, что внутри склада имеется спиртное, появилась мысль подпоить немцев, но решил не форсировать события, а вот помощник при погрузке будет мешать. Дождавшись, когда немец направится в заветный закуток, пошел следом за ним. Так и есть, в углу стоял десяток сорокалитровых металлических фляг, возле крайней на ящике была разложена не мудреная закуска, стояла банка варенья и ковш с водой. Немец выдумщик делал морс и добавлял в него спирт. Увидев меня, он сначала стушевался, потом протянул кружку, в которой был разведенный напиток. Я покачал головой, потом взмахом руки подозвал одного из бойцов. Когда он подошел, я так же молча, вылил предложенный напиток, а потом зачерпнул из фляги спирт и протянул бойцу. На его вопросительный взгляд, кивнул головой и губами показал — надо. Боец кивнул на ковшик с водой, так же молчаливо спрашивая разрешения запить. Получив согласие, выдохнул и одним движением опрокинул в себя спирт, потом неторопливо запил водой. Я протянул ему кусочек хлеба с салом.

— Благодарствуйте, — ответил боец, приняв закуску, и отошел.

Зачерпнув почти полную кружку спирта, протянул немцу, жестом показывая — твоя очередь. Тот в ответ замотал головой, что-то лопоча. Я сунул кружку ему в руку и, сделав шаг, назад передернул затвор автомата. Помощник коменданта удивленно поднял на меня глаз, потом побледнев, поднес кружку ко рту и стал пить, проливая спирт на китель. Сделав пару глотков, он хотел опустить руку, но предвидя это, я удержал ее у лица заставив допить. После чего выпучив глаза и широко открыв рот, он кинулся запивать и заедать, стремясь унять бушующий внутри пожар. На некоторое время оставив его я вышел проконтролировать начало погрузки. Красноармейцы и без меня прекрасно справлялись, тем более под руководством капитана, но я добросовестно изображал охрану. Вернувшись, убедился, что спирт сделал свое дело, и при помощи бойцов, вынес алкоголика из склада и усадил в тенечке, туда же перенесли и всю застольную обстановку. Со стороны смотрелось очень хорошо, прямо пикник на обочине. А что бы добавить интриги, там же установили и открытую флягу. Уверен, скоро немцы на запах подтянутся. Через пару часов у них смена, мы управимся гораздо раньше. Можно оставить все как есть, используя мускульную силу, оттолкать получившийся маленький состав из шести вагонов, к месту разгрузки. Но хватит ли наших сил, да и как немцы отреагируют на это. Одно дело перемещение вагонов внутри станции, другое их отправка в неизвестном направлении. Так, что пора готовиться к захвату бронетранспортера и нейтрализации охраны станции, кроме того я планировал использовать технику в качестве паровоза. А что, по насыпи он ехать сможет, и при этом будет толкать перед собой вагоны, а у нас высвободятся бойцы.

Для тех, кто работает, время летит быстро, я же в ожидании окончания погрузки весь извелся, каждую минуту ожидая неприятностей. Даже чуть не приложился к спирту, что бы сбить мандраж. Бойцы же мне казалось, так увлеклись, что ни чего вокруг не замечали. И вот долгожданный момент наступает. Мы на станции уже более двух часов, погрузка почти завершена, ни кому мы за это время интересны не стали. Немцы как я и рассчитывал, очень быстро увлеклись живописным натюрмортом, где центральной фигурой был не помощник коменданта, а фляга спирта. Сначала один, потом другой солдат потянулись к сладко посапывающему камраду. Сперва, тихо посмеиваясь, наполнили фляжки, потом котелки, затем притащили пятилитровый бидон. При этом они усердно дегустировали продукт, проверяя его качество, правда чистый спирт не пили, предпочитая разводить его водой с вареньем.

Свободного места на платформах не осталось, погрузили большую часть бочек с топливом и маслом, поверх бочек уложили, обнаруженное саперное имущество: мины, ящики с тротиловыми шашками, взрыватели, детонирующий шнур и т. д. Пакгауз вроде не большой, но имущества оставалось еще много, в основном гражданского назначения. Поэтому последние полчаса при помощи одного из бойцов я занимался минированием всего чего только можно. Даже заложил заряд под выездную стрелку. Взрывателей с часовым механизмом не было, но нашел химические запалы с возможностью максимального замедления в час. Все равно при смене постов обнаружат пропажу солдат и техники. Пока бойцы готовились к погрузке нашей машины, я пошел вызволять лейтенанта. Зайдя в кабинет, понял, что моя помощь не понадобилась. Немец сидел за столом, уткнувшись лицом в столешницу, сначала показалось, что он мертвецки пьян, но потом разглядел лужицу натекшей из разбитой головы крови.

— Примерно полчаса назад по телефону позвонили, — начал торопливо объяснять лейтенант, не дожидаясь моего вопроса, — комендант начал про нас рассказывать, я запаниковал и стукнул по голове, потом вырвал шнур из аппарата. А что делать дальше не знаю, так и сижу, жду, когда очнется, выйти боюсь, вдруг он тревогу поднимет.

— Чем ты его так? — Спрашиваю, нащупывая на шее слабый пульс.

Лейтенант молча, показывает ТТ. Да, наша недоработка, форму переодели, а оружие штатное оставили, как раньше ни кто внимания не обратил.

— Собирайся, уходим. С этим все нормально, очухается не скоро.

— Подождите! Смотрите, что я у этого гада нашел — говорит лейтенант и показывает на вещмешок с развязанной горловиной.

Заглянув, я просто обалдел. Вещмешок был набит нашими наградами и знаками отличия высшего командного состава. Разглядел даже краешек звезды Героя Советского Союза. Это сколько же наших орденоносцев и командиров погибло? Захотелось добить сволочь, но с трудом удержав себя, забрал мешок с собой, предупредив лейтенанта, что бы помалкивал.

Подвыпивших немцев повязали тихо без суеты, когда они собрались отужинать свежеприготовленными курами. Быстро поснимали с них кителя, потом связали и заперли в пакгаузе. Перед тем как покинуть станцию, я послал двух бойцов особым образом раздавить ампулы химических взрывателей в заложенных минах. Сам же, на мотоцикле, возглавил наш автопоезд, следом по шпалам тряслась машина, которую тоже загрузили всяким полезным, в том числе забрали фляги со спиртом. Затем шли вагоны, которые толкал, замыкающий колону, бронетранспортер. Наш отъезд прошел просто и буднично, провожать нас ни кто не пришел. Красноармейцы, после того как помогли стронуть вагоны с места, разместились на платформах. Сергей Иванович предупредил, что бы едущие впереди не вздумали останавливаться, иначе состав сметет технику как пушинку. Поэтому мы, не смотря на жестокую тряску, строго соблюдали дистанцию. Проехать предстояло около десяти километров, а там уже будем укладывать на рельсы «башмаки».

На место прибыли без происшествий, не считая того, что руки устали неимоверно, всю дорогу руль так и норовил вильнуть в сторону. Да от тряски по шпалам болели все внутренние органы, и некоторые наружные. Дождавшись, когда погрузятся первые машины, мы с капитаном Иващенко поехал следом, что бы доложить о выполнении задания. Не успели далеко отъехать, как со стороны станции, с небольшими промежутками раздалось несколько взрывов — сработали мои закладки.

В темноте после 2-х часовой артиллерийской подготовки корпус начал ночной прорыв к своим. Преодолевая упорное сопротивление части, продвинулись на восток. Перед этим успешно была проведена операция по отвлечению немцев и уничтожению, у моста мобильной механизированной группы противника. Огнем крупнокалиберной артиллерии было сожжено до сотни единиц техники, в том числе 35 танков. К 06.00 ч. на участке 174-й стрелковой дивизии обозначился очевидный успех, куда сразу были переброшены все имеющиеся в распоряжении командира корпуса силы и средства, в том числе прибыл штаб корпуса, к которому меня и мою «знаменную группу» временно прикрепили. Дальнейшее продвижение было направлено на соединение с 51-м стрелковым корпусом в обход Невеля с севера. К вечеру соединения 62-го стрелкового корпуса, в том числе 174-я дивизия вырвались из окружения. Тылы немцев были расстроены, и встречный удар 48-й танковой дивизии при поддержке пехотных частей заставил немцев спешно отступить из Великих Лук. Дорога в составе штабной колоны ни чем не запомнилась, кроме того, что нашел участника разгрома немцев у намеченного мною моста.

Все-таки все планы хороши только на бумаге и до первого выстрела, потом приходится импровизировать на ходу. Источником сведений стал пехотный капитан, сопровождавший в штаб какого-то полковника. Он был непосредственным участником событий, можно сказать мы узнали все из первых уст. Почему мы — так желающих послушать собралось немало. Став центром внимания, капитан, неторопливо покуривая и поглядывая на нас, «штабных крыс» несколько с высока, начал свой рассказ. Как я и предполагал не все пошло гладко. Оказалось, что берег с нашей стороны немного выше, что крайне затруднило применение противотанковой артиллерии, так как отрицательный наклон ствола, не позволял прямой наводкой поражать танки. Проще говоря, ствол орудия упирался в землю, а поднимать пушки выше, значит заранее демаскировать позиции. Выкатывать и разворачивать орудия непосредственно перед открытием огня тоже не вариант, танк разворачивает свою башню быстрее. Поэтому противотанковую артиллерию заменили на противотанковые ружья и гений советской военной инженерной мысли — «шарометы». Я о таком чудо оружии даже не слышал. Довольный капитан, скорее всего сам видевший это оружие первый раз, с видом знатока пояснил, что «шаромет» напоминает миномет, только стреляет стеклянными шарами, заполненными самовозгорающейся смесью. То есть берется стальная труба диаметром 125 мм, заряжается боеприпасом и при помощи вышибного заряда, роль которого играет простой охотничий патрон, выстреливает шар на расстояние до двухсот метров. Мне сразу вспомнилось детство, когда мы с пацанами играли в войнушку, самое козырное место было у гранатометчика. Бралась пластиковая труба, один конец забивался, с боку просверливалась маленькая дырочка. Снарядом служила пустая консервная банка, надеваемая на свободный конец трубы. Перед выстрелом в трубу опускался кусок карбида, политый водой, через несколько секунд орудие было готово к стрельбе. К просверленному «запальному» отверстию подносилась спичка, скопившийся в трубе газ воспламенялся, следовал хлопок детонации, и банка улетала на пару десятков метров. Не знаю, играются в этом времени дети такими игрушками, но автор явно использовал эту идею. Дальше капитан рассказал, что личному составу объявили, о подготовке отвлекающего удара и наборе добровольцев. Задача захватить и удерживать мост, атака будет поддержана артиллерией и танками. В последнее ни кто особо не поверил, так как поддержку обещали всегда, вот только дождаться ее получалось не у всех. Тем не менее, отобрали около трех сотен счастливчиков, за час, до наступления темноты погрузив на машины, доставили к месту предстоящего боя. К машинам прицепили батарею 76-мм полковых пушек (4 орудия), солдаты повеселели. Высаживались демонстративно, в поле перед мостом в прямой видимости противника. Артиллерия, тоже не скрываясь, стала оборудовать позиции для стрельбы. До моста было около трех километров чистого поля, засеянного пшеницей, пехота развернулась в атакующий порядок, а артиллеристы начали пристрелку по вершине холма, расположенного слева от моста. Первая атака ожидаемо не принесла успеха и была скорее разведкой боя, в километре от противника пехота была встречена пулеметным огнем, поддержанным минометами, и отступила. Пушки вяло постреливали по выявленным огневым точкам. В сгущающихся сумерках машины, под прикрытием лесополосы, имитировали подвоз основных сил, еще дальше рычали трактора, доставившие на позиции две гаубичные батареи, и теперь изображающие танки. Показались две сотни всадников, и то, что седла имела только полусотня разведки, а остальные были просто ездовыми обоза, так противнику об этом знать не положено. И в подтверждение серьезности намерений вперед двинулся тяжелый танк прорыва КВ-2, поддерживаемый двумя легкими (плавающими) Т-40. У КВ был почти запорот двигатель и давно выбран весь мотто ресурс, к месту боя его притащил артиллерийский тягач. Механики сделали все возможное, что бы он самостоятельно проехал хотя бы два километра. Со слов капитана, танк так дымил, что казался подбитым или ставящим дымовую завесу, но со своей высокой боевой рубкой и 152-мм орудием он смотрелся более чем грозно. Конечно, 50 тонн брони деревянный мост не выдержит, но немцы понимали, что 36 сорокакилограммовых снарядов боекомплекта им хватит за глаза, а остановить такого монстра 37-мм пушкам не под силу. Над вражеской позицией в небо полетели сигнальные ракеты, торопя подкрепление, и выдавая охватившую их панику. Слабо бронированные Т-40, имея на вооружении только пару пулеметов: крупнокалиберный ДШК и пехотный Дегтярев, вперед не лезли, хотя и постреливали в сторону реки. Мощный КВ остановился метрах в трехстах от моста, демонстративно опасаясь мин на дороге, и четырьмя выстрелами подавил и легкий танк на вершине холма и противотанковые пушки, укрытые на его скатах. Пулеметы обороны молчали, боясь обозначить свое местоположение, только, укрытая холмом, работала минометная батарея, не имея, правда особого успеха. Наша пехота подтянулась к танку и готовилась одним рывком захватить мост, но приказ не поступал, так как командование не знало, как поведут себя немцы, потеряв переправу, ведь основной задачей было уничтожение мобильной группы, которая запаздывала. Зато подоспел резерв: два колесных пушечных бронетранспортера, типа наших БА-6, и до роты солдат, усиленных батареей 37-мм противотанковых пушек. Прибыли они как я и предполагал проселком через лес. Наши артиллеристы держали это направление на контроле и обстреляли немцев еще на подходе из 76-мм орудий. Подошедшая техника и пушки укрылись за холмом, обозначая свое присутствие редкими выстрелами, солдаты спешно окапывались. Мы демонстрировали нерешительность и делали вид, что накапливаем силы для решающей атаки. Наконец со стороны дамбы показались огоньки фар. Облегченно вздохнули все. Немцы потому, что дождались помощи, наши, так как ловушка сработала. Расчеты ПТР и «шарометчиков» сработали как на учениях, с дистанции в 150 метров подбив в подставленные борта бронетехнику в голове и хвосте колоны. Не помешали и наступившие сумерки, а самовозгорающаяся смесь удачно подсветила мишени. Восемь дивизионных гаубиц, калибром 122 мм, с закрытых позиций, пристрелявшись, 30 минут молотили по километровой колоне врага. Перепахав насыпь, по которой проходила дорога и уничтожив до ста единиц техники, в том числе 35 танков. Капитан говорил, что от близких разрывов, танки переворачивались, а при прямом попадании башни подлетали на несколько метров вверх. В это время КВ перемешивал с землей немецкую оборону у моста, 152 мм снаряды, даже не накрывая цель прямым попаданием, надежно выводили личный состав из строя. Полудюжине немецких танков, в основном Т-3, все-таки удалось выдвинуться к мосту и, прорвавшись на нашу сторону, они могли стать серьезной проблемой, но на их пути непреодолимой преградой стал наш тяжелый танк. В завязавшейся дуэли, КВ получил множество попаданий. Сорвало обе гусеницы, разбило катки и частично заклинило башню-рубку, из-за чего ствол поворачивался рывками но, в конце концов победа осталась за нашими танкистами и поддержавшей их 76-мм батареей. После чего мост был захвачен с минимальными потерями, немцы были полностью деморализованы. С уничтожением крупного вражеского соединения и захватом моста, открылась возможность самим ударить во фланг противнику, чем командование корпуса и воспользовалось. По распоряжению дивизионного комиссара, проходившие мимо покалеченного КВ, экипаж которого снимал уцелевшее вооружение и боеприпасы, подразделения оказывали воинские почести, как погибшему в бою товарищу. Рассказ сопровождался веселыми шутками и комментариями присутствующих, о достигнутых победах всегда приятно поговорить, чувствуешь себя причастным к великому. А я сидел и думал: «Как же нам не хватает грамотных и решительных командиров, способных принимать непростые решения». Простой пример был перед глазами. Один корпус — две пехотные дивизии. При равных условиях одну разогнали так, что за сутки еле собрали, вторая выполнила поставленную задачу, нанеся противнику серьезные потери.

После пересечения линии фронта, нас даже не побеспокоили сотрудники особого отдела. Я передал вещмешок с наградами, получил на руки документ подтверждающий выполнение задания и предписание о направлении по месту службы. Так же выписал сопроводительные и на «комсомольцев» нечего им в фильтрационном лагере сидеть, куда направлялись все окруженцы, присоединившиеся к частям корпуса во время прорыва, тем более, что их часть сгинула где-то на просторах Белоруссии. Пылить на трофейном мотоцикле около 300 километров до Вязьмы мне было откровенно лень, за последние двое суток я достаточно накатался. Выручили братья авиаторы, я подарил им трофейный мотоцикл, а они посадили нас в штабной самолет, направлявшийся на подмосковный аэродром, где нас ждала пересадка до дома. Там же, через коммутатор узла связи я дозвонился до своего руководства и доложил о скором прибытии. Оказывается, меня потеряли, чуть ли не в дезертиры записали, так как НКВДшники ни кому не сказали, куда меня направили. Ребята видели, что я вылетел, а с кем и куда неизвестно. Вот такой вот номер. Худяков сказал, что «губа» по мне плачет, а то и трибунал. Ну, это он погорячился, не зря же я время потратил, но все документы оформил, как полагается, а еще и подтверждение на участие в боевой операции взял, подписанное командиром корпуса генералом Кармановым Иваном Петровичем.

Глава 13

Подмосковье встретило нас не ласково. Низкая облачность, которая готова была вот-вот пролиться дождем. Попутный самолет придется ждать несколько часов, заняться нечем, а выспаться за последние сутки я успел. Это моим бойцам хорошо, они отъедаются и отсыпаются, компенсирую тяготы и лишения последних дней. Решил позвонить по оставленному Ильей Сергеевичем номеру, нужно пристроить мою находку. Первоначально хотел передать ее через политотдел штаба ВВС, но сейчас показалось, что правильнее будет отдать знамя не через официальные каналы, громкая слава мне не нужна, хватит простой благодарности. Оказалось, что попал в приемную Пономаренко. Я представился и сообщил, от кого получил данный номер, так же сказал, что имею важный разговор и некий предмет, являющейся собственностью ЦК Белоруссии. Собеседник слегка удивился и предложил мне приехать, к чему, мол, такие тайны. Я ответил, что только что с фронта, в Москве проездом, жду самолет в свою часть. Секретарь попросил номер коммутатора войсковой части, где я нахожусь, и подождать, пока со мной не свяжутся. Делать все равно было не чего, и я остался, развлекая свободных от смены телефонисток. Тем более, что я снял трофейный плащ и щеголял в мериносовской форме без знаков различия, чем вносил некоторую интригу в свой образ. Через полчаса меня пригласили к телефону и судя по выражению лица девчушки, передавшей мне трубку телефона, мои «акции» резко подросли. То-то разговоров у них будет после смены, как же звонили из ЦК.

— Добрый день, — раздалось из трубки. Связь на удивление была хорошей, и я без труда узнал знакомый голос.

— И Вам не хворать Илья Сергеевич. Я можно сказать только что из командировки. Был с поручением за линией фронта и вышел вчера с 62-м корпусом.

— Как же, как же, за новостями следим. Про прорыв и освобождение Великих Лук слышали, даже знаю, что дана команда, подготовить приказ о награждении командования корпуса. А вас то, какими путями туда занесло, я понимаю, что ты Владлен Владимирович личность героическая, овеянная печатной славой.

— Вот Илья Сергеевич, вроде как ты меня похвалил, а осадочек то остался, а я ведь не просто так позвонил, о здоровье твоем драгоценном побеспокоиться. У меня ведь подарочек есть, да не простой. Хочу вернуть одну вещь, из имущества ЦК Белоруссии, во время отступления утраченную.

— Заинтриговал. Что-то из наших архивов?

— Да нет, это кое, что красного цвета с золотым шитьем.

На том конце провода повисла пауза, только слышно было вдруг тяжело задышавшего собеседника. Я тоже замолчал, растерявшись от такой неожиданной реакции.

— Если это-то о чем я подумал, — хрипло раздалось в трубке, — то готовь место под орден, а пока молчок.

И после небольшой паузы градом посыпались вопросы и указания.

— Кто еще об этом знает? Где точно находишься? Охрану обеспечить можешь? Находись на месте, ни с кем не разговаривай, ни куда не уходи. А еще лучше позови к трубке командира части, я дам ему указания.

— Тихо, тихо, Илья Сергеевич, не суетись. Я на подмосковном аэродроме, со мной два бойца охраны. Мы ни куда не торопимся, до самолета еще несколько часов, нас ни кто не обижает, а вот лишнее внимание, согласись, ни мне, ни вам не нужно.

— Какой самолет? Жди я срочно выезжаю, командировку ЦК тебе продлит насколько потребуется. Твоему командованию сами сообщим. Все жди, я уже еду.

В трубке раздаются короткие гудки. Возвращаю аппарат связистке, а у той глаза стали круглыми от удивления, и щеки начинают разгораться румянцем. Я понимаю, что это не от внезапно проснувшейся ко мне страсти, а от того, что она разговор слышала. Понимает, что стала причастна к большой тайне. Ей и любопытно и страшно одновременно, а ну как я ее в шпионаже обвинят. Жестом показываю, что бы о разговоре молчала. И на всякий случай говорю, что услышанное является гостайной и разглашению не подлежит. Для усиления эффекта, хотел взять подписку о неразглашении, но подумал, что это уже перебор. На самом деле ни чего такого она не услышала, просто впечатлилась должностью звонившего, все-таки ЦК партии, а не какой-нибудь генералишко.

В штаб ВВС я все-таки позвонил, и доложил о возможной задержке. Не хватало еще, что бы меня снова потеряли, а то действительно объявят дезертиром. Примерно через полтора часа на аэродром приехал ЗИС-101А, не смотря на лужи на дороге, сверкающий лаком и хромом. Машина представительского класса, по местным меркам — очень круто. Переплюнуть это семиместное чудо может только Паккард. Не сказать, что машина настолько уж уникальная, до войны в Москве ЗИС-101 и в качестве такси использовался. Пускай в гараже ЦК машина не прижилась, так как руководство страны, как обычно выбрало для себя иностранного производителя, но простому обывателю получить такую, в личное пользование, было не реально. Лимузин, хотя и выполненный частично из дерева, считался наградным и выделялся только «заслуженным» руководителям и деятелям культуры.

Однако к машине мы торопиться не стали, так как вместо ожидаемого Ильи Сергеевича из нее вышел незнакомый мне мужчина в форме без знаков различия. Оглядевшись по сторонам, он уверенно направился в нашу сторону.

— Добрый день. Вы капитан Песиков? — обратился он ко мне.

— Да, это я. Простите, с кем имею честь? — ответил немного настороженно, так как пакостей со стороны приехавшего не ожидал, но ситуация как-то напрягала.

— Я доверенное лицо Пантелеймона Кондратьевича, зовут меня Игорь Викторвич. К сожалению, Илью Сергеевича в последний момент срочно вызвал к себе Пономаренко, а мне поручил отправиться за вами. И вот еще, что бы не возникло недопонимания, Вам записка.

Развернув бумагу, с трудом разобрал торопливый почерк: «Приехать не могу. Этому человеку можно доверять, он друг Самуила Яковлевича». Последняя приписка сделана, очевидно, для того, что бы я не сомневался, что записка от Ильи Сергеевича. Какие-то шпионские игры. Можно подумать, что если бы мне просто предложили проследовать в Москву, то я бы отказался.

В машину мы загрузились быстро. Вещей у нас не так и много. По вещмешку на человека, да у бойцов оружие, ППД и СВТ. Мой трофейный МП-40 пришлось отдать, точнее, обменять на форсистую фуражку. Свой головной убор я оставил в немецком тылу, а когда бегал и подписывал документы у штабников, форму одежды необходимо было соблюдать.

Дорога оказалась не очень хорошего качества. Подвеска с неровностями справлялась, ход машины был достаточно мягок, но скорость не превышала сорока километров в час, а деревянный кузов слегка поскрипывал. Мы с Игорем Викторовичем разместились на заднем сидении, хотя я бы назвал это диваном, и неудобств не испытывали. Бойцы же получали от поездки искреннее удовольствие. Один с ППД, разместился рядом с водителем, причем переднее сидение ничем не уступало нашему «дивану», а второму выдвинули из пола раскладное сидение. Магнитолы в машине не было, и дорогу мы коротали за ни чем не обязывающим разговором. Игорь Викторович делился новостями, я рассказал пару фронтовых историй, а бойцы с восторгом смотрели по сторонам и в разговор старших не лезли. Я же за окном ни чего интересного не видел, предместье Москвы напоминало большую деревню, и в связи с дождливой погодой, картина была просто неприглядной. Перед въездом в город нас обогнала ЭМКа, плеснув на ЗИС грязью из лужи, на что наш водитель разразился гневной тирадой, чем невольно вызвал мою улыбку. Вспомнился водитель служебного автомобиля Александр, во времена, когда я был молод и работал заместителем начальника городского отдела УВД. Как-то подвозил он меня с пятилетней дочерью и в похожей ситуации выдал длинную тираду, умудрившись не употребить ни одного нецензурного слова, но при этом произведя на ребенка неизгладимое впечатление. Дочь от восторга даже запрыгала на месте, смеясь и хлопая в ладошки. Отвлекшись на воспоминания, я не сразу обратил внимание, что машина остановилась. Оказалось, что впереди пропускной пункт и к нам направляется пехотный майор, сопровождаемый двумя бойцами и лейтенантом НКВД.

— Что им нужно, — удивился мой сопровождающий. — Петрович, я а ты спецпропуск повесил?

— Да я его и не снимаю никогда, — ответил наш водитель.

— Хорошо, сейчас разберемся. На всякий случай, — обращается он ко мне, — вы вроде из окружения выходили, как у вас с документами?

— Полностью в порядке, со всеми отметками и предписанием о следовании к месту службы, — отвечаю не задумываясь. Не зря же потратил полдня, занимаясь бюрократией.

В это время подошедший майор представляется и просит предъявить документы. С интересом жду продолжения, что бы было понятно, это как ГИБДДшнику остановить машину депутата Госдумы. Вроде и службу несешь, а сделать то ни чего не можешь. Водитель, молча, показывает на спецпропуск, закрепленный на лобовом стекле.

— Прошу пассажиров предъявить документы, — повторяет командир блокпоста в открытое окно, — время военное у меня приказ досматривать все машины.

— И это дает Вам право досматривать машины со спецномерами и спецпропуском, — через плечо водителя говорит Игорь Викторович, — да Вы отважный человек товарищ майор. Я о таком распоряжении пока не слышал, мы же не в прифронтовом городе, или я не прав?

Майор отчаянно краснеет и беспомощно поворачивается в сторону лейтенанта НКВД. Теперь понятно, откуда дует ветер. Очевидно, это по мою душу, наверное, хотят первыми получить отчет о выполнении задания. Но как они меня нашли? Так я тайны из этого не делал, сам позвонил в штаб ВВС и сообщил, что задерживаюсь и где нахожусь. Вот заинтересованная сторона и подсуетилась.

— Мы располагаем сведениями, что в машине находится самовольно оставивший часть капитан Песиков, и хотели бы получить от него пояснения о его действиях в тылу немецких войск, — лейтенант приводит, как ему кажется убийственный аргумент.

— Капитан Песиков выполнял в тылу противника задание партии, — говорит в ответ Игорь Викторович, — а сейчас он сопровождает в ЦК важные документы. Если у Вас есть ордер на задержание капитана, то прошу предъявить его, в противном случае прошу нас не задерживать. В любом случае о ваших действиях будет доложено в военную прокуратуру и вашему непосредственному начальству. Товарищ майор надеюсь, Вы проверили документы у товарища лейтенанта госбезопасности и отразите все в рапорте своему руководству.

Лейтенант угрюмо молчит, потом козыряет и направляется в сторону ЭМКи, стоящей за блок постом, наверняка той самой, что плеснула грязью на нашу машину. Майор вздыхает с видимым облегчением, и дает отмашку пропустить нас.

— Не забудьте про рапорт, — напоминает ему мой сопровождающий.

Дальше мы следуем без происшествий. Ни какой вины я за собой не чувствую, оправдательные документы у меня железные, но вот какое-то чувство неудовлетворенности присутствует. Дурная слава карательных органов не дает успокоиться. Да и формулировочка «самовольно оставивший» мне совсем не нравится. Сами послали, а теперь дезертирство «шьют», или они так пытаются от странного приказа «откреститься». Я так до сих пор и не понял смысл выполнения этого задания, да еще и с определенными ограничениями. Нужно немного отредактировать версию моих приключений, особенно ту ее часть, когда я остался один на один с группой захвата. Пусть я и двумя словами с немцами не перемолвился, но и того, что формально предложил сдаться врагу, при умелой подаче, может и на высшую меру социальной защиты хватить. Значит, в отредактированной версии будет установка в доме минной ловушки и короткий бой с отходом через деревню в ближайший лес. В принципе и свидетели у меня есть, это два моих бойца — знаменосца. И деревенские подтвердят, что бой был и немцев мы немало побили, вот только майор-связист немного беспокоит, но его в ближайшее время точно допросить не смогут. А так больше и огрехов в моих действиях нет, в немецком тылу я, после встречи «комсомольцев», один не оставался, опять же принимал участие в боевой операции. Со всех сторон получается, чист, но береженного, как говорится, бог бережет, поэтому нужно будет подстраховаться и заручиться поддержкой партийных органов. Так за раздумьями мы и доехали, я даже Москву-то толком не рассмотрел.

Встреча прошла немного буднично. Илья Сергеевич провел нас в отдельный кабинет и нетерпеливо достал из сумки свернутое полотнище. Бойцы помогли развернуть немаленькое знамя, удерживая за углы.

— Ух, это запасное, — немного разочаровано выдохнул он, — но ничего так наверное даже лучше. В свое время было сделано два знамени, отличались они не значительно. Одно присутствовало на всех торжественных мероприятиях, а второе лежало в сейфе «на всякий случай». Эвакуация из Минска проходила в спешке, вывоз полотен был поручен ответственному работнику ЦК, вместе с другим имуществом. Однако в машину было прямое попадание авиабомбы, полагали, что все уничтожено, про второе знамя в спешке забыли. Кто и как его вывез, мы не знаем. Вы ни каких документов вместе с ним не обнаружили?

Я описал место, обстоятельства обнаружения и машину, в которой находилась сумка. Но по выражению лица понял, что никакой зацепки не дал. Нам принесли чай и печенье, а Илья Сергеевич умчался на доклад. Минут через пятнадцать меня пригласили к Пономаренко, где пришлось пересказать все историю целиком, начиная с вручения пакета и заканчивая выходом из окружения. Пантелеймон Кондратьевич слушал меня очень внимательно, его сильно волновали вопросы отношения населения Белоруссии к оккупантам. Пришлось рассказать и о плане «ОСТ» с его обширной программой закрепления господства Третьего рейха на захваченной территории с последовательным уничтожением и принудительным переселением двух третей проживающего там населения, и обращения оставшихся фактически в рабов. При этом я естественно ссылался на пленного немецкого полковника из отдела пропаганды, которой погиб от пули немецких солдат, на крыле нашего самолета. Беседа длилась больше часа, по окончании Пономаренко еще раз поблагодарил, за возвращение политического символа Белоруссии и сказал, что будет ходатайствовать о награждении меня и моих бойцов правительственными наградами. Помня о неудачах с прошлыми награждениями и не желая, что бы в политотделе опять возникли какие-нибудь препятствия, я честно попросил не упоминать мою роль в спасении знамени. Присутствующие при разговоре опешили от такого, наверное, впервые кто-то от награды отказывается. Я поспешил объяснить свою позицию, о конфликте с Мехлисом упомянув только вскользь, больше упирая на то, что у НКВД ко мне какой-то нездоровый интерес, связанный с выполнением последнего задания. Пономаренко ни когда бы не достиг такого высокого поста, если бы не умел разбираться в политических интригах, царивших в ЦК и сразу понял мою маленькую хитрость. Тем более, что и Илья Сергеевич, что-то пошептал ему на ушко.

— Значит, опасаешься Льву Захаровичу лишний раз на глаза попадаться, — добродушно усмехаясь, спросил он.

— Не столько его, как инициативных дураков, желающих показать свою преданность и расторопность, — отвечаю, немного подумав, — такие в порыве рвения в землю втопчут, а я еще Родине послужить хочу.

— Мы твое личное дело к себе затребуем, мне-то уж не откажут. А ты всерьез подумай о переходе на партийную работу ко мне. Я сейчас формально являюсь членом Военного Совета Центрального фронта, но фактически занимаюсь организацией партизанского движения на территории Белоруссии. В дальнейшем планируем создать единый или точнее Центральный штаб для управления всеми отрядами и группами на оккупированной территории, и люди, имеющие практический опыт работы в тылу врага нам будут очень нужны. Сейчас отдам команду на ваше размещение и питание. Переночуете в нашей ведомственной гостинице, а утром с Ильей Сергеевичем согласуете вопрос об освещении в печати возвращение знамени.

— У меня есть готовое предложение, я уже думал над этим. Давайте честь возвращения знамени возложим на ребят, которые его всю дорогу охраняли. Более того они ведь с одной винтовкой и десятком патронов собирались сражаться с немцами, давая возможность мне уйти. Если это не героический поступок, то тогда… тогда я не знаю…

— А как объяснить, что знамя попало к ним?

— Здесь я полностью доверяю Вашему опыту, но мне кажется, немного героической лирики и драматизма не помешают. Допустим смертельно раненый сотрудник центрального аппарата компартии Белоруссии передал комсомольцам знамя с наказам любой ценой доставить к своим. А уж как голодные из последних сил пробирались к линии фронта они в красках расскажут, и свой последний бой опишут. Здесь им даже придумывать ни чего не надо.

— Хорошо, мы подумаем, а пока отдыхайте. Вопрос по вашему последнему заданию с НКВД я постараюсь решить.

— Разрешите идти, — встаю со стула и принимаю строевую стойку.

— Идите, — улыбаясь, говорит Понмаренко, — и подумайте над моим предложением. Такие политически грамотные люди нам нужны.

«Хитрожопые, а не политически грамотные» — подумал я, но естественно промолчал. Не стал напоминать и про то кто спас его на ржаном поле под Могилевом.

Ведомственная гостиница роскошью не поразила, скорее наоборот. Под нужды эвакуированных из Могилева сотрудников партаппарата Белоруссии передали здание какого-то института или ведомства, и помещения, в одном крыле здания, приспосабливалась под жилые в спешке. Наверняка это временная мера. Кто-то с семьями уедет дальше в тыл, оказывать помощь в организации производства на эвакуированных предприятиях. Кто-то наоборот вернется на передовую, а то и немецкий тыл в качестве политработников и организаторов партизанских отрядов. А из самых верных и преданных будут формироваться будущие отделы Центрального штаба партизанского движения при ставке. До создания такой организации еще больше полугода, но наверняка Пономаренко уже просчитал такую возможность и заранее предпринимает необходимые шаги. «Номера» больше напоминали больничные палаты или комнаты в «Доме колхозника». В бывшие кабинеты, достаточно просторные, установили кровати, тумбочки и по паре платяных шкафов, задние стенки которых были выполнены из едва ошкуренного горбыля. Это несколько меня шокировало, так как лицевая часть и боковые стенки были выполнены из качественного шпона и прекрасно залакированы. Такая вот особенность советской промышленности лицевая часть сверкает, а все остальное из остатков. Нам, по местным меркам, достался почти «люкс». Номер на четверых, причем четвертого не подселили. Чистые простыни, настоящие матрасы и подушки произвели на моих комсомольцев неизгладимое впечатление. Всего неделя скитания по лесам и простые блага цивилизации кажутся им райскими. А от возможности принять душ ребята впали в экстаз, минут пятнадцать бестолково мечась по комнате не зная за что хвататься в первую очередь. Я было предложил сначала спуститься в столовую, а уже потом заняться мытьем и стиркой, но желание постоять под упругими струями горячей воды пересилило, да и перекусили мы на аэродроме сравнительно недавно. Увидев, что мы направились в душевую, дежурная по этажу предложила почистить и привести в порядок нашу форму. Конечно, это в первую очередь относилось ко мне, чего красноармейцам красоту наводить, подшил воротничок, да и все. Я задумался, удобно ли будет в качестве подменки надеть камуфляж «лесных братьев», но женщина, расценила наше замешательство по своему, улыбнувшись, предложила нам халаты. Да, это не турецкие отели, халаты были не намного лучше больничных, но нам ли привередничать, бери, что дают. Закончив мыться намного раньше своих бойцов, простирнул трусы и майку, так как запасных не было, надел камуфляжные штаны, тапочки и халат. Выйдя в коридор, сначала услышал шум, а затем и увидел, как трое сотрудников НКВД пытаются обойти человека в полувоенной форме, который успешно блокировал их попытки пройти дальше в сторону нашего номера. При этом он им что-то выговаривал и требовал предъявить бумаги. Все время слышалось «санкции, санкции». «Прямо как Америка против России», — невесело подумалось мне. Это точно ко мне, или за мной. Неужели все так серьезно, что Пономаренко ни чего не смог сделать. Можно конечно вернуться в душевую, и попытаться отсидеться, но это не выход. Вздохнул и, засунув сырое белье в карманы халата, направляюсь в сторону, спорящих и медленно продвигающихся в нужную им сторону сотрудников госбезопасности, сказывается опыт преодоления препятствий в виде чиновников различного уровня. Неожиданно дорогу мне заступает старшая по этажу.

— Пройдемте со мной в гладильную, Ваша форма готова, — и тише добавила, — товарищ комиссар госбезопасности уже в курсе и просил подождать своего представителя буквально пять минут. Пока можете переодеться, форма действительно готова. А девушки напоят Вас чаем.

— Спасибо большое, и за чай тоже.

— На здоровье, — услышал в ответ, и женщина выпорхнула в коридор, прикрыв за собой дверь.

А у меня прямо гора упала с плеч, даже слабость накатила, предательски ослабив коленки. Оказалось, что непроизвольно я весь сжался как пружина, сопротивляться аресту я конечно же не собирался, драться тем более, но тело само среагировало на возможную опасность. Вот ведь какая слава у НКВД, и не виноват вроде, а поджилки трясутся. Даже голый я без оружия не остался, пусть считают параноиком, но сразу после помывки, метательный нож закрепил на запястье. Это уже рефлекс, совсем без оружия чувствую себя не в своей тарелке.

Большой кабинет был разгорожен ширмами-перегородками на три подсобных помещения. В одном суетятся две девушки, выполняющие роль горничных, сейчас занятых приведением в порядок нашей формы. Моя правда уже вычищенная и поглаженная висит на плечиках, и к ней даже подшит воротничок, хотя к френчу он не положен. Но смотрится миленько и совсем не чужеродно, так что, почему бы и нет, пусть уже будет. Переодеваться при девушках я не могу, так как трусы и майка по-прежнему в кармане халата, да и форму одевать на мокрое вовсе не хочется.

— Девушки, красавицы, — обращаюсь к ним, — мне тут чай был обещан. А пока готовить будете, разрешите утюжком воспользоваться.

— Ой, так давайте я ж и поглажу чего нужно, не беспокойтесь, — говорит, очевидно, самая бойкая.

— Нет, красавица. Есть вещи, которые мужчина может доверить только близкому человеку.

— Ну чего ты такая бестолковая, — толкает ее другая, — товарищ капитан стесняется нам свое командирское тело показать. Вдруг не устоим, а мы ведь такие податливые.

И так зыркает на меня своими глазищами, что меня даже в испарину кинуло. А ведь совсем не красавица, и особо не фигуристая, но есть что-то такое в ней чисто женское завлекательное, что я и про «гостей» забыл. Девушки же радостные, что смутили меня, хихикая, упорхнули за занавеску, где продолжили шептаться. Проводив их взглядом, вздыхаю и подхожу к гладильной доске, расправляю на ней трусы и подняв утюг, мысленно присвистываю. Конечно аппарат не электрический, а на угольках, и с виду массивный, но видя с какой легкостью, он мелькал в девичьих руках, не ожидал такой тяжести. Быстро доведя белье до приемлемого состояния, надеваю форму. Не успеваю застегнуть все пуговицы, как за ширмой раздается очередное хи-хи, и девичья рука выставляет в проход мои начищенные сапоги. Я так скажу, в обеих жизнях, пришлось немало сапог почистить, пытаясь довести их до состояния близкого к идеалу. Но что такое идеал, понял только сейчас, и так, же понял, что не смогу повторить этого, ни когда. Сапоги были черные и в то же время как будто отлитые из метала, чем-то напоминали «жидкого терминатора», нет объяснить это сложно. Намотав портянки и одним движением вбив ноги в сапоги, чувствую себя полностью готовым к встрече с любым испытанием. Правда говорят, хочешь лишить человека уверенности, оставь его голым, ну или не полностью одетым. Только сейчас понял, что задержи меня в халате с мокрыми трусами в кармане, я заранее сам себя считал бы виноватым и во время допроса больше бы пытался оправдаться, то есть занял бы неправильную, изначально проигрышную позицию. Поэтому от чистого сердца благодарю девушек и прошу разрешения присоединиться герою парашютисту к чаепитию.

— Так уж и герою, — недоверчиво и немного провокационно, спрашивают почти синхронно и опять хихикают.

Присаживаюсь на предложенное место и начинаю самозабвенно и беззастенчиво врать. В момент, когда я пересказываю из фильма «В бой идут одни старики», сцену, где командир «поющей эскадрильи» на трофейном «Месере» расстреливает немецкую колону во главе с генералом на белом коне. Прямо посреди фразы: — «Представляете, этот гад мне ручкой вот так машет… Ну, я и не сдержался». В комнату входит процессия. Впереди с гордо поднятой головой дежурная по этажу, за ней, знакомый мне по Минскому госпиталю, капитан НКВД, следом трое сотрудников местной службы государственной безопасности и замыкающим представитель администрации. Прерываю повествование и, встав, представляюсь старшему по званию. Краем глаза с удовольствием отмечаю, что девчонки, слушавшие меня буквально с открытыми ртами, при виде такой представительной делегации, краснеют и выскакивают из помещения. Капитан, оглядев комнату, просит подыскать нам для разговора более достойный кабинет. Представитель администрации предлагает пройти в переговорную комнату, оказывается тут и такая есть. На второй этаж спускаемся все вместе, а вот в выделенный кабинет вхожу только в сопровождении капитана и лейтенанта госбезопасности. Переговорная больше напоминает комнату отдыха: два дивана, мягкие кресла, везде ковры, тяжелые портьеры закрывают окна. Яркий, но мягкий свет льется из многочисленных бра на стенах. Обстановка для допроса не располагает совершенно, наверняка в здании есть помещения пригодные для этих задач, но сюда мы пришли с другой целью. Попробуйте надавить на человека, когда собеседник вольготно расположился в мягком кресле, а не ерзает на неудобном табурете, прикрученном к полу. Не удивлюсь, если нам предложат кофе. Лейтенант явно чувствует себя не в своей тарелке. Не успеваем устроиться и начать разговор, как действительно заносят разнос, на котором стоит заварной чайник, вазочки с печеньем, сахаром и вареньем. Насчет кофе ошибся, подали чай, это окончательно добивает лейтенанта, который полностью растрачивает боевой настрой. Слишком он молод, а вот капитан молодец, наверняка это его экспромт, а возможно и «домашняя заготовка».

Разговор надолго не затягивается. Отвечаю на несколько вопросов, уточняю интересующие моменты и предъявляю оправдательные документы. Все понимают, что это просто формальность, позволяющая сохранить присутствующим лицо. Организация вроде как бы одна, а вот отделы разные, порой ведущие между собой незримую, но не мене отчаянную борьбу за внимание руководства, а значит и за ресурсы, влияние, звания, должности.

— С какой целью был направлен в немецкий тыл?

— Выполнял задание командование.

— Почему не поставил в известность собственное руководство.

— Соблюдал режим секретности.

— Можно ознакомиться с предписанием?

Да на здоровье. Вот и отметка о выполнении приказа и о выходе из немецкого тыла в составе штаба 62-го корпуса.

— Вступал ли в соприкосновение с противником?

— Только в виде боестолкновения. Свидетелей целая деревня, плюс два красноармейца, так же учувствовавших в бою.

— Можно ли их опросить?

— Вопрос не ко мне, так как они находятся в распоряжении ЦК КП Белоруссии.

— Что я делаю вдали от места дислокации? Выполняю личное распоряжение Члена Военного совета фронта. Вот командировочное предписание.

По большому счету ни чего незначащие вопросы, такие же ответы. Потом следует предложение изложить все письменно. Не вижу к этому препятствий, тем более, что и своему руководству придется все излагать на бумаге, так что потренируюсь. Пока сотрудники ГБ в неторопливой беседе обсуждали футбольное противостояние команд «Динамо» и ВВС я дописал рапорт. Единственное, что меня беспокоило — отличается ли мой подчерк от оригинала. На первый взгляд нет, а вот стиль изложения точно другой. Примерно через час остаемся вдвоем с Игорем Михайловичем, который начинает, радостно улыбаясь потирать ладошки, приговаривая:

— Надо же, как все удачно складывается, ваш приезд Владлен Владимирович прямо подарок какой-то.

И видя непонимание на моем лице, поясняет.

— Не обращайте внимания, это все наши ведомственные интриги. Белоруссия почти полностью потеряна, решение по бывшему военному руководству Западного военного округа уже принято. Из Могилева эвакуируются последние госучреждения. В такой ситуации наш наркомат фактически можно считать упраздненным, и этим не преминули воспользоваться некоторые руководители в центральном аппарате НКВД. Посчитав, что позиции Лаврентия Фомича сильно пошатнулись, без нашего ведома и без согласования был предпринят ряд попыток использования наших людей, оставленных на территории Белоруссии, в своих целях. Подготовка групп и их переброска в тыл противника сейчас проводится в таком массовом количестве, что напоминает своеобразный конвейер. За месяц, на оккупированные территории Белоруссии, было заброшено больше сотни диверсионных групп. Из-за того, что каждый отдел действует самостоятельно, единого учета переменного состава нет. Особо хитрые товарищи, не имея собственных наработок, используют для заброски, подготовленных нами людей, даже не ставя куратора в известность. Доходит до того, что поспешно подобранный сотрудник уже находился в тылу врага, но, не оформленный положенным образом через военкомат, он числится или дезертиром, или пропавшим без вести. Я ознакомился с вашим личным делом и в курсе, что вы, в свое время, закончили разведшколу, так, что поймете, о чем я говорю. Один, не слишком умный работник, желая показать свою значимость и полезность, может, походя разрушить, целую систему, которую мы планировали развернуть во вражеском тылу. Представьте, что мы долго готовим человека на роль резидента, подбираем ему кадры, знакомим с местными условиями, легендируем, а потом оказывается, что его спешно перебросили в другую местность и с другим заданием. Огромные ресурсы потрачены зря. Да и Ваше последнее задание с официальной версией — дезинформации противника, выглядит весьма сомнительно. Посылать человека, который является секретоносителем серьезного уровня, фактически в руки немецкой разведки… Согласитесь от такой несогласованности больше вреда.

— То есть я фактически рисковал зря, ведь фальшивый приказ можно было передать и другим способом.

— В нашей работе не все так просто, операция, скорее всего, планировалась как многоходовая, имеющая несколько целей. Возможно, повысить значимость своего внедренного агента, или показать вас с не самой лучшей стороны, не зря же всплыла версия с дезертирством, но подробности нам вряд ли сообщат.

— Я, то чем не угодил. Сижу в тылу, занимаюсь подготовкой парашютистов.

— Не скажите, подготовленные вами группы действуют несколько эффективней, результаты и живучесть у них даже лучше, чем у профессионально подготовленных. К тому же ваша роль в уничтожении мостов через Березину, тайной ни для кого не является. Вопрос подрыва переправ стоял на контроле, на самом верху и соответственно тот, кто первый выполнил и доложил, тот и на коне. Не так много положительных новостей приходит с фронта, и каждый успех сейчас особенно ценен.

«Кто-то на фронте жилы рвет, а они соцсоревнования устраивают, а потом в приемной у наркома толкаются, кто первым доложит» — со злостью подумал я, — еще и меня во все это втянуть хотят.

— Пограничники округа в первых боях показали себя очень хорошо, войска НКВД тоже, — продолжал между тем капитан, — Руководство страны высоко оценило нашу работу по подготовке к войне и на начальном этапе боевых действий. Берия лично передал благодарность Сталина сотрудникам наркомата НКВД Белоруссии, что значительно укрепляет позиции Лаврентия Фомича, и позволяет нам спокойно продолжить работу до переформирования, не раздергивая людские ресурсы. Мы исходим из того, что ни какая другая, тем более вновь созданная структура, не сможет эффективно выполнить задачу организации и руководства партизанским движением, как это может сделать аппарат ЦК Белоруссии, обладающий знанием кадров и связанный со всеми обкомами и райкомами, в том числе и на оккупированной территории. Когда же потребуется создать специальный аппарат для военно-оперативного руководства и удовлетворения практических нужд партизанского движения, то тогда такой аппарат и будет незамедлительно создан из уже проверенных и имеющих соответствующий опыт людей. Другой важный принцип заключается в том, что бы не формировать для засылки в тыл врага больших партизанских отрядов, а тем более партизанских батальонов и полков, на чем настаивают некоторые товарищи. Там где достаточно людей, готовых взяться за оружие, нужны организаторы, способные возглавить наших советских граждан, разбирающиеся в местных условиях. И такие партийные, советские, комсомольские, хозяйственные, научные и другие работники у нас есть. Данные соображения нашли понимание и целиком поддержаны постановлением ЦК ВКП(б) «Об организации борьбы в тылу германских войск» на прошедшем 18 июля заседании. Естественно, что нашлись не согласные и недовольные, тем более, что кое-кого нам удалось поставить на место, но впрочем, речь не об этом. Какие планы у Вас на вечер?

— Ни каких, на ужин сходить, да может по магазинам пробежаться, если вопрос с вашими коллегами закрыт.

— По этому вопросу не волнуйтесь, недоразумение полностью разрешилось. Насколько мне известно, вы оказали неоценимую помощь руководству компартии Белоруссии, и кроме благоприятного разрешения вашего вопроса Пантелеймон Кондратьевич лично попросил побеспокоиться о вашем досуге.

— Могу я отказаться, хотелось бы провести вечер в тишине за чашечкой чая.

— Экий вы Владлен Владимирович затейник, «посидеть в тишине». Находясь в столице и отказаться от посещения культурных достопримечательностей — конечно же, не позволим. Как я говорил ранее, ваш приезд очень вовремя и одеты вы как специально для этого мероприятия. Единственно пару нужно подобрать.

— Где же я вам пару найду, и хотя бы намекните, что за мероприятие. Концерт камерной музыки я не потяну, мне медведь уши отдавил.

— Сотрудницу в пару подберем, — начал задумчиво Игорь Михайлович.

И мне почему-то сразу представился эпизод из фильма «Пятый элемент», где Брюсу предложили в сопровождение женщину майора, внушительных габаритов. Понимая, что меня не поощряют, а в очередной раз используют в своих целях, точнее совмещают мое приятное со своим полезным, решил выбить себе хоть какие-то льготы. Но тут, же понял, что меня к этому и подводят. Все равно сделают по своему, все давно расписано, но попросив, что-то для себя, заранее становлюсь в невыгодное положение. Поэтому промолчал, в чужой игре не зная правил, выиграть невозможно.

Увидев, что я изображаю покорность и обреченность. Он усмехается, давая понять, что оценил мою проницательность, и продолжил.

— Через час к подъезду подадут машину, она же, после окончания мероприятия, привезет назад. Вам предстоит прослушать и просмотреть концертную программу, потом небольшой банкет в малом зале на втором этаже. У вас будут пригласительные. Закуски и напитки на столах, в этом ограничений нет. Отдыхайте, общайтесь, будут представители творческой интеллигенции, в общем, наслаждайтесь моментом. Если честно я даже немножко завидую, прямо с фронта и на бал.

Еще минут пять мы перебрасывались ни чего не значащими фразами, после чего тепло попрощались. За оставшееся время я провел небольшой инструктаж с бойцами-комсомольцами, а что бы ни бездельничали, посадил их за написание рапортов о своих действиях в немецком тылу, потом все равно переписывать, но пусть тренируются. В киоске на первом этаже купил неплохой одеколон, расческу и пару носовых платков. Потом прибежал администратор гостиницы и погнал нас получать в кассе премию. Бойцам выдали по сто рублей, а мне целую тысячу. Приличные деньги, с учетом того, что мой довоенный оклад, с доплатой за прыжки и другими надбавками, составлял тысячу двести рублей. Красноармейцы первого года службы получают восемь рублей пятьдесят копеек, а в военное время одиннадцать. Средняя зарплата рабочего в промышленности составляет около 350 рублей. Так что бонус приятный, можно будет что-нибудь в качестве подарков — сувениров прикупить, а то я не смотря на наличие денег, с собой больше двухсот рублей не носил, тратить то особенно негде было.

Вопреки моим ожиданиям вечер удался на славу. Пропетляв с полчаса по Московским улицам, мы подъехали к какому-то помпезному зданию. Понятно, что это Дом Культуры, но не ЦДКА, а к какому ведомству относится непонятно. Обучаясь в академии им. Жуковского, мне приходилось бывать в Москве, но знатоком ее улиц мне стать не довелось, так что определить, где нахожусь не получалось, а спрашивать у своей спутницы постеснялся. Мой пригласительный оказался в ложу, там уже присутствовали высокие чины, но поскольку на мне знаков различия не было, я вполне сошел за «важную шишку», поэтому скованности не испытывал. Раскланявшись, без проявления чинопочитания, мы расположились на выделенных нам местах. Мужчин в форме различных армейских специальностей в зале было большинство, хотя попадались и не носящие знаков различия, так что я особо не выделялся. А потом был концерт, который действительно понравился, даже пожалел, что не догадался купить цветы. В банкетный зал попасть оказалось проще простого. Выйдя из ложи, пошли за генералами и, пройдя по коридору, оказались в малом зале, даже приглашение показывать не пришлось.

Меня волновал вопрос: «Что за пир во время чумы?». На фронте дела прямо скажем не очень, сегодняшней ночью был первый массовый налет немецкой авиации на столицу. По слухам, участвовало несколько сотен бомбардировщиков, которые накатывали четырьмя волнами, но прорваться смогло не больше десятка и особого ущерба не причинили. Москвичи, к моему удивлению, к бомбежке отнеслись спокойно, хотя наверняка многие провели ночь в бомбоубежищах. Выходные прошли, ближайший праздник «День ВМФ» будет послезавтра, «День парашютиста» вообще 26 июля. На чей-то юбилей тоже не похоже. Но все оказалось значительно проще — праздновали создание и отправление на фронт концертных бригад. Концерт был своеобразной обкаткой программы, а банкет спонсировался политуправлением и тылом РККА.

«Барствовать» соответственно ни кто не собирался, все было устроено красиво, но достаточно скромно. Со стороны задрапированных, а может и заложенных, по случаю войны, окон стояли накрытые столы. Винный ряд представлялся в основном столовыми сортами разных марок, но одного производителя, которым выступал «Мосвинзавод». Хотя я рассмотрел и крепленное, скромно стоящие в стороне, ну это на любителя. Все вино не дороже семи рублей за бутылку, правда и плодово-ягодных, то есть самых дешевых, не было. Вместо бокалов была помесь граненых стаканов с чем-то на ножках. Я не любитель вина, это связано с тем, что любое вино, кроме ликеров, после нескольких глотков становится для меня кислятиной. Проверять, поменялись ли вкусовые ощущения при переносе в новое тело, не хочется. Закусок хватало, но разнообразием они тоже не поражали, по крайней мере, на мой взгляд. На столах стояли многоярусные вазы, нижняя тарелка которых была заполнена красиво порезанными фруктами, средняя крекерным печением или «розочками» с паштетами, а в самой маленькой верхней были конфеты или крошечные пирожные. На отдельных тарелках лежали рыбные рулетики и умилившие меня бутербродики, из черного хлеба, огуречного кружочка и кусочка сардины, вместо привычной мне шпроты. Кстати сардиной здесь считают сельдь иваси, так и пишут на банках «сардина (иваси)». Ни черной, ни красной икры, ни мясной или сырной нарезки, даже лосося не было. Для любителей крепких напитков и плотной закуски работал буфет, в котором, кстати, бутерброды с икрой присутствовали, по цене пять рублей за штуку. А, что вы хотите, трехкратная ресторанная наценка.

Компания молодых летчиков, на груди которых поблескивали ордена, окруженная девушками из танцевальной группы, не успевших, или не захотевших менять сценические наряды, сразу оккупировала немногочисленные столики буфета, сдвинув их в стороне в один большой. От них веселье и бесшабашность волнами расходилась по залу, собравшем до сотни приглашенных. Народ разбился по группам, которые делились, по родам войск, взаимным интересам или знакомым. Многие просто переходили от одной к другой, перебрасываясь словами. Я, кивая редким знакомым, увлек Ольгу в сторону буфета, предложив ей шампанское. Отстояв короткую очередь, выпросил у буфетчицы нормальный фужер под шампанское, а себе вазочку из-под мороженого, которая, по моему мнению, изначально была бокалом под коньяк, так как была шарообразной формы. Затем договорился, что купленная бутылка шампанского постоит в холодке, а мы будем подходить по мере надобности. Так же купил коробочку хороших шоколадных конфет для Ольги, а себе двести грамм коньяка, что бы бокал был заполнен до самой его широкой части, и нарезанный полукольцами лимон. Занимать вторую руку блюдцем с лимоном посчитал лишним, поэтому несколько долек надел на край бокала, как у коктейлей, чем вызвал определенную заинтересованность. Лимоном коньяк закусывают только в России, почему так повелось, не знаю, но для меня это уже традиция. Европейцам, а уж тем более французам, никогда не понять, что такое «лимон под коньяк», ведь для них это весьма дико: лимон обладает резким вкусом и полностью забивает вкус и послевкусие напитка.

Далеко отходить от буфета не стали, устроившись возле колоны. Это мне хорошо, так сказать все свое ношу с собой, но даме необходимо время от времени подливать шампанское, и бегать через зал не хочется. Место выбрали удачное, всех видим и в то же время остаемся в стороне, Ольга пыталась несколько раз заставить меня пройтись среди присутствующих, «засветить лицо». Но мне удавалось отговориться. Плясать под чужую дудку с неизвестной целью не хотелось, и так на ровном месте чуть в дезертиры не попал. Но настроение улучшалось пропорционально понижению уровня коньяка в бокале, мелькнула даже мысль попозже присоединиться к танцующим. В это время ко мне от «летного» столика направился старший лейтенант, и я слегка напрягся.

— Товарищ капитан, — как-то полувопросительно обратился он ко мне, — простите, просто у Вас знаки различия отсутствуют, а в Борисове Вы в капитанской форме были.

— По-прежнему капитан, — отвечаю, пытаясь восстановить обстоятельства, при которых мы могли видеться. Летчиков я тогда вывез под два десятка, всех не упомнишь.

— Вспомните, Вы истребительно-штурмовое звено создали, а я там самым молодым был. — Продолжает он, видя мои потуги.

— Извини старлей, — пытаюсь перевести разговор на ты, к чему выкать-то, — я тогда в такой запарке был, что совсем лиц не помню.

— Я понимаю все. Когда кто-то из красноармейцев рассказал о вашем прорыве из Минска, сам сначала не поверил, а когда под крылья стали бочки крепить, даже пожалел, что вызвался добровольцем.

— Говорят, все отлично получилось, — улыбаюсь, так уже дважды слышал эту историю, пусть и не от прямых участников.

— Да уж сработало так, что я чуть не забыл свои бочки сбросить, а потом бой с «Юнкерсами» и «Мессершмитами» был, — продолжает он, заводясь от собственных воспоминаний, — правда на обратном пути нас немного потрепали, я еле до аэродрома дотянул. Вот «Красную звезду» дали. А к Вам подошел спасибо сказать за то, что в небо меня вернули. Нас ведь всех кто из отпусков в свои части возвращался, но не успел, прямо на мосту через Березину заворачивали и командирами в пехоту определяли. Мне взвод из отступающих насобирали и участок обороны определили. А из меня пехотный командир, сами понимаете какой, только общие знания имею. Настроение у красноармейцев такое, что только и следи, чтобы не разбежались. Хорошо хоть сержант из старослужащих попался, помог порядок навести, правда, кое-кому пришлось мозги и кулаками вправлять. Но положение у нас аховое было. Патронов даже на один боекомплект не хватает, пулемет всего один на роту, про орудия и минометы, даже не слышно. И главное за двое суток, ни какого питания не выдали, насобирали у кого, что было в общий котел и варили жидкую похлебку раз в день, а утром и вечером пустой чай. Настроение такое, что нутром чувствуешь, в любую минуту могут в спину выстрелить и к немцу побегут. А потом, как глоток воды в пустыне, новость пронеслась — пленных немцев в Борисов целую колону пригнали вместе с техникой. Перед тем как стемнело, команда пришла получать боеприпасы и продовольствие, а командирам явиться для постановки боевой задачи. Командир батальона — капитан из кадровых, встретил нас повеселевшим, говорит: «Наконец-то командование за разум взялось и от сплошной линии обороны отказалось. Создаются укрепрайоны, прикрытые артиллерией. Ну и всех имеющих воинские специальности по списку направить в тыл на переформирование. В первую очередь летчиков».

Старший лейтенант уже хорошо под градусом, нет на ногах держится уверено, и вполне адекватен, но чувствуется, что это ненадолго. Речь начинает сбиваться, стал повторяться, много восторженных выражений, я конечно рад встрече с «крестником», но пора закругляться, тем более, что появилась представительная делегация, в составе которой вижу Пономаренко и несколько знакомых генералов. Поэтому предлагаю выпить за победу, старлей приглашает к своему столу, но при помощи Ольги вежливо отказываюсь. А она уже тянет меня поближе к вошедшим. Понимая, что в этот раз остаться в укромном уголке не получится, обновляю шампанское в ее фужере, и мы выходим на оперативный простор. На всякий случай, я отставил бокал а, взамен взял тарелку с миниатюрными пирожными. Безе просто таяло на языке. Ольга быстро их распробовав, тарелку у меня отобрала, пришлось вернуться за коньяком, и тут меня перехватил кинохроникер.

— Уважаемый гость! — с обезоруживающей улыбкой блеснул черными глазами смуглый красавчик с модной полоской усов и затараторил: — Прошу, скажите пару слов по поводу сегодняшнего мероприятия для истории. Это не займет много времени, уверяю вас. А потом сделаем несколько фотографий для памятного альбома.

Подобные скользкие типы никогда не нравились мне, а конкретный почему-то и вовсе раздражал, поэтому я отказался, не слишком заботясь о вежливости.

— Пожалуй, не стоит.

Ни сниматься на камеру, ни говорить какие-то дежурные фразы, я не собирался.

— Но почему? — изумился корреспондент. — В этом нет ничего сложного…

Я без особого труда ухватил его за лацкан пиджака, притянул к себе, улыбнулся и доверительно сообщил:

— Хотите пообщаться с компетентными органами?

Мой выпад угодил в цель: он заметно вздрогнул и даже слегка побледнел. Скомкано распрощался со мной и отправился восвояси. А я отправился на поиски Ольги, которую застал в обществе двух солидных и безусловно преуспевающих мужчин. Такое наметанный глаз отмечает сразу: форма, без знаков различия, пошита на заказ, аромат хорошего одеколона, уверенные жесты. При этом они были полной противоположностью друг друга. Один — коренастый и бритый наголо, с круглым лицом и роскошными усами. Другой — высокий, со спокойным лицом уверенного в собственных силах человека и тонкими пальцами музыканта. Зачесанные назад волосы открывали высокий лоб и глубокие залысины на висках; умное и волевое лицо было мне определенно знакомо, по фотографиям в газетах. Но кто это, к своему стыду, вспомнить не смог.

Меня она представила как сослуживца, а мужчин как коллег по работе своего отца.

— Молодой человек — обратился, разглаживая усы один из них. — Вижу, подобные сборища вам не по душе?

— Чувствую себя не в своей тарелке, — признал я очевидное.

— Я тоже, — хитро улыбнулся он. — Но открою секрет, у светских раутов есть одна немаловажная особенность — они дают возможность познакомиться с интересными и нужными людьми. Выезд артистов к линии фронта мероприятие не простое, хотя и очень нужное. Необходимо позаботиться о снабжении, транспорте, питание, размещении да много о чем, и большинство из присутствующих в дальнейшем и будут этим заниматься. А решать сложные вопросы всегда легче со знакомым, тем более, если знакомство произошло во время дружеского застолья. Правда первоначально все планировалось по другому, без такого официоза, но из-за вчерашнего налета пришлось многое менять. Гитлер целую неделю хвастался на весь мир, что смешает Москву с землей и даже прислал асов бомбивших Лондон. А все оказалось пшиком. К столице прорвалось около десятка самолетов и те не дальше окраин. Теперь пусть пресса покажет всему миру, что мы врага не боимся и дадим ему жесткий отпор.

— Это он так на комплимент нарывается, как организатор — усмехнулся второй. — Ольга сказала вы прямо с фронта, так, что хочется услышать Ваше мнение по одному вопросу. Дано задание разработать меры поощрения личного состава за отличия в бою, в дополнение к правительственным наградам. Так сказать материально, заинтересовать рядовой и командный состав. Назовем это добавочными выплатами или «премий по результатам боевой работы».

— Да, что скажете по этому поводу, молодой человек? — Поддержал его коренастый.

— А что вы хотите услышать? — не стушевался я. — Инициатива конечно нужная. У бойца должен быть и дополнительный стимул, кроме ненависти к врагу. Но мне кажется, сейчас более важно материально стимулировать не только за уничтоженную вражескую технику, но и обязательно за нашу эвакуированную с поля боя и восстановленную. Это гораздо экономичнее, чем поставлять новую.

— Вот, что значит свежий взгляд со стороны. Тыловиков мы совсем упустили из виду…

Спор между ними разгорелся с новой силой, и Ольга, деликатно попрощавшись, потянула меня в сторону Пономаренко.

Я этого не особо хотел, но поскольку сейчас мои желания никакой роли не играли, покладисто дал себя увести в нужную сторону, хотя вечер стал терять свою привлекательность.

В этот момент к группе творческой интелегинции, стоящей рядом, подскочил растрепанный мужчина с зачесанными назад, дабы скрыть лысину, жидкими прядями волос. Глаза его лихорадочно бегали из стороны в сторону, не задерживаясь ни на чем дольше чем на пару секунд, а сильный запах спиртного чувствовался даже с расстояния трех шагов.

— Что опять стряслось, Франц Иосифович? — поинтересовался главный режиссер театра со смесью снисходительности и раздражения.

— Ида Рубинштейн окончательно отказалась выступать под декламацию Григорием своей новой поэмы!

— Это пренеприятнейшее известие! — прорычал режиссер. — Я просил сделать все по высшему разряду, неужели это так сложно?!

— А я сразу говорил, что это пустая затея, — подлил масла в огонь кто-то из присутствующих. — Ида сейчас работает над переосмыслением образа в новой постановке…

— Да кого сейчас это интересуют! — вскричал режиссер. — Я так на нее рассчитывал! Теперь уже не успеть договориться ни с Павловой, ни с Серовой! — и злой как черт убежал по коридору.

— Ох уж эти люди искусства! — рассмеялся кто-то в свите Пономаренко. — С ними не соскучишься! Жизнь бьет ключом, обожаю! Просто обожаю!

Я кивнул. Жизнь продолжается, все идет своим чередом. Небольшой оркестр играл незнакомую мелодию, которую большинство слушало с удовольствием.

— Что играют? — спросил я, не стесняясь продемонстрировать собственное невежество.

Ольга пожала плечами.

— Это из балета, который на следующей неделе представят в Большом. Название я запамятовала, кажется, что-то из славянской мифологии.

В это время Пономаренко решил обратить внимание на нас, точнее ввести меня в свой разговор.

— Ну, что Владлен Владимирович, как настроение? Вы говорили, что не смогли, месяц назад, присутствовать в Минске на концерте. Вот Мы и постарались исправить это. Ведь Вы к нам прямо с фронта, да еще и в прорыве участвовали, расскажите как там наши белорусы, оказывают помощь Красной Армии.

Пришлось пересказывать, как люди, для обеспечения техники горючим, несли последний керосин, как помогали продовольствием и сведениями о противнике. Упомянул начальника станции, который, несмотря на непризывной возраст, присоединился к нашему отряду. Присутствующий корреспондент, строчил в блокноте не останавливаясь, а когда я выдохся, отпросился у Пономаренко и умчался в редакцию. Потом я еще какое-то время поотвечал на вопросы присутствующих и про меня благополучно забыли. Очевидно, я свою функцию выполнил, хотя в чем была ее суть, так и не понял, все-таки интриги это не мое.

С Ольгой я все-таки потанцевал, но ее у меня быстро увели. Убедившись, что девушку доставят до дома и она против этого не возражает, закупился в буфете цыплятами в табака, шоколадом и парой бутылок коньяка, после чего отправился в гостиницу. Хорошо, что водителю была дана команда меня отвезти, а то сам бы я вряд ли нашел место, где остановился. Москва сороковых гораздо меньше, чем я ее знал но, тем не менее достаточно крупный город и затеряться не его улицах очень просто.

В гостинице, будучи «слегка навеселе» я предложил девушкам горничным, что так мне помогли, и смена которых еще не закончилась, отпраздновать мое скорое возвращение на фронт. Легко сломив их слабое сопротивление, тем более, что их прямо распирало от желания узнать, продолжение моих героических похождений, и то, чем вызван такой интерес к моей скромной персоне со стороны различных органов, мы устроили небольшой банкет с продолжением.

Утро я встретил в своей постели и в прекрасном настроении. «Комсомольцы» смотрели на меня завистливыми взглядами и вздыхали.

— Будет и на вашей улице праздник, — успокоил я их с усмешкой, — какие ваши годы. Тем более вам сегодня предстоит фотссесия и общение с репортером, а то и не с одним. А теперь слушаем вводную.

Рассказав новые обстоятельства спасения знамени, без деталей, которые наверняка появятся позже, но уже в интерпретации партийных органов, и выслушав возражения, я поставил бойцов по стойке смирно.

— Значит так красноармейцы. Это не моя прихоть, а приказ родины и партии. Мне в газеты попадать категорически нельзя, не та у меня военная специальность, а спасение знамени осветить в печати обязательно нужно для поднятия боевого духа. С этим согласны?

— Да, — бойцы неуверенно переглядываются.

— Кроме того, вы ведь действительно остались прикрывать отход командира, а потом до выхода из окружения охраняли знамя. Так в чем же здесь не правда?

— Но ведь…, — начинает один из них.

— Отставить, — прерываю на полуслове, не давая разгореться спору, — я все сказал, за невыполнение приказа расстрел. А героев если, что и без вас найдут, но я рассчитываю на вашу комсомольскую сознательность. Партия сказала — НАДО! Комсомол должен ответить — ЕСТЬ!

И увидев недоумение на их лицах, вспомнил, что плакаты с такой надписью появятся гораздо позже, еще и песен нет строчки, из которых я только, что процитировал. Повнимательнее нужно, а то ляпну что-нибудь вроде того, что комсомол имеет шесть наград, а их то пока всего две: орден Красного знамени — за боевые заслуги в годы Гражданской войны, и орден Трудового Красного Знамени — за первые пятилетки.

— Спор окончен. Вперед готовиться к встрече с прессой.

Дальше все прошло как по писаному. Сотрудник ЦК компартии Белоруссии переговорил с бойцами. Те выслушали отредактированную версию, покивали головами и пошли на встречу с корреспондентом. Смущаясь и краснея рассказали как оказались в немецком тылу, как встретили политработника, и прикрывали его отход из винтовки и трофейного автомата, как он, смертельно раненый, поручил им вынести знамя. Потом распотрошили все мои запасы, вооружив бойцов по максимуму, даже револьвер умудрились заткнуть кому-то из них за пояс. Ребята смотрелись боевито и грозно, хоть сейчас на плакат. Когда вся эта суета закончилась, я подписал командировочное, попрощался с парнями, их дальнейшей судьбой обещали заняться партийные органы Белоруссии, закупился подарками и убыл на подмосковный аэродром. Перед этим правда еле отбился от чести выступления на митинге одного из московских предприятий и интервью для радио.

В родном штабе встретили меня с упреками, оказывается им крепко досталось за то, что получается любой мог вручить пакет и направить курьера куда угодно. Рай для немецких диверсантов, печатай любой приказ и официально направляй его от имени штаба. Доложился Худякову, тот рукой махнул:

— Не до тебя сейчас, после поговорим. Срочно готовим план мероприятий по перехвату немецких бомбардировщиков на дальних подступах к Москве. Слышал о массированном налете на столицу в ночь на 22 июля? Немцев потрепали, не ожидали они, что у нас ночные перехватчики есть, но недостатков в обороне выявилось достаточно. Хорошо, что накануне масштабные учения по противовоздушной обороне Москвы прошли.

— У немцев вроде нет дальних бомбардировщиков.

— А им и не надо. Фронт видел как приблизился, у 111-х Хенкелей, да и 88-х Юнкерсов дальности с большим запасом хватает. Гитлер по радио еще 16 июля объявил, что сравняет Москву с землей. По данным разведки неделю назад в прифронтовую полосу стали прибывать авиачасти с западного направления, те что англичан бомбили, опыта за два года поднабрались, да на нас зубы обломают.

— Одними оборонительными мероприятиями ограничиваться не стоит, необходимо самим ударить по местам их базирования. Отследили, откуда происходят налеты?

— Да, установили, что в налете участвовало около двухсот машин. Посты ВНОС обнаружили их еще до наступления темноты по линии Рославль — Смоленск. При этом больше сотни машин шли компактной группой, выдерживая направление Вязьма — Гжатск — Можайск на высоте до трех тысяч метров, обходя узлы противовоздушной обороны. А разведка докладывает, что с наступлением темноты на маршруте полета диверсанты разложили костры, служившие экипажам ориентирами. На подступах к городу самолеты рассредоточились и проникали к назначенным им целям с разных направлений малыми группами, от трех до девяти самолетов. В город прорвались единицы, полтора десятка сбили. Откуда взлетали и куда возвращались, примерно выяснили. Действовали в основном с аэродромов Дубицкая Слобода, Орша и Бояры, а также с других аэродромов южнее Минска и Борисова. Еще одна группа на «Доронье» взлетала с аэродрома Вильнюс.

— Я бы рекомендовал нанесение превентивных ударов, пока новые части не обустроились и нас всерьез не принимают. Дневные массовые налеты, как в начале июля, нам не потянуть, а ночью отбомбиться вполне по силам.

— Вот возьми почитай, что мы предлагаем, и садись, пиши свои предложения. Думаю, что сейчас любая разумная инициатива будет к месту. — С этими словами он протягивает мне рапорт.

Секретно

ДОКЛАД КОМАНДОВАНИЯ ВОЕННО-ВОЗДУШНЫХ СИЛ ЗАПАДНОГО ФРОНТА ВОЕННОМУ СОВЕТУ ЗАПАДНОГО НАПРАВЛЕНИЯ ПО ОРГАНИЗАЦИИ ПЕРЕХВАТА САМОЛЕТОВ ПРОТИВНИКА, ПРОИЗВОДЯЩИХ НАЛЕТЫ НА МОСКВУ ЧЛЕНУ ВОЕННОГО СОВЕТА ЗАПАДНОГО НАПРАВЛЕНИЯ тов. БУЛГАНИНУ

Докладываю соображения по организации перехвата самолетов противника, производящих бомбометание по Москве.

1. Установлено наблюдением системой противовоздушной обороны, что бомбардировщики противника летают на столицу в пространстве между Ржевом (10 — 15 км южнее) и Спас-Деменском. Обратное возвращение также производится на этом участке.

2. Для противодействия налетам противника на столицу на подходе к меридиану Ржев, Вязьма, Спас-Деменск необходимо:

а) Иметь, кроме истребителей, расположенных на аэродромах Ржев. Новое Село, Двоевка и Шайковка, истребительные звенья в засаде на существующих площадках согласно прилагаемой схеме. По мере готовности площадок звенья засады необходимо посадить: одно звено — на запад от станции Касня, одно звено — у станции Гадуновка, одно звено — разъезд Завальный. Эта линия истребительных частей и звеньев, находящихся в засадах, образует первую линию перехвата самолетов противника, идущих на столицу.

б) Кроме первой линии засад, образовать вторую линию засад на существующих площадках: Трисели, Гжатск, станция Угрюмово, Юхнов.

в) Задача, как первой, так и второй линии засад: во взаимодействие: с истребителями противовоздушной обороны уничтожать авиацию противника при пролете меридиана. Ржев, Спас-Деменск как на Москву, так и обратно.

г) Для ночного перехвата организовать барражирование ночных звеньев на аэродромах Ржев, Новое Село, Двоевка. Остальные звенья и, засады использовать для перехвата вечером, в сумерках и на рассвете.

3. Для организации наблюдения района посадки самолетов противника, необходимо иметь на аэродромах Ржев, Сычевка, Новое Село, Шайковка, Гжатск, Медынь, Юхнов, Мосальск специальные самолеты наблюдения и связи (СНИС) типа Пе-2, Як-4, которые при обратном пролете ввязываются в хвост самолетов противника и засекают их маршрут и аэродром посадки. Все самолеты наблюдения и связи (с рассветом — дневные экипажи, а ночью — ночные экипажи) должны патрулировать в воздухе на высоте пролета противника. Данные о наблюдении передаются по радио на командный пункт.

4. Для выполнения задач перехвата и службы самолетов наблюдения и связи потребуется:

а) истребительных звеньев — 12 — 36 самолетов;

б) из них ночных звеньев — 5 — 15 самолетов;

в) на каждый из пяти ночных аэродромов необходимо по три прожектора на аэродром, то есть 15 прожекторов;

г) самолетов наблюдения и связи — 8;

д) зенитных батарей для взаимодействия с прожекторами и ночными истребителями — 5;

5. Распоряжением командующего военно-воздушными силами фронта можно выделить: одно звено ночных истребителей на аэродром Двоевка и одно звено на аэродроме Новое Село из состава 38-й истребительной авиационной дивизии. На сегодня всего во фронтовой авиации имеется истребителей: 9 исправных, 6 неисправных. Самолеты наблюдения и связи можно выделить из фронтовой бомбардировочной авиации на аэродромах: Ржев, Новое Село, Шайковка, Медынь, Мосальск. Все остальные 10 звеньев для засад и 3 самолета наблюдения и связи нужно выделить из состава частей военно-воздушных сил Резервного фронта. Зенитные батареи и прожектора имеются в распоряжении начальника противовоздушной обороны фронта.

6. Управление всей системой перехвата (звенья в засадах, самолеты наблюдения и связи, прожекторы и зенитная артиллерия) необходимо сосредоточить или в штабе военно-воздушных сил Резервного фронта, или объединить с системой противовоздушной обороны Москвы (в последнем случае будет достигнуто значительно лучшее взаимодействие).

Командующий военно-воздушными силами Западного фронта полковник НАУМЕНКО

Военный комиссар военно-воздушных сил Западного фронта бригадный комиссар КЛОКОВ

Начальник штаба военно-воздушных сил Западного фронта полковник ХУДЯКОВ 24.7.41 г.

Все понятно и в общем-то правильно, задача была поставлена организовать своевременное обнаружение и перехват авиации противника и она выполнена из расчета имеющихся сил и средств. Военные мыслят в рамках поставленных задач, не отвлекаясь и не проявляя ненужную инициативу. Но Худяков мужик головастый и сразу ухватил предложенную идею, и в полной мере реализовал старый армейский принцип: инициатива имеет инициатора — кто предложил тот и делает.

Массированный авиационный удар ВВС пяти фронтов, состоявшийся 8 июля по крупным аэродромам противника показал как эффективность уничтожения техники на земле, так и ряд недостатков в организации самой атаки. Отсутствие точных разведданных о боевой работе противника не позволило застать врага на земле. Большая часть самолетов оказалась на вылете, и в результате удалось повредить не так много техники, как планировалось, в основном разбомбили склады и инфраструктуру. В других случаях подвела погода — низкая облачность не способствовала точности бомбометания. Так что при планировании акции, необходимо будет учитывать мнения специалистов, как летчиков, так и метеорологов. А в целом предстоит спланировать стандартный разведывательно-диверсионный рейд в немецкий тыл с задачей установить режим работы аэродрома, график полетов, схему противовоздушной обороны и систему обозначения «свой — чужой». Установив данные, навести на аэродром нашу авиацию, и обозначить его границы. В принципе ни чего сложного. Правда, я считаю, что действия ДРГ должно быть шире. Мало уничтожить технику, обязательно нужно попытаться нанести урон в живой силе, выбить как можно больше специалистов, начиная с летного состава и заканчивая механиками. Через полчаса в дополнение к докладу я приложил свой рапорт с предложениями об организации удара по аэродромам в районе Орши и Борисова. Еще через час, после ознакомления, свои визы наложили командующий ВВС, комиссар и начальник штаба. Такие вот времена, любой документ или приказ должен быть подписан или согласован с указанной тройкой. При отсутствии хотя бы одной подписи приказ считается не действительным, до принципа единоначалия пока еще далеко.

Перед тем как отправиться в расположение части Худяков остановил меня и сказал, что от полетов мы, то есть вся служба, пока отстранены. Обеспечение доставки приказов, возложено на фельдегерьскую службу, а мы формально оставаясь в штате штаба ВВС переходим в оперативное подчинение разведотдла штаба фронта. На нас остается подготовка и заброска диверсионно-разведывательных групп, причем относительно меня вопрос открыт. В чем это выражается Сергей Александрович не пояснил. С оказией добрался до своих и получил разнос еще и от Старчака, хотя он мне не командир даже формально. Видать крепко их вздрючили раз до сих пор не успокоился, но прав он, конечно же прав. Я сам уже сто раз пожалел, что согласился на свое крайнее задание, ведь мог отказаться вполне официально, но все мы умны задним числом. А вот парни мне действительно обрадовались, особенно когда раздавал Московские гостинцы.

Во второй половине дня 27 июня на наш аэродром на У-2 прилетел полковник Н.Ф. Науменко. До начала войны он занимал должность заместителя командующего ВВС Западного округа, а теперь, был назначен командующим, и поговаривали, что представление на генеральское звание находится на согласовании. Меня, уже традиционно и показательно выпороли, а потом зачитали приказ, согласно которому Ставка Верховного Главнокомандования решила привести в порядок части ВДВ и использовать их на Западном фронте по прямому назначению. В качестве средства выброски десанта предназначались 1-й и 3-й авиаполки тяжелых бомбардировщиков ТБ-3, с местом базирования на четырех аэродромах вокруг г. Юхнов. Обеспечение боевой и летной подготовки было возложено на батальон аэродромного обслуживания (БАО). Капитан Старчак назначался командиром Отдельной парашютно-десантной группы, со штатным расписанием: десантный батальон, взвод подрывников и отдельная разведгруппа. Местом под базу для подготовки назначили пионерский лагерь, недалеко от Мальцевского аэродрома, на берегу реки Угры. Официально задачей обозначено обучение инструкторов парашютно-десантной подготовки, на самом деле будет «учебка» среднего командного звена парашютистов-диверсантов. И как ранее мне говорил Худяков, формально оставаясь в составе штаба ВВС, мы переходим в оперативное подчинение разведотдела штаба фронта.

Отдельным приказом уточнили, что переменный состав из числа агентурных разведчиков и разведчиков-диверсантов (разведкурсы при 1-м и 2-м отделениях разведотдела штаба Западного фронта), а так же все партизанские группы в это число не входят и будут выполнять специальные задания только по указанию штаба фронта. Контроль за их подготовкой возлагался на меня, как представителя Военного Совета Западного Направления. Должность моя будет называться военный наблюдатель (военнаб), имеет потолок по воинскому званию — полковник, но знаки различия, мне вроде как не положены. Для упрощения действий в прифронтовой полосе разрешается носить капитанские шпалы, до присвоения следующего воинского звания.

Капитану Старчак предписывалось сдать дела, и с личным составом, который он забирает с собой, выдвинуться в район дислокации в течение двух суток. Туда же направится и личный состав, приписанный ко мне. А мне предстоит направиться в распоряжение Военного Совета Западного Направления для получения документов, инструктажа и постановке задач.

Прошел ровно месяц с моего первого боя в этой реальности, особых успехов я не достиг, но и не облажался по крупному. А теперь и делом займусь, которое оказалось мне по душе и по способностям. Если честно, то как кадровый командир РККА, я себя вижу слабо, окопный бой — не мое. Вот нагадить врагу, навести шороху у него в тылу, это прямо как для меня, здесь я Родине больше пользы принесу. Так, что вперед к новому месту службы и к новым победам.

конец 1 книги.

Content

Влад Молоков
Там где ты нужен

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13