Виктория Токарева

Жена поэта. Повесть и рассказы

© Токарева В. С., 2019

© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2019

Издательство АЗБУКА®

* * *

Жена поэта

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был поэт. Государство – Советский Союз, семидесятые годы. А царство – маленький провинциальный городок, частный деревянный дом. Ветка черемухи стучала в окно юного поэта.

Звали поэта Вилен, сокращенно Виля. Это имя – производное от полного имени вождя революции: Владимир Ильич Ленин. В двадцатых и тридцатых годах вошли в моду революционные имена: Владлен, Марлен (Маркс – Ленин), Рэм (Революция – Энгельс – Маркс), Ким (Коммунистический интернационал молодежи), Индустрий, Искра – та самая, из которой возгорится пламя.

Имя «Виля» было благозвучным и нежным. Приятно произносить. Фамилия – Селиванов. Когда-то, в очень далекие времена, эта фамилия образовалась из двух слов: «село» и «Иванов». Получилось «Селиванов». Селивановых очень много, но никому в голову не приходит, как возникла эта фамилия.

Жил он с папой и мамой. Мама Надя была разговорчивая, все время вещала что-то никому не нужное. Ей казалось, что другим это интересно. Близкие родственники делали вид, что слушали, но они просто пережидали словесный водопад, думали о своем.

Папа не имел в семье никакого авторитета, поскольку он ничего не добился в жизни. Но он и не добивался. Просто жил себе: ел, пил, любил, читал, смотрел телевизор. И никуда не стремился. А зачем? Все при нем: вода, еда, жена, сын, книги. Что еще?

Сын Виля довольно рано начал писать стихи. Их публиковали в газете, сначала в школьной, а потом в городской. Стихи были простые и ясные, без заворотов. Казалось бы, ничего особенного, а попробуй написать просто, ясно и в рифму.

Виля выделялся среди ровесников, и его полюбила самая красивая девочка в классе Таня Марченко. У нее была сверкающая улыбка, глаза круглые и густо-коричневые, как переспелые вишни, прозрачная челка и рюмочная талия.

Стихи полились из Вили, как из фонтана в центре города. Стихи были такие: «Я гляжу на твои колени, взгляд мой дерзок, и чист, и смел…» И так далее, целая серия: «Я гляжу на твои глаза», «Я гляжу на твои плечи». Таня Марченко опасалась, что Виля поглядит еще куда-нибудь и потом расскажет об этом всему свету. Таня стала избегать Вилю, но ее неприступность только подливала масла в огонь, подстегивала молодую страсть. Однажды они оказались на дне рождения Шурки Самодёркина. Шурка – лучший друг, но дело не в нем.

Шуркины родители накрыли стол для гостей, а сами ушли. Очень кстати. Мальчики стали зажимать девочек. Сердца стучали так, что ритмичный стук вылетал в форточку и поднимался высоко в небо. Самолеты начинали дрожать от турбулентности. Подростки постигали главные ощущения жизни.

Виля зажал Таню в прихожей среди чужих пальто. Он был совершенно не осведомлен сексуально. Действовал интуитивно. Таня ему помогала, расстегнула кофточку, стянула лифчик, иначе бы он порвал. «О! Если б навеки так было…» Но ничего не бывает навеки.

Шуркины родители вернулись. Пришлось принять прежний вид и восстановить выражение лица. Компания вернулась к столу. Сидели с выпученными глазами, оглушенные гормоном счастья, который вырабатывается в определенных обстоятельствах.

Там, в прихожей, был открыт ящик Пандоры. Ящик – это ящик, а Пандора – первая женщина, созданная по велению Зевса. Открыть ящик Пандоры – значило совершить действие с необратимыми последствиями.

Последствия настали. Виля и Таня думали только друг о друге и ни о чем больше. При каждом удобном случае они обжимались: стоя, и сидя, и лежа, в зависимости от обстоятельств. Ее дыхание, ее аромат, тепло ее тела – единственное, чем питались его стихи.

Получился целый сборник. Этот сборник сыграл решающую роль в судьбе Вили. Руководство города заметило самородок и стало выдвигать его вперед.

Виля довольно быстро осознал, что выдвиженцы живут лучше, чем скромные труженики. Разница примерно такая, как между кошкой и собакой. Собака живет на улице, в будке, питается объедками со стола. А кошка – в доме, на диване, смотрит телевизор на коленях у хозяйки.

Виле тоже доставались продуктовые пайки с красной икрой и мороженой курицей. За это он должен был сочинять стихи по заказу: к празднику Великого Октября, ко дню рождения Клары Цеткин. Кто такая эта Клара, Виля понятия не имел, но это ничему не мешало. Свои главные стихи он не смешивал с заказными. Разница была такая же, как между колбасой в магазине и колбасой в продуктовых пайках.

Виля окончил школу. Поступил в педагогический институт. И женился на Тане Марченко. На ком же еще?

Руководство города предоставило им квартиру в новом блочном доме. Жить на этаже оказалось удобнее, чем в частном доме. Водопровод прямо в квартире, сортир – то же самое. Не надо бежать во двор среди ночи. Горячая вода, ванная, газовая плита – живи не хочу. Можно рожать детей, хоть целую дюжину, но Таня не хотела ни одного.

– Почему? – вопрошал Виля.

– Я не хочу менять хорошую жизнь на плохую, – объясняла Таня.

В ее семье было пятеро детей. Таня – старшая, и поэтому ей приходилось нянчить всех своих братьев и сестер. Этот клубок забот достался ей полностью и под завязку. Ее буквально тошнило от вида грудного ребенка.

Шурка Самодёркин не захотел получать высшее образование. Он пошел в армию. Вернулся с водительскими правами и подался работать в такси.

Виля пристроил друга к доступному начальнику. Шурка стал обслуживать начальника и его семью, а в свободное время – друзей и родственников. Тоже не последнее дело.

Таня Марченко (теперь Селиванова) вила гнездо: люстры, полочки, обеденные сервизы. Шурка сопровождал ее, таскал тяжести, давал дельные советы. Таня буквально не могла без него обходиться. А Шурке нравилось быть необходимым. Это означало: он нужен не только себе самому, а еще кому-то. В этом смысл любви и материнства: быть нужным.

Виля в бытовухе не участвовал. Он был заточен на творчество и на карьеру. В отличие от Шурки.

Составная часть карьеры – написание льстивых стихов, которые он самолично вручал хозяевам города.

Виля хорошо выучил коридоры власти, запомнил кабинеты, а также фамилии, имена-отчества и дни рождения. Виля был молодой, вежливый, услужливый и не мог не нравиться. Цветущая юность всегда привлекает.

Шурка Самодёркин не понимал Вилю.

– Что ты им жопы лижешь? – интересовался Шурка. – У них своя жизнь, у тебя – своя.

– А ты не лижешь?

– Нет. Я – обслуживающий персонал. Обслуга. Я за это деньги получаю.

Однажды мама Надя (мать Вили) напекла пирожков с капустой и пошла к сыну – проведать и посмотреть хозяйским глазом. У нее были свои ключи.

Мама Надя вошла в прихожую, увидела незнакомую куртку. Чья бы это?

Прошла в спальню и остановилась в недоумении. Ее поразило количество голых ног. Их было четыре, но казалось, что больше. Приглядевшись, мама Надя определила две головы. Та, что сверху, принадлежала Шурке Самодёркину: друг, называется. А все, что внизу – Таня.

Шурка трудился самозабвенно и ничего не видел вокруг себя. Таня пребывала с закрытыми глазами и тоже не увидела маму Надю.

Мать Вили постояла и тихо ушла. Не стала себя обнаруживать.

Болтливая и несдержанная, мама Надя проявила неожиданную мудрость: решила промолчать. Любовники ее не видели и не знают, что их застукали. Можно сделать вид, что ничего не случилось. Шурка уйдет домой. Виля вернется из института, Таня встретит его с нежной, немножко виноватой улыбкой. Жизнь продолжается.

Виля любил Таню всей душой и телом. Объявить ему о неверности жены – все равно что ударить ножом в сердце. Хотелось, конечно, – пусть знает правду. Но кому нужна эта правда? Зачем такая правда, от которой боль и разрушения?

Но каков подлец Шурка! Виля устроил его на денежную работу. Виля был предан любви и дружбе, как лебедь. Бедный Виля. Поэт. Видит мир сквозь розовые очки. Дурак.

Мама Надя терпела эту тайну, как тяжелую болезнь. Иногда замирала и качала головой, как лошадь, отгоняющая шмеля.

А вдруг у Тани с Шуркой любовь? Тогда роль Вили непонятна. Вернее, понятна. Его надо поскорее выдрать из этой грядки, где произрастают ложь и предательство.

Виля ничего не замечал. Но однажды пришел растерянный.

– Люди злые, – сказал он матери.

– Какие люди? – спросила мама Надя.

– Танина подруга. Томка Звонарева. Сказала, что Таня изменяет мне с Шуркой. Подруга, называется.

– А откуда она знает?

– Говорит, что Таня сама ей рассказала. Поделилась. Представляешь? Сволочь!

– Кто?

– Томка, кто же еще? Она всегда завидовала Тане и сейчас завидует. У Тани – отдельная квартира, муж и красота. А у Томки ничего нет и никогда не будет.

– А ты сам спроси у Тани, – предложила мама Надя.

– Что спросить?

– Про Шурку.

– Ты что-нибудь знаешь? – заподозрил Виля.

Мама Надя хотела сказать: «Все знают, кроме тебя», но многозначительно промолчала, поджав губы. Ее рот, и без того узкий, превратился в нитку.

Виля посмотрел на нитку и сказал:

– Ты злая. Ты плохой человек.

Встал и ушел.

Виля не стал садиться в автобус. Шел пешком. Ему не хотелось никого видеть, и даже случайные пассажиры казались врагами. Вокруг – враги. Все. Даже самые близкие: друг, мать, жена.

Во рту накопилась слюна. Виля хотел сглотнуть, но не смог. Болело горло. Не просто болело. Ломило.

Виля сплюнул на землю. Подул ветер и забросил слюну на пальто. Получилось, что Виля сам себя оплевал.

Он вошел в дом. Разделся в прихожей и сразу прошел к постели. Лег. Таня села рядом. Кровать под ней качнулась.

Виля внимательно смотрел на жену. На ней было короткое легкое платье тигровой расцветки. Оно же служило ночной рубашкой, и домашней одеждой, и даже выходной. В ресторан она его не надевала, конечно, но гостей принимала. Ей было лень переодеваться.

– Ты спишь с Шуркой? – прямо спросил Виля.

– Ну да… – легко призналась Таня.

– Зачем?

– Мне интересно.

– Ты меня не любишь?

– Люблю.

– А зачем изменяешь?

– Я не изменяю. Я просто трахаюсь, и все.

– Но если ты любишь мужа, зачем тебе любовник?

– Для кругозора.

Таня смотрела прямо в его глаза – ни тени смущения.

– Какого еще кругозора?

– Ты понимаешь, у меня никого, кроме тебя, не было. Только ты, и все. А мне интересно: как с другими? Все люди разные, значит, и половые акты разные. Как книги. Нельзя же всю жизнь читать одну и ту же книгу…

У Вили загорелось лицо. Видимо, поднялась температура.

– Знаешь, как это называется? – спросил он. Виля произнес короткое емкое слово.

– Очень грубо, – не одобрила Таня. – Ты красный. Давай я тебя водкой натру.

Виля провалялся неделю. Его навещали, но он никого не хотел видеть. У него была полная апатия ко всему: к еде и к людям.

Однажды зашел Шурка Самодёркин. Принес томатный сок и плитку шоколада.

– Зачем ты трахаешься с Таней? – прямо спросил Виля. – Тебе не стыдно?

– Так это не я, – открестился Шурка. – Это она. Ее идея.

– Но член-то твой.

– Это не считается, – сказал Шурка. – Мужчины все такие. Мужская природа. Когда плохо лежит, норовят воспользоваться.

– Но я – твой друг.

– И я – твой друг. Что изменилось? Ничего.

Виля понял, что ему не достучаться до Шуркиной совести. То ли этой совести нет совсем, то ли он, Виля, что-то не понимает. Отстал от времени, как динозавр. Что дальше? Они так и будут расширять свой кругозор, а он – с ветвистыми рогами у прохожих на виду?

Виле стало казаться, что все вокруг знают, весь город в курсе его личной жизни. Он здесь не останется. Уедет. Куда? В Москву, куда же еще?

Здесь, в этом захолустье, ему нечего ловить, кроме сплетен. А Москва – большой водоем для крупной рыбы. Не водоем – океан, где свободно плавают киты и акулы.

От этой мысли становилось легче.

Ангина долго не проходила. Вернее, она утихала, но скоро возвращалась. Самостоятельно с ней было не справиться.

Виля пошел в поликлинику. Его направили в кабинет «ухо-горло-нос».

За столом сидела женщина-врач, лет тридцати. Виле – двадцать два. Для него тридцать – возраст. Врач была не молодая и не старая, не худая и не толстая, не красавица и не уродка. Она взяла голову Вили двумя руками. Руки у нее были сильные и нежные одновременно. Виля представил, как она обнимает своего мужчину.

– Как вас зовут? – спросил Виля.

– Валентина Егоровна.

– А можно Валя?

Она не ответила, надвинула на лоб круглое зеркало. Приказала:

– Откройте рот.

Виля покорно разинул рот. Валя сунула в рот что-то железное, стала изучать его гланды. Виля давился, на глазах выступили слезы.

Валины руки пахли ванилью. Очень приятный, завораживающий запах.

– У вас в гландах пробки, – сказала Валя. – Надо пропить антибиотики.

Она освободила его рот от железа. Стала писать рецепт.

– Фиг с ним, с пробками, – сказал Виля. – Само пройдет.

– Или пройдет, или будет осложнение. Вы носите в себе мину.

Мина действительно в нем сидела, но она называлась «Шурка Самодёркин».

Слезы снова вернулись в глаза, хотя Виля больше не давился.

– Не бойтесь, – мягко проговорила Валя и положила свою руку ему на щеку.

– Я не боюсь. Мне все равно. – Виля взял ее ароматную руку и подвинул к своим губам.

– Пейте «Сумамед», – как ни в чем не бывало сказала Валентина Егоровна и мягко убрала руку. – Начните сегодня же.

Ангина действительно прошла очень быстро, буквально за три дня. Валентина Егоровна оказалась права.

Виля планировал отъезд в Москву. Он понимал: надо вступить в партию. Без партии карьеры не сделать. Какая карьера у поэта? Голодный художник, и больше ничего. Другое дело – должность. Должность – это власть. А власть – это тиражи и деньги.

Для должности необходима протекция. Виля зачастил в горком (городской комитет партии). Он не лизал жопы (выражение Шурки), но мел хвостом. Начальники разглядели в нем своего. Орлы распознали орленка. А может, волки – волчонка.

Начальники – не дураки, как хочется думать простому обывателю. Однако не романтики. Циничные ребята.

Виля уже имел негативный жизненный опыт (двойное предательство), но романтизма не изжил. Верил в прекрасное. И отражал это в своих стихах. Прекрасными были цветы – садовые и полевые. Что может быть совершеннее ромашки? Кто ее придумал? Всевышний. А как прекрасен грибной дождь с радугой на небе… И человека придумал тот же автор. А такие оттенки, как хитрость, предательство, – это добавили в жизнь сами люди. Всевышний совершенно ни при чем.

Окончив педагогический институт, Виля в учителя не пошел. Он не умел относиться к детям как к равным. Для него дети – дикари, которым некуда девать энергию. Он их не уважал. Они это чувствовали и отвечали тем же самым. Педагогический талант – такая же редкость, как любой другой.

Виле удалось устроиться в заводскую многотиражку. Там он мог сочинять стишата на любую тему. Он так и делал. И все были довольны. Но Виля понимал, что заводская многотиражка – временный причал. Его ждет большое плавание.

Танина неверность – не случайна. Она выталкивала Вилю в новую жизнь. Ничего не бывает просто так. Все – для чего-то.

Однажды Виле приснился сон, что он не спит. Таня лежала рядом. Он – с краю. Вдруг дверь скрипнула. Кто-то вошел и лег рядом с ним. Он услышал на себе руки – нежные и сильные. Ощутил запах ванили. В нем задрожало счастье.

Виля испугался, что Таня проснется, и постарался не двигаться и дышать ровно. От страха чувства обострились, наслаждение становилось нечеловеческим. А может, как раз – человеческим.

После работы Виля пошел в поликлинику. Терпеливо отсидел очередь. Вошел в кабинет.

Валентина Егоровна узнала Вилю, равнодушно поздоровалась, как будто не она приходила ночью.

Посмотрела горло с той же противной железякой. Сказала:

– Гораздо лучше. Делайте полоскания солевым раствором. Ложка соли, ложка соды на стакан.

Надо было уходить. Уходить не хотелось, но не оставаться же в кабинете.

– Давайте встретимся, – бесстрашно предложил Виля.

– Зачем? – не поняла Валя.

– Встретимся… В кино сходим.

– Я не могу, – испугалась Валя.

– Почему?

– У меня ребенок. Я должна отпустить няньку.

– Вы замужем?

– Уже нет.

Валя покраснела. Значит, совесть при ней. Таня Марченко не краснела никогда.

– Если хотите, мы можем встретиться в обеденный перерыв, – не отставал Виля. – На мосту.

Валя пожала плечами. Виля не понял: это да или нет?

– Договорились? – проверил он.

Валя снова пожала плечами. В дверь заглянул следующий больной. Надо было уходить.

– Завтра, – уточнил Виля. – В тринадцать ноль-ноль…

На другой день Виля не пошел на работу. Сел к столу и написал стихи. Перенес их на открытку. Стихи имели содержание: два корабля потерпели крушение, но они притерлись друг к другу боками и устояли на волнах, не утонули. Стихи были с намеком.

Если Валя развелась с мужем, значит, она тоже потерпела крушение, и следует притереться друг к другу. Это сделает их сильнее и устойчивее.

Виля заметил в себе особенность: стихи исторгаются из него в период подъема чувств, а при упадке – тишина. Только счастье провоцирует в нем талант.

Виля пришел на мост с букетом ромашек и с открыткой. Валя запаздывала. Виля терпеливо ждал не раздражаясь, размышлял: Валя серьезная, занятая женщина, днем работа, вечером – ребенок. Для любовников времени не остается. Порядочная женщина, с профессией, а это – главное. Главнее, чем красота. К внешности привыкнуть можно, а к изменам – никогда.

Появилась Валя. Виля приятно удивился. Красота была при ней. Неброская, тихая, как полевой цветок. Но – красота. Такую не стыдно показать. А это важно, поскольку жена – визитная карточка.

* * *

Я познакомилась с Вилей в Москве, когда он уже стал Виленом Иванычем. Ему было хорошо за сорок. Он занимал большой пост: главный редактор журнала.

Я, молодой, начинающий писатель, принесла в журнал свой рассказ. Главный редактор прочитал и пожелал со мной встретиться.

Я вошла в кабинет. Виля поднялся из-за стола, долго тряс мою руку, потом сказал, что рассказ ему не понравился, и стал объяснять – почему.

Он нес какую-то хрень. Я слушала и рассматривала главного редактора. Все при нем – и шелковый шарфик вместо галстука, и нарядный кок на голове. Но что-то неистребимо провинциальное проступало в его облике, в его речи и в его аргументах.

Я не уверена в себе и люблю, когда мною восхищаются, а критику переношу с трудом. Я выслушала спокойно и неожиданно для себя сказала:

– Понимал бы что-нибудь…

Обычно я с начальством так не разговариваю. Я начальство боюсь.

Виля вытаращил на меня глаза. И полюбил. Не как женщину, а как личность.

Я люблю, когда меня любят.

Виля подарил мне сборник своих стихов. Это, конечно, не Мандельштам. Стихи Вили неуловимо провинциальные, но трогательные. В провинциальности есть своя чистота и цельность. И когда обожрешься равнодушием большого города, хочется погрузиться именно в чистоту и цельность.

У Вилена Иваныча была армия поклонниц. Он часто выступал, собирал большие залы, и в конце выступления к нему выстраивалась очередь за автографом, как в Мавзолей к Ленину.

Виля воспринимал успех спокойно, как нечто само собой разумеющееся. Привык.

Дома я у него не бывала, но знала, что он женат на Вале. Валя работала в районной поликлинике. Ее специализация – ухо, горло, нос. Виля шутя дразнил ее: «В ухо, в горло, в нос».

У Вили с Валей – общий ребенок, мальчик. Плюс дочка Вали от первого брака. Вполне семья.

Первая жена Таня Марченко осталась на прежнем месте. Она вышла замуж за Шурку Самодёркина и, конечно, прогадала. Шурка так и остался водилой, крутил баранку. А Виля выбился в большие начальники, дружил со знаменитостями, ездил за границы, выступал по телевизору.

Виля часто навещал родителей, приезжал в отчий дом. Заходил и к Шурке с Таней. Сидели на кухне, выпивали. Шурка жил в Вилиной квартире с его первой любовью, но это никого не задевало. Наоборот. Виля был рад, что сделал для друга много хорошего.

Что касается Тани, она не любила больших городов. Ей нравился свой огород, свои шесть соток, свои овощи без нитратов и своя клубника. И своя квартира в блочном доме ей тоже нравилась. Ее все устраивало.

Шурка Самодёркин доставал гитару и пел, покачивая головой. А Таня смотрела на него блестящими глазами. В такие минуты она его хотела. А Виля думал о том, какой кусок молодости, нелепый и страстный, ушел в прошлое. В его голове начинали выстраиваться строчки. Он искал, чем бы записать. Боялся, что захмелеет и забудет.

Вилю часто отправляли за границу руководителем делегации. Он включал меня в состав делегации. Мои главные достоинства: молодая – приятно посмотреть, и не пьющая – никаких хлопот в поездке.

Однажды делегация отправилась в Болгарию. Считалось, что Болгария – не заграница, социалистический сектор. Болгария – не Италия, конечно, страна бедная, но какая же гостеприимная. Какая вкусная кухня. Какие красивые мужчины – большеглазые, брутальные. Буквально турки.

Однажды мы оказались на пароходе. Куда он плыл? Что за водоем? Я ничего не помню. Помню только, что мне было весело и я хохотала от души. На меня даже оборачивались. А дело было в том, что я выпила целый фужер болгарской сливовицы. Мои мозги, непривычные к спиртному, поплыли во все стороны, я не могла идти прямо.

Виля обхватил меня поперек спины и доставил в гостиницу, в мой номер. Отгрузил на кровать. Я рухнула замертво и тут же заснула.

Виля стоял надо мной. Было очевидно, что меня нельзя оставлять одну в сумеречном сознании. Мужская природа могла привести в номер кого угодно, и этот кто угодно воспользовался бы тем, что плохо лежит.

Виля вышел в коридор, поставил возле моего номера стул. Сел на него. И дежурил всю ночь. Ему смертельно хотелось спать, но Виля не покидал поста. Он меня охранял. Он за меня отвечал.

Я проснулась среди ночи. Хотелось пить. Дверь была приоткрыта. Я вышла и увидела Вилю, обмякшего на стуле. Я тронула его за плечо. Он подхватился и вскочил.

– Иди спать, – сказала я.

– А ты? – спросил Виля.

– И я буду спать. Я закроюсь изнутри.

Виля подождал, пока я поворачивала ключ изнутри. Подергал дверь. Удостоверился в моей безопасности. И пошел к себе в конец коридора.

Я слушала его шаги, и мое сердце становилось горячим от благодарности. Дело не в том, что он меня от чего-то спас. Скорее всего, мне ничего не угрожало. Дело в ответственности человеческой. Он согласен был не спать ночь, охраняя мой сон. Как пограничник на посту. Кто я ему? Никто, в сущности. Одна из многих. Дело не во мне. Дело в нем самом. Он – такой.

Счастливая Валя, которой он достался: верный, богатый и знаменитый. Везет же людям… Это было последнее, о чем я подумала, перед тем как упасть и заснуть без снов.

* * *

Валя действительно была счастлива. Виля любил ее и любил детей. В довершение Виля хорошо зарабатывал и тянул всю семью из четырех человек. Зарплата Вали уходила на мелочи, на дорожные расходы. Секс – три раза в неделю. Валя могла бы обходиться менее плотным графиком, но для Вили мужское самоутверждение имело большое значение. Валя не возражала. Между ними не было разногласий, кроме одного: Виля предпочитал любовь при свете, а Валя – в темноте. Она смущалась. Виля хотел не только чувствовать, но и видеть. Это его заводило. Валя шла навстречу капризам мужа. Еще бы… Кто она была прежде? Мать-одиночка, брошенка, разводушка, без всяких перспектив, с копеечной зарплатой. А теперь Валя – столичный житель, законная жена известного поэта. У ее дочки Маши есть полная семья и перспективы в будущем. Маша сможет поступить в любой вуз, поскольку Виля – это золотой ключик в каждые двери.

Вале завидуют. Она видит косые взгляды в свою сторону, дескать, чем ты лучше нас, за что тебе такое?

Валя сознавала: ничем не лучше. Даже хуже. Подбородок подвис, вокруг глаз паутина.

Модный косметический хирург пообещал, что круговая подтяжка все уберет.

Подтяжка – серьезная операция под общим наркозом. Но красота требует жертв. К тому же – конкуренция. Вокруг Вили – женский коллектив. Молодые журналистки, как рыбы-пираньи, готовые на все во имя добычи.

Валя пошла на круговую подтяжку. Подбородок подтянулся, паутина вокруг глаз исчезла, но перед ухом – коллоидный шов, похожий на бельевую веревку. Модный врач навалял. Можно прикрыть волосами, но любое дуновение ветра обнаруживало дефект. Лучше уж паутина вокруг глаз. Однако люди – великодушны. Все говорили Вале, что ничего не заметно, все очень хорошо, гораздо лучше, чем было.

Валя верила. Ее лицо счастливо розовело. Человеку свойственно верить в хорошее. Надежда – в природе человека.

Мальчик Ваня рос медленно и нудно. Он был хорошенький, ершистый и неудобный. Все ему не так. Но не любить его было невозможно.

Один день нанизывался на другой, и в результате из долгих дней сложились короткие семь лет.

Ванечка пошел в школу. Учиться ему не нравилось, но с этим никто не считался. Не заберешь ведь ребенка из школы. Всеобщее образование.

У родителей – своя жизнь. Виля занят по горло. У Вали – повышение квалификации. Иногда Ванечку оставляли на продленке.

Продленка ему тоже не нравилась. Дети до определенного возраста не умеют притворяться, и Ванечка не скрывал своего отношения. Он ныл, выгибался, не слушался. Его буквально ломала холера. Уставшая за день учительница не вытерпела и выгнала его из класса. Сказала одно слово: «Вон!»

Ванечка вышел в пустой коридор. Ему стало скучно. Он отправился в раздевалку, надел свою курточку и вышел на улицу.

Дом был недалеко, но и не совсем близко. Надо было переходить дорогу. Дорога широкая, машины шастают, как жуки. Ванечка подошел к переходу, пристроился к взрослому дяденьке и рядом с ним, почти впритирку, перешел дорогу.

Дома никого не оказалось. На звонок никто не отозвался. Валя – на работе во вторую смену. Маша – в кино с подругой Милкой. А Виля – неопределенно. Он принадлежит всей стране и возвращается домой в самое разное время.

Ванечка сел на ступеньку и стал ждать.

Первым вернулся Виля. Увидел сына под дверью.

– Ты что здесь делаешь? – испугался отец.

– Жду.

– А почему ты не на продленке?

– Меня выгнали.

– Причина?

– Я не стал есть ужин. Пюре было голубое. Я сунул его в рот и плюнул обратно. А мясо я не разгрыз. И тоже плюнул.

Виля понял, что картофель разведен не молоком, а водой, отсюда голубой цвет. С мясом тоже все понятно. Лучшие куски забирают домой. Но это все – цветочки. Учительница не имела права выгонять из класса, оставлять без присмотра семилетнего мальчика. Мало ли что могло случиться…

– Сволочь! – сказал Виля.

– Кто? – не понял Ванечка.

– Все, – ответил Виля.

Валя пришла домой поздно. На работе справляли день рождения терапевта Невзоровой.

Это были последние посиделки Вали в дружном коллективе.

Ребенок дороже, чем чье-то ухо, горло, нос, а тем более дни рождения.

Валя была не виновата в том, что произошло. Виновата учительница, у которой не выдержали нервы. Но Виля не хотел зависеть от кого бы то ни было. Родители обязаны отвечать за своего маленького ребенка.

Учительница – нервная. Возможно, у нее непростая судьба – и что теперь? Ванечка должен один в сумерках переходить дорогу?

– Ее надо гнать с работы, – сказала Валя.

– Это тебя надо гнать с работы, – уточнил Виля. – И я это сделаю.

И он это сделал.

Валя написала заявление об уходе. Теперь ее статус – домохозяйка. Виля прикрепил Валю к писательской поликлинике. В медицинской карте обозначалось: жена писателя. Писали сокращенно: «ж. пис.».

– Теперь я жопис, – говорила Валя.

Зачем, спрашивается, училась, получала высшее образование, посещала курсы усовершенствования, зачем делала круговую подтяжку?

Всё – в прошлом.

Виля – номенклатура. Его часто приглашали на приемы.

Вале это было интересно, но со временем надоело. Одно и то же. Пустое общение. Пузатые мужики переговариваются, устраивают свои дела. Красивые бабы, как косяк рыб, передвигаются туда-сюда в поисках свободного и богатого. Валя чувствовала себя инородным предметом, как солдатский ботинок среди модной обуви. Она никого не осуждала. Знала, как тяжело одной, без мужской поддержки рассекать грубые житейские волны. Да и время поджимает. Года скачут, как псы. Только что зима, а уже лето.

Валя ощутила ход времени в универмаге «Москва». Она стояла в примерочной, мерила платья. Ни одно ей не шло. Раньше шло все, что ни надевала. А теперь – как на корове седло. Что бы это значило? Ушло цветение. Прежде – как яблонька в цвету, а теперь – яблонька с плодами. Цветы – ку-ку. И уже не яблонька, а яблоня.

Плоды полезнее, чем цветы, но цветы – красивее. Валя потяжелела в плечах и в бедрах. Стала менее смешливая. Раньше: покажи палец – и перегибается от смеха. А сейчас надо сильно постараться, чтобы Валя снисходительно улыбнулась.

Виля особенно и не старался. Журнал – неподъемная ноша. Легко проходила серая продукция, а все талантливое шло со скрипом или не шло вовсе. Виля боялся рисковать. На его плечах – семья, родители. Он – единственный кормилец. С другой стороны, хотелось быть смелым, сорвать аплодисменты, надеть на голову лавровый венок вместо тюбетейки.

Валя заметила, что секс начал угасать. Раньше – три раза в неделю. Теперь – раз в три недели. И слава богу. Детей она больше не хотела. А самоцельные совокупления годились только как снотворное.

Раньше, в период цветения, секс – праздник: в душе взрывались петарды, расцветал салют.

Все имеет свой конец. Валя не заметила, как секс прекратился вообще. А когда заметила, было уже поздно.

У Вили завелась любовница. Провинциалка. Эти провинциалки хватали лучшие куски. Им доставались самые успешные.

У поэта Евтушенко была целая галерея жен из всех национальностей: татарка, еврейка, англичанка, русская. В ту пору, о которой речь, была Галя – голубоглазая еврейка, красивая, как Суламифь. Евтушенко отбил ее у лучшего друга.

У друзей отбивать удобнее, не надо далеко ходить.

Виля не подражал успешным. Просто так получилось.

Все началось в командировке. В городе Таганроге. Ездили по чеховским местам.

Виля удивлялся: какой маленький дом был у Чеховых. Семья большая, а дом – тесный. Такая же картина и в Ясной Поляне. Великим не надо большого пространства. Их пространство – внутри.

Таганрог – город южный. Городские власти принимали широко и щедро. На очередном ужине Виля перепил и разомлел. Аллочка Мухина из отдела писем сопроводила его до номера, а дальше все пошло по программе Шурки Самодёркина. Инициатором выступила Аллочка, а Виля взял то, что плохо лежит.

Утром Виля пришел в ужас. Что он наделал? Аллочка растреплет в редакции. Дойдет до Вали. И это не все. Она начнет его преследовать и шантажировать, и тогда придется ее уволить. Некрасиво.

Виля спустился к завтраку перепуганный и напряженный, как нашкодивший кот. Ждал, что будет.

А ничего не было. Алла сидела за столом как ни в чем не бывало. Как будто это не она облепляла Вилю ладошками, льнула своим шелковым тельцем, дышала прерывисто. А может, не она? Тогда кто? В делегации была Маргарита Петровна – заведующая отделом прозы, шестидесяти лет. Выглядела она хорошо. Но не настолько. Остальные – мужчины, которые норовили выпить с утра. Значит, кроме Аллочки – некому.

Аллочка сидела безучастная, с тонкой шейкой, как журавлик. Зубы у нее были как у зайца: два передних резца длиннее, чем остальной ряд зубов. Она сидела тихо и грызла сухарик.

Виля понял, что бояться нечего. Она сама боится.

Когда из Таганрога вернулись в Москву, Алла пропала. Ворох писем лежал на ее столе неразобранный. Заменить Аллу было некем. У всех своя работа.

– А где Мухина? – спросил Виля.

– В больнице, – сообщила Маргарита Петровна. – У нее инфекционный гепатит.

– А от чего это бывает? – насторожился Виля.

– От инфекции.

– От какой инфекции?

– Что-то съела. Или выпила, – предположила Маргарита Петровна. – Она ведь не в семье живет…

Виля не расспрашивал, но Маргарита Петровна донесла кое-какие подробности.

Аллочка из города Кирова. Ее родители развелись давно. Отец помогал дочери до тех пор, пока она не получила высшее образование, а именно закончила Московский университет, факультет журналистики. А дальше финансирование прекратилось. Можно понять: у отца была следующая семья и следующие дети. Мама Аллы – работник библиотеки, копеечная зарплата. Ей самой надо было помогать. Алла осталась один на один со столицей нашей родины – большим и равнодушным городом. Москва слезам не верит, можешь плакать сколько угодно.

В Киров Алла возвращаться не хотела. Какой смысл? Делать карьеру, развиваться можно только в Москве: журналы, издательства, телевидение. Алла пошла работать в журнал, в отдел писем, но воспринимала эту должность как временную. С этого места можно было осмотреться и подготовиться к прыжку.

Маргарита Петровна добавила к сказанному, что Аллочка очень способная, у нее есть перо и слух к настоящей литературе, как бывает абсолютный слух у музыкантов. Держать ее в отделе писем – нерентабельно. Это все равно что использовать многокаратный бриллиант для резки оконного стекла.

Виля выслушал. Принял к сведению. Приказал своему шоферу купить ящик боржоми, велел отвезти в больницу. Через несколько дней поехал сам, без шофера. Эта Аллочка стояла как кость в горле. Не проглотить, не выплюнуть. Аллочка вышла к нему в больничном халате, в котором она утопала. Желтая, как японка. Она никак не отреагировала на появление Вили. Стояла и смотрела молча. Чувствовалось, что ей тяжело стоять.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Виля.

– Не знаю, – сказала Алла.

Помолчали.

– Зачем так много боржоми? – спросила Алла.

– Угостишь соседей по палате.

Виля знал от Вали, что при желтухе надо много пить. Промываться.

– Можно, я пойду? – спросила Алла.

– Ну конечно, конечно… – смутился Виля.

Он ушел с тяжелым сердцем, как будто был виноват перед Аллой. В чем? В том, что он здоровый и благополучный, а она беспомощная, как заяц, который выбежал из леса на дорогу. Затопчут, раздавят. Хотелось сунуть этого зайца за пазуху, согреть и отнести домой.

Аллочка отсутствовала месяц. Пришлось взять на ее место другую журналистку – блатную и совершенно бесполезную Семину.

Письма сыпались в журнал как песок. Но Алла умела находить в песке золотые крупицы. А эта новая Семина ничего не находила и даже не читала. Она разгребала себе на столе свободное место и, подложив руки под голову, спала. Видимо, не успевала выспаться ночью. Маргарита Петровна заглядывала в отдел писем, и вид спящей коровы с широкой спиной ее бесил. На этом фоне Аллочка казалась особенно бесценной.

Маргарита Петровна задыхалась от рукописей в своем отделе прозы. У нее было три квадратных метра непрочитанных текстов. Требовался помощник, младший редактор. Маргарита Петровна попросила Вилю дать ей Мухину, которой она доверяла. Мухину не надо было перепроверять.

Виля согласился. И когда Аллочка вернулась из больницы, у нее была новая должность и новая зарплата. Виля поднял ей зарплату. Это был его первый мужской поступок, если не считать ночи в Таганроге.

За первым поступком последовал второй: однокомнатная квартира из фонда вторичного жилья.

Квартира – убитая, но все-таки свой угол. Виле хотелось проявить заботу об этой девушке. Понимал: если не он, то никто.

На новоселье Аллочка позвала всю редакцию. Мебель отсутствовала. Пировали, сидя на полу, еда была разложена на газетах.

Все салаты из кулинарии, неизвестно кем и когда сделанные. Виля опасался их есть. Предпочитал пить водку. К водке прилагалась картошка в мундире, селедочка, квашеная капуста плюс черный хлеб и сливочное масло. Что может быть лучше?

Виля ушел в середине вечеринки. Он стоял во дворе и ждал, когда все разойдутся.

К трем часам ночи все разошлись.

Спать было не на чем. Только на надувном матрасе.

Алла стала его надувать, сидя на подоконнике. И вдруг раздался звонок в дверь. Она знала, что это Виля. Откуда это знание? От верблюда. Просто знала, и все. И это был он.

* * *

Виле нравилась его жизнь: семья и любовница – все, как у белых людей. Долг и счастье. Всё при нем.

Раньше он считал, что изменять жене аморально. А сейчас он так не считал. Со временем сексуальные связи слабеют, а человеческие крепнут. Поэтому логично иметь жену и любовницу.

Мусульмане приводят в дом младшую жену, при этом старшая остается здесь же. Очень удобно, и никому не обидно. А у православных младшая жена называется обидным словом «любовница», ее приходится прятать, а самому врать и крутиться, как уж на сковороде. Мусульманам лучше: вера позволяет.

Аллу в дом не приведешь, поэтому все оставалось как есть.

Жизнь Вали не изменилась, но прибавилось пустоты. Не хватало тепла. Купили щенка колли. Назвали Герда. Собачьи девочки умнее мальчиков, то есть суки умнее кобелей.

Герда росла и становилась похожа на красавиц времен Пушкина: гладкий лоб, прическа «собачьи уши», умные глаза. Буквально Анна Керн, а не собака.

Герда осветила жизнь в доме, как будто сразу зажгли все люстры. Дети мыли ее шампунем, чесали специальным гребнем, целовали в морду.

Валя привязалась к собаке. Не хотела выходить из дома. А когда все-таки уходила – торопилась обратно.

Герда поджидала ее у дверей, дрожа от нетерпения. Она чувствовала хозяйку на расстоянии.

Виля тоже получал свою порцию собачьей любви. Герда взбиралась на его колени, лизала лицо горячим языком. Практически целовала.

Семья сплотилась вокруг собаки. Виля был спокоен.

Аллочке приходилось много читать. От плохой прозы она уставала и тупела.

Маргарита Петровна давала советы:

– Ты читай по косой.

– Это как? – не понимала Алла.

– Талантливый текст виден сразу. И бездарный – тоже сразу. Зачем читать все? По одной странице можно все понять.

Алла попробовала читать по косой. Маргарита оказалась права. Талант – это энергия, которая чувствуется сразу, как будто ты вошел в море. Журнал был второсортный. Маститые писатели в него не ходили. Внедрялся легкий, необязательный, какой-то походный стиль, якобы молодежный, а на самом деле дешевый и поверхностный.

Алла подумала однажды: не боги горшки обжигают. Села и написала рассказ. Показала Маргарите.

Опытная Маргарита сказала:

– Лучше Бунина ты не напишешь. Не теряй времени, сочини детектив.

– Детектив? – удивилась Алла. – Я не умею.

– А там нечего уметь. Труп должен появиться на восьмой странице.

– Почему именно на восьмой?

– Чтобы подцепить читателя на крючок. А дальше интересно распутывать – кто убийца. Убийца должен быть тот, на кого не подумаешь.

– Я про трупы ничего не знаю.

– А там не надо знать. Надо выдумать. Сплести паутину подозрений. Детектив – это скорее головоломка, чем литература.

Алла задумалась. Решила попробовать. Напишет, как умеет.

С чего начать?

…Утро. Золотая осень. Листья на земле. Круглая поляна. Старое дерево с дуплом. В отдалении высокая труба водокачки.

Молодая женщина идет по лесу и ищет грибы. Должна быть обязательно молодая, иначе неинтересно. Кому нужна старая, будь она хоть семи пядей во лбу? Как Маргарита Петровна. К ней никто в редакции не пристает. А Маргарита, наверное, не против. Мужское внимание всегда заряжает, повышает самооценку. Итак, молодая женщина идет по лесу с плетеной корзинкой. Увидела перед собой огромный гриб. Подошла, разгребла листья палкой, и оказалось – это не гриб, а ботинок из желтой кожи. Ботинок принадлежал ноге, а нога – молодому парню, убитому совсем недавно. Вот тебе и труп. Но он оказался на первой странице, а надо на восьмой. Но ничего. В дальнейшем можно будет отодвинуть труп на восьмую страницу. Кстати, как зовут девушку? Можно назвать Джульетта, но это итальянское имя. По-русски будет Юлия.

Юлия испугалась, хотя труп выглядел неплохо. Парень как будто спал, но уже слегка остыл.

Юлия кинулась на дорогу. Остановила первую попавшуюся машину. Машина – отечественная «Нива». За рулем – мужик. Внешне никакой. Второй раз увидишь – не вспомнишь. Таких набирают в шпионы.

– Куда? – спросил водитель.

– Вперед, – ответила Юлия. Ей хотелось как можно быстрее отъехать от этого места.

Машина тронулась. Через пару километров на дороге возник подозрительный тип. Юлия догадалась, что это и есть убийца.

Убийца помахал рукой. Водитель остановил машину. Тип влез и устроился на заднем сиденье.

Юлия решила на всякий случай сдать его в милицию. Но как?

Убийца сидел за спиной. Юлия кожей чувствовала его звериную сущность. Волк в облике человека.

Впереди показался пост ГАИ. Если машину остановят, Юлия сообразит, как сдать преступника.

Машину остановили, поскольку она была грязная, с заляпанными номерами.

– Ваши документы, – потребовал дорожный инспектор Жора.

Водитель достал из бардачка документы. Мент стал их рассматривать.

Юлия открыла дверцу и громко спросила:

– У вас можно пописать?

– Идите в кусты, – разрешил Жора.

– В кустах неудобно.

– Наоборот. Свежий воздух. Земля. Круговорот воды в природе.

Юлия вышла из машины и направилась в сторону поста.

Оттуда вышел второй мент Юра.

– Чего надо? – спросил он слегка хамовато.

– Я свидетель, – тихо сообщила Юлия. – Я видела труп. В нашей машине сидит убийца.

– Откуда вы знаете? Он что, представился?

– Вы милиция, вы и разбирайтесь.

– Ваши документы, – потребовал Юра.

Юлия достала из сумки и протянула свой паспорт.

Юра записал в блокнот данные паспорта.

– Можете показать труп? – спросил он.

– Пусть убийца показывает, – сказала Юлия. – Он лучше знает.

– А где это? – спросил Юра.

– Два километра назад. Там дерево с дуплом. Дупло сухое и черное.

Она забрала паспорт. Зашагала прочь от машины.

– Эй! – крикнул водитель «Нивы». – Куда?

– Домой! – отозвалась Юлия.

Она не хотела, чтобы при ней задерживали человека, которого она сдала.

Дальше не придумывалось.

Алла не собиралась влюбляться в своего главного редактора. Женатый человек – явление временное. Но тяжело быть совсем одной в двадцать пять лет. Ни жениха, ни ухажера, ни родственников.

То, что случилось в Таганроге, – исключение из правил. Тоска пихнула, как говорила героиня Шолохова.

Алла не хотела «гонять порожняк», заводить бесперспективные отношения, но что случилось, то случилось. И пошло-поехало.

Тело Вилена Иваныча оказалось лучше, чем голова. Оно было молодое и спортивное. Если бы голову отрезать, вообще греческий бог. Но со временем Алла привыкла и к голове. Она забыла его возраст. Называла Вилен. Вилен – талантлив, а талант важнее, чем молодость. Молодых сколько угодно. Стада. А талант – редкость. Божественное клеймо.

Виля читал ей свои новые стихи и по ее реакции проверял – все ли на месте? Стихи – это не рифма, а божественный порядок слов. Когда этот порядок сбивался, Алла ловила сбой своей антенной, и ее лицо становилось безразличным. Гасло. Виля замечал эту перемену. Злился, но понимал, что надо додумать.

Он шел на кухню. Ставил чайник. Плита старая, Алла принесла ее с помойки. Чайник кто-то отдал за ненадобностью. Кухня маленькая. Но все это свое: и плита, и чайник, и кухня, и Алла. Можно ото всех спрятаться, отъединиться. Одни во всей Вселенной. Хорошо. Виля наливал чай в кружку. Ждал, когда придет новый порядок слов. И он приходил. Виля читал новый вариант. В глазах Аллы зажигались лампочки. День удался.

Алла и Виля ложились на новый разложенный диван. Они его не собирали. Он так и стоял – широкий, застеленный, манящий, готовый принять в любую секунду и соучаствовать.

Она, Алла, стала совсем ЕГО. А он, Вилен, – совсем ЕЕ. И было невозможно себе представить, что все это закончится когда-нибудь. Так же как невозможно представить свою смерть.

Валя обратила внимание, что Вили практически не бывает дома. И даже, когда он ест, тоже отсутствует. Физически здесь, а мысли далеко.

Она предполагала, что Виля углублен в свои стихи. Он сочинял всегда и везде. И даже во сне. Ночью просыпался, шел по малой нужде, а потом садился за стол и записывал свои строчки, внезапно вспыхнувшие. Мозг включал обороты и не мог остановиться. Виля ложился спать, его накрывала бессонница.

Виля пытался не подсаживаться на снотворное. Ждал, когда заснет самостоятельно. Крутился, скрипел пружинами. Герда чувствовала его беспокойство, ходила по дому, клацая когтями.

Виля перенес свое спальное место в другую комнату. Валя не возражала. Одной спать удобнее. Однако через какое-то время стало ясно, что они из супругов превратились в соседей, а их квартира – в коммуналку.

Ваня рос шумным, неудобным и автономным.

Валя пыталась стать ему близкой, но сын не подпускал. Держал дистанцию.

– Ты с кем дружишь? – спрашивала мать.

– А какая тебе разница? Ты же все равно никого не знаешь.

В этом была логика.

– Кем ты хочешь стать? – спрашивал Виля.

– Футболистом.

– Почему? – удивлялся отец. – Какая радость гоняться за мячом?

– Движение – жизнь, а сидеть на одном месте – застой, – объяснял Ваня.

– Ты считаешь, лучше работать ногами, чем головой?

– За ноги больше платят.

Это правда. Хоккеисты и футболисты зарабатывали неизмеримо больше, чем поэты. Единственное, у спортсменов – короткий век, как у балетных. Даже короче. А поэты работают пожизненно. Хотя у самых лучших поэтов – тоже короткий век.

Виля писал стихи на все случаи жизни: к юбилеям друзей, к юбилею военно-воздушных сил, к годовщине ВЛКСМ и всем прочим годовщинам. Ему хорошо платили, но богатым он не становился.

Спасение пришло в виде композитора Олега Мамочкина, простоватого парнишки, похожего на Есенина. Он был простоват, но не прост. Прошибал любую стену. Чем? Обаянием и талантом. На одном обаянии дальше двух дверей не пропустят. Олег оказался талантливый мелодист. Его мелодии сами затекали в душу и застревали там навсегда. Буквально новый Дунаевский. Как можно из семи нот октавы сложить столько разнообразных мелодий? То же самое, как из тридцати букв алфавита можно написать всю мировую литературу.

Все началось с того, что Олег Мамочкин по собственной инициативе написал песню на стихи Вили. Не всякие стихи годятся для песни. Например, Маяковского к мелодии не пристегнешь, а Есенин – сам просится.

Поэзия Вили подходила Олегу как нельзя лучше: легкая рифма, много гласных, которые хорошо тянутся, стихи не перегружены смыслом. Простые, внятные чувства. Что еще надо для песни?

Олег написал мелодию, после чего заявился в журнал, прошел в кабинет и прямо с порога спел свое сочинение.

Песня – это соединение музыки со стихом. Львиная доля успеха перепадает композитору, однако и поэту кое-что достается.

Виля всегда мечтал о вселенской славе. Вот она! Хоть и не вселенская, но все же…

Олег Мамочкин – иногородний. Своего постоянного жилья в Москве у него не было. Он часто околачивался в доме Вили. Валя к нему привыкла, Маша тихо влюбилась. Маше уже исполнилось семнадцать лет – возраст любви. Об этом напоминал и четвертый размер лифчика. Груди рвались вперед, Маша их стеснялась. Она вообще стеснялась своей внешности: нос на семерых рос, на лбу прыщи. Мальчики в классе не видели в ней девочку.

Маше не хватало мужской и человеческой заинтересованности. Виля вечно занят. Мама вечно угрюмая. Брат Ванька – безразличный и наглый. Теплота исходила только от Герды, но Герда – собака. А Маше хотелось полноценного человека.

Олег Мамочкин постоянно сидел на кухне с гитарой, пел и пил. Иногда спрашивал Валю:

– Я вам не мешаю?

– Ты наш кошелек, – отвечала Валя. – Как ты можешь мешать?

И это соответствовало действительности. Песни Мамочкина на слова Вили пели по радио, по телевидению, в ресторанах, в пьяных компаниях и в трезвых тоже.

Довольно скоро Мамочкин разбогател. Купил квартиру, женился на Кисуле из города Сочи. Жил припеваючи в прямом смысле слова. И незаметно спивался.

Настоящего имени его жены никто не помнил. Кисуля соответствовала своей кличке: хорошенькая, гибкая, никаких мозгов.

Маша ревновала. Говорила с детской непосредственностью:

– Зачем она тебе? Я же лучше.

– Ты маленькая, – объяснял Олег.

– Я вырасту, – объясняла Маша. И не врала. Время шло только вперед.

Виля тоже окреп материально. Купил дачу в ближнем Подмосковье. Его тут же выбрали председателем дачного кооператива.

Виля любил власть. Ему нравилось рулить, устанавливать свои порядки, сохраняя справедливость. Он снял с пайщиков земельный налог, провел городскую канализацию.

Валя наводила на даче свой уют. Постелила на пол ковры, которые Виля называл «пылесборники». Зачем ковры на свежем воздухе? Разве не лучше протирать полы влажной тряпкой? Но ковры и хрусталь – признак достатка. Достаток должен быть виден и даже бросаться в глаза.

Алла обратила внимание на то, что Виля укрепляет свою основную семью. И это понятно: там сын, там будущее, там старость, там – имущественные интересы.

Что остается Алле? Проблемы журнала и любовь. Дело и чувства. Немало. Но и не много.

Ядовитая Маргарита капала на мозги. Спрашивала бесстрастным голосом:

– Ты рожать собираешься?

– Успею, – отвечала Алла. – Женщины и в сорок лет рожают.

– Ты что, дура? – интересовалась Маргарита.

– Почему это?

– У него семья, дети. А дети – это надолго.

– Он меня любит.

– Он твой любовник. Пожиратель твоей молодости. Промурыжит до сорока лет и соскочит. Найдет другую дуру.

– Откуда вы знаете?

– Из жизненного опыта. Не ты первая, не ты последняя. Тебе, наверное, кажется, что ты особенная и твоя жизнь особенная. А у жизни всего два-три варианта. И все.

Алла в дискуссию не вступала, но расстраивалась. Потом думала: какие два варианта? Замужняя – незамужняя? Счастливая – несчастливая? Но ведь бывают замужние и несчастные. А бывают одинокие и счастливые. Вариантов сколько угодно.

Виля провел утром пятиминутку. Надо было выделить лучшие работы и худшие. У сотрудников должны быть ориентиры: на что равняться, от чего отходить как можно дальше.

Редакция кипела молодой жизнью. Приходили авторы, приносили с собой либо посылали младших редакторов в соседний гастроном.

С утра до обеда шла интенсивная работа, а с трех часов – расслабуха в виде закуски и выпивки.

Виля все это видел, но делал вид, что не видел. Главное – качество журнала, чтобы его не выперли с работы. И чтобы его не бросила Алла. Она была его ВСЁ.

«Но кто же мне была она? Не то сестра, не то жена. А иногда, казалось, дочь, которой должен я помочь».

Эти стихи принадлежали не Виле. Их написал другой поэт. Но Виля чувствовал то же самое.

Ваня не любил дачу. Ему там было скучно. Ровесников нет. Для него дача – мертвый угол. От скуки он начинал гонять по дому футбольный мяч, норовил попасть в стену. Мяч оставлял на стенах грязные круги. Валя орала очень тонким голосом. Ваня пропускал мимо ушей. У Вали свои интересы, у Вани – свои.

В этот раз Ваня категорически отказался ехать на дачу.

Маша сомневалась. Подруга Милка позвала ее на дискотеку. Валя не любила Милку, называла ее проституткой. Милка – никакая не проститутка, просто у нее такой характер: хочет объять необъятное. Боится пропустить свое счастье, поэтому бегает везде и всюду и шьет глазами по сторонам. Это не очень хорошо, но все же лучше, чем сидеть на одном месте, как пенсионерка.

Маша скрывала от родителей свою дружбу с Милкой, поэтому скрыла свои планы на вечер.

И только Герда с восторгом присоединилась к Вале. Единственно верная душа.

Виля дождался Валиного отъезда и устремился к Алле на крыльях любви. Алла обожала секс в его исполнении. Но посреди ночи Виля просыпался, спускал ноги и начинал одеваться.

– Надо идти домой, – говорил он. – Перед детьми неудобно.

Алла лежала и смотрела, как Виля одевается. Для нее любовь имела две составляющие: страсть и общий сон. Какое счастье спать на плече любимого человека. Ночь длинная. Пропитываешься его теплом, его энергетикой. Это и есть жизнь. Недаром существует выражение: «они живут». Но Виля прерывал нить жизни и уходил, тем самым превращая любовь в прелюбодеяние, в грех, во что-то временное. Это было обидно и оскорбительно. Но Алла молчала. Какова ее функция? Сбоку припека. А кто виноват? Кто первый начал? Виля не собирался ее соблазнять. Она сама взбила этот коктейль в городе Таганроге. Но, как пелось в одной замечательной песне, «от любви беды не ждешь».

Виля уходил. Дверь хлопала наотмашь, как по морде.

Спокойной ночи, Алла.

Валя проснулась от выстрела. Один, другой… Она открыла глаза. Комнату заволокло. Резко воняло дымом. Шла перестрелка.

Валя нащупала ногами ночные тапки, вышла на балкон. Увидела пламя, которое рвалось из окон первого этажа.

«Горим», – поняла она.

В минуты опасности Валя не терялась. Любая мелочь типа разбитого окна вгоняла ее в панику, а серьезная опасность заставляла сосредоточиться, искать самый верный и короткий путь.

Валя метнулась из комнаты, открыла дверь. Лестница в огне. Путь из дома отрезан. Есть одна дорога – в окно.

Второй этаж. Высоко и страшно, к тому же Валя неуклюжая и неспортивная. Но все это сейчас не имело значения. Главное – не столкнуться с огнем.

Валя скинула тапки, непонятно зачем, перелезла через перила и сиганула со второго этажа.

Лететь недалеко и недолго. После чего столкновение с землей и резкая боль. Одновременно с болью – нечеловеческий вой, рвущийся из окон первого этажа. Вой, боль и языки пламени. Ад.

Первый этаж полыхает, и кто-то горит заживо. «Маша…» Валя взметнулась, хотела вскочить, но ничего не вышло. Правая нога никак не ощущалась, ее как будто не было.

Вой становился гуще, и Вале казалось, что она летит на этом вое, как на метле, обхватив руками и ногами, и ее уносит вверх, потом еще выше, где нет ни света, ни воздуха. Только чернота и едва звенящая тишина.

Валя очнулась в белой палате. Больничная двухместная палата. Одна кровать свободна. На другой – она, Валя. Рядом семья: Маша, Ваня, Виля. Они стояли понурые, с одинаково вытянутыми лицами. Как на похоронах. Это она сделала их такими. Сердце прожгла жалость и любовь.

– Герда сгорела, – проговорила Маша.

Значит, выла Герда.

– А ты где была? – спросила Валя.

– Она не поехала, – ответил Ваня. – Они с Милкой поперлись на дискотеку. На охоту, парней ловить.

– Нечего им дружить, – вмешался Виля.

– А с кем? – спросила Маша.

– Ни с кем. Сиди дома.

– Ага… Ты везде, а я нигде, – огрызнулась Маша.

Валя слушала любимые голоса. Все живы и здоровы, какое счастье… А она сама – не в счет. Как-нибудь выкрутится.

– У тебя перелом шейки бедра, – сообщил Виля. – Завтра будет операция по замене сустава. Поставят эндопротез.

– Называется «сиваш», – уточнил Ваня.

– Ужас, – сказала Маша.

– Не ужас, а спасение, – поправил Виля. – Раньше таких больных не оперировали. Отправляли на долеживание.

– Ужас, – сказала Маша.

– Лиля Брик находилась на долеживании и покончила с собой, – вспомнил Виля.

– А Лиля Брик – это кто? – спросил Ваня.

– Любимая женщина Маяковского, – напомнила Валя.

– А Маяковский кто, знаешь? – спросил Виля.

– Ну, так… – неопределенно ответил Ваня.

– Вот уж действительно ужас, – сказал Виля. – Маяковского не знать…

– Так он когда жил? В прошлом веке?

Вилен Иваныч выпал из жизни Аллы. Она понимала – ему не до любви и не до журнала.

Дача выгорела и обвалилась, стояла посреди участка, как сломанный зуб.

«Сиваш» – отечественный протез – был тяжелый и неудобный. Казалось, что в бедре трактор. Боль стала верной подругой. Валя жила в обнимку с болью. Ходила с палкой.

Виле пришлось заниматься хозяйством, и он преуспел. Ему особенно удавался жареный хлеб, натертый чесночком, а также щи из кислой капусты.

Маша навострилась варить рассольник на мясном бульоне с перловкой. По выходным она лепила котлеты на целую неделю. Получалось пятьдесят шесть котлет. В холодном виде они тоже были вкусными. Ваня их воровал.

Вклад Вани – гречневая каша. Он ее не кипятил, а запаривал. Нетрудно и полезно.

Как ни странно, это было хорошее время. Каждый член семьи чувствовал себя необходимым. А сердце Вали буквально захлебывалось от любви.

Постепенно Валя включалась в хозяйство, создавала пельмени, блинчики с яблоками.

Прибегал Олежка, все сжирал в одночасье. Аппетит у него был отменный.

Единственное, что настораживало: Олег пил. От него постоянно веяло спиртным. Запах – приятный, и поведение повышенно доброжелательное. Маша любила его присутствие. Как будто праздник Первомая. Солнышко и ожидание счастья.

Алла остановилась на том месте, где героиня детектива по имени Юлия сдала убийцу ментам. Убийца назывался Оборотень. Итак…

В дверь позвонили. «Кто бы это?» – подумала Юлия.

Алла писала героиню с себя, поскольку она себя хорошо знала. У них много общего. Обе хорошенькие, но бесхозные, никому не нужные девушки. Они, конечно, нужны своим родственникам, но в этом возрасте – двадцать пять лет – родственники не считаются. Требуется любовь, и только любовь, при этом разделенная.

Снова позвонили. Юлия открыла дверь. На пороге стоял Оборотень. Юлия хотела тут же кинуть дверь обратно, захлопнуть перед его носом, но что-то удержало ее от такого хамского жеста.

Оборотень стоял и смотрел. Глаза его были отнюдь не волчьи. И даже наоборот – немножко овечьи.

– Вы ко мне? – проверила Юлия.

– К вам.

– Зачем?

– Просто так.

– Просто так даже вороны не каркают.

– Этого я не знаю.

– Чего не знаете?

– Про ворон.

– А где вы взяли мой адрес?

– У милиции.

– Они вас не задержали?

– Нет. Проверили документы, и все.

– Интересно… – Юлия задумалась.

– Можно мне пройти? – спросил Оборотень.

– Ну, проходите…

Если милиция его отпустила, значит, Оборотень не опасен. И даже наоборот, может быть полезен. В доме накопилось много мелочей, требующих мужских рук. Например: в люстре заело патрон, невозможно вывернуть перегоревшую лампочку. Но, прежде чем эксплуатировать человека, его надо к себе расположить.

– Хотите чаю? – спросила Юлия.

– Очень хочу, – сознался Оборотень.

– Проходите…

Оборотень вошел. Разделся. Юлия вгляделась. Никакой он не оборотень. Вполне себе красивый парень, похожий на артиста Филатова в молодые годы. Просто у него неподходящая верхняя одежда.

Юлия поставила чайник, сделала бутерброды, сверху положила кружки огурчика. Сели за стол.

Оборотень начал есть. Ел он красиво, с сомкнутым ртом.

Надо было о чем-то говорить.

– А где вы живете? – спросила Юлия.

– Я живу в одном доме с дочерью Аристотеля Онассиса.

– В Греции?

– Нет, в Москве. В писательских домах. На проспекте Мира.

– А разве Кристина Онассис живет в Москве?

– Сейчас в Москве. Она вышла замуж за русского.

– За писателя?

– Нет. По-моему, он кагэбэшник.

– А зачем дочери Онассиса квартира в Москве? Жила бы в Америке.

– Я думаю, у нее и в Америке есть квартира.

– А что этот кагэбэшник – он красивый?

– Неплохой. Только косой.

– Интересно… Вы писатель?

– С чего вы взяли?

– Вы живете в писательских домах.

– Да нет. Я вообще не из Москвы. Я живу в Рузаевке.

– А где это?

– В Мордовии.

– А что вы делаете в Москве?

– Я приехал получать наследство.

– От Кристины Онассис?

– От своей бабушки.

– Она умерла?

– Нет. И не собирается. Просто она при жизни хочет все на меня оформить. Чтобы я потом не заморачивался.

– Какая милая бабушка. Она писатель?

– Нет. Ее муж был писатель. А бабушка – спекулянтка. Всю жизнь скупала драгоценные камни. У нее есть черный бриллиант, сорок карат.

– Это много?

– Величиной с грецкий орех. Он бесценный. Бабушка хочет отдать его мне.

– А вы не боитесь, что вас убьют?

– Не боюсь. Я его сразу продам.

– Кто же его купит?

– Кристина Онассис, например. Ей деньги некуда девать. Что такое деньги? Вощеная бумага. А черный бриллиант – это красота.

– Вы его видели?

– Видел. Он завораживает.

– А где бабушка его держит?

– В банке с вареньем.

– Надеюсь, вы никому это не рассказываете…

– А никто не спрашивает.

Помолчали.

– Хотите супчику? – спросила Юлия.

– С удовольствием. Я сегодня весь день ничего не ел.

Юлия разогрела суп. Налила в тарелку.

Оборотень начал есть, подвывая от удовольствия.

– Волшебный суп, – сказал он. Отвлекся от супа. Смотрит на Юлию. Любуется.

– А у вас есть профессия? – спросила Юлия.

– Я юрист. Но я не работаю. Эта работа не по мне: судить людей, сажать в тюрьму…

– Понятно. Не судите, да не судимы будете.

Повисла пауза. Оборотень вдохновенно ест.

– А вы женаты? – поинтересовалась Юлия.

– Частично.

– Это как?

– У меня есть девушка в Рузаевке, но я от нее устал. Она все время спрашивает: когда мы поженимся? А мне все время хочется ей сказать: никогда. Я не выношу никакого давления. Я люблю, когда внезапно и безоглядно. Я увидел вас сегодня и подумал: «Вот она!»

– «Она» – это что значит?

Юлия почувствовала, что волнуется.

– Это значит: все сначала. Другой город, другая женщина, другая жизнь. Я продам черный бриллиант, куплю квартиру в Нью-Йорке и снова буду жить в одном доме с Кристиной Онассис.

– Без работы скучно, – сказала Юлия.

– А я буду работать, только не с людьми, а с собаками. Я открою питомник для бездомных собак.

– Соседи не позволят. Собаки будут выть по ночам, как хор Свешникова, и нарушать спокойствие.

– Да, – согласился Оборотень. – Американцы не позволят, а русские – сколько угодно. Но, конечно, предпочтительнее открыть питомник за городом. Я сейчас ищу большие участки.

– Нашли?

– Нет еще. А вас встретил.

Юлия смутилась.

Оборотень покончил с супом. Отодвинул тарелку и спросил:

– А можно, я у вас еще немножко посижу?

– Конечно. Я только хотела вас попросить: вкрутите мне лампочку в люстру.

Прошли в комнату.

Оборотень поднялся на стул. Стал исследовать патрон.

– У вас есть отвертка?

Юлия принесла отвертку и новую лампочку. В ее хозяйстве было все.

– Я не поняла, – сказала Юлия, – вы собираетесь жить в Нью-Йорке или под Москвой с собаками?

– Везде. Люди мира. Мы с вами будем путешествовать. Не просто приехали-уехали. А приехали на Тибет, например, пожили полгода, вникли. Поменяли место. Отправились в Индию или в Китай.

– А почему вы не спрашиваете, каков мой статус? Может, я замужем. Или у меня жених.

– Никого у вас нет. Ни мужа, ни жениха.

– Откуда вы знаете?

– Это заметно. Вы не акула и не бойцовская собака. Вы – хорошая девушка. А все хорошие – несчастные.

Оборотень соскочил со стула и сказал:

– Включайте!

Юлия включила свет. Люстра засветилась как-то особенно ярко и радостно.

Оборотень подошел к ней, взял за руку:

– Соглашайтесь!

– Вы покупаете меня за черный бриллиант?

– Остальные будут покупать вас за слова. А слова вообще ничего не стоят.

Юлия смотрит в его красивое лицо. Вглядывается.

Алла отодвинула рукопись. Задумалась. Все хорошие – несчастные. Это правда. Они зависят от случая. А хищницы не зависят. Они сами создают случай.

Хищницы умеют выследить жертву, схватить вовремя и сожрать. И переварить. А она, Алла, сидит на своем рабочем месте по восемь часов каждый день, выжидает Вилю, которому скоро полтинник.

Юлия (выдуманный персонаж) получит все и сразу, плюс молодое тело с сильными руками, легким дыханием, с целым питомником благодарных собак. Вот почему этот человек показался Юлии похожим на волка. Волк – тоже собака.

Алла завидовала Юлии. Алле тоже хотелось иметь черный бриллиант и получить все и сразу.

Маргарита права. Виля – пожиратель ее молодости. Промурыжит до сорока и соскочит. У него есть Валя, есть дача, есть своя жизнь. А она, Алла, – сбоку припека. Как неудавшийся блин. Основной круг – блин, а сбоку – дополнительная клякса из теста. Ни то ни се. Так что высвечивается самый провальный вариант: одинокая, надуренная, сбоку припека. И это все. Как говорят французы, «сэ ту».

Виля позвонил ночью. Шел третий час. Видимо, он дождался, когда все заснут. А точнее, когда заснет Валя. Он не хотел ее огорчать. С Вали хватило. Хромая. С палкой. С постоянной болью в бедре. Боль – это то, к чему нельзя привыкнуть. Боль и голод.

Алла могла понять Вилю. Его жене и так досталось. Но почему она, Алла, должна быть как сообщающийся сосуд? Вале полагается спокойно спать, значит, Аллу можно разбудить среди ночи. Виля – жонглер, будет подкидывать шарики и ловить, и главное, чтобы ни один не упал. Виля – жонглер, а Алла – шарик. И это бесконечно. А время уходит. «Молодость – не вечное добро. Время стрелки движет неустанно».

Маргарита права, поэтому ее так противно слушать. Ничто так не ранит, как правда.

Алла не стала поднимать трубку, но телефон звонил безостановочно, как будто его замкнуло. Виля был настойчив.

Алла встала и вытащила телефонный шнур из розетки. Телефон замолчал, но это было молчание живого существа, которому заткнули рот ладошкой.

Сон нарушен. Алла не могла заснуть. Решила почитать, но мозги отторгали любую информацию. Она лежала с закрытыми глазами. Что делать? Можно считать овец, так рекомендуют. Но какие овцы при городской жизни? Можно опустить ноги в таз с горячей водой. Но для этого надо вставать, греть воду, проснуться окончательно и бесповоротно.

Можно продолжить детектив. Это лучшее, что можно придумать.

Осенний лес. Круглая поляна. Желтые листья на земле. Старое дерево с большим дуплом.

На поляну выходят два милиционера – Жора и Юра. Оглядываются по сторонам.

– Нету ничего, – говорит Жора.

– Наверное, проскочили. Надо вернуться, – отзывается Юра.

– Да нет же. Вот дерево с дуплом. Тут должен быть.

– Должен быть, но нету. Надо вернуться или дальше пройти, – настаивает Юра.

– Так и будем весь лес прочесывать?

– Не бросать же человека. Надо родственникам отдать. Пусть похоронят по-христиански.

– В Индии не хоронят. Кладут на стену. Птицы расклевывают.

– Нехорошо, – сказал Жора.

– Как раз хорошо. Закон сохранения энергии. Ничто не создается и не исчезает, а переходит из одной формы в другую.

– Это ты сам придумал?

– Ньютон придумал.

– Значит, человек переходит в птичье говно?

– Не человек, а тело.

– Ты в это веришь?

– Я Ньютону верю. Ньютон – не глупее нас.

Ветер шевелит желтые листья.

– У тебя осталось?

– Есть кое-что.

Жора достает флягу. Друзья в предчувствии реальной выпивки оглядывают багряный лес.

– Красиво, – говорит один.

– Очень красиво, – подтверждает другой.

Жизнь Вали постепенно вошла в свою колею. Количество минусов и количество плюсов было одинаково.

Можно было поменять сустав, но это опять операция, опять наркоз и неизвестно, чем кончится. Сейчас хоть и с палкой, но на своих ногах. А что принесет новая операция? Может быть, инвалидность и кресло-каталку.

Валя давно подозревала, что у Вили кто-то есть. Сначала ее это ломало, а потом она смирилась, не полностью, но частично. Вычленяла главное. А главное – муж остался при доме. Не ушел. Продолжает обеспечивать.

Валя его любила новой любовью. Прежние страсти-мордасти ушли по-английски, не прощаясь. А новая любовь – это стабильность, уверенность в завтрашнем дне. Тебя не бросят, не предадут. А оргазмы пусть дарит, кому хочет. Главное – тихо. По секрету даже от себя самого. В конце концов, оргазм – признак здоровья. Валя знала это как врач.

Окружение мужа было симпатично Вале. Единственный человек, которого она не выносила, – это редактор отдела прозы Алла. Назойливая, как муха. И фамилия соответствующая – Мухина. Звонит в любое время суток. Вторгается в личное пространство.

Валя ей не грубила, но старалась поскорее закончить разговор. Не опуская трубку, кричала в глубину квартиры: «Иди, тебя твоя зовет!»

Виля торопился к телефону, ковыляя, как Квазимодо. Ногу отсидел. Валя уходила к телевизору и включала на полную мощность. Это был ее протест.

Алла уставала от одинаковости жизни. Хотелось поменять картинку перед глазами. Она брала командировочные и отправлялась в поездки по стране. Это называлось «письмо позвало в дорогу».

Аллу интересовали самые дальние закоулки страны. Таким образом Алла познавала жизнь.

Виля не любил, когда она уезжала. Боялся, что переманят. Мало ли… Он стареет, а она – в расцвете. Виля знал Аллу пять лет, а она не менялась. А если и менялась, то в лучшую сторону.

Алла возвращалась из поездок и писала очерк на тему. Ее работы, как правило, отмечали со знаком плюс. Очерки были веселые и злые, хорошо читались и несли нравственный заряд. Однако коллектив редакции скептически относился к успеху Аллы. Шила в мешке не утаишь. Все знали о связи главного с Мухиной и соотносили ее успехи именно с этим обстоятельством.

Виля боялся сплетен и не хотел продвигать Аллу по карьерной лестнице. И получалось, что близость Аллы к начальству не только не помогает, но и тормозит.

Алла стала подумывать о смене руководства. Сместить Вилю со своего поста она не могла, да и не хотела, а вот уйти в другой журнал могла бы вполне. Ее бы взяли.

Алла решила выпустить книгу своих очерков. Надо самой продвигаться вперед и ни на кого не рассчитывать.

Во время войны существовал такой приказ, вернее, рекомендация: «сам за себя». Это значит: «спасайся, кто может».

Шофер в вязаной шапке позвонил в дорогую массивную дверь. Открыла Марина – красивая девушка с золотыми волосами. Молча пропустила шофера в прихожую.

Шофер прошел. Остановился, не раздеваясь. Сунул руку во внутренний карман, достал конверт. Вытащил фотокарточку. На ней – лежащее на земле тело, то самое, с ботинком, похожим на гриб.

– Вот, – сказал шофер, протягивая фото. – Работа сделана.

Марина впилась глазами в изображение.

– А лицо? – спросила она.

– Вот…

Шофер достал вторую фотокарточку.

– Да, – подтвердила Марина. – Это он.

В прихожую вышел Игорь, муж Марины. Взял фото. Стал изучать.

– Миллион, как договаривались, – напомнил шофер.

– Дорого, – отреагировал Игорь.

– Исполняли бы сами, – сказал шофер. – Дешевле я бы за такую работу не брался. У парня небось мать жива. И бабушка. Их тоже убили, считай. Молодой ведь парень, ему бы жить и жить.

– Не лез бы в чужой огород, как козел, и жил бы, – нервно проговорила Марина. Обернулась к мужу: – Зачем ты нанял чужого человека? Ты же обещал сам все сделать.

– Я не смог, – ответил Игорь. – Такой грех никакой водкой не зальешь.

– А то, что он дал по телевизору интервью – не грех? Теперь вся страна знает, что я – бастард.

– Ты – законная дочь. А бастард как раз он, – уточнил Игорь.

– Но ему полагается половина наследства, – напомнила Марина. – ДНК подтвердила.

– Хватило бы нам и половины.

– Не только в деньгах дело. В репутации. Мы с мамой плыли в хрустальных водах папиной любви и верности. А выясняется, что он приходил домой после чужой постели. В чужих запахах, в чужих стонах и шепотах. Нет! – Марина разрыдалась.

– Перестань, – попросил Игорь. – Каждый мужчина имеет кого-то на стороне. Это называется «бросить палку». Ну, бросил палку, а баба забеременела и не стала делать аборт, взяла и родила. Получился мальчик.

– Ну и сидел бы тихо этот мальчик. Зачем же трубить на весь свет, как буриданов осел?

– А у парня не было другой поддержки. Отец ему при жизни не помогал, пусть поможет после смерти. Это справедливо, в конце концов.

– Маме всю жизнь все завидовали, а теперь, когда она постарела и не может противостоять, все злорадствуют. Это справедливо?

– Но ты же отомстила! Пора бы успокоиться.

– Платить будете? – спросил шофер.

– Будем, – сказал Игорь. – После того как удостоверимся. Я должен своими глазами увидеть тело.

– Это как? – не понял шофер.

– Поедем на место преступления, и вы нам предъявите результат вашей работы.

– Может, вы врете, – добавила Марина. – Может, вы договорились с этим бастардом. А он даст второе интервью. И меня вообще посадят. Как заказчика.

– Поехали! – заторопился Игорь и подал Марине куртку.

Виля сидел перед компьютером в пижаме и с обвязанным горлом.

Олег – напротив Вили. Он держал перед грудью глубокую миску и поедал винегрет.

– Еда полезная, но пустая, – сказал Олег. – Сколько ни ешь, все равно жрать охота. Дай мне котлетку. Лучше две.

– Бери сам, – сказал Виля.

– Ну я же не полезу в чужой холодильник.

– Не волнуйся. Все, что в холодильнике, куплено на твои деньги.

– На наши, – поправил Олег. – А где Валя?

– Вали нет.

– А кто мне даст котлетку?

Виля идет на кухню и приносит Олегу котлеты на тарелочке.

– А выпить есть? – поинтересовался Олег.

– Есть. Но не дам.

– Почему?

– Ты сопьешься, я обнищаю.

– Пятьдесят грамм. Или сто грамм.

Виля приносит бутылку. Олег пьет из горла.

Звонит телефон. Олег отвлекается от бутылки и берет трубку.

– Аллочка? – узнает Олег. – Я хочу сделать тебе предложение руки и сердца.

– А где Кисуля? – спрашивает Алла.

– Кисуля рассосалась. Я свободен, я ничей.

– Ты пьяный? – догадалась Алла.

– В самом деле. Выходи за меня. Я молодой, свободный и богатый. А Виля – старый, женатый и зависимый. Он начальник, значит, его можно купить и продать. А я – как птица. Сижу на ветке и пою. И больше мне ничего не надо.

Виля вырвал у Олега трубку.

– Злой ты, – вздохнул Олег. – Надоел ты мне. Я пойду.

– Подожди! Сначала я набью тебе морду, потом пойдешь.

– Морду в следующий раз. Сегодня у меня эфир.

Олег уходит.

Виля достает с антресолей чемодан. Кидает в него свои вещи.

Валя вошла в свой подъезд.

Одной рукой она опиралась на палку, в другой держала тяжелый пакет с апельсинами.

Консьержка Зина сидела в своем закутке и смотрела телевизор.

– Тебе не скучно? – спросила Валя.

– Я кино смотрю – «Четыре танкиста и собака», – отозвалась Зина.

В этот момент из лифта вышел Виля с большим чемоданом на колесах. Он увидел Валю, но не задержался и ничего не сказал. Прошел мимо, как незнакомый человек.

Валя стояла в растерянности.

Зина отвлеклась от телевизора.

Виля вышел из подъезда. Хлопнула входная дверь.

– Куда это он с чемоданом? – спросила Зина. – В химчистку?

Валя не ответила. Вошла в лифт, поднялась на свой этаж.

Квартира была привычно неубрана. В мойке немытые тарелки. Дверцы шкафа распахнуты, внутри сиротливо выстроились пустые вешалки. Вещей Вили не было – ни рубашек, ни костюмов.

На обеденном столе записка. Валя достала из футляра очки. Прочитала: «Я ушел. Ваня, Маша, вы уже большие и в состоянии понять: так бывает. Все».

Валя осела на стул. Вот, оказывается, как расстаются люди, которые прожили вместе двадцать лет. Прошел мимо с каменным лицом, как будто не узнал. Как это понимать? Не захотел принять на грудь чужую трагедию? Не захотел отвечать на Валины вопросы, которым нет ответа? И какой смысл выяснять отношения, которые давно кончились? Все равно он уйдет. Зачем тянуть? Он жаждал разрубить узел одним ударом. Ушел, и все. Так и написал: «все».

Вале было трудно дышать. Воздух проникал в нее, но не насыщал, как будто она дышала через меховую шапку.

Как врач она знала: дело не в легких и не в бронхах, а в мозгу. Мозг не справляется с отрицательной информацией.

Валя сидела в пальто. У ног рассыпались апельсины. Оранжевые шары как будто светились изнутри. Маленькие солнца.

Валя тяжело поднялась со стула. Выбросила записку в мусорное ведро. Не хотела показывать детям. Просто скажет на словах, что отец влюбился в другую женщину. Это бывает со стареющими мужчинами: «седина в голову, бес в ребро».

Иван выслушал новость с неподвижным лицом, но Валя увидела, что все его внутренности оборвались, сбились в одну кучу, как будто он выпрыгнул с десятого этажа.

Маша отреагировала на уход Вили с удивлением, но не более того. У нее были свои проблемы.

Она забеременела непонятно от кого: от Левки или от Севы. Это была компания Милки. Завалились к ней в гости. Выпили почти без закуски. Опытная Милка запаслась презервативом, а Маша ничего про это не знала. И влетела.

Все девчонки в ее окружении уже давно имели половых партнеров. Одна Маша берегла свою девственность, непонятно для кого. Она даже стеснялась своего целомудрия. И вот наконец избавилась.

Милка предупредила: надо не пропустить срок аборта. Но Маша тянула. Жалко было убивать человека в человеке, тем более ей нравились оба: и Левка, и Сева.

Валя тоже не знала, что делать. С одной стороны: Маша – сама почти ребенок. Получится, из детства прямо в материнство. С другой стороны: Ваня вырос, Виля ушел, Герда сгорела. Пусть будет внук. Семья пополнится.

Валя почему-то была уверена, что родится мальчик. И он будет прекрасен.

Виля явился к Алле с большим чемоданом на колесах. Вот оно – исполнение мечты. Но в глазах Аллы стоял страх. Она испугалась содеянного. Разрушить семью – преступление, как ни крути. Грабеж в особо крупных размерах. За это дают большие сроки. А иногда и расстреливают.

Вилен целую неделю пытался акклиматизироваться к новым условиям, как будто попал на Луну. Он не ел, не спал, мучился совестью.

Алла ждала: он одумается и уйдет обратно. Но Виля остался. Переболел.

Когда первое землетрясение улеглось, Алла спросила:

– Только чемодан? А все остальное?

– А все остальное при мне: мое сердце, моя рука и моя усеченная зарплата.

Сердце и рука – это поэтические аксессуары. Существует еще недвижимость – то, что не движется. Прочно стоит.

Виля готов был отдать Вале квартиру и дачу, облегчив тем самым свою совесть. Это был первый порыв. Но за первым порывом следует второй: действовать по закону, а именно – поделить совместно нажитое на две равные части. Вале – квартиру. Себе – дачу. По цене это равнозначно.

На Западе ушедший муж содержит брошенную жену до тех пор, пока она не выйдет замуж в следующий раз. А если не выйдет, то пожизненно. Но мы – не на Западе. Все нажитое – пополам.

Вале он не сообщил о своем решении. Зачем говорить неприятности? Японцы, например, никогда не говорят друг другу неприятное. Это входит в культуру поведения.

Ване исполнилось восемнадцать лет.

В день рождения ему позвонил отец и сказал:

– Я хочу тебя поздравить. Что тебе лучше: подарок или деньги?

– Деньги, – не задумываясь, ответил Ваня.

– Подъезжай в банк. Ровно в четырнадцать часов я тебя буду ждать.

– Где? – уточнил Ваня.

Виля продиктовал адрес.

Ровно в два часа Ваня был на месте, и Виля тоже был на месте. С конвертом в руках.

Ваня подошел к отцу. Не обнял. Остановился на расстоянии.

Виля протянул деньги.

– Вот, – сказал Виля. – Здесь хватит на хорошую машину.

Ваня никак не откомментировал. Взял конверт. Снял с плеча сумку. Положил одно в другое. Спросил:

– Ну, я пойду?

– А спасибо? – напомнил Виля.

– Спасибо, – сказал Ваня.

И ушел.

Виля смотрел ему в спину.

Работники банка с любопытством наблюдали за этой сценой. Виле хотелось крикнуть: «Ну, чего вылупились?»

Вечером Виля и Алла Мухина привычно ужинали в своем придворном ресторане. Ресторан находился рядом с редакцией журнала.

Виля удрученно молчал. Потом поделился с Аллой:

– Представляешь? Он взял деньги и сказал: «Как я тебя ненавижу».

– Он этого не говорил, – ответила Алла. – Подумать мог, а сказать – нет.

– Ну, не говорил, – согласился Виля. – Но у него было такое лицо…

– А что ты хочешь? Ты обидел его мать. А теперь хочешь его купить. А он не продается.

– Не брал бы деньги, если так.

– Но они ему нужны. Вот он и взял.

– Нелогично, – сказал Виля. – Если он меня презирает, нечего принимать от меня подачки.

– Одно другому не мешает, – возразила Алла. – Деньги – это деньги. А отношения – это отношения.

– В следующий раз я ему не дам, – сказал Виля.

– Дашь.

– Почему это?

– Потому что ты даешь себе, а не ему. Поливаешь свою воспаленную совесть.

Ели молча. Виля понимал, что Алла права. Она всегда была права.

Неожиданно появился Олег Мамочкин, вернее, ожиданно. Он знал, где искать своих друзей.

– Со вчерашнего дня ничего не ел, – сообщил Олег. – Пустой холодильник. Кисуля меня бросила. Нашла богатого еврея.

– Женись по новой, – посоветовал Виля.

– На ком? Все продажные.

– На моей Машке женись. Она скромная, порядочная девочка.

– Так она же беременная, – напомнил Олег.

– Вот и хорошо, – вмешалась Алла. – Нормальный ребенок будет. От тебя уже кто может родиться? Мутант с двумя головами.

– Почему это?

– Ты весь свой генофонд пропил. У тебя ДНК размоталась в обратную сторону.

– А отец кто? – спросил Олег.

– Какая разница? Молодой, здоровый – это главное.

– Вообще-то я любил твой дом, – печально сказал Олег. – Валя, дети… Мне было там хорошо.

– Ну и иди к ним, – сказала Алла. – Обретешь семью. Иначе ты сопьешься и умрешь в подъезде, как Пиросмани.

– Пиросмани был художник. А я – композитор, – возразил Олег.

– Но пьете вы одинаково, – заметила Алла.

– Купишь собаку, колли, – сказал Виля.

Официант принес еду для Олега и графинчик с коньяком.

– Какие перспективы… – мечтательно проговорил Олег. – Счастье – это мечта о счастье…

Виля переводил Вале небольшие деньги, но Валя понимала: надо идти работать.

Вале повезло. Неподалеку от дома – ведомственная поликлиника. Директор – разворотистый способный армянин. Медсестры – молодые и хрупкие, как стрекозы. Видимо, директору нравилось смотреть на цветущую юность. А кому не нравится?

Валю взяли на испытательный срок, но очень скоро стало ясно, что Валя – незаменима. Ее можно широко использовать. Если некому ездить по вызовам – Валя. Если конфликтный больной – Валя. Бывает тяжелый случай – бегут за Валей. Она врач не просто знающий, а интуитивный. Интуиция во врачебном деле важнее, чем знание.

Дни стали наполняться смыслом. Валя отвлекалась от своей трагедии, от Вилиного предательства. На работе никто ничего не знал. Только знали, что она жена поэта.

Девчонки-стрекозки ее не обсуждали. Валя для них – глубокая древность, как Надежда Крупская, как Лиля Брик, Клара Цеткин.

Валя в свою очередь не понимала: как можно на работе носить каблуки двадцать сантиметров? Ходят буквально на цыпочках. Нагрузка на сосуды. Девчонки хотели казаться более длинноногими, более сексуальными. Зависели от мужского восприятия. Валя называла это «фуезависимость». Грубо, но точно.

Сама Валя ходила в кроссовках. Красоты – нуль. Но зато удобно. Не замечаешь, что на ногах. Ничто не отвлекает.

Из мужчин ей нравился только кардиолог Крылов. И если бы он вдруг схватил ее за руку и поволок в туалет (всегда стерильно чистый), она бы не сопротивлялась. Но это только в воображении. Боре Крылову никогда бы не пришло в голову приставать к сотруднице предпенсионного возраста, да еще в туалете. Для этого существуют девчонки-стрекозки и удобные кабинеты.

Да и Валя была воспитана в строгих правилах. Она избегала не только греха, но даже разговоров на эту тему. Так что все ее фантазии – это только фантазии.

Ее целомудрие ничто не нарушало. Валя напоминала себе Мертвое море в Израиле. Вроде море, но в нем никто не живет – ни рыбы, ни водоросли. Безжизненная гладь, горько-соленая, как слеза.

Муж Виля с чемоданом в руке и с каменной рожей не выходил у нее из головы. Валя не понимала: как можно перекусить все двадцать лет жизни и тихо смыться, как крыса? Они столкнулись у лифта случайно. Еще минута, и он сунул бы чемодан в багажник, сел за руль – и все! Только записка на столе. С кем же она жила? На кого пришлись ее лучшие годы с тридцати до пятидесяти? Кому она родила сына? Поэту? Но душа поэта не может быть мелкой. Душа поэта должна быть великой. Отсюда слово: великодушие. Поэт этим пишет. Душа – его инструмент.

Валя не отвлекалась от своих горьких мыслей даже во время приема больного. Она заполняла истории болезней, выписывала назначения, а сама думала при этом: «Чтоб ты сдох в страшных мучениях». В проклятьях было что-то сладостное, как глоток клюквенного морса в жару. Валя сидела и мечтала: хорошо бы Вилю накрыл рак мозга, например. Ему бы сначала распилили голову электропилой, потом вычерпали опухоль ложкой, но ведь все не вычерпаешь. Что-то убрали, что-то оставили. А дальше – фейерверк метастазов. Больной думает, что пойдет на поправку, но в голове начинают рваться снаряды, боль заливает глаза.

Мухина из города Кирова сама колет ему наркотики. Каждый день превращается в вечность…

Эта жажда мести буквально преследовала Валю. Но она заметила закономерность: чем страшнее она проклинала Вилю с Мухиной, тем лучше шли у них дела. Виля получил большую квартиру в новом доме. Не купил, а именно получил задарма. Его выбрали в депутаты, при этом оставили за ним журнал. Виля получил власть, а власть – это деньги плюс высокая самооценка.

Мухина захватила журнал, вытворяла в нем что хотела. У Мухиной вышла книга очерков. Называлась «О времени и о себе». Книгу хвалили.

Песни, которые сочинял Олежечка, пели во всех ресторанах. Деньги текли рекой. Валя думала: какой смысл от ее проклятий? Прямо противоположный. Чем изощреннее она кляла Вилю, тем ярче он процветал. Стал часто появляться на телевидении. Валя с удовлетворением замечала: растолстел, рожа разъехалась. Возраст ему не идет. В молодости Виля был какой-то трепетный. Действительно поэт. А сейчас – бык на ферме. Ей, Вале, достались его лучшие молодые годы, а Мухина будет довольствоваться вставными зубами, седыми бровями, вялым членом и рожей быка. Но… Мухиной достался высокий жизненный уровень, деньги, путешествия и никаких детей с пеленками и искусственным кормлением. Вечная молодость…

Пришел май, неожиданно теплый, даже жаркий. Валя решила устроить на даче пикник и пригласить трудовой коллектив. Сделать людям праздник, а заодно похвастать своими владениями, повысить свою значимость.

Дом по-прежнему стоял как сломанный зуб, но участок… Участок был прекрасен, буквально декорация к сказке. Беседка, мангал, изумрудная зелень, кусты, деревья, весна…

Валя осуществила свою мечту. Назначила день. И все съехались, собрались шумною толпою, как цыганский табор.

Борис Крылов приехал с женой Ксюшей. Никакая. Однако любовь – в глазах смотрящего. Ваня и Маша тоже пожелали присоединиться, это усилило тыл. Валя со своим выводком имела больший удельный вес, чем просто Валя.

Включили магнитофон. Певец завопил сладким тенором: «Три месяца лета…»

Борис Крылов пригласил жену танцевать. Он не отрываясь смотрел в ее лицо, не мог насытиться ее красотой. Валя любовалась бескорыстно: как хорошо, когда рядом плавает живая любовь.

Маша ушла за кусты, чтобы никто не видел ее горе. Ей тоже хотелось, чтобы Левка или Сева пригласили ее на танец, обняли за талию и дышали в ухо.

Главврач Авет Гургенович колдовал возле мангала.

Валя подошла к нему и сказала:

– Авет – это Авель.

– Какой Авель? – не понял Авет.

– Брат Каина.

– А как будет Каин по-армянски?

– Никак. Этим именем не называют.

– Почему?

– Оно скомпрометировано. Каин – братоубийца.

В беседку понесли первую порцию дымящихся шашлыков. Все ринулись к угощению, расселись по лавкам вокруг стола.

Валя осталась возле мангала. Следила за шампурами.

На участке появился прораб Алексей Темников. Это был известный в округе строитель. Его приглашали наперебой для стройки и для ремонта. График Алексея был расписан на год вперед, как у виолончелиста Ростроповича.

Темников – представительный мужик, рано поседевший. Ему это шло.

– Привет, Алексей, – поздоровалась Валя. – Выпьешь с нами?

– Давайте отойдем в сторонку, – предложил Алексей.

Валя послушно последовала за Алексеем в угол участка.

Алексей остановился и сказал:

– Этот участок продан министру Кирееву. Старый дом – на снос. Будем возводить новый коттедж. Фундамент закладываем с завтрашнего дня, так что желательно сюда не приезжать.

Валя стояла в растерянности.

– Как… продан? – спросила она.

– А ваш муж не поставил вас в известность?

– Ничего не сказал. Я ничего не знала.

– Теперь знаете. Я буду руководить стройкой. Завезу материалы: кирпич, доски. Материальные ценности. Так что здесь будет охрана.

– А сегодня можно?

– Из уважения к вам.

– Спасибо, – одними губами проговорила Валя. Во рту пересохло.

Темников удалился так же деликатно, как вошел.

Валя вернулась к гостям. Без лица. Вместо лица – безжизненная маска.

Никто ничего не заметил. Все были поглощены едой и питьем. Пили те, кто не за рулем, кому можно. А ели – все, рвали зубами мясо, пахнущее дымком. Как дикари у костра.

Валя отошла к обгоревшему дому. В нее выстрелили. Пуля застряла в сердце и убила. Она умерла. Но надо делать вид, что все в порядке. Никакой пули.

Веселье набирало силу и творилось само по себе. Валя чувствовала себя как труп на шумной тризне.

Почему Виля так поступил? Она догадалась: он поделил имущество пополам. Мог бы отдать все, поскольку он уходил на зов любви, а Валя выброшена на холод, на безлюбье и одиночество. Плюс сын. Ведь это его сын. К тому же Виля – номенклатура. Ему так легко повторить всю движимость и недвижимость. Не учел. Взял половину. Но почему исподтишка? Молча ушел. Молча продал. А что он еще сделал молча? Что от него ждать?

Кто-то подскочил и поднес стакан вина. Валя взяла в руки, хлебнула. Не пошло. Она закашлялась. Кашляла долго, и показалось, что она сейчас выблюет свое сердце. Но обошлось. Продышалась. Главное – не зарыдать. Выдержать.

Прощай, зеленый луг. Прощай, солнце над изумрудной травой. В городе солнце совсем другое.

Валя помнила какие-то куски из их общей молодости, из их начала. Но тот Виля и этот не имели ничего общего. Этот поздний Виля был жестокий, некрасивый, недочеловек. При этом жил припеваючи, много путешествовал, спал с молодой. Судьба была на его стороне. А хорошо бы Бог услышал Валю и воздал Виле по заслугам: например – авиакатастрофа. Самолет рухнет с большой высоты, врежется в океан и погрузится в пучину. Погружаться начнет медленно. Виля будет сидеть с глазами, вытаращенными от ужаса, и ощущать режущий холод воды, которая поднимается все выше, дошла до подбородка. В иллюминаторе видны тяжелые мутные волны. Вспомнит ли он в последние свои секунды, как уходил с чемоданом? Почувствует ли угрызения совести? Вряд ли… Не до того.

А еще было бы хорошо, если бы Вилю кастрировали. Кто и зачем – не важно. Тогда его покинет талант. Скажет: «До свидания, Виля. Не поминай лихом». А кто он без таланта? Стареющий дядька. Даже и не дядька. Так… Существо среднего рода. И Мухина будет ходить с глазами покинутой козы. Муж есть, и мужа нет.

Есть еще один вариант: Мухина его бросит, но успеет родить. Виля останется один с ребенком на руках. Потыркавшись, явится к ней, к Вале, вместе с ребенком, и скажет: «Кроме тебя, у нас никого нет».

И Валя возьмет ребенка на руки и полюбит его в первую же минуту. И этот брошенный ребеночек свяжет ее с Вилей навеки…

Какие сладкие мечты…

А вот еще вариант: ввели бы новый закон брать штраф в пользу брошенной жены – несколько миллионов в валюте. И пусть ушедшие мужья плавают в волнах новой любви. А брошенные жены плавают в деньгах. Вот тогда можно будет сравнить: какие волны слаще и теплее? Кто выиграл и кто проиграл?

Все эти мечтания имели терапевтический характер и помогали Вале справиться со стрессом. Но, конечно, сказывались на внешнем виде. Валя замкнулась, стала угрюмая, бледная.

– Проверьте кровь, – предложил Авет Гургенович. – Мне кажется, у вас низкий гемоглобин.

Гемоглобин оказался нормальным, но какие-то показатели сдвинуты.

Человек – сложная машина. Сердце – насос, перпетуум-мобиле. Качает без остановки по девяносто лет и даже больше. Почки – очистные сооружения. Печень – химзавод. Сосудистая система – трубопровод. Мозг – химия и проводка.

А где живет любовь? Где живет обида? Считается, в душе. Тогда где живет душа? В каком месте? Как ее обезболить?

Маммография обнаружила шарик в левой груди, величиной с вишневую косточку. Контуры неровные. Это настораживало.

– Надо сделать пункцию, – распорядилась маммолог Макарова.

– Зачем? – спросила Валя.

– Чтобы исключить зло.

Валя мгновенно покраснела. Кровь бросилась в голову. Видимо, поднялось давление.

– Я не буду оперироваться, – категорически заявила Валя. – Сколько проживу, столько и проживу.

– Глупости…

Макарова достала шприц с длинной иглой. Пришлось подчиниться.

Жизнь остановилась. Результат должен был прийти через две недели, но Валя не сомневалась в том, что у нее самое худшее.

Трагедия не в том, что человек умирает. Умирают все. Но никто не знает свой срок. Никто не знает, когда и как.

А Валя знала. Ее начнут химить, лучить, потом резать. А дальше она начнет умирать в страшных мучениях. Ее постигнет участь, которую она желала Виле. Не надо было желать. Проклятия – это бумеранг, который разворачивается и бьет прямо по тебе. Бог сам накажет виноватого, и нечего влезать в Божий промысел. Проявлять инициативу. Проклинать – грех.

Валя подумала: необходимо забрать назад все свои проклятия. Но как?

Валя позвонила Виле на работу. Он взял трубку.

– Это я, – сказала Валя охрипшим голосом.

– Чего тебе? – грубовато спросил Виля.

Он подозревал, что Валя начнет предъявлять претензии, и защищался грубостью.

– Я желаю тебе здоровья, – сказала Валя.

– Все? – проверил Виля.

– Нет.

– А что еще?

– Успехов в работе и счастья в личной жизни, – добавила Валя.

Так обычно пишут в поздравительных телеграммах. Валя ничего не придумала нового.

– У меня день рождения зимой, – хмуро напомнил Виля.

– Я знаю. Просто я хочу, чтобы у тебя все было хорошо.

– У меня планерка, – сказал Виля и положил трубку.

Ему было не по себе. Лучше бы Валя скандалила своим тонким голосом. От ее голоса Виля напрягался, твердел и становился непроницаем.

Валя продолжала ходить на работу, вести хозяйство, но была похожа на сомнамбулу. Все делала механически.

Валя соглашалась быть старой, несчастной, нелюбимой, но обязательно живой.

Что есть человеческие удовольствия? Еда, вода, секс, сон – все это связано с телом. А если нет тела, если его сжигают или зарывают в землю, то уходят и удовольствия. Что остается? Какая-то виртуальная душа, которую никто никогда не видел. Невыносимо жалко терять тело. Но еще жальче Машу. Что будет с Машей и ее ребенком? Они никому не нужны. Машино будущее пугало больше, чем ее собственное.

Валя не сомневалась: ее болезнь на стрессовой основе. Ненависть разрушает человека. Страдает сам источник ненависти, а не тот, на кого она направлена.

Что Виля? Проведет планерку и поскачет домой, к Мухиной под бочок. А вот она, Валя, будет существовать как сомнамбула, в отсутствии любви и в ожидании смерти.

Валя работала в утреннюю смену. Ее рабочий день подходил к концу.

В кабинет зашел Борис Крылов и положил перед Валей белый квадратный лист.

– Макарова велела передать, – сказал он. – Тут у тебя все нормально. Я посмотрел.

На Валю как будто вылили ведро ледяной воды. Перехватило дыхание.

– А когда тебе Макарова велела передать? – спросила она.

– Неделю назад.

– А почему ты сразу не отдал?

– А что торопиться? Все же нормально. Мастопатия. Это у всех, кто рожал.

– А Макарова не знала?

– Чего не знала? – не понял Крылов.

– Про мастопатию.

– Знала, конечно. Но перепроверила на всякий случай. Лучше «пере», чем «недо». Гипердиагностика.

Радость – это тоже стресс, который надо преодолеть, передвинуть в себе стрелку от минуса до нуля. Хотя бы до нуля. А уж потом на плюс.

Валя подняла глаза на Крылова и спросила:

– А зачем нужна такая пытка ожиданием?

– Если она пропустит рак, ты можешь подать на нее в суд или плюнуть ей в рожу как минимум. А если все в порядке, ты будешь целовать ей руки.

Ни плевать, ни целовать Валя не собиралась. Она медленно передвигала в себе стрелку с минуса на ноль.

– Ты сегодня какая-то другая, – заметил Крылов.

– Какая?

– Тормоз.

Осенний лес. По лесу бредет троица: Игорь, Марина и шофер Николай.

– Здесь. – Николай останавливается. – Вот дупло. Вон водокачка… Это здесь. Точно помню, – уверяет Николай.

– А труп где? – нервничает Марина.

– Не знаю…

– Как это не знаешь? Он что, ушел?

Шофер молчит растерянно.

– Наверное, он его не добил, – предполагает Игорь. – Разок ударил, и все. Парень оклемался и ушел. Так?

Шофер виновато молчит.

– Ты чем его бил? – допрашивает Марина.

– Шайбой, – тихо ответил шофер.

– Какой шайбой?

– Хоккейной. У сына взял.

– Хоккейной шайбой даже кошку не убьешь. Она легкая.

Шофер безмолвствует.

– Ты чего молчишь? – наступает Марина.

– А что говорить? Тяжело бить по живому. А ствола у меня нет, – оправдывается шофер.

– А деньги получать не тяжело?

Шоферу нечего сказать. Он стоит молча. К нему подходит Игорь и протягивает увесистый конверт.

– Ваши деньги, – объясняет Игорь.

Шофер растерянно смотрит на конверт.

– За что?

– За то, что ты его не убил. Ты нас спас.

– Как это? – не понимает шофер.

– Убить человека и жить дальше, как будто ничего не случилось… Это невозможно. А теперь мы будем жить.

Игорь обнимает Марину.

– Мы все забудем. И начнем жить сначала.

Марина плачет.

Шофер смотрит на конверт.

– Это мое? – проверяет он.

– Твое, твое. – Марина машет рукой.

– Так я пойду?

– Иди, – разрешает Игорь.

Шофер медленно отходит. Потом убыстряет шаг. Потом бежит, подгоняемый счастьем. Счастье – в конверте. Конверт – в кармане. Карман – в пиджаке. А пиджак – на нем, плотно прилегает к телу. «Можно жить дальше», – как сказал заказчик.

Рабочий день кончился.

Валя вышла на улицу. Вдохнула полной грудью. Посмотрела на небо. Небо было блекло-голубое, без облаков, заплаканное и милое, как личико ребенка.

Боже! Как давно Валя не поднимала голову и не смотрела на небо. Ходила, уткнув взор в землю, как свинья. Но свинья хотя бы ищет желуди, а Валя чего искала? Ненависть, как бревно в глазу, заслоняла весь обзор. Как много проскочило незамеченным…

Мимо нее промчалась кошка. Она неслась так, будто ею выстрелили. Почему бы это? Но тут же выяснилось: за кошкой гналась собака. Догнала, схватила за хвост. Кошка вырвалась, но хвост повис под углом. Неужели перекусила? Если да, то хвост отвалится через какое-то время. Кошка будет жить с коротким хвостом.

Некрасиво, но жизнеспособно. Ничему не мешает. Сама кошка не будет этого замечать. Какая разница, что там у нее за спиной?

Поздняя любовь

Валя

У Владимира Войновича было три жены.

Первая – Валя Болтушкина. Простая деревенская девушка. Работала маляром на стройке. А Володя в те далекие времена работал плотником на этой же стройке.

Володя окончил ПТУ (профессионально-техническое училище), овладел профессией плотника-краснодеревщика и даже не догадывался о своем высоком предназначении.

Его родители недооценивали сына. Отец – журналист, мать – учительница. Культурные люди. Им почему-то казалось, что Володя не способен к умственной работе. Пусть работает руками. Плотник – как раз для него.

Почему родители не видели в своем сыне яркие задатки? Может быть, потому, что Володя плохо рос, был маленького росточка и казался им недоделанным? Трудно сказать. Было другое время, другие нравственные ориентиры. Сталинская эпоха, людей сажали и уничтожали, и лучше было не высовываться, быть мелким винтиком. Легче затеряться и уцелеть. Отец-журналист это хорошо понимал.

Володя Войнович оказался хорошим плотником. На стройке его ценили.

Валя Болтушкина – круглолицая, милая, без амбиций. «Женское счастье – был бы милый рядом, ну а большего ничего не надо».

Валя родила мужу двоих детей: девочку и мальчика. Марину и Павлика.

Жили бедно. Володя каждое утро подходил к окну и рассматривал свои штаны: не протерлись ли они на заднице? Я об этом уже писала, приходится повторяться. Но что делать? Из песни слова не выкинешь.

Однако бедность, почти нищета не мешали Володе искать себя на литературном поприще. Он стал ходить в литературное объединение при Клубе железнодорожников, сокращенно ЦДКЖ.

Туда же впервые пришел и Булат Окуджава, которого никто не знал.

Володя запомнил самые первые стихи Булата: «Однажды тирли-тирли-тирли-тирли напал на дугу-дугу-дугу-дугу. И долго тирли-тирли, и долго дугу-дугу калечили немножечко друг друга».

Я думаю, «дугу-дугу» – это фагот, а «тирли-тирли» – флейта. Как талантливо! Все были молоды, искрили, и жизнь казалась бессмертной.

Володя начал писать свою повесть «Мы здесь живем». Его первым редактором и наставником стал его друг Камил Икрамов.

Камил – бухарский еврей. Высокий, благородный, значительный. Было очевидно, что он – узбек и при этом еврей. Две крови слились и подружились в его облике.

Отец Камила – знаменитый революционер, был расстрелян в тридцать седьмом году. Ни за что. Тогда это было нормально.

Отец – личность неординарная, и Камил унаследовал эту высоту.

Володя писал главы повести, Камил пропускал его прозу через свое сито, и в результате появилась повесть. Я не знаю, как она сейчас читается молодыми. Я ее восприняла как глоток солнца.

У Володи Войновича было голодное военное детство, нищая молодость, но все это не омрачило его восприятия жизни. Оно было радостным, солнечным, ироничным и глубоким при этом.

В писателя Войновича поверил Александр Твардовский. А может, даже влюбился в его талант. И в него самого.

Володя той поры – маленький, большеглазый, волосы дыбом, море юмора, улыбка от уха до уха. И сквозь все это просвечивает чистая душа, прозрачная, как родник, многогранная, как бриллиант.

Володя стал работать на радио.

В это время запустили в космос Гагарина. Было непонятно, вернется он или нет, но, пока он летел, срочно понадобилась песня.

Володина начальница стала обзванивать маститых поэтов. Говорила одно и то же:

– Нужна песня, написанная за один день. Сегодня. Поскольку через час космонавт уже вернется на землю.

Все маститые обижались. Они не халтурщики, чтобы ваять стихи за один день. Тогда Володя присел к столу, подвинул к себе листок и написал: «Заправлены в планшеты космические карты, и штурман уточняет в последний раз маршрут…»

Если разобраться, какие планшеты? Какой штурман? Это же не аэродром, а космодром. И не самолет-кукурузник, а космическая ракета, которая взлетает с ревом, и бедный космонавт в середине, расплющенный перегрузкой.

Но никто об этом не думает. Главное – пыльные тропинки далеких планет. Прорыв в неведомое.

Володина начальница прочитала стихи и тут же позвонила композитору. И возникла песня, которая стала гимном космонавтов. Слова и музыка нашли друг друга. Эта песня и сейчас не устарела. Ее поют с душевным подъемом и восторгом. Песня, как говорится, выстрелила.

Володя получил толстую пачку денег и принес их Вале Болтушкиной. Перед этим он выпил с друзьями. Как не выпить? Явился домой в состоянии невесомости. Вошел в комнату и победно метнул в воздух толстую пачку. Это был своего рода салют победы. Купюры разлетелись во все стороны. Некоторые залетели под кровать.

Что оставалось делать Вале? Собирать их с пола. Залезать под кровать. Выгребать шваброй из-под шкафа.

В конце жизни Володя стеснялся этого своего купеческого жеста. Но это – потом. А тогда он торжествовал, пил, отрывался.

Восхождение Владимира Войновича продолжается. Он печатает в «Новом мире» повесть «Хочу быть честным» и рассказ «Расстояние в полкилометра».

Я помню, как в мои руки попал этот номер «Нового мира».

Я прочитала «Хочу быть честным», и со мной что-то случилось. Так бывает при первой любви. Видишь человека, ты его еще не знаешь, но сердце уже стучит: он, он, он…

Мне двадцать два года. Я окончила музыкальное училище, но хочу стать писателем. Я пишу постоянно, но КАК писать, про что? Я не знаю, в какую сторону направлять свое перо. И вдруг я вижу: КАК и в какую сторону. Неизвестный Владимир Войнович явился моим регулировщиком. Взмахнул палочкой и указал направление: двигайся туда, в обычную жизнь, в реализм, но не социалистический.

Я вышла на лоджию. В моем доме были большие лоджии. Раскрыла «Новый мир» и стала ходить взад-вперед и читать, читать, впитывать строчки, как пересохшая земля впитывает дождь.

Я хотела пропитаться этой прозой, как вишня коньяком, чтобы впоследствии спечь собственный пирог.

Далее я узнала, где можно увидеть этого выдающегося писателя. Мне сказали: в Клубе железнодорожников. У него там встреча с читателями.

Я помчалась неизвестно зачем. Просто посмотреть.

В те времена я сотрудничала с киножурналом «Фитиль», писала туда сюжеты. Сюжеты – короткие, две страницы текста. Вот такие две страницы я и прихватила с собой.

И вот я в Клубе железнодорожников. Вижу своего кумира: маленького росточка, метр с кепкой, жуткий кримпленовый костюм, глаза торчат. Из глаз – энергия. Это энергия таланта. Как кавалер он мне не подходит. Я люблю красивых и модных или хотя бы что-то одно. А тут ни первое, ни второе. Но я хочу быть писателем, и его энергия таланта бесценна.

Я продираюсь к нему через толпу и сую свои две страницы.

Володя – бабник и мгновенно отмечает мои двадцать два года и мою заинтересованность.

Он назначает мне свидание. Я прихожу.

Он говорит историческую фразу, которую я часто упоминала: «Твоя сила в подробностях, пиши подробно».

Я вернулась домой. Села за кухонный стол, другого не было. Положила перед собой две имеющиеся страницы и переписала их подробно. Получилось сорок две страницы.

Отнесла их Владимиру Войновичу. Он переделал название. Написал своей рукой: «День без вранья». И отнес рассказ в журнал. Я спросила:

– Почему ты отнес мой рассказ в журнал? Ты за мной ухаживаешь?

Он ответил:

– Если бы я нашел этот рассказ просто на улице, если бы он валялся в снегу, я все равно отнес бы его в журнал. Рассказ – талантливый.

– А я?

– И ты, – ответил Володя.

Мы разговаривали на «ты», потому что у нас была маленькая разница в возрасте. Пять лет. Мне двадцать два, ему – двадцать семь.

До романа дело не дошло, потому что он уже был влюблен в Ирину Икрамову, жену Камила. Он мечтал отбить ее у друга, но это было непросто. Ирина крепко держалась за Камила.

Володя попросил у меня фотокарточку. Я, естественно, подарила свой смеющийся жизнерадостный портрет, величиной с ладонь. Володя прицепил фотокарточку в свою машину над рулем, чтобы Ирина ревновала.

Я играла роль приманки, на которую Володя хотел приманить свою любовь.

Я играла роль червяка на удочке, на которого Володя хотел поймать золотую рыбку.

Приманка сработала. Ирина испугалась, что Володю уведут из-под носа. Войнович становился знаменитым писателем. Большая рыба могла уйти с крючка.

Камил – хороший, прочный. Но Володя – знаменитый. Быть рядом с таким человеком – лестно, поскольку на тебя падают его лучи. Почетная миссия.

Володя ее любил. Его могла бы остановить семья: беспомощная любящая Валя Болтушкина, двое маленьких детей – мальчик и девочка. Его могла бы остановить дружба с Камилом Икрамовым, который так много сделал для Володиного начала. Но Володя ослеп и оглох. Он ничего не хотел видеть и слышать. Он бросил семью и друга и начал новую жизнь на чужих слезах.

Вторая жена – Ирина

Ирина была ревнива. Она хотела владеть Володей в полном объеме и отсекла его от прежней семьи. Она их не выносила. Дети от деревенской Болтушкиной казались ей беспородными щенками. О самой Вале и говорить нечего. Где она, Ирина, и где Валя…

Ирина преподавала в школе. Какой предмет – не знаю. Наверное, литературу. У нее учился Егор Гайдар. Он глубоко уважал свою учительницу. Скорее всего, Ирина была хорошим педагогом: всесторонне образованным, с крепким характером.

Она родила Володе девочку Олю. Володя влюбился в Олю, и эта любовь продолжалась с ее первого дня до его последнего.

Я дружила с Володей. Не взахлеб. Редкие встречи, прогулки. Но я их запомнила. И запомнила все, что он говорил.

– Моим кумиром был Солженицын. А сейчас он перестал быть моим кумиром. Мне кумиры больше не нужны. Это свидетельство того, что моя душа мужает. И не нуждается в подпорках.

Володя в то время начал писать «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина». Он говорил: «Это будет главная книга моей жизни».

Однажды мы шли через какой-то мост. Мост был железный, грохотал под ногами. На другом берегу увидели кафе-стекляшку. Зашли. Продавщица, толстая деваха, сказала:

– Закрыто. То, что я с вами разговариваю, я делаю вам уважение.

– Сделайте нам еще одно уважение: дайте две сардельки, – попросил Володя.

Она подумала, посомневалась и кинула на бумажные тарелки по одной сардельке.

Мы стояли за холодным высоким столиком и ели душистые, горячие, крепкие сардельки, вкуснее которых нет ничего в природе. Видимо, мы были голодные.

Прошла жизнь, а я помню и этот мост, и сардельки, и нашу беседу. Мы разговаривали не как мужчина и женщина, а как писатель и писатель. Мой рассказ «День без вранья» уже вышел. Я стала знаменита. По сравнению с Войновичем моя труба была пониже и дым пожиже, но это закономерно. Он – мастер, а я – подмастерье.

Одновременно с переменами в семье произошла перемена в Володиной социальной жизни. Он стал диссидентом. Как тогда говорили, задиссидил.

Лично я не диссидила никогда. Боялась – раз. Не верила в успех – два. Что может изменить один слабый индивид в этой махине, именуемой Советский Союз? Мое поколение еще не забыло сталинские времена, «когда срока огромные брели в этапы длинные». Противостоять системе – все равно что поставить табуретку на пути несущегося поезда. Поезд сшибет табуретку и не заметит.

Я помню Валерию Новодворскую – настоящую революционерку. Ее бесстрашие я объясняла ее личной жизнью: одна, ни семьи, ни детей. За себя одну не страшно. Моя любовь к ребенку и профессии отсекала меня от всякой борьбы. Я хотела только работать и любить свою семью.

У Владимира Войновича – социальный характер. Для него главное – справедливость.

Наше государство таких не любит. Войновича перестали печатать, таскали в КГБ.

Я его спросила:

– Зачем ты в это влез?

– Как-то так получилось. Мне сказали: «Подпиши», а я сказал: «Не подпишу». Они нажали, а я уперся. Я не люблю, когда на меня нажимают.

Началось с какой-то мелочи, с упрямства. А закончилось тем, что его выдворили из страны.

Я знала, что он сидит без копейки. Однажды позвонила и сказала:

– Хочешь заработать? Сделай экранизацию для студии Довженко. Там хорошо платят.

– Вот ты мне позвонила, теперь и тебе ничего не заплатят, – сказал Володя хорошим, бодрым голосом.

– Ну и фиг с ними, – смело ответила я.

Но никаких санкций не последовало. Единственно ко мне домой пришел молодой мужчина в сером. Показал корочки. Спросил:

– Как вы относитесь к Войновичу?

– Таких людей надо беречь и сохранять для страны, – ответила я. – А вы его выдавливаете куда-то на Запад. В результате на Западе будет лучше, а у нас хуже.

– Мы вас примем в Союз писателей, а вы нам сделаете небольшую услугу: будете сообщать, какие настроения в среде молодых писателей.

Я посмотрела на этого человека и проговорила искренне:

– У меня есть одна особенность: вода в жопе не держится.

– А что это значит? – испугался посланец.

– Не могу хранить секреты. Вот вы ко мне пришли, все будут знать: и друзья, и соседи.

– А почему вы не можете хранить секреты?

– Не знаю. Особенность организма. Меня от секретов тошнит, как будто я съела испорченную колбасу. Хочется выблевать.

– О господи…

Посланец пошел в прихожую, начал одеваться. Перед тем как уйти, сказал:

– Если вы случайно увидите меня в Доме литераторов, не здоровайтесь. Сделайте вид, что вы меня не знаете.

– Это пожалуйста, – согласилась я. – Но это – все!

– Хорошо-хорошо, – закивал посланец и торопливо ушел.

Впоследствии я узнала, что с таким предложением КГБ обращался к очень многим. Это активизировалось накануне съезда молодых писателей. Я была приглашена на этот съезд.

Сейчас я не помню точно, как он назывался: съезд или слет, а может, семинар. Помню только, что семинар был разделен на секции: проза, поэзия, критика, драматургия.

Секцию прозаиков вел писатель Шим. Имя – забыла. Не старый мужик в очках. Его книг я не читала и даже не знала, что он создал.

Прозаиков поместили в одной аудитории, рассадили за столы, покрытые черной краской, похожей на смолу.

Семинар протекал следующим образом: Шим вызывал кого-то одного, этот кто-то выходил и читал свой рассказ, далее шло обсуждение, заключительное слово было за Шимом, он выносил приговор.

Я запомнила женщину средних лет. У нее была фигура, похожая на виолончель. Золотые локоны по плечам. Локоны идут только юным девушкам, но не будем завидовать и придираться. Не в локонах дело. Текст был ужасающ. Я не понимала, каким образом эту виолончель допустили в писательские ряды. Потом поняла. К ней приходил посланец КГБ и пообещал членство в Союзе писателей. Виолончель стучит. Другого объяснения нет. И вдруг мне показалось, что в аудитории половина стукачей. Я была отравлена этим подозрением. Мне стало противно, как будто я действительно наелась тухлой колбасы.

Прежде чем перейти к обсуждению, Шим призвал всех к великодушию. Дескать, человек написал рассказ, ничего плохого не сделал, никого не убил, не украл, поэтому будем снисходительны. Не надо бить человека по рукам и отшибать охоту к творчеству. Надо поддержать начинающего автора, дать шанс.

Все молчали. Критиковать не рекомендовалось, а хорошего сказать было нечего.

В конце дня Шим вызвал меня. Я прочитала свой короткий рассказ и вернулась на место.

Шим не стал его обсуждать, а сразу перешел к собственной оценке. Он говорил долго. Пафос его выступления состоял в том, что я – пустое место, пирог ни с чем. Замах на рубль, а удар на копейку.

Я сидела и не верила своим ушам. Шим говорил так, как будто мстил. Но за что? Я мысленно приказала себе: «Не плакать». И слеза упала на черную поверхность стола. Я снова велела: «Не плакать». Но слезы потекли одна за другой: вторая, третья, четвертая.

Аудитория притихла. Тяжело быть свидетелем унижения. И тут встал Александр Проханов.

В наши дни я часто вижу его по телевизору в политических шоу. Сегодня это отекший, хмурый человек, прекрасно выражающий свою мысль. Буквально златоуст. Его всегда интересно слушать, независимо от того, согласна я с ним или нет.

Тогда, пятьдесят лет назад, это был просто Саша – худой, чернокудрый, как цыган, с горящими глазами. Просто красавец.

Он поднялся со своего места и обратился к Шиму: почему он поддерживает откровенных бездарей и хлещет наотмашь самых талантливых? Чем это можно объяснить?

Шим не ожидал оппозиции. Он думал, что ему все позволено. А оказывается – не все позволено. Он стал оправдываться, что-то лепетать, дескать, с талантливых особый спрос.

Какой бы там ни был спрос, но хамить-то зачем?

Потом я поняла: КГБ за меня не хлопотал, сама по себе я вызывала у Шима настороженность. Зачем ему конкуренты? Топи котят, пока слепые.

Сейчас я даже не знаю, где он. Остался ли в сердцах читателей?

Я написала этот эпизод для того, чтобы напомнить, какое было время. Молодой чиновник с корочками – это цветочки. КГБ пользовался настоящими уголовниками, которые могли дать по голове в темном подъезде. Так и делали. А еще были «топтуны».

Солженицына преследовали, а не убили его только потому, что боялись реакции Запада. То же самое можно сказать и о Владимире Войновиче. К этому времени он уже набрал авторитет как писатель и как правозащитник. Он уже написал две книги о Чонкине. Вторая книга показалась мне слабее.

Я его спросила:

– Почему вторая книга написана хуже?

Он ответил:

– Я писал ее в таких условиях, в которых вообще невозможно работать.

Его преследовали, угрожали, травили в прямом и переносном смысле. Он буквально рисковал жизнью.

Недавно Войнович давал интервью каналу «Совершенно секретно». Он сказал: «Мне надо было быть немножко хитрее. Соглашаться с ними хотя бы на словах».

А он пер напролом. Демонстрировал стойкость духа. Перед кем? Перед лицемерами. Они запрещали Высоцкого, а сами с восторгом слушали его песни. Они запрещали Войновича, а сами с удовольствием читали его книги. Не Брежнева же им читать.

Помимо социального характера, в нем была потребность к справедливости. Любую даже мелкую несправедливость он буквально не выносил. В дальнейшем эта черта развилась в нем, разрослась, Владимир Войнович превратился в настоящего правозащитника, в совесть нации.

На таких людях держалась нравственность нашего общества. Такие личности, как Войнович, Солженицын, Лихачев, Ростропович, – именно они подготовили перестройку и свалили колосс на глиняных ногах, именуемый Советский Союз.

То, что происходило в жизни Владимира Войновича, случилось задолго до перестройки. Какие-то официальные люди пришли к нему домой и сказали:

– Наше терпение кончилось. Вы должны покинуть страну.

Он ответил:

– Мое терпение тоже кончилось. Я уезжаю.

В аэропорту его обыскивали. Заставили снять обувь. Таможенник в чине капитана внимательно исследовал ботинок.

– Что вы там ищете? Свою совесть? – спросил Володя.

Капитан покраснел и вернул ботинок. Добавил:

– Никаких претензий к вам не имеем.

Видимо, капитан был думающий человек и, скорее всего, читал «Приключения Ивана Чонкина».

Войнович с женой Ириной и дочерью Олей улетели в Германию. Володя увез с собой свою семью, свой талант и свои убеждения.

Дома он оставил свой родной русский язык, двоих детей и первую жену Валю Болтушкину.

Судьба Вали сложилась тягостно, можно сказать, не сложилась.

Володя в силу обстоятельств не мог ей полноценно помогать. Валя, не имеющая образования, работала уборщицей. Мыла две школы. Надорвалась. И умерла довольно рано, не дожив до шестидесяти.

Павел (сын Володи) рассказывал мне, как однажды он пришел на ее могилу. Ограда покосилась, поскольку разрушился бетонный фундамент. Я уже писала эту историю, но мне хочется ее повторить. Паша принес цементную смесь, воду в канистре, замешал, стал поправлять фундамент. И в этот момент прилетела птица и села на ограду. Птица – не маленькая, величиной с голубя. Она щебетала, трепетала крыльями, как будто радовалась Паше. И никуда не хотела улетать. Паша не сомневался: это – мама. Ее душа. Иначе и быть не могло. Любовь матери к сыну не могла исчезнуть бесследно.

Ирина – воплощенная мечта Володи Войновича.

Валя Болтушкина была мила его сердцу, но в сравнении с Ириной казалась слишком простой, примитивной. Он ее никуда с собой не брал. Стеснялся.

Когда Володя был плотником, малярша Валя соответствовала его статусу. Но Володя стал писателем, и не просто писателем, а знаменитостью, и вот на этом звездном фоне Валя казалась полным мезальянсом.

Ирина – жена лучшего друга Камила Икрамова, большеглазая блондинка, с высшим педагогическим образованием, строгая и недоступная, – она стала навязчивой мечтой Володи. Он буквально бредил наяву. Он приходил к Камилу Икрамову как к другу и редактору. Ирина принимала посильное участие. Всех троих объединяли общие высокие интересы. Потом наступал вечер. Ирина раскладывала диван и стелила постель. Это было их с Камилом брачное ложе. Несчастный Володя не мог это видеть и уходил из их дома. Он шел по темным улицам и плакал. Любовь…

Ирина, естественно, все понимала. Она не собиралась менять свою жизнь, но капля камень точит. Ей нравилось быть любимой. Она привыкла к чувствам Володи, как к наркотику. Было еще одно немаловажное обстоятельство. Камил оказался «не по этому делу», как говорится. А Володя – «по этому делу». К тому же Володя начал успешно печататься, становился все более знаменит. Это был уже не прежний начинающий писатель, метр с кепкой, в задрипанном костюмчике. Это была восходящая, более того – взошедшая звезда. Пусть маленького роста, но мал золотник, да дорог.

Володя активизировался, он переманивал жену Камила, становился все настойчивее. Очень кстати подоспела моя фотография в машине. Я лучезарно улыбалась белыми зубами, в клетчатом заграничном платье. Ирина занервничала и ушла от Камила к Володе.

Володя испытывал самые противоречивые чувства. С одной стороны – исполнение мечты. А с другой стороны – четыре жертвы: Камил, Валя Болтушкина и двое детей – Марина и Паша. Я не думаю, что любовь к Ирине полностью перечеркнула чувство вины. Володя наверняка ощущал тяжесть своего предательства. Но что же делать? Не он первый, не он последний. Отказаться от своей любви он тоже не мог.

Володя и Ирина стали жить вместе. Этот период совпал с Володиным инакомыслием. Начались неприятности. Перестали печатать, полное безденежье.

Ирина потеряла родителей – отца и мать. Они погибли как-то странно и одновременно. Возможно, это был метод давления на Владимира Войновича: ты так, а мы – так…

Все кончилось тем, что Войнович уехал из страны. В это же время уезжал и Солженицын.

Самых честных, самых талантливых выдворяли из России, и еще хорошо, что не убили.

Началась жизнь в эмиграции. Об этом времени Володя пишет в своей книге «Автопортрет».

Первая часть книги посвящена детству, юности, молодости, становлению. Во второй части отражена жизнь в эмиграции.

Язык писателя резко меняется. Войнович становится раздраженным, всем клеит ярлыки: Солженицын – противный, Копелев – неумный, Ленин – глупый. Я готова согласиться, что Солженицын временами бывал противный, как и каждый человек. Насчет Копелева – не знаю. Но назвать Ленина глупым…

Мы привыкли слышать, что Ленин – гений человечества. Может, не гений, но и не дурак. Дурак и глупый – не одно и то же. Но рядом.

Я поняла, что Володю раздражала эмиграция и вся жизнь там. Ему нужна Россия, русские друзья, русские безобразия, ему надо устанавливать справедливость, противостоять.

Володя Войнович – человек действия, а просто хорошо кушать и быть спокойным – ему не подходит. Скучно. Образуется много свободных валентностей.

Пришел Горбачев и привел с собой перестройку. Владимиру Войновичу вернули российское гражданство. Пригласили в Москву.

Состоялась встреча в Доме литераторов. Я помню это столпотворение. Толпа народа осаждала зал. Все места заняты. В проходе стояли, как в метро. Не протолкнуться.

Володя появился в твидовом пиджаке. Седой, но не старый, пятьдесят с небольшим. Для мужчины – это расцвет.

Володя отвечал на вопросы. Был остроумен, артистичен, любо-дорого смотреть.

Ирина мелькала фоном – в чем-то темненьком, со вкусом. Никаких видимых следов торжества не было заметно. Скромность украшает человека, как известно. Ирина и Володя были скромны, хотя внутренне торжествовали. Налицо признание, понимание. А они так долго к этому шли и так много претерпели.

Манера письма у Володи изменилась за эти годы. От иронической интонации он перешел к откровенной сатире. Тяготел к Гоголю, к Салтыкову-Щедрину. Правозащитник стал перевешивать в нем художника.

Я – сторонница его ранней прозы: сочетание личного и социального. Сатира мне не близка. Я не понимаю, зачем нужна такая литература, которая включает не душу, а только мозги? Игра ума.

Однако я могу и ошибаться.

Что меня удивило в западной жизни Володи и Ирины – их непрактичность. Были периоды, когда Володя оказывался богат. «Чонкин» пользовался громадной популярностью, его печатали самые крупные издательства Европы и Америки.

Володя мог купить себе дом. Он получил гражданство в Германии – все карты в руки. Но нет. Ничего не купил. Снимал в Мюнхене две квартиры – для себя и для дочери. Она уже выросла, у нее своя жизнь и должно быть свое отдельное пространство. Аренда жилья в Европе – дело дорогое. Каждый месяц огромная сумма улетала в форточку.

Однажды я поинтересовалась у Володи:

– А куда ушли твои гонорары?

– Ирина любила дорого одеваться, – объяснил Володя.

Я знаю, что такое дорого одеваться. На одежду уплывают целые состояния.

Ирина посещала фирменные магазины, покупала очередной костюмчик, через месяц он ей надоедал, она отсылала костюмчик в Москву подружкам. Подружек много. В Москве ничего не достать, а для Ирины такая услуга – в удовольствие. Отдавать всегда приятнее, чем получать.

У птицы есть гнездо, у зверя есть нора, а у человека должен быть дом. Человек тоже должен гнездиться. Ирина это игнорировала. Она много работала по своей основной специальности.

Однажды мы вместе оказались в Сочи на кинофестивале. Ирина приехала из Германии вместе с Володей.

Фестиваль располагался в гостинице «Жемчужина». На первом этаже – замечательные магазинчики, торгующие за доллары.

Я выбрала себе платье. Стала мерить. Ирина сказала:

– Очень удобная вещь: можно пойти в гости и на работу, а если устанешь, то можно полежать, оно не мнется.

Я догадалась: Ирина имеет в виду перемену между уроками – можно полежать в учительской на диванчике.

Значит, она много работала и уставала.

Ирина была верной женой своему мужу, но особенно не заморачивалась.

Однажды Володя прилетел из Москвы усталый и голодный. Перелет занимает весь день.

Ирина приветливо поздоровалась, не отвлекаясь от своих дел. Она готовилась к урокам на завтра.

– А пожрать есть? – спросил Володя.

– Возьми в холодильнике.

Володя сунулся в холодильник. Там лежал дежурный сыр, еще какая-то мелочь.

Володя поставил чайник и сделал себе бутерброд.

– А она знала, что ты приедешь? – поинтересовалась я.

– Ну конечно. Я звонил.

– Странно… – отреагировала я.

– Да. Ирина – странная женщина. Я прожил с ней много лет, но так и не понял ее.

– А чего там понимать? Просто она тебя не любила. Позволяла себя любить, и все.

– Ну нет, – не согласился Володя. Ему было обидно такое мое предположение. – Все-таки она меня немножечко любила. Как умела…

Со временем супруги стали ссориться. Как поется в песне, «любовь бывает долгою, а жизнь еще длинней». Замечено, что любовь со временем изнашивается, как брюки. На целую жизнь ее не хватает. Привычка – враг страсти. А без страсти – какая любовь? Пенсионерская.

На очередном «Кинотавре» я застала Володю раздраженным, а Ирину – ровной, как всегда. Володя все чаще стал ездить в Москву, а Ирина привыкла к Мюнхену и к отсутствию мужа. Жизнь в Германии казалась ей более удобной.

Оля выросла и тоже стала преподавать. Она была носителем двух языков: русского и немецкого. Преподавала немцам русский язык. А может, наоборот. Я не в курсе ее жизни. Знаю только, что родители были влюблены в свою единственную дочь, а она – в них, в каждого по отдельности и в обоих вместе. Семья.

Все катилось своим чередом. Как вдруг Ирину пронзило дурное предчувствие. Она пошла ко врачу.

Врач осмотрел и сказал:

– Все в порядке.

– Ищите, – приказала Ирина.

Врач стал искать. И нашел. Обойдусь без подробностей. Началась борьба за жизнь.

В эти страшные месяцы любовь вернулась в полном объеме, значит, она никуда не уходила, просто спряталась под рутину дней.

Володя любил свою жену, как когда-то, в самом начале, – глубоко и нежно. Она казалась ему совершенной, как Нефертити.

Я попала в это время в Мюнхен. Меня пригласили для выступления.

В зале я увидела Ирину. Она была печальна, спокойна и прекрасна. В ее профиле действительно было что-то от древней фрески.

Я знала о ее болезни и удивилась: зачем она пришла на мое выступление? Не так уж это интересно. Потом поняла: она вытаскивала себя на люди, чтобы не оставаться дома со своими тяжелыми мыслями.

Ирина сражалась за жизнь долго и мужественно, но в конце концов устала. Болезнь оказалась сильнее. Володя служил ей как верный раб, выполнял все ее поручения, возил по врачам, исколесил всю планету в поисках живой воды.

Однажды приехали в Москву на прием к известному профессору-онкологу.

Профессор изучил ее снимки. Долго молчал.

Володя спросил:

– Можно нам поехать на юг?

– Конечно, – сказал профессор. – Почему бы и нет?

– А жареное мясо есть можно? Моя жена любит шашлык.

– Почему бы и нет? Шашлык – это самое полезное мясо. В нем сохраняются все витамины.

– А чего нельзя? – спросил Володя.

– Нельзя испытывать отрицательные эмоции. Все, что приятно, – все можно.

Когда вышли от профессора, Володя сказал:

– Видишь, все не так плохо. Поедем к морю. Ты окрепнешь. Профессор разрешил, тебе все можно.

– Ты не понял, – ответила Ирина. – Профессор дал понять, что мне уже ничего не поможет…

Ирина слегла. Володя всеми силами старался призвать ее к борьбе.

– Сопротивляйся, – умолял он.

– Нет. Я устала. Я буду умирать.

Ирина стала умирать. Володя не отходил от нее ни днем ни ночью. Он спал рядом с ней, чтобы Ирина не оставалась одна.

Она лежала в забытьи с закрытыми глазами. Однажды очнулась и сказала:

– Я была ТАМ.

– И как там? – быстро спросил Володя.

– Это трудно объяснить.

Ирина больше ничего не сказала.

ТАМ – другое время и пространство. И в нашем языке нет таких слов, которые могли бы передать это ДРУГОЕ. Но главное – это ДРУГОЕ есть. Пусть другое, но есть.

Ирина ушла спокойно, в полном согласии со всем, что происходит.

Хочется думать, что она ушла в другое пространство и ей там зябко без Володиной любви.

На сороковой день к Володе пришли друзья и попросили:

– Почитай любимые стихи Ирины.

Володя взял с полки томик Пушкина, и он раскрылся на той странице, где было любимое стихотворение Ирины.

Володя его прочитал. И понял: это Ирина раскрыла книгу на нужной странице. Она подала ему знак: «Я есть. Я тебя жду. Мне никто не нужен, кроме тебя…»

Она говорит ему все то, чего не сказала при жизни.

Светлана – третья жена Володи Войновича

А Володя – ее третий муж. Не так много – три смены блюда на пиршественном столе жизни.

Первый муж Светланы был начинающий врач. Сейчас суперспециалист, богатый, живет в Лондоне.

Второй муж – Томас Колесниченко, политический обозреватель газеты «Правда». Светлана встретила его в молодые годы, ей было двадцать восемь лет – возраст любви. Недолго думая Светлана обо всем объявила своему мужу и ушла от него навстречу новому счастью. Но Томас Колесниченко не торопился к решительным переменам. У него была семья, рос сын, к тому же политические обозреватели не разводились. Это было у них не принято, поскольку тормозило карьерный рост.

Светлана ушла от мужа в никуда. Все ее окружение не одобряло такого цыганского поступка. Светлана вполне могла сесть между двух стульев: от одного ушла, к другому не прибилась.

Но Светлана – человек цельный. Она не умела и не хотела двоиться, троиться. Ее вела любовь. А любовь, когда она настоящая, – не проходит, не слабеет и никуда не девается.

Томас и Светлана поженились в конце концов.

Началась жизнь-сказка.

Светлана умеет любить. Более того, у нее талант любить.

Как правило, женщина, получив любимого человека в собственность, приватизирует его и пускает все на самотек. Жизнь идет как идет.

Светлана – другое дело. Она пашет на свою любовь, служит ей. Она становится для мужа всем: любовницей, матерью, сестрой, подругой. Живет его жизнью, не забывая о своей.

Томас купался в ее любви и платил тем же. Однажды утром он сказал:

– Давай слетаем в Париж, купим тебе шубку.

И полетели. И купили.

Для этого нужны деньги и чувство. Было то и другое. Любовь не становилась рутиной. Светлана каждый день поливала эту любовь, как цветок. И она цвела. Не вяла.

Наступили лихие девяностые. Перестройка. Развал Союза. Дефолт.

Горбачев с пятном на лбу ездит по земному шару. Его все обожают, поскольку он разрушил «империю зла».

Простенькую Раису Горбачеву Запад называет «секси». В России ее не любят. Слишком высовывается. Жена Брежнева была скромнее.

Томас Колесниченко теряет работу. Все денежные накопления сказали: «Прощайте, больше не увидимся».

Денег не хватало даже на еду. Светлана и Том едят одну гречневую кашу, правда, под разными соусами. Но надо что-то делать. И тогда в Светлане проснулись гены ее предков – великих нефтепромышленников Лианозовых. Лианозовы – богатейшие люди планеты, но все их богатство было национализировано большевиками. Дед Светланы Мартын Лианозов отдал Ленину промыслы на Каспийском побережье.

Однажды мы ехали со Светланой по Москве. За окнами текли дома – серые, добротные, похожие один на другой.

– Это доходные дома Лианозовых, – мрачно проговорила Светлана.

В сущности, это были ее дома, но сейчас там жили российские граждане. Вот что сделала Великая Октябрьская социалистическая революция. Однако лианозовские гены перешли к Светлане по наследству, и никакая революция над ними не властна.

Светлана отрезала половину дачного участка. Построила на нем дом. И продала. Это оказались серьезные деньги. Начальный капитал. Она вложила его в ресторанный бизнес. А дальше: пошло-поехало…

Бизнесвумен (деловая женщина) – это особый талант плюс непрерывный труд. Только труд удерживает бизнес на плаву.

Было невозможно себе представить, что эта спокойная, миловидная женщина – мощный предприниматель, капитан на корабле, который знает, как рулить, чтобы провести корабль сквозь рифы, не разбиться и не сесть на мель.

Томас и Светлана воспрянули материально. Можно и дальше наслаждаться жизнью, какая бы она ни была. Но с деньгами – интереснее. Деньги придают дополнительную свободу и овевают запахом богатства.

Все проходит, и плохое и хорошее.

Однажды у Томаса заболела спина. Вызвали скорую. Приехали две коровы – медсестра и врач. Стояли в бездействии.

– Сделайте что-нибудь! – потребовал Том.

– А что? – промычали коровы.

– Ну хотя бы обезболивающий укол.

– У нас нечем.

– Анальгин в ампулах у вас есть? – спросила Светлана.

– Нет. Только в таблетках.

– А зачем вы приехали?

– Вызывали.

Томас ненавидел всякую халтуру и недобросовестность, от кого бы она ни исходила. Он взбесился и заорал на коров. Лицо Тома стало красным, он потрясал кулаками, выкрикивал гневные слова и вдруг замолчал. Обернулся к Светлане и сказал:

– Я умираю…

И умер. С ним случился адреналиновый шок, который вызывает паралич сердца.

Тома положили на диван. Прибежала домработница Оля, стала давить на грудь – делать массаж сердца.

– Не умирайте, не умирайте, – умоляла Оля.

Но Том уже не слышал. Его душа отлетела. Тело без души похоже на заколоченный дом, который не топят и в котором не живут.

Началась другая жизнь. Без любви, а значит, без смысла. У Светланы – чудесный сын и внук, но это молодая поросль, у них свои интересы и своя жизнь.

Светлана потемнела и погасла. Ничего не интересно, и есть одной не интересно. И спать одной – холодно, как в могиле.

Жизнь остановилась.

Светлане нужен был объект для любви. Любить и быть любимой – вот ее предназначение. Обмен энергиями: ее – к нему, а его – к ней. И тогда можно жить. А одиночество, когда ты никому и тебе никто, – это не жизнь, а так… непонятно что.

Светлана сидела и плакала. Слезы капали в тарелку с супом.

В это время я приходила к ней довольно часто. У меня сердце разрывалось от сочувствия. Хотелось помочь, но как?

Я вспомнила, что Володя Войнович овдовел. А чем черт не шутит?

Я позвонила и спросила:

– Как ты живешь?

– Я один, – ответил Володя.

– Ты не должен быть один. Ты сопьешься.

– Что ты предлагаешь?

– Ты должен жениться на красивой, богатой и доброй.

– А такие бывают?

– У меня такая подруга.

– Так ей, наверное, лет шестьдесят?

– Не знаю. Но выглядит на сорок восемь.

Когда-то Светлана была ослепительно красивой, и красота не ушла бесследно. Светлана выглядела значительно моложе своего возраста. Как уставшая девушка.

В детстве Светланы был такой случай: учительница по пению поставила ей пятерку в четверти, притом что у Светланы было полное отсутствие музыкального слуха. Нуль. Ее мама – оперная певица – удивилась: откуда пятерка? Она пришла в школу и спросила учительницу:

– Почему вы поставили моей дочери пятерку? Это непедагогично.

Учительница объяснила:

– Вы знаете, на моих уроках ужасная дисциплина. Они все скачут, вопят. А Светочка молчит. Вот за это я и поставила ей пятерку. За тишину.

Тишина осталась в Светлане на всю жизнь. И лично мне это нравилось, хотя я видела, что за тишиной, в глубокой глубине, – вулкан Везувий. И если он проснется, то мало не покажется. Тишина – это фон, на котором она пишет свою жизнь.

Тишина – это ум, это правильное воспитание и хороший вкус. И вообще, я не люблю шумных.

Археолог Шлиман вычислил в своей голове Трою, а потом поехал и открыл ее. Так и я: вычислила в своей голове союз Володи и Светланы. Каждый сможет дать другому то, чего у него нет.

Любовь – штука непредсказуемая. Но «надо ввязаться, а там посмотрим», как сказал далеко не глупый Владимир Ильич Ленин. Правда, Ленин имел в виду революцию. Но любовь – это тоже своего рода революция в жизни каждого.

Я позвонила Володе второй раз с этой же идеей.

– А как ты это себе представляешь? – спросил он.

– Ты придешь ко мне на обед, и Светлана зайдет.

– И что, вы будете меня рассматривать?

– Конечно, – сказала я.

– Мне это не подходит, – отказался Володя.

– Прежде чем отказываться, надо знать, от чего.

– Ну ладно. У меня будет в марте вечер встречи с читателями. Приходите.

– Куда?

– Проспект Мира. Дом Брюсова. В семь часов вечера.

Наступил март.

Мы поехали в Дом Брюсова. Была отвратительная погода переходного периода от зимы к весне. Никому не хотелось ехать знакомиться. Никто не верил в успех мероприятия. Но так всегда бывает перед удачей. Судьбоносные встречи происходят через «не хочу».

Мы послушали выступление. Володя был талантлив, обаятелен. Немножко старый, за семьдесят, но этот недостаток скрашивался умом, иронией и переставал иметь значение.

После выступления Володя подошел ко мне, коротко глянул на Светлану и сказал:

– Поехали в ресторан.

Значит, она ему понравилась.

Светлана стояла тихая, застенчивая, в голубой кофточке фирмы «Прада».

– Я сейчас вызову такси, – предложила девушка, ответственная за вечер.

– Не надо, – сказала Светлана. – Я на машине.

Мы вышли из Дома Брюсова. Машина Светланы стояла большая, округлая. В середине строгий шофер.

Это было эффектное зрелище. Абсолютная сказка: сумерки и карета-тыква.

Володя ловко влез на заднее сиденье и вжался в кресло, обитое белой кожей.

На Володе – тяжелое ратиновое пальто. Ратин – материал прочный, почти вечный, поэтому у Володи он задержался. Сейчас носят другие материалы – твид, кашемир. Ратин вышел из моды, если я не ошибаюсь.

Позже Светлана меня спросила:

– Тебе не кажется, что его пальто надо отпарить?

– Мне кажется, его надо выбросить в мусорный бак, – ответила я.

На Володиной голове сидела кепчонка. Голова у него большая, нужный размер подобрать трудно, поэтому кепка была мала и сидела на макушке.

Мы набились в машину, прихватив с собой девушку – устроительницу вечера, и отправились в ресторан Дома литераторов.

Вечеринка прошла оживленно.

Светлана помалкивала. Володя следил за ее реакциями. Они ему нравились. И Светлана нравилась. Она вообще имела свойство нравиться мужчинам.

Мы беседовали. Володя солировал, вспоминал почему-то свою первую жену Валю Болтушкину, тот эпизод, когда он метнул деньги, полученные за песню, а Валя ползала по полу, собирая купюры.

Ему было стыдно задним числом. Сегодня ему хотелось быть искренним.

Далее Володя пригласил Светлану в театр. Во МХАТ.

Светлана согласилась с некоторым энтузиазмом. Против МХАТа находился ее ресторан. Она поняла: можно будет просверкнуть.

Дальнейшее происходило без меня.

Они пошли в театр. Посмотрели спектакль. Потом зашли в ресторан Светланы. Официанты кинулись к хозяйке, выразили почтение. Потом начали метать на стол деликатесы. Светлана знала, что надо заказать.

Голодный Володя отведал карпаччо, паштеты, рыбу, которую до революции называли «белорыбица».

Володя ел и урчал, как кот. Это тебе не сардельки, которые мы ели в кафе на мосту.

Все кончилось тем, что Света и Володя съехались для дальнейшего совместного проживания. Это произошло довольно быстро.

Мы с Володей стали соседями. Жили на одной улице, которая называлась Восточная аллея. Он – в начале аллеи, я – в конце.

Ратиновое пальто Светлана не стала отпаривать. Она его выкинула в мусорный бак. Затем они с Володей отправились в универмаг «Москва» и купили ему весь гардероб: повседневное, выходное, спортивное. Далее был приглашен парикмахер. Володю перестригли и переодели, и я увидела перед собой преображенный образ. Если раньше это был солдат Иван Чонкин, то сейчас – стареющий миллионер Алекс (не помню, откуда взяла этот персонаж). Элегантный, респектабельный, дорогой ненавязчивый парфюм, приятно обнять.

Этот новый облик ему шел. Самому Володе было все равно как выглядеть. Светлана преобразила его для себя, чтобы легче было любить. И она его любила. Иначе она не могла бы жить с человеком под одной крышей.

Красивые, богатые и счастливые, они садились в свою машину и ехали куда-то в гости. Их все хотели видеть.

Это был хороший период. Может быть, даже лучший во всей Володиной жизни.

Володя отразил это в своих стихах:

Я жил нигде, я был ничей,

Немыт, небрит и неухожен.

О, Света, свет моих очей,

Кто мне послал тебя? Похоже,

Ответ на сей вопрос не прост,

Но и не сложен, потому как

Случайное схожденье звезд

Астрономической наукой

Покуда не подтверждено.

А что же это значит? Значит,

Что то, что было суждено,

Сложиться не могло иначе,

Как не могло и в срок другой.

И потому-то наша встреча,

Определенная судьбой,

Была отложена на вечер.

Но чем позднее, тем нежней

Любовь бывает и теплее.

О, Света, свет души моей,

Гляжу я на тебя и млею.

И помня, что к концу мой путь,

Надеюсь все же постараться,

Еще немного, хоть чуть-чуть

На этом свете задержаться.

Светлана сделала пристройку к дому. У писателя должен быть свой кабинет. На втором этаже – мастерская художника. Володя пишет картины. У художника должно быть свое пространство, где он создает и хранит свои полотна.

Далее Светлана строит Володе крытый бассейн. Володя не молод, за здоровьем надо следить, а что может быть полезнее, чем ежедневное плавание?

Домработница готовит диетическую еду из первоклассных продуктов.

Володя тоже вносит свой вклад. Гонит самогон. Он умеет, но как… Самогон чистый, как слеза, и пьется легко, как воздух. И не пьянеешь, только лучше видишь и лучше слышишь. Сосуды прочищаются.

Но главное – не жизненные удобства. Главное – любовь.

И судьбе опять скажу спасибо

За подарок мне в конце пути.

Не могу представить, что могли бы

Мы с тобой друг друга не найти.

Жил бы я, как бедная тетеря,

Был бы быт мой скучен и убог.

Говорят, что в бога я не верю,

Но любовь, я верю, это Бог.

Володя влюблен. Я это видела своими глазами. Однажды мы пошли гулять втроем. Светлане понадобилось отойти к подруге. Она удалилась. И Володя вдруг сдулся, как воздушный шарик, который проткнули. Ему все стало неинтересно и не нужно: ни берег реки, ни небо, ни тропинка под ногами. Ничего.

Завистники шуршали за спиной, дескать, Володя – примак. Примаком называли в деревне мужика, который проживал у жены. Это считалось стыдным.

Зависть – как вирус. Охватывает людей и треплет. Можно понять: наше поколение доживает, а Светлана и Володя – живут полноценно и молодо.

Не хватало общих детей. Завели собаку. Порода – джек-рассел-терьер. Назвали Нюша. Володя не спускал ее с рук. Нюша – красавица, все понимающая. С ней можно разговаривать. Она реагирует ушами.

Володя связан с ней душевно и тактильно. Все время гладит.

В любви к Нюше сказывалась потребность во внуках, но внуков не было. У Володи – трое детей. Никто не обзавелся семьей.

Старшая дочь Марина умерла рано. Ей было едва за сорок. Подробностей не знаю. Знаю только, что она вышла на балкон, ей стало плохо, она упала и умерла. Сквозняк прикрыл балконную дверь, Марину долго не могли найти. Квартира пуста, выйти на балкон никому не приходило в голову.

Паша – брат Марины – пришел в очередной раз, потянул балконную дверь. Она открылась. На балконе лежала мертвая Марина, запорошенная снегом. Паша заплакал.

Хоронили Марину втроем: Володя, Светлана и Паша.

Среди прочих талантов у Светланы доминировал талант любви. Что это значит? Жить жизнью любимого человека, учитывая все его изгибы. Она подобрала Володю, как замерзшую птицу. Отдышала его, отогрела, положила за пазуху, и он воспрянул для жизни. Живи и радуйся. И время не властно.

Светлана тщательно следила за здоровьем мужа. Встала необходимость удалить желчный пузырь. Светлана привезла Володю в Центральную клиническую больницу.

Прошли в палату. Расположились. Володя достал рукопись, подключил компьютер. Высыпал на стол гигиенические принадлежности: мыло, зубная паста, крем для бритья.

Явился врач – грубоватый хирург. Коротко глянул по сторонам и сказал:

– Мужчина, что вы раскидали свое барахло? Нельзя аккуратно сложить? Вы все-таки не дома, мужчина.

Светлана свирепо поглядела на хирурга и вышла из палаты.

Нашла кабинет главврача.

– Мы от вас уходим, – объявила она главврачу.

Тот ничего не понял.

– Войновича знает весь мир. Что, трудно выучить его имя-отчество? Владимир Николаевич его зовут! Легко запомнить: Владимир Николаевич, а не «мужчина», как в очереди за водкой. Никакого уважения. Противно находиться. Мы уходим. До свидания.

Она вышла и хлопнула дверью.

Неуважение к себе она бы легко снесла, но Володя…

Главврач тут же позвонил хирургу по телефону и сделал ему втык. С потерей пациента больница теряла немалые деньги, так что хирург получил двойной втык – за хамство и за материальный ущерб.

Когда Светлана вернулась в палату, хирург был смущен.

– Мы уходим, – сказала Светлана.

– Да что вы в самом деле… Какая вам разница, «мужчина» или «Владимир Николаевич»? Я хирург – золотые руки, я сделаю вам операцию, и вы уйдете домой. Ведь это главное, а не цирлих-манирлих. Что вы цепляетесь к ерунде?

Хирург не мог себя перестроить на нужную интонацию. Хирурги – люди конкретные и грубые. Они привыкли резать и ремонтировать людей, как машины.

Светлана собрала «барахло», прихватила растерянного Володю и покинула «кремлевскую больницу». Определила в другую больницу, тоже хорошую. Обеспечила определенные условия: отдельная палата, суперхирург.

Операция прошла успешно. Светлана восстанавливала Володю, настраивала его как рояль, добиваясь чистого звучания.

Однажды мы со Светланой поехали в Марианске-Лазне. На водопой. Там какие-то особые целебные воды.

Володя в это время находился в Мюнхене, навещал дочь. И вдруг, или не вдруг, он сел на машину и рванул в Марианске-Лазне. Дорога занимала пять часов. У Володи больная спина. Больной спиной писатель расплачивается за годы сидячей работы.

Володю не смутили пять часов за рулем в одной позе. Он полетел на крыльях любви, как молодой тетерев в брачный период. И приехал ближе к вечеру с окаменевшей спиной. Еле разогнулся. Спрашивается, зачем было ехать? Все равно через неделю они вернулись бы в Москву. Мне непонятно. А ему понятно. Бывает, что заключенный бежит из тюрьмы за месяц до освобождения. Своим побегом он серьезно увеличивает срок заключения, но не может дождаться. Так и Володя. Не мог дождаться.

У Тютчева есть строчки: «О, как на склоне наших лет нежней мы любим и суеверней…» Это совпадает со строчками Владимира Войновича: «Но чем позднее, тем нежней любовь бывает и теплее».

Видимо, обоих поэтов настигла поздняя любовь, и они знают, о чем говорят.

Единственная ложка дегтя в бочке меда – ревность дочери Оли. Она хотела, чтобы отец принадлежал только ей и больше никому. Казалось бы, дочь должна радоваться счастью отца. Но нет. Оля воспринимала новый брак как предательство. Отец изменил ей и ее матери. Он должен был остаться верен памяти Ирины. Оля всеми силами старалась выдрать отца обратно. Володя страдал. Он обожал свою дочь, но и без Светланы жить не мог. Володя хотел любить и быть любимым.

Светлана изо всех сил старалась понравиться Оле, дарила ей дорогие подарки, принимала в своем доме. Но Оля была неподкупна. Подарки брала, а спасибо не говорила. Держала дистанцию.

Светлана не из тех, кто будет прогибаться. Она себе цену знала. И если Оля не воспринимает Светлану, то и Светлана ответит тем же. В воздухе повисла холодная война.

Однажды Светлана проснулась среди ночи. Мучила жажда. Она спустилась со второго этажа и увидела Володю. Он сидел за обеденным столом и плакал.

Ночь. Пустой дом. Седой, плачущий старик.

У Светланы перевернулось сердце. Она любила Володю, но как можно соединить несоединимое?

Неродные дети – неудобство повторных браков.

У Чехова есть повесть «Рассказ неизвестного человека». В повести герой-революционер должен убить генерала Орлова и для этого селится у его сына под видом слуги. В жизни героя происходит много событий: любовь, болезнь, рождение ребенка, чужого, но бесконечно любимого. Все это меняет героя, и он уже не хочет быть революционером, не хочет никого убивать. Он жаждет простого мещанского счастья. Жить – и больше ничего.

Нечто похожее могло случиться и с Владимиром Войновичем. В прошлой жизни он был правозащитником, рисковал, был выдворен из страны. Сейчас – другое время. Володя постарел, живет в раю, плавает в бассейне, любит и любим. Зачем ему рисковать, тем более в его третьем возрасте? Не хватает, чтобы его кинули на нары.

На дворе – другое время. Прежних безобразий нет. Но есть новые.

Я задавала себе вопрос: проявится ли его социальный характер или уйдет в прошлое, как у чеховского героя?

Проявился. Володя – тот же, что и был. У него потребность изменить мир к лучшему. Восстановить справедливость. Он совершенно не выносит несправедливости, а она была, есть и будет.

Казалось бы, сидишь за забором и сиди. Пиши свои книги, тем более у тебя есть кабинет. Рисуй свои картины – у тебя есть мастерская. Никто тебя не трогает, и ты никого не трогай. Но это не для Войновича. Он пишет свои поздние книги: «Малиновый пеликан», «Фактор Мурзика».

Володя миновал восьмидесятилетний рубеж, но пишет. Батарейка в нем еще чикает. Энергия не иссякла. Творчество – своего рода наркомания. Подсаживаешься и уже не можешь слезть с этой божественной иглы.

«Малиновый пеликан» – это памфлет для промывания мозгов. «Фактор Мурзика» – то же самое. Владимир Войнович вскрывает язвы нашей жизни, ведь кто-то должен это делать. И Войнович берет на себя привычную миссию правозащитника.

Таких людей уважают и ценят. Войновича приглашают в другие города, на другие континенты. Он ездит, собирает залы.

Власть его не преследует, но и не поощряет.

На юбилеи значимых лиц, как правило, присылают телеграмму за подписью президента. Володя получил телеграмму за подписью второй леди, поскольку первой у нас нет.

Светлана Медведева, жена второго лица в государстве, прислала Войновичу вежливое сдержанное поздравление. Войнович ответил второй леди, как частному лицу, называя ее «Светочка». Это все равно как если бы английскую королеву называли «Лизонька».

Текст ответного письма он опубликовал в «Фейсбуке», каждый, кто хотел, мог прочитать.

У меня характер не социальный. Я стою в стороне от политики, я мало что в этом понимаю. Но если бы все были такими, как я, общество не могло бы развиваться, продвигаться вперед.

У Максима Горького был герой по имени Данко, который разрывал грудь, поднимал свое сердце, как факел, и вел народ к свободе. Задолго до Горького жил такой парень – Спартак, который тоже вел рабов к свободе.

Видимо, во все времена нужен кто-то, кому не все равно, кто не сидит за забором.

Еще существовал неугомонный Моисей, который сорок лет водил евреев по пустыне и вывел к Земле обетованной.

Владимир Войнович, конечно, не Моисей и не Спартак, но он – Войнович. Правозащитник, в одной связке с Сахаровым.

Такие люди необходимы в обществе, тогда в него поступают чистые струи и оно не становится болотом. В противоположном случае – стагнация. Мы это уже проходили.

У Владимира Войновича было трое детей. От первого брака Марина и Паша. От второго – Оля.

Марину я никогда не видела, Пашу знала хорошо. Мы познакомились с ним на фестивале «Кинотавр». Володя был приглашен на этот праздник жизни и взял Пашу с собой.

Фестиваль проходил в Сочи, в первые две недели июня. Солнце, море, красивые актрисы, суета сует и ярмарка тщеславия. Пьющие пили, гулящие гуляли, деловые люди запускали новые проекты.

Воздух был напоен морем, сексом, вспыхивали романы, многие из которых заканчивались свадьбами.

Я ездила на «Кинотавр» каждый год, иногда как член жюри, чаще как гость.

С приходом Ельцина финансирование увяло. Я помню, как Олег Янковский в белом костюме сидел возле телефона и обзванивал банки, просил деньги на открытие фестиваля. Денег не дали.

Банкет выглядел позорно. Столы накрыли как для бомжей: молодая картошка – по три штуки на брата – и шпротный паштет. Все.

Шпротный паштет – это головы и хвосты, перекрученные через мясорубку. Это даже не шпроты. От шпрот – только запах.

Столы ставили на пять человек. За моим столом сидел знаменитый хирург К. Он был приглашен как ВИП, особо важная персона. В ожидании банкета никто не обедал.

Я помню глаза этого хирурга при виде угощения. Они у него вылезли на лоб и там и остались. На лбу.

В конце зала за длинным столом сидели бандиты с цепями и крестами. Брюнеты. Это была карачаевская группировка. Им нравилось «гулять» с актрисами.

Пахана группировки звали Аслан. Кто-то из окружения Аслана ткнул пальцем в мою сторону и сказал, что я – автор фильма «Джентльмены удачи». Аслан подозвал официанта и велел передать на наш стол черную икру. Официант принес глубокую салатницу, наполненную черной икрой.

Глаза хирурга поднялись еще выше. Мы ели икру ложками.

Бандиты правили балом. Такое было время.

После банкета Аслан отправился в казино. На фестивале работало казино. Между игровыми столами бродила юная красавица Вера – дочка знаменитого режиссера. Режиссер играл, а Вера просто присутствовала. Хотела быть рядом с папой.

Аслан приблизился к Вере и ущипнул ее за тугую попку. Вера недолго думая влепила Аслану пощечину. Бандиты такое не любят. Лицо – неприкосновенно.

Подскочил папа-режиссер. Завязалась драка. Бандиты дерутся лучше, чем кинорежиссеры.

Тогда возник Георгий Данелия, он тоже играл, крутил рулетку.

Данелия взял Аслана под локоть и вежливо вывел его из игорного зала.

Аслан подчинился. В Данелии было что-то от пахана.

– Ты как себя ведешь? – строго спросил Данелия.

– А как? – не понял Аслан.

– Почему руки распускаешь?

– А что я такого сделал? – удивился Аслан.

– Лапал Веру.

– Если женщина ходит ночью одна, без мужчины, значит, она проститутка и она хочет, чтобы ее лапали.

– Она дочь известного человека, который дружит с Ельциным, – мягко растолковал Данелия. – Он Ельцину пожалуется, тебя посадят в тюрьму. Ты хочешь в тюрьму?

– Что же мне делать? – испугался Аслан.

– Уезжай в соседнюю гостиницу и сюда ни ногой. Когда фестиваль разъедется, тебе сообщат.

Аслан исчез.

На другой день я вышла на балкон, стала смотреть вниз. Увидела: шагает Данелия походкой полководца, выгнув спину, а вокруг него мельтешит обезглавленная карачаевская шушера. Картина: Сталин в окружении политбюро.

В каждом режиссере сидит Сталин. Не расстреливает, но повелевает.

Кинофестиваль – это государство в государстве. Есть своя элита и свои неприкасаемые, в том смысле что к ним не хочется прикасаться. Их по-разному селят в гостинице, по-разному кормят.

Есть дорожка славы, буквально как на Каннском фестивале.

Но вернемся к Паше. Паша очень походил на своего отца, точно с таким же голосом и манерой говорить. Вылитый отец – минус его талант и минус его заработки. Единственный козырь – сын Войновича.

С этим своим единственным козырем он влюбился в актрису Наташу Е. У Наташи была большая грудь, как два футбольных мяча. Она не скрывала свое богатство и расстегивала на кофточке пять верхних пуговиц.

Паша сошел с резьбы. Неотступно следовал за Наташей, не в силах отвести от нее страждущих глаз. Наташу смешила Пашина самоуверенность. Где он? И где она?

Наташа ждала арабского шейха с нефтяными скважинами и с пригоршней бриллиантов, а не стодвадцатирублевого архитектора.

Паша страдал. Я его поддерживала. Я говорила:

– Ну что, ты не найдешь себе такое же вымя?

– Такое нет, – серьезно отвечал Паша.

Ирина, жена Володи, ходила мимо Паши с каменным лицом. Паша в ее глазах практически дворняга, сын беспородной Болтушкиной.

Паша все чувствовал и страдал. Его накрывала низкая самооценка, а ничто так не ранит в молодые годы, как низкая самооценка. Развивается комплекс неполноценности.

Фестиваль подошел к концу.

Праздновали закрытие. Для этой цели выкачали всю воду из бассейна. Разместили в яме маленький оркестр. В пустом бассейне устроили танцы.

Я подошла к краю бассейна, увидела пляшущего Пашу.

Он справлял свое поражение. Это был танец-отчаяние. Паша прыгал, как ребенок, махал над головой руками. Вокруг него ловкие мажоры красиво крутили телами. Их жизненная дорога шла в гору. У них было прекрасное настоящее и будущее. А Паша – подранок. Ни настоящего, ни будущего. Все жизненные успехи вычерпал знаменитый отец. А Паша – просто сын Войновича. И это все.

Он махал над головой руками, как будто отгонял пчел. Неловко скакал и при этом смотрел вниз, под ноги. Он не знал себе цены и был глубоко несчастен, особенно в минуту всеобщего веселья.

После смерти старшей сестры Паша переехал в ее трехкомнатную квартиру. Свою однокомнатную продал. На вырученные деньги купил маленькую квартирку в Черногории, на берегу моря. Его манили корни предков.

Владимир Войнович говорил: «Гордиться своими предками так же глупо, как и своей национальностью. Но знать свою родословную по крайней мере интересно».

Паша тщательно изучил свою родословную начиная с 1325 года. Родоначальником фамилии был некто Воин, зять сербского короля Стефана Дечанского.

Воин был самой важной персоной в роду, но и после него были люди, прославившиеся на том или ином поприще. Иво Войнович – самый известный сербский писатель и драматург. Были также генералы, адмиралы и даже венецианские дожи.

Марко Иванович Войнович – один из основателей Черноморского флота. Екатерина II его высоко ценила.

Паша погрузился в историю своего рода. Он водил экскурсии, читал лекции. Его знал весь город. Пашу уважали. Гордились его присутствием.

Паша полюбил свою новую жизнь. Его самооценка выросла. Прошлая жизнь ушла в прошлое.

Время от времени Паша приезжал в Москву, навещал отца.

Паша стал красивее, чем в молодые годы. Он похудел и загорел. Я не понимала, почему он одинок. Я его спрашивала:

– В чем твое счастье?

– Утром выхожу из дома. Лето. Пальмы. Море. Вот и счастье.

Паша не женился, не завел семьи. Видимо, не нашел такую же грудь, как у Наташи. Такие действительно трудно найти.

Паша питался свежей, недавно пойманной рыбой, дышал морским воздухом, пил чистую воду. Работал как архивариус, погружался в историю, как в науку, не вылезал из компьютера. Эта жизнь ему нравилась и казалась гармоничной, как чистая вода.

Приезжая в Москву, Паша останавливался у Светланы. Светлана ему очень нравилась – закрытая, скромная, красивая.

Каждое утро появлялся шофер и увозил Светлану куда-то в зиму, в осень, в весну. Вечером она возвращалась. Где была? Что делала? Никто не спрашивал. Она не рассказывала, но очевидно, что рулила, руководила, проверяла. Если ослабить бдительность, разворуют в одночасье.

Паша восхищался Светланой как личностью и был благодарен за отца, в отличие от Оли. Третий возраст Володи протекал в раю. Вся жизнь в доме подчинялась его интересам. Такого не было раньше никогда. С Валей – нищета. С Ириной – эмиграция. И только со Светланой – покой, творчество и любовь.

Паша радовался за отца, а Оля – злилась. Почему? Оля росла залюбленной, заласканной – все для нее. И отец – для нее. А Паша выживал, как волчонок в лесу. Ему не на кого было рассчитывать ни в юности, ни в зрелости. Паша любил отца как человека, как отдельную личность, а не как бесплатное приложение. В глубине души Паша обижался на отца за несправедливое распределение любви к своим детям: Оле – все, а ему, Паше, объедки со стола. Иногда он озвучивал свою обиду. Володя оправдывался. Писал Паше письма. Зависел душевно. Страдал.

Через какое-то время Паша уезжал в свою Черногорию к своим предкам. Их накопился целый взвод, с ними было очень интересно, гораздо интереснее, чем с живыми современниками. Черногория – мир Паши и его место на земле.

В одно хмурое утро Светлану разбудил телефонный звонок. Звонил представитель российского посольства в Черногории и сообщил, что Павел Владимирович Войнович скончался. Вскрытие показало: инфаркт.

Светлана едва удержалась на ногах. Через час из своей комнаты вышел Володя. Они, как правило, вместе завтракали, пили кофе.

Володя посмотрел на Светлану и спросил:

– Что-то случилось?

– Плохие новости, – ответила Светлана.

– Нюша? – испугался Володя. – Она попала под машину? Ее загрызла большая собака? Что? Не молчи…

– Паша умер, – выговорила Светлана.

Володя закричал.

На другой день выехали в Черногорию. Надо было забрать тело, Володя хотел похоронить сына в Москве. Но Светлана уговорила мужа похоронить Пашу в Черногории. На городском кладбище стояла усыпальница Войновичей, и было логично упокоить там потомка великого рода.

Паша сам по себе не был великим продолжателем фамилии, но это не важно. Потомок есть потомок.

И еще одно обстоятельство: Светлана хотела оставить тело на месте. Везти его с собой – значило длить Володины страдания. А он страдал безмерно. На него невозможно было смотреть.

Светлана видела состояние мужа и старалась уберечь его. Не пустила на опознание. Пошла сама. Одна.

Ее провели в какой-то темный холодный подвал, который трудно назвать моргом. Нечто запущенное, жуткое, средневековое.

Стали выдвигать ящики с трупами. Светлана увидела знакомый затылок и сказала:

– Паша…

Ее вывели из морга. И вдруг Светлана засомневалась: а он ли это?

Пришлось идти второй раз. Ее никто не сопровождал. Пришлось все делать самой: выдвигать и разглядывать.

После этого Светлана еле стояла, еле дышала, но все довела до конца: опознала, купила дорогой лакированный гроб, в таких гробах хоронят президентов. В этом широком жесте Светлана выразила уважение к Пашиной жизни и свою любовь к Володе.

Когда дело дошло до погребения, выяснилось, что вход в усыпальницу узкий. Гроб не влезает.

Рабочие ритуальной службы живо нашли решение: они вытряхнули тело Паши из гроба, вложили его в пластиковый черный мешок и засунули в фамильный склеп. Гроб остался в стороне.

Рабочие знали, что с ним делать: вернуть обратно, а деньги поделить между собой.

Светлана с ужасом смотрела на происходящее. Что-то пыталась сказать, но ее не понимали либо делали вид, что не понимают.

Володя, к счастью, ничего не видел. Он стоял в стороне, беседовал с мэром города. Мэр приехал, чтобы встретиться с московской знаменитостью, выразить соболезнования.

Вернулись в Москву. Светлану преследовала мысль: почему нельзя было вырыть могилу рядом со склепом и похоронить нормально?

Бедный Паша… Ему не везло всю жизнь и после жизни. Он как будто притягивал к себе неудачи.

Нюша встретила Володю с восторгом. Она неотступно бегала за ним и что-то выговаривала на собачьем языке. Я думаю, она говорила: «Как ты мог так долго отсутствовать, когда я ТАК тебя люблю…»

Позвонила Оля и потребовала, чтобы отец прилетел в Мюнхен. Володя попросил отсрочку, но Оля настояла. Она не привыкла к слову «нет». Смерть брата ее не впечатлила, они практически никогда не общались.

В Мюнхене Володя слег в больницу с воспалением легких. Его иммунитет был подорван и не справлялся с болезнью. После больницы Володю отправили на реабилитацию. В Германии медицина сильнее, чем в России, и Света была относительно спокойна за Володю.

Володя скучал. Просил Светлану приехать. Она приехала в Германию и какое-то время провела с Володей в реабилитационном центре. Светлана думала, что центр – это храм, но оказалось – богадельня: старые немцы на инвалидных колясках. Тем не менее Володю подлечили, подремонтировали. Он чувствовал себя неплохо.

Стояла золотая осень. В доме – окно во всю стену. Стекло вымыто до блеска, и казалось, что стекла нет вообще. Золотая осень стояла прямо в комнате.

Какое счастье оказаться дома…

У Светланы в это время гостила десятилетняя внучка Сашенька. Ангел. Она бегала по дому, стуча пяточками. Нюша лаяла. Светлана мягко журчала по телефону. Привычная жизнь возвращалась в дом.

Володя уткнулся в компьютер. Неожиданно у него закружилась голова.

– Я вызову врача, – предложила Светлана.

– Не надо, – отказался Володя. – Мне лучше.

Светлана все-таки вызвала поселкового врача, который обслуживал наш дачный поселок и жил неподалеку.

Володя лег на диван и потерял сознание.

Соседка, зашедшая в гости, подскочила к Володе, стала массировать его сердце. Умоляла: «Не умирай…»

Володя не слышал.

Сашенька подбежала к любимому Володе, обхватила его голову и стала целовать лицо. Слышал ли Володя эти прикосновения или ему казалось: это ангелы ласкают его, встречая? А может быть, Володя искал глазами Пашу. И нашел. И шел к нему, улыбаясь. И Паша тоже был рад. Он все простил отцу. Сбросил груз с души.

Врач все не появлялся. Потом позвонил и сказал:

– Я заблудился. Я забыл, где вы живете.

– Он уже умер, – глухо сказала Светлана и положила трубку.

Врач чертыхнулся и пошел домой.

Гроб выставили в Доме литераторов.

Народу собралось много. Толпа. Я пыталась разглядеть хоть одно официальное лицо. Тщетно.

– Никто не пришел, – сказала я соседке.

– Они не ходят, – отозвалась соседка.

Ходят, еще как… Но к Войновичу не пришли. Хорошо еще, что дали умереть своей смертью.

Но ведь Войнович – это эпоха. Какой смысл обижаться на эпоху? Могли бы и прийти. Но Володе это – безразлично. И раньше было все равно, а теперь и подавно.

Похороны прошли тепло и торжественно одновременно. Люди – цвет нации. Речи – глубокие и умные, а не казенное бла-бла… Искренние слезы. Изысканные поминки.

Как говорил Чехов в рассказе «Учитель словесности», «дай бог всякому так помереть».

Светлана смотрела на свой диван. Точно так же, как Володя, умер на этом диване Томас Колесниченко пятнадцать лет назад. Так же быстро, за полчаса.

Казалось, что диван – не просто диван, а какой-то монстр, который забирает ее любимых людей.

Светлана решила его выбросить, но потом передумала и отдала в перетяжку.

Диван обтянули коричневой замшей. Он стал другим. Как и ее жизнь…

Нюша сидит у порога и терпеливо ждет Володю. Она уверена, что он вернется. Не может не вернуться, когда она ТАК его любит…

Грузовичок

Мои соседи – семейная пара, он и она. Он – ученый, был номинирован на Нобелевскую премию. Правда, не получил, но стал знаменитым. Его показывали по телевизору.

Она – законченная сука, и даже хуже. Собаки такими не бывают. Очень плохой человек. Ей нравилось унижать людей, показывать свое превосходство, которого не было. Она считала, что если ее муж знаменитость, то и она на пьедестале. Она лучше всех.

Ученый жил с ней только потому, что был глуховат и не слышал, что она говорит. Не слышал и не слушал. Зачем? Не слушал и не смотрел. Он уже забыл, как она выглядит. Привык. Поэтому жили они очень хорошо. Он занимался своим делом. Она – своим.

Мужчины-бабники – это, как правило, бездельники. Свое пустое время они забивают оргазмами. Все-таки занятость и какая-то деятельность. А занятые мужчины увлечены своим делом. Дело для них – смысл жизни.

Жену ученого за глаза звали Кобра. И Катя какое-то время думала, что это ее настоящее имя. Потом ей объяснили, что кобра – змея, при этом самая ядовитая.

Катя – домработница. Она приехала из Молдавии вдвоем со своим мужем Вовкой. Работали вместе. Катя – в доме, на хозяйстве, Вовка – по двору: садовник, охранник, снабженец, ездил на базар за продуктами. Кобра отдала ему свою прошлую машину «жигули». Машина была старая и ржавая, но Вовка ее перебрал, смазал и старушка-«жигули» бегала, как молодая.

Вовка закупал продукты по списку. Воровать у Вовки не получалось. Кобра следила за каждой копейкой: проверяла по чекам, подозревала, оскорбляла, лучше не связываться.

Кате и Вовке по сорок пять лет. Они ровесники. Это была крепкая пара. Никогда не расставались и на заработки в Москву тоже поехали вместе.

В Молдавии ловить было нечего. Предприятия закрылись, работать негде. Можно, конечно, устроиться, но платят копейки. Надо быть полным дураком, чтобы работать за такие деньги.

Кобра, хоть и ядовитая, но платила тысячу долларов в месяц на двоих. Для Молдавии это много, как звезд на небе. Но недавно Вовка узнал, что хозяин соседской дачи платит своей семейной паре тысячу евро. Это на двадцать процентов больше. Вовка потерял покой. Почему ему пятьсот долларов, а рядом за такую же работу на двадцать процентов больше? И самое обидное то, что они с Витькой знакомы по Молдавии. Из одной деревни. И получается, что Витька-недоносок стоит дороже, чем Вовка – золотые руки.

Разговаривать с ученым бессмысленно. Он весь в своих формулах. Все хозяйственные дела вела Кобра. А Кобра тоже не будет вникать. Выгонит, и все. Скажет: «Мы никого не держим».

Можно уйти, но неизвестно куда и на каких условиях. Предложения превышают спрос. Наемных работников больше, чем хозяев. Вся Украина, Молдавия и Средняя Азия хлынула в Москву на заработки. Так что лучше держаться за свое место. Не стоит рисковать.

Вовка тем не менее нашел выход из положения. Он стал халтурить в соседних дворах. Частный дом требует мужских рук, тем более золотых. Нужно то одно, то другое: дерево свалить, забор поставить. Для Вовки нет ничего невозможного. Набегали хорошие деньги сверх зарплаты, так что Витька-недоносок отставал.

Катя сходила с ума. Она боялась, что Кобра застукает Вовку за халтурой и выгонит в одночасье. Вовка тратит свой рабочий день на чужих людей. Практически ворует хозяйские деньги. Кобра этого не потерпит. Но Вовка не мог пропустить живую копейку. У него была цель: грузовичок.

Вовка не собирался жить в рабстве у Кобры всю оставшуюся жизнь. Он сам станет фермером, но для этого ему нужен грузовичок. Вовка будет возить на базар арбузы и дыни, а когда кончится сезон – сдавать грузовичок в аренду. Тоже доход.

Грузовичок стоил пятнадцать тысяч долларов. Десять тысяч у них уже было.

Какое счастье – иметь цель и идти к своей цели.

Катя работала в доме не покладая рук. Если присаживалась на минуту, Кобра тут же возникала как из-под земли и спрашивала: «Отдыхаем?» Приходилось вскакивать.

Если Катя звонила по своему мобильному сыну Толику, Кобра опять вырастала и вкрадчиво интересовалась: «Разговариваем?» Катя вздрагивала и нажимала отбой.

Морковку в соус нельзя было резать кольцами, только соломкой. Если Катя ошибалась, Кобра вычитала из зарплаты всю стоимость обеда, включая мясо и воду. Вода тоже платная.

Катя и Вовка терпели эту жизнь только потому, что впереди маячил грузовичок.

Однажды Кобра приволокла откуда-то телегу и поставила ее в центре участка. Телеге двести лет, на таких ездили еще в 1812 году, убегали от Наполеона. Вовка решил угодить Кобре и в ее отсутствие отремонтировал телегу, обил ее жестью и покрасил в зеленый цвет. Телега стояла как новая, хоть запрягай лошадь и поезжай. А оказывается, вся изюминка состояла в том, что телега старая. Ретро. Музейная ценность. Кобра увидела реставрацию, взревела как иерихонская труба и вычла из Вовки месячную зарплату за нанесенный ущерб. Вовка плакал. Он хотел как лучше, а ему даже не сказали спасибо.

Но были и хорошие минуты.

Вовка и Катя жили в гостевом домике, отдельно стоящем. Спали вместе, под одним одеялом. Окна хлипкие, в них задувал ветер. Катя и Вовка плотнее прижимались друг к другу, и им было тепло.

Катя любила Вовку и отдалась ему до свадьбы. Скрыть грех не удалось, потому что стал расти живот. В животе вызревал сын Толик. Свекровь (мать Вовки) не разговаривала с Катей, поскольку презирала. Дать до свадьбы – позор несмываемый. Свекровь была дура старой формации и не разговаривала с Катей больше никогда, ни после свадьбы, ни после рождения Толика. Катю это задевало, но что поделаешь. Старших надо уважать, и она уважала через силу.

Сейчас, уехав из дома за тридевять земель, Катя легко вздохнула. Но возникла Кобра, не лучше.

Единственный раз Катя видела на ее лице человеческое выражение. Катя поставила под мойку мышеловку, а именно картонку, намазанную липким клеем, и на картонку налипло шесть мышей – папа, мама и четверо мышат. Они не могли вытащить из клея свои тонкие лапки и отчаянно пищали.

Вовка пришел в дом, чтобы вытащить из-под мойки картонку со страдальцами. Спросил: «Ребята, как настроение?» Взрослые мыши осознавали свой конец, а маленькие ничего не понимали и пищали во все горло. «Плохое настроение», – заключил Вовка и посмотрел на Кобру. И очень удивился. Ее лицо было страдальческим. Она сочувствовала мышиной семье. Это единственный раз за весь год, когда Кобра стояла тихая и складка на ее лбу звучала по-другому. Это была музыка глубокого сочувствия и сострадания.

Вовка вынес картонку на улицу и выбросил ее в мусорный бак. Мыши были отправлены на произвол судьбы. Пусть как хотят, так и выбираются. Во всяком случае, еды там сколько угодно.

Несмотря на жизнь в рабстве, Катя была счастлива по-своему. Вовку не номинировали на Нобелевскую премию, но Катя все равно чувствовала себя на пьедестале, потому что любовь – это самый высокий пьедестал. От Вовки пахло свежеструганым деревом. Он говорил теплые слова и смотрел теплыми глазами. А впереди, как звезда пленительного счастья, мерцал грузовичок. И не надо будет ездить на заработки. Можно сидеть дома и процветать и никому не подчиняться. Была мысль – купить «газель» и возить людей в Москву и обратно. Но «газель» дороже, плюс куча справок и куча взяток. Пассажирские перевозки – это не то что перевозить арбузы. Другая ответственность. Если перевернется грузовичок – это материальный убыток. А перевернется «газель» с людьми – тюрьма. Решили остановиться на грузовичке.

Во сне Вовке снились дыни и арбузы и лента дороги, которая наматывалась на колеса грузовичка.

А Катя и во сне продолжала бояться того, что Кобра застукает Вовку. Подсознание выдавливало страх.

Питались Катя и Вовка самостоятельно. Экономили свирепо, но у Кати все вкусно, как в ресторане. Даже лучше. Однако все стоило денег. Даром ничего не давали. Предстояло жить в рабстве у Кобры полтора года, не меньше. А может, и два.

Деньги Катя складывала в серую сумочку из кожзаменителя. Там уже лежали десять тысяч долларов, завернутые в пищевой пакет. Эта пачка толщиной в палец грела душу, как солнце в зените.

Катя и Вовка перетащили в Москву своего сына Толика, вернувшегося из армии.

Толик устроился работать на стройку в бригаду с таджиками. Хозяин – брюнет, непонятного рода-племени. У хозяина было невыговариваемое имя-отчество. Имя начиналось на «я». Таджики звали его Яша. Так проще.

Прораб – жадный хохол. Кормил только куриными частями: крыльями, шеями и головами. Суп получался мутный, но куриный запах присутствовал.

Иногда таджики затевали плов на костре. Угощали прораба. Он жрал большой ложкой, а таджики ели руками.

Таджики не халтурили, работали хорошо. Не пили. Молились. Расстилали коврик, и – вперед: «Бисмиляй, рахман, рахим…»

Дом ставили деревянный. Бревна везли из Сибири. Особое дерево. Не гниет. Практически вечное.

Между бревнами клали натуральную паклю, а не современные аллергенные материалы. Дом получался экологически чистый, полезный для здоровья.

Катя страдала оттого, что Толик далеко, на другом конце Москвы. Как он там спит? Что ест? Чем укрывается?

Катя любила сына страстно, с первой минуты его появления на свет. И даже раньше.

Помнила каждую мелочь. Например, он трехлетний обжег палец и ходил с поднятым пальчиком, подвывая. Катя дула на пальчик.

А еще помнила, как однажды надела на Толика красный комбинезончик и отправила его гулять с бабушкой, а сама – в магазин по хозяйству.

Был февраль. Гололед. Толик увидел на улице Катю и рванулся к ней. И поскользнулся, грохнулся, рассек губу о мерзлую землю. Пошла кровь. Его зубки стали розовыми от крови. Толик заплакал, но подхватился и рванул к Кате. Соскучился. Не мог без нее ни минуты. Катя качнулась к сыну навстречу, подхватила на руки, подняла, жадно всматриваясь в драгоценное личико со светлой челочкой.

Плачущий, пострадавший, преданный…

Эта картинка запечатлелась в ее сознании. Время ее замуровало, как муху в янтаре. В Кате никогда не ослабевала любовь к Толику, и как бы он ни вырос, все равно оставался маленьким – тем самым с розовыми зубками, плачущим и верным.

Иногда, став постарше, вопил на весь дом: «Шо-ко-лад-ку!!»

И Вовка начинал вертеться, как собака вокруг своего хвоста, – где взять ребенку шоколадку? И находил выход. Любил сына больше, чем себя.

Толик вил из отца веревки. И ему разрешалось. Вей, вей, только будь…

За полгода дом сложили. Дом высился среди елей, как декорация к сказке: медово-желтый, похожий на терем. Толику в нем не жить, но приятно смотреть. Приятно и гордо, когда участвуешь в хорошем деле.

Подошло время рассчитываться.

Яша договорился с прорабом, прораб договорился с полицией. Менты прислали полицейский наряд. Таджиков накрыли рано утром, проверили документы. Регистрации ни у кого нет. Все сроки нарушены. Результат – депортация. Таджиков сгребли – и на вокзал. Без единой копейки, разумеется. Это был замысел Яши. Деньги, положенные за работу, останутся в кармане у Яши. Часть уйдет на взятки полиции. И хохлу, разумеется.

Яшин план удался: приехали, проверили, сгребли, депортировали на родину.

Таджики покорились. Но очень быстро вернулись обратно в полном составе.

Подробностей не знаю, но в общих чертах известно. Бревна, привезенные из Сибири, не гниют, но горят хорошо. Язык пламени взметнулся до луны. Терем горел всю ночь. Пожарные машины не могли даже приблизиться. Пожарные просто стояли и смотрели. Когда все прогорело, открылась картина апокалипсиса, как будто упал Тунгусский метеорит. Ели вокруг обгорели дочерна и полегли.

На другой день окрестные жители видели Яшу. Он сидел на пепелище, опершись локтем о колено, уронив голову на руку. Как скульптура Родена. Может, плакал, может, считал деньги. Убытки оказались больше прибыли от сэкономленных денег. Как у Пушкина, «не гонялся бы ты, поп, за дешевизной».

Окрестные жители Яше не сочувствовали. Были на стороне таджиков.

Толик в эту ночь спал в вагончике и не слышал, как вернулись таджики и шуровали с канистрами.

Когда начался пожар, вагончик накалился. Толик еле ноги унес из этой раскаленной духовки. Он вместе с пожарными стоял в отдалении и смотрел, как бушует огонь, как страстно вырывается энергия. Это была объединенная энергия человеческого труда и человеческого гнева. И все уходило в небо огненным столбом.

Толик вернулся к родителям. От его одежды воняло бензином. Катя и Вовка были счастливы, что получили сына – целого и невредимого. И одновременно разочарованы. Толик вернулся без денег, а родители рассчитывали на его заработок. Грузовичок, как ненасытный зверь, поглощал все доходы. Но при этом был любим, как прожорливый ребенок. Пусть ест, только будет.

Вовка увидел на картинке грузовичок фирмы «Мерседес-Бенц». Красавец. Мало того что вместительный, еще и красивый. И более дорогой, разумеется.

Вовка возле такой машины будет выглядеть как фермер. Купит себе комбинезон, на голову бейсболку – чистый американец.

Толик довольно быстро нашел другую работу: ремонт квартир. Прораб – татарин. Не пил и не матерился. Но и не кормил. Ели сами.

Толик ночевал на рабочем месте в пустых квартирах. Матрас на полу, цементная взвесь в воздухе. Прораб дал ему свою машину-«пятерку». Толик привозил на ней стройматериалы. И чеки. Татарин ему доверял, поэтому Толик рассчитывался честно. Неудобно воровать, когда доверяют. Да он и не умел.

На прошлом объекте прораб-хохол мухлевал с чеками. Он договаривался в магазине с продавцами, и те ставили ему произвольную цену под диктовку. За определенную мзду, разумеется.

У Толика чеки были честные, с печатью. И татарин платил ему честно, как договорились.

Бригада – русские. До трех работали рьяно, начиная с трех – пили. Можно понять. Нервной системе необходимо переключение.

Толик тоже пил, но немного. Не нажирался до беспамятства.

Квартира, в которой шел ремонт, была прежде коммуналкой из восьми комнат. В ней жило восемь семей. Новый хозяин купил каждой семье по отдельной квартире. Не в центре, разумеется. Однако отдельная квартира в спальном районе лучше, чем комната в загазованном центре. И постепенно из муравейника создавались роскошные апартаменты, как отель «пять звезд». Ломались перегородки, появлялись новые пространства.

Толику нравилось преобразовывать некрасивое в красивое. Пусть это красивое достанется другим – все равно. Рушится старое, захламленное, создается новое, радостное. На земле становится больше красоты.

Иногда заходили хозяева, наблюдали за продвижением. Их сопровождал прораб. Хозяева – муж и жена – нарядные, воспитанные, здоровались, извинялись.

Иногда заходила дочь. Толик прятался за колонной, чтобы она его не видела. Вернее, не заметила, как он на нее смотрит. А он смотрел не отрываясь, пытался глазами вобрать ее всю и закрепить в своей душе. Так бывает: жаждущий человек пьет и не может напиться.

Толик смотрел и не мог насмотреться. Было ей лет семнадцать. Она расцветала, как цветок, и благоухала, как цветок, и все пчелы, сломя голову, летели на ее цветение.

В молодости есть беззащитность, и она трогает душу. Хочется прижать к себе, спасти.

Толик стоял и грезил наяву. А потом долго ходил, как в тумане, и не сразу соображал – что ему говорят.

Был хороший день.

Вовка никуда не убегал, не покидал рабочего места. Он стоял на крыше хозяйского дома и мел крышу, сметал листья. Кобра, выйдя из дома, могла сразу увидеть его за работой – важной и опасной. Крыша была скользкая, из оцинкованного железа.

Катя волновалась, но напрасно. У Вовки были крепкие ботинки с рифленой подошвой. Подарил ученый. Ботинки непромокаемые, поскольку сделаны из буйволиной кожи. Эти фирменные ботинки оказались скомпрометированы: на них плеснул говном Алешка-говновоз. Он приехал выкачивать выгребную яму и, когда вытаскивал шланг, слегка плеснул. Не нарочно, разумеется. Ученый просто оказался рядом, любопытствовал.

Катя потом мыла ботинки во дворе, но буйволиная кожа не резина. Основной запах ушел, а последствия остались. Ботинки в дом не вносили. Оставляли за дверью, чтобы выветривались. Ученый подарил Вовке эти оскверненные ботинки. И в самом деле: стоит уважаемый человек, а от него веет говном.

Вовка сразу усек, что ботинки – фирма и около грузовичка будут в теме. А естественный запах плохим не бывает.

В этот день ученый ходил по двору, ворошил свои ученые мысли. На крышу не смотрел. Ему все равно.

Зазвонил мобильный телефон. Вовка сунул руку в карман, достал телефон и услышал далекий голос.

– Кто это? – не понял Вовка.

– Это я. Толик. Папа, я сбил человека насмерть. Подожди, я передам трубку.

В трубке пошуршало, потом четкий мужской голос донес информацию:

– Ваш сын сбил человека насмерть. Мы можем не открывать дело. Это будет стоить десять тысяч долларов.

Вовка понял все и сразу. Надо отдать грузовичок за свободу Толика. Какой может быть грузовичок, когда Толик в тюрьме? Катя вообще свихнется. А ему, Вовке, кусок в горло не полезет. И не нужен никакой доход.

– Куда везти деньги? – спросил Вовка.

– Улица Бутлерова, дом семь.

– А дальше?

– Дальше не надо. Там на правом углу дома – водосточная труба. Положите под трубу.

– А если пойдет дождь?

– Не пойдет. Не успеет. Мы деньги заберем. Время – четырнадцать ноль-ноль.

В трубке затикали гудки.

Вовка взял себя в руки. Спокойно и сосредоточенно спустился с крыши. Подошел к Кате и сказал:

– Толик сбил человека. Насмерть. Надо дать взятку десять тысяч долларов. Тогда его отпустят.

Катя побледнела. Ее лицо стало белым как бумага. При этом она спросила спокойно:

– Когда надо отдать деньги?

– К двум часам дня.

– А кто звонил?

– Толик звонил. Потом следователь.

Катя повернулась и пошла в дом. Через десять минут она вернулась с серой сумочкой из кожзаменителя. В ней лежал весь грузовичок.

Вовка вывел за ворота машину. Часы показывали без четверти двенадцать.

Вовка достал из бардачка карту Москвы.

Улица Бутлерова находилась между двумя станциями метро – «Калужская» и «Беляево». Это не далеко, хотя и не близко. К двум часам успевают.

Машина бежала по Калужскому шоссе. Вовка и Катя молчали. Не до разговоров.

– Интересно, кого он сбил? – произнесла Катя.

– Какая тебе разница?

– Ну все-таки: молодого человека или старика?

– Посадят одинаково, – сказал Вовка. – За ДТП дают четыре года. Два отсидит, а потом выпустят по УДО.

– Как?

– По условно-досрочному. Так что всего два года в самом плохом случае.

– Два года – это семьсот двадцать дней. Его там будут бить, насиловать. Семьсот двадцать дней в аду… – Катя заплакала.

– Выкупим, – коротко сказал Вовка. – Не нищие…

Подъехали. Нашли дом семь. Водопроводных труб было две: правая и левая. Но которая правая? Если стоять к дому лицом, то одна труба. А если стоять к дому спиной – другая.

Вовка и Катя засомневались.

– Надо позвонить Толику, сказать, что мы подъехали, – спохватилась Катя. – Он же нервничает.

– Правильно, – согласился Вовка. – Пусть они его выведут. Мы им деньги, они нам – Толика.

Катя достала мобильный, набрала знакомый номер. Услышала высоковатый, такой родной голос сына.

Катя не выдержала и зарыдала. Как будто прорвало.

– Мама, мама… – испугался Толик. – Что случилось?

Вовка вырвал у жены телефон, коротко, четко проговорил:

– Мы деньги привезли. Ничего не бойся.

– Какие деньги? – не понял Толик.

– Выкуп за тебя.

– Какой еще выкуп? За что?

– Ты где?

– На строительном рынке.

– А что ты там делаешь?

– Краски покупаю.

Вовка быстро нажал отбой и сказал:

– Уезжаем. Нас развели.

Вовка энергично развернул машину в обратную сторону.

В этот момент они увидели мужика, похожего на йети – снежного человека. Он был высоченный, здоровый, руки висели вдоль туловища. Йети присел возле трубы и стал под ней шарить.

– Едем, – поторопила Катя.

– Подожди, – остановил Вовка и вышел из машины.

Вовка подбежал к Йети, сидящему на корточках, и, размахнувшись ногой, изо всех сил пнул его в бок.

Йети опрокинулся. Он не ожидал нападения.

Вовка подскочил к поверженному и стал бить его ногой по голове, как по мячу, норовя попасть в лицо.

Раз, раз и еще раз. Он бил этого урода за то, что он был урод снаружи и внутри. Бил за грузовичок, за свою страну, которая бросила Вовку, за ядовитую Кобру, которая не доплачивает двадцать процентов. За Яшу, кинувшего Толика. За всю человеческую накипь, которая выплеснулась вместе с перестройкой, в которой приходится плавать и даже глотать.

Катя подскочила к Вовке, потащила его в сторону.

– Перестань! Ты его убьешь и сядешь! Будешь сидеть из-за этого говна…

Вовка дал себя оттащить. Он завелся, и завод не окончился. Вовка дернулся обратно к лежащему, норовя пнуть его вонючим ботинком еще раз. Но Катя удержала. Потащила прочь.

Сели в машину. Из бокового окошка было видно, как Йети тяжело встал. Выплюнул зубы. Живой, но без зубов. Придется вставлять новые. Недешевое удовольствие.

Катя и Вовка ехали обратно.

День в расцвете. Три часа дня, если перевести на человека, – сорок пять лет.

Вовка постепенно успокаивался. Да… Страна. Перестройка. Кобра. Яша. Йети. Но… Все это временное, отдаленно-стоящее. А рядом – верная, любимая жена, деньги в серой сумочке, а значит – грузовичок. И половина жизни – впереди.

Как много еще можно увидеть и успеть.

Жар гнева постепенно сменился прохладой покоя. И как хорошо было ехать вдвоем по своим делам, а не по чужим.

Через полгода Вовка все-таки нарвался. Кобра накрыла его на соседнем участке. Вовка наводил порядок в чужом гараже.

Кобра приказала ему собрать свои вещи и отбыть по месту жительства. Потом пошла к Кате и сказала:

– Пусть Вовка уезжает, а ты останься. Я к тебе привыкла. Будем жить втроем.

– Вовка – мой муж, – напомнила Катя.

– Он такой идиот, – поделилась Кобра. – Зачем он тебе?

«Можно подумать, что ее муж лучше. Гвоздя не забьет», – подумала Катя, но промолчала.

Разные жизни, разные ценности.

Внутренний рейс

Самолет летел из Москвы в Сургут. Пассажиры были предоставлены сами себе. Одни читали, другие дремали, третьи смотрели в иллюминатор.

Самолет летел над облаками, и казалось, что если самолет начнет падать, то облака спружинят и удержат.

Журналистка Светлана Грушко размышляла подобным образом. Она боялась летать, хотя правильнее сказать, боялась падать. Летать приходилось много, профессия требовала. В газете ее эксплуатировали на полную катушку, поскольку молодая и бессемейная. И безотказная. Светлана считала, что лучше двигаться, чем сидеть на месте, как пень.

Светлану часто мучили фантазии: что бывает с человеком при авиакатастрофе?

Авиакатастрофы разные. Например, в борт самолета попадает ракета. Такое бывает. Самолет раскалывается на высоте, и люди летят из чрева самолета, как огурцы. За бортом космический холод, люди тут же замерзают и тут же умирают. В первую же секунду. Легкая смерть.

А бывает, что самолет входит в плоский штопор и летит, как осенний лист, вращаясь с боку на бок. Из плоского штопора выйти невозможно. Самолет ударяется о землю. Взрыв. Пламя. Из окрестных деревень бегут любопытные, в основном мальчишки. Мечтают найти сумки с деньгами. Люди, как правило, берут в дорогу немалые деньги.

Милиционеры не пускают мародеров, но удержать невозможно. Ими правит алчность и любопытство. Смерть всегда притягивает.

А каково людям в салоне падающего самолета? Каково узнать, что через секунду окончится твое земное существование? А что потом? Или ничего потом?

Светлана Грушко заставила себя не думать о плохом, тем более в самолете. Переключилась на любовь. Любовь у нее тоже своего рода авиакатастрофа. Она полюбила женатого гения, но, к несчастью, этот гений оказался хорошим, порядочным человеком. Не решался бросить жену. Жена была сильно немолодая, некрасивая, ну как ее бросишь? Она больше никому не пригодится. А Светлана Грушко пригодится кому хочешь: молодая, фигуристая, способная, за что ни возьмется – все у нее получается хорошо и быстро. Горит в руках. Будь это статья или узбекский плов…

Светлане просто надо сместить угол зрения. Перевести глаза на другого человека. Но на другого не получается. Все хорошие заняты, а плохие не нужны и даром. Замкнутый круг с нулевым результатом.

Когда сели в самолет, по салону прошел командир корабля. Светлана Грушко проводила его глазами. Вспомнилась дурацкая песня: «О боже, какой мужчина, я хочу от тебя сына».

От такого можно иметь сына, а можно никого не иметь. Только любовь. Один раз оказаться в его объятиях. И все. И можно умирать.

Светлане Грушко нравились французские актеры, хотя французы – слегка уродцы: Бельмондо, Депардье, Ришар…

У Депардье нос разделен на две половинки, как задница. Посреди лица маленькая жопка. У Бельмондо тоже с носом не все в порядке, лежит на щеках. Командир корабля более всего похож на Евгения Урбанского, русского актера шестидесятых годов. Как же он был хорош. Волосы кудрявые, темно-русые. Не черные. Нет. Спадают на лоб. Глаза – карие. Не черные. Нет. В облике ничего агрессивного. Ничего такого, что слишком. Просто видно, что мужчина. Какие руки… Какие сильные пальцы…

Проходя вдоль салона, командир корабля увидел Светлану Грушко. Она заметила, что он увидел. Не стрельнул глазом. Нет. Такие не стреляют. Просто обратил внимание. Молодые мужчины должны замечать молодых женщин. Таков биологический закон. Иначе бы не было размножения.

Командир корабля заметил бескорыстно, без планов на размножение и пошел себе дальше. Его ждал штурвал.

Перед началом полета командир представился: его имя Михаил Пожарский. Далее он объяснил, сколько времени придется лететь, над какими городами пролетать.

Поднимать и сажать самолет – самые сложные позиции, а в середине самолет ставится на автопилот и можно расслабиться.

Самолет взлетел. Светлана почувствовала пустоту под ногами, пустоту под ложечкой – отвратительное чувство. Потом – раз! – и самолет как будто ложится животом на воздушные подушки. Обрел опору. Пустота под ложечкой исчезает.

Взлет удался. Можно передохнуть. Светлана достает из сумки книгу под названием «Дневники Геббельса». Ее интересовал не столько сам Геббельс, сколько его жена Магда. Магда была влюблена в Гитлера так же, как жена Молотова Полина была влюблена в Сталина. По-видимому, власть – эротична.

Сталин посадил Полину в тюрьму, в застенках Полина узнала, что Сталин умер, – и упала в обморок. Сталин ее посадил ни за что, и она же – в обморок. Как это понимать?

А Магда пожелала последовать за фюрером на тот свет и туда же отправила своих пятерых девочек и мальчика, мал мала меньше, беленьких, с шелковыми волосами.

Что это? Фанатизм. А фанатизм – всегда узость, ограниченность. В каком-то смысле – глупость.

Жизнь – вот главная ценность. Все остальные ценности типа «коммунизм», «национал-социализм» – вторичны. Как же можно жертвовать первичным ради вторичного?

Врач в бункере говорил Магде: «Возьмите детей и отведите их в Красный Крест». Разумный выход. Что могло случиться с детьми? Отправили бы в детский дом. Условия жизни детей стали бы несравненно хуже, но ведь условия ЖИЗНИ.

Светлана смотрела на фотографии нацистов. Сейчас вернулась в моду их стрижка: выбривается над ушами и половина затылка, сверху остается остров из волос, похожий на коровью лепешку. Неужели это может нравиться?

Светлана задремала, припав виском к иллюминатору.

Михаил Пожарский летел себе в Сургут, сидя за штурвалом. Рядом второй пилот Василий Грачев по прозвищу Грач. Грач был простоват, но не прост. У него были «стальные руки-крылья, а вместо сердца – пламенный мотор», как поется в песне. Грач все видел, все понимал с полуслова – с полувзгляда. А если надо, то и без слов.

Командир корабля чувствовал себя спокойно, когда рядом по правую руку сидел Грач – рыжий и голубоглазый, и конечно же молодой. Их разделяли десять лет. Командиру тридцать семь, Грачу – двадцать семь. Расцвет в обоих случаях.

Михаил Пожарский смотрел перед собой и думал о девушке в хвосте самолета: тихая, интеллигентная, в очках. Такие девушки гораздо разнообразнее в любви, чем профессионалки из братских республик. Проститутки вообще скучны и однообразны. Секс, как это ни странно, тоже требует интеллекта и определенного таланта. Как любая другая деятельность.

Михаил предпочитал интеллигентных скромных девушек в очках, но они ему не попадались. Такие девушки, как правило, сидят в библиотеках или дома, с мамой и бабушкой, а Михаил колесил небо из конца в конец. Он любил небо. Небо – это его пространство. Наверное, при первом рождении Михаил был птицей. И при втором – тоже. Ему и сны снились полетные. Как будто он стоит на вершине горы, внизу пропасть. Страшно. Но он знает, что оттолкнется и будет парить, как птица.

До Сургута полтора часа лету. Маршрут знакомый, сто раз проверенный. Приборы показывают все, что должны показывать: высоту, запас топлива, температуру за бортом и все остальное, необходимое для полета. Приборы – это глаза и уши. Без приборов самолет слеп и глух.

И вдруг… Не может быть! Не может быть, но есть. Все приборы выключились сразу и одновременно. Стрелки качаются на нуле.

– Перегрев, – определил Грач.

Такое случается. Придется лететь вслепую. Рейс хорошо знаком. Можно долететь.

Михаил проверил топливо. И вот тут стало ясно, что долететь нельзя. Топлива осталось на двадцать минут лета. Через двадцать минут моторы заглохнут. Самолет полетит вниз, как шкаф.

Как такое могло случиться? Существует предполетная подготовка. Топливо должно быть заправлено под завязку.

– Утечка, – глухо сказал Грач.

Михаил не испугался. Для страха, а тем более для паники не было времени. Надо успеть посадить машину. Любой ценой. За спиной восемьдесят человек и девочка в больших очках. Они ему доверились.

Михаил стал снижать скорость. Спустился ниже облаков.

Надо посадить самолет. Но куда? Самолет – не вертолет, который может сесть на любую площадку, хоть на крышу дома. Самолету нужна посадочная полоса. А под крылом – безбрежье лесное.

Вспыхивают вопросы: как такое могло случиться? Но Михаил гасит в себе эти вопросы. Они не конструктивны. Необходима полная концентрация. Необходимы железные нервы и удача. Удача – это Бог. А железные нервы – это он сам.

– Река, – произносит Грач.

Грач не успел испугаться. Он испугается позже, когда осознает. Если успеет осознать…

Внизу поблескивает река, как стальная лента. Придется сажать на реку, больше некуда. Михаил и Грач знают: посадка на воду – дело опасное. Только две такие посадки увенчались успехом – на Неву и на Гудзон.

Надо точно рассчитать угол посадки, иначе самолет зароется в воду, люди не успеют эвакуироваться.

Надо объявить: пусть все наденут спасательные жилеты. В салоне начнется паника, а паника будет высасывать энергию у пилотов.

– Полоса! – вскрикнул Грач.

Михаил увидел среди деревьев ленту посадочной полосы. Что это за полоса? Она нигде не обозначена, не учтена. Видимо, когда-то во времена Чкалова здесь была авиашкола. Потом ее закрыли, перевели в другое место, а полоса осталась. Но какова ее длина? Хватит ли для посадки тяжелого пассажирского лайнера? Никто не ответит. И некогда. Самолет уже садится. Сел. И бежит по полосе.

За спиной в салоне – тишина. Стюардесса не объявила о спасательных жилетах. Люди ничего не подозревают. А может, подозревают, но замерли от ужаса, от ожидания удара, который называется «жесткая посадка».

Светлана Грушко заснула сразу после взлета, прислонившись головой к иллюминатору, так что, можно сказать, она пропустила и даже не узнала про «вдруг», случившееся с самолетом.

Проснулась от толчка. Самолет пробежал всю полосу, ему не хватило трех метров. Он выехал передним колесом на почву и встал как вкопанный.

Сели.

Грач посмотрел в стекло и сказал:

– Одна жертва. Зайца сшибли.

Это была шутка. Нашел время шутить. Молодой еще, дурак.

Михаил хотел подняться с места, но не смог. У него отнялись ноги. Казалось, что их не было вообще. Он остался сидеть.

Люди спасены, а что делать с самолетом – непонятно. Как его эвакуировать? За хвост обратно на полосу не втащишь. И за нос – не затолкаешь.

Своих заслуг Михаил Пожарский не видел. Взлетную полосу постелил Бог. А он, Михаил, просто не промахнулся. Правильно посадил.

Михаил попробовал встать на ноги. Ему удалось. Ноги возвращались к нему, но были ватные.

Грач пошел в салон. Стюардесса Катя налаживала надувной трап. Грач стал ей помогать.

Люди ждали покорно, как овцы. Первым съехал Грач. Стал ловить последующих. Он их ждал в конце трапа и помогал встать с земли. Пожилые съезжали неуклюже, а детям было весело.

Физическая активность отвлекала от стресса и уравновешивала. Наконец все покинули самолет. Сбились в небольшую толпу.

Самолет стоял, как виноватая собака, утопив переднее колесо в грунт. Все чего-то ждали, включая самолет. Казалось, что и он чего-то ждет.

И тут в проеме аварийной двери появился Михаил Пожарский. Ноги вернулись к нему, но не полностью. Он стоял на слабых ногах и смотрел на людей. Они были похожи на беженцев из горячей точки. Он любил каждого. Он их спас, всех вместе и каждого в отдельности.

Все смотрели на Михаила снизу вверх. Композиция напоминала картину Иванова «Явление Христа народу».

Это в какой-то степени соответствовало действительности. Если бы за штурвалом самолета оказался другой летчик, он мог бы растеряться и грохнул машину об земь и люди разлетелись бы на фрагменты вместе с кусками металла. А сейчас они стоят под синим небом, среди зеленых деревьев, дышат сосновым воздухом и смотрят на спасителя. И тихо молятся, шевеля губами.

Михаил съехал по надувному трапу. А как еще? Не прыгать же прямо из самолета. Это высоко. На уровне второго этажа.

Толпа спасенных бросилась к нему. Окружила. Некоторые упали на колени, обнимали ноги Михаила. Те, кто остался стоять, целовали его руки и плечи.

К Михаилу подошла Светлана Грушко. Она подняла к нему свое маленькое личико в больших очках и сказала:

– Я про вас напишу.

Светлана написала статью. Ее напечатали в газете. А дальше было то, что Светлана увидела по телевизору своими глазами.

Михаил Пожарский стоял в Георгиевском зале Кремля, и президент привинчивал ему звезду героя. Михаил стоял в полной парадной форме, торжественный, смущенный и кудрявый. Красавец.

Здесь же, в Георгиевском зале, присутствовал еще один персонаж: сторож Серега – шестидесятилетний, пьющий. В данный момент времени он был абсолютно трезв, но лицо хранило следы образа жизни. В обязанности Сереги входило следить за посадочной полосой. Платили ему за это или нет, неизвестно. Но именно в это утро, о котором речь, Серега взял метлу и тщательно подмел полосу. Ветер закатил на полосу ржавую бочку. Серега ее откатил за пределы полосы. А через полчаса с грохотом опустилась с неба стальная птица. Если бы бочка попала под колеса самолета…

Серега полноправно сидел в Георгиевском зале и давал интервью. Он тоже поучаствовал в спасении людей, а значит, был герой. Мог бы и не подметать полосу. Кому она нужна, эта заброшенная полоса?

В конце передачи Светлана увидела: Михаил Пожарский шагает по кремлевскому коридору, а рядом с ним семенит, не поспевая, его жена Нина. Неплохая. Если бы ее запустить в передачу «Модный приговор», переодеть и перепричесать, было бы лучше. Но и так сойдет.

Жена Нина совершенно счастлива. Ей суют микрофон, и она произносит:

– Я всегда знала, что он самый лучший!

И все девушки, и все женщины перед телевизором ей завидуют. В этом мире, опасном, как джунгли, Нина оказалась за спиной настоящего мужчины. При этом – самого лучшего.

Светлана Грушко тяжело вздыхает и думает: «Ну почему одним все, а другим ничего?»

Мизерный человек

Николай Михалыч вел правильный образ жизни. Утром он выпивал стакан теплой воды, а после этого шел на лыжную пробежку, если зима. И просто на пробежку, если лето. Осень он пропускал, поскольку грязь под ногами и дождь сверху.

Эти пробежки – кардионагрузка. А сердце надо тренировать. Бежать на свежем воздухе лучше, чем потеть в спортзале, где остальные дышат и пердят, извините за выражение, и не проветривают помещение, поскольку боятся простудиться.

Николай Михалыч – полуинтеллигент. Раньше такие люди назывались разночинцы. Предки Михалыча были простые мужики, жили в деревне. А родители уже перебрались в город. Стали городские, сохранив мужицкий дух и мужицкие представления о жизни. Культура не успела глубоко проникнуть в них, а настоящее, крестьянское, – выветрилось.

Николай Михалыч работал везде и понемногу. На одном месте подолгу не задерживался. Если подворачивалась зарплата повыше, тут же и бросал прежнее место. Главный показатель – деньги. Он – кормилец. На его иждивении жена, дочь, внук и зять.

Зять, муж дочери, попался нестандартный: пил, работать не хотел. Получалось, что Михалыч должен и его содержать. А как же? Родной отец внука Андрюшки. Как же Андрюшка без отца, а дочь без мужа?

Есть такое понятие – счастье. Счастье – это когда полная семья. Значит, Михалыч должен обеспечивать не только деньгами, но и счастьем.

Обо всем таком думал Михалыч, когда бежал на лыжах по зимнему парку.

Дом Михалыча находился рядом с парком, и это было большое удобство, не надо дачи. Круглый год – свежий воздух, стоит только перейти дорогу. На дороге машины в четыре ряда, троллейбусы, автобусы, пешеходы, бензиновая гарь – ад. А войдешь в парк – зимняя сказка, сверкающий снег, скамеечки и круглая, аккуратная попка перед глазами. К попке полагается остальная фигура. Она принадлежит лыжнице по имени Марина. Марина каждый день выходит на лыжную прогулку, видимо, тоже следит за здоровьем. Культурная. И пригодная для любви.

Жена Михалыча Зина пригодная только для борща. И больше не для чего. Да и для борща не очень, готовит только для того, чтобы накормить, чтобы не ходили голодные. А душу не вкладывает. Ей как будто все неинтересно. Кроме денег. Любит золото. Золото ей подавай.

Михалыч как мужчина ее давно не интересует. Она и не скрывает равнодушия. Ложится спать к нему спиной, на ночь не снимает трико. Трико – это нижнее белье, типа трусы, но длинные, до колен. Такое обмундирование носили женщины во время войны с Гитлером и после войны. Сейчас женщины про трико забыли, а Зина все носит. Боится простудиться. А заодно защищается от посяганий Михалыча. Такое трико попробуй стащи – все желание пропадет. А оно, желание, и не возникает. Что за радость? Лежит толстая, старая, в розовом трико и спиной. И злобная. Вечно чем-то недовольна.

Перед глазами Михалыча ходит круглая попочка Марины – тугая, как яблочко. Марина вся в розовом, как леденец. Так и хочется лизнуть.

У Михалыча с потенцией все в порядке. Он ее практически не расходует. Она скопилась в нем и давит на мозги и на прочие места.

Михалыч преодолел смущение и первый поздоровался с Мариной. С тех пор они стали здороваться.

Михалыч каждый день на прогулку. И Марина каждый день на прогулку. Здрасьте – здрасьте.

Николай Михалыч выглядит неплохо. Седой, но не лысый. Крепкий, но не толстый. Лицо без морщин, румянец от лыжной пробежки. Ему под шестьдесят лет. Вроде немало, пора собирать документы на пенсию, но сейчас мужчины в шестьдесят – это расцвет. Они даже лучше выглядят, чем в тридцать. Молодое лицо – какое-то пустое. Не настоявшееся. Как молодое вино. Крепости не хватает. Жизненный опыт – это и есть крепость. И мужчины в шестьдесят бывают даже очень интересные.

Марина в начале лыжного сезона не смотрела на Михалыча: ходит какой-то дед на деревянных лыжах, как пионер. Сейчас в ходу лыжи пластмассовые: финские или шведские. Но «дед» так лихо нарезал круги, так ловко разворачивался и съезжал с крутых горок, что любо-дорого смотреть. Молодец. Сначала он ходил без шапки, потом надел черную шапочку, скрыл седину – и вовсе не «дед». Вполне себе Жан Габен. Во всяком случае, всегда трезвый, спортивный и неравнодушный к жизни. Интерес виден в том, как он смотрит.

Марине надоело беспросветное одиночество. Она работала парикмахершей в салоне красоты. В женском зале. Вокруг – одни женщины: те, кто работают, и те, кто стригутся.

Мужчин – нуль. Выжженная земля. В мужском зале работают два мастера, мужики. Один – голубой, другой – женатый. Где взять хоть кого-нибудь?

Марине тридцать девять лет. Не пойдешь ведь на дискотеку. Для дискотеки – старая. Для того чтобы закрыть тему, молодая.

Когда-то она была замужем, но разошлась. Причина – максимализм молодости, повышенные требования. Ей казалось: у других лучше. Она надеялась найти и себе получше, но…

Ее первый непригодившийся муж женился и родил детей, и живет себе, ездит летом в Турцию. А она с повышенными требованиями: работа – дом, дом – работа. Все.

В девятнадцатом веке существовали свахи. У них картотека, все под контролем. А сейчас – только случай. А случай – не торопится.

Всех стоящих разобрали. Остался мусор. Значит, надо понизить критерий, найти себе вдовца или папика.

Марина стала съезжать с горки, у нее от страха вытаращились глаза. Марина взвыла, как сирена скорой помощи, и въехала в руки папика на деревянных лыжах.

Он ее поймал, и они оба упали. Скорость была погашена, упали благополучно, без травм.

Самое сложное – встать. Подняться на лыжах непросто. Надо отстегнуть лыжи от ботинок.

Пока возились – познакомились. Не просто «здрасьте – здрасьте», а «Марина – Николай Михалыч».

На другой день катались вместе. А на третий Марина пригласила Михалыча на чашку чая. К чаю был предложен английский завтрак: яичница с беконом. Раньше это сочетание считалось вредным, а сейчас – наоборот, очень полезным. Вся Англия ест по утрам яичницу с беконом и не хочет менять свои привычки.

В следующий раз Марина предложила французский завтрак: белый хлеб, поджаренный в тостере, сверху масло и клубничное варенье. Белки, жиры и углеводы. Они должны обязательно присутствовать в обмене веществ. Бутербродов – два, а если мало – три.

Знакомство углублялось. Марина пригласила Николая Михалыча на обед: суп-крем из цветной капусты, рыба в сырном соусе. Соус Марина делала сама. Десерт – сливочное мороженое, которое Марина тоже делала сама.

После обеда Марина перестригла Михалыча. Он зачесывал волосы назад, как Сталин. А Марина сделала ему челку, как носят кинорежиссеры. Получилось круто.

Через неделю Марина пригласила Михалыча на ужин. Ужин перечислять не будем, поскольку Михалычу было не до еды. Его флюиды долетали до Марины, обволакивали ее с ног до головы, и все кончилось постелью. О постели надо сказать особо. Во-первых, она широкая, два метра в ширину, если не три. Во-вторых, была застлана сатиновая простынь, темно-серого цвета, почти черная. И на этом фоне белое тело Марины выглядело как на картинах в музее. Хоть бери и рисуй. Марина лежала голая, стройная, ароматная, с распущенными волосами. Куда там Зине с ее трико…

Михалыч обнял Марину, как говорят, «заключил ее в свои объятия», и в голове пронеслось: «Как давно у меня ЭТОГО не было…» А если быть точным, ЭТОГО у него не было никогда. Все, что было на заданную тему, не шло ни в какое сравнение.

Марина уютно заснула на его плече. Михалыч не посмел будить Марину и не ушел домой. Остался на всю ночь.

Под утро проснулся, уже светало. Марина спала. Михалыч приподнялся на кровати и стал смотреть на свою женщину. Не мог отвести глаз.

Марина проснулась под его взглядом. Молчала. Не хотелось нарушать тишину. Любые слова могли бы разрушить то невидимое и неслышимое, что повисло над ними.

Впереди было два выходных дня. Михалыч не пошел домой. Не мог оторваться от Марины. Он съездил вместе с ней на базар, сделал запасы на всю неделю. Она выбирала, он платил. Потом волок пакеты на пятый этаж без лифта. И не понимал: как Марина жила без мужской помощи? Неужели все таскала сама? С такой талией, с таким горячим нежным телом, и все – сама?

В доме тоже было чем заняться: обои отошли, надо подклеить. Там подклеить, тут прибить. Михалыч все умел. Он много где себя пробовал, и ему больше всего нравилось работать руками. Это интереснее, чем возиться с бумагами, со справками и с отчетами.

Вечерами смотрели телевизор. Михалычу казалось, что у Марины другой телевизор и другие передачи. Все было захватывающе интересно, даже новости. Казалось, что дома у Зины были одни новости, а здесь другие.

Михалыч смотрел с Мариной в четыре глаза и видел в четыре раза больше. Они много смеялись. Им все было смешно и все интересно.

Наступила рабочая неделя. Михалыч пошел на работу. Он трудился в теплице, у хозяина: рыхлил землю, поливал, пропалывал. Это называлось «подпушивать». Потом собирал урожай, развозил по точкам.

У входа в теплицу стояла Зина. Михалычу стало неудобно. Он понял, что поступил как скотина. Надо было хотя бы позвонить.

– Ты живой? – спросила Зина.

– Скажи Аркаше, пусть идет работать. Я больше не буду его содержать, – ответил Михалыч. – Я от вас ушел.

– Куда? – не поняла Зина.

– К другой.

– А зачем ты ей нужен? – удивилась Зина. Ей казалось, что Михалыч – лежалый товар.

– Значит, нужен.

– Нашел новую манюрку?

«Манюрка» на языке Зины означала женский детородный орган.

– Нашел новую душу, – ответил Михалыч.

– Кто такая?

– А тебе не все равно?

Зине было не все равно, но она не стала настаивать.

– А что я скажу дочери, внуку?

– Что хочешь, то и говори. У них своя жизнь, у меня своя.

– Ну ладно, – согласилась Зина и пошла прочь.

Михалыч ждал, что она завопит или хотя бы оскорбит, она это умеет, но Зина сказала «ну ладно». И пошла.

Неприятно обижать близкого человека. Пусть лучше его самого сто раз обидят. Но что случилось – то случилось. За счастье надо платить. Счастье стоит дорого.

Михалыч поселился у Марины. Он приносил из теплицы зелень – сколько угодно, хоть завались. Марина это ценила. Овощи из теплицы – не грунтовые. Торговля есть торговля. Главное – продать и получить доход. Помидорам не дают вызреть естественным путем. Торопятся. Добавляют селитру, добавляют всякую химию для роста, для цвета. А люди едят эту химию. Хорошо это? Плохо. Но не обманешь – не продашь.

В кур колют антибиотики. Антибиотики разрушают бактериальную флору. Падает иммунитет. Люди болеют. Хорошо это? Плохо. Но что делать? Надо укреплять иммунитет: спорт, секс, положительные эмоции.

Прошло полгода. Михалыч и Марина съездили в отпуск в Израиль. У Марины там жила подруга детства Соня.

Когда Марина вошла в израильскую квартиру Сони в городе Холон, то ей показалось, что за окнами Москва. Та же самая мебель, те же занавески, та же живопись, что в Москве. Соня обставила новое жилище точь-в-точь как старое, московское. Видимо, скучала по прежней жизни.

Соня показала свои фотокарточки, где она снялась рядом с Натальей Гундаревой и Михаилом Козаковым, когда те были живы, разумеется. Эти фотокарточки поднимали ее значимость. Видимо, Соне не хватало значимости. Евреи с амбициями в Израиле не задерживались. Уезжали в Америку. Оставались просто евреи, без амбиций.

Марина и Михалыч объездили Израиль из конца в конец. Страна – маленькая, с кулачок. Из конца в конец – три часа, не больше. Побывали на древних территориях, где раньше стояли Содом и Гоморра. Сейчас там кибуц. Значит, колхоз.

Соня показала соляной столб, в который превратилась жена Лота. Никакая, конечно, не жена, просто кусок соли в форме женской фигуры: короткая шея, широкие бедра, длинная юбка. Похожа на Зину. Когда-то Михалычу все это нравилось. В коренастых женщинах тоже есть свой шарм.

Стоял июль месяц. Жара, как на сковороде.

Холон – город на море, предместье Тель-Авива. Михалыч и Марина ходили купаться и загорать. Марина превратилась в мулатку. На бронзовом лице два голубых глаза. Красиво.

Еда в Израиле лучше, чем в Москве. Овощи и фрукты зреют самостоятельно, без селитры. Куры – кошерные. В них не только ничего не впрыскивают, но даже убивают аккуратно, развернув куриную голову в нужную сторону. Не смешивают мясное и молочное. Видимо, это правильно. А может, правильно только для израильского климата. В Москве холодно, там можно смешивать все и со всем.

По субботам – Шаббат, то есть никто ничего не делает. Не дай бог помирать в субботу, никто не подойдет.

Соня соблюдала все – и кашрут, и Шаббат. Пришлось и Марине с Михалычем подчиниться. Ничего страшного. Две недели можно потерпеть.

Муж Сони, врач Лева, лечил депрессию. Хорошо зарабатывал.

Лева имел внешность, с которой совершенно невозможно жить в России. Логично, что он уехал на историческую родину. В нем была концентрация еврейства, как витамина С в лимоне.

Михалыч по секрету поделился с Мариной своими наблюдениями. Звучало это так: «Жид по веревочке бежит». – «Он умный и обеспечивает», – возразила Марина. А Михалыч был обычный и обеспечивал только зеленью, помидорами и огурцами. На мясо зарабатывала Марина.

Через две недели вернулись в Москву, набравшись солнца и витамина D.

Михалычу Израиль понравился, но жить там он бы не стал. Съездить на экскурсию можно, но жить… Бомбят, жара, дует хамсин – ветер с песком.

В Москве лучше. Четыре времени года. Зимой – на лыжах. Летом – просто пробежка среди зелени, среди деревьев и кустов. Растут себе и никакого капельного орошения.

Марина загорела. Стелила не темную простынь, а белую. Контраст. Белое тело на темном фоне и наоборот: темное на белом.

Михалычу это было все равно, какая разница? Главное – тело. Михалыч изучил тело Марины во всех подробностях. Знал все щели, изгибы и закоулочки.

В молодости этот медовый период заканчивается беременностью, а дальше мужчина и женщина переключаются на ребенка. Ребенок живет, выжирая жизнь родителей, особенно матери. Тут уже не до щелей и закоулочков.

А у Михалыча с Мариной медовой месяц сменялся следующим медовым, и никакого развития. Он уже знал: как она обнимет, что скажет, где вздохнет. Это был театр своего рода, и Михалыч смотрел один и тот же спектакль изо дня в день, из месяца в месяц. Зимой и летом. Приятно? Приятно, кто спорит…

Однажды во время пробежки Михалыч увидел за оградой парка свою дочь Аню. Она вела четырехлетнего Андрюшу в детский сад. Андрюша идти не хотел и орал во все горло. Аня волокла его за руку, ребенок упирался. Аня торопилась, ей некогда было уговаривать и успокаивать. Она стала бить Андрюшу по заднице со зверским лицом. Ее злоба высекала ответную злобу ребенка. Получился комок безобразия: мать лупила, ребенок орал, прохожие оборачивались.

Михалычу захотелось выбежать за ограду, взять Андрюшку на руки и отнести домой, к Зине. А Аня пусть идет на работу и ни о чем не беспокоится. Но впереди бежала Марина и оборачивалась. Куда он пойдет? Она обернется, а его нет. Испарился.

Михалыч побежал дальше, но настроение было испорчено.

Прошел месяц. Все было хорошо. И вдруг среди этого «хорошо» Михалыч ушел от Марины и вернулся домой.

Зина увидела мужа и спросила:

– Ты на время или насовсем?

– Не знаю, – хмуро сказал Михалыч.

– Есть будешь?

– Не знаю…

Зина налила или, как она говорила, насыпала тарелку борща с большим куском мяса. Мясо было розовым от свеклы.

Михалыч поел и ушел на свое прежнее место. Как собака. Лег и заснул. И даже во сне он ощущал глубокий покой, как будто укрылся покоем, как одеялом.

Наступила новая зима. Андрюшка подрос. В нем прорезался плохой характер. Надо бы наказывать, но жалко. Верещит, как заяц.

Зять устроился водителем в ритуальную службу. Зарабатывал немного, но хотя бы дома не сидел, не торчал перед глазами, как сорняк.

В личной жизни ничего не менялось. То же розовое трико, то же равнодушие к Михалычу и неравнодушие к золоту.

Михалыч на лыжную пробежку не ходил. Боялся встретить Марину. Она вела себя достойно. Не искала встречи. Гордая. А может, не велика потеря.

Видение – мулатка на белой простыне – посещало все чаще, не давало покоя. В конце концов Михалыч не выдержал и подкараулил Марину в парке. Она стояла перед ним в том же розовом лыжном костюме, скользком, как леденец. Хотелось лизнуть. Михалыч приблизился и проговорил, волнуясь:

– Здравствуй, Марина…

Она смотрела с непонятным выражением. Хотелось сказать: «Сделай лицо попроще», но он промолчал.

– На чай позовешь? – спросил Михалыч.

– Обойдешься, – ответила Марина.

– Ну почему?

– Мизерный ты человек, – четко сказала Марина и, оттолкнувшись палками, побежала по лыжной колее.

Михалыч остался стоять ни с чем.

«Мизерный» – а что это такое? Что-то неприятное, мелкое.

«Ну и хер с тобой», – обиделся Михалыч и пошел своей дорогой.

Досадно, конечно. Но что он мог сделать? Ничего.

* * *

В стране стояли тяжелые времена дефицита. Писателей прикрепили к близлежащим магазинам. Надо было подкармливать идеологию.

Мне достался магазин, стоящий довольно далеко и неудобно. Как правило, я ловила частника и раз в неделю ездила за заказом.

Меня обслуживали две продавщицы: носатая брюнетка и крашеная блондинка. Я догадывалась, что они обе фармазонки, но грешила больше на носатую. И ошиблась. Именно крашеная подсовывала мне товар второй и даже третьей свежести. Не отравишься, но удовольствия – нуль.

В этот раз я отправилась за заказом с твердым намерением восстановить справедливость. «Я не желаю поддерживать трудовым рублем недостойные элементы нашего общества». Я заготовила эту фразу и собралась ее произнести.

Выйдя на дорогу, я стала ловить машину: такси или частника – все равно.

Подъехала старенькая «Волга». В ней сидел крепкий мужик в ондатровой шапке и с ондатровыми лохматыми бровями. Это был Михалыч. По вечерам он подрабатывал, занимался частным извозом.

Я села в машину и назвала адрес магазина.

Машина тронулась. Легкий снежок налипал на ветровое стекло. Из приемника текла музыка Штрауса.

Михалыч поглядел в мою сторону.

– А вы симпатичная, – заметил он.

– Что есть, то есть, – согласилась я.

Я себе нравилась. Женщина вообще должна себе нравиться. Если она не нравится себе, то она не нравится и другим.

Михалыч был не в моем вкусе. Я предпочитала молодых и без живота. Но какая разница, кто меня везет.

Постепенно разговорились. Я сказала, что еду за писательским заказом.

– А вы кто по специальности? – спросил Михалыч.

– Писатель.

– А разве бабы-писатели бывают?

– Конечно, бывают. Они что, не люди?

– Такие симпатичные?

– Еще лучше. Поэтессы вообще красавицы.

– Интересно. А я думал, что писатели только старики, как Лев Толстой. А можно выучиться на писателя?

– Нет. С этим надо родиться. Талант – как деньги: или есть, или нет.

– А у вас есть?

– Воз и маленькая тележка. Иначе бы мне заказы не давали.

– Ага. А можно у вас получить консультацию? Задать вопрос?

– Задавайте.

– Что такое мизерный человек?

– Смотря в каком контексте.

– Контекст – это что такое?

– Ну… кто сказал, почему сказал, что было до этого, что потом?

Михалыч поведал мне контекст – от начала до конца. Он рассказал всю историю с Мариной от знакомства до его бегства плюс последняя встреча.

Я напрягла лоб, как инженер человеческих душ, и объяснила, что «мизер» – это карточный термин, когда на руках остаются только мелкие карты: двойки, тройки.

– А при чем тут карты? – удивился Михалыч. – Я играю только в подкидного дурака. Там шестерки, семерки.

– Карты ни при чем, – согласилась я. – В вашем случае имеет место конфликт долга со счастьем. Вы выбрали долг и вернулись в семью. В вас проснулась совесть. Совесть – главная составляющая. Человек без совести – это мизерный человек. А вы – не мизерный, а вполне с козырями.

– Да?

– Ну конечно, – подтвердила я. – Семья – это константа.

– Константа – это кто?

– Не кто, а что. Категория постоянная. А любовница – категория переменная. Сейчас одна, потом другая.

– Ну да… – согласился Михалыч. – Марина ушла, но яйца не отрезала. Все при мне. И яйца, и член. Как царская пушка. Полный боевой комплект.

Мы подъехали к магазину.

– Вы меня подождите, я обратно с вами поеду, если можно, – попросила я.

– Подожду со всем моим удовольствием, – согласился Михалыч.

Носатая и крашеная были на месте.

Я попыталась вспомнить свои заготовки текста, но неожиданно произнесла:

– Дайте мне дефицит. За мной не заржавеет.

Фармазонки переглянулись, как заговорщицы. Кивнули. И выложили передо мной продукты суперпервой свежести. Добавили палку колбасы из кремлевского распределителя и баночку красной икры. Я заплатила то, что требовалось, и добавила тридцать процентов сверх положенной суммы. Все были счастливы: я – качеством, продавщицы – количеством.

К моей проповеди о трудовом рубле они остались бы глухи. Слова – воздух. А чаевые – поступок.

Я выбежала из магазина и села в знакомую машину. Михалыч ждал меня со всем его удовольствием.

Мы поехали. Снежок завихрялся вокруг фонарей.

– Позови меня чаю попить, – предложил Михалыч.

– Не могу.

– Почему?

– У меня муж дома сидит, пьет чай. Он удивится, если я приведу незнакомого мужика.

– Так ты замужем?

– Само собой.

– А от мужа гуляешь?

– Нет. Не гуляю.

– Почему?

– Совесть не позволяет.

Мы подъехали к моему дому. Я протянула деньги.

– Много, – смутился Михалыч.

– Много – не мало…

Я забрала сумку с продуктами и пошла к подъезду.

Михалыч отъехал. Вечер только начинался. Можно было еще работать, как тогда говорили, «бомбить».

Мы расстались – каждый со своей удачей. Я – с полной сумкой продуктов первой свежести, а Михалыч – с полным боевым комплектом, который никто у него не отберет. Кроме времени.

Ленинградские открыточки

В моем доме раздался телефонный звонок. Я сняла трубку, что само собой разумеется. Услышала слабый голос. Была плохая связь.

– Кто это? – не узнала я.

– Генрих, – отозвались в трубке.

У меня не было ни одного знакомого Генриха, если не считать единственного из моей юности. Юность проистекала в городе Ленинграде и давно прошла. Превратилась в зрелость с оттенком перезрелости. Тот давний Генрих хотел лишить меня невинности, но его планам не суждено было осуществиться, и он пропал бесследно и довольно быстро. Вряд ли тот давний Генрих захотел ко мне вернуться с прежними намерениями.

– Какой Генрих? – спросила я.

– Боровик, – отозвался голос.

Я сильно удивилась. Генрих Боровик – фигура известная, журналист-международник, постоянно присутствует в телевизионных передачах, рассказывает про Кубу и про Эрнеста Хемингуэя, который жил на Кубе, удил там рыбу, пил ром и покончил жизнь самоубийством. Причина – ром, гениальность, плохая наследственность.

Генрих Боровик – красивый, знаменитый, богатый, женатый, – зачем я ему понадобилась?

Мы были знакомы, но не более. Просто я знала, что он – Генрих Боровик, а он знал, что я писательница Виктория Токарева. И это все.

– Привет, – отозвалась я. – Чем обязана?

– Я хочу спросить: вам нужен продуктовый заказ?

Я не верила своим ушам. Генрих Боровик и продуктовый заказ – две вещи несовместные. Зачем успешному, обеспеченному Генриху эта профсоюзная деятельность?

Был такой период в брежневские времена, когда писателей прикрепляли к магазинам, и они с черного хода получали продуктовые заказы. В заказ входила мороженая курица, банка сгущенного молока, упаковка гречки, палка колбасы. Что-то еще. Я уже не помню. Дела давно минувших дней.

Сейчас – другие времена. По городу стоят супермаркеты, набитые самой разной едой. Бери – не хочу.

– Заказ? – переспросила я. – А разве они еще существуют?

– Это особые заказы: черная икра, коньяк, шоколадный лом. Все за полцены.

К коньяку я равнодушна, как и к остальным крепким напиткам. Моя дочь говорит так: «Моя мама провела всю жизнь в искусстве, но так и не научилась пить и курить». Это правда, так что коньяк мне не нужен. А вот икра…

Недавно с делегацией я ездила в Баку. Членам делегации подарили по баночке икры емкостью двадцать пять граммов, на один бутерброд. Баночка была упакована, как французские духи.

Черная икра – это деликатес. Когда ее ешь, невольно закрываешь глаза от райского наслаждения. Плюс польза для здоровья. В черной икре есть то, чего нет больше нигде.

– А сколько стоит заказ? – спросила я.

– Мы отдаем за полцены. Помогаем писателям. Это наша гуманитарная помощь.

С писателями все обстояло непросто. Раньше в моде было инакомыслие, критиковали развитой социализм с человеческим лицом. Сейчас на дворе дикий капитализм с нечеловеческим лицом. Ругай, кого хочешь и как хочешь, хоть матом. На плаву остались немногие, пишущие на вечную тему, а именно – о любви. Все остальные писатели тонули в нищете и безвестности.

Генрих назвал стоимость заказа. Я переспросила, была плохая слышимость. Он повторил: тридцать тысяч на сегодняшние деньги. Две пенсии. Ничего страшного. Я жила не на пенсию, а на гонорары.

– А кому деньги отдавать? – спросила я.

– Я к вам пришлю курьера, – любезно предложил Генрих. – Вы ему отдадите деньги, а заказ привезут завтра в первую половину дня. Вы где живете?

Я назвала адрес.

– Это недалеко. Ждите.

– А когда приедет курьер?

– В течение часа.

– Ну хорошо, – согласилась я. Меня устраивало близкое время. Я не люблю ждать. Когда я жду, то ничего не могу делать и перемогаюсь.

Я положила трубку. Подумала: какой хороший человек Генрих Боровик. Ему самому эта благотворительная деятельность совершенно не нужна, но он умеет думать о других людях, умеет заботиться о ближнем. Не замыкается в своем благополучии типа: моя хата с краю, ничего не знаю.

Черная икра – не мелочь, как это может показаться. Такая изысканная еда поднимает самоуважение, что-то меняет в восприятии жизни. А для писателя восприятие жизни – это его инструмент. Я заглянула в кошелек. Денег не хватало.

Мой муж сидел в кресле с газетой. Я подошла к нему и спросила:

– У тебя есть тридцать тысяч?

– Дома нет, – сказал он. – Надо идти в сберкассу.

– Сходи, – попросила я.

– Зачем?

– Заказ привезут: коньяк, икра, шоколадный лом.

– Не пойду, – отказался муж.

– Почему?

– Потому что я разделся, расселся и не хочу двигаться. Я устал. Я весь день работал.

– Ну сходи, будь человеком, не будь собакой.

– Сказал «не пойду», значит, не пойду.

Мои просьбы муж выполнял через одну. Таким образом он защищался. Отстаивал свою автономность, свое мужское достоинство.

Что же делать? Человек приедет за деньгами, а денег нет. Некрасиво. Надо либо срочно достать недостающую сумму, либо перенести визит курьера на завтра.

Я выбрала второе: отложить на завтра. Это легче. Надо только предупредить Генриха.

Я схватила с полки справочник союза писателей. Нашла телефон Боровика и набрала номер.

Крепкий красивый голос Генриха я узнала сразу.

Удивительно, как голос передает социальную принадлежность обладателя. Я всегда могу отличить по голосу, кто мне звонит: главный редактор издательства или водопроводчик Семен.

Каждый голос неповторим, как отпечаток пальца.

– Генрих! – заорала я. – Остановите своего курьера. Пусть он приедет за деньгами завтра. Сегодня у меня нет.

– Кто это? – строго спросил Генрих.

– Виктория Токарева.

– Здравствуйте, Вика. Какой курьер, какие деньги?

– Продуктовый заказ. Мы с вами только что обсуждали.

Генрих был старше меня, но не настолько, чтобы забыть разговор пятиминутной давности.

– А-а, – проговорил он. – Еще одна попалась. Поздравляю. Когда он к вам приедет?

– Через час.

– Вызовите милицию. Это мошенник.

– Как мошенник? – растерялась я. – Он говорил вашим голосом.

– Они это умеют. Профессионалы.

– А почему от вашего имени? – Я еще на что-то надеялась.

– Не знаю. Это их выбор.

Популярными людьми пользуются в личных целях. Это издержки популярности.

– От моего имени звонит какая-то сволочь, собирает деньги и благополучно исчезает. А потом мне звонят обманутые дураки и предъявляют претензии. Я уже устал.

– А много набралось?

– Чего? Денег?

– Нет. Дураков.

– Десять человек. С вами – одиннадцать. Между прочим, уважаемые люди. Так что я вас поздравляю.

– Я не в счет. Я деньги не отдавала.

– Вот и не отдавайте. Не становитесь лохом.

– Лохи – это кто?

– Это те, кого обводят вокруг пальца.

Я уже настроилась на черную икру, на полкило или даже на килограмм. А вместо этого – фигу под нос, как в детстве…

Однажды в раннем детстве (это было в эвакуации) мать стала кормить меня и сестру. Еда была полезная, но невкусная. Мы капризничали.

Мать сказала: «Когда съедите, я вам дам ленинградские открыточки».

Ленинградские открыточки среди убожества эвакуации… Мы с сестрой стали быстро есть, давясь, преодолевая отвращение.

Когда тарелка была пуста, мать сказала, что открыточек нет. Откуда в этой деревне могут быть открыточки?

Боже! Как мы заорали! Мы рычали и топали ногами. Мы доверились, а нам плюнули в душу.

Я на всю жизнь запомнила эти «ленинградские открыточки». Первая встреча с обманом. Потом, в течение жизни, была вторая и третья. Но это потом.

История с заказом скорее удивила меня изобретательностью жулика. В его замысле просматривался талант сценариста. Но талант, направленный во зло, должен быть затоптан на корню.

– Вызовите, пожалуйста, милицию, – попросил Генрих. – Эту сволочь надо остановить.

– Я не буду вызывать милицию, – отказалась я.

Получается, что я заманила, дала адрес, а потом сдала. Человек подойдет к моему подъезду, а тут – менты, заломят руки – и в кутузку.

– Я не могу.

– А у вас есть кто-то дома? – спросил Генрих.

– Муж.

– Пусть муж вызовет.

– Он тем более не будет.

– Почему?

– Не захочет участвовать.

– Ну вот. Вы не захотите, другие тоже не захотят. Как же его поймать?

– Не знаю.

Я попрощалась и положила трубку. Сказала мужу:

– Хорошо, что ты не пошел в сберкассу. Это жулик. Он взял бы деньги и смылся.

Муж продолжал читать газету. Для него главным было – ничего не менять, не поднимать задницу с кресла. Кресло всасывает человека и держит крепко.

– Генрих Боровик просит вызвать милицию, – добавила я.

– Еще чего… – отозвался муж.

Вызывать милицию – это тоже большое моральное неудобство. Пусть возмездие накроет преступника, но без нашего участия. Инертность интеллигенции.

В нашем доме имеется домофон и консьержка. Когда кто-то приходит, звонит в домофон. Сигнал резкий, как кряканье утки.

Через час раздался кряк. Это пришел жулик за тридцатью тысячами. В этот вечер мы никого не ждали, кроме жулика.

– Я не хочу с ним говорить, – созналась я. – Поговори ты.

Муж неожиданно легко согласился, поднялся с кресла, подошел к домофону.

– Да! – отозвался он хамским тоном.

Удивительно, как слово из двух букв может звучать так неуважительно. Видимо, муж презирал способ заработка собеседника.

Жулик что-то провякал в домофон.

– Ничего не надо! – гаркнул муж тем же самым хамским тоном.

Жулик быстро отключился. Он, видимо, понял, что разоблачен и оставаться возле подъезда небезопасно. Лучше смыться.

Мы с мужем подошли к окну. Нас разбирало любопытство, как выглядит жулик.

Я предполагала, что это будет криминальный качок в черной шапочке до бровей, с развитым торсом, короткими ногами. Именно таких показывают в бесконечных сериалах.

Нет. Это был полумальчик, по виду студент-первокурсник. Тощенький, невысокий. Шел, торопился. Почти убегал. Его спина стояла косо, с наклоном.

Мы видели, как он подошел к автобусной остановке.

Отошли от окна.

Я стала заниматься своими делами. В доме всегда есть дела.

«А где его родители? – думала я. – Мать, отец…» Должны же быть у него родители… Куда они смотрят? Может быть, он детдомовский? Сколько веревочка не вьется, все равно завяжется в петлю. Его поймают и посадят. А тюрьма людей ломает. У них даже лица становятся другие. Тюрьма не перевоспитывает, а мстит. Тюрьма – месть государства.

Раздался кряк.

Муж подошел к домофону. Послушал. Потом обернулся ко мне:

– Это опять жулик. Он просит вынести ему поесть. Хотя бы хлеба.

– Пусть ждет, – сказала я.

– Ждите, – хмуро проговорил муж.

Я быстро сделала бутерброды со всем, что стояло на плите: с куском отварного мяса, с картофельным пюре. Сверху положила соленый огурец. Опустила все это в пищевой пакет.

– Ты не ходи, – сказал муж. – Я сам отнесу.

Он переобулся, накинул куртку и вышел с пакетом.

Все-таки он за меня боялся. Жулик – человек с плавающей нравственностью и неизвестно, что придет ему в голову.

Придет серенький волчок

В эту ночь Рите ничего не снилось. Как правило, ее сны каждый раз предвещали события. Например, битые яйца – к деньгам, сырое мясо – к болезни, грязь под ногами – к ссоре. А в эту ночь – ничего. Спала единым временным куском. Ни разу не просыпалась.

Утром в дверь позвонила соседка, бабка Руденчиха. (Ее фамилия была Руденко.) В прошлом Руденчиха работала в торговле, кем-то руководила. Кто-то ей подчинялся. Сейчас – никем и никто. Просто активная бабка с ярким характером.

Руденчиха сообщила, что помирает от головной боли. Никакие таблетки не помогают.

– Давайте вызовем скорую помощь, – предложила Рита.

– Неудобно людей беспокоить. Может, само пройдет, – предположила Руденчиха.

– Скорая на то и существует, чтобы их беспокоили. Какая им разница, куда ехать – к вам или к другим…

Это было убедительно. Руденчиха согласилась. Рита вызвала скорую, назвала адрес.

Скорая приехала быстро, что соответствовало слову «скорая».

К Руденчихе вошли двое мужчин в белых халатах: один постарше, другой помоложе. Тот, что помоложе, – красивый, в стиле молодого Никиты Михалкова, но скромнее.

Рита не покидала Руденчиху и присутствовала при осмотре. Отвечала на некоторые вопросы, поскольку Руденчиха медленно соображала.

– Нужно сделать снимок головы, – сказал тот, что постарше. – Кое-что исключить.

– Я думаю, это метеозависимость, – предположил красивый. – Погода неустойчивая.

– Лучше сделать снимок, – вмешалась Рита.

– Вы ей кто?

– Соседка. Я живу в соседней квартире.

– А родственники у нее есть?

– У нее два сына. Один – в Польше, другой – в Израиле, – объяснила Рита.

– А кто будет сопровождать?

– Я могу с вами поехать…

Красивого звали Саша.

Рита не удивилась. Сейчас все Саши, эпидемия на Саш.

Александр – действительно звучит красиво: звонкие согласные, прослоенные гласными. К тому же прославленные тезки: Александр Невский, Александр Македонский, Александр II.

Саша – звучит нейтрально, но зато коротко. Саша, и все. Можно Шура, но это проще.

Позже выяснилось, что Саша приехал из города Кунгур. Там он учился на врача, однако Москва его приняла и оценила. Саша работал в серьезном месте, а на скорой просто подрабатывал.

Саша – бедный и бездомный, но красивый, умный и перспективный.

Рита ему понравилась сразу, поэтому он старался на нее не смотреть. Но глаза невольно скашивались в ее сторону и застревали на ее лице.

Рита была похожа на всех актрис сразу. Глаз не оторвать. Саша и не отрывал.

Руденчиху отвезли в больницу. У нее оказалась просто гипертония, поднялось давление. Тоже ничего хорошего, но все-таки лучше, чем инсульт или аневризма.

Анализы сообщили, что у Руденчихи – диабет второго типа. Причина – ожирение, лишних тридцать килограммов. Врачи сказали, что если похудеет, то диабет пройдет и давление нормализуется. Это значило, что кушать надо всякую гадость – несоленое и нежареное, при этом не есть на ночь, когда особенно хочется. Зачем тогда жить?

Еда – секс пожилых людей. Руденчиху лишали пищевого секса, а полового у нее не было с сорока пяти лет, когда ее бросил муж и ушел, не сказав «до свидания».

Руденчиху продержали в больнице десять дней, сделали десять капельниц и отпустили домой.

В больнице ей не понравилось: неудобные матрасы, просто куски поролона. Ее килограммы тосковали по широкой кровати.

На завтрак давали кашу – это еще ничего. А на обед – паровые котлеты, похожие на заветренное говно.

Вернувшись домой, Руденчиха зашла к Рите. Они выпили водочки и закусили копченым салом, положенным на черный хлебушек, а сверху долька чеснока.

Какой-то дурак сказал, что сало вредно. Если съесть за один раз целый килограмм, – вредно, а если пару бутербродов, то очень даже полезно. Мозги питаются жиром и глюкозой. Мозгам необходимо жирное и сладкое, иначе мозги ссохнутся, забудешь, как тебя зовут.

Руденчиха говорила о себе: «Я не так учена, як дрюкована».

Что такое «дрюкована», Рита не понимала, но догадывалась. Это значило: битая жизнью и знающая жизнь.

Не имея мужа, Руденчиха выучила двоих сыновей, поставила их на ноги, отправила за границу. Не бог весть в какую заграницу: Израиль, Польша – это не Америка, но все-таки.

Руденчиха жила в хорошем районе в кирпичном доме, правда на последнем этаже. Никто не хотел селиться под крышу, поскольку летом крыша накаляется, а зимой протекает. Была еще одна квартира на первом этаже. Но первый хуже, чем последний. Пыль и ворье. Пыль с земли, а ворам легко забраться. Лучше под крышу, на восьмой этаж.

Соседкой Руденчихи оказалась Рита, молодая женщина. У нее был любовник, ответственный работник на тридцать лет старше. Звали Илья Григорьевич. Рита называла его «Мазепа».

Этот Мазепа обеспечил Риту квартирой, и не только. Подробностей Руденчиха не знала. Рита – человек закрытый, а расспрашивать неудобно.

Мазепа посещал Риту три раза в неделю в обеденный перерыв. Рита готовила ему обед. Руденчихе иногда перепадало. Она с удивлением отмечала: Рита готовит лучше, чем она, и лучше, чем другие.

Рита вообще все делала лучше. Рита была виртуоз и вундеркинд. Она, конечно, переросла понятие «кинд», но «вундер» осталось.

Она и себя умела оформить так, что не узнаешь: утром – несчастная полячка, блеклая, белобрысая, а через час – Голливуд. У нее была высокая шея, на которую хотелось повесить бриллиантовую подвеску. Такая подвеска и висела. Бриллиант большой, с горошину, стрелял синими огнями. Илья Григорьевич подарил. Он все ей подарил: и жилье, и любовь, и заграничные поездки, не говоря о ежемесячном содержании.

Жениться не мог. У него была крепкая семья. Так бывает: стабильная любовница и крепкая семья.

Рите приходилось довольствоваться статусом любовницы. Это неприятно.

Рита нарушала христианскую заповедь «не прелюбодействуй», разрушала устои общества. И несмотря на то что общество уже не было семнадцатого года, устои ханжески отслеживались.

Рита чувствовала себя на людях, как Анна Каренина. Она перестала выходить вдвоем с Ильей Григорьевичем. Предпочитала сидеть дома, общаться с Руденчихой.

Руденчиха была яркой личностью, хоть и серая, как валенок. Образование не имеет большого значения. Можно быть образованным и глупым.

Рита всегда могла по голосу распознать интеллект поющего. У некоторых теноров голос – серебро, а поет как дурак. Почему? Потому что он и есть дурак с хорошими голосовыми связками.

Ответственные работники тоже бывают дураками. Но не Илья Григорьевич.

Илья Григорьевич был умный, прямой и представительный, как гетман Мазепа. Зрелый возраст ему шел.

Он познакомился с Ритой, когда Рите было двадцать пять лет. Ему в то время было пятьдесят пять.

С тех пор прошло десять лет. Мазепа происходил из хорошей семьи, у него была хорошая жена, которую он долго любил. Но одной любви на всю жизнь не хватает. Она кончается. Привычка – враг страсти. А жить без страсти – темно и тускло. Илья Григорьевич не любил тщеславных женщин, которые рвутся из кожи вон, хотят чего-то достичь. Они не понимают того, что уже всего достигли фактом своего рождения: быть женщиной. И этого вполне достаточно. Мазепа любил тихих, скромных, незаметных, которые хотели бы подарить себя только ему одному. Ему хотелось иметь личное богатство, а не общественное.

Рита была именно из таких. У нее была еще одна очень удобная составляющая: Рита не могла рожать. Бесплодие – очень кстати. Илье Григорьевичу дети не нужны, они у него были.

Мазепа имел хорошие гены. Рита намекала, что можно нанять суррогатную мать и создать общего ребенка. У Мазепы был свой жизненный план: ближайшие десять лет Рита проведет с ним, а потом, когда Мазепе исполнится семьдесят пять, он удалится на покой. Уедет жить на дачу. У Мазепы была дача не хуже, чем у президента. «Прекрасный дом, верная жена, что еще нужно, чтобы достойно встретить старость?» А Рита в сорок пять лет освободится от Ильи Григорьевича и сможет выйти замуж.

Рита задумывалась: сидеть до сорока пяти лет, а потом быть выкинутой в одиночество? Кому нужна обсосанная конфеточка? Либо молодому жиголо, желающему сесть на шею, либо старому вдовцу, скучному, как осенний дождь. А скорее всего – остаться одной, без мужа, без детей.

Когда после пятидесяти в доме нет детей, появляются привидения. Если нет будущего, всплывает прошлое. Надо же кем-то заполнить пространство.

Через неделю после больницы к Руденчихе заявился врач Саша. Пришел проведать. Но не только. Его интересовала Рита. И пришел он к Рите, а Руденчиха – повод. Старуха быстро все сообразила и вдохновилась предстоящей драматургией. У пожилых людей мало впечатлений, поэтому они обожают драматургию вокруг себя.

Руденчиха приняла Сашу по русскому обычаю: усадила за стол, поставила водочку и копченое сало, свежий помидорчик и соленый огурчик, а заодно выложила Ритино настоящее и будущее: до сорока пяти – в любовницах с полным содержанием, а потом – суп с котом.

Саша выслушал. Допил бутылку. И пошел к Рите. Позвонил в дверь.

Мазепа сидел, опустив ноги в таз с водой, а Рита стригла ему ногти.

Мазепа был абсолютно счастлив с Ритой. От Риты пахло мятой травой, дождем, утром. Старые люди пахнут старым пнем, и тут ничего не поделаешь. Природа. А молодой человек пахнет морем, рассветом.

Главная задача природы – размножение. Размножаться можно, только крепко обнявшись. А обнять можно то, к чему влечет, а не отвращает.

Вторая причина счастья Ильи Григорьевича – определенность. Все честно, никакого обмана. Впереди десять-пятнадцать лет. Это их общее время. Если перевести на дни, а потом умножить на часы, получается бесконечность. Как Вселенная. Вселенная счастья, и никто никого не обманывает. И жена не пострадает. Он не сломает ее жизнь, и дети не потеряют уважения к отцу. И он сам отлетит от любовницы, как комар, насытившийся кровью.

И Рита останется со всеми удобствами: квартира, машина, счет в банке, воспоминания. Люди пашут всю жизнь для того, чтобы достичь такого уровня благосостояния. А тут в сорок пять лет есть все, включая предметы роскоши: меха и бриллианты. Живи и радуйся.

Илья Григорьевич не испытывал угрызений совести. Он, конечно, пожирал чужую молодость, но ведь он расплачивался.

Вода не остыла, была приятно горячей, тепло шло от ступней выше. Ритины нежные пальцы деликатно и умело шуровали вдоль стопы.

После педикюра – невероятная легкость в ногах, кажется, что полетишь.

Рита собралась промокнуть ступни махровым полотенцем, но в этот момент раздался звонок в дверь.

– Кто это? – спросил Илья Григорьевич.

– Понятия не имею. Наверное, Руденчиха, – предположила Рита.

Она открыла дверь. Перед ней стоял Саша, от него веяло спиртным. Но не сильно. Рита растерялась.

– Можно войти? – спросил Саша и шагнул вперед, не дожидаясь приглашения.

– Кто там? Жених? – крикнул Илья Григорьевич.

– Можно сказать и так, – согласился Саша.

– Не сегодня, – испугалась Рита.

– А когда?

– Я вам позвоню.

– Некогда мне ждать. Я коротко. Я влюбился в вас сразу и навсегда. Выходите за меня замуж.

Рита растерялась.

Все-таки Рита ценила Мазепу и не любила его огорчать. А с другой стороны – воплощение мечты. Она часто мечтала, что явится принц на белом коне и скажет: «Ты стоишь больше того, что имеешь. Ты не должна стареть в любовницах. У тебя впереди полноценная жизнь…»

Саша был молодой. А молодой секс – это совсем другое, чем опытные ухищрения пожилого человека. Мазепа – не старик, конечно, но прежде, чем привести его в боевую готовность, необходима длительная предполетная подготовка.

Мазепа вышел в прихожую, оставляя на ходу мокрые следы.

– В чем дело? – строго спросил он начальственным тоном. – Кто это?

– Я его второй раз вижу, – сказала Рита.

– Что вы хотите? – Мазепа вонзился глазами в Сашу.

– Я пришел свататься. Я ее люблю.

– Она занята.

– Временно. Но я не хочу ждать, когда Рита освободится. Я женюсь на ней завтра.

– Она никогда вам не родит. Она пуста, как бесплодная смоковница.

Сказанное было правдой. Рита не могла забеременеть. Но произнесенные вслух слова ударили ее в самое сердце. Есть вещи, о которых можно думать, но нельзя говорить. У Риты нет детей не по ее вине, она же не убивала свое семя в абортах. Просто Бог отменил ее ветку. И сравнивать ее с бесплодной смоковницей – бестактно и беспощадно.

Рита почувствовала, что сейчас заплачет, но сдержалась.

– А ты как? – Мазепа обернулся к Рите: – Ты хочешь за него замуж?

– Не знаю… Может быть…

Ее ответ был равен «смоковнице».

– В таком случае я не собираюсь соревноваться с молодостью, – подытожил Мазепа.

Саша был на пять лет моложе Риты. Мазепа годился ему в отцы. Еще немножко – и дед.

Илья Григорьевич оделся и ушел на своих ухоженных ногах.

Рита ждала, что он вернется, будет сражаться за любовь. Но Илья Григорьевич не сражался. А как? Он ничего не мог ей предложить, кроме того, что было. Было все чисто, красиво, вкусно и без претензий.

Общие знакомые доносили Рите, что Илья Григорьевич плакал. Очень может быть. Но плакать – это эмоция, а не поступок. А Саша поставил на кон поступок. И выиграл.

Рита пошла с ним в загс. Именно в загсе стало ясно, что Саша моложе ее на пять лет: ей тридцать пять, ему тридцать.

Это не очень хорошо в перспективе, но в настоящем замечательно.

Молодожены не вылезали из постели сутками.

Любила ли Рита? Она была благодарна Саше, а благодарность – строительный материал. На нем можно было построить любой дворец, любую крепость.

Саша работал в отделении сердечно-сосудистой хирургии. Прошел по конкурсу.

В отделении работали дети разных народов и даже негр. Преимущественно молодежь. Нагрузка у лечащего врача большая, нужны силы, как сталевару у доменной печи.

Саша делал операции на открытом сердце, ставил шунты, менял клапаны.

Заведующий отделением любил пофилософствовать. Он говорил: «Человек должен знать, откуда он пришел и куда уходит». Саша однажды подошел к нему и спросил: «Откуда и куда?» – «Ниоткуда и никуда, – ответил заведующий. – В пустоту».

Саша задумался: неужели это так? Человек жил, страдал, любил и умер. Точка. Но после него в результате любви остались дети, и теперь они будут жить, любить, страдать и умрут в конце концов. Но после них останется продолжение – целая армия, и теперь их очередь – жить, а потом умереть.

Как-то все бессмысленно. Но почему же? Разве просто жить, а тем более любить, – не чудо? Человек пролетит через чудо и скроется в пустоте. Хорошенького понемножку.

Хочется, чтобы ТАМ тоже что-то было. Но со стороны жизни было так много всего, что неприлично хотеть и дальше. Надо быть скромным и пользоваться тем, что дают.

Однако, как ни крути, смысл жизни – дети. Семья без детей неполноценна.

Саша не знал покоя ни днем ни ночью. Ему звонили по вечерам и даже по ночам. Постоянно звучали термины: «аритмия», «тахикардия», «стенты», «байпасы»…

Рите было страшно слушать, а Саша все это любил, жить без этого не мог.

Бывало, срывался среди ночи. Надо было срочно купировать кому-то инфаркт. Медицина шла вперед стремительными шагами. Инфаркт останавливали на ходу, вводили стент через руку: десять минут – и кровь свободно потекла в сердце через расширенный сосуд. Раньше сердце рвалось, оставались рубцы, и это в лучшем случае.

Сколько человек ушло от разрыва сердца – половина планеты. Самая распространенная причина смерти.

Рита ждала, что Илья Григорьевич объявится. Захочет вернуться или хотя бы объясниться. Нет. Это было непонятно. Неужели десять лет счастья не оставили в нем следа?

Значит, не оставили. Но оно и к лучшему. Зачем сердце рвать? Ведь от любви стентов не существует. Единственный стент – другая любовь.

Рита стала лечиться от бесплодия, бегать по профессорам. Саша сказал:

– Иди в районную поликлинику. У районных врачей больше практики. А профессора уже все забыли. Они профессора на бумаге.

Рита пошла в районную. Кабинет гинеколога находился на третьем этаже. Принимала молодая врач Ирина Николаевна. Она так внимательно слушала, как будто проблемы Риты касались ее лично.

Далее был осмотр. Потом вывод.

– Женское здоровье в порядке, – заключила Ирина Николаевна.

Рита спросила:

– Может быть, надо какое-нибудь лекарство?

– Половая жизнь без предохранения. И желательно с восторгом.

Рита и Саша экспериментировали два месяца подряд. И все закончилось тем, что однажды Риту затошнило. Ни с того ни с сего.

– Я отравилась, – сказала Рита.

– Ты беременна, – уточнил Саша.

Он оказался прав. Бесплодная смоковница зацвела цветами, обещала завязи и плоды.

Так и получилось.

Ходить беременной – скучища. Главное занятие – ждать.

Начались роды. Рита орала, как под пытками, но после приступа боли ее мгновенно накрывал глубокий сон. Она спала и сквозь сон слышала, как подступает новая волна боли – сначала издалека, потом накрывает с головой. Казалось, это никогда не кончится, будет продолжаться вечно.

Вокруг нее в предродовом зале бабы трубили как слоны. Значит, тоже мучились. Как все, так и она.

Внезапно Рита почувствовала, что ребенок из нее активно продирается к выходу. Рита стала звать врача. Врач подскочила, испугалась, что они не доедут до родовой. Риту переложили на каталку и повезли бегом. Врач бежала рядом и умоляла: «Подождите, подождите…» Но ребенок ждать не желал и вылетел в руки акушерки. К счастью, это случилось уже на родовом столе и ребенок не упал на кафельный пол. Молодец.

Это был мальчик. Кожа – желтая от родовой желтухи. Глаза узкие, зажмуренные. Буквально китаец. Но свой. Ее и Сашин. Ура!

Рита ничего не потеряла в жизни. Молодость потратила на любовь. Теперь есть материнство, и это навсегда. А Саша – защитник. Будет держать руки над их головой.

Началась новая жизнь. Эта новая жизнь состояла из труда и любви. Труда больше. Рита уставала.

Саша предлагал взять няньку, но Рита слушать не хотела. Она никому не могла доверить своего китайца. Желтушка у него сошла, глаза раскрылись шире, но все равно в личике было что-то азиатское.

Саша сказал, что на Урале, откуда он родом, все крови перемешались. Отец Ленина, к примеру, был калмык. И ничего. Даже хорошо. Может быть, в ребенка Саши тоже проскочил калмык. Коктейль из противоположных кровей очень полезен для генерации. Пушкин, например, или драматург Александр Вампилов.

Сына надо было регистрировать, а имя все не придумывалось.

– Можно назвать Ермолай, – предложил Саша. – Солженицын так назвал своего сына.

– А сокращенно как? Ерема?

– А зачем сокращать? Пусть будет Ермолай.

– Уж лучше Емельян, – предложила Рита.

– Давай еще подумаем, – сказал Саша.

– Ну давай, – согласилась Рита.

Однако между собой стали называть сыночка «Емеля». Это имя звучало нежно. В нем было много любви и любовной насмешки.

Емеля гулял на балконе. Но этого недостаточно. Рита стала прогуливать его по окрестным улицам. Ребенку нужно движение и смена картинок перед глазами. На балконе он смотрит в одну точку, видит небо, и только небо. Это скучно. А в коляске его потряхивает (легкий массаж), мимо плывут люди и дома. Он развивается.

В один из дней Рита решила навестить Ирину Николаевну. Подарить ей цветы и сказать спасибо. Поблагодарить.

Ирина Николаевна вела всю Ритину беременность, возила на исследования в институт матери и ребенка. Сопровождала, как будто Рита была ее родственницей. А Рита родила и пропала. Нехорошо.

Рита поковырялась в своих драгоценностях и выбрала янтарную нитку. Илья Григорьевич купил в Америке. Разорился магазин, и драгоценности продавали за полцены. Янтарь – густой, непрозрачный, совсем другой, чем в Прибалтике. Можно надеть к чему угодно: и на работу, и в ресторан.

К янтарю Рита решила присовокупить белые розы. Это элегантно. Просто нитка – по-купечески. А нитка плюс цветы – это уважение к личности.

Рита вышла с коляской, направилась к магазину «Цветы».

Магазинчик был маленький, тесный, сплошь стеклянный. С коляской не влезешь.

Рита не стала завозить коляску в магазин, оставила возле двери. Дверь тоже стеклянная, так что обзор не затруднен. Все видно как на ладони.

Рита купила тридцать семь роз. Не букет, а целый куст. Тугие бутоны, длинные стебли, божественный аромат.

В одной руке цветы, в другой коляска. Емеля с удивлением таращился. Он видел такое впервые: мамино лицо сквозь завесу цветов.

Рита подошла к поликлинике. Это было недалеко. Остановилась. Стала размышлять. Кабинет на третьем этаже. Лифта нет. Надо тащить коляску по ступенькам шесть пролетов. Если вытащить Емелю из коляски, надо две руки. А для цветов нужна еще одна дополнительная рука. Где ее взять? Негде.

Можно оставить Емелю в коляске и отлучиться на три минуты. Одна минута – взбежать на третий этаж через ступеньку, вторая минута – вручить подарки и расцеловать, третья минута – слететь вниз, опять же через ступеньку.

Что может случиться с Емелей за три минуты? Ничего. В крайнем случае описается, но и только.

Рита огляделась по сторонам. Пусто. Это хорошо и плохо. Плохо потому, что некого попросить, а хорошо потому, что безопасно.

Рита решила не тянуть время и устремилась на третий этаж.

В три минуты она не уложилась. Получилось пять. Ирина Николаевна слишком долго ликовала, прерывать ее было невежливо.

Рита вернулась через пять минут.

Коляска была пуста. Рита не поверила своим глазам. Зажмурилась. Открыла снова. Пустая коляска. Может, это сон? Бывают же кошмарные сны. Она стала себя щипать. Картина та же самая. Значит, не сон. Емелю украли.

Рита лежала на кровати. Не ела и не спала.

Саша боялся оставлять ее одну. Взял отпуск. Когда надо было отойти в магазин, просил Руденчиху посидеть с Ритой.

Руденчиха приходила с вязаньем. Пыталась отвлечь Риту беседой. Рассказывала, что детей крадут на органы. Емеля, конечно, маленький, но его органы годятся таким же маленьким.

Рита смотрела в потолок.

В голове крутилась колыбельная, которую ей пели в детстве: «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю, придет серенький волчок, он ухватит за бочок…»

Вот и пришел серенький волчок, ухватил за бочок и оттащил во лесок…

Руденчиха продолжала монотонно рассказывать, что цыганки воруют детей для своего бизнеса – просят милостыню с ребенком на руках. Они дают младенцу снотворное, чтобы он спал. А еще делают ему соску из хлеба: жуют хлеб, заворачивают в тряпочку и суют ребенку в рот.

Рита смотрела в потолок, видела своего Емелю в наркотической отключке с хлебной соской во рту. Думать об этом было невыносимо. Лучше не думать. А как не думать? Разбить голову, расколоть ее, как грецкий орех.

Руденчиха отправилась в туалет. Рита встала с кровати, открыла окно, обе створки. Земля далеко. Голова расколется – сто процентов.

Рита высунулась в окно, стала клониться, чтобы сместить центр тяжести. В эту секунду в комнату вошла Руденчиха, оправляя юбку, увидела склоненную Риту и с невиданным для нее проворством подскочила к Рите и сдернула ее с подоконника.

Рита упала возле окна лицом вниз. Руденчиха села на нее сверху, пригвоздила к полу. Она боялась, что Рита вывернется и доведет до конца то, что задумала.

Вернулся Саша.

Увидел картину: Рита на полу, на ней неподъемная Руденчиха. Сидит и вяжет.

– Ее надо в психушку, – деловито потребовала Руденчиха. – Она сошла с ума. Звони, пока не поздно.

– Не надо ее в психушку, – сухо отверг Саша. – Можете идти. Спасибо, Марья Сидоровна.

Руденчиха не могла подняться. Саша протянул ей руку. Одной руки не хватило, пришлось протянуть и вторую.

Руденчиха поднялась. Оправила юбку. И ушла с достоинством.

Саша поднял обессиленную Риту. Посадил к себе на колени, как ребенка. Они сидели на кровати лицо в лицо. Саша тихо говорил ей, повторял, как мантру:

– Сопротивляйся… Сопротивляйся изо всех сил… Каждую минуту. Терпи. И однажды все изменится. Завтра будет лучше, чем вчера. Надо верить. Неси свой крест и веруй.

Рита откуда-то знала эти слова, но не помнила откуда. «Неси свой крест и веруй». Неси свой крест и веруй…

Но ведь Христос нес свой крест на Голгофу для еще больших мучений.

Рита зарыдала. Это был хороший знак. Жизнь к ней возвращалась. Пусть в такой протестной форме, но возвращалась.

Емелю нашли через шесть месяцев. Его украла хорошая женщина. Инженер из конструкторского бюро. Она украла Емелю не для бизнеса, а для смысла жизни. Ее личная жизнь сложилась неудачно. Вернее, не сложилась вообще. Мужа не было и не предвиделось. Возраст поджимал. Брать ребенка из дома малютки не хотела. Кто сдает своего ребенка государству? Проститутки или алкашки. Какие гены в ребенка заложены? Кто из него вырастет?

Людмила шла домой с работы и вдруг увидела возле поликлиники голубую коляску, а в ней ангела. Вокруг ни души. Чей это ребенок? «Твой», – шепнул внутренний голос.

Емеля оказался в новом доме с новой матерью. Он не заметил разницы. Говорят, первые месяцы дети видят мир вверх ногами.

Людмила соблюдала жесткую конспирацию, как шпион.

Она вызвала из города Мелитополя свою племянницу Таню и сообщила соседям, что ребенок принадлежит Тане. Его привезли из Мелитополя лечить. В Мелитополе – какое лечение?

Соседи сочувствовали. Действительно, какая медицина в провинции?

Но шила в мешке не утаишь. Емеля начал температурить. Хватался за ушко. Где-то его просквозило.

Людмила испугалась и вызвала скорую. Машина приехала быстро, но начали с того, что потребовали документы ребенка.

Людмила медлила. Потом сказала, что куда-то положила, но не помнит куда. Людмила производила хорошее впечатление. Скорая забрала Емелю без документов.

В приемном покое опять пристали со свидетельством о рождении.

– Я дома оставила, – сказала Людмила.

– В течение трех дней просим предоставить документы на ребенка. Иначе мы сообщим в милицию, – предупредили Людмилу.

– При чем тут милиция? – удивилась Людмила.

– Извините, такой порядок. Не мы придумали.

Через три дня Емеля выздоровел. Температура упала, но зато явилась милиция и препроводила Людмилу с Емелей в 53-е отделение для установления личностей.

Туда же были приглашены Саша и Рита на опознание. Слово «опознание» к живым не применяется, а Емеля был живой, здоровый, холеный и ухоженный. И упакован в кружевной конверт, перевязан синей лентой, как подарок.

Рита смеялась и плакала одновременно. Начальник отделения полковник Суров налил ей воды из графина. Зубы Риты стучали о стакан. Саша был взволнован, но сдержан.

Людмила стояла в углу кабинета и смотрела в пол. Она боялась, что родители ребенка кинутся на нее и совершат самосуд. Задушат, например.

Но Рита не собиралась душить злодейку. Более того, хотелось сказать ей спасибо. Но какое «спасибо», когда секунды отделяли Риту от смерти? Если бы не Руденчиха, где бы сейчас Рита была?

Руденчиха вообще оказалась феей: подогнала Рите принца Сашу, не пустила на тот свет, села сверху для верности, чуть спину не сломала.

Все думают, что фея – юная, в локонах, с нимбом над головой, в прозрачных одеждах. А бывает фея – сто десять килограммов, волосы назад под гребенку, лицо грубое, как солдатский ботинок, юбка постоянно застревает не там, где надо (в народе это называется «закусило»). И ничего. Фея Руденчиха служит исправно, ни разу не ошиблась.

Саша снял с руки дорогущие швейцарские часы (подарок за спасенную жизнь) и протянул Сурову.

– Взятка? – смутился Суров.

– Жертвоприношение, – уточнил Саша.

Они ушли втроем: Саша, Рита и Емеля на Сашиных руках.

А Людмилу задержали. Против нее было возбуждено уголовное дело. Порядок такой.

Суд над Людмилой состоялся весной.

Рита не осталась в стороне. Она сочувствовала Людмиле, которой грозил большой срок. Подключила Илью Григорьевича, кого же еще?

Илья Григорьевич посодействовал. Он охотно содействовал, замаливая тем самым земные грехи.

Людмиле дали условный срок. Ее жизнь внешне оставалась той же самой: работа, дом. Единственное, ходила отмечаться в милицию и не нарушала закон. Она и раньше его не нарушала.

Емеля перебрался на родину, в соседний дом. Он снова не заметил перемены участи. Не обращал внимания на такие мелочи.

Рите стало казаться, что он никуда и не пропадал.

– Надо дать ему имя, – сказала Рита. – Давай придумаем.

– А зачем придумывать? Имя есть. Емельян. Чем плохо?

Емельян научился смеяться в голос, а также ползать на ладошках и на коленях. Двигался быстро, как таракан.

Рите не хотелось, чтобы Емеля рос и вырастал. Хотелось, чтобы время остановилось и он навсегда остался маленьким, таким, как сейчас. А она – молодой и счастливой. Такой, как сейчас.

Content

Виктория Токарева
Жена поэта. Повесть и рассказы

Жена поэта

Поздняя любовь

Грузовичок

Внутренний рейс

Мизерный человек

Ленинградские открыточки

Придет серенький волчок