Татьяна Булатова

Большое сердце маленькой женщины

Здравствуй, Танька

Все события, описанные в этой книге, вымышлены, все совпадения случайны

Что заставляет людей через тридцать лет встречаться с одноклассниками? Ответ прост: любопытство и тщеславие. К тому же тридцать лет – срок достаточный для того, чтобы мусорную пену с жизненных вод уже разметало и стало ясно, кто сколько сто́ит. Практика показывает, что в каждом классе свое соотношение плавающего по воде мусора и драгоценного жемчуга, упорно вызревающего в тесных раковинах жизненных обстоятельств.

Встречи выпускников, как правило, проходят по одному и тому же сценарию, и пишут его активисты-хроники, ради традиции готовые на все. Они, подобно вездеходам, методично продираются сквозь мощное сопротивление заезженных бытом одноклассников, досаждая им глупыми вопросами о том, какой день лучше, кого из учителей пригласить, с кем «из наших» есть возможность связаться и, наконец, «что пить будете»?! Труд активистов невероятно тяжел, но, к сожалению, незаметен. Впрочем, они на благодарность и не рассчитывают – или почти не рассчитывают, – потому что каждый раз сталкиваются с одним и тем же вопросом: «Ну на фига ты это сделал(а)?» «Что это?» – смысл обвинения активистам всегда непонятен. «А вот что!» – отвечают одноклассники и, не умея выразить словами то, что их мучает, в сердцах машут рукой, чтобы уйти на очередные пять-десять лет в тотальную внутреннюю эмиграцию.

А ведь по большому счету этим активистам нужно сказать спасибо за то, что с их легкой руки в сознании человека начинался процесс активного развенчания накопленных в течение жизни заблуждений. Вот, например, одно из них: «стареют все». «Все… Но только не я», – думаешь ты и с сочувствием смотришь на них, состарившихся: и на привезенного в инвалидном кресле классного руководителя, и на ссохшуюся в девичестве географичку Галю, и на двоечника Иванова-Петрова-Сидорова, отрытого активистом в привокзальной рюмочной, и на Светку-Ленку-Томку, кутающихся в норковые манто вместо того, чтобы смело показать себя во всем великолепии… Смотришь ты, смотришь, а потом вдруг начинаешь нервничать, потому что ловишь на себе не менее жалостливый взгляд соседа(ки) по парте, сознательно накачивающегося(ейся) дешевым коньяком для того, чтобы подойти и смело сказать тебе в лицо: «Встретил(а) бы, не узнал(а)…» И вывод напрашивается сам собой, горький и неутешительный: ты тоже стареешь так же, как и все! Именно с этого момента и запускается механизм обрушения иллюзий, в результате которого оказывается… И понеслось! Оказывается, что троечники – прежде балласт класса – сегодня перспективные представители политической и экономической элиты города, а то и страны. А золотая медаль – вовсе не гарантия успеха, равно как и красный диплом, обладатели которого – среднестатистические бюджетники, считающие каждую копейку до зарплаты. И возраст, к сожалению, – это не повод, чтобы смерть была к тебе снисходительна. Ей, в сущности, все равно, кто перед ней – старик или юноша, отличник или двоечник. Она просто заглядывает в своей ежедневник, находит нужную фамилию и ставит жирный крестик, свидетельствующий о выполнении Божьего замысла. Только и всего! Поэтому нечего удивляться, что на очередной общей фотографии лиц становится все меньше, а похороны невольно превращаются в спонтанную встречу одноклассников, традиционно заканчивающуюся словами, что время безжалостно, а значит, давайте видеться чаще и, разумеется, по другому поводу.

«Давайте!» – клянутся оставшиеся в живых и бегут прочь – на работу, в семью, к друзьям, чтобы напомнить о своем существовании и убедиться – я есмь! Но тем не менее каждый год нет-нет да посещает каждого наивная мысль о том, сколько лет прошло со дня окончания школы, и в преддверии круглых дат словно из-под земли вырастает фигура того самого активиста, который невольно оказывается причастен не только к очередному развенчанию иллюзий, но и к появлению гаденького чувства собственной значимости в обмен на откровения тех, кому ты всегда тайно завидовал. «Поделом!» – думаешь ты и даешь внутренний обет никогда, ни при каких обстоятельствах, ни ногой… Даешь и понимаешь, что не выполнишь внутренней клятвы и даже знаешь почему. Из любопытства, черт бы его подрал!

Отчасти из любопытства, а отчасти из-за желания угоститься, не заплатив ни копейки, Илья Русецкий, по кличке Рузвельт, когда-то знаменитый легкоатлет и победитель Всероссийских олимпиад чуть ли не по всем предметам, пришел на встречу выпускников спустя тридцать два года с момента окончания школы, ничуть не заботясь о том, что не имеет за душой никаких реальных достижений, свидетельствующих о жизненном успехе. Гордыни в нем не было, а если таковая когда-то и присутствовала в его многогранной личности, то количество выпитого за все предыдущие годы все равно привело бы к девальвации стойких жизненных стереотипов.

«В конце концов, какая разница, где проводить время?!» – рассуждал Рузвельт и был абсолютно прав, потому что знал, о чем говорил. Это раньше он имел возможность выбирать между читальным залом городской библиотеки и общей кухней в квартире с подселением, где Илья оказался в результате сложного и многофазного родственного обмена, а сейчас – увы! – выбирать стало не из чего: сырой заплесневелый подвал, облюбованный местными бомжами, сменился предбанником маленького хлебного магазина, где Рузвельт с достоинством пророка поджидал одиноких старух с предложением донести до дома тяжелую ношу. Время от времени, реагируя на жалобы забредших со стороны покупателей, к Илье выбегала чернявая заведующая и, морща усики над верхней губой, грозилась сдать попрошайку властям. В ответ Рузвельт кланялся знойной женщине в пояс и басом семинариста произносил: «Да святится имя твое!» Магия этой фразы обрушивала на заведующую истинную благодать, и сердце ее начинало трепетать от христианской любви к юродивым.

Блаженного Рузвельта окружающие любили. Алкоголиком он был мирным, позиционировал себя как аристократа духа, много цитировал и вполне мог заткнуть за пояс какого-нибудь профессора из местного университета, снисходительно посматривавшего на интеллигентного вида пьяницу с «Божественной комедией» Данте в руках. Любовь к чтению расцвечивала жизнь Ильи яркими красками, он даже всерьез подумывал, не уйти ли ему в монастырь, чтобы читать там, запершись в келье, но вовремя оставил эту затею, потому что догадался: читать в монастыре ему придется совершенно иную литературу. «Потом!» – пообещал себе Рузвельт и обернулся лицом к миру, изобилующему интересными мгновениями, ради которых, безусловно, стоило жить. Правда, изредка вставал вопрос: «На что?» Но и здесь Илью не покидала уверенность, что все сложится как нельзя лучше – от работы он не отказывался, к людям был добр, и они платили ему сторицей: отдавали поношенную, но вполне хорошо сохранившуюся одежду, угощали по-соседски пирогами, наливали по большим праздникам, делились пивом и так далее. В общем, Рузвельт на жизнь не жаловался, скорее, наоборот, считал ее вполне удавшейся хотя бы потому, что был принят в любой компании: шпана звала его «профессором», а глава района, помнивший его еще по школе, уважительно – «диссидентом». Но Русецкий не был ни тем, ни другим. Он был просто философом, отказавшимся верить в какое-либо целеполагание и ссылавшимся то на Гесиода, то на Гераклита, то на Шопенгауэра и Ницше, но при этом не разделявшим до конца взгляды никого из них.

«Философский пессимизм есть обратная сторона философского оптимизма», – декларировал Илья и наивно полагал, что сформулировал главный закон гармонии, гласящий, что у жизни две стороны, а значит, вся она есть системная смена знаков, наложение которых друг на друга дает изящный нуль. Посему все чаяния и усилия человеческие сами по себе интересны в некой условной временной точке – здесь и сейчас, а на перспективу – абсолютно бессмысленны. Отсюда закономерный вопрос: зачем? Видимо, в определенный период своей жизни Рузвельт не сумел найти на него исчерпывающего ответа и объявил вне закона все, что прежде считал заслуживающим внимания. В итоге под запрет попали не только многочисленные призы, награды, грамоты, свидетельствующие о сверхдостижениях городского вундеркинда, но также и высшее образование, карьера, семья.

Кстати, о высшем образовании. Получить его Русецкий пытался неоднократно. Правда, не в области точных наук, как ему прочили по окончании школы, а в сфере тонкого гуманитарного знания, и не в столице, а в местном педагогическом институте. Там, на историко-филологическом факультете, Илья снискал себе славу самого одаренного студента, но… к сожалению, не от мира сего, если не сказать больше. Никаким другим обстоятельством объяснить неспособность Русецкого сдать целиком хотя бы одну сессию преподаватели были не в состоянии. Поначалу они из гуманных соображений давали Илье возможность проявить себя на разных отделениях: хочешь – история, хочешь – филология, хочешь – очное, хочешь – заочное, а потом призадумались и решили Русецкого в студенческих правах не восстанавливать и просто забыть, что был такой, с лицом семинариста, долговязый и неопрятный, при общении с которым почему-то возникало неприятное ощущение, что именно он, он, а не ты должен находиться за кафедрой и двигать вперед науку.

Принявший преподавательский заговор за подсказку судьбы, Илья вновь озаботился вопросом: «Зачем все это?» и с энтузиазмом продолжил развивать свою теорию «изящного нуля».

Новых взглядов Русецкого окружение не приняло. Очень быстро ушла из жизни мать, неожиданно утратившая смысл своего существования, прежде связанный исключительно с открывающимися перед Ильей перспективами. Она даже не болела по-настоящему, просто легла, что-то там такое в уме сложила, получила ноль и отказалась разговаривать. Да сын и не настаивал, он как никто другой понимал: молчание – золото. Соседи решили: сошла с ума. Но Илья так не думал и просто выполнял задачи категории «здесь и сейчас»: мыл, убирал, готовил, включал-выключал радиоприемник, читал матери вслух и не задавал лишних вопросов. Потом вмешались какие-то дальние родственники, стали предлагать помощь, уговаривали лечь в больницу, но мать словно не понимала, чего от нее хотят. Жалко было терять время на чужих людей. Чтобы ушли, Илья подписал какие-то бумаги. Даже не спросил какие. Просто поверил, что так нужно, и все.

Утром матери не стало – слова утратили смысл окончательно. Илья не видел ее агонии, ушла она тихо, не исключено, что во сне. «Как на цыпочках», – улыбнувшись, подумал Рузвельт и попробовал пройтись по комнате на носочках. В тишине скрипнули доски, звук получился смешной и какой-то детский. Так, на цыпочках, Илья проходил все три дня до погребения, и никто этого не заметил. Просто некоторым показалось, что из-за худобы Рузвельт стал казаться выше ростом.

Какое-то время после ухода матери Илья производил впечатление человека, переживавшего экзистенциальный кризис. Но на самом деле он просто привыкал к новым условиям жизни в «комнате без одной стены». «Раструб моих возможностей стал гораздо шире, – пока еще пытался объяснять он преимущества своего положения. – Я вижу гораздо больше, чем вы все, вместе взятые, потому что ни к чему не привязан». Илья был уверен, что все, им сказанное, абсолютно прозрачно. Но никто не понимал истинного смысла того, что произносил Рузвельт. Одноклассники посматривали на него с опаской и недоверием, многозначительно переглядывались, вспоминали классическое «горе от ума» и постепенно рассеивались в пространстве: никто не хотел жить «в комнате без одной стены», каждому хотелось чувствовать себя защищенным и социально значимым. К слову, Илья даже не заметил, как поменялось его окружение. Он словно не распознавал лица: всякий, встретившийся ему на пути, казался хорошим человеком, достойным доброго отношения и доверительного разговора. И не важно, где этот разговор состоится, в холоде медвытрезвителя или возле пивного ларька. Илья всюду ощущал себя избранным, в то время как свидетели его былого величия видели перед собой психически нездорового человека.

«Гений…» – пожимали они плечами и насмешливо посматривали на тех, кто пытался объяснить метаморфозу Русецкого превратностями судьбы. Что же на самом деле произошло с Ильей, не знал никто, в том числе и он сам, и все его слова про расширение сознания, раструб возможностей, жизнь в «комнате без одной стены» и тому подобное не объясняли ровным счетом ничего. Ну ничегошеньки! Просто был Рузвельт до и Рузвельт после, и о том, как чувствовал себя Первый, Второй, разумеется, ничего не помнил. А ведь что-то было, что-то такое неуловимое, изредка являвшееся Илье по ночам. Показывали почему-то всегда одно и то же: бегущая от школьного крыльца узкая асфальтированная дорожка, обрамленная пенными кустами сирени, женщина, по виду знакомая, со скуластым лицом и раскосыми глазами, похожими на две перевернутые запятые… В момент, когда она появлялась, немело правое плечо и в животе становилось холодно. Иногда в сон встраивался еще один фрагмент: белым зигзагом сиял просвет между старыми тополями. При виде его сердце Рузвельта начинало учащенно биться даже во сне и билось до тех пор, пока в этом просвете не возникала крошечная женская фигурка. Потом отпускало. И утром Илья просыпался с радостным чувством, что снова говорил с ней, с Танькой, Танькой Егоровой.

Последний раз Рузвельт виделся со своей соседкой по парте в день вручения аттестатов о неполном среднем образовании, то есть после восьмого класса. Жара стояла страшная, июнь был испепеляюще огненным. Кто-то предложил спуститься к реке, от школы было недалеко, минут двадцать, если прямо через сады, но Танька воспротивилась и сказала, что, пока не занесет аттестат домой, и шагу не сделает. Уговаривать Егу, так между собой называли ее ребята, было бесполезно: слову своему Танька не изменяла ни при каких обстоятельствах. Именно это в ней Рузвельту и нравилось: с Танькой было приятно иметь дело. Она никогда не кокетничала, всегда говорила, глядя прямо в глаза, была легка на подъем и умела держать язык за зубами. С Егоровой хотелось дружить, любить Таньку было просто невозможно. Для этого существовали другие девочки – томные, медлительные, церемонные и не очень, таких тоже хватало. Одним словом, Егорова не вписывалась ни в один женский отряд и общалась все больше с мальчишками. И хотя для них Танька была своей в доску, в ее присутствии никто и подумать не мог о том, чтобы браво и «по-взрослому» выругаться матом. Это было элементарно опасно: Егорова долго не думала, просто наотмашь лепила то затрещину, то пощечину. И ничего ей за это не было, потому что Ега – это Ега, и вообще – не дай бог!

Таньку к Рузвельту подсадили в седьмом классе как неуспевающую по физике. Илье было не жалко: он легко делился всем, что знал, и никогда не утверждал интеллектуального превосходства над другими. Егорова, надо сказать, показалась Русецкому немного туповатой, но он с воодушевлением взялся за дело, и вскоре шефство приобрело вполне конструктивный характер. Занимались после уроков, в школьной библиотеке, где и выяснилось, что Танька не просто сообразительна, а буквально все схватывает на лету. Физику она осваивала с удивительной скоростью. Ега проглатывала параграфы с опережением на два, а то и на три, но стоило ей переместиться из библиотеки в класс, как она замыкалась и словно переставала соображать.

– Что с тобой? – шипел ей в ухо недоумевающий Рузвельт, но в ответ слышал всегда одно и то же:

– Смотреть страшно.

Этого Илья никак понять не мог. Танька, с готовностью влезающая и в огонь, и в воду, и в медные трубы, вдруг превращалась в серую унылую мышку, вздрагивающую от любого громкого звука. Она даже внешне становилась похожей на мелкого грызуна: голова втягивалась в плечи, треугольный подбородок впивался в грудь, на затылке упрямо торчали два непокорных завитка… Того и гляди – пискнет и выскользнет из класса. «Ничего не понимаю», – бормотал Русецкий и отступался: ужас в Танькиных глазах был неподдельный. Настоящий был ужас, он это чувствовал: зрачки ее расширялись и почти сливались с потемневшей радужкой, отчего глаза превращались в глубокие черные дыры на побледневшем лице. Ни разу Егорова не попыталась объяснить Рузвельту, что происходит: она просто уходила после физики из школы, слонялась по городу, пряталась в парке, а потом, успокоившись, шла домой. Пару раз Илья бродил вместе с ней, отмечая, как постепенно оживает Танька, ее лицо, как походка вновь становится легкой и стремительной. Егорова не прогоняла Русецкого, но и не выказывала удовольствия от соседства с ним. Это было понятно по тому, как она пропускала мимо ушей все его вопросы, в том числе и самые элементарные, ответить на которые можно было одним «да» или «нет». Осознав, что Таньке важно побыть одной, Илья отступился, а потом все разрешилось само собой: в конце третьей четверти физику отменили в связи с болезнью преподавателя. Пока искали замену, прошло несколько недель, а потом рядом с расписанием появился портрет учителя в черной рамке. Все девчонки, обратил тогда внимание Рузвельт, плакали, некоторые даже в голос, и только Егорова стояла, плотно сжав губы, и лицо ее было сосредоточенно спокойным, словно она знала о смерти учителя еще вчера.

Итоговую контрольную Танька написала на твердую пятерку и, довольно ткнув Русецкого в бок, заявила: «Должна, что ли, буду?» «Сочтемся», – хотел было ответить Илья, но не смог: Егорова была какая-то другая, не такая, как раньше. Выросла, что ли? Да, нет, все так же – ниже плеча, на пацанку похожа, кожа смуглая, изнутри светится, словно солнцем отлакирована, два завитка торчат на макушке… Рузвельт смутился, а Танька и в ус не дует: ей все нипочем.

– Ты летом где? – выдавил Илья, глядя поверх егоровской головы.

– Как обычно, – щедро улыбнулась та, не сказав ничего конкретного. – А ты?

– Не думал еще, – брякнул Рузвельт первое, что пришло в голову, хотя прекрасно знал, что его ждет, но зачем-то нагнал таинственности. А все потому, что находиться рядом с Танькой вдруг стало невыносимо, захотелось то ли самому провалиться сквозь землю, то ли ее убрать с глаз долой… В общем, разговора между ними тогда не получилось. Не состоялся он и в следующем году – Русецкий пересел на заднюю парту, занятия физикой прекратились, и Егорова по старой дружбе объявила Илье, что после восьмого уйдет в техникум. В какой именно, он узнал, когда Танька присоединилась к теперь уже бывшим одноклассникам, расположившимся на берегу. Чувствуя себя в мужской компании как рыба в воде, она без стеснения стянула сарафан и уселась на горячий песок спиной к товарищам. Но никто, кроме Ильи, не заметил на ее плечах глубоких ямочек. Егорова и Егорова, все как обычно. Больше Рузвельт в сторону Таньки не смотрел. Он ее вообще больше не видел, хотя они и жили в одном районе.

Вероятность, что Танька явится на встречу выпускников спустя тридцать два года, была нулевой. Да и, честно сказать, о встрече с Егоровой Рузвельт и не помышлял. Он вообще, можно сказать, о ней не помнил, и одноклассники ему особо нужны не были, как и он им. Но разве это повод отказываться от нечаянно свалившейся на голову радости? Отнюдь. Спасибо, что позвали, можно сказать, жизнь продлили еще на день, а то и на два… Благодарность, по мнению Ильи Русецкого, была чувством высоким, свидетельствующим о душевной зрелости, мудрости, так сказать… Дальше мысли Рузвельта свою стройность теряли и разбегались, как тараканы от включенного света, в разные стороны. Ни за одной не угонишься. Да и не надо! Не зря же сказано: «Мысль изреченная есть ложь». Хочешь обесценить прекрасное – найди ему имя, произнеси слово. «Слова все убивают! – подытожил Рузвельт и тут же подобрал контраргумент: – Но они же и дают жизнь». Илье стало легче: система работала – жажда и горечь сегодняшнего утра обернутся вечером влагой и сладостью. Все будет и все исчезнет, Рузвельт с азартом оратора формулировал тезис за тезисом, не вставая с кровати: так он не просто берег силы, но и боролся с тяжелейшим похмельем. Илья знал про алкоголизм все, с энциклопедической точностью умел соотнести свои ощущения с описанным в учебниках абстинентным синдромом. Иногда Рузвельт даже осмеливался предположить, что его любовь к антиномиям специалисты из наркологического диспансера, где он числился «в своих», могут расценить как косвенный признак делирия. Но кто, как не Илья, с легкостью мог опрокинуть все с ног на голову? Сделать очевидное неочевидным? Черное – белым? Единственное, чего не удавалось сделать Русецкому, так это приравнять один час ожидания одной минуте: время подчиняться отказывалось. Но Рузвельт верил в неограниченные возможности своего разума и подозревал, что рано или поздно сможет приручить время, а пока этого не произошло, будут работать приемы, призванные сократить ожидание. В запасе у Ильи было их несколько, и пользовался он ими алгоритмически: если условия не удовлетворяли пункту А, приходилось плавно переходить к Б, потом – к В, а дальше цепочка операций строилась в зависимости от тяжести алкогольного опьянения. Чем выше оказывался градус принятого, тем проще становилось управлять временем, а точнее – вообще исчезала такая необходимость. Ни в каком управлении необходимости не было. Время просто переставало существовать: жизнь становилась атемпоральной, как в раю – всегда лето. «Но где рай, а где мы, грешные», – вздыхал Рузвельт и брал в руки Данте, наивно полагая, что приобщение к великой комедии облегчит его страдания. И опять же – был гениальный итальянец капризным до невозможности: не всякий раз удавалось добрести до Чистилища. То терцины путались, перескакивая с места на место, то буквы начинали расплываться, и приходилось читать по памяти, а память порой Илье отказывала… И вообще не исключено, что ему просто уже требовались очки для чтения. Но по идейным соображениям Русецкий от них отказывался, считая, что хитрая оптика сужает сознание и делает зрячего слепым.

Дальше наступал сон, который, кстати, был не менее капризен, чем Данте: никогда не приходил вовремя и являлся всегда неожиданно, оборвав размышления на каком-нибудь важном месте. Но Рузвельт не унывал и, зная эту хитрую особенность сновидений, всегда держал под рукой карандаш, чтобы записать на газете или обоях ту или иную значимую мысль. Как правило, зафиксировать ее в полном объеме не получалось, так, какие-то отрывки, что, впрочем, Илью нисколько не смущало. К оборванным фразам он относился с трепетом, потому что верил в уникальные возможности человеческого мозга, способного развить фразу из крошечного зародыша буквы. И еще – Рузвельт не доверял письменным формулировкам полного типа, они, по его мнению, обесценивали смысл сказанного. А вот был ли он, это вопрос второй. И разрешить его никогда не удавалось, потому что во сне значение имеет абсолютно все, даже то, что в реальности не удержит вашего внимания. Вот почему к сновидениям Илья относился как к походам в кино и даже пытался медитировать для того, чтобы научиться вызывать это состояние в любой момент. Однако медитация в условиях абстинентного синдрома – мероприятие практически безнадежное. И дело не в головокружениях и не в головной боли, а в поразительном ощущении: тебе кажется, что внутри твоего тела марширует отряд барабанщиков, и от их непрекращающейся барабанной дроби каждая клеточка организма пульсирует в собственном ритме и с такой скоростью, что недалеко до самовозгорания. И чтобы оно не произошло, приходилось сползать с кровати и куда-то идти, к кому-то стучаться, чтобы помогли, кто чем может – корвалола бы накапали или еще чего-нибудь спиртосодержащего. И Бог был к Русецкому милостив, и в подъезде обязательно оказывалась хотя бы одна живая душа, и она не грозилась вызвать милицию и, оставив входную дверь открытой, бесстрашно шла за эликсиром жизни…

В назначенный для встречи с одноклассниками день Рузвельт уже успел пройтись по подъезду и спастись трижды. Подобно Фениксу, он возрождался на каждой лестничной клетке в обмен на обещания служить верой и правдой. Сердобольные бабушки охотно верили Илюше, видя в нем местного блаженного, ко гробу которого, предсказывали они, когда-нибудь потекут толпы людские в надежде на исцеление. Ни о чем подобном Илья, разумеется, не догадывался и свято верил в общее человеколюбие русского народа. Причем русскими он называл всех, кто в той или иной форме мог изъясняться на его родном языке. Русским для него был Фарид Фиолетович, его мать Вагиза, богомольная татарка в вечном платке, русскими же чертами была наделена Эсфирь Борисовна, породистая еврейка с незамужней дочерью, соседи снизу, сверху, соседи по квартире – луговые марийцы, перебравшиеся в его город из Йошкар-Олы. Он и американца мог бы с легкостью назвать русским, потому что данное слово никогда не имело закрепленного национального значения, в сознании Рузвельта «русские люди» означало «хорошие люди вообще».

Войдя в резонанс с энергией человеколюбия, Илья начал готовиться к вечернему походу: сил было еще не очень много, но все же они были. Их вполне хватило на то, чтобы выстирать под краном чуть тронутую сединой русую бороду, почистить доставшиеся в наследство от сбежавшего мужа заведующей хлебным магазином вельветовые брюки, найти галстук, который ему не понадобился, потому что не нашлось ни одной чистой рубашки. А потом силы закончились, но и нужды в них не было: с успокоенным сердцем Русецкий прилег на кровать в предвкушении сна. Вместо него на Илью опустилась легкая дрема, и от этого стало по-особому радостно: Рузвельт заскользил по волнам своей памяти, перебирая, как четки, строки любимых книг, среди которых чаще всего звучало дантовское «Казалось, ад с презреньем озирал». С ним на устах Илья погрузился в фазу глубокого сна и вынырнул из нее, когда на улице стемнело. Русецкий любил это время и сравнивал его с кулаком фокусника, из которого один за другим «вылупляются» разноцветные шарики, выстреливают бумажные растрепанные цветы и змеями вьются связанные друг с другом шелковые платочки. Потянувшись, он замер в ожидании: с темнотой приходило счастье, оживало измученное утренним похмельем тело и можно было рассчитывать на удачу, потому что мир милостив и щедр, не случайно Илья искренне считал себя везунчиком. И это ощущение какой-то особой фартовости служило ему своеобразным оберегом, благодаря которому он никогда не терял уверенности в завтрашнем дне и в том, что тот обязательно наступит. Более того, ничем другим просто нельзя было объяснить беспрецедентный оптимизм Русецкого, позволяющий ему с легкостью переносить многочисленные побои, падения, травмы, приведшие к ранней хромоте и практически полному отсутствию зубов, которое не скрывала даже благообразная борода. «Зато на полку класть нечего», – нашел небольшой плюс там, где его не было, Рузвельт и направился на встречу с бывшими одноклассниками.

Место, где она должна была состояться, Илья знал не понаслышке и дорогу к нему мог преодолеть буквально с закрытыми глазами. Кстати, очень часто так и происходило: ноги словно сами несли его к обетованному пределу, прозванному «реанимацией». На самом же деле название кафе носило пафосное и емкое – «Мемориа». Подходило и для свадеб, и для встреч одноклассников, и, разумеется, поминок. Последние Русецкий ждал с вожделением новобрачного: на скорбных обедах наливали всякому, такая традиция, а русский народ традиции уважал, особенно по отношению к покойным – так сказать, в последний путь и с легким сердцем.

У дверей единственного, а потому многофункционального кафе с громким названием уже толпились разгоряченные курильщики, моментально принявшие Илью в свое мужское братство под нарочито радостный возглас активиста: «А вот и наш Рузвельт!». И тогда каждый из присутствующих заторопился похлопать «нашего Рузвельта» по острому плечу, пожать его длиннопалую узловатую руку, выказывая абсолютную лояльность к неудачнику и внутренне радуясь тому, что сам-то – «точно не Рузвельт».

Мужественно выдержав снисходительно-благородный натиск бывших одноклассников, Илья попытался войти в кафе, чтобы как можно быстрее восстановить утраченный со вчерашнего дня внутренний баланс, но его все не отпускали и не отпускали, назойливо предлагая выкурить «еще по одной», не понимая, почему тот отказывается – «ведь на халяву же». Наконец Русецкий прорвался и оказался в упоительном тепле и нежном полумраке. Подскочил активист, захлопотал, замурлыкал и повел Илью к столу на заранее отведенное место, бодро приговаривая: «Сейчас поправишься, повеселеешь». И Рузвельт решил не церемониться, нащупал дрожащими пальцами винтовую пробку, отвернул, пару раз булькнул, и процесс возвращения к жизни пошел невиданными темпами. Настолько невиданными, что к середине вечера в теле появилась легкость необыкновенная, а душа воспарила, ликуя. И что особенно ценно: все словно забыли о нем, приклеившемся к краю стола, осоловевшем в тепле и щурившемся от разноцветных огоньков светомузыки. Все, да не все, как выяснилось. Вечер уже почти заканчивался, когда к Илье подсела небольшого роста женщина со взбитыми на затылке черными волосами, с расплывшимся по темному, словно лакированному лицу носом, острым подбородком и удивительно знакомым прищуром. Она буравила Рузвельта глазами, не произнося ни слова. Дождавшись, когда взгляд Русецкого приобрел некоторую осмысленность и сфокусировался на ней, женщина спросила:

– Узнаешь?

Этот задорный голос Илья точно где-то слышал, только вот где – никак вспомнить не получалось.

– Узнаю, – на всякий случай, чтобы не попасть впросак, подтвердил Русецкий.

– Ниче ты не узнаешь, – сказала женщина и заговорщицки произнесла: – Эм и Же держали землю на вожже!

Такое произнести могла только Егорова. Только Егорова зарифмовывала формулы для того, чтобы их запомнить, а подчас и понять. И эту «вожжу», вспомнил Илья, они придумали вместе, сидя в библиотеке, умирая со смеху, потому что иначе у Таньки ничего не клеилось, формула просто не подчинялась ей, если Егорова не умудрялась сделать ее простой и очевидной, как мир, как вода, хлеб, солнце и мама.

– Ты? – Рузвельт просто не смог выговорить ее имя.

– Я, – подтвердила Танька и утопила подбородок в ладонях, опершись локтями о стол (еще один фирменный жест Егоровой, способный передавать ее психологическое состояние. И сейчас, понял Илья, ей было грустно): – Постарела?

– Что ты! Нет, конечно, – с воодушевлением начал было Рузвельт, но Танька не дала ему договорить:

– Только не ври, терпеть этого не могу!

Она действительно сильно изменилась. «Сколько нам лет?» – озадачился Русецкий, лихорадочно пытаясь осуществить несложный, в сущности, расчет. Вырисовывалась цифра сорок семь, потом – сорок восемь. Танька – январская, в школу пошла с полных семи, как и он. «Сорок восемь», – повторил про себя Илья, но сама цифра для него ровным счетом ничего не значила. Разумеется, не двадцать, но как должна выглядеть женщина в сорок восемь лет, Рузвельт не понимал. Его мать ушла где-то в сорок пять, но уже тогда она казалась ему почти пожилым человеком.

– Ну… – Егорова потребовала, чтобы Илья хоть как-то отреагировал, но он не мог вымолвить ни слова и просто, как дурак, блаженно улыбался, глядя на нее. – И чё ты лыбишься? – Танька была, как и прежде, немного грубовата.

– Даже не знаю, что сказать, – растерянно пожал плечами Русецкий.

– Тогда зачем звал?

– Я?

– Ты, – подтвердила Егорова, а Илье показалось, что и правда звал, просто забыл: такое бывает.

На этом разговор расстроился, но Танька с места не двигалась и по-прежнему без всякого смущения разглядывала Илью. Он поежился и беспомощно завертел головой. Невзирая на стойкий иммунитет к чужому любопытству, даже ему чувствовать себя личинкой под микроскопом было не особо приятно.

– Чё крутишься, как вошь на гребешке?! – ухмыльнулась Егорова. – Им не до тебя.

И правда не до него. На минуту показалось, что их с Танькой отделяет от одноклассников прозрачная стена, за которой царило веселье, грохотала музыка и в вульгарном танце дергались человеческие силуэты… А здесь все было спокойно. И все же спокойно не было, потому что атмосфера вокруг них была наполнена каким-то удивительным напряжением, выражавшимся в особой проводимости мыслей от одного к другому. И это при том, что оба не произнесли ничего значимого. Тем не менее значимым было все, и Русецкий со стопроцентным попаданием понимал, что она ему «говорит» и что нужно делать прямо сейчас.

Ухода бородатого неудачника Ильи и непонятно откуда всплывшей Егоровой, о которой, собственно говоря, забыли сразу же, как только она покинула школу в возрасте пятнадцати лет, действительно никто из присутствующих не заметил. Ну, может быть, только активист, по-хозяйски осматривающий зал, да и тот тут же запамятовал, настолько незначащими были в его понимании люди. И пока продолжались праздничные конвульсии их одноклассников, эти двое тихо брели по направлению к школе, когда-то связавшей их. Сначала шли молча. Потом Русецкий все же решился задать вопрос, как сложилась Танькина жизнь.

– Да как у всех. – Егорова была немногословна. – Твоя как?

– Как видишь, – смутился Рузвельт, впервые за столько лет пожалевший о том, что рассказывать, собственно говоря, нечего. Одни прочерки в анкете: не был, не состоял, не привлекался, не родил, не придумал, не имел… Он хотел было поделиться с Танькой своими философскими открытиями, но не успел – та громко зевнула. Очень громко, уродливо раззявив рот.

– Не выспалась?

– Выспа-а-а-а… – начала отвечать Егорова, но выговорить до конца не сумела – рот снова перекосило в зевоте. Это было странно, даже для Рузвельта, никогда не судившего о людях по их манерам. Однако как человек начитанный он не мог не знать, что зевота – это физиологическое явление, которое может служить признаком как нехватки кислорода, так и психологического сопротивления, часто вызванного отсутствием интереса к собеседнику. Последнее почему-то задевало, хотя о каком интересе может идти речь, если они расстались тридцать два года тому назад? «Наоборот, – расстроился Илья, – наоборот, должно быть интересно… – И тут же сам себе возразил: – Да с какой стати?!»

Между тем Егорова начала зевать безостановочно, что выглядело просто чудовищно: лицо ее корежилось, из глаз текли слезы, а вместе с ними и краска. Танька стала похожа на истерзанного гнома, с трубным звуком разевающего рот.

– Тебе нехорошо?

– Норма-а-а-а-а… – Егорова не смогла выговорить слово полностью и стащила с себя белый норковый берет.

– Жарко? – сочувственно поинтересовался Рузвельт, но, увидев над Танькиным лбом мокрые слипшиеся пряди, тут же по-отечески строго произнес: – Надень, простудишься.

И Егорова тут же послушалась и нацепила на голову берет, причем сделала это без всякого кокетства, как бог на душу положит. Норковый берет и Танькино далекое от аристократизма лицо не очень-то уживались друг с другом, это было заметно даже Илье, не сумевшему сдержать улыбку.

– Вот чё ты ржешь? – возмутилась Егорова. – Чё смешного-то?

– Ты на эскимоса похожа, – признался Русецкий и аккуратно поправил берет: – Вот так особенно.

– Сам ты эскимос, – проворчала Танька и снова зевнула, но уже не так глубоко. – Ничё не чуешь? – заговорила она странно, вроде как по-старинному.

– Погода прекрасная.

Ответ Егорову явно не удовлетворил:

– А сам-то как? Ничё не чуешь? Ничё, ничё?

Илья не знал, что ответить. Вечер и правда был прекрасен: снег падал медленно, словно раздумывая, нежно светили фонари, Танька – рядом… Говорит, правда, как старая бабушка, хотя раньше вроде бы с речью у нее все было в порядке… Или он просто не замечал этих «чё», «ничё»? «Так замечал или не замечал?» – озадачился Рузвельт и пустился было по волнам памяти, но далеко уплыть не успел – Егорова дернула его за рукав:

– Ты давай не мякни! Не мякни. Далеко до дома-то?

– А ты что, меня провожать собралась? – хмыкнул в бороду Русецкий и остановился: – Я ведь, Танюша, сейчас в другом месте живу, не там, где раньше. Далеко.

– Не далече далека, – пробормотала Егорова и взяла Илью под руку так решительно, что тому показалось – бежать бесполезно, да и не хотелось. Русецкому нравилось все, а больше всего – разлившаяся внутри него самого истома, этакая нежащая слабость, из-за которой не хотелось двигаться, а хотелось присесть на первую попавшуюся скамейку, чтобы не расплескать редкое состояние душевного покоя, такое кратковременное в его изломанной градусом жизни.

– Устал, что ли? – Танька точно почувствовала его настроение, остановилась. – Ну давай подождем. Постоим, подышим.

Она говорила с ним, как мать с ребенком.

– До чего ж вы, мужики, народ хлипкий, – посетовала Егорова и поволокла Илью к детской площадке, засыпанной снегом. – Иди за мной, – приказала она ему и стала старательно утаптывать тропинку, в конце которой их ждал не очень-то гостеприимный, но все-таки уют в виде деревянного стола и двух лавок.

Смахнув снег, Танька постучала по скамейке ладонью:

– Ну чё ждем? Садись.

Илья послушно опустился и, засунув руки в карманы куртки, поежился.

– Замерз? – тут же заволновалась Егорова и начала похлопывать Рузвельта то по плечам, то по спине. В ответ Русецкий поморщился: такая активность начинала раздражать, но Танька снова уловила настроение друга детства и заворчала по-хозяйски: – Ничё, потерпишь!

Рузвельту стало стыдно. Он охотно верил, что Танька руководствовалась самыми добрыми побуждениями, и, наверное, в любой другой ситуации ее забота была бы ему приятна. Но как объяснить ей, что сейчас, в данную минуту, ему хочется покоя, по-ко-я и тишины?!

– Ну как? – отступилась Егорова и, подготовив место для себя, уселась напротив, зачем-то нарисовав указательным пальцем крест на покрытом снегом столе.

Это действие Илья растолковал как проявление внутреннего нежелания чистить стол голыми руками и рванулся помочь, но Танька его остановила:

– Не трогай, не помешает.

Какое-то время посидели в полной тишине. Егорова буровила Русецкого цепким взглядом, а тот в ответ улыбался, как блаженный. Теперь его уже не смущало Танькино присутствие: она оставила его в покое, перестала трясти, разговаривать. «Что может быть лучше?!» – радовался Илья, не чувствуя холода. Не мерзла и Егорова, то и дело сдвигавшая свое норковое достояние на затылок: берет ей явно мешал, она ощущала его чужеродность и купила, поддавшись на уговоры подруг и мужа, напоминавшего, что такой должен быть у всех нормальных женщин ее возраста. Самой Таньке вполне хватило бы невесомого капюшона спортивной куртки: захотела – надела, захотела – сняла. В свои сорок восемь лет она научилась ценить в одежде легкость и комфорт. А вот респектабельность… Этого она не понимала, невзирая на то, что в шкафу в качестве признака достатка пряталась норковая шуба. «Не по мне это все», – в очередной раз мысленно «взвыла» Егорова и в который раз за сегодняшний вечер оглядела Илью.

«Постарел. Рот беззубый. Куда дел, неизвестно. Неужели выбили? А может, не лечил просто… – составляла она внутренний протокол осмотра. – Куртка с чужого плеча, заплатки прямо по верху, сам, наверное, не женская рука… Рукава длинные, пальцы еле видны, грязь под ногтями… Пьет много, губы подрагивают, тени под глазами и белки в красных прожилках… Бомж? Нет, не бомж», – беззвучно сама себе ответила Танька и поинтересовалась:

– Один живешь?

Рузвельт молча кивнул.

– А жена? Бросила?

Жены у Ильи отродясь не было. После смерти матери на женщин он смотрел только в одном-единственном ключе – как на источник помощи, поэтому их возраст не имел для него абсолютно никакого значения, важным он считал только то, насколько бережно они относятся к его личному пространству. Означало ли это, что женщин в жизни Рузвельта не существовало? Вовсе нет. Помнится, терлись об него какие-то, разбитные, уродливые, податливые («обладательницы девственных мозгов» – снисходительно называл их Русецкий), но только вначале, пока был еще им интересен. А потом – с утратой квартиры – на тусклый свет его бедного жилища никого, кроме боевых подруг-однодневок, не влекло. Приходили они, как правило, в сопровождении товарищей, дурно пахнущие, похожие друг на друга, как будто лепили их по одному лекалу – обветренные лица и руки, растрескавшиеся губы, чуть выдвинутые вперед, характерно припухшие подглазья, пастозная одутловатость щек, худые мятые шеи и вязкая речь. Относиться к ним как к нормальным женщинам было невозможно, вопрос о женитьбе отпал сам собой. Да что и говорить, все вопросы рано или поздно оказывались снятыми с повестки дня, и сама повестка дня скоро оказалась сведена к двум пунктам: ночь простоять – день продержаться.

– И чё ты молчишь? Один, что ли? – продолжала допрос Егорова, все так же не сводя глаз с Рузвельта.

– Один, – подтвердил он, а потом, чуть помедлив, выложил руки на покрытый снегом стол. Под ладонями начало таять. – Смотри. – Илья поднял руки. – Здорово, да?

Танька нахмурилась:

– Ну что? – Лицо ее приобрело серьезное выражение. – Будешь рассказывать?

– А что рассказывать-то?

– Как докатился до такой жизни, – полушутя-полусерьезно подсказала Егорова и приготовилась слушать. Но Русецкий не успел вымолвить и слова – на детскую площадку откуда ни возьмись выскочила немецкая овчарка и громко залаяла.

– А вот и гости, – радостно поприветствовал ее Илья, но явно без взаимности: шерсть у собаки на загривке поднялась дыбом, она глухо рыкнула и оскалилась.

– Чья собака? – Танька завертела головой по сторонам.

– Моя. – На площадку шагнул хозяин, приземистый мужик в спортивных штанах и расстегнутых ботинках. Такая экипировка означала, что выгул собаки не обещал быть долгим – так, справить нужду, не больше. В руках у хозяина была обледеневшая палка, не поводок и не намордник. – А что?

– Детская площадка – не лучшее место для выгула собак, – строго произнесла Егорова, не сводя глаз с собаки, усевшейся возле Рузвельта – она как будто сторожила его.

– А ты кто такая, чтобы мне указывать? – Мужик подошел поближе и, шумно втянув воздух ноздрями, глумливо произнес: – Набухалась, что ли, вонючка кудлатая?!

– А ну проваливай! – спокойно ответила ему Танька, не вставая с места, и мужик оторопел: какая-то алкашка, как он думал, осмелилась ему перечить.

– А ты не боишься, сука, что я на тебя сейчас собаку натравлю? И на твоего собутыльника тоже?

– Только попробуй, – по-прежнему спокойно проронила Егорова, продолжая смотреть на периодически оскаливающую зубы овчарку.

– Тань, не надо, не связывайся, – попытался предостеречь ее Илья, на себе испытавший, что может последовать за этой перепалкой: зубов и так уже осталось наперечет, а сломанными руками и ногами его было не удивить. Собаки, правда, еще не драли, но предположить, что это не очень-то приятно, он вполне мог.

– Помолчи, – бросила ему Егорова и поднялась со скамейки: маленькая, она смело вышла навстречу врагу и практически по слогам проговорила: – Если вы сейчас не возьмете собаку на поводок, я буду вынуждена принять свои меры.

Мужик нагло зареготал и подозвал собаку, но только с одной целью – рявкнуть долгожданное «фас», чтобы вдоволь налюбоваться, как два пропитых алкаша будут драпать отсюда со всех ног.

– Я повторять не буду, – пригрозила ему Танька и сделала вперед еще полшага, не отводя глаз от агрессивно настроенной собаки.

– Я тоже, – пообещал ей мужик, а дальше все пошло не так, как должно: псина тоненько взвыла – именно взвыла, а не рявкнула, беспомощно оглянулась на оторопевшего хозяина, застывшего с открытым ртом, и легла на снег, послушно вытянув передние лапы.

– Фас! – заорал мужик, но овчарка не двинулась с места, покорно положив морду на лапы. – Фас, я сказал! – повторил ее хозяин, но собака, тоненько повизгивая, метнулась к подъезду, откуда имела неосторожность выскочить на улицу.

– Сам уйдешь или повторить? – Голос Егоровой звучал глухо, словно из подземелья, глаза посверкивали недобрым огнем.

– У-у-у, шалава! – прошипел посрамленный враг и, в сердцах отбросив палку, покинул детскую площадку, не прекращая бормотать проклятия.

Илья оцепенел.

– Что ты сделала? – только и сумел он вымолвить.

– Так, сустроила кое-что. – Танька была немногословна. – Пойдем, что ли, до дома тебя провожу, а то того и гляди от собак придется отбиваться.

Русецкий поднялся, как по команде, и послушно двинулся за Егоровой, забыв о том, что логичнее было ему проводить женщину, а не наоборот.

Через какое-то время Рузвельта начало заметно потряхивать, но озноб не имел ничего общего со знакомым ему физиологическим состоянием. Да и рановато было испытывать подобные ощущения, в чем-чем, а в этом Илья ошибиться не мог, многолетний опыт был тому порукой. Вместе с тем его не покидало ощущение, что происходит нечто странное: перед глазами всплывала знакомая асфальтированная дорожка, обрамленная кустами цветущей сирени, он даже чувствовал этот запах, навстречу ему плыло женское лицо с перевернутыми запятыми… Это был его сон, он узнал его, и уже ждал волны сердцебиения, и, прищурившись, смотрел вперед, ожидая увидеть знакомую женскую фигурку, но ничего не происходило, а сердце билось ровно, не проваливаясь в холодный пустой живот и не отдавая в ноющее плечо. Русецкий покосился на бредущую рядом Егорову и чуть не заплакал: стало безумно жалко потерянных лет.

– Слушай, Танька, а почему мы с тобой ни разу за все это время не встретились?

– Это ты так думаешь, – улыбнулась Егорова. – Вспомнил? Нет?

Рузвельт не понимал, о чем она его спрашивает. Может быть, сон рассказать? Про сирень, глаза-запятые, про крошечную женскую фигурку в просвете тополиных стволов… Женская фигурка… Танькина это фигурка, понял Илья, поэтому сердце и успокаивалось. Значит, права? Значит, виделись?

– Я, между прочим, о тебе всегда помнил… – Соврав, Русецкий даже не поморщился, ему и правда сейчас казалось, что помнил Егорову всегда, зато она громко шмыгнула носом и скрипуче рассмеялась:

– Да ладно тебе, не свисти!

– Правда, – с азартом бросился Илья разубеждать Таньку, но быстро остыл, почувствовав неловкость. – Иногда, – добавил он. – Во сне.

– Вот так и говори. – Егорова, похоже, осталась довольна. – Давно у тебя подселенец-то?

Рузвельт вытаращил глаза:

– Какой подселенец?

Первым делом Илья подумал о своих соседях – марийцах из Йошкар-Олы, с которыми последние десять лет он делил трехкомнатную квартиру в доме, безрезультатно дожидающемся сноса. Ольюш и Айвика, которых Русецкий считал бездетной супружеской парой, на поверку оказались братом и сестрой, состоявшими в гражданском браке. Об этом Илья узнал случайно, благодаря подобранному на улице товарищу по несчастью, по иронии судьбы тоже оказавшемуся марийцем. Он говорил о соседях Русецкого неодобрительно, с осуждением, грозил им карой божией, потому что те нарушили Закон. Какой именно, Илья уточнить не догадался и своего отношения к Айвике и Ольюшу не поменял, скорее наоборот – люди, способные противостоять устойчивым стереотипам, всегда вызывали у него уважение. К тому же он видел, как жили эти двое – замкнуто и тихо, гостей у них сроду не бывало, а его громогласных товарищей марийцы словно не замечали. Ольюш только печально покачивал головой, глядя вслед собутыльникам Рузвельта. Иногда, правда, к Айвике приходили какие-то женщины, часто со своими продуктами – то яйцами, то рыбой, то бутылкой подсолнечного масла. Заходили в дом, шептались в прихожей и робко шли за хозяйкой в одну из комнат, откуда потом слышались непонятные Илье слова, часто сопровождающиеся всхлипами, а подчас и рыданиями.

«Колдуит», – тревожно прошептала Русецкому старая Вагиза, на православную Пасху притащившая бедовому соседу крашеные яйца. Дом был интернациональным, жила она в нем всю жизнь и привыкла с уважением относиться ко всем религиозным праздникам.

– Не о том думаешь, – заявила Танька, как будто отслеживавшая движение его мыслей. – Твой дом?

Дом действительно был Русецкого: вот они, три этажа, обляпанные застекленными балконами, набитыми старыми досками, фанерными листами, банками да коробками. Илья никогда не видел, чтобы за прозрачными стенами этих уродливых конструкций росли цветы, людей за ними тоже никогда видно не было, возможно, по вполне банальной причине – просто некуда ступить.

Самому Рузвельту балкон достался без остекления, да и выносить на него было нечего – если только зимой остатки еды, потому что холодильник был давно продан местному лавочнику по имени Иссаметдин за какие-то копейки. Пару раз в год, когда распускались тополя или начинали зацветать липы, Илья выносил на балкон единственную табуретку, садился подальше от чугунного ограждения и судорожно вдыхал, с наслаждением вспоминая пастернаковские строки: «Так, воздух садовый, как соды настой, шипучкой играет от горечи тополя…»

«Господи! – подумал Рузвельт. – Какая красота! Никому не нужная, разбросанная по тысячам томов, пылящихся в городских, районных и домашних библиотеках. Подаренная миру истина, растасканная на цитаты для красного словца…»

– О чем думаешь? – Егорова, так и не дождавшись ответа от Русецкого, тронула его за плечо.

– Мой, говорю, дом. – Илья быстро включился в разговор. – Зайдешь?

– А чё я там у тебя не видала?

– Ну этих, подселенцев моих…

– Ну на них и смотреть необязательно, – зевнув, заявила Танька, а Русецкий повторил приглашение:

– Может, поднимешься?

– Не знаю даже. – Неожиданно Егорова смутилась. – А это удобно?

– А что неудобного-то? Зашла к бывшему однокласснику на чай.

– Не, не могу… Давай потом.

– Еще через тридцать лет? – с грустной иронией уточнил Илья.

– Зачем через тридцать? – Танька вдруг стала очень серьезной. – Завтра. А то, что я сегодня с пустыми руками…

«Не придет, – помрачнел Рузвельт. – Пообещает и не придет»

– Я приду, – тихо произнесла Егорова, после чего Илье в который раз за вечер стало не по себе. «Как она это делает?» – удивился он, отметив, что та словно читает его мысли. – Сказала – приду, значит, приду.

Рузвельт улыбнулся ее словам, уловив знакомую Танькину интонацию – «Приду – значит, приду». Он помнил ее по школе, по занятиям физикой в библиотеке, по немногочисленным прогулкам по городу. Теперь Илья был на сто процентов уверен: раз пообещала, значит, сделает.

– Может быть, я все-таки тебя провожу? – Ему не хотелось расставаться с Егоровой.

– Еще чего! – возмутилась Танька и фактически втолкнула его в подъезд.

Втолкнула и, не отрывая глаз от двери, пару раз выдохнула. Постояла еще немного, подождала и, перекрестив дверь, побрела прочь, не разбирая пути. Пот лил с нее градом, ноги казались свинцовыми, но тем не менее Егорова улыбалась, потому что, как она сама говорила, «что-то сустроила» и «что-то вышло».

Эта манера говорить загадками показалась Русецкому невероятно притягательной. Сбросив куртку прямо у порога, Илья, не разуваясь, подошел к кровати и брякнулся на нее со всего маху. Давно ему не было так хорошо, так спокойно и радостно. Впервые за много лет качество прожитого вечера определялось не количеством выпитого, а ценностью состоявшейся встречи. Словно и не прошло тридцати с лишним лет: с чего начали, тем и закончили. А может, наоборот: чем закончили, с того и начали.

Рузвельт покачивался на кровати и рассматривал потолок, постепенно погружаясь в дрему. А если и не в дрему, то в какое-то странное состояние, при котором он вновь «видел» перед собой узкую асфальтированную дорожку и шел по ней, а потом недобро сверкнули две перевернутые запятые и появилось ощущение, что внутри зашевелился еще один Илья, или не Илья, а кто-то Другой. И стало тесно, заломило плечо, заныла грудь…

«Ужас какой!» – задыхаясь, вынырнул Русецкий из забытья, с трудом поднялся с кровати и бросился к балкону. Впрочем, бросился – это слишком громко сказано, еле дотащился, тяжело переставляя ноги. Отодвинув шпингалет, Илья выглянул на улицу – снегопад закончился, стало морознее. Илья с опаской подошел к балконному ограждению и остановился. Мучительно потянуло вниз. «А что? Одно-единственное движение – и всё! Полная свобода. В первую очередь от себя самого», – подумал Рузвельт и перевесился через перила. «Говорят, земля манит», – вспомнился ему штамп, используемый сочинителями в описании самоубийц. «Ерунда это все», – ухмыльнулся Русецкий и посмотрел в ту сторону, куда, показалось ему, должна была направиться Танька. И каково же было его удивление, когда перед ним предстал негатив того самого сна, который он видел время от времени.

«Чертовщина какая-то!» – пробормотал Илья и потер глаза – негатив остался, а вместе с ним и ощущение, что сейчас в просвете между двумя огромными тополями появится крошечная женская фигурка… Но как Русецкий ни вглядывался старательно в даль, ничего не изменилось, только стало очень холодно. Поэтому, вернувшись в комнату, он подобрал брошенную у порога куртку, надел ее и снова улегся на кровать, представляя, как завтра к нему войдет Егорова, сядет к столу… «К какому?» – сообразил вдруг Илья: никакого стола не было, вместо него последние полгода использовался широкий подоконник, заваленный недочитанными книгами, неоплаченными коммунальными счетами, заставленный давно не мытыми стаканами… Илье стало неловко, но вместо того, чтобы привести комнату в порядок, он уткнулся в подушку и долго лежал, прокручивая в памяти сегодняшнюю встречу с Егоровой, сцену на детской площадке. Еще он попытался вновь погрузиться в пьянящее состояние легкой дремы, вместе с которым всплывают интригующие фрагменты знакомого сна, но безуспешно. Вместо знакомых кадров привиделось вообще что-то странное: на какое-то мгновение Рузвельту показалось, что он краем глаза видит человека, пересекающего его комнату. Только это был не совсем человек, а скорее его бледная копия, лишенная естественной плотности, но при этом она передвигалась в пространстве точно так же, как все обычные люди.

«Чушь!» – потряс головой Русецкий и широко раскрыл глаза: комната была пуста, под потолком неровно – видимо, от перепадов напряжения – горела лампочка, свет был мутным и вязким, словно незастывший воск. Илья знал, что с ним все в порядке, что сознание у него сохранно, так как выпитого сегодня явно недостаточно для возникновения делирия. Тоска сжала сердце Русецкого с такой силой, что тот чуть не заплакал: «Что происходит?» На первый взгляд ничего особенного, из ряда вон выходящего, но тем не менее что-то происходило, просто оно не имело названия и не определялось словами.

В метаниях прошла ночь: Илье становилось то жарко, то холодно, то страшно, то смешно, его то мучила жажда, то мутило. Но он был уверен, что это странное состояние не имеет ничего общего с похмельем, это была какая-то другая болезнь, прежде ему неведомая. Надо ли говорить, что Русецкий поджидал утро с таким нетерпением, с каким нечистая сила прислушивается к пению петуха. Однако, как ни подгонял Рузвельт рассвет, тот все равно наступил неожиданно. «Значит, спал», – решил Илья, блаженно вытянувшись на кровати. Исчез ночной морок, а вместе с ним и странное ощущение присутствия в доме чужого человека. Русецкий снова заснул.

Так же, как и Илья, практически не спала в эту ночь и Танька Егорова, бродившая по квартире, как призрак, к неудовольствию мужа и черного кота Кузи, периодически подававшего голос с кухонного пенала, откуда независимое животное наблюдало за передвижением вверенных ему «человеков». Кузя был в доме главным, это признавала даже Танька, мотавшаяся на рынок за каким-то особым видом кильки-тюльки, потому что все остальные сорта рыбы кот решительно отвергал.

– У-у-у, зараза, – ворчала Егорова, обнаруживая в разных местах квартиры тщательно запрятанные рыбные останки, но стоило мужу замахнуться на «этого паразита», как она тут же вставала на защиту кота.

– Я его кастрирую, – обещал супруг расправиться с «дармоедом», но спустя какое-то время менял гнев на милость и собственноручно открывал Кузе форточку, чтобы тот мог отдаться зову природы. Через дверь кот дом никогда не покидал, только поверху, благо жили на первом этаже.

Между прочим, кота Танька ценила не только за его свободолюбивый нрав, но и за особую чувствительность. Спал он исключительно у Егоровой в изголовье и ложился туда, как правило, только когда ей требовалось освободиться от «нахапанной» энергетики тех, кого лечила. По реакции кота Танька распознавала тайный умысел человека, пришедшего в дом. Бывало, Кузя бросался на ноги визитерам или шипел, забившись под кресло. Если же кот не покидал своего облюбованного места на кухне, все было нормально. Вот и сейчас, свесив передние лапы с пенала, он преспокойно поглядывал на расхаживающую в темноте хозяйку, пока та не зажгла свечу и не присела.

Мерцающий в темноте огонек привлек внимание кота, тот спустился со своей верхотуры и уселся на подоконнике.

– Не спишь? – спросила у него Танька и забормотала слова молитвы, чей текст не имел ничего общего с каноническим. Больше это напоминало народное православие, в котором можно было обнаружить приметы заговоров на случай: «Иисус Христос впереди, Богородица – позади, Ангелы-Хранители – по бокам, что будет им, то будет нам, они помогут нам…» и так далее.

Безусловно, периодически Танька читала то Символ Веры, то «Богородице, дево, радуйся…», то «Отче наш…», но знахарского в ее речах было ничуть не меньше, и досталось оно ей от мамы-покойницы. Малообразованная женщина, родившая семерых, обладала тайным знанием, позволявшим сохранить жизнь собственным детям, оградить их от дурного глаза. Все она делала с молитвой: замешивала ли тесто на пироги, варила ли обед, запускала ли в кипяток яйца, готовила ли дом к Пасхе… А еще, помнила Егорова, мать умудрялась использовать для лечения все, что попадалось под руку: землю, кору, голубиный помет, не говоря уж о разных травах. В них мать разбиралась и ее, Таняту, научила. Не сразу, а постепенно передавала она дочери знания об окружающем мире, неспешно объясняя, откуда что берется. Многого девочка не понимала и, возможно, дар, перешедший ей от матери, никогда бы не освоила, если бы не знала, что дан он на благо. «Не просят – не делай. Попросили – помоги. Дадут – возьмешь, не дадут – делай просто так, по-человечьи, по-божески». В сознании Танькиной матери человек и Бог легко уживались рядом. Последний был как член семьи, просто рангом постарше. И с ним вполне можно было договориться, главное – соблюдать правила. И первое из них – «молчи, раз не спрашивают». Главное правило, можно сказать, золотое. Иначе – прямая дорога в психушку, об этом мать Таньку предупредила, как только та поделилась своим открытием.

Злосчастная физика. Точнее – учитель, худой, перекошенный на один бок. Глядя на него, Егорова забывала собственное имя. И это понятно: не дай бог увидеть то, что открывалось ее взору. Егорова весьма приблизительно представляла, как выглядят человеческие органы, но уже тогда понимала, что чернота, разлившаяся внутри этого человека, – свидетельство неминуемой смерти. От недели к неделе темнота внутри учителя становилась все более концентрированной, и, когда тот не вышел на занятия, Танька поняла: он никогда больше не вернется, потому что с этим ничего поделать нельзя.

О своих открытиях Егорова рассказала матери не сразу, да та ее и не торопила, потому что понимала: дочь должна привыкнуть к новому состоянию. И только когда мать обнаружила Таньку блюющей возле забора, она поинтересовалась, не «спорола ли та чего лишнего». Немногословная Егорова расплакалась и поведала матери о болезни учителя и о том, что она видит внутри его тела.

– Никому об этом не рассказывай, Танята, – предупредила ее мать и с трудом удержалась от жалобы Всевышнему: зачем, мол, девчонку на такой путь поставил? Разве меня мало? Она знала, о чем говорила, и не хотела для своей дочери тяжелых испытаний, ибо понимала: за дар придется заплатить, и не исключено, что ценою больших потерь. «Матушка Владычица, Пресвятая Богородица, сохрани мою девочку от несчастий, болезней, от злых людей!» – взмолилась она и погладила Таньку по голове: знакомый жар полыхнул в ладонь, волосы у девочки были мокрыми от пота.

– Не буду, – пообещала ей дочь и слово свое сдержала, даже Илье, соседу по парте, ни слова не сказала. – «Думай что хочешь», – через силу улыбалась она ему и с легкостью щелкала задачку за задачкой по физике во время их занятий в библиотеке.

Русецкий ей нравился, но не так, как нравятся мальчики девочкам, по-другому. Видела она в нем человека несчастного, невзирая на громкий список его побед в любой отрасли знаний. Все прочили Илье путь прямой и широкий, а Танька знала: никуда по этой дороге он не дойдет. Не будет ее, этой дороги, что-то помешает, только что? Она хотела предупредить Рузвельта, но не знала, как это сделать, кроме условных «я чую», «мне ведомо», ничего в голову не лезло, а уговорить Русецкого поверить в то, чего в природе вроде бы и не существует, казалось ей невозможным.

Рядом с Ильей Егорова испытывала странное чувство: с одной стороны, было ей весело и легко, с другой – зябко, тянуло каким-то странным холодом. Но исходил он не от него, сам Русецкий был на ощупь жилистым и теплым, кровь бурлила в нем, как фонтанчик в городском парке. Она хотела спросить об Илье у матери, но опасалась услышать правду, почему-то ей казалось, что правда обязательно окажется не в его пользу и ничего нельзя будет исправить, получится так же, как с учителем физики. Возможно, поэтому Танька так и не решилась пригласить Рузвельта домой, было страшно представить его матери. Но та словно почувствовала и ответила на немой вопрос:

– Нельзя тебе с ним. Заказано.

Егорова вздрогнула:

– Почему?

– Разве ж я знаю, – пожала плечами мать, раскатывая тесто на пироги, а потом согнулась вдвое и пожаловалась на боль «в середке». – Подержи руку-то, – попросила она Таньку и повела ее за собой в крохотную спаленку, которую когда-то делила с мужем, прожившим короткий мужицкий век и запомнившимся детям привычным окриком: «А ну, анафема тебя в бок!» – Посиди со мной. – Голос у матери разом стал тихим и слабым.

– Может, доктора? – запаниковала Танька, но та быстро ее успокоила:

– Когда дело божье, не до докторов. Послушай лучше…

Так буквально в три дня Егорова приняла от матери немудреную науку помощи людям, которую усвоила на всю жизнь, и ни разу не пожаловалась на страшную цену, которую за нее заплатила. Схоронив мать, Танька осознала, что откуда ни возьмись в ее памяти осели неведомые ей раньше слова, – много слов, за всю жизнь не выучишь, – но она их знала. И дело с концом.

Илье о смерти матери Егорова почему-то не сказала ни слова. А он, похоже, и не заметил ни Танькиной грусти, ни воспаленных глаз, ни болезненной худобы.

Целый год Танька проучилась на расстоянии от Русецкого. Прежде внимательный к ней как к сестре, он вдруг отдалился, пересел на заднюю парту и будто забыл о ее существовании. Егорова не задала ни одного лишнего вопроса, потому что помнила: «Нельзя тебе с ним. Заказано». «Нет так нет», – решила Танька и попыталась выбросить Илью из головы. И вроде бы получилось, но время от времени она вспоминала их «Эм и Жэ держали землю на вожже», и ей становилось грустно. Грустно от невысказанных слов, от непережитых встреч и от невозможности стереть это «Нельзя… Заказано».

Егорова не виделась со своими одноклассниками целую вечность. За это время она успела окончить техникум, выйти замуж, какое-то время поработать на заводе во вредном цехе, надышаться там свинцовым припоем, но это не помешало ей родить двух девчонок и в девяностые годы перекроить свою жизнь заново: уйти из профессии, отделиться от дурковатой свекрови с замашками сельской царевны, сесть за руль истерзанного многочисленными владельцами «Мерседеса» и заявить о себе как о потомственной целительнице. «А чем не потомственная-то?» – рассудила Егорова и храбро пустилась в путь, суливший ей новый уровень благосостояния, зависевший теперь не от выработки на производстве, а от нее самой. Правда, для этого нужны были документы о так называемых экстрасенсорных способностях, но за ними дело не стало. Танька рвалась к тайным знаниям с остервенением, колесила по стране, занимая в долг, перебиваясь разовыми заработками, училась у Гробового, у Джуны, активно посещала сборища магов и колдунов, пафосно называемых «съездами целителей» или «симпозиумами по нетрадиционной медицине». Егорова бесстрашно шла на контакт с любым, кто мог приоткрыть для нее завесу над новой профессией, отсутствующей в официальном перечне специальностей, известных в нашей стране.

Очень скоро Танька поняла, что людей, наделенных исключительными способностями, не так уж много. Зато шарлатанов хоть отбавляй, авантюристов везде хватало. Они смело открывали кабинеты, салоны, центры нетрадиционной медицины, громко именовали себя целителями, но на деле все были заняты только одним – сбором денег. Егоровой, разумеется, тоже хотелось разбогатеть, но она так и не смогла забыть материнский наказ и цену за свои услуги называла символическую, ну, например, «сколько дадите». За эту склонность к благотворительности товарищи по цеху стали посматривать на Таньку с опаской, но те, кто похитрее, активно приглашали ее присоединиться к ним, понимая, что работает та в честную, а значит, рано или поздно клиентов станет хоть отбавляй. Егорова по наивности не сразу догадывалась, каковы истинные намерения ее коллег, и соглашалась на сотрудничество, вытягивая своими трудами общую кассу. А когда наконец приходила к выводу, что ее откровенно используют, уходила по-английски, не прощаясь, не выясняя отношений и соответственно не требуя выплат за проведенное лечение.

После нескольких подобных случаев Танька все-таки решилась работать самостоятельно и надумала открыть собственный кабинет. Но как только перед ней встал вопрос лицензирования, она растерялась. «Поможем», – с готовностью пообещали ей сотрудницы облздравотдела, обращавшиеся к ней по любому поводу – «дорогу открыть», «порчу снять», «детей на путь истинный наставить». Слухи о Егоровой ползли по городу с молниеносной скоростью, желающих «помочь» становилось все больше. Но вместе с ними рос и поток страждущих, щедро вываливавших на Таньку свои страхи, болезни, неудачи и горести. Так незаметно она перестала принадлежать себе и своей семье.

Все чаще и чаще Егорова ловила себя на мысли, что живет чужой жизнью, устраивает чужие судьбы, разгребает чужое дерьмо. «Я как пылесос», – грустно подшучивала над собой Танька, не отваживаясь пожаловаться мужу на то, как устала, как болят руки, темнеет в глазах и кружится голова. «Надо, надо, надо», – продолжала она бороться с привычной ненавистной нищетой и одерживала победу за победой. Вот наконец-то своя квартира, вот море, дача, но почему-то легче так и не стало. Неожиданно выскочила замуж старшая дочь, не дождавшись положенных восемнадцати. Вторая, похоже, готовилась последовать примеру сестры. «Жить торопятся», – грустила Егорова, не понимая, что не жить торопятся ее девочки, а побыстрее вырваться из родительского дома хотят, до того им это общежитие обрыдло: и днем и ночью чужие люди, и это при том, что был у матери свой кабинет, вечный запах ладана, треск свечей, завернутые в тетрадные листки ржавые иголки, булавки, глиняные черепки, шерстяные спутанные косички…

Ко всему прочему Егорову часто томило дурное предчувствие: все ждала – что-то случится, причем обязательно со своими. Так и произошло. А все потому, что доверилась людям и нарушила непреложный закон, да еще и с Божьим именем. А все эта жалость, всегда в ущерб себе! Привели девушку, по виду ровесницу старшей Танькиной дочери, беременную, рожать нельзя из-за порока сердца, не выдержит. Мать на коленях стояла, молила помочь, избавить от ребенка, просила дочь сохранить.

– Какой срок? – Егорова эту тему не любила, да и мать строго-настрого наказывала никогда подобным не заниматься, потому как за такой грех отвечать придется. И надо отдать должное Таньке – соблюдала материнский завет безукоризненно. А тут надо же – нечистый попутал. Переспросила еще: – Точно такой?

– Точно!

Оказалось, все не так: и срок гораздо больше указанного, и никакого порока сердца у девицы отродясь не бывало. Точнее, порок-то имел место, не исключено даже, что не один, но среди них сердечного не было. В общем, всеми правдами и неправдами, но Егоровой удалось поспособствовать освобождению от нежелательной беременности шестнадцатилетней дуры. Невзирая на клятвенное заверение держать язык за зубами, слух о том, что существует способ, позволяющий избавиться от побочных эффектов плотского греха, да еще и безоперационно, разнесся по городу с молниеносной скоростью. Благодаря этому к Таньке выстроилась целая очередь жаждущих, к чему, надо сказать, она не была готова. «Нет, нет, нет и еще раз нет», – возопила Егорова и на какое-то время осталась без клиентуры, что тут же отразилось на состоянии семейного бюджета.

«Будет день – будет и пища», – успокаивала себя Танька, но автоматически готовилась к броску, ждала удара. И тот не заставил себя ждать: первая беременность дочери закончилась выкидышем, вторую ждала та же участь.

– Я что, вообще не смогу родить? – пытала ее старшая, и Егорова, отводя глаза в сторону, привычно покрикивала:

– Давай, поговори у меня еще! Не сможет она родить! Сможешь! – говорила, а сама не очень-то верила, что получится, потому что видела: внизу живота шевелился темный клубок. «Перевязано», – вздыхала Танька и каждый день просила Богородицу пожалеть дочь, пока не поняла, что просить надо о прощении. «Виновата!» – каялась Егорова и словно искала для себя нового испытания в надежде «отработать» грех добрым делом.

Вселенная быстро откликнулась на ее запрос: привели ребенка с опухолью. Врачи сказали, неоперабельный, и отпустили домой умирать. «Не жилец», – поняла Танька, но приезжих не отпустила, сказала, попробует, но ничего не обещала. Она работала с этим мальчишкой несколько месяцев, день за днем отчитывая его, его родителей, всех родственников до седьмого колена. Иногда Егорова просила отца мальчика вывезти ее за город и бродила там часами в поисках травы, о которой если и было что-то известно, то только то, что она ее «почувствует». В итоге траву она так и не нашла, да она и не понадобилась: неизвестно, почему рост опухоли замедлился, и врачи решили оперировать, сославшись на какую-то капсулу, о чем сбивчиво поведали Таньке родители мальчика.

«Стянула, значит», – улыбнулась она себе под нос, а утром не смогла подняться с кровати. «Помирает», – ахнул про себя супруг, но вызвать «Скорую» Егорова не разрешила так же, как в свое время ее мать: «Божье дело… Какая уж тут «Скорая»?»

Несколько дней Танька ничего не ела, только пила святую воду, от всего остального ее выворачивало черной жижей. Егорова стала похожа на египетскую мумию из учебника истории: кости и отлакированная веками кожа. Несколько раз Танькина душа взмывала под потолок и следила оттуда за жалким трепыханием немощного тела, раздумывая, вернуться к нему или нет. И всякий раз возвращалась: жалко было бросать это, пусть и недолговечное, прибежище. Ощущение, что жизнь возвращается к ней, Егорова испытала, когда безудержно захотелось соленой рыбы. Рыбы и пива.

– С ума сошла?! – возразил муж, заподозрив, что слышит Танькин бред, но спорить не стал: а вдруг и правда последняя воля, тогда отказывать нельзя.

Пиво Танька только пригубила, рыбный плавник вывернула и долго держала во рту, причмокивая. Все последующие сутки она спала, а еще через день отказалась от кабинета и объявила о прекращении своей деятельности. Она поняла, что в следующий раз может просто не восстановиться.

– Вот и хорошо, – поддержали ее близкие, наивно полагая, что та сдержит свое обещание, ограничившись безвозмездной помощью родным и друзьям. Егорова тоже так думала, но был и ТОТ, кто «думал» иначе. Точнее – располагал. И воле ЕГО Танька подчинялась неукоснительно, только теперь происходило это не конвеерным способом, а от случая к случаю, как она любила говаривать, «по спросу-запросу». Поэтому Егорова никогда не бралась за лечение, если не получала благословения свыше.

На Илью оно, кстати, тоже было дадено. О том, что они с Русецким встретятся, Танька знала всегда, именно поэтому она с такой готовностью приняла предложение прийти на встречу с одноклассниками, хотя их коллективный образ давно стерся из ее памяти. А вот Илья, похоже, застрял там навечно. Егорова знала, что жизнь у него не сложилась, но в глубине души продолжала надеяться на то, что, может, все обошлось, попались ему на пути добрые люди, способные протянуть руку помощи… Надеялась, но сама себе не верила, иначе бы не звал, не являлся ночами, не стоял бы у края могилы, озираясь по сторонам: шагнуть – не шагнуть…

«Стой!» – кричала Егорова Рузвельту, пытаясь схватить того за руку, но не могла дотянуться, за Ильей стоял Другой, вязкий, непроницаемый для смертных, и с каждым днем он становился все больше, все сильнее… «Пора», – подгоняла себя Танька, но обязательно что-то не складывалось, не склеивалось. «Не пускают», – вздыхала Егорова и отступалась. Значит, не время. А потом оказалось в самый раз.

Как Русецкий вошел в кафе, Егорова не видела, но то, что он здесь, почувствовала сразу же. Танька нашла его безошибочно: он сидел за дальним концом стола, на отшибе, гость второго сорта, приглашенный из жалости. Еле вытерпела, чтобы не броситься сразу, боялась напугать – столько лет не виделись.

– Узнаешь? – только и спросила она, сделав все возможное, чтобы не задрожал голос от нахлынувшей радости.

– Узнаю, – ответил Илья, и в Егоровой все оборвалось: не узнал, не помнит, забыл, выбросил из памяти, как ненужную квитанцию.

«Не сдамся!» – приказала она себе и отчеканила «Эм и Же держали землю на вожже».

Эту фразу Танька повторяла весь вечер, как заклинание. Она была ее охранной грамотой, пропуском в мир детства, дружбы, а может быть, и первой любви. Или точнее – несостоявшейся первой любви.

Мысли о ней заставили Егорову вспомнить и слова матери, и бегство Рузвельта на заднюю парту, и летний день возле реки, после которого все оборвалось, словно и не существовало. «А ведь мог бы… – подумала Танька, но тут же сама себя остановила: – Не мог. Заказано». Егорова думала, что давно смирилась с этой несправедливостью, а оказалось, что в глубине сердца все еще жила крохотная обида на судьбу, на Илью, да что там говорить – и на себя саму, что не осмелилась, не нашла, не подсказала, не спасла…

«Глупости это все!» – вздыхала Танька, сидя за кухонным столом и уставившись в одну точку. Урчал забравшийся на колени кот, догорала свеча, Егорова ждала рассвета. А он все не наступал и не наступал: время остановилось. Танька просто ненавидела эти минуты, измерявшиеся часами, ибо знала: возникают они в исключительных случаях, когда даже наверху точно не знают – к добру ли, к худу ли. Вот и сегодня ей словно давали право выбора: подумай, может, не стоит, может, ну его, жила же без него столько лет и дальше жить будешь…

«Решила уже!» – твердо сказала себе Танька и аккуратно сняла Кузю с колен. Кот неодобрительно уставился на хозяйку.

– А ну, отвернись! – шикнула на него Егорова и снова посмотрела на часы. «Ровно пять минут до звонка будильника», – молниеносно определила она, открыла дверцу холодильника, и недолго думая, выставила на стол маленькую кастрюльку с отварной рыбой. Кузя навострил уши.

– Жрать хочешь, скотина? – ласково обратилась Танька к коту и потянулась за миской. Кузя снисходительно мяукнул, но предложенную рыбу есть не стал. Пару раз потерся о хозяйские ноги и запрыгнул на подоконник. Егорова послушно распахнула форточку, кот выбрался на улицу.

– Проводила? – послышался у нее за спиной голос мужа, Танька обернулась. – Ты как вчера? Нормально сходила?

– Нормально, – буркнула Егорова, лихорадочно соображая, что можно рассказать о вчерашней встрече одноклассников.

– Где гуляли?

Танька ответила. На этом разговор и закончился. Пока накрывала на стол, с грустью думала о том, что отношения с мужем стали совсем другими, не теми, что раньше. И, возможно, причина не в нем, а в ней, точнее, в ее вечном отсутствии. И вроде бы рядом, и вроде бы вместе, за одним столом, а на самом деле – мысли далеко, вокруг чужих людей вьются, покоя не дают.

«Вроде как между нами всегда стоит кто-нибудь», – вспомнились ей слова мужа. Когда-то они казались ей обидными, несправедливыми, а потом все поменялось. И Танька была вынуждена признать правоту своих близких, абсолютно справедливо упрекавших ее в том, что всю свою жизнь она посвятила чужим людям. «Хотя никто тебя об этом не просил», – выкрикнула однажды старшая дочь, а младшая за ней повторила. И напрасно в тот момент Егорова смотрела на мужа, ища поддержки: ничего не сказал – ни да, ни нет. «Значит, согласен», – догадалась Танька и приняла как должное: в словах близких была своя правда. А у нее? Разве не было?!

«Была! Точнее – есть», – угрюмо пробормотала себе под нос Егорова и, решив не мешать дочери и мужу настраиваться на рабочий лад, ушла в спальню. Ложиться показалось бессмысленным: сна уже ни в одном глазу, но она тем не менее прилегла, постоянно прислушиваясь к тому, что происходит в квартире. Дождавшись, когда щелкнул замок входной двери, Танька вскочила, вывернула заветный ящик комода, достала перевязанные бечевками свечи, две стальных рамки, бумажную икону Спасителя и алюминиевый крестик на шелковой веревочке. Все это Егорова тщательно упаковала, сложила в сумку и вынесла к порогу, так и не сняв ночной рубашки. Начался второй этап сборов. В огромный походный рюкзак Егорова утрамбовала банки с разнообразными домашними заготовками и несколько пакетов с крупами. Туда же отправилось несколько кусков хозяйственного мыла и две снятые с вешалки мужних рубашки. Только потом Егорова отправилась под душ, предварительно натеревшись влажной солью. Под водой стояла долго, словно собираясь с мыслями. Да что там говорить, и с силами тоже.

Из ванны Танька вышла предельно сосредоточенной. Возле зеркала немного подзадержалась, поизучала свое отражение, осталась недовольна, но к косметике не притронулась. «О другом надо думать», – напомнила она себе и проворно натянула спортивный костюм. Перед выходом из дома Егорова застыла перед дверями, задрала голову, перекрестилась на висящий над косяком образ и проговорила: «Вокруг меня круг. Рисовала не я. Богородица моя. Аминь».

С этими же словами Танька вбежала и в подъезд к Русецкому, дом которого нашла не по адресу, а по памяти. И даже если бы та ей отказала, Егорова в любом случае добралась бы до нужного места: дорога была открыта, разрешение получено.

Квартиру, в которой проживал Илья, Танька определила безошибочно. Почему-то показалось, что только он мог жить там, куда вела обитая дерматином дверь, скорее всего, сохранившаяся еще с советских времен. Сегодня так со входными дверями уже не поступали. Стремились заказывать стальные, а то и бронированные, с хитроумными замками и устройствами для наблюдения. Не двери, а танки. «Никакого тепла», – вздохнула Егорова, сняла с плеч тяжеленный рюкзак, прислонила к стене сумку и, как школьница, засунула палец в серые потроха утеплителя, видневшегося под изодранным дерматином. Так с воткнутым пальцем и стояла, не решаясь нажать кнопку звонка, возле которого, кстати, не наблюдалось никаких опознавательных знаков, характерных для коммунальных квартир.

Профессиональным взглядом Танька скользнула по обналичке и обнаружила приметы защиты: над дверью виднелся небольшой крестик, напоминающий распятие, венчающее записки о здравии или упокоении. Наконец-то вытащив палец из обивки, Егорова ощупала косяк и снова осталась недовольна: в нескольких местах, где он отходил от подъездной стены, кто-то вставил слепленные из земли шарики. Один такой Егорова выковыряла и тщательно рассмотрела: остатки волос, глина, какие-то жирные вкрапления. От рассыпавшейся по ладони земли потянуло холодом. «Не кладбищенская ли?» – озадачилась Танька и отряхнула руки. Медлить не было смысла, она нажала на кнопку звонка.

Дверь открыла низкорослая женщина средних лет, похожая на откормленную морскую свинку. Это была Айвика. Увидев Егорову, она посторонилась, бесстрастно скользнув по ней взглядом угольных глаз-бусинок, воткнутых под неожиданно светлые брови. Пары секунд Таньке хватило для того, чтобы признать в этой неприметной женщине со стянутыми на затылке паклеобразными жирными волосами коллегу.

– Я к Русецкому, – бодро оповестила Егорова и решительно ступила на порог, проговорив про себя привычное: «Со здоровьем пришла – со здоровьем и уйду».

Морская свинка, не проронив ни слова, махнула в нужном направлении. Танька медлила. Не хотела поворачиваться к Айвике спиной. «Вокруг меня круг…» – снова завела она про себя и мысленно перекрестилась. Свинка зевнула и подалась к себе, в противоположную от комнаты Ильи сторону.

Егоровой стало не по себе: она чувствовала опасность. Но, что интересно, исходила она не от женщины с глазами-бусинками, исходила она от самих стен этого дома. Таньку начало подташнивать. «Ну-ка соберись!» – приказала она себе и вспомнила, что забыла возле двери в квартиру и рюкзак, и сумку с «инструментами».

«Анафема тебя в бок», – проворчала Егорова и, развернувшись, стремительно бросилась к выходу. Слава богу, вещи были на месте. Их караулила старая Вагиза, прожившая здесь всю свою сознательную жизнь. За это время она сумела превратиться в общую для всех бабушку, к которой обращались за советом, которой доверяли святая святых – ключи от дома, когда уезжали в отпуск, с которой делились радостями и горестями. Неслучайно Вагиза была почетным гостем на всех знаковых мероприятиях, начиная от свадеб и заканчивая похоронами и поминками.

– Айда, пошел, сумка забыл, – поприветствовала она выскочившую из квартиры Егорову, нисколько не удивившись новому лицу.

– Рэхмэт. – Танька безошибочно определила национальность Вагизы, та что-то ответила ей по-татарски. – Я не понимаю, я русская, – объяснила Егорова, на что Вагиза, взмахнув рукой, с акцентом произнесла:

– Все русска. И татар тоже русска. Аллах один.

– Бог один, – поправила ее Танька и нацепила на плечи потертый в походах рюкзак. – Русский, татарин… Какая разница?!

– Нет разница, – согласилась с ней Вагиза и шепотом добавила: – Давай там, один, колдуит.

– Видела уже, – не оборачиваясь, пробормотала Егорова и, аккуратно притворив за собой дверь, зашагала по коридору.

Дверь в комнату Ильи была приоткрыта: Танька остановилась, не решаясь войти. Сквозь узкую щель она видела Русецкого: тот лежал на кровати, скрестив руки на животе. «Как покойник», – подумала Егорова и внимательно присмотрелась: грудь его еле заметно поднималась и опускалась. «Спит», – успокоилась Танька и попыталась протиснуться в комнату, не трогая двери. Не получилось: та заскрипела – Илья вздрогнул и повернул голову.

– Пришла вот, – смутилась Егорова и сделала пару шагов вперед.

Русецкий, не говоря ни слова, медленно поднялся с кровати и двинулся гостье навстречу. Идти было невероятно тяжело, словно под ногами был не твердый пол, а вязкая грязная жижа. Каждый шаг отдавался у Ильи в голове: знакомое ощущение для тех, кто помнит свое самочувствие после того, как спала высокая температура.

– Шатает? – с пониманием поинтересовалась Егорова.

– Нет, что ты. – Голос Русецкого прозвучал тихо и слабо. – Давай помогу. – Он протянул руки, чтобы помочь Таньке снять рюкзак.

– Не надорвись, смотри! – хмыкнула Егорова и проворно выскользнула из впившихся в плечи лямок.

– Кирпичей принесла? – Ноша для Рузвельта, видимо, оказалась неподъемной, но, чтобы сгладить неловкость, он попытался пошутить: – Ты как улитка, Тань. Маленькая, да удаленькая: целый дом на плечах притащила. Еще и в руках, поди, тяжесть несусветная?

– Да ладно, Илюха, я привычная, – по-молодецки ответила Егорова, и у Русецкого екнуло сердце: это была прежняя Танька, такая, какой он знал ее в школе – своя в доску, не принимавшая никакого снисхождения в свой адрес, люта́я, смело идущая на конфликт со всяким, кто поступал, с ее точки зрения, несправедливо, как она говорила, «не по-человечьи».

«Что происходит?» – озадачился Илья, но виду не подал. Он не вспоминал о школе тридцать с лишним лет. И не потому, что ему было больно или неприятно это делать, просто не вспоминал – и все. Иногда ему даже казалось, что кто-то нарочно стер из его памяти этот отрезок его жизни, поэтому он и забыл о нем так же легко, как забывает ребенок о трагических и счастливых минутах раннего детства. Но вот теперь, глядя на всклокоченную Егорову, ощущая в руках реальную тяжесть ее рюкзака, Рузвельт никак не мог объяснить, отчего же все время перехватывает дыхание, а в горле встает такой плотный ком – хоть вой. «Вот именно – вой!» – признался себе Русецкий, и слезы послушно навернулись ему на глаза. «Только этого не хватало», – напугался Илья, но мысли, как непослушные дети, разбежались в разные стороны. И вместо того чтобы сосредоточиться на встрече с гостьей, Рузвельт, сам того не желая, задумался о том, когда же плакал в последний раз. Он перебирал в памяти значимые моменты своей биографии, но ни на чем не мог сосредоточиться. Или, может быть, догадался он, и сосредоточиться было не на чем?! Даже смерть матери и та как будто прошла мимо… «А ведь так не должно быть!» – отчаялся Илья и впервые за много лет усомнился в собственной адекватности: Русецкий знал наверняка, что никогда не был жестоким и равнодушным к человеческим страданиям человеком. Наоборот, Рузвельт когда-то приложил массу усилий, чтобы научиться контролировать свои эмоции, укрепить волю, стать мужественнее. В то время он готовился к героической жизни и всерьез размышлял над тем, как будет в будущей героике выглядеть. Илья примерял на себя роль то разведчика, то летчика-истребителя, то физика-ядерщика, настоящего ученого, отдающего жизнь науке. Он мог состояться во всем и не состоялся ни в чем, а потом все закончилось, так и не начавшись…

– Как ты? – Егорова видела, что с Русецким творится что-то неладное, но у нее, в отличие от Ильи, не было того словарного запаса, который бы позволил тонко охарактеризовать происходящее. Поэтому Танька изъяснялась как могла – коротко и в лоб.

– Нормально, – ответил Рузвельт, отведя глаза в сторону.

– Вижу я, как нормально, – проворчала Егорова и нарочито сердито проворчала: – Чего стоишь, как в землю воткнутый?! Давай разбирай, раскладывай!

Русецкий засуетился, завертел головой, но ничего подходящего, кроме подоконника, приспособленного под стол, не обнаружил. Поднять рюкзак он так и не смог, потому поволок его по полу к окну, не замечая скорбного выражения Танькиного лица.

Содержимое рюкзака Рузвельта просто ошеломило. Илья с детской радостью вытащил две рубашки, несколько кусков хозяйственного мыла и замер: он не знал, что с ними делать.

– Давай помогу, – тут же подскочила Егорова и по-женски точно определила рубашки на место возле входной двери, моментально догадавшись, что вбитые в косяк гвозди предназначены именно для этого. Мыло Танька засунула под матрас: «От моли», – объяснила она, не подумав, что прожорливому насекомому в комнате Русецкого просто взяться неоткуда. Банка с солеными огурцами привела Илью в полный восторг. Рузвельт чуть не заплакал – Танькина щедрость показалась ему невиданной настолько, что все слова выскочили из головы и вместо элементарного «спасибо» не получилось ничего, кроме наполненного изумлением вопроса:

– Ну зачем же ты так?! Зачем?

– За надом, – грубовато ответила Егорова. – Дают – бери.

– Спасибо, – наконец-то вымолвил Русецкий. – А можно я сразу открою?

– Можно, – разрешила Танька и достала из сумки «мерзавчик» (так муж называл маленькие, двухсотпятидесятиграммовые бутылки водки, недавно вошедшие в отечественный обиход). – На-ка вот… поправься…

Это было просто невыносимо: треугольное лицо ангела расплылось перед глазами, и Илья догадался, что плачет.

– Ну-у-у, – недовольно протянула Егорова, – это ты брось.

– Я не буду. – Русецкий всхлипнул. В ответ Танька лихо отвернула пробку и протянула бутылку:

– Пей! – Она знала, что делала.

Илье стало неловко, он замешкался, но природа взяла свое, и Русецкий в несколько глотков осушил бутылку.

– Надо позавтракать, – напомнила ему Егорова. – Давай кашу сварю.

– Не надо. – Рузвельт и так уже ощутил себя счастливым, но Танька была непреклонна и потребовала проводить себя на кухню.

– Твое? – Она безошибочно ткнула пальцем в синюю деревянную тумбочку, по виду напоминавшую те, что ставят между кроватями в больничных палатах либо общежитиях. Внутри тумбочки, кроме старой чугунной сковороды, ничего не обнаружилось.

– А холодильник твой где? – полюбопытствовала Егорова, обнаружив в кухне только один, причем видно, что новый.

– Там. – Русецкий кивнул в сторону окна.

– Понятно, – хмыкнула Танька и почесала затылок: – С соседями ты как? Дадут кастрюльку-то или в сковородке варить будем?

Илья не успел ответить, как в кухню бесшумно вошла Айвика и, не дожидаясь вопроса, вынула из выкрашенного красной краской кухонного шкафа алюминиевый ковшик и протянула его Егоровой. Соседа Айвика словно не замечала.

– Мы быстро, – заверила ее Танька и, не желая тратить время на разговоры, метнулась в комнату за крупой.

– Сестра? – Айвика была немногословна.

– Одноклассница. Вот встретились. – Илья собрался было изложить историю своих взаимоотношений с Егоровой, но соседка не удостоила его внимания. Вместо этого она повернулась к нему спиной, выдвинула ящик, достала жестяную банку с солью, сахарницу и выложила на стол рядом с плитой. Этого Айвике показалось недостаточно, и она вынула из холодильника банку с молоком, все так же молча.

– Спасибо, – поблагодарила ее влетевшая в кухню с пакетом овсянки Танька.

Айвика кивнула и, не проронив ни слова, исчезла.

– Хорошие у тебя соседи.

– Очень. – Илья плавился от счастья.

– Ну не совсем чтобы очень, – таинственно протянула Егорова, – но жить можно. Чуфырит тетенька-то? (Русецкий растерялся, откуда ему было знать, что Танька использует это слово вместо привычного «ворожит».) Сама знаю, что чуфырит. Чую. – Таньку нисколько не смутило молчание Рузвельта, методично помешивая кашу, она говорила так, будто знала все ответы на вопросы заранее. – Грязи много.

– Да нет, что ты! – Илья вступился за Айвику. – Она очень чистоплотная. И Ольюш тоже.

– Вижу. – Внешний вид кухни подтверждал слова Русецкого. – Я не про ту грязь, – отмахнулась от него Егорова и, выключив газ, схватила ковшик, не боясь обжечься. – Тарелка есть? (Илья не успел ответить.) Ну и не надо! Я тоже, когда лень, прямо из кастрюли… – врала Танька, пытаясь таким образом загладить свою бестактность: ну и бог с ней, с тарелкой, сегодня нет, завтра будет. Она сама же и принесет. Вот прям завтра возьмет и притащит из дома, не жалко.

В комнате не оказалось даже табуретки, Илья беспечно оставил ее зимовать на балконе, вообще забыв про ее существование. Разместились так: Егорова уселась на подоконник, а Русецкий – на кровать. Так, сидя на кровати, и завтракал. Ел Илья красиво, с редким для алкоголика достоинством, стараясь не уронить ни капли, вытирая платком бороду.

«Прямо как священник!» – пронеслось у Таньки в голове, она отвела взгляд и потупилась. Наблюдать за Рузвельтом было горько, потому что помнила его совсем другим, молодым и задорным. А сейчас перед ней сидел старик, с виду благообразный, но старик. Егорова поежилась, разом стало холодно. «От окна дует», – решила она и пересела к Илье на кровать, но теплее не стало. Холодом тянуло откуда-то снизу.

– Не мерзнешь тут? – поинтересовалась Егорова, пытаясь найти своим ощущениям рациональное объяснение.

– Нет, что ты! Дом заводской, своя котельная.

– Вот и я думаю, что своя котельная, – почти слово в слово повторила за Русецким Танька, почувствовав, как внутри неприятно заныло. «Может, не надо?» – подумала она и снова внимательно посмотрела на Илью – земной век Русецкого был короток. «Короток не короток, а его!» – разозлилась Егорова и тронула Рузвельта за плечо: – Я тут сотворю кое-что, – предупредила она Илью и, не дожидаясь ответа, попросила: – Ты только не мешай мне. И ничего не спрашивай. Что скажу, то и делай.

В благодарность за чекушку водки, горячую кашу, рюкзак с припасами и просто человеческое отношение Русецкий был готов на все. Да и предположить, что скрывается за словами: «сотворю тут», «ты только не мешай мне», он был просто не в состоянии как человек, весьма далекий от всякой мистики.

– Хоть звезду с неба! – пообещал Илья Таньке и получил первое задание – добыть стул или хоть что-то, на чем можно сидеть, не прибегая к помощи кровати и подоконника. Звезду было бы достать сложнее, а вот табуретку – пожалуйста. В мгновение ока она была возвращена из зимней ссылки.

– Садись, – приказала Егорова и, пока Русецкий ерзал на промерзшей табуретке, достала из сумки глубокую тарелку, бумажный образ Спасителя, связку свечей и коробок со спичками.

– Огню предашь? – улыбнулся Илья, а Танька ответила ему очень серьезно:

– Предам. Не тебя, не бойся. А вот кое-кого надо бы… В общем, сиди. – Егорова выскользнула из комнаты, прихватив тарелку. Вернулась скоро, держа наполненную водой посудину на вытянутых руках. – Газеты есть?

– Нет, я их не читаю.

– Их никто не читает, так, для хознужд держат, на всякий случай. Может, у этой твоей, как ее… («У Айвики», – подсказал Рузвельт) у Айвики есть? (Илья отрицательно покачал головой.) Как же вы без газет-то живете?! – возмутилась Танька и снова выскочила из комнаты.

Ошеломленный Илья услышал, как щелкнул замок входной двери. Через пять минут Егорова вернулась с кипой газет под мышкой.

– Пришлось позаимствовать, – ухмыльнулась она и разложила их на кровати.

Русецкий с недоумением наблюдал за Танькиными действиями. Та отсчитала тридцать три свечи, потом зубами отгрызла восковые кончики, высвобождая фитильки. Обернув нижнюю часть свечей газетой, отложила сверток в сторону. Достала спички и завертела головой, соображая, куда поставить Спасителя.

– Вообще-то я агностик, – воспротивился Илья, но очень скоро понял, что слово это Егоровой незнакомо и непонятно, а значит, довод не считался серьезным.

– Обещал не мешаться, – напомнила ему Танька и взглядом наткнулась на гвоздь, с неизвестной целью вбитый над кроватью. Пристроив на него икону, она почтительно перекрестилась, накрыла голову Русецкого газетой и зажгла свечи.

Через минуту пламя разгорелось с невиданной силою. Было оно каким-то нервным, неспокойным, ворчливым и неистовым одновременно. Воск лился в тарелку с водой, издавая шипение, свечи плавились с треском, пощелкивая так громко, что перекрывали Танькино бормотание, наполовину сотканное из молитв, наполовину – из колдовских заговоров. Комната наполнилась дымом, нитки копоти болтались в густом воздухе, медленно оседая на все поверхности.

Поначалу Илья прислушивался к тому, что шепчет Егорова, а потом перестал, потому что раз от раза звуки становились все глуше, как будто в уши натолкали ваты. Сквозь газету Русецкий видел, как вспыхивало пламя, ему стало жарко, потом жар уменьшился, появилось ровное тепло, и он задремал. Очнулся Рузвельт ровно в тот момент, когда Танька громко выдохнула «Аминь» и опустила горящие свечи в воду.

– Все? – глухо поинтересовался Илья из-под газеты.

– Все, – ответила ему Егорова и побрела, шатаясь к подоконнику, на который поставила полную черного воска тарелку и уставилась в нее.

Рузвельт давным-давно стянул с головы злосчастную газету и внимательно наблюдал за склонившейся над тарелкой Танькой. Издалека она показалась ему еще меньше, чем обычно, треугольными крылышками торчали ее лопатки. «Ямочки на плечах», – вспомнил Илья и медленно подошел к Егоровой.

– Тань… – тихо позвал он. – А у тебя ямочки на плечах живы? (Егорова вздрогнула.) – Или уже нет?

– Куда денутся, – не оборачиваясь, ответила она, и Русецкий понял: смутилась. – Вот, смотри. – Танька посторонилась, давая Илье возможность рассмотреть содержимое тарелки: воск до сих пор не застыл, так и стоял жидкой мазутной лужицей. – Видишь?

Рузвельт хотел сказать что-нибудь про температуру кипения, но потом раздумал – объяснить легко не получалось: свечи были янтарно-желтыми, а в тарелке бултыхалась нефтяная муть.

Постояли еще какое-то время, пока воск не застыл, превратившись из черной густой смолы в серый ноздреватый маргарин.

– Нож дай, – глухо приказала Егорова, не поворачивая головы в сторону Русецкого. Он безропотно повиновался, не задав ни одного лишнего вопроса, потому что пообещал «не мешаться».

Танька аккуратно вырезала восковой блин, приподняла ножом за край и ловко перевернула: взору Ильи предстала бугристая поверхность. Была она пестрой, местами даже проглядывали желтые крапины.

– Ну и что? – не выдержал Рузвельт, вспомнивший, как лили воск в детстве – получались замысловатые фигурки, в которых надо было распознать чье-нибудь изображение.

– Смотри. – Егорова обвела кончиком ножа внешне ничем не отличившийся от других фрагмент восковой лепешки и многозначительно уставилась на Рузвельта: – Видишь?

Ничего особенного Илья там не обнаружил, но, чтобы не обижать Таньку, с готовностью кивнул. Он вообще перестал соображать: неожиданно навалилась какая-то странная слабость, отяжелели руки и ноги, захотелось прилечь и заснуть. Почему-то казалось, что сон настигнет его, как только голова коснется подушки.

– Кемаришь? – с пониманием поинтересовалась Танька.

– Нет, – старательно замотал головой Русецкий, наивно полагая, что своим согласием может обидеть Егорову.

– Вижу я, как «нет», – усмехнулась та и засобиралась.

Танька знала, что Илья не станет ее отговаривать. В этом смысле он ничем не отличался от тех, кому она пыталась помочь или помогла. На этапе «прощания», когда на сегодня дело сделано, а до завтра – еще далеко, все они вели себя абсолютно одинаково: вяло приглашали остаться, так же вяло предлагали чай, думая только об одном – когда же это закончится? Егорова их за это не осуждала, с юмором сравнивая себя со слесарем: все с нетерпением ждут, когда тот явится, но с не меньшим – когда тот сделает свое дело и покинет квартиру. А что? Все правильно: пришел – выгреб грязь – иди дальше. Привязываться нельзя, об этом ее еще мама предупреждала. «Ушла – забудь», – говорила она, но в юности эти слова для Таньки не имели никакого смысла. А потом реальный опыт внес свои коррективы: уходили и забывали, а она помнила всех без исключения, потому что отстрадала с каждым. Но, между прочим, забывали не все. Некоторые даже становились друзьями, порой на всю жизнь. «Но не он», – привела себя в чувство Егорова и внимательно посмотрела на Илью:

– Ложись, отдыхай. Завтра приду. В это же время.

– А может, побудешь еще? – Рузвельт не знал, как принято вести себя в таких случаях: человек пришел, принес гостинцы, сварил кашу, нагнал дыму… Все, что делала Танька, показалось Илье, мягко сказать, немного диким, каким-то средневековым, но впервые за столько лет что-то делалось лично для него.

– Крутить тебя будет, – предупредила Егорова и нацепила куртку, разом став еще ниже ростом. – Не бойся. Кому-то это все не понравится…

«Кому-то», «кто-то», «не понравится» – Танька нагнала такой таинственности, что Русецкий не выдержал:

– Тань, а ты можешь без этого, без загадок? Скажи, что происходит.

– А чё говорить-то? И так все ясно, – серьезно ответила Рузвельту Егорова и аккуратно прикрыла за собой дверь.

Ночью разыгралась буря: февраль вообще в этом году был богат на сюрпризы и не сулил сердечникам ничего хорошего. Последний зимний месяц оказался изворотливым и вероломным: сначала он успокаивал взгляд снежным великолепием, а потом хлестал изморосью, обледенелыми из-за неожиданно нагрянувшей оттепели ветками и пугал, пугал, пугал все живое воем вьюг.

Это была не первая зима в жизни Русецкого и не первый февраль, но почему-то только сегодняшней ночью он оказался способен увидеть их величие и прочувствовать их силу. Егорова обещала, что «будет крутить», и оказалась права: было беспокойно и маятно. Илья вспомнил мать, когда-то жаловавшуюся на погоду, хотя вроде бы и не по возрасту, она тоже так говорила: «ноги крутит», «руки крутит». «Что она чувствовала? – озадачился Рузвельт. – Боль?»

Сам он боли не чувствовал, точнее – физической. Он просто не находил себе места, поэтому пытался улечься поудобнее, наивно полагая, что это поможет. На какое-то время, правда, он погружался в сон, но неведомая сила словно выталкивала его в реальность, и маета начиналась снова.

Илья перепробовал все: читал наизусть «Онегина», считал овец, представлял себя бредущим по бескрайнему зеленому полю, смотрел в одну точку, пытаясь отключить сознание… Наконец догадался – надо выпить. Старое, как мир, решение, зато потом ни маеты, ни бессонницы, ни дурных мыслей. «Крутить будет!» – усмехнулся Русецкий, вспомнив Танькины слова, и воспел осанну физиологии, но преждевременно, потому что оказался в ситуации, где самое элементарное оборачивалось сверхсложным. В его случае так выглядела возможность добыть спиртное.

К соседям обращаться не имело смысла: Ольюш и Айвика были в этом плане строги и последовательны, водки в доме не держали, гостей не звали и сами, похоже, ни к кому не ходили. Бродить по подъезду ночью – тоже не лучшая затея, можно и нарваться. Денег у Ильи нет, следовательно, выход в свет, пусть и ночной, не сулил легкой добычи. Мысль о том, что выпить не удастся, вызвала жуткую панику, от которой у Рузвельта затряслись руки, пересохло во рту и сердце заходило в груди толчками. Илью сковал ужас. Лег. Зарылся лицом в подушку и взмолился: «Господи! Ну за что это мне?!» – «Не за что, а для чего», – померещился ему Танькин голос – Русецкий пришел в бешенство. Он не видел ее тридцать с лишним лет, не знал, как она живет, с кем… И ничего! Все было в порядке, пока та не уселась перед ним в кафе со своим дурацким «Эм и Жэ». И что теперь? Какие-то дикие обряды, дым, бессонная ночь…

«Не приходи больше, – пробормотал Рузвельт, наивно полагая, что Егорова его услышит и сразу все поймет. – Не приходи. Пусть все будет так, как было». – «Не будет», – померещилось ему снова, но голос звучал уже не Танькин. «Кто здесь?» – встрепенулся Илья и, с надеждой подумав о делирии, слез с кровати, чтобы обойти комнату. Разумеется, никого. «Я же не сумасшедший!» – с облегчением выдохнул Русецкий и вернулся к кровати, но лучше бы он этого не делал. То, что Илья увидел, всерьез поставило под сомнение предыдущее утверждение: покрывало выглядело тщательно расправленным, а подушка оказалась в ногах, и на ней, прямо по центру, виднелась свежая вмятина, словно кто-то только что оторвал от нее голову. «Это не кто-то, это я», – догадался Рузвельт и любовно погладил свою видавшую виды подушку. Ткань была странно ледяной на ощупь. «Ложись», – услышал он откуда-то из-за спины, но оборачиваться не стал: знал, что никого не увидит – голоса звучали в его голове. «Слуховые галлюцинации», – со знанием дела произнес он, и перед глазами предстала страница из медицинской энциклопедии – «галлюцинаторно-бредовый синдром». «Шизофрения? Делирий? Биполярное расстройство личности?» – Илья оказался щедр на диагнозы. И понятно почему: это было разумное объяснение происходящего, без отсылки к сверхъестественному, иррациональному.

«Просто я болен», – с надеждой предположил Рузвельт и послушно улегся в заданном подушкой направлении.

Проснулся Илья под утро от стука в дверь. От радости перехватило дыхание: «Люди!» В комнату вошел Ольюш, следом за ним – Айвика.

– Помощь нада? – Сосед говорил по-русски с сильным акцентом.

– А что случилось? – Рузвельт никогда прежде не видел своих марийцев такими встревоженными.

– Всю ночь кричал. Звал. Ругался. Болеть, видно. – Ольюш был непривычно многословен. – Давай помощь.

Заметив, что сосед наговорил на несколько месяцев вперед, Русецкий улыбнулся:

– Спасибо. Все в порядке.

Айвика, вопросительно глядя на него, приложила руку к своей голове, Илья повторил ее жест – лоб был холодный.

– Все хорошо, – заверил он марийцев и повернулся лицом к стене – общаться сил не было.

– А откуда они возьмутся? – Голос Егоровой выдернул его из забытья. – Вставай! На дворе день, а у тебя еще не мыто, не едено.

– Всю ночь не спал, – пожаловался Русецкий и с трудом поднялся. – Словно черти за волосы таскали.

– Они и таскали, – серьезно подтвердила Танька, не выпуская сумки из рук. – На-ка, принесла тебе горяченького. – Она вытащила из сумки запеленатую в полотенце литровую банку и протянула Илье. – Ешь, пока не остыло.

– Спасибо тебе, Тань, – поблагодарил Егорову Рузвельт, невольно испытывая чувство вины за крамольные ночные мысли. Но ведь то было ночью, а сейчас – день. Другое дело. – Сама-то как?

– Как обычно, – пожала плечами Танька, а Илья понял – недоговаривает. – Я тебе тут приданое собрала. – Она выложила на кровать газетный сверток. – А то чего ни спросишь, ничего нет. Привык, видно, малым обходиться. Ложки тут, вилки, всякой кухонной утвари по мелочи.

– Да зачем мне? – изумился Рузвельт, уставившись на Егорову.

– А вот зачем! – скомандовала та, выдернула из рук Ильи банку, размотала полотенце и, отвернув крышку, подала товарищу тушеную картошку. – Нюхать будешь или есть? (Рузвельт сглотнул слюну). Видно, нюхать, – проворчала Танька и вытащила из свертка блестящую столовую ложку.

Пока Русецкий завтракал, Егорова занималась делом: отсчитывала свечи, обматывала газетой, наполняла водой тарелку, даже почитала кое-что, вытащив из стопки книг одну наугад.

– Интересно? – полюбопытствовал Илья, наблюдая за Танькой.

– Нет, – честно призналась та, немного смутившись.

Русецкому захотелось поддержать Егорову:

– Мне тоже неинтересно.

– Зачем тогда в доме держишь?

– А где же еще? – Ее ответ обескуражил Русецкого.

– В библиотеку отнеси, зачем квартиру захламлять? Оставь только нужные.

– А как узнать, нужная это книга или нет?

– Очень просто. – Егорова взяла из стопки еще одну, на этот раз увесистую, книгу, разместила между ладонями и закрыла глаза. Илья смотрел на нее, не отрываясь. – Вот эта нужная. Очень нужная, – закачала головой Танька, собираясь прочесть название, но не успела.

– Это Данте. – Рузвельт узнал свою книжку. – «Божественная комедия». Моя любимая.

– Ну ясно, – протянула Егорова. – Божественная же…

Илья улыбнулся.

Танька напомнила ему ребенка, старательно играющего во взрослого человека, способного по одному слову, даже слогу, определить суть вещей. А еще, он это понял, Егорова себя стеснялась, потому что чувствовала нехватку знаний и образования. Может быть, поэтому она и торопилась согласиться со всем, что предлагал Рузвельт, автоматически поднятый ею на пьедестал за количество прочитанных книг.

– Я стихи люблю, – зардевшись, неожиданно призналась Танька. – Только вот авторов никак не могу запомнить, а так… стихов много знаю.

– Ну, например?

– Ты прекрасная, нежная женщина,

Но бываешь сильнее мужчин.

Тот, кому ты судьбой обещана,

На всю жизнь для тебя один…

«Асадов», – безошибочно определил Рузвельт, но имени поэта не произнес, побоялся прервать Егорову, потому что читала Танька здо́рово, искренне и красиво, тщательно выговаривая слова, выдерживая нужные паузы. Очень скоро Илья увидел главное: она мастерски вкладывала в слова автора близкий себе смысл, поэтому текст звучал драматично и казался в разы совершеннее, чем был на самом деле.

Закончив читать, Егорова отвернулась к окну. Было видно, что она честно прожила описанные в стихотворении ситуации и сейчас набирается сил, чтобы перейти к обычной жизни.

– Тань, – неожиданно для себя самого признался Илья, – я вчера ночью практически тебя ненавидел. (Егорова резко развернулась.) Не хотел, чтобы ты сегодня приходила. А сейчас смотрю на тебя и думаю: как же хорошо, что ты пришла.

– Я бы, Илюх, может, и не пришла. – Слова давались ей с невероятным трудом. – Только раз начали, нужно закончить. По-другому нельзя, плохо будет.

Она знала, о чем говорила. Возвращаясь вчера домой, чуть не попала под машину. Шла словно с завязанными глазами. Спасибо, женщина за рукав дернула, остановила, а то бы и правда не пришла.

– Опять нахваталась? – с сожалением констатировал муж и ушел в комнату, избегая общения. Жизнь научила не лезть под горячую руку. – Ты же обещала! – напомнил он с укоризною, сто раз будучи правым. Предупреждали же – всякий новый раз может оказаться последним.

– Так надо, – со слезами выкрикнула Танька, почти уже пожалевшая о том, что ввязалась.

С таким случаем она столкнулась впервые, хотя о подселенцах, или, как их по-другому называют, фантомах, слышала много, даже пару раз с ними работала. Егорова пыталась читать об этом явлении, но всякий раз сдавалась: написано было мудрено, ей не по зубам. «Нет и не надо», – решила она тогда и выработала собственное понимание происходящего. Танька видела в подселенцах оболочки чужих душ, питавшихся энергией людей, чаще всего превосходящих их по уму и нравственным качествам.

Егорова часто размышляла о том, что заставляет людей обращаться к посредничеству фантомов, множить собственные оболочки, тем самым калеча чужие судьбы, отнимая жизни. В основном это была зависть, чаще всего неосознанная. Гораздо страшнее, если подселенец появлялся в результате серьезной работы профессионала, наделенного сверхъестественными способностями. И в Илье сидел именно такой. Впервые она увидела этого Другого в том самом сне, где Русецкий стоял на краю могилы, словно раздумывая – шагнуть или нет. А еще Танька знала, что создала этот фантом женщина. Поначалу Егорова даже заподозрила: возможно, Айвика. Но очень быстро поняла: нет, не она, сил маловато. Самое большое – на приворот чуфырит да от сглаза. Хотя не совсем, когда по коридору шла, видела, с чем люди к ней приходили. С разным – и с дурным, и с хорошим. Да и вообще квартира, где жил Илья, была грязной, ровно в ней убили кого или надругались. Одним словом – много боли. Много. Танька это чувствовала по-настоящему, всей кожей так, будто ее содрали, не дотронешься, – саднило, как по-живому.

– В последний раз, – пообещала утром Егорова мужу и даже попыталась что-то объяснить про детство, школу, про «Эм и Жэ…».

– Дура ты, Танюх, – покрутил пальцем у виска супруг, добавив: – Тебе вот кто поможет?

– Ты, – уверенно заявила Танька, хотя знала наверняка, что мужа переживет, вопрос: на сколько?

«Это уж как Бог даст», – в который раз успокоила себя Егорова, но на всякий случай попросила, чтоб ненамного.

– О чем думаешь? – окликнул ее Русецкий, давно расправившийся с тушеной картошкой и сидевший с пустой банкой в руках. Смотреть на Егорову было грустно: она словно стала еще меньше ростом, под глазами залегли тени, лицо превратилось в маленький кулачок. Только глаза поблескивали по-боевому, бесстрашно.

– Банку-то поставь. – Танькин тон изменился. – Поставь! Чего с пустой обниматься? Сейчас сустроим да еще тебя порадую.

– Чем? – пришла очередь удивляться Русецкому.

– А то сам не знаешь, – загадочно ухмыльнулась Егорова и приступила к делу, наказав Илье читать «Богородицу». Рузвельт в ответ вытаращил глаза и отказался: наизусть, мол, не знаю, так-то читал из любопытства, но чтобы знать, – нет.

– Тогда молись как можешь, – приказала Танька и начала.

В этот раз сеанс оказался гораздо короче предыдущего. Но было уже не так волнительно, не так интересно: потрескивание свечей показалось мерным, не таким капризным, как вчера, захотелось спать, о чем Илья тут же не преминул сказать Таньке.

– Успеешь еще, – пообещала та, и Русецкий не узнал ее голос, из которого исчезла задорная хрипотца, глубина и сила.

– Что с тобой? – Илья стащил с головы газету и обмер: Егорова стояла перед ним с почерневшим лицом, шатаясь, как пьяная, из стороны в сторону, и судорожно сжимала тарелку с воткнутыми в воду свечами. – Тань, да ты что?

– Нормаль… – «но» она проглотила.

– Помочь тебе? – На фоне происходившего с Егоровой Русецкий почувствовал себя очень сильным.

– Себе научись помогать, – жестко отрезала Танька и побрела к подоконнику, где долго стояла, изучая восковой блин с обеих сторон. – Вот смотри. – Она подозвала Илью подойти поближе и ножом обвела вмятину, похожую на раскидистое дерево.

– Дерево? – рискнул предположить Рузвельт.

– Дерево-то дерево. Только какое? Смотри внимательно… Видишь? – Не дождавшись ответа, продолжила: – Одна сторона с листвой, а вторая…

– Сухая, – ахнул Илья. – И что это значит?

– А ты подумай… Похож человек на дерево? (Русецкий кивнул). А раз похож, то возьми и представь: ты – это дерево.

– Тогда меня надо полить, – пошутил Рузвельт.

– Тут лей не лей, – махнула рукой Егорова и упаковала остатки свечей вместе с восковым блином в газету. – Когда закончу, сожжешь.

Илья представил себе эту картину и воспротивился:

– Ты, Тань, как себе это представляешь?! В кастрюле, что ли?

– Зачем в кастрюле? На помойку вынесешь и сожжешь. Эка невидаль – костер из мусора. А тарелку разобьешь вдребезги.

– Ерунда какая-то, – пожал плечами Илья.

– Никакой ерунды, – жестко возразила Егорова. – Ерунда – это когда здоровый мужик вместо того, чтобы работать, в хлебном магазине целые дни простаивает, в «Господи, благослови» играет. А все остальное – не ерунда. Не ерунда, когда жизнь насмарку, зубов нет, работы нет, детей, жены…

– Вот ты меня и поучила, Тань, – вздохнул Русецкий. – Давай, не останавливайся, я привычный.

– Вот к чему ты привычный. – Рявкнув, Егорова вытащила из сумки пузырек из-под физраствора на четверть литра, заполненный похожей на чай жидкостью, и протянула Илье. – Ждешь, поди, не дождешься. Не так, что ли?

– Из твоих рук, Танька, даже яд – и то с удовольствием. – Поначалу Рузвельт пытался балагурить. – Кстати, а что там?

– Осина на спирту, – ворчливо пояснила Егорова. – Пей, не бойся, не отравишься. Наоборот, сосуды, того, прочистишь. Соображать станешь лучше.

– Ну смотри. – Русецкий все еще пытался красиво выглядеть, но скрыть подрагивание рук не получалось. Наверное, в такой ситуации нужно категорически отказываться от всего – от даров в том числе. Но соблазн выпить оказался столь силен, что Илья решил не обращать внимания на мелочи и сосредоточиться на главном. Причем это главное находилось у него в руках. – За здоровье! – провозгласил Русецкий и смело глотнул: настойка обожгла рот. – Крепка, однако, – задыхаясь, пробормотал он и поймал на себе странный взгляд Егоровой: смотрела она с какой-то злой жалостью. «Вчера было по-другому», – отметил про себя Илья и почувствовал, как его захлестывает раздражение. Но выгнать Таньку язык не поворачивался.

– Пойду я. – Егорова в очередной раз прочитала его мысли.

– Побудь еще, – промямлил Русецкий, сразу же почувствовав себя виноватым. – Можем чаю попить…

– Не-е-е… – помотала головой Танька. – Не можем: в горло не полезет. Давай одежу-то, – ввернула она по-старушечьи, и Илье показалось, что она от него что-то скрывает.

Подал куртку он – с готовностью, наверное, даже слишком быстро, можно было бы еще в любезность поиграть, но не стал: искренне хотел, чтобы гостья ушла, оставив его одного.

– Ты, Илюх, сегодня не выходи из дома. Не лучший день. Процесс пошел – самое время добрым людям вмешаться.

– Да я и не собирался, – поспешно заверил Егорову Рузвельт и распахнул дверь, собираясь проводить ее к выходу из квартиры.

– Дорогу знаю, – остановила его Танька на пороге и аккуратно притворила за собой дверь. Постояв пару секунд возле комнаты Русецкого, Егорова подняла руку и перекрестила вход, потом ушла не оглядываясь, но вместо того, чтобы выйти, отправилась на соседскую половину.

Айвика была дома. Увидев Таньку на пороге своей комнаты, нисколько не удивилась, жестом пригласила войти и подвинула стул. Егорова присела на краешек и, вытащив из сумки бутылку водки, поставила ее на стол со словами:

– Я вас очень прошу, не дайте ему сегодня выйти из дома. Он наверняка попытается это сделать, а вы упредите.

Если бы Илья это слышал, наверняка заметил бы, как изменилась Танькина речь. Из нее исчезли простота, пацанство, зато появились определенная церемонность и холодность.

– Ладна, – с акцентом выговорила Айвика и встала, чтобы проводить гостью.

– Почиститься тебе надо. – Егорова неожиданно перешла на «ты». – Отмолиться. Грязи много. Здесь… и здесь. – Она ткнула пальцем вниз – Айвика прикрыла живот ладонями и послушно кивнула. – Спасибо вам. – Танька вернулась к «вы». – Спасибо.

Последнее «спасибо» Егорова произнесла, когда уже вышла на улицу. Ночная буря привела за собой оттепель, унылую и лишенную солнца. Воздух, наполненный сыростью, казался плотным, отчего дышать было тяжело, но при этом по-своему радостно: не было угрозы для жизни. Танька несколько раз судорожно вдохнула и задрала голову вверх: серой плитой давило низкое небо. «Быстрей бы уже весна!» – взмолилась Егорова, пообещав себе, что, как только потеплеет, уедет на дачу, оборвав все связи с миром. «Только свои! – поклялась Танька, а потом, поняв, что под категорию «свои» подходят многие, сама себя исправила: – Только семья. Да и на всех меня не хватит. Маловато будет», – виновато выдохнула Егорова и подумала о муже: «Как он там? Да обыкновенно», – хотела было она ответить и вдруг застыла на месте: нет, не обыкновенно. Тревога клюнула ее в самое сердце, Егорова ускорила шаг. «Что-то не так, что-то не так», – бултыхалось у нее внутри, нагнетая панику. «Что-о-о?» – Танька остановилась, уговаривая саму себя: время – начало первого, муж – на работе, там безопасно, ничего не должно произойти. «Подавился! Порезался! Вышел покурить, машина сбила!» – варианты накладывались один на другой с такой скоростью, что Егорова даже не заметила, как свернула в противоположную от дома сторону и почти перешла на бег. «Стоп!» – громко скомандовала она себе и встала как вкопанная. Стояла так до тех пор, пока не оказалась помехой на пути недовольной старухи, грубо толкнувшей ее по праву старшей:

– Чё поперек дороги растележилась? Здесь люди ходют! (К «людям» Танька, видимо, не относилась.) Ничё не думают, никого не боятся, в церкву не ходят… – Похоже, старуха собиралась высказать все, что накипело. – А придут, так не по-христиански, голова не покрыта, стоят в портах…

«В церкву», – царапнуло Егорову, и она мысленно поблагодарила старуху за подсказку. Следующая координата ее пути определилась максимально точно: Танька вышла на остановку, дождалась трамвая и поехала в храм.

В церкви было пусто, от одного кандила к другому переходили несколько свечниц. Егорова подошла к одной из них и спросила, может ли кто-нибудь принять у нее требы и продать свечи.

– Чё ж не может? Может, – еле слышно ответила свечница и, не оглядываясь, пошла к церковной лавке. – Заказывайте, – упредила она Егорову и протянула ей два листочка, обрамленных рамкой и помеченных сверху красным и черным распятиями. – О здравии, об упокоении, – напомнила она.

– И свечи, – попросила Танька.

– И свечи, – эхом отозвалась та, назвала сумму и, не дождавшись, пока прихожанка рассчитается, вновь подалась к кандилу, чтобы завершить очистку от восковых потеков.

Проводив свечницу взглядом, Егорова наконец-то сосредоточилась и записала на листочках нужные имена. «Мама», – подумала она в первую очередь и зажмурилась, пытаясь удержать слезы. Потом поняла, что бесполезно, что вошла в то редкое состояние, когда любая мысль звучит как откровение и заставляет сердце плавиться от печали. «Как же мне трудно, как трудно, Господи!» – всхлипнула Танька и зажала рот рукой: рыдание рвалось наружу. «Зачем? Вот зачем все это?» – билась в ее сознании мысль, лишавшая покоя, мешавшая сосредоточиться на главном, на том, ради чего приходят в храм, – на спасении и очищении души.

Егорова аккуратно положила листки об упокоении и здравии на прилавок и побрела по храму в поисках иконы Казанской Божией Матери. Пока искала, рассмотрела все иконы, внимательно прислушиваясь к внутренним ощущениям – возле некоторых замирало сердце, а потом обливало жаром. «Душа – в рай», – бормотала себе под нос Егорова, не задумываясь над тем, как выглядит со стороны. Храм на то и храм, чтобы говорить с Богом, не оглядываясь на людей.

Перед Казанской Танька замерла, почтительно поклонилась и хотела было прочитать молитву, но не смогла: ни одно слово не выговаривалось. Она судорожно начала вспоминать прежде неоднократно произнесенный текст, но тщетно – на нее спустилась неведомая ей ранее немота. Хотя нет, нечто подобное она уже испытывала во сне, в кошмарном сне, когда пытаешься закричать, а ничего не получается, только рот на разрыв в беззвучии и судорога бессилия по всему телу. В замешательстве Егорова попятилась, рискуя сбить напольный подсвечник, стоявший у соседней иконы.

– Стой, – бросилась к ней свечница и удержала кандило на месте. – Стой, что ты! – Голос ее вновь стал тишайшим. Танька посмотрела на нее как безумная. – Стой. – Та взяла Егорову за руку и встала рядом. – О Пресвятая Госпоже, Владычице Богородица! Со страхом, верою и любовию… Повторяй за мной! – прошептала свечница, не выпуская егоровской руки. (Танька затрясла головой.) – Со страхом, верою и любовию… – снова произнесла женщина и искоса бросила взгляд на онемевшую Егорову.

– Со страхом, – еле выдавила Танька и вновь замолчала.

– Верою, – подсказала свечница.

– Верою, – повторила за ней Танька.

– И… любовию…

– И любовию…

Егорова знала эту молитву с детства, вслед за матерью называла ее одной из самых сильных, а что теперь? Стояла, как парализованная, с величайшим трудом произнося хорошо известные строки. Потрясенная случившимся, Танька благодарно посматривала на свечницу, стараясь в точности копировать движение ее губ, руки, поднятой в крестном знамении.

– Свечку-то поставь, – прошептала ей на ухо свечница и сделала шаг назад. – Поставь, милая, не бойся!

От слова «милая» слезы хлынули из Танькиных глаз с новой силой.

– Поплачь, поплачь, – погладила ее по плечу свечница и поклонилась. – Прости, если что не так.

Егорова остолбенела.

– Да за что же?

– За все прости, – смиренно попросила свечница и тихо добавила: – А икона Илии Пророка – там. – Она указала рукой на соседний придел. – Помолись ему, милая, тревога-то и отхлынет, а сердце очистится.

«Илья!» – про себя ахнула Егорова, почувствовав, как моментально высохли слезы. «Все правильно!» – возликовала она и, преисполненная благодарности, бросилась к свечнице, но той и след простыл – Танька стояла в храме совершенно одна, только теперь ее одиночество не пугало, она была спокойна, потому что знала: ее путь верный, муж и дочери живы и здоровы, а Илья…

«А тут уж как Бог даст», – философски изрекла себе под нос Егорова и, бросив мелочь в медную церковную кружку, вышла из храма, полная сил и уверенности.

Примерно с такими же чувствами покинул свою комнату и Русецкий в поисках эликсира хорошего настроения, подпорченного Танькиным вмешательством в его личное пространство.

Он много думал сегодня, потому что встреча с Егоровой в который раз за эти три дня лишила его покоя. Но дело даже не в этом: Танька не просто разрушила привычное спокойствие, она отняла волю Ильи, втянув в какие-то мистические манипуляции чуть ли не с огнем и мечом, заставив сидеть дома, довольствоваться подачками. Даже попрошайничество в хлебном магазине казалось не таким унизительным, как помощь старого товарища. Причем добровольная. Пришла – принесла – накормила – напоила. И ничего взамен. Ну ладно – ему, а ей-то какая польза?!

Рузвельт, в сущности, никогда прежде не измерял отношения с людьми категорией выгоды. Не был расчетлив. Скорее он напоминал ребенка, инстинктивно чувствующего того, кто способен одаривать. Стоя в предбаннике хлебного магазина, Илья никогда не протягивал руки, не произносил ни одного жалобного слова. Довольствовался тем, что дадут. Для этого у него в ногах шапка и лежала. Одинаково радовался и булке, купленной сердобольной старушкой, и горстке мелочи. Мелочь, кстати, чаще всего бросали молодые люди, не глядя, как монетки в бездонный бассейн, не столько по зову сердца, сколько отдавая дань традиции, – нищим положено подавать! На лицах молодых людей Илья часто обнаруживал выражение брезгливости, которое для него служило знаком: дадут! Обязательно дадут, высыплют в его шапку горсть мелочи. Они, эти молодые, словно откупались от него. Почему? Может быть, потому, что у него на самом деле была высокая миссия – всем своим видом он подтверждал их полную состоятельность, благополучие и собственную никчемность. Полную. Особенно по сравнению с ними.

Танька не принадлежала ни к пожилым, ни к молодым, но она тоже подала ему милостыню, щедрую, обильную, то есть пожалела. А жалость – страшное чувство, страшное по скрытым в нем возможностям. Это наркотик, который опьяняет и требует повторения доза за дозой. Жалость утверждает неравенство, жалость дает власть. Но он, Илья, не даст Танькиной жалости власти над собой. И самой Таньке тоже не даст! Она не сможет контролировать каждый его шаг! Он сам себе хозяин!

«Вот так-то!» – бормотнул Рузвельт, взявшись за ручку входной двери, но не успел шагнуть за порог, как услышал за спиной «Иля!» с ударением на первый слог. Возле своей комнаты стояла Айвика. Как обычно молчаливая, она махнула ему рукой и скрылась.

Дважды Илье повторять было не нужно: не заходя внутрь, он заглянул в комнату и обнаружил там Айвику, стоящую возле стола с выражением лица строгого и верного часового.

– Что случилось?

– Зачем идти? Все есть, бери. – Айвика сделала шаг в сторону, и взору Русецкого предстала оставленная Танькой бутылка водки.

– Это что? Мне? – не поверил Рузвельт. – А что за праздник?

– Нельзя на улицу ходить, – строго сказала ему Айвика, добавив для отвода глаз: – Скользка.

Илье этого было достаточно. «От добра добра не ищут», – решил он и протянул руку, Айвика передала ему бутылку, но порога своей комнаты не перешагнула, словно боялась чего-то.

– Хотите со мной? – Русецкий постучал пальцем по стеклу. – У меня даже огурцы соленые есть. – Ему было легко угощать Танькиными дарами.

– Спасипа, – тихо произнесла соседка и для пущей убедительности пару раз отрицательно качнула головой.

Надо сказать, от ее отказа Илье не стало ни холодно ни жарко. Все складывалось как нельзя лучше. Вот оно, «чудное мгновение»: «Передо мной явилась ты!..» Под это «ты» с легкостью подходила и Танька, и Айвика, но на самом деле – это место было отдано другой «женщине», приятно холодившей руки и обещавшей часы бездумной радости и покоя. В их предвкушении Рузвельт глотнул полстакана и, к собственному изумлению, больше не смог. Померещилось, что во рту пена, того и гляди выползет наружу. Напуганный, он подошел к висевшему на стене небольшому зеркалу, открыл рот – чисто.

«Чертовщина какая-то!» – храбро улыбнулся Илья своему отражению, высунул язык и обмер: из зеркала смотрел Другой, похожий на него самого как две капли воды, но другой. Не такой яркий, что ли. Русецкий лихорадочно протер глаза: все в порядке. «Померещилось!» – убедился Илья и вернулся к подоконнику. Сделав еще пару глотков, остановился – водка не лезла в горло. Не хотелось! Впервые за столько лет Илья мог сказать об этом совершенно осознанно! «Такого не может быть!» – с тоской подумал он, быстро оценив, чего может лишиться. «Это временно», – успокаивал он себя, а в голову лезло всякое. Вспомнился почему-то Витька Нагорнов – доисторический свидетель его школьных успехов, можно сказать, конкурент, претендовавший, как и он, на первые места, но всегда почему-то оказывавшийся вторым. Витька ненавидел его, счастливчика, искренне полагая, что все успехи Ильи – это результат отчаянного везения. Признать, что соперник прикладывает хоть какие-то усилия к тому, чтобы стать первым, Нагорнов был не в состоянии: со стороны казалось, что Русецкому все дается необыкновенно легко. Это казалось Витьке несправедливым, он и не догадывался, что люди могут быть наделены разными способностями. В способности Ильи он просто-напросто не верил, точнее, не хотел верить, потому что его опыт свидетельствовал об обратном. Всего в этой жизни, он, Витька Нагорнов, добивался огромным трудом, усердием и злостью. Так учила его мать, брошенная мужем несчастная женщина, скрюченная какой-то страшной болезнью. Вот ей Витька верил, она точно знала, что говорила. «Ты рожден для другой жизни», – убеждала мать, делая для сына все возможное и невозможное.

Илья вспомнил ее, тяжело опиравшуюся на костыль, подволакивающую ногу. В школу она приходила довольно часто, всегда по одной и той же причине: защитить Витеньку, восстановить справедливость, наказать нерадивых, взять то, что положено. Эта женщина смело бранилась с директором и завучами, без стеснения пуская в ход собственную инвалидность, грозила предметникам, отчаянно выговаривала обидевшим ее сына ученикам. А потом она перестала приходить в школу, поговаривали даже, что добрую половину года Витькина мать проводит в больнице. Да и, кстати, нужда в этом отпала: к классу десятому Нагорнов окончательно превратился в злобное, наглое животное, смело забирающее себе то, что причитается. А еще Рузвельт вспомнил, что Витька никогда не конфликтовал с ним в открытую, даже при входе в класс протягивал руку. Ладонь, помнится, была шершавой, с мозолями у основания пальцев – наверное, следы от турника или штанги. Нагорнов шел с Ильей ноздря в ноздрю, незаметно для себя повторяя каждый шаг соперника, даже вуз выбрал тот же – МГИМО…

«Интересно, поступил?» – озаботился Рузвельт и попытался вспомнить, не долетало ли до него каких-нибудь сведений. Последний раз, помнится, он видел Витьку на похоронах своей матери, такого же угрюмого, как обычно. Удивился еще: откуда он тут взялся? «Береги себя», – сказал ему тогда Нагорнов и как-то небрежно и снисходительно похлопал его по плечу. Больше из прошлой жизни Илья практически ничего не помнил, да и эта сцена всплыла совершенно неожиданно. Но тем не менее зацепила и заставила развиваться мысль в определенном направлении. Русецкий не мог припомнить, был ли Витька на встрече одноклассников. А если даже и был, то кто может гарантировать ему, что не спрятался за чужими спинами, не отвернулся, лишь бы не подавать руки хроническому неудачнику по имени Никто и Никак? Никогда прежде Илья не чувствовал неравенства. Усыпленный философией жизни как «изящного нуля», поиском гармонии в «комнате без третьей стены», веривший в какой-то особенный раструб открывшихся перед ним возможностей, Рузвельт полагал, что все в его жизни устроено правильно. Свое существование он называл сущностным, экзистенциальным, ибо оно не было связано с погоней за славой, деньгами, успехом. Русецкий мнил себя «аристократом духа», находя отдохновение в чтении и размышлениях, а на деле был нищебродом и тунеядцем в одном лице. «Почему я этого раньше не видел?» – растерялся Илья, а потом вновь метнулся к зеркалу. Отражение оказалось прежним – узкое лицо, неухоженная клинообразная длинная борода, перебитый у переносицы нос. Никаким аристократизмом здесь и не пахло.

Свое открытие Русецкий переваривал медленно, уговаривая себя подумать, не торопиться, найти причину, способную объяснить зигзаги его судьбы. Осторожно, словно крадучись, он двигался по волнам собственной памяти, не переставая удивляться тому, как прихотливо подсовывает она ему лица и сюжеты: Танька, Нагорнов, его мать, заведующая хлебным магазином, Айвика, какие-то мальчики и девочки детсадовского возраста, Вагиза, Ольюш… А ведь совсем недавно все было по-другому: каждый новый день затертой монеткой проваливался в копилку жизни, ничего не обещая, лишь подтверждая постоянство заведенного уклада. И он был прекрасен, этот уклад, потому что был замкнут на самом Илье, на его желании жить свободным. «Иная, лучшая потребна мне свобода!» – развеселился Рузвельт, процитировав Пушкина, а потом как-то разом сник. В желанной свободе жизни не было, от начала до конца она была надумана и не имела ничего общего с тем счастьем, о котором писал поэт. Одно дело – жить свободным, когда ты среди себе подобных, а другое – когда вокруг ни души. Такая свобода не в счет. Это всего лишь второе название одиночества, а значит, добиться его нетрудно, достаточно просто отказаться от мечты, похоронить мать, забыть товарищей. Нет, не товарищей. Себя.

«Почему?! – метался Илья по комнате. – Почему именно сейчас? Прожита половина жизни, не исключено, что бо́льшая. Ничего исправить нельзя! Да и не хочу я ничего менять… Хочу, как прежде…»

«Как прежде не будет!» – наконец-то дошло до Рузвельта, и он молниеносно возненавидел ту, что вернула ему когда-то утраченное «зрение». Но! Тысячу раз но! Лучше бы этого не было. По нему, так лучше бы продолжалась его эта приятная анестезия беспамятства!

Осознав, что теперь ничего исправить нельзя, Илья искал забытья, но водка не действовала, точнее, действовала наоборот, заставляя с особой пристрастностью выискивать признаки собственной несостоятельности. Он даже записал их на листочек, чтобы показать завтра Егоровой, чтобы она отступилась и поверила: с ним все нормально, ему не нужна помощь, он со всем справится сам. Но чем длиннее становился список его «грехов», тем сильнее чувство нетерпения. Рузвельт ждал Танькиного прихода для того, чтобы выгнать ее из своей жизни, выгнать прочь, и как знать, может быть, у него появится еще один шанс зажить по-прежнему.

– Как бы не так! – топнула ногой Егорова, появившаяся утром, как и вчера и позавчера, с тяжеленной сумкой в руках. – И не подумаю!

Илья от Танькиной наглости опешил.

– Я больше не хочу, – выговорил он практически по слогам, смело глядя Егоровой в глаза.

– Последний раз. – Мольбы в Танькиной интонации не было, она словно предупреждала, но делала это настолько решительно, что перечить ей никому бы не пришло в голову. – Сядь, – приказала Егорова, нарушив привычный сценарий: не подготовила свечи, не налила в тарелку воды. Рузвельт медлил. – Давай садись, время дорого! – Танька взглянула строго, как учительница.

Илья послушно сел на табурет, пригладил зачем-то бороду и, задрав голову к потолку, поинтересовался:

– Ну и что делать будем?

– Дело! – пообещала ему Егорова и приказала закрыть глаза. – Я работаю, – пояснила она, – а ты внимательно наблюдаешь за тем, что происходит внутри.

– А «внутри» – это где? – с издевкой уточнил Русецкий, не желавший довольствоваться своим подчиненным положением.

– Вот здесь. – Танька легко стукнула его по лбу. – И вот здесь, – она осторожно коснулась его груди. – Все, молчи, не мешай. Молись лучше.

– Ты даже меня не покормила! – недовольно проворчал Илья и зажмурился. Егорова перекрестилась и заскользила руками сантиметрах в пяти от его головы.

– Что чуешь?

– Ничё! – Рузвельту словно доставляло удовольствие ее передразнивать.

– Понятно. – Танька действовала сосредоточенно, не поддаваясь на провокации. – А сейчас?

– Ничё, – повторил Русецкий, залившись краской: непонятно откуда взявшееся самолюбие не позволило ему признаться в том, что эти егоровские пассы руками нагнали на него такого жара, что он почувствовал себя, как в бане.

– Все тихо? – Похоже, Танька пребывала в какой-то своей реальности и почти не реагировала на выпады Ильи.

– Жарко как-то…

Егорова хмыкнула:

– Энергия пошла. Теперь смотри.

– Куда? Ты же глаза велела закрыть!

– А ты, не открывая глаз, смотри, – подсказала Танька и спустя какое-то время поинтересовалась: – Видишь что-нибудь?

«Нет», – хотел сказать Рузвельт, но поперхнулся словами, потому что увидел, на самом деле увидел ни на что не похожую картинку:

– Себя вижу…

– И?

– Как обычно. Глаза только странные. Ресницы огромные, как спички… Хотя нет… – помедлил Илья. – Это не ресницы… Это нитки. Глаза зашиты, – прошептал он, не помня себя от ужаса.

– Разошьем, – воинственно пообещала ему Егорова, а потом неожиданно стукнула пальцами по лбу. – Все. Забудь.

– Такое не забудешь! – Русецкий дышал так, будто пробежал стометровку.

– Забудешь, – снисходительно улыбнулась Танька, взявшись за свечи. Воду в тарелке Рузвельт принес сам.

Как внимательно Илья ни слушал все, что бормотала Егорова, половина слов осталась для него загадкой. Свечи трещали и дымили, но, насколько он мог разглядеть из-под газеты, дымовая завеса была не такой плотной, как в предыдущие разы, даже запах – и тот изменился. Пару раз до него доносились странные звуки, как будто Танька поперхнулась и никак не может прокашляться. Ближе к концу сеанса поменялся и ее голос: в нем словно прибавилось силы, говорила Егорова четко, с какой-то почти торжествующей интонацией, затем резко остановилась и выдохнула:

– Аминь!

Стянув с головы газету, Рузвельт обнаружил Таньку сидящей прямо на полу, практически под подоконником, опершись спиной о батарею. Лицо ее было черным и отечным, веки воспалены, по рукам высыпали красные пятна.

– Ты обожглась?

– Обожглась. – Губы Егоровой сдвинулись скорбной скобочкой. Илья заметил, что они слиплись. – Пить хочешь?

Танька отрицательно помотала головой и с трудом поднялась, чтобы рассмотреть содержимое тарелки. Воск был чистым, желтым, даже светлей, чем в оплавленных свечах. «Не может быть!» – не поверил своим глазам Русецкий, еще не забывший о той мазутной лужице, что никак не хотела застывать в тарелке после первого сеанса.

– Ты можешь мне объяснить, почему так происходит?

– Нет, – честно ответила Егорова. – Но я точно знаю, что именно так и должно быть, что так правильно. Вот смотри. – Она перевернула восковой блин и показала Илье. – Крест вышел, – буднично сказала она, и губы ее дрогнули.

– Чей? – не понял Рузвельт.

– Твой, – все так же просто ответила Егорова и завернула остатки свечей вместе с застывшим воском в газеты.

Возможно, этому существовало какое-то объяснение, не исключено даже, что научное. Но Илья уже об этом не думал: его не покидало ощущение чуда, от которого на тебя снисходит либо вера, либо глупость. Только ей, пожалуй, и можно было объяснить высказанное им предложение выпить.

– Обойдешься. – Егорова не собиралась идти ни на какие компромиссы. – Сначала сжечь, потом – все остальное.

– Я сам, – пообещал Русецкий, но она весьма прозорливо ему не поверила.

– Со мной вместе, – рявкнула Танька, натягивая куртку. – Давай собирайся!

Как Егорова и предполагала, костер на помойке не заинтересовал ни одного человека, к тому же днем огонь на снегу заметен совсем не так, как в темноте. Из числа любопытствующих была только пара дворняг, согнанных с места кормежки наглыми двуногими. Со стороны же эта странная парочка могла вполне сойти за двух бомжей, развлекающихся там, где им самое место.

– Смотри на огонь, не отворачивайся, – прошипела Танька, как будто кто-то их мог слышать.

Илья ничего не ответил: почему-то разом стало не до нее, весь его интерес сосредоточился на том, как горит огонь. Пламя рвалось по низу, шумно, с присвистом, сопровождаемое потрескиванием и маленькими вспышками. Расплавленный воск струйками растекался по утрамбованному снегу, оставляя за собой борозды, очень походившие на собачьи отметины: буро-желтые, с неровностями по краям. Смотреть на них было неприятно, но Илья стоял, послушно уставившись в костер. Но на самом деле вместо огня он видел совершенно другое (а может, и не видел, – просто померещилось): образ женщины, глаза – перевернутые запятые, лицо знакомое, точно знакомое… «Где же я его видел?» – маялся Рузвельт, словно забыв, что видел его во сне, разрезанном асфальтовой узкой дорожкой в обрамлении сиреневых кустов. «Где же?» – теребил он свою память, почти уже отчаявшись получить ответ. А потом вспомнил и удивился: «Как же мог забыть?»

Это было лицо матери Нагорнова.

– Догорел… – грустно сказала Егорова, протянув Русецкому измазанную воском тарелку. – Бей.

И Илья треснул ею о железный контейнер, распугав присоседившихся псов и наделав грохоту на весь двор.

– Сойдет?

– Сойдет, – устало улыбнулась ему Танька и пошла, не оглядываясь, прочь.

Больше они не виделись. Иногда Илья снился Егоровой во сне, почему-то в рясе. «В надежных руках», – радовалась Танька, вычеркнувшая из памяти все, что пришлось пережить после того отливания. Болела она долго и мучительно, словно за всю жизнь и за всех тех, кого подвергла риску, включившись в борьбу с неведомыми силами. Егорова знала, что выкарабкается, не сразу, но сможет, обязана, поэтому-то и не обращалась к врачам. Ее пугало другое – сомнения, оказавшиеся мучительнее физического недомогания. «А божье ли дело я делаю?» – терзалась Танька, потому что где-то внутри нет-нет да и торкало: если божье, то почему приходится так мучиться? За что?!

Она не знала ответа на этот вопрос, равно как и на многие другие: почему умирают дети, почему на Земле не прекращаются войны, почему мир не становится лучше? Танька не очень-то доверяла служителям церкви: ей как-то не верилось, что Бог, который Сам терпел муки за род человеческий, учит людей страданием. Тогда она придумала собственного бога, доброго и домашнего, к которому легко обратиться, минуя церковь, сразу – и напрямую. Сила его безмерна, считала Егорова, а потому периодически заявляла миру, что она об этом знает и в это верует. «На все воля Божья», «Все в Его руках», «Спаси, Господи», – повторяла Танька при каждом удобном случае, сформировав стойкую привычку, превратившуюся в образ мысли, в ритм дыхания. Все меньше и меньше она задавалась вопросами о несправедливости мира, так как знала: кроме Бога есть еще и дьявол, путь к которому для человека всегда короток и легок. И в этом отношении она не так уж далеко ушла от Русецкого, когда-то воспринимавшего жизнь как «изящный нуль», образуемый наложением плюса и минуса. Только, в отличие от Рузвельта, Танька верила в жизнь, видела ее смысл и старалась жить, ловко лавируя между двумя половинами мира, добром и злом.

Свой путь пришлось пройти и Илье. Все произошедшее он счел бы увлекательным приключением, если бы не ряд событий, произошедших одно за другим в течение короткого времени.

Неожиданно выехали из квартиры марийцы. «Домой», – объяснил Ольюш и покосился на Айвику. Та стояла молча, скрестив руки внизу живота. «Беременна», – догадался Рузвельт, обратив внимание на непривычную бледность ее лица. «Поздравляю», – захотелось выпалить Илье, не осведомленному в сложных перипетиях отношений брата и сестры, но Айвика упредила его, чиркнув ладонью по воздуху. «Надо молчать», – понял Рузвельт, расстроившись, что не сможет сказать им, как рад был знакомству, как хорошо они жили здесь, все вместе, каждый на своей территории, не мешая друг другу. «Уезжать тебе надо», – загадочно произнесла та, что «колдуит», и кривовато улыбнулась, только так и могла.

Вместо марийцев в квартиру вселилась молодая супружеская пара, видимо, поставившая перед собой цель – выжить соседа-прощелыгу. Эти ребята, имена которых тут же выветрились из головы Русецкого, жили шумно и жадно, много пили, праздновали, принимали гостей, периодически заваливавшихся к нему в комнату, чтобы занять бутылку водки или поговорить по душам. Ни первого, ни второго Илья им предоставить не мог. Да и как можно говорить с человеком по душам, если души-то у него как раз и не числится? Хваткие и наглые, соседи не брезговали ничем: вызывали участкового, обвиняя Русецкого в пьяных дебошах, грозились сдать в психушку, подсылали подвыпивших товарищей, унижавших Илью с особым удовольствием. Его даже били пару раз, аккуратно так били, чтобы без явных следов, очень профессионально. «Смотри сюда, мразота!» – орали они на Рузвельта, а он, долговязый и бородатый, годящийся им в отцы, ничего не мог с этим поделать. Заявить на них в милицию он не просто не догадывался, он не мог, ибо, кроме имени Илья Валентинович Русецкий, за душой у него ничего не было: ни работы, ни рекомендаций, ни даже приличного внешнего вида. Его, можно сказать, в реальном мире просто не существовало.

Вслед за марийцами Илье изменила и восточная красавица – заведующая хлебным магазином, где Рузвельт простаивал целыми днями, чем и перебивался. На смену ей прибыла другая, холодная и строгая, соблюдающая санитарно-гигиенические нормы и не терпящая беспорядка. Что за дело ей до попрошайки?!

Лишившись гарантированного куска хлеба, Рузвельт понял: «Не проживу». Странно, но мысль о том, что еще есть время для того, чтобы наверстать упущенное, даже не приходила ему в голову. Он привычно шел знакомым маршрутом, а когда тот обрывался, искал дорогу поблизости, используя один и тот же сценарий. Но то ли люди стали злее, то ли нищих развелось несметное множество, но не оказалось Илье места нигде: ни возле магазинов, ни на вокзале в среде грузчиков. Наступило время профессионалов. И Русецкий не имел к ним никакого отношения.

Церковь Илья оставил на потом, примерно предполагая, что возле нее его постигнет та же участь, что и везде – места окажутся занятыми. Но, как ни странно, в день, когда Рузвельт притащился к храму, поблизости не было ни одного нищего. Отсутствие конкурентов Илья посчитал добрым знаком, кроме того, откуда ему было знать, что причина представшего перед ним безлюдия заключалась в смене настоятеля. Новый протоиерей был тверд и решителен, о внешнем виде церкви заботился неистово, со рвением искореняя все, что не отвечало его представлениям. Попрошаек настоятель терпеть не мог, считал милостыню развращающим актом. Посему всякого, кто присаживался возле церковной ограды, он отправлял трудиться, считая это подлинным милосердием.

Та же участь ожидала и Илью. «Все очень просто: труд – хлеб», – объяснил протоиерей и мастерски вывел Русецкого из замкнутого круга прежних маршрутов и даже допустил большого грешника до исповеди, которую сам и провел, внимательно вслушиваясь в каждое слово. Рассказ Рузвельта не произвел на священника особого впечатления, разве только та его часть, которая повествовала о встрече с Егоровой. «Мракобесие!» – подвел черту настоятель и наложил на Русецкого строгую епитимью сроком на два года, чем окончательно привязал его к церковному кругу. «Перед миром ты в долгу», – объяснил свое решение настоятель и отправил грешника на восстановление Михаило-Архангельского монастыря. Там Илья и остался, не переставая удивляться тому, как короток день, если в нем есть дело. «Не успею», – иногда отчаивался он и рьяно брался за любую работу в погоне за настоящей жизнью. Таким и встретил Рузвельта тот самый активист, что больше года назад зазывал его на встречу в кафе.

– Илюха! – бросился он к однокласснику, ловко перепрыгивая через кирпичи и доски. – А ты здесь откуда?

– Работаю, – улыбнулся Русецкий, протягивая руку. – Как сам? – Он не помнил его имени.

– Нормуль! – Жизнерадостности активисту было не занимать. – Значит, ты теперь здесь. Я-то думаю, чего это Илюхи нигде не видать? – легко наврал он, изображая заинтересованность. – А он у нас, оказывается, в священники подался.

– В трудники… – поправил его Рузвельт, набираясь духу, чтобы задать главный для себя вопрос: – Слушай, а о Егоровой ничего не слышно?

– Не, – протянул активист. – В прошлом годе, – он словно специально коверкал язык, – собирались, Таньки точно не было. И… – сморщившись, добавил активист: – На похоронах тоже.

– На каких похоронах? – больше для поддержания разговора поинтересовался Илья.

– А! Стоп! Ты ж не в теме! – Активист хлопнул себя по лбу: – Мы ж Витьку Нагорнова схоронили. Представляешь, здоровый такой мужик! Сердце остановилось… Прямо засада какая-то, – тараторил одноклассник, пытаясь в несколько предложений уложить трагедию человеческой жизни: – Мать-то у него сгорела. Она ж безногая у него была, заснула в кровати… В общем, не знаю, что там произошло. Короче, на похороны ее приезжал…

– А попал на собственные… – прошептал Илья и подал суетливому активисту руку. – По- ра мне…

А ночью Рузвельту, впервые за время, проведенное в монастыре, приснился сон, чем-то похожий на тот, что так мучил его в прошлой жизни. Узкая асфальтированная дорожка вела его к просвету между деревьями, залитому солнцем. Он шел по ней с чувством радости, потому что ждал встречи. И хотя впереди никого не было видно, Илья готовился произнести:

«Здравствуй, Танька».

Бешеной кошке семь верст не крюк

– Бешенство – это инфекционное заболевание, вызываемое Rabies virus, – торжественно произнесла Алла Викторовна Реплянко, дама глубоко пенсионного возраста, и застучала мелом по доске. Обернувшись, напомнила: – Не ждем! Записываем! Бешенство, – темп ее чуть замедлился, – это… инфекционное заболевание… вызываемое вирусом…

Договорить она не успела, учащиеся зароптали, а особо нетерпеливые побросали ручки на столы:

– Не так быстро!

– Я повторю: бе-шен-ство, – улыбаясь, по слогам продиктовала Алла Викторовна, – это ин-фек-ци-он-ное за-бо-ле-ва-ни-е…

Студенты захихикали, а Алла Викторовна с грустью подумала о том, что они в последнее время как-то особенно непочтительны и ироничны по отношению к ней. «Не тот пошел студент!» – вздохнула она и с благодарностью подумала о временах, когда будущие фармацевты бегали за ней стайкой, как за знаменитостью. Еще бы! Мало того, что красивая женщина, жена большого поэта, так еще и человек, проведший один вечер в компании с самим Владимиром Высоцким! «Правда?!» – заглядывали ей в глаза влюбленные в певца барышни и просили во всех подробностях, не упуская ничего, рассказать о том, как это было. «Очень просто», – отвечала им Алла и с какой-то, можно сказать, величественной небрежностью рассказывала об одном из эпизодов своей богатой на события жизни.

В девяностые, в эпоху экстрасенсорного бума, их список расширился, потому что Алла Викторовна имела неосторожность заикнуться в присутствии коллег о своих экстраординарных способностях, заметно проявившихся после пережитой ею клинической смерти.

Рассказ о путешествии в мир иной произвел неизгладимое впечатление не столько на коллег-преподавателей, сколько на лаборантку, волею судьбы оказавшейся в нужном месте и в нужный час. Именно благодаря ей эта история с ошеломляющей быстротой начала распространяться по фармацевтическому училищу, обрастая все новыми и новыми подробностями, о которых Алла Викторовна даже не подозревала: длиннющие черные туннели, заканчивающиеся, как и положено, божественным свечением, лицезрение собственной души в образе белой голубки, непонятно откуда взявшейся в больничном коридоре, разговоры с апостолом Петром, бряцающим ключами возле врат рая… В этом смысле фантазия влюбленных в Реплянко студентов сделала свое дело, дав жизнь многочисленным небылицам. Но это было тогда! В то время само словосочетание «клиническая смерть» звучало гордо и величественно, придавая образу блистательной Аллы ореол избранности. Из-за него ли или, может быть, еще по какой причине, но шла эта женщина по жизни степенно и уверенно, гордо подпирая своей тщательно уложенной прической небосклон, откуда за ней следили пришельцы и им подобные… Именно так и никак иначе объясняла Алла Викторовна влюбленным в нее дурочкам происхождение своей магической силы и всегда держала при себе пару-тройку шокирующих историй из собственной практики, которые, похоже, сама и выдумала.

Тогда ей казалось, так будет вечно: одно поколение студентов сменится другим, затем – третьим… Но… Как и положено, все закончилось: Алла Викторовна самым что ни на есть естественным образом вошла в пенсионный возраст, утратила былую стать, поменяв фирменную укладку на плохо выполненную стрижку парикмахера-самоучки, и стала неинтересна новому поколению, выбравшему пепси. Когда-то блистательная, а теперь, увы, нелепая, Алла напоминала слона в посудной лавке, которого давно пора бы оттуда вывести, но он все не уходит и не уходит.

– Пора! – недвусмысленно намекали Реплянко молодые коллеги, бо́льшая часть которых когда-то была ее учениками.

– Пора! – бурчали студенты, недовольные чрезмерной требовательностью Аллы Викторовны.

Но сама Алла с легкостью пропускала их «подсказки» мимо ушей, будучи уверенной в том, что является носителем бесценных знаний, утаивать которые не просто непедагогично, но и, по сути своей, аморально. Постаревшая, она ощущала себя подвижником на ниве тотальной безграмотности и формализма, царивших в колледже, и с гордостью несла знамя Просвещения, невзирая на возраст. Такая позиция, безусловно, заслуживала восхищения, но почему-то именно его в студенческих сердцах и не наблюдалось. Возможно, из-за того, что доверчивая Алла Викторовна легко позволяла собой манипулировать, прямодушно откликаясь на провокации хитроумных подростков, поставивших перед собой цель – сорвать занятие.

– А правда, что вы перенесли клиническую смерть? – Вопрос задавался с самым что ни на есть серьезным выражением лица.

– Правда, – с достоинством отвечала Алла Викторовна и продолжала объяснять материал.

– Да не может быть! – В топку нарождающейся смуты подбрасывалось очередное поленце.

– Очень даже может быть, – спокойно парировала Алла Викторовна, стараясь не отклоняться от заданного курса, но, как всегда, безрезультатно. После двух-трех провокационных выкриков она теряла самообладание и, оборвав лекцию на полуслове, начинала увлекательное, как ей казалось, повествование об очевидном и вместе с тем невероятном факте бытия, напрочь забывая, что уже рассказывала об этом какое-то время назад, да причем в этой же аудитории. Надо ли говорить, что особого интереса со стороны студентов это не вызывало. Наоборот, чем сильнее Реплянко воодушевлялась, чем полнее раскрывался в ней талант рассказчика, тем равнодушнее становились лица тех, кто ее к этому принудил. Но Аллу Викторовну уже было не остановить: она самозабвенно вещала в аудитории, не обращая внимания на то, что каждый занят своим делом, причем совершенно не связанным с задачами курса «Основы микробиологии».

Сценарий этот повторялся из года в год, а студенческое сарафанное радио передавало от курсу к курсу «правила поведения» на занятиях Реплянко. Однако сегодня что-то пошло не так: почему-то никто из присутствующих не задал ни одного провокационного вопроса, способного увести лектора от темы. Словно не замечая вспыхивающих то и дело экранов телефонов, завладевших вниманием большей половины аудитории, Алла Викторовна с присущей для себя наивностью восприняла полную индифферентность студентов за проклюнувшийся интерес к предмету и с энтузиазмом заворковала:

– Возбудитель бешенства имеет палочковидную форму: один конец – плоский, другой – вытянутый. Размер – от 80 до 180 нанометров… В цитоплазме пораженных вирусом клеток образуются специфические включения, описанные Бабешем и Негри. Поэтому их называют тельца Бабеша – Негри, – объявила Реплянко и, вооружившись мелом, двинулась к доске: – Ба-бе-ша… Нег-ри, – проговорила она по слогам и обвела взглядом бездействующую аудиторию. – А почему вы ничего не пишете?

– А зачем?

Алла Викторовна растерялась.

– Как зачем? – искренне изумилась она, пытаясь отыскать хотя бы одно заинтересованное лицо.

– Нет, ну вы сами подумайте, зачем? – язвительно поинтересовался молодой человек, сидящий за первой партой и имеющий репутацию местного умника. – Во-первых, это неактуально. А во-вторых, все можно найти в интернете.

– Что значит неактуально? – возмутилась Алла Викторовна, не поверив своим ушам.

– Вот смотрите. – Умник поднял вверх телефон, словно призывая его в свидетели. – В учебнике Рубашкиной и Проворкиной черным по белому написано: «В 1886 году группа одесских врачей на свои средства командировала Н. Ф. Гамалею к Пастеру»…

– Гамалея, – автоматически исправила его Реплянко.

– Какая разница! – пожал плечами молодой человек и продолжил цитировать дальше: – «…командировала… для ознакомления с методом приготовления вакцины против бешенства. После его возвращения в Одессе была открыта лаборатория, где изготовлялась антирабическая вакцина».

– Ну и что? – Алла Викторовна никак не могла понять, как эта информация связана с неактуальностью темы.

– Смотрите дальше: «Уничтожение бешеных животных, бродячих собак… Для лечебно-профилактической иммунизации бешенства используются следующие вакцины…». Кстати, а вы сами-то в курсе, какие?

– В курсе. Вакцина антирабическая культуральная.

– Уверены? – Умник считал своим долгом усомниться в компетентности преподавателя.

– Уверена, – твердо заявила Реплянко и перечислила существующие, в том числе и знаменитую «Рабивак», внедрение которой во врачебную практику в 1993 году чуть не стоило ей жизни…

Ту осень Алла Викторовна Реплянко запомнила навсегда. И, кстати, отнюдь не из-за обстрела Белого дома, а из-за нелепой случайности, представшей перед ней в виде милейшего животного, только со смертоносной «начинкой». В память об этой встрече на руке Аллы Викторовны между большим и указательным пальцами остался шрам – крохотная белая точка, а в душе – страх, пробуждавшийся всякий раз, когда речь заходила о кошках и о том, что с ними связано.

«Это не суеверия, – убеждала всех Алла и изображала, что у нее закладывает нос. – Банальная аллергия. И все!» Но близкие знали: как бы умело Алла Викторовна ни маскировала свои страхи, она все равно боится. «Ну уж нет!» – возражала им Алла и с энтузиазмом пускалась в пространные рассуждения о роли случая в человеческой жизни, о беззащитности перед злыми силами Вселенной и, конечно же, о вере в ангела-хранителя, с которым лично у нее были совершенно особые отношения. «Я его чувствую!» – во всеуслышание заявляла Алла Викторовна и громко благодарила природу, наделившую ее особым даром видеть в человеческом теле движение энергии и управлять ею.

Этой способностью Алла пользовалась весьма активно, снискав себе славу человека, готового помогать страждущим безвозмездно. Ну или почти безвозмездно…

«Алка, глупая! Зачем тебе эта головная боль?» – бил тревогу ее муж, большой поэт с дурным характером, и предлагал заняться делом: отредактировать ему рукопись, погладить рубашки, сварить борщ, на худой конец. Но Аллу Викторовну это не устраивало, она жаждала значимого действия и новых впечатлений. Ей нравилось приходить к людям домой, рассматривать интерьер, задавать множество вопросов, часто бестактного свойства: где купили, почем, сколько получаете, сколько тратите, кому взятку дали…

– Любопытство тебя погубит, – предупреждал ее муж, но Алла искусно выходила из положения:

– Любопытство – может быть, а вот любознательность – никогда. Любознательность, Андрюшечка, – двигатель прогресса. Жить нужно с азартом, интересно. А интерес в чем? (Поэт терялся.) А интерес – в возможности узнавать новое…

С новизной Алла Викторовна, конечно, погорячилась. Обычно причина обращения к ней была одной и той же: врачи не могут поставить диагноз.

– Могут. – Реплянко не была чужда коллегиальной солидарности. – Просто не знают, с чего начать.

– А вы знаете? – сомневались страждущие, отчаявшись найти иголку в стогу.

– Я вижу, – серьезно заявляла Алла Викторовна и воцарялась в доме надолго, причем не всегда к удовольствию родных и близких больного.

Тогда, в сентябре 1993 года, сценарий был тем же. Или почти тем же. Причина странного недомогания, по поводу которого к Алле Викторовне Реплянко обратилась некая Юлия Ж., крылась не в физиологии, а в атмосфере дома, в котором та жила.

– Квартиру нужно почистить, – тоном, не терпящим возражений, предложила Реплянко и, невзирая на медицинское образование, взялась за магический ритуал. Ошарашенная Юлия ходила следом, попутно задавая массу ненужных вопросов, но Аллу Викторовну это совершенно не раздражало. Наоборот, она щедро делилась немудреными знахарскими секретами, подробно комментировала свои находки в виде вытащенных из-за дверных косяков иголок, свалянных волос, указывала на места, где пролилась кровь.

– Много? – пугалась Юлия, а Алла Викторовна ее успокаивала, уговаривая не обращать внимание на недостатки, подлежащие исправлению.

Завершив обряд, довольная собой, Алла прошествовала на кухню, где по традиции должна была выпить чаю или поужинать, а лучше и то и другое. И пока Юлия накрывала на стол, взгляд Реплянко упал на блестящий дуршлаг какой-то инопланетной формы, не имеющий ничего общего с тем алюминиевым убожеством, что спряталось среди кастрюль в ее собственной квартире.

– Какая красота! – ахнула Алла Викторовна и схватила сверкающий никелем дуршлаг.

– Забирайте, если нравится. Он мне все равно от прежних хозяев достался, к тому же у меня свой есть, второй ни к чему. Он новый, не сомневайтесь. На нем даже этикетка висела, когда я его в хозяйском встроенном шкафу обнаружила после переезда.

– Надо же! – удивилась Алла Викторовна необъяснимой расточительности прежних хозяев и с радостью приняла подарок.

Кстати, обладательница очищенной от нечисти квартиры, похоже, тоже осталась довольна. Дуршлаг ей почему-то не нравился: то ли блеску в нем было слишком много, то ли вид имел ультрамодный, не очень подходящий к ее кухне а-ля-рюс, с хохломской посудой и засушенной рябиной в расставленных повсюду вазочках.

Домой Алла Викторовна вернулась с добычей, но, как выяснилось, не она одна. У входа в квартиру, расположившись прямо на бетонных ступенях, ее поджидала старшая дочь Марина с котенком на руках, сердитая и, как всегда, недовольная.

– Предупреждаю, – объявила она матери, не вставая с лестницы, – если ты не разрешишь мне его оставить, я уйду вместе с ним.

– Куда? – дружелюбно поинтересовалась Алла Викторовна, успевшая за последние три года привыкнуть к демонстративным заявлениям старшей дочери. «Свобода личности», – снисходительно улыбнулась Реплянко, присев рядом: – А папа что говорит?

– Ничё, – буркнула Марина, из чего Алла Викторовна сделала вывод: свое категорическое «нет» Андрей уже произнес.

– Ну раз «ничё», то, наверное, согласен.

– Ничё он не согласен! – выпалила Марина, а потом взмолилась: – Ну пожалуйста, мам. Он уже и к миске приучен… Гадить будет куда нужно. Ну посмотри, какой миляга! – девочка сунула кота прямо под нос матери.

– Трудно не согласиться, – с готовностью подыграла дочери Алла Викторовна, хотя встречала котят и посимпатичнее, и попушистее. Этот же был какой-то малахольный, с мутными голубыми глазками, тоскливо взирающими на мир.

– Видишь, как он на тебя смотрит? – Марина упорно продолжала двигаться к цели: – Мама, – запищала она будто бы от лица котенка и потрясла его лапами. – Возьми меня, посмотри, какой я хороший, умный, я хочу жить вместе с вами… Ну пожалуйста…

– Не обещаю. – Нахмурившись, Алла Викторовна поднялась со ступенек и толкнула дверь в квартиру. Послышался вой. Рыдала младшая Лялька.

– Что случилось? – крикнула из прихожей Реплянко, и через секунду Лялька повисла у нее на шее.

– Папа не разреша-а-ает, – выла она, да так горько, будто речь шла о жизни и смерти. – Говорит, он тут все обду-у-у-ет…

– Ляль, а ты уверена, что это он? – Вопрос выбил упивавшуюся собственным воем Ляльку из колеи – она на время умолкла, а Алла Викторовна, воспользовавшись моментом, опустила ее на пол.

– Я уверена, – произнесла девочка басом и уставилась на мать.

– Тогда давай посмотрим, – предложила Алла Викторовна, и наблюдавшая за происходящим Марина с готовностью протянула матери котенка. Так и оказалось: он был женского пола. – Боюсь, теперь папа ни за что не согласится.

– Ну почему? – в один голос заверещали девочки.

– Да потому что, когда котенок вырастет, он станет кошкой, а у кошки…

– Родятся котята. – Лялька была хорошо осведомлена, для чего предназначены кошки.

– Топить не дам! – Марина быстро догадалась, о чем идет речь. – Я тогда сразу из дома уйду!

– Скатертью дорога! – пожелал ей счастливого пути отец, вышедший из кабинета, где весь день тщетно пытался творить свою большую литературу.

– Вот вам и здрасте! – все еще улыбаясь, пожурила мужа Алла Викторовна. – Прямо вот так вот – скатертью дорога?

– А что ты хотела? Ладно Лялька. – Он без осуждения взглянул на зареванную дочь. – Но Марине-то пятнадцать! – Поэт глубокомысленно поднял палец.

– И что?! – возмутилась девочка. – В пятнадцать любить животных запрещается?

– Не запрещается. Запрещается их в дом тащить!.. Где ты его взяла? В подвале? На мусорке?

– У Ирки Золотаревой. – Марине на секунду показалось, что имя ее подруги, девочки из благополучной и интеллигентной семьи, может служить для нее поручительством. – У них кошка родила, а я серого забила.

– А чего одного взяла? – ехидно поинтересовался отец.

– А больше не было, – сердито пробормотала Марина. – Остальных разобрали.

К слову, «разобрали» и того серого, которого «забила» старшая дочь Аллы Викторовны: котята были породистые, проблем с их устройством не возникало никогда. Обнаружив исчезновение «отложенного» подругой кота, Ирка Золотарева обвинила родных в неумении держать слово и пообещала им муки совести. Положение спасла находчивая бабка Золотаревых: подобрав на улице схожего по окрасу зверя, она торжественно вручила его внучке с точным набором инструкций, выполнив которые вполне можно было бы сохранить дружбу. Тщательно следуя основным пунктам бабкиного плана, Ирка так и сделала. В итоге ни о чем не подозревающая Марина Реплянко стала обладательницей котенка, самым волшебным образом превратившегося из дворняги в дворянина.

– Я понимаю, был бы он хорош собой… – заговорил поэт, обращаясь к Музе (так иногда он звал Аллу). Дети насторожились, верно оценив обстановку, – решалась судьба их питомца. – Ладно бы шерсть блестела, глаза сияли. Ты посмотри на него, Алка, разве породистые коты так выглядят?

– Ну, во-первых, – Алла Викторовна все-таки решилась раскрыть карты, – это не кот, а кошка. А во-вторых, у нее стресс. Вымоем, вычешем, покормим и станет красавица…

– А если эта красавица окотится? Я котят топить не буду!

– Их никто топить не будет, – заверила мужа Алла и, повернувшись к девочкам, объяснила: – Папа в общем-то не против. Но только при одном условии… Марина моет миску, Лялька – кормит.

– А сама ты что делать будешь? – тут же уточнила Марина, в принципе неспособная испытывать благодарность к кому бы то ни было. Зато Лялька была на седьмом небе от счастья и требовала дать ей котенка в руки.

– Обойдешься, – шикнула на нее старшая сестра, не отрывая взгляда от отца. Зная его характер, Марина все еще продолжала ждать какого-нибудь выпада. Но поэт явно смирился с создавшимся положением и нетерпеливо ждал момента, когда весь этот сыр-бор закончится и он вновь сможет приступить к работе.

Успокоившись, Марина выпустила котенка из рук.

– Ищи, – приказала она новоселу, и тот вяло двинулся вперед, прямо навстречу хозяину дома.

– Смотри-ка, – удивился большой поэт и, взяв котенка за шкирку, поднес к глазам. – Боишься? (Животное беззвучно мяукнуло.) Не бойся! – вдруг подобрел маэстро и посадил котенка на плечо. – Пойдем, милая! – почти пропел он и скрылся за дверью кабинета.

– Мама! – завопила возмущенная вселенской несправедливостью Марина, а Лялька горько заплакала. – Ну почему он все время так? Ну неужели нельзя было сразу сказать «да»? Зачем надо было нас мучить, а потом взять и забрать котенка себе?

Алла Викторовна промолчала.

– Ты всегда его защищаешь, – сузив глаза, с упреком заявила Марина матери и ушла в детскую, не забыв при этом изо всех сил хлопнуть дверью. Следом за ней тронулась было и Лялька, но Алла Викторовна остановила ее.

– Смотри, что у меня есть! – Взяв дочь за руку, она повела ее в прихожую и торжественно достала из сумки никелированный дуршлаг. – Знаешь, что это такое?

Лялька отрицательно покачала головой, бережно приняла странный предмет из рук матери и настороженно погладила прохладный металл.

– Это такая специальная штука, макароны откидывать.

– Откидывать? – изумилась Лялька, видимо, представив, как при помощи блестящей штуковины макароны разлетаются в разные стороны, как песок из совка.

– Ну да. – Алла Викторовна потрясла дуршлаг в руке, а потом решила обойтись без лишних слов и предложила: – Давай макароны сварим?

Лялька была на все согласна.

Пока готовился ужин, в кухню время от времени врывалась разгоряченная Марина, недовольная предательством сестры. По ее, Марининому, разумению, Лялька была просто обязана последовать за ней в комнату, чтобы продемонстрировать родителям их общее недовольство. Но вместо этого маленькая дрянь сидела на кухне рядом с матерью, удостоившись чести крошить в салат помидоры.

– Помощница ты моя! – подбадривала Ляльку Алла Викторовна, не переставая с грустью наблюдать за вторжениями старшей дочери. Было ясно: на этом конфликт не закончится. За пятнадцать лет она уже привыкла к прихотливым зигзагам Марининого поведения и научилась не реагировать на них, подведя под это почти научную базу – тип нервной системы, подростковый возраст, гормональные бури… «Перебесится», – со знанием дела успокаивала она мужа, однако сама в это не верила. Иногда Алле Викторовне даже казалось, что всему виной они с Андреем, зачавшие ее в сумасшедшей страсти. «Не говори ерунды! – отмахивался муж, с иронией относившийся к объяснениям такого рода. – Ты же доктор!» «Доктор», – соглашалась Алла, но ничего со своими мыслями поделать не могла: они методично двигались в одну и ту же сторону, хотя ни в одном учебнике по генетике не содержалось информации о существовании связи между родительской страстностью в момент зачатия и характером ребенка. Но все-таки такая связь была, считала Реплянко, перебирая в памяти моменты, предшествующие зачатию Марины. «Не вовремя, – предупреждала ее мать, попросив повременить с беременностью. – Не приноровились еще, страсти не улеглись». Но молодая и неопытная Алла, уверенная в великой преобразующей силе любви, сломя голову ринулась в брачный омут, в котором и продолжала пребывать по сегодняшний день.

– Поможешь? – обратилась она к дочери, но Марина сделала вид, что не слышит. – Поможешь? – повторила свой вопрос Алла Викторовна, снимая с огня кастрюлю с кипящими макаронами и показывая на новый дуршлаг. Тогда дочь словно нехотя протянула к нему руку, взяла, покрутила и поднесла к раковине. Но то ли дырочки в дуршлаге оказались слишком маленькими, то ли кипятка разом вылилось слишком много, но легко откинуть макароны не получилось – вода выплеснулась прямо Марине на руки.

– Ай, – вскрикнула девочка, выпустив дуршлаг. Макароны вывалились в раковину.

– Похоже, у кого-то руки не из того места растут! – не преминул прокомментировать отец, вызвав у старшей дочери приступ ярости.

– Зато у тебя из того! – не осталась в долгу Марина и, зная, чем его задеть, добавила: – Что ни книга, то шедевр!

– Прекрати немедленно! – моментально вмешалась Алла Викторовна. – Что ты себе позволяешь? Это твой отец! – Авторитет мужа был для нее непререкаем. – Извинись немедленно!

– А что я такого сказала? – Марина молниеносно изменила интонацию. – Я просто сказала, что каждая его книга – это шедевр. Разве не так?

– Так, – тут же басом поддакнула напоминающая приземистого мужичка Лялька, за день уже уставшая от криков.

– Тебя не спрашивают! – шикнула на нее старшая сестра и с гордо поднятой головой покинула кухню.

– Вот и поужинали, – подвела итог Алла Викторовна, с трудом разглядев на руках у мужа котенка, почти слившегося с серым свитером: уткнувшись в сгиб локтя, малыш мирно спал.

– Просто сумасшедший дом! – пожаловался супруг, как будто кто-то другой, а не он сам был причастен к случившемуся. – Когда же она у нас повзрослеет?

– Никогда, – заверила его Лялька, сползла с табуретки и ткнулась отцу в бок. Точно так же, как и ее мать, она не могла долго сердиться и всегда шла на примирение первой. «Ради любви», – успокаивала себя в таких случаях Алла. «Ради любви», – пока еще не могла сказать ее младшая дочь, но было ясно, чем наполнено ее сердце.

Ужинали в молчании, Марина так и не появилась.

– Сходи к ней, – попросила мужа Алла Викторовна, зная, что с ней дочь просто не станет разговаривать.

– Зачем? – Поэт явно не чувствовал себя виноватым.

– Ты старше. Ты мудрее. У нее сейчас трудный возраст. Она нуждается в твоей поддержке.

– Не больше, чем в твоей. – Взаимодействовать с Мариной Андрею явно не хотелось, но тем не менее он повиновался, и пошел, и долго говорил с дочерью, наблюдая словно со стороны за тем, как та отстаивает свои права, хотя, как ему казалось, никто на них и не посягал. Но Марина думала иначе и уже давно жила с ощущением, что весь мир против нее – и мать, и отец, и даже эта невозможная толстуха Лялька…

Иногда ночами Марина просыпалась от чувства жалости к себе и молча глотала слезы, мысленно высказывая воображаемым оппонентам все то, что не получалось произнести вслух. А так хотелось! Мешала гордость, и в этом отношении Марина была достоверной копией отца, из гордости отказывающегося от большинства предложений, сулящих достаток. «Я не графоман! Я поэт! Меня нельзя нанять! Искусство – это вам не сфера обслуживания. Это храм!» – возмущался Реплянко, а выгодный заказ уплывал к более покладистому товарищу по цеху. Но Алла Викторовна на мужа не обижалась, а полунищенское существование словно не замечала, потому что искренне считала своего Андрюшеньку гениальным и старалась заработать сама, не пренебрегая ничем, начиная от дополнительной ставки в училище и заканчивая снятием порчи, за что, кстати, люди были готовы платить хорошие деньги. Однако не все, а торговаться Алла Викторовна не любила, да и не умела. Она умела уступать. И в первую очередь – мужу и старшей дочери. Только так, ей казалось, можно было сохранить некое подобие семейного благополучия, периодически взрывающегося из-за ссор.

Чтобы их минимизировать, Алла Викторовна вела долгие разговоры то с одним, то с другим, учитывая возрастные особенности каждого. Но если старший Реплянко, как правило, к словам жены прислушивался, то Марина просто неистовствовала, нагромождая одно обвинение в адрес отца на другое. Зато материнских «грехов» она словно не замечала: одни, видимо, были слишком мелкими – не до них, а другие настолько крупными, что и так все ясно. А может быть, Марина просто не доверяла ей, автоматически объединив мать с Лялькой – обе из другого теста, не то что они с отцом.

– Давай поговорим, – неоднократно предлагала ей Алла Викторовна, но встречала в ответ только глухое сопротивление – Марина даже головы не поворачивала в ее сторону, всем своим видом выказывая равнодушие. – Пожалуйста, – продолжала просить Алла, но дочь оставалась неприступной. Она словно наказывала мать за что-то, а за что – сама не могла взять в толк. Не понимала этого и Алла Викторовна, без устали ломившаяся в закрытую дверь, поддерживая таким образом иллюзию правоты в Марине. «Муза!» – ехидно про себя называла она мать, не осознавая, что завидует ей, из-за чего и была то подавлена, то возмущена. Других состояний, находясь дома, девочка практически не знала, наивно полагая, что всему виной ее родители, а точнее, их эгоизм и сосредоточенность друг на друге.

– Зачем вы меня родили? – спросила Марина у отца в тот день, когда Алла Викторовна заставила мужа пойти и поговорить с ней.

– Нечаянно, – отшутился Реплянко, не заметив, как дрогнула венка под глазом у дочери. – Так бывает…

– Это у кошек так бывает, – съязвила Марина, с трудом сдерживаясь, чтобы не схватить котенка, уютно устроившегося на руках у отца.

– У людей тоже. – Поэт не собирался отступать, он был за справедливость. – Ты уже взрослая и должна понимать: человек несет ответственность за свои поступки.

– И ты? – В голосе Марины зазвучали торжествующие нотки.

– И я. – Реплянко пока не чувствовал подвоха. – Я несу ответственность и за маму, и за тебя, и за Ляльку. Мало того, я еще отвечаю за каждое сказанное слово, потому что есть читатель, который с меня спросит, и спросит по-настоящему, как на суде.

– И что ты ему скажешь?

– Я скажу, что честно делал свое дело, что любил родину, любил жену и детей…

– Не всех, – вставила Марина.

– Не всех, – автоматически повторил поэт и остановился: фраза показалась непоэтичной. – В смысле?

– В прямом. – Сузив глаза, Марина подошла к отцу и протянула руку к котенку. – Меня ты не любишь. Ляльку – любишь, ее (она кивнула в сторону двери, видимо, подразумевая мать) – любишь…

– И тебя любишь… – сердце поэта предательски заколотилось, он обнял дочь, но та осталась стоять на месте. – Просто мы с тобой очень похожи. Как два заряда, понимаешь? (Марина кивнула.) Зато, когда ты вырастешь, мы с тобой станем товарищами, потому что начнем говорить на одном языке. Просто нужно немного подождать. – Он вспомнил про подростковый возраст и вздохнул. – Доверяй мне.

«До-ве-ряй», – подумала Марина и нахмурилась. Сложно было доверять человеку, чье настроение так же, как и твое собственное, практически никогда не оставалось ровным: то ты для него взрослая, то маленькая, то такая, то сякая…

– До-ве-ряй, – повторил поэт и, оставшись довольным собой, передал котенка дочери, сопроводив царственным: – Бери, он твой.

И Марина, отчего-то волнуясь, подставила руки: теперь кошка безраздельно принадлежала ей, о чем она через пару минут и сообщила Ляльке.

– Только с моего разрешения, – грозно проговорила старшая сестра, прижимая к себе котенка, но младшая и не думала спорить: она, как и мать, умела довольствоваться малым. Хотя бы подержать дали, и за то спасибо. – Поняла?

Лялька согласно кивнула, и с этого момента в квартире Реплянко воцарилось относительное спокойствие: дети объединились вокруг кошки, поэт отдался творчеству, каждый был занят своим делом. Не скучала и Алла Викторовна, жизнь которой все больше и больше напоминала непрекращающийся бег с препятствиями: училище, пациенты, митинги. Последние она посещала, можно сказать, даже с остервенением: наконец-то появилась возможность говорить то, что столько лет было под запретом. «Сво-бо-да! Сво-бо-да!» – вместе со всеми скандировала Алла Викторовна, чувствуя особое дыхание переломной эпохи. Она ждала перемен и верила в самое лучшее примерно так же, как и наивная Лялька – в Деда Мороза.

– Вот увидишь, – предупреждал ее поэт, – скоро все это закончится.

– Не закончится! – спорила с ним Алла, вступившая в демократическую партию.

– Либералы погубят Россию. – Супруг был приверженцем монархии и политических убеждений жены не разделял категорически. Но та и в ус не дула, продолжая с присущей ей страстью хранить верность демократической идее.

Кстати, с такой же страстью Алла Викторовна выступала и на заседаниях клуба биоэнергетиков, где клеймила шарлатанов, призывая к честности в профессии. «Экстрасенсорика, – ораторствовала она, – не знахарство, это, если угодно, наука будущего, для постижения которой человечеству понадобится какое-то время: необходимо накопить знания, осмыслить опыт, разобраться в законах физики…» Половину из того, что Реплянко вещала на собраниях клуба, присутствующие не понимали, они жаждали чуда, они требовали его. И Алла, поддавшись общему психозу, в угоду зрителям ставила диагнозы, замедляла сердцебиение, на глаз определяла основные показатели крови, которые тут же подтверждались полученными накануне результатами анализов. Ей нравилось быть в центре внимания, нравилось это сумасшедшее бурление разномастной энергии, она чувствовала в себе силы необъятные и с легкостью соглашалась лечить тех, кто был приговорен врачами к скорому спуску в Аид.

– У человека всегда должен быть хотя бы один шанс, – заявляла Алла Викторовна и объявляла войну смертельному заболеванию. Коллеги ее не понимали: мир изменился, лукавить больше не было смысла, правду говорили теперь в глаза, объясняя это практической необходимостью и здравым смыслом – больной должен быть готов к уходу и морально, и юридически. Алла Викторовна была против такого подхода, он казался ей безнравственным, антигуманным.

– Недопустимо внушать надежду там, где ее быть не может, – как-то выговорил ей сосед Григорий, начальник гарнизонного госпиталя, влюбленный в нее вот уже несколько лет, невзирая на наличие жены, вечно подозревавшей его в романах с медсестрами. – Ты же врач, Алла, ты медик.

– Вот именно. – Она сразу загорелась. – Вот именно что врач, поэтому считаю, что нужно использовать все возможности, в том числе и те, что не включены в общую практику.

– Например, шарлатанство.

– Например, биоэнергетику. – Алла Викторовна не поддалась на провокацию, продолжая отстаивать свою точку зрения. – Ты же не будешь отрицать, что большинство людей заболевает из-за дисбаланса в энергетическом обмене?

– Не буду, – согласился Григорий.

– А существование альтернативной медицины будешь?

– Тоже не буду. Но я не видел ни одного пациента, излеченного от смертельной болезни благодаря вот таким вот пассам. – Начальник госпиталя очень похоже изобразил движения рук Аллы Викторовны.

– А я видела, – стояла на своем Реплянко, перебирая в уме все случаи, когда победа оказалась на ее стороне. – И не один.

– По нашему радио и не такое передают, – рассмеялся Григорий и с удовольствием потянулся: – Красивая ты женщина, Алла, да вот только не моя!

– Это правда, – без всякого кокетства произнесла Алла Викторовна. – Я – Андрюшина, от пяток до макушки. А по поводу альтернативной медицины ты все-таки, Гриша, подумай.

– И думать нечего. Рак руками вылечить нельзя.

– Можно, – притопнула ногой Реплянко. – И я тебе докажу.

– Посмотрим, – усмехнулся Григорий и напоследок, как всегда, взял под козырек.

Разумеется, ничего доказывать соседу Алла Викторовна не стала. Зачем? Нужда заставит – сам убедится, а пока пусть живет как жил, по законам военно-полевой хирургии, где нет места сомнению. А у нее подход другой – интуитивный. Как он работает, Алла Викторовна до конца не понимала, потому что всякий раз это происходило по-разному. Она реагировала то на тепло, то на цвет, то на ритм, в котором работал больной орган. А иногда Алла Викторовна видела человеческое тело расцвеченным изнутри, словно голографическим. Такое происходило нечасто, но если случалось, Алла знала: со своей задачей она справится. Потому-то без сомнений и взялась за Лиану, миловидную низкорослую армянку, мать двоих детей, у которой был обнаружен рак желудка на ранней стадии.

– Знаете, – голос Лианы звучал тихим мелодичным колокольчиком, – очень умирать не хочется. Мне ведь еще сорока нет. И их жалко. – Она покосилась на дверь детской. – Ваганчику тринадцать, а Этери только восемь… – Заметив, что Алла Викторовна нахмурилась, она сразу замолчала и только спустя пару минут вновь осмелилась заговорить: – Вы меня простите. Я не жалуюсь. Просто у меня здесь нет никого, кроме них. – Она кивнула в сторону детской. – А им же не скажешь! И мужу не скажешь: он как узнал, что я заболела, совсем отчаялся. Посмотрит на меня и плакать начинает. Я ему говорю: «Вачик, ну не переживай ты так. Может быть, все еще образуется». А он только рукой машет… Вот я и думаю: умру – что с детьми будет? Мои родители в Ереване, здесь только свекровь, Ануш…

– Тоже вариант, – пробормотала Алла Викторовна и зажмурилась: опухоль была странной, не такой, как положено, какой-то легковесной, неплотной. – Вымойте руки, пожалуйста, – попросила она Лиану, заодно уточнив, не кружится ли у нее голова.

– Кружится, – подтвердила та смущенно и встала со стула. – Помогите мне, пожалуйста. Я заплачу сколько нужно.

– Конечно, заплатите, – улыбнулась Алла Викторовна, даже не успев подумать про деньги: она так и не научилась оговаривать условия оплаты до начала лечения, боясь показаться меркантильной.

– Вы можете мне верить! – пообещала Лиана.

– Я верю, – пробормотала Реплянко в ответ, лихорадочно соображая, откуда взялось в ней самой какое-то странное беспокойство. «Что не так?» – мучилась Алла, растирая онемевшие кончики пальцев и терпеливо дожидаясь, пока пациентка освободит ей место у раковины.

Сунув руки под воду, Алла Викторовна закрыла глаза. Появилось изображение, очень похожее на раскрашенную фотографию. Именно на раскрашенную, мысленно подчеркнула Алла и попыталась вспомнить, где она могла видеть нечто подобное. Пока перебирала в памяти возможные варианты, ответ пришел сам собой – в фотоателье, на стенде готовой продукции, где представлены образцы, в том числе и ритуальной фотокерамики.

– Скажите, у вас никто недавно не умирал? (Лиана насторожилась.) Родственники, друзья, знакомые?

– В моей семье – нет.

– А в семье мужа?

Лиана погрустнела.

– У Ануш – близкая подруга, Лейла. Мы думаем, от тоски, так и не смогла привыкнуть к вашему городу.

– Так сидела бы у себя в Армении, – довольно бесцеремонно прокомментировала Алла Викторовна.

– Мы не совсем из Армении, – объяснила Лиана. – Мы из Карабаха. Вместе бежали. К тому же у Лейлы там вся семья погибла. Как жить? А здесь у Ануш родня, пригласили, мы и поехали. Потом Вачику работу предложили, хорошую. Решили остаться, вроде бы как от добра добра не ищут.

– Жалко, – посочувствовала неизвестной Лейле Алла Викторовна и завершила сеанс: заныли руки.

– Может быть, чаю? – Лиана была гостеприимной хозяйкой и не хотела отпускать гостью, тем более врача, от которого зависела ее жизнь, просто так.

На призыв выпить чаю Реплянко откликнулась молниеносно: домой она не торопилась, проводить время в гостях любила, ибо общение с людьми, к тому же не очень знакомыми, всегда давало ей почву для размышлений, возбуждало любопытство. Кроме того, в гостях всегда хорошо кормили – радость пусть и примитивная, но тем не менее.

Оставшись на чаепитие, Алла Викторовна не прогадала: Лиана виртуозно быстро накрыла на стол, щедро заставив его армянскими сладостями. У гостьи потекли слюнки: варенье из розовых лепестков, из грецких орехов, алани, барурик, целое блюдо смеси сухофруктов с орехами. Увидев сладкий суджук, Алла Викторовна обрадовалась:

– Чурчхела!

– У нас называется шароц, – поправила ее Лиана и присела напротив. – Угощайтесь.

Уговаривать гостью не было необходимости – та неспешно заполнила свою тарелку сладостями, слушая комментарии хозяйки. Аллу Викторовну интересовало все: из чего и как приготовлено, сколько может храниться, можно ли купить нечто подобное на рынке или обязательно надо ехать в Армению? Уже после второго куска обильно начиненного орехами барурика Алла Викторовна почувствовала себя сытой, но тем не менее не остановилась, так как дала себе слово попробовать все без исключения.

– Господи, как же вкусно! – нахваливала она угощение и громко сожалела, что ее дети никогда ничего подобного не пробовали. Многократное повторение возымело свое действие: радушная Лиана собрала для обделенных деток целый пакет гостинцев. – Спасибо, – с достоинством поблагодарила ее Алла Викторовна и попросила еще чаю, чтобы нейтрализовать во рту сладость, уже не приносившую удовольствия.

Сделав пару глотков, Реплянко задумалась, а потом вдруг попросила Лиану показать ей квартиру. Та покорно повела гостью по комнатам, умело скрывая свою обескураженность. И было отчего: следуя за хозяйкой, Алла Викторовна бесцеремонно заглядывала туда, куда не нужно, трогала все, что попадется под руку, а обнаружив в спальне супругов новомодные японские весы, попросила разрешения взвеситься: «Интересно, как работают…» Последним пунктом экскурсии оказалась детская, где любопытная Реплянко застряла основательно, подвергнув допросу бойкого Ваганчика и смущенную присутствием чужого человека Этери.

В общем, когда Лиана закрыла за Аллой Викторовной дверь, ее посетила шальная мысль о том, что походы в поликлинику пусть менее отрадны, зато гораздо короче по времени. Именно поэтому при следующей встрече она осторожно осведомилась о том, сколько понадобится сеансов.

– Пока ничего не могу сказать, – невнятно ответила Алла Викторовна, размахивая руками – так она «разбивала» опухоль. – Может, десять, может, двадцать. Как пойдет…

После шестого сеанса Реплянко исчезла по вполне объективным причинам, о которых сегодня предпочитала не вспоминать и даже в кругу близких отказывалась говорить об этом.

– Брось, Алка, – посмеивался над ней поэт, – от воспоминаний бешенство не образуется.

– У кого как, – грустно улыбаясь, парировала жена, наконец признавшая, что вычислить ежегодное соотношение благополучия и неблагополучия не представляется возможным, как бы она ни старалась. И действительно, сколько бы Алла Викторовна ни опрашивала знакомых, сколько бы ни листала календари, ничего более вразумительного, чем ссылки на високосный год и солнечные затмения, не обнаружила. Да и они не показались ей заслуживающими внимания, к тому же интересующий ее 1993-й високосным не был и на затмения богатым не оказался. «Это судьба», – пришла Реплянко к антинаучному выводу и на какое-то время успокоилась. Но только на какое-то, потому что нет-нет да и возникало в ее сознании тревожное воспоминание.

В тот день, когда роковые события начали разворачиваться полным ходом, блистательная Алла Реплянко не находила себе места с самого утра. Тревога грызла ей сердце, одно занятие по микробиологии сменялось другим, никаких «окон» не предвиделось…Обычно Алла Викторовна с легкостью выдерживала такую нагрузку, профессионально меняя интенсивность голоса, придумывая разного рода проверочные работы, дававшие возможность перевести дух, но сегодня почувствовала, что вот-вот упадет в обморок. И еще – почему-то страшно тянуло домой…

«Прислушайся, Алла», – мысленно уговаривала себя Реплянко, лихорадочно перебирая в уме тех, кто мог бы ее заменить. Не найдя таковых, она безрезультатно метнулась к расписанию, а потом сразу же к руководству, после чего молниеносно покинула училище и уже в два часа дня пересекла порог собственной квартиры. На первый взгляд все было как обычно. Поэт работал, Марина вернулась из школы, Лялька мирно истекала соплями. Успокоившись, Алла Викторовна зашла в кабинет мужа.

– О! – удивился поэт. – Ты откуда?

– Соскучилась, – прильнула она к нему.

– Что-то на тебя не похоже! – Поэт явно кокетничал и, судя по всему, от работы отрываться не собирался.

– Ты просто меня не знаешь, Андрюшенька, – пробормотала Алла и устроилась на диване: – Я у тебя полежу?

– Только молча, – предупредил поэт, мечтая о том, чтобы его оставили в покое.

– Клянусь! – пообещала Алла Викторовна и тут же задала очередной вопрос: – А где Дымка? Она тебе изменила? (Обычно кошка устраивалась у Андрея на руках.)

– Мне женщины не изменяют, – самодовольно ухмыльнулся поэт и сообщил, что Дымка сегодня чудит и царапается, потому что эти глупые девки ее замучили.

– Они же дети, – вступилась за дочерей Алла Викторовна, но тут же осеклась, почувствовав раздражение супруга. – Разбуди меня через час, – попросила она и быстро заснула, убаюканная шуршанием страниц: писал поэт по старинке – карандашом.

Очнулась Алла Викторовна в пустом кабинете. Спать среди рабочего дня было столь непривычно, что ей на минуту показалось, будто сегодня первое января или, на худой конец, первый день отпуска. Алла даже представила, что вот сейчас откроется дверь, войдут ее домочадцы и, недовольные, скажут: «Ну сколько можно спать?» И тогда в полудреме придется перевернуться на другой бок и простонать: «Не будите меня, противные дети, я в отпуске» или «Сегодня же первое января!»

– И не в отпуске, и не первое января, – проворчала Алла Викторовна и потащилась на кухню, громко зевая и шаркая тапочками.

– Наконец-то! – бросилась к ней озабоченная Лялька. – У нас Дымка заболела.

– Наверное, отравилась, – предположила Марина, а поэт, как обычно, внес свою лепту:

– Как же! Отравилась! Сначала накормят ее до отвала, а потом тискают. Вот она и обгадилась вся от ушей до хвоста.

– Не из-за этого! – тут же возмутилась Марина. – Она заболела!

Алла Викторовна попыталась погасить назревающий конфликт в зародыше и переключила внимание дочери на себя:

– А где кошка-то?

– За холодильником! – в один голос ответили девочки и бросились к нему.

– Осторожно! – предупредила их мать. – Вы так ее не достанете.

– Достанем! – заверила ее Лялька. – Мы уже так делали. Вот, смотри. – Она протянула исполосованные руки.

– Ничего себе! – опешила Алла Викторовна, не ожидавшая такой прыти от маленького котенка.

– Да она их обеих расцарапала, – добавил отец. – А заодно и мне досталось…

– А не надо было вмешиваться, – не полезла за словом в карман Марина, но поэт тут же на нее прикрикнул:

– Поговори мне еще, пигалица!

– Сам пигалица, – чуть слышно пробормотала та, не поднимая на отца глаз.

– Мама, – встряла Лялька, – мы просили папу отодвинуть холодильник. А он не стал. Тогда мы ее так вытащили. Ну и вот…

– А как она опять за холодильником оказалась?

– Очень просто, – съехидничала Марина. – Просто кое-кто ее у нас отобрал, и тогда еще кое-кто кое-кого оцарапал, а потом… – Она на секунду задумалась, пытаясь выстроить фразу дальше, но так и не нашла нужных слов.

– Помоги, пожалуйста, – попросила мужа Алла Викторовна, заглядывая за холодильник.

– Пожалуйста, – поднялся с места могучий поэт и легко отодвинул его в сторону. Котенок сидел не двигаясь.

– Кис-кис-кис, – ласково позвала Алла Викторовна, протягивая руку. Кошка не реагировала.

– Иди сюда, Дымка, – присоединилась к матери Лялька, пытаясь протиснуться между холодильником и стеной.

– Не трогай ее, – остановила дочь Алла, заподозрив неладное. – Я сама.

– Ты не пролезешь, – заверила ее Лялька, продолжая пробираться к намеченной цели.

– Только осторожно, – предупредила Алла Викторовна, протягивая дочери полотенце. – Руками не трогай.

– Ты что, мам? – шепотом возмутилась Лялька, передавая котенка матери без всякого полотенца. – Она же наша родная!

– В том-то и дело. – Алла Викторовна разом стала серьезной. Вид у родной был еще тот: слипшаяся тусклая шерсть, словно разом утратившая свою яркость, слезящиеся глаза и омерзительный запах.

– У нее нос сухой, – басом сообщила Лялька, нечаянно направив мысли матери в противоположную от истины сторону.

«Сухой нос», – задумалась Алла и очень осторожно приподняла Дымкину губу. Десна оказалась покрыта каким-то налетом, выглядела тусклой, на ощупь была шероховатой. В ответ на человеческие действия апатичная кошка даже не пошевелилась.

– У нее обезвоживание, – предположила Алла Викторовна и дала девочкам команду принести из домашней аптечки маленькую грушу.

Разумеется, первой выполнять поручение понеслась сострадательная Лялька, быстро поверившая в то, что мать спасет Дымку, – она даже знает, как и что для этого нужно. Всего какая-то груша! «Да хоть две! Нам не жалко!» – ликовала девочка, правда, недолго: вернулась она ни с чем.

– Никакой груши там нет. – На Ляльку было больно смотреть, она была сплошное страдание.

– Ну ты и дура! – Марина первая смекнула, в чем дело. – Это клизма! Понимаешь? Маленькая клизма! Какой дурак держит в аптечке груши?

– Вообще-то, – Алле Викторовне стало жалко наивную Ляльку – она могла этого и не знать, ничего смешного тут нет.

– Конечно, нет, – подыграл жене поэт, еле сдерживая смех. – Просто игра слов.

– Ну конечно, – злобно прошипела Марина, всегда подозревавшая родителей в чрезмерной любви к сестре, и по-хозяйски скомандовала: – Чего ждешь? Неси давай.

Пока Лялька моталась за клизмой, Алла Викторовна положила Дымку на подстилку, заметив, что котенок как-то странно двигает челюстями, словно мух ловит.

– Ты видишь? – обратилась она к мужу, но того и след простыл – возня возле кошки ему изрядно надоела.

Набрав в грушу воды, Алла Викторовна аккуратно просунула ее в уголок кошачьего рта и нажала. Дымка зашипела, а потом жалобно взвизгнула.

– Мама! – Лялька заплакала. – Ей больно.

– Не уверена, – пробормотала Алла Викторовна, продолжая вливать воду, но совершенно безрезультатно: жидкость из-за неплотно сомкнутых челюстей выливалась на подстилку. – А если так? – пробормотала она и аккуратно перевернула Дымку на спину, отчего та дернулась, словно из последних сил, и, вывернувшись, с шипением вцепилась между большим и указательным пальцами. – Ай! – вскрикнула Алла и попыталась стряхнуть кошку с руки.

– Мама! Осторожно! – бросилась к ней Лялька, на самом деле больше обеспокоенная судьбой котенка, чем собственной матери. – Она не умрет?

– Нет, конечно, – самонадеянно ответила Алла Викторовна, думая, что поступает гуманно. – Просто ее надо поить и поить.

«Поить и поить» не получилось: Дымка воду не принимала. В ночь у нее началось слюнотечение, а через какое-то время – рвота.

– Что-то мне подсказывает, что она сдохнет, – лежа в кровати, поделился с женой своими подозрениями поэт, категорически не желавший выступать в роли могильщика.

– А может, не сдохнет. – Алла Викторовна не теряла надежды, собираясь утром отвезти кошку к ветеринару. Но ничего подобного делать не пришлось: истошный Лялькин вопль поднял всех с кроватей ни свет ни заря.

Дымка лежала на подстилке в странной позе: голова была неестественно отброшена назад, а тело выгнуто, словно его переломили в хребте. Изо рта свисали густые мутно-белесые слюни. Алла Викторовна нагнулась, чтобы рассмотреть их, и поняла, что это пена, плотная, с почти неразличимыми пузырьками.

– Давай ее сюда, – тронул Аллу за плечо муж, протягивая старую матерчатую сумку. – Я ее на помойку выброшу.

– Я с тобой, – взвилась Лялька, намереваясь проводить Дымку в последний путь.

– Никто никуда не пойдет. – Алле Викторовне было не до шуток. – Сама отвезу ее на вскрытие.

При слове «вскрытие» слезами залилась даже Марина.

– Не надо, – заканючила она непонятно из каких соображений.

– Надо, – отчеканила мать и быстро собралась, мысленно проклиная себя за неосмотрительность: по всему было видно, что у кошки бешенство. Алла растерянно посмотрела на место укуса, холодея от ужаса при мысли, что будет дальше.

Как врач она не могла не понимать серьезности ситуации, но как человек еще пыталась на что-то надеяться. Например, на то, что вскрытие не покажет специфических включений в клетках головного мозга, а значит, тельца Бабеша – Негри не будут обнаружены.

«Будут», – понимала Алла, не переставая ругать себя за то, что вчера не удосужилась внимательно осмотреть кошку. «Сапожник без сапог!» – горько вздыхала она, чуть не плача.

Переезжая по мосту с одного берега на другой, Алла Викторовна отрешенно смотрела из окна автобуса на мутную речную воду цвета высушенного табака, железный проклепанный остов моста, запачканный птичьим пометом… Гидрофобия, светобоязнь, судороги, слюнотечение – все совпадало, а она, неоднократно рассказывавшая своим студентам о воздействии вируса бешенства на животного и человека, словно ослепла. «Как же так? – не переставала удивляться Алла Викторовна, придерживая обеими ногами сумку с дохлой кошкой. – Маленький котенок болен бешенством. Значит – от матери. Тогда почему молчат Золотаревы? Или с их кошкой все в порядке? Но так не бывает! Не от хозяев же он, в конце концов, заразился! Предположим, – рассуждала она, – котенок был болен изначально. Тогда – симптоматика должна была проявиться на шестой – двенадцатый день… Дымку Маринка притащила около десяти дней тому назад. Мы тогда обе явились с трофеями: я – с этим дурацким дуршлагом, Марина – с кошкой. То есть все сходится… Но тогда непонятно другое: если бешенство передалось Дымке от матери, то почему болезнь развивалась так долго? Около полутора-двух месяцев?.. Значит, это не бешенство. – Алла Викторовна ухватилась за свои подсчеты, как за соломинку. – А что же это такое? Лжерабиес?» – Она вспомнила латинское название вируса.

«Рабиес или лжерабиес, – покажет вскрытие», – грустно усмехнулась Алла, а потом с облегчением вздохнула – хотя бы в одном повезло: сегодня суббота, в училище идти не нужно, можно заняться делом. Однако радовалась Алла Викторовна недолго, ибо уже в первой ветеринарной клинике ей вежливо отказали, сославшись на отсутствие лаборанта.

– Послушайте. – Реплянко не теряла надежды. – Не исключено, что у кошки бешенство. Я сама врач и знаю, что вы обязаны принять ее у меня и в кратчайшее сроки установить, действительно ли это так. Без вашего заключения никто не рискнет делать вакцинацию.

– Кто ж спорит? – Ветеринар посмотрел на посетительницу сквозь толстые стекла очков: был он лыс, вид имел затрапезный и, судя по всему, похмелился уже с утра.

– Тогда сделайте вскрытие.

– Лаборанта нет. И вообще – посмотрите, сколько людей вы задерживаете.

Алла Викторовна оглянулась: в очереди сидели две женщины, обе с болонками на руках, и девочка, судорожно сжимавшая завернутого в полотенце котенка с проплешинами на голове.

– То есть вы отказываетесь? – уточнила Реплянко официальным тоном, соображая, каким образом добиться справедливости.

– Я не отказываюсь. – Ответ ветеринара ее обескуражил. – Я не могу. Езжайте в центральную. Только она сегодня может не работать.

«Медицинское учреждение!» – негодовала Алла Викторовна все то время, что стояла на остановке в ожидании автобуса. При этом она даже не заметила, что за эти сорок минут рядом с ней не появилось ни души, словно люди знали, что в ее матерчатой сумке скрывается мина замедленного действия.

«Ну сколько же можно!» – наконец не выдержала она и решила поизучать объявления, наклеенные на информационном стенде с расписанием автобусов. На одном из них черным по белому было написано, что «в связи с ремонтом дорог движение на данном участке в субботу и воскресенье временно прекращено до…» Число после этого «до» уже не проглядывалось.

«Я идиотка!» – Алла Викторовна чуть не заплакала, вспомнив, что к ветеринарной клинике она не подъезжала, а минут пятнадцать шла от кольца, где стояло несколько автобусов. Видимо, это была конечная остановка.

Потеряв почти час, Реплянко рванула по знакомому маршруту в надежде, что успеет хоть на какой-нибудь автобус, но удача снова отвернулась от нее – дребезжащий «пазик» ушел из-под носа.

«Да что за чертовщина!» – поразилась собственному невезению Алла Викторовна, вот уже несколько часов пытавшаяся пристроить злосчастный труп кошки. Предположив, что на сегодня ее ангел-хранитель, видимо, взял выходной, она побрела по дороге, надеясь на попутку, но машины, как нарочно, не останавливались, сколько она им ни махала. В результате Аллу подобрал двинувшийся по маршруту автобус, довольно быстро домчавший ее на другой конец города, где находилась Центральная ветеринарная лечебница, на двери которой, как и предсказывалось ранее, висел замок.

Проверив, настоящий ли, Алла Викторовна почувствовала, что близка к истерике.

– Какого черта! – вслух возмутилась она и со всей силы пнула железную дверь, как будто та в чем-то была виновата.

От металлического грохота в боковом пристрое, видимо, использовавшемся как служебный вход, звякнули стекла, и Реплянко показалось, что за зарешеченным окном мелькнула чья-то тень.

– Эй! – истошно завопила она и бросилась к отворившейся со скрипом двери.

Вышел сторож:

– Чё надо?

– Вскрытие кошке сделать, детей покусала. Вдруг бешеная?

– Невозможно, – ответил мужичонка. – В областную везите, она круглосуточная.

Так Алла Викторовна оказалась в квартале, где располагалось большинство медицинских учреждений города: фармацевтическое училище, областная больница, станция переливания крови, онкодиспансер, районная стоматология… И все они – вокруг областной ветеринарной станции, куда Реплянко вошла с твердой уверенностью, что не уйдет отсюда до тех пор, пока не добьется своего. Заранее приготовившись к сопротивлению, Алла Викторовна перебрала в уме все возможные доводы, но скандала не получилось. Тихая женщина в замызганном белом халате, говорившая с чувашским акцентом, сразу приняла Дымку и даже начала что-то писать в журнале приема, вполуха слушая пространные объяснения довольно странной посетительницы, рассказавшей про то, что она врач, работает здесь неподалеку, в фармацевтическом училище, где читает микробиологию и много чего еще, и на девяносто процентов уверена, что у кошки бешенство, что кошка покусала ее саму, исполосовала детей, мужа и что нужно было сразу ехать в родные места, а не мотаться с дохлой кошкой по всему городу, но теперь, слава богу, все будет как положено и что зовут ее…

На этом месте зазвонил телефон, дежурная приостановила запись и долго что-то говорила в трубку по-чувашски, не глядя на Аллу Викторовну. Закончив переговоры, женщина заулыбалась и объяснила:

– Брат жени́цца. Надо в район ехать. А работать некому. Завтра уже…

– Ну хоть так, – обнадежила ее Реплянко и передала поздравления неизвестному брату.

– Латна, – поблагодарила ее дежурная и вновь вернулась к журналу, в который, Алла Викторовна точно это знала, обязана была занести все данные обратившегося.

– Не забудьте, – предупредила ее Реплянко и назвала свое имя, еще раз сообщив, что работает здесь, неподалеку, в фармучилище…

Ни в понедельник, ни во вторник из областной ветеринарной станции не поступило никакой информации. «Значит, не подтвердилось», – успокоилась Алла Викторовна и выдохнула, глядя из окна аудитории на раскрашенный осенью парк. Конец сентября оказался удивительно теплым – некоторые, так и не простившись с летом, до сих пор ходили в одежде с коротким рукавом. «В лес бы выбраться», – размечталась Алла, с неохотой возвращаясь к прерванной лекции.

– Питание бактерий. – Она повернулась к доске, на которой висел плакат, иллюстрирующий тему занятия. – Посмотрите, пожалуйста. Типы питания бактерий определяются по характеру усвоения углерода и азота. По усвоению углерода бактерии делят на два типа: аутотрофы и гетеротрофы…

Студенты конспектировали услышанное и, предупрежденные старшекурсниками, старались не пропустить ни одного слова: спрашивала Алла Викторовна не по учебнику, а по материалу собственных лекций, логичному и емкому. Кроме того, особый талант этой женщины заключался не столько в знании материала, сколько в умении его излагать. Рассказывала Алла Викторовна всегда с таким искренним воодушевлением, что даже описание движения бактерий под микроскопом оказывалось преисполнено особой поэзии. Точно так же и в этот раз повествование о питании бактерий превратилось в увлекательную историю о всемогуществе заполонивших мир микроорганизмов, без которых не было бы жизни на Земле.

– Ничего бы не было! – с пафосом произнесла Реплянко и проникновенно посмотрела на притихшую аудиторию. – Самые древние обитатели Земли! С них все началось. Именно они создатели жизни!

– А как же Бог-отец, Алла Викторовна? – Иногда студент осмеливался подбросить экстравагантной преподавательнице коварный вопросик из числа тех, что ставят лектора в тупик.

Реплянко не растерялась:

– А что с ним не так?

– Вы же сказали, что бактерии – создатели жизни. Но если рассматривать все теории происхождения жизни на земле, то…

– То мы никогда не договоримся о том, какая из них верная, – очень логично завершила начатую фразу Алла Викторовна, давая понять, что сегодня дискуссия не состоится. – И вообще, когда Бог создавал мир, у него был законный выходной, а чем мы хуже? – лукаво обратилась она к слушателям, замершим в предвкушении чего-нибудь этакого. – Перерыв, – неожиданно просто и буднично объявила Реплянко и покинула аудиторию, надеясь пообедать на перемене.

Но не тут-то было: в преподавательской заседала бессменный завуч Светлана Романовна Минц, тут же не преминувшая сделать Алле Викторовне замечание.

– Опять нарушаете трудовую дисциплину, коллега? – ехидно поинтересовалась она и демонстративно уставилась на громко щелкавшие настенные часы – до звонка с урока оставалось ровно десять минут.

Реплянко нисколько не смутилась.

– Я прошлую пару отработала без перемены, не успела перекусить.

– Я тоже, представьте, – скривилась Светлана Романовна и посетовала на то, что работать стало абсолютно невозможно.

– Не обращайте внимания, – по-житейски посоветовала Алла Викторовна и предложила борща.

– Вы всерьез?! – Удивлению щепетильной Светланы Романовны не было предела: с ее точки зрения, вкушать борщ в преподавательской было так же неприлично, как и грызть семечки в Большом театре во время спектакля.

– Ну и зря. – Реплянко, видимо, так не считала и, вытащив из своего шкафчика небольшой термос, вновь предложила: – Ну так что же, Светлана Романовна, присоединитесь?

Завуч фыркнула, затем раскрыла рот, чтобы произнести обвинительную речь в адрес нерадивой Аллы Викторовны, но не успела – зазвонил телефон.

– Алё! – крикнула в трубку Светлана Романовна и, недослушав, швырнула ее на рычаг: – Невозможные люди! – возмутилась она. – Десятый раз одно и то же – бешенство им подавай. Нет у нас никакого бешенства!

После этих слов у Аллы Викторовны потемнело в глазах, но она внешне очень спокойно закрыла термос, поставила в шкаф и ровным голосом спросила:

– А про какое бешенство идет речь?

– Да ни про какое! – с прежней интонацией возмущения ответила Светлана Романовна. – Притащили какую-то кошку, у кошки обнаружили бешенство, а в журнале регистрации не заполнена графа о том, кто ее принес. Гадали-гадали, пока кто-то там не вспомнил, что приходила женщина, якобы работающая в фармацевтическом училище…

– Звонили из областной ветеринарной станции?

– Да. – Завуч заинтересованно подняла глаза на Аллу Викторовну: – А откуда вы знаете?

– Потому что эта женщина – я.

– Почему так поздно?! – заорал на Реплянко дежурный доктор, пораженный легкомыслием человека, имеющего медицинское образование и к тому же читающего курс «Основы микробиологии» в фармацевтическом училище (об этом Алла Викторовна поведала врачу в первые десять секунд разговора). – Вы что, вообще не соображаете, что делаете?!

– Я-то соображаю, – стараясь держаться как можно спокойнее, ответила Реплянко, помня о том, что в коридоре сидят муж с детьми, не представляющие, в какой они опасности, а значит, она обязана сохранять самообладание.

– Порядок вакцинации знаете? (Алла Викторовна молча кивнула.) Тогда вперед! – скомандовал доктор и вручил назначение, в котором впервые за всю его практику разом числились четыре одинаковые фамилии.

Выйдя из кабинета, Алла сразу же протянула листок мужу и со словами «Не смей сопротивляться!» повела его с собой. По-другому с ним справиться было нельзя: большой поэт не желал прививаться, это отвлекало от творческого процесса, и никакие призывы к здравому смыслу на него не действовали. «Смешно!» – рокотал он и пугал девчонок, изображая корчи и пуская слюни. Особенно счастлива была Лялька, впечатленная лицедейством отца, к которому, кстати, естественным образом присоединилась, скрючив пальцы и вытаращив глаза. И только Марина, тщательно изучившая статью в медицинской энциклопедии, сидела притихшая и сосредоточенная, производя в уме несложные расчеты: сколько прививок? сколько дней?

Выйдя из кабинета, Алла Викторовна внимательно изучила висевшую на информационном стенде сводку по области и, обнаружив какие-то немыслимые цифры, пришла к выводу, что бешенство в этом году приобрело характер настоящей эпидемии: людей кусали лисы, собаки и, разумеется, кошки, в том числе и домашние. По последним статистика была особенно неутешительная: возникало ощущение, что милые домашние животные вступили в сговор по уничтожению хозяев. Внизу сводки приводились данные по смертельным исходам… Алла Викторовна похолодела и вспомнила о Золотаревых. Думать о том, что те скрыли бешенство кошки, не хотелось, Реплянко предпочитала верить людям. Но в данном случае ее смущало другое – странное течение болезни, точнее, нелогично длительное с учетом того, что вирус передался котенку от матери. «А вдруг они выпускают кошку на улицу?» – предположила Алла Викторовна и решила все-таки навестить их на обратном пути из травмпункта. Откуда ей было знать, что вместо этого она с диагнозом «анафилактический шок» окажется в центральной городской больнице?

– Второй клинической смерти, Андрюшенька, я не переживу, – через силу улыбаясь, просипела она мужу, взяв с него слово проконтролировать, чтобы девочки не пропустили ни одной прививки. – И ты! – Алла Викторовна нарочито закатила глаза.

– И я! – с готовностью пообещал поэт, учитывая важность момента.

– И я! Я тоже буду! – с воем поклялась напуганная Лялька, не переставая целовать материнскую руку, свисающую с каталки для перевозки больных.

– Жалобу писать будете? – виновато поинтересовался доктор, не ожидавший, что сестра процедурного кабинета перепутает ампулы, нарушив очередность введения антирабического иммуноглобулина и антирабической вакцины, что, возможно, и привело к анафилактическому шоку у пациента.

– Зачем? – Ответ Реплянко поразил доктора. – Мы же коллеги, ошибиться может каждый.

– Я буду, – встрял поэт, всегда ратовавший за справедливость, но никогда не доводивший ни одного сражения до конца.

– Не надо, Андрюша, – урезонила его Алла Викторовна и поехала по коридору, махнув семье на прощание рукой.

– Мама! – зарыдала впечатлительная Лялька, а суровая Марина сначала насупилась, а потом сразу же отпросилась у отца к Золотаревым.

– Иди! – Поэт был печален и великодушен: вид Музы подсказал ему новую тему, вызвав очередной прилив творческого вдохновения. – Только Ляльку с собой возьми, чтобы дома одна не сидела.

– А если я не хочу? – Младшая сестра явно не вписывалась в Маринины планы.

– А кого это волнует? – Отец был настроен решительно: если в доме несчастье, нужно быть вместе. Он, разумеется, не в счет. У него положение исключительное, а вот дети, дети – это совсем другое дело. Пусть поддерживают друг друга.

– А можно я дома с тобой останусь? – Ляльке, как выяснилось, абсолютно не хотелось тащиться с сестрой к Золотаревым. Ей хотелось быть рядом со взрослыми, с отцом, чтобы не так страшно. – Уж лучше книжку почитать, – объявила она о своих намерениях, чем пробудила в старшем Реплянко гордость («В меня пошла!»), а в Марине – некое подобие благодарности («Хоть какой-то прок от этой дуры»).

Хуже всех в этот момент было невезучей Алле Викторовне, оказавшейся в палате на шесть человек без чашки, ложки и научной фантастики. Надеяться на расторопность поэта не приходилось, поэтому, как только отключили систему, измученная скукой Реплянко отправилась на поиски всех тех предметов, без которых пребывание в стационаре кажется немыслимым.

Экскурсия по терапевтическому отделению повергла Аллу Викторовну в уныние. Во-первых, ни в одной палате не удалось обнаружить ничего удобоваримого для чтения, хотя предложения, безусловно, были, но «Анжелика, маркиза ангелов», «Поющие в терновнике», «Спид-инфо» и «Совершенно секретно» ее совершенно не впечатлили. А во-вторых, на посту ей сразу же откровенно нахамили медсестры, пригрозив отправить в бокс (прививка-то была от бешенства), если она не прекратит разгуливать по палатам. И вот тогда! Тогда!.. А что будет тогда, Алла Викторовна знать не хотела. «Ни к чему», – решила она и пообещала вести себя смирно: назначения врачей с пациентами не обсуждать и в прения с коллегами не вступать (они этого не любят).

«Буду спать», – определила свое главное дело Алла и обнаружила интереснейшую вещь: чем сон был доступнее, тем меньше хотелось в него погружаться. «Я же мечтала», – негодовала она, чутко прислушиваясь к тому, что творится в коридоре отделения – начали пускать родственников. Алла Викторовна уткнулась в подушку – память вернула ей, казалось бы, забытое детское ощущение бесконечного ожидания. «Не плачь», – скомандовала она себе, почувствовав, что близка к слезам. Алла Викторовна больницы ненавидела и, невзирая на медицинское образование, боялась их как огня, потому что всякий раз попадала в них в состоянии, расплывчато именуемом «между жизнью и смертью». Так получилось и на этот раз.

– Меченая ты, Алла, – подтвердил ее подозрения военврач Григорий и очень аккуратно вытащил из волос женщины, которой столько лет симпатизировал, хлебную крошку. – В кровати ешь?

– Ем, – призналась удивленная его визитом Алла Викторовна, поправляя волосы. – А кто тебе про меня сказал?

– Жена. Андрей заходил.

При упоминании имени мужа настроение у Реплянко моментально ухудшилось: она проторчала в больнице почти три дня, а большой поэт так и не нашел времени ее проведать; приходилось обходиться всем казенным – халатом, чашкой, ложкой, тапочками.

– Не кисни. – Григорий взял Аллу за руку. – Я разговаривал с завотделением: вакцинацию будут продолжать, просто под прикрытием. По срокам тоже должны уложиться. – Он словно чувствовал, чего она больше всего боялась.

– А девочки?

– А что девочки? Схема одна и та же.

– Я понимаю, – замялась Алла Викторовна, но все-таки решилась: – Я боюсь, что Андрюша недопонимает серьезность ситуации.

– Мне ему объяснить?

Вопрос Григория повис в воздухе, потому что оба понимали: «объяснить» по-соседски не получится – большой поэт был ревнив и высокомерен, чужих советов не терпел, воспринимал их в штыки, а впадая в гнев, мог легко оскорбить человека.

– Не грусти, Алла, – снова повторил Григорий и пообещал проследить за девочками. «И за Андрюшей», – хотелось добавить Алле Викторовне, но вместо этого она тихо спросила:

– Как ты думаешь, надолго я здесь?

– Надолго, – вздохнул Григорий, а потом, стукнув себя по лбу, вытащил из кармана кителя два мандарина и залихватски сделал пару жонглерских бросков.

– Откуда? – обрадовалась Алла Викторовна солнечным фруктам, возникшим в средней полосе России явно не ко времени: обычно мандарины появлялись в ноябре-декабре и воспринимались людьми из недалекого советского прошлого как косвенные признаки грядущего Нового года.

– Места знать надо, – уклонился от ответа Григорий, а потом, рассмеявшись, добавил: – У меня в госпитале абхазец лежит, отец – руководитель какого-то хозяйства, недавно мать приезжала сына навестить. Привезла даров на весь госпиталь, начиная от пацанов и заканчивая медсестрами.

– Так вроде в Абхазии пока не сезон. – Алла Викторовна с присущей ей въедливостью засомневалась в происхождении мандаринов.

– Так она и сказала: «Не сезон». Это какие-то ранние, экспериментальные… Короче, из этой, как ее…

– Оранжереи, – подсказала Реплянко и, не удержавшись, начала чистить мандарин.

– Алла, – Григорий снова многозначительно коснулся ее руки, – когда мне моя сегодня позвонила, я не поверил. А потом представил тебя и понял: с тобой по-другому не бывает. А знаешь почему?

– Почему? – Алла Викторовна насторожилась.

– А потому, что ты одна за всех. На себя ни времени, ни сил не хватает. Жалко мне тебя, Алла. Не с тем мужиком живешь, не ценит он тебя. – Слова давались Григорию тяжело, произносил он их медленно, словно через силу.

– А с другим бы, Гриша, жила, тот бы ценил?

– Я бы ценил. Я бы на руках тебя носил, веришь?

– Не верю, – искренне ответила Реплянко, глядя ему прямо в глаза. – Свою же не носишь.

– Была б своя, носил бы, – еле слышно ответил Григорий и по-мужски жадно сжал руку Аллы Викторовны, а та, как обычно, аккуратно ее высвободила.

– Не начинай.

– Да тут начинай, не начинай, – делано рассмеялся он и по-товарищески притянул Аллу Викторовну к себе: – Ну все. Я пошел. Твоим привет передавать не буду.

– Подожди, я провожу. – Она встала со скамейки, предназначенной для беседы пациентов с родственниками, но тут же была водворена обратно.

– Не надо, – довольно резко произнес Григорий и поднялся. – Дорогу знаю.

– Мне было бы приятно. – Алла протянула ему руку.

– Давай без церемоний, – возразил тот, не приняв руки, и ушел не оглядываясь.

«Эх, жалко, не Андрюша!» – вздохнула Алла Викторовна и с жадностью съела мандарин. Второй решила отдать. Только пока не определилась кому – то ли мужу, то ли одной из дочерей.

Большой поэт пришел в конце следующей недели, всклокоченный и помятый. Медведем ввалился в палату, не обращая внимания на окрики сестер, охранявших порядок в отделении.

«Запой», – безошибочно определила Алла Викторовна, похолодев: алкоголь и вакцинация от бешенства были категорически несовместимы.

– Андрюша… – На нее было жалко смотреть.

– Андрюша, Андрюша, – охрипшим голосом подтвердил поэт и уставился на Музу остекленевшими глазами. – Черт бы тебя подрал, Алка! Когда домой?

Она пожала плечами:

– Как выпишут.

– Да они тебя никогда не выпишут, – проворчал поэт, измученный одиночеством, творческим кризисом и двумя детьми, не желающими договариваться друг с другом.

– Выпишут, – миролюбиво заверила мужа Алла и, взяв за руку, вывела из палаты, чтобы без свидетелей рассказать о возможных последствиях его легкомыслия. – Ты заболеешь, – печально предупредила она, как только Андрей опустился на заветную скамейку для свиданий с родственниками.

– Ну и хрен с ним. – Поэт в общем-то был уверен в собственном бессмертии. – Чему быть, того не миновать.

– И умрешь.

– Все умрем, – успокоил жену Андрей, на глазах превратившийся в фаталиста, при том что всегда был сторонником активного отношения к жизни.

– Рассказать тебе, как это будет? – Алла Викторовна с присущей ей прозорливостью сделала ставку на творческое воображение мужа, но сегодня оно не желало включаться, и история о затылочных болях, галлюцинациях, спазмах глотки, множественных фобиях нисколько не впечатлила поэта.

– Ты помнишь, как умирала Дымка?

Андрей отрицательно помотал головой.

– А я помню. И человек примерно так же. Нет… – Реплянко взяла многозначительную паузу. – Человек – гораздо страшнее. (Поэт поморщился.) Просто знай, Андрюша, когда у тебя начнется сильнейшее слюнотечение, тебе покажется, что стало легче. Не верь своим ощущениям, это временное облегчение. Потом произойдет то, о чем с содроганием думает любой человек. У тебя исчезнут все рефлексы, а потом начнется недержание кала и мочи…

– Не начнется! – заверил жену Андрей, но уверенности в голосе поубавилось. – Ты же знаешь, я везучий.

– Не настолько, – гнула свою линию Алла, понимая, что цели добилась – большой поэт растерялся. Перспективы, нарисованные супругой, выглядели безобразно, ему стало страшно. А когда страх поселялся в сердце большого поэта, он переставал пить и начинал действовать.

«Мы боимся того, чего не знаем, а врага нужно знать в лицо… По имени и отчеству знать. И любить…» – подбадривал себя поэт, стремительно двигаясь в сторону дома и мечтая только об одном: чтобы там никого не оказалось, ни Марины, ни Ляльки. Обнаружив, что все складывается именно так, как он хотел, Андрей поспешно запер дверь на все три замка, кстати, никогда не использовавшихся одновременно, и направился к книжной полке. Там, если ему не изменяла память, должны были стоять Медицинская энциклопедия и Справочник практического врача. Но ни первой, ни второй книги на месте не оказалось. «Марина!» – догадался поэт и отправился в детскую, где и энциклопедия, и справочник красовались на видном месте – на полу возле кровати старшей дочери.

Найти нужные статьи особого труда не составило – Марина вместо закладок загнула уголки страниц. Внимательно ознакомившись с обведенным оранжевым карандашом материалом, большой поэт погрузился в состояние полного оцепенения: «Алла ничуть не преувеличивала, прогноз крайне неблагоприятный. К тому же еще и атипичные формы бешенства, которые развиваются на фоне неполноценной вакцинации при хроническом алкоголизме… Черным по белому…»

– И что мне теперь делать? – Вопрос Андрея военврача даже развеселил.

– Богу молиться, – усмехнулся Григорий и, приблизившись, прошептал: – Кончай пороть, Андрюха. Сдохнешь!

– Я здоровый мужик. – Умирать поэту не хотелось. – Просто так не сдохну. Не дождетесь: под себя ходить не стану…

– А если станешь? – Сосед смотрел в глаза Андрею не отрываясь.

– Тогда застрелюсь, – выпалил первое, что пришло в голову, поэт. – У тебя оружие, кстати, есть?

– Оружие-то? – переспросил Андрея военврач и усмехнулся: – Вообще положено… Но на меня, Андрюша, не рассчитывай. Я из-за тебя под трибунал не собираюсь. И тебе, между прочим, не советую.

– А вдруг поздно?

– Не знаю. – Григорий потер подбородок. – Я не рабиолог. Много, что ли, пропустил?

Поэт поднял вверх ладонь, растопырив пальцы.

– Три? – глаза соседа округлились. – А девчонки?

– Не знаю, – честно признался поэт. – Они у меня самостоятельные.

Вечерний допрос с пристрастием завершился довольно быстро, потому что осведомленная Марина, как на уроке, протараторила любопытному соседу:

– Неполноценная вакцинация – фактор, провоцирующий появление атипичной формы бешенства. При условии, что в любом случае прогноз крайне неблагоприятный, пропуск прививки – дорога к скорой гибели.

Лялька согласно кивнула.

– Марин, ты, часом, не по материнским стопам собираешься?

– Нет. – Старшая дочь Аллы Викторовны категорически не желала никакого сравнения с матерью, искренне считая ту отступницей: предала свое призвание, переквалифицировалась в педагога, пошла, так сказать, по пути наименьшего сопротивления – вместо того, чтобы лечить, стала учить. То ли дело отец! Всю жизнь молится одному богу. Толку, правда, от этого немного, но зато звучит впечатляюще.

– Кто твой отец, девочка?

– Мой отец поэт.

– А мама?

– Так… – причем обязательно снисходительно, – учительница.

– Не учительница, а преподаватель, – как-то раз исправила ее Алла Викторовна, о чем тут же и пожалела. Марина скривилась и процитировала нараспев:

– Сейте разумное, доброе, вечное… Сейте, спасибо вам скажет сердечное… Это, что ли? Или вот так? – Девочка подняла руки, растопырила пальцы и стала шевелить ими, изображая мать. – Тоже мне! Экстрасенс! Смешно сказать!

Отец, помнится, тогда, недолго думая, залепил хамке затрещину, но от этого уважения в Марине не прибавилось: она по-прежнему продолжала считать мать предательницей.

– Почему? – не выдержав, однажды поинтересовалась Алла Викторовна, но, услышав ответ, просто ушла в комнату.

– Ты всегда против меня!

– И меня, – бездумно повторила глупая Лялька, но уже через минуту вскарабкалась к матери на колени и прижалась к ее груди с такой силой, словно завтра им предстояло расстаться навеки.

– Разве я против тебя, Лялька?

– Против, – мило улыбаясь, подтвердила та, из чего истерзанная иезуитством старшей дочери Алла сделала вывод, что младшая вообще не соображает, о чем говорит.

Примерно такое же впечатление вначале сложилось и у Григория, неоднократно наблюдавшего за тем, как Лялька повторяет за Мариной все, что услышит, не вдумываясь в значения слов. Но вскоре он понял: рядом с сестрой Лялька чувствовала себя увереннее, она, видимо, была неспособна существовать автономно, сама по себе, без опоры на того, кто сильнее. Поэтому ее и бросало из стороны в сторону: в течение дня она умудрялась выступить и на стороне сестры, и на стороне матери, и на стороне отца. А еще в ее сердце постоянно мерцала жалость ко всякому, с кем поступали несправедливо, потому-то и был так сложен выбор между сестрой и матерью, ибо обе они оказывались в этой роли. Себя же Лялька пострадавшей не чувствовала, отец был с ней почти всегда ласков, к тому же ей прощалось то, за что строго взыскивалось с Марины. И Алла Викторовна ничего не могла с этим поделать и смирилась, признав за поэтом право относиться к детям по-разному. «Любовь многолика, – успокаивала она себя, отмечая при этом, как деформируется характер старшей девочки, занявшей круговую оборону в собственной семье. – Вырастет, станет матерью, поймет», – хотелось верить Алле Викторовне, но здравый смысл подсказывал, что надеяться на это не стоит.

Марина не пришла к матери в больницу ни разу, всякий раз прикрываясь каким-нибудь уважительным обстоятельством типа подготовки к контрольной работе или неважного самочувствия. На самом же деле она просто не хотела играть в предложенную отцом игру под названием «Дружная семья». Артистичная натура большого поэта требовала публики, поэтому в больницу к жене он приходил с наряженной Лялькой, наглаженный и благоухающий, шел по отделению степенно, останавливался возле медицинского поста, мило беседовал, дарил свои поэтические сборники и плотоядно взирал на благоговеющих перед ним сестер. Пока отец актерствовал, Лялька врывалась к матери в палату и, басом поприветствовав ее соседок, тут же взбиралась к Алле Викторовне на колени и, обняв ее за шею, замирала.

– Ты с папой? – задавала один и тот же вопрос Алла, в глубине души надеясь, что сейчас Лялька произнесет: «И с папой, и с Мариной», но дочь вместо этого просто кивала, сползала с колен и вела мать к посту, где окрыленный обожанием гипотетических читателей поэт ждал свою Музу.

Воссоединившись, семья удалялась в отведенное для свиданий место, и там Андрей читал жене родившиеся ночью стихи.

– Слабовато, Андрюша. – Алле Викторовне позволялось быть строгой – это тоже была часть игры, только на сей раз в высокие отношения, и не столько между мужем и женой, сколько между Поэтом и Музой. Понятно, что спрашивать в этот момент о чем-то земном, например: «А как там Марина?», было неуместно, но Алла Викторовна тем не менее, собравшись с духом, интересовалась:

– Как там Марина? – Задавался этот вопрос тоном нарочито спокойным и будничным, как будто ответ на него был чистой формальностью.

– Нормально, – как правило, отвечала Лялька и торопливо пересказывала известные ей события из жизни старшей сестры, по которым Алла могла хотя бы приблизительно судить, как живет ее дочь – девочка, умудрявшаяся поссориться с каждым, кто не отвечал ее представлениям о норме, поэтому размолвки, бойкоты и выяснение отношений были для нее обычным делом. Большой поэт в этом особой беды не усматривал, абсолютно верно полагая, что противостоять большинству способен лишь человек, сильный духом, а вот Алла Викторовна огорчалась по-настоящему, предрекая родной дочери одиночество.

– Жалко мне ее, Андрюша, – грустно вздыхала она и молила Бога о чуде: а вдруг сложится? Характер есть, глядишь, и выстоит в жизненных бурях. «Наверное, выстоит», – рассуждала Алла, понимая, что случится это только при одном условии: если рядом с Мариной окажется человек вроде них с Лялькой, другой с ней просто не выдержит. «Если полюбит, выдержит», – Алла Викторовна старалась не терять оптимизма. Но иногда отчаяние оглушало ее, и она часами лежала, повернувшись к стене и размышляя о собственной невезучести. Но вот что интересно: никогда или почти никогда она не отдалась этому состоянию до конца – всегда находился повод, заставлявший ее встряхнуться и начать действовать незамедлительно.

Известие о путче ворвалось в богатую на сюрпризы жизнь Аллы Викторовны Реплянко через больничные двери.

– Хана, – сообщил ей мрачный поэт, временно принявший сторону защитников Белого дома, невзирая на свои монархические взгляды.

– Как бы не так, – возразила Алла Викторовна и через пять минут спровадила мужа домой, не желая тратить время на пустые разговоры. «Надо ехать», – решила она, вспомнив о преимуществах демократии, и отправилась к заведующему отделением с огромной просьбой – отпустить ее с миром и ради мира.

– Как скажете. – Заведующий терапией никаких возражений не высказал. – Пишите расписку и пожалуйста.

– А вакцину с собой дадите?

– Я бы с радостью, – мрачно ответил заведующий. – Только где бы ее взять?

– В смысле? – Сообщение об исчезновении антирабической вакцины повергло Аллу Викторовну в ступор.

– В прямом, – потупился заведующий. – Видите, что творится? Путч…

– При чем здесь путч? – фактически по слогам выговорила Реплянко, совершенно обескураженная услышанным. С ее точки зрения, из медицинских кладовых могло исчезнуть все что угодно, но только не вакцина против бешенства. – Это невозможно!

– Возможно, – уныло подтвердил заведующий. – Причем по всему городу.

– А как же дети?! – подумала она о своих.

– А я знаю? – Роль детского душегуба заведующему была явно не по душе.

– А кто знает?! Облздравотдел? Господь Бог? – разволновалась Алла Викторовна, тут же позабыв о своей гражданской позиции и твердой решимости защищать Белый дом, а вместе с ним – демократию.

– Если бы этим Господь Бог занимался, толку было бы больше, поверьте, – мрачно пошутил заведующий, избегая смотреть в глаза Реплянко. – Пришло распоряжение перейти на вакцину нового типа – «Рабивак». Вот и сели между двух стульев: по старой вакцине – отбой, не заказывали, а новая еще не поступила.

– И что же мне делать? Мне, моим детям, мужу? Умирать?!

– Ну почему сразу умирать? Давайте пару дней подождем, может, кто-нибудь откликнется – запрос сделали.

– А если никто не откликнется?

– Самим искать придется… – пробурчал заведующий, вынужденно расписавшийся в собственной беспомощности.

Из кабинета Алла Викторовна вышла, не чуя под собой ног. Мысль о том, что она вместе с семьей и кучкой таких же «везунчиков» может в конце XX века погибнуть из-за отсутствия антирабической вакцины, показалась ей такой же противоестественной, как и предположение о том, что какая-то часть ее соотечественников падет от чумы или моровой язвы.

«Абсурд!» – негодовала Алла Викторовна и не знала, что делать, куда бежать… Полчаса назад она думала, что нужно мчаться за билетом в Москву, а теперь… Любовь Аллы Викторовны Реплянко к демократии на поверку оказалась не чем иным, как призрачным флером, придававшим ее жизни значительности. «От скуки!» – честно призналась она себе и набросала на листке имена тех, от кого, как ей казалось, зависела ее жизнь.

Первой в списке значилась фамилия главного областного специалиста по медицинским кадрам – Самуила Яковлевича Давельмана, когда-то взявшего молодую и неопытную Аллу под свое крыло, за что ему отдельная благодарность. Участие незабвенного Самуила Яковлевича в судьбе Реплянко неоднократно меняло траекторию налаженной ею жизни, но, как правило, к лучшему: чего стоило хотя бы предложение начать преподавать в фармацевтическом училище!

– Я не сумею, – отбрыкивалась тогда Алла Викторовна, не желая уходить из медицины.

– Сумеешь, – пыхтел Давельман, измученный одышкой и отеческой привязанностью к бестолковой «девчонке».

– Но зачем? – стратегического хода куратора Алла не понимала.

– А затем: ни крови, ни грязи, ни уголовной ответственности. Делись опытом, обучай, рассказывай. Трудно тебе, что ли?

– Трудно! – упиралась Алла Викторовна, еще не до конца вкусившая все прелести врачебной жизни.

– Глупости говоришь. – Самуил Яковлевич с ней не церемонился, потому что знал: его протеже – человек бессистемный, таким в серьезной профессии не место – обязательно что-нибудь забудет или нарушит, проигнорировав инструкцию. – Спорим, девчонка, тебя уволят!

– Да за что? – недоумевала заинтригованная Алла.

– За красоту! – рявкал Давельман и тщетно пытался усмирить одышку.

Вера во всесильного Самуила Яковлевича придала Алле Викторовне сил. «Он поможет», – решила она и немедля бросилась в кабинет завотделением с просьбой позвонить.

Разговор с Давельманом только усугубил ситуацию. Доктор не приукрашивал: антирабической вакцины в городе не было, надежды на то, что она появится к вечеру или завтра, тоже.

– И что же мне делать? – Вопрос, адресованный Самуилу Яковлевичу, повис в воздухе, а завотделением грустно усмехнулся и ответил за Давельмана:

– Искать.

Алла Викторовна бросила трубку.

– Зря вы так, – покачал головой заведующий. – Занятный старикан. И человек большой. Не исключено, что помог бы…

Алле стало неловко: Самуил Яковлевич вряд ли имел какое-то отношение к происходящему, а значит, не заслуживал подобной резкости в свой адрес.

– Позвоните. – Завотделением предупредительно подвинул к ней телефон – Алла Викторовна набрала номер.

– Это я, – виновато прошептала она в трубку, вслушиваясь в тяжелое дыхание куратора. – Извините меня, Самуил Яковлевич, я все понимаю.

– Ничего ты не понимаешь, девчонка, – обрушил на нее свой гнев разобидевшийся Давельман. – Не позвонила, не предупредила: все тайком, все сама… Молчи! – сипел Самуил Яковлевич, не давая той раскрыть рот. – Беспокоить она не хотела! А сейчас что делаешь?!

– Простите, – покаянно пролепетала Алла Викторовна, догадываясь, что Давельман ее не слышит. Сейчас перед ним стояла другая задача – высказать все накопившееся недовольство: и что забыла про него, и что не посоветовалась (Самуил Яковлевич любил давать советы), и что не нашла времени навестить старика… А ведь он к ней как к дочери, потому что своей Господь не дал, а сыновья – отрезанный ломоть… Короче говоря, бессовестная и неблагодарная…

– Так мне и надо, дураку, – задыхаясь, пробурчал он в трубку, и Алла поняла: успокоился.

– Самуил Яковлевич, ну есть же какой-то выход?

– Есть. – У Давельмана всегда в запасе был вариант, традиционно называемый «последней надеждой». – Стратегический запас Родины.

Алла Викторовна опешила:

– Это что, шутка?

– Это направление. – Голос Давельмана зазвучал торжествующе. – Братья по оружию, Алла, военные медики и медицинская служба МВД: они нам не подотчетны, свое ведомство… Поняла?

– Если честно, не очень. – Алла Викторовна от напряжения перестала соображать.

– А представь, Аллочка, ты бы в профессии осталась, – не удержавшись, съязвил Самуил Яковлевич, пустившись в долгие объяснения, из которых его протеже наконец-то сделала нужный вывод: ей – к Григорию, а уголовников берет на себя Давельман.

– Не уголовников, – поправил Самуил Яковлевич, – а медицинскую службу Министерства внутренних дел. Хотя мне, честно сказать, явно не до этого сейчас. Путч в стране. В курсе?

Ответ Аллы Викторовны его не интересовал. Простились они с легким сердцем, даже не договариваясь о встрече. Да и самой Алле казалось, что в ней не будет необходимости. В конце концов, на Григория наверняка можно будет положиться.

– Поможешь? – через час пытала она начальника госпиталя, впервые не чувствуя неловкости за то, что просит человека, преданно в нее влюбленного, а значит, неспособного отказать.

– Скажи, сколько нужно.

Алла Викторовна довольно быстро рассчитала необходимое количество препарата и умножила его на четыре. Цифра получилась приличная.

– Не уверен, что столько найдется, – засомневался начальник госпиталя и вышел из кабинета с листком в руках, оставив Реплянко одну.

Через полчаса он точно знал, как поступить. Кстати, кроме собственного госпиталя у него были в запасе друзья из медсанчасти УВД, готовые пожертвовать стратегическим запасом ради спасения жизни самой лучшей в мире женщины и прилагавшихся к ней большого поэта и двух славных девочек.

Осознав, что верный товарищ невольно решил задачу, поставленную перед Самуилом Яковлевичем, Алла Викторовна дозвонилась до Давельмана и дала отбой.

– Дай угадаю. Это мужчина? – просипел в трубку Самуил Яковлевич и вздохнул с облегчением: – Ты все-таки везучая, Алла.

– Я везучая, – согласилась она, с благодарностью глядя на Григория. – Спасибо тебе, Гриш. Если бы не ты…

– Не благодари, дорогая. Лучше скажи «да», – пошутил военврач и грустно усмехнулся. – Да понял я, понял. От пяток до макушки.

– От пяток до макушки, – грустно повторила за ним Алла Викторовна, впервые за столько лет задумавшаяся о том, почему жизнь снова и снова сталкивает ее с этим человеком, словно предлагая: выбирай. И другая бы, может, выбрала. Другая, но не она, фанатично преданная большому поэту и его детям.

Словно почувствовав, о чем думает Алла, Григорий полушутя-полусерьезно спросил:

– А если я его убью? Решишься?

– Нет. И знаешь почему? (Военврач заинтересовался.) Потому что следующим будешь ты, – бесстрастно предупредила Алла Викторовна и объявила, что возвращается в больницу. Хотя нет. Не в больницу, домой, надеясь, что Григорий не подведет ее ни при каких обстоятельствах.

И Григорий не подвел, и все закончилось настолько благополучно, что у Аллы Викторовны вновь появились силы на то, что большой поэт называл мирской суетой и считал недостойным своего пера.

– Писать надо о высоком, – вещал Андрей вечерами у себя в кабинете, прислушиваясь к звукам из детской и вожделенно поглядывая на жену. Долгое воздержание угнетало поэта, уменьшало его силы, ввергало в ипохондрию. – Мужчина без женщины анормален, враждебен природе и безответственен перед будущим! – с пафосом рассуждал он, раздувая ноздри.

И, видя этот пылающий взор, раздувшиеся ноздри настоящего самца, Алла Викторовна, как в молодости, теряла волю и забывала обо всем, в том числе о необходимости закрыть дверь, в которую та же самая Лялька могла влететь на всех парусах, чтобы остановиться посреди кабинета и искренне поинтересоваться:

– Вы что, ругаетесь?

– Дура! – однажды провела с ней ликбез старшая сестра, но Лялька, похоже, ничего не поняла. Или поняла очень уж по-своему, во всяком случае, никакого шока не испытала, а потому продолжала врываться к родителям без стука. Была эта девочка по-животному естественна и невозмутима, умела принимать жизнь любой, как будто знала, что ее форм существует великое множество. Боялась она только одного: сиротства, о котором ее вовремя предуведомила Марина, рассказав о том, что умрут все, но в первую очередь, конечно же, родители. И это известие сделало Ляльку самым несчастным человеком на свете.

Кстати, о сиротстве думала не только младшая дочь Андрея и Аллы. О нем все чаще и чаще задумывалась печальная Лиана, с исчезновением Аллы Викторовны почти утратившая надежду на исцеление.

– Шарлатанка! Обманщица! – безостановочно возмущался Вачик, обещая горе-целительнице кару небесную. – Она украла нашу надежду! Мою! Твою! Их! – носился он из комнаты в комнату, боясь остановиться: как только бег по квартире замедлялся, слезы начинали душить его, и Ваганчик с Этери пугались.

– Держи себя в руках, Вачик! – умоляла его жена и глазами показывала на притихших детей. – Ты что, не видишь, им и без того плохо.

– А мне?! Мне не плохо?! – возмущался осунувшийся Вачик и уезжал к матери, чтобы успокоиться.

– Говорила я тебе, – подливала масла в огонь Ануш, – не женись. Червивая она, твоя Лиана. Так и получилось…

– Как так?! Как так?! – воспламенялся Вачик, словно забыв, зачем приехал, и, наскакивая на мать, вступался за жену: – Это мать моих детей, твоих внуков. Что она тебе сделала?!

– Она украла у меня сына, – мрачно роняла Ануш и шла на кухню. – Всю мою жизнь украла… – бормотала она себе под нос, а самое страшное произносила беззвучно, лишь шевеля узкими темными губами: – Да чтоб ты сдохла!

– Не понимаю! – хватался за голову Вачик, обещая больше не приходить никогда, но присущее армянам уважение к матери и собственная натура единственного избалованного сынка заставляли его снова и снова тащиться на другой конец города, чтобы услышать очередное уничижительное высказывание в адрес жены.

Иногда наивному Вачику казалось, что, если бы мать так рано не овдовела, все сложилось бы по-другому: она бы приняла Лиану и полюбила ее как дочь, ведь любит же она внуков. Но сама Ануш считала иначе. Смерть мужа воспринималась ею как общая несправедливость мира: ушел и ушел, значит, так надо. Другое дело – сын. Не для того она его рожала, чтобы вот так взять и отдать другой женщине. И потом, долг любой матери – уберечь ребенка от разочарований и сделать его счастливым. А с Лианой – Ануш была в этом уверена – счастья не будет. Пропадет Вачик, наверняка пропадет. Она сама это видела, когда рассматривала кофейный рисунок на стенках предназначенной для гаданий чашечки. Склонная к ворожбе Ануш восприняла эти знаки с тихой радостью, но поверить в них не решилась и, чтобы убедиться, обратилась к гадалкам, в один голос заявившим: «Счастья не будет. Ни ему. Ни тебе». «Из-за нее!» – другого ответа для Ануш просто не существовало, поэтому она с остервенением развернула бесконечную битву за сыновнее счастье, приняв банальную материнскую ревность за святой материнский долг. «Свадьбе не бывать!» – отказала она в благословении Вачику, но тот не послушался.

– Я мужчина, – заявил он Лиане и пообещал, что скоро все наладится, ведь материнское сердце отходчиво. Разве он мог знать, что материнское сердце бывает разным, и злопамятным в том числе? Ко всему прочему, сердце темноликой Ануш с годами не просто не собиралось смягчаться, а, наоборот, закалялось от битвы к битве.

– Она меня ненавидит, – то и дело плакала Лиана и просила у мужа защиты, а тот снова и снова обещал, что не позволит ни одному волосу упасть с ее головы. Да их никто рвать и не собирался: Ануш была хитра и изворотлива, дарила подарки, окружала заботой, как могла, усыпляла сыновнюю бдительность. А пока Вачик млел от материнского благородства и уговаривал Лиану потерпеть еще немного, Ануш ездила к колдуньям и гадалкам, умоляя об одном и том же – спасти сына от этой «ужасной женщины».

«Будь ты проклята!» – бесновалась Ануш, представляя Лиану рядом с Вачиком, и сила ее проклятий возрастала от раза к разу.

– Не надо. Все зря, – однажды предупредила ее гадалка, мастерски перевернув кофейную чашку. – Будут вместе. Тебя не будет, а они будут.

– Не может быть! – не поверила Ануш и объявила, что справедливость в мире все равно есть, и она ее добьется, а вот каким путем, это уже второй вопрос.

– Все равно не надо. Он накажет, – ткнув пальцем в небо, изрекла гадалка прописную истину и категорически отказалась помогать «несчастной» матери.

– И без тебя справлюсь, – усмехнулась та, к этому времени весьма поднаторев в науке уничтожения, преподанной теми, кто не гнушался кладбищенской земли, менструальной крови и магических ритуалов в духе вуду.

Ни о чем подобном Лиана и Вачик, разумеется, и подумать не могли, наивно полагая, что все козни Ануш есть не что иное, как мелкие пакости, вполне укладывающиеся в русло традиции, согласно которой суровая свекровь «обучает» невестку нехитрому мастерству ведения хозяйства.

– Прости меня, девочка, – хитрила мать Вачика и щедро одаривала сноху, а отходчивая Лиана никак не могла взять в толк, почему от нитки жемчуга, надетой на шею, перехватывает дыхание, деревенское масло, добытое по случаю, плесневеет, а цветок в горшке сохнет.

– Какая-то я невезучая, Вачик, – жаловалась она мужу, но быстро успокаивалась, когда слышала о том, что любимая женщина и мать двух замечательных детей в принципе не может быть невезучей.

– Понимаешь?! – страстно восклицал Вачик и призывал родить еще одного (или одну), над чем истово трудился, только почему-то ничего не получалось.

– Из-за меня, – виновато предположила Лиана.

– Из-за нее, – через какое-то время подтвердила Ануш и этим ограничилась: побоялась подорвать доверие сына, давно уже не делившегося с матерью своими переживаниями.

– А вдруг нет? – Вачик вообще-то помнил, что в процессе зачатия ребенка участвуют как минимум двое.

– Этого не может быть! – заверила его Ануш, сославшись на могучие гены с их стороны, однако Вачику даже в голову не пришло озадачиться вопросом, почему при такой мощной генетике у его матери только один ребенок.

– Давай остановимся. Может, и не надо? – робко предложила Лиана, сославшись на то, что Бог дает по силам.

– Надо! – не согласился с ней Вачик и настоял на обследовании, которое не выявило никаких противопоказаний к зачатию, но зато привело к постановке другого диагноза, по сравнению с которым бесплодие выглядело как долгожданный подарок к Новому году. Собственно говоря, именно поэтому в доме Лианы и Вачика тогда и появилась блистательная Алла, превратившая их жизнь в вечное ожидание: сначала – когда придет, потом – когда уйдет. Но с исчезновением Аллы Викторовны ее непунктуальность показалась Лиане и Вачику сущим пустяком, который вполне можно было бы пережить при условии, что выздоровление рано или поздно наступит.

– Борись! – постоянно требовал от жены Вачик и со словами «Я в душ!» мчался в ванную, чтобы выплакаться в безопасных условиях под звуки льющейся воды.

– У тебя глаза красные. – Дождавшись мужа, Лиана нежно касалась его волосатой руки, не переставая чувствовать себя виноватой за разрушенное счастье. И единственным человеком, кто без труда сохранял спокойствие и даже был по-своему рад происходящему, стала Ануш.

Она приходила к невестке каждый день, с тяжелыми сумками, набитыми разносолами. Медленно и верно Ануш оттеснила Лиану от плиты, от уборки, от воспитания детей, заставив ее таким образом сосредоточиться на болезни и настроиться на худшее. Ни о каком «Борись!» речи уже не шло. Буквально за месяц Лиана приобрела новые привычки, характерные для тяжело больного человека. Например, она ложилась на диван лицом к стене и пыталась представить, что произойдет с ее уходом. Примерно о том же думала и Ануш, но, в отличие от невестки, перспективам радовалась: все не зря.

– Все не просто так, дочка, – присаживалась она к Лиане и, поглаживая по спине, уговаривала смириться, принять ситуацию, пожалеть Вачика: – Он же мужчина! – напоминала она невестке, как будто речь шла о трехлетнем ребенке.

– Я знаю, – еле слышно отзывалась Лиана, словно забывшая о своей неприязни к свекрови.

– Тогда отпусти его, девочка, – просила невестку Ануш и обещала заботиться о нем и детях.

Проглотив очередное «отпусти», Лиана молчала, прекрасно понимая, что оно означает. «Скорее бы!» – сигнализировала ей свекровь, словно подталкивая к важному решению.

– Скорее бы, – однажды повторила за ней Лиана и пропустила визит к врачу. – Скорее бы, – объявила она Вачику, а потом сократила порции вдвое, хотя с приемом пищи пока никаких проблем у нее не было. – Скорее бы, – наконец-то определилась она и, мысленно попрощавшись с детьми, открыла окно.

Открыла… И закрыла – в дверь звонили с такой настойчивостью, что невольно рождалось подозрение: где-то пожар.

– Иду! – прокричала в окно Лиана и с непривычной для себя резвостью бросилась в прихожую.

– Это я, – как ни в чем не бывало заявила Алла Викторовна Реплянко и, не дожидаясь приглашения, переступила через порог. – И что тут у вас происходит? – Она протянула обалдевшей Лиане сумку, расстегнула пальто, нащупала ногой спрятанные под полкой тапочки и, не умолкая ни на минуту, направилась мыть руки, попутно заглянув в детскую со своим традиционным «здрасте- здрасте».

Лиана тенью двигалась за бодрой Аллой Викторовной, плохо соображая, что происходит. Одной ногой она по-прежнему стояла на подоконнике, а второй уже ступала в эру надежды на исцеление, но, правда, очень неуверенно, так как нимб над головой Аллы Викторовны за время ее отсутствия довольно сильно потускнел.

– Я думала, вы уже не вернетесь, – с трудом выдавила Лиана, так и не выпустив вверенной ей сумки из рук. – Даже не знала, что и думать. Вдруг что-то случилось…

– Конечно, случилось. – Алла Викторовна уселась за кухонный стол в ожидании, что ее накормят. – Я чуть не умерла…

– Пра-а-авда? – Лиана почувствовала себя преступницей: у человека серьезные причины, а она была готова обвинить его в непорядочности.

– Стану я врать! – заверила ее Алла Викторовна, но ничего рассказывать не стала, видимо, ждала, пока накроют на стол. Но Лиана, как нарочно, словно не понимала, что от нее требуется.

Тогда Реплянко решила сменить тактику и доверительно сообщила:

– Целый день ничего не ела. Может, накормишь?

– Сейчас посмотрю, – наконец-то отозвалась Лиана, а у Аллы Викторовны, привыкшей к ее гостеприимству, тут же закралась мысль, все ли в порядке. – А ты давно была у врача? – заинтересовалась она, не спуская глаз с пациентки.

– А зачем?

Ответ Лианы ее удивил:

– То есть как зачем?

– А все равно бесполезно. Рак есть рак. Надо принять. Смириться…

– Это правильно, – усмехнулась Алла Викторовна, а потом поднялась из-за стола, странно посмотрев на Лиану. Перед глазами Реплянко тут же поплыла узнаваемая картинка: распахнутое окно, лоскут неба, исчерканный птицами, и асфальтовые квадраты (нечто подобное она пару раз видела, подрабатывая в отделении травматологии во время учебы в мединституте). – Правильно, – повторила Алла. – Прими. Смирись. Но учти: внизу ты будешь лежать изуродованная, с переломанными ногами и расколотой головой. Какой у тебя этаж, я забыла, – седьмой?

– Шестой, – чуть слышно поправила ее Лиана.

– Тоже неплохо. Представляешь, какой твои дети тебя увидят?

– Зато не мучиться!

– Мучиться! – Алла Викторовна не оставила Лиане никакого шанса: – Еще как мучиться! По статистике, не все умирают сразу, некоторых еще до больницы успевают довезти. Некоторые даже выживают. Я таких видела. Немного, но есть. Только кому от этого хорошо? Явно не тем, кто за ними ухаживает.

– Я так не хочу… – Лиана побледнела.

– А как ты хочешь? – Реплянко двинулась на нее танком. – Быстро и безболезненно? Так не бывает… Понимаешь? Так не бы-ва-ет!

– И что мне делать? – растерялась Лиана, еще десять минут тому назад уверенная в правильности принятого решения.

– Выздоравливать! – рявкнула Алла Викторовна и бросилась к раковине мыть руки. Пока держала их под водой, начала понемногу успокаиваться, пытаясь разобраться, что же могло произойти за время ее отсутствия. В квартире творилось неладное – Алла не только чувствовала это, но и видела: потоки воздуха двигались неровно, их плотность так же, как и цвет, была разной, отчего образовывались невидимые обычному человеческому глазу воронки, втягивающие в себя то, что Реплянко называла энергией радости. И Лиана стояла в центре одной из них, сутулая и осунувшаяся.

«Порча!» – определила Алла Викторовна, хотя слово это не жаловала: на излете двадцатого столетия оно казалось чудовищным анахронизмом. Однако сейчас было не до терминологической разницы. Реплянко четко видела, что биоэнергетическая система Лианы и ее семьи абсолютно разбалансирована, можно сказать, практически разрушена. Кроме того, было очевидно, что сделано это сознательно, случайно такие вещи не происходят, за ними скрывается тщательно продуманная система мер, направленных на уничтожение человека. И оно практически состоялось.

«Пойду-ка я, – решила Реплянко, только-только оправившаяся после истории с бешеной кошкой и пропажей антирабической вакцины. – Хватит рисковать. У меня семья, на мой век и так хватит». Но вместо того чтобы попрощаться и уйти, она подошла к Лиане и крепко прижала ее к себе.

– Все будет хорошо, – бездумно пообещала Алла Викторовна и чуть не взвыла от собственной неосмотрительности: давать такое обещание было явно самонадеянно.

– Точно? – У Лианы задрожали губы.

– Точнее некуда, – легкомысленно заверила ее Алла, так и не сумев расстаться с ролью закоренелого гуманиста. – Разве такими вещами шутят?

Этот довод оказался сильнее прочих, Лиана, не выдержав, разрыдалась, чем перепугала детей так, как не удавалось это сделать даже Вачику.

– Почему мама плачет? – строго спросил Аллу Викторовну Ваганчик, по-мужски собранный и серьезный.

– От радости, – объявила она первое, что пришло на ум, да еще и умудрилась поинтересоваться у самой Лианы: – Так ведь, Лианочка? (Та, сдерживая рыдания, согласно кивнула.)

– Совсем с ума сошли, – проворчал Ваганчик и торопливо отвернулся: женские слезы действовали на него, как и на любого мужчину, удручающе.

Когда страсти улеглись, Алла Викторовна, опуская подробности, объяснила Лиане, с чем она связывает ее заболевание.

– Скажу сразу, – предупредила она, – это не означает, что ты отказываешься от медикаментозного лечения. Ты последовательно выполняешь все предписания врача, прекращаешь саботаж и встаешь с дивана. Иначе я буду считать тебя симулянткой.

Говорила Алла Викторовна четко, короткими фразами, словно формулируя в сознании Лианы пункты программы, ведущей к исцелению. У Реплянко не было оснований подозревать свою пациентку в малодушии. Все понятно: Лиане помогли «сломаться», виртуозно завладев ее сознанием. Только каким образом? В одну секунду такое не происходит, метаморфоз (сегодня ты один, завтра – другой) не бывает. А если они и случаются, то внутри них всегда скрыта какая-то логика: специфические черты личности, особенности развития, близкое окружение. Да, кстати, близкое окружение…

Родные и друзья, по опыту Аллы Викторовны, довольно часто бывали причастны к недугам ее пациентов. Так часто, что Реплянко уже перестала удивляться и выработала определенный подход к ситуации. «Это всего лишь люди», – признавала она и начинала искать ответ на вопрос, как исправить, а не кто сделал. И вот тут получался какой-то замкнутый круг: как ни крути, а все равно приходилось искать того, чьи помыслы – а порой и вполне конкретные действия – запускали процесс уничтожения. Вот и теперь пришлось пойти по тому же пути. Другое дело, что он мог быть намного короче, если бы Лиана не была восточной женщиной, опасающейся рассказывать малознакомому человеку о том, что могло бы бросить тень на ее семью. Поэтому о сложных взаимоотношениях Лианы со свекровью Алла Викторовна узнала не сразу, а только после того, как в один из своих визитов обнаружила на кухонном столе бархатный мешочек, куда тут же не преминула заглянуть. Внутри оказались украшения: жемчужная нитка, уродливые серьги с кабошонами из авантюрина, пара колец с финифтью и еще много чего по мелочи.

– Какая красота! – восхитилась Реплянко и приложила серьгу с мерцающим золотистым камнем к своему уху. – Ну как? Идет?

Лиана поморщилась:

– Они мне вообще не нравятся.

– А мне нравятся. – Алла Викторовна уставилась на нее в ожидании, традиционно заканчивающемся словами «Ну раз нравится, забирайте». И, наверное, Лиана так бы и поступила, не подари ей эти украшения Ануш.

– Я бы вам отдала. Мне не жалко. Только боюсь, свекровь обидится, ее подарок.

– А ты скажи, что потеряла.

– Все сразу? Она не поверит.

– Тогда просто скажи как есть: «Мне не нравится, носить не буду».

– У нас так не принято, Алла Викторовна, – терпеливо объяснила Лиана, очень осторожно прикоснувшись к лежавшему на столе жемчугу.

– Бедные вы люди, – вздохнула Реплянко, не сводя глаз с украшений: такое добро пропадает. – Надумаешь, – раскрыла она рот, собираясь сказать «скажешь», да так и застыла: на секунду ей померещилось, что украшения сдвинулись с места. Алла Викторовна потерла глаза и проводила взглядом еле заметные серые нити, тянувшиеся от них к Лиане. Нитей было так много, что вскоре их поток стал напоминать движущуюся серую ткань.

– Помой-ка руки, – скомандовала Реплянко и сама удивилась тому, как хрипло зазвучал ее голос. И пока пациентка стояла у раковины к ней спиной, Алла Викторовна быстро засунула «шевелящиеся» украшения обратно в мешок, отметив, что те неприятно, неестественно холодны.

– Как-то мне зябко, – пожаловалась Лиана, с усердием растирая руки под струей горячей воды. – Вам не холодно?

– Мне жарко, – криво улыбнувшись, ответила Реплянко и попросила показать все, что было подарено Ануш за последнее время.

– Вот… вот… и вот… – Лиана повела Аллу Викторовну по квартире, как выяснилось, доверху наполненной презентами свекрови. Среди них Аллу особенно заинтересовали цветочные горшки, частично наполненные могильной землей, – это она определила безошибочно, потому что сталкивалась с подобной дикостью неоднократно.

– А скажи мне, Лианочка, пожалуйста, в вашей семье или среди знакомых никто не умирал в последнее время?

– Кроме меня, никто не собирался, – грустно пошутила Лиана в ответ и напомнила, что та ее уже об этом спрашивала: – У Ануш – близкая подруга.

После этих слов перед глазами Аллы Викторовны поплыло уже знакомое изображение женского лица, раскрашенное в узнаваемой стилистике фотографий на памятники.

– Землю нужно выбросить, – приказала Реплянко и, немного посомневавшись, добавила: – Лучше вместе с горшками. А еще лучше отвезти их на кладбище (глаза Лианы округлились). Пусть там стоят, где им и положено. Хотя нет, лучше по-другому: землю – в мешок и высыпать на могилу, с которой была взята, а горшки разбить – и на помойку.

– Алла Викторовна, – на Лиану было жалко смотреть, – вы это всерьез? (Та кивнула.) И как вы себе это представляете? Ну, предположим, кладбище я найду, любой таксист довезет. А могилу-то я как искать буду?

– Очень просто: ты же там была, вспомнишь… Приедешь, аккуратненько высыплешь – и домой. Все. Больше от тебя ничего не требуется. Кстати, и украшения можешь там же захоронить. Их все равно носить нельзя, – с грустью призналась Реплянко, простившись с мечтой о серьгах с авантюринами. – И не смотри на меня так. У меня, между прочим, это наследственное, так что… – Алла Викторовна словно предчувствовала вопрос Лианы, – врач или не врач, одно другому не мешает. Скорее помогает… В общем, сделай, как я сказала. И побыстрее.

«Легко сказать – побыстрее», – размышляла Лиана, плохо представляя, как это можно осуществить. Собрать землю – полбеды, разбить горшки – тоже несложно, а вот съездить на кладбище и найти там могилу, на которой она якобы была! Да, она была там ровно пять минут, зимой, когда вокруг одни кресты, припорошенные снегом, глазу не за что зацепиться. Спросить у Вачика означало вызвать подозрения, позвонить Ануш – вообще выдать себя с головой.

– Я одна не поеду, – наконец объявила она и попросила помочь.

– С тебя ФИО и дата смерти, – предупредила Реплянко, заранее продумав план действий: уточнить в конторе регистрационный номер захоронения, а потом его отыскать. – Спроси Ануш в лоб, – потребовала Алла Викторовна, побаиваясь подступающих холодов, – вторая половина ноября, того и гляди мороз ударит.

– Это невозможно! – Лиана боялась обращаться к свекрови, почему-то была уверена, что та о чем-то догадывается, ведь не случайно она не приезжала к ним с того момента, как в доме объявилась пропавшая Алла Викторовна. Приболела, говорил Вачик и сожалел: вот он, возраст, старость не за горами… А Лиана слушала мужа и в глубине души лелеяла тихую радость: жизнь без свекрови приобрела совершенно другой вкус. В доме вновь зазвучал детский смех и стало шумно, а Вачик все чаще и чаще притягивал ее ночами к себе и спрашивал: «Это не повредит?» «Не повредит», – с радостью откликалась Лиана, словно забыв о своей болезни.

– Перестань тянуть время! – возмутилась в один прекрасный момент Реплянко, почувствовав, как вновь онемели кончики пальцев, когда она приложила руку к животу пациентки ровно в том месте, где находилась опухоль. – Мне трудно работать, понимаешь? (Лиана послушно кивнула.) Подойди к телефону и позвони свекрови, – потребовала Алла Викторовна и прервала сеанс.

– А что я ей скажу?

– Что хочешь! – Реплянко решила больше не церемониться. – Хочешь, спроси, как здоровье. Придумай что-нибудь…

И Лиана придумала, хотя еще минуту назад была уверена в том, что такой разговор невозможен.

Когда Ануш взяла трубку, Лиана не узнала ее голос: из него словно исчезла привычная сталь и характерная хрипотца, делающая речь свекрови похожей на собачий лай. Говорила она медленно, как будто каждое слово давалось ей с невероятным трудом.

– Как ты себя чувствуешь, мама? – робко начала Лиана, ожидая потока обвинений в свой адрес.

– Не очень, – неожиданно коротко ответила свекровь. – А ты?

– И я не очень. – Лиана постаралась придать своему голосу интонацию уставшего и обессилевшего человека. – Мне нужна твоя помощь. (В ответ Ануш не проронила ни слова.) Обещай, когда меня не станет, найти для Вачика хорошую женщину. Один он не сможет. Да и ты не всегда будешь такой сильной, как сейчас. И еще: похорони меня рядом с Лейлой, чтобы тебе было проще ухаживать за моей могилой. Сможешь?

Свекровь долго молчала, видимо, обдумывая каждое слово невестки.

– Смогу, – наконец произнесла она, а Лиана почувствовала в ее голосе еле сдерживаемую радость.

– Тогда еще один вопрос, мама. Я хочу съездить к ней на могилу. Точнее – на свою будущую… – Голос Лианы дрогнул. – Ты можешь мне объяснить, где она находится?

– Я тебе покажу. – Ануш, видимо, не терпелось это сделать.

– Не обижайся, мама, но я должна сама. Ты просто скажи мне дату смерти и напомни фамилию и отчество. А в конторе мне подскажут…

Ануш сдержанно продиктовала необходимую информацию, а потом сердечно заверила сноху в том, что она выполнит все, что та пожелает.

– Спасибо, мама! – Лиана повесила трубку. Внутри все бурлило: впервые за столько лет она сказала неправду, причем совершенно сознательно и при этом так, словно всю жизнь только и делала, что обманывала других.

– Молодец. – Алла Викторовна взяла Лиану за руку, понимая ее состояние. – Ты все сделала правильно… Как нужно, – поддержала она пациентку, физически ощущая, как трудно ей дался этот звонок.

– Я вам поверила, Алла Викторовна, – очень тихо произнесла Лиана и посмотрела на Реплянко так, что той стало не по себе: – Не подведите меня, пожалуйста.

И Алла не подвела свою пациентку и действительно потащилась с ней на кладбище, где недовольный сторож долго отнекивался, прежде чем согласился проводить женщин до могилы, номер которой они таки добыли в конторе. Но даже он, пропитой и много чего повидавший, первый раз наблюдал за тем, как две нормальные с виду женщины приволокли с собой в рюкзаках землю, которую потом и высыпали прямо на могилу.

– Вы че делаете-то?! – возмутился сторож учиненному беспорядку. – Рази ж так можно? Захоронение прибранное, все как по протоколу – ни соринки, ни травинки, а теперь что?!

– И теперь – ни соринки, ни травинки, – заверила его Алла Викторовна и лихо перелезла через ограду. – Вот, смотрите… – Она стала руками раскидывать землю, пытаясь придать могиле ухоженный вид. – Видите?

– Да кто ж так делает-то?! – изумился сторож. – Руками! Неграмотная ты женщина! Никакого уважения к покойникам! Лопатой надо!

– То есть лопатой уважение будет?

– Будет, – со знанием дела изрек блюститель порядка и чуть ли не облизнулся, глядя на чокнутую бабу. – Если, конечно, уважите…

– Уважим, – сообразила Лиана. – Сколько?

Точную сумму сторож еще не успел придумать, поэтому ответил хитро:

– Чтоб хватило, – и, не переставая бормотать, подался в сторону свежевырытой могилы, рядом с которой лежала пара лопат, о существовании которых он, разумеется, знал прекрасно.

Получив деньги, кладбищенский страж подождал, пока Реплянко освободит ему место, и, кряхтя, начал перекапывать землю.

– Видал, как надо? – то и дело спрашивал он женщин, копая все глубже и глубже: сначала на четверть штыка, потом на половину, пока не воткнул лопату с такой силой, что под ней что-то зазвенело. – Ба-а-а, мина, что ли? – неожиданно пошутил сторож и на всякий случай копнул еще разок; снова звякнуло.

– Что это? – насторожилась Лиана.

– Сейчас поглядим, – прокряхтел тот и перевернул земляной ком: показалась ржавая жестяная коробка, поперек которой блестела свежая царапина, оставленная лопатой. – Клад покойницкий, – заявил со знанием дела эксперт кладбищенских дел и извлек находку. Это была банка из-под леденцов.

– Не открывайте. – Перепуганная Лиана вцепилась в рукав Аллы Викторовны. – Вдруг там что-то есть?

– Ясно дело, есть, – усмехнулся мужик. – Иначе б не закапывали… Открывать, что ли?

Реплянко кивнула. Тогда сторож аккуратно повернул крышку, и та на удивление легко поддалась. В коробке лежали завернутая в целлофан фотография, прядь черных волос и советская двухкопеечная монета.

– Дайте мне, – протянула руку Алла Викторовна и бесстрашно извлекла снимок из целлофанового плена. – Это кто? Ты? (Лиана судорожно хватанула ртом воздух: она узнала свою свадебную фотографию.)

– Чё-т не похожа. – Мужик бесцеремонно завладел снимком и, прищурившись, повертел его в руках.

– Еще как похожа, – не согласилась с ним Алла Викторовна и забрала фотографию. – Первый раз вижу такое. Ну надо же! И ведь как ты придумала! – обратилась она к пациентке, вспоминая ее разговор со свекровью. – «На свою могилу»… Как в воду глядела: еще бы немного, и получилось бы, что и правда на свою…

По дороге с кладбища Лиана не проронила ни слова. Увиденное потрясло ее своей чудовищностью настолько, что вместо чувства облегчения и радости она испытывала недоумение и страх. «За что?» – молодая женщина представляла себе, как задаст этот вопрос Ануш, и та будет вынуждена ей ответить. Но чем ближе Лиана подъезжала к городу, тем сильнее становилась ее уверенность в том, что никакого разговора между ней и свекровью не состоится, что дело дрянь и дни ее сочтены, и ничего с этим не сделаешь, и глупо надеяться на Реплянко… Поздно!

– Ничего не поздно! – Алла словно услышала Лиану и повернулась к ней: – Я же тебе сказала: все будет хорошо.

– Спасибо, – пролепетала та и потеряла волю окончательно: теперь мысль о расставании с Аллой Викторовной стала для нее просто невыносима.

Словно маленький ребенок, Лиана требовала от целительницы ежедневного присутствия в доме и, когда та не приходила, обвиняла ее в жестокосердии и равнодушии, перемежая упреки с рыданиями. Через пару недель Алла Викторовна поняла: ею просто манипулируют.

«Так дело не пойдет», – решила она и предложила на некоторое время прерваться, пообещав прийти через пару недель, но, разумеется, слово свое не сдержала и явилась спустя месяц.

«Бегство» Реплянко Лиана сначала расценила как предательство: бросила в тот момент, когда в ней больше всего нуждались. Однако у самой Аллы Викторовны на сей счет было другое мнение: она прекрасно понимала, что бо́льшая часть ее работы уже выполнена и теперь необходимо просто ждать результатов, методично выполняя все рекомендации врача. Правда, было еще кое-что, заставившее Реплянко временно ретироваться: Лиане было необходимо научиться жить самостоятельно, без опоры на постороннюю помощь. И это оказалось для нее самым трудным, поэтому-то она с таким упорством искала встречи с Аллой Викторовной: звонила ей в училище, караулила возле входа, оставляла для нее на вахте армянские деликатесы, тщательно упакованные в полиэтиленовые пакеты… Все было тщетно: возобновлять лечение Реплянко не торопилась.

Появилась Алла Викторовна, как всегда, неожиданно – в искусственной шубе до пят, выкрашенной под нерпу, и вязаном мохеровом берете с огромным, на полголовы, помпоном из разноцветных ниток. Выглядела Алла нелепо и весело, пахла морозом и излучала довольство жизнью.

– Вообще-то сегодня я к тебе не собиралась, а потом подумала: дай-ка зайду и узнаю, как дела?

На жизнерадостный голос Реплянко в прихожую выбежала Этери, перевозбужденная настолько, что прежняя ее робость вдруг сменилась нетипичной для нее открытостью:

– Кошка забежала! Бешеная! – крикнула она с такой искренней радостью, словно к ним залетали инопланетяне.

– Не болтай ерунды, – шикнула на нее Лиана. – Она не бешеная!

– Бешеная-бешеная! – протараторила Этери. – Она Ваганчика исцарапала, а потом исчезла, прям вот как сквозь землю провалилась. Была – и нету.

Услышав эту коротенькую и безыскусную историю, Алла Викторовна изменилась в лице и попросила рассказать поподробнее. Первой взялась объяснять Этери, но быстро сбилась, отчего смутилась и спряталась за спину брата.

– Я пришел из школы. – Ваганчик говорил медленно, взвешивая каждое слово, как и положено мужчине. – Возле квартиры сидела кошка. Худая и грязная. Подумал – голодная, наверное, надо покормить. Позвонил, мама дверь открыла, а она – р-р-раз! Прямо в квартиру, и начала носиться как сумасшедшая: то на диван, то на телевизор, то на шторы…

– И повисла. На шторах повисла, – влезла в разговор Этери, и зрачки ее расширились. – Смотрите, вот там, и еще орала как резаная.

– Я хотел ее достать…

– Стал трясти шторы… – подсказала Алла Викторовна.

– Ну да, – подтвердил Ваганчик. – Думал, стряхну ее или она сама слезет. А потом все равно пришлось стол двигать, чтобы ее оттуда снять… Ну а пока доставал, она в меня вцепилась. Еле оторвал.

– А где сейчас кошка?

– Я ее в подъезд вытащил. Хотел еще пенделя дать, а она испарилась. Вот только что на ступеньке стояла, мяукала, а через секунду исчезла. Я специально весь подъезд обошел, даже на чердак залез. Как корова языком слизнула.

Выслушав Ваганчика, Алла Викторовна попросила показать руку.

– Ты что, волшебница? – строго поинтересовалась Этери, не спуская глаз с гостьи.

– А ты как думала? – подыграла девочке Реплянко и приложила ладонь к месту укуса: сквозь бинт чувствовался холод. – Ну-ка, ну-ка, – зажмурилась она и, помолчав пару секунд, уточнила: – Серо-белая была кошка?

– Откуда вы знаете? – ахнула Лиана.

– Вижу… – очень спокойно ответила Алла Викторовна и предложила сопроводить Ваганчика в ближайший травмопункт.

«Не надо», – хотела было отказаться Лиана, вспомнив про свою обиду, а потом раздумала (пришла же все-таки!) и согласилась, спокойно отпустив ребенка с человеком, которому, по определению мужа, и кактус нельзя доверить. Примерно то же самое выговорил Алле Викторовне и травматолог, не постеснявшийся поделиться в ее присутствии с медсестрой на предмет того, какие мамаши бывают дуры, раз не объясняют детям «э-ле-мен-тар-но-го».

– А вы пробовали? – не удержалась Реплянко, собираясь осадить зарвавшегося доктора, но тут же смолкла: врач посмотрел на нее предельно выразительно и многозначительно изрек:

– Я, уважаемая мамаша, видел. Я видел, что бывает, когда не объясняют элементарного, приводят не вовремя. Знаете ли, не очень приятное зрелище, когда на них смотришь: свет увидят – скулят, одежду на себе рвут, на людей бросаются…

– Достаточно, – оборвала его Алла Викторовна и показала глазами на притихшего Ваганчика. – Достаточно! Врачебной этики по отношению к пациентам, коллега, еще никто не отменял.

Глаза медсестры округлились. Здесь, в травмопункте, так обычно никто не говорил. Изъяснялись все больше злобно, с проклятиями, угрозами, часто с матом, что и понятно – кого здесь только не бывало. Соответственно и доктора легко переходили на язык собеседника, сообразуясь с тем амплуа, в котором пребывал больной: по-другому порой просто не удавалось договориться, а ведь надо было и осмотр произвести, и при этом самому уцелеть. Поэтому-то профессиональная деформация у травматологов наступала быстро, грубели они молниеносно и порой внешне отличались от своих пациентов только наличием белого халата.

– Медработник? – невозмутимо уточнил выписывавший назначение врач, никак не отреагировав на замечание, сделанное в присутствии пациента и медсестры.

– Инфекционист, – на ходу придумала Реплянко.

– Так надо предупреждать, – проворчал он, шаря в ящике стола в поисках личной печати.

– А что, медработники – люди другого сорта? – Алла Викторовна продолжала играть в игру «Нас таких только двое…»

– Ну почему же? Такого же. Обыкновенного. – Доктор мельком взглянул на Реплянко. – Хотя нет, гонора побольше: «коллега», «этика», – очень похоже изобразил он Аллу Викторовну. – Все знают, как нужно… А элементарного собственным детям объяснить не могут. Э-ле-мен-тар-но-го… А ты, пацан, смотри: чтоб ни одного пропуска, чтоб как по часам… Понял?

– Понял, – ответила за Ваганчика Реплянко и решила полемику с врачом не продолжать, определив его случай как безнадежный: с чего начал, тем и закончил: «э-ле-мен-тар-но-го». Без него не разобрались бы! А то она не знает: и больных таких видела, и сама могла оказаться на их месте…

«Твоя задача – не мать учить, а дитя лечить», – раздраженно подумала она, но через минуту уже остыла и перед уходом даже заглянула к строгому доктору в кабинет, чтобы все-таки сказать тому спасибо.

Из травмопункта Алла Викторовна удалилась с Ваганчиком под руку: парень был бледен, задумчив, дышал как-то невпопад шагам, время от времени вздыхая так, словно ему не хватало воздуха. Видимо, рассказы травматолога произвели на него неизгладимое впечатление.

– Не бойся. – Алла Викторовна хорошо понимала, что происходит в душе ее спутника. – Меня бешеная кошка кусала сто раз!

– Сто раз?! – не поверил Ваганчик.

– Точно тебе говорю. И видишь – жива.

– А вдруг моя была не бешеная? Врач же сказал: несите кошку, скажу точно.

– Тогда неси свою кошку, – предложила Алла Викторовна.

В ответ Ваганчик тяжело вздохнул.

По возвращении из травмопункта их ждал накрытый стол, а заодно и временно проникшийся благодарностью к странноватой Реплянко Вачик, по-прежнему уверенный в том, что все ее действия – чистейшей воды шарлатанство. Однако при этом нельзя было не признать, что у вышеупомянутой шарлатанки нетипично отзывчивая натура: отнюдь не всякий человек, да еще и с чужим ребенком, по собственной инициативе потащится холодным декабрьским вечером в травмопункт.

Завидев Вачика, Реплянко обрадовалась ему, как родному:

– Здрасте-здрасте. – Она поприветствовала его так, словно тот был всего лишь гостем в ее квартире.

Это Вачику, разумеется, не понравилось, но он, скованный обещанием вести себя прилично и ни в коем случае не задавать никаких провокационных вопросов, изо всех сил старался играть роль радушного хозяина:

– Присаживайтесь, пожалуйста!

– И вы присаживайтесь, – встречно пригласила его Алла Викторовна и уверенно уселась, да еще и на хозяйское место во главе стола.

– Здесь Вачик сидит, – прошептала ей на ухо Лиана, предположив, что после таких слов Реплянко немедленно пересядет. Но не тут-то было: гостья с места не тронулась.

– Лианочка, – обезоруживающе улыбаясь, пропела она, – ну какая ему разница? Пусть рядом сядет… Кстати, а супа у тебя нет?

– Супа у нас нет, – ответил за жену Вачик и, присев к Реплянко, с присущей для армянина важностью поинтересовался: – Скажите, дорогая, а вот это все (он обвел взглядом супругу, детей) не напоминает вам надувательство?

– Вачик! – ахнула Лиана.

– Не мешай, Лианочка. – Алла Викторовна, похоже, была готова к таким вопросам. – Это не надувательство.

– Не могу с вами согласиться.

– Так и не соглашайтесь! Я-то тут при чем?

– Как при чем? Вы приходите в мой дом и обещаете жене, что она исцелится. Вы снова приходите в мой дом и говорите, что моего сына исцарапала бешеная кошка. Почему я должен вам верить?

– Вы можете мне не верить, – согласилась Реплянко и внимательно посмотрела на собеседника. – А верно говорят, что армяне – христиане? («Зубы заговаривает», – решил Вачик). Или нет?

– Или да.

– Если бы вы мне не сказали, я бы не поверила, – открыто улыбнулась Вачику Алла Викторовна и, наклонившись к нему, прошептала: – Вы ведь обрезаны. И у вас искривление полового члена где-то градусов на пятнадцать. Жизни это не мешает, но нервишки щекочет и по мужской самооценке бьет. Так вот, хочу вас успокоить: многие мужчины о том даже не подозревают. Их зрение, видимо, устроено таким образом, что все отклоняющееся от нормы исправляет в сознании абсолютно автоматически (Вачик залился краской). Одним словом, не переживайте. На качестве сексуальной жизни это абсолютно не сказывается. Разве я не права?

Ответить что-то вразумительное муж Лианы не смог.

– Тогда еще один момент, – открыла было рот Алла Викторовна, собираясь поведать Вачику о низкой активности его сперматозоидов, но не успела: он поспешно приступил к еде, не дожидаясь, пока за стол усядутся жена и дети.

– Что вы ему сказали? – полюбопытствовала Лиана, как только супруг вышел из-за стола.

– Да ничего особенного, – отмахнулась Реплянко и перевела разговор на другую тему.

Пока пили чай, Алла Викторовна незаметно наблюдала за Лианой, не переставая непринужденно болтать. То, что врачи называли опухолью, практически не просматривалось. Может быть, совсем чуть-чуть в верхней части желудка проглядывала тоненькая перламутровая блесточка. Но по своему опыту Алла Викторовна знала: она скоро исчезнет.

– Когда у тебя осмотр?

Лиана назвала дату.

– Все будет хорошо, – в очередной раз пообещала Алла Викторовна и поинтересовалась, давно ли приходила Ануш.

– А почему вы спросили? – Вопросов, связанных со свекровью, Лиана в свете последних событий боялась. – Она вообще не приходила. Вачик сказал, уехала.

– Куда? – автоматически задала вопрос Алла Викторовна.

– Не знаю. Спросить?

– Не надо, зачем? Уехала и уехала. Или ты скучаешь? – Реплянко усмехнулась.

Впрочем, Лиана шутки не поняла:

– Как можно скучать по человеку, который сделал тебе столько зла?

– Больше не будет, – успокоила ее Алла Викторовна, а сама подумала, что, пока мать Вачика жива, Лиана вряд ли будет в полной безопасности. В том, что такое возможно, Реплянко могла убедиться на примере многих своих пациентов, оказавшихся в аналогичной ситуации. Однако Алла Викторовна знала и о положительной статистике, касавшейся преимущественно тех, кто всерьез начинал заниматься своим личным ростом, делая все возможное, чтобы освободиться от постороннего влияния. Только вот Лиана, видимо, к этой категории лиц не принадлежала, ей все время требовалось чье-то присутствие, чтобы разобраться в происходящем, а заодно переложить на кого-нибудь ответственность за свои поступки и решения. Когда-то в этом ей помогали подруги, потом Вачик и вот теперь – Алла Викторовна, на которую, впрочем, положиться было довольно трудно: она то появлялась, то исчезала.

Лиана честно пыталась справиться с мучительной зависимостью от присутствия целительницы, но результаты были неутешительными: ее так и бросало из крайности в крайность – то она была бесшабашно весела, то уныло задумчива; то тискала детей, то отстранялась от них, скрывшись в своей комнате.

– Я не была такой раньше, – жаловалась Лиана, виня во всех своих неудачах Ануш.

– Возможно, – соглашалась Алла Викторовна, понимая, что причина кроется, разумеется, не в матери Вачика, а в инфантильности и отсутствии интереса к жизни, точнее – в отсутствии дела. Сама она как человек работающий точно знала: профессия – главный помощник в преодолении любых жизненных сложностей. А Лиана никогда не работала и не собиралась, ссылаясь на главное женское предназначение – рожать детей и ждать мужа с работы.

– Неужели тебе не скучно? – не выдержала однажды Алла Викторовна, наивно полагавшая, что если Лиана найдет себе занятие, то процесс выздоровления пойдет гораздо быстрее.

– Нет, – твердо ответила та. – Мне скучать некогда: у меня муж и дети.

– У меня вообще-то тоже, – усмехнулась Реплянко, на секунду почувствовав себя неполноценной из-за того, что дома ей довольно часто становилось скучно, а уборка, готовка, стирка и глажка никогда не приносили ей ни малейшего удовольствия.

«Обязанности не могут быть в радость», – считала Алла и все время старалась переложить их на мужа, а тот, прикрываясь очередным приступом поэтического вдохновения, – на девчонок. А вот Лиане ничего подобного и в голову не приходило, она просто делала что положено и не задавалась глупым вопросом: «А как же личная жизнь?» В отличие от Реплянко, она знала: замуж вышла – личная жизнь закончилась.

– Я бы так не смогла, – отмахнулась Алла Викторовна, даже не догадываясь, какого змея выпустила из бутылки сию секунду.

– Конечно. – В голосе Лианы зазвучали торжествующие ноты. – Для этого же любить надо!

От растерянности Реплянко замолчала, потом медленно выдохнула, словно готовясь к решительным действиям, и спросила спокойно:

– То есть ты хочешь сказать, что я свою семью не люблю?

– Не знаю… Любите, наверное. Просто вы так много времени проводите вне дома, что, мне кажется, у вас там не очень хорошо. Простите, если я ошибаюсь.

«Нет, не ошибаешься», – пронеслось в голове Аллы Викторовны, но она даже вида не подала, что Лиана попала в точку – и в самом деле бывало «нехорошо»: то Андрей запьет, то Маринка очередную протестную кампанию объявит. Да мало ли что бывает… Но разве у той, что стояла сейчас перед ней, в семье все было ладно?

– А знаешь, ты права, – начала Алла Викторовна, и Лиана сразу же насторожилась. – Мне на самом деле надо почаще бывать дома, а то что-то в последнее время я с работы – и сразу к тебе, с работы – к тебе… Своих забросила, приезжаю поздно.

– Но ведь это же не просто так! – Лиана уже пожалела о том, что так некстати открыла рот.

– Ну разве это их успокоит? – нарочито безнадежно произнесла Реплянко и поднялась с дивана. – Пойду…

– Стойте! – Раскаявшаяся пациентка бросилась за ней. – Стойте, а как же я? Вы же со мной не закончили!

– Почему не закончила? Закончила. Я свою работу сделала. Теперь твоя очередь: сама думай, как жить будешь.

– Я не знаю! – Лиана была в панике. – Не знаю! Я вообще об этом не думала. Я больше о них, – она кивнула в сторону детской.

– А надо о себе, – серьезно и строго произнесла Алла Викторовна, направляясь в прихожую.

– Не уходите, Алла Викторовна, – взмолилась Лиана и схватила Реплянко за руки. – Пожалуйста, не бросайте меня. Не оставляйте меня ей! Пожалуйста!

– Да что с тобой? – Алла аккуратно высвободила руки и внимательно всмотрелась в глаза пациентки – в них стоял ужас. – Чего ты боишься?

– Пожалуйста! – Лиана громко всхлипнула. – А если уйдете, то сделайте так, чтобы Ануш больше не приходила.

«Ну уж нет!» – возмутилась про себя Алла Викторовна, прекрасно понимая, о чем просит ее Лиана. С такими просьбами пациенты обращались довольно часто, наивно полагая, что она не просто осведомлена в том, как убрать одного человека с пути другого, но и практикует нечто подобное. Особо настойчивые вообще предлагали двойную цену, и тогда ей приходилось объяснять, что проведение ритуала снятия порчи не имеет ничего общего с движением бумеранга: «Зло – это энергия, и моя задача – встроить эту энергию в общий круговорот». «Это несправедливо! – возмущались некоторые сторонники отмщения. – Зло должно быть наказано!»

«Должно», – соглашалась Алла Викторовна и рекомендовала внимательно ознакомиться с заповедью «Не суди, да не судим будешь…». Конечно, согласиться с таким положением вещей готов был не всякий, особенно если речь шла о каком-то беспрецедентном случае вроде того, что приключился с Лианой. Но и тогда принципиальная Алла стояла на своем, периодически ссылаясь то на Бога, то на Высший разум, то на Вселенную – кому что подходило. Однако некоторым не подходило ничего, и они по-прежнему страстно желали наказать обидчика, даже не задумываясь, что подчас такое возможно только ценой собственного благополучия, а порой и жизни.

Уговорив Лиану отправиться на кладбище, Алла Викторовна и представить не могла, куда заведет их обеих эта история. Ей казалось, что, предприняв конкретные действия, ее пациентка воспрянет духом и наконец-то почувствует себя в безопасности. Но не тут-то было: неожиданно Лиана стала вести себя как капризный ребенок, то и дело провоцирующий у родителя чувство вины. Одна только ее фраза «А вас я, между прочим, прождала целый день» чего стоила! Иногда Алле Викторовне казалось, что она понимает причины произошедших с пациенткой перемен. Возможно, на самом деле не стоило тащить ее на этот чертов погост. Но ведь и она тоже не может ручаться за то, какое решение подскажет Вселенная. К тому же поездка оказалась весьма полезной: достаточно вспомнить коробку с фотографией, найденной на могиле у Лейлы. Радоваться надо, а у человека в сухом остатке – один только страх.

Алле Викторовне стало отчаянно жаль собственных усилий: работа с Лианой длилась так долго, а результат оказался весьма сомнителен. И еще Реплянко боялась, что история на этом не закончится: ушла одна опухоль, появится другая. И дело не только и не столько в Ануш, сколько в самой Лиане, сроднившейся с мыслью о вечной угрозе, исходящей от свекрови. Страх – плохой советчик, он разрушает человеческую душу, отвлекает от работы над собой, делает безвольным и мстительным. Страх превращает человека в раба. И как бы этот раб ни мечтал о свободе, получив, никогда не знает, что с нею делать. Вот и Лиана незаметно для себя все силы отдавала на то, чтобы прежние ее отношения со свекровью сохраняли свою актуальность, так она по-прежнему могла оставаться жертвой. И эта роль стала ей близкой и понятной, к тому же она давала право мечтать о том, чтобы зло оказалось наказанным, точнее – уничтоженным; только так, думала Лиана, можно окончательно избавиться от болезни. Но Алла Викторовна знала: этот путь – в никуда, поэтому-то с присущей для себя прямотой выпалила: «Не ту дорогу ты выбрала».

Лиана, поперхнувшись очередным всхлипом, недоуменно подняла брови и уставилась на Реплянко.

– Не о том думаешь. «Вернется – не вернется, придет – не придет…» – добавила Алла Викторовна и, помолчав, произнесла: – Тебе простить ее нужно. А не сможешь простить, просто пожалей. Твоя свекровь – несчастная женщина. У нее ведь, кроме сына, никого нет, а у тебя и красота, и молодость, и дети, и Вачик… Разве это справедливо?

После этих слов Лиана уставилась на Реплянко, как на привидение:

– Вы что, всерьез?! Простить?! После того, что было?!

– В том-то и дело. – Алла Викторовна вмиг посуровела лицом. – Кроме меня, свидетелей в этом деле нет. В открытую Ануш не спросишь, скажет, что ты с ума сошла. Отношений тоже не разорвешь, потому что она мать твоего мужа и бабушка твоих детей. Значит, хочешь или не хочешь, а общаться вам все равно придется… Поэтому отпусти ее от себя. Сама ведь держишь… Вроде и рядом ее нет, а ты только о ней и думаешь: а не замыслила ли она опять что-нибудь против тебя?

– А вы бы об этом не думали?! – взвилась Лиана, которой слова Аллы Викторовны показались предательскими.

– Не знаю…

– Да вы просто никогда не были в моей ситуации! – Лиана двинулась на Реплянко, как на врага. – Вас никто со свету не сживал, живой в могиле не хоронил…

– Не преувеличивай, пожалуйста, – поморщилась Алла Викторовна и, расстроенная, потянулась за сумкой, висевшей на дверной ручке приспособленной под гардероб кладовки.

– Стойте! – в отчаянии крикнула Лиана, и на ее крик из детской выбежали Ваганчик и Этери. – Вы не можете так уйти.

– Могу, – очень спокойно сказала Реплянко, сняла сумку и, повернувшись, остолбенела: рядом с Лианой стояли дети.

– Ради них! – Мать вытолкнула их перед собой. – Ради них! Они же ни в чем не виноваты!

– Ни в чем, – согласилась Алла Викторовна и, подмигнув Ваганчику, как старому другу, сказала: – Вот такая, дорогой мой человек, у нас здесь с твоей мамой комедия происходит. К новогоднему представлению готовимся, репетируем…

– И мы репетируем, – вдруг радостно пискнула Этери и, выскользнув из-под цепкой материнской руки, схватившей ее за плечо, понеслась в комнату, откуда незамедлительно вернулась с блестящим, как шлем инопланетянина, никелированным дуршлагом на голове.

– Ого! – Реплянко даже присвистнула.

– Угадайте, кто я! – таинственно предложила Этери и, приложив палец к губам, покосилась на мать с братом.

– Наверное, ты принцесса. – Алла Викторовна неукоснительно соблюдала правила игры, согласно которым угадывать с первого раза категорически запрещалось. (Довольная Этери отрицательно помотала головой.) Нет, подожди, я подумаю… Ты – луна…

– Не-е-ет! – взвизгнула Этери, а потом смутилась и попросила брата: – Скажи сам.

– Она пришелец.

– Инопланетянка? – нарочито изумилась Реплянко и поступила так, словно перед ней стояла ее Лялька: – Дай скафандр померить.

Этери, стащив с головы «инопланетный шлем», нерешительно протянула его странной женщине, которая, вместо того чтобы нацепить его, как хотела, на голову, зачем-то стала вертеть в руках. Впрочем, ничего удивительного! Этот предмет был хорошо знаком Алле Викторовне: дома у нее был точно такой же, без надобности валявшийся в кухонном шкафу.

– Красивый, но бестолковый… Проверено, – проговорила Реплянко, взглянув на Лиану: негласное перемирие состоялось.

– Я тоже им не пользуюсь, – с радостной готовностью ответила та, – дырочки маленькие, вода плохо вытекает, обвариться можно.

– Можно, – эхом отозвалась Алла Викторовна и рассказала Лиане про свой дуршлаг. – Пациентка отдала. Абсолютно новый, прям с этикеткой. Говорит, забирайте, он мне все равно без надобности. Прежние хозяева оставили: то ли забыли, то ли нарочно…

– Нарочно, – тихо проронила Лиана и предложила Реплянко пройти на кухню. – Можете даже не раздеваться, – предупредила она и что-то тихо сказала Ваганчику по-армянски. Дети ушли. – Это я оставила. – Лиана покраснела и опустилась на табурет. – Вы ведь у Юлии были?

– У Юлии, – подтвердила Алла Викторовна. – А ты откуда знаешь?

– Знаю, – вздохнула Лиана и назвала адрес. – Это наша бывшая квартира. Обменялись потом с доплатой на эту. Здесь условия получше, у детей своя комната…

– Надо же, какое совпадение! – ахнула Реплянко, а потом запнулась на полуслове и быстро спросила: – Ануш подарила?

– Ануш, – подтвердила Лиана. – А у меня уже такой был, специально для новой квартиры покупала, в посудном, на углу. А ее дуршлаг брать не хотела, душа не лежала, специально во встроенном шкафу оставила, вроде как забыла. А спросит, думаю, – свой покажу…

– Не спросит, она же свое дело сделала… – с трудом выдавила Алла Викторовна и почувствовала, как воздух вокруг нее словно загустел, отчего перед глазами все поплыло, да и дышать стало трудновато.

– Что с вами? – напугалась Лиана, заметив, как та побледнела.

– Водички дай попить, пожалуйста, – попросила Реплянко, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. «Вот все и выстроилось, – сообразила она. – Ануш подарила дуршлаг снохе. Не просто так подарила, что-то на нем было: то ли наговорила, то ли водой из-под покойника вымыла. А сноха как почувствовала, оставила его новым хозяевам. У тех жизнь не заладилась (она вспомнила, как чистила квартиру Юлии). Без злого умысла передарили его мне. Я тоже дура, нет бы посмотреть, притащила его домой. Там Маринка с кошкой. Снова в точку: кошка полудохлая. Маринка обожглась. Потом история эта с бешенством… – Алла похолодела. – На смерть было сделано! А я все собрала… И продолжаю собирать! Как по кругу: Лиана, дуршлаг, кошка забежала… Ваганчика исцарапала и бешеная к тому же! Но при чем здесь я? Почему всякий раз мне приходится возвращаться? Чего я не сделала?..»

«Самого главного», – мысленно ответила себе Алла и почувствовала, как мир вокруг нее прояснился.

– Вам лучше? – осторожно поинтересовалась Лиана, заметив, как выровнялось дыхание Аллы Викторовны.

– Мне лучше, – уверенно произнесла та и направилась в прихожую.

– Вы придете?

– Приду, – обронила Реплянко и на этот раз слово свое сдержала, появившись в строго назначенное время с тремя восковыми свечками, чуть было не сломавшимися у нее в сумке. Она хотела верить, что эта встреча станет последней.

Примерно так и получилось: проведя еще один раз ритуал снятия порчи, Алла Викторовна оставила Лиане подробный список инструкций, соблюдение которых гарантировало спокойствие хотя бы на время. «Насовсем?» – помнится, уточнила тогда Лиана, но ответа не получила. Вместо категорического «да» прозвучало неопределенное «как получится». А что еще она могла сказать? То, что все три вечера, пока Лиана будет зажигать оставшиеся после проведения ритуала свечи, Ануш будет обязательно как-то проявляться? Может быть, звонить… Может быть, угрожать, требовать встречи, жаловаться или обвинять в невнимании… Алла Викторовна не торопилась делиться с Лианой своими соображениями, потому что знала: та должна справиться сама, сейчас или никогда. В противном же случае Вачик вновь назовет ее шарлатанкой, а то и проклянет, да еще и не один, а вместе с матерью.

И действительно, проклятий на голову Аллы Викторовны тогда высыпалось немало, Ануш в этом смысле за словом в карман не лезла и даже пыталась что-то предпринимать, но Алла это предвидела и мысленно выстроила вокруг себя невидимую защиту, а самое главное – она ничего не боялась, потому что верила в силу ангела-хранителя, о котором вспоминала всякий раз, когда умудрялась остаться жива там, где нормальные люди естественным образом ставили точку в своей земной биографии. «Везучая ты, Алла», – время от времени звучали в ее ушах слова Григория, и мысленно она соглашалась с ним, остерегаясь что-либо произносить вслух. Поневоле тут станешь суеверной.

История с Лианой завершилась довольно странно: невзирая на исцеление, подругами с Аллой Викторовной они, разумеется, не стали, зато заговорщиками себя ощущали довольно долго, пожалуй, до тех пор, пока была жива Ануш, которую Алла увидела в первый и последний раз за пару дней до нового, 1994 года. Тогда, помнится, зима спятила окончательно и пролилась с неба теплым дождем, растворившим все сугробы и коварную наледь. В мгновение ока город стал грязным, обнажив свою полусгнившую требуху. Милиционеры рапортовали о так называемых «подснежниках», под которыми подразумевались бесприютные покойники без роду и племени, а остервеневшие от работы дворники сваливали в кучи то, что оставалось под снегом с осени. Об одной такой находке Алле Викторовне и доложил Ваганчик, примчавшийся к ней в фармацевтическое училище. Речь шла о кошке. Точнее, о том, что от нее осталось.

– Мне надо ее увидеть, – серьезно сказала Реплянко и действительно отправилась с заикавшимся от волнения мальчиком к нему во двор.

– Вот! – Ваганчик ткнул пальцем в труп бедного животного и присел на корточки. Алла Викторовна опустилась рядом. Она не знала, та ли это была кошка или какая-то другая, но в том, что животное сдохло от бешенства, она не сомневалась: поза была узнаваемой – неестественно отброшенная назад голова и словно переломленное в хребте тело.

– Ну вот и разобрались, – пробормотала Реплянко, стараясь не смотреть на обнажившуюся под сгнившей кожей челюсть, застывшую в предсмертном оскале.

– Точно она. – Ваганчик, судя по всему, продолжал решать задачу кошачьей идентификации. – Видите, белая с серым…

– И моя была белая с серым… – грустно прошептала Алла Викторовна, вспоминая, как Дымка устраивалась у Андрюши на руках, практически сливаясь с его серо-белым меланжевым свитером. – А помнишь, ты в травмопункт со мной не хотел идти и все спрашивал, а вдруг кошка не бешеная?

– Помню, – серьезно ответил Ваганчик и вдруг, вскочив, закричал на весь двор: – Тати-и-ик!

Реплянко обернулась: навстречу им шла невысокая темнолицая женщина в сером пальто, отороченном белым, слегка пожелтевшим песцом, по цвету – точь-в-точь слипшаяся от мороси кошачья шерсть. «Ануш!» – безошибочно определила Реплянко и поднялась, чтобы поздороваться. Но та словно не заметила приветствия и прошла мимо, не переставая что-то глухо бормотать по-армянски.

– Сказала, у нее там очередь, – перевел Ваганчик и, погрустнев, добавил: – Мама с бабушкой поссорилась, теперь она к нам не ходит…

«Вот и хорошо», – хотела сказать Алла Викторовна, но вместо этого и пообещала мальчику, по-детски скрестив пальцы:

– Помирятся еще… Не расстраивайся.

В тот день Алла в училище не возвратилась, сразу поехала домой. На мосту была пробка – пропускали «Скорую». «Авария, что ли», – предположил кто-то из пассажиров, а Алла Викторовна натянула мохеровый берет на уши – завывание сирены всегда действовало на нее угнетающе – и уставилась в окно. Ануш не шла из головы, и чем больше о ней думалось, тем сильнее росла тревога, заставляя сердце биться с перебоями.

Еле дождавшись своей остановки, Алла Викторовна выскочила из автобуса и помчалась к дому. Влетев в подъезд, Реплянко почти бегом миновала несколько пролетов и позвонила в квартиру. Дверь открыл взъерошенный поэт с карандашом за ухом.

– Все дома? – запыхавшись, выкрикнула Алла Викторовна и стащила с головы берет.

– Все, – буркнул Андрей. – Пойди полюбуйся. Опять двадцать пять.

Не разуваясь, Алла прошла к детской и аккуратно приоткрыла дверь. На полу в редком для их семьи согласии сидели девочки – Марина и Лялька. В руках у младшей сестры шевелился истошно попискивающий котенок того самого серо-белого окраса.

– Мне кажется, это мальчик, – басом предположила Лялька и передала котенка сестре.

«Только через мой труп», – рассвирепела Алла Викторовна и решительно вошла в комнату. Через пару минут она вышла оттуда с котенком в руках, объявив об обязательном карантине. Через пару месяцев карантин закончился, и кот, предусмотрительно привитый от бешенства, надолго воцарился в доме большого поэта на самых законных основаниях. Тем не менее всякий раз, открывая ему входную дверь, Алла Викторовна испытывала смутное беспокойство и внимательно осматривала животное на предмет выявления телец Бабеша – Негри, не забывая время от времени уточнять информацию о наличии в городе антирабической вакцины: к счастью, она поставлялась без перебоев. Ну а если бы таковой случился, Алла Викторовна все равно бы осталась во всеоружии, ибо верный Григорий снабдил вакциной всю семью Реплянко – в десяти коробочках позвякивали хрупкие тупоконечные ампулы.

* * *

– Не так давно, когда еще был жив Советский Союз, – проникновенно изрекла Алла Викторовна и торжествующе обвела взглядом аудиторию, абсолютно не заинтересованную в рассказе о том, какие антирабические вакцины составляют гордость отечественной микробиологии, – уколы от бешенства делали в живот не менее двадцати раз…

– А сейчас? – откликнулась пара девочек, внимательно наблюдавших за реакцией того самого умника, что активно экзаменовал пожилую преподавательницу на предмет владения материалом.

«Один», «три», «семь», «четырнадцать» и «тридцать» вывела на доске Реплянко, а студент, не преминувший забить в поисковик слова преподавателя, искренне возмутился:

– Да тут этими же словами написано! Вот, смотрите. – В качестве доказательства он вновь явил свой телефон миру.

– Все правильно, – спокойно подтвердила Алла Викторовна и посмотрела на притихших в ожидании скандального разоблачения студентов. – Все правильно… И не исключено, что написала их я.

– Не может быть! – не поверил ей студент-умник и быстро пролистал убористо набранный электронный текст, в конце которого числилась ссылка на учебное пособие Реплянко А. В. для средних специальных медицинских учебных заведений по микробиологии, вирусологии и иммунологии.

– Очень даже может, – снисходительно улыбнулась Алла Викторовна и не без удовольствия покинула неуютную аудиторию.

Большая вода

Как еще можно было воздействовать на Александру, никто не знал. Она не хотела слышать о врачах, потому что больше им не доверяла. Не доверяла и результатам анализов, на основании которых диагноз звучал неутешительно – «практически здорова». Тем не менее Александра истово верила в смертельность недуга, спрятавшегося в ней так глубоко, что ни один специалист не смог его обнаружить, и всерьез теряла силы, как и положено больному человеку. Все свои надежды она возлагала на жившую по соседству Нину Андреевну, в исключительные экстрасенсорные способности которой уверовала примерно с такой же силой, с какой акционеры МММ – в могущественного Мавроди. Неглупая вроде бы Саша стала походить на сектантку, обретшую новую семью в чужой квартире, где отнюдь не мирно уживались вечно поддатая Нинон, ее сын Серж, со всеми внешними признаками будущего уголовника, его девушка Мила, вырвавшаяся из лап отца-самодура, и шотландский колли Блэк, так и норовивший цапнуть всякого, кто отваживался перешагнуть порог дома.

Хлебнув пива, Нина Андреевна надевала никогда не знавший утюга белый халат, изжеванный, как гофрированная бумага, и усаживалась рядом с кушеткой, куда Александра укладывалась в предвкушении исцеления. Нинон натирала ей спину маслом и с усердием давила никелированным стерженьком на активные точки, расположенные вдоль позвоночника.

Была Нина Андреевна та еще выдумщица. Не имея ни малейшего представления о законах житийного жанра, она интуитивно слагала рассказы о собственном просветлении в его духе. Звучало это примерно так: сначала была просто Нина, больная-пребольная, брошенная собственным мужем в трехкомнатной квартире, с раком легкого… (О том, что онкология на поверку окажется банальной пневмонией, Саша узнает гораздо позже, а пока, скукожившаяся от ужаса, она будет слышать только одно слово «РАК».) Дальнейшее развитие сюжета выглядело вполне предсказуемо: якобы за три дня до запланированной смерти Нина Андреевна впала в транс, и случилось ей видение, содержание которого тщательно скрывалось от пациентов, что и понятно – судя по всему, будущая целительница допилась до белой горячки, а вместе с ней – и до экстренной госпитализации. А там уж и до полного излечения недалеко, к тому же антибиотики никто не отменял и, кстати, в отличие от мать-и-мачехи, с пневмониями они справляются весьма эффективно.

В видении Нинон был явлен профессор-китаец, гостеприимно распахнувший объятия со словами: «Ком цу мир». И на его поиски она отправилась сразу же, как только «оторвалась от стены», вдоль которой, обессиленная, ходила долгих полгода. Словосочетание «оторвалась от стены» Александра воспринимала как метафору исцеления, в том числе и собственного, и всякий раз, вернувшись домой, воодушевленно рассказывала мужу, сестре и родителям, как Нина Андреевна, чуть живая, отправилась на поиски профессора, обнаружила его ни много ни мало в Средней Азии, то ли в Узбекистане, то ли в Таджикистане, – не суть важно, подчеркивала Саша, – и устроилась к нему на работу операционной сестрой совершенно бесплатно, в обмен на искусство врачевания.

В итоге Нинон, когда-то выпускница профессионально-технического училища по специальности «оператор станков с программным управлением», не просто овладела тайнами врачебного мастерства, но и приняла от китайца эстафету по излечению смертельно больных граждан при помощи экстрасенсорных пассов руками, снятия порчи и перфорации кожи вдоль позвоночника никелированным стержнем с плоским набалдашником.

– А что вы окончили? – с благоговением поинтересовалась Александра, видя за белым сморщенным халатом целительницы красный диплом выпускницы солидного медицинского вуза.

– Питерскую военно-медицинскую академию, – не моргнув глазом, соврала Нина Андреевна и со знанием дела добавила: – Военно-полевая хирургия.

От этих слов Саша сомлела и принялась ждать скорейшего освобождения от тянущих болей в левом подреберье, вызванных, с точки зрения Нинон, а – сильнейшим сглазом, потому что умница-красавица, всем хочется, б – трехпалой кистой, пытавшейся «задушить» «пробитый» завистью орган. Образ коварной трехпалой кисты прочно засел у Саши в голове, лишил ее воли и заставил верить Нине Андреевне безоговорочно.

– Не бойся, ты у меня станешь как новенькая, – уверяла Сашу Нинон, и та, окрыленная, возвращалась домой. Кумир был сотворен, а здравый смысл полностью утрачен – Александра добровольно одаривала целительницу, более всего ценившую бутылки с ячменным пивом «Богатырь», в изобилии выпускаемым местным пивзаводом. К янтарному напитку у Нины Андреевны было особенное отношение. Она искренне считала его чудодейственным нектаром, способным снять напряжение в конце рабочего дня и минимизировать вредное воздействие чужой энергетики. Такие удивительные свойства пива Александру нисколько не смущали, хотя, заяви ей об этом, например, отец или муж, она сочла бы их алкоголиками и предала анафеме. Но где они – и где эта удивительная женщина, призванная Всевышним исцелять тела и души страждущих?!

– И на солнце бывают пятна! – упорно сигнализировали родственники, но чем активнее они были в своем желании оградить Сашу от манипуляций Нинон, тем агрессивнее она становилась и стремительно отдалялась от них, непосвященных.

– Я ей ноги вырву, – наконец-то взорвался отец Александры, человек горячий, склонный к решительным поступкам, и попытался развязать войну против мощного противника пока на уровне угроз, хотя в мыслях уже готов был нанять киллера, для того чтобы «раз – и всё».

Как об этом узнала Нина Андреевна, неизвестно. Может, и вправду обладала каким-то даром, позволяющим ей, словно акуле, учуять каплю крови на расстоянии четырех километров, а может, люди добрые донесли… Хотя какое им дело до бестолковой Саши, добровольно вступившей в смертельную игру под названием «А кто меня любит на самом деле?». Не исключено, что в роли провокатора выступил кто-нибудь из членов Сашиной семьи, рискнувший набрать номер горе-целительницы и задать пару уточняющих вопросов. Сейчас до истинных причин вряд ли кто станет докапываться, а тогда, кстати, тоже было не до них, потому что Нинон объявила встречную кампанию и временно отлучила Александру от дома. Но не резко, аккуратно так, ласково: мол, сегодня принять не смогу – трудный пациент, завтра – еще труднее, а послезавтра Нина Андреевна просто не взяла трубку. И вот тут Александра заметалась. Лишенная, как ей казалось, поддержки, она почувствовала себя так худо, что просто легла на кровать и отвернулась лицом к стене в надежде на скорую гибель, от которой ее должны были отговорить близкие. Незаметно для себя Саша превратилась в точную копию своего кумира. Точно так же Александра методично тиранила своих родных многочисленными отказами: есть, пить, разговаривать, писать диссертацию, думать о будущем…

– Ничего не хочу, – бормотала она, уставившись в стену, и беззвучно плакала.

– А как же я? – теребил ее испуганный супруг, но тут же умолкал под прицелом негодующего взгляда.

– А при чем здесь ты?! – вскидывалась Саша и укоризненно выговаривала мужу: – Это не тебе диагностировали новообразование поджелудочной железы! – так благородно она называла «трехпалую кисту», придуманную Нинон.

– Не мне, – удрученно соглашался супруг и, отступившись, курил на кухне, аккуратно выдыхая дым в отверстие газовой колонки.

Периодически Александра с видом мученицы выходила в свет под громкие аплодисменты не теряющих надежды родственников. Сидя за праздничным столом, она тяжело вздыхала и обводила затуманенным взором присутствующих с таким выражением лица, будто бы уже стояла перед лицом Вечности и поэтому все происходящее казалось ей мелочным и не достойным внимания. Даже тосты – и те Саша произносила со слезами на глазах, словно прощаясь с присутствующими.

«Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало», – решила семья и выбросила белый флаг. Тщетно: Нина Андреевна не подавала признаков жизни. Решили караулить во дворе в надежде, что Нинон выйдет выгуливать собаку. Но вместо нее с истерично тявкающим Блэком гуляла сбежавшая от отца-самодура Мила, загадочно ухмылявшаяся всякий раз, когда звучал вопрос, все ли в порядке с Ниной Андреевной, как она себя чувствует и не уехала ли из города прочь.

– Да чё с ней будет-то, – красноречиво роняла космической красоты девушка и замахивалась на заходившегося в лае пса: – Ф-ф-ф-у-у, сволочь!

В ответ «сволочь» скалила зубы и норовила цапнуть Милу за тонкую щиколотку.

Догадавшись, что таким образом ничего не добиться, семья отправила к Нинон парламентера. Его роль досталась сестре Александры Ольге, одной из немногих, кто в той или иной степени сохранял спокойствие в сложившейся ситуации. Как и положено, впустили ее в квартиру с третьего раза. Дверь открыла Мила, проводила по завешанному постельным бельем серого цвета коридору в кухню и там оставила, не говоря при этом ни слова.

– Пришла? А кто-то ноги хотел вырвать… – самодовольно проскрипела целительница заплетающимся языком.

Была она пьяна, и, судя по всему, уже не первые сутки, о чем свидетельствовали устойчивая зеленца под глазами и потрескавшиеся губы, которые Нинон безостановочно облизывала, глядя на стоявшую перед ней Ольгу.

– Нина Андреевна, – взмолилась та, – что происходит?

– А что происходит? – голосом совершенно трезвого человека вдруг произнесла Нинон и попробовала встать, чтобы гостеприимно подвинуть посетительнице второй табурет. Не с первого раза, но у нее это получилось. – Садись! – скомандовала Нина Андреевна и, налив пива в грязный захватанный стакан, подвинула его гостье: – Пей!

– Спасибо, как-нибудь в другой раз. – Ольга взвешивала каждое слово, помня, что ее задача – установить перемирие, черт бы его побрал!

– Другого раза может и не быть, – хитро прищурилась Нинон, открыла было рот и, очевидно, забыла, что хотела сказать. В поисках утраченного слова она обвела взглядом закопченный потолок, тоскливо посмотрела в дверной проем и поправила на груди мятую черную блузку с вышивкой «а-ля-рюс». – Мама-покойница вышивала, – погрустнела Нина Андреевна, и глаза ее вдруг разом осоловели. – Надо меньше пить, – вдруг жалобно произнесла она и всхлипнула. – А я не могу. Как подумаю о них, – она кивнула в сторону окна, – так сердце на части разрывается. Вот, например, отец Герман… Знаешь? (Ольга на всякий случай кивнула.) Не жилец! Сплошная карцинома! И ничего сделать нельзя! Так я ему глаза отвела и сказала: «Спорыш надо пить, батюшка, спорыш». А он смотрит… Вот прям сюда смотрит, – Нина Андреевна прижала руку к груди, – и говорит мне: «Все там будем, любезная…» Люди, они же чу-у-у-уют…

Ольга похолодела. Рассказ об отце Германе встревожил ее не на шутку, особенно вот это проникновенное «чу-у-у-уют». Как знать, может, и Сашка точно так же!

– И что, помочь никак нельзя?

– Не-а. – Нинон утопила острый подбородок в ладонях и, с трудом удерживая локти на столе, проговорила: – Другим еще можно, а ему – все, поздно. У меня пациент был, мальчишка, все говорили: «Анемия, анемия». Бах! Не анемия! («Карцинома», – подумала Ольга.)

– Карцинома, – подтвердила Нина Андреевна. – Отец его ко мне: «Христом Богом прошу». На себя, говорю, возьмешь? «Возьму!» Перевела… Пацан до сих пор бегает… – Нина Андреевна снова кивнула в сторону окна.

– А что отец? – Ольге показалось несправедливым такое окончание истории.

– А что отец? – Нинон немного подумала, вероятно, ориентируясь по ходу, какой сочинить финал. – Рука отсохла. И все. Зато все живы: и сын, и отец.

– А можно так же? Вот, например, снять с Саши и перевести на меня?

– Тебе самой хлебать не перехлебать, – строго покачала головой Нина Андреевна и, по-кошачьи сощурив глаза, ткнула пальцем чуть ниже Ольгиного пупка. – Глисты! Нулевая онкология. Киста на кисте. Тоже мне спасительница нашлась! Своим здоровьем заниматься надо, а то так и до («карциномы», – подумала Сашина сестра) карциномы недалеко.

– И что делать?

– Что делать?! – переспросила Нинон и вскочила со стула как ошпаренная. – Чиститься надо! Клизмы с чистотелом. Сдать кровь на стерильность, сдать кровь на хламидии… Господи! – возопила Нина Андреевна. – Всего лишь одна капля крови! Одна капля! И можно человека спасти… Ну если только на смерть не сделано…

От затейливого сочетания медицинской лексики со знахарской у Ольги закружилась голова. Плюс ко всему в кухню медленно, почти крадучись, вошел Блэк и, угрожающе рыкнув, уселся возле своей, похоже, неделями не мытой миски.

– Жрать хочешь? – ласково поинтересовалась у пса хозяйка, пошарила под столом ногой и пнула полуобглоданный мосол величиной с голову новорожденного ребенка. Блэк снисходительно взглянул на «угощение» и, плотоядно облизнувшись, уставился на окаменевшую от страха гостью. – Иди тогда отсюда! – замахнулась на пса Нина Андреевна, но тот даже с места не сдвинулся: просто показал зубы – и все. – Вот сука, ничё не боится, – с гордостью произнесла Нина Андреевна, после чего снова схватилась за пиво.

– А что будет с Сашей? – превозмогая себя, произнесла Ольга, не переставая поражаться творящемуся вокруг абсурду: нетрезвая женщина, рядящаяся в жеваные одежды спасителя человечества, породистая благородная псина с повадками цепного пса из подворотни, высокие потолки в квартире, предназначавшейся для партийной элиты, о чем свидетельствовали остатки претенциозной лепнины, изгибы которой были покрыты плотной многолетней пылью. Все, к чему бы ни обращался взгляд Ольги, было тронуто печатью неопрятности и разложения. – Так что будет с Сашей?

– Не глухая, – буркнула Нинон, – слышу. Нормально с ней все будет. С вашей Сашей. Как новенькая, еще спасибо скажете.

– Обязательно, – пообещала Ольга и уточнила: – Когда вы ее примете?

– Завтра, – пообещала Нина Андреевна.

И действительно, слово свое сдержала, ни одного вопроса по поводу того, кто кому какие ноги вырвет, не задала, «трехпалыми кистами» больше не пугала. Только попросила денег, заверив, что отработает. И Александра с готовностью отдала целительнице все, начиная от сбережений на совместный с мужем отпуск и заканчивая отложенным на защиту диссертации. Понимала ли Саша, что деньги к ней больше никогда не вернутся? Скорее всего, но разве это имело значение?! Особенно в момент, когда у нее появилась реальная возможность обосноваться в доме Нинон на правах не столько пациента, сколько товарища, пришедшего на помощь в трудную минуту.

– Это дороже денег, – объявила она родным и повторила это, преданно глядя в глаза Нине Андреевне.

– Да, это дороже денег, – подтвердила та и не только предложила Александре выпить пива на не отмытой от жира и копоти кухне, но и познакомила со своими ближайшими подругами, среди которых, кстати, не было ни одного врача, все больше медсестры и торговки с рынка, в изобилии снабжавшие Нину Андреевну и ее домашних тем, что не продалось и не пригодилось: подпорченными фруктами, мясными обрезками, неликвидной обувью, марлей, просроченными лекарствами и даже флаконами с физраствором. Тот факт, что в окружении Нины Андреевны, выпускницы Военно-медицинской академии по специальности «полевая хирургия», не было ни одного коллеги и ни одного человека с высшим образованием, Сашу нисколько не насторожил, ведь она была готова принять любого, кто двигался ей навстречу, выставив перед собой образ самодержавной Нинон. И таких было предостаточно. Люди всерьез верили в ее могущество и смело доверяли ей свои измученные болезнью тела. Чем она подкупала их? Крупных бизнесменов, как огня опасающихся набиравших мощь конкурентов, преподавателей высшей школы, людей науки, неожиданно уверовавших в порчу, священников, публично называвших экстрасенсов служителями дьявола и призывавших прихожан бежать от них, аки от геенны огненной… Почему все они с такой легкостью раскрывали перед ней душу, обнажали гниющую плоть, рассказывали о том, о чем подумать-то страшно? Откуда взялась в них уверенность, что всесильная Нина Андреевна не только поможет, но и сохранит в тайне то, что так тщательно спрятано за семью печатями?! Вот уж поистине вера в чудо глаза застит. Да так, что минус плюсом оборачивается, а белое – черным: именно по этому сценарию развивалась и история Александры. Но ровно до того момента, пока Нинон не «ввела Сашу во храм», не приобщила к своему кругу, не назначила наперсницей.

Поначалу Александре льстило доверие, оказанное Ниной Андреевной, потому что оно не только сулило ей скорейшее выздоровление, но и автоматически возвышало в собственных глазах. Саша словно грелась в лучах чужой славы, даже не задумываясь о том, что слава-то дурная, ибо все, что происходило в чертогах Нинон, было дурно и пакостно. Когда Александра это заметила? Наверное, с появлением Васи.

Откуда он взялся, Саша так до конца и не поняла. Если верить Нине Андреевне, исключительная заслуга этого похожего на боровик и прихрамывающего на левую ногу парня состояла в умении «разговаривать» с покойниками. Как он это делал, никто не знал. И не факт, что делал, но в доме Нинон Васю знали именно как посредника между миром живых и мертвых. К его помощи Нина Андреевна прибегала в случаях, когда ее собственных сил, как она говорила, не хватало и возникала необходимость обратиться к умершей родне пациента с просьбой «взять на себя то, что сделано».

– Видишь? – бормотала Нинон и многозначительно смотрела на парня. – Видишь что-нибудь или мне кажется?

Тогда Вася закрывал глаза и брал пациента за руку, а Нина Андреевна загробным голосом призывала больного вспомнить о покойниках, без участия которых, считала она, настоящее исцеление недостижимо. Далее процесс шел следующим образом: пациент называл имя умершего, степень родства и незаметно для себя самого описывал личное отношение к покойному. В зависимости от услышанного Вася давал рекомендации, причем все на один лад. Отличались они только одним – характером ключевого слова: или возьми, или отпусти. В переводе на русский язык это звучало следующим образом: «Дорогая (ой) бабушка (дедушка, тетя, дядя, мама, папа и пр.) возьми (забери) мою болезнь, утопи в темных водах…» Если же речь шла о покойниках, отношения с которыми при их жизни оставляли желать лучшего, фраза несколько видоизменялась, кто-то из вышеперечисленных теперь должен был отпустить болящего и простить все обиды. О том, чтобы пациент не смог усомниться в необходимости подобного ритуала и проникся его сакральной атмосферой, Вася и Нинон тоже позаботились. Не подозревая о существовании НЛП, они тем не менее неосознанно пользовались ее приемами, постоянно подчеркивая в разговоре с клиентом, что первую часть обращения к потустороннему миру надо произнести безошибочно, не пропустив ни одного слова, именно в заданной последовательности. А вот дальше текст можно было сочинять по своему усмотрению, хоть в стихотворной форме.

Со стороны человеку непосвященному это могло показаться полным бредом, но только до встречи с Ниной Андреевной, обладающей удивительной способностью воздействия на человеческую психику. Умела! Умела она в нужный момент вставить пару-тройку знаковых имен, переводящих знахарство в «науку», – Рерих, Блаватская, Кастанеда, Бехтерев… Наверное, с тем же успехом можно было произнести слова «Грааль», «Парцифаль», «Камелот», – эффект оказался бы аналогичным. Пациент включался в работу, послушно повторяя за Васей или Нинон «сакральную» фразу, и дальше дело шло как по маслу – обозначался маршрут и давалось задание фиксировать все происходящее. Нужно ли говорить о том, что больному во время подобных «процедур» просто некогда было фокусироваться на собственных телесных ощущениях, а потому казалось, что их просто нет, а раз нет и ничего сейчас не болит – значит, нет и болезни!

Саша прошла все этапы торжественно обставленного ритуала: рассказала об отношении к бабушке, незаметно для самой себя присочинив такие нюансы, которых отродясь не существовало, старательно повторила ключевую фразу со словом «возьми» и отправилась к реке, благо идти было недалеко – метров пятьсот от вуза, где она числилась в аспирантуре. Там, на высоком косогоре, открытом всем ветрам, Александра от души разрыдалась и с облегчением отправилась восвояси, уверовав во взаимосвязь миров и собственное исцеление. К утру Саша ждала чуда. И оно не заставило себя ждать – ненавистная боль вновь грызла левое подреберье, хотя, по прогнозам Нины Андреевны, должна была стопроцентно исчезнуть. «Почему?!» – впала в отчаяние Александра и отправилась к целительнице.

Нинон, внимательно выслушав вопрос, нахмурилась. Сказала, будет думать, и уложила Сашу на кушетку. Как водится, смазала спину маслом, а потом призвала Васю. Александре стало неловко: чужой человек, мужчина, и не важно, что похож на гриб, абсолютно не важно. Но и здесь чуткая Нина Андреевна «переиграла» Сашу, сообщив, что Вася не только занимается посредничеством между миром живых и мертвых: по совместительству он прекрасный массажист, обосновавшийся в кабинете при местном обществе инвалидов. Отсылка к общественным организациям временно успокоила Александру: она выдохнула и расслабилась под Васиными руками, решив – будь что будет.

По окончании массажа перекочевали на кухню, и там Саша оказалась невольным свидетелем странных игр, происходивших между Нинон и грибоподобным массажистом. Нина Андреевна томно ухмылялась, Вася щурился, в воздухе искрило страстью… «Между ними что-то есть», – догадалась Александра и, разочарованная увиденным, удалилась, оставив их наедине.

Без сомнения, Нина Андреевна обладала властью не только над пациентами, но и над собственным помощником. Власть эта была с примесью женского деспотизма и одновременно сознательного утверждения неравенства между старшим и младшим. Надо ли говорить, что Вася был менее искушенным соперником и периодически путался в навязанных ему ролях то ли сына, то ли любовника. Впрочем, судя по всему, до сексуальных отношений между ними все-таки не дошло. Зато дошло до рукоприкладства, что и понятно: чем выше становился градус спиртного в их разгоряченных перепалкой телах, тем ниже – способность к самоконтролю. Утратив ее окончательно, Нина Андреевна на правах хозяйки, да еще старшей по возрасту, легкомысленно заявила, что совращением малолетних (а Васе, к слову, исполнилось тридцать) не занимается, и вообще – кто же на хромого и низкорослого бросится? Чудак-человек, ведь всем известно, каков поп, таков и приход, а коли поп маленький, то и приход (тут она, разумеется, гнусно хихикнула) и того меньше. Все – в точку, не в бровь, а в глаз, решил Вася, и побагровел, сжав кулаки.

– Ну, ударь, ударь. – Уверенная в собственной безнаказанности, Нинон продолжала играть с огнем, провоцируя своего визави на решительные действия: – Слабо?! – нечаянно приободрила она Васю, и тот метким ударом зарядил ей в переносицу, неожиданно для себя самого высвободившись из-под ее чар, не исключено, что под воздействием спиртного.

Рухнувшая вместе с табуретом Нина Андреевна истошно закричала, призывая на помощь домашних, остервенело предававшихся в этот момент определенного рода утехам. Но ни сын, дошедший до кульминационной точки, ни его возлюбленная на помощь ей не заторопились, потому что, во-первых, были близки к желанному завершению процесса, а во-вторых, в воплях Нинон не услышали ничего из ряда вон выходящего: на крик та переходила довольно часто. В определенном смысле вопли служили косвенным подтверждением, что она в безопасности, ибо срывалась Нина Андреевна исключительно на своих. Один только Блэк, предусмотрительно запертый молодыми на балконе, чтобы не мешал, бросался на стеклянную дверь и истерично лаял, захлебываясь, чем докучал больше соседям, нежели хозяевам, занятым своим делом.

Быстро сообразив, что помощи ждать неоткуда, Нинон бросилась из кухни прочь, Вася – за ней. Возле балконной двери они сцепились не на жизнь, а на смерть, но победа вновь оказалась на стороне Нины Андреевны, каким-то чудом умудрившейся отодвинуть шпингалет и впустить в комнату Блэка, тут же вцепившегося в Васину ногу мертвой хваткой.

– Фас! – вопила Нинон и с остервенением раздирала ногтями все, до чего могла дотянуться: проклюнувшуюся не по возрасту Васину лысину, круглые мясистые уши, упругие щеки, но тот не обращал на это никакого внимания, потому что перед ним стояла одна-единственная задача – оторвать от ноги свирепого пса. В общем, когда Мила и сын Нины Андреевны ворвались-таки в комнату, их глазам предстало душераздирающее зрелище. Кровь алела повсюду. И она, к сожалению, была такой же настоящей, как и наложенные впоследствии на растерзанную Васину ногу швы. Ехать в травмопункт для подтверждения перелома костей носа Нинон отказалась, сославшись на репутацию. Васе же, видимо, терять было нечего, поэтому он пошел туда пешком, пугая прохожих усилившейся хромотой и запекшейся на лице кровью. «Застрелю суку!» – бормотал Вася, и было непонятно, кого он имеет в виду – то ли Нину Андреевну, то ли ее мерзкого кобеля.

После случившегося Нинон выпала из процесса врачевания на пару недель, сделав исключение для одной-единственной Александры. И Саша вновь почувствовала себя счастливой: призвана!

На этот раз дверь ей открыла Мила, обладавшая, несмотря на общую миловидность, довольно грубым голосом.

– Привет, – поздоровалась она с Александрой и поплотнее запахнула драный выцветший халат, по виду напоминавший детский. – Проходи, только не пугайся.

Саша вопросительно посмотрела на Милу, но та ничего объяснять не стала, так как в глубине души считала Александру придурковатой. Просто ничем другим ее присутствие в их доме она объяснить не могла: молодая, красивая, успешная, из хорошей семьи и рядом с этой спивающейся на глазах шарлатанкой. «Дурдом какой-то», – изумлялась Мила, но молча. Боялась, что одно неверно сказанное слово – и ее заставят вернуться к отцу-самодуру, а по ней так лучше в старой исцарапанной ванне мыться, чем в отцовских хоромах по струнке ходить. Мила вообще была девушкой сообразительной, язык за зубами держать умела, а ведь было о чем рассказать! Ну например, о том, что у Ленки, дочери директрисы школы, где, между прочим, ей периодически на дверь указывали якобы за аморальный облик – сифилис на три креста, а у преподавательницы немецкого с иняза – тоже фигура известная – комком глисты в животе, отчего тот ходуном ходит… И сама Нина Андреевна не лыком шита, людей за нос водит и белым халатом прикрывается, при этом никакого медицинского образования у нее нет и в помине, только курсы экстрасенсов при городской ассоциации нетрадиционной медицины. А сынок ее, господи прости, одной ногой на тюремном дворе, всякую дурь продает и сам не брезгует… Даже ей, своей девушке, предлагал, но она, Мила, не дура, годок-другой переждет, пока ее бывшие одноклассницы получат в университетах высшее образование, откроет свое дело и свалит отсюда куда глаза глядят. Не исключено, что вообще за рубеж. К тому времени и любовь ее скукожится, и деньги скопятся, и пойдет она большим кораблем под звонкими парусами навстречу новой жизни, красивой и радостной.

Собственно говоря, на это же рассчитывала и Саша. Но если Мила делала ставку на себя, рассматривая окружающих как расходный материал, то Александра – на Нинон и ее уникальные способности. Мысли о том, что человек – все-таки сам кузнец своего счастья, у Саши, как ни странно, даже не возникало. Вот и сейчас она шла по темному коридору в предвкушении встречи с той, что выведет ее к свету как в прямом, так и в переносном смысле.

Предстала светоносная перед Александрой в довольно экстравагантном образе – в черной маске для сна, скрывавшей ровно половину лица. Видеть это на глазах у хозяйки дома, в котором генеральная уборка проводилась не чаще одного раза в три года, было странно, настолько оно не вязалось с общим укладом жизни Нины Андреевны и ее домочадцев. Согласно заведенному ими порядку, гладить белье считалось нецелесообразным, ибо все равно помнется. Одежду – тем более: надень влажноватую да иди, ляжет как нужно. Пыль протирать – себе дороже. Шерсть собачью с пола собрать – глупость несусветная, все равно нападает. Посему, если в чем и нужно соблюдать чистоту, так это в местах общего пользования – туалет, ванна, кухня. Вот уж где Нинон хлорки не жалела и лила ее так много, что запах стоял на весь дом, напоминая пациентам: их доктор с гигиеной на «ты»!

– Что, Саша, молчишь? – трагически проскрипела Нина Андреевна, не очень-то довольная затянувшейся паузой. Видимо, в глубине души Всемогущая рассчитывала на продолжительные аплодисменты.

– Я даже не знаю, что сказать, – стушевалась Александра. Она действительно не знала, что принято говорить в таких случаях – выражать соболезнования или интересоваться, что произошло. Немного подумав, Саша выбрала второе.

– Ничего не произошло, – заверила ее Нинон. – Так… издержки профессии.

Дальше, наверное, следовало уточнить, какие именно, но Александра снова не сообразила. Тогда Нина Андреевна показала рукой на место рядом с собой и, пока Саша шла к ней, с опаской поглядывая на устроившегося возле ног хозяйки Блэка, с горечью произнесла:

– Предупреждали меня – не вмешивайся. Видишь, на смерть сделано, – отступи. А я не смогла. Пожалела… – Нинон многозначительно поджала губы, немного помолчала, а потом добавила, внятно выговаривая каждое слово: – Тебя, Саша, пожалела. Смотрела на тебя, а у самой перед глазами – могила разрытая, и ты в ней. Ровно наполовину. Вытащила я тебя, Саша, а могла ведь просто глаза отвести – пей ромашку, авось поможет. И ведь говорил мне этот черт хромой («Это она о Васе», – догадалась Александра): «Не влезай, Нина. Не по зубам тебе эта нечисть! Не справишься». А я влезла. Спасибо, жива осталась… – Нина Андреевна стянула маску и бесстрашно посмотрела в округлившиеся от ужаса Сашины глаза. – Ничего… Заживет. – Она явно осталась довольна произведенным впечатлением: – Зато ты у меня как новенькая!

Смотреть на улыбавшуюся Нинон было жутковато: глаз не видно, угадывавшийся под сильнейшим отеком нос уехал куда-то в сторону, отчего и так не блещущее излишней красотой лицо стало просто зловещим.

– Страшно? – Нина Андреевна осторожно коснулась лица и поморщилась: – Не вини себя, Саша, ты ни в чем не виновата. Я знала, на что шла. И потом, знаешь, где ты у меня? – Голос Нинон дрогнул, она приложила руку к груди: – Вот здесь. В сердце. Своей ты стала…

– Спасибо вам, Нина Андреевна, – растерявшись, еле выговорила Александра, пытаясь унять странную внутреннюю дрожь.

– Не благодари, это мой выбор. – Целительница скромно потупилась. – И помни: все деньги, что я у тебя взяла, отработаю. До копеечки…

Услышав это пошловатое «до копеечки», Саша почувствовала, как ее обдало странным жаром, а потом не менее странно екнуло сердце. «На что она напрашивается? – вдруг озадачилась Александра, и трясти сразу перестало. – На комплименты или… На что?»

– Вы ничего мне не должны, Нина Андреевна. – Саша произнесла правильные слова: – Спасибо вам большое. Выздоравливайте!

Нинон громко вздохнула.

– Не уходи, – вяло попыталась удержать она Александру, на ходу соображая, какую еще пользу можно получить от ее визита, и, не найдя ничего лучшего, попросила купить себе пива: – Во рту пересохло, – пожаловалась Нина Андреевна и повеселела: день и правда складывался удачно.

Выйдя из комнаты Нинон, Саша тут же наткнулась на Милу, зашнуровывавшую кроссовки не у входной двери, а прямо посередине длинного, заставленного барахлом коридора.

– Ну что, налюбовалась? – Мила показала глазами туда, где осталась Нина Андреевна. Александра ничего не ответила. – Поди рассказывала, что упала? Неудачно… – Мила хихикнула. – Сейчас я тебе расскажу, как она упала, – прошептала та и устремилась вслед за Сашей к выходу. – Ты ее не слушай. Нигде она не падала. Это ее на днях Васек отметелил. (Александра не поверила своим ушам.) Еле разняли. Думали, ментов вызывать придется. А чё… напоролись – и в бой. – Мила тараторила не останавливаясь. – Ну скажи – дура? Сначала мужика доведет до белого каления, потом нахрен посылает. Кому понравится?

– Никому, – спешно согласилась Саша и, не дослушав Милин рассказ, выскользнула из подъезда и устремилась домой, краем глаза заметив, как в кустах отцветающей сирени прячется отлученный от дома бузотер Вася, он же главный медиум и по совместительству массажист при инвалидах. Но сейчас, прямо скажем, ей было не до него.

Дойдя до высокого крыльца, ведущего к двери с табличкой «Образцовый подъезд», Александра неожиданно передумала возвращаться домой и пошла в противоположную сторону. Миновав тихий, заросший зеленью тенистый двор, она оказалась на оживленной улице, наполненной фырканьем поднимавшегося в гору транспорта всех мастей. Эта улица не была предназначена для прогулок: тротуары лепились к стенам домов, с трудом вмещая даже одного человека, воздух бурлил выхлопными газами, но почему-то Саше хотелось находиться среди этого грохота, хотелось видеть сосредоточенные лица водителей, нетерпеливых, сбившихся в стайку пешеходов и привыкших к городскому шуму голубей, взмахивающих крыльями.

Так чувствует себя человек, выписавшийся из больницы, соскучившийся по интенсивному ритму жизни, по бытовым делам, уставшим копиться в ожидании его возвращения. Нечто подобное переживала сейчас и Александра, стремительно спускавшаяся вниз по улице, совершенно забыв, что идти нужно степенно, осторожно, словно несешь хрустальную вазу. В общем, так, как положено тяжело больному.

Впереди, за огромной стелой, воздвигнутой в честь победы в Великой Отечественной войне, блестела река, почему-то не синяя, а голубовато-белая, как зеркальная лента с прихотливым изгибом. Отсюда, сверху, казалось, что до нее рукой подать, но Александра знала: это иллюзия – до воды километров десять, а то и все пятнадцать. Выросшая в этом городе, Саша изучила непостоянный нрав реки и знала, как легко та меняет свое обличье. Например, за стелой она являлась наблюдателю уже не как узкая лента, а как огромная ртутная капля, на поверхности которой можно было рассмотреть опрокинутое небо с плывущими по нему облаками. Александра знала поблизости пару заповедных мест, откуда река вполне могла сойти за море, потому что другого берега не было видно: сплошная бескрайняя синева со свинцовыми промоинами. У тех, кто в городе оказывался впервые, дух захватывало! Большая вода! Почему же она, Саша, так быстро привыкла к уготованному ей с рождения чуду и не замечала этой божьей красоты?!

Александра остановилась: действительно, когда в последний раз она смотрела на реку? Нахмурившись, вспомнила: не так уж и давно, может быть, пару недель назад, по Васиному наущению… Мысль о проведенном ритуале заставила ее отвлечься от раскинувшегося перед ней великолепия. И эта же мысль запустила в ее сознании процесс внутренней ревизии, пока еще хаотичный, но достаточно интенсивный для того, чтобы обнаружить расхождение между воображаемым и реальным. «Будешь у меня как новенькая», – крутились в Сашиной голове слова Нины Андреевны. «Как новенькая…» – повторяла про себя Александра, спускаясь в подземный переход, ведущий к стеле. Она шла, не разбирая дороги, не обращая внимания на попадавшихся навстречу людей, не чувствуя мерзкого запаха плесени и впитавшейся в бетон мочи, шла, словно в вакууме, не ощущая собственного тела. Но оно тем не менее верно служило своей хозяйке, не оттягивая на себя драгоценного внимания человека, озабоченного одной-единственной целью – найти свой путь. А вот насколько долгим он будет, можно было только догадываться…

Перед Сашиными глазами всплывали разные эпизоды ее бурного «романа» с Нинон, почему-то прежде не казавшиеся ей столь циничными и пошлыми. Их было много. Невероятно много! Оказывается, память Александры была набита ими до отказа. Вот, например, окруженная подвыпившими подругами Нина Андреевна щедро делится секретами пациентов, предупреждая, что вот из этого, именно из этого стакана пила Ленкасифилитик, три креста, директорская дочка, так что осторожно, смотрите, за что хватаетесь. А вот на этом месте (Саша зажмурилась, представляя, как Нинон тычет в одну из табуреток указательным пальцем), сидел сам Тюлюбей, директор рынка, «непромытый чурка», на руках – проказа, сделано потому что, больно уж место хлебное, потому и дочь-наркоманка, но помочь нельзя и не надо, все равно скоро сдохнет… «И поделом!» – громыхнули в ушах Александры ужасные слова Всемогущей. А следом за ними всплыл образ маленькой, щупленькой Лидуси, медсестры заводского профилактория, стриженной под мальчика и выглядевшей, как состарившийся мальчик: узенькие джинсики, клетчатая рубашонка, крупные мужские часы на левой руке, за ремешком которых прятался фрагмент частично сведенной татуировки «Н». Эта неопределенной ориентации женщина служила Нине Андреевне столь самоотверженно, что даже Мила воспринимала ее как служанку и обращалась к ней на «ты», подтрунивая, что та никогда не носит женского платья. «Хочешь, я тебе свое подарю?» – веселилась Мила, а Нинон, снисходительно поглядывая на ее выходки, журила Лидусю за то, что та даром теряет время, откладывая смену пола: «Ладно, Лидка, здесь все свои. Ты кто? Мэ, – мычала Нина Андреевна, – или жо?» И тогда Лидуся становилась багровой, седенькая головка ее начинала от возмущения потряхиваться, а руки суетно нащупывали крошки на столе.

– Как тебе, Нина, не стыдно? – дрожащими губами произносила она и пулей вылетала из квартиры, приговаривая, что больше «никогда, ни ногой, ни за что!». Но стоило Нине Андреевне позвонить ей и пожаловаться на свою горькую жизнь, на одиночество в толпе и непонимание в доме, как Лидуся бежала по хорошо знакомому адресу сломя голову с сумкой, набитой пучками лечебных трав, банками домашних консервов, рулонами марли и упаковками одноразовых шприцев. И не существовало такой силы, которая могла бы остановить ее, потому что в этот момент Лидуся ощущала себя такой счастливой, что даже глупые Милины шутки отскакивали от нее, как пули от бронежилета.

Кстати, о Миле. А разве по отношению к ней Нина Андреевна была воплощением чести и достоинства? В присутствии подруг Нинон за глаза называла ее белошвейкой, недвусмысленно намекая на функцию, которую Мила выполняла при ее сыне.

– Я так Милкиному отцу и сказала, – гордилась собой Нина Андреевна, – чем в подъезде на полу заразу собирать, лучше дома, под присмотром. Все равно же трахаются.

– Так прямо и сказала? – На фоне подруг Нинон выглядела невероятно раскрепощенной и современной.

– Так и сказала! – Нина Андреевна млела от собственной исключительности. – Зря, что ли, в дворянских семьях мальчиков девственности лишали белошвейки да горничные? Знали родители, что делали…

«Какая мудрая!» – с восхищением тогда думала о ней Александра, незаметно для себя подменяя цинизм Всемогущей толерантностью. Может быть, поэтому и не показались ей странными, в сущности, бестактные вопросы о характере ее интимной жизни:

– Как у тебя с мужем? – по-врачебному деловито интересовалась Нинон, тыкая никелированным стерженьком вдоль Сашиного позвоночника: – Хватает тебе? (Александра что-то бурчала.) – Дыра у тебя вот тут, – она похлопывала Сашу чуть ниже поясницы, – энергии мало. Видимо, не ахти он у тебя?

– Не ахти, – соглашалась Александра, хотя еще этой ночью ее все устраивало.

– Любовника ищи, – советовала Нина Андреевна, считая себя в делах сердечных крупным специалистом. – Когда в матке дыра, жизненная энергия правильно циркулировать перестает и возникает онкология: сначала нулевая – миомы, кисты, ну а потом…. Потом – сама понимаешь… Так что белошвейка наша не дура, – глумливо ухмылялась Нинон и продолжала оздоравливать Сашу, навязывая той мысль о необходимости связи на стороне.

Мало того, она даже предложила ей прекрасную кандидатуру с не менее прекрасной характеристикой: три языка, экстрасенсорные способности, финансовая состоятельность, высокий интеллект и полная конфиденциальность. На поверку кандидатура оказалась человеческим огрызком по имени Игорь с огромными амбициями и нечленораздельной речью, которая со стороны вполне могла показаться иноязычной. Проверить экстрасенсорные способности у Александры не получилось, зато лицезреть финансовую состоятельность вполне – на столе располагалась коробка «Птичьего молока» и бутылка «Рябины на коньяке». Через двадцать минут вялой беседы в присутствии Нины Андреевны, организовавшей смотрины, Саша ушла, похихикивая, так и не обнаружив в действиях Нинон ничего предосудительного, хотя, если вдуматься, со стороны это выглядело самым настоящим сводничеством. Но догадалась Александра об этом только сейчас. Догадалась и опешила: зачем соглашалась?! Зачем соглашалась с тем, в чем не было никакого прока и самое главное – правды?! «Трехпалая киста» на поджелудочной, «разрытая могила», «бабка – ведьма, мать твою не любила, ей сделала, а тебе перекинулось»… «Какая ведьма?!» – пронеслось в Сашиной голове, и вокруг стало так тихо, словно во всем мире разом взяли и выключили звук.

Неожиданно наступившая глухота Александру нисколько не напугала. Наоборот, наблюдать за обеззвученным миром было невероятно занимательно: бесшумно шевелились верхушки деревьев, переговаривались люди, поднимавшиеся по лестнице, ведущей от Вечного огня к смотровой площадке, как в немом кино, по мосту через реку двигался поезд… Саша улыбнулась: перед ней простирался знакомый мир, звуковая память о котором прочно укоренилась в ее сознании. Уверенная, что звуки живут в голове отдельно от изображения, Александра весело зажмурилась, но уже через секунду запаниковала. Тьма, залившая мир, оказалась живой и липкой, она словно втягивала в свое бездонное нутро все, когда-то имевшее очертания. «Что угодно, лишь бы не слепота!» – взмолилась Александра, готовая принять и глухоту, и обездвиженность, и этот дурацкий рак, черт бы его подрал!..

– Глаза разуй! Стоит тут посреди дороги, ни пройти, ни проехать… – раздалось у нее под ухом, и Саша очнулась: недовольная тетка невероятных размеров стояла рядом и, пытаясь унять одышку, с негодованием взирала на реку. – Тоже мне! Большая вода! – Усмехаясь, она скривилась. – Точно не море! Река как река! Обыкновенная…

«Необыкновенная», – не согласилась с ней Александра, но вслух ничего не произнесла – просто сделала шаг в сторону. Тетка презрительно смерила ее взглядом:

– Один дурак скажет, другой – повторит. И пошло-поехало. Никому не верь, дочка. – Голос ее неожиданно потеплел. – Ни-ко-му! Ни свату, ни брату… Только себе! Поняла?!

Саша опешила. А тетка, переваливаясь с ноги на ногу, пошла своей дорогой, даже не догадываясь о том, насколько к месту прозвучали ее слова, сказанные в порыве раздражения.

«Как же я могла?!» – остолбенела Александра и как завороженная уставилась на воду, растекшуюся далеко внизу огромной зеркальной каплей. Мир вокруг нее по-прежнему жил своей привычной жизнью. Но вместе с тем он жил и для нее в том числе. И как только Саша это поняла, к ней вернулся ровный ритм ее сердца, зазвучавший в унисон с шелестом листьев, хлопаньем флагов возле Вечного огня и перестуком колес.

Домой она вернулась поздно вечером, странно спокойная и сосредоточенная. Ужинать не стала. Сразу легла, сославшись на усталость, попросила отключить телефон.

– Меня нет!

– Для всех? – уточнил муж.

– Для всех, – подтвердила Александра и добавила: – Для нее тоже.

Саша отлежала в больнице ровно две недели. И с поджелудочной, и с маткой у нее все оказалось в полном порядке.

– Косвенные признаки перенесенного панкреатита, – продиктовал медсестре врач УЗИ и вытер пеленкой датчик.

– Тогда почему болит? – лениво поинтересовалась Александра, поднимаясь с кушетки.

– Фантомные боли, – без тени улыбки произнес доктор и пригласил следующего.

– И что делать?

– Дело, – посоветовал тот и тут же забыл о Саше.

* * *

Нина Андреевна звонила Александре по несколько раз на дню, но та была непреклонна и к телефону подходить отказывалась. Занималась делом – осваивала разные техники оздоровления, начиная с дыхания по Бутейко и заканчивая голоданием. Параллельно работала над диссертацией, установив себе ежедневную норму – пять страниц научного текста. Ни о каких экстрасенсах, целителях, знахарях Саша больше знать не хотела и, встретив Нинон во дворе, сухо здоровалась и проходила мимо. Нина Андреевна сочла Александру неблагодарной и стала вынашивать план мести, периодически подсылая к своей прежней пациентке лазутчиков в лице то Милы, то преданной Лидуси. А потом неожиданно успокоилась и отступила, удостоверившись в том, что денег назад никто не требует и к уголовной ответственности не привлекает. Сашина семья ввела мораторий на все темы, связанные с Нинон, и стерла Всемогущую целительницу из коллективной памяти рода. То же самое сделала и Нина Андреевна, а позднее ей вообще стало ни до чего – посадили сына, сдох Блэк, в неизвестном направлении испарилась красавица Мила, неблагодарная белошвейка, не испугавшаяся проклятий и решившая идти своим путем.

Да… и еще – отец Герман по-прежнему служит в Свято-Троицкой церкви, а у Тюлюбея, как и предвещала Нинон, от передозировки умерла дочь. А вместе с нею исчезла с его рук проказа, о чем тут же стало известно влиятельным лицам города. Может быть, поэтому к подъезду Нины Андреевны до сих пор приходят люди с измученными страданием лицами и стоят подолгу, не решаясь войти?

Content

Татьяна Булатова
Большое сердце маленькой женщины

Здравствуй, Танька

Бешеной кошке семь верст не крюк

Большая вода