Валовой Дмитрий Васильевич

Поиск (Экономическая повесть)

Д.В. Валовой.

ПОИСК

(Экономическая повесть)

Доктору экономических наук, профессору

Лапшиной Генриетте Евгеньевне

посвящается

От автора

В период работы начальником планового отдела строительно-монтажного управления я был студентом-заочником экономического института. Вечерами и по выходным дням на лекциях, семинарах и со страниц учебников меня учили: чем дешевле выпускаемая продукция, тем лучше! В одной из наших аудиторий на плакате крупным шрифтом было начертано популярное в те годы положение: «Себестоимость – зеркало работы наших предприятий!» А днем на работе я на каждом шагу убеждался в обратном: чем дороже выпускаемая продукция, тем лучше показатели работы коллектива!

Учитывая, что планы ежегодно увеличивались от достигнутого уровня, нам, как и многим нынешним строителям, вечно не хватало объема выполненных работ для выплаты зарплаты, фонд которой определялся по среднепотолочному методу в процентах к валу. И мы вынуждены были искать пути искусственного удорожания стоимости объектов в рамках «закона». О приписках тогда не могло быть и речи: за них можно было поплатиться не только Колымой, но и головой. О некоторых путях «законного» накручивания объема в рублях без увеличения реальной продукции рассказывается в предлагаемой повести. В этой связи хочу сказать, что в ней нет выдуманных примеров или фактов. Все они взяты из моей личной практики, или же я с ними сталкивался в процессе своей научной и журналистской деятельности.

В самом начале поиска мое воображение особенно поразило многократное включение в объем производства одной и той же продукции. Известно, что прежде чем железная руда и сопутствующие ей компоненты превратятся в трубы и поступят на нефтепромыслы, по технологии проходят минимум 3 – 4 разных предприятия. И на каждом из них их стоимость нарастающим итогом вместе с транспортными расходами включается в объем валовой и товарной продукции. Но это еще не все. Трубы после отработки своего срока демонтировались и отпускались по нарядам заводу, который изготавливал из них опоры для линий электропередач и телефонной связи. Эти опоры мы получали с завода и устанавливали на соответствующих объектах. И таким образом стоимость труб еще трижды включалась в объем производства – в организациях, демонтирующих их, на заводе и в строительно-монтажном управлении. Когда у нас в тресте возникли серьезные трудности с планом, по независящим от нас причинам, и все попытки добиться реального задания не увенчались успехом, то у нас не оставалось иного выхода, кроме, как это описано в повести, создания цеха легких металлоконструкций, который на законном основании позволял в четвертый раз включать стоимость труб в объем выполненных работ…

Сколько таких повторов совершают предметы труда, тогда я, конечно, не знал. Теперь знаю. В среднем 5 раз!

Первоначально я думал, что парадоксы, о которых рассказывается в повести, присущи только строительным организациям. Затем на примере электромеханического завода убедился, что на заводах среднепотолочный метод планирования расцвел еще более пышным цветом. Рабочий, занятый в цехе металлоконструкций на изготовлении опор и будок для электроподстанций, с учетом стоимости труб и металла давал для плана за смену от 300 до 900 рублей. В механическом же цехе рабочий более высокого разряда, нарезавший болты и гайки, давал вала в 50 – 100 раз меньше, а платить ему, конечно, надо больше. Заводу же фонд зарплаты планировался 20 процентов к валу в среднем. Поэтому если удельный вес продукции механического цеха увеличивался, а по заводу объем оставался прежним, то средств на зарплату не хватало. В результате надо было искать выход, что-то придумывать…

В этих условиях о снижении себестоимости, которая в конечном счете вела к уменьшению вала, можно было только говорить или мечтать. Зеркалом работы предприятий и отраслей служил вал, который более чем в два раза превышает стоимость совокупного общественного продукта. Поиски «выходов» и «придумывания» путей выполнения плана и обеспечения коллектива зарплатой заканчивались, как правило, накручиванием объема в рублях без увеличения реальной продукции, и в результате зеркало получалось кривым. Поэтому стоимостные показатели и расчеты на базе валовой (товарной) искажались, как в кривом зеркале.

Все это постоянно наводило меня на грустные размышления: кто это придумал? зачем? кому нужна такая липа? У меня невольно возникало тревожное чувство: неужели это накручивание объема в рублях, ни на грош не увеличивающее потребительные стоимости общества, а зачастую связанное с расточительством национального богатства, соответствует марксизму-ленинизму?

В процессе поиска ответов на волнующие меня вопросы я с огромным удовлетворением все больше и больше убеждался, что увеличение объема производства в рублях без соответствующего роста реальных потребительных стоимостей противоречит марксистско-ленинской теории и экономической политике нашей партии…

Однажды после выступления на конференции в Институте экономики Академии наук СССР ко мне подошел академик К.В. Островитянов и полушутя сказал:

– Слушал вас внимательно, и вот подумалось: Валовой против валовой!.. Не совсем хорошо получается, вам не приходила мысль изменить фамилию?

– Нет, – в тон собеседнику отвечал я. – Фамилия меня вполне устраивает. А вот вал, этот «Карфаген», должен быть разрушен!

Этот разговор состоялся в период экономической дискуссии, предшествовавшей экономической реформе 1965 года. Не отрицая положительного влияния этой реформы, скажу, что в целом она надежд не оправдала. Почему? Обстоятельный ответ на этот вопрос требует специального исследования. Но коротко, на мой взгляд, можно ответить так. Это произошло прежде всего потому, что реформа строилась на базе затратных методов хозяйствования, то есть сохраняла «кривое зеркало». Формально валовая продукция вместо основного директивного показателя стала расчетным. Основным оценочным показателем стал объем реализованной продукции. Что представляет собой реализация?

Объем реализации – проданный вал! Валовая, товарная и реализованная продукции – это родные сестры. Между ними нет принципиальных различий, так как все они включают повторный счет стоимости прошлого труда. Поэтому показатели и расчеты от эффективности и сбалансированности, которые производятся на их базе, отражаются как в кривом зеркале. При этом следует подчеркнуть такой факт. Объем реализации определяется в текущих ценах, а динамику объема производства и уровня производительности надо определять в сопоставимых ценах. Поэтому темпы роста производства и производительности труда определялись на базе валовой (товарной) продукции. На их же основе планировался и фонд зарплаты. Иначе говоря, вал по-прежнему оставался «метром» для экономики. Развитие специализации и кооперирования вело к тому, что этот измеритель объема производства и уровня производительности труда подобно резиновому метру растягивался все сильнее и сильнее. А принцип планирования от достигнутого уровня ускорял и обострял процесс накручивания рублей. Иначе говоря, господство вала в процессе реформы еще больше усилилось, что вело к обострению противоречия между личными и коллективными интересами предприятий и отраслей, с одной стороны, и общества в целом с другой.

Решительное и действенное наступление на затратные методы хозяйствования началось после апрельского (1985 года) Пленума ЦК КПСС.

В докладах и выступлениях Генерального секретаря ЦК КПСС М.С. Горбачева определена стратегия кардинального ускорения научно-технического прогресса. Он четко заявил: «Затратный путь развития экономики обрекает страну на застой» – и предложил смело устранить все отжившее, чтобы в полную силу заработал противозатратный хозяйственный механизм: «Нам предстоит, – говорится в его выступлении перед ленинградским партактивом, – большая перестройка умов хозяйственников в этом отношении. Ведь зачастую думают не о национальном богатстве, не о его натуральном выражении, а о том, чтобы изделие было подороже, чтобы в нем было накручено побольше, чтобы одну и ту же вещь внутри объединения погонять и накрутить „вал“. В результате „вал“ в денежном выражении растет, а товаров, изделий, техники не хватает. А нам-то нужны соответствующее оборудование, конкретные потребительские товары».

На XXVII съезде партии предложено изменить направленность хозяйственного механизма, преодолеть его затратный характер, нацелить на повышение качества и эффективности, ускорение научно-технического прогресса. Стратегический курс на более полное удовлетворение потребностей общества с наименьшими затратами всех ресурсов нашел отражение и в новой редакции Программы партии. В Политическом докладе XXVII съезду говорится, что сейчас ситуация такова, что ограничиться частичными улучшениями нельзя – необходима радикальная реформа.

Дело в том, что в период экстенсивного развития экономики увеличение выпуска продукции происходит за счет строительства новых предприятий и роста числа рабочих и служащих. Поэтому рост затрат тогда был необходимой предпосылкой получения намеченных результатов. Переход на интенсивный путь развития принципиально меняет ситуацию. Ныне мы располагаем огромным производственным потенциалом и имеем реальную возможность при тех, а порой и при меньших затратах увеличивать выпуск необходимой продукции. В беседах нередко приходится слышать опасения, что-де, мол, исключение суммы повторного счета из объема производства может привести к падению темпов роста нашей экономики. Наоборот! Расчеты показывают, что переход и изменение темпов роста производства и производительности труда на базе показателей, исключающих повторный счет стоимости прошлого труда – чистой и условно чистой продукции, при прочих равных условиях могут быть на один-два пункта выше. Это объясняется тем, что база вала слишком раздута и крутизна подъема стала более тяжелой и расточительной.

В процессе подготовки и осуществления «радикальной реформы» исключительно важно учесть опыт предшествующих лет. В предлагаемой повести в историческом аспекте рассказывается о поиске наиболее эффективных методов хозяйствования и показателей планирования и оценки работы производственных коллективов в 50-е и 60-е годы. В ней широко использованы материалы экономических дискуссий того периода. Из большого круга вопросов этой сложной и многогранной проблемы мы старались отобрать такие, которые представляли бы интерес и практическую значимость для решения актуальных проблем, вытекающих из документов апрельского (1985 года) Пленума ЦК КПСС и XXVII съезда партии. Иначе говоря, мы стремились отобрать вопросы, о которых М.С. Горбачев сказал:

– Вот уже много лет мы ходим вокруг проблем глубокой перестройки системы планирования и управления, всего хозяйственного механизма. Мы примеряемся, как лучше к ним подступиться. Но реального продвижения вперед мало. Мешают, по-видимому, боязнь ошибиться, пойти на решительные действия, а порой и явный консерватизм. И сегодня мы сталкиваемся, по существу, с теми же проблемами, которые возникали десятилетия назад, но стали более острыми…

Эта мысль получила дальнейшее развитие на январском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС. Характеризуя суть перестройки в экономике, на Пленуме отмечалась необходимость решительного преодоления застойных процессов, слома механизма торможения и создания эффективного механизма ускорения социально-экономического развития общества.

Автор стремился, насколько это возможно, изложить сложные экономические вопросы простым языком. В какой мере это удалось – судить вам, дорогие читатели.

Пользуясь случаем, мне хотелось бы выразить сердечную благодарность академику Виктору Михайловичу Глушкову, члену-корреспонденту Павлу Григорьевичу Буничу, доктору экономических наук, профессору Евгению Константиновичу Смирницкому, кандидату экономических наук Олегу Михайловичу Юню, писателям – Сергею Александровичу Абрамову и Юрию Александровичу Жукову, высказавшим немало полезных советов и пожеланий. Хотелось бы также поблагодарить участников творческого обсуждения журнального варианта повести в научно-экономическом обществе Госплана СССР.

После выхода в издательстве «Молодая гвардия» журнального варианта повести в «Литературной газете», «Комсомольской правде», «Огоньке» и ряде других периодических изданий на нее были опубликованы рецензии и, кроме того, в мой адрес поступило много писем читателей. В них высказано немало добрых слов и пожеланий, которые учтены в процессе завершения предлагаемых двух книг повести. Поэтому я испытываю большую потребность сказать огромное спасибо авторам официальных рецензий и писем за столь высокую оценку моего скромного труда и добрые советы и пожелания.

КНИГА ПЕРВАЯ.

ПРИОБЩЕНИЕ К ПОИСКУ

Забор для… зарплаты

Проходя мимо «Девичьей башни», Татьяна рассказала связанную с ней историю:

– Когда дочери Ширваншаха, запрятанной в дальнем горном замке, исполнилось семнадцать лет, отец-шах стал добиваться ее любви. Узнав, что жених приходится ей отцом, она поставила перед «женихом» условие: построить самую высокую башню на берегу седого Каспия. Когда сооружение было готово, она поднялась осмотреть его и бросилась вниз… Ныне башня стала частью старой крепости «Ичери-Шехер» – лабиринта узких улочек, переулков, тупиков, застроенных домами с плоскими крышами. В центре крепости впечатляюще разместился «Дворец Ширваншахов» – комплекс уникальных сооружений пятнадцатого века с богатыми восточными орнаментами. Особенно запоминаются удивительные по красоте мечети, минареты… Видите, как часовые стоят!

«Она так и осталась девчонкой», – подумал Васильев, вслушиваясь в звонкий голос спутницы, увлеченно жестикулирующей руками.

– Вам, видно, совсем неинтересно слушать про «Девичью башню», – заметила Татьяна рассеянность Васильева. – Тогда с меня хватит. Расскажите о себе.

– Уж если что и неинтересно, так это слушать мою биографию…

– И все-таки я слушаю.

Васильев задумался и после небольшой паузы продекламировал:

В блокадных днях мы так и не узнали:

Меж юностью и детством где черта?

Нам в сорок третьем выдали медали,

И только в сорок пятом – паспорта.

– Это, по-моему, стихи Юрия Воронова?

– Ты не ошиблась, мальчишкой он перенес ленинградскую блокаду, потерял родных и близких… Его замечательная «Блокада» просто потрясает… А мои «блокадные дни» проходили в самом пекле Сталинграда. Здесь я впервые понюхал пороху, здесь обжег себе крылья… После госпиталя попал в части Советской Армии, находящиеся в Иране, служил там до самого их вывода, насколько помнится, в первый послевоенный год. И снова юг… Закавказье.

– Остальное я почти знаю, – тронула его руку Татьяна. – Потом вы, Александр Александрович, поступили на заочное отделение Всесоюзного экономического института имени Карла Маркса, где познакомились с молодым преподавателем…

– Татьяной Федоровной Николаевой…

– Которую вы теперь уже смело провожаете домой… – весело добавила Татьяна.

– Что вы, что вы, – смутился Васильев, – совсем даже несмело, хотя по годам мы с вами и ровесники. А вот по делу. По делу вы далеко оставили нас, фронтовиков, позади.

– К тому же теперь перед вами не просто юная вузовка, а начальник финансового отдела треста Кавказнефтеэлектромонтаж! Вот такая шишка на ровном месте! – рассмеялась Татьяна.

– Ого! И когда вы успели?

– Пока вы воевали…

После демобилизации Васильева Татьяна приняла деятельное участие в его трудоустройстве. Тресту требовались экономисты, и она представила его начальнику планового отдела треста Церцвадзе.

Когда Васильев в назначенный час постучался в кабинет Ноны Георгиевны Церцвадзе, из-за стола приветливо поднялась приятной наружности женщина лет тридцати: типичные грузинские черты лица, плавные движения рук, ровный строгий тон обращения.

После нескольких приветственных фраз Церцвадзе сразу перешла к делу:

– Сейчас вы пойдете в отдел кадров, потом – к управляющему трестом. Вы можете решать по-своему, но я вам не советую идти в директора автобазы… Да, да… Сначала вам предложат автобазу. Здесь, как только увидели ваши документы и узнали, что вы капитан, бывший командир автороты, в один голос сразу и выдохнули: вот кто порядок наведет нам на автобазе! Она у нас одна, а СМУ много, и каждый день идет дележ машин. Последнее слово всегда за управляющим или главным инженером треста, а все шишки валятся на голову директора базы. Если хотите стать настоящим экономистом, мой вам совет, не беритесь за гаражные дела…

Церцвадзе оказалась права: управляющий трестом, Мамед Абасович Рустамов, начал разговор с предложения стать директором автобазы, с самостоятельной руководящей работы.

– Какой из меня руководитель? – улыбнулся немного наигранно Васильев. – Сначала в подчиненных надо походить. К тому же я заочник, изучаю экономику…

– А разве директору автобазы не полагается знать экономику? – все более твердо вел свою линию управляющий.

Может быть, Васильев и сдался бы, спасовал перед напором Рустамова, но тут в кабинет уверенной походкой вошел полноватый, приземистый мужчина – он-то и помог разрешить спор. Послушав немного разговор, вошедший поднялся со своего стула и протянул через стол Васильеву крепкую шершавую ладонь, представился:

– Перхов Федор Александрович, начальник шестого СМУ. Мамед Абасович, – обратился он к управляющему, – уж если человека тянет чистая экономика, отпустите его ко мне – у нас должность начальника планового отдела свободна…

– И надо же тебе именно сейчас заявиться в кабинет, – проворчал беззлобно Рустамов.

Когда все решилось, Васильев зашел к Церцвадзе. Ему хотелось первой известить ее о своем назначении, ведь она теперь стала в какой-то мере его «опекуном».

– Поздравляю, – тепло пожала руку Нона Георгиевна. – Хотя и хлеб плановика о-ох какой нелегкий! Но тем не менее я бы тоже на вашем месте пошла только в СМУ. Работа там живая, интересная. Вы сделаете немало наблюдений, самостоятельных выводов, что-то впервые оцените, полюбите, а против чего-то восстанете.

Она как в воду смотрела: уже вскоре одно обстоятельство завладело всем его существом.

По курсу «Экономика строительства» Александр отлично усвоил главные задачи подрядных строительных организаций: своевременно сдавать объекты, снижать стоимость работ. Но на практике он скоро почувствовал: следуя этим целям, СМУ попадет в незавидное положение. Оказалось, что из всех планово-экономических показателей самый важный, самый главный – объем строительно-монтажных работ в рублях. Правило такое: чем больше вал, тем лучше!

В первые месяцы работы начинающему плановику много помогал Перхов. И ценил Васильев не только его практические советы, но и моральную поддержку в нелегких поисках истины, поисках соответствия между необходимостью и действительностью. Своими шутками-прибаутками начальник СМУ будто давал понять новичку: дерзай, брат, может быть, до чего путного и докопаешься, а я пока буду план-батюшку делать. Почти всякий раз при виде озабоченного лица начальника отдела Перхов произносил свой классический вопрос: «Не нашел еще потерянного звена? Икс-игрек есть, а зэта нету?»

По-настоящему серьезно относился к недоразумениям пытливого экономиста старший инженер проектно-сметного института объединения Кавказнефть Владимир Борисович Баулич. До назначения Васильева он работал в СМУ по совместительству. Зная неопытность нового начальника планового отдела, Владимир Борисович добровольно взял на себя опеку и подолгу объяснял Александру много такого, чего в учебниках не встретишь, а на практике не обойдешь…

Однажды, подытожив работу управления за месяц, Васильев обнаружил, что строители набрали по валу сто десять тысяч рублей. Фонд зарплаты был запланирован из расчета двадцати процентов от объема строймонтажных работ, то есть он исчислялся суммой в двадцать две тысячи рублей. Однако нарядов к оплате, что были приняты управлением, оказалось больше, чем предусматривал фонд зарплаты, на четыре тысячи рублей. Для их получения надо выполнить дополнительно работ ни много ни мало на двадцать тысяч рублей! Вот такое уравнение выпало Александру: вроде бы все просто, все известно, все налицо, а экономическое равновесие отсутствовало.

Пришлось обратиться за помощью к Бауличу. Тот попросил показать ему акты на выполненные работы. Когда через пару дней Васильев внимательно изучил документы, он не поверил своим глазам: не увеличивая физического объема выполненных работ, Баулич повысил их стоимость ровно на двадцать тысяч рублей – на столько, сколько требовалось.

Оказалось, он взял сразу несколько ценников (благо, их было тогда предостаточно: общие и порайонные, региональные и пообъектные, и т.д. и т.п.) и умело их применил. Ориентировался Владимир Борисович в бумажном море легко – сам составлял большинство ценников, и поэтому в дело пошли самые выгодные расценки. Более того, Баулич на вполне законном основании применил два или три каких-то коэффициента. Васильев же о них и не подозревал…

– Как же так могло случиться? – недоумевал он. – Я дважды проверял наряды. Все работы, что указаны в них, соответствуют действительности.

Баулич поневоле снисходительно глянул на Васильева:

– Очень просто: пока что в практике нашего треста тот объем, который вы выполняете по нарядам, и план по труду не стыкуются. Как говорится, в огороде бузина, а в Киеве – дядька.

– Ну и ну! Ведь фонд зарплаты планируется для того, чтобы мы выполняли не любую работу, а именно ту, что указана в сметах. Все же считается, пересчитывается. Так я понимаю?

– Не совсем так. При нынешней практике перерасходы порой неизбежны. А случается и наоборот – экономия, что также не большая радость для строителей.

– Позвольте, но почему же это происходит? – искренне изумился Васильев.

– А вот попытайся вникнуть в самую суть. Какой фонд зарплаты установили на текущий год вашему управлению?

– Двадцать копеек на рубль объема выполненных работ.

– Словом, в размере двадцати процентов, так? А вы подумали, откуда взялась эта цифра? Чем она обоснована? Какую связь имеет с теми работами, которые вы будете выполнять? Самую отдаленную, прямо скажем. Ведь в декабре прошлого года, когда управлению устанавливались эти двадцать процентов, мы еще не знали и половины – я подчеркиваю, по-ло-ви-и-ны! – объектов, на которых придется работать. Уловили? К примеру, о линии электропередачи, которую вы сейчас форсируете, не было и разговора. А коль точный объем работ неизвестен, установить заранее реальную трудоемкость практически невозможно.

Васильева удивила простота его логики. Но почему именно двадцать процентов, почему не восемнадцать и не двадцать пять?

– Эта цифра, как правило, определяется по среднепотолочному методу с оглядкой на достигнутый уровень, – начал объяснять Баулич. – В прошлом году в плане значилось двадцать два целых пять десятых процента, а фактически составило двадцать два. Вот эти-то две двойки и послужили базой, которую затем преспокойно снизили, округлили до двадцати, учитывая предполагаемый рост производительности труда. Но трудоемкость бывает разная – месяц на месяц, как известно, не приходится. Когда вы тянете дорогой медный провод (а стоимость его включается в объем работ), то объем получается солидный, расход же зарплаты мизерный – два-три процента к объему. А вот при монтаже оборудования – другая картина: цена оборудования не учитывается, и расход зарплаты в этом случае составляет восемьдесят – девяносто пять процентов к объему, а на земляных работах и все сто процентов.

Обычно земляные работы выполняет генподрядчик, но в наших условиях мы делаем это сами. Пойми: чем дороже под рукой материалы, тем легче «набирать» объем работ в рублях, а значит, и зарплату. Хотите ли вы этого, не хотите, вы должны внимательно следить в течение всего месяца, набирается ли нужный объем работ. Увидели, что недостает для начисления зарплаты – срочно ищите выгодные работы. Но если у вас их открылось слишком много, берегитесь экономии зарплаты. Покажите в актах лишь нужный объем. Остальное придерживайте на черный день, ибо сэкономленные в этом месяце средства в следующем уже не засчитываются, а, стало быть, пропадают…

Случай с «потерей» двадцати тысяч рублей, что чуть было не привел к большим потерям в заработке строителей, стал для Васильева своего рода показательным уроком. Мало-помалу он привык к экономическим изощрениям, хотя в душе протестовал против них. Но что поделаешь – вся отрасль так живет! Теперь он твердо усвоил жесткое правило действительности: есть объем работ в рублях – будет и план, и зарплата. А там, гляди, и премии, и благодарности…

Все чаще СМУ стало применять более дорогие, чем в проекте, материалы. «Обоснований» для этого находили предостаточно. Дешевое брали лишь тогда, когда не было дорогого. В конечном счете все усилия сводились к «набиранию» зарплаты. Случалось, что ситуация и сама по себе складывалась благоприятно (управление получало выгодные работы), тогда перед экономической службой вставала забота иного порядка: надо было часть выполненной работы оставить про запас. Кто гарантирует, что следующий месяц будет похож на этот?

Васильев заметил и такую закономерность: в начале месяца основные силы направлялись на незаконченные объекты (в обиходе их называли «бросовые»). Таких всегда набиралось немало, руки до них в напряженные будни, как правило, не доходили, потому что были они попросту невыгодными. Для плана, по сути дела, ничего не значили, а из фонда зарплаты пожирали девяносто, а то и все сто процентов выполненного объема. Но тем не менее пусковые стройки, хочешь ты того или нет, надо было как-то завершать, сдавать. Вот и заканчивали объект с горем пополам, возились с ним до середины месяца. А потом экономисты начинали прикидывать, как складывается вал, и сопоставлять его с потребностью в зарплате. Нередко обнаруживалось: управление снова «горит». Тогда бригады спешно покидали пусковые объекты и сосредоточивались там, где в считанные дни можно было с меньшим напряжением набрать побольше «очков». Достигнув этой цели, строители в тихую пору первой декады нового месяца вновь появлялись на «бросовых» объектах.

Теперь Васильев окончательно выяснил для себя, почему не везет большинству объектов, почему не сдаются годами уже почти законченные новостройки. Хотя, казалось бы, вся эта затяжка, все эти перестановки людей, техники, ресурсов проводятся без надобности и корысти… Делается это во имя обеспечения фонда заработной платы, о премиях в такие моменты не думают.

Все, казалось, шло благополучно, по единожды заведенному порядку. И все же спустя некоторое время в управлении произошло нечто такое, что заставило искать новый выход…

•

В конце сороковых годов в пятистах километрах от Закавказска открыли богатейшее нефтяное месторождение. Ударил такой фонтан, какого не знали прежде в краю «черного золота». Дело быстро закрутилось, на обустройство промысла бросили крупные силы строителей. Шестому СМУ поручили протянуть в новый нефтяной район линию электропередачи, соорудить несколько подстанций. Месторождение стало центром повышенного внимания.

Нефтяники торжествовали… Многие из тех, кто участвовал в открытии богатейшей подземной кладовой, получили Государственные премии. Но фонтаны оказались парадными. Еще не стихли аплодисменты в честь первооткрывателей, как скважины начали угасать и через несколько недель затихли совсем…

А между тем месторождение, на которое специалисты возлагали большие надежды, попало в задание пятой пятилетки. План на всех инстанциях был согласован и утвержден, иначе говоря, он уже стал законом. Что делать? Руководителей треста и других строительных организаций в двенадцать ночи пригласили к «хозяину» – так называли между собой нефтяники первого секретаря партийного комитета Закавказска. Тогда модно было все совещания проводить по ночам: чем выше начальство, тем позже оно проводило совещания. Секретарь коротко сообщил о сложной ситуации с нефтью в новом районе: угасшие фонтаны могут вызвать не только хозяйственные последствия, подчеркнул он. Но весь разговор закончил непререкаемой установкой: план добычи нефти не должен быть сорван! И сам подсказал выход: как можно скорее пустить в дело еще одно новое месторождение – Умбаки, запасы которого по прогнозам не меньше угасшего, тем более что оно находится неподалеку, лишь в ста километрах от Закавказска. В этой связи СМУ-6 обязано было в этот район провести стокилометровую электрическую линию.

– Сколько вам надо на это времени? – спросил секретарь управляющего трестом.

– Не меньше шести месяцев, – немного подумав, ответил Рустамов.

– Не больше четырех, – строго поправил его секретарь.

Он дал присутствующим понять: отныне добычу нефти сдерживают… только они, и попросил строителей через три дня положить на стол заявку – полный перечень материалов, оборудования, необходимых для выполнения поставленной задачи.

– А все, что касается других организаций, – не беспокойтесь: срывов не будет, – заключил встречу секретарь. – Сделаем все, чтобы завершить намеченную программу за четыре месяца.

Эта заявка Васильеву особенно запомнилась. Такой он больше не встречал.

В тот период СМУ-6 имело более полусотни незавершенных объектов, которые не могли сдать из-за срывов в снабжении: то трансформатора не хватало, то выключателя, то еще какой-то мелочи… В подобных случаях строителей не обвиняют, так как оборудованием обязаны снабжать их заказчики. И все же чтобы эти объекты не «висели» у них на шее, Васильев включил в заявку для Умбаков недостающее оборудование по всем «бросовым» объектам.

Через месяц сообщили: оборудование можно получить. Александр приехал в Кавказнефтеснаб и ахнул: изоляторы, провода, трансформаторы – все до шурупчика, точно по заявке, а главное в срок! «Если бы вот так поступало все заказанное для любого объекта, как бы шла работа! – размышлял он на обратном пути. – Не надо было бы завышать заявки, опасаться, что их „урежут“. Да если бы еще и фонд заработной платы планировали по сметным затратам… Строительство превратилось бы в обычную „легкую отрасль“, люди бы работали без авралов, нервотрепки, без экономических фокусов. А как снизилась бы его стоимость! Но мечты мечтами…»

В те годы все ямы под опоры и траншеи для кабеля рыли вручную. А грунт в районе Умбаков попался – что кремень: искры летели от кирки и лома во все стороны. Словом, неподатливый, скалистый грунт изрядно изматывал людей. Управление все свои силы бросило на земляные работы. Но аврал ничего хорошего не сулил: из ста рублей выполненного объема все сто уходили на зарплату.

А с другой стороны, заказчики наседали: чего же вы, братцы? Сами же помогли нам «выбить» для пусковых объектов оборудование, а дела не подвинулись ни на шаг – там даже людей нет. Ради бога заканчивайте пусковые, там же мелочь осталась! А те мелочи съедали восемьдесят – девяносто процентов объема на зарплату. В управлении скопилась вся невыгодная работа. Два месяца выручал трест. А на третий сказали: выкручивайтесь сами, помочь ничем не можем.

Васильев мучительно искал выход. И вдруг его осенило: да ведь мы можем пустить в дело крупные средства по статье «временные сооружения»! На каждом объекте, который строило СМУ, в зависимости от сложности условий предусматривалось от двух до шести процентов сметной стоимости данного объекта на подъездные пути, временные мостики, насыпи, срез вершин, прорубку просек и т.д. Отчисления на временные сооружения находились в полном распоряжении подрядчика. Банку оставалось только контролировать, действительно ли были выполнены указанные в актах работы…

По соседству со СМУ находился каменный карьер, и там что-то не ладилось с электроподстанцией – она нуждалась в реконструкции. Нужны были проект, средства и, наконец, подрядчик.

Васильев отправился к директору карьера с предложением:

– Давайте-ка мы вам эту подстанцию снесем, а на ее месте мигом поставим новую. Расходы оформим как капремонт, поэтому никакого проекта не надо. С нашей же стороны будет лишь одна просьба: продайте нам срочно, без наряда… камень. Как можно больше!

– С превеликой радостью, – обрадовался неожиданному чуду директор карьера. – Берите бесплатно сколько захотите, вон его сколько…

– Напротив, оформляйте нам самый дорогой!..

Ударили по рукам, и работа закипела – на радость обоим руководителям. Вскоре карьер обрел прежний ритм, а стройуправление соорудило уникальный в своем роде забор. Вокруг сварочной площадки поднялось сооружение что-то вроде великой китайской стены – в этот никому не нужный объект вложили именно столько денег, сколько недоставало для объема в рублях для фонда зарплаты. Забор для… зарплаты!

«Выкрутились все-таки!» – на душе у Васильева было и пакостно, и радостно. Забор этот невозможно было не заметить за многие версты. Даже Перхов и тот, возвратившись из командировки, ахнул от удивления: оказывается, можно и не ходить с шапкой по кругу, когда голова «варит»…

С потолка

– Следующий!

– Как экзаменатор, строгий? – успел спросить шепотом Александр у выходившей из аудитории раскрасневшейся девушки.

– Разговорчивый, – бросила та с улыбкой. – Иди смелей!

Взяв билет, Васильев облегченно вздохнул: вопросы хорошо знакомые. По первому вопросу надо было рассказать о системе показателей оценки работы предприятий, а по второму – о структуре себестоимости, а также путях ее снижения… Набросав схему ответа, он долго присматривался к столичному преподавателю, который сидел за столом, уткнувшись в бумаги. Он был молод – около тридцати лет, не больше. Арханов Георгий Иванович. Один из авторов учебника, по которому готовились студенты-заочники. Когда он приехал из Москвы в Закавказский филиал принимать экзамен и прочитал обзорные лекции, Александру захотелось побеседовать с ним. Поэтому в аудиторию вошел последним, когда уже никого в коридоре не оставалось.

– Пожалуйста, начинайте, – обратился преподаватель к Васильеву.

– Показатели бывают директивные и расчетные. Первых немного, и они утверждаются вышестоящими, или, как говорят официально, директивными, органами. Что же касается расчетных показателей, то их намного больше, потому что они нужны для более глубокого анализа производства и его эффективности. Кроме того, система показателей делится на три группы: стоимостные (в рублях), натуральные (штуки, тонны, метры) и трудовые (в часах, нормо-часах).

В первой группе основным является показатель «валовая продукция». Что она собой представляет? Это объем выпущенной за определенный период продукции в рублях. Валовая продукция, в обиходе ее называют просто вал, включает в себя стоимость прошлого (чужого) труда в виде материалов, собственного (живого) труда в зарплате и прибыль. Если исключить из нее незавершенное производство, то получим товарную продукцию. К ней относятся изделия, полностью готовые к реализации.

Натуральные показатели в директивном порядке утверждаются лишь по основным видам продукции, необходимым для сбалансированного пропорционального развития народного хозяйства.

Трудовые показатели, к сожалению, применяются у нас пока на общественных началах…

Арханов удивленно посмотрел на студента:

– Что-то я такого положения в учебниках не встречал. Как это понимать – «на общественных началах»? Вы имели в виду расчетные показатели?

– Нет. Расчетные – это другое дело. Я хочу сказать, что трудовые показатели у нас при планировании и оценке работы не учитываются. Когда мы по собственной инициативе делаем расчеты по трудоемкости и с помощью их доказываем необоснованность плана, то трест и объединение не считаются с ними. И советуют нам не заниматься самодеятельностью. Ну а самодеятельностью, как вы знаете, занимаются на общественных началах…

– Ну ладно. Об этом поговорим потом… Переходите ко второму вопросу билета.

– Себестоимость – это сумма затрат на определенный вид продукции. Иначе говоря, по этому показателю мы определяем, во что обошлось заводу изделие… Основными элементами себестоимости являются: материальные затраты (сырье, материалы, электроэнергия, топливо и т.д.), заработная плата с отчислениями на социальное страхование, цеховые, общезаводские и прочие расходы.

Технический прогресс в общественном производстве, естественно, сокращает удельный вес живого труда, то есть расходы на заработную плату, а удельный вес материальных затрат, то есть прошлого, или, как писал Маркс, овеществленного труда, напротив, увеличивается. Скажем, в 1932 году заработная плата в структуре всей продукции составляла почти тридцать шесть процентов, а сейчас уже снизилась до двадцати. Основным фактором снижения себестоимости является повышение производительности труда на основе достижений технического прогресса.

– Так, так… – побарабанил пальцами по столу Арханов. – Хорошо, достаточно. Скажите, а что вы знаете о функциональной системе управления?

– Насколько я помню, она утвердилась в нашей экономике примерно в двадцатые годы. Ее суть в том, что указания давались по соответствующим функциям – специальностям. Главный инженер завода получал их от вышестоящего главного инженера, главный бухгалтер – от главного бухгалтера, начальник планового отдела – от плановика вышестоящей организации… По сути дела, каждый сам себе был начальником, отвечал только за свой участок, за исправное выполнение своих функций, а результаты работы всего коллектива его заботили очень и очень мало. Это порождало неразбериху, параллелизм и безответственность на предприятиях. Поэтому в 1929 году ЦК ВКП(б) принял постановление, которое предусматривало меры по упорядочению управления производством и установлению единоначалия.

Центральный Комитет рекомендовал сосредоточить непосредственное управление предприятием в руках директора (заведующего) и его заместителя (главного инженера), возложить на них всю ответственность за состояние производства.

– Вполне достаточно… Хорошо, видимо, на память не жалуетесь, коль помните постановления?

– В принципе, на память грех жаловаться. Но если говорить откровенно, этот документ у меня на особом счету.

– А почему, позвольте поинтересоваться?

– Да потому, что та пресловутая функционалка, как мне кажется, снова возрождается под видом специализации.

– Это где же вы видите такое возрождение? – придвинулся ближе к Васильеву экзаменатор. – Да и какая может быть связь между специализацией и функциональной системой управления?

– Самая прямая. Как, по вашему мнению, для чего создано объединение Кавказнефть?

Разговор само собой пошел на равных – они даже и не заметили этого.

– Каждый школьник знает, что оно добывает почти половину нефти в стране!

– Но не каждый школьник знает, что объединение – это не единый кулак, а растопыренные пальцы – десятки специализированных трестов, хозрасчетных управлений и организаций… А вот как раз и они-то, составляющие объединение, действуют на принципах функционалки. Планирование, оценка их деятельности ничего общего с добычей нефти не имеют, хотя существуют они на средства, выделенные для добычи нефти. Да посудите сами, есть ли связь этих организаций с приростом топлива – скважины еле теплятся, а ремонтники, например, получают премии, ходят в передовиках. Почему? Да потому, что они очень много освоили средств на ремонт скважин. Больше, чем указано в плане. А то что нефть не в хранилищах, а в недрах земли – это, как говорится, не их показатель. А взять наш трест Кавказнефтеэлектромонтаж… Откровенно говоря, Георгий Иванович, я пришел последним сдавать экзамен неспроста – мне хотелось с вами поговорить на одну тему… Тем более что вы являетесь автором главы по строительству. Дело в том, что у нас практика принципиально расходится с теоретическими положениями учебника.

– Это любопытно… Пожалуйста, продолжайте.

– Извините, вы в строительстве раньше работали? – спросил Васильев.

– Нет. После института меня рекомендовали в аспирантуру, а когда защитился, оставили на преподавательской работе. Сейчас вот докторской диссертацией занимаюсь.

– Почему же вы избрали строительство?

– Поскольку я на производстве не работал и своей темы, как говорится, не вынашивал, то мне было безразлично, о чем писать. Но моим научным руководителем назначили Подгорнова Игоря Алексеевича, это, вы знаете, известный специалист в строительстве, поэтому я и стал «строителем». А вы, как я понял, в строительстве работаете?

– Да, я заместитель начальника строительно-монтажного управления. И поэтому имею возможность сравнивать институтские знания с практикой. Вот вы, например, пишете, что трудоемкость применяется в строительстве при планировании производительности труда и заработной платы. К великому сожалению, Георгий Иванович, ни в нашем тресте, ни у тех строителей, с которыми имеем связь, ничего подобного нет.

– А как у вас это делается?

– Очень просто. В рублях… Берут прошлогоднюю выработку на человека и путем среднепотолочного метода добавляют семь-восемь процентов, как бы предугадывая рост производительности труда, и утверждают как готовое задание. Расчеты, как видите, неутомительны!

– Простите… – удивленно замялся Арханов, – но если вы не учитываете трудоемкость, то как же вы в таком случае определяете фонд заработной платы?

– А точно так же и фонд зарплаты определяется, на базе вала, от достигнутого.

– Из-ви-ни-те, – с расстановкой проговорил Георгий Иванович. – Не представляю себе такой приблизительности… Как же можно определить фонд зарплаты без учета трудоемкости? Ведь это может привести к удорожанию строительства, к погоне за выгодными работами, другим нежелательным последствиям…

– Совершенно верно. Так оно и есть. Могу предоставить интереснейший материал. Уверен: пригодится для вашей докторской диссертации. Если бы завтра вы смогли поехать со мной…

– К вам, на стройку? Что ж, если это недалеко, с удовольствием.

…Встретились они в девять утра. День занимался безоблачный, по-южному мягкий, приветливый.

«Газик», за рулем которого был сам Васильев, очень скоро домчал их до царства вечного покоя и тишины – вокруг были горы. Доцент, зачарованный красотой, забыл обо всем на свете.

Но Александр понимал: другой такой случай поговорить о строительных проблемах с ученым вряд ли будет, и потому, дав своему спутнику вдосталь повосторгаться природой, он снова завел разговор:

– Вот вы подробно описываете встречный план строек. Объем работ им планируется как в денежном, так и натуральном выражении. Теоретически все это правильно. Но представьте себе такую вещь: когда нам утверждают план на очередной год – а это обычно бывает где-то в декабре предыдущего, – мы, в лучшем случае, знаем половину своих объектов, а то и меньше. Короче, мы еще не уяснили толком, что будем строить, а нам уже утвердили основные показатели плана. Конечно, в рублях. Каково?..

– М-да… А как же определяется цифра плана?

– С потолка.

– Как это понимать?

– От достигнутого уровня. Если в прошлом году мы освоили полтора миллиона рублей, то в нынешнем нам меньше не дадут, а попытаются тем же среднепотолочным методом приподнять «достигнутый уровень» на пять – семь процентов. Да вот вам конкретный пример. В декабре прошлого года нам утвержден план на полтора миллиона рублей. Проработали уже квартал в новом году, а объектов – тех, что обеспечены финансами, документацией, – имеем только на миллион. Полмиллиона витают где-то в воздухе…

– Ну а если работ на полтора миллиона так и не наберется?

– Ищем. Причем не любую работу, а повыгодней, которая позволила бы превзойти прошлогоднюю производительность труда. Иначе мы останемся не только без премий, но и без зарплаты…

Позади остался крутой перевал, и машина резво покатилась по благодатной долине. Вдоль дороги шли добротные каменные дома, ухоженные сады – все говорило о достатке местного хозяйства. Проезжали крупный специализированный плодоовощной совхоз, который обеспечивал фруктами и свежими овощами Закавказск.

– А вы знаете, – повернулся Васильев к доценту, – у нас с этим совхозом были любопытные отношения! Однажды нам поручили построить для хозяйства линию электропередачи. Сначала мы согласились: надо – значит надо. Но когда совхоз дал нам свою проектную документацию, мы начали трубить отбой.

– Почему?

– Нас не устраивали материалы. Кстати, вот она, эта линия электропередачи, взгляните: опоры деревянные, провод алюминиевый. А наше СМУ на таких же линиях ставит опоры из компрессорных труб и с медным проводом. А это значит, что наш километр линии в три раза дороже, чем их. Естественно, мы отказались строить. Совхоз стал жаловаться, давить на стройуправление через партийные органы. Мы ответили, что построим линию, но лишь в том случае, если нам изменят показатели плана.

– Вы что же, так прямо и заявляли, что вам невыгодны проекты совхоза?

– А почему бы и нет? Речь-то идет об интересах коллектива… Ну, посудите сами: у нас заработная плата составляет двадцать процентов от рубля выполненного объема, и если бы мы начали строить по предложенному проекту, то фактически она достигла бы сорока. Заказчик это понимал и согласился взять на себя разницу в фонде зарплаты и выплатить ее нашим рабочим. Но и на это мы не могли пойти.

– Почему? – удивился Арханов.

– Потому что рабочим зарплату они доплатили бы. А выработка на человека все равно упала бы более чем в два раза, и плану крышка по всем показателям.

– Вот ведь какие дела… – Арханов уже окончательно забыл о прекрасном пейзаже за окном. Для него, теоретика строительства, Васильев-практик открывал удивительное искусство «приживаемости» строителей к несуразицам и просчетам в планировании, снабжении… – Как же все-таки вышли из положения?

– Договорились с сельской строительной организацией. Часть работ она взяла на себя. Монтаж вели наши люди, которых мы откомандировали в распоряжение сельской строительной организации, и они у нас не числились. Им на месте обеспечили средний заработок.

Некоторое время спутники молчали: машина шла по ущелью, в котором шумел горный ручей. Но вот скалы расступились, и в глаза снова ударил солнечный простор.

– Вот так мы и построили эту линию, – кивнул Васильев головой на стоявшие вдоль дороги опоры. – А не будешь разборчивым в подборе объектов, в трубу вылетишь… Вообще у меня вокруг показателей планирования и оценки нашей работы порой возникают довольно грустные размышления…

– В каком смысле?

– Рост объема производства в рублях зачастую не соответствует количеству изделий на складах или на прилавках. Показатели недостоверно отражают реальное создание потребительных стоимостей. Я рассуждаю так: чем с меньшими затратами мы построим объект, тем лучше. А раз люди по-хозяйски сумели сберечь деньги, материалы и свой труд, надо и поощрять их как следует, а не ставить их в трудное финансовое положение…

– Совершенно верно вы рассуждаете, – подтвердил доцент

– Это вы поддерживаете меня как ученый, – улыбнулся Васильев, – но вряд ли стали бы так утверждать, оказавшись на месте нашего управляющего трестом.

– Вы хотите сказать, что у вас в тресте непоказательные показатели?

– Расчеты на базе заданий с потолка не могут быть достоверными. Мне довольно часто приходится видеть, когда результаты деятельности предприятия, проходя через призму показателей, на бумаге выглядят несколько иначе, чем в жизни…

– Как в кривом зеркале?

– Пожалуй, вы правы.

Машина, скрипнув тормозами, застыла у ограждения какой-то стройки.

– Наши владения, – очертил взмахом руки Васильев пространство, на котором возвышалась подстанция. От нее уходили вдаль опоры линии электропередачи. – Видите вот тот забор?

– Вижу. Впечатляет. Будто крепостная стена…

– Всем известна знаменитая присказка строителей: нет ничего долговечнее временных сооружений. Ну, так вот. Перед вами одно из временных сооружений. Колоссальный забор, не правда ли? А история его такова… – И Васильев поведал доценту, почему здесь появился явно ненужный объекту великан. – Но забор на этой площадке не оригинален. Есть у него «сестра», одного поля ягодка: линия электропередачи. Шестикиловольтная линия. Тоже «временная». Только ее появление на свет божий вызвано не перерасходом фонда зарплаты, а «экономией», или, как это называется, «относительной экономией».

Георгий Иванович непонимающе взглянул на Васильева.

– В прошлом месяце у нас были очень выгодные работы – тянули медный провод. Получилась большая экономия зарплаты, но она пропала…

– Почему же вы не придержали ее на черный день?

– Объект находился под особым контролем. Его строительство широко освещалось не только в местной печати, но и в центральной прессе две заметки прошли. И вот сложилась бы ситуация: все знают, что ЛЭП уже дает ток району Умбаки, а мы представляем акты о том, что на этом объекте продолжается натяжка провода. Вспыхнул бы настоящий скандал: передача тока без проводов! Прекрасный материал для фельетона!

– Простите, Александр Александрович, я не совсем уловил связь между основной ЛЭП и этой вот шестикиловольтной, которая, как вы сказали, явилась результатом экономии фонда зарплаты.

– Вы знаете, что зарплата выдается согласно плану по труду. И ни копейки больше. А если нам повезло на выгодную работу в прошлом месяце, то фактический расход зарплаты оказался почти в два раза меньше положенного. Экономия! Но недолговечная. Воспользоваться ею в следующем месяце уже нельзя. Давно говорят о необходимости разрешить коллективам распоряжаться экономией в течение квартала или года, но это пока лишь разговоры. В прошлом месяце наше СМУ имело относительную экономию, но эти средства пропали и выявили нехватку объема для зарплаты в будущем. Что нам оставалось в такой ситуации делать? Вот мы и решили построить эту ЛЭП за счет временных сооружений.

– Но зачем эта линия?

– Как памятник его величеству валу, – усмехнулся Васильев. – Я же сказал: чтобы набрать объем работ в рублях для начисления людям зарплаты…

– Ничего себе… И вы не боитесь, что банк узнает?

– Мы не посягнули на букву закона – нам бояться нечего. А вас, Георгий Иванович, я и привез сюда с целью – такой «порядок» ликвидировать. Рано или поздно эти перекосы надо исправлять… Может быть, вы в докторской диссертации развенчаете нынешнюю практику и покажете, как надо по-хозяйски распоряжаться капитальными вложениями?

– А что бы вы сами, как практик, предложили?

– На ваш вопрос мне трудно ответить. Ведь я не знаю специфики других строительных организаций и больших строек… Но вот в трестах, вообще там, где объекты сравнительно небольшие и сроки их строительства редко выходят за пределы одного года, я бы разрешил маневр как перерасходами, так и экономией фонда зарплаты в пределах сметы. Допустим, три месяца выпали строителям сплошь невыгодные работы, перерасход. Но когда наконец подошли выгодные, все компенсируется.

Кстати, если вернуться, как вы, Георгий Иванович, выразились, к непоказательным показателям, то перед вами наглядный пример. Стоят этот величественный белокаменный забор и линия электропередачи с медным проводом на опорах из компрессорных труб примерно сто тысяч рублей. Значит, если верить показателям, благодаря сооружению этих объектов и объем общественного продукта также возрос на сто тысяч. Где-то на сорок тысяч рублей увеличился национальный доход. Но ведь мы-то с вами понимаем, что реальной продукции от этих объектов не прибавилось, а убавилось… Ради того, чтобы обеспечить коллективу двадцать тысяч фонда зарплаты, мы выбросили, считайте, на ветер на шестьдесят тысяч рублей материалов – белого камня, металла и медного провода.

– Но такие ситуации, видимо, редко бывают, – неуверенно возразил ученый.

– К сожалению, не так уж и редко. Но ведь размышления и начинаются, как правило, с курьезов… Меня этот случай привел к убеждению: на стройках ежемесячные акты приема-сдачи работ надо отменить. Ведь их вводили в практику временно, и они нужны были строителям, когда в стране еще не встало на ноги проектно-сметное дело. Теперь же на каждый объект выдается проектное задание и смета, где указывается стоимость материалов, оборудования, расходы на зарплату, накладные и прочие… Строй по смете, а заказчик пусть авансирует тебя по мере продвижения работ. А когда сдал объект – значит, полностью выбрал смету. Если сэкономил средства не в ущерб качеству, получай определенную долю… Казалось бы, все очень просто.

– А если отступили от сметы?

– Вы правы – отклонения неизбежны. И в акте сдачи объекта следовало бы отражать все изменения – повышение или снижение стоимости строительства. Но вы взгляните на нынешние акты формы номер два. Это не только громадная, но и совершенно лишняя работа. Скажем, одно стройуправление строит одновременно в среднем свыше ста объектов. В конце месяца надо составить сто актов… Каждый в среднем по десять страниц.

Вы только посмотрите… – Васильев достал из портфеля толстенную кипу документов. – Тысяча страниц! Увлекательный детектив, сотворенный рукой строителя! Из месяца в месяц новый и новый. А в три раза больше бумаги и усилий требуют наряды – почти две с половиной тысячи страниц в месяц набегает… «Три мушкетера», «Граф Монте-Кристо»… За год двенадцать увесистых томов актов формы два и тридцать шесть томов нарядов! А сколько их плодится в целом по стране?! Но главное – Это сизифов труд. Ненужной работой заняты лучшие инженерно-технические силы!

– Однако без нарядов не обойтись же, – пожал плечами Арханов.

– Нам они совершенно не нужны, – отчеканил Васильев. – Посудите сами. Бригады у нас комплексные. Построили объект одна или две бригады – выплати им что положено по смете. А уж между собой люди деньги поделить сумеют: тому накинут за квалификацию, этого поощрят за отношение к делу, а третьего, напротив, накажут рублем за нерадивость… Будьте уверены: ни одна бухгалтерия не сделает это лучше, чем сами рабочие. Кстати, мы иногда на срочных объектах так и поступаем, но наряды все же сочиняем и подгоняем их под договорную сумму.

Они уже проговорили около часа и не заметили этого. Посмотрев на часы, Васильев поднялся в кабину и пригласил доцента: поехали?

Вырулив с обочины на дорогу, он спросил Арханова:

– Вы сказали, что пишете докторскую. На какую тему, если не секрет?

– Роль производительности труда в снижении себестоимости продукции.

– Очень нужная, актуальная тема, здесь так много неясного, я бы сказал, противоречивого…

– Что ж тут неясного? Внедрение достижений технического прогресса ведет к росту производительности труда, что влияет на снижение себестоимости, – привычно начал развивать мысль Арханов…

– Теоретически это верно, – согласился Васильев. – А вот практически дело обстоит не совсем так. Я вам уже показывал ЛЭП, что протянута к совхозу «Свет Октября». Но если бы ее от начала и до конца строили мы, объект стоил бы в три раза дороже. Я уже говорил: мы строим опоры из отработанных труб и применяем медный провод даже там, где хорош и алюминиевый. Представьте, что мы проявили сознательность и там, где по техническим условиям это возможно, стали применять только алюминиевый провод и дешевые деревянные опоры. Как бы резко упала производительность труда! Ведь чем меньше выработка на человека в рублях, тем ниже производительность… И наоборот…

Они надолго замолчали. О чем в эти минуты думал каждый? Возможно, об одном: насколько же далеки друг от друга теория и практика. Ведь и встретились-то Васильев и Арханов сегодня не для горной прогулки, а развеять свои сомнения, убедиться в своей правоте. Первый – в том, что практике стало тесно в старой теоретической одежде, второй – в жизненной необходимости предоставить практике новое научное обоснование нынешних и завтрашних дел в экономике.

– Я хочу, Александр Александрович, попросить у вас кое-какие материалы. Не могли бы вы прислать их в Москву? – заговорил Арханов.

– Почему же! Мы, строители, готовы от души послужить науке…

– Тогда я составлю вопросник и попрошу вас по нему подготовить кое-какие данные.

– Договорились! – весело откликнулся Васильев. – Если уж нам многотомные детективы под силу, то несколько страниц для науки – сущие пустяки!

Без вины виноватые

…Годы заочной учебы пролетели незаметно, Васильев сдал в Москве государственные экзамены, получил диплом с отличием. Но Александр понимал, что на этом его образование не закончится: слишком много неясностей, недосказанностей находил в, казалось бы, точной и строгой экономической науке. Наверное, никто столько не осаждал преподавателей самыми неожиданными вопросами, как Васильев. Он вновь и вновь допытывался, почему сама система показателей толкает хозяйственников на то, чтобы строить как можно дороже. Ведь, казалось бы, государство кровно заинтересовано в снижении стоимости. Но многие вопросы его оставались без ответа. Кое-кто вообще не пытался вникать в подобные парадоксы: у одних у вас, что ли, так?

В институте, разумеется, обратили внимание на достойного выпускника. Ученый совет единогласно рекомендовал Васильева в очную аспирантуру. «Опять садиться за те же учебники?» И он решил повременить с этим.

После возвращения из столицы его пригласил к себе управляющий трестом. Поздравил с успешным окончанием института, а затем объявил: принято решение назначить Васильева директором трестовского электромеханического завода. Предложил как можно скорее приступить к работе в новом качестве: положение, дескать, на предприятии довольно сложное…

– А что случилось? Ведь Харитонов отличный директор, давно работает.

– Видите ли, – задумчиво произнес Рустамов, – Харитонов сам прекрасно все понимает… Разговор не новый… Поначалу у него действительно все шло хорошо, но в последние два года завод топчется на месте. О Харитонове можете не беспокоиться, мы с ним договорились: перейдет в трест старшим инженером – организатором социалистического соревнования и пропаганды передового опыта. Дадим персональный оклад.

Рустамов немного помолчал, повертел в руках карандаш, потом, чуть замявшись, сказал:

– Вчера у меня состоялся разговор и с главным инженером завода – просит отпустить и его. Сначала подумали: обиделся, что ему не предложили пост директора. Нет, оказалось дело в другом – по образованию он технолог и на электромеханическом ему трудно. А тут со стороны сделали интересное предложение. Подумали мы и решили отпустить его в порядке перевода в объединение Кавказнефтезаводы. Возразить мы не могли – человек хочет работать по специальности…

– А почему бы не оставить главным инженером Харитонова? Производство знает, людей знает… – предложил Васильев.

– А вы уживетесь, новый и старый директор? Не начнутся ли меж вами распри?

– Думаю, что мы с Харитоновым наверняка поймем друг друга. Делить нам нечего – он ведь знает, что я не добивался его места.

– Не возражаю, поговорите с ним сами. Постарайтесь найти общий язык. Договоритесь – считайте вопрос решенным. Вообще, если вам удастся вывести завод из прорыва, считайте, что совершили восьмое чудо… Кстати, а почему, когда создают что-либо из рамок вон выходящее, его называют восьмым чудом? – неожиданно спросил управляющий.

– Да потому, что в древности было только семь чудесных созданий: Египетские пирамиды, Галикарнасский мавзолей, Колосс Родосский, Александрийский маяк, храм Дианы Эфесской, статуя Зевса Олимпийского и висячие сады Семирамиды. Чудесами их провозгласили в третьем веке до нашей эры. Сила античного авторитета была настолько прочной, а каноны древности настолько непоколебимы, что и через тысячу лет, когда многие из семи чудес исчезли с лица земли и сохранились лишь в преданиях, попытки добавить к ним новые чудеса всякий раз категорически отвергались. Тогда-то и появилось крылатое выражение: восьмое чудо света. К нему относили в разное время Петербург, Венецию, Эйфелеву башню… А теперь вы, Мамед Абасович, предложили отнести к восьмому чуду еще и будущий передовой завод. Что ж, у кого что болит… Для нас с вами это, пожалуй, важнее всех чудес на свете…

Рустамов молча прошелся по кабинету и протянул руку Васильеву:

– Ну, не будем углубляться в историю. Надо сегодняшний день делать. Успехов вам!

По-разному представлял себе Александр первые минуты на заводе. Однако все произошло как-то обыденно, незаметно.

Харитонова он не застал на месте. А в приемную вошел секретарь парткома Геворкян и пригласил Васильева к себе:

– А-а, новый директор. Милости просим…

Стали говорить о заводе, о Харитонове. Аванес Хачатурович поведал, что замену директору подбирали долго. Предлагали заместителю главного инженера треста Сабирову – обиделся. Его пытались убедить, что речь идет об укреплении руководства заводом… Не помогло. Два начальника управления – Аванесов и Асланов – также наотрез отказались. И все были удивлены, когда вдруг совершенно неожиданно замаячила кандидатура Васильева.

– А знаете, – улыбнулся Геворкян, – кто первым предложил вас нам? Перхов. Ваш бывший начальник. Он, говорят, узнал, что вас приглашают на хорошую должность в Метрострой. Повышение большое, оклад соответствующий и работа в центре города… Ну, и как человек, знающий ваши способности, решил сохранить вас для треста. Кроме того, Перхов сказал Рустамову, что на заводе больше нужен экономист, чем энергетик или механик.

– Что же мне об этом раньше не сказали? Мне объяснили, мол, вопрос решен наверху, и я воспринял это как должное.

– Ну теперь чего уж разбираться, – успокоил секретарь парткома.

– Вы знаете, – решил Васильев открыть ему свои карты. – Я хочу поговорить с Харитоновым насчет его работы. Кстати, как у него настроение?

– Держится вроде бы неплохо. Но переживает! Я же Харитонова знаю давно. Он на три года больше меня на заводе, мы с ним начинали здесь еще до войны. Харитонов вырос тут быстро! На фронт ушел уже начальником цеха. Воевал на совесть – шесть орденов, медали, несколько нашивок о ранениях. Когда после победы вернулся в свой цех, оказалось – заводом некому руководить. Давай, мол, Василий Семенович, креслом повыше садись. И первые годы электромеханический шел в гору, его везде отмечали, премии сыпались. А в последнее время захромали… Даже зарплату вовремя не получаем. Харитонова, однако, на заводе любят, несмотря ни на что. Признаюсь: мы с ним давние и большие друзья. Да и что тут скрывать – наша дружба у всех на виду и всегда помогала делу. Что же касается нынешнего срыва, то я почему-то уверен: Харитонов тут без вины виноват. Ведь все задания завод выполняет в срок и без штурмовщины. Рабочие нормы перекрывают. Нарушений дисциплины нет, прогулов – тоже. Прямо какая-то несуразица…

Геворкян подошел к окну, отдернул занавеску – в кабинете стало светлее, просторнее. Снова заговорил тихим, приглушенным голосом:

– До войны со мной подобное приключилось: чуть было не угодил в тюрьму… После школы я работал в магазине, так получилось, нужны были грамотные продавцы. Однако оказалось, мало быть грамотным, если вокруг тебя жулики. Одним словом, вскоре у меня обнаружилась крупная недостача, которую подстроили мне в потребсоюзе: приходят в магазин, говорят, давай накладные, мы тебе поможем с отчетом. Как тут отказать? Люди солидные! А они, оказывается, подтасовывали документы, чтобы скрыть свои махинации. И глядеть бы мне на мир через тюремную решетку, если б во время следствия не поймали жуликов с поличным. Тут все и распуталось… Вот и Харитонов, мне кажется, в таком же положении оказался – без вины виноват. Даже хуже – его ведь никто не обманывал, жуликов вокруг не было, а он в беде…

– И мне подобное знакомо. Если вы в тюрьму чуть не угодили, то я однажды чуть на тот свет не отправился…

– На фронте все бывает…

– Если бы… Не так обидно было бы… Все случилось уже здесь, в Закавказске. В полку мне предложили временно заменить начальника продовольственного снабжения. Поначалу дела шли вроде нормально. И вдруг однажды завскладом Умаров подходит встревоженный. Знаешь, говорит, недостача у меня в складе большая…

Стали с ним советоваться, что же делать? Пойти и заявить проще простого. Да и чем все это кончится? Кроме этого, обнаружилась большая пропажа и на вещевом складе… Началось затяжное следствие, заведующего наверняка посадят. Ну, а чем докажешь, что не сам ты обобрал склад? Ведь он опечатывался на ночь, часовой у дверей… Тогда я предложил Умарову: «А что, если нам по очереди ночевать в складе? В конце концов, тот, кто узнал сюда дорогу, вряд ли сразу остановится». Умаров согласился с моим планом. И вот мы начали свои ночные бдения. Нелегко это было – ведь утром на службу! Но ладно бы только такая трудность. В полку стали поговаривать, что я веду разгульный образ жизни: будто меня с Умаровым видели не раз с девицами. Эти слухи меня насторожили: уж очень хорошо они увязывались с недостачей.

И вот в ночь на одиннадцатое июня Умаров уж в который раз закрыл меня в складе и сдал пост часовому. Тут его вызывают к замполиту. Заходит, у того в кабинете сидят начальник штаба, заместитель командира полка по строевой части… Спрашивают обо мне. Умаров решил держать нашу тайну: не знаю, говорит, где он. Тогда ему приказывают: разыщи и привези сюда. Сел завскладом в машину и для видимости начал колесить по городку. Часов в одиннадцать вернулся, докладывает, нигде нет. «Значит, не зря, – говорят командиры, – идут слухи, что вы с Васильевым недостойно себя ведете, разбазариваете продукты».

Я же тем временем в холодном складе поджидаю преступников. И ведь точно! Уже глубокой ночью вижу: мелькает между ящиками фонарный огонек. Не раздумывая, открываю стрельбу. Словом, взяли жуликов…

Выяснилось, что в склад они проникали весьма просто: ломиком поднимали дверь с петель, не трогая пломбы. Продукты таскали под присмотром… часового!

– Ничего себе история, – проговорил Геворкян, – тогда вас стрельба в упор избавила от чувства «без вины виноватого», а теперь?

– Чувствую, что виноват тоже в чем-то, но в чем – трудно объяснить. Посмотрим, может, на заводе будет по-другому. В СМУ очень часто приходилось выходить из затруднений такими путями, которые противоестественны…

Я прошу вашей помощи. Уговорите, пожалуйста, Харитонова остаться на заводе главным инженером… Все-таки вы с ним друзья…

– Я уверен, что он согласится… Без уговоров, – улыбнулся секретарь.

•

Однажды, обходя заводскую территорию, новый директор обратил внимание на большие запасы металлического уголка. В то же время труб, из которых в основном делали опоры для линий электропередачи во всех строительно-монтажных управлениях треста, не было видно.

– Опоры из уголка намного дешевле, чем из труб, – объяснил ему Харитонов.

– А зачем вам дешевые опоры? – поинтересовался Васильев. – Ведь нам, безлесному нефтяному району, разрешено использовать трубы, и этим надо пользоваться.

– Но ведь мы и так еле справляемся с заданием по снижению себестоимости.

– И много вы сэкономили?

– Думаю, что немало, – развел руки главный инженер.

– Я вас попрошу сделать такой расчет: сколько рублей дают нам для плана опоры одинакового назначения из уголка и из труб и сколько расходуется зарплаты на каждую из них.

– Как срочно это надо, Александр Александрович?

– Если сможете, к концу недели.

Экономическому анализу работы завода Васильев отдавал каждую свободную минуту. Он понимал: прежде чем что-то предпринимать, надо установить главное – почему завод оказался в тяжелом положении. Лечить без диагноза – что корабль вести без компаса. Изучая номенклатуру выпускаемой продукции за несколько лет, он обратил внимание на большой рост выпуска дешевых крепежных изделий – болтов, гаек, скоб, штырей, раскосов.

В субботу в конце дня Харитонов зашел к директору.

– Расчеты готовы. Вот посмотрите… И знаете, я не ошибся, экономия солидная. Опоры из уголка на пятнадцать процентов легче, чем из труб. И, кроме того, тонна уголка в среднем почти на двадцать процентов дешевле труб…

– Проценты нужны для больших чисел и ретуши, Василий Семенович. А мы постараемся обойтись простой арифметикой, – улыбнулся Васильев. – Сколько стоит опора из компрессорных труб?

– Девятьсот одиннадцать рублей.

– Округляем: девятьсот. А из уголка?

– Пятьсот девяносто четыре.

– Будем считать – шестьсот. Итак, опора одинакового назначения из труб стоит девятьсот рублей, а из уголка – шестьсот. За квартал мы изготовили сто пятьдесят опор из уголка. Сто пятьдесят на шестьсот – получается девяносто тысяч рублей валовой продукции. А скажите-ка, Василий Семенович, если бы мы пустили в дело трубы, а не уголок, сколько бы надо было сделать опор на такую же сумму?

– Гм… Сто… Сто опор…

– Что же помешало нам так поступить?

– Но тогда мы недодали бы на объекты пятьдесят опор!

– Зачем же недодавать? – спокойно отреагировал Васильев. – За такие вещи по головке не погладят. Но если бы мы изготовили все сто пятьдесят опор из труб, то они дали бы нам сто тридцать пять тысяч рублей. Значит, на этой экономии мы потеряли сорок пять тысяч. В нашей ситуации они ох как пригодились бы… А как с производительностью труда? – продолжал расспрашивать новый директор.

– Здесь разрыв еще больше, – без прежнего запала стал объяснять Харитонов. – Опоры из труб готовить значительно проще. Сварщик с помощником и слесарем-разметчиком в смену дают три опоры с дневной выработкой на каждого девятьсот рублей. Из уголка такая же бригада варит лишь одну опору, вырабатывая по двести рублей на брата. Во втором случае производительность труда в четыре с половиной раза ниже.

– Это что же получается-то? – Васильев стал выписывать на маленьком листке цифры. – Выходит, сто пятьдесят опор из уголка «съедают» две тысячи двести пятьдесят рублей зарплаты, а из труб – всего лишь семьсот пятьдесят, в три раза меньше. Вот она где, дорогой Василий Семенович, собака зарыта. Подрубаем сук, на котором сидим. Стараемся делать опоры дешевле, а что имеем? Одни минусы. Раз объем валовой продукции уменьшился, значит, и другие показатели ухудшились: снизилась производительность труда, сократился фонд заработной платы…

– Значит, чем дороже, тем лучше? – не сдержал своего искреннего удивления главный инженер.

– При троекратном снижении расхода зарплаты мы могли бы иметь в четыре с половиной раза выше производительность труда рабочих… Я имею в виду цех металлоконструкций, – уточнил Васильев.

– Да, математика… А мы-то считали: чем дешевле, тем лучше… Уж так избегали дорогих материалов! На каждом участке, считай, вывесили призывы о снижении издержек производства.

– Пойдем дальше. Насколько увеличил механический цех выпуск крепежных и монтажных изделий за два последних года?

– На тридцать процентов… Как и предусматривал приказ по тресту.

– Читал. Только руководители треста упустили из виду одну важную деталь: они были обязаны повысить заводу удельный вес зарплаты в объеме валовой продукции. Ведь посмотри, что получается: дневная выработка на одного рабочего при изготовлении металлоконструкций – двести рублей, а на выпуске болтов с гайками – десять. Зарплата же, к примеру, слесаря пятого разряда при выполнении нормы в обоих случаях – четыре рубля. Улавливаете?

– Еще бы… – вздохнул Харитонов. – Рабочий цеха металлоконструкций дает для плана в двадцать раз больше, чем механического при одинаковом расходе зарплаты… Ну, если мы, Александр Александрович, нашли, где «собака зарыта», то нам теперь не так уж сложно ее «откопать»: завезем побольше дорогих труб и будем делать из них опоры! На трансформаторные будки железный лист пустим потолще, металлоконструкции для подстанций – тоже потяжелее и подороже пойдут… Найдутся такие резервы и по другим видам продукции. И тогда выберемся наконец…

– Вряд ли, – перебил его Васильев. – Я сделал расчеты по всем основным показателям за два последних года, и выяснилось, что план в рублях превышает задание по конкретным видам продукции. Даже при стопроцентном выполнении плана по натуральным показателям мы все равно не наберем плана в рублях… Словом, у нас образовался воздушный вал на двести тысяч рублей.

– А что такое «воздушный вал»?

– Это разрыв между заданием по выпуску продукции в натуральном выражении согласно производственным мощностям и планом в рублях.

– Но мы не виноваты, что трест дает нам такой план.

– Точнее сказать, без вины виноваты! Поскольку не оказывали должного сопротивления. Что же касается вашего предложения относительно удорожания продукции, то делать это надо с ведома начальства.

– Неужели вы думаете, Александр Александрович, что трест может дать такое согласие?

– Мы должны доказать, что если не утвердят нам экономически обоснованный план, то у нас просто не будет иного выхода, как только идти на удорожание продукции – в противном случае мы оставим людей без зарплаты. Удастся нам убедить начальство в этом – оно будет закрывать глаза на эту деятельность, а в трудный момент окажет и поддержку.

– М-да. А я вот и не думал, что можно на наши проблемы так взглянуть, – признался Харитонов. – Не искушен я в экономике. Честно работал, тянул как вол и думал – этого за глаза хватит. Ан нет… Не те времена, брат… Трудно руководить без экономического образования…

Харитонов посмотрел на часы:

– Мне пора уходить. Благодарю вас, Александр Александрович, за урок.

Как ни было ему неловко за свою неосведомленность, последнюю фразу сказал он искренно. Новый директор, что называется, был на голову выше его, мыслил шире, смелее, и Харитонов в душе благодарил еще и судьбу за то, что свела с таким интересным человеком.

Васильев между тем, расхаживая по кабинету, обдумывал будущую полемику в тресте. По опыту работы в строительно-монтажном управлении он уже знал: на получение реального плана особых надежд возлагать не приходится…

•

Бумаги, что получили руководители треста от нового директора, убедили их: они не ошиблись в выборе. Перед ними лежал скрупулезный анализ экономического положения завода, который показывал, почему произошел срыв, как его преодолеть – словом, все считали, что предприятие, севшее на мель, заимело в лице Васильева лоцмана, который ни при шторме, ни при тумане не сойдет с нужного курса. Приняв логику Васильевских расчетов, трест обратился в объединение с просьбой пересмотреть план заводу и выделить дополнительный фонд зарплаты. Но, увы, объединение все заботы свалило на трест: «Вы поддержали Васильева, вы и помогайте ему. С большими деньгами-то и старый директор вышел бы из прорыва!»

Обескураженный Васильев бросился к Церцвадзе:

– Нона Георгиевна, причины отставания электромеханического завода вы хорошо знаете, они объективны… На энтузиазме тут не выедешь…

– Никаких резервов в тресте сейчас нет, – сказала Церцвадзе устало. – Будет что – поможем…

Обещание осталось обещанием. И Васильев больше не тревожил трест после той встречи. Однако предприятие снялось с мели и пошло дальше.

– Как же завод выкрутился с зарплатой? – позвонила однажды Церцвадзе. – Ведь я берегла для вас пятнадцать тысяч. А вы словно забыли об этом. Может, новый забор из дорогой стали построили? – Последнюю фразу она произнесла уже с иронией.

– Голь на выдумку хитра, – отозвался Васильев. – Обязательно расскажу, как мы обошлись без помощи, секретов от вас у меня нет. Знаете, Нона Георгиевна, теперь я окончательно убедился: заочное образование в наших условиях имеет свои неоспоримые преимущества. Если бы я одновременно не учился в институте и не работал бы на стройке, я бы никогда не узнал, что система показателей существует лишь теоретически, а фактически господствует его величество вал. От него зависит и план, и зарплата. Вырвал удачный процент зарплаты, добился низкого плана – и ты победитель! А как у тебя используются основные фонды, рабочая сила – вопросы второго порядка, до их анализа, как правило, дело не доходит…

Разговор они продолжили в кабинете Церцвадзе, было видно, что слушала она Васильева чисто из интереса – не перебивая, не навязывая своего мнения. А начал тогда новый директор с того, что в повседневной практике он пользуется не более как одной десятой тех знаний, которые получил в институте. А «выкручиваться» с планом, другим экономическим хитростям-премудростям учился здесь, на производстве. Все пришло со временем, по мере накопления опыта.

– Мне порой кажется, что исполнять роль экономиста в нынешних условиях можно с успехом после шестимесячных курсов, – размышлял Васильев. – Ведь как учат бухгалтеров: полгода – дебет-кредит, затем практика, и готов специалист. Причем вряд ли кто усомнится, что специалист стоящий. Разумеется, если голова у него на плечах, если дело свое любит. Таким же образом можно и экономистов готовить.

Нона Георгиевна улыбнулась, видимо, хотела возразить, но поняла, что таким образом может умерить откровенность своего собеседника, и кивнула головой:

– Продолжайте, продолжайте, пожалуйста.

– Нет, я не против института, – улыбнулся и Васильев. – Но коль мы тратим огромные средства на приобретение знаний, должны же предоставлять им простор на практике? Ведь это дало бы возможность организовать нашу работу на прочной научной основе. А у нас с вами господствуют среднепотолочные методы… Ведь вот как вы планируете, например, выработку рабочих на стройке и заводе? Берете достигнутый уровень в рублях, прибавляете пять-семь процентов в расчете на рост производительности труда, и задание готово. Так ведь?

– Думаете, легко в наших условиях придумать что-либо другое?

– А зачем придумывать? Умные люди давно придумали велосипед, нам только остается научиться ездить на нем. Вот я вам прочитаю из учебника, подождите… Та-ак. Вот нашел – страница двести одиннадцатая. Цитирую: «Чтобы определить численность основных работников, необходимо знать прежде всего трудоемкость продукции (работы) в нормо-часах…» Таким образом, трудоемкость – это та печка, от которой надо танцевать при планировании численности рабочих и фонда зарплаты. Но разве мы с вами определяем количество рабочих по трудоемкости?

Церцвадзе с любопытством смотрела на Васильева, словно только что с ним познакомилась и выслушивала неожиданные откровения. Васильев понял, что сейчас она ничего не скажет, ей, наверное, еще не до конца ясен затеянный разговор, а точнее, степень его серьезности. Говорить об этом и раньше приходилось не раз, но до цитат из учебников еще не доходило.

– Раньше я по наивности думал, что это только у нас, строителей, с потолка да на глазок расчеты идут, а теперь смотрю, и на заводе то же самое – трудоемкость продукции при планировании учитывается формально…

Вот и получается: высшее образование нужно экономистам, чтобы понимать… учебники. Ну а если работать, к примеру, как в нашем тресте, нужен ли вузовский диплом? У нас одна предельно простая задача: вытянуть валовую продукцию. Так будет продолжаться до тех пор, пока мы не начнем с почтением относиться к трудоемкости при составлении планов. А пока нашими верными спутниками останутся авралы и провалы, бесконечные изменения планов, а точнее, подгонка их к фактически складывающемуся положению в разных предприятиях треста. И ведь что обидно: чаще всего нынче проваливаются те, кто строит свою практику по книжкам. Нам-то с вами, Нона Георгиевна, легче – мы знаем, что к чему, почем фунт лиха. Мы будем и дальше находить, открывать новые и новые методы и способы увеличения объема валовой, не увеличивая при этом реальной продукции. Практика переучила нас по-своему…

– Вы, должно быть, не выспались сегодня, Александр Александрович, либо начитались чего-то очень мрачного, – насмешливо произнесла хозяйка кабинета.

– Вы провидица… Боюсь, что мне скоро начнет сниться тот забор, что стоит в районе Умбаки. Ведь до смешного доходит – вчера взял томик Франсуа Вийона, открыл наугад, и знаете, какая строка мне сразу бросилась в глаза?

– Не стану гадать, – отмахнулась Церцвадзе.

– «Чтоб он сгорел, забор проклятый». Ну и дальше что-то о заборе. Вы сегодня тоже с забора начали разговор. Хотя прекрасно знаете, что городил его не для своей дачи, а ради того, чтобы СМУ-шесть могло нормально работать, чтобы люди не разбежались кто куда.

– А знаешь, Александр Александрович, родимый, тебе жениться пора! Ты начинаешь иногда брюзжать, как старая дева.

– Значит, от всех казусов в экономике одно лечение – сватовство! Ну, Нона Георгиевна, и умница же вы! Может, и невесту присмотрели?

– Ой, да мало ли невест! Вот, например, Татьяна Федоровна. Твоя бывшая преподавательница. Симпатяга, умница, характер золотой – что еще нужно? И ты ей, как мне кажется, небезразличен…

– Да откуда вы взяли такое? – смутился Васильев. – Видел я ее в прошлый выходной. Шла с военным, кажется, майором. Ну, я сделал вид, что не замечаю, сторонюсь понемногу. А она тащит его прямо на меня, в лобовую идет. Знакомит: «Друг детства, Борис…» Пошли дальше втроем. Заглянули в кафе на бульваре, посидели, поболтали за кружкой пива…

– Это действительно друг детства, не более, – заулыбалась Церцвадзе. – Однако не скрою: майор сделал ей предложение. И если б не ты, возможно, Татьяна стала б его женой… Ну, пожалуй, хватит об этом. Думаю, что вы обойдетесь без посредников в своих отношениях. Давайте-ка о деле. Выкладывай секреты, прожженный практик, постигший все премудрости не по учебникам. Как там у Маяковского: «Мы диалектику учили не по Гегелю». Верно? Что же вы придумали на заводе, чтобы получить зарплату?

– Кстати, у нас еще и резерв некоторый остался, так что мы теперь и сами можем кое-кому помочь, – похвастался Васильев.

– Да говори же наконец о деле! – Церцвадзе сгорала от любопытства.

– Поехал я как-то в родное СМУ-шесть. Перхова на месте не оказалось. Я – к начальнику планового отдела. «Дай, – говорю, – мне материалы о работе площадки, на которой ведете сварку опор». Тот не отказал. Покопался я в бумагах, побывал на сварочной площадке, уяснил для себя, чем сварщики заняты. И у меня родилась идея: вытянуть план завода с помощью сварщиков СМУ. На следующий день вечерком позвонил Перхову, пригласил прогуляться по бульвару. О трудностях наших много толковать не стал, он и сам все знает. А сказал только: я оформляю его бригаду сварщиков рабочими на завод, плачу им зарплату… Он все понял с полуслова. По бумагам выходило, что бригада в поте лица трудилась в цехе электромеханического, на самом же деле она, как обычно, работала у Перхова на площадке. Но поскольку бригада числилась на заводе, то и опоры, что она варила на старом месте, проходили как продукция заводского изготовления. Зарплату сварщикам начислял завод. Поэтому все законно. Одно только маленькое отступление от правил было… Стоимость опор засчитывалась два раза: в план завода и в план строителей. Вот так, Нона Георгиевна, мы и выкрутились. И с выполнением задания, и с зарплатой.

– Ну и мудрецы! – покачала головой Церцвадзе. – Это же надо додуматься! Молодцы-хитрецы! Ничего не скажешь. А я ведь проверила отчет завода, все в ажуре, нигде комар носа не подточит. Думаю, как же он вывернулся? Ход конем, да и только.

По интонации трудно было понять: возмущается она или искренне удивляется как специалист столь простому выходу из сложного положения. Но уже следующая ее фраза развеяла все сомнения:

– Молодец, Васильев, прямо молодец. Это ты великолепный почин сделал!

– Все гениальное просто, – без ложной скромности ответил он. – Вообще, Нона Георгиевна, если наш опыт с Перховым поставить на широкую ногу, – трест заработает устойчиво… Всего-то надо – оформлять продукцию, полученную на сварочных площадках СМУ, через завод.

– Одним словом, ты свою идею хочешь поставить на индустриальные рельсы, действовать планово, с учетом условий всего треста?

– А что делать?

– Гм-м… Есть в этом деле что-то весьма и весьма сомнительное… Не то слово – непри-ем-ле-мое!..

– Но, уважаемая Нона Георгиевна, коль предлагаемая «специализация» приводит нас к желаемому результату, коль в результате мы получаем то, чего желали, не причинив никому ущерба, значит, само мероприятие лишь следствие чего-то еще более неприемлемого – самой системы отсчета, принципов оценки деятельности наших предприятий. Вот об этом я собираюсь выступить на совещании о задачах на будущий год.

•

Трестовское совещание, как обычно, открыл управляющий.

Завершался трудовой год, и оратор волей-неволей говорил о вещах привычных и необходимых: как сработали предприятия, что дал технический прогресс, результаты соревнования – словом, это было обычное производственное совещание. Но приглашенные на совещание знали: за обыденным и несколько скучным началом должны последовать горячие споры. И в первую очередь – вокруг Васильевского «эксперимента».

Управляющий, чувствовалось, уже подводил свою речь к этому:

– В новом году нас ждут, товарищи, немалые трудности, связанные с освоением новых районов, – сказал он. – А главная проблема в том, что предстоит делать опоры в основном из бурильных труб и уголка. Это прямая потеря почти ста рублей на каждой тонне металлоконструкций!

Иначе говоря, объем строительства возрастет, но трест от этого ничего не выиграет – стоимость работ резко снизится.

Мы просили объединение скорректировать план и соответственно повысить удельный вес зарплаты в объеме выполненных работ. Начальник объединения отнесся к нашей просьбе с пониманием, поручил экономическим службам поддержать трест, найти резервы (хотя речь идет не о помощи, а о реальном плане). Время идет, а дело не меняется. Экономисты нам говорят: «Вы слишком многого требуете, если мы и сможем дать вам, то не более трети запрошенного». В этой ситуации, я думаю, нам придется принять предложение электромеханического завода. Предлагаю послушать Васильева. Вы знаете, в каком тяжелом положении находился завод, а теперь он работает устойчиво. Так что мы должны использовать этот опыт… Пожалуйста, Александр Александрович, прошу.

Васильев поднялся на трибуну. Он понимал: многое из того, что выскажет здесь, руководителям не понравится, и потому решил начать с самого главного, наболевшего – с крутой волны, которая, как ему казалось, к концу выступления обязательно уляжется, успокоится. Начал чуть приглушенным, но твердым голосом:

– Прежде всего я хочу сказать, что сняли бывшего директора завода совсем зря. Несправедливо Василия Семеновича отстранили от руководства… Его вины в том, что электромеханический оказался в прорыве, не было. За два года работы я убедился: завод и при Харитонове был образцовым предприятием. Василий Семенович человек редкого трудолюбия и прекрасный организатор. Знает завод как свои пять пальцев…

Все обернулись к Харитонову. Тот смутился от нежданной похвалы, глаза его подозрительно увлажнились, но он моментально взял себя в руки и стал внимательно слушать молодого директора.

– Но тогда, скажете вы, почему же завод постоянно лихорадило? Почему он срывал план, не укладывался в положенный фонд зарплаты? В чем дело?

Главная причина в том, что, стремясь удешевить свою продукцию, коллектив применял дешевые материалы и этим сам себя наказал. Ведь вы сами понимаете: раз в обороте находился копеечный материал, то и цена изделию копейка. План горит, зарплата пылает… Что же касается снижения производительности, то в этом повинны руководители и прорабы строительно-монтажных управлений…

Многие участники совещания начали переглядываться, перешептываться. Кто-то выкрикнул:

– А в чем наша вина, если, конечно, не секрет?

– За два года перед моим назначением количество изготовленных и установленных опор всеми строительно-монтажными управлениями увеличилось на пятнадцать процентов. За этот срок по вашим заявкам электромеханический завод изготовил и отпустил вам на одну треть больше крепежных и монтажных изделий – траверс, раскосов, болтов, штырей и тому подобной мелочовки. Куда же она девалась, эта прибавка? Валяется на законченных объектах.

А ведь на «мелочовку» потрачено очень много труда! Так что и вы, представители стройуправлений, то и дело ставили подножку электромеханическому… Ну, а о том, как завод вышел из положения, многие знают уже, тут секрета нет: часть опор, изготовленных на площадках СМУ-шесть, мы оформляем как заводскую продукцию, а ее стоимость включается в план дважды: и у нас, и в СМУ…

Признание молодого директора вызвало кое у кого ироническую усмешку. Стали перешептываться, обмениваться мнениями. Те, кому не по душе пришлась выходка оратора, рассуждали примерно так: «Каждый выкручивается по-своему, но зачем же на всю ивановскую вещать о тех лазейках, которыми ты пользуешься. Нет, молод этот Васильев, чересчур горяч».

Васильев тем временем перешел к анализу деятельности треста.

– Давайте-ка обратимся к истории нашего треста, – продолжал Васильев, – она поможет нам кое-что сопоставить, а то и подскажет, как лучше планировать и оценивать работу. Один, казалось бы, наивный вопрос: для чего создавался трест? Я перерыл архив… Трест возник на базе одного СМУ в 1932 году. Завод в ту пору, я имею в виду наш электромеханический, изготавливал опоры и трансформаторные будки, а стройуправление прокладывало линии электропередачи. С интересом я прочитал первые приказы. Первый начальник СМУ Алекперов Гасан Ахмедович геройски погиб под Курском, он командовал танковым батальоном. Первый главный инженер – Мустафаев Фазиль Глуямович. Он жив, Герой Советского Союза, в танковых войсках и поныне служит. Воды утекло много… Здесь сидят несколько ветеранов, которые работают в тресте с момента его организации. Они-то хорошо знают, с чего начинали строители и чего достигли. Если в первые годы деятельности треста выработка на человека не доходила до трех тысяч, то теперь этот показатель равен двенадцати тысячам… В четыре раза увеличилась выработка!

Трестовское начальство одобрительно закивало головами. Наконец-то докладчик начал говорить нечто приятное слуху. Но их ожидало разочарование – об успехах треста Васильев говорить не собирался.

– А давайте задумаемся, товарищи: за счет чего же вчетверо повысилась выработка? Примерно половину роста дал технический прогресс, а остальное – заслуга дорогих материалов. Прежде все шестикиловольтные линии строились на деревянных опорах. Сейчас такие мачты днем с огнем не отыщем. Некоторые даже забыли, как их делают. Медный провод тянем там, где вполне можно обойтись алюминиевым. Если говорить честно, мы боремся не за лишний объект, а за лишний рубль. Мы постепенно загоняем себя в заколдованный круг: чем больше мы даем объема в рублях, тем выше нам дают план в последующем. По всем, разумеется, показателям. Нам становится все труднее и труднее набирать рубли. А сейчас мы находимся на грани, пожалуй, самых трудных испытаний. Как уже сказал Мамед Абасович, запас компрессорных труб почти полностью использован. Отныне опоры и многие металлоконструкции для электроподстанций будем изготовлять из бурильных, тонна которых почти на сто рублей дешевле. Помножьте потребляемые нами тонны на сто, и вы получите довольно внушительную сумму. Пострадают план, производительность труда и, конечно, фонд зарплаты. Еще легче и дешевле опоры и металлоконструкции из уголка…

Какой выход из этого положения видится лично мне? Есть два выхода. Первый – добиться экономически обоснованного плана. Именно таким и является проект плана, о котором говорил в начале своего выступления управляющий трестом. Но, как вы уже слышали, объединение не торопится его принимать, хотя ввести научное планирование в нашем тресте несложно: на каждый объект мы имеем смету. В ней указано, какие материалы на какую сумму выделяются, сколько заработной платы предстоит израсходовать. Так вот, от этой сметы и надо исходить. Принцип должен быть такой: меньше затратил средств на объект, показал хозяйскую заботливость на каждом кирпичике, каждом гвоздике – больше получай. У нас действуют балансовые комиссии, которые в конце года призваны определить, как использовались производственные мощности, техника, с какой отдачей трудились люди. Но все, к сожалению, проходит формально, потому что все решает рубль, и, как бы отлично Харитонов ни использовал мощности и рабочую силу, если не выполнил план по рублям, итог один – освобождай кресло.

Если бы мы перешли к научно обоснованному планированию, строительно-монтажные управления вовремя сооружали бы линии электропередачи, завод и автобаза бесперебойно обслуживали бы СМУ, а не гонялись за длинными рублями. В конце прошлого месяца, например, нашему заводу понадобилось вывезти опоры с площадки, но директор автобазы угнал все машины за девятьсот километров, на самые дальние участки, трубы туда повезли. Спрашивается: там что – караул кричат? Нет, труб там было в достатке. Дело было в другом: автопредприятию позарез нужны были тонно-километры. План трещал по швам, зарплата была под угрозой, вот и решили автомобилисты «выкрутиться» из критической ситуации с помощью дальних рейсов. Но ведь транспорт призван обслуживать не себя, а строительство. Подчеркну: рационально обслуживать. А это значит – чем меньше у строителей транспортные расходы, тем лучше выглядят показатели автомобилистов. Увы! На деле все обстоит наоборот.

Централизация транспорта – вещь в принципе хорошая. Но организация работы, ее оценка никуда не годятся. И так будет до тех пор, пока мы не уберем с пути показатель «тонно-километры». Ведь до чего доходим сегодня: чтобы вытянуть нужную зарплату водителю, вписываем в его путевку все что угодно – тонны, километры, часы… Порой он даже не знает, куда после всего этого бензин девать – машина-то и половины не сделала того, что на бумаге. Бензин сливают, раздают направо и налево. Досрочно списывают и резину, и саму машину…

Тонно-километры – главнейший показатель на всех ступенях автотранспортной епархии. Повсюду срабатывает общий принцип: сегодня их должно быть больше, чем в прошлом году, в следующем – больше, чем в нынешнем.

Нечто подобное и на заводе происходит, мы давно и напрочь позабыли о реальной, расчетной трудоемкости. Хотя всем известно – производственные мощности налицо, пожалуйста, прикинь, подсчитай, что по силам предприятию, и тогда планируй. А в строительстве, на объектах, надо во всем следовать смете. Тогда и работа с дешевыми материалами ничем грозить не будет. Нам останется одно: сверять каждый свой шаг со сметой, вводить мощности, километры линий электропередач. И чем дешевле каждый объект обойдется стране, тем лучше.

А пока не освоено научное планирование, нам остается использовать второй выход – установить повсюду отношения, подобные тем, что установились между нашим заводом и шестым СМУ – вести двойной счет продукции. Надо будет для этого создать цех легких металлоконструкций при заводе и включить в него тех людей, которые сегодня трудятся на сварочных площадках СМУ. Если на следующий год в новый цех перейдут люди еще из двух стройуправлений, то по объему работ мы переберемся в первую категорию. Ежегодно вовлекая в это дело одно СМУ за другим, мы обеспечим пять-шесть процентов прироста объемов. Одним словом, надо постепенно перейти на двойной счет стоимости металлоконструкций, которые готовятся в СМУ на сварочных площадках. Это реальный путь, если, повторяю, первый не найдет поддержки.

– У меня вопрос, – спросил секретарь парткома треста Давиташвили. – Мне не совсем понятна бухгалтерия двойного счета. Нет ли тут нарушения наших взаимоотношений с кодексом?

– А разве сейчас трест с кодексом конфликтует? – отпарировал Васильев.

– Пока вроде все в порядке. Персональных дел по этой линии не было, – пробасил Давиташвили.

– Так будет и впредь, – заявил Васильев. – Правовые отношения не меняются. Все законно.

– Можно мне минуточку? – поднялся степенный полноватый мужчина.

– Пожалуйста, Владимир Маркелович, – улыбнулся ему управляющий. – Слово начальнику СМУ-одиннадцать Аванесову…

– Я в тресте не новичок, – произнес он с некоторым кавказским акцентом. – На моих глазах происходило все, о чем здесь говорилось. Да, мы достигли многого, работать научились, и прошлый опыт надо беречь. Если сейчас изменить планирование, мы можем потерять и объемы, и выработка резко упадет, а оценивать все равно будут по рублям. Поверьте моему опыту…

– Ну если вы считаете, что искусственное накручивание объема в рублях – выгодная операция, давайте закажем золотые провода и серебряные опоры, – не удержался Васильев от реплики. – Знаете, какой будет сразу скачок в рублях! Но ведь хозяйству нашему проку от этого мало: строительной продукции не прибавится, электроэнергии – тоже…

– Действующий механизм хозяйствования уже давно отлажен как следует, – не стал углубляться в полемику Аванесов, – и ремонта ему не требуется. А вот второе ваше предложение дельное. Это я поддерживаю.

– Я вижу, что обстановочка накаляется, – заметил ведущий совещание Рустамов. – Это хорошо: в споре рождается истина. А теперь следующий, пожалуйста… Мухтар Зейналович. Слово Асланову, главному инженеру СМУ-четыре.

– А я не могу согласиться с тобой, Владимир Маркелович, – повернулся он к ветерану. – На пятнадцать – двадцать, а кое-где и на тридцать процентов можно снизить стоимость объектов без ущерба для энергоснабжения. Это же здорово! Какая польза государству! Мы всегда должны помнить о социалистической бережливости. Деньги-то народные. А ведь кое-кто еще живет по принципу «царева казна на поживу дана». Примеры такого отношения у нас есть – и немало. Да вы поезжайте сегодня на заброшенную сварочную площадку: ограды не сняты, болтов, штырей, всяких обрезков – тысячи. А ведь они не с неба свалились, это труд наших людей. Такое расточительное отношение к ценностям бьет по себестоимости продукции. Мы бог весть как удорожаем наши электролинии уже за счет этого. А бензин?! Целыми бочками бросают, лень погрузить при переезде – ведь он уже списан. А то еще хуже: бензин – в землю, а пустые бочки грузят. Получается, ищем, потом с таким трудом добываем нефть, а готовый бензин льем.

– Это ты уже сгущаешь краски! – выкрикнули из зала.

– Вот слушал я Васильева и думал: действительно, надо начинать работать по-иному, – пропустил реплику Асланов. – Мы заразились практицизмом: давай план любой ценой, и чем дороже обходится продукция, тем лучше выглядят показатели работы. Я поддерживаю первое предложение: требовать по-новому оценивать работу – согласно проектно-сметной документации. Чем дешевле будет ЛЭП, тем лучше. Если это утвердится на практике, то постепенно проектная стоимость объектов снизится. И прежде всего – за счет применения более дешевых материалов. При этом хорошо бы заинтересовать и проектировщиков в снижении стоимости строек. Ведь их работа пока еще тоже оценивается в рублях…

Поднялся из-за стола директор автобазы Гасанов:

– Я, товарищи, поддерживаю первое предложение Васильева. Это настоящий партийный и государственный взгляд на проблему. Ну, сколько можно за рублями и тонно-километрами гоняться? С каждым годом эта «болезнь» укореняется, больше возрастают приписки, все больше иллюзорного благополучия. Ведь даже школьнику понятно: чем дешевле будет стоить линия, тем это лучше для всех. У нас же происходит обратное. Часто задумываюсь: кто это выдумал тонно-километры? Может, они и хороши где-то на автострадах, на междугородных маршрутах, не спорю… Но нам-то зачем километры? У нас цель совершенно определенная: перевезти груз от А до Б. Не дальше. Когда начнем оценивать работу по смете, вы ни за что не станете просить лишние машины – ведь вам надо будет снижать, а не увеличивать транспортные расходы. А сегодня вам сколько угодно подавай машин. Можете и десятитонники использовать как легковые или вообще держать на приколе – вас это не смущает. Потому-то и не хватает повсюду автотранспорта. Понятное дело: чем больше на него отпускают средств, тем охотнее их тратят. У нас даже нет лимита на использование машин. А шли бы расходы строго по смете, как Васильев говорил, все стали бы хозяевами! Машины без дела бы не стояли – они ведь неустанно рублики забирают… Что касается наиболее объективной оценки нашей работы, то я думаю, главная наша задача – вовремя выпускать нужное количество исправных машин на линию.

Ну, как можно тонно-километрами оценивать перевозку труб по трассе? – развел руками директор автобазы. – В один конец – всего шестьдесят километров. Часто шофер делает лишь один рейс – дороги такие. На другой трассе можно и вдвое больше, и втрое накрутить на спидометре. Тем не менее планируют одинаково: тонно-километры… Что нам остается делать? Не дать человеку заработать? Он завтра бросит баранку. Я думаю так: машина – это производственная мощность. И если она сегодня находится в распоряжении СМУ, то мы уже, считайте, сработали хорошо. Надо по-другому оценивать наш вклад – по работе машин на линии. А что касается тонно-километров… Правильно здесь Васильев говорил, почему я загнал машины в глубинку. И в тресте знают. Но ведь трест мне не добавит фонд зарплаты, если я не накручу тонно-километры.

Более десяти человек выступили на совещании. Большинство ратовало за реальные планы. «Надоело выкручиваться, искусственно раздувать выработку в рублях», – эту мысль высказали многие.

– Нам, инженерам, на каждом шагу приходится идти на сделку с собственной совестью, – признался главный инженер треста Кеворков. – Даже для ЛЭП шесть киловольт и линий телефонной связи опоры делаем из дорогого металла. Куда ни глянь – везде тянут медные провода, алюминиевых я что-то не вижу совсем. Трансформаторные будки варим из самого толстого листа, какой только есть в Кавказнефтеснабе. Вместо шести кирпичных столбиков полметра высотой, на которые с давних времен устанавливались эти будки, ныне возводится весьма замысловатое сооружение из металлоконструкции весом полторы, а то и две тонны, именуемое фундаментом.

Рядом с Кеворковым кто-то фыркнул от смеха:

– Зато надежно, Нерсес Сергеевич! Строим на века!

– Но хорошо, когда на века что-то делаем, а ведь и во временные сооружения пихаем много лишнего, – будто не поняв шутки, продолжил главный инженер. – Если быть предельно откровенным, то многие из них не нужны, строятся только ради объема. Васильев верно тут говорил, что погоней за увеличением объема и выработки мы создаем порочный круг: чем большего мы достигаем, тем выше новый план. Когда-то надо же назвать вещи своими именами и сделать выводы! Считаю, что мы должны сделать все от нас зависящее, чтобы пробить наш проект плана, который реально отражает экономическое положение треста!

Участники совещания одобрительно загудели: «Правильно!», «Надо добиваться».

– Если наш проект не пройдет, то всем придется последовать опыту Васильева… Повторный счет дает солидную прибавку, не требует дополнительного расхода материальных ресурсов. Короче говоря, этот вариант урона обществу не принесет, а трест выйдет из трудного положения. Будут, конечно, некоторые неурядицы в работе, поскольку бригады на сварочных площадках окажутся в двойном подчинении, но другого выхода я, по крайней мере, не вижу.

Черту под дискуссию, у которой, казалось, не будет конца, подвел управляющий:

– Если в ближайшее время объединение не одобрит наш проект, то нам ничего не остается, как создать при заводе цех легких металлоконструкций…

Люди задвигали стульями, собрались было уходить. Но в этот момент к Рустамову подошла его секретарь и подала записку. Лицо управляющего стало будто гипсовым. Он выронил бумажку:

– Только что по радио сообщили – умер товарищ Сталин…

Все замерли, долго не смея нарушить тишину…

•

Год был завершен трестом на редкость удачно – содействовало тому создание нового цеха металлоконструкций… Плановые показатели выглядели отлично, постоянно имелся резерв фонда зарплаты. Вся эта деятельность развивалась под флагом углубленной специализации. Эти успехи не остались незамеченными. В канун нового года трест был переведен в первую категорию, и Васильев был назначен заместителем управляющего трестом по экономическим вопросам.

Работа заместителя управляющего дала Васильеву очень много. Для него как-то заметно раздвинулись горизонты: если на уровне СМУ и завода потолком для него был трест, то теперь контакты за пределами треста стали обычным делом. Трест был связан практически со всеми нефтедобывающими и общестроительными трестами, предприятиями строительной индустрии, снабженческо-сбытовыми организациями, проектно-сметными институтами объединения. На заседаниях в объединении принимали участие руководители трестов и всех самостоятельных предприятий и организаций. Это дало Васильеву более полное представление о структуре объединения и его деятельности…

Харитонов уже несколько раз приглашал Васильева к себе домой, работа на заводе крепко сдружила их.

– Пощади, меня уж семья замучила, все хотят с тобой познакомиться. А тем более прослышали, что ты собираешься уезжать на учебу, – заговорил он при очередной встрече.

– Нет, не могу, – решил отшутиться Васильев. – Говорят, у вас дочь красавица. Боюсь красивых девушек. Впрочем, шутки шутками, а времени остается мало, так что давайте в следующее воскресенье, не откладывая, и встретимся.

– Договорились.

•

…Когда Александр шагнул за калитку директорского дома, он не удержался от восторга:

– Прямо пиши натюрморт!

Двор, увитый виноградом, утопал в зелени настолько, что контуры дома были почти неразличимы. А посредине чисто выметенного двора уже стоял полностью накрытый стол с яркими дарами южной осени.

Навстречу гостю и встретившему его Василию Семеновичу вышла хозяйка – простая и симпатичная женщина, довольно высокого роста, с аккуратно уложенными на голове тугими темными косами. В гостях у родителей оказался и взрослый, женатый сын. А дочь Галя действительно оказалась красавицей: гибкая, статная, улыбчивая.

Вскоре все сидели за столом, за которым то и дело появлялись новые блюда: то южные, пикантные, то деликатесы русской кухни. Разговор постепенно шел свободнее, будто сам собой. А все же, как ни старались, не прошли мимо заводских забот.

– Я хотела вас поблагодарить, – неожиданно сказала Екатерина Александровна, жена Харитонова. – Муж говорит, что он с вами целую академию прошел. Мол, даже пелена какая-то с глаз сошла. Стремился как лучше, а вышло – сам рубил сук, на котором сидел. В этой связи я хотела бы задать вопрос уже по моей специальности.

– Пожалуйста, если смогу – отвечу…

– Я работаю на швейной фабрике имени Володарского. И вот никак не могу одной вещи осмыслить. Нас, рукодельниц, мастериц высокого класса, в конце квартала всегда заставляют строчить… простыни. Это стало системой. Спросишь иной раз: «Что же вы людей с таким опытом на ученическое дело посылаете?» Объясняют всякий раз одинаково: план горит. А раз план горит, мы уже знаем: значит, простыни пора строчить… Вот и не могу понять, как же это на простынях можно план выполнить? Блузки с отделкой, куртки, костюмы сложные не могут дать плана, а на простынях выезжаем… В чем же дело?

– Екатерина Александровна, «загадка» здесь пустяковая. Ведь план-то у вас в рублях? Ну так вот, когда вы строчите простыни, рубли очень быстро набегают… Сколько вам требуется времени, чтобы прострочить одну штуку?

– Две-три минуты…

– Давайте прикинем. Если мастерица тратит на каждое изделие по три минуты, то за час она обработает двадцать простыней. За восемь часов – сто шестьдесят штук. Простынь стоит шесть рублей. Это девятьсот шестьдесят рублей для плана. А сколько блузок в день можете сшить?

– Если с отделкой – три штуки.

– А сколько она стоит?

– Десять рублей.

– Значит, для плана дадите тридцать рублей… В тридцать раз меньше, чем на простынях! Но платить за блузки мастерице надо больше, чем за простыни… А фабрике фонд зарплаты дают в процентах от объема в рублях. За три блузки банк отпустит ей столько же зарплаты, как и за пять простыней. Вот почему вас каждый квартал и бросают на прорыв. И пока планирование не изменится, никуда вам от простыней не уйти…

– Но в таком случае мы скоро будем в простыни заворачиваться вместо кофточек… Вот уж не думала, что простыни тоже экономический рычаг, – возмущалась хозяйка дома. – А ведь у нас есть план по костюмам, брюкам, платьям, но почему-то по этим изделиям он ни разу не горел, хотя именно их мы чаще всего недодаем…

– Если вы сорвете задание по конкретным видам изделий, в том числе и по таким важным, как костюмы, юбки, брюки, а план в рублях выполните, то ваше начальство маленько пожурят или, если это уже не первый раз, поставят на вид, выговор объявят. А вот если фабрика не выполнит задания в рублях, тогда дела ваши плохи. Ведь на вале держатся все другие показатели – начиная с фонда зарплаты и кончая темпами роста объема производства. Чтобы этого не случилось, ваше руководство каждый раз, когда намечается недобор рублей, объявляет аврал. И дело не в том, уважаемая Екатерина Александровна, что план по простыням горит. Они просто являются палочкой-выручалочкой, с помощью которой вам каждый раз удается спасти вал, а вместе с ним и зарплату.

– А знаете, Александр Александрович, как мы выполняем план? – вмешался в разговор сын Харитоновых – Анатолий.

– Простите, а где вы работаете?

– Заместителем главного инженера авторемонтного завода. В вашей же Кавказнефти…

– У каждого свои приемы выколачивания вала, – улыбнулся собеседнику Васильев. – А ремонтники… Думаю, что у вас нет выгодных и невыгодных работ. Ведь вы имеете нормы разборки и сборки всех узлов по всем маркам автомобилей и в часах, и в рублях. Какую работу выполнил, за такую и получай. Тут, по-моему, вся ясно и просто! Вы же не можете заранее знать, что и на каких машинах сломается, чтобы учитывать это в плане?

– Предугадывать не можем, но тем не менее план утверждают заранее.

– Не в рублях же, конечно?

– В том-то и беда, что в рублях, – вздохнул Анатолий. – Поэтому проблема выгодных и невыгодных работ у нас стоит еще острее, чем где-либо. В первое время я многого недопонимал. А когда отец «погорел» на снижении себестоимости опор, у меня будто глаза шире открылись. Я увидел, что и на авторемонтном такая же картина, только директор давно приспособился к накручиванию вала…

– На конкретном примере не можете показать?

– Отчего же… У нас стало правилом: машина, на которой надо заменить весь двигатель, обслуживается вне очереди, а машина, у которой полетел лишь один клапан, подшипник или шестеренка, может и месяц простоять. Почему? Не догадываетесь? Да потому, что план утверждают в рублях и каждый год он растет от достигнутого. В рублях планируется и выработка на человека. Чем она выше, тем выше и производительность труда.

– А как определяется фонд зарплаты?

– Тридцать четыре процента от объема выполненной работы. Если мы заменили двигатель – это сразу рублей сто шестьдесят для плана и полсотни в фонд зарплаты. Хотя фактически мы ее здесь расходуем в четыре раза меньше. Для замены толкателя, который стоит тридцать шесть копеек, или подшипника ценою сорок две копейки нам надо разобрать и собрать двигатель. Такая «мелочовка» нам не выгодна. Хлопоты на рубль, а навару – копейка. Она пожирает более тридцати рублей зарплаты, или девяносто девять процентов от объема выполненной работы. Так вот, чтобы свести концы с концами, мы при разборке машины или двигателя стараемся как можно больше заменить деталей. Даже тех, что в замене совершенно не нуждаются…

– Знакомая картина, – заметил Васильев. – Но ведь запчастей всегда не хватает. Разве вам выделяют сколько захотите?

– Ну, если говорить откровенно, то оформить по ведомости и действительно заменить – это не одно и то же. Ведь детали не номерные…

– Но тогда у вас могут образоваться большие излишки?

– Многие детали и узлы мы сами готовим в нашем токарном цехе. Поэтому имеем практически неограниченные возможности ставить и то, что якобы изготовили у себя. Это нам особенно выгодно – ведь стоимость таких деталей в план включается дважды – у токарей и у ремонтников. Бывали даже случаи, когда излишки запчастей выручали нас с планом по металлолому…

– Может, хватит наседать на Александра Александровича с вопросами?.. – подал голос Харитонов-старший. – Давайте лучше о погоде поговорим.

– Это что – намек на окончание обеда? – повернулся к нему с улыбкой Васильев.

– Почему ты так решил?!

– Да ведь давно замечено: люди говорят о погоде при встрече и при расставании… Я шучу, Василий Семенович… А вы, Галя, где работаете?

– Я пищевой техникум окончила. Мне предлагали технологом, калькулятором… Папа отговорил. Пошла в цех… Начинала помощником мастера, а сейчас уже мастер.

– Даже так! Мастер… Не рановато ли записали в учителя?

– Ну, нет. Мне уже скоро двадцать.

– Мастер в двадцать лет. Это хорошо, молодец.

…После обеда Васильев с Галей сходили на «Тарзана», прогулялись по бульвару. Шутили, говорили ни о чем. Им было просто и легко друг с другом.

– Вы знаете, а я вас заочно так ненавидела! – призналась Галя. – В вашем лице видела злейшего врага нашей семьи…

– Это почему же? Я-то чего плохого вам сделал? – опешил Васильев.

– Я понимаю, что вы ничего плохого не сделали. Но если бы вы знали, как папа переживал, когда завод был в прорыве, когда его освобождали. Даже страшно себе представить, как он переживал. Ходил туча тучей, и, конечно, мне его было жаль. Он-то рассчитывал, что ему на смену придет человек с опытом, в годах, в авторитете… Но когда вдруг назначили директором вас, папа вне себя был. «Дали какого-то юнца, опыта кот наплакал, – возмущался он. – Подумаешь, в СМУ поработал три года – и уже в кресло повыше тянется. Тоже мне начальство! Директора настоящего подобрать не могут…» В то время я возненавидела вас, а потом папа мне много хорошего о вас рассказывал, восхищался вами. И я… почти влюбилась в вас…

– Ну и ну… – только и нашелся ответить Васильев.

Вернувшись домой, они увидели здесь Геворкяна.

– Ну, наконец-то, – шумно встретил их Харитонов. – Мы с Аванесом Хачатуровичем уже заждались! Он заглянул ко мне по-приятельски, я и говорю: подожди, Васильев скоро придет, поговорим перед его отъездом. А вас все нет и нет… – Хозяин с укоризной посмотрел на дочь, считая, видимо, ее виновницей задержки.

Геворкян, широко улыбаясь, протянул Александру руку:

– Ну, здравствуй, директор, хотя теперь уже бывший. Рад тебя повидать. Я думал, ты уже в Москве…

Галя с Екатериной Александровной ушли готовить чай. Молодая чета Харитоновых с сынишкой собралась домой. И бывшая руководящая тройка завода на какое-то время осталась в прежнем составе.

– Извините меня, друзья, за откровенность, – начал Харитонов. – Все же что у нас получается? Мы же хозяева, у нас общественная собственность, и беречь каждую копейку мы просто обязаны! А мы разоряем родное государство. Как же так получается?.. А?.. Как только начинаешь работать, поступать по совести – сразу летишь в трубу. На себе испытал… Кто придумал систему показателей, что она не укрепляет нашу экономику, а порой и расшатывает? Меня это как коммуниста глубоко волнует. Вот вы, Александр Александрович, человек ученый и опытный, хотя молодой, и я бы в хорошем смысле слова добавил – из ранних. Я в некоторой степени вам завидую: вы отлично ориентируетесь в любой ситуации, находите выходы из труднейших положений. Я вас даже не осуждаю за придуманную вами «специализацию», за создание цеха для повторного счета стоимости металлоконструкций. Это крайний выход из положения. Не скрою, первый вариант был более разумным. Я бы сказал, честным. Почему же, по-вашему, в объединении его не приняли?

Васильев помедлил с ответом, затем уклончиво начал:

– На основе опыта нашего объединения не стоит делать широкие обобщения. Скажу откровенно, что и учиться я отчасти решил потому, что хочу все-таки докопаться до многих первопричин… Как родилась и утвердилась нынешняя система учета и оценки работы хозяйственных звеньев? Кому она выгодна? Это меня тоже волнует.

– И я думал об этом, – вступил в разговор Геворкян. – Мне очень понравилось, как ты выступал в тресте. Но ведь мало, наверное, лишь поставить вопросы. Надо и найти ответы…

– Да, Аванес Хачатурович, ответа я пока дать не могу, хотя давно его ищу. Проштудировал Маркса, Энгельса, Ленина. Прочитал немало учебников и вообще литературы по планированию. И знаете, что я заметил в нынешних книгах? Авторы делают вид, будто все в экономике происходит чуть ли не по указаниям классиков. Цитатами так и сыплют… Возникает порой такое ощущение, словно классики расписали все и вся раз и навсегда, и нам остается лишь строго это выполнять, а если у тебя иные мысли вдруг возникли, значит, ты вроде бы отходишь от классиков…

– А разве это не так? – удивился Геворкян. – Вы же сами говорите, что есть высказывания классиков по вопросам экономики. И мы, естественно, им следуем…

– На самом деле все обстоит несколько иначе, – начал объяснять Васильев. – В свое время социалисты-утописты пытались описать будущее коммунистическое общество во всех деталях и подробностях. Но это себя не оправдало. Классики марксизма-ленинизма не только не пытались определить детали общественной жизни и управления производством, а, наоборот, постоянно подчеркивали: их учение не догма, а руководство к действию и его следует постоянно развивать. Детальных разработок в отношении планирования и оценки работы хозяйственных звеньев не было и не могло быть. Поэтому я сейчас все больше склонен считать: это плоды руководителей хозяйственных ведомств, которые разрабатывают инструкции и нормативы. Если поступлю в аспирантуру, постараюсь серьезнее, глубже разобраться в различных методиках, принципах планирования. Ведь все не так просто…

– Вот и я иногда задумываюсь: сколько это может продолжаться? По всему объединению идет погоня за рублем! – горячо продолжил Аванес Хачатурович. – Мы, например, пока еще можем каждый год включать продукцию одного СМУ для повторного счета. Но ведь с каждым годом, хотим мы того или нет, затягиваем петлю на шее завода все туже и туже. Как трудно будет добиться прироста, когда двойной счет охватит все стройуправления! Тогда процент будет составлять огромную сумму. И что дальше делать?..

– Я думаю, что к тому времени, когда вы исчерпаете все подобные, с позволения сказать, «резервы», в стране утвердятся более правильные показатели и более разумные методы хозяйствования, – произнес Васильев с оттенком философской мечтательности в голосе. – Знаете, не так давно я встретил весьма любопытную вещь… У… у Дзержинского…

– Какая же связь могла быть у ВЧК с управлением и планированием экономики? – В глазах Харитонова светилось любопытство.

– Как вы помните, с 1924 года Феликс Эдмундович одновременно с работой в ВЧК выполнял обязанности председателя Высшего совета народного хозяйства. Тогда-то ему и пришлось столкнуться с проблемой, которая нас сейчас с вами волнует. И вот какова его реакция: он направил руководителю одного подразделения при ВСНХ Гинзбургу записку такого содержания… Я с собой взял записную книжку, сейчас прочитаю… Вот его слова, цитирую: «В доклад о производительности труда необходимо включить и понятие о чистой продукции, то есть указать, что эту производительность определяет в отрицательную сторону и чрезмерный расход не только на подсобную силу, штаты и содержание лишних аппаратов, но и на топливо, сырье, материалы, орудия производства, поступающие на данный завод извне. То есть без экономии и рационального использования вышеназванного не может быть высокой производительности труда, понимая эту производительность как результат, поступающий в непосредственное потребление». Каково?

В августе 1924 года на Пленуме РКП(б) обсуждался вопрос «О политике заработной платы». В докладе предлагалось следить за соответствием роста зарплаты и производительности труда. Затем выступил Дзержинский. Он одобрил положение об опережающем росте производительности труда против зарплаты, говорил о негодном методе определения производительности труда. Рост производительности, подчеркнул Феликс Эдмундович, должен быть реальным, а не результатом «эквилибристических номеров» с цифрами. После ряда конкретных примеров неправильного определения производительности труда он сказал… Цитирую:

«Здесь необходимо отметить еще один момент, который не учитывается многими хозяйственниками и профессионалистами при определении высоты производительности труда. Когда мы берем всю нашу промышленность в целом и подсчитываем всю валовую продукцию, складывая продукцию каждой отрасли, складывая добытое топливо, руду, чугун и другое промышленное сырье с готовыми изделиями – как машины, паровозы, ткань, сапоги и т.д. – и полученную, таким образом, валовую продукцию делим на количество участников и получаем среднюю производительность труда на человека, то мы совершенно упускаем наше неэкономное, прямо хищническое обращение с сырьем, с топливом, с материалами. А по нашим подсчетам выходит, чем больше мы в воздух пускаем, тем больше у нас продукции, тем большая производительность. Мы вот эту всю расточительность не принимаем во внимание и не учитываем, и очень часто наша нефтяная промышленность, угольная, металлургическая и другие работают не на полезные предметы и изделия, а работают на то, чтобы другие пускали потом эту добычу в воздух».

А дальше произошел такой диалог. Один из участников Пленума, Шварц, бросил реплику: «При чем же тут производительность?» На это Феликс Эдмундович ответил: «Если вы возьмете и сожжете дом, то что это будет, производительность или уничтожение ее? (Смех) Если вы для того, чтобы произвести предмет, уничтожаете зря другие предметы, то вы этим сокращаете общую производительность? Если вы этого не понимаете, то экономика страны понимает это своим горбом». Тогда Шварц сказал: «Но вы путаете, производительность тут ни при чем». На что Феликс Эдмундович заявил: «Я буду очень рад, если Шварц выступит здесь и докажет, что чем больше тратить материала на предмет, тем больше производительности».

– Здорово сказано, – отозвался Геворкян.

– М-да, – пробасил Харитонов, – глубоко подмечено. Чем больше мы расходуем металла, топлива и электроэнергии на продукцию, тем выше производительность труда. Чем больше строители разбрасывают на трассах наши изделия, разливают горючее, тем успешнее выполняют план… Ты прав, Аванес: прекрасно сказал Феликс Эдмундович. Умные, пророческие слова! Никогда бы не подумал, что при его огромнейшей работе, занятости он еще так серьезно занимался экономическими проблемами.

– Как видите, эти проблемы возникли не сегодня… – Васильев хотел было продолжить разговор, но в этот момент появились хозяйка с дочерью, принесли чай и домашние сладости. Екатерина Александровна воскликнула:

– Ну хватит, все о работе да о работе! Давайте-ка сменим тему.

– Действительно! Мы будто на совещание к директору собрались, – поддержал жену хозяин.

– О, какой пирог! – восхитился Васильев.

– Вы знаете, этот пирог необычный, – сказала Галя. – У него своя история: такой пирог любила делать Софья Андреевна Толстая. – Галя положила на тарелку Александру огромный кусок золотистого, посыпанного крошкой пирога.

– Да, пирог удался. Такие пироги нашим пищевикам бы делать, – заметил он.

– Что вы, Александр Александрович, возни с ними… много, а выручки мало. Для продажи мы стараемся выпускать изделия с большим содержанием жира и шоколада. Подороже, одним словом. Для плана это хорошо. Все как у вас в тресте: чем дороже, тем лучше. Ведь у нас тоже план в рублях. …Да вы пейте чай – остынет же.

– Продолжайте, Галя, продолжайте, это мне очень интересно знать…

– Когда вы с папой взяли курс на удорожание вашей продукции, у нас примерно в то же самое время состоялось совещание у директора. Он приказал дешевые торты и булочки снять с производства и подготовить что-либо взамен. Наши работники возмутились: с какой, мол, это стати булочки, торты, пирожные – все, что идет, как говорится, нарасхват, вычеркивать из ассортимента? Пришлось тогда поддержать директора. «Что вы, товарищи, – говорю, – шумите? Вы ведь хотите зарплату получать вовремя? Хотите, чтобы премию вам начисляли? Видимо, – обращаюсь к директору, – нам план в рублях прибавили на следующий год?» – «Да, – кивает тот, – на десять процентов. Надо запускать в производство изделия подороже…»

После совещания директор попросил меня задержаться. Спросил: как догадалась, ради чего меняем ассортимент? Я рассмеялась и привела печальной памяти пример, как мой папа пытался удешевить продукцию и что из этого в конце концов вышло…

Васильев внимательно посмотрел на Галю:

– Видали, какая умница! Далеко пойдете, Галя… А пирог у вас замечательный! Я думаю, что настал момент поднять тост за прекрасных хозяев этого дома, которые воспитали замечательных детей. За вас, Екатерина Александровна и Василий Семенович.

•

В назначенный час руководители объединения пришли в зал заседаний послушать выступление Васильева на тему о совершенствовании планирования.

Александр немного волновался – впервые перед такой аудиторией все-таки: весь руководящий состав объединения собрался на занятия партийной учебы. Но волнение быстро прошло – вопросом, как говорится, он владел. А это главное для оратора.

Полтора часа Васильев отвечал на вопросы после лекции, в которой он затронул острые проблемы объединения. Когда баталия окончилась, начальник объединения Ибрагимов пригласил Васильева к себе. Он провел его в комнату отдыха, по пути в приемной попросив секретаря подать чай.

– Доклад и ответы на вопросы мне очень понравились, – медленно, обдумывая каждое слово, сказал Ибрагимов. – Главное достоинство, что все было построено на примере объединения. Сейчас в моде делать доклады и лекции в целом по стране или даже в мировом масштабе. А тут все конкретно. Это для работы полезно. Значит, решили дальше учиться?

– Думаю, в ином случае вряд ли бы вы со мной беседовали, – ответил Васильев. – Видимо, вам сказали, что лучше его выслушать здесь, иначе он будет ходить со своими идеями по министерским коридорам и кабинетам…

– Не совсем так, но неужели вы думаете, что можно изменить практику планирования? – спросил Ибрагимов.

– Такая мысль мне даже в голову не приходила.

– Но вы же разгромили наше планирование, и не скрою – во многом справедливо.

– Принципы планирования у нас верные, ленинские. Но вот порядок, пути осуществления этих принципов не совсем отвечают интересам общества. Это я и пытался показать на примере объединения.

Ибрагимов, неторопливо помешивая ложечкой чай, цепко присматривался к собеседнику.

– А что, по-вашему, надо сделать?

– Прежде всего планирование должно быть целевым – средства надо выделять под определенную продукцию. А работу организаций и предприятий следует оценивать по конечной продукции, а не по принципу: чем больше израсходовал ресурсов, тем лучше сработал! И потом, партия давно осудила функциональную систему управления – вы знаете, что это такое, – а сейчас, когда повсюду идет специализация, функционалка снова поднимает голову!

– А в чем это выражается?

– Вот смотрите. Цель нашего объединения – добыча нефти, верно?

– Конечно.

– Но работа нефтяников оценивается по двум основным показателям – количеству добытого топлива в тоннах и объему валовой продукции в рублях. И на первом месте, конечно же, рубли. За тонны тоже спрос строгий, но в основном – административный. А недовыполнишь задание в рублях, и твои основные экономические показатели, в том числе производительность труда и фонд зарплаты, покатятся вниз… Далее. В объеме валовой продукции, кроме стоимости нефти и газа, включается и стоимость вспомогательной продукции, удельный вес которой достигает пятнадцати процентов. Ее же производят главным образом функциональные тресты и организации. И чем дороже она будет, тем лучше для выполнения плана объединения в рублях.

– Так вы хотите сказать, что именно мы, объединение, возглавляем и поощряем эту погоню за рублем? – В голосе Ибрагимова появились суровые нотки. – Верно я вас понял?

– Верно, – не дрогнул Васильев перед надвигающимся гневом начальника. – Действительно… погоня за рублями выгодна не только нашим обслуживающим организациям, которые существуют за счет средств, выделенных для увеличения роста добычи нефти. Эта погоня выгодна всему объединению. Ведь при нынешней оценке работы нехватку нефти в рублях вы можете возместить, восполнить стоимостью другой продукции или объемом выполненных работ. Поэтому: чем дороже обойдутся нефтяные вышки, линии электропередачи, подстанции, промысловые дороги и другие объекты, тем выгоднее и строителям, и объединению!

– Интересно, Александр Александрович. А скажите, пожалуйста, ваши выводы только к нашему объединению относятся?

– Предполагаю, что проблема выходит за рамки нашей организации, – вздохнул Васильев. – Но я, разумеется, изучал и анализировал материалы лишь нашего объединения и могу говорить только о нем. Возьмем, например, одно из его звеньев – Кавказнефтеснаб. Цель этого управления понятна: снабжать всем необходимым нефтяников для четкой ритмичной работы. А как на деле все обстоит? Дешевой мелочовки – шурупов, мелких гвоздей, инструмента – у них часто не бывает. Они копейки стоят. По нескольку раз приходится просить, заказывать, добиваться. Их обещают, записывают. И все без толку. Но как только заказываешь кабель, медный провод и другие дорогие материалы, снабженцы проявляют такую прыть! Смотришь, через неделю, месяц уже все готово, получай. Это все равно что в ресторане: заказ с коньяком, водкой подают быстро. Как только попросишь обед с минеральной водой – не дождешься. Почему все это происходит? Потому что Кавказнефтеснаб существует как бы сам по себе. Его работа оценивается по товарообороту. Чем больше через него пройдет дорогого оборудования, материалов, тем лучше он сработает. Если же будет выполнять все наши заказы на мелочовку, то, считай, прогорит по всем статьям. То же самое можно сказать и об ОРСе. Ведь его работа оценивается не по качеству обслуживания рабочих, а по количеству рублей товарооборота…

Как видите, получается, что вспомогательные предприятия и организации нефтедобывающего объединения не заинтересованы в росте добычи нефти и снижении ее стоимости. Хотя парадокс – именно для этого они созданы. Но у каждого из них свои функции, показатели, оценки. Благополучие строителей зависит прежде всего от роста объема выполненных работ в рублях. Ремонтных предприятий – от объема ремонта в рублях, транспортников – от тонно-километров, снабженцев и работников ОРСа – от товарооборота в рублях. Всюду рубли, рубли… Таким образом, выделенные средства для увеличения добычи нефти расписывают по строчкам-функциям и зачастую используют с плохой отдачей. Разве я не прав?

Ибрагимов помолчал, потом как бы нехотя сказал:

– К сожалению, все это уже настолько укоренилось, что стало само собой разумеющимся. Ни у кого даже сомнений, мне кажется, не вызывает такой порядок.

– И тем не менее рано или поздно многое придется менять. И чем раньше, тем лучше, – Васильеву польстило, что начальник объединения принял и поддержал его полемический тон разговора. – Надо отказаться от излишней погони за валом, а на первое место поставить конечный продукт. Для объединения это будут тонны нефти и газа. И чем дешевле обойдется добыча, тем выше должно быть поощрение. Согласитесь, Рашид Сулейманович, что сегодняшние показатели оценки работы объединения стимулируют в первую очередь увеличение затрат в рублях, а не увеличение реальной продукции. За последние годы добыча нефти у нас заметно сокращается…

– Но это вполне закономерный процесс – пласты истощаются…

– Совершенно верно. Но тогда и объем в рублях должен соответственно уменьшиться! А он у нас, напротив, растет! Значит, затрат в рублях на каждую тонну приходится все больше и больше. Иначе говоря, каждая тонна нефти обходится обществу все дороже и дороже…

– Может быть, вы и правы, – медленно произнес Ибрагимов. – А вот как практически исправить положение?

– Я думаю, надо утвердить подлинное единоначалие. Начальник объединения со своими службами должен стать полновластным хозяином выделяемых средств. Пора покончить с растаскиванием их по строчкам-функциям, как предписывают это всевозможные инструкции, рожденные в кабинетах различных ведомств. Почему удельный вес расхода на зарплату от рубля вала устанавливается где-то далеко наверху, а объединение должно лишь расписывать выделенную долю, раздавать всем сестрам по серьгам? Разве сверху виднее?

– Насколько я вас понял, – прервал Васильева Ибрагимов, – реальное осуществление принципа единоначалия вы видите в том, что начальник объединения должен оценивать работу всех подведомственных учреждений и организаций?

– Совершенно верно. Но самое важное заключается в другом. Показатели должны учитывать специфику и конкретные условия деятельности той или иной организации, а не определяться где-то на верхних этажах хозяйственной пирамиды по единому шаблону для всех и вся. Ведь посмотрите: если бы объединение не гналось за ростом объема в рублях, оно более активно бы выступало за снижение издержек производства. Это позволило бы сэкономить солидную сумму…

В комнату неслышно вошла секретарша Ибрагимова, поставила на стол новую порцию свежезаваренного чая, халву, какие-то восточные сладости. Приветливо улыбнулась и вышла.

Ибрагимов на правах хозяина вновь разлил чай и кивнул Васильеву: продолжай.

– Ну, так вот, Рашид Сулейманович. На мой взгляд, все предприятия и организации нашего объединения должны быть заинтересованы в снижении затрат. Дело стоит поставить так: сумел сберечь народную копейку – получай дополнительное поощрение – какую-то, положим, часть из сбереженных средств. Такое положение поставило бы всех в зависимость от количества и стоимости добытой нефти. И тогда функциональные организации и службы не только не гонялись бы за рублями, но и думали каждый на своем участке, как сократить затраты.

Снабженцы беспокоились бы не об увеличении оборота, а лишь об одном – как не допустить перебоя в работе предприятий и организаций, которые обслуживают. Считаю: совершенно необоснованно определять фонд зарплаты и уровень производительности труда в снабжении по обороту в рублях. Одно дело – переработать на сто тысяч рублей лесоматериалов, и совсем другое – провода из цветных металлов, кабеля, тканей.

То же самое можно сказать и о транспортниках. Меньше всего их заботили бы тонно-километры. На первое место встала бы своевременная доставка всех грузов по назначению.

– Допустим… – Ибрагимов задумчиво покачал головой. – Но это все касается объединений. А как ваши идеи применять на предприятиях?

– Особой разницы я не вижу, Рашид Сулейманович. Там тоже весьма прозрачно просматривается функционалка. Формально все подчиняются первому лицу, то есть директору, начальнику. Но при всем при том возможности для экономического маневра у него весьма ограниченны. Выделяемые предприятию средства, как правило, расписаны по строчкам, и за каждой из них сидит ее телохранитель-функционер. Он и является ее хозяином. Если его строка расходовалась – хорошо работал, а если не истратил отпущенного – плохо! Сверху расписано, сколько надо пустить на рацпредложения, подготовку кадров, технику безопасности, канцпринадлежности… Чем реально располагает единоначальник – так это фондом директора. Это примерно полпроцента от фонда зарплаты. Вот какой рычаг, с позволения сказать, дало ему единоначалие в экономическом плане. Даже элементарных изменений в штатном расписании в пределах отпущенных средств он сделать без райфинотдела не может.

– Что так, то так, – согласился Ибрагимов. – Да вы, Александр Александрович, чаю-то выпейте, – заметив, что Васильев за разговором ни к чему не притронулся. – Халву попробуйте, фундук, все свежее-свежее. Это Фатима постаралась, – с доброй улыбкой заметил он.

– Я так и подумал… Обаятельная девушка. – Александр невольно глянул на дверь.

– И не только обаятельная, но еще и очень серьезная. На третьем курсе института учится. Фатима – дочь моего старого друга. – Ибрагимов погрустнел, потом добавил: – Он на фронте погиб, в самом конце войны, под Прагой. Фатима старшая. Остальные ребятишки еще в школу бегают.

Рашид Сулейманович покачал головой, как бы стряхивая горькие, незаживающие воспоминания.

– Вернемся к нашему разговору, – тихо сказал он. – Так каким же, по-вашему, должно быть единоначалие на предприятии?

– Действительное единоначалие – это не только и не столько право администратора нанимать и увольнять сотрудников. Без экономических рычагов в руках руководителя единоначалие – что ощипанный воробей. Директор предприятия должен быть полным хозяином средств, которые выделяет государство для выпуска определенной продукции. Но в то же время он должен и нести полную ответственность за их рациональное использование…

Отхлебнув немного чаю, Васильев закончил:

– Поэтому, Рашид Сулейманович, я и пытаюсь убедить вас в необходимости реального, а не формального единоначалия. Оно как раз и должно помочь нам улучшить порядок планирования и оценки работы подведомственных предприятий. Разве это нормально, что деятельность нашего ОРСа оценивает Главурс, а снабженцев – Главснаб министерства? Главки присуждают им призовые места победителей, дают премии, а они этим иногда прикрывают недостатки в своей работе. Никто не может лучше оценить работу подведомственных объединению предприятий и организаций, чем само объединение…

Все было окончательно решено: Васильев уезжал в Москву поступать в аспирантуру. Собирался в Москву с двояким чувством. С одной стороны – ехал за знаниями. А с другой – понимал: то время, что отдает учебе, отнимет у него ежедневное общение с живым делом и друзьями. Воскресным днем он сидел в своей скромной холостяцкой квартире, разбирал книги перед отъездом. Он никого не ждал, никого не приглашал – дел еще было невпроворот, и поэтому очень удивился, когда в дверь позвонили… Кто бы это мог быть? Александр открыл дверь и отступил, изумленный:

– Галя?!

Галя Харитонова, раскрасневшаяся, пыталась скрыть свое смущение торопливой и бойкой скороговоркой:

– Здрасьте, Александралексаныч, а я рядом была, шла-шла, дай, думаю, загляну, вдруг дома, чаем угостит…

Васильев отступил в сторону, стараясь выглядеть галантным, повел рукой:

– Да что вы! Милости прошу…

– А чай будет? – уже не так смело, как вначале, щебетала Галя, войдя в комнату.

– Будет чай, и торт, кажется, есть… А вина хотите? Сухое, грузинское… – Он даже губами причмокнул, как бы показывая, что за нектар обещает, и Галя как-то облегченно засмеялась:

– С удовольствием! Тем более грузинское…

Пока кипел чайник, пока Васильев, оттеснив книги, устраивал на столе неумелую сервировку: чашки, разномастные блюдца, половинку торта в картонной коробке, – Галя, стараясь не обращать внимания на его застольные ухищрения, разглядывала книги:

– Сколько их у вас… И все прочли?

– И все прочел…

Он подал книгу в синем переплете и спросил:

– Читала?

Галина взглянула на обложку: Каверин. «Два капитана».

– Да, она мне очень понравилась. Я ее читала, как говорится, запоем. Так интересно!

– Это моя настольная книга, – признался Васильев.

– А вы, кажется, тоже капитан? И тоже отправляетесь в поиск… – Галина подняла бокал. – За успешный поиск третьего капитана…

– А я, Галя, хочу, чтоб ты была счастлива… За тебя!

В оставшиеся до отъезда Васильева дни Галя навещала его допоздна… В один из последних вечеров говорили особенно долго и откровенно. Васильев настоятельно советовал ей поступить в институт.

– Не останавливайся на полпути, Галя. Ты молодая, умная, красивая. У тебя все впереди. Поступи обязательно. Чем выше человек восходит в познаниях, тем шире открываются ему виды, так утверждал Радищев, один из великих умов России.

– Обязательно поступлю…

– Советую пойти в пищевой, но не на технологический факультет, а на экономический. Технологию ты знаешь, новое – изучишь на практике, а экономический поможет тебе взглянуть на жизнь по-новому…

•

Вдруг настойчиво зазвонил телефон. Васильев с неохотой поднял трубку.

– Срочно приезжай! – услышал он голос Давиташвили. «Чего это ему вздумалось, – размышлял Васильев. – Знает ведь, что я занят сборами…»

Еще не успел Васильев подать руку секретарю парткома, как тот без предисловия сообщил:

– Сегодня нас будут слушать в райкоме. На заседании бюро. Скоро поедем…

– А я при чем? – ничего не понял сразу Васильев. – У меня же билеты на руках, вы знаете.

– Вот и прекрасно, – с заметной иронией в голосе произнес Давиташвили. – На дорогу душ холодный… Полезно будет.

– Да что случилось-то в конце концов?!

– А ничего особенного! В райкоме будут разбираться, как мы с твоей помощью успешно выполняем план… Вот и все. – Секретарь парткома нервно походил по кабинету, постоял в задумчивости у окна. Васильев не видел таким его никогда. Значит, дело серьезное.

– Турский написал письмо в райком, – уже спокойно начал Давиташвили. – На твое предложение насчет создания цеха легких металлоконструкций он посмотрел иначе, чем остальные… Турский считает, что все это предпринято тобой только ради собственной карьеры. Чтоб, дескать, тресту дали первую категорию, ввели новую должность заместителя управляющего. Словом, автор письма представил дело так: ты хотел большого портфеля и ты его добился вот таким путем – за счет создания нового цеха. Ну, естественно, что он против повторного счета продукции. Привел все расчеты, все подсчеты – сколько государству убытка принесла твоя идея…

– Так ведь тогда Турский поддержал организацию цеха… – Васильев даже привстал от возмущения. – И потом, если он видел какие-то финансовые нарушения, почему же сразу не забил тревогу?!

– Он ждал, когда ты соберешь чемодан в аспирантуру, – невесело пошутил секретарь парткома. – Нам пора ехать, однако.

…Уже по тому, как сдержанно-холодно встретили трестовских члены бюро, Васильев понял: выдадут на всю катушку.

– Ну, что, товарищи, начнем, – поднялся секретарь райкома. – Мы не стали создавать специальную комиссию, чтобы проверить факты, о которых нам сообщил главный бухгалтер треста – руководители полностью признают, так сказать, их наличие. Они поддались соблазну легко и безболезненно выйти из прорыва, пошли на поводу у Васильева, которому пришла в голову идея, я бы сказал – авантюристическая идея, вести двойной счет продукции. Я слышал, что вы собираетесь на учебу – это правда? – неожиданно спросил секретарь.

– Да, поступаю в аспирантуру…

– Вы что же, собираетесь учить потом студентов, как по три раза включать в план стоимость одних и тех же изделий? – усмехнулся секретарь, окинув взглядом сидящих за столом.

– Зачем же их учить? Эту арифметику знает на заводе каждый пэтэушник…

Члены бюро переглянулись, недоуменно пожали плечами.

– Какую арифметику вы имеете в виду?

– Не мы первые ее придумали, – заявил Васильев. – Ведь трубы и металл, которые мы используем, вначале были рудой, коксом и так далее. Их стоимость повторялась в чугуне, чугуна – в стали, а стали – в прокате. Как видите, до поступления на наш завод стоимость материалов уже включалась в план по крайней мере три раза…

– Значит, вы считаете вполне нормальным, что опоры для линий электропередачи общей стоимостью восемь миллионов рублей включены в план дважды?

– Думаю, что стоимость сильно занижена…

– Даже так?!

– Да, занижена. Цех легких металлоконструкций, о котором речь идет в письме, выпускает опоры для шестикиловольтных линий электропередачи и телефонных линий. Его продукция составляет в среднем одну четверть всего заводского объема. Опоры же для тридцатипяти- и стадесятикиловольтных ЛЭП, все трансформаторные подстанции и остальные виды изделий изготавливаются в других цехах завода и отправляются в СМУ. Их стоимость включается в план и на заводе, и в стройуправлении. Поэтому я считаю, что сумма повторного счета занижена. На самом деле она больше, чем указано в письме, примерно раза в четыре.

– Вы представляете себе, что это самый настоящий обман государства? – спросил кто-то из членов бюро.

– Система неоднократного повтора стоимости многих изделий узаконена действующими инструкциями, и нарушать ее никто не имеет права, – твердо ответил Васильев.

Участники заседания задвигали стульями, стали тихо переговариваться друг с другом.

– Чистая демагогия, – послышалась реплика из группы приглашенных.

Стали выступать. Мнения членов бюро сходились: в тресте сознательно пошли на завышение объема работ.

– Думаю, что дело тут ясное: руководители треста встали на легкий путь достижения славы, – жестко сказал секретарь райкома. – Все они заслуживают серьезного наказания. А Васильев, как видите, так и не понял своей вины. А скорее всего – не захотел понять. Предлагаю к нему применить крайнюю партийную меру – исключить.

Его поддержали. Единодушно проголосовали и за строгие выговоры остальным: управляющему, секретарю парткома.

Так бы и кончилось все, но уже после голосования слова попросил Давиташвили.

– Извините, что нарушаю регламент, – сказал он. – Но я буду краток. Товарищи члены бюро! Считаю, что партийную ответственность должен понести и автор письма.

– За то, что вынес сор из избы? – перебил его секретарь райкома.

– Нет, не за это. За то, что на трестовском партактиве согласился на создание цеха, а теперь выступает в роли разоблачителя! Почему же он, как страж финансов, не пресек сразу безобразие? Почему же подписывал отчеты, если считал их липовыми? И потом: Турский обвиняет Васильева в карьеризме – он-де, мол, рвался к креслу заместителя управляющего. А между тем у нас есть письменная просьба Васильева не назначать его на эту должность! Он на учебу собирался еще тогда… Вообще считаю, если бы заместителем управляющего стал Турский – а его кандидатура тоже обсуждалась у нас, – то не было бы и письма в райком.

Неожиданное выступление Давиташвили возымело свое действие. После короткой, но жаркой дискуссии все сошлись на одном решении: объявить «строгача» и автору письма.

Сразу же после заседания бюро Васильев написал апелляцию в горком партии, в результате проверки которой все взыскания отменили, так как было установлено, что расширение повторного счета процесс закономерный. Васильев, покидая теплые южные края, был в этом уверен. Но не такого он ждал прощанья с Закавказском, который стал для него второй родиной. Совсем не такого…

На следующий день Галина вместе с друзьями Васильева пришла на вокзал проводить его в Москву. Началась новая полоса его жизни и поиска…

Невыразимая нелепость

Давно схлынул поток первых посетителей. Близился вечер, уже расходились и те, кто пришел после обеда. Это самое лучшее время в первой читальне страны, в крупнейшей из ее трехсот пятидесяти тысяч библиотек. Стихнет шелест страниц, приглушенные разговоры, а если кто и пройдет мимо столика, то шаги – будто через комнату спящего человека. А уж как в городе зажгут фонари, это огромное здание вновь заполнит поток посетителей.

Посмотрев на часы, Васильев закрыл книгу, решительно встал и быстрым шагом направился в регистратуру. У самого входа он столкнулся с Егоровым.

– Я ему названиваю, всех знакомых на ноги поднял, а он тут в книгах закопался. А ну-ка дай посмотреть, что ты читаешь, когда на душе черти канкан пляшут, – протянул руку Егоров.

– О-о… «Жизнь двенадцати цезарей». С древними советуешься? Это полезно…

– Не тяни, говори, – оборвал его Васильев.

– Пойдем присядем, – взяв под руку Васильева, Егоров направился к свободным креслам в углу маленького овального зала.

– Ты не волнуйся. Я и стоя выдержу твое сообщение. За полтора года канители я настроился на худшее, – усмехнулся Васильев. И тут же спросил: – Провалили?

– Не совсем, – усаживаясь в кресло, ответил Егоров.

– Как это понимать?

– Не расстраивайся, операция провала твоей диссертации, считай, сорвана. Я уверен: все будет в порядке.

– Откуда такая уверенность?

– Как ты и предполагал, организатором канители стал Арханов, – начал Егоров свой рассказ о заседании экспертной комиссии ВАКа. – Чтобы задать тон обсуждению, он выступил на заседании первым. Почти сразу заявил: уровень твоей диссертации ниже всякой критики, в практическом отношении никакой ценности не представляет. Договорился до того, что, дескать, отдельные положения диссертации просто несовместимы с марксизмом… Но тут, извиняясь, перебил его мой шеф, которого я посвятил во все подробности твоих взаимоотношений с Архановым. Так вот шеф его спрашивает: «Скажите, дорогой Георгий Иванович, а почему на ученом совете во время защиты диссертации вы говорили о высоком теоретическом уровне и большой практической ценности работы Васильева? Как понимать прямо-таки противоположную оценку одного и того же научного труда? И кстати, это не тот ли Васильев, которому вы во время защиты своей докторской выражали сердечную благодарность за помощь в сборе материала?..» Расчет шефа был верным. Остальную часть выступления Арханов посвятил оправданию своего поведения. И тогда председатель попросил шефа и еще одного члена совета основательнее ознакомиться с твоей работой и на следующем уже заседании решить ее судьбу…

– Огромное спасибо тебе, Андрюша, за такую заботу и поддержку, – растрогался Васильев.

Они еще немного поговорили, потом Егоров заторопился, чтобы успеть просмотреть заказанную литературу, а Васильев направился к выходу. «Диссертация Арханова, в которой он пытается подвести научное обоснование отжившим, расточительным методам хозяйствования, проходит на ура! Мою же попытку показать все изъяны этих методов на словах все признают, одобряют, а на деле столько преград выставляют, – размышлял он. – Особенно обидно, что делается это зачастую не в честной, откровенной полемике на трибуне, а за кулисами. Там бросили реплику, тут высказали сомнение, и вот чьи-то слова уже обросли всякими домыслами и стали „общественным“ мнением».

Мысленно возвращаясь к своей работе, Васильев подумал: сколько еще возникнет трений по мелочам – никому не нужных, амбициозных, связанных с позицией, точкой зрения, уже однажды кем-то занятой, незаметно утвердившейся либо навязанной, а потому долгие годы господствующей, хотя и далеко не самой верной, не говоря уж о ее прогрессивном, новаторском содержании – оно, как правило, отсутствует начисто. Сколько черной, именно черной, а не черновой работы добавляет эта снобистская, эта околонаучная, конъюнктурная возня, сколько она отнимает здоровья и творческих сил…

«Все. Хватит об этом!» – Васильеву хотелось сбросить с себя груз неприятных мыслей, напрочь освободиться от внутреннего, потайного брюзжания…

•

Александр положил номерок на плоский барьер гардероба. Слева к барьеру прилип еще номерок… «Она, – вспыхнуло в его сознании. – Но кто же она? Какие мы все книжники, однако. Только нужный абзац, только нужная мысль, только искомый ответ в „айсбергах“, „эльбрусах“ и „монбланах“ разложенных на столе монографий… А рядом с тобой такая девушка…»

– Товарищ… Возьмите пальто…

Гардеробщица выжидающе смотрела на него. Он извинился, подхватил свое легкое серое пальтишко, удобное для слякотной московской погоды…

А вот и она принимает пальто. Воротник и шапка – модный длинный мех…

– Позвольте помочь? – Откуда эта легкость пришла к нему? Больше года видел Васильев за своим постоянным столом в аспирантском зале Ленинки одну и ту же соседку, а вот не мог преодолеть в себе скованности, чтоб когда-нибудь сказать девушке что-то, кроме обычных приветствий, завязать непринужденный разговор – язык словно деревенел при встрече с ней. Лицо ее он узнал бы и из тысячи, доведись встретиться в городе. Узнал бы… А вот оно рядом.

– Спасибо, вы очень внимательны…

Голос мягкий, бархатный. Плавный, будто выписанный рукой художника, красивый овал чуть удлиненного лица. Немного вздернутый нос придавал всему облику девушки оттенки озорства и смешливости. Глаза – голубые, просторные и светящиеся…

– Мы с вами давно знакомы, а между тем и незнакомы… Александр Александрович. Просто Александр, – поправился он.

– Меня зовут Ирина. Лаврентьева… – Она улыбнулась, а Васильев подумал, что улыбки-то ее, открытой, невольно располагающей к себе, он еще не видел там, за столом, – лишь замечал или, скорее, чувствовал ее хорошее настроение.

– Может, побродим? – предложил он.

– С удовольствием, – ответила Ирина.

Они прогулялись в Александровском саду, затем прошли на улицу Горького. Разговор вначале не клеился. Они задавали друг другу ничего не значащие вопросы, и каждый чувствовал, что говорит не то и не так. Незаметно дошли до Советской площади. Справа чернела фигура всадника – основателя города. Слева высилось красиво подсвеченное здание Моссовета. Ирина остановилась, засмотрелась на дом:

– Когда-то он стоял на двенадцать метров ближе к оси улицы. На целых двенадцать! Затем мостовую стали расширять и дом… передвинули. Целехоньким. Знали, видимо, об этом?

– Да, в общем-то.

– В свое время здесь жил губернатор Москвы Долгорукий – однофамилец основателя города, а может, и дальний потомок. Так вот: в дом губернатора был вхож известный жулик, аферист международного класса – Штайнер. Однажды он появился здесь на приеме со своим приятелем, как он сказал, – известным английским лордом. Штайнер объяснил губернатору, что сей знатный господин заинтересовался домом и хотел бы подробнее осмотреть его планировку, кабинеты, комнаты. Губернатор великодушно распорядился показать заморскому гостю свое жилище во всем его блеске и богатстве. Лорд ни единого слова не понимал по-русски, и Штайнер сам отвечал на его вопросы, по-своему переводя ответы тех, к кому обращался иностранец.

Вскоре Штайнер исчез из Москвы. И кажется, навсегда. Все бы ничего, но через пару месяцев к губернатору пришел представитель лорда и очень удивился, что здание до сих пор не освобождено. Он предъявил купчую на губернаторский дом. Разразился грандиозный скандал – ведь лорд, оказалось, уплатил Штайнеру за дом свыше ста тысяч золотом. Губернатор пожаловался царице, но та только высмеяла его, сказав, мол, как же тебе город можно доверять, коли у тебя из-под носа украли собственный дом. Во избежание дальнейшей огласки, нежелательных пересудов губернатор постарался замять эту историю, но ему пришлось возместить злополучные деньги…

– А вы, между прочим, прекрасная сочинительница.

В голосе Ирины прозвучала нотка обиды:

– Ошибаетесь, я ничего не сочиняла, этот эпизод прочитала у Гиляровского.

Помолчала, потом добавила:

– Мне очень нравится Гиляровский! И писатель оригинальный, и журналист отличный – все вместе. А сколько он написал о Москве! Если хотите, могу дать вам почитать его книги…

Шли по сверкающей огнями главной улице, и Ирина увлеченно рассказывала и рассказывала о великолепном мастере московского репортажа – о его скитаниях по России, об унижениях, которые он терпел от антрепренера, когда был провинциальным актером, об участии в русско-турецкой войне и о том, как ценою невероятных усилий он в конце концов «выбился в люди».

Александр восхищался ее памятью. Девушка легко называла массу имен, фактов, приводила исторические даты – про таких обычно говорят: ходячая энциклопедия.

– Я вас не утомила? – забеспокоилась Ирина, заметив задумчивость спутника.

– Да что вы! Так интересно…

– А вы знаете историю, что приключилась здесь много лет назад? – остановилась Ирина у бывшей филипповской булочной.

– Нет. Может, зайдем?

– Пойдемте, здесь можно выпить хорошего кофе.

Они заняли место за высоким столиком, и Ирина продолжала пересказывать смешную историю, которую вычитала у Гиляровского.

Властному генерал-губернатору Закревскому каждое утро к чаю подавали горячие сайки от Филиппова. «Эт-то что за мерзость? Подать сюда булочника!» – возмутился он однажды. Слуги, не ведая, в чем дело, привели к нему перепуганного хлебопека. «Эт-то что?» – заорал губернатор, сунув под нос Филиппова сайку с запеченным тараканом. «И очень даже просто, ваше превосходительство, – поворачивает перед собой сайку старик, – это изюминка!» И съел кусок с тараканом. «Врешь, мерзавец! Разве сайки с изюмом бывают? Пшел вон!..» Влетел Филиппов в пекарню, схватил решето изюма да в саечное тесто, к великому ужасу пекарей, и вывалил. Через час Филиппов угощал Закревского свежими сайками с изюмом, а через день от покупателей отбоя не было. Вот такая история у наших булочек, – засмеялась Ирина.

– Вы, наверное, изучаете историю?

– Вы почти угадали. Я закончила Институт внешней торговли. Но за границу направляют чаще всего семейных, и мне пришлось расстаться со своими первоначальными планами. Немного поработала во Внешторге и поступила в аспирантуру. Теперь занимаюсь историей политической экономии социализма…

Они шли по улице Горького, не замечая вечерней толчеи.

Ирина остановилась у книжной витрины.

– Не могу спокойно проходить мимо книг – это ведь лучшее, что мог изобрести человек, – воскликнула она.

– Согласен. Я все больше убеждаюсь в правоте Кампанеллы. Помните эти строки?

Я в горстке мозга весь – я пожираю

Так много книг, что мир их не вместит,

Мне не насытить алчный аппетит, –

Я с голода все время умираю…

…Меня желанье вечное томит:

Чем больше познаю, тем меньше знаю.

– Прекрасная мысль и очень верная, – откликнулась Ирина. – Я вот после окончания института была глубоко убеждена, что хорошо знаю свой предмет: одни пятерки, меня хвалили… А начала учиться в аспирантуре и поняла – ой как много еще непонятного для меня есть.

– Я знаю то, что ничего не знаю, – в тон ей ответил Александр. – А помните, какому принципу следовал герой Апулея из «Золотого осла»? Нет? Он заявлял: хочу знать если не все, то как можно больше…

– Не пришлось читать Апулея, – сказала Ирина. – Сколько в Ленинке его заказывала, всегда отвечали: «На руках». По этому поводу один мой знакомый сострил: «Сотрудники библиотеки стоят на страже твоей нравственности, потому и не дают тебе „Золотого осла“».

– Возможно, ваш знакомый был недалек от истины, – улыбнулся Васильев. – Не случайно еще при жизни Апулея священники называли стиль писателя игривым и развратным… Но Апулей пережил своих критиков. Его переводят и читают во всем мире. Пушкин как-то признался, что в юности предпочитал Апулея Цицерону… А разве не говорит о всемирной славе автора такой факт: спустя двести лет после его смерти среди восьмидесяти статуй, украшавших термы в Константинополе, оказалось лишь четыре знаменитых римлянина: Цезарь, Помпей, Вергилий и Апулей… А «Золотой осел» недавно появился в магазинах, и я его купил. Могу предложить обмен: вы мне – Гиляровского, я вам – Апулея.

– Странно… Мы с вами знакомы где-то всего два часа, а отношения уже стоят на деловой основе: ты – мне, я – тебе, – не удержалась от иронии девушка.

– Век такой, – смутился Васильев. – К месту сказать, похождения апулеевского осла по сравнению с капиталистической действительностью выглядят просто детской шалостью.

Вы, видимо, знаете, что в образе осла, вернее в шкуре осла, путем волшебных превращений оказался красивый молодой человек Луций. После долгих и страшных мук, что выпали на его долю – у каких только хозяев он не был, – ему наконец повезло: очередной владелец создал ослу нормальные условия. Но однажды ночью его навестила богатая матрона… Об этом узнали. И тогда возникла идея: повторить сцену встречи женщины с ослом… в театре. Но поскольку женщины для этой цели не нашлось, решили, что «спектакль» состоится с одной особой, осужденной за тяжкие злодеяния на растерзание дикими зверями. Апулей-Луций услышал о нечистых приготовлениях, и в последний момент, когда зрители ждали его появления, ему удалось бежать. Словом, на сцене этот низкий акт не свершился.

А вот на Западе подобный «спектакль» состоялся.

– Это ужасно, – зябко поежилась Ирина. – Где же тот спектакль допустили!

– В Дамагонии… Эта страна порнографию сделала государственной монополией. Один известный французский публицист по этому поводу писал, что на следующий же день специальное общество, пекущееся о животных, яростно выступило в защиту осла. Но кто выступит в защиту девушки? В самом деле, кто?..

Когда я был в Дамагонии, местная печать и радио горячо обсуждали такой случай. Один молодой офицер фотографировался для порнографических изданий. Его заверяли, что они пойдут только на экспорт… Однако журналы вскоре появились в киосках. Военное начальство заговорило об отставке офицера. Об этом узнали журналисты и развернули настоящую дискуссию! Одни требовали увольнения, другие утверждали, что это противоречило бы духу свободы. У третьих был в ходу довод: при хорошей зарплате военный не пошел бы фотографироваться… Вот вам, так сказать, предмет для всеобщего обсуждения. А такие проблемы, как безработица, инфляция, буржуазной печати вроде бы и не касаются…

– Теперь налево, – тронула за рукав спутника Ирина, когда они очутились на ярко освещенной площади Маяковского. – Я уже почти дома.

– Так быстро? – искренне огорчился Александр. – Я понимаю, вас, наверное, дома заждались? Вы ведь с родителями живете?

– С мамой живу. Папа умер год назад…

– Я могу вам позвонить? – чувствуя, что пришла пора прощаться, осмелился Васильев.

– Да, конечно. Меня легче застать дома утром, вечера я часто провожу в Ленинке. Запишите телефон…

•

Они встретились через несколько дней. На этот раз Ирина предложила пройтись по старым арбатским переулкам. Она показала дом, где жили сестры из «Хождения по мукам», известную Медведевскую гимназию, дом декабристов.

Васильев слушал Ирину с удовольствием.

– А почему вы заинтересовались политэкономией, а не историей как таковой? – не удержался он от вопроса.

– История политической экономии пока еще мало исследована. Занимаясь этой проблемой, я узнала очень много интересного… И очень скоро по-настоящему «заболела» предметом.

– А у вас не сложилось мнение, что в этой науке все ясно и никаких проблем?

– Было бы так – наука оказалась бы «безработной». Политэкономия долго и трудно завоевывала право быть наукой. Ведь в двадцатые годы у нас многие светила были искренне уверены, убеждены: социализму эта наука вообще не нужна…

– Почему?.. Я читал, правда, что в двадцатые и даже тридцатые годы некоторые экономисты отрицали действие при социализме объективных экономических законов. Но чтобы отрицать науку в целом – это, конечно, слишком…

– И тем не менее… Сказалось влияние идеалистического учения неокантианцев. Они, как вы знаете, толковали о несовместимости объективного закона и сознательно поставленной цели. Наиболее рьяным проповедником этой науки был Бухарин, труды которого в ту пору широко распространялись. Он утверждал: конец капиталистически-товарного общества будет и концом политической экономии…

– Но, насколько помню из прочитанного в архивах, – наморщил лоб Васильев, – где-то в двадцать пятом году в Коммунистической академии прошла дискуссия, и на ней Бухарину досталось на орехи?

– Да, там запевалой выступил Скворцов-Степанов. Мысль прозвучала сильная! Может, где-то и ошибусь немного, но он сказал, что в последнее время мы переживаем любопытную полосу ослепления известной предвзятостью… Начиная с элементарных кружков политграмоты и кончая коммунистическими университетами у нас уже около четырех лет повторяют как прочно установленную истину, будто марксистская политическая экономия есть теория только капиталистического общества. Невыразимая нелепость подобных утверждений не бьет в глаза ни авторам, ни читателям, делает их слепыми к подобной чепухе…

– К сожалению, – чуть помолчав, продолжила Ирина, – справедливые доводы Скворцова-Степанова повисли в воздухе. Талантливого и смелого ученого поддержали лишь два человека. Да, всего двое… Поэтому один из участников дискуссии, Розенберг, с полным основанием писал, что после дискуссии отрицание политэкономии приобрело характер догмы…

– И кто же осмелился в конце концов посягнуть на эту догму?

К удивлению Васильева, вместо ответа Ирина громко рассмеялась:

– Не зря мы, вижу, столько вечеров в Леннике провели! Целыми цитатами свободно оперируем!

– И все-таки: кто посягнул на догму? – спросил Васильев.

– Ленин – кто же еще?! Толчком к наступлению на «невыразимую нелепость» послужил его одиннадцатый сборник, изданный в 1929 году. В нем впервые были напечатаны его знаменитые замечания на книгу Бухарина «Экономика переходного периода». Владимир Ильич отмечал, что бухаринское определение политической экономии – это «шаг назад против Энгельса». На тезис Бухарина «Итак, политическая экономия изучает товарное хозяйство» Ленин возразил: «Не только!» Политическая экономия как наука, утверждал он, будет существовать и дальше, даже в чистом коммунизме.

С этого и начинается признание этой науки. Многое для этого сделал Николай Алексеевич Вознесенский. Он ставил вопрос ребром: нужно ли и пора ли разрабатывать теорию социалистической экономики? И тут же отвечал: «Несомненно, и нужно, и пора взяться за выполнение этой задачи». В 1931 году он выступил в журнале «Большевик». Одним из первых советских экономистов Вознесенский употребил термин «политическая экономия социализма». Но дело не только в термине. Ученый обосновал это понятие, развил интересные и прогрессивные по тому времени идеи…

– А разве политэкономию не преподавали в институтах в двадцатые годы? – поинтересовался Васильев.

– Преподавали. Но как науку, изучающую только капитализм. Правда, в конце курса преподаватель по собственному усмотрению мог давать студентам некоторые сведения и о социализме… Как высказался один ученый, преподавание политэкономии социализма велось в «благотворительном порядке». О недостатках в преподавании политэкономии написал записку в ЦК Яков Аркадьевич Яковлев. В свое время он заведовал отделом ЦК партии по сельскому хозяйству, был наркомом земледелия, возглавлял Колхозцентр. С запиской познакомили Сталина. Он согласился с доводами и предложениями Яковлева. И тогда ЦК ВКП(б) принял решение о перестройке преподавания политической экономии. В нем указывалось на ошибочность сложившихся взглядов и намечались меры по устранению недостатков.

– Да у вас талант архивиста. Откопать такую записку…

– А вот недавно я натолкнулась на интересный документ в архиве Института экономики. – Ирина сделала вид, будто она не уловила в голосе спутника комплимент. – Там я нашла стенограмму совещания преподавателей вузов в ноябре 1936 года, на котором обсуждалось то решение ЦК партии.

Мне запомнилось выступление Константина Васильевича Островитянова. Ученый сказал, что нам необходимо сдвинуть тяжелый воз политэкономии с абстрактно-схоластических рельсов на конкретно-исторические, чтобы наши учебники и программы, как сказано в решении ЦК, воспитывали действительно ненависть к капитализму, а не ненависть к авторам этих учебников…

Однако издать учебник по политической экономии социализма до войны не успели. К этому активно приступили после войны. Проект учебника – его подготовила группа авторов – обсуждался на ноябрьской экономической дискуссии 1951 года. С материалами дискуссии ознакомился Сталин. Он высказал свои «Замечания», которые потом были опубликованы в брошюре «Экономические проблемы социализма в СССР». Эта работа и легла в основу первого, скажем прямо, долгожданного учебника политической экономии социализма. Издали его, если вы помните, в 1954 году… А не хватит ли нам об истории политэкономии говорить? – спохватилась Ирина. – Лучше расскажите о своей диссертации. Она ведь посвящена будущему… Кстати, недавно я натолкнулась в последнем номере журнала «Народное хозяйство» на вашу статью о совершенствовании показателей. Она мне понравилась…

– О, моя тема более чем прозаична. По-научному называется так: «Совершенствование системы показателей планирования и оценки работы производственных коллективов».

– А почему вы говорите, что «по-научному»? Разве диссертации бывают ненаучные?

– Бывают иногда, но их очень трудно сразу распознать: прячутся под наукообразными названиями, а уж стиль такой, что до сути добраться далеко не каждому дано. Вы знаете, как по неопытности я назвал вначале свою тему? Я назвал свою тему так: «Почему: чем дороже, тем лучше?» Меня чуть на смех не подняли… Теперь я понимаю, что это было не совсем серьезно.

– Для диссертации такое название, конечно, несколько странно. А почему вы так хотели ее назвать?

– Под впечатлением момента. Я тогда поставил перед собой вопросы, на которые стремился найти ответ, и прикрепил их над письменным столом. Друзья окрестили листок «поминальником».

– Что же это были за вопросы? Назовите хотя бы те, что помните.

– Да я их все в памяти держу. Потому что на иные все еще ищу ответы. Вот послушайте:

· Почему удорожание продукции содействует выполнению и перевыполнению плана и ведет в передовики, а удешевление ее, наоборот, – к срыву плана и в отстающие?

· Почему удорожание продукции повышает производительность труда, увеличивает фонд зарплаты и сумму премий, а удешевление снижает их?

· Почему предприятиям порой невыгодно осваивать новую технику и товары, которые дешевле и легче уже освоенных?

· Почему зачастую плановые задания не полностью обеспечиваются материальными ресурсами?

· Почему коллективы не заинтересованы в составлении напряженных планов и повышении качества работы?..

– Вопросики, откровенно говоря, интригующие… – покачала головой Ирина, с удовлетворением отмечая про себя глубокое знание предмета собеседником.

– Но они, как видите, отражают суть заголовка, который я определил вначале. А таких «научных» названий, как мне порекомендовали, много, поди в них разберись… Да, собственно, и сделаны они зачастую на одну колодку.

– Вы давно защитились?

– В прошлом году.

– Поздравляю, хотя и с опозданием, – протянула свою ладошку Ирина.

– Наоборот. Еще рано, – сказал с улыбкой Александр, но руку девушки, однако, принял и на какой-то миг задержал в своей горячей ладони. Он понимал, что их встречи чем-то напоминают «интимный семинар», но изменить что-либо еще не решался. Так было обоим легче… Целый час разговора об экономике был естественнее и проще для них, чем одно вот это непривычное пожатие рук…

– Как это понимать – рано? – Ирина осторожно высвободила руку.

– Да ведь моя диссертация еще пока в ВАКе… Полтора года маринуют. А ведь там и сомнений, казалось бы, не должно: диссертация основана на материале, накопленном во время работы в строительстве и на заводе. Я пытаюсь доказать, что показатель «валовая продукция», или, как его именуют, просто вал, непригоден не только для оценки работы производственных коллективов, но и для определения стоимостного объема производства.

– Вал все время критикуют. Неужели от него так много зависит, что ему уделяется столько внимания?

– А мне кажется, что, наоборот, мало – надо бы больше ему уделять внимания, – не согласился Васильев. – Ведь этот показатель, подобно метру или весам, когда речь идет о расстоянии или весе, служит измерителем нашей экономики. Объем производства этот показатель измеряет рублями, которые отражают… расход материальных, трудовых и финансовых ресурсов. В результате складывается такая ситуация: чем дороже продукция, тем успешнее выполняется план. Снизив издержки производства, коллектив может оказаться в экономическом затруднении.

Сейчас, как вы знаете, делают упор на специализацию и кооперирование производства. Многие заводы пятьдесят – семьдесят и более процентов стоимости выпускаемой продукции получают со стороны в виде материалов, полуфабрикатов и узлов. В результате происходит двойной, тройной и даже больший счет стоимости одних и тех же материалов и полуфабрикатов. Чем больше таких поворотов, тем больше получается по отчетам объема производства. Но реальной продукции от этого не прибавляется! Измерение стоимостного объема производства с помощью валовой продукции образно можно сравнить с гирями и метрами, которые в действительности на пятнадцать, а порой на тридцать и более процентов меньше их цифрового обозначения…

– Вот уж не предполагала, что экономика пользуется столь недостоверными измерительными приборами, – искренне изумилась Ирина.

– Тем не менее на базе вала определяется объем производства и темпы его роста. Поэтому коллективам невыгодно отказываться от повторного счета продукции, удешевлять ее – все это ведет к искусственному падению темпов роста производства и производительности труда. Положение усугубляется тем, что показатель валовой продукции постепенно, спонтанно превратился в директивный оценочный показатель. В различных формах вал проник во все сферы нашей экономики: в промышленности – валовая продукция, в строительстве – объем строительно-монтажных работ, на транспорте – тонно-километры, в сельском хозяйстве – валовая выручка, в торговле и снабжении – товарооборот…

Васильев сделал короткую паузу, внимательно взглянул на собеседницу – не утомилась ли слушать? Ирина уловила этот безмолвный вопрос.

– Мне это очень интересно. Продолжайте, пожалуйста.

В скверике, где они сидели, становилось пустынно – город сбавлял свой бешеный ритм, сник поток проносившихся по улицам машин; вечерняя влажная зябкость гнала людей к домашнему теплу, уюту.

Они поднялись со скамейки и медленно зашагали к выходу из скверика.

– Знаете, Ирина, – снова начал Васильев, – когда вы говорили, что отрицание политэкономии социализма Скворцов-Степанов назвал «невыразимой нелепостью» и возмущался тем, что она «не бьет в глаза ни авторам, ни читателям и делает их слепыми к подобной чепухе», мне пришла мысль о второй «невыразимой нелепости»…

– Имеете в виду вал?

– По-моему, он вполне может удостоиться такой чести. Противоречия личных и коллективных интересов тут налицо. Трудящимся с разным уровнем дохода нужны дорогие, средние и дешевые товары одинакового назначения. Предприятиям же дешевые выпускать невыгодно. Ради роста объема производства в рублях дешевый ассортимент постепенно загоняют в угол. За счет расширения выпуска дорогих изделий объем в рублях растет, а в штуках и метрах сокращается. Отсюда и появляется дефицит…

– То, что работники заводов и фабрик выигрывают как производители товаров в зарплате и премиях за увеличение выпуска продукции в рублях, потом проигрывают как покупатели, приобретая дорогие товары вместо дешевых, – подметила Ирина.

– Вот именно… – кивнул головой Васильев. – Но, как говорится, сие от них не зависит. Все диктует ситуация: если заводчане снизят издержки производства, то есть затраты в рублях, причем при сохранении и даже росте продукции в натуральном выражении, то по отчетам это будет выглядеть как ухудшение работы.

– Почему? – приостановилась Ирина.

– Если увеличение выпуска изделий будет достигнуто за счет более дешевых новинок, то отчеты отразят снижение темпов роста производства и производительности труда. Ведь эти же показатели зависят от размеров вала… Разве это нельзя назвать «невыразимой нелепостью»?

Чувствуя, что Ирина слушает с интересом, Александр все больше увлекался:

– Сложилась довольно парадоксальная ситуация. Теоретически все единодушны, что при социализме товарно-денежные категории играют подчиненную роль. Это записано и во многих решениях, и во всех учебниках… А практически почти всюду – от автомобилестроительного гиганта до киоска «Союзпечати» – господствует вал, который не способен достоверно отражать дела в экономике.

Все это наводило меня на бесконечные размышления, порождало много безответных «Почему?».

Тогда я решил обратиться к помощи истории, проследить, как зарождалась система показателей учета, планирования и оценки работы наших предприятий, отраслей. Меня особенно интересовало: когда и почему валовая продукция стала измерителем объема производства и основным директивным показателем? Предлагались ли другие показатели? Почему они были отвергнуты? Короче говоря, я задался целью отыскать, кто и когда узаконил господство вала.

– Но почему вы избрали путь кустаря-одиночки? – удивилась Ирина. – Надо было обратиться на кафедру статистики и планирования, и там бы вам все это запросто разъяснили. Ведь для них это дважды два!

– В том-то и дело, что я обращался ко всем ведущим специалистам, но эти вопросы у них, кроме удивления, ничего не вызывали. Они считают, что нынешняя практика не должна вызывать сомнений: чуть ли не классиками марксизма-ленинизма предписана, мол. Но я к этому времени уже точно знал, что классики тут ни при чем.

– Вот как?

– Я самым внимательным образом перечитал Ленина и не нашел у него даже малейшего стремления предсказать методы учета объема производства, показатели планирования и оценки работы хозяйственных звеньев. Окончательно в этом убедился после того, как прочитал его указание управляющему ЦСУ Попову. Документ написан 16 августа 1921 года. Владимир Ильич отмечал, что вся организация ЦСУ неправильна. Подчеркивал, что об этом он уже писал два с половиной месяца назад, однако все остается по-старому, недостатки не исправляются. Ленин требовал обратить внимание на необходимость ускорить переорганизацию работы Центрального статистического управления. Он также потребовал в том указании от ЦСУ и Госплана выработать показатель оценки всего нашего народного хозяйства. При этом советовал учесть, как составляет эти «числа-показатели» заграничная статистика. К сожалению, первое письмо Ленина от 4 июня 1921 года, о котором он упоминал в записке Попову, не разыскано. А в нем, судя по ссылкам, были очень важные пожелания.

– Ну, вот теперь я вижу, что и вы с архивариусами не менее дружны, чем я, – вспомнила Ирина комплимент Васильева.

– Есть такая слабость, – признался Александр. – Иначе нельзя. В каждой старой книжке или журнальной статье находил «наводку». Так, в первом номере журнала «Проблемы статистики» за 1926 год я узнал о полемике, что развернулась вокруг учета продукции еще в двадцать третьем и двадцать четвертом годах. Оказывается, в конце 1922 года проходил Третий Всероссийский съезд статистиков, и в докладе на нем отмечалось, что в вопросах учета продукции есть несогласованность: объем продукции измеряли всяк по-своему. На эту тему в печати началась дискуссия. Многие экономисты доказывали, что валовая продукция не дает и близкого представления о положении дел в промышленности. Ссылались на то, что один и тот же вид сырья неоднократно повторяется. Любопытно, что на съезде статистиков предложили ввести новый показатель: чистую продукцию.

– Чистая продукция? А чем она отличается от вала? – поинтересовалась Ирина.

– Да это тот же вал, но без учета материальных затрат. Чем хорош этот показатель? Во-первых, тем, что устраняет повторный счет стоимости сырья и материалов и поэтому более объективно отражает реальный объем конечной продукции предприятия, отрасли. Я узнал, что в двадцатые годы и на практике пытались подойти к чистой продукции… Изучил я и зарубежный опыт. Выяснилось: в США показатель, соответствующий чистой продукции, называется «добавленная или приращенная стоимость». Он в ходу с середины прошлого века. Такой показатель встретишь и во многих европейских капиталистических странах.

– Нет, все-таки история – это вполне современная вещь, – заметила Ирина.

– Еще бы! – согласился Васильев. – Именно она подковала меня в теоретическом и методологическом отношении. Соединив историю с опытом работы на заводе и стройке, я подготовил и опубликовал в газете «Экономика и жизнь» статью «С позиций предприятия». Она, собственно, и предрешила мою дальнейшую судьбу.

– В каком смысле?

– Статью заметили. Редакция организовала на страницах газеты полемику – отклики были совсем неожиданные и разные… А я к этому времени в аспирантуре оказался не у дел… И, по сути дела, наравне со штатными работниками редакции с головой ушел в подготовку откликов читателей.

– А найти вам не удалось? – спросила Ирина.

– Кого найти?

– Вы же сказали, что пытались найти, кто и когда узаконил господство вала…

– Ах да! Я проштудировал постановления правительства и ничего подобного в них не нашел. Поэтому у меня сложилось убеждение: вал – это самозванец на экономическом престоле. Пробрался туда, как говорится, тихой сапой, а закрепить и упрочить власть ему удалось благодаря многочисленной рати отраслевых и междуведомственных инструкций, положений, указаний и прочих нормативных актов, узаконивающих и прославляющих его величество…

– Разве? – удивилась сказанному Ирина. – Ведь еще Ленин неоднократно выступал против ликвидации товарно-денежных отношений, за укрепление советских финансов и наведение строгого социалистического учета. С этой целью были приняты многие декреты и постановления. Разве все это не означает необходимость стоимостного объема производства?

– Означает. Но классики марксизма-ленинизма научно обосновали необходимость строго различать полную стоимость выпускаемой продукции, включающую все затраты по производству продукции, и вновь созданную стоимость (чистая продукция), которая образуется из зарплаты и прибыли. На базе какой из них целесообразнее определять вклад хозяйственных звеньев в создание совокупного общественного продукта? Несмотря на то что экономисты единодушно выступали за измерение динамики производства и производительности труда на базе чистой и условно чистой продукции, на практике утвердился метод исчисления этих показателей по валовой (товарной) продукции.

– Получается нечто похожее на историю отрицания политической экономии социализма, которое столь убедительно критиковал в 1925 году Скворцов-Степанов, – вставила Ирина.

– Совершенно верно, – согласился Александр. – Иначе как «полосой ослепления известной предвзятостью» такое положение не назовешь. Даже постановка вопроса о методе определения стоимостного объема производства на обсуждение у многих уважаемых ученых вызывает недоумение. Существующая практика искусственного завышения объема производства посредством многократного повтора в учете затрат прошлого труда, мягко говоря, не соответствует марксистско-ленинской теории общественного воспроизводства. При разработке своих схем Маркс сделал ряд абстракций. Чтобы избежать повторного счета прошлого труда в число этих абстракций, он включил положение, согласно которому весь постоянный капитал потребляется в течение данного года.

– В числе таких абстракций Маркс предполагал, что органическое строение капитала из года в год остается неизменным, – дополнила Ирина.

– Верно! Развивая теорию воспроизводства, Ленин в работе «По поводу так называемого вопроса о рынках» разработал схему реализации совокупного общественного продукта за четыре года в условиях научно-технического прогресса с учетом роста органического строения капитала. На этой основе он впервые сделал научное обоснование закона преимущественного роста производства средств производства. Но и в его схемах исключается повторный счет стоимости прошлого труда…

– А как понимать ваши слова «в аспирантуре не у дел»? – возвращаясь к прежнему разговору, спросила Ирина.

– Я на полгода раньше срока сдал научному руководителю профессору Сергеевой диссертацию. Но она мне посоветовала не защищаться досрочно, а идти по графику.

– Почему?

– Почему, почему, – усмехнулся Васильев. – Мне популярно объяснили, что члены ученого совета не любят «выскочек». Ученые мужи, дескать, более благосклонны к опаздывающим – такие, мол, глубже вникли в проблему. А «досрочников» часто прокатывают. О моей диссертации она отзывалась хорошо, однако на всякий случай готовила меня к провалу, даже рассказала о защите Барковской. Вы знаете Барковскую?

– Знаю.

– А историю ее защиты?

– Я слышала, что она дважды защищала докторскую, – пожала плечами Ирина.

– Не дважды, а трижды! Барковская, как член ученого совета, часто критиковала слабые диссертации. И ничего, казалось бы, в этом плохого нет. Но ведь за каждой диссертацией, кроме аспиранта, стоят научный руководитель, кафедра и, наконец, официальные оппоненты. Естественно, что относиться к Изольде Аркадьевне стали прохладно, хотя все понимали, что она талантливый ученый. Да ведь куда денешься: по ее учебнику – математической статистике – десять с лишним лет учатся в вузах, он выдержал пять изданий. И поэтому, когда она защищалась, на ученом совете в ее адрес раздавалось очень много хвалебных слов, все шло прекрасно. Но когда подсчитали голоса, оказалось – только два «за» и двое воздержались, остальные – «против». А самое интересное – на ученом совете выступили шесть его членов, которые хвалили диссертацию, шесть! Хвалили шесть, проголосовало «за» только два… Понятно, что Барковская была потрясена, начала писать везде и всюду о беспринципности совета… Через год снова вышла на защиту. Результат улучшился, но кое-кто для проформы начал ее критиковать. После этого Барковская махнула на все рукой и защитилась в другом институте.

– Так что же, как я понимаю, и у вас были недоброжелатели?

– Козьма Прутков верно изрек: «И устрица имеет врагов». Один Арханов чего стоит! Это заместитель заведующего кафедрой организации и управления производством в институте. Мы с ним познакомились, когда я был еще студентом-заочником, а он приезжал к нам в Закавказск с лекциями и принимать экзамены. Поначалу вроде сложились даже приятельские отношения… Но после моего выступления на ученом совете, когда он защищал докторскую, все разом изменилось.

– Почему?

– По его просьбе я прислал ему для докторской большой материал по строительству в Закавказье, но он сделал из него неправильные выводы…

– А может быть, он не смог разобраться в вашем материале? Вы не пытались с ним переговорить?

– Разобрался он прекрасно. Я говорил с ним до защиты. Именно поэтому и выступил…

– А как за Арханова голосовали?

– Два «против» и один воздержался. Сразу после его защиты Сергеева посоветовала, чтобы я больше не «вылезал» на советах. Защитишься, мол, сам – тогда пожалуйста. А пока сиди и не высовывайся. Как в воду глядела: ко дню моей защиты Арханов стал членом ученого совета.

– Интересно, а как же у вас прошло голосование?

– Еле-еле, всего один голос перевесил. А выступившие, как и принято, говорили много хорошего. Особенно красиво выступал Арханов. Вспомнил наше давнее знакомство, делал упор на то, что моя диссертация лишний раз подтверждает – в аспирантуру надо брать побольше практиков, они, дескать, люди целенаправленные. В общем, дифирамбов было много, а голосов оказалось мало. Более того, как теперь выясняется, в ВАКе против моей диссертации выступил – кто бы вы думали? – не кто иной, как Арханов, и только благодаря его «заботам» диссертация моя до сих пор не утверждена. Вот как бывает.

– М-да, извилистая у вас тропка в науку… А как вы оказались в редакции?

– Я уже говорил: моя статья в газете вызвала массу откликов и меня попросили подготовить наиболее интересные для печати. Я это делал с большим интересом, не подозревая, что дублирую работу отдела планирования. Материалам, которые я готовил, редколлегия отдавала предпочтение. Когда я защитился, в редакции ввели должность еще одного заместителя главного редактора. Предложили мне… Я, конечно, вначале удивился такому предложению – у меня нет опыта редакционной работы. «Не беспокойтесь, – сказали. – В редакционной коллегии достаточно опытных журналистов, а вот экономистов, тем более с практическим опытом, нет». Так я стал журналистом…

– Экономистом-журналистом! – уточнила Ирина.

Миллионные долги… миллионеров

Васильев приглашал Ирину на прогулку во всякий удобный момент. И она не отказывалась: знала, что у него приготовлен билет или в кино, или в театр, или на концерт. А чаще они, как и раньше, часами ходили по городу, выбирая наиболее интересные места старой Москвы. Незаметно перешли на «ты»…

Александр познакомил Ирину со своими друзьями, и в первую очередь с Павлом Мироновым. Павел с женой Настей и ее сестрой Ольгой постоянно были «охранниками» квартир преподавателей, уехавших на работу в загранкомандировку. В тот год они «охраняли» профессорскую трехкомнатную квартиру в одном из арбатских переулков, хозяин которой работал в Китае. Ирина любила бывать в этом гостеприимном доме: Павел подкупал ее своей добротой, искренним гостеприимством.

Вскоре Ирина знала уже всех завсегдатаев этой уютной квартиры. Андрея Егорова с женой Машей, Ваню Петрова – высокого молодого человека, застенчивость которого совсем не вязалась с его броской спортивной внешностью. Оля и Ваня были бывшими одноклассниками. Теперь Ваня учился в экономическом институте, а Оля работала медсестрой и готовилась вторично «штурмовать» Первый медицинский…

Большинство друзей Павла были экономистами, и с чего бы ни начинался разговор, он всегда приходил к тому, что их больше волновало и тревожило, – их работе. Напрасно Настя умоляла переменить тему разговора, угрожая, что, если они не перестанут превращать свои встречи в дискуссионно-экономический клуб, она разведется с Павлом. Эти шутливые реплики только оживляли атмосферу.

Пришелся по душе Ирине и Женя Лазарев. Он младше остальных, потому и относились в компании к нему ласково, чуть снисходительно. Его успехами гордились, неудачи переживали… Женя приехал в столицу из саратовской деревни. Друзья Павла всячески опекали Лазарева, в то же время порой, как они сами говорили, «эксплуатировали» его, пользовались простотой, доверчивостью и безотказностью, свойственной большинству сельских парней. В очередь за колбасой и хлебом бегал Лазарев, он же помогал Павлу в его вечных переездах с квартиры на квартиру. Все это он делал легко, с желанием и даже с радостью, всегда предлагал свою помощь. А уж когда аспиранты получали спецстипендию на литературу и по этому поводу устраивали пир горой, главным организатором, интендантом выступал, конечно, Лазарев.

Реже других приходил Илья Денисов. Он был неистощимым весельчаком, хорошо знал литературу, пробовал и сам писать. После института несколько лет работал за рубежом. В отличие от своих друзей имел несколько повышенный интерес к спиртному.

Однажды Илья с шумом ворвался в квартиру и, грохнув о стол винными бутылками, провозгласил:

– Хозяин, неси стаканы. Пить будем.

Все оторопели от столь бурного явления Денисова. У Павла пили редко, в основном по праздникам или в дни рождения… И на тебе…

– А что, собственно говоря, произошло? – поинтересовался Васильев.

– Прошу всех встать.

Все встали.

– Прошу выпить за упокой души… – скорбным голосом провозгласил Денисов. – За упокой души… Министерства совхозов.

Настя прыснула со смеху, выронила стакан, звук разбившегося стекла разрядил атмосферу.

– Тьфу ты, черт, – выругался Павел. – Разве можно так людей пугать! Мы-то невесть что подумали. Все шутишь…

– Какие шутки, – серьезно ответил Денисов, – для меня это печальное событие. Я же диссертацию пишу об эффективной деятельности Министерства совхозов. Понятно? – Однако уже не выдерживал взятого серьезного тона, и, произнося последнюю фразу, он улыбнулся: – Не хотите за упокой, пейте за здравие – я уже новую тему подобрал.

– Какую? – спросил Васильев.

– Хочу порассуждать о принципах определения себестоимости колхозной продукции.

– Тема интересная и важная, – вмешался в разговор Павел. – Но вчера был у меня в партбюро Михаил Борисович, и он дал тебе, Илья, нелестную характеристику. Он сказал, что у тебя с марксизмом не все в порядке. Ссылается именно на твой выбор новой темы диссертации. Он по-прежнему убежден, что себестоимость колхозной продукции категория антимарксистская…

– А кто такой Михаил Борисович? – спросила Ирина у Павла.

– Профессор Норкин, его научный руководитель, – кивнув в сторону Ильи, ответил Павел. – На очередном заседании кафедры он пообещал официально отказаться от него.

– Ну и пусть отказывается! – с раздражением выкрикнул Илья. – По новой теме пользы от него будет как от козла молока. Это по совхозам у него были заготовлены разные детали типа детских кубиков, из которых аспиранты, по образу и подобию Сашиного «доброжелателя» Арханова, складывали свои диссертации. Менялись лишь области, на материалах которых они готовились. И конечно же, годы и пятилетки. А что Михаил Борисович может предложить мне по новой теме, если по ней вообще ничего путного пока не написано? Все надо начинать на пустом месте. Себестоимость продукции в колхозах до сих пор выступала в роли поручика Киже.

– Как это понимать? – поинтересовалась Ирина.

– Очень просто. В колхозах не только не считали, во что обходится та или иная продукция, но даже имели неписаный запрет на такой счет. Ходит мнение, что закон стоимости в колхозном секторе не действует. Поэтому такие категории, как хозрасчет, себестоимость, рентабельность, здесь не применяются. Группа ученых-аграрников, типа моего научного руководителя, присвоила себе право отлучать от марксизма экономистов, выступающих за хозрасчет в колхозах.

Вы, конечно, слышали о колхозах-миллионерах? – уточнил Илья у Ирины.

– Еще бы, о них столько пишут и говорят по радио.

– А вы знаете, что такое колхоз-миллионер?

– Хозяйство, которое получает миллион и более рублей прибыли, – уверенно ответила Ирина.

– Ну вот видите – тут вы и засыпались… Как же вы можете узнать количество прибыли, если затраты на продукцию не считаются, себестоимость не определяется? И этот абсурд кое-кто хотел бы увековечить. Колхоз-миллионер, – объяснял Илья, – это хозяйство, общая выручка от продажи продукции которого превысила миллион рублей. А сколько было затрачено на эту продукцию, никому не известно. У некоторых «миллионеров» миллионные долги ждут своего очередного списания… «Колхоз-миллионер» – это показатель сугубо административный. Он ни в какой мере не может отражать экономическую эффективность хозяйствования. Одно дело получить миллион дохода в колхозе, где пятьсот гектаров земли и триста человек трудоспособных, и совсем иное – в хозяйстве, имеющем три тысячи гектаров земли и тысячи трудоспособных. В движении за превращение колхозов в миллионеры было немало показухи… Некоторые районы при укрупнении колхозов старались провести эту операцию так, чтобы доход объединенных хозяйств составлял никак не менее миллиона рублей…

– Последняя надежда рухнула, – перебивая Илью, взмолилась Настя. – Уж ты-то никогда свой досуг не занимал экономическими проблемами…

– Каюсь, каюсь, Настенька. Больше не буду.

•

Утро следующего дня выдалось на редкость солнечным. Васильев, перебирая в памяти подробности вчерашней встречи, задумчиво смотрел в окно, залитое ярким светом. Телефонный звонок вернул его к действительности.

– Здравствуй, Саша, – услышал он в трубке мелодичный женский голос. – Узнаешь?

Интонация показалась ему знакомой. Но кто это, кто? – мучительно вспоминал Васильев, и неожиданно в его сознании всплыл тот давний день, когда он еще студентом совершал занимательные экскурсии по старой закавказской крепости «Ичери-Шехер» с очаровательным гидом – своей молодой преподавательницей Татьяной Федоровной Николаевой.

– Татьяна Федоровна?! Ужель та самая Татьяна?!

– Да, Саша, это я. Только фамилия у меня теперь другая.

– Кто же он, этот счастливчик, не тот ли самый майор, друг детства?

– Угадал… Он сейчас учится в Военной академии, а я вот в аспирантуре в Финансовом институте. У меня, Саша, к тебе дело.

– С удовольствием помогу.

Они договорились о встрече, и Татьяна передала ему доклад, выступить с которым готовилась на ученом совете института. Тема была ответственной, и она попросила Васильева, если что не так – говорить прямо, без боязни обидеть. Через неделю он был готов к разговору.

Едва войдя в рабочий кабинет Васильева, Татьяна, еще не успев поздороваться, нетерпеливо спросила:

– Ну как?

– Что как? – уточнил Васильев.

– Как мой доклад?

– Доклад у тебя получился серьезный. Чувствуется, что поработала. Но статьи, подобные твоему докладу, наш редактор отдела экономической теории называет «правильной мутятиной».

– Как это понимать?

– Это значит, что статью можно публиковать. В ней все есть и все правильно, но она сложна, и докопаться до ее сути не каждому дано. Даже интересные рассуждения по некоторым вопросам в докладе изложены настолько казенным языком, что пришлось по нескольку раз читать, чтобы понять их.

– Что ты конкретно советуешь?

– В разделе о Законе стоимости, финансах и налоговой политике для иллюстрации и оживления, пожалуй, можно использовать статью Шолохова «Свет и мрак». Приехал я как-то, еще будучи военным, в отпуск к родителям в Белогорск и решил навестить дедушку, жил он в тридцати километрах в деревеньке из полутора десятков хат. Деревня – красотище! Называлась Некрасово, стояла на пригорке, а вокруг – прямо-таки рисованные поля, извилистая речушка Гончарка. У каждого дома – изумительные сады. А тут вышел из машины и поразился: ни одного деревца, все голым голо. Вечером спрашиваю дедушку: где же ваш прекрасный сад? Неужели во время войны на дрова пожгли? «Ты Шолохова читаешь?» – озадачил он меня встречным вопросом. Разумеется, отвечаю. Но какое отношение он имеет к садам в Некрасове? «Кабы ты читал Михаила Александровича, то не спрашивал бы, куда девались сады…» Разворачивает тут дед весьма зачитанную газету и показывает статью Шолохова «Свет и мрак». Откровенно говоря, тогда я ее еще не читал.

– И я не помню этой статьи, – пожала плечами Татьяна.

– Давай-ка откроем восьмой том Шолохова. – Васильев подошел к книжной полке и без труда отыскал нужную книгу. – В вагончике тракторной бригады зашел разговор о преобразовании природы путем посадки лесополос и фруктовых деревьев вдоль дорог. А был среди других в вагончике и дед Трифон. Впрочем, давай отсюда и начнем, с этого эпизода: «Помимо прочего дед Трифон еще и скептик: он выдерживает многозначительную паузу, обводит присутствующих испуганными глазами и зловещим шепотом вопрошает:

– А финотдел?

– Что финотдел? При чем тут финотдел? – в свою очередь спрашивает бригадир и глядит на него изумленными глазами.

Багровея от смеха, тракторист Никонов говорит:

– Тебе бы, дедуня Трифон, только военным министром в Америке быть… Что-то ты на него запохаживаешься, что-то ты вроде заговариваться начинаешь. Ты, случаем, не того?.. Умом не тронулся?

– Кабы тронулся, так давно уж в вашей вагонюшке окна не было бы, и я давно уж без портков, не хуже этого министра, по пахоте бы мотал, как худой щенок по ярмарке. И мы еще поглядим, кто из нас с тобой дурнее и подходящей на министерскую должность в этой Америке, – беззлобно отзывается старик и, повернувшись к бригадиру, запальчиво говорит: – При чем финотдел, спрашиваешь? А при том: в прошлом году вызывают меня в сельсовет, финотделов агент спрашивает: „Сколько, папаша, деревьев в твоем саду?“ А чума их знает, говорю ему, иди сам считай. Он не погордился, пришли комиссией, пересчитали все дерева, финотделов агент и говорит: „Каждое косточковое дерево, ну, слива там или еще какая-нибудь вишня, четыре штуки их считаются за одну сотую платежной земли, а каждое семечковое, яблоня ли, груша, – за одно дерево – одна сотая“. Это, говорю ему, даже уму непостижимо, как у вас получается. С одной стороны, указание, чтобы сады разводили, а с другой – плати за каждое дерево, а мне от этих деревьев пользы, как от козла молока, они ни фига не родят. Я уже прикидываю: не порубить ли часть дерев?»

Васильев вздохнул, захлопнул книгу и, прищурив глаза, всматриваясь в прошлое, произнес:

– Показал мне дедушка эту статью и говорит: «Шолоховский Трифон еще раздумывал, а нам раздумывать было некогда, пошли в свои сады с топорами…» Неужели не жалко было губить такую красоту, спрашиваю. «Был бы карман потяжелее, – отвечает, – могли сохранить. Да ведь который год на трудодни ни шиша не дают. Чем же платить за сады? Предположим, собрали мы фрукты, можно было бы продать их, но до рынка – тридцать верст, а транспорта никакого. Да этих фруктов в Белогорске и своих полно, копейка им цена в базарный день. Так что налог за уют и красоту в садах оказался нам не по карману…»

– Слушай, Саша, – перебивая Васильева, сказала Татьяна, – а это интересно. И главное, по существу. Там, где речь идет о критике прежней системы налогов на селе, лучшего примера не придумать.

– В общем, подумай в шолоховском духе…

Татьяна сделала некоторые пометки на полях доклада и спросила:

– Что еще можно придумать в этом же духе?

– Что касается сокращения штатов, то, мне думается, тут уместно использовать Твардовского…

– Твардовского? – удивленно переспросила Татьяна.

– Помнишь, как Теркин на том свете спросил у экскурсовода насчет сокращения штатов? Нельзя ли, мол, поубавить бы чуток данную систему? А экскурсовод ему ответил:

Ну-ка вдумайся, солдат,

Да прикинь попробуй,

Чтоб убавить этот штат,

Нужен штат особый.

Невозможно упредить,

Где начет, где вычет,

Словом, чтобы сократить,

Нужно увеличить.

– Верно подмечено, – ответила Татьяна.

– А затем на размышление членов совета поставь вопрос: почему ежегодные сокращения штатов ведут к увеличению последних?

Ежегодно все предприятия и организации обязывают сокращать штаты примерно на два-три процента. Значит, ведомства в «возрасте» сорока лет нынче должны иметь в своем штате всего несколько работников, а то и вовсе перейти к управлению на общественных началах. Однако попробуй найти организацию, в которой бы штат был меньше, чем десять, а тем более двадцать лет назад.

– Думаю, что это весьма сложно. Но как это объяснить?

– Давай поразмышляем вместе. Сколько лет ты работала начальником финансового отдела треста «Кавказнефтеэлектромонтаж»?

– Семь лет.

– Ты помнишь, чтобы вас когда-нибудь освобождали от сокращения?

– Такого не бывало.

– И что, многих уволили по сокращению штатов?

– Не припоминаю подобного случая…

– Но ведь, судя по отчетам треста, сокращение происходило?

– По отчетам да, так как сокращали вакансии, а в СМУ иногда пользовались случаем, чтобы избавиться от склочника или неугодного работника.

– Но ведь штат треста все время увеличивался! Как это происходило?

– Как только заканчивалось «сокращение», – начала вспоминать Татьяна, – через месяц-другой трест начинал пробивать создание нового отдела или группы. Вспомни: вместо одного старшего инспектора по кадрам вначале создали отдел из трех человек, потом из четырех. Появилась группа по организации социалистического соревнования и распространению передового опыта из шести человек. Создали отдел научно-технической информации – девять человек. Организовали проектно-сметное бюро – пятнадцать человек… Где-то в сентябре в райфинотделе нарастал протест: как же так – мы готовим сокращение, а вы идете с расширением? Не пройдет. И не проходило. К январю в тресте всегда находились вакансии, которые тут же безболезненно сокращались. Отчитавшись, трест снова начинал думать о расширении штатов. Иначе говоря, в оборот все время шли «мертвые души».

– Мне кажется, в этой связи, чтобы нарушить дремоту слушателей, стоит использовать «Закон Паркинсона». О нем рассказывается в последнем номере журнала «Иностранная литература». Вот послушай, как осмысливается здесь рост управленческого аппарата, – открыл нужную страницу Васильев. – «Политики или налогоплательщики почти никогда не сомневаются в том, что чиновничьи штаты так растут, потому что дел все больше. Циники, оспаривая этот взгляд, предположили, что многим чиновникам делать просто нечего или что они могут работать все меньше. Но ни вера, ни безверие не приблизились к истине. Истина же в том, что количество служащих и объем работы совершенно не связаны между собой. Число служащих возрастает по закону Паркинсона, и прирост не изменится от того, уменьшилось ли, увеличилось или вообще исчезло количество дел. Закон Паркинсона важен тем, что он основывается на анализе факторов, определяющих вышеуказанный прирост».

Свое открытие, – прервал чтение Васильев, – автор назвал «Закон Паркинсона, или Растущая пирамида». Для обоснования этого открытия он приводит два, по его выражению, почти аксиоматических положения. Первое: чиновник множит подчиненных, но не соперников. Второе: чиновники работают друг на друга. Вот как он это дальше разъясняет: «Чтобы освоить фактор 1, вообразим, что некий чиновник А жалуется на перегрузку. В данном случае не важно, кажется это ему или так оно и есть; заметим, однако, что ощущения А (истинные или мнимые) могут порождаться и упадком сил, неизбежным в среднем возрасте. Выхода у него три. Он может уйти; он может попросить себе в помощь чиновника Б; он может попросить двух подчиненных, В и Г. Как правило, А избирает третий путь. Уйдя, он утратил бы право на пенсию. Разделивши работу с равным ему Б, он рискует не попасть на место Д, когда оно наконец освободится. Так что лучше иметь дело с двумя подчиненными. Они придадут ему весу, а он поделит работу между ними, причем только он один будет разбираться и в той и в другой категории дел. Заметьте, что В и Г практически неразлучимы. Нельзя взять на службу одного В. Почему же? Потому что он разделил бы работу с А и стал бы равен ему, как отвергнутый Б, и даже хуже, он метил бы на место А. Итак, подчиненных должно быть не меньше двух, чтобы каждый придерживал другого, боясь, как бы тот его не обскакал. Когда на перегрузку пожалуется В (а он пожалуется), А с его согласия посоветует начальству взять и ему двух помощников. Чтобы избежать внутренних трений, он посоветует взять двух и для Г. Теперь, когда под его началом служат еще и Е, Ж, З, И, продвижение А по службе практически обеспечено.

Когда семеро служащих делают то, что делал один, вступает в игру фактор 2. Семеро столько работают друг для друга, что все они загружены полностью, и А занят больше, чем прежде. Любая бумага должна предстать перед каждым. Е решает, что она входит в ведение Ж, Ж набрасывает ответ и дает его В. В смело правит его и обращается к Г, Г – к З. Однако В собрался в отпуск и передает дело И, который снова пишет все начерно за подписью Г и вручает бумагу В, а тот, в свою очередь, просматривает ее и кладет в новом виде на стол А.

Что же делает А? Он мог бы с легким сердцем подписать не читая, так как ему есть о чем подумать. Он знает, что в будущем году он займет место Д и должен решить, В или Г заменит его самого. Он же решит, идти ли в отпуск З – вроде бы еще рановато, и не отпустить ли лучше И по состоянию здоровья – тот плохо выглядит, и не только из-за семейных неурядиц. Кроме того, надо оплатить Ж работу на конференции и отослать в министерство прошение Е о пенсии, что Г влюблен в замужнюю машинистку, а З неизвестно почему поссорился с Ж. Словом, А мог бы подписать не читая. Но не таков А. Как ни терзают его проблемы, порожденные самим существованием его коллег, совесть не позволит ему пренебречь долгом. Он внимательно читает документ, вычеркивает неудачные абзацы, привнесенные В и И, и возвращает его к тому виду, который был избран изначально разумным (хотя и склочным) Ж. Правит он и стиль – никто из этих юнцов языка своего толком не знает, – и в результате мы видим тот вариант, который создал бы А, если бы В, Г, Е, Ж, З и И не родились. Но вариант этот создало множество людей, и ушло на него немало времени. Никто не отлынивал от работы, все старались. Лишь поздно вечером А покидает свой пост, чтобы пуститься в долгий путь домой…»

– Как интересно. Здорово подмечено.

– Паркинсон подтверждает свои рассуждения статистическими данными на примере ряда ведомств. Так, в тысяча девятьсот двадцать восьмом году число военных судов в Англии уменьшилось с 62 до 20, а число занятых чиновников в Адмиралтействе увеличилось с 2000 до 3569 человек, образуя, по его выражению, «могучий сухопутный флот». В 1935 году его численность возросла до 8118, а в 1954 году – до 33 788 чиновников. Мысль о том, что количество служащих и объем работы совершенно не связаны между собой, автор убедительно подкрепил примером по министерству колоний. В 1935 году в штате этого ведомства было 372 человека. В 1954 году же, когда большинство колоний добились самостоятельности, аппарат возрос почти в четыре раза!

Изучив сметы многих английских ведомств за несколько десятилетий, Паркинсон математически вычислил, что увеличение армии чиновников идет на уровне от 5,17 до 5,56 процента «независимо от объема работы и даже при полном ее отсутствии».

Примерно на столько процентов и мы получали задания по сокращению штатов. Только прошу учесть, что «Закон Паркинсона» написан в жанре памфлета. Хотя автор считается видным ученым и свое произведение он строит на солидном статистическом материале, тебе в докладе надо прибегнуть к некоторым оговоркам. В частности, можешь отметить, что «Закон Паркинсона» при капитализме, как и другие экономические законы, проявляются стихийно. В условиях же общественной собственности на средства производства законы реализуются сознательно. Чтобы предотвратить стихийное действие закона Паркинсона, у нас ежегодно и проводится сокращение управленческого аппарата. Но при этом ты должна отметить: такого сокращения сейчас стало недостаточно. Можешь привести несколько примеров, показывающих неуклонный рост управленческого аппарата.

– Где я могу взять такие примеры?

– Это не очень сложно. Для начала посиди у нас в бюро проверки, полистай старые телефонные справочники. Сравни их с нынешними. Откроется прелюбопытная картина! Недавно я анализировал справочники по одному солидному ведомству. Скажем, до войны у его руководителя был всего один заместитель. Теперь только первых три зама. А уж просто заместителей – одиннадцать. Соответственно разрослись подразделения, аппараты и появилось много новых различных служб… Потом тебе надо будет покопаться в ведомственных архивах, изучить сметы административно-управленческого аппарата за несколько лет. Не забудь зайти в наше министерство и полистать отчеты родного объединения «Кавказнефть». Подозреваю, что ты там можешь обнаружить картину, подобную английскому министерству колоний…

– В каком смысле?

– Добыча нефти там сократилась почти в два раза, а, как тебе известно, объединение теперь разделено на два – «Кавказнефть» и «Закавказскморнефть». Это привело к значительному увеличению управленческого аппарата. И, кроме того, при них образован ряд новых учреждений и служб – вычислительный центр, институт научно-технической информации, пресс-центр и некоторые другие. В них заняты сотни людей.

– А что бы ты посоветовал в этой связи предложить?

Васильев несколько минут полистал доклад, внимательно посмотрел несколько страниц, а затем, размышляя, начал медленно говорить.

– Начиная с четырнадцатой страницы у тебя идет речь о расширении права руководителей предприятий и учреждений. Это хорошо и актуально, но высказано это слишком в общей форме. Вот здесь как раз уместно сделать некоторые конкретные предложения, причем ссылаясь на свой опыт работы. Это всегда хорошо воспринимается членами ученого совета. Подумай, что тебе больше всего во время практической работы в тресте мешало, и выскажи.

– Это не сложно.

– Кстати, можешь предложить отмену утверждений штатных расписаний в финансовых органах. Целесообразнее разработать научно обоснованные нормативы управленческих расходов с учетом специфики сфер управления и на этой основе выделять средства предприятиям и учреждениям. Кроме того, для каждого предприятия и управления с учетом его специфики и роли в реализации народнохозяйственных планов следует утвердить примерную схему окладов для соответствующих категорий руководителей, специалистов и служащих. В этих рамках предоставить право руководителям коллективов утверждать штатные расписания. Сколько и каких специалистов и служащих требуется той или иной организации? Какой оклад каждый из них заслуживает? Эти вопросы на местах будут решаться гораздо эффективнее, и к тому же само собой ликвидируется огромное количество финансовых нарушений, которые ныне вынуждены совершать руководители организаций во имя интересов общего дела.

– Ты думаешь, это реально? – спросила, внимательно слушавшая и что-то записывающая Татьяна.

– Убежден, что рано или поздно мы к этому придем. Об этом убедительно свидетельствует наш опыт.

– Какой опыт?

– Кстати, ты им можешь воспользоваться. Пять лет в редакции газеты «Экономика и жизнь» работало сто шестьдесят два человека, а в настоящее время – девяносто шесть. И никаких указаний по сокращению штатов мы не имели.

– Как это произошло?

– По нашей просьбе Комитет по печати договорился с комитетом финансов провести в редакции экономический эксперимент. Нам сохранили утвержденную ранее сумму фонда зарплаты и предоставили право редколлегии в пределах этой суммы решать: сколько и каких работников иметь в штате редакции?

– А как с окладами?

– Кроме того, нам утвердили вилку минимальных и максимальных окладов для всех должностей. Раньше в каждом отделе был редактор, один или два заместителя, два старших литсотрудника, три литсотрудника и три-четыре младших литсотрудника. Последние получали по девяносто рублей, литсотрудники – по сто десять, старшие – по сто пятьдесят, заместители редактора – по двести тридцать – двести шестьдесят и редактор – триста восемьдесят рублей. Редактирование шло примерно по схеме, описанной Паркинсоном. Начинал младший литсотрудник, и когда статья доходила до редактора отдела, в ней порой от автора оставались, как говорится, рожки да ножки. Нередко бывало, редактор просил рукопись автора и сравнивал ее с отредактированным экземпляром. А затем поправлял немного рукопись и загонял ее в набор…

– А почему произошло сокращение? У вас по повой схеме более высокие оклады?

– Нет. Уровень окладов сохранен на прежнем уровне.

– Что же тогда выиграли?

– Мы ввели ряд новых должностей – консультант с окладом двести двадцать рублей, обозреватель – двести рублей и спецкор – сто восемьдесят рублей. Главный выигрыш в том, что мы получили реальную самостоятельность – распоряжение выделенными средствами в интересах общего дела. В новых условиях отделы всеми возможными путями начали самосокращаться. Если кто-то ушел на пенсию, в армию или перешел на новую работу, другого человека на его место не берут. Освободившаяся сумма распределяется между сотрудниками редакции с учетом их реальных заслуг. Раньше придет в редакцию способный старший литсотрудник, поработает два-три года, и если на стороне ему предлагают что-то лучше, он уходит. Порой без особого желания, но вынужден, так как здесь у него нет перспективы. А сегодня любого способного человека мы можем поднять от литсотрудника до заместителя редактора, так как в пределах фонда зарплаты мы можем вместо двух литсотрудников иметь одного консультанта и т.д. Поэтому в количественном отношении отделы заметно сократились, а в качественном значительно укрепились.

•

…Уже больше года встречались Васильев и Ирина. Свидания были то ежедневные, долгие, то редкие и быстротечные – это когда виделись в Ленинке, куда Васильев после работы забегал иногда по делу, а иногда просто с надеждой увидеть Ирину, без которой он уже не мыслил своего существования. Летом они расстались на целый месяц – Ирина уехала отдыхать на Кавказ. Обещала прислать открытку, но не прислала. Александр нервничал, ему мерещились сцены из фильмов и книг о красотах курортной жизни – море, солнце, галантные кавалеры…

Как-то в воскресенье он заглянул к Павлу. Тот жил в это время один: жена уехала вместе с родителями на неделю к родственникам, на Тихий Дон. Увидев гостя, Павел очень обрадовался, стал рассказывать о своем житье-бытье, об успехах на работе, но, заметив меланхолическое настроение приятеля, переменил тон и спросил, хлопнув его по плечу:

– Что, тоскуешь по Ирине? Сам виноват… Кто же такую девушку на юг одну отпускает? Ох, уведут ее у тебя, брат, как пить дать, уведут. – «Подбодрив» таким образом Васильева, отправился на кухню колдовать над кофе…

Ирина появилась в конце августа – с выгоревшими, ставшими почти соломенными волосами, вся коричневато-золотистая, в ярком цветастом, как она говорила, «жизнеутверждающем» платье. Вскоре они отправились на долгожданное новоселье к Павлу, который после многолетних скитаний по частным квартирам обрел наконец собственное жилье.

Новоселье получилось веселым, по-студенчески сумбурным, с постоянными звонками в дверь, приходом все новых и новых гостей.

Танцуя с Ириной, Александр почувствовал пряный запах духов, ощутимый даже в насквозь прокуренной комнате.

– Что за духи? – не удержался от вопроса. – Прямо пьянеешь от них…

– Французские, – кокетливо тряхнув пушистыми волосами, ответила Ирина.

– Да ну… Откуда же, неужели из Парижа? – с иронией полюбопытствовал Васильев.

– А ты не язви, они действительно из Парижа. Бывший однокурсник привез в подарок, – Ирина обвела глазами полупустую комнату, имевшую пока вид необжитого гостиничного номера: новые обои в мелкий цветочек, снежно-белый потолок, одиноко висящую под ним лампочку, несколько неразобранных чемоданов в углу…

– Интересно, что это за однокурсник такой… Я его не знаю?

– Однокурсник как однокурсник. Просто хороший знакомый. В прошлом году жена умерла. Срочно ищет новую… – легко, но с налетом какой-то загадочности проговорила Ирина.

Васильеву показалось, будто что-то в нем оборвалось.

Разговор расклеивался, он начал принимать несколько напряженный оборот. Павел это заметил и подошел с бокалами шампанского.

– Вы что-то все танцуете и танцуете. Ирина, он что, тебе в любви объясняется? – полусерьезно-полунасмешливо спросил Павел.

– Да что ты, от него разве дождешься, – в голосе Ирины прозвучала легкая досада на несколько бесцеремонное вмешательство хозяина застолья в интимные отношения гостей.

– А жаль… – разочарованно протянул Павел. – Я уж и шампанское приготовил для такого случая. Тогда предлагай тост, Васильев.

Александр взял бокал с искрящимся под яркой лампочкой напитком:

– За наших дорогих новоселов, их гостеприимный дом. Пусть и на новом месте живет наша добрая традиция дружеских бесед и горячих споров!

Проводив Ирину, Александр долго не мог успокоиться. Что-то неясное, безотчетное волновало и тревожило его – то ли сама Ирина, очень похорошевшая, оживленная, то ли неотвязная мысль о ее однокурснике, который ищет себе жену, чтобы отправиться с ней в Париж…

Триумф гортензии

– Вам несколько раз звонила какая-то девушка, – сообщила секретарь, когда Васильев вернулся в редакцию с очередного совещания.

Видимо, Ирина. «Наверно, решила объявить, что едет в Париж», – подумал Александр.

– Телефона не оставляла?

– Нет. Обещала позвонить позже.

Примерно через час раздался звонок. Но это было не то.

– Я звоню по поручению Савельева, – услышал Васильев незнакомый девичий голос. – Юрий Борисович просил напомнить, что завтра ваш доклад перед коллективом нашей редакции.

– Спасибо. Я помню, – ответил Васильев. «Только доклада мне сейчас не хватает…» – заметил он про себя.

…Когда все уселись и угомонились, главный редактор «Комсомольской правды» Савельев объявил:

– Товарищи, сегодня перед вами выступит наш коллега – заместитель главного редактора газеты «Экономика и жизнь» Александр Александрович Васильев. Наверное, многие из вас его знают. Если не лично, то по статьям, посвященным экономическим проблемам…

– Читали, – отозвалась бойкая блондинка из первого ряда.

– Ну, если отдел культуры заинтересовался, то это, наверное, лучший комплимент в адрес нашего гостя… Тема его лекции, пожалуй, сейчас самая модная. Речь пойдет об экономических законах… Пожалуйста, Александр Александрович. Можно и сидя.

– Не могу, привычка, – произнес Васильев, вставая из-за стола и медленно осматривая знаменитый Голубой зал «Комсомолки». – Давайте договоримся: лекции читать я не буду, а проведу с вами на эту тему беседу…

– А какая разница? – попросил уточнить Савельев.

– Видите ли, когда я читаю лекцию студентам, то обязан дать многие формулировки и определения – им это надо для экзамена. Некоторые из них записывают, зубрят и сдают, так и не поняв сути. В этой связи И.П. Бардин очень метко заметил, что разница между знанием и пониманием большая. Знание постигается памятью, а понимание разумом… А поскольку вам экзамены не сдавать, я попытаюсь объяснить сущность экономических законов в популярной форме, покажу необходимость их использования на практике. Многим из вас это может пригодиться: «мода», как вы, Юрий Борисович, сейчас выразились в отношении экономических законов, на них будет непреходящей…

– Однако нас учили, что в жизни нет ничего постоянного, все течет, все изменяется, – возразил из зала молодой человек.

– Прошу не перебивать лектора, – осадил его Савельев.

– Почему же, – не согласился Васильев. – Ведь мы отреклись от лекции – там реплики неприличны, а в беседе это можно и нужно.

Он внимательно оглядел присутствующих и после небольшой паузы продолжил:

– Представьте, что общество прекратило производство…

– Это трудно представить, – откликнулись в зале.

– Верно. Маркс пишет, что общество не может прекратить производство материальных благ, так же как оно не может прекратить их потребление. А если это так, то, пока существует человеческое общество, будет существовать и производство. Согласны?

– Конечно.

– А пока существует производство, будут существовать и экономические законы, так как они выражают отношения, которые складываются между людьми в процессе производства материальных благ. Но формы этих отношений, – обращаясь к юноше, подавшему реплику, продолжал Васильев, – «текут и изменяются». Экономическая теория должна не только и даже не столько фиксировать, фотографировать эти изменения, а главное – определять, предсказывать, как и почему будут и должны изменяться производственные отношения.

– Но ведь раньше у нас экономических законов не было? – уточнила девушка из отдела культуры.

– Законы были, но мы их игнорировали. А они независимо от нас действовали! Причем действовали далеко не в пользу производства!.. Последствия этого мы до сих пор ощущаем…

– А вы не могли бы сказать: кто и почему их отрицал?

– Многие, – вздохнул Васильев. – И это понятно. Ведь в двадцатые годы не считались и с политической экономией социализма как наукой, призванной изучать экономические законы. А потерявши голову, как вы знаете, о волосах не жалеют. Особенно активно против объективных экономических законов выступал Бухарин. Он утверждал, что они-де, мол, могут действовать только в стихийно-анархическом хозяйстве. Ему вторили другие экономисты двадцатых годов. Тогда считалось: при плановом хозяйстве экономические законы совсем устраняются, поскольку, дескать, производство носит здесь организованный характер. А возьмите известного советского экономиста Леонтьева. И он не избежал заблуждений. Ученый так выразился: говорить, мол, об объективных экономических законах социализма – значит говорить о горячем льде…

По лицам присутствующих Васильев понял, что они оценили образность этого сравнения.

– Против подобных взглядов тогда выступил Николай Алексеевич Вознесенский. «Есть мудрецы, – писал он в 1931 году в журнале „Большевик“, – которые говорят, что социализм не знает экономических законов: это по меньшей мере пустяки».

Однако и после признания в тридцатых годах политической экономии социализма объективные экономические законы не смогли занять должного места в науке и практике. Мешал широко распространенный тогда взгляд, согласно которому экономические законы «сознательно устанавливались государством». И знаете, какие «законы» имелись в виду? – выступающий сделал паузу. – Тут действительно трудно догадаться, – улыбнулся Васильев. – Так вот: в ранг экономических законов возводились планирование, индустриализация, социалистическая реконструкция сельского хозяйства, социалистическая организация труда и распределение общественного продукта, социалистическое соревнование… То есть под законами подразумевались первоочередные экономические задачи Советской власти и методы хозяйствования!

И только в начале пятидесятых годов, после выхода работы Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР», объективный характер законов получил постоянную прописку в нашей литературе. Я вам могу привести выдержку из этой работы. Послушайте внимательно.

«Некоторые товарищи отрицают объективный характер законов науки, особенно законов политической экономии при социализме. Они отрицают, что эти законы отражают закономерности процессов, совершающихся независимо от воли людей. Они считают, что Советское государство, его руководители могут отменить существующие законы политической экономии, могут „сформировать“, „создать“ новые законы. Эти товарищи глубоко ошибаются. Они, как видно, смешивают законы науки, отражающие объективные процессы в природе или обществе, происходящие независимо от воли людей, с юридическими законами, которые создаются по воле людей. Но их смешивать нельзя. Объективные законы люди могут лишь открыть, познать их и учитывать в своих действиях в интересах общества. Но они не могут изменить или отменить их. Тем более они не могут сформировать или создавать новые подобные законы науки».

Любопытно, что после выхода в свет названной работы Лев Абрамович Леонтьев «взглянул» уже на проблему совершенно другими глазами. Он писал: «Бесспорной истиной является объективный характер экономических законов: они действуют независимо от воли и сознания людей».

– Видимо, не только у него одного произошла перемена взглядов? – спросил Савельев.

– Естественно. И тем не менее период превращения «горячего льда» в «бесспорную истину» продолжался три с половиной десятилетия! Разумеется, это не могло не сказаться на теоретической разработке проблемы хозяйственного механизма.

В этой связи хочу сказать несколько слов о теории вообще. Издавна говорят: «Нет ничего практичнее, чем научно обоснованная теория». Вспомните, например, теорию Коперника. Вращением Земли вокруг своей оси ученый открыл сущность закона природы, согласно которому происходит смена дня и ночи. На этой основе Кеплер установил законы движения планет, пользуясь которыми можно предсказать и объяснить многие явления в солнечной системе. Используя эти законы, астрономы определяют затмения Солнца за сотни лет вперед с точностью до секунды. А ведь «почернение Солнца», которое произошло в Китае 22 октября 2136 года до нашей эры, вызвало такой ужас и панику, что высочайшая власть сочла нужным казнить двух жрецов Жи и Хо за нерадивость и забвение обязанностей предсказывать всякое бедствие…

Ученик Ньютона Галлей на основе теоретических расчетов предсказал: «Комета 1682 года вновь должна появиться». Француженка Гортензия Лепот много лет продолжала рассчитывать путь кометы Галлея и подтвердила: «Появится в 1758 году». И действительно появилась! Это был триумф астрономии. В тот год из дальних стран вернулась группа ботаников с цветком, еще не имевшим названия. В честь выдающейся женщины-астронома его назвали гортензия…

Немало примеров говорят о практичности теории в общественной жизни. Скажем, Маркс и Энгельс пришли к выводу, что социалистическая революция возможна «одновременно во всех цивилизованных странах, то есть, по крайней мере, в Англии, Америке, Франции и Германии». Для многих русских большевиков это положение стало камнем преткновения, иные из них не верили в победу социалистической революции в России. Но Ленин открыл закон неравномерности политического и экономического развития капитализма в эпоху империализма и доказал, что в этот период социалистическая революция возможна в ряде или даже в одной, отдельно взятой, стране. Вооружившись этой новой теорией, партия большевиков повела народ на штурм Зимнего дворца и победила.

Этим примером я хотел показать, товарищи, что в обществе научно обоснованная теория подобна компасу…

– А если теория научно не обоснованная? – поинтересовался настойчивый юноша, «диалектик», как про себя окрестил его Васильев. Савельев представил его:

– Михаил Карасев из отдела науки; у нас он известен своим дотошным журналистским любопытством.

– Я это только приветствую, – откликнулся Васильев. – Но сначала о теории. Если теория ненаучна, то тогда она подобна испорченному компасу… Но вы знаете, что теорию знать мало, ее надо уметь применять на практике. Карпинский так эту мысль выразил: знающие теорию, но не умеющие ее применять на практике похожи на машину без двигателя…

Перейдем к законам. Что такое закон? В природе и обществе масса самых разнообразных явлений и связей. Одни из них – случайные, эпизодические, а другие – устойчивые, постоянные. Законы как раз и выражают последние: устойчивые, постоянно повторяющиеся явления и связи. Отсюда и название: закономерное явление. Никто не может сказать, какая погода будет, например, на Новый год. В эту пору в Москве бывают морозы под сорок, но случаются и дожди. Но есть в природе явления иного характера. Скажем, любой предмет, подброшенный вверх, возвращается на землю. Это явление случайным не назовешь. Значит, здесь мы имеем дело уже с законом. С каким? Раньше люди этого не знали. Теперь мы знаем – законом земного притяжения. И не только знаем, но и сознательно его используем.

Спрашивается: а до открытия этот закон использовался? Да, он учитывался. Человек прекрасно знал: упавший сверху предмет может упасть на голову. Учитывал он силу земного притяжения и при разгрузочно-погрузочных работах, хотя ему, как и мольеровскому герою, который не подозревал, что всю жизнь говорит прозой, даже в голову не приходило, что имеет дело с законом. Но чем глубже люди проникают в тайны природы, познают законы ее развития, тем успешнее противостоят они силам стихии.

Однако многих явлений природы мы, к сожалению, еще объяснить не можем. Непознанный закон, считал Ленин, делает нас рабами слепой необходимости. Раз мы узнали этот закон, действующий, как он писал, независимо от нашей воли и от нашего сознания, – мы господа природы. Владимир Ильич пророчески предсказывал, что человеческий ум, открывший уже немало диковинного в природе, откроет еще больше, увеличивая тем свою власть над ней…

Думаю, что нет необходимости говорить вам о новейших достижениях науки и использовании их на благо человека. Это каждый знает.

А в экономике разве мало происходит самых разнообразных явлений и событий? Причем многие из них – непредсказуемые, случайные. Например, недавно с завода Лихачева вместо Краснодарского края партию запчастей к автомобилям ошибочно отправили в Красноярский край… Это закономерное или случайное явление?

– Случайное, – первым живо откликнулся юноша, хорошо усвоивший диалектику…

– Совершенно верно, – улыбнулся ему Васильев, – таких случайных, эпизодических явлений в хозяйственной жизни не перечесть: кто-то чего-то недопоставил, кому-то не дали вагоны, и он не отправил продукцию заказчику. Все это, безусловно, тормозит производство. Но не подобные явления нас интересуют. В экономической жизни масса устойчивых явлений. Например: чем сложнее, тяжелее труд, тем выше он оплачивается. Шахтеры и нефтяники повсюду и во все, наверное, времена зарабатывают больше, чем уборщицы и курьеры. Верно?

– Это само собой разумеется…

– Значит, тут мы имеем уже дело с экономическим законом, который выражает это устойчивое явление.

– Каким законом?

– Законом распределения по труду. Еще пример. Чем выше затраты на производство товара, тем дороже он стоит. Как бы ни менялись цены, сахар всегда дороже соли, а кожаная обувь ценится выше резиновой. Значит, и здесь мы имеем дело с экономическим законом, законом стоимости…

– А нельзя ли более подробно сказать об этих законах? – спросил Карасев.

– Позвольте для этого привести вам один пример. Правда, прошу учесть, что всякое сравнение условно, а это в особенности. Представьте, что вы купили собаку. Сознательно ли это сделали или стихийно, под влиянием моды или по капризу жены – значения не имеет. Объективный факт: она у вас появилась. Не замечать теперь ее вы уже не можете. Животное надо кормить, в определенное время выводить на прогулку… Если вы махнете рукой на это, то собака устроит вам в собственной квартире… собачью жизнь.

Любое устойчивое производственное отношение, независимо от того, стихийно ли оно складывалось веками или сознательно устанавливалось при социализме, выражает определенный экономический закон. И не считаться с ним, игнорировать его нельзя.

– Как и присутствие в доме собаки, – дополнили из первого ряда.

– И пока существует данное отношение, – продолжал Васильев, не обращая внимания на реплику, – будет действовать и выражающий его закон. Отменить экономический закон невозможно, так же как нельзя избавиться от тени, не убрав предмета, который она отражает. Образно говоря, каждый экономический закон служит «тенью» какого-нибудь постоянно повторяющегося явления или процесса, в отношениях между участниками производства. Ясно это положение или показать на примере?

– Лучше на примере, – попросил мужчина средних лет, пристроившийся на приставном стуле неподалеку от стола.

– Хорошо. Все вы знаете, что при капитализме существует частная собственность на средства производства. Владельцы фабрик и заводов нанимают специалистов и рабочих, организуют выпуск той или иной продукции. Но делают они это не ради спортивного интереса, не от нечего делать, а ради получения прибавочной стоимости. Хозяин предприятия, не получающий прибавочной стоимости, разоряется как не выдержавший конкуренции. Короче говоря, без прибавочной стоимости капиталист существовать не может. Вот почему закон прибавочной стоимости Маркс назвал основным законом капитализма.

После победы социалистической революции частная собственность исчезла, а вместе с ней и эксплуатация человека человеком. Если нет эксплуатации, может ли действовать закон прибавочной стоимости, который выражал это отношение?

– Наверно, нет… – откликнулся кто-то из зала.

– Совершенно верно. Не стало отношений эксплуатации при социализме – не стало и закона прибавочной стоимости. В этой связи Маркс писал: «Если я устраняю этот наемный труд, – то, естественно, я устраняю и его законы, будь они „железные“ или мягкие, как губка».

– Простите, Александр Александрович, что перебиваю, – привстал один из журналистов, – но прошу кое-что уточнить. Законы мы отменить не можем. Это ясно! Но если они сами прекращают действовать после того, как исчезли явления, которые они отражали, то у меня возникает такой вопрос: потеряет ли силу тот или иной закон, если мы устраним хозяйственную связь, которую он выражает? Иначе говоря, убрать предмет, чтобы его тень не мешала нам загорать…

– Да, можем, – Васильеву стал нравиться все растущий интерес молодых журналистов к беседе. – Можем, но что из этого получится? Допустим, нам не по душе закон распределения по труду. Но он действует помимо нашей воли и сознания! Ведь этот закон выражает отношение, которое сложилось между людьми в процессе распределения материальных благ. Если этого отношения не будет, не станет и закона. Но вот вопрос: чем заменить это отношение? Как распределять материальные блага между людьми? По потребности? Такой возможности у нас пока еще нет. Допустим, решили платить всем поровну. Тогда вместо закона распределения по труду постепенно начнет действовать принцип равной оплаты. Кстати, в первые годы Советской власти были попытки ввести уравниловку, но жизнь ее решительно отвергнула…

– Стало быть, плохих, неугодных большинству членов общества, экономических законов не бывает. Так вас понимать? – уточнил журналист, задавший вопрос.

– Именно так, – кивнул согласно головой Васильев. – Отношения, которые выражаются законами, стихийно складывались веками: нерациональные отмирали, отбрасывались, а разумные крепли и развивались. В этой связи хочу напомнить, что экономические законы есть общие и специфические. Первые действуют при всех способах производства, а вторые лишь при одном из них. Поэтому с утверждением социалистических производственных отношений отмирают далеко не все экономические законы, а лишь те, которые выражали суть капиталистических отношений. Законы, которые выражают отношения, присущие ряду способов производства, сохраняются и при социализме. К ним относятся, например, закон пропорционального развития, закон стоимости и другие. Однако социализм рождает и новые специфические законы, которые объективно выражают те отношения, которые складываются, развиваются и совершенствуются в практике социалистического производства и распределения материальных благ. Давайте рассмотрим некоторые из них…

– Если я не ошибаюсь, в вашей газете была большая статья против основного закона? – спросил пожилой мужчина.

– Верно. Такая статья была у нас. Правда, я тогда еще не работал в газете. Но знаю, что в редакцию поступило много статей и писем ученых несогласных с автором, и редакция поместила статью, в которой высказано несогласие с отрицанием основного закона. В каждом способе производства основной закон выражает сущность, цель данного способа производства. Целью социализма является наиболее полное удовлетворение непрерывно растущих потребностей трудящихся.

Итак, начнем с общего закона – закона пропорционального развития. Он действует и при капитализме. Закон предполагает соблюдение определенных пропорций в экономике. Если в стране намечено выпустить, допустим, миллион автомобилей, то для этого надо произвести и соответствующее количество металла, резины и прочих материалов…

– Простите, Александр Александрович, но, как мы знаем, при капитализме существует анархия производства. Разве можно в этом случае вести речь о пропорциональном развитии экономики?

У Михаила Карасева, казалось, был заготовлен вопрос на каждое положение выступающего.

– Действие закона и его использование не одно и то же, – отхлебнув глоток воды из стакана, продолжил Васильев. – Ведь раньше, как я вам уже сказал, мы не считались с объективными законами. Но от этого они не переставали действовать. Действуют эти законы и при капитализме и при социализме помимо воли и сознания людей. Но на практике применяются по-разному. Есть две формы реализации законов – стихийная и сознательная. Но люди не могут произвольно выбирать ту или иную форму; она зависит от господствующих в обществе производственных отношений.

При частной собственности на средства производства отношения между людьми складываются стихийно. Каждый фермер, владелец мастерской, завода и корпорации, будучи полновластным хозяином, сам решает, какие изделия и сколько выпускать. Отсюда начинается анархия, здесь берет начало конкуренция. Никакой возможности для сознательного использования законов – даже если они и познаны – там нет. Они проявляются стихийно. Фридрих Энгельс отмечал, что знание экономических законов само по себе не может спасти капиталиста от убытков и банкротства, а рабочего – от безработицы и нищеты.

– Сказано в прошлом веке, а как современно звучит!.. – заметил негромко Савельев.

– У классиков всегда много современного, – согласился Васильев. – Вот посмотрите, что дальше пишет Энгельс: «Одного только познания… недостаточно для того, чтобы подчинить общественные силы господству общества. Для этого необходимо прежде всего общественное действие». Энгельс так и подчеркивает: действие! А частная собственность и планомерное действие в масштабах всего общества, как вы понимаете, абсолютно несовместимы. Планомерное действие людей в рамках отдельных предприятий и фирм сталкивается с анархией, господствующей в западном обществе в целом.

Экономическая согласованность в масштабах государства возможна лишь при общественной собственности на средства производства. И только в этих условиях появляется возможность и, я подчеркиваю, необходимость сознательного использования экономических законов.

– А почему вы подчеркиваете «необходимость»? – не успокаивался Карасев.

– Потому что мы не только можем, но и должны, просто обязаны сознательно применять экономические законы – ведь у нас нет условий для их стихийного проявления. Если мы допускаем какой-нибудь просчет, то стихийно положение не исправится. Его мы должны сознательно исправить. Это делается с помощью системы экономических рычагов, категорий и показателей. В их числе – управление, планирование, хозрасчет, цена, кредит, финансы, режим экономии, материальное стимулирование. В комплексе и взаимодействии они образуют хозяйственную систему.

– Мы, кажется, отдалились от закона пропорционального развития, – послышалось из дальнего угла Голубого зала.

– Не волнуйтесь, – успокоил Васильев. – Мы просто к нему логически приближаемся… Этот закон, как я уже сказал, действует и при капитализме. Его знают и стремятся учитывать. Но из этого ничего не получается и получиться не может. Обратимся к Марксу: «…При капиталистическом производстве, – писал он, – пропорциональность отдельных отраслей производства воспроизводится из диспропорциональности как постоянный процесс… как слепой закон…» А Ленин отмечал, что пропорциональность «есть идеал капитализма, но отнюдь не его действительность…».

Правда, следует признать, что в условиях империализма, когда концентрация производства стала довольно высокой, капиталистам удается значительно лучше использовать закон пропорционального развития. Мощным рычагом у них служат исключительно жесткие санкции за невыполнение взаимных обязательств. За срыв поставок приходится полностью возмещать партнеру убытки…

– Такие меры и нашему хозяйству не помешали бы, – выкрикнул кто-то из слушателей.

– Да, но если ущерб будет возмещаться так же, как ныне штрафы, из государственного кармана, то вряд ли дело изменится, – ответил на реплику Васильев и, не теряя главной мысли, продолжил: – При социализме закон пропорциональности применяется сознательно. Каким образом? Материальные балансы включают важнейшие виды продукции, от которых зависит сбалансированность народного хозяйства. Эти виды продукции затем в директивном порядке доводятся до министерств, которые распределяют их между предприятиями как обязательную номенклатуру…

– Но ведь и у нас случаются диспропорции?

– К сожалению, да. Если говорить в общем, то это происходит из-за недооценки закона пропорционального развития. А конкретно – из-за срыва заданий по выпуску важнейших видов продукции. Допустим, план выполнен на девяносто процентов. Недодано десять процентов металла, цемента, древесины, топлива и так далее. В экономике начинается разлад, или, говоря языком специалистов, дисбаланс. Начинается цепная реакция сбоев на зависимых друг от друга предприятиях. Производство сокращается, эффективность его падает.

Научное применение закона пропорциональности исключает срыв выпуска важнейших видов продукции, на которых базируется материальный баланс. Если где-то произошло ЧП, то на такой случай мы должны иметь необходимые резервы и не допустить разбалансирования. Только тогда общественное производство сможет действовать, как предсказывал Ленин, подобно часовому механизму.

Когда нет должной пропорциональности, скажем, между производством сельскохозяйственной продукции и мощностью предприятий по ее переработке в оптимальные сроки, страна несет огромные потери. Много продукции гибнет из-за нехватки транспорта для своевременной доставки ее к потребителям. Это дорогая плата за недооценку закона пропорциональности. К урону материальному надо добавить моральный: каково людям наблюдать, как гибнет продукция, которую они вырастили с таким трудом и заботой.

Однажды в командировке я это хорошо прочувствовал… Приехал по заданию редакции в лучшее хозяйство одной из южных республик. В ту пору там вовсю убирали помидоры – второй урожай. Колесили-колесили по колхозу – никак не можем найти председателя. Неужели, думаем, дома? Оказалось – точно! Сидит за столом, что-то пишет.

А со мной в машине был представитель из области. Он сразу – разнос председателю: «Такое время, страда идет, люди все от зари до зари в поле, а тебя днем с огнем не сыщешь. За домохозяйку, что ли, время отсиживаешь?..» – «Не могу я сейчас быть в поле, – спокойно отвечает председатель. – Мне стыдно людям в глаза смотреть… Ведь зряшной работой они занимаются…» – «Как это – зряшной?» – взвился товарищ из области. «Очень просто – помидоры-то все равно погибнут… Поедем, покажу кое-что».

Привез он нас на железнодорожную станцию, где идет погрузка овощей в рефрижераторный состав. Что тут творилось! Хвост машин с помидорами, и конца не видно…

«Я считаю так, – сказал председатель, – если нет возможности для нормального хранения продукции, для ее своевременной доставки в торговлю или на переработку, то лучше ее не производить! Будет солидная экономия». Как вы думаете: прав председатель в своих рассуждениях? – обратился к журналистам Васильев.

– Совершенно прав! – раздались голоса вразнобой.

– Ну вот видите, какое единодушие, – улыбнулся Васильев. – Вообще примеров игнорирования закона пропорциональности пока хватает. Вот, скажем, такой: недостает запасных частей для автомобилей, тракторов и другой техники. Кое-где до тридцати процентов машин простаивает по этой причине. Кстати, еще один пример. Недавно был в командировке в двух областях. Всюду жаловались: примерно треть автомобилей «босые», то есть стоят на колодках без резины. В редакцию идет поток тревожных писем. Думаю, что и вас они не обходят.

– Очень много, – подтвердили несколько человек.

– Каждый день с конвейера сходят все новые и новые машины, а те, что выпустили раньше, ржавеют, портятся. Научное применение закона предполагает: коль диспропорция допущена и обнаружена, ее надо устранить как можно скорее. Это значит: надо несколько сократить выпуск новых автомобилей, а те агрегаты, запчасти, резину, которые есть на складах, пустить на комплектацию простаивающей техники. Это дало бы нам огромную экономию…

– А как же быть с рабочими завода?

– Во-первых, если мы выплатим всем рабочим средний заработок, то и тогда получим огромную экономию материальных ресурсов и особенно металла.

Во-вторых, из сэкономленного металла эти же рабочие на тех же станках и за ту же зарплату могут выпускать товары народного потребления.

И в-третьих, и пожалуй, самый выгодный вариант – тот, который предложил бы коллектив завода. Он лучше знает, как использовать свои мощности и силы на благо народа…

– Александр Александрович, – обратился Савельев, – но, по-моему, даже временная остановка автозаводов может привести к снижению наших темпов развития.

– В какой-то мере это не исключено. Но ведь темпы сами по себе не являются самоцелью. Главное, надо всегда видеть: служат ли любые экономические акции основному закону, цели социалистического производства – более полному удовлетворению материальных и культурных потребностей трудящихся. В процессе производства между людьми сложились определенные отношения. Вот это, в частности, отношение и выражает основной экономический закон. И мы должны учитывать его в своей деятельности. Как это конкретно происходит? Что необходимо для удовлетворения потребностей людей?

Васильев сделал паузу, как бы выжидая, что кто-нибудь ответит на вопрос, но слушатели молчали.

– Для этого нужны самые разнообразные товары, – продолжал он, – хлеб, мясо, молоко, одежда, жилье и т.д. и т.п. Когда речь идет об удовлетворении потребностей людей, то главных и второстепенных изделий не бывает. Без пуговицы, как вы понимаете, брюки не будут держаться на положенном месте. Именно поэтому в планах предприятий по выпуску товаров на первом месте стоит задание не только по важнейшим видам продукции в натуральном выражении, но и производство товаров по заказам торговли.

– Однако же они стараются выполнять задание прежде всего в рублях, – заметил Карасев.

– И тем самым игнорируют основной экономический закон, – согласился Васильев. – Только виноваты ли в этом предприятия? Думаю, что далеко не всегда.

– Кто же виноват? – развел руками «диалектик».

– Неполадки в механизме реализации основного экономического закона. В результате цель социалистического производства как бы раздваивается: выпуск многих изделий, и особенно дешевых, но крайне нужных обществу, может не совпадать с интересами иных производственных коллективов. Поэтому они вынуждены под всякими предлогами отказываться от них, а если это не удается, то просто срывать задание. И, к сожалению, это бывает для них порой меньшим злом, чем его выполнение.

– Почему?

– Да потому, что если с выпуском продукции в натуральном выражении будет все в порядке, а план в рублях будет провален, тогда коллектив остается в накладе: снижаются показатели роста производства, падает производительность труда, уменьшается фонд зарплаты, премии… Ныне главной целью предприятий, по сути дела, стало увеличение объема продукции в рублях. Погоня, как говорится, за длинным рублем поставлена во главу угла. Отсюда вывод: основной экономический закон в должной мере не реализуется. Поэтому хотите вы этого или нет, такое положение вовсе не будет способствовать максимальному удовлетворению потребностей людей.

Научное применение основного закона предполагает, что все обязательства предприятий по хозяйственным договорам и заказам торговли должны выполняться полностью, в заданном ассортименте и своевременно. Отклонение от намеченной номенклатуры должно «бить» по благополучию коллектива еще более ощутимо, чем невыполнение плана в рублях. Но для этого надо строго следовать принципу: что выгодно и нужно обществу, должно быть экономически выгодно и предприятию. В этом отношении предстоит еще немало поработать. И чем раньше мы это сделаем, тем быстрее ликвидируем перечень дефицитных товаров… Ясно?

– Вполне.

Васильев взглянул мельком на часы. Беседа явно затягивалась, надо покороче. И потом, где-то в глубине мозга билась мысль: «Должна же она позвонить…»

– Перейдем к следующему закону – закону стоимости.

Законное беззаконие

– Судьба этого закона, – продолжал Васильев, – еще более коварна, чем других законов. На одной из научных конференций, посвященной обсуждению товарного производства и закона стоимости, Л.В. Канторович сказал: «По ходу обсуждения видно, что усилия многих товарищей направлены на то, чтобы как-то обойти закон стоимости. Им хочется на словах признать этот закон, а на деле оставить беззаконие. Такой подход к закону стоимости берет начало еще с его отмены…»

– Вы же сказали, что их нельзя отменять, – удивился невысокого роста мужчина в кожаной куртке.

– И тем не менее ученый совет Коммунистической академии в 1925 году принял решение об «отмене закона стоимости». И эта формулировка долгие годы «гуляла» по различным учебным пособиям и журналам. В одном из них, в частности, говорилось: «Отмененный закон стоимости заменяется плановым началом. Процесс становления плана и его ускорения есть вместе с тем процесс уничтожения последних основ возможной реставрации позиций закона стоимости».

– Ну и ну-у… – послышалось из зала.

– Я вам напомню, в чем суть закона стоимости, – довольный неравнодушием аудитории, продолжал Васильев. – Этот закон предполагает, что цена должна возмещать общественно необходимые затраты по выпуску продукции и давать тем, кто ее выпускает, определенную прибыль. Поэтому главным рычагом реализации этого закона служит цена. «Цена, – писал Владимир Ильич Ленин, – есть проявление закона стоимости».

При капитализме закон стоимости, да и не только этот, проявляется стихийно и является регулятором производства. Как это происходит? Цены колеблются в зависимости от спроса и предложения на рынке. Если на какой-либо товар предложение не удовлетворяет спрос, то цена на него быстро растет. Соответственно увеличивается и прибыль. Почуяв, что на каком-то товаре можно поживиться, дельцы направляют в соответствующую отрасль крупные капиталы. Проходит время, выясняется, что предложение на ходовой товар превысило спрос. Само собой понятно, что цена начинает снижаться, а прибыль уменьшается. Недавно выгодная сфера приложения капитала становится невыгодной. И предприниматель ищет другую – где прибыли повыше. Капиталы постоянно перемещаются в поисках большей прибыли, а трудящиеся вынуждены все время переплачивать то за одни товары, то за другие.

При социализме же закон стоимости используется сознательно – с помощью планового регулирования цен. Они устанавливаются с учетом затрат и плановой рентабельности. Если цены не возмещают затрат, то предприятия стремятся сократить выпуск невыгодного товара и тем самым сократить убытки, а заодно… и удовлетворение спроса населения.

Зал слушал внимательно. Васильев продолжал:

– Почему же в подобных случаях закон стоимости не содействует росту цен до уровня, возмещающего затраты? Потому, что для этого он должен иметь условия для стихийного проявления, а при социализме их нет.

– А какие это условия?

– Я вам называл: цены должны свободно изменяться под влиянием спроса и предложения. Как на колхозном рынке.

– А как вы относитесь к предложениям сделать прибыль основным показателем работы предприятий, а закон стоимости регулятором производства в пределах плана? – спросил пожилой журналист из задних рядов.

– Отрицательно! – сразу ответил Васильев.

– Почему, объясните, пожалуйста…

– Закон стоимости может быть регулятором только при одном условии: цены и в магазинах должны свободно колебаться как на колхозном рынке. А предприятия должны выпускать прежде всего то, что даст им больше прибыли…

– В пределах плана?

– Планомерность и стихийность – взаимно исключающие понятия. Поэтому планово-стихийный регулятор – это такая же бессмыслица, как юго-северное или западно-восточное направление. Судите сами: при плановом регулировании производства государство обязывает свои предприятия выпускать нужные обществу товары, выделяет ему все необходимое для этого по твердым ценам и гарантирует сбыт продукции. Только при таких условиях оно может требовать выполнения его задания. Если же предприятие покупает оборудование, сырье и материалы по ценам, которые диктует рынок, то и продукцию оно должно сбывать по рыночным ценам. Именно здесь кончается план и начинается стихия.

Сегодня мы осуждаем погоню предприятий за валом и справедливо требуем повышения роли натуральных и трудовых показателей в оценке их работы. А если сделать прибыль главным показателем, то, хотите вы этого или нет, она будет целью производства, так как предприятия будут производить в первую очередь не то, что нужно обществу, а то, что прибыльнее. И понять их надо, ведь они вынуждены будут действовать на свой страх и риск. Когда идет погоня за прибылью, цены, естественно, растут как снежный ком…

Споры вокруг использования закона стоимости продолжаются и сейчас. До последнего времени, например, считалось, что на селе закон стоимости не действует. На практике это означало, что себестоимость колхозной продукции не исчислялась и хозрасчет не применялся. А когда после двадцатого съезда партии начали считать себестоимость и в колхозах, то выяснилось, что большинство участников Всесоюзной сельскохозяйственной выставки в качестве передового опыта страны пропагандировали производство… убыточной продукции.

– Как же они сводили концы с концами? – спросила девушка из середины зала.

– Сдерживали рост оплаты, нажимали на кредиты, которые время от времени списывались за счет госбюджета.

– Но сейчас-то закон стоимости в ходу?! – Карасев все подмечал, все контролировал.

– В настоящее время действие закона стоимости при социализме является общепризнанным, но споры в основном идут вокруг механизма его применения на практике. Это, я думаю, вполне закономерно. Идем дальше, товарищи, – Васильев снова взглянул на часы. – Несколько слов о механизме использования закона распределения по труду… Суть этого закона, думаю, вам ясна; оплата должна соответствовать количеству и качеству труда. В первые годы Советской власти кое-где стихийно создавались сельскохозяйственные коммуны, но они не выдержали испытания временем. Почему? Да потому, что не хотели считаться с законом распределения по труду. Среди членов коммун, созданных в основном на основе помещичьих усадеб, было много красногвардейцев, партизан. Все, что производилось, они делили по количеству членов семьи – по едокам, независимо от того, сколько из них выходило на работу. Коммунары видели в этом высшую справедливость. Они просто и не подозревали, что, искренне стремясь приблизиться к коммунизму, поступали вопреки его научным основам.

Социализм и уравниловка несовместимы. В этой связи Ленин отмечал: «…В области потребления уравнительность, в области производства ударность. Это абсурд экономический, ибо это разрыв потребления с производством».

Теоретически ныне уравниловка единодушно отвергается. А практически в некоторых инструкциях и методических указаниях просматривается курс на усреднение оплаты. Это противоречит закону распределения по труду, согласно которому надо платить сполна тому, кто добросовестно, в срок выполнил работу. В этом случае добросовестный человек или бригада могут и должны получить и два, и три, и более средних оклада за сделанное. Ведь опыт работы по расценкам в натуральных измерителях убедительно подтверждает, что менее проворный труженик, да еще с ленцой, делает за смену меньше опытного, добросовестного работника нередко в три раза, а разрыв в их производительности один к двум – массовое явление.

– А вы знаете, почему подтягивают средний заработок? – спросили Васильева.

– Тут «ларчик» открывается просто. Стараются сохранить человека. Ведь если он уйдет, то «унесет» с собой и средний заработок. Видимо, вы знаете, что предельный фонд зарплаты «регулируется» средней зарплатой, помноженной на количество занятых рабочих. «Плановый фонд зарплаты, – говорится в методических указаниях, – определяется умножением расчетной численности работников на их среднюю зарплату». Что сие означает? Меньше стало людей на предприятии – уменьшился и фонд зарплаты. А объемы-то производства остались! Потому-то и хозяйственники стремятся запрашивать в планах как можно больше работников – чтоб иметь соответствующую базу для роста фонда зарплаты.

– Министерства-то понимают это. Ведь они же такие запросы изучают… – заметил Карасев.

– Но ведь не будет же министерство рубить сук, на котором сидит… – усмехнулся Васильев. – Я продолжу мысль. В прошлом году во время отпуска в Кисловодске наш корреспондент предложил мне побывать в одном из совхозов Предгорного района. Хозяйство действительно оказалось очень интересным. Здесь внедрили полный хозрасчет во всех подразделениях и добились заметных успехов. Четыре человека, в том числе и председатель, стали Героями Социалистического Труда. Перед отъездом я поблагодарил за интересные беседы, спросил: «Какие проблемы вас больше всего волнуют? Что сдерживает дальнейшее развитие?» И вместо расхожих сетований о том, что не хватает техники и удобрений, услышал: нас как якорные цепи сдерживает нынешний метод оплаты труда. Это сказал председатель колхоза Шумилов Кондратий Савельевич. Он рассказал, что после проведенной специализации и внедрения полного хозрасчета они ввели оплату за конечную продукцию. В течение года оплата происходит как обычно: по расценкам за выполненную работу. А в конце года шесть процентов валового дохода, полученного комплексным специализированным звеном, распределяют между членами звена. Например, в прошлом году звену, которое выращивало сахарную свеклу, причиталось получить девяносто тысяч рублей. Пятьдесят в течение года им выдали в форме зарплаты, а остальные сорок – в качестве дополнительного поощрения. Первое время все шло хорошо. Люди по достоинству оценили новшество, и оно обернулось большой отдачей. Но теперь многие достигли потолка и интерес к дальнейшему росту упал…

Шумилов разъяснил мне тогда, почему у людей погас энтузиазм. Дело в том, оказывается, что существует масса инструкций разных лет, которые ограничивают дополнительную оплату пятью, а для некоторых специальностей – восемью месячными окладами в год. И ни копейки больше. К чему это ведет? Шумилов привел мне такой пример. Известный в крае чабан Расул Рахимов со своей бригадой за год от каждых ста овцематок получил по сто шестьдесят ягнят – на шестьдесят три больше плана. К моменту отлучки ягнят от овцематок они сохранили тысячу двадцать ягнят – добились двойного превышения задания. Такая же картина и по шерсти. Сорок тысяч чистой прибыли дала бригада хозяйству. Когда начислили им дополнительную оплату, то оказалось, что она на три тысячи больше пяти месячных окладов. И эти три тысячи им, разумеется, не выплатили. Разве такой порядок может содействовать росту производства?

И еще об одном случае рассказал мне председатель. Раньше он работал главным инженером в соседнем колхозе. У них там звеньевой Петр Михлин на площади в триста гектаров вырастил небывалый урожай зерна кукурузы – по семьдесят пять центнеров на круг. Другие же звенья получили в среднем по тридцать пять. Выходило, что звено Михлина вырастило тридцать пять центнеров сверх плана на каждом гектаре! Это же здорово! Согласно условиям о дополнительной оплате двадцать процентов сверхпланового урожая необходимо было выдать членам звена…

– Выдали? – нетерпеливо спросили из зала.

– Целую неделю вопрос обсуждали на правлении и решили не выдавать. Дали только десятую долю начисленного… Районное начальство не рекомендовало. Люди сильно обиделись. Звеньевой уехал в другую область. С тех пор столь высокого урожая там никто больше не получал. Перед расставанием Шумилов так прямо и заявил: «Я считаю, что действующий порядок оплаты серьезно сдерживает рост сельскохозяйственного производства. Обидно, очень обидно, что такой мощный рычаг, как материальное стимулирование, и к тому же не требующий дополнительных капитальных вложений и материальных ресурсов, используется не в полной мере».

В сельском хозяйстве руководители всех уровней под самыми разными предлогами добиваются заниженных планов. И это можно было понять: ведь оплата идет не за продукцию, а за план. Принцип такой: превысил задание – получай повышенную оплату. А вот какое это было задание – напряженное или облегченное, «выторгованное» – это неважно. Поэтому нередко в отстающих хозяйствах оплата бывает выше, чем в передовых. Бывало, что урожайность и продуктивность у передовика в два раза выше, но до плана он чуть-чуть не дотянул, а отстающий превысил плановые показатели. И он на коне! У него и заработки выше. Поэтому планирование от достигнутого уровня и оплату за план, а не за продукцию является наглядным примером игнорирования объективного закона…

– Законного беззакония, – дополнил кто-то из слушателей.

– Верно, – согласился Васильев. – Теоретически закон признаем, а на практике игнорируем его. В декрете Совета Народных Комиссаров, подписанном Владимиром Ильичем Лениным 7 апреля 1921 года, указывается: «Отменить с 1 мая с.г. ограничения приработка при сдельно-премиальной оплате труда, предоставить всем рабочим, повышением производительности и добросовестным отношением к работе, увеличивать свой заработок независимо от процентного отношения суммы заработка к основной тарифной ставке».

Аудитория оживилась, загалдела.

– Научное применение закона распределения по труду, – чуть повысил голос Васильев, – предполагает, что действительно заработал, то и получи сполна! Однако инструкции и многочисленные дополнения к ним диктуют свои, ненаучные ограничители, которые зачастую ориентируют на усреднение оплаты…

А возьмите оплату инженерно-технических работников предприятий, хозяйственных ведомств, научных, проектных и конструкторских организаций и учреждений. Уравниловка тут просматривается еще отчетливее. Возможностей для поощрения более производительного творческого труда у руководителей коллективов совсем мало. Выделяемый фонд строго расписывается по строкам штатного расписания. Разница между «младшими» и «старшими», начинающими и опытными, инициативными, творческими работниками и флегматиками, высиживающими положенные часы, порой иллюзорна. Даже за счет экономии фонда хорошему работнику нельзя прибавить оплату. Он должен дожидаться, пока «освободится» строка с окладом на десять – двадцать рублей больше.

Если подходить к закону с научных позиций, то фонд зарплаты должен планироваться не «по головам», не по числу занятых на предприятии, и объему валовой продукции, а по нормативной стоимости обработки (НСО). Иначе говоря, по количеству планового выпуска продукции в натуральном выражении с учетом ее трудоемкости. Чем с меньшим числом рабочих предприятие справится в установленный срок с заданием, тем больше люди должны заработать. А ограничения в оплате по действующим нормативам просто сдерживают рост производительности труда. Уберем мы искусственные потолки, и она сразу пойдет вверх. Это уже многократно доказано.

Вдалеке от научных обоснований ныне стоит и планирование численности административно-управленческого персонала. Сейчас она зависит от достигнутого уровня или определяется по прецедентам. Специалисты высказывают немало разумных предложений о планировании фонда зарплаты управленцев по нормативам и коэффициентам к числу занятых рабочих и с учетом объема выполняемой работы. Оплату сотрудников проектных, конструкторских и многих научных учреждений можно поставить в зависимость от уровня квалификации и объема выполняемой работы или количества времени.

В свое время планирование коллективам численности работников, средней зарплаты и усредненных окладов было необходимостью, так как перед нашей страной стояла задача обеспечить работой все население. Ныне положение изменилось коренным образом, а многие методы и рычаги уравниловки сохраняются и развиваются. Это заметно сдерживает рост производительности труда и повышение эффективности производства, а в перспективе с учетом демографической ситуации урон будет еще более заметным.

– Разрешите вопрос, – поднялся в центре зала полноватый парень. – На заводе, где работает моя жена, несколько человек окончили заочно институты и остались на своих рабочих местах – токарями, слесарями: переход в инженеры связан с потерей в заработке. Многие инженеры получают меньше рабочих. Как это сочетается с законом по труду?

– К деятельности инженера, – начал объяснять Васильев, – надо долго и упорно готовиться, поэтому его труд является более квалифицированным, и естественно, что труд дипломированного специалиста должен оплачиваться выше труда рабочего за одинаковый отрезок времени. Но для этого надо, чтобы инженер делал ту работу, которая по своей сложности не только рабочему, но и технику с его средне-специальным образованием была «не по зубам».

Ведь не секрет: кое-где заметна «инфляция» инженеров. Стали искать праведные и неправедные пути повышения окладов сотрудникам административно-управленческого аппарата. Во многих штатных расписаниях, например, появилась приставка инженер: инженер-организатор, инженер по технике безопасности, инженер по организации социалистического соревнования и тому подобное. «Инженерами» ныне нарекли немало сугубо канцелярских работников, в том числе и тех, кто не имеет специального образования. И вряд ли справедливо платить им больше квалифицированных рабочих. В век технической революции управление многими аппаратами, машинами, технологическими процессами и операциями требует от рабочих не только школьного аттестата, но и техникумовского диплома. Во многих случаях профессия требует напряженного умственного и физического труда. Поэтому оплату, на мой взгляд, надо органически увязать с напряженностью и сложностью работы.

Васильев отпил несколько глотков давно остывшего чая, осмотрел аудиторию, глянул на часы:

– Наверно, пора закругляться. Нет возражений?

– Пора…

– В заключение я хочу еще раз сказать, что экономическая теория, подобно компасу, может и должна указывать нам путь к увеличению производства материальных благ с наименьшими затратами, к повышению эффективности общественного производства. Без такого компаса народное хозяйство развивается на ощупь, эмпирически приспосабливаясь к действию объективных экономических законов, или, как выразился Ленин, методом «проб и ошибок». Экономические законы в народном хозяйстве имеют не меньшее значение, чем законы природы. С их помощью можно предвидеть результаты экономических явлений и процессов на десятилетия вперед и делать из этого своевременные выводы.

Конечно, надо иметь в виду, что законы природы проявляются более наглядно и чувствительно, чем экономические. Отсюда некоторый пессимизм и сомнения кое у кого относительно объективности последних, настроения типа «что хочу, то и ворочу». Иные так и рассуждают: если закон не нравится, можем и не считаться с ним… Все вы хорошо знаете закон смены времен года. Хотели бы мы или нет, но на смену лету обязательно приходит зима. Я лично, например, люблю ее. Некоторым же товарищам она не нравится, однако они знают, что если будут игнорировать этот закон и появятся на улице в летней одежде, то… Тут закон действует мгновенно и чувствительно! Чего не скажешь об экономических законах.

– Конкретный пример не могли бы? – обратился к оратору журналист, все время делавший записи в блокноте.

– Ну хотя бы такой… – чуть задумался Васильев. – Игнорируя в свое время закон стоимости, соответствующие ведомства установили на продукцию животноводства закупочные цены, не возмещающие затрат. Чем больше колхозы и совхозы давали стране мяса и молока, тем больше были их убытки. Естественно, хозяйства под самыми благовидными предлогами уменьшали производство невыгодных для них продуктов. Медленно, постепенно, но это давало о себе знать. А прошло какое-то время, и в конце концов положение с продукцией животноводства резко обострилось. После сентябрьского (1953 года) Пленума ЦК КПСС закупочные цены резко повысились, по отдельным видам продукции в десятки раз, и дела сразу стали изменяться к лучшему. Среднегодовое производство мяса за 1956 – 1960 годы возросло на сорок процентов, а молока – в полтора раза по сравнению с предыдущим пятилетием. Такого прироста мы никогда ранее не знали!

Поэтому ныне одна из наиболее актуальных проблем – разработка механизма применения экономических законов в практике, – подчеркнул интонацией Васильев. – Это, по-моему, как раз то звено в цепи хозяйственной жизни, взявшись за которое можно вытянуть всю цепь.

Научное применение экономических законов – это, если хотите, альфа и омега в преодолении недостатков в руководстве экономикой, оно открывает перед нами практически неограниченные возможности для использования огромных преимуществ социализма. У меня, товарищи, все. Спасибо за внимание!

– Есть вопросы к Александру Александровичу? – спросил Савельев.

– Александр Александрович, автор очередной нашей статьи по экономическим законам много места уделяет закону экономии времени. Ссылаясь на Маркса, он называет его первым законом. Если можно, скажите несколько слов, что представляет собой этот закон.

– Учитывая, что отведенное мне время истекло, предлагаю поступить так: отпустим тех, кто связан с выпуском номера, а я отвечу на вопросы. Согласны?

– Вполне, – кивнул Савельев и объявил: – Дежурная группа и те, у кого срочные дела, – можете быть свободными.

– Время необратимо. Потерянные часы и минуты невозможно вернуть никакой ценой, – стал объяснять Васильев. – Маркс действительно назвал экономию времени «первым экономическим законом на основе коллективного производства… законом даже в гораздо более высокой степени». Что же представляет собой этот закон?

Представьте себе лыжный марафон на сто километров по эстафете из десяти участков. На каждый из них с учетом местности определено расчетное время. Одна из команд поставила цель сэкономить на всех промежуточных участках по одной минуте и достигла этой цели. И хотя лыжник заключительного участка показал самый далеко не лучший результат, команда завоевала первое место.

Успех в экономике так же, как и в лыжной эстафете, складывается из многочисленных промежуточных итогов работы. Конечным результатом социалистического производства является удовлетворение спроса трудящихся на пищу, одежду, жилища и другие материальные и культурные блага. В этой связи Маркс пишет: «Чем меньше времени требуется обществу на производство пшеницы, скота и т.д., тем больше времени оно выигрывает для другого производства, материального или духовного». Я здесь не буду развивать мысль Маркса, тем, кого не устроит моя краткая информация, советую прочитать раздел «Общественный характер производства в буржуазном обществе в отличие от общественного характера производства при коммунизме». Его объем, по-моему, менее десяти страниц.

– А в какой работе? В «Капитале»? – поинтересовался Михаил Карасев.

– Нет. «Экономические рукописи 1857 – 1859 годов». В самом общем виде сущность этого закона заключается в необходимости сокращения рабочего времени на производство материальных благ. Эта экономия складывается из бережного расхода живого и овеществленного труда. Возьмем, например, хлеб. Испокон веков крестьянин с помощью самых примитивных орудий пахал, сеял, убирал, молол зерно и выпекал для себя, а порой и для других хлеб. Сапожник покупал шкуры, выделывал их и шил обувь. Раньше чужого труда в конечном продукте было немного. Однако по мере развития технической революции доля овеществленного труда в потребительских товарах неуклонно и быстро растет. Ныне к производству хлеба, например, имеют отношение рабочие также, которые добывали руду и выплавляли металл; доставляли чугун или сталь на машиностроительный завод и изготавливали тракторы и другие сельскохозяйственные машины; пахали, сеяли, убирали и перевозили зерно на заготпункты; мололи его, пекли хлеб и продавали его потребителям. И так по всем изделиям и товарам – единоличников сегодня днем с огнем не встретишь. Чтобы килограмм хлеба, мяса, метр ткани или квадратный метр жилья стоил дешевле, нужно добиваться снижения затрат по всей цепочке производства, а не только в конце конвейера. Из дорогой руды дешевого металла не получишь, а из дорогого металла дешевой машины не сделаешь. Дорогие же машины, электроэнергия, удобрения, цемент повышают себестоимость хлеба, мяса, тканей, жилья… Таким образом, закон экономии времени предполагает сокращение живого и овеществленного труда на единицу конечной продукции.

– А как использовался этот закон на практике?

– Пожалуй, хуже всех других законов, – ответил Васильев. – Почему? Основной преградой на пути этого закона является применение показателя «валовая продукция», долго и незаслуженно царствующий вал в качестве основного экономического показателя. На его основе определяются темпы производства и уровень производительности труда всех отраслей. Экономия живого и овеществленного труда ухудшала основные показатели их работы. А раз так, то коллективы в этой экономии не были заинтересованы. Более того, они по возможности старались выпустить новое изделие подороже… Поэтому нередко новый станок или машина повышает производительность рабочих, обслуживающих их, на двадцать – тридцать процентов, а стоит в три – пять раз дороже прежнего. Повышение производительности труда на таких машинах оборачивается для общества в конечном счете ее снижением… Вот, пожалуй, все о законе экономии времени… Нет больше вопросов?

– Если позволите, – вставая, сказал молодой человек. – Я готовлю к печати статью, в которой речь идет об экономической стратегии партии и затрагивается вопрос о регуляторе производства при социализме. Вы не могли бы высказать свою точку зрения в этом плане?

– Это наш редактор отдела пропаганды Казначеев, – подсказал Савельев.

– Какие у вас молодые редакторы, – удивился Васильев и, обращаясь к Казначееву, спросил: – А что, по мнению автора статьи, служит у нас регулятором?

– Закон планомерного, пропорционального развития.

– Такая точка зрения утвердилась после выхода работы Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР». Два года назад журналист-экономист Кузнецов выступил в печати с утверждением о том, что и при социализме закон стоимости является регулятором. Вокруг этого началась дискуссия. Свою точку зрения по этой проблеме я обстоятельно изложил в статье «О роли закона стоимости в социалистическом обществе». Она опубликована в нашей газете в ноябре прошлого года. Я пришел к выводу, что объективным регулятором общественного производства при социализме выступает система экономических законов, сознательно используемых обществом, людьми в практической деятельности.

Этим я хочу подчеркнуть, что любой закон является регулятором на своем участке. Наибольшего эффекта в хозяйственном строительстве мы достигнем лишь в том случае, если будем сознательно использовать всю систему экономических законов в их совокупности и взаимодействии.

Как ни странно, эту мысль мне подал человек, далекий от экономики. За несколько месяцев до публикации статьи в Тартуском университете проходило обсуждение литературы, выпущенной издательством «Народное хозяйство» в последние годы. Выступил со своей идеей тогда Кузнецов. С ним скрестили шпаги сторонники господствовавшего в тот период взгляда… Третьи увидели регулятор в основном экономическом законе. И пошло-поехало…

И тогда выступил заведующий кафедрой неорганической химии, доктор химических наук Пальме. «Я не экономист, но суть спора уловил и считаю его беспредметным, – сказал он. – В переводе на язык химиков это означает следующее. При подготовке очередного опыта они вдруг заспорили: какому из факторов, учитывающихся в этом процессе, надо отдать предпочтение? Одни утверждают, что главное внимание надо уделить температуре, другие – свету, третьи – влажности и т.д. Но у нас так не бывает. Мы в каждом случае, учитывая объективные законы природы, выбираем оптимальный режим, в котором определяем не только влияние всех факторов, участвующих в данной реакции, но и степень влияния каждого из них…»

При разработке экономической политики мы, безусловно, должны учитывать всю систему экономических законов, потому что каждый из них регулирует какое-то отношение людей в производстве. А на практике перед нами стоят самые разные задачи, и тут степень влияния каждого закона может быть неодинаковой…

– Есть еще вопросы? Нет? Тогда разрешите от вашего имени поблагодарить Александра Александровича за интересную и полезную беседу.

Савельев пригласил Васильева заглянуть ненадолго к нему в кабинет – выпить кофе. Когда они вошли в приемную редактора «Комсомолки», Васильеву подали маленький листок с семью цифрами:

– Ваша секретарша просила передать, чтобы вы позвонили по этому телефону.

Телефон был Иринин…

КНИГА ВТОРАЯ.

ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Почему

Прошли годы.

В вестибюле Дома ученых в этот день было многолюдно.

– Александр, никак, ты?..

Васильев резко обернулся. Перед ним, широко улыбаясь, стоял Григорий Комаров.

– Гришка! Посланец сибирского академгородка! Вот не ожидал! – радостно воскликнул Васильев. – Давай отойдем в сторону… Ну, выкладывай, какими судьбами…

– Все очень просто. Приехал в Москву по делам и случайно узнал об этой встрече. Думаю, схожу, старых друзей повидаю. А Павел где? А Егоров?

– Павел в командировке, Егоров здесь, мы его должны увидеть. Рассказывай, как там в Сибири? Читал твои статьи – мне понравились. Да, кстати, от души поздравляю тебя с членкорством. Последний раз тебя видел кандидатом, а теперь – доктор, да еще членкор.

– Да и ты, друг мой, все эти годы не плошал. Когда я покидал столицу, ты еще даже кандидата не успел получить, а теперь тоже дважды остепенился.

Прозвенел звонок, приглашавший участников встречи в зал заседаний. Васильев оставил Григория, строго наказав не уходить с места. Через минуту он вернулся.

– Ну пошли… Ты как почетный гость приглашен в президиум.

– Зачем, Саша?

– Не упрямься. Сядем рядом, заодно и поговорим…

– Кто это? – шепотом спросил Григорий, когда к трибуне вышел первый выступающий.

– Святослав Миронович Царев – заместитель председателя секции экономистов при Доме ученых, заслуженный деятель науки, профессор. Заведует кафедрой политической экономии крупнейшего в стране вуза – института преподавателей общественных наук. В политэкономии придерживается консервативных взглядов, однако на словах хочет выдать себя за новатора. При всяком удобном случае нападает на доцента Александра Павловича Ермых, решительного противника товарного производства. Хотя все знают: только благодаря поддержке Царева он стал заместителем у него на кафедре. Сегодня идеи отрицания товарного производства и закона стоимости при социализме все откровеннее пропагандируются на кафедре, эти идеи даже положены в основу выпущенного ими учебника по политэкономии.

Друзья кончили шептаться, прислушались. Царев в этот момент излагал хорошо всем известные истины о важности изучения и обсуждения экономических вопросов. Его речь звучала как великолепное актерское выступление – красивая жестикуляция, умелое владение голосом, но ее содержание было общеизвестным. Он говорил штампованными заготовками, много цитировал. Уловив недовольный шумок в зале, оратор ловко «закруглился».

– Учитывая, что о создании академии экономических наук пока только пишут и говорят, мы посовещались на совете нашей секции и решили провести встречу молодых ученых, откровенно поговорить на ней об актуальных проблемах совершенствования системы управления экономикой.

– А вы не слышали р-русскую пословицу, что стар-рый мер-рин бор-розды не пор-тит? – иронически заметил кто-то из зала.

– Слышал… – нисколько не возмутился Царев. – Могу добавить к сказанному, что встреча наша не закрытая, объявление сделано своевременно, так что каждый желающий мог сюда прийти. Естественно, хотелось бы выслушать в первую очередь именно молодых ученых…

– А что вы вкладываете в понятие «молодых»? – перебил тот же голос. – Недавно журнал «Шпигель» перепечатал статью одного советского экономиста, в биогр-рафических данных сообщил: «Автор-ру в этом году исполнилось пятьдесят лет, по р-русским понятиям, это молодой функционер-р». Вы р-разделяете такое понятие «молодой»?

– «Шпигель» я не читаю и, естественно, разделять его взгляды не могу, но что касается понятия «молодой», то оно действительно весьма растяжимо. А теперь слово предоставляется председателю нашей секции, ректору Всесоюзного экономического института имени Карла Маркса товарищу Венидиктову. Пожалуйста, Сергей Илларионович.

– Товарищи! Вы знаете, что в последние годы в печати идет дискуссия о путях дальнейшего совершенствования хозяйственного механизма. Она особенно оживилась после публикации в «Правде» статьи Либермана «План, прибыль, премия». Нашему институту поручено подготовить предложения о совершенствовании показателей планирования и оценки работы производственных коллективов и ведомств. Мы мобилизовали все силы и, скажу без ложной скромности, многое успели сделать. Определенные надежды возлагаются и на эту встречу молодых ученых; думаю, они выскажут немало дельных предложений…

– Я с интересом читаю многие работы Венидиктова, – чуть склонился Комаров к Васильеву.

– Да, он известный специалист в области управления. И кроме всего прочего – прекрасный, отзывчивый человек, талантливый организатор. До него один за другим два ректора сменились. Обстановка в институте была нездоровая: склоки, группировки… Словом, Венидиктова послали в экономический институт на укрепление. Теперь там все по-иному. Он очень требовательный, даже строгий. Но демократичный. С учеными самого разного толка общий язык находит, сам много работает. Его книги во многих странах переводят, выступает часто на международных форумах. Ко всему прочему – фронтовик. На День Победы появляется в президиуме – вся грудь в орденах. Командовал полком во время войны… Достаточно информации?

– Вполне, спасибо, – поблагодарил Комаров.

– Здесь уже упоминалось о необходимости создания академии экономических наук, – говорил в это время Венидиктов. – К сожалению, мы пока об этом только рассуждаем. А ведь многие науки, к примеру, педагогическая, медицинская, сельскохозяйственная, имеют свои академии. Я нисколько не преуменьшаю роль этих и других отраслевых академий. Но почему кто-то решил, что академия коммунального хозяйства больше нужна стране, чем академия экономических наук?

В зале засмеялись. Венидиктов оглядел аудиторию, откашлялся и продолжал:

– На этот свой вопрос я, к сожалению, не могу ответить. А вот на реплику уважаемого Владимира Михайловича Бельского в отношении «старых меринов», которые «борозды не портят», – с удовольствием. Почему мы отдали сегодня предпочтение молодым? Да потому, что опытные, известные наши ученые имеют возможность высказать по нескольку раз и даже пересказывать свои взгляды, убеждения. Ведь издательства всегда в первую очередь берут работы маститых… Поэтому, чтобы узнать их точку зрения, не обязательно собираться на подобную встречу. Достаточно открыть их книги, прочитать статьи. К тому же мнения ветераны меняют, как правило, редко, подчас вопреки жизни иные ученые упорно отстаивают свои взгляды даже в тех случаях, когда они явно устарели. Спросим себя честно: всегда ли мы прислушиваемся к мудрому совету Льва Николаевича Толстого, который говорил: надо любить истину так, чтобы всякую минуту быть готовым, узнав высшую истину, отречься от всего того, что прежде считал истиной? Уместно напомнить высказывание Андре Моруа: «Искусство старения заключается в том, чтобы быть для молодых опорой, а не препятствием, учителем, а не соперником, понимающим, а не равнодушным». Всем нам давно полюбилась песня «О Родине». В ней есть строки: «Молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почет». Но чего греха таить: некоторые ученые преклонного возраста упорно цепляются за свои отжившие концепции, не торопятся уступать дорогу новым прогрессивным идеям… Именно поэтому мы и решили сегодня отдать предпочтение молодым… Но это вовсе не означает, что мы недооцениваем представителей старшего поколения… А теперь – поближе к сути дела.

В этой аудитории, я думаю, нет необходимости говорить об успехах социализма, о преимуществах плановой системы ведения хозяйства. Сам факт говорит за себя: в исторически кратчайший срок такая отсталая страна, как царская Россия, превратилась в одну из передовых, могущественных держав мира. Хотя какие беды на нее обрушились, сколько горя перенес наш народ! Самый страшный урон принесло фашистское нашествие, цифры вы знаете… Вам также известны заявления всяческих «пророков», что Советам потребуются десятилетия для того, чтобы достичь довоенных экономических рубежей. Оракулов на этот счет на Западе было хоть отбавляй. И тем не менее страна поднималась из руин на глазах! Мне довелось быть на предвыборном собрании избирателей в феврале 1946 года, где выступал Сталин. Когда он назвал цифры, которые следовало достичь за две-три пятилетки, они нам просто показались фантастикой. С той поры прошел небольшой исторический срок, и мы воочию убеждаемся: намеченные планы выполняются. Особенно быстрыми темпами развиваются прогрессивные отрасли народного хозяйства. Но полностью ли используем мы преимущества социализма?

К сожалению, нет. Экономическая наука мало влияет на хозяйственную практику, зачастую теория плетется в хвосте. Вспомним, к примеру, одно очень важное положение Программы нашей партии: «Достижение в интересах общества наибольших результатов при наименьших затратах – таков непреложный закон хозяйственного строительства». Сущность этого закона красной нитью проходит через все учебники и учебные пособия. Но это, так сказать, теория. А на практике? В жизни получается так: чем экономнее предприятия ведут производство, тем хуже согласно действующим оценочным показателям они работают. Разве это нормально?

По расчетам экономистов, промышленность может полгода работать на материальных ресурсах, которые скопились на складах… Здесь возникает вопрос: в чем дело? То ли эти ресурсы попали не по адресу и находятся не там, где надо, то ли созданы не те материальные ценности, которые нужны сегодня? С одной стороны, большое скопление запасов, а с другой – немало простоев предприятий из-за нехватки сырья.

Возьмем другую проблему. Дефицит запасных частей. Сколько уже исписано бумаги по этому поводу. По данным, которыми мы располагаем, до четверти автомобилей ежедневно не выходят на линию из-за отсутствия запчастей. На селе простаивает огромное количество тракторов. Обостряется снабжение запчастями нефтяного оборудования, полиграфических машин… Словом, деталей и узлов, которые быстро изнашиваются и которые надо всегда иметь под руками, повсюду недостает. Спрашивается: почему? Ответ на этот вопрос тоже хотелось бы от вас услышать…

Венидиктов ставил все новые и новые почему. Чувствовалось, что к выступлению готовился основательно. Он задавал вопросы аудитории, чтобы зажечь ее, подать пример партийного, принципиального подхода к наболевшим проблемам экономики.

– Весьма неважно идут дела в капитальном строительстве. Здесь сроки сдачи объектов затягиваются. Непомерно выросло число незавершенных сооружений. Вместо запланированного сокращения «незавершенки» ее объемы год от года продолжают нарастать. Почему это происходит? Почему меры, которые принимаются, не дают должного эффекта? Актуальнейшая проблема…

Не оставил без анализа Венидиктов и непроизводственную сферу:

– С ростом производительных сил появились возможности для расширения непроизводственной сферы. В сороковом году, например, восемьдесят восемь и три десятых процента деятельного населения было занято в сфере производства и лишь одиннадцать и семь десятых процента – вне ее. Ныне удельный вес занятых в сфере услуг почти удвоился. Но вот отдача обслуживающих отраслей оставляет желать много лучшего. Почему?

Не принесла должного эффекта реорганизация управления промышленностью и строительством, в ходе которой вместо отраслевых министерств созданы территориальные совнархозы. Главная цель этой революционной меры – полнее использовать преимущества социализма. В семилетием плане, принятом на Двадцать первом съезде партии, поставлена задача добиться улучшения всех качественных показателей, особенно снижения себестоимости и повышения качества продукции. Как она выполняется? Прямо скажем – не совсем успешно. Тревожит повышение материалоемкости продукции и рост производственных затрат. Заметно расширяется число убыточных изделий и предприятий, снижается фондоотдача. Теряются миллиарды дополнительных рублей, отвлеченных из национального дохода, которые мы могли бы использовать с гораздо большей выгодой…

И последний момент, – Венидиктов глянул на большие часы, вмонтированные в стену зала. – Все вы знаете, что ориентиром для нас с вами служит четкая, научно обоснованная экономическая политика партии и государства. Но в реализации этой политики есть пока немало шероховатостей. На пути от центральных ведомств к совнархозам и особенно к производственным и научным коллективам, мне кажется, нет должной обратной связи. Между верхним и нижними «этажами» «приводные ремни», «рычаги» где-то не срабатывают, пробуксовывают. Видимо, нет должной увязки между научной разработкой экономической политики и ее воплощением в практику. Несовпадение интересов общества и коллективов мешает применению «непреложного закона» социалистического хозяйствования. Потому и разговор на нашей встрече должен идти главным образом вокруг того, как лучше управлять социалистическим производством, как более достоверно оценивать работу коллективов, справедливее поощрять людей материально и морально.

Предоставляю слово кандидату экономических наук Кузнецову, автору брошюры «О роли рынка при социализме». Она, как вы помните, вызвала много споров. Пожалуйста, Генрих Яковлевич…

Молодой мужчина пружинисто взошел по ступенькам. Держался он уверенно и непринужденно.

– Мое выступление несколько облегчается тем, что, как уже здесь сказал уважаемый председатель, недавно вышла моя брошюра, в которой я рассматриваю ряд принципиальных вопросов дальнейшего улучшения нашего хозяйственного механизма. Вокруг брошюры разгорелись споры. Высказывались разные точки зрения.

Кузнецов зачитал несколько благосклонных откликов именитых ученых.

– Были, разумеется, и критические замечания, многие из них я учту в будущей работе.

А теперь перейду к вопросам, которых я хотел бы коснуться отдельно. Первый. Это вопрос о товарном производстве… Вы знаете, что некоторые экономисты пытаются доказать, что у нас нет товарного производства и закон стоимости не действует. Считаю эти взгляды ненаучными. Они отражают прошлое, когда наша наука топталась на месте. По моему убеждению, подлинное развитие экономической науки началось лишь в последние годы. И на нашу с вами долю выпала нелегкая задача создать настоящую науку о социалистическом хозяйствовании! Почему я говорю «настоящую»? Да потому, что в управлении главенствуют внеэкономические методы управления и наука оказалась не подготовленной к решению многих практических задач. Думаю, что с этим положением сложно спорить.

Венидиктов полуобернулся к Васильеву и тихо шепнул:

– Ну как, принимаешь такого сторонника товарного производства в свои ряды? Ведь противник-то у вас общий, – он хитро покосился на Царева, который с недовольной миной слушал выступающего.

– Поживем – увидим… – уклончиво ответил Васильев.

Что ж предлагал Кузнецов для создания настоящей науки о хозяйствовании? Он утверждал, что прибыль должна стать главным экономическим показателем работы социалистических предприятий. Более того, по его мнению, прибыль может быть целью производства и при социализме…

Критикуя действующие измерители производительности труда, Кузнецов предложил определять и этот показатель прибылью, она, дескать, служит наиболее объективным измерителем. Через нее же он предлагал устанавливать и пропорции развития социалистического производства. Получалось: прибыль посредством цен должна регулировать производство.

– К сожалению, в нашей экономической науке до сих пор в ходу такое утверждение: мол, закон стоимости в условиях социализма не является регулятором производства. Это предрассудок! – возмущался Кузнецов. – Цены должны колебаться под воздействием спроса, с одной стороны, и предложения – с другой. При дефиците какой-либо продукции, например текстильной, цены на нее должны расти, а соответственно должна возрастать и прибыль отрасли. Обратную картину мы наблюдали бы в условиях перепроизводства.

Наличие диспропорций в социалистической экономике Генрих Яковлевич объяснил отсутствием возможности свободного переливания капиталовложений из одной отрасли в другую, из одного предприятия в другое. По его мнению, нужен своеобразный регулятор, который бы автоматически то тут, то там открывал клапан и выпускал излишние средства, одновременно направлял их туда, где в данный момент можно получить наивысшую прибыль.

Кузнецов говорил напористо, хорошо поставленным голосом. Чувствовалось, что он умеет держать внимание аудитории и производить благоприятное впечатление.

– Все сейчас признают, что нынешние оценочные показатели деятельности производственных коллективов стали непригодными, ибо отражают работу предприятий как в кривом зеркале. Я, по крайней мере, не встретил ни одного серьезного выступления в их защиту. Возникает вопрос: какие же новые показатели должны прийти на смену, обрести законную силу?

Думаю, что те товарищи, которые не могут признать главенствующую роль показателя прибыли, попросту заблуждаются. Ведь основной упор критики делают на то, что, дескать, ни один из показателей не может быть главным. Они ратуют за систему неких равноценных показателей. Такое предложение я решительно отвергаю! Давно подмечено, что у семи нянек дитя без глазу. И это, пожалуй, является основной причиной нынешних срывов в экономике. Формально мы живем без основного показателя. У нас есть система показателей. Она-то и привела к тому, что эффективность производства не повышается, а на многих предприятиях даже ухудшается. Вот что значит не принимать прибыль за главный показатель! Примеров того, как непочтение к прибыли приводит к отрицательным последствиям, сколько угодно. Назову лишь фельетон Филиппова «Тайна пропавшего города», опубликованный в газете «Ленинское знамя». Если кто из вас не читал, советую прочесть. Главный бухгалтер совнархоза рассказывает, что у них две тысячи пятьсот изделий убыточны – начиная от чугуна и стального литья, кончая пряжей и тканями. Переведя эти убытки в квартиры, жилые дома и кварталы, которых так остро не хватает тем же самым предприятиям, бухгалтерия вычислила потерянный город на сто тысяч человек – это за один год и только по одному экономическому району! Сколько же мы теряем таких городов ежегодно?!

Кузнецов покинул трибуну под аплодисменты, но Васильев заметил в зале и много скептических улыбок.

•

– Выступает кандидат экономических наук, заместитель главного редактора журнала «Народное хозяйство» Егоров, – объявил председатель.

Егоров окинул быстрым взглядом зал, как бы призывая коллег в единомышленники.

– Хотел бы начать разговор о противоречиях в экономике социалистического общества. Раньше, вы знаете, мы их не признавали. Их называли недостатками. У меня в свое время на этой почве были серьезные трения с научным руководителем. Он все внушал мне: выбросьте из головы слово «противоречия», забудьте его. Нет и быть не может такого при социализме! Есть лишь отдельные недостатки, но они устраняются в процессе практической деятельности.

Аудитория оживилась: начало выступления нового оратора, судя по всему, понравилось всем.

– Что же это за противоречия? Прежде всего хочу сказать о противоречии между стоимостью и потребительной стоимостью. – Егоров достал из кармана пиджака журнальные гранки. – Не секрет, что предприятия всячески стремятся выпускать продукцию подороже, и, увы, они часто этого добиваются. Пути к достижению этой, с позволения сказать, коммерческой цели самые разнообразные. Наиболее распространен такой – замена старых изделий новыми, более дорогими. Покупатель в проигрыше, коллектив – на коне: план есть, а с ним, значит, и премии, и почет. Те же предприятия, которые снижают материальные и трудовые затраты, оказываются в числе отстающих, лишаются поощрений. На эту тему в редакцию журнала приходит немало материалов и писем. Перескажу вам содержание лишь некоторых из них.

На Восточном заводе тракторного электрооборудования освоили новый генератор «Г-306». Он на два килограмма легче и на треть дешевле ранее выпускавшегося. В результате государство получило более двенадцати, миллионов рублей экономии. Но завод «сел» по всем экономическим показателям. Коллектив оказался в исключительно трудном положении. Его взяла под защиту печать. Но и после этого план в рублях был уменьшен не настолько, чтобы полностью компенсировать сокращение вала от удешевления генератора, а лишь частично.

Недавно мы опубликовали заметку «Не на песке построено». В ней речь идет о том, что стекольные заводы Сибири завозят песок, необходимый для производства стекла, с берегов Волги. А вместе с тем между Торском и Суржанском залегает третья часть всех запасов такого сырья, имеющегося в стране. Может, об этих близлежащих песках стекольщики и не подозревают? «Нет, что вы, – удивляются работники Восточного научно-исследовательского института геологии, геофизики и минерального сырья. – Эти пески обнаружены более двадцати лет назад. К тому же они еще и очень удобно расположены – вдоль железной дороги. Пески эти прилегают… к проходной Суржанского стекольного завода. Но завод завозит песок с Волги». Почему такое стало возможным? Да все очень просто. Начни завод использовать местный песок, тонна его обойдется всего лишь в четыре рубля, а тонна песочка, поставленного с берегов великой реки, обходится более чем в десять рублей. Таким образом, если ему перейти на местное сырье, объем выпуска продукции в рублях резко сократится. А уж отсюда и все вытекающие отрицательные последствия, которые незамедлительно свалятся на предприятие, на его коллектив.

Егоров приводил случаи один любопытнее другого – видно, немало писем о наболевшем прислали читатели журнала.

– А вот письмо в редакцию начальника технического отдела Юровского из Гомеля. Послушайте: «Машины для литья под давлением за последние десять лет вздорожали в два с лишним раза, а производительность их не только не повысилась, но даже снизилась. Выпускавшиеся в прошлом десятилетии машины модели 515 более производительны, чем выпускаемые сейчас машины того же типоразмера модели 71107. Цена старой машины 9 тысяч рублей, новой – 18 тысяч рублей. Аналогичная картина наблюдается с агрегатными станками, прессами многих моделей». «Наше предприятие, – сообщает мастер Коровинского комбината, – оснащается ткацкими пневморапирными станками. Сейчас поступает последняя модель АТПР-100-2. Этот станок тяжелее своего собрата АТПР-100 на 440 кг, а чтобы его обслуживать, рост ткача должен быть баскетбольным. Естественно, станок стал намного дороже».

Южный компрессорный завод заменил чугунные кольца на капроновые. Металлические служили три тысячи часов, капроновые стали выдерживать тринадцать тысяч. Прежнее кольцо стоило два рубля двадцать копеек, новое – всего-навсего двадцать семь копеек. Завод таких колец выпускал полмиллиона в год. И на каждом из них экономилось около двух рублей плюс четырехкратное увеличение долговечности. Общество получило огромную экономию! Но что от этого имел сам завод? Сэкономил два рубля на кольце – потерял миллион рублей вала! Вот на этот-то миллион и недовыполнило план предприятие. Руководство обратилось в вышестоящую организацию с просьбой уменьшить на эту сумму план объема валовой продукции. Им не только отказали, но еще и отчитали: мол, своей самодеятельностью завод может сорвать выполнение программы управления в целом, и уж если сами, мол, снижали стоимость детали, то сами и выкручивайтесь.

К чему ведет эта погоня за рублем? Стоит лишь проследить заголовки в газетных и журнальных статьях на эту злободневную тему, и все станет ясно: «Терка в дефиците», «Дефицитная прищепка», «Невесомая табуретка», «Пуговица в опале», «Неуловимая конфорка» и так далее. Предприятиям невыгодно производить вещи мелкие, дешевые, хотя без них просто-напросто не обойдешься в быту, они нужны буквально каждой семье. Но сделай на них ставку – прогоришь с планом в рублях. Вот и получается: общество стремится удовлетворить материальные и культурные потребности населения с наименьшими затратами, производственные же коллективы заинтересованы в обратном – в увеличении этих затрат.

О чем говорят примеры и факты, которые я привел? Если прибегнуть к научной терминологии, они свидетельствуют о противоречии между общественными и коллективными интересами. А ведь мы знаем, что общественные, коллективные и личные интересы при социализме должны совпадать. Верно я говорю?

– Совершенно верно! – поддержали в зале.

– При социализме нет антагонистических противоречий, потому что в нашем обществе нет эксплуатации, нет классов, интересы которых противостояли бы друг другу. Но в то же время, как мы убедились, экономические противоречия существуют…

В заключение несколько слов о предыдущем выступлении. Я внимательно прочитал брошюру Генриха Яковлевича. Скажу прямо: у меня она вызывает недоумение. Если претворить те идеи, которые высказывает автор, в жизнь, то централизованное планирование, по существу, исчезнет. На словах Кузнецов ратует за укрепление планирования, а предлагаемый им механизм явно настроен на стихийное развитие экономики. Но не может же быть планово-стихийного развития производства! Оно может быть или стихийным, или планомерным… В брошюре много говорится о сочетании рынка и плана. Но это опять-таки несоотносимые категории. Рынок как сфера обращения может быть и стихийным, и плановым. У нас он является составной частью плана, который не сочетать надо, а выполнять! Понятию «план» противостоит стихийность. В общем, мне кажется, идея Кузнецова – одно из модных течений в экономике, претендующих на новаторство. Но я не нахожу в ней ничего новаторского…

Усевшись на свое место, чуть успокоившись, Егоров выжидательно посмотрел на Ирину, явно ожидая комплимента.

– Здорово выступил, тебя слушали как завороженные, – похвалила она. – Вот и мне бы так…

Лаврентьева замолчала и проводила взглядом до самой трибуны нового выступающего.

•

Председательствующий представил ученым аспиранта – Ивана Дмитриевича Петрова. Ему, пожалуй, не было и тридцати. Держался он на трибуне уверенно, хотя было заметно, что он волнуется.

Вслед за Егоровым он признал, что противоречия между общественными и коллективными интересами – факт неоспоримый, и сразу перешел к критике тех, кто утверждает, будто при социализме производственные отношения находятся в полном соответствии с состоянием производительных сил:

– Практика показывает, что к полному соответствию этих двух сторон способа производства можно лишь стремиться, – заявил он под одобрительный шумок зала. – Достигнуть идеального соответствия попросту невозможно. В век технической революции развитие производительных сил и количественно, и качественно заметно ускоряется. Отсюда и ряд противоречий, которые могут и должны устраняться в процессе постоянного совершенствования производственных отношений.

В своих утверждениях молодой ученый опирался на высказывания основоположников марксизма-ленинизма.

– Вспомним, – горячо и эмоционально продолжал Петров, – что у Карла Маркса и Владимира Ильича Ленина речь идет просто о «законе соответствия…». Затем появились сталинские дополнения «о полном» и «обязательном» соответствии. Я думаю, что от этих дополнений целесообразно отказаться и внести в связи с этим необходимые уточнения в учебные программы и учебники. Я убежден, что это будет содействовать активной разработке научно обоснованных методов хозяйствования с учетом объективных экономических законов. Вы знаете восточную поговорку: хоть тысячу раз повтори слово «халва», во рту слаще не станет. К чему я это говорю? А к тому, что многие противоречия – мы к ним постепенно привыкаем и считаем уже нормальными, – даже если мы к ним привыкли окончательно, все равно от этого не перестают быть противоречиями. В этой связи мне вспомнился один знакомый, который, будучи аспирантом, сформулировал вопросы, на которые необходимо найти ответы в процессе подготовки диссертации. Этот вопросник, висевший у него над письменным столом, друзья окрестили «поминальником».

Оратор повернулся в сторону президиума, подумал: «Как бы Васильев не возмутился…» Однако тот увлеченно шептался с соседом, и Петров продолжал:

– Соль вопросов «поминальника» сводилась к следующему: почему удорожание продукции выгодно предприятиям, а удешевление ухудшает экономическое положение? В дополнение к тому «поминальнику» мне хотелось бы назвать несколько «почему», хорошо известных любому из вас:

· Почему на вас косо посмотрят, долго и плохо будут обслуживать в ресторане, если вы не закажете спиртного?

· Почему в парикмахерской, после того как вас подстригут, очень торопятся освежить жидкостью, порой подозрительной свежести?

· Почему наша активная работа по борьбе с алкоголизмом пока еще не дает желаемых результатов?

· Почему в столовых и ресторанах довольно редко встречаются дешевые овощные блюда?

· Почему весной батареи в квартире настолько горячие, что приходится открывать не только форточку, но и окна, а холодной осенью батареи ледяные?

· Почему в булочных вы часто не находите разрезанных буханок и вам приходится покупать целую, большая часть которой попадает затем в мусоропровод?

Все эти «почему», на мой взгляд, имеют объективные причины. Если мы будем объяснять подобные явления несознательностью отдельных работников и стремиться исправить дело с помощью воспитательных мер, то, значит, «диагноз» окажется неточным и лечение не даст желаемого результата. Болезнь загоним внутрь, и, естественно, она станет хронической. А впрочем, некоторые «почему» уже давно стали как бородавки, к которым человек до того привыкает, что и замечать-то перестает. Хотя и отрицать в этом деле несознательность некоторых работников и важную роль организационно-воспитательной работы также значило бы допустить серьезную ошибку. Но если исключение становится правилом, а правило – исключением, то здесь налицо противоречие, игнорирование объективных условий…

Егоров наклонился к Ирине и вполголоса сказал:

– Молодец, Иван, как выступает! А вчера божился, что поджилки трясутся. Но смотри, как собрался! Как все четко излагает! Вот умница.

Ирина согласно кивнула.

– Пока трибуна в моем распоряжении, – начал тем временем Петров «раскручивать» новую мысль, – я хочу выразить свое отношение к «герою нашего времени». Я имею в виду того оратора, который нынче слывет, пожалуй, самым модным экономистом. Так вот: если пойти по пути, который он предлагает, то количество «почему» возрастет настолько, что постепенно из исключения они действительно превратятся в правило. По моему убеждению, причины многих болезней кроются в несовершенстве показателей планирования и оценки работы предприятий и организаций. Все несуразности отсюда! – рубанул воздух ладонью Петров. – Возьмем практику установления заданий от достигнутого уровня. Мне в этом видится сходство со снежным комом. Что ж, если я сегодня скатал из снега холм, то завтра от меня потребуют гору? А если снега не будет столько, сколько вчера? А если ударит оттепель?.. Конечно, достигнутый уровень игнорировать нельзя, но учитывать его надо не формально, автоматически, а с учетом реальных условий. Иначе неизбежны перекосы и просчеты в планировании, как неизбежны и отрицательные их последствия.

Время поджимает, и я не могу, естественно, ответить на все «почему», но для наглядности давайте рассмотрим хотя бы некоторые вопросы. Как, например, оценивается работа ресторана или столовой? Главный показатель – выручка в рублях: чем больше они заполучили денег по сравнению с предыдущим периодом, тем лучше! Каким путем им удается получить прирост? Это уже другой вопрос. Здесь вступает в силу принцип: победителей не судят. Поэтому и рестораны, и столовые все внимание направляют на выручку, на выполнение плана товарооборота. Еще бы! От этого зависит и рост производительности труда, и, естественно, зарплата.

Присмотритесь внимательнее… На рынках и в других бойких местах как грибы растут киоски, лотки и палатки от столовых и ресторанов, в которых продаются полуфабрикаты с наценкой. Хорошо это или плохо? В принципе, хорошо, когда б торговали пирожками, пончиками и другими собственными изделиями и полуфабрикатами. Но, к сожалению, сплошь и рядом эти ларьки торгуют не своей продукцией, а полуфабрикатами и продуктами, что предназначены для приготовления блюд в столовых и ресторанах. Почему? Да потому что гораздо проще получить готовые полуфабрикаты и не возиться с ними на кухне, а продать их на улице с лотка и иметь оборот.

Запомнился совет одного экономиста. Он рекомендовал для повышения рентабельности столовых вообще не открывать их двери.

В зале раздался дружный смех.

Улыбнулся и сам оратор:

– Так вот, он предлагал все полуфабрикаты, особенно мясные, благо на них спрос возрастает, получать и продавать с лотка: никаких тебе затрат на обслуживание в столовой, на приготовление пищи, на уборку помещения. Можно держать при столовой одного-двух продавцов – и все. Вот тогда-то, как это ни смешно и ни больно, общепит добьется высочайшей рентабельности и эффективности работы. Конечно, экономист предлагал это с иронией, но нет ли в ней доли истины?

Возьмем, например, самое ходовое блюдо – котлеты. Они бывают мясные и овощные. Трудовые затраты на них одинаковы, а стоимость мясных котлет в два-три раза дороже. Стоимость морковных и капустных котлет далеко не всегда покрывает расходы на зарплату. Поэтому они приносят общепитовцам немалые убытки, а мясные – солидную прибыль. Подобная картина происходит с овощными и мясными рагу. Цена многих пирожков на две-три копейки ниже их себестоимости…

Надо ли объяснять, почему пирожков вообще, а с капустой в особенности, овощных котлет и других дешевых изделий в кулинарных магазинах днем с огнем не сыщешь? По той же причине овощные и фруктовые блюда – приятное, но редкое исключение в заведениях общепита.

Таким образом, противоречие между интересами работников общепита и посетителями очевидно…

Или: почему борьба с алкоголизмом не дает желаемых результатов? Одна из причин в том, что выручка от спиртного существенно влияет на выполнение плана товарооборота. А от него, как известно, зависят и рост выручки, и премии, и моральные поощрения торговых работников. Если подходить к проблеме разумно, то давно бы надо исключить выручку от алкогольных напитков из плана товарооборота.

– Вы знаете, какой доход приносит эта статья? – наперебой спросили несколько голосов.

– Я прекрасно знаю о доходе по этой статье и крайне удивлен вопросом, прозвучавшим именно в нашей аудитории. Разговорами о бюджете, когда речь заходит о спиртном, прикрываются те, кто толком не разбирается в экономических законах.

Есть другие пути пополнить бюджет. Давайте прикинем. Если мы доведем незавершенное производство в строительстве до норматива, я подчеркиваю – научно обоснованного норматива, и в пределах намеченного повысим фондоотдачу, то казна получит столько дополнительных средств, что они с лихвой возместят тот самый доход от продажи «горькой». Да ведь и сухой закон вводить никто не предлагает. Значит, речь идет лишь о частичном возмещении «горького» дохода. Но самое главное, самое важное в этой проблеме то, что нельзя измерить никакими миллиардами рублей, – это моральная сторона. Исключительно важное социально-экономическое значение ее переоценить невозможно. Вспомним отношение Ленина к ней. В заключительном слове по докладу на Всероссийской конференции РКП(б), которая проходила 26 – 28 мая 1921 года и обсуждала вопрос о продовольственном налоге, Владимир Ильич сказал: «Я думаю, что в отличие от капиталистических стран, которые пускают в ход такие вещи, как водку и прочий дурман, мы этого не допустим, потому что, как бы они ни были выгодны для торговли, но они поведут нас назад к капитализму, а не вперед к коммунизму…»

Угроза возврата к капитализму ныне ликвидирована. В материалах Двадцать второго съезда партии записано, что социализм в СССР «победил не только полностью, но и окончательно». Однако и в этих условиях вред от спиртного, к сожалению, достаточно велик. Пагубная привычка безвольных людей ущербно сказывается в экономике, в быту, на воспитании нового поколения…

Но особенно нетерпимой мне представляется погоня за валом и оборотом в рублях, когда речь заходит о хлебе. Вы знаете, что цена на хлеб у нас самая низкая в мире. Спрос на него давно и полностью удовлетворяется. По мере роста благосостояния стол советских людей становится все богаче и разнообразнее. Появляется больше высококалорийных продуктов, а это ведет к снижению потребления хлеба на душу населения. Если в 1940 году в среднем на человека приходилось сто девяносто пять килограммов хлебопродуктов в год, то сейчас – сто пятьдесят пять. Однако выпуск хлеба, так же как металла и цемента, потребность в которых растет, неизменно планируется от достигнутого уровня в рублях.

Передо мной – итоги работы десяти хлебных комбинатов разных городов страны. На каждом из этих предприятий вал вырос, а выпуск хлеба в тоннах снизился. Как это возможно, спросите вы, ведь цена на хлеб не меняется и ее никто не имеет права повышать? Удивиться можно. Именно этот парадокс и заинтриговал меня в свое время. Я решил заглянуть «вовнутрь» хлебной кухни, выяснить, как же удается такое. Вот что открылось на Щербаковском комбинате.

Петров взял со стола лист ватмана с диаграммой и, держа в широко разведенных руках, стал пояснять:

– Смотрите, объем валовой продукции за пятилетку увеличился на двенадцать процентов. Производительность труда с учетом уменьшения численности работников повысилась на восемнадцать процентов. Выпуск хлебобулочных изделий в тоннах сократился на девятнадцать процентов. Средняя же цена одной тонны изделий поднялась на двенадцать процентов. Это удалось благодаря замене одних видов булочек другими, естественно, более дорогими. А почему они становятся дороже? Да потому, что булочки все больше насыщают дорогой начинкой: орехами, медом, изюмом, жирами и прочим и прочим. Особенно обильные «урожаи» вала собирают комбинаты благодаря освоению новых видов кондитерских изделий, – ведь тут кроме тех деликатесов, что я назвал, учитывается и коньяк, который, кстати, нередко идет на опохмелку кулинаров. И наконец, часть муки превращают в оладьевую и реализуют ее уже как продукцию собственного производства.

Петров свернул лист, положил обратно на стол, продолжил:

– Хочу обратить ваше внимание и на такую сторону хлебной эпопеи. Основную массу хлеба выпекают килограммовыми и восьмисотграммовыми буханками. При нынешнем планировании, когда объем в рублях все время растет, а трудоемкость изделий в расчет не принимается, выпускать буханки мелкой расфасовки накладно.

Если учесть расходы, начиная от пахоты земли до прилавка хлебного магазина, то экономия каждого процента хлебопродуктов дает обществу десятки миллионов рублей. Поэтому потери производителей и продавцов хлеба, связанные с его экономией, выглядят копеечными монетами на фоне сторублевых купюр, получаемых обществом от такой экономии. Но эта огромная выгода находится за пределами интересов пекарей и торговцев. Здесь начинает действовать принцип: свой рубль дороже «чужого» миллиона. Поэтому на проблему дефицитных баранок и диетических изделий иногда полезно взглянуть и с позиций пекаря…

– Но ведь потребитель в первую очередь должен смотреть на прилавок с позиций потребителя… Не приспосабливаться же ему под интересы пекаря или торговца?! – не понравилась кому-то обтекаемость последней мысли Петрова.

– Это хорошо, что нас возмущает зависимость от хлебопеков, – улыбнулся оратор. – Если смотреть шире на проблему узкого ассортимента низкокалорийных хлебобулочных изделий, овощных и фруктовых блюд и полуфабрикатов, то она уж и не такая безобидная. Не боясь высокопарных слов, скажу прямо: недостаток невыгодных для пищевиков изделий на нашем столе ослабляет мощь производительных сил… Да, да, не улыбайтесь, пожалуйста. Я вижу, иные подумали: «Это уж, мол, слишком».

– А какая связь между булками и производительными силами? – иронически спросил кто-то из зала.

– Главная производительная сила общества – человек. Так ведь? – спокойно продолжал Петров. – Так вот: нехватка изделий, о которых я говорил, ведет к тому, что у многих людей появляется лишний вес, что снижает их производительность труда. В Кавказске меня познакомили с весьма любопытными данными. Число отдыхающих с лишним весом в возрасте от сорока и более лет увеличилось по сравнению с довоенным периодом почти в четыре раза! И в девять раз больше стало среди них курортников, превысивших норму на десять и более килограммов…

– А нет ли у вас такой статистики до сорока лет? – поинтересовалась женщина из президиума.

– До сорока лет отдыхают не в санаториях кавказских минеральных вод, а на море. И пьют не нарзан… – шуткой ответил председатель вместо Петрова.

– До войны в санаториях заботились о повышении веса многих отдыхающих, а теперь – об отвесах. Да, да, об отвесах, – повысил интонацию Петров. – И учет такой ведут. В прошлом году в Кавказске отдыхающие оставили девятьсот тонн. В среднем получается по восемьсот шестьдесят граммов на человека. Ближайшая задача – удвоить отвесы! Хорошо бы помогло этому увеличение выпуска низкокалорийных хлебобулочных и кондитерских изделий, овощных блюд, соков, компотов, томатов, то есть всего того, от чего ныне пищевики отмахиваются как черт от ладана…

– Простите, Иван Дмитриевич, что прерываю, – поднял вверх карандаш председатель. – Ваше время, увы, истекло, но говорите вы очень интересно, и нам хотелось бы услышать хотя бы в общей форме ваши рекомендации по устранению «хлебного» противоречия.

– Я, конечно, размышлял об этом… – продолжал Петров. – По-моему, не надо планировать рост производства и продажи хлеба. Премии продавцам платить не за увеличение оборота, а за строгое соблюдение утвержденного ассортимента. Считаю, что работу хлебных комбинатов стоит оценивать в зависимости от того, как они выполняют заказы торговли по количеству и по ассортименту. Что касается фонда зарплаты и производительности труда, то их следует определять по трудоемкости выпущенной продукции. Думаю, что эти меры сведут на нет «хлебные» противоречия…

И в заключение, товарищ председатель, несколько слов по поводу вашего вопроса: почему большие вложения в непроизводственную сферу пока не дают желаемого результата? На мой взгляд, основная причина в том, что господствующий в сфере производства рублевый вал здесь копируется в худшем виде. От невыгодных услуг предприятия быта отказываются под самыми благовидными предлогами, а зачастую предлагают заказчику неприемлемые сроки исполнения. Осенью мне потребовалось погладить пальто. Я объехал десятка два мастерских – и всюду один ответ: «Не принимаем!» А ведь еще недавно это делалось в любом ателье. Тогда я поехал в управление бытового обслуживания и спросил: почему мне отказывают? Там ответили, что ателье специализированное и оно не занимается глаженьем. «И кто же теперь должен гладить?» – спросил я. Называют ателье на Ленинском проспекте. Но я и там был. Слышу: они не имели права отказать, мы сейчас позвоним, отругаем их… После звонка у меня, что называется, со скрипом взяли пальто сроком… на восемь дней. Видимо, все же надеялись – откажусь. Ведь холода начались.

Еще пример из непроизводственной сферы. Во время сбора материала для диссертации в Северокавказске в воскресный день пошел прогуляться и у Красных камней решил сфотографироваться. Фотограф сначала сфотографировал две пары и меня, а затем всем начал выписывать квитанции. При этом выяснилось, что размер снимков только восемнадцать на двадцать четыре и количество их шесть штук.

– Сделайте, пожалуйста, нам девять на двенадцать, – попросили впереди стоящие юноша и девушка.

– У нас это не принято, – коротко ответил фотограф.

– Но ведь восемнадцать на двадцать четыре не войдет даже в конверт…

Когда я получил фото, невольно подумал: для удовлетворения моей потребности достаточно было трех снимков размером девять на двенадцать. Для этого потребовалось бы фотобумаги в двенадцать раз меньше.

Что кроется за этими фактами? Почему пальто невыгодно гладить? Копеечная работа! Именно в этом и кроются ответы на многие ваши, Сергей Илларионович, «почему». Вот если бы вы попутно с глажкой заказали пришить к пальто воротник подороже! Тогда бы милости просим! Почему невыгодно делать маленькие снимки и небольшим количеством? Потому что одинаковое количество трудовых затрат давало бы в десять раз меньше рублей для плана. Иначе говоря, все негативные моменты погони за планом в рублях в непроизводственной сфере проявляются еще острее и нагляднее для каждого потребителя услуг. О какой эффективности может идти речь, если возрастающие объемы плана в рублях от достигнутого уровня толкают на расточительство материальных ресурсов.

Благодарю за внимание!

– Молодец! – отозвались несколько человек, когда Петров шел на свое место.

С молотка!

– Товарищи, – поднялся председательствующий, – Владимир Михайлович Бельский прислал уже вторую записку. Просит дать ему слово вне очереди…

– Да. Я прошу поскорее дать мне слово… – тоже поднялся со стула Бельский – кругленький, среднего роста человек с глубокой пролысиной на голове, с узкими глазками-щелочками за массивными очками в роговой оправе. Весь он был какой-то воздушный, легкий и подвижный; многие коллеги часто подтрунивали над ним, называя его не Бельским, а Беленьким – это, мол, больше подходит к его облику.

– Нет возражающих? Ну что ж, прошу… Послушаем, товарищи, профессора Бельского. Да, кстати, пользуясь случаем, я хочу поздравить вас, Владимир Михайлович, с успешной защитой докторской диссертации.

Аплодисментов не последовало. Многие переглянулись, зашептались. Егоров наклонился к Ирине:

– Я его всегда считал доктором, он ведь давно профессор!

– А чего здесь удивительного? Он – один из тех, кого мы в обиходе называем «яловыми» или «юбилейными»…

Венидиктов, поняв реакцию зала, спросил Бельского, который стоял уже за трибуной:

– Сколько же вы, Владимир Михайлович, были профессором без докторской степени?

– Почти тринадцать лет… – ответил он, немного смутившись.

– Период, скажу я вам, – врастяжку произнес Венидиктов. – Пожалуй, вы побили все рекорды, если не считать тех профессоров, которые даже не ставят перед собой цели «разродиться» докторской… Но у вас-то, по-моему, давно были возможности стать доктором.

– Когда уходил из вашего института в заочный, рассчитывал, что прибавится свободного времени. Но ведь не зря говорят: хорошо там, где нас нет. Столько навалилось заданий и поручений, потом пошли неурядицы на кафедре… Работу долго не удавалось завершить, хотя в основном она давно была готова. – Он чуть помедлил и улыбнулся: – Благодарю вас за поздравление… Столь позднее, к сожалению.

Венидиктов кивнул головой и объявил:

– Итак, слово среднему ученому Бельскому Владимиру Михайловичу.

– То есть… – растерялся Бельский. – Это в каком же смысле?

– Ну, во-первых, вы сейчас уже не кандидат и, пока не состоялось решение Высшей аттестационной комиссии, – еще не доктор. А во-вторых, за сорок лет, насколько я знаю, вам уже давненько перевалило, а к шестидесятилетнему рубежу вы еще не добрались. Поэтому и молодым вас можно назвать с большой натяжкой, а в старики еще рано записываться. Так что куда ни кинь – кругом середина!..

Шутка пришлась по душе ученым. Они захлопали в ладоши.

– А я уж подумал – в другом смысле…

– Вы, видимо, подумали, средний – значит не выдающийся. Да, подозревать вас, Владимир Михайлович, в скромности, право же, грешно.

– Что поделаешь, дорогой Сергей Илларионович, сам себя не похвалишь, другие могут и не догадаться. Как говорят французы, селяви… Я почему так настойчиво просил слова-то? Мне показалось уместным высказать свои соображения именно сейчас, после только что выступивших ораторов. Мне совершенно не понравилось, что такие приятные молодые люди как-то уж очень просто, с маху, отвергли серьезные предложения, сделанные Генрихом Яковлевичем Кузнецовым. Егоров даже заявил, что эти предложения отрицают централизованное планирование. Такими фразами, простите, нельзя разбрасываться… Если вы и считаете, что Кузнецов игнорирует централизованное планирование, то объясните, почему это происходит?

Вновь послышался голос Венидиктова:

– Уважаемый Владимир Михайлович! Не могу не вмешаться, уж извините. Думаю, мы уйдем в сторону, если будем здесь обсуждать брошюру Генриха Яковлевича. Наша встреча нацелена на более широкий круг вопросов.

– Согласен с вами, Сергей Илларионович. Действительно, это не обсуждение предложений Кузнецова. Можно, конечно, обойти вниманием его брошюру. Однако позвольте мне закончить мысль: его рассуждения о рынке в социалистическом обществе я считаю смелыми, глубокими, новаторскими! Просто так отмахнуться от предложений молодого ученого было бы непростительной ошибкой. Они, поверьте, я не преувеличиваю, еще послужат серьезным вкладом в развитие теории и практики социалистического хозяйствования.

Здесь приводилось немало курьезных примеров из практики. Говорилось о противоречиях при социализме: да, как ни печально, интересы отдельных коллективов и общества в целом не всегда совпадают. Вместе с тем, признать эти противоречия – это лишь продвинуться на полшага вперед! – набирал «ораторские обороты» Бельский. – Главное – устранять эти противоречия! А как их устранять? Никто, к сожалению, кроме Кузнецова, не предложил кардинальных средств…

Такое заявление кое-кому показалось неэтичным. Зал загудел:

– Что это за средства такие?!

– Они указаны в брошюре Кузнецова, а также в работах других авторов, которые предлагают сделать прибыль главным показателем! – воскликнул Бельский. – Походя отвергать эти предложения нельзя! Слишком дорого нам обходится невнимание к показателю прибыли. Здесь упоминался фельетон «Тайна пропавшего города». Разве он не подтверждает правоту Кузнецова? Убытки только одного экономического района привели к потере целого города – такова цена игнорирования прибыли. Могу вам напомнить о фельетоне «Премия под занавес». В нем рассказывалось, как прекрасные ткани, предназначенные для женского платья, пустили на занавески ради премии. Такое предприятие по законам логики должно было вылететь в трубу! Но вот в чем заключается беда – превратив красивую ткань в занавеси, предприятие, наоборот, оказалось в лидерах. Закрывать надо подобные фабрики и заводы, закрывать! А их руководителей снимать, дисквалифицировать и направлять на рядовую работу. – Владимир Михайлович распалялся все больше, его праведный гнев рвался наружу. – Вот почему я считаю, если мы назначим главным арбитром деятельности коллективов прибыль, поднимем ее, как говорится, на царственный трон, то заодно мы поднимем на уровень современных задач и весь механизм управления.

А вообще, если говорить шире, как предлагал Сергей Илларионович, если говорить откровенно, то давайте прямо признаем: у нас пока нет науки об управлении экономикой. Нет ее!

– Позвольте, Владимир Михайлович, задать вам вопрос, – воспользовавшись паузой Бельского, вкрадчиво начал Венидиктов. – Вот вы утверждаете, что у нас нет практически науки о социалистическом хозяйствовании. Более подробно об этом говорится в вашей брошюре. Цитирую. – Он поднял над головой книжечку, обращая внимание зала, и стал читать: – «Задачи, которые стоят перед обществом, строящим коммунизм, делают нетерпимым „белое пятно“ на месте экономической науки – отсутствие, – далее вами подчеркнуто, – учения о социалистическом хозяйствовании. Предмет этой науки – народное хозяйство в целом, руководство народным хозяйством…» Таким образом, вы предлагаете ни много ни мало создать новую науку о руководстве народным хозяйством, ибо на ее законном месте сегодня режет глаз «белое пятно». Я вас правильно понял?

– Ну, в известной мере так… В принципе.

– Тогда позвольте уточнить еще один момент. В предисловии к вашей брошюре сообщается, что вы являетесь известным советским ученым, экономистом, имеете ряд фундаментальных трудов по вопросам экономики и финансирования, что ваши труды издаются не только в СССР, но и в братских социалистических странах, некоторые статьи переведены и в капиталистических… О вас пишут как об одном из видных ученых-экономистов нашей страны. Простите, но если у нас нет экономической науки, то о чем написаны ваши научные работы? Откуда взяться ученому, если нет науки?..

В зале раздался смех. Председателю пришлось громко постучать карандашом о графин.

– Не наука рождает ученых, а ученые создают науку, – недовольно отпарировал Бельский, когда все утихло.

Из его почти получасового разъяснения вырисовывалась некая схема экономического механизма эпохи свободной конкуренции. Она предусматривала полную самостоятельность коллективов, которые, в зависимости от рынка, сами определяют, что они должны выпускать и сколько. В процессе формирования новой науки о хозяйствовании профессор предложил создать экономические условия, которые оставляли бы предприятиям лишь два пути: либо работай хорошо, либо… исчезай. При этом он красноречиво доказывал, что имущество, материалы и другие средства производства разорившихся предприятий должны продаваться с молотка.

– Я подчеркиваю: с молотка! – почти кричал Бельский.

В тот момент, когда выступающий решил отхлебнуть чаю, с первого ряда привстал молодой человек, извинился, что он вынужден перебить оратора, и попросил его ответить на вопрос:

– Владимир Михайлович, вот здесь перед вами говорили – да об этом и в печати немало пишут, – что ныне действующие оценки работы предприятий необъективны, что они зачастую искажают картину производственной деятельности. Не получится ли и в вашем случае так, что закроются те предприятия, которые по оценочным показателям работали вроде бы плохо, а в действительности – хорошо?

– Вопрос резонный. Теперь все признают: показатель валовой продукции в роли главного экономического показателя себя не оправдывает. Он необъективен и, подобно испорченному компасу, неверно показывает курс. Потому я присоединяюсь к мнению тех экономистов, которые ратуют за единый, обобщающий показатель, охватывающий все стороны хозяйственной деятельности. А столь ответственную роль можно возложить только на прибыль!

Опытный оратор, Бельский выдержал паузу и, дождавшись полной тишины, повторил:

– Да, да. Только прибыль в качестве главного экономического показателя поможет утвердиться новому принципу социалистического хозяйствования: «Либо работай прибыльно, либо закрывайся». Принцип этот должен стать краеугольным камнем новой науки об управлении народным хозяйством. Он поможет нам раскрыть «тайну пропажи города». Само собой разумеется, в новых условиях мы должны предоставить предприятиям право отказываться от планово-убыточной продукции.

Новый принцип хозяйствования потребует изменений и в финансовой политике. Прежде всего надо пересмотреть очередность платежей. С 1929 года действует такой административный порядок: при нехватке средств предприятие в первую очередь выдает деньги своим рабочим и служащим, затем выполняет обязательства перед государственным бюджетом и лишь потом рассчитывается с поставщиками. Нередко предприятия получали зарплату и еще раз, вторично, за следующие две недели, а счета поставщиков все еще ждали своей очереди.

Именно в этом мелком, казалось бы, обстоятельстве, о котором мало кто и знает, открывается лазейка для необоснованного плана. Ведь посудите сами: выполнил задание или нет, хорошо ли потрудился, плохо ли, а заработная плата гарантирована. В этом гвоздь. Именно это прежде всего и надо изменить. Внедрять «хронологическую» очередность платежей. То есть чья очередь подошла, тому и плати. Вот когда руководство предприятия будет вынуждено хозяйствовать умело.

Бельский утверждал, что и в условиях социализма также неплохо сохранять либо возрождать конкуренцию, основанную на свободном колебании цен и свободном выборе партнеров, желающих как купить, так и продать товар. Он назвал вредными высказывания некоторых экономистов о том, что товарное производство исчезло и закон стоимости перестал действовать.

– Пора покончить с этими взглядами, они способствуют движению… вспять. – И сошел с трибуны.

•

Когда Лаврентьева встала со своего места, Васильев негромко напутствовал ее: «Ну, ни пуха…»

Ирина глазами поблагодарила за поддержку, улыбнулась. Ее лицо выражало спокойную уверенность, даже какую-то величественность. Строгий по случаю костюм, строгая, но со вкусом прическа – все это привлекало внимание в основном мужской аудитории.

Она говорила не обкатанными в научных работах фразами, а просто и доверительно, как бы размышляя вслух, делясь с коллегами давно продуманным и прочувствованным.

– У меня сейчас такое ощущение, словно я присутствую на одной из экономических дискуссий двадцатых годов. Сколько запала в суждениях!

Ирина обратила взгляд в ту сторону, где сидел Бельский.

– Я хочу, Владимир Михайлович, последовать вашему примеру и высказать свои критические замечания, но… в адрес вашего единомышленника Генриха Яковлевича Кузнецова, о брошюре которого вы так лестно отзывались. Меня давно интересует такой вопрос. Я знаю, что автор – кандидат наук, а есть ли у него экономическое образование? – Она нашла взглядом Кузнецова: – Простите, Генрих Яковлевич, если не секрет, какой вуз вы окончили?

– Факультет журналистики Серднеуральского университета.

– Это и чувствуется, – с едва заметным оттенком иронии сказала Лаврентьева. – По форме вы очень гладко написали брошюру, по существу же – на каждом шагу встречаются моменты, которые вызывают недоумение. О них я скажу несколько позже, а вначале попробую коснуться сути экономической науки, в отсутствии которой нас пытаются сегодня убедить. Правда, вы, Генрих Яковлевич, более благосклонны, чем Владимир Михайлович, и видите эту науку хотя бы «в зачаточном состоянии», то есть вместо «белого» вы находите «серое» пятно. Мне очень бы хотелось посоветовать вам, Генрих Яковлевич: освободитесь от миссии создателя науки, о которой вы столь заботливо печетесь. Вовсе не на вас выпала такая миссия. Изучите сначала собственную науку, а потом уже совершенствуйте ее. Изобретать велосипед заново вряд ли следует!

– Круто взяла, жестко, – шепнул Комаров Васильеву. – Но пока, извини, – бездоказательно… Как думаешь?

– Будут и доказательства, погоди, – загадочно улыбнулся Васильев.

– Я работаю над темой, посвященной развитию политической экономии социализма, и мне, естественно, постоянно приходится иметь дело с архивами, – продолжала между тем Лаврентьева. – В них столько интереснейшего! Встречаются и материалы экономических дискуссий. И я все больше убеждаюсь, что мысли, высказанные тогда, и сегодня не устарели: мы изучали, писали историю экономики, не зная как следует предыстории…

Полностью согласна с товарищами, которые подчеркивают большую роль решений Двадцатого съезда партии и постановления ЦК о преодолении последствий культа личности. Проблемы развития советской экономической науки в тот период разрабатывались крайне слабо. В первую очередь пропагандировались сталинские высказывания и положения. И вполне закономерно, что уровень экономических исследований отставал от жизни, что экономическая наука оказалась в большом долгу у хозяйственной практики.

В этой связи, на мой взгляд, в последние годы все более заметно проявляются две крайности. Представители первой из них полагают, что в отставании экономической науки повинен Сталин. Это упрощенное и одностороннее объяснение. Конечно же, культ личности отрицательно сказался и здесь, однако тогда научные учреждения и экономические ведомства не бездействовали. Сталин, как правило, поддерживал или отвергал чьи-то разработки и предложения. Вспомним, что предшествовало его работе «Экономические проблемы социализма в СССР»? После экономической дискуссии Сталину направили проект учебника с предложениями по его улучшению и доработке, а также «Справку о спорных вопросах». Изучив эти материалы, он и написал свои «Замечания по экономическим вопросам, связанным с ноябрьской дискуссией 1951 года», которые стали основой работы «Экономические проблемы социализма в СССР». По многим важным вопросам Сталин поддержал, а в ряде случаев и развил взгляды большинства экономистов. Об этом он говорил и на встрече с экономистами в феврале 1952 года.

«Можно ли считать, – спросили Сталина, – правильной схему раздела „Социалистический способ производства“, данную в предложениях по проекту учебника?»

«Со схемой, имеющейся в „Предложениях“, согласен», – ответил он.

«Правильно ли, – задали ему еще вопрос, – что дифференциальная рента в СССР должна полностью изыматься государством, как это утверждали отдельные участники дискуссии?»

«По вопросам дифференциальной ренты я согласен с мнением большинства», – подтвердил Сталин.

Сегодня выяснилось, что принятая тогда концепция о дифференциальной ренте не способствует в должной мере повышению эффективности сельскохозяйственного производства. Чья же в этом вина? Думаю, что в этом недоработка прежде всего «большинства». Но это, так сказать, теория.

При разработке крупных военных операций, как теперь нам с вами известно, Сталин выслушивал командующих фронтами и соединениями и, бывало, изменял свое предварительное решение. Проведу параллель. Я много работаю в архивах, внимательно слежу за экономической литературой, однако не нашла еще примеров, когда руководители отраслей и сфер народного хозяйства после экспериментальной проверки предлагали новые, более эффективные методы хозяйствования и их отвергли. Видимо, готовых, проверенных практикой предложений по улучшению управления народным хозяйством у «командующих-практиков», так же как и у ученых в свое время, не оказалось.

Что же касается второй крайности, то ее представители, обоснованно критикуя отставание экономической науки, перечеркивают вообще все ее прежние достижения. Вместе с водой они выплескивают и ребенка. И на нашей встрече это отчетливо прозвучало. Поэтому, если вернуться к рассуждениям о «белом» и «сером» пятнах на месте экономической науки, то с ними я согласиться не могу. Считать, что якобы подлинное развитие экономической науки социализма началось лишь в последние годы, это все равно что начать летосчисление с момента появления на свет собственной персоны. От истории никуда не уйдешь. Обратимся к некоторым ее моментам.

Так, в начале двадцатых годов Бухарин утверждал, что политическая экономия как наука может иметь своим объектом исключительно и только товарно-капиталистическое общество. Взгляды эти он обстоятельно отразил в работе «Экономика переходного периода». Его кредо: конец капиталистического товарного общества будет концом и политической экономии. В печати появились критические выступления. Острую отрицательную рецензию на книгу Бухарина написал Михаил Ольминский. Это очень рассердило автора, и он ответил рецензенту в резкой, можно сказать, оскорбительной форме. Тогда в полемику включилась Елизарова-Ульянова. Она беспощадно раскритиковала Бухарина, и в частности за недостойную форму в обращении коммуниста к коммунисту, допущенную в ответе на критику Ольминского.

А в 1925 году известный экономист Иван Иванович Скворцов-Степанов выступил с докладом в Коммунистической академии на тему «Что такое политическая экономия?». Он убедительно доказал тогда: отрицать политическую экономию социализма – значит отступать от положений классиков марксизма-ленинизма. «Невыразимая нелепость!» – так окрестил Скворцов-Степанов догму об отрицании политэкономии.

Хочу особо подчеркнуть, – понизила интонацию Лаврентьева, – что дискуссия проходила до выхода в свет замечаний Владимира Ильича Ленина на книгу Бухарина «Экономика переходного периода».

Она чуть помедлила с началом следующей фразы, глянула на сидевших в одном ряду Бельского и Кузнецова. У единомышленников было и единое выражение лица в этот момент: наигранная непроницаемость, невозмутимость. «Ничего, – почему-то с некоторой злостью в душе, с растущей неприязнью к союзникам по заведомо ложной научной мысли подумала Лаврентьева, – слетит с вас эта искусственная позолота рекламы!»

– Давайте сошлемся, – продолжала она, – на авторитет Вознесенского. В 1931 году Николай Алексеевич опубликовал в журнале «Большевик» статью «К вопросу об экономике социализма», в которой он отметил, что делает лишь попытку написать «конспект» еще не написанной политической экономии социализма. Как известно, Вознесенский потом написал учебник «Политическая экономия коммунизма» объемом тридцать пять печатных листов. Сам Николай Алексеевич отзывался об этом труде так: «Эта книга моя – кредо ученого и коммуниста».

После такого краткого исторического экскурса в политическую экономию позвольте спросить: как же можно игнорировать все, что было сделано до нас? Разглагольствования, прошу простить мне это грубое слово, о «белом и сером пятнах», по-моему, представляют собой не что иное, как белые и серые пятна в знаниях.

Лицо Ирины покрылось бледно-матовым налетом, голос заметно дрогнул. Зал почувствовал: это только первая волна. Будут похлеще…

– Историю собственной науки надо знать. И не только ради памяти о предшественниках. Забвение истории политической экономии социализма подчас приводит к тому, что в работах некоторых экономистов под видом нового выдвигаются предложения и рекомендации, в свое время отвергнутые самой жизнью. Это плоды нашего невежества. Чтобы не быть голословной, приведу пример.

В своем выступлении Генрих Яковлевич критиковал тех, кто считает: закон стоимости не является регулятором при социализме. По его мнению, нужно создать условия, при которых бы закон стоимости регулировал производство. Иными словами, он ратовал за механизм регулирования производства в зависимости от спроса и предложения на рынке. При этом заметим: автор подобной идеи выдавал ее за нечто новое и весьма оригинальное.

Хочу огорчить вас, уважаемый Генрих Яковлевич. Подобные взгляды подробно изложены в книге Дашковского «Рынок и цена в современном хозяйстве». Вышла она в 1925 году в издательстве «Пролетарий». Автор утверждает: поскольку мы не можем сейчас осуществить измерение стоимости товара, то в силе остается норма прибыли, а следовательно, и закон образования цен, действующий при капитализме. Он так и выразился: тенденция к выравниванию нормы прибыли сохраняется и здесь, как и в капиталистическом хозяйстве. Особо я хочу, Генрих Яковлевич, обратить ваше внимание на то, что Дашковский в обоих случаях вел речь о сохранении капиталистического принципа образования цен и нормы прибыли, а вы выдаете это за новинку.

В двадцатые годы по такому пути шло немало экономистов. И потому, даже не вдаваясь в существо дела, вам, Генрих Яковлевич, следовало бы на них сослаться… Взгляды, мол, такие были в свое время высказаны, но «несправедливо» отвергнуты. Прошу не обижаться на меня за откровенность, но о вашей брошюре можно сказать то, что писал в свое время Вильгельм Либкнехт Энгельсу о трудах Лассаля: то, что в его работах хорошо – не ново, что ново – нехорошо.

Суть механизма стихийного (по вашей терминологии «автоматического») регулирования вы раскрыли и здесь, с трибуны. Вы сказали, что механизм этот хорошо знаком всем экономистам, но они-де сочли его непригодным в условиях социалистического хозяйства. Действительно, он знаком экономистам как механизм стихийного регулирования капиталистической экономики. Но вы, Генрих Яковлевич, в отличие от Дашковского об этом стыдливо умалчиваете…

Этот механизм всесторонне рассматривается в третьем томе «Капитала» Маркса, в котором анализируется процесс капиталистического производства, взятый в целом. Верно я говорю, товарищи?

– Абсолютно правильно… Так оно и есть, – вразнобой ответили в зале.

– Но ведь всем нам хорошо известно и то, что Маркс анализировал эпоху свободной конкуренции, которая давно канула в Лету. Теперь-то утвердилась монополия!

Я убеждена, что вы, Генрих Яковлевич, серьезно ошибаетесь. Позвольте предложить вашему вниманию мнение известного советского ученого академика Глушкова. Говоря о слабости классического рыночного механизма в условиях научно-технической революции, он справедливо отмечает и его привлекательную сторону – внешнюю простоту потребительной стоимости товаров. Ее определяет никем не конструируемый и не регламентируемый механизм взаимодействий между спросом и предложением. Кое-кому кажется, что стоит только ввести этот механизм, и все сразу образуется. Но это не так просто. Я процитирую Виктора Михайловича:

«Классический рыночный механизм может выполнять функцию определения цены товара в соответствии с его стоимостью лишь при соблюдении следующих трех условий. Во-первых, наличие большого количества экономически и юридически независимых покупателей, способных совершать большое число покупок данного товара (многие тысячи и даже более), чтобы сработал закон больших чисел в процессе случайных колебаний цены. Во-вторых, необходимо наличие достаточного числа также независимых продавцов, чтобы исключить возможность сговора и установления монопольной цены. И, наконец, в-третьих, необходимо, чтобы товар существовал на рынке в неизменном виде (без всяких улучшений или тем более замены его другим видом аналогичного назначения) достаточно долго для возможности стабилизации случайного процесса колебания цены».

Есть ли подобные условия в социалистическом обществе? – обратилась к залу Лаврентьева.

– Конечно, нет, – недружно выкрикнули с разных рядов.

– И быть не может! – добавила Лаврентьева. – Более того, таких условий в прежнем их виде не существует даже в условиях современного капитализма. Конечно, закон стоимости там по-прежнему остается стихийным регулятором, но все же механизм серьезно изменился.

Григорий, внимательно слушавший Лаврентьеву, откровенно поделился с Васильевым:

– Интересная женщина! А глаза, ты только посмотри, так и сверкают! Ты с ней знаком?

– Да вроде бы, – неопределенно ответил Васильев. – А что?

– Да познакомил бы.

– Пожалуйста…

– Раньше, в эпоху свободной конкуренции, рост дохода капиталиста главным образом был связан со снижением издержек производства, – продолжала свою мысль Лаврентьева. – Чем меньше издержки, тем ближе к победе. При монополистическом капитализме уровень издержек имеет важное, но не решающее значение. В настоящее время исключительное значение для выколачивания прибыли имеет уровень монополизации в отрасли. Если, допустим, пять-семь монополий объединились, договорились о ценах и выпускают девяносто процентов продукции в той или иной отрасли, то они в состоянии диктовать цену. И они ее диктуют!..

В президиуме звякнул колокольчик.

– Я заканчиваю. Можно еще две минуты? – попросила Лаврентьева.

Председательствующий согласно кивнул головой, зал притих.

– Кузнецов в своей брошюре, – чуть торопливо говорила Лаврентьева, – достаточно убедительно критиковал учебник политической экономии: мол, плохо дана характеристика экономических законов, о многом не сказано вообще… И знаете, ваши претензии во многом справедливы. Но, как говорится, если во время действия пьесы на сцену повесили ружье, то должно же оно выстрелить? Покритиковав учебник, по логике вещей, вы должны бы предложить что-то лучшее, более совершенное, хотя бы в общих чертах. Увы, наше собрание ничего не услышало сегодня, да и в брошюре бесполезно искать что-то позитивное о механизме сознательного использования экономических законов или о научной системе курса политической экономии социализма. Дело выиграет больше, если мы будем бороться не столько против чего-нибудь, сколько за что-нибудь. Уж больно часто мы стали критиковать плохое прошлое, не предлагая лучшего настоящего взамен.

Прошу понять меня правильно, Генрих Яковлевич. Я высказалась здесь с глубоким убеждением в том, что вы серьезно ошибаетесь, переоценивая показатель прибыли, пытаясь сделать ее целью работы предприятий. Мне кажется, вам надо глубже изучить опыт хозяйствования. Практика, по справедливому замечанию Чернышевского, – великая разоблачительница обманов и самообольщений… На этом я, пожалуй, и закончу.

Прокрустово ложе

– Сейчас выступит директор завода резинотехнических изделий товарищ Игнатьев. Пожалуйста, Иннокентий Константинович, – объявил Венидиктов.

– Благодарен организаторам встречи за приглашение, – добродушно улыбнулся руководитель предприятия. Держался он на трибуне несколько неуверенно – видно, не часто приходилось выступать перед учеными. – Думаю, такой острый и в то же время доброжелательный, откровенный разговор поможет решить важные проблемы управления народным хозяйством. Ведь мы с вами пионеры создания и внедрения механизма социалистического хозяйствования. Нам учиться не у кого. Нам все приходится делать впервые. И вполне естественно, что мы подчас и ошибаемся. А истину можно найти лишь в результате неустанного совместного поиска ученых и практиков. Но коль человек ошибся, ему надо помочь понять это – тактично, с помощью научно обоснованных выводов. К сожалению, мы порой спешим навесить на «инакомыслящего» самые броские ярлыки и клички…

Полностью согласен с товарищами, которые передо мной критиковали нынешнюю систему планирования и оценки работы предприятий. У нас действует сейчас не один, конечно, вал, а целый набор показателей. Многие из них утверждаются сверху. Думаю, что директивных показателей нынче значительно больше, чем требуется: ведь иные из них носят формальный характер. Господствует же, как справедливо здесь говорили, вал.

В этой связи на память приходит одна байка… Царь всея Руси заехал в заштатный городок. После доклада губернатора царь спросил: «А почему встречаете без колокольного звона?» – «На то у нас пять уважительных причин имеется», – ответил тот. Царь свое: «А что это за причины?» – «Первая – в городе нет ни одного колокола…» – «Остальные, – оборвал государь, – оставьте себе». Другие причины его, естественно, не интересовали…

Среди ученых раздался негромкий смешок, кто-то даже пару раз хлопнул в ладоши. Это вдохновило директора завода, он как-то подтянулся, расправил плечи:

– Во вступительном слове уважаемый председатель спросил: почему предприятиям невыгодно выпускать дешевые изделия? А дальше можно продолжить: почему невыгодно выпускать запасные части? Почему снижается фондоотдача? Существует, конечно, много и других почему. И о них здесь очень хорошо говорил молодой симпатичный ученый.

Все эти «почему» объясняют уважительными причинами. Но колоколом среди них мне видится принцип планирования фонда заработной платы на рубль валовой продукции. Определять таким методом фонд зарплаты – все равно что искать иголку в стоге сена на движущейся автомашине… Судите сами. По науке любое изменение ассортимента продукции или сырья, кооперированных поставок влечет за собой изменение величины фонда зарплаты. А что происходит, например, в нашем совнархозе на практике? Заводу планируют фонд зарплаты двадцать три копейки от рубля валовой продукции. Это на круг в среднем. Дал на миллион рублей продукции – получи двести тридцать тысяч рублей заработной платы.

– А чем вам это не нравится? – раздался недовольный голос. – Для вас вал – как палочка-выручалочка, он позволяет выполнять план даже при срыве задания по конкретным видам продукции.

Игнатьев нахмурился, строго глянул на спросившего:

– Чем? Тем, что прежде чем предлагать продавать имущество социалистических предприятий с молотка, надо глубже вникнуть в суть дела…

Он подошел к столу и стал выкладывать из портфеля с грохотом какие-то мелкие замысловатые детали.

– Перед вами образцы нашей продукции… Самые крупные, а значит, и наиболее выгодные я привезти и показать здесь не мог. Их без крана не поднимешь. А эти вот – весят меньше грамма каждая. Так вот сравним. На выпуск десяти килограммов этой мелочовки нам надо затратить двадцать тысяч минут. А для получения такого же количества изделий, вес которых колеблется от шести до десяти килограммов, нам достаточно всего двести минут. То есть в сто раз меньше. Затраты в нормо-минутах на рубль валовой продукции на самую мелкую деталь в шестьсот раз выше, чем на тяжелые детали! Но выпускать мелочовку мы должны – ведь потребность в ней постоянно растет. Рост производства мелких изделий, как я показал сейчас на примере завода, связан с повышением трудоемкости продукции и увеличении расхода заработной платы. А совнархоз под предлогом роста производительности уменьшает удельный вес фонда зарплаты на рубль вала! Мы оказываемся в прокрустовом ложе. И нам ничего другого не остается, как сокращать выпуск дефицитных мелочей. Потому-то копеечные прокладки, пробки, вентиляторные ремни, прочую мелочь днем с огнем не найдешь, а тяжелыми деталями любой склад завален на многие годы вперед…

– Позвольте уточнить один момент, – обратился к директору Венидиктов. – Я понимаю теперь, почему вам выгодно выпускать тяжелые и несложные изделия, ну а зачем потребитель их берет на много лет вперед? Зачем ему большие запасы? Ведь таким образом он сознательно замораживает, омертвляет свои оборотные средства…

– Теоретически, Сергей Илларионович, вы правы. Но практически все обстоит сложнее. У потребителя нет выбора. Он имеет наряд, допустим, на наш завод. И мы стараемся дать вместе с дешевыми дефицитными изделиями и тяжелые – «в нагрузку». Если он откажется, то сорвет свой план по всем статьям. А если он план выполнит, то омертвление средств ему в великий грех не поставят. Глядишь, еще и повысят норматив оборотных средств на будущее. Конечно, мы прекрасно понимаем, что это не по-хозяйски, но, к сожалению, когда у нас с планом туго, не «набираем» зарплату, мы вынуждены идти на это.

Вы можете возмутиться: а где же сознательность руководителей предприятий? Теоретически вроде бы да, – действуют не по-государственному. Однако надо и учитывать реальные условия, в которые они поставлены. Одной сознательности мало, когда речь идет о своевременной выдаче заработной платы рабочим и служащим. Пока фонд зарплаты определяется по нынешнему методу, мы вынуждены производить то, что подороже и потяжелее, хотя общество в этом меньше всего заинтересовано. Вот вам наглядный пример противоречия между общественными и коллективными интересами…

– А как, по-вашему, можно избавиться от такого противоречия? Пусть это будет, как говорится, революционная мера, какая угодно. Ведь вы об этом не могли не думать? – спросил председатель.

– Вы правы, Сергей Илларионович, я над этой проблемой много думал. Бывал на родственных предприятиях за рубежом, в том числе в капиталистических странах, и, знаете, к какому «открытию» я пришел?

– Интересно, к какому же?

– Лучше того, что написано в учебнике «Экономика труда», не придумаешь. Вот я вам сейчас приведу выдержки: «Определение планового фонда заработной платы, – говорится на странице триста двадцатой, – производится на базе нормированной трудоемкости и производственной программы в нормо-часах и средневзвешенной часовой тарифной ставки рабочих, соответствующей среднему разряду работ».

А что такое трудоемкость, как она определяется? И на это мы находим ответ.

«Трудоемкость продукции, – пишут авторы учебника, – определяется количеством труда, необходимого для изготовления намеченного планом объема продукции. Она исчисляется суммированием затрат труда по всем операциям при изготовлении каждого изделия, а затем и по всем изделиям производственной программы. Трудоемкость продукции определяется в нормо-часах и в фактических часах работы, затраченных на изготовление продукции».

Что это означает в переводе на практические рельсы? Это значит, что фонд зарплаты надо определять не в среднем на круг по валу, как это делают в нашем совнархозе, а строго в соответствии с трудоемкостью выпускаемых изделий. План не догма. Если коллективу изменяют задание по номенклатуре, то соответствующие изменения надо сделать и по фонду зарплаты. Тогда предприятие прекратит делать крен в сторону выпуска тяжелых изделий: ему просто будет экономически невыгодно это делать – отказываться от мелочи.

Между прочим, уважаемый Сергей Илларионович, те принципы определения фонда зарплаты, что изложены в наших учебниках, успешно применяются в капиталистических странах как обычное, само собой разумеющееся явление. Так зачем же нам изобретать что-то еще? Не лучше ли воплотить в практику все то, чему учили нас в институтах?

– Позвольте, Иннокентий Константинович, – вновь перебил Венидиктов. – Среди «уважительных причин», которые плохо сказываются на нашей экономике, «колоколом» из стародавней байки вы назвали научно необоснованный принцип определения фонда зарплаты. Видимо, есть и другие «уважительные причины»?

– Хотите? Пожалуйста…

Игнатьев снял очки, потер переносицу, как бы выигрывая время для размышлений, и не без удовольствия от столь широкого научного внимания к себе начал:

– Вторая причина – это снижение темпов роста производства. Раз уменьшился вал, на базе которого определяются темпы роста производства, то упали и темпы. Третья, очень важная, причина – снижение темпов роста производительности труда, которая определяется путем деления валовой продукции на число рабочих. Четвертая: каждое предприятие имеет категорию. Если оно сократило объем, то его могут по своей значимости опустить на ступеньку ниже. А это, в свою очередь, приведет к весьма заметному снижению окладов всех инженерно-технических работников и служащих… Как видите, Сергей Илларионович, нам, практикам, есть над чем серьезно подумать, прежде чем решиться на снижение издержек производства и соответствующее уменьшение валовой продукции…

– А как, на ваш взгляд, можно выйти из такого неестественного положения? – поинтересовался Васильев.

– Что касается оценки работы предприятий в целом, то, на мой взгляд, здесь нужна более продуманная система показателей. Я не согласен с позицией тех экономистов, которые предлагают сделать прибыль неким универсальным показателем. Это несерьезно! Вряд ли найдется какой-то один показатель, способный охватить все стороны производства. Объективно оценить работу предприятия можно только через систему показателей. Именно си-сте-му! Причем каждый из них должен быть на своем месте главным, каждый должен максимально «работать» в заданном направлении.

Серьезным препятствием на этом пути я считаю принцип планирования от достигнутого, который иначе как петлей на шее и не назовешь: чем лучше работает завод или фабрика, тем быстрее затягивается эта петля… И еще: большой порок в нынешнем планировании – бесконечные изменения заданий. Это просто бич. В прошлом году нам изменяли план четырнадцать раз! Это за двенадцать-то месяцев… Поэтому метод непрерывного планирования практики с иронией называют «беспрерывным планированием».

Игнатьев обернулся к председателю:

– Сергей Илларионович, во вступительном слове вы говорили о запчастях. Верно говорили. По этому вопросу есть много решений. Идут годы, а проблема не теряет остроту. Я хотел бы объяснить, почему такое происходит. Но в этой связи к вам просьба.

– Какая?

– У меня регламент на исходе…

– Вот видите, все вы выбиваете регламент, каждый по своему методу, как запчасти… Однако проблема-то всех волнует. Как, дадим, товарищи, директору время сверх лимита?

– Дадим! Пусть выскажется!

– Я эту проблему хорошо изучил на собственном опыте. Она у меня, можно сказать, вот где сидит, – Игнатьев похлопал себя несколько раз по короткой шее. – Около двадцати процентов нашей продукции относится к категории «запасные части». Их выпуск особо контролируется. Если задание по запчастям срываем, к нам применяют санкции. Наученные опытом, мы это задание «выполняем», но таким же образом, как и общий план, – в рублях, то есть за счет тяжелых и дорогих запчастей перекрываем недобор мелких и дешевых.

– Как вы снабжаете ваших заказчиков запчастями, нам теперь ясно, – бросил кто-то ехидно. – А вот как самих вас обеспечивают?

Игнатьев тяжело вздохнул:

– Точно так же… И у нас на заводе плохо с запасными частями. Вернее сказать, перебои стали нормой, а нормальная обеспеченность – исключением. Оборудование простаивает то и дело. Недавно я ездил специально к поставщикам и просил их войти в наше положение. Директор, милый человек, говорит: я всей душой готов тебе помочь, но и ты меня пойми – не могу же я своих рабочих оставить без зарплаты! Задание по выпуску запасных частей у них составляет одну треть объема валовой продукции. Для того чтобы выполнить его полностью, объединение должно израсходовать семьдесят процентов планового фонда зарплаты, потому что это очень трудоемкие изделия. Таким образом, на остальные семьдесят процентов производственного плана остается лишь треть фонда зарплаты, а надо минимум половину… Тут, как ни крути, получается заколдованный круг. Тебя выручу – другого накажу…

Ну хорошо, мне, допустим, он все же помог. Значит, другим заказчикам что-то недодал. Это как коротким одеялом: укрыл ноги – открыл голову…

В заключение выскажу просьбу. Она относится к секции экономистов, к тем товарищам, кто ближе стоит к нашему производству. Просьба такая: примите, пожалуйста, участие в нашем эксперименте! Суть его в том, что мы с разрешения Госэкономсовета переходим на планирование по чистой продукции. Все плановые показатели будут определяться на основе трудоемкости изделий, намеченных заданием. Реальную власть получает показатель «нормо-часы». В этих условиях, думаю, появится возможность увязать план с действующими нормами. Ведь не секрет, что на многих предприятиях часто случается такое: все рабочие выполняют свои нормы на сто процентов, я подчеркиваю – на сто процентов, а план по заводу в целом не выполняется. Бывает, расхождение достигает до тридцати процентов. Между нормами и планом нет стыковки! Разве это нормальное положение?! Более того, иной раз рабочие перевыполняют нормы на тридцать – сорок процентов, а завод ходит в отстающих. Вот вам еще одно из противоречий, о которых сегодня немало говорилось. Думаю, в ходе эксперимента нам удастся устранить этот парадокс. Важно то, что производительность труда и фонд зарплаты будут определяться на базе чистой продукции с учетом трудоемкости фактически выпущенных изделий. Это позволит нам покинуть прокрустово ложе. Так что просим уважаемых ученых в совместный поход-поиск!

•

Директора завода сменил на трибуне кандидат экономических наук Степан Владимирович Масобин. Он выглядел старше своих тридцати пяти, был полноват и сед, говорил в назидательной манере, которую, видимо, приобрел, работая в Госэкономсовете и по совместительству заведуя кафедрой статистики.

Отыскав взглядом Лаврентьеву, он обратился к ней лукаво и вкрадчиво:

– О чем я сейчас думаю, глядя на вас, как вы считаете?

– Чужая душа – потемки… – пожала плечами Ирина.

– Я хотел бы видеть в вас несомненного противника товарного производства.

– Не получится, – сухо отозвалась Ирина. – Я люблю товары. Особенно красивые, ну и… вкусные…

Зал отреагировал смехом.

– Видите ли, вообще против товаров я не выступаю, – хихикнул в ответ на смех в зале Масобин. – Только против товарного производства…

– Если не будет товарного производства, откуда возьмутся товары? Я много о вас наслышана, и вряд ли в моем лице вы обретете единомышленника.

– В каком смысле наслышаны?

– В том, что вы чуть ли не главный вдохновитель всех наших «антитоварников», или, как их иначе называют, «ликвидаторов».

– Это за что же так? – немного растерялся Масобин.

– А за то, что вы «ликвидировали» товарное производство, а вместе с этим исчезли и некоторые товары…

– Спасибо за информацию… – только и нашелся сказать Масобин. Круглое лицо его слегка заблестело. Он промокнул лоб платком. И кажется, одним этим жестом он вновь обрел уверенность. – Я лишь хотел подчеркнуть, что вы очень удачно выступили и поэтому вас неплохо бы иметь в числе союзников. Но это была шутка, не более…

А суть моего короткого выступления состоит вот в чем. Дело в том, дорогие товарищи, что товарное производство и общественная собственность на средства производства – это взаимно исключающие понятия. И я со всей категоричностью еще раз заявляю: мы можем признать наше хозяйство либо товарным, либо социалистическим – третьего не дано! Предложения, связанные с законом стоимости, с прибылью, идут оттого, что товарищи ищут именно третий путь. А его нет, не существует, поиски абсолютно напрасны. Товарное хозяйство несовместимо с планированием… Это – «сапоги всмятку»…

•

– А теперь, – сказал Сергей Илларионович, – эстафету в дискуссии принимает Ермых Александр Павлович, кандидат экономических наук.

Ермых относился к разряду «чистых теоретиков». Недавно он пережил серьезную неудачу: пытался защитить докторскую диссертацию, посвященную отрицанию товарного производства в условиях социализма, но до защиты дело так и не дошло. На кафедре его поддержали, однако ни один из шести докторов наук, которых просили выступить официальными оппонентами, после знакомства с работой не согласился принять на себя эту роль.

Выступление Ермыха ничего нового не принесло. Он с упорством стоика долго и нудно доказывал свою точку зрения. В конце концов договорился до того, что «товары у нас есть, а товарного производства… нет». В зале это утверждение вызвало смех.

– Откуда же тогда берутся товары, аист их, что ли, приносит? – дерзко спросила тонколицая девушка, насмешливо глядя на долговязого Александра Павловича.

Тот начал смешно, неуклюже переступать с ноги на ногу. Отвечать стал путано, не по существу. В зале усилился шум, и председатель, подстегиваемый криками «Регламент! Регламент!», решительно попросил оратора закругляться…

•

– Товарищи! Есть предложение дать слово еще одной женщине. – Венидиктов секунду-другую помолчал, взглядом отыскивая, видимо, ту, что должна подняться на трибуну. – Это человек от практики – директор фабрики, в прошлом аспирантка нашего института. Ее «слава» после публикации фельетона «Премия под занавес», о котором уже здесь говорилось, разошлась широко. Итак, послушаем кандидата экономических наук, директора Белонежской швейной фабрики Харитонову Ларису Семеновну. Мне помнится, у вас раньше была двойная фамилия?

– Она и сейчас сохранилась, но после назначения меня директором больше пользуюсь сокращенным вариантом, – шутливо ответила Харитонова. – На областных совещаниях меня частенько задевают, и иногда – несправедливо. Зачем же мне еще и фамилию мужа подставлять под огонь критики? Раньше он недоволен был, что его фамилию сделала приставкой: Харитонова-Холина. А после фельетона, где имя мужа не упоминалось, он наговорил комплиментов о моей дальновидности больше, чем за всю предыдущую пятилетку…

Подобный доверительный «заход» очередного оратора вызвал у многих любопытство.

Сергею Илларионовичу пришлось пояснить:

– Да, товарищи, это героиня появившегося недавно фельетона. Для тех, кто его не читал, вкратце перескажу содержание. В конце февраля фабрика получила большую партию модной и красивой импортной ткани. Это был момент, когда «горел» план. Объявили аврал: собрали всех, кто мог мало-мальски строчить на машинке, и круглосуточно строчили, как в жарком пулеметном бою. К исходу февраля всю ткань превратили в занавески. В итоге штурма коллектив овладел и планом, и премией. Занавески в магазинах шли нарасхват: женщины шили из них красивые кофточки, отделывали платья. Лариса Семеновна, я верно суть дела изложил? А впрочем, если что не так – поправьте. Вам слово. Прошу… Хочу лишь заметить: проблемы, с юмором описанные фельетонистом, очень серьезны, они имеют самое прямое отношение к теме, которая обсуждается на сегодняшней встрече.

Харитонова стояла за трибуной и нетерпеливо поглядывала на Венидиктова. Ее красивые большие глаза словно говорили: достаточно, Сергей Илларионович, я сама в состоянии все объяснить, позвольте лишь, коль пригласили выступать.

Трудно было не залюбоваться ею мужчинам: миловидное маленькое личико, стройная фигура, аккуратная гладкая деловая прическа, еле приметные сережки, отсвечивающие сапфиром. Ничего броского, ничего лишнего. Все говорило о том, что женщина эта придает своему внешнему виду немаловажное значение, что она умна, строга и в то же время нежна и душевна. Нелегко было угадать ее истинный возраст. Может быть, тридцать, а может быть, и все тридцать пять!..

– Суть фельетона вы, Сергей Илларионович, передали верно, – начала она спокойным, чуть холодноватым тоном. – Что же касается существа дела, то его в фельетоне, к сожалению, не уловить читателю. А полезно бы хоть немножко коснуться и самой проблемы. Люди ведь… Начиная с седьмого и по шестнадцатое февраля включительно фабрика стояла – не было материала. Я обошла все инстанции, обязанные обеспечивать нас необходимым сырьем. Удалось выбить немного, и два цеха из шести начали работать. В управлении труда и зарплаты совнархоза я рассказала о критическом положении и просила помощи с зарплатой. Мне категорически отказали. И вдруг – о, везение! – двадцать шестого февраля получаем ткань, о которой идет речь в фельетоне. Надо было спасать зарплату. И мы решились на ту самую операцию. Если говорить честно, при этом старались предугадать интересы покупателей – делали занавески большими, чтобы хватило материала на кофточку.

– Но это же вам выгодно, – бросил кто-то реплику.

– Верно. В данном случае интересы фабрики «совпали» с интересами покупателей.

Но, товарищи, разумеется, я взяла слово не для таких вот объяснений. Я бы хотела, как практик, направить ваше внимание, внимание ученых, на нынешний порядок определения фонда зарплаты. Скажу прямо: он не только не годен – он вреден. Мне начальник управления совнархоза как-то сказал: «Ваши куртки сидят на людях как мешки». Я ответила, что это вполне закономерно. «Почему?» – удивился он. «Да потому, что фонд зарплаты на куртки нам выделяют такой же, как и на мешки». Он сконфузился, признался, что даже не догадывался о подобном курьезе, обещал исправить положение. Но, увы, время идет, а воз и ныне там.

Харитонова, услышав одобрительный гул ученых, поняла, что перед ней заинтересованная, внимательная аудитория, что от нее ждут откровения, а не приглаживания действительности, и решила разговаривать с представителями науки в остром, «заводном» ключе.

– Нам планируют фонд зарплаты в отрыве от реального положения вещей, – продолжила она с какой-то жесткостью в голосе. – И тем самым, как тут верно сказано, усаживают нас в прокрустово ложе. К чему это приводит? Мы зачастую попадаем в безысходное положение. И мы вынуждены искать какой-то выход. Единственной научной основой для определения фонда зарплаты, как верно здесь говорил мой коллега Игнатьев, служит трудоемкость изделий, и только! Этому учили нас в институтах, этого требуют учебники. Но на практике почему-то все наоборот: работаем с дорогими материалами – обеспечена и зарплата, и премия. Пошла хлопчатка, другие дешевые ткани – мы «горим». Выход один: срочно пускать на конвейер нетрудоемкую продукцию – простыни, занавески, мешки…

В первой половине прошлого года фабрика переработала большую партию хлопчатобумажных тканей, ситца, и положение с товарной продукцией сложилось архинеблагоприятное. И экономист Галя Думова, недавняя выпускница института, знаете что предложила? Заказать фурнитуру – пуговицы, запонки, застежки для кофточек, «молнии», крючки – из серебра и золота. Да, да, не смейтесь… Она сделала расчеты и показала, что это даст: государству – высокие темпы роста объема производства, а коллективу – план, зарплату и премию. У нас теперь, чуть возникнут затруднения, кто-нибудь и скажет на полном серьезе: а что, если вернуться к предложению Думовой? Лучше ее ничего не придумаешь!

Теперь вы понимаете, что нынешний, ненаучный, принцип определения фонда зарплаты – главная причина деления продукции на выгодную и невыгодную, в зависимости от стоимости материала.

– Но все же: как вы в тот раз вышли из положения?

– «Разов» было много… Всегда как-то выкручивались. Вам что, нужен материал для очередного фельетона?

– Нет. Просто для интереса. Я ваш коллега. Может, придется воспользоваться опытом…

– Вы, дорогой коллега, лучшего места не нашли для обмена опытом в таком щепетильном деле? Лично меня с каждым днем все больше тревожит вопрос: почему мы должны все время «выкручиваться», искать лазейки?.. В фельетоне дело представлено так, будто операцию с занавесками организовали во имя премии. Чепуха. Сущая чепуха. В среднем премия у нас составляет лишь два-три процента к зарплате! Мне даже трудно представить, чтобы кто-то из моих коллег ради этих копеек стал переводить прекрасную ткань на занавески, а заодно проваливать задание по номенклатуре изделий…

– Вот вы накинулись на действующую систему показателей, а ведь она для вас выгодна. – Это подал голос Бельский. – Вал как спасательный круг, благодаря ему вы всегда «выплываете». Использую ваши же примеры. Задание по номенклатуре провалили, а вам государство выплатило не только зарплату, но и премию выдало… Чем же вы еще не довольны?

– Уважаемый Владимир Михайлович, извините, но вы несколько оторвались от жизни. Сужу не только по вашему выступлению, но и по статье «Работай хорошо либо закрывайся», в которой вы предлагаете продавать социалистические предприятия с молотка.

– И чем же вам не понравились мои предложения, если не секрет? – В голосе Бельского появилась нескрываемая ирония.

– Не секрет. Ваши предложения о ликвидации очередности платежей совершенно неприемлемы. Почему? Да потому, что, действуя по вашей указке, рабочие многих предприятий остались бы без зарплаты. Но ведь вы сами исправно получаете зарплату? Более того, вам то и дело идут гонорары за статьи и брошюры, проповедующие идеи, которые могут никогда не пригодиться практике. А других вы хотите лишать действительно заработанной платы. Разве рабочие повинны в перебоях с материальным обеспечением? Или в затоваривании некоторых изделий? Или в необоснованности некоторых цен, не покрывающих издержки производства?.. В идее «работай хорошо либо закрывайся» нет ни грана науки. Это просто декларация. Вы тут ссылались на фельетон «Тайна пропавшего города». Прежде всего позвольте заметить: фельетон – не самый лучший источник для доказательства научных выводов. Я хорошо знаю один из комбинатов, что фигурируют в фельетоне. Он поставляет нам ткани. Отличное предприятие… В составе этого комбината есть современные заводы и цехи, но две фабрики построены, как говорится, при царе Горохе. Издержки на них в четыре раза выше, чем на новых. А цены – одинаковы. Прибыль новых производств не перекрывает ошеломляющие убытки «гороховских» фабрик. Однако если вы продадите с молотка эти две сверхубыточные фабрики, то, простите… без штанов можете остаться.

В зале раздался дружный хохот. Бельский явно смутился, развел руками – дескать, не спорить же мне с женщиной, тем более такой симпатичной и острой на язычок.

А Харитонова, не дожидаясь, когда полностью успокоятся самые эмоциональные ученые, продолжила:

– Закрывать, и, безусловно, в плановом порядке, нужно лишь те заводы, без продукции которых можно обойтись. Вот из какого принципа надо исходить, а не судить столь облегченно, дескать, есть прибыль – живи, а нет – закрывайся. Ведь цель-то наша первоочередная не прибыль, а продукция. К примеру, в магазинах большой спрос на хорошие ткани. Разве можно закрывать предприятия, выпускающие их, даже если какое-то время они не будут рентабельными для фабрики? Разве это не будет противоречить главной цели социалистического хозяйствования? «Тайна» же злополучного города кроется в несовершенстве цен. Кое-где их давно бы надо пересмотреть. Ценообразование, на мой взгляд, – краеугольный камень хозяйствования. Это одна из серьезных экономических проблем, и пока мы ее не отработаем с учетом закона стоимости, многие аспекты рентабельности и убыточности не будут решены. Вы же, Владимир Михайлович, предлагаете всех под одну гребенку…

Несколько слов о самостоятельности предприятий. Вы хотите нам дать свободу. Да лучше уж воспользуйтесь такой свободой сами. Сегодня мы занимаемся только снабженческими вопросами, а вы еще хотите взвалить на нас и сбыт. Сейчас продукция реализуется в плановом порядке по твердым ценам. Если же они будут меняться в зависимости от спроса, то и производство придется то расширять, то свертывать… Цена подскочила – покупательский спрос упал. Куда же прикажете в таком случае девать товары?

– Но все-таки согласитесь, что вал спасает в трудных ситуациях, – не сдавался Бельский. – Если бы не он, никакие занавески фабрике не помогли бы выйти из тяжелейшего положения с зарплатой. Верно я говорю?

– Надо отработать как следует планирование, и тогда мы не будем попадать в «занавесочные» ситуации. Мы должны удовлетворять потребность людей, а не добиваться любой ценой высокой прибыли. Да и неужели вам не известно, что практики активно выступают против господства вала? Поработать бы вам, Владимир Михайлович, у нас хоть месяц дублером начальника планового отдела. Мне думается, вам это было бы полезно. Вспомним одно высказывание Плеханова: между наукой и жизнью существует теснейшая, неразрывная связь, ни для одной из них нимало не унизительная.

– Спасибо за приглашение, – отозвался уже не столь бодрым голосом Бельский. – Хотелось бы посмотреть, и как директор работает…

– Вижу, вы понимаете, что моя роль в коллективе не самая последняя, но я половину рабочего времени и примерно столько же свободного, имею в виду выходные дни, трачу на дела неэкономические. Занимаюсь снабженческими вопросами, а они связаны чаще всего с «хождением по мукам». Много трачу времени на доказательства того, что показатели плана не стыкуются, концы с концами не сходятся, а значит, задание нереально. И кроме того, одну треть рабочего времени высиживаю на многочисленных совещаниях и заседаниях. Говорю все это к тому, чтобы вы поняли: никто так не страдает от серьезных просчетов в планировании, как руководители коллективов. С них спрашивают план. Они должны обеспечить зарплату рабочим и служащим, что сделать порой бывает ох как нелегко! При этом все требуют средней зарплаты, и тут разговор короткий: не будет – уйду.

А теперь, товарищи, позвольте по примеру Иннокентия Константиновича показать вам образцы нашей продукции. – Харитонова взяла стоящую за кафедрой объемистую сумку, подошла к столу президиума и разложила для обозрения красивые оригинальные куртки, кофточки, брюки…

– Что-то в магазинах таких не встречается. Это, видимо, импортные? – задали ей вопрос с некоторой ехидцей.

– И не встретите, пока зарплата будет зависеть от объема выполненной работы в рублях. Вы думаете, наши модистки и швеи хуже немецких, французских и прочих зарубежных? Глубоко ошибаетесь! Если кто будет из вас в Белонежске, зайдите в наш фабричный музей. В нем собрано немало оригинальных красивых изделий наших мастеров. Ничего подобного за границей я не встречала. И неудивительно. Россия испокон веков славилась мастерами на все руки.

– Почему же вы не запускаете эти образцы в серию?

– Я об этом уже в принципе говорила, – спокойно сказала Харитонова. – Если хотите на конкретном примере, пожалуйста. – Она подняла вверх модную элегантную куртку. – Цена этой куртки сорок восьмого размера пятнадцать рублей. Чтобы она появилась в магазине, необходимо затратить дополнительно еще два рубля тридцать копеек на отделку. А имей мы на это право – я уверена, что такую куртку за восемнадцать рублей станут хватать, как говорится, с руками. Покупатель будет доволен, фабрика выиграет и государство от каждой куртки получит по семьдесят копеек дополнительной прибыли.

С нового года мы приступаем к эксперименту по нормативной стоимости обработки (НСО), постараемся показать все это на практике…

– А в чем же суть НСО? – подал голос все тот же настойчивый слушатель.

– Нормативная стоимость обработки – это трудовые затраты в денежном выражении, необходимые для выпуска изделия. В наших условиях – на пошив пальто, куртки, платья. В прошлом году объем продукции фабрики составил один миллион четыреста пятьдесят тысяч рублей, а собственные затраты на превращение тканей в изделия – девяносто тысяч. Эти девяносто тысяч и некоторая доля накладных расходов и станут для нас плановой цифрой. Из них и будем исходить. Тогда операции, подобные пошиву занавесок, потеряют смысл, а стоимость ткани перестанет влиять на выполнение плана, на рост или сокращение фонда зарплаты – он будет зависеть от трудоемкости выпущенной продукции.

Эту идею нам подсказала все та же Галя Думова, наш бывший экономист. Сейчас она вышла замуж и работает в Комитете легкой промышленности… Некоторые предприятия нашей отрасли уже применяют НСО, и Галя говорит, что дела у них идут совсем по-другому: желающих строчить простыни резко поубавилось, люди стремятся повышать квалификацию и шить красивую модную одежду, получать то, что заработал…

– А вы не боитесь, что из-за этих нововведений коллектив разбежится и вы останетесь без рабочих рук? – прозвучал вопрос из притихшего зала.

– Если плановики не создадут искусственный дефицит трудовых ресурсов, никто не разбежится. Но если на одного работоспособного будет два рабочих места, то текучесть кадров будет запланированной, так же как и перебои в снабжении.

– Молодчина! – не удержался кто-то от похвалы покидавшей трибуну Харитоновой и захлопал в ладоши. Зал дружно подхватил аплодисменты.

•

– А сейчас перед вами выступит Бурлаков Кирилл Григорьевич, – произнес Венидиктов и сделал рукой приглашающий жест.

– Товарищи, мое положение как оратора несколько облегчается тем, что у меня недавно вышла брошюра «Прибыль и стимулирование». Многие из вас, я знаю, читали ее. Поэтому передавать содержание не буду, лишь сделаю некоторые обобщения. Но прежде, – он предостерегающе поднял вверх указательный палец, как бы подчеркивая важность того, что хочет сказать, – я хотел бы заявить, и заявить решительно: я на стороне Кузнецова и Бельского! Ведь вы, экономисты, прекрасно знаете: прибыль – это источник удовлетворения общественных потребностей независимо от социальной природы общественного строя. Вы также знаете, что прибыль – это денежная форма выражения прибавочного продукта, который присутствовал во всех социально-экономических формациях. Так что социализм, по моему мнению, в этом смысле исключения не представляет.

Бурлаков приостановился, словно в тишине зала стремился угадать реакцию своих коллег; в его прищуренных глазах проскользнула чуть заметная ироническая усмешка:

– Мы уже убедились и еще не раз убедимся, что прибыль при социализме будет приобретать все большую роль, как бы и кто бы ни силился ее принизить. Прибыль станет основной движущей силой в развитии народного хозяйства, в увеличении производства продукции. А теперь, – Кирилл Григорьевич повернулся к председателю, – мне хотелось бы поговорить о проблемах сельского хозяйства. Так получилось, что здесь в основном шла речь об экономике промышленности, и прежде всего, понятно, о планировании. Ну а я, как вы знаете, экономист-аграрник…

Условия для дальнейшего развития сельского хозяйства сейчас созданы неплохие. Я их вижу перво-наперво в том, что несколько лет назад было наконец принято предложение о ликвидации МТС. Думаю, что продажа техники колхозам – это наиважнейший поворот в судьбе сельского хозяйства. Однако я должен заметить, что даже эта исключительно важная мера не даст должной отдачи, если не предоставить колхозам полной самостоятельности. Раз мы передали хозяйствам технику, сказали, как говорится, «а», надо сказать и «б» – открыть перед ними широкие возможности для самостоятельного хозяйствования.

Что для этого необходимо сделать?

Первое. Сейчас хозяйствам в централизованном порядке устанавливают задания по продаже тех или иных видов продуктов. Есть смысл отказаться от такой практики. Надо предоставить хозяйствам право самим намечать объемы реализации продуктов, а за государством оставить лишь планирование цен и материально-техническое снабжение.

Второе. Задание по заготовкам сельскохозяйственной продукции в натуре целесообразнее доводить только до заготовительных органов, а колхозам и совхозам плана продажи не устанавливать. Именно заготовительные органы должны определять, где и что им выгоднее закупить. При таком порядке они будут не везде и все закупать, а лишь там, где дешевле, и то, что дешевле. То есть будут содействовать правильному развитию специализации.

Третье. Пора изменить методику планирования. От натуральных показателей надо перейти к стоимостным, то есть планировать прибыль в денежном выражении, а как хозяйства ее получат, зависит от них самих – от их инициативы, предприимчивости. Сама ситуация, экономическая конъюнктура заставят их приспособиться к рынку и давать то, что пользуется сегодня наибольшим спросом. Уверен, в этих условиях они всегда будут производить самые нужные для потребителя продукты…

Собственно, – сделал небольшую передышку Бурлаков, – мы вернулись к тому, о чем здесь уже говорилось: главным оценочным показателем для сельскохозяйственных предприятий должна стать прибыль. Кто из нас, участников этой встречи, может сосчитать, сколько раз за последние годы списывали задолженность с хозяйств, сколько у нас убыточных совхозов? С этим пора кончать! Во главу угла надо поставить прибыль, рентабельность, доходность. Именно то, что предлагал Владимир Михайлович для промышленности.

И в заключение несколько слов о колхозном секторе. Раз в колхозах существует кооперативная собственность на средства производства, значит, они должны быть полностью самостоятельными в своей внутренней жизни. Что и сколько им производить, кому, когда и сколько своей продукции продавать – это надо позволить решать им самим. Собственность колхозов на средства производства не только предполагает взаимоотношения с государством на исключительно коммерческой основе, но и настоятельно требует этого.

– Так что же, вы хотите совсем обособить колхозный сектор, свести его экономические связи к сугубо коммерческим отношениям? – не выдержал кто-то. – Плановое хозяйство превратится в какую-то стихийную коммерцию.

– Извините, – пожал плечами Бурлаков, – мы говорим с вами на разных языках. Вы отталкиваетесь от административных методов руководства экономикой, я – от экономических методов управления. И пока среди нас будут сторонники первых методов, об эффективности сельского хозяйства нечего и говорить.

Принцип, неприемлемый в принципе

Венидиктов коротко объявил о выступлении доктора экономических наук Кальмана.

Между кресел по центру зала уверенно, твердым, почти солдатским шагом прошел мужчина лет шестидесяти. Во взгляде его улавливалось что-то решительное. Чувствовалось, что он настроен весьма боевито. Наверное, всего этого прибавилось в нем естественно: Борису Абрамовичу не так давно присвоили звание заслуженного деятеля науки…

Начал он безо всяких предисловий. С громким шорохом, чуть ли не хлопком детского пистолета, развернул газету и, мельком скользнув по странице, заговорил:

– Товарищи, я не знаю, как вы отнеслись к этому, но сегодня меня крайне удивило одно объявление в газете «Экономика и жизнь». Позвольте его зачитать: «С 1 апреля электромеханический завод имени 1 Мая закрывается. Заработная плата рабочим будет выплачена после продажи заводского имущества. Все претензии предъявлять к ликвидационной комиссии в течение месяца со дня опубликования настоящего объявления».

В рядах поднялся шум – недоумевали все ученые.

Ирина шепотом спросила у Егорова:

– Неужели действительно закрыли?

Кальман стоял с довольным, победным видом. Он явно наслаждался произведенным эффектом. Когда зал немного поутих, он снисходительно начал:

– Успокойтесь товарищи, успокойтесь! Объявление, которое я прочитал, – плод моей фантазии. Однако если пойти по пути, предложенному уважаемым Владимиром Михайловичем Бельским, то подобные сообщения станут нормой. Собственно, это и побудило меня выступить. Ведь к молодым ученым меня уважаемый председатель даже с натяжкой отнести не сможет и к средним тоже – научное совершеннолетие позади. Докторская защищена почти четверть века назад. Видимо, более всего мне подходит определение «пожилой ученый».

– Пусть оно вас, Борис Абрамович, не смущает, – прервал его Венидиктов. – Вольтер писал: «Для глупца старость – бремя, для невежды – зима, а для человека науки – золотая жатва». Девятое издание учебника по организации производства, прошлогодняя монография по совершенствованию управления, которую я прочитал с большим удовольствием и написал рецензию в «Народное хозяйство», и, наконец, ваши статьи в периодической печати по актуальным проблемам – это ли не «золотая жатва» на вашем научном «огороде»? Извините, что перебил. Продолжайте, пожалуйста.

– Дорогой Владимир Михайлович! – прямо и смело глянул Кальман на Бельского. – При всем глубоком уважении к вам хочу сказать, что идея «работай хорошо либо закрывайся», пожалуй, самое неудачное ваше творение. В научном отношении оно ниже всякой критики. И наши милые женщины, очень симпатичные, эрудированные, справедливо вас тут критиковали. Поддерживая мысль Лаврентьевой, которая призывала изучать историю собственной науки, хочу сообщить: ведь вы не первый «закрыватель» предприятий, и вам следовало бы делать ссылки: так, мол, и так, были раньше похожие предложения, но их несправедливо отвергали…

Как-то вы мне рассказывали, что в свое время каждый год сдавали зачеты по «Краткому курсу истории ВКП(б)». Но, видимо, мало оказалось тех зачетов, коль вы не заметили в «Курсе…» одно очень важное для ваших идей обстоятельство. Первым «закрывателем» был Троцкий. На двенадцатом съезде партии он предложил закрыть такие крупные заводы, как Путиловский, Брянский, и другие из-за того, что они не давали прибыли, были убыточными. В чем же новизна вашего предложения? Вы ничего не объясняете, а я принципиальных отличий не вижу.

Ирина наклонилась к Егорову и тихо сказала:

– А ведь это убийственный довод против нашего «новатора». Я как-то не обратила на это внимания, хотя знала о подобном факте.

Борис Абрамович продолжал говорить напористо, уверенно, свободно; создавалось впечатление, что его совсем и не волновало то, о чем он говорил.

– Выдвинутый вами «краеугольный камень» новой науки – песчаный. Он рассыпается при первом дуновении ветра, поэтому «принцип „работай хорошо либо закрывайся“ неприемлем в принципе».

Должен также сказать, что вы чересчур увлеклись финансовой стороной вопроса. Роль финансов я, разумеется, не собираюсь недооценивать… Но и ваши реформы у меня не вызывают симпатии. Вы советуете изменить очередность платежей, ликвидировать некоторые формы кредитования. Но это приведет опять же к тому, о чем с тревогой говорила Лариса Семеновна: коллективы будут несвоевременно получать зарплату, а ведь это граничит с хаосом… Руководители предприятий будут заранее отказываться от убыточной продукции, узрев в ней все корни зла, и в первую очередь наивысшую угрозу – оставить рабочих без зарплаты.

А если разобраться поглубже, необоснованный план, убыточная продукция – это не вина, а беда предприятий. Вы же, подменив беду виной, обрушиваете на производственников свой неправедный гнев. Бороться с необоснованными планами надо, но не таким образом. Вы пытаетесь решить задачу, поставив ее с ног на голову. Неужели вы думаете, что предприятия сами для себя разрабатывают и утверждают несбалансированные планы, которые включают в себя и убыточную продукцию? Почему же вы не пытаетесь докопаться до первопричины? Не интересуетесь, почему комитеты, министерства и совнархозы вяло борются с изъянами в планировании?

Казалось, под напором столь опытного, искусного оратора Бельский на глазах сник, съежился, он словно бы хотел слиться воедино с креслом, чтобы не чувствовать на себе ни сожалеющих взглядов своих коллег, ни победно-проницательных глаз Кальмана. А тот, видя растерянность Бельского, все напористее и напористее вершил свой суд:

– Ваше кредо, или, как вы говорите, «гвоздь вопроса», – ликвидировать порядок внеочередной выдачи заработной платы рабочим и служащим. Пытаетесь доказать, что это основа основ вашей будущей науки. Но, к сожалению, вы далеки от истины. Лозунг «работай хорошо либо закрывайся», по существу, дорогой Владимир Михайлович, ведет к ликвидации централизма в управлении производством, и он на деле означает: «Работай на свой страх и риск». Полностью поддерживаю Ларису Семеновну, которая говорила: вместо того чтобы поправлять и совершенствовать наши методы планирования, вы предлагаете, по существу, ликвидировать само планирование. Она права: сейчас производственники сталкиваются главным образом с перебоями в снабжении, однако стоит лишь им принять вашу методу, как тут же появится проблема сбыта, ибо цены начнут расти по принципу цепной реакции. Да и как же им не расти? В погоне за максимальной прибылью предприятия пойдут на все!

– Я не согласен, – привстал со своего места Бельский. По лицу было видно, что сделать это ему стоило немало душевных сил. – Ваше утверждение бездоказательно, и выводы ни на чем не основаны.

– Вы так думаете? – удивился не столько самому заявлению Бельского, сколько его смелости Кальман. – Но об этом свидетельствует опыт.

– Какой опыт?

– Прошу не перебивать оратора. Вопросы в конце, – сказал председатель. И, обращаясь к Кальману, сказал: – Продолжайте.

– Об этом свидетельствует наш собственный опыт. Однако вы, уважаемый Владимир Михайлович, так же как и Кузнецов, о нем почему-то умалчиваете, в поте лица создаете «новую» науку, и вам все недосуг изучить как следует «старую».

Позвольте привести выдержку из приказа Высшего Совета Народного Хозяйства номер триста девяносто четыре от 16 июля 1923 года: «Государственная промышленность вступает в новую фазу своего развития – в фазу коммерчески упорядоченного ведения хозяйства отдельных государственных предприятий и централизованного коммерческого управления государственными предприятиями, находящимися в ведении ВСНХ со стороны последнего. Производственными единицами управляет правление треста. Трестами руководит ВСНХ. В основу управления кладется прибыль хозяйственной единицы, то есть треста, и под углом зрения прибыли направляется вся деятельность треста и оценивается деятельность правления треста (разрядка авторов приказа).

…Таким образом достигается возможность для правления треста приспособить деятельность треста к условиям развивающегося товарного хозяйства и в то же самое время устанавливается определенная система государственных промышленных предприятий, прибыль коих идет на пользу всего рабоче-крестьянского государства. Отсюда ясно, что общим руководящим началом для деятельности как предприятий, так и ВСНХ на ближайший период является прибыль».

Этот приказ экономического штаба страны вам, уважаемые Владимир Михайлович и Генрих Яковлевич, знать было бы весьма полезно.

– Может, хватит поучать нас, как школьников?! – не сдержался от вспышки Бельский. – Мало ли было в истории приказов!

– Извольте, – поднял руку Кальман. – Приказ, о котором я веду речь, появился не случайно. Он результат горячих споров о прибыли, о необходимости закрывать убыточные предприятия. Это итог теоретических рассуждений. И принят не для формы, а, как подчеркивается в нем, для «последовательного и решительного осуществления на практике».

Что же дала народному хозяйству официально объявленная погоня за прибылью? «Последовательно и решительно» выполняя этот приказ, тресты начали вздувать цены на свою продукцию. Причем подняли их очень резко. А это не прошло бесследно. В конце 1923 года разразился кризис, который, по оценке Тринадцатой партконференции, был «кризисом с большим раствором „ножниц“», то есть большой разницей в ценах на товары промышленности и сельского хозяйства. Произошел отрыв нашей промышленности от сельскохозяйственного деревенского рынка. На Тринадцатой партконференции приказ номер триста девяносто четыре был зачитан и подвергнут резкой критике.

Поэтому, прежде чем объявлять новую всесоюзную погоню за прибылью, надо бы показатель прибыли опробовать, провести эксперимент. Активность в этом деле должна исходить от Кузнецова, Бельского и их сторонников. Но они на это не идут. Да и желания такого они, по-моему, не высказывали. Они хотят включить в поход за прибылью сразу всех, хотят повторить двадцать третий год. Я глубоко убежден, что, если мы сейчас пойдем на это, наша экономика не выиграет, а проиграет! В этом я абсолютно убежден. Посему, дорогой Владимир Михайлович, организуйте сначала эксперимент, и он, уверяю, очень скоро развеет миф о вашей так называемой новой науке. Вообще поиски универсального показателя – некая алхимия. Еще раз искать философский, вернее экономический, «камень», думаю, бессмысленно.

Борис Абрамович понизил голос. Чувствовалось, что он собирается завершить выступление, и на этот раз не изменит своей пунктуальности и обязательности. И уж если установили регламент, то он, как это было видно и по интонации, и по тому, как он поглядывал на часы, намеревался его соблюсти – первым из выступавших до сих пор.

Но женский голос нарушил его намерение:

– А не могли бы вы изложить свое мнение по поводу показателя «валовая продукция»?

Кальман на секунду заколебался, затем сказал:

– Если мне будет позволено несколько минут сверх регламента, я мог бы сказать о новом аспекте «деятельности» вала.

– Я сомневаюсь, что о вале можно сказать что-то новое, – с некоторой сухостью заметил председатель. – Вся его «деятельность», как вы подчеркнули, изборождена вдоль и поперек. Но мы готовы вас послушать…

– Согласен, о валовой продукции написано много. Пожалуй, больше, чем обо всех остальных показателях, вместе взятых…

– И это, видимо, закономерно, – снова включился в разговор Венидиктов. – Как здесь отметили выступавшие директора, в судьбе предприятия главную роль играет все-таки вал, а не остальные показатели, вместе взятые.

– И тем не менее, – невозмутимо парировал Кальман, – я хочу сказать о малоисследованном аспекте вала, а точнее – о сравнительно новом методе искусственного увеличения валовой продукции. В этой аудитории нет нужды говорить о том, что одним из важнейших направлений технического прогресса сейчас является развитие специализации и кооперирования. В моей книге есть специальный раздел об этом. Во время сбора и анализа материала для нее я встретил ряд фактов, которые иначе как курьезы и не назовешь. Судите сами.

Объединение Дормаш выпускает приспособления для бульдозеров, скреперов, экскаваторов и другой дорожной техники, которые потом монтируют на различные марки автомобилей и тракторов. Расходы, связанные с превращением, например, трактора Т-330 в бульдозер ДЗ-94, составляют четыре с половиной процента стоимости бульдозера. А собственный вклад, или чистая продукция, будьдозеростроителей – всего лишь один-полтора процента. Получается что-то вроде пальто и пуговицы. Экономическая логика и даже здравый смысл подсказывают, что бульдозерный ковш надо везти к месту выпуска трактора и там собирать в единый агрегат. Однако находятся «предприимчивые» хозяйственники, которые поступают наоборот – везут пальто к пуговице. За сотни, а порой и тысячи километров привозят автомобили и тракторы, навешивают те или иные приспособления, добавляют к ним стоимость трактора или автомобиля и отправляют «свою» продукцию во все районы страны, в том числе и туда, откуда получили «полуфабрикаты».

Этот метод увеличения объема валовой продукции в почете и на предприятиях фирмы Спецмаш. Они получают автомобили разных марок без кузова. Устанавливают на них кузов специального назначения и добавляют к его стоимости цену автомобиля. Причем эта прибавка делается с учетом расходов на доставку, плюсуется и определенный процент рентабельности. Таким образом формируется цена специальных машин: чем больше расходов было на пути к конечной продукции, тем больше вал.

Вы знаете, что фальшивые ассигнации расстраивают механизм денежного обращения. Точно так же липовая, или бумажная, продукция ломает ритм хозяйственной жизни, порождает диспропорции, перебои в снабжении и розничной торговле. Хозяйственные руководители, которые выполняют план за счет подобного «увеличения» объема продукции, не только наносят большой вред обществу, но и подрезают сук, на котором сидят. По образному выражению одного из ораторов, они сами набрасывают себе «петлю на шею» и постепенно затягивают ее. В первый год внедрения подобной «специализации» они добиваются большого скачка по основным экономическим показателям и, естественно, выходят в передовики социалистического соревнования. А что же дальше?

Липовая продукция заметно повышает их «достигнутый уровень», от которого впредь устанавливаются все показатели. Но каждый процент прироста объема продукции и повышения роста производительности труда достается все труднее и труднее. Добиться роста без расширения специализации-профанации становится просто невозможно. Но, идя по этому пути, они все туже и туже затягивают петлю на шее. Так «предприимчивые» хозяйственники ради сиюминутного успеха становятся жертвами экономической близорукости. Но рано или поздно таким «успехам» приходит конец. Урон обществу от них немалый. Поэтому я убежден, что чем раньше мы устраним производственные связи, установленные под видом специализации ради увеличения объема в рублях за счет повторного счета изделий, тем благоприятнее будут условия для повышения экономической эффективности общественного производства…

– Простите, Борис Абрамович, что перебиваю, – обратился к оратору Игнатьев, – но если повторный счет прекратить, у многих предприятий резко сократится объем валовой продукции. Соответственно упадет производительность труда и уменьшится фонд зарплаты, хотя выпуск продукции в натуре сохранится или даже возрастет. Как же тут быть? Поэтому ваши рассуждения в отношении экономической близорукости с позиций предприятия представляются спорными…

– Когда устанавливали нерациональные связи ради дешевого успеха, то близорукость была бесспорной. Но теперь ваше замечание, Иннокентий Константинович, вполне справедливо. Поэтому, прежде чем их ликвидировать, надо отказаться от вала как основного оценочного показателя. Вот на этом, пожалуй, я и закончу.

•

– Время уже позднее, – поднялся из-за стола Венидиктов, – а желающих выступить еще немало. Мы рекомендуем продолжить нашу встречу в следующую субботу. Нет возражений?

– Нет! Согласны! – дружно ответили в зале.

– Вот и прекрасно, когда такое единодушие… Сегодня прозвучало много интересных предложений, но к концу иные товарищи стали повторяться. Во избежание этого есть предложение попросить Васильева, который в следующий раз выступит первым, подготовить по возможности, с учетом мнений выступавших сегодня, ответ на вопрос: как целесообразнее измерять объем производства? Как объективнее оценивать работу предприятий и отраслей? А выступающих попросим высказать свое отношение к его предложениям. И, таким образом, мы сможем более конкретно определить наше отношение к обсуждаемой теме. Нет возражений?

После небольшой паузы он сказал:

– Молчание – знак согласия. Хочу сделать еще небольшую информацию. Товарищи, у кого из членов нашей секции изменился адрес или телефон – просьба зайти в шестнадцатую комнату и внести поправки. Если кто-то еще не уплатил за этот год взносы – зайти в третью комнату и выполнить эту приятную процедуру. Далее. Внизу висят объявления о наличии зарубежных туристических путевок, а также перечислены маршруты летних экскурсий по стране. Мы все эти данные сообщаем в институты, но они почему-то не всегда доходят до вас, а потом слышим нарекания, что члены Дома ученых не знали о путевках. И нам иной раз приходится продавать их на сторону…

– Знакомым, так будет вернее, – выкрикнули звонким голосом. – В прошлом году ездил во Францию, так половина группы никакого отношения не имела к Дому ученых. В основном работники торговли…

Сергей Илларионович слегка занервничал и сразу заторопился:

– К сожалению, товарищи, случается и такое. Оставьте заявки в четвертой комнате… На сегодня все.

…Васильев внимательно оглядывался по сторонам – он искал Ирину. И наконец увидел ее: она стояла наверху лестницы и беседовала с Кузнецовым. Судя по выражению их лиц, разговаривали о чем-то веселом и пустячном. Вот Кузнецов по-актерски галантно раскланялся и пошел к выходу. Ирина обернулась и, заметив Васильева, направилась ему навстречу. Григорий, неотступно следовавший за Александром, тронул его за руку:

– Смотри, Лаврентьева. Познакомишь?

– Познакомлю, коль обещал.

Когда она подошла и несколько вопросительно глянула на Комарова, Васильев почти торжественно произнес:

– Ирина, позволь представить тебе моего старого друга Григория Евгеньевича Комарова, бежавшего от нас в Сибирь. А это, Григорий, Ирина Терентьевна Лаврентьева. – И, сделав небольшую паузу, добавил, уже не сдерживая озорной улыбки: – Моя жена.

Комаров посмотрел на Васильева, потом на Ирину.

– Ну, Александр, и конспиратор же ты. Вы себе представляете, Ирина Терентьевна, мы с ним рядом целый день, а он хоть бы словом обмолвился, что женился. А я его еще просил с вами познакомить… Ох, Александр, я тебе это когда-нибудь припомню. Но раз уж я с вами наконец познакомился, то это надо как-нибудь отметить. Я в «Москве» остановился, давайте ко мне.

– Вы езжайте, а я никак не могу, – сказала Ирина.

– Нет, так не пойдет. Идти – так всем…

– У нас дочь дома с бабушкой осталась. Нужно пораньше прийти. А знаете что, Григорий Евгеньевич, давайте к нам. Посидим, вы с Александром поговорите.

– Идет, – согласился Комаров.

Они вышли из Дома ученых и не спеша двинулись по Кропоткинской…

Закон вредности

После женитьбы Васильев переехал к Ирине, которая жила с мамой в двухкомнатной квартире, выходящей окнами на сад «Аквариум». Молодоженам нравилась их чистенькая уютная комнатка. У Васильева сразу сложились добрые отношения со своей тещей. Кто бы ни приходил к ним в гости, хотя это было очень редко, замечали искреннее радушие, теплоту обитателей этой старой московской квартиры.

Вот и в тот вечер, когда они привели к себе Комарова, мама Ирины сразу захлопотала об угощении, посоветовала гостю «чувствовать себя как дома».

– Но не забывать, что находишься в гостях, – дополнил он ее с улыбкой.

Что же касается дочери Васильевых, то она особого интереса к гостю не проявила. Пятилетняя Оля забралась на диван и старательно разрисовывала цветными карандашами светлые обои. Это было, судя по всему, ее привычным занятием: почти вся стена на высоте ее роста была «украшена» смешными человечками, сказочными домиками, какими-то странными, похожими на морковку фигурками, очевидно, изображавшими космические корабли.

Григорий полюбовался Олиной «фреской» и немного удивился спокойствию родителей и бабушки, не «замечающих» своеобразного оформления гостиной.

– Должен же быть в семье творческий человек, или, как их теперь именуют, интеллектуал, – шутливо заметила Ирина и отправилась готовить ужин…

За столом разговор будто по инерции зашел о встрече в Доме ученых.

– Извините за любопытство, Ирина Терентьевна, а как вы относитесь к Кузнецову как человеку? – спросил Комаров. – Я видел, вы с ним очень мило беседовали после встречи.

– Мне он нравится. Человек очень приятный, остроумный собеседник. Слава, конечно, на него подействовала… Он честен, безусловно, и говорит то, что думает. Вот идеи его – вздорные, а ведь он твердо убежден в их будущем. И настаивает-то он на их воплощении искренне, бескорыстно. Пока, по крайней мере…

– Как это пока?

– Ну знаете, как бывает… Выскажет ученый какую-нибудь мысль. Его похвалят, начнут проповедовать его идеи. Он возомнит себя пророком, открывшим новые горизонты, создаст свою школу. Ученики, приверженцы… И если даже сам поймет, что его мысли абсурдны, то не всегда смелости хватит это признать. Слишком все далеко зашло уже – степени, титулы, должности.

– Да, пожалуй, вы правы, – согласился Комаров и, обернувшись к Васильеву, озорно улыбнулся: – Тебе-то, Александр, не грозит спокойная «лавровая» жизнь. Уж больно горячи те проблемы, которые тебя интересуют!

Разговор о науке затянулся.

– А не хватит вам, друзья, экономическую пластинку крутить? – решительно вмешалась в беседу на правах хозяйки Ирина. – Расскажите лучше, Григорий, о своей сибирской жизни.

– Да что там рассказывать? Сибирская жизнь – здоровая жизнь, – попробовал отшутиться он, но все же поведал об интересной работе в сибирском академгородке.

В какой-то момент он неожиданно поднял взгляд на стену и спросил у Ирины:

– Я вот все собираюсь вас спросить: кто этот генерал на фотографии? – Григорий показал на большой портрет в скромной темной рамке. – Сколько у него орденов…

– Это мой папа.

– А ты с ним знаком? – спросил Григорий у Васильева.

– Нет, к сожалению, не застал. Он умер еще до нашего знакомства. А вот биографию его хорошо знаю.

Терентий Петрович был ровесником века, потомственным уральским рабочим. В партию вступил в год революции, в двадцать лет стал комиссаром полка на Дальнем Востоке, потом – дивизии. А в годы коллективизации работал секретарем одного из райкомов партии на Кубани. Потом снова армия, война. Так и умер, не дожив до отставки…

– Да, богатая боевая биография. А впрочем, нет – для тех лет, наверное, вполне типичная. На таких людей многое история возложила: они и войну на своих плечах вынесли, и мирную жизнь налаживали…

– Ты прав, Григорий. А теперь эти люди, к сожалению, от нас уходят. И экономику нам дальше развивать… А что я опять возвращаюсь к «запретной» теме?.. Вот посмотри – еще интересная фотография. Узнаешь?

– Постой, постой… Очень знакомые лица.

– Раскова и Гризодубова. Они сняты вместе с отцом Ирины – он участвовал в их поиске, когда случилась вынужденная посадка при перелете…

Ирина поставила на столик чай и только что испеченное на скорую руку печенье. За чаем разговор перекинулся на общих знакомых.

– А что слышно о Денисове? – поинтересовался Комаров.

– Он же в твоих краях обитает, – ответил Александр.

– Интересно, куда его занесло?

– Сейчас он, кажется, не то в Томске, не то в Иркутске. В политехническом преподает.

– Он так и не защитился? – Григорий живо вспомнил Илью Денисова: чуть рассеянного, неустроенного, но открытого и веселого парня.

– Увы, пока нет, – вздохнул Александр. – Водка помешала. Диссертацию завалил, нажил кучу неприятностей на работе. Жена несколько раз от него уходила. Он нам иногда позванивал. Помнишь, Ириша?

– Что-то давно его не слышно, – заметила жена.

– У него все сейчас налаживается. Бросил пить. Был здесь как-то проездом. В институте встретились, я там на защите докторской оппонентом выступал. Так он даже от банкета отказался. Все, говорит, – завязал, диссертацию заканчиваю. Дай-то бог…

– А Лазарева в какие края судьба забросила, не знаете? – продолжал выспрашивать Григорий.

– Женьку-то? – переспросил Васильев. – Да здесь он, у нас в газете редактором отдела работает.

– Да ну! – изумился Комаров. – А как же он московскую прописку получил?

– Если ты помнишь, он снимал комнату у одинокой старушки. Так вот она оформила его опекуном, и это дало ему прописку. Хозяйка уже несколько лет как умерла, теперь за ним осталась ее квартира.

– Он встречался тогда со студенткой, по-моему, Викторией звали. Очень красивая девушка. Они поженились?

– Нет, он привез жену из деревни. Родственники для него там приглядели невесту.

– Да, а Павел-то где работает? – спохватился Григорий. – Ты сказал, что он в командировке.

– Ну да. В составе делегации отбыл, как говорится, с дружеским визитом в Берлин. Вернется через неделю. Может, ты его еще и застанешь.

– Насколько я знаю, он увлекся общественной работой, завалил диссертацию и вернулся в свое министерство начальником отдела планово-экономического управления. Как-то я спросил его: для чего, мол, все это. Он, помню, так вычурно выразился! Для завершения практически полезной диссертации на базе теории, полученной в аспирантуре, говорит.

– Все верно, – подтвердил Васильев. – Но когда все это было, Гриша? Павел слов на ветер не бросает. После этого он успешно защитился, работал начальником главка, секретарем парткома министерства, и года два, наверное, прошло, как его избрали секретарем райкома партии. Я все забываю о твоем долгом отсутствии…

Григорий удивленно покачал головой, обрадовался:

– Ну, Павел, молодец. Хотя все закономерно. Я помню, каким он в институте был комсомольским вожаком: не формальным, а настоящим – всегда поймет, поможет, если надо. Да и дома-то у него как хорошо всегда было! Помнишь?

– Еще бы не помнить… Этот дом всех притягивал как магнит. Мы с Ириной у них по-прежнему часто бываем. Могу тебе сказать, что инициатором встречи молодых ученых стал именно Павел…

Воспоминаниям, казалось, не будет конца. И никто этим не тяготился. Васильев и Комаров, люди вечно занятые, по-настоящему увлеченные делом, неожиданно вдруг открыли для самих себя, как бывает хорошо посидеть вечером со старым приятелем, вспомнить былое, старых друзей.

В соседней комнате давно уже спала Оля, женщины тихо позвякивали посудой на кухне, а друзья, не замечая времени, все говорили и говорили.

Наконец, взглянув на часы, Григорий заторопился и, не слушая уговоров Васильева посидеть еще хоть полчасика, сказал:

– Пора трогаться. А то еще в гостиницу не пустят.

– Я тебя провожу, – одеваясь, сказал Александр, – и прослежу, чтобы ты не остался без крыши над головой.

До гостиницы было близко – три остановки на троллейбусе. Давно уже схлынули вечерние потоки людей, обычно заполняющих после спектаклей ярко освещенную площадь Маяковского – пожалуй, самую театральную из всех площадей Москвы.

Добродушно поглядывая на обнявшуюся впереди молодую пару – единственных, кроме них, пассажиров троллейбуса, Александр наконец задал вопрос, который вертелся у него на языке весь вечер:

– Ну а ты, Григорий, не женился?

Первая жена Комарова, переводчица по профессии, отказалась уехать вместе с ним из Москвы. Они были женаты несколько лет, жили, как всем казалось, очень дружно и вдруг… Григорий тогда еще пытался шутить: «Я же не декабрист, добровольно еду, вот жена и не едет за мной в Сибирь». Он еще верил, что это решение не окончательное – вот он поедет, устроится, найдет для жены интересную работу, и все станет на свои места. Вышло иначе… От общих знакомых Васильев слышал, что жена Комарова вышла замуж то ли за своего бывшего профессора, то ли за писателя.

– Да нет, не женился, – помрачнел сразу Григорий. – Сам знаешь, обжегшись на молоке… А я-то уж обжегся… Завидую я тебе, Александр, повезло, что и говорить.

Когда друзья стали прощаться у гостиницы, Комаров сказал:

– У меня есть к тебе просьба.

– Какая?

– Выбери время и расскажи мне о своей поездке в Югославию. Я бы очень хотел подробнее узнать, что собою в жизни представляет их система самоуправления.

– А ты не был в Югославии?

– Пока нет.

– Я с утра должен поехать в редакцию. Если можешь, приезжай к десяти часам. Мы поговорим и с двенадцати, как и договорились, отправимся в культпоход… по старым московским адресам.

– Добро!

– Тогда до завтра!

•

Когда Комаров появился в кабинете Васильева, тот говорил по телефону, и потому ритуал приветствия происходил одними жестами: молча пожали друг другу руки, Васильев взглядом указал другу на кресло у приставного столика.

Освободившись, хозяин кабинета сразу предложил:

– Если не возражаешь, то я вкратце познакомлю тебя с историей газеты.

– Нет, конечно.

– Тогда пройдем в наш микромузей.

Они вошли в большую светлую комнату. Ее стены были увешаны увеличенными фотографиями, а полки заставлены многочисленными подарками и сувенирами. Васильев дал время гостю осмотреться, а потом как заправский гид начал:

– Вот перед тобой первый номер газеты «Экономика и жизнь». Он вышел в 1918 году. Внимательно просматривая старые подшивки, я все время убеждаюсь в справедливости выражения: «Газеты пишут историю». Я бы назвал их еще и путеводителем в истории. Ведь на газетных страницах отражены в первую очередь те события, которые в свое время были наиболее важны. Они поданы на первой полосе. Набраны крупным шрифтом. К иным из них даны комментарии. Словом, читаешь старую газету и оцениваешь дела давно минувших дней с позиции того времени. Это так интересно!

В нашей газете активно сотрудничали видные публицисты, партийные и хозяйственные деятели, известные ученые и писатели, соратники Владимира Ильича Ленина. Вот перед тобой портреты многих из них.

– Кржижановский, Калинин, Ногин, Куйбышев, Красин, Чубарь, Губкин, Демьян Бедный, Струмилин, – читал вслух Комаров.

– В грозные дни гражданской, в тяжкие времена индустриализации и коллективизации, – продолжал Александр, – наша газета регулярно освещала положение дел в народном хозяйстве. Поблекшие полосы того времени представляют собой летопись хозяйственных успехов и побед, невзгод и трудностей на пути строительства первого в мире социалистического государства. Все писалось по свежим следам. Обрати внимание. Это первомайский номер за 1930 год. В нем помещена серия материалов, посвященных окончанию строительства Туркестано-Сибирской дороги. Демьян Бедный публикует свою знаменитую поэму «Шайтан-Арба». Хочешь, прочитаю? Вот послушай:

Одного с них, буржуев, Демьяна довольно.

Досадил я эстетике вражеской больно.

И сейчас им изрядно в ушах поскребу,

Огласивши «Шайтан-Арбу»,

Рассказ про творческое напряжение,

Про большевистское достижение,

Про геройское завершение –

Без чьей-либо сторонней подмоги! –

ТУРКЕСТАНО-СИБИРСКОЙ ДОРОГИ.

Когда Васильев закончил увлеченный рассказ об истории газеты, Комаров заметил другу:

– Я вижу, ты серьезно «заразился» журналистикой.

– Думаю, что это увлечение, как сказал первый марксист России, «надолго и, может быть, навсегда!».

– Что-то я подзабыл, по какому поводу эти слова были сказаны…

– Ты знаешь, что Плеханов к революции 1917 года отнесся с недоверием и непониманием, пытался доказать, что Россия «не созрела еще для социалистической революции». Но на предложение эсера Савинкова возглавить правительство, которое белогвардейцы надеялись создать после подавления революции, Плеханов ответил: «Я сорок лет своей жизни отдал пролетариату, и не я его буду расстреливать…» Когда же люди из окружения Плеханова стали предрекать Советам скорый конец, он в серьезной задумчивости пророчески сказал: «Большевики взяли власть надолго и, может быть, навсегда!»

Вернувшись в кабинет Васильева, друзья, с удовольствием отхлебывая из чашечек кофе, еще немного поговорили о газете, а затем Александр протянул Комарову массивную книгу:

– Возьми. Перед отъездом вернешь.

– А что это за трактат?

– Это «Хроника о рабочем самоуправлении», изданная недавно в Белграде на русском языке. Здесь подробно дается описание югославской системы самоуправления. Поэтому я коснусь только основных ее положений.

– Ты когда вернулся оттуда?

– Недели две назад. Но я ездил туда и раньше. Было много разных встреч, разговоров. И всегда я чувствовал доброе, порой просто душевное отношение к советским людям. Югославы хорошо помнят огромный вклад нашего народа, наших воинов в разгром фашистской Германии. Ты знаешь, что и Югославия немало сделала для победы. Миллион семьсот тысяч югославов погибло во второй мировой войне. Когда едешь по стране, то на пути встречается много братских могил, памятников… И всюду цветы…

Но поговорим о системе управления. До 1950 года в Югославии существовала система управления народным хозяйством, которая сейчас в официальных документах и в экономической литературе этой страны именуется «административно-бюрократическим» или «государственным» социализмом, а зачастую просто «этатизмом».

– Что представляет собой «этатизм»?

– Это понятие не имеет буквального перевода. Оно происходит от слова «etat», что по-французски означает «государство». По смыслу этатизм – это государственное управление народным хозяйством. Ликвидация этатизма, согласно югославской трактовке, означает «высвобождение народного хозяйства из-под влияния государства». «Мы отказываемся от этатизма, – говорил Иосип Броз Тито, – потому что он оказался неспособным разрешить общественные противоречия и проблемы эффективного развития…» В 1950 году был принят закон о передаче в «непосредственное ведение рабочих коллективов» фабрик, заводов, железных дорог и других производственных объектов, включая торговые предприятия. Для управления ими созданы рабочие советы.

– Туда избирают только рабочих?

– Нет, конечно. ИТР и служащих и прежде всего директора.

В книге, которую я тебе предложил почитать, в частности, говорится, что «сама идея об управлении рабочих фабриками содержала в себе отрицание существовавшей тогда административно-централистской системы управления хозяйством. Им все было запланировано сверху. Дирекции предприятий получали от государственных органов задания. В таких отношениях новоизбранным рабочим советам, по существу, нечего было делать…»

Поэтому прежде чем закон о рабочем самоуправлении стал «работать», правительству пришлось принять еще несколько постановлений и нормативных актов, направленных на предоставление предприятиям свободы. Это, естественно, ослабляло, а порой и устраняло централизованное управление. Хотя теоретически стоит задача: сочетать плановое руководство с рыночным регулированием. Некоторые руководители и экономисты говорят: «Мы не должны относиться к рынку как к всемогущему механизму» – и призывают «к сознательным действиям на основе самоуправления, где бы рынок служил полем для соревнования».

Васильев взял со стола листок, просмотрел его и продолжил:

– В законе, принятом в 1951 году, предлагалось устанавливать предприятиям сверху круг заданий, «ограниченный только основными пропорциями общественных планов, направленных исключительно против анархии общественного производства и распределения, присущей стихийному воздействию закона вредности».

– Какой вредности? – с недоумением спросил Григорий.

– Это не тот закон, который в обиходе мы называем законом вредности или подлости… Стоимость по-сербски – вредность, поэтому закон стоимости в Югославии называется законом вредности. Я первое время все никак не мог к этому привыкнуть, когда был там, а сейчас, как видишь, автоматически говорю…

Ну так вот. Уже в 1952 году предприятиям сверху утверждались такие показатели: обязательный минимум использования производственных мощностей, задание по капитальному строительству, размер фонда заработной платы и норма накоплений, отчисляемая в фонд государства. В процессе децентрализации экономики отраслевые министерства и другие центральные хозяйственные органы упразднили. Были созданы союзная, республиканские и общинные хозяйственные палаты.

– А что они представляют собой?

– Это общественные организации, но все хозяйственные организации и учреждения обязательно должны быть членами и отчислять взносы на их содержание. Раньше они создавались по отраслевому принципу, а в 1962 году принят закон о единых хозяйственных палатах по территориальному принципу – от общинных до хозяйственной палаты страны. Основная их задача – координировать деятельность предприятий и организаций. Действуют палаты на общественных началах и поэтому материальных средств и фондов не имеют. Основные «рычаги» помощи – это советы и рекомендации.

В кабинет заглянула секретарь:

– Александр Александрович, вас просит дежурный.

Васильев подошел к тумбочке у письменного стола, на которой стояла целая батарея телефонных аппаратов, поднял нужную трубку и, выслушав дежурного редактора, сказал:

– Можете сокращать. Только не за счет последнего раздела. Предложения автора надо сохранить полностью.

Давай договоримся так, – обратился Васильев к Комарову. – Спрашивай, что тебя больше интересует. Не стану же я пересказывать тебе всю «Хронику»?

– Прежде всего скажи о форме собственности. Что она собой представляет в Югославии: государственная или кооперативная?

– В нашем понимании ни то, ни другое. Термины «государственная» и «общенародная» форма собственности там не применяются. В стране существует понятие «общественная собственность». За такой на первый взгляд формальной заменой понятий скрывается глубокое содержание.

Васильев взял «Хронику», нашел нужную страницу:

– Вот послушай, что говорится во вступительной статье к книге:

«В настоящее время в рамках социалистического движения этот вопрос (о характере собственности. – Д.В.) ставится как дилемма: государственная или общественная собственность на средства производства. В зависимости от ответа на этот вопрос имеются две основные формы управления: государственное, то есть административное, в котором органы государственной власти управляют производством, распределением, обменом, и рабочее самоуправление, в котором непосредственные производители – прямо или через выборные органы самоуправления – управляют своими трудовыми организациями…»

В своей речи в Скупщине по поводу самоуправления Иосип Броз Тито сказал: «Отныне государственная собственность на средства производства фабрик, рудников, железных дорог постепенно переходит в высшую форму социалистической собственности… В этом заключается наш путь в социализм, и это единственно правильный путь, когда речь идет об отмирании государственных функций в народном хозяйстве».

– Но понятие «общественная собственность» у нас тоже широко применяется, – сказал Григорий.

– Совершенно верно. Но мы это понятие не противопоставляем государственной (общенародной) форме собственности, а используем его как синоним.

– Что же представляет собой тогда их «общественная» форма собственности?

– В отличие от государственной, которая считается собственностью в масштабе всего общества, югославская «общественная собственность» ограничена рамками предприятий и объединений (трудовых формирований). По своей сущности она ближе к коллективно-групповой форме собственности и служит юридическим основанием для ограничения централизованного управления и планирования.

– Тогда и планирование должно быть в рамках коллективных владений? В такой экономической ситуации они же не могут планировать развитие народного хозяйства в целом?

– Планировать все можно, – ухмыльнулся Васильев.

– Как это понимать? – не понял собеседник.

– Между составлением и выполнением планов, как говорят в Одессе, две большие разницы. В этой связи представляет интерес беседа корреспондента «Экономического вестника» с доктором Дарко Бранковичем. – Васильев шумно развернул газету. – Послушай:

«Корреспондент: Просим вас, товарищ Бранкович, высказать свое мнение о том, что следовало бы предпринять для того, чтобы можно было составлять хорошие планы?

Д. Бранкович: Мы не можем составить хороших планов по той простой причине, что, какой бы план мы ни составили, он не выполняется, а невыполненный план – плохой план. Таким образом, главный вопрос заключается не в том, как составлять планы, а в том, чтобы выполнять план, каким бы он ни был.

Плановое управление составляет новый план, его всенародно обсуждают, депутаты в Скупщине его утверждают, все мы крутимся с этим, а оказывается, что „машина работает вхолостую“. Дело в том, что наша экономическая политика не срабатывает. И если надо дать поручение, то это будет поручение не плановикам и тем более не плановому управлению, а поручение политическим органам, чтобы они принятое однажды решение последовательно проводили в жизнь…»

Ты прекрасно понимаешь, – отложил в сторону газету Александр, – что для успешного выполнения планов предприятия должны быть обеспечены в плановом порядке всеми необходимыми ресурсами. Заводы и фабрики должны иметь рынок сбыта своей продукции. Причем не по любым ценам, а лишь по тем, что обеспечивают рентабельную работу. Но как раз этих условий югославские предприятия не имеют. Они действуют на свой страх и риск, приобретают оборудование, сырье, материалы и другие необходимые ресурсы по ценам, которые складываются на внутреннем и мировом рынке. Исходя из конъюнктуры рынка, они сами решают: какую продукцию и сколько выпускать, стараясь возместить затраты и получить как можно больше прибыли.

Планы в Югославии не имеют директивного характера. Они представляют собой нечто типа рекомендаций. Образно говоря, планы не имеют права решающего голоса, наделены только совещательным…

Васильев взял из папки тоненькую синюю брошюру, показал Григорию:

– Это издание союзного бюро по экономическому планированию.

– «Система общественного планирования в Югославии», – вслух прочитал Комаров. – А что представляет собой это бюро планирования?

– Формально это вроде нашего союзного Госплана, но права и обязанности у бюро совершенно иные. Вот что говорится в этой брошюре:

«В системе рыночной экономики и самоуправления планы не могут быть формально-юридически обязательными ни для нижестоящих общественно-политических содружеств, ни для трудовых организаций». Таким образом, в Югославии каждая хозяйственная организация самостоятельно планирует свою деятельность с прицелом на максимальную прибыль.

– К чему же привела ликвидация централизованного планирования? Начался ли подъем экономики?

– Увы, децентрализация плохо отразилась на использовании производственных мощностей. По данным союзного бюро по экономическому планированию, производственные мощности во всей промышленности используются примерно на семьдесят процентов, а в отдельных отраслях и того меньше. В такой важнейшей отрасли, как машиностроение, примерно наполовину.

– Почему же? – не удержался от вопроса Комаров. – Ведь предприятия настроены только на прибыль!

– Югославские экономисты называют первой такую причину: трудности сбыта. Говорят с тревогой о проблеме неликвидности, затоваривания. Когда я слушал в Доме ученых выступление Харитоновой, которое мне очень понравилось, невольно вспомнил о югославских неликвидах. Она метко заметила, что сегодня директора заботят в основном перебои в снабжении, а если во главу угла встанет прибыль, то цены возрастут, и тогда придется тревожиться о сбыте. В погоне за прибылью югославские предприятия все время повышают цены.

– А зарплата?

– Зарплата тоже растет, но не в такой же пропорции, – ответил Васильев. – И кроме того, следует иметь в виду такой факт. В целом по стране с начала децентрализации она увеличилась почти на восемьдесят процентов. Но у одних – в четыре-пять раз, у других – на десять – пятнадцать процентов. А кое у кого доходы остались на прежнем уровне. В конечном итоге покупательский спрос падает. Происходит, как у нас говорят, затоваривание. По оценке югославских экономистов, неликвидность по товарам массового спроса порой достигает почти половины годового их потребления. В этих условиях укрепляется потребительский кредит. Его доля в розничном товарообороте тоже заметно увеличилась.

Вот что писал в этой связи Драгомир Мекич – директор одного из белградских предприятий – в статье «Непознанный рынок». У меня есть вырезка. «Нам сказали, – пишет он, – что наши выступления на рынке должны быть основным показателем нашей деятельности. Так мы и поступали – производили, загребали все, что могли, инвестировали, тратили… А ныне попали в неликвидность. К счастью, ни в нашей теории, ни в практике еще не найдена система экономических санкций за экономические ошибки и падения».

Далее. После замены централизованного планирования рыночным регулированием заметно ухудшилось использование главной производительной силы общества – трудящихся. В стране сотни тысяч рабочих не могут найти работу, и, кроме того, сотни тысяч югославов работают за границей.

– А пособие безработным выдается?

– Выдается, но не всем. Молодежь или люди, ранее не работавшие на производстве, например, мигранты из деревни, что впервые ищут себе дело в городе, в промышленности, не имеют права на пособие.

Ну а теперь несколько слов о законе вредности, или стоимости, который многие югославские ученые считают основным законом социалистической экономики.

Васильев подошел к шкафу, взял книгу, полистал страницы:

– Вот что пишет в учебнике «Политэкономия» Радомир Борач: «Нужно создать такие условия, чтобы максимально развивать саморегулирующие функции закона стоимости как основного закона всякого товарного производства». Автор критикует экономистов, которые подходят «к закону стоимости не как к основному закону социалистической экономики». По его мнению, в Югославии нет условий для спора: закон стоимости или план? «Я утверждаю, – заключает профессор, – что у нас полностью господствует закон стоимости и не существует „или-или“!» И профессор прав! Его утверждение соответствует новой экономической реформе.

Как же проявляется закон стоимости на практике?

Как ты знаешь, на практике он реализуется через механизм ценообразования. Еще восьмой съезд СКЮ признал необходимым «обеспечить более свободное действие рынка, быстрый отказ от административного регулирования цен с тем, чтобы устранить существующее соотношение цен, которое порождает различия в условиях хозяйствования».

Время идет, а добиться действительно свободных цен все не удается. Почему? В погоне за прибылью производители все время повышают их, и государство, стремясь защитить жизненный уровень трудящихся, вынуждено замораживать цены.

Откровенно говоря, Григорий, знакомство с югославской практикой привело меня к такому убеждению: чем активнее происходит «высвобождение народного хозяйства из-под влияния государства», тем острее требуется его вмешательство в экономику. Чтобы предотвратить диспропорции. Чтобы стабилизировать жизненный уровень. Одним из рычагов такого вмешательства и служит контроль за цепами.

Перед реформой в Югославии было три вида цен: твердые, контролируемые и свободные. На некоторые товары государство по-прежнему устанавливало твердые цены. Более широкий круг цен находился под контролем союзного управления по ценам, республиканских или местных органов. И таким образом под контролем государства до реформы находилось не менее тридцати процентов цен. Остальные складывались свободно, как у нас на колхозном рынке.

– А какая разница между твердыми и контролируемыми ценами?

– Твердые цены устанавливаются государством, и только оно может через какое-то время менять их. Контролируемые цены предприятия могут изменять, но они должны сообщить мотивы, по которым это делают. Если производители представили заявку о необходимости повышения какой-либо цены и в течение тридцати дней не получили ответа, то они имеют право осуществить свое намерение.

– Я прихожу к выводу, что в югославской системе самоуправления условия для сознательного использования объективных экономических законов ликвидированы, а для стихийного их проявления в должной мере не созданы. Ведь административное вмешательство нарушает свободное колебание цен под воздействием спроса и предложения. Я не ошибаюсь, Александр?

Васильев поднялся со стула, походил, в задумчивости прикусывая губы.

– Видишь ли, Григорий, теоретически суть югославского самоуправляемого социализма заключается в том, что объединения, предприятия и учреждения, получившие статус самоуправления и избравшие для этой цели рабочие советы, должны и свободно принимать экономические решения. Цель их деятельности – прибыль и только прибыль. Никто ничего сверху им не гарантирует, а поэтому и не имеет ни материального, ни морального права вмешиваться в их дела. Поэтому естественно, что замораживание и контроль за ценами вызывает недовольство у производителей. Тем более – когда замораживание цен одним производителям дает солидную прибыль, другим – скромную или мизерную, а третьи и вовсе ничего не получают. Как тут быть?..

В 1965 году многие цены объявили свободными, но они начали на глазах повышаться. И государство вновь было вынуждено большинство из них заморозить…

Васильев взял отложенную газету:

– Вот что говорится в том же интервью Дарко Бранковича по поводу цен:

«Корреспондент: Вы настаиваете, что и цены складываются не так, как это предусматривалось реформой?

Д. Бранкович: В вопросе цен духу реформы противоречит то, что сейчас мы имеем больший контроль, чем десять лет назад, и что нет никаких видимых перспектив его ослабления. Это полностью противоречит реформе. Когда объявили о реформе, то были на шесть месяцев заморожены цены с тем, чтобы после этого дать полную свободу рынку. Время идет, а все остается по-прежнему…»

Но, несмотря на усиление государственного контроля, – продолжал Васильев, – цены все время растут. И не только свободные, но и контролируемые. Повышаются даже твердые. За предыдущие пять лет рост оптовых цен в торговле составил шестьдесят процентов. А в условиях рыночного регулирования экономических процессов это влечет за собой рост розничных цен. За этот срок они возросли на восемьдесят два процента. Особенно быстро повышались цены в сфере обслуживания и на предприятиях общественного питания – в столовых, кафе и ресторанах. Здесь они возросли почти в четыре раза.

Истоки роста цен – оптовых и розничных – в неуклонном повышении цен производителей, которые примерно соответствуют нашим оптовым ценам предприятий. За пять лет цены югославских производителей на промышленную продукцию в целом возросли на сорок один процент, а на сельскохозяйственную – в три раза!

– Недавно одна сотрудница нашего института была в Югославии и рассказывала, что цены на одни и те же товары в разных городах неодинаковы. Так ли это? – попросил уточнить Григорий.

Васильев улыбнулся.

– Если речь идет о свободных ценах и значительной части контролируемых, то она совершенно права. Даже в одном городе в разных магазинах цены на однотипные товары могут быть самыми различными.

Ты пойми, Григорий, что в условиях рыночной экономики рост цен одних товаров вызывает повышение на другие. Это как цепная реакция. Тон тут задают свободные цены. Их рост на отдельные виды сырья и стройматериалы чуть ли не автоматически ведет к повышению цен на готовую продукцию и квартплату. А раз так, то появляется необходимость увеличения заработной платы. Это, в свою очередь, служит поводом для роста цен на твердые и контролируемые цены, а также на культурно-бытовые услуги. Потом все идет по новому кругу… И так круг за кругом, виток за витком…

Со свободными ценами кое-где доходит до курьезов. В аэропорту в Дубровнике мы зашли в буфет. Я подал динары и попросил трехсотграммовую бутылку минеральной воды. Подождал сдачи. Увы. Тогда сопровождающий объяснил: ты понимаешь, здесь свободные цены.

«Но это же в десять раз дороже, чем в магазине, – удивился я. – Должен же быть какой-то предел?» – «Тут есть вопрос, – согласился сопровождающий. – У нас сейчас идет обсуждение: как с этим бороться? Выдвигаются разные предложения: одни за установление контроля, а другие за то, чтобы в таких местах было по два буфета и между ними шла конкуренция…»

Иные экономисты стараются доказать, что, дескать, в условиях свободы рынка образуются наиболее объективные цены. Подобные взгляды не имеют ничего общего с марксистско-ленинской теорией. Их воплощение в практику как раз и ведет к тому, что рост одних цен служит «объективной» основой для повышения других. Поэтому я рекомендовал Кузнецову познакомиться с критикой Торренса Марксом.

– При чем тут Торренс? – Григорий настолько увлекся рассказом Васильева, что не хотел оставлять для себя никаких неясностей.

– Образование рыночных цен так называемые модные экономисты ныне пытаются выдать за нечто новое в экономике. Но эта «новинка» впервые появилась… в 1821 году в трактате Торренса, который подменил теорию трудовой стоимости Давида Рикардо вульгарной теорией издержек производства. Эту идею «разгромил» Джеймс Милль, которого потом беспощадно критиковал Маркс за разложение рикардианской школы. Но, показывая неправоту Милля, Маркс делал такую оговорку: «Против этого молодца (Торренса. – Д.В.) прав Джеймс Милль, когда он говорит: „Сказать, что стоимость товаров определяется стоимостью капитала, значит сказать, что стоимость товара определяется стоимостью товара“». Так выглядит легенда об объективности рыночных цен…

Васильев открыл бутылку боржоми, налил Григорию и себе, отпил несколько глотков и продолжил:

– Теперь скажу коротко о принципах оплаты труда в югославской системе самоуправления. Закон распределения по количеству и качеству труда действует у них в рамках самоуправляющихся трудовых коллективов. За их пределами на арену выступает так называемый закон доходов, который в конечном счете регулирует личные доходы в разных отраслях и регионах. В условиях стихии рынка доходы зависят от многих факторов, не зависящих от деятельности коллектива.

– Что же представляет собой «закон доходов»?

– Каждая хозяйственная организация в результате своей деятельности имеет определенный доход. Из него надо сделать все отчисления согласно действующим законам и постановлениям, и только то, что после этого останется, распределяют между членами коллектива. Иначе говоря, действует так называемый «остаточный» принцип распределения.

– И много таких отчислений?

– Они достигают более сорока процентов от валового дохода. Причем все имеют строго обязательный характер. Вот за всеми этими директивными отчислениями, взносами и вычетами и начинается только «свобода» самоуправляемых коллективов.

Поэтому о свободе деятельности хозяйственных организаций в Югославии много спорят, экономисты высказывают различные точки зрения. Касаясь этой проблемы, Эдвард Кардель говорил: «На деле же свободу получили не рабочие и самоуправляющиеся коллективы, а свободу получило развитие технократического монополизма. Я не говорю о жуликах. Я говорю о тех честных людях, которые трудятся на руководящих постах в экономике, глубоко уверены, что работают хорошо и правильно, однако они создают такую ситуацию в нашем обществе, что оно отступает от того курса, который принят. Другими словами, я говорю о слабостях системы».

– А что такое «технократический монополизм»?

– «Технократия» – довольно распространенный в Югославии термин. По словам Ристо Валича, «технократическая идеология – это идеология паразитов. Ее главная опасность в узурпации общественно-экономической силы рабочего класса. Она появляется при корпорационной групповой собственности». Валич утверждает, что «нарастание технократических явлений захватило все структуры общества».

В результате такого распределения доходов зарплата трудящихся в различных отраслях и сферах резко отличается. В отраслях материального производства оплата ниже, чем в непроизводственной сфере…

– А не наоборот? Ты не перепутал?

– Нет, Григорий, я не ошибся.

– Но если, скажем, строитель получает меньше, чем продавец, то почему бы строителю не пойти работать в магазин, в сферу обслуживания?

– Я же сказал, что в стране сотни тысяч безработных. Если где-то в торговле освободится место, то оно тут же будет занято очередниками. К тому же и у работников торговли и сферы обслуживания, несмотря на сравнительно приличные заработки, есть свои проблемы. Многие из них заняты не круглый год.

Все это ведет к дифференциации, и порой довольно значительной, между специалистами одинаковой квалификации, но занятыми в разных отраслях. Во время недавней поездки в Югославию я побывал в редакциях двух белградских газет и мимоходом поинтересовался заработками журналистов. Сотрудники «Вечерних новостей» получают намного больше, чем их коллеги из газеты «Экономска политика». Почему? В первой много рекламы и платных объявлений. Тираж газеты, естественно, большой, и доход высокий. А в «Экономской политике» тираж в несколько раз меньше, и за статьи надо гонорар платить. Доход получается более чем скромным, но из него они так же, как и в «Вечерних новостях», должны сделать все директивные отчисления и платежи и только «остатки» распределить между сотрудниками.

Васильев взял из папки газету.

– Вот любопытная таблица из «Экономического обозрения». В ней приведены минимальные и максимальные доходы одинаковых профессий разных предприятий и организаций по Белграду:

Генеральный директор – разрыв между минимальным окладом и максимальным – в пять раз.

Далее идут должности технического и коммерческого директора, разрыв в четыре раза.

Самый высокий разрыв у делопроизводителей – в семь раз.

Затем представлены такие должности и профессии: инженер, квалифицированный, полуквалифицированный и неквалифицированный рабочий, уборщица и курьер.

Обрати внимание на последнюю строку.

Курьер: минимальная оплата ниже, чем у всех остальных профессий, а максимальная больше, чем у генерального директора в первой строке с минимальной оплатой…

Любопытно отметить, что заработки не связаны с размерами предприятий, количеством занятых на них рабочих и объемом выпускаемой продукции. Сплошь и рядом большие доходы могут быть на мелких полукустарных предприятиях, где занято всего несколько человек. Все зависит от прибыли, на которую влияют многие факторы, не зависящие от количества и качества труда работников.

– А большая ли разница в оплате различных категорий работников внутри предприятия?

– По данным Загребского института, в хорватских хозяйственных организациях и учреждениях оплата специалистов с университетским образованием выше средней в четыре-пять раз, а в некоторых случаях бывает и больше.

Таким образом, личные доходы далеко не одинаковы. В тех отраслях и сферах, где рыночная конъюнктура хороша, заработки растут быстрее, а там, где плоха, они повышаются медленно или какое-то время остаются на прежнем уровне, а то и снижаются. Зависимость трудовых коллективов от стихии рынка создает неуверенность в работе, в заработке.

– Какое в Югославии соотношение между социалистическим и частным сектором?

– В стоимости основных производственных фондов на долю социалистического сектора приходится восемьдесят семь процентов. Более восьмидесяти процентов конечного продукта создается в социалистическом секторе. Основные позиции частного сектора находятся в сельском хозяйстве, где только четырнадцать процентов пахотной земли принадлежат социалистическому сектору.

– А как выглядит социалистический сектор?

– Он возник сразу же после победы революции. В основном на базе национализированных крупных землевладений. После аграрной реформы в стране появились первые государственные сельскохозяйственные предприятия – имения. Ныне среди них есть хозяйства, владеющие десятью – пятнадцатью и более тысячами гектаров обрабатываемой земли. Особенно крепко стоят в Югославии агропромышленные объединения, в которых сельское хозяйство органически соединяется с промышленной переработкой его продукции. На некоторых из них я побывал. В частности, на агропромышленном комбинате «Белград». Он расположен в тридцати минутах езды от столицы, специализирован на обеспечении Белграда свежими продуктами. Комбинат огромный! Он имеет восемьдесят пять тысяч гектаров земли, десятки промышленных предприятий. В его составе агроэкономический институт. Хозяйство занимается растениеводством и животноводством молочно-мясного направления. Такие комбинаты не только перерабатывают продукцию. Они имеют десятки фирменных магазинов в ближайших городах страны и продают в них мясо, овощи, фрукты, молоко. Комбинаты имеют выход и на внешний рынок, где реализуют свою продукцию и закупают необходимое оборудование, сырье и материалы.

Кроме того, в Югославии существуют различные формы кооперирования единоличных хозяйств. Если захочешь подробно узнать о них, то в этой книге есть специальный раздел.

– Судя по количеству земли, – вспомнил Григорий, – видимо, больше всего сельской продукции производит частный сектор?

– Я бы этого не сказал. Хотя в социалистическом секторе трудится четыре процента крестьян, а в частном – девяносто шесть. И тем не менее на долю социалистического сектора приходится почти половина товарной продукции отрасли! Дело в том, что у «частников» очень низкая товарность. Социалистический сектор, например, дает двадцать семь процентов всего объема пшеницы, а индивидуальный – семьдесят три. А по закупкам они поменялись местами: семьдесят три и двадцать семь. Производство кукурузы в социалистическом секторе составило четырнадцать процентов, а закупки – сорок.

– А что представляет собой частный сектор?

– В нем все время идет дробление частных владений на мелкие и мельчайшие участки. – Васильев открыл журнал. – Вот взгляни, обзор на эту тему за последние десять лет. Картина складывается такая:

· число хозяйств до полгектара увеличилось на двадцать пять процентов;

· от половины до гектара – на десять процентов;

· от одного до двух гектаров – на полпроцента.

Количество хозяйств размером от трех и более гектаров уменьшилось:

· от четырех до пяти гектаров – на восемь процентов;

· от пяти до восьми гектаров – на десять процентов;

· свыше восьми гектаров – на девятнадцать процентов.

– Это новое явление, – удивился Комаров. – Во всем мире происходит обратный процесс…

– Совершенно верно, – подтвердил Васильев.

– Скажи, а каково соотношение между номинальными и реальными доходами?

Васильев отыскал нужный лист и ответил:

– За пять лет номинальные доходы увеличились в три с половиной раза, а реальные на десять процентов. В последние годы рост доходов довольно заметно опережает рост производительности труда. Это один из факторов, и довольно существенных, ведущих к инфляции, к разрыву между номинальными и реальными доходами.

– Я читал, что в Югославии есть специальный централизованный фонд, предназначенный для ускорения развития отсталых в экономическом отношении республик. Что он собой представляет?

– Этот фонд не очень солидный – примерно два процента всех доходов хозяйственных организаций. Разрыв в уровне экономического развития по-прежнему остается весьма заметным. Производство, например, национального дохода на душу населения в таких республиках, как Босния и Герцеговина, Черногория и Македония, составляет лишь семьдесят процентов к среднеюгославскому и тридцать восемь процентов к уровню Словении. При этом надо иметь в виду, что разрыв не сокращается, а увеличивается. Это ведет к тому, что и личные доходы по республикам и краям заметно отличаются. Самой развитой в экономическом отношении считается Словения. Личные доходы здесь на шестнадцать процентов выше, чем в целом по стране, и на тридцать три процента по сравнению с Македонией.

Васильев взял новый листок со стола:

– Вот как разнятся доходы работников транспорта. В Белграде и Загребе они на двенадцать процентов ниже, чем в Словении, в Скопле – на девятнадцать, а в Титограде – на двадцать пять процентов. Примерно такая же картина в строительстве. Большая пестрота в доходах и у работников общественных и государственных учреждений, хотя все союзные ведомства находятся в Белграде. Тем не менее в Белграде и Загребе оплата этой категории сотрудников ниже на шесть процентов. Еще большее колебание в сельском хозяйстве. В Словении доходы работников в этой отрасли, например, выше против Сербии на шестнадцать процентов, а Боснии и Герцеговины – на тридцать шесть, Македонии – на сорок один процент.

– Как распределяются в Югославии средства на капитальные вложения?

– Раньше примерно двадцать процентов этих средств оставлялись в хозяйственных организациях, а восемьдесят находились в руках государства, что хорошо сказывалось на поддержании пропорционального развития экономики.

Реформа дала право оставлять в распоряжении хозяйственных организаций до семидесяти процентов средств на капитальные вложения. Мотивировали это решение тем, что, мол, объекты, которые строятся административным путем, то есть из фонда государственных средств, малорентабельны, а порой и убыточны. То, что строится из фондов предприятий, высокорентабельно и быстро окупается! Хозяйственные организации-де лучше знают, куда направлять капиталовложения. Об этом мне много, в частности, рассказывали руководители Хорватской хозяйственной палаты. С ними, конечно, трудно согласиться. Смотря с каким позиций и как определять рентабельность! Государство вкладывает средства, которые оно имеет, в такие отрасли, как энергетика, сельское хозяйство, добывающая промышленность и другие сырьевые отрасли. Они, как правило, малорентабельны. Но ведь без них и пропорциональность развития народного хозяйства затрещит по швам, и диспропорции появятся! Хозяйственные организации же вкладывают свои средства туда, где можно больше получить отдачу. И в кратчайший срок. Приведу такой пример.

Я был на агропромышленном комбинате в Словении «Эмона». У него немало достижений. Я поинтересовался, куда они направляют очередные капиталовложения? Оказалось, срочно заканчивают строительство пансионата на Адриатике.

«Вы же агропромышленное объединение, а строите пансионат?» – удивился я.

«Это очень выгодно», – ответили мне.

Ларчик открывается просто. Пансионат они построили для того, чтобы получать валюту в сезон. Они посчитали, что окупится этот объект за год-полтора, а затем будет давать солидную чистую прибыль… Я поинтересовался тогда: будут ли в пансионате отдыхать сотрудники «Эмона».

«Кто пожелает, пожалуйста, но в сезон это обойдется очень дорого».

И это действительно так. Цены в летний сезон в пансионатах очень дорогие. Сопровождавший меня, например, подсчитал, что союзный секретарь (министр) с женой и двумя детьми или внуками на свой заработок сможет прожить в хорошем пансионате неделю. Поэтому среди отдыхающих большинство иностранцы. Туризм в стране стал мощным источником получения валюты. В этом плане пансионатам, гостиницам, ресторанам и другим туристско-развлекательным заведениям, прямо скажем, повезло. Если же смотреть на подсобное использование капитальных вложений с позиций всего общества, то тут нетрудно обнаружить недостатки. Развитие сезонных пансионатов получается гораздо выгоднее объектов добывающей и перерабатывающей промышленности. Но разве это может предотвращать диспропорциональность в развитии народного хозяйства? Разумеется, нет! Определять рентабельность с позиций отдельного коллектива, а этого объективно требует закон вредности, – значит еще более обострять, а не решать социально-экономические проблемы. Такой подход в экономике вызывает увеличение разрыва в личных доходах и уровнях экономического развития республик и краев.

Васильев посмотрел на часы и, спохватившись, стал быстро собирать разбросанные на столике материалы.

– Пора собираться. Мне надо еще позвонить дежурному и посмотреть макет очередного номера.

Комаров прошелся несколько раз по кабинету, постоял у окна, а затем подошел к длинному столу, на котором навалом лежали книги и статьи, ожидавшие, видимо, очередной разборки. Его внимание привлекла папка с пометкой «цензура»…

– Ты изучаешь историю цензуры? – спросил он Васильева.

– Мне часто приходится выступать перед журналистами, и для «разминки» между экономическими проблемами я рассказываю, как трудно было писать при царском режиме. Если помнишь, середину прошлого века Герцен назвал «моровой полосой». В России тогда господствовал полицейский произвол, жестокая помещичья эксплуатация. Палками отвечали на малейшее проявление свободолюбия. Слова «вольный дух» вычеркивались даже из поваренных книг… Так вот в этой самой папке собраны любопытные примеры. – Васильев вытащил один листок. – Смотри, как лирически описал поэт:

Один твой нежный взгляд

Дороже мне внимания

Всей Вселенной.

А цензор вынес приговор: запретить, ибо во Вселенной есть высшие власти, которые должны быть нам дороже взгляда женщин. И далее:

О как бы я желал

В тиши и близ тебя

К блаженству приучиться.

Цензор пишет резолюцию: «Запретить, ибо к блаженству должно приучаться не близ женщины, а близ Евангелия».

– Я могу подбросить тебе интересный пример из редакционной жизни, – загорелся Комаров.

– Прошу.

– Недавно прочитал интересный рассказ «Собачка – приманка». Речь идет об известном художнике Фаворском. Когда он делал иллюстрации к книге, то на одном из рисунков в уголке ни к селу ни к городу рисовал собачку. Естественно, художественный редактор всякий раз просил убрать ее. Фаворский начинал спорить, упираться. Когда спор доходил до ожесточения, Фаворский уступал и стирал собачку. На этом обычно усердие редактора исчерпывалось, требования его кончались. Он был доволен: ведь самолюбие было удовлетворено, он сделал свое дело, добился поправки, стало быть, недаром занимает свой пост и ест свой хлеб…

– Интересно. Но сам понимаешь, использовать его в журналистской среде, пожалуй, не стоит. Как диалектик, ты прекрасно понимаешь, что любое положительное явление имеет и теневые стороны. Негативные моменты сплошной грамотности проявляются в том, что добрая половина сознательного населения что-то сочиняет, пишет. От стихов до анонимок. Качество их творений зачастую весьма и весьма… Переваривать редакторам массу этой писанины ох как нелегко. Поэтому вместо твоего примера я употребил бы другой.

– Какой же?

– Лев Николаевич шутливо писал одному из своих друзей: «Если бы я был царь, я бы издал закон, что писатель, который употребит слово, значение которого он не может объяснить, лишается права писать и получает сто ударов розог».

– В какой-то мере ты, конечно, прав, но думаю, что отрицать «дух» ведомственности не станешь.

– Все, дорогой Григорий Евгеньевич, время поджимает… Поехали.

– Жаль, – разочарованно протянул Комаров. – А мне бы хотелось еще о многом спросить тебя.

– Не горюй, остальное почитаешь. У нас с тобой сегодня еще много будет разговоров и встреч. А вечером Ирина нас приглашает в театр. И еще кое-кого…

– Кое-кого? Александр, брось интриговать. Говори правду и только правду.

– И не подумаю. Сюрприз должен оставаться сюрпризом. Через два часа узнаешь.

•

Ровно в назначенный срок машина мягко затормозила у гостиницы «Москва». Комаров едва успел закрыть за собой дверцу «Волги», как оказался в дружеских объятиях Татьяны и Бориса Антоновых.

– Сколько лет, сколько зим!

– Ба, вот это встреча, вот это сюрприз… Мы же не виделись со времен золотой аспирантской вольницы, – радостно восклицал Григорий. – А ты почти не изменился – вид у тебя такой же спортивный. По-прежнему фехтуешь? Я помню, ты даже выступал за сборную столицы! А на членкора ты не очень похож. Кстати, поздравляю.

Татьяна с запалом тараторила, даже не дожидаясь ответов. Григорий едва успевал вставлять короткие фразы.

– А семьей… не обзавелся?

– Нет, не обзавелся. Оставляй своего Бориса – и поедем в Сибирь…

– Уж если мужа бросать, то ради академика, на меньшее не согласна. Вот станешь им, тогда и подумаю…

– Ты что, приехал мою жену в Сибирь сманивать? – вступил в шутливую перепалку Борис.

– Да ты не бойся, – расхохотался Комаров. – Ведь для этого нужны способности не только экономические!

Долго б, видно, шла еще развеселая словесная кутерьма, если бы не Васильев:

– Друзья мои, я вас временно покину. Пойду прогуляюсь и встречу Ирину.

– А где вы встречаетесь? – поинтересовался Борис.

– У нашего памятника, в Александровском саду.

– Это какой же такой «ваш» памятник?

– Пойдем вместе, и посмотришь какой…

– А что? Пойдем!.. – задорно подхватила Татьяна. – Интересно узнать, что у них там за памятник.

Когда вошли в Александровский парк, Васильев подвел Татьяну и Бориса к обелиску и сказал:

– Вон он, наш монумент.

Борис начал громко читать:

– Маркс, Энгельс, Либкнехт, Лассаль, Бебель, Кампанелла, Мелье, Уинстлей, Мор, Сен-Симон, Вальян, Фурье, Жорес, Прудон, Бакунин, Чернышевский, Лавров, Михайловский, Плеханов.

– Все знакомые имена? – спросил Васильев.

– Откровенно говоря, я кое-кого не знаю, но и ваши имена что-то мне не по глазам. Видимо, стар стал, плохо видеть стал, – съехидничал Борис.

– Об Уинстлее и Вальяне не имею представления, – призналась Татьяна. – Их имена рядом с основоположниками научного коммунизма, а в Большой Советской Энциклопедии ничего не сообщается. Это я точно помню… А ты, Саша, – повернулась она к Васильеву, – ты о них что-нибудь знаешь?

– Теперь знаю…

– А почему теперь?

– Да потому, что, когда мы с Ириной после знакомства в Ленинке здесь прогуливались, тоже вот так терли свои лбы, прочитав некоторые фамилии. С тех пор мы занялись изучением жизни и деятельности этих мыслителей.

– Это интересно. Расскажи…

– Об Уинстлее есть немного в энциклопедии, но здесь его имя высечено не совсем точно. Надо – Уинстенли. Его имя Джерард. О нем сохранились очень скромные биографические сведения. Не только фотографии или портретного рисунка – даже описания внешности истории не досталось. Родился он в графстве Ланкшир 10 июля 1609 года. А вот когда и где умер, никто не знает. Предполагают, что в 1652 году… В молодости Уинстенли был торговцем, но в годы гражданской войны разорился. Сначала нанимался пасти скот соседей, а затем увлекся литературной деятельностью. В своих памфлетах он критиковал прогнившую власть короля, помещиков и церкви. Смело, зло писал Уинстенли: «Священники околдовывают народ и предают его во власть тиранов, ибо они сами за свои проповеди кормятся добычей, которой делятся с ними тираны. Все они враги народа».

Уинстенли так же решительно и бескомпромиссно осудил частную собственность. В памфлете «Новый закон справедливости» он объявил частную собственность главной причиной всех социальных зол. По его утверждению, она виновник того, что люди начали красть друг у друга. Благодаря ей стали издавать законы, вешать тех, кто украл. Частная собственность толкала людей на преступления…

А в «Декларации угнетенных бедняков Англии» досталось господствующим богачам. «Вы и ваши предки, – обращается он к ним с ненавистью, – получили вашу собственность путем убийства и воровства и той же силой удерживаете ее от нас, имеющих на землю равное право с вами. Англия – это тюрьма…»

– Это же Шекспир, – насторожилась Татьяна.

– Исследователи считают, что Уинстенли был знаком с творчеством Шекспира. Не исключают, что он читал «Утопию» Мора. Но с абсолютной достоверностью известно, что Джерард не получил сколько-нибудь систематического образования.

– Самоучка из народа…

– И стойко защищал его интересы. Наиболее ярко его идеи засветили в последнем произведении «Закон свободы». Памфлет, изданный в 1652 году, начинается с обширного предисловия, обращенного к Кромвелю. Разоблачая антинародный характер революции, автор спрашивает: «За что боролись?..» – и отвечает: «Обещания и присяги давались только для того, чтобы втянуть простой люд в войну. Теперь, когда война закончена, обещания не выполнены, народ обманут. Новые дворяне – худшие воры и тираны, чем король, которого изгнали…»

Произведения Уинстенли достойно стоят в одном ряду с «Утопией» Томаса Мора и «Городом Солнца» Томмазо Кампанеллы, в числе выдающихся произведений утопического социализма шестнадцатого – восемнадцатого веков. Как видите, не случайно Уинстенли удостоен чести быть увековеченным на этом обелиске.

– Спасибо. Подготовочка чувствуется… Целые высказывания на память цитируешь! А Вальян?

– Подобная история получилась и с Вальяном. Он в энциклопедии фигурирует как Вайян. Бывают такие звучания, которые можно перевести и так и эдак…

Это был один из активных участников Парижской коммуны, чудом оставшийся в живых… Его политические взгляды складывались в тот период, когда режим Наполеона III все дальше и дальше заходил в тупик. Во время поездок в Германию и Австрию Вайян загорелся социалистическими идеями и вступил в немецкую секцию Интернационала в Женеве. Был участником Лозанского конгресса I Интернационала в 1867 году. Известие о капитуляции французской армии под Седаном всколыхнуло Париж, в котором тогда находился и Вайян. Стихийно возникла мощная манифестация рабочих. Они ворвались в Бурбонский дворец и провозгласили республику. Вайян был в первых рядах. По его предложению Марксу тотчас же была отправлена телеграмма о революции и падении империи…

После торжественного провозглашения Парижской коммуны Вайяна избрали ее членом. Героически, до последнего вздоха, сражались окруженные коммунары в битве с превосходящими их в двадцать раз силами версальцев… После поражения Вайяну удалось скрыться, а затем эмигрировать в Англию.

Бывшего коммунара заочно приговорили к смертной казни. В Лондоне его избрали членом Генерального Совета I Интернационала. После амнистии в 1880 году Вайян вернулся на родину. Через три года после возвращения его избирают в палату депутатов. Вайян очень многое сделал для развития социалистического движения в стране. Бывший коммунар выдвигался и кандидатом на пост президента Франции. В этой связи Владимир Ильич Ленин писал: «Голосование за Вальяна было демонстрацией в честь Коммуны. Вальян – живая память о ней. Достаточно хоть раз видеть, как встречают парижские рабочие появление на трибуне седого как лунь Вальяна, чтобы понять это».

– Это очень интересно, – сказал Борис. – Но вы же с Ириной экономисты, а не историки…

– Историю знать полезно всем ученым, – убежденно произнес Васильев. – Да, а что же, мы так и будем как столбы стоять здесь? Давайте присядем на скамейку! – спохватился он и увлек друзей за собой.

Вечерний сад был полон отдыхающих. То и дело слышалась речь иностранцев. Васильев замечал: редкие из них не останавливались перед обелиском. Видно было по всему, что он для многих становился открытием – этот уникальный список революционеров мировой истории…

– Я глубоко убежден, – снова обратился Васильев к своим друзьям, – что каждому экономисту очень и очень полезно, просто необходимо знать биографии этих мыслителей. Ведь большинство из них серьезно занимались экономической теорией. Не говоря уже об основоположниках научного коммунизма. Татьяна Федоровна знает, что сейчас многие наши коллеги не признают товарное производство при социализме и для «обоснования» своих взглядов часто кивают на классиков. При этом они выдергивают из контекста те или иные положения или не учитывают, в какой конкретной связи оно было сказано или написано. Изучение рукописей и переписки Маркса и Энгельса со многими корреспондентами дало нам много дополнительных материалов по многим дискутируемым ныне проблемам… Кстати, а вы знаете историю этого обелиска? – неожиданно повернул свои объяснения Васильев. – Ведь она сама по себе весьма любопытна…

– В каком смысле? – поинтересовался Борис.

– Обелиск был воздвигнут в честь трехсотлетия царствования династии Романовых…

– Как?..

– В 1913 году Романовы торжественно отмечали свое трехсотлетие. В честь этого события и соорудили этот монумент. Венчал его вверху двуглавый орел – герб царской России. На обелиске были высечены имена всех царей династии и еще больше было оставлено чистого места для имен будущих российских монархов. Но увы!.. История распорядилась иначе. Революционная буря смела с престола последних представителей царской фамилии. По образному выражению Ленина, за несколько дней была опрокинута трехсотлетняя телега, залитая «кровью и грязью романовской монархии».

В апреле 1918 года появился декрет Совета Народных Комиссаров о снятии памятников царям и их слугам, не представляющих исторической или художественной ценности. Вместо них решили поставить монументы в Москве и других городах Советской России видным деятелям социализма и революционного движения. Учитывая трудности того времени, Ленин предложил снять с обелиска царский герб, стереть имена царей и высечь на нем имена, которые мы теперь изучаем… Я сделал такой подсчет: эти деятели провели в изгнании, ссылках, карцерах и казематах в общей сложности более трехсот лет! Это почти половина их сознательной жизни!

– Скажи, Саша, несколько слов о Мелье, – попросила Татьяна. – Если я не ошибаюсь, это французский материалист?

– Да, но явным материалистом он стал после смерти…

– А при жизни?

– После окончания духовной семинарии он сорок лет служил священником прихода деревушки Этрепиньи в Шампани. По утрам под звон колоколов он открывал для всех страждущих двери церкви. А вечером писал свое тайное «Завещание» к прихожанам, в котором грезил о справедливом обществе, где не будет ни церквей, ни священников, ни частной собственности… «Я всей душою ненавидел нелепые обязанности своей профессии, – исповедовался он на бумаге. – Тысячу и тысячу раз проклинал их в душе. Как я внутренне мучился, когда бывал вынужден проповедовать вам благочестивую ложь, которую ненавидел всей душою. Сколько угрызений совести вызывала во мне ваша доверчивость! Тысячу раз я готов был публично покаяться, но страх, превышавший мои силы, меня вдруг удерживал и вынуждал молчать до самой смерти». Вот так было дело.

– Вот это священник! – покачал головой Борис. – А что произошло после смерти?

– В бумагах Мелье нашли большую рукопись. Обращаясь к людям, он писал, что ему нельзя было, опасно при жизни открыто высказать то, что он думал о порядке и способе управления, о религиях и правах. Поэтому он и решил сказать всю правду после своей смерти.

Вся рукопись посвящена разоблачению сильных мира сего. С особой силой священник обрушивался, как это ни странно, на священников. Обвинял их в том, что они в своих проповедях под страхом проклятия и вечных мук проповедуют повиновение князьям и государям, а те, в свою очередь, одаривают их большими доходами. Он решительно выступает против частной собственности, а государственную деятельность называет «узаконенным разбоем».

Мелье призывал народ объединиться для борьбы за освобождение. «Начинайте, – советовал он, – с тайного сообщения друг другу своих мыслей и желаний! Распространяйте повсюду писания, подобные этому. Поддерживайте все друг друга в этом справедливом деле, которое касается общего интереса всего народа!»

Справедливое устройство общества Мелье видел в единой коммунистической общине. Он призывал людей объединиться и расправиться с тиранами. Его смелый клич «Перевешать всех благородных и сильных мира сего в петлях из кишок священников» помнили и последующие поколения. Спустя почти сто лет после смерти Мелье Александр Сергеевич Пушкин повторил мысль французского священника-бунтаря в стихах:

Мы добрых граждан позабавим

И у позорного столба

Кишкой последнего попа

Последнего царя удавим.

Церковники и тираны сразу же после смерти Мелье позаботились, чтобы замести следы «слишком бунтовщической рукописи». Но запретный плод особенно сладок. Под угрозой казни за большие деньги ее размножили и продавали. Попал экземпляр и Вольтеру. «Прекрасный катехизис дьявола», – отозвался он о рукописи. Но время и принятые меры сделали свое черное дело. Подлинники «Завещания» бесследно исчезли. И немецкие профессора объявили, что никакого Мелье вообще не было, что его выдумал Вольтер.

И вдруг более ста лет спустя Рудольф Шарль в Голландии в букинистической лавке обнаружил один из подлинников «Завещания». В 1864 году в Амстердаме вышел полный текст этого замечательного произведения. Вскоре профессор Московского университета Шахов выписал амстердамское издание «Завещания» и стал широко использовать его в своих лекциях о Вольтере и его времени. Потом он передал замечательный труд своему ученику Випперу, а тот – Волгину, который написал ряд интересных работ о Мелье и его «Завещании».

Идеи и призывы Мелье во многом перекликаются с мыслями Кампанеллы.

– Только Кампанелла вступил в открытую борьбу с тиранами и священниками при жизни, – уточнила Татьяна. – Но это ему дорого обошлось…

– Совершенно верно. В этом отношении они прямая противоположность, – согласился Александр. – Я сейчас работаю над очерком о Кампанелле. Пока все свежо в памяти… Ведь я недавно был в тех местах, что связаны с этой легендарной личностью…

– Сколько он просидел в тюрьмах?

– Тридцать три года. Причем сидел в пятидесяти тюрьмах Италии!

– Он был осужден, насколько я помню, пожизненно, как же ему удалось выйти на свободу?

– Помогло одно обстоятельство – очень любопытное, кстати.

– Какое?

– Италия в то время находилась под игом испанцев, и у папы Урбана VIII возникли серьезные трения с испанским двором, который пожелал избавиться от неугодного папы. Способ испанцы нашли очень оригинальный: начали распространять ложные предсказания многочисленных астрологов о скорой смерти папы. В гороскопах называли даже дату смерти, предсказанную расположением звезд. К этому времени друзья Кампанеллы издали его труды во многих странах Европы, автор был признан крупным ученым и считался «знаменитым узником». Когда через охранников Кампанелла узнал о гороскопах, он заявил, что может предотвратить предсказания… Это дошло до папы, который был очень мнительным и окончательно потерял покой.

Папа потребовал доставить к нему «знаменитого узника». Кампанелла не стал опровергать предсказания астрологов, а, наоборот, добавил несколько наблюдений, подтверждающих опасность, нависшую над папой. Однако Кампанелла сумел искусно посеять в душе Урбана VIII надежду избежать предсказанной судьбы…

«Что для этого надо?»

«Я должен быть свободным и иметь в своем распоряжении все необходимое для изменения предсказания…»

В июле 1628 года Урбан VIII приказал освободить Кампанеллу. По вполне понятным причинам процедура «спасения» папы была делом совершенно секретным. Верховный служитель церкви беспрекословно выполнял все, что повелевал ему «спаситель»: становился на колени перед камином, в котором пылали большие поленья, пел, произносил молитвы, послушно повторял за Кампанеллой различную тарабарщину магических формул… Заметьте, что за подобные «языческие ритуалы» святая церковь немедленно отправляла других на костер, Кампанелла все процедуры проводил нарочито медленно. Он наслаждался тем, как первосвященник любой ценой стремился подольше задержаться на этом свете. Вопреки собственным проповедям папа пытался изменить «волю божью» и отсрочить свое отправление в «рай». Урбан VIII, естественно, не умер в роковую дату. Это укрепило его веру в силу и знания Кампанеллы… Папа открыто высказывал признание своему «спасителю», часто приглашал его на беседы. Кампанелла воспользовался высоким покровительством и добился, чтобы ему вернули многочисленные рукописи, конфискованные и запрещенные инквизицией.

Но душа его неугомонна! Пользуясь своим положением, он снова готовит восстание за освобождение любимой Калабрии. В заговор вошли многие влиятельные лица Неаполя, но, как и треть века назад, его постигло предательство… Глубокой ночью под чужим именем в экипаже французского посла он навсегда покидает свою любимую Италию… Вот так он, друзья, оказался на свободе…

– А куда он направился?

– Давний враг Испании – Франция с большими почестями встретила знаменитого философа, легендарного узника инквизиции и ярого противника Испании. Его даже пригласили в королевский совет. По поручению Ришелье он руководил учеными собраниями, на базе которых вскоре вырастет Французская академия наук. Умер он в монастыре святого Якова, что стал через полтора века политическим клубом якобинцев…

– Саша, а ведь все, что ты рассказал, так интересно. Почему бы вам не издать книгу очерков о деятелях, увековеченных на этом обелиске? – заметил Борис.

– Материал мы уже накапливаем. В свободное время как раз и занимаемся «нашим памятником», так мы называем его между собой. И во время прогулок стараемся побыть здесь, и в дни рождений кого-нибудь из этого славного списка стараемся положить цветы.

Но что касается книги, о которой ты, Борис, заговорил, то в ближайшее время до нее руки не дойдут. Ирина завершает докторскую, и, кроме того, мы с ней готовим монографию о товарном производстве. Времени свободного, сами понимаете, очень мало. Но скажу честно: изучать жизнь таких людей очень интересно и полезно.

Я теперь яснее представляю развитие коммунистических идей от возникновения до претворения в жизнь. Период этот – пять веков. Какие трудности были на пути! Когда это знаешь, более оптимистично смотришь на современные проблемы…

– А все началось с Мора, – то ли вопросительно, то ли утвердительно произнесла Татьяна.

– Да, с Томаса Мора, – подтвердил Васильев. – От его «Утопии» идет название «социалисты-утописты». И, единственный из этих деятелей, он был казнен, хотя занимал высокие должности…

– А за что его казнили, за «Утопию»? – спросил Борис.

– Нет, «Утопия» тут ни при чем. Глубокий смысл этого замечательного и нестареющего произведения ожиревшей и отупевшей королевской знати был «не по зубам». Как раз после выхода «Утопии» началась головокружительная карьера Мора: его избирают членом королевского совета, затем он становится спикером палаты общин, а в 1529 году лорд-канцлером Англии.

Король Англии Генрих VIII, так же как и Мор, в свое время отверг Реформацию. Более того, король опубликовал книгу против Мартина Лютера, на которую тот ответил очень грубой статьей. И тогда появился на свет «Ответ Томаса Мора на глумления, которыми Мартин Лютер осыпает короля Генриха VIII английского». В нем Мор поддержал короля как ревностного католика, хотя сам Томас им никогда не был.

Но вы прекрасно знаете, что в жизни все «течет и изменяется». Стали другими и убеждения короля. Он решил разорвать узы дружбы с папой римским…

– Почему?

– В свое время Генрих VIII по расчету женился на испанской принцессе. Когда этот брак по политическим мотивам стал не нужен, он попросил у папы развод, чтобы жениться на Анне Болейн. Папа в угоду испанскому королю отказал… Тогда Генрих, используя этот предлог, разорвал отношения с папой римским. Он стал сторонником Реформации и объявил себя главой английской церкви. Это сберегло для страны солидную сумму, которую ранее платили Риму. Кроме того, Генрих конфисковал имущество монастырей, их земли и пополнил свою казну.

Прямой и принципиальный Мор не мог одобрить этой авантюры, и тогда король затеял вокруг него грязную возню. Даже после того, когда запуганный угрозами короля парламент признал его главой церкви и объявил наследницей престола рожденную до брака дочь Анны Болейн (будущую королеву Елизавету I), Мор отказался принести требовавшуюся от него присягу. Такую выходку приравняли к государственной измене. Согласно приговору Томаса должны были четвертовать, а затем прибить по одной четверти его тела над четырьмя воротами Сити, а голову выставить на Лондонском мосту. Но Генрих VIII оказался «милостив». Учитывая огромные заслуги Мора перед Англией, он заменил этот мучительный приговор отсечением головы…

– Слушай, Саша, а как Бакунин оказался на обелиске рядом с Марксом и Энгельсом? Он же анархист! – вдруг вспомнила Татьяна. – Вы с Ириной не задумывались над этим?

– Конечно, задумывались. Список имен для обелиска готовил Луначарский, потом документ был на доработке и одобрении у Ленина. Поэтому мы полагаем, что Бакунин, так же как и Лассаль, которого критиковали Маркс и Энгельс, оказался здесь потому, что Ленин придерживался в данном случае принципа, согласно которому «исторические заслуги судятся не по тому, чего не дали исторические деятели сравнительно с современными требованиями, а по тому, что они дали нового сравнительно с своими предшественниками».

С этих позиций Бакунин – личность. Белинский писал, что в Бакунине его «пленило движение жизни, беспокойный дух, живое стремление к истине…». Этот беспокойный дух увлекал его в гущу масс, он появлялся всюду, где назревали революционные события, шли ожесточенные бои. Бакунин – участник революционных восстаний середины прошлого века во многих европейских странах. В 1848 – 1849 годах он был на баррикадах Парижа и Берлина, среди руководителей Пражского и Дрезденского восстаний. Довелось Бакунину быть и под флагом Парижской коммуны. В ту горячую пору он писал Огареву из Франции: «Чем бы это ни кончилось, а надо сказать, молодцы! В Париже нашлось то, чего мы тщетно искали в Лионе и Марселе: организация и люди, решившиеся идти до конца. Вероятно, они будут побеждены. Но вероятно то, что для Франции отныне не будет другого существования, кроме социальной революции».

Бакунина дважды приговаривали к смертной казни. Восемь лет провел он в саксонских, австрийских и русских карцерах одиночного заключения, четыре года – в ссылке в Сибири и более двух десятилетий, до конца своей жизни, – в эмиграции. После его смерти ленинская «Искра» дала объявление о сборе средств на памятник революционеру Михаилу Александровичу Бакунину. В том объявлении была такая приписка от редакции: «Нам остается добавить, что, несмотря на глубокие различия, отличающие наши взгляды от взглядов М.А. Бакунина, мы умеем ценить в нем человека, в течение всей своей жизни твердо и самоотверженно боровшегося за свои убеждения. Таких людей, к сожалению, слишком мало еще у нас в России, и память их должна быть дорога даже для их противников».

– Замечательно сказано! – отозвался Борис с восхищением. – А где он похоронен?

– В Швейцарии. А ты знаешь жизненный финал Лассаля?

– Нет.

– Во время лечения в Швейцарии он встретился с красивой и обаятельной дочерью баварского дипломата Еленой фон Деннигес, которая была помолвлена с румынским магнатом Янко фон Раковица. Елена влюбилась в Лассаля, и, несмотря на категорический запрет родителей на этот брак, она предложила ему бежать… Но он хотел все же уговорить родителей, все решить по-мирному. И это приблизило конец. 31 августа 1864 года между женихами состоялась дуэль, и Фердинанда Лассаля не стало. Мы с Ириной побывали в прошлом году на его могиле – он похоронен в Бреслау, на своей родине. На памятнике высечена надпись: «Здесь покоится все, что было смертным в Лассале, мыслителе и борце».

После его гибели Энгельс писал Марксу: «Можешь себе представить, как это известие поразило меня. Каков бы Лассаль ни был как личность, как литератор, как ученый, но что касается политики – это был, несомненно, один из самых значительных людей в Германии. Он был для нас в настоящем очень ненадежным другом, в будущем – довольно несомненным врагом, но все же становится очень больно, когда видишь, как Германия губит всех сколько-нибудь дельных людей крайней партии. Какое ликование будет теперь в лагере фабрикантов и прогрессистских собак, – ведь в самой Германии Лассаль был единственным человеком, которого они боялись».

Если дело у нас с Ириной дойдет до издания книги, то очерк о Лассале мы назовем словами Маркса о нем: «Враг наших врагов!»

– Семейную тайну выдаешь? – незаметно подошла сзади к сидящим на скамейке улыбающаяся Ирина. – А вы собираетесь в театр или нет? Взгляните-ка на часы – поторопиться надо…

– О-о, друзья, вперед! Время экскурсии истекло. Назначенная встреча у «нашего памятника» состоялась, – Васильев взял под руку жену и шутливо скомандовал: – Не отставать!

После театра Александр с Ириной проводили Комарова до гостиницы; когда стали прощаться, он спросил:

– Как у вас со временем во вторник вечером?

– Я провожу занятие семинара пропагандистов в райкоме партии, – сразу заявил Васильев.

– А в четверг?

– А почему ты нашим временем интересуешься?

– Хочу собрать друзей – отметить членкорство.

– Думаю, что удобнее всего это сделать в субботу, после встречи в Доме ученых. Большинство знакомых там будет. Прямо с корабля на бал…

– Что ж, пожалуй, это идея.

Резиновый метр

Слухами Москва полнится. Узнав, что на встрече молодых ученых ведется острая дискуссия по актуальным проблемам, особняк на Кропоткинской привлек массу дополнительных посетителей. Было ясно: мест для всех не хватит! Васильев с Ириной немного припоздали и теперь поглядывали по сторонам, недоумевая, куда мог запропаститься Комаров.

– Долго спите, товарищ выступающий, – хлопнув по плечу, приветствовал друга невесть откуда появившийся Григорий. – Я уже с полчаса здесь прохлаждаюсь. Доброе утро, Ирина Терентьевна. Егоров велел передать, что место вам займет, видите, что творится…

В дверях уже образовалась «пробка».

– Молодец Андрей, что не забывает о друзьях. А то я уже стала беспокоиться: попаду ли вообще на сегодняшнее заседание?

Венидиктов вошел в зал, когда он уже был забит до отказа: люди нетерпеливо гудели, то и дело поглядывали на часы. Как всегда, подтянутый, моложавый, он подошел к микрофону и сказал:

– Товарищи, очевидно, на всех мест не хватит. Я попрошу «лишних» ученых принести стулья из фойе и буфета.

Через несколько минут, когда аудитория притихла, Венидиктов продолжил:

– Я думаю, сегодня мы обойдемся без вступительных речей. Все было сказано в прошлый раз. Просто начнем работу…

«Доктор экономических наук, главный редактор газеты „Экономика и жизнь“, регулярно ведет „Круглый стол“ по экономическим вопросам по Центральному телевидению и вам, наверное, хорошо знаком, как и его статьи…» – долетали до Васильева обрывки фраз из президиума, когда он подходил к трибуне…

Зал встретил его заинтересованно.

– Если сравнить современные автомобили с их прообразами – телегами-самокатами, – начал без каких-либо плавных заходов Васильев, – то на первый взгляд покажется, что между ними нет ничего общего. А между тем основа у них одна: колесо – изобретение древности. Затем двигатель внутреннего сгорания, передаточный механизм… На этих же трех «китах» базируется и современный автомобиль. Но в результате естественного развития науки и техники примитивная телега, передвигавшаяся со скоростью не более десяти километров в час, превратилась в прекрасный скоростной лимузин. Однако и сам автомобиль постоянно совершенствуется. Скажем, появилась резина – и отпала необходимость в колесе с жестким металлическим ободом. Нашли применение и другие материалы, более надежные в эксплуатации.

Меняется и конструкция машины.

И вот какая тут любопытная особенность… Совершенствуя автомобиль, конструкторы и инженеры меньше всего критикуют своих предшественников! Они рассматривают свою деятельность как закономерный, естественный процесс, который диктует научно-техническая революция. К сожалению, этого, товарищи, не скажешь об экономистах, о чем лишний раз свидетельствует и наша встреча. В экономике еще случается такой подход: изменилось что-то к лучшему в хозяйственном механизме – начинается критика его старых деталей.

А между тем если провести аналогию «автомобиль – хозяйственный механизм», не забывая при этом, что любая аналогия условна и относительна, то нетрудно будет удостовериться: совершенствование хозяйственного механизма социалистического общества во сто крат сложнее. Улучшая хозяйственный механизм, надо учитывать не только достижения науки и техники во всех отраслях и связанный с этим рост производительных сил, но и развитие общественных отношений, субъективные факторы и даже психологические моменты.

Важно иметь в виду и другое: автомобиль имел хоть какую-то предшественницу – телегу, ведь первые «авто» в буквальном смысле были телегой с двигателем. А механизм социалистического хозяйствования прообраза своего не имел, он, как говорится, начинался с белого листа!

Словом, в свое время социалистическая система управления экономикой действительно создавалась на «белом пятне», о котором тут так горячо говорил Владимир Михайлович Бельский.

Васильев глянул в зал: Бельский сидел немного ближе, чем в прошлый раз. Их взгляды встретились.

– В этой связи хочу особо отметить, что капиталистический механизм хозяйствования не мог послужить «телегой» для развития социалистической системы руководства народным хозяйством. Трудная, но благородная миссия ее создания выпала не «на нашу с вами» долю, как в прошлый раз выразился уважаемый Генрих Яковлевич Кузнецов, – нас в ту пору просто-напросто еще не было на этом свете. Формировать новую систему выпало на долю партии большевиков и первого в мире социалистического государства. Важнейшие принципы социалистического хозяйствования были научно обоснованы Владимиром Ильичем Лениным, затем партия развивала их с учетом накопленного опыта. В острой классовой политической борьбе ленинские принципы хозяйствования отстаивали первые поколения советских экономистов.

Товарищи, меня просили сегодня высказаться с учетом уже прозвучавших здесь мнений о наиболее объективной оценке работы производственных коллективов. Чем измерять экономический рост? Какой из показателей целесообразнее сделать главным?

– А выступающие, прошу прощения, что перебиваю, – постучал карандашом по графину председатель, – должны критически подойти к предложениям: с чем они согласны, а с чем нет и почему? Продолжайте, пожалуйста.

– Прежде чем перейти к показателям, хочу коротко напомнить о ленинских принципах социалистического хозяйствования. Выделю три, на мой взгляд главных:

· централизованное управление социалистическими предприятиями на основе принципа демократического централизма;

· директивное планирование народного хозяйства;

· экономическое стимулирование производства на основе хозрасчета.

Эти основополагающие принципы и впредь должны служить фундаментом хозяйственной системы при социализме.

– Александр Александрович, извините, что перебиваю. – Это подал голос Кузнецов. – Вы не раз и довольно убедительно критиковали в своих статьях показатель валовой продукции, а сейчас рассуждаете о принципах, которые породили вал и которые, как вы считаете, должны по-прежнему оставаться фундаментом хозяйственного механизма. Мне кажется, вы не совсем откровенны и последовательны…

– Генрих Яковлевич, вы немного опережаете события. Говорю я совершенно откровенно. И даже думаю: моя откровенность может оказаться вам не по душе. Я не случайно заговорил о принципах социалистического хозяйствования. Дело в том, что необходимость улучшения показателей оценки работы предприятий ныне не вызывает сомнений. И ученые, и практики тут единодушны. Но что касается конкретных путей их улучшения, то на нашей встрече, как и в дискуссии, которая ведется сейчас в печати, выявились два принципиально различных подхода.

Первый я бы назвал научным. Совершенствование системы управления производством в данном случае рассматривается как объективный процесс, развивающийся в соответствии с законами диалектики: позитивные количественные изменения подготовили переход к новому качеству. Если снова провести параллель, речь идет об улучшении автомобиля, который заметно устарел и не отвечает достижениям научно-технической революции.

А второй подход – нигилистический. Его сторонники перечеркивают прошлый опыт хозяйствования, действующий механизм считают ошибочным и потому предлагают изобрести кое-что «новое»: велосипед. Причем взгляды эти стали очень модными, популярными. И ситуация складывается таким образом – если ты не разделяешь этих взглядов, значит, ты консерватор. Ни больше ни меньше! Вот Владимир Михайлович, – вновь обратился оратор к Бельскому, – предлагает создать новую науку якобы на пустующем ныне месте, или на «белом пятне». И что же это будет за наука? Ее суть, насколько я понял, в том, чтобы вознести на экономический пьедестал прибыль. Если, дескать, предприятия работают нерентабельно, их надо закрыть, а имущество «продавать с молотка».

А теперь представьте себе такую картину. Сейчас, как известно, большинство совхозов нерентабельно. С убытками работают угольная промышленность и добрая треть предприятий других отраслей народного хозяйства. Что ж, давайте все это позакрываем… Не далеко ли мы зайдем в своих «научных» изысканиях?

Отставание экономической науки от жизни бесспорно. Однако огульно отвергать все достигнутое несправедливо. У нас есть и серьезные монографии, и десятки неплохих учебников по экономическим дисциплинам, в которых отражены многие научно обоснованные положения о руководстве народным хозяйством. К сожалению, далеко не все, что рекомендуют ученые, применяется на практике. За претворение научных выводов в жизнь надо бороться. Тут мы с вами не должны занимать позицию петуха – прокукарекал, а там пусть хоть не рассветает. Написал учебник – и дело сделано. Ведь в иных ведомствах появляются такие инструкции, которые порой начисто перечеркивают элементарные научные истины…

Что касается вас, Генрих Яковлевич, то вы в своей оценке экономической науки оказались более благосклонным, когда заявили, что она хотя и в зачаточном состоянии, но все же существует. Я внимательно, буквально с карандашом в руке, прочел вашу брошюру. Ничего не скажешь: хорошо написана, особенно критическая часть. Но что касается позитивных предложений, то они, на мой взгляд, ниже всякой критики.

– А нельзя ли конкретнее: чем вам мои предложения не нравятся? – бросил реплику Кузнецов.

– Пожалуйста! – Васильев отпил глоток чая и повернулся к Кузнецову. – Если говорить коротко, то ваши предложения исключают централизованное управление и планирование…

Кузнецов резко вскочил с места.

– Александр Александрович! Извините, пожалуйста. Но вы предъявляете мне слишком серьезные обвинения. Вы сказали, что внимательно читали брошюру. Вот вам, пожалуйста, брошюра, покажите, где это сказано.

– Генрих Яковлевич, не надо волноваться. Я вашу просьбу выполню, но при одном условии…

– А если без всяких условий? Вы и ваши единомышленники говорите, что я ратую за стихийность, за анархию. В моей брошюре этого совершенно нет… Это ваши домыслы. Вот я и прошу вас подкрепить сказанное без всяких условий.

– Мое условие – сущий пустяк: не включать ответ в регламент…

Зал, предвкушая удовольствие от назревающего острого спора, заметно оживился. «Пусть говорит!», «Дать ему дополнительное время!» – раздалось со всех сторон. Особенно бурно отреагировали сторонники Кузнецова.

Выделился голос Бельского:

– Надо согласиться с условием оратора. А то стало уже модно обвинять нас во всех грехах, хотя я лично не знаю ни одного советского экономиста, который бы ратовал за ликвидацию централизованного планирования…

– Пожалуйста, Александр Александрович, продолжайте, – сделал легкий жест рукой председатель.

Васильев, дождавшись тишины, спокойно заговорил:

– Товарищи, я хочу вам напомнить общеизвестный факт. Вы знаете, что первоначально носителями коммунистических идей были социал-демократы. Это было в большинстве стран, в том числе и в России. Как вы все отлично знаете, социал-демократическую партию в России создал Владимир Ильич Ленин. С тех пор как слово социализм стало привлекательным, многие партии используют его в своих названиях, хотя по сути и являются сугубо реакционными. Даже Гитлер нарек свою партию социал-националистической. А сколько мы знаем сегодня самого разного толка социалистических, социал-демократических партий и центров? Создан даже «Всемирный союз национал-социалистов» – открыто неофашистская организация. Однако рабочие судят о партиях не по названиям, а по характеру их деятельности, по тому, чьи интересы они защищают.

Поэтому я вас хочу спросить, уважаемый Владимир Михайлович: неужели вы полагаете, что после того, как мы убедительно доказали всему миру преимущество централизованного планирования, у нас найдется экономист, который выдвинет лозунг: «Долой централизованное планирование! Да здравствует стихия, анархия – мать порядка!»

Обратимся к брошюре. Действительно, слов «план», «планирование» в ней больше чем надо. Но это – слова. И только. Давайте будем судить не по словам, а по существу. «Зри в корень!» – советовал Козьма Прутков. – Васильев вышел из-за трибуны и попросил у Кузнецова брошюру. – Откроем раздел «Пропорциональность и прибыль». Здесь вы справедливо отмечаете, что у нас еще немало диспропорций. Как же вы объясняете их появление и что предлагаете для ликвидации? Читаем: «Причины возникающих диспропорций таковы: во-первых, невозможность своевременного переливания капиталов из одной отрасли в другую, из одного предприятия в другое; во-вторых, отсутствие критерия, позволяющего автоматически открывать то тут, то там клапан, чтобы выпускать излишние средства, направляя их туда, где их можно эффективнее использовать…» Таков ваш вывод, уважаемый Генрих Яковлевич! – обратился Васильев к Кузнецову. – Надеюсь, вы не станете упрекать меня в неточном изложении вашей мысли?

– Нет, конечно. Но как же этот вывод вы используете против планирования, когда в нем даже этого слова нет?! – недоумевал Кузнецов.

– Вот именно: в ваших рекомендациях по устранению диспропорций о планировании нет даже упоминания! Что значит «автоматически выпускать средства из одной отрасли в другую»? Автоматизм автоматизму рознь. Автоматизм, регулируемый планом, в соответствии с общегосударственными интересами, не родня «автоматизму», регулируемому рынком, погоней за прибылью. Как явствует из ваших трудов, вы понимаете автоматизм в экономике как стихийное развитие ее под воздействием каких-то сверхъестественных факторов. Экономика может развиваться планомерно или стихийно. Третьего не дано!

Далее. Что значит «выпускать излишние средства туда, где их можно использовать эффективнее»? Что вы понимаете под эффективностью?

На следующей странице, рассуждая о повышении нормы прибыли, вы ставите точки над «и». Читаю: «Где выше норма прибыли, туда и устремляются деньги, средства производства». Это и есть, по-вашему, путь к наиболее эффективному использованию денег и средств производства?! Для внедрения такого механизма в жизнь вы предлагаете создать условия, при которых цены могли бы «под воздействием спроса и предложения отклоняться в том направлении, которое подсказывает всеобщее тайное и равное голосование на рынке с помощью рубля». Что это за условия? Речь идет о капиталистическом механизме эпохи свободной конкуренции, где закон стоимости является стихийным регулятором…

Васильев подошел к Кузнецову, вернул ему брошюру с извиняющимся и в то же время победным выражением глаз, давая понять: «Сам же напросился!»

– Прошлый раз один молодой человек тут рассказал о «поминальнике», висевшем у меня над столом в аспирантские годы, – продолжил Васильев с трибуны. – В нем было несколько вопросов, на которые я искал ответы. Более десяти лет минуло с начала моего поиска… Многое давно для меня прояснилось. И чем яснее я себе представляю эти ответы, тем более простыми они кажутся. Еще работая в строительстве и на заводе, я убедился в непригодности показателя «валовая продукция» для измерения стоимостного объема продукции и оценки работы предприятий. Естественно, меня заинтересовало: кто, когда и почему предложил определять на его базе объем производства в денежном выражении?

Я внимательно изучил литературу двадцатых и тридцатых годов. Выяснилось: частенько мы спорим о том, что еще в двадцатые годы было совершенно очевидным. Позвольте привести вам выдержку не из научного трактата, а из массового издания – первой Большой Советской Энциклопедии, изданной в 1927 году. – Васильев взял лист и начал читать: – «Исчисляя валовую продукцию какой-либо совокупности хозяйственных единиц, объединенных хозяйственной связью, как, например, какой-либо отрасли промышленности и тем более всей промышленности в целом, путем простого суммирования валовой продукции отдельных хозяйств, составляющих данную систему, – мы удаляемся от действительного стоимостного объема производства, а именно: преувеличиваем его. Это увеличение вызывается повторным счетом, происходящим вследствие того, что продукция одних хозяйств, будучи однажды учтена, может вновь и вновь попасть в учет продукции других хозяйств, куда она поступает в порядке дальнейшей обработки. Так, например, ткань, будучи раз учтена как продукция текстильной промышленности, может затем вновь попасть в учет при исчислении продукции швейной промышленности.

…Несостоятельность метода валовой продукции как для нахождения общего стоимостного объема производства, так и для сопоставления удельного веса отраслей производства между собой вызвала к жизни ряд других методов учета продукции, ставящих себе задачей возможно ближе подойти к определению ее реального объема. Таковы, например, методы исчисления: „ценности, прибавленной обработкою“ (value added by manufacture) у американцев и „чистой выработки“ (netoutput) у англичан».

Как видите, атака на вал началась не сегодня и не вчера. Еще в двадцатые годы экономисты стали искать другие стоимостные (в рублях) показатели, которые более объективно отражали бы объем выпущенной продукции и результаты работы трудовых коллективов. Это отражено и в энциклопедии: «В советской статистике получили распространение методы: валового оборота, товарной продукции и чистой продукции».

Однако постепенно культ вала настолько стал непререкаем, что во втором издании Большой Советской Энциклопедии, вышедшей в 1951 году, о его недостатках не говорится уже ни слова! А о чистой продукции нет даже упоминания. Хотя повторного счета стоимости одних и тех же материальных ресурсов в составе валовой продукции стало гораздо больше. Развитие специализации и кооперирования привело к тому, что наряду с сырьем и материалами в повторный счет теперь пошли и готовые изделия, узлы и даже машины.

Чем больше углубляется специализация, тем больше многократного повтора стоимости одних и тех же материалов, полуфабрикатов и готовых изделий. В погоне за планом в рублях под видом специализации кое-где проводят кооперирование, которое противоречит не только экономическим законам, логике хозяйствования, но и… здравому смыслу. Положение обострялось еще и тем, что валовая (товарная) продукция постепенно стала и основным оценочным показателем работы хозяйственных звеньев. На базе вала определяются темпы развития экономики и роста производительности труда.

– От этого показателя зависит и категория предприятий и организаций, – дополнил Венидиктов. – А чем выше категория, тем выше оклады административно-управленческого аппарата…

– Тоже верно, – согласился Васильев. – И еще надо учесть, что увеличение объема валовой продукции имеет решающее значение в определении победителей социалистического соревнования, связано с моральным и материальным поощрением.

Товар, как известно, имеет два свойства: потребительную стоимость и стоимость. Вспомним Маркса: полезность вещи, указывал он, делает ее потребительной стоимостью. Стоимость же данной потребительной стоимости определяется лишь количеством труда или количеством рабочего времени, общественно необходимого для ее изготовления. Чем меньше затрачивается прошлого и живого труда на создание конкретных потребительных стоимостей, тем выгоднее обществу – ведь производство организуется ради потребительных стоимостей, а стоимость является лишь средством достижения этой цели.

При господстве же валовой продукции хозяйственные звенья ставят своей целью увеличение прежде всего стоимостного объема. Постепенно складывалось противоречие между стоимостью и потребительной стоимостью. Общественные интересы в должной мере не совпадали с коллективными. Обществу выгодно производство продукции при наименьших затратах, а предприятиям наоборот: чем выше затраты, на базе которых устанавливаются цены, тем лучше! В результате сложился так называемый затратный метод оценки работы коллективов: чем больше затраты, тем лучше показатели.

До войны и в период восстановления народного хозяйства лозунг «план любой ценой» не сходил со страниц прессы. И вы прекрасно знаете, что в ту пору, в тех исторических условиях он был не только правильным, но и необходимым: надо было обеспечить экономическую независимость нашей страны в капиталистическом окружении. Мы должны были любой ценой надежно защитить наши границы, обеспечить людей продовольствием, товарами первой необходимости. И под руководством партии наш народ добился этого.

Но жизнь не стоит на месте, в экономике произошло много перемен. Сейчас все больше практиков и ученых убеждаются: интересы дела требуют принципиального совершенствования хозяйственного механизма. Настала пора внедрить более объективные показатели планирования и оценки работы производственных коллективов. Но вот спорный вопрос: чем измерять объем, какой из показателей должен быть главным?

В прошлую субботу на эту роль выдвигали несколько показателей. Особенно настойчиво предлагалась прибыль. Если вы мне позволите, – повернулся Васильев к председателю, – я выскажу свое мнение по этим предложениям.

Венидиктов согласно кивнул головой:

– Милостиво просим!

– Скажу откровенно: поиск главного, или, как его некоторые называют, универсального, показателя мне представляется напрасным. Мне кажется, что этот поиск в чем-то похож на попытки ученых средневековья найти философский камень.

Зал оживился. Было видно: такого заявления от оратора не ожидали. Многие свое удивление стали выражать чересчур эмоционально. Председатель нажал на кнопку звонка и попросил успокоиться…

– Попытаюсь объяснить столь отрицательную позицию, – спокойно продолжил Васильев. – С помощью показателя «валовая продукция» мы измеряем стоимостный объем совокупного общественного продукта и оцениваем хозяйственную деятельность производственных коллективов. Как справляется вал с этими задачами?

Все единодушны в том, что неудовлетворительно. Откровенно говоря, они ему, так же как и любому другому директивному показателю, просто не под силу. Поэтому поиск альтернативного показателя для выполнения названных функций – пустая трата времени. Надо идти по другому пути – по пути разделения названных функций, так как они находятся в определенном противоречии. Разве можно с помощью метра определить качество и прочность измеряемой ткани? Разумеется, нет. А с помощью тонны узнать качество взвешиваемых шерсти и сахарной свеклы? Тоже нет. В экономике каждый показатель или норматив, подобно медицинскому прибору, имеет свое назначение. Термометром не измеришь кровяное давление и не прослушаешь хрип в легких. Давайте рассмотрим это конкретно.

Начнем с определения совокупного общественного продукта.

Можно использовать для этой цели валовую продукцию? Думаю, вы согласитесь, что нельзя!

– А разве «валовой общественный продукт» не является «совокупным общественным продуктом»? – с недоумением спросил юноша из первых рядов.

– Конечно нет! – ответил оратор. – «Валовой общественный продукт» представляет собой сумму денежного объема продукции отдельных хозяйственных звеньев, в которой стоимость многих изделий и машин неоднократно повторяется. Иначе говоря, прошлый труд не переносит свою стоимость на новый продукт, а при каждом повторе вопреки марксистско-ленинской теории воспроизводства и реализации совокупного общественного продукта «увеличивает» стоимость нового продукта.

Таким образом, вал по своей сущности непригоден для измерения объема производства. Он подобен резиновому метру: чем выше уровень специализации и кооперирования, тем больше промежуточных повторов стоимости сырья и полуфабрикатов и тем быстрее увеличивается вал, что ведет к росту разрыва между объемом в рублях и реальной продукцией в натуральном выражении. Поэтому измерение объема производства необходимо делать на базе конечного общественного продукта, но для этого нам необходимо на всех уровнях хозяйствования определять чистую и условно чистую продукцию.

– Но ведь Маркс не признавал чистую продукцию, – попытался возразить Бельский.

– Внимательнее надо читать Маркса, – парировал Васильев. Он взял из папки нужную бумажку. – Послушайте: «Чтобы не запутывать дела, создавая бесполезные затруднения, необходимо отличать валовую выручку и чистую выручку от валового дохода и чистого дохода», – предупреждает Маркс в третьем томе «Капитала». И далее он раскрывает содержание этих понятий и объясняет, почему их надо отличать. Валовая выручка или валовой продукт у Маркса соответствуют показателю валовой продукции, а валовой доход – чистой продукции.

А теперь несколько слов об оценке работы хозяйственных звеньев. О том, что валовая продукция не подходит для этой цели, ныне ясно всем. Какой же показатель при социализме лучше всего может «сыграть» роль оценочного? При капитализме эту роль выполняет прибыль. Может ли она, уважаемые Генрих Яковлевич и Владимир Михайлович, и при социализме оставаться в этой роли? – обратился к Кузнецову и Бельскому Васильев.

Но те, видимо почувствовав подвох в этом вопросе, решили промолчать.

– Наверно, может, – неуверенно произнес молодой человек из первых рядов.

– Нет, не может! – резко махнул перед собой рукой Васильев. – Почему прибыль при капитализме служит главным оценочным показателем? Потому что ради нее и организуется производство. Получить максимальную прибыль – это цель, оправдывающая любые средства для ее достижения. И тем не менее хочу обратить внимание, что прибыль – показатель далеко не универсальный. Объем производства, производительность труда и темпы их развития и при капитализме определяются на базе других показателей.

Социалистическая же экономика направлена совсем на иную цель: на удовлетворение материальных и культурных потребностей народа на базе непрерывного развития производства с учетом достижений научно-технического прогресса. Как конкретно сделать эту державную цель и целью всех предприятий и организаций? Как заинтересовать их в ее реализации и наиболее объективно оценить вклад каждого коллектива в общее дело? Сделать это с помощью какого-либо одного показателя очень сложно. Практически невозможно. Для этого следует разработать и внедрить дифференцированную систему натуральных, трудовых и стоимостных показателей и нормативов, что открывало бы дорогу научному применению в практике хозяйствования объективных экономических законов.

Для убедительности своей мысли хотелось бы провести такую параллель из области медицины. Вам, к примеру, потребовалась справка о состоянии здоровья. Прежде чем сделать заключение «практически здоров», врач, несмотря на то что температура, пульс и давление у вас нормальные, заставит пройти диспансеризацию. Ведь нередко после получения кардиограммы, результатов анализов и заключений специалистов выясняется: больной нуждается в срочном лечении… Неужели сторонники главного показателя думают, что количественный и качественный анализ деятельности завода или совхоза более простое дело, чем определение состояния здоровья человека? Если это так, то они глубоко заблуждаются.

Никакой показатель «единолично» не может дать ответа на вопрос: хорошо или плохо работает завод? Для этого нужна «диспансеризация», в процессе которой следует выяснить: как выполнено задание по номенклатуре и ассортименту? Как использовались производственные мощности, материальные и трудовые ресурсы? Какова производительность труда, себестоимость, рентабельность и прибыль? Это можно сделать только с помощью системы натуральных стоимостных и трудовых показателей, о чем справедливо в прошлый раз говорили здесь многие товарищи…

– Вы ломитесь, Александр Александрович, в открытую дверь, – перебил Бельский. – У нас и сейчас имеется система показателей!

– Надо, чтобы она не только «имелась», но и действовала! – отпарировал Васильев. – Что представляет собой нынешняя система показателей?

Первый из них – выпуск основных видов продукции в натуре (штуки, тонны, метры). Случайно ли это? Разумеется, нет! Из этих «основных видов» состоит материальный баланс народного хозяйства. Их выпуск диктуется законом пропорционального развития хозяйства, без реализации которого о сбалансированности экономики и речи быть не может.

Ведь в чем причина возникающих у нас диспропорций? Далеко не в отсутствии «возможности переливания капиталов из одной отрасли в другую – где выше норма прибыли», как пишет Кузнецов. Причина кроется в срыве многими предприятиями задания по важнейшим видам продукции! Почему же случаются срывы?

Да потому, что задание по важнейшим видам продукции лишь формально стоит на первом месте, а в «экономической пьесе» по оценке работы предприятий ему роли не досталось и он ждет своей очереди «за кулисами». Натуральный показатель подобен английской королеве или японскому императору, которые формально провозглашены главами государства, но реальной власти не имеют. При выполнении предприятием плана в рублях вступает в силу принцип: победителей не судят!

Если бы система показателей не только «имелась», но и четко действовала, то невыполнение первого директивного показателя рассматривалась бы как ЧП. И понятно почему. При нынешней зависимости предприятий друг от друга невыполнение задания по важнейшим видам продукции в одном месте дает цепную реакцию срывов и сбоев ритма. Поэтому в условиях централизованного планирования этот показатель должен не только стоять на первом месте, но и быть первой скрипкой при оценке работы хозяйственных звеньев всех уровней!..

Сбалансированное народное хозяйство нам нужно не само по себе, а для наиболее полного удовлетворения материальных и культурных потребностей трудящихся. А для этого постоянно необходима «тысяча мелочей». Отсюда следует: предприятия должны полностью вовремя и в нужном ассортименте выпускать продукцию согласно хозяйственным договорам и принятым заявкам от торговых организаций. Если оно не выполняет своих обязательств, значит, не отвечает в полной мере своему предназначению, не справляется с целью, ради которой оно создавалось. По экономическим законам и хозяйственной логике это производственное звено надо считать отстающим. Времена, когда мы вынуждены были выполнять план любой ценой, канули в Лету. Во что обходится нам продукция и каково ее качество, ныне не менее важно, чем четкое выполнение плана в натуральном выражении. Словом, когда предприятие срывает задание по выпуску конкретных видов в натуральном выражении, то оно нуждается даже не в «диспансеризации», а в лечении. Болезнь тут налицо. При «лечении» надо установить ее причины, принять все меры к тому, чтобы недуг не повторился.

Только разумное сочетание натуральных и стоимостных показателей создает необходимые условия для более глубокого использования системы экономических законов. Недооценка стоимостных показателей (так же, как сейчас натуральных) может плохо сказаться на повышении экономической эффективности общественного производства.

– У вас получается, что показатель «валовая продукция» вообще не нужен? – спросили из зала.

– Почему же не нужен? Пока существуют товарно-денежные отношения, без него мы никак не можем обойтись. Только с помощью вала мы можем узнать динамику материалоемкости продукции и общий ее оборот. Но этот показатель должен быть расчетным. Мне думается, что и чистую продукцию в роли обобщающего показателя для определения вновь созданной стоимости целесообразнее сделать тоже расчетным. Допустим, что вместо вала директивным показателем станет чистая продукция. Из двух зол это будет, безусловно, меньшее. Однако предприятия не перестанут делить продукцию на выгодную и невыгодную. В погоне за выполнением плана в рублях предприятия будут отдавать предпочтение более трудоемкой и рентабельной продукции…

Поэтому повышение роли натуральных и трудовых показателей не следует принимать как недооценку показателей стоимостных – их роль в хозяйственном механизме также очень велика. Назначение натуральных, трудовых и стоимостных параметров продукции – различное. Дополняя друг друга, оптимально и гармонично сочетаясь, они призваны стать «советниками» при выборе вариантов решения экономических проблем и оценке вклада хозяйственных звеньев в реализацию высшей цели социалистического производства. Стоимостные показатели, образно говоря, должны прочно стоять на плечах показателей натуральных и трудовых, а не парить на воздушном вале. Лишь при таком условии они, подобно компасу, способны указывать ближайший путь к цели.

И в заключение позвольте несколько слов сказать о «загрязнении» чистой продукции… Согласно марксистско-ленинской теории новая стоимость создается живым трудом, и только живым! Но согласитесь, что это общеизвестное положение игнорируется на практике. Возьмем оптовые цены. Как они сегодня определяются? К полной себестоимости согласно норме рентабельности в процентах добавляется прибыль, и получается оптовая цена. При таком методе ценообразования в создании новой стоимости участвует и труд, овеществленный в материалах. Использование чужого, то есть прошлого, труда увеличивает не только вал, но и прибыль. А чем больше прибыли, тем больше чистой продукции, а в масштабе народного хозяйства – национального дохода!

Так, превращая трактор Т-330 в бульдозер, завод дорожных машин тратит на зарплату одну тысячу шестьсот рублей, а получает от каждого бульдозера четырнадцать тысяч рублей прибыли! Но ведь не прошлый труд, овеществленный в тракторе, создал солидную новую стоимость. Видимо, надо совершенствовать ценообразование. Нельзя допустить, чтобы на каждый рубль прибыли все меньше и меньше приходилось реальных ценностей, а экономические расчеты на базе национального дохода становились бы все менее достоверными.

Из-за несовершенства ценообразования во многих случаях заметно «загрязняется» чистая продукция. Если придерживаться положения Маркса, то рентабельность надо устанавливать в процентах не ко всем затратам, а к расходам на зарплату с учетом фондовооруженности труда. Вот тогда мы и «очистим» чистую продукцию.

Из первого ряда, привлекая внимание оратора, подняла руку девушка – по-видимому, аспирантка:

– А вы не идеализируете показатель чистой продукции? Не может получиться так, что в погоне за трудоемкими изделиями предприятия начнут свертывать специализацию и кооперирование, потеряют интерес к механизации и автоматизации?

– Я уже говорил, что такое вполне может случиться. Идеальных показателей нет, – ответил Васильев. – Замена культа вала культом чистой продукции мало чего даст. Фетишизация любого экономического показателя, в том числе и чистой продукции, может плохо сказаться на сочетании общественных и коллективных интересов. Нет показателя, который мог бы одинаково отразить все стороны деятельности производственного коллектива. «Жюри» для этой цели должно состоять из системы показателей, отступление от любого из них должно ущемлять интересы коллектива.

Именно поэтому я решительно выступаю за систему показателей. Ведь если сделать чистую продукцию директивным показателем, то, естественно, коллективы будут стремиться выполнить его любой ценой. Хотите вы того или нет, – будет действовать принцип: чем больше затрат живого труда и выше предусмотренная в цене рентабельность, тем лучше.

Нам нужна система показателей, которая бы звала, я бы сказал – принуждала трудовые коллективы выпускать именно те виды продукции и товары массового потребления, которые пользуются спросом. И чем лучше и дешевле получатся изделия, тем доходнее это должно быть для тех, кто их выпускает. Короче говоря, все, что необходимо и выгодно обществу, должно быть выгодным и для предприятий. Интересы общества и коллектива должны совпадать. Только с таких позиций надо подходить к подбору системы показателей для оценки работы предприятий, объединений и отраслей.

Васильеву зааплодировали – не так дружно, как громко. Это его подбодрило, он стал говорить еще жарче, эмоциональнее прежнего:

– Говорят: кто деньги платит, тот и музыку заказывает. Ныне оплату ведут по валу, стало быть, он и заказывает соответствующую музыку. Поэтому оплата должна быть накрепко связана с количеством, качеством и ассортиментом изделий. Иначе говоря, натуральные показатели должны заказывать музыку, помогающую по-хозяйски вести дела в экономике. Невыполнение задания в натуральном выражении должно бить по интересам коллектива так же, как сейчас недовыполнение плана по валу.

– Советую вам поразмыслить на досуге, – обращаясь к девушке, продолжил Васильев, – станете ли вы делать ставку на ручной труд, если срыв задания по номенклатуре проваливает план, лишает коллектив не только премии, но и зарплаты? И с другой стороны, выполнение задания в натуральном выражении слишком дорогой ценой тоже создает экономические затруднения.

Только система показателей может быть объективным арбитром оценки работы коллектива. И в этом направлении, по-моему, нам надо вести поиск. Любая крайность в этом деле неприемлема, ущербна.

Чтобы скорее улучшить хозяйственный механизм, надо повысить активность и действенность экономической науки, сблизить науку с производством, а производство – с наукой. В этом плане, мне кажется, нынешняя встреча дала нам всем добрый творческий заряд, богатую пищу для размышлений. Считаю, что полезно проводить и семинары, посвященные отдельным проблемам.

Пользуясь случаем, приглашаю участников сегодняшней дискуссии на заседания «Делового клуба» в редакцию нашей газеты «Экономика и жизнь». На них, как правило, обсуждаются актуальные экономические проблемы. Материалы заседаний публикуются в газете, а наиболее важные войдут в сборники. Так что милости просим быть нашими гостями…

– Слово доктору экономических наук, профессору Арханову Георгию Ивановичу, – коротко объявил председатель.

Арханов наигранно-театральным жестом поправил очки.

– Я не собирался выступать, но предложения Васильева, только что прозвучавшие здесь, вряд ли оставят равнодушным мало-мальски мыслящего ученого… Оратор пытался нас убедить, по крайней мере у меня создалось такое впечатление, что мы планируем и оцениваем работу хозяйственных звеньев только в рублях.

– А у нас не создается, – выкрикнул кто-то из зала.

– Прошу не мешать оратору, – строго одернул Венидиктов. – Продолжайте, пожалуйста, Георгий Иванович.

– Как составляются у нас сейчас годовые и пятилетние планы? Сначала предприятия, взвесив свои возможности, делают наметки – в натуре и в рублях и передают проект задания в свою вышестоящую организацию. Постепенно документ поднимается все выше и выше. В конечном счете территориальные совнархозы и союзные ведомства направляют его в Госэкономсовет. Здесь план обобщают, балансируют, с материальными и трудовыми ресурсами, при необходимости корректируют и отправляют в обратный путь – но уже в ранге директивы…

Арханов еще долго разъяснял ученым технологию рождения заданий, повторялся – чувствовалось, что вышел на трибуну не столько с мыслями, сколько с желанием показать незыблемость существующей системы планирования. И только после третьего тактичного напоминания председателя о регламенте Арханов наконец высказался по существу:

– Считаю, что нам не надо создавать какую-то новую систему показателей, о которой говорил Васильев…

– А он и не предлагает новой системы… – подал голос тот, кого уже одернул председатель.

– А что же он тут предлагал?

– Задействовать имеющуюся систему показателей, повысив при этом роль натуральных и трудовых показателей. И кроме того, измерять стоимостный объем производства на базе показателя, исключающего повторный счет прошлого труда, – подсказал Васильев. – Резиновый метр надо заменить нормальным, чтобы он не накручивал рубли за счет многократного повтора стоимости сырья и полуфабрикатов.

Венидиктов косо взглянул на него, но промолчал…

– Если в системе показателей на первом месте стоит задание по выпуску продукции в натуральном выражении и кое-где оно выполняется плохо, то за это руководителей предприятий, комитетов и совнархозов надо наказывать самым строгим образом, – запальчиво заключил свою речь Арханов.

– А как быть с зарплатой, которая зависит от объема в рублях, независимо от выполнения задания по выпуску продукции в натуральном выражении и ее трудоемкости? – громко спросила женщина из первых рядов. Но Арханов уже сошел с трибуны и на вопрос не ответил.

– Разрешите, товарищ председатель, несколько слов, – попросила женщина, задававшая вопрос.

– Пожалуйста.

Председатель внимательно наблюдал за симпатичной грузинкой и, когда она подошла к трибуне, спросил:

– Как вас зовут?

– Нона Георгиевна.

– Я прошу вас, Нона Георгиевна: представьтесь, пожалуйста, аудитории…

– Моя фамилия Церцвадзе, – приятным голосом с чуть-чуть заметным акцентом заговорила она. – Работаю начальником планового управления Закавказского совнархоза. Я не собиралась выходить на трибуну, но выступления Васильева и последнего оратора побудили меня сказать несколько слов.

…Церцвадзе часто бывала в Москве и в каждый приезд старалась увидеться со старыми друзьями и знакомыми. Воспользовавшись ее очередной командировкой, Васильев пригласил Церцвадзе в Дом ученых, предложил выступить. Она решительно отказалась. А теперь вот попросила слова. «Что же она надумала сказать?» – размышлял Александр.

– Я решительно поддерживаю мысль Васильева о разграничении измерительных (учетных) и оценочных функций в хозяйственном механизме. Если мы культ вала заменим культом чистой продукции и взвалим на нее ту ношу, которая ныне возложена на валовую продукцию, проку будет мало. Для измерения стоимостного объема производства надо использовать показатель, исключающий повтор стоимости прошлого труда. Что же касается определения вклада хозяйственных звеньев в конечной продукции – это можно сделать на базе чистой продукции. Но я полагаю, что этот показатель целесообразнее использовать в качестве расчетного – так он отражает уровень трудозатрат, повышение которых не следует стимулировать.

– Какой, по вашему мнению, показатель больше всего подходит на роль оценочного? – спросил председатель.

– Васильев прав, что выполнение задания по номенклатуре и ассортименту еще не значит, что завод работает хорошо. Чтобы убедиться в этом, надо сделать, как он выразился, «диспансеризацию», для проведения которой надо применять систему показателей дифференцированную, с учетом специфики и особенностей отраслей и сфер общественного воспроизводства.

Церцвадзе медленно обвела взглядом зал и продолжила:

– Работать я начинала на строительстве Мингечаурской ГЭС на реке Куре. Многие из вас, наверное, о ней слышали. Кроме гидроэлектростанции, там построили несколько сложных оросительных систем. И вот когда все это было готово, наступил торжественный момент – перекрытие старого русла реки. Вода пошла в новом направлении, и вся система заработала, задействовала! К чему я клоню? Здесь кто-то бросил Васильеву реплику, что система, мол, у нас есть…

Да, система показателей у нас есть. Но чтобы ее задействовать, надо перекрыть старое русло и направить течение в новом направлении – исчислять стоимостный объем производства не по валовой, а по конечной продукции. Мы должны и просто обязаны привести нашу практику в соответствие с марксистско-ленинской экономической теорией. Васильев тут уместно напомнил о схемах Маркса и Ленина по воспроизводству и реализации совокупного общественного продукта. В учебниках об этом хорошо говорится, а на практике – игнорируется. Разве можно пользоваться резиновым метром, как образно окрестил вал Васильев?..

Церцвадзе сделала небольшую паузу, и ряд слушателей ответили:

– Нет, нельзя…

– А ведь вал ныне является экономическим метром. Им измеряется объем производства в денежном выражении. В итоге стоимость предметов труда многократно включается в объем производства, а затем на этой липовой базе определяем эффективность производства… А разве можно на такой основе получить научно обоснованную сбалансированность в стоимостной форме? Разумеется, сделать это очень сложно, а порой и невозможно. Но, пожалуй, самым расточительным последствием использования вала не по назначению является определение на его базе фонда зарплаты. Судите сами.

Прошлый раз тут Егоров называл Южный компрессорный завод, который заменил чугунные кольца на компрессорные. Последние в десять раз дешевле, и в четыре раза увеличился срок их эксплуатации. Следовательно, реальная потребительная стоимость этих изделий возросла более чем в шесть раз. Огромная экономия для общества! Кроме того, на заводе еще кое-какие изделия удешевили. В конечном счете объем валовой продукции уменьшился на два миллиона. Фонд зарплаты у них составлял восемнадцать процентов к валу. Значит, потеряли триста шестьдесят тысяч рублей фонда зарплаты. Внедрение достижений научно-технического прогресса и удешевление продукции привело к тому, что зарплату коллективу платить сполна нет средств. По мере возможности мы им помогали. Но возможности наши ограничены, и в конце концов недавно принято решение об освобождении директора завода…

– А за что же его освобождать? – недоуменно спросил немолодой человек из президиума.

– Его награждать надо! – эмоционально произнес юноша из первых рядов.

– За что освобождать? – повторила вопрос Нона Георгиевна. – Этот вопрос следует переадресовать Георгию Ивановичу, который читал нам тут лекцию о том, как составляются наши планы, и не стал отвечать на мой вопрос: почему зарплату платим не за количество фактически выпущенной продукции с учетом ее трудоемкости, а в процентах от объема накрученного вала? И пока этот абсурд вопреки не только теории, но и… здравому смыслу будет существовать в нашей практике, внедрение достижений технического прогресса, удешевляющих изделия, будет противопоказано. Ведь технический прогресс позволяет сокращать общественно необходимые затраты и в конечном счете снижать оптовые цены. Это ведет к уменьшению объема валовой продукции, а следовательно, и к снижению рассчитанных на базе этого показателя темпов роста объема производства и производительности труда. При такой практике расчетов, как видите, технический прогресс для предприятий ухудшает основные показатели их работы, о чем справедливо тут говорили директора…

Петля на шее

– Теперь послушаем Нефедова, председателя колхоза. Фигура для нашей аудитории, согласитесь, редкая… Что же, тем с большим интересом послушаем. Прошу, Аркадий Захарович, – жестом пригласил Венидиктов на трибуну оратора.

– Начну с того, как оказался ваш покорный слуга в роли председателя колхоза. Работал-то ведь я прежде в институте… Многие из вас, видимо, не знают, что раньше в колхозах с себестоимостью не считались, хозрасчет не внедрялся, цены на продукцию научного обоснования не имели… Я работал доцентом на кафедре экономики сельского хозяйства и предложил тему докторской диссертации по себестоимости колхозной продукции. Крамола! Ведь категория себестоимости колхозной продукции тогда считалась антимарксистской. Подумал я, подумал да и пошел в райком с просьбой направить меня в колхоз. Решил на месте разобраться с действием закона стоимости и попытаться найти пути исчисления себестоимости колхозной продукции.

Зал отнесся к новому оратору с повышенным интересом. За трибуной стоял среднего роста мужчина лет под сорок, крепкий, судя по его уверенности, волевой и решительный.

– Кстати, как у вас с диссертацией? – поинтересовался председательствующий. – Брошюры и статьи ваши читал внимательно, многого достигли в колхозе.

– Да в общем-то на месте не стоим, – кивнул Нефедов. – А с диссертацией посложнее. Принципы, о которых в ней должна идти речь, на практике давно действуют. Не только у нас – теперь уже исчисление себестоимости во всех колхозах официально узаконено. Но вот завершить и защитить диссертацию не удается – захлестнули дела…

Только меня сейчас больше беспокоит другое. Посмотрите: ведь ни в одной отрасли экономическая работа не запущена так, как в сельском хозяйстве, и особенно в колхозах… Уважаемый Владимир Михайлович, – обратился Нефедов к Бельскому, – если вам хочется найти «белое пятно» в экономической науке, то обратите свои взоры на сельское хозяйство. С действием экономических законов, и прежде всего с законом стоимости, в этой отрасли долго не считались. Поэтому и не в полную меру использовались огромные преимущества колхозов и совхозов.

Претворение в жизнь гениальных идей ленинского кооперативного плана позволило нам в течение жизни одного поколения коренным образом изменить социально-экономический уклад советской деревни. Но чем быстрее наше движение, тем больше возникает проблем.

Особо хотелось бы отметить такие: несовершенство системы планирования и управления, непоследовательное или половинчатое выполнение директивных решений.

Большие надежды работники села возлагали вот на этот документ. – Аркадий Захарович показал залу тоненькую желтую брошюру. – Это постановление об изменении практики планирования сельского хозяйства. Сложившийся порядок, говорится в нем, при котором хозяйствам указывается сверху, какие культуры и сколько нужно сеять, какие виды скота и сколько надо содержать, приводил во многих случаях к нерациональному ведению хозяйства.

В постановлении предложено перейти на новый порядок планирования, в котором за отправное начало принимается объем товарной продукции. Планирование и учет должны вестись не по количеству засеянных гектаров той или другой культуры и не по количеству голов скота в стаде, а по количеству полученной продукции полеводства и животноводства. Верное, нужное решение! Но жизнь не раз подтверждает, что принять решение, даже самое хорошее, – это половина дела. Главное – воплотить задуманное в практику. Но как раз тут произошла пробуксовка. Годы идут, а намеченные изменения в планировании в должной мере не реализуется. Регламентация сверху стала еще более жесткой. Кукуруза превратилась в «политическую культуру». Расширение ее посевов свидетельствовало о зрелости руководителей. Многолетние травы и чистые пары были объявлены «вне закона». А поскольку в нашей зоне без них доброго урожая не получишь, приходится наличие их скрывать…

– Простите, – обратился Венидиктов к оратору, – мне и раньше приходилось слышать, что посевы трав и пары скрывают. Но ведь это же не драгоценности, которые можно спрятать в сейф, и даже не мотор, который можно упрятать в складских помещениях. Речь идет о гектарах земли. Как же ее можно спрятать? Ответьте, пожалуйста, если, конечно, это не секрет.

– Никакого секрета тут нет. Посевные площади мы завышаем на количество гектаров земли, занятой под парами и травами. А затем полученный урожай делим на всю пашню. В прошлом году мы фактически получили зерновых по двадцать девять центнеров с гектара, а по отчету получилось двадцать четыре, а в среднем по району – только одиннадцать. Как видите, искусственно занижая урожайность, мы все же имеем хорошие результаты. А если мы не будем иметь паров и трав при том пока еще недостаточном количестве удобрений, то вряд ли и на пятнадцать центнеров выйдем. Примерно такая же картина и с поголовьем коров. Нам установлено строгое задание. Его мы по отчету и указываем, а на самом деле содержим меньше, но получаем высокие удои и делим на списочное поголовье…

– Настоящее шулерство! – изумился искренне кто-то на весь зал.

Нефедов на это никак не отреагировал.

– Многие ораторы говорили о порочности принципа планирования «от достигнутого уровня». Его справедливо сравнивают с петлей на шее. Чем более высокого уровня объема производства достигаешь, тем выше новый план. И петля затягивается все туже и туже! В сельском хозяйстве порочность такого планирования усиливается тем, что оплата зависит не от количества и качества полученной продукции, а от выполнения плана. Отсюда стремление колхозов закрепиться в рядах середняков и добиваться заниженных планов. Ведь вместе с повышением урожайности и продуктивности скота хозяйству автоматически увеличивают план. И вот что характерно: недовыполнение, пусть даже небольшое, этого повышенного задания уменьшает оплату и премии по сравнению с тем, что было при заниженном плане. Поэтому руководители хозяйств добиваются облегченного плана под всякими предлогами! И под видом специализации, и под видом механизации – кто во что горазд. Чем меньше план, тем легче его выполнить и перевыполнить и получить доплаты за сверхплановую продукцию.

У нас в хозяйстве в два раза с лишним выше урожайность и продуктивность скота, чем у соседей, а они получают доплат не меньше наших, так как у них плановая урожайность и надои молока в два – два с половиной раза ниже, им легче, как говорится, набирать себе очки. Поэтому нередко случается, что в отстающих хозяйствах, имеющих низкие планы, заработки не меньше, чем в передовых, а бывают и выше. Поэтому глубоко прав Васильев: на первое место при планировании и оценке работы коллективов надо поставить реальную продукцию и ее качество, то есть то, во имя чего организуется производство. И тут нужна система показателей с учетом специфики отраслей. Но если задание по производству продукции не выполнено, то и оценивать нечего. Реальная продукция – это та «печка», от которой в экономике во всех случаях надо танцевать. Только так должен стоять вопрос!

Раздались дружные аплодисменты.

Нефедов смутился от приятной неожиданности: все-таки аудитория серьезная…

– Нельзя допускать, чтобы с помощью «эквилибристики цифр» отдельные горе-руководители годами ходили в передовиках, – с заметным подъемом продолжил он. – Передовик – тот, кто больше получил продукции с гектара земли. Васильев, по-моему, прав, делая упор на то, что мы не должны выполнять план «любой ценой», – надо добиваться неуклонного снижения издержек производства.

Посмотрите, сколько у нас пропадает сегодня фруктов и овощей. Когда я выполняю план по зерну и животноводческой продукции, то уверен – реализую их полностью и по твердой цене. А что получается с фруктами и овощами? Нам рекомендуют побольше выращивать их, а иногда и задание дают. Но как только вырастим – не знаем, что с ними делать, хотя имеем полную свободу по их продаже. Если серьезно думать об эффективности производства, включая плодоводство и овощеводство, то надо прежде наладить порядок, дисциплину исполнения. Обязательства надо взаимно выполнять! Нужна гарантия: все выращенное в срок согласно договору и установленной цене будет вовремя принято и оплачено. А дальше пусть у других голова болит… Нельзя допускать, чтобы колхозы и совхозы, как фермеры, которые без конца разоряются тысячами, десятками тысяч, зависели от стихии рынка. Иначе какое же это планирование?

– А что, по вашему мнению, надо сделать для улучшения планирования? – снова поинтересовался Венидиктов.

– По-моему, надо комплексно выполнять недавно принятое постановление партии и правительства «О фактах грубых нарушений и извращений в практике планирования колхозного и совхозного производства», – ответил Нефедов. – В нем сделан критический анализ реализации постановления, о котором я говорил в начале своего выступления, и намечены практические меры по внедрению нового порядка планирования на практике. Позвольте привести из него некоторые выдержки.

Нефедов развернул «Правду» и начал читать:

– «Там, где строго придерживаются нового порядка планирования, обеспечивается более разумное использование земли, растет производство сельскохозяйственных продуктов. В таких колхозах и совхозах повысилась ответственность работников за результаты труда, возросла их заинтересованность в более высоком урожае зерновых, технических и других культур, в увеличении продуктивности животноводства.

Однако за последнее время в ряде областей, краев и республик допускают давно осужденную партией практику шаблонного планирования производства сверху, бесцеремонно навязывают хозяйствам планы по посевным площадям и урожайности сельскохозяйственных культур, поголовью скота и его продуктивности, регламентируют приказным порядком всю работу колхозов и совхозов. Тем самым парализуется деятельность руководителей и специалистов хозяйств, глушится инициатива колхозников и рабочих совхозов».

Видимо, товарищи, – отложил газету Нефедов, – примеры, которые я приводил из опыта нашего хозяйства и района, – не исключение. Чувствуется, что в период подготовки нового постановления сделан глубокий анализ положения на местах – об этом свидетельствуют намеченные меры.

В постановляющей части этого документа говорится: «Установить, что набор культур, размеры посевных площадей, поголовье скота, сроки выполнения сельскохозяйственных работ, агротехнические и зоотехнические приемы и мероприятия определяются, исходя из местных условий, непосредственно в колхозах и совхозах их специалистами и руководителями с широким привлечением к этому делу колхозников и рабочих совхозов. Колхозам и совхозам необходимо доводить лишь государственный план закупок сельскохозяйственной продукции, а планирование производства должно осуществляться самими колхозами и совхозами, исходя из необходимости обеспечить выполнение государственного плана закупок».

Это и есть полная самостоятельность колхозов и совхозов в решении хозяйственных вопросов на основе централизованного плана. Такую свободу мы горячо одобряем, так как она снимает петлю с нашей шеи. Перед нами открываются новые возможности для дальнейшего использования огромных преимуществ колхозно-совхозного строя, повышения эффективности общественного производства.

Самостоятельность хозяйств в планировании, на мой взгляд, следует дополнить расширением прав при определении форм оплаты по труду и дополнительного стимулирования за сверхплановую продукцию. Во-первых, оплата должна быть в прямой зависимости от количества и качества продукции. И во-вторых, надо снять ограничения в дополнительной оплате за сверхплановую продукцию…

Несколько слов о реорганизации МТС. Я думаю, что в свое время предложения об их ликвидации отклонили правильно: все мы помним, насколько мелки и слабы были колхозы, как мало имело сельское хозяйство техники. Продажа ее сельхозартелям обернулась бы большим распылением средств. Сейчас, конечно, иные условия. В одном нашем колхозе машинный парк теперь намного больше эмтээсовского… Да, отношения, которые сложились между машинно-тракторными станциями и колхозами, становились нетерпимыми. У земли оказалось два хозяина, причем каждый из них преследовал свои интересы.

С ликвидацией МТС вроде бы остался наконец один хозяин. Если не считать одной «мелочи»: у техники по-прежнему два хозяина: с одной стороны, колхоз, а с другой – Сельхозтехника. От техники, как понимаете, все больше и больше зависит и урожайность полей, и продуктивность скота, и прибыль колхозов, то есть все – и земля, и люди, и производство, и быт… Один наш механизатор так сказал: «Трактор для меня что конь для моего деда – и кормилец и поилец». Только разница, думаю, заключается в том, что в коне – одна лошадиная сила, а в тракторе – десятки. Если же взять ЛТК-601, то их, этих сил, тут целых двести. И если он простаивает, то этот простой равен простою десятков, а то и сотен лошадей и людей. У нас два таких трактора. Как они используются?

Нефедов на секунду остановился, отыскал нужный листок:

– Я прихватил с собой некоторые подсчеты… Плохо мы владеем машинами, плохо. Дело в том, что, создавая эту махину, конструкторы не позаботились о шлейфе прицепных орудий. Приходится прицеплять к мощным машинам орудия и тележки, которые и наполовину не загружают их мощность. Это все равно что быка запрячь в детскую коляску… А бывает и хуже. Я имею в виду нехватку запасных частей.

У одного трактора в двигателе вышли из строя кольца – цена им шесть рублей. Проще простого: доставь комплект в колхоз, вмиг замени кольца и продолжай работать. Так нет. Кольца – в специализированной мастерской, за триста километров. Отправили туда двигатель, а там делают только капитальный ремонт, и на очереди таких моторов – конца не видать. Через три месяца отремонтировали!

Посчитали наши экономисты, во что обошлась эта операция хозяйству. За капитальный ремонт, в котором и нужды-то не было, – полторы тысячи, да продукции из-за простоя трактора недополучили (тракторо-день стоит девяносто рублей) на шесть тысяч семьсот рублей. Всего – восемь тысяч двести. Вот и судите: мы боремся за экономию каждой копейки, за снижение себестоимости продукции, а тут вместо червонца расход превысил восемь тысяч… Но зато Сельхозтехника получила сотни рублей прибыли.

– Почему же такое происходит? – прозвучал в зале хорошо поставленный бас.

– Почему? – Нефедов нахмурился. – А все потому, что Сельхозтехника оторвана от земли. Деятельность этой организации оценивают по другим критериям, чем земледельцев. Планы у них иные, свои. Все это ставит Сельхозтехнику не в положение партнера колхозов и совхозов, а в положение стороннего наблюдателя-подрядчика. Нередко случается, что урожай в районе снижается, а прибыль у Сельхозтехники возрастает. Все потому, что она действует по другим показателям – показателям, которые отвечают ведомственным интересам. Два у нее показателя: первый – товарооборот, второй – объем ремонта в рублях. От выполнения и начисляется прибыль, премия, зарплата…

Кстати, о ремонте. Тут налицо явный парадокс. Колхоз заинтересован, чтобы машины работали как можно дольше и надежнее, Сельхозтехнике это невыгодно: она может «завалить» план по ремонту. Чем чаще машины выходят из строя и попадают в ремонт, тем лучше. Искусственному увеличению ремонтов содействует то, что запчасти теперь почти полностью находятся в ее руках. Разве это разумно? – Голос Нефедова даже задрожал от обиды. – Ремонт ведут два звена – хозяйства и Сельхозтехника, а запчасти отданы одному из них. Чьи интересы Сельхозтехника блюсти будет? Неужели интересы колхозно-совхозной ремонтной базы? Как бы не так: своя рубашка ближе к телу. Вот и получается сплошь и рядом – нужна нам пустяковая деталь, они говорят: гони трактор или комбайн в районную мастерскую, мы все исправим. И приходится гнать. Словом, поток машин направляем… к запчастям! Во что это обходится, нетрудно догадаться.

Кто-то из вас может возмутиться: разве так уж бесправны и беспомощны хозяйства?! Да, мы можем предъявить свои требования к Сельхозтехнике, можно в чем-то не согласиться, но все равно остаемся в проигрыше.

Однажды работник Сельхозтехники мне знаете что сказал? Для нас самое невыгодное – отдавать запчасти хозяйствам. Какой сапожник, говорит, будет раздавать гвозди, он сам постарается их забить. Вот и забивают. А нам, чтобы не гонять технику, приходится выкручиваться.

Например, получив запчасти, оформляем, будто ремонт провела Сельхозтехника. Это, конечно, бьет по экономике хозяйства. И тем не менее будто выгодно – не надо гнать машину в мастерскую и терять там лишнее время. То же самое с монтажом оборудования ферм. Полгода у меня лежат возле коровника механизмы – завезла Сельхозтехника и не монтирует. Сколько к ним обращался – ответ один: нет людей. Наконец управляющий мне говорит: «Если торопишься, монтируй сам, но подпиши акт, что установили оборудование мы».

Но самое удивительное, что за этот грабеж среди бела дня мы еще и благодарим работников Сельхозтехники: иначе запчастей не получишь, оборудование вообще не завезут, отправят его другим, более покладистым. Вот в какие поставлены мы условия. – Аркадий Захарович снова горько усмехнулся. – Получается, что не Сельхозтехника работает на нас, а мы на нее. Вот так и создается видимость ее эффективности, вот таким образом получает она высокие прибыли…

Не могу говорить о других, но наша облсельхозтехника поднаторела и в искусственном раздувании товарооборота. Немалое количество техники и других материально-технических средств мы получаем непосредственно от поставщиков. Сами разгружаем и доставляем в хозяйство. Иногда прямо от поставщиков вывозим их продукцию своим транспортом. Однако Сельхозтехника берет с нас и за эти изделия такую же наценку, как и за те, что получаем у них на базе. Спрашивается, за что? Кроме того, для увеличения товарооборота работники Сельхозтехники пользуются и таким неблаговидным методом: продают по нескольку раз одни и те же детали внутри своей системы…

Начальник планово-экономического отдела областного объединения Сельхозтехники рассказал мне, что объединение получило большую партию траков. Из траков – вы наверное знаете – составляются гусеницы для тракторов. Они легко собираются и разбираются. Так что же сделали с этими траками? С областной базы продали их не потребителям, а специальному магазину, и благодаря этому товарооборот базы увеличился на восемь тысяч рублей. Спецмагазин продал их тоже не потребителям, а районным базам Сельхозтехники и тоже повысил свой товарооборот на такую же сумму. Те, в свою очередь, отгрузили траки не колхозам и совхозам, а своим мастерским, которые, разумеется, тоже увеличили товарооборот. В мастерских траки соединили по три – пять штук – простейшая операция! Но это уже производственная деятельность, которая включается в объем ремонта. Соединенные в «узлы» траки на пятьсот рублей стали дороже. Эти восемь с половиной тысяч уже как «своя» продукция вернулись в спецмагазин. А отсюда узлы теперь уже продавались колхозам и совхозам, которые легко разбирали эти узлы и пускали в ход. Таким образом партия траков стоимостью восемь тысяч рублей благодаря «находчивости» дала для плана восемь с половиной тысяч рублей «ремонта» и тридцать две с половиной тысячи рублей для плана товарооборота!

Не могу умолчать сегодня и о «национализации» коров. Думаю, что уже скоро эта мера плохо скажется на снабжении населения животноводческой продукцией. Вину за это потом будут сваливать на того, кто принимал решение. Но свою долю вины за это должны нести и ученые. В последние годы они опубликовали немало материалов против личного подсобного хозяйства. У меня в портфеле десятки вырезок – авторы статей предлагают избавиться от таких пережитков прошлого, как содержание скота в личном пользовании и подсобных участков колхозников и рабочих. На мой взгляд, это вредные предложения! Подсобное хозяйство нельзя считать личным. При социализме – это серьезное подспорье в удовлетворении потребностей в продовольствии, и его надо развивать.

– Простите, Аркадий Захарович, что перебиваю, – сказал Венидиктов, – ваше время почти истекло, но нам, ученым, хотелось бы услышать ваше мнение и об управлении сельским хозяйством.

– Вы знаете, что в управлении сельским хозяйством есть пока немало изъянов и оно действительно нуждается в совершенствовании. Но не в таком, какое мы подчас наблюдаем сегодня. Что я имею в виду? Мне не нравится прежде всего процесс создания все новых управленческих организаций. Сельское хозяйство на глазах дробится и дробится. Появилось объединение Сельхозтехника, которое призвано заниматься снабжением сельского хозяйства запчастями, ремонтом, монтажом оборудования. Появились строительные межколхозные, государственно-колхозные организации. Возникают самые различные тресты и объединения. Все эти организации перетаскивают, как магнит, из колхозов и совхозов и людей, и технику, и фонды. А показатели их работы не связаны с ростом сельскохозяйственной продукции. У каждой из них свои ведомственные цели и задачи…

Мне кажется, сегодня теория и практика должны направить свои дружные усилия на управление единым агропромышленным комплексом в районе. Такой комплекс надо оформлять организационно и экономически, подчинив единой воле и единой цели. В этой же связи встают проблемы специализации. Ее необходимость уже ни у кого не вызывает сомнений. Но настораживает поспешность, с которой в иных колхозах и совхозах избавляются от многих отраслей. Особенно тут не везет животноводству. Специализируют отдельные хозяйства на производстве свинины и говядины, строят комплексы, а в срок они не вступают. Бывает, строители не подведут, уложатся в сроки, но встает уже другая проблема – перебои с кормами. Из-за этого комплексы на запланированное поголовье не могут выйти. А там, где раньше и кормов хватало для небольшого стада, и люди были, – от ферм избавились. Такая картина, например, в нашем районе. Несмотря на то что появились комплексы и специализированные хозяйства, животноводческой продукции стало меньше. Этого мы, конечно, допускать не вправе. Специализация должна проводиться, во-первых, постепенно, во-вторых, продуманно…

– Уж если вы, Аркадий Захарович, сказали «а», надо бы и сказать «б»… – уловив, что Нефедов собирается покинуть трибуну, с улыбкой заметил Венидиктов. – О специализации мы услышали, а как вы смотрите на проблему кооперирования?

– В этом отношении, я думаю, дела у нас получше, – чуть подумав, начал Нефедов. – Созданные в республиках и областях агропромышленные комплексы, объединяющие совхозы и колхозы, с одной стороны, и перерабатывающие их продукцию предприятия, с другой, а кое-где и торговые организации, с третьей, показали себя неплохо. Однако, несмотря на многие решения и рекомендации всемерно расширять этот процесс, дела тут не блещут. Главная причина – ведомственность. На словах все за, а на деле никто не хочет передавать «свои» предприятия «чужому» ведомству…

В одном убежден я твердо: не дробить отрасль мы должны, а, напротив, объединять, сливать в одно целое производство, транспортировку и переработку продукции. Мне представляется целесообразным в порядке эксперимента организовать в районе единый агропромышленный комплекс. Кроме колхозов и совхозов, в него должны войти все специализированные предприятия, связанные с переработкой продукции и обслуживанием сельского хозяйства.

– А как вы бы стали оценивать работу партнеров? Есть ли у вас наготове универсальный показатель? – решил снова заявить о себе Бельский.

– Да, я думал об этом, – спокойно ответил председатель колхоза. – За основные показатели надо принять такие: прирост сельскохозяйственной продукции, повышение ее качества и снижение издержек производства. И все должны быть в этом заинтересованы. Тогда бы во время сева и уборки практически весь район занимался сельскохозяйственными работами, а остальное время – переработкой продукции, строительством, ремонтом, подготовительными операциями. Уверен, наше будущее в агропромышленном комплексе… Нам нет необходимости держать на селе круглый год людей и технику, способных за пятидневку убрать урожай и за несколько дней провести посевную кампанию.

И в заключение позвольте мне высказать суждения о прибыли. Здесь некоторые товарищи утверждали, что прибыль является источником удовлетворения потребностей независимо от социальной природы общественного строя. Это не совсем так. Для капиталиста любая прибыль хороша, каким бы путем она ни шла в руки. Тут и повышение цен, и интенсификация труда, и много других мер, включая даже взятки. Любая прибыль мила капиталисту, ибо она для него является целью производства.

Иное дело при социализме. Абсолютизация прибыли – это принцип, как тут образно сказано, неприемлемый в принципе. Прибыль, получаемая за счет искусственного удорожания сельскохозяйственной продукции или повышения цен на промышленные изделия, не может быть «источником удовлетворения общественных потребностей». Наоборот, она ведет к снижению эффективности производства, к несоответствию товарной и денежной массы. По-моему, мы забываем простую истину, которую очень емко выразил Пушкин в романе «Евгений Онегин»: «…как государство богатеет и почему не надо золота ему, когда простой продукт имеет».

Поэтому я полностью поддерживаю предложение Васильева, который весьма кстати напомнил одно из принципиальных теоретических положений Маркса о том, что прибавочный продукт создается живым трудом. Прошлый, овеществленный труд не создает и не может создавать прибыли. Прибыль, полученная без увеличения реальной продукции, – это воздух внутри воздушного шарика. Столь же иллюзорна и валовая продукция, которая получена в результате повторного счета стоимости материалов и полуфабрикатов. Учет чистой продукции и реальной прибыли во всех отраслях народного хозяйства и на всех его уровнях – вот над чем нам надо думать, чего добиваться!

Зал встретил последние слова оратора одобрительным гулом.

– Следующим выступает Николай Филимонович Пономарев, кандидат экономических наук, – объявил председатель. – Насколько помню, вы строитель и, по-моему, аспирантуру заканчивали у нас на кафедре экономики строительства?

– Совершенно верно, Сергей Илларионович, – отозвался Пономарев, открывая перед собой объемистую папку.

– По-моему, мы с вами после защиты говорили о работе на кафедре преподавателем. Ну и почему же вы покинули институт?

– Во время учебы я женился. Жили мы в однокомнатной квартире, которую я получил до аспирантуры, работая заместителем управляющего строительным трестом. А тут жена сюрприз преподнесла – подарила мне трех дочерей – Веру, Надежду и Любовь. Жить стало тесновато, а получить у вас квартиру я рассчитывать не мог, вот и пришлось вернуться на свое место. Управляющего трестом, с которым я работал, как раз тогда назначили начальником главка, он меня и порекомендовал на свою прежнюю должность.

– Так, так… Вы что же, навечно связали свою судьбу с трестом? К нам не собираетесь вернуться? Нам практики очень нужны!

– Опять осложнение, Сергей Илларионович! Жена одарила меня еще одной радостью – двух сыновей преподнесла… В скором времени матерью-героиней стать может. А тут начальника главка заместителем министра назначили, он предложил мне занять освободившийся пост. Поэтому я, можно сказать, выступаю перед вами в новой роли, хотя говорить буду с позиции старой…

Прежде всего мне, как человеку, давно работающему в строительстве, хотелось сказать, что в этой отрасли, и особенно в послевоенные годы, мы достигли многого. Очень многого. За годы Советской власти на пустом месте созданы новые отрасли индустрии – чего только стоят тракторная и автомобильная… Построены и восстановлены десятки тысяч предприятий, цехов и других производственных и культурно-бытовых объектов. Создана мощная строительная индустрия: сейчас действуют более одиннадцати тысяч подрядных строительных организаций. В первой и второй пятилетках только треть объема работ выполнялась подрядным способом, а сегодня уже – девяносто процентов. Но и резервов еще в строительстве предостаточно. И хорошо, что о них идет здесь откровенный разговор. Мне особенно понравились два прозвучавших сравнения – образных и глубоко отражающих суть дела.

Первое касается сравнения действующего метода определения фонда заработной платы с «колоколом», без которого немыслимо устроить колокольный звон. Здорово сказано! И второе: принцип планирования «от достигнутого уровня» образно сравнили с петлей на шее – чем лучше работаешь, тем петля затягивается все туже и туже. Я на себе это испытал.

– Ну а теперь, с высоты начальника главка, вы можете снять эту петлю с треста? – вставил Венидиктов.

– Трудно сказать… Ведь я и раньше был в добрых отношениях с начальником главка и просил его уж если не снять, то хотя бы дальше не затягивать петлю. Он так сказал мне однажды: «Мне труднее, чем тебе. Пойми, дорогой, что и у меня есть такая петля. Ведь у главка план превысил уже триста миллионов рублей. И каждый год еще по восемь – десять процентов добавляют. Если я перестану тебе затягивать петлю, то кому-то другому я должен затянуть ее в два раза туже. Тот, другой, может задохнуться, и мне же придется его экстренно спасать, то есть снижать ему план. А за счет каких резервов?» Посему я и воздержусь от прямого ответа на ваш вопрос, Сергей Илларионович. Поживем – увидим.

– Сразу чувствуется почерк строителя. Давать уклончивые ответы вы мастера, – съязвил председатель.

– Жизнь учит… – философски резюмировал Пономарев. Чуть помолчав, продолжил: – Хочу поддержать предложения Васильева. При планировании и оценке работы производственных коллективов всегда и везде на первом месте должна быть реальная продукция, ради которой и создано то или иное предприятие. Особо мне пришлась по душе его мысль о том, что обобщающий показатель надо сделать расчетным. Затрат на это никаких не надо, а экономия будет огромная.

Возьмем строительство. Подрядным организациям с учетом их материально-технической базы надо планировать число объектов. Каждый из них имеет нормативные сроки строительства. Определить, сколько и каких объектов может построить та или иная организация, – нетрудно. Это надо отражать в плане. На каждый объект выдается проектно-сметная документация. В ней указано, каких и сколько потребуется материальных ресурсов, включая трудовые затраты. Оценивая работу организации, прежде всего следует выяснить: выдерживаются ли сроки ввода объектов в строй и их качество, нет ли превышения сметной стоимости?

Я много размышляю над положением в строительстве и прихожу к выводу: простое дело мы искусственно усложняем, создаем массу проблем. Представьте себе, что вот на этом столе, – оратор показал рукой на длинный стол президиума, – стоят десять чемоданчиков с набором необходимых инструментов и приборов разных специалистов – сантехника ЖЭКа, мастера телеателье, электромонтера, парикмахера, врача, фоторепортера и так далее. На каждом чемоданчике указана стоимость содержимого. Давайте теперь все вытряхнем и свалим в одну кучу, а затем снова на указанную сумму разложим по чемоданам что куда попадет. Смогут ли и после этого специалисты работать нормально, как и прежде?

Но ведь в строительстве происходит нечто подобное. Каждый объект имеет свой чемоданчик с нужным набором. Перечень содержимого в нем указан в проекте и смете. Если нашему тресту поручают строить какой-то объект, то, по законам элементарной логики, содержимое чемоданчика именно данного объекта надо полностью передать в распоряжение подрядчика. Но на практике это делается по-иному. Содержимое чемоданчиков всех плановых объектов сваливают на большой стол, именуемый Главснабом. И выделяют нам объекты с пустыми чемоданчиками, на которых указано лишь, на какую сумму, каких приборов и инструментов туда надо вложить. И вот мы выстраиваем эти чемоданчики в ряд, открываем их крышки и по мере выделения ресурсов с большого стола заполняем их. Длится этот процесс долго, порой очень долго. Многие чемоданы почти полностью заполнены, но годами стоят открытыми из-за каких-то мелочей.

Все, что говорилось тут о ненаучном методе определения фонда зарплаты, в полной мере относится и к строительству. Когда более пяти лет назад я вернулся в трест после аспирантуры, фонд заработной платы составлял двадцать четыре процента от «объема строительно-монтажных работ, выполненных собственными силами». Так длинно у нас называется валовая продукция.

– А почему «собственными силами»? Вы что, разве можете привлекать шабашников?

– Вы слышали слово «субподрядчик»?

– Слышали, что за вопрос…

– А знаете его смысл?

– Нет, – признался кто-то откровенно.

– Трест, как генеральный подрядчик, заключает договор с заказчиком и обязан сдать ему готовый объект. Кроме нас, заказчик ни с кем не имеет отношений. А мы заключаем по некоторым объектам десятки субподрядных договоров на выполнение специальных работ с соответствующими организациями – с теплотехниками, связистами, энергетиками, монтажниками, наладчиками… Их работы мы включаем в отчетность, но они нам не дают ни плана, ни зарплаты. В общем объеме работ выделяется то, что выполнено «собственными силами». Как видите, шабашники тут ни при чем.

Итак, пять лет назад фонд заработной платы у нас составлял двадцать четыре процента от «объема строительно-монтажных работ, выполненных собственными силами».

Постепенно этот фонд снизили до восемнадцати процентов. Это значит – восемнадцать копеек на рубль валовой продукции в среднем на всех объектах.

Прошу обратить внимание: нам планируют в среднем восемнадцать копеек на рубль объема выполненных работ. А по сметам и фактически трудовые затраты колеблются от десяти до пятидесяти процентов к объему. На строительстве домов культуры, где много дорогих материалов, расходы на зарплату составляют примерно десять – двенадцать, а при сооружении стадионов – более пятидесяти процентов.

Откуда же взялась цифра «восемнадцать»? Обоснована ли она? Увы, и рассчитывать-то эту цифру невозможно… и иметь нельзя.

– Это почему же? – удивился председатель.

– Да потому, уважаемый Сергей Илларионович, что в тот момент, а точнее, в конце года, когда обычно утверждают фонд зарплаты на будущий год, еще никто не знает, какие объекты каких заказчиков в конечном счете нам включат в титульные списки для финансирования Стройбанком. Как же можно определять фонд зарплаты, не зная объектов строительства? Даже самые знаменитые провидцы и астрологи вряд ли могли бы взяться за это дело. А вот в нашем ведомстве не только «определяют» его, но и утверждают!

«В огороде бузина, а в Киеве дядька» – так образно сравнил один экономист в одной из своих статей связь фонда зарплаты строителей с объемом выполняемых работ. Верно, очень верно подметил!..

– Почему же вам планируют именно восемнадцать процентов? Вы не сказали, откуда взялась эта цифра, – напомнили Пономареву.

– Формально исходили из того, – начал объяснять он, – что в прошлом году у нас было девятнадцать процентов. Намеченный рост производительности труда должен снизить трудовые затраты до восемнадцати процентов…

– Вполне логично, – заметил Венидиктов.

– Формально да, но по существу никакой тут логикой не пахнет, – возразил оратор. – Дело в том, дорогие товарищи, что в прошлом году в девятнадцать процентов не мы укладывались, а просто нас «укладывали» в это прокрустово ложе. Лимитом по труду нам утвердили девятнадцать процентов к объему выполненных работ, и ни копейки больше Стройбанк нам не отпускал. Если бы мы нормально работали и вводили в строй объекты по графику, то не смогли бы обеспечить коллективу зарплату. Как же мы выкручивались, можете спросить вы.

А очень просто: брали все новые и новые объекты и выполняли там самые выгодные работы. Это вело к тому, что незавершенное производство у нас год от года росло – сейчас оно равно почти трехгодичной трестовской программе. Иными словами, чтобы сдать недостроенные объекты, нам надо в течение трех лет работать только на них, не начиная ни одного нового. Такая картина не только в нашем тресте. Почему же растет незавершенка? Она, как вы знаете, стала притчей во языцех. Чем больше мы говорим о ее снижении, тем быстрее она растет. Главная, коренная причина ее роста, на мой взгляд, – ненаучный принцип определения фонда зарплаты. Я убежден: пока зарплата зависит от объема в рублях, сократить незавершенку до норматива очень трудно, а кое-где просто невозможно. Буду очень рад, если мой прогноз не подтвердится…

Что же происходит? Мы срываем сроки сдачи, об этом вы знаете. За нарушение графиков ввода объектов в строй нам, как правило, объявляют выговор. На мне, например, перед новым назначением «висели» строгий и два обычных выговора. Какой порядочный строитель без выговоров? В нашей отрасли их количеством иногда просто гордятся. Выговор можно стерпеть, а вот если вы не выплатите рабочим зарплату – голова с плеч. Поэтому единственная «палочка-выручалочка» в наших условиях – увеличение незавершенки.

Росту ее способствует и неверный метод распределения капиталовложений. У нас есть немало так называемых замороженных строек, то есть чемоданчиков, которые перестали заполнять, и они стоят с открытыми крышками. Откуда они берутся, такие объекты-чемоданчики? Дело в том, что каждый заказчик пытается пробить, утвердить, включить в титульные списки свой объект и зачастую этого добивается. Мы начинаем строить: ведем земляные работы, устанавливаем кран, укладываем фундамент, завозим кирпич… А на следующий год другие заполучают капиталовложения, более пробивные заказчики… Начатая стройка замораживается, а мы, подрядчики, узнаем об этом нередко лишь в феврале – марте, после утверждения титульных списков. Нам ничего не остается, как переходить на другие объекты-чемоданчики и заполнять их выделяемыми ресурсами под объем работ в рублях… И таких объектов немало. Обратите внимание, сколько стоит в иных городах «мертвых» кранов!

Вы знаете, как много занимаемся мы и реконструкцией предприятий. Очень нужное, выгодное для экономики дело, но строители отбиваются от него как черт от ладана. Их можно понять. Реконструкция – это прежде всего большой расход заработной платы – ведь стоимость вновь устанавливаемого оборудования в объем работ не включается, а работать в действующих цехах приходится в основном вручную.

Реконструкция просто разоряет строителей…

Для удорожания работ иные коллективы стараются отказываться от дешевых материалов, применяются более дорогие, хотя сейчас в строительстве можно использовать дешевые, легкие материалы и конструкции…

В общем, проблем у нас немало. Но особенно волнует работников нашей отрасли планирование материально-технического снабжения. Ныне в строительстве все более широкое распространение получает так называемый «миллионник».

– Что это такое? – нетерпеливо бросил сразу кто-то из зала.

– «Миллионник» – это принцип распределения материальных ресурсов на миллион рублей капитальных вложений по определенным нормам, – принялся пояснять Пономарев. – Например, тресту утвердили план на год тридцать миллионов рублей. На эту сумму ему Главснаб и выделяет по норме металл, цемент, кирпич, гвозди и другие материалы, вместо того чтобы выделить то, что указано по смете каждому замороженному объекту-чемоданчику. Между фактической потребностью согласно проектно-сметной документации, обозначенной на чемоданчике, и выделяемыми ресурсами по «миллионнику» по многим материалам разница составляет от десяти до двадцати процентов. На многих объектах вечно чего-нибудь для завершения не хватает, а по ряду материалов образуются излишки. Отсюда и начинается натуральный обмен: ты – мне, я – тебе…

Как видите, материальные ресурсы, так же как и фонд зарплаты, определяются округленно, приблизительно. Какое уж тут научное обоснование! К тому же в каждый чемоданчик мы стараемся вложить побольше дорогих инструментов и приборов – это чтобы выполнить план.

– Но тогда вы не уложитесь в сметную стоимость, обозначенную, как вы говорите, на чемоданчике… – захотел уточнить Венидиктов.

– А мы и не укладываемся, – усмехнулся Пономарев. – Уложиться можно лишь в том случае, если к объекту дают не пустой чемоданчик, а с полным набором ресурсов и в срок. Но такое пока, к сожалению, бывает редко.

– А на чей счет относят все-таки перерасход сметы?

– За перерасход расплачивается заказчик, а точнее – государство… Ведь многие сметы по нескольку раз пересматриваются в сторону повышения их стоимости. И чем дольше строится объект, тем больше таких пересмотров. Для этого мы заранее по каждому объекту готовим перечень объективных причин. Например, редко применяем материалы, указанные в проекте. Трубы, как правило, используем больших диаметров, чем надо, железный лист толще положенного и так далее… К тому же простои из-за перебоев в снабжении рабочим оплачивать тоже надо.

– Но простои идут по другой статье, – встрял один из знатоков строительства.

– Должны идти, но не идут, – возразил Пономарев. – Простои бывают практически во всех строительных организациях. Но пойдите поищите их по документам – днем с огнем не найдете. Если мы будем платить за простои по тарифу – рабочие потеряют в заработке и уйдут туда, где и за простои платят сполна!

Сергей Илларионович вновь подал голос:

– А что бы вы могли предложить для устранения недостатков в строительстве?

– Прежде всего надо отладить планирование. Вы можете сказать, что это общие слова. Верно. Давайте порассуждаем. Как раньше крестьянин строил избу? Он сначала готовил все необходимое для этого. Порой, бывало, год-другой у него лес лежит, а не строит: пока весь набор материалов – до стеклышка, до кирпичика – не соберет. Да и что бы получилось, построй он дом без печки или без окон, дверей? Все равно не жилье. А вот когда он все собрал, то сразу зовет знакомых, друзей и родственников – и за две-три недели дом готов! Этот древний метод значительно ближе к науке, чем наша трестовская практика.

Ведь посмотрите: мы начинаем объект, а на следующий год финансирование его по каким-то причинам закрывают, и стройка замирает – порой на долгие годы. А надо все делать быстро, без проволочек доводить до конца. Всем должна верховодить смета: по ней надо выделять все необходимые материалы и, конечно же, заработную плату. Рассчитывать фонд зарплаты не по валу, а согласно трудоемкости работ. Собственно, все в учебнике об этом написано…

– Если я вас правильно понял, Николай Филиппович, – сказал Венидиктов, – беда в том, что на практике вы делаете не так, как говорится в учебнике?

– Большинство наших бед идет от того, что ведомственные инструкции не согласуются с учебниками даже по важнейшим, принципиальным вопросам. Ведь вот послушайте, что говорится в учебнике «Экономика строительства»: «Плановый фонд заработной платы определяется прямым расчетом по отдельным видам работ и конструктивным элементам, исходя из плановых объемов работ и соответствующих укрупненных расценок». Четко и ясно. Следуй мы этому правилу на практике, парадоксов бы никаких не случалось…

Или возьмем, например, планирование производственной программы. Учебник дает нам научно обоснованные рекомендации о том, как рассчитывать производственную мощность, как на ее основе определять реальный план. Именно взвешенный, рассчитанный на полное использование техники и рабочих рук план – ибо заниженная или завышенная программа не содействует повышению экономической эффективности производства.

Должен вам сказать, что научные рекомендации, о которых говорится в наших учебниках, давно применяются в развитых капиталистических странах. Недавно я побывал на симпозиуме строителей в Цюрихе. К старой гостинице, в которой мы жили, пристраивался новый шестнадцатиэтажный корпус. В ту пору как раз возводили каркас – ежедневно по этажу. Людей почти не было видно. Работало там всего несколько монтажников и довольно активно действовал кран. Мы попросили владельца гостиницы показать нам стройку, познакомить с организацией работ.

«Сначала, – рассказывал нам хозяин, – я заказал проект с учетом специфики этого конкретного места. А потом заключил договор с фирмой на сооружение каркаса».

«Сколько человек должно работать?» – спросили мы.

«Меня это не интересовало, – ответил он. – В договоре указана сумма, которую я плачу, и срок окончания работ».

«А какой срок?»

«Два месяца. Одновременно я нанял группу подготовки производства. Она закупает, доставляет и, пользуясь тем же краном, что и монтажники, одновременно расставляет на каждом этаже все, что нужно для полной его отделки под ключ. К моменту окончания каркаса они свою работу тоже должны завершить. На днях я подписал договор с организацией, которая за три месяца закончит все остальные работы и сдаст корпус в эксплуатацию».

Игнорирование научных положений противоречит порой и здравому смыслу. Помню, после аспирантуры, на одном из трестовских совещаний, я много говорил о сетевых графиках и других прогрессивных новинках в строительстве.

Послушал меня один из наших ветеранов, начальник СМУ, и сказал: «Вы, Николай Филиппович, здесь очень красиво говорили. Но впредь не тратьте время, не агитируйте нас за технический прогресс. Мы заранее с вами согласны, только создайте сначала необходимые условия. А сейчас я и без сетевого графика до конца года могу сдать не менее пятнадцати объектов, если бы выделили нам ресурсы по смете. Перечень их я передал вам две недели назад, но пока – ни ответа ни привета. С высоких научных небес вам придется опуститься на землю-матушку и заняться сугубо земными делами. Главный наш бич был и остается – перебои в снабжении материальными ресурсами. А в таких условиях никакой сетевой график не поможет. Вы лучше добейтесь, чтобы строек у нас было ровно столько, сколько можно обеспечить всем необходимым. И ни одной больше. Вот тогда и вернемся к разговору о сетевых графиках…»

Жизнь быстро вернула меня на «землю-матушку», и я вынужден был отложить идеи, которые излагал в диссертации, до лучших времен. Приблизить это время – значит содействовать тому, чтобы достижения научно-технического прогресса как можно скорее пришли в строительство. Очень важной мерой в этом направлении, на мой взгляд, было бы внедрение показателя чистой продукции. Откровенно говоря, я даже не догадывался, что эту «новинку» в двадцатые годы не только знали, но и пытались внедрить. Выходит, изобретаем велосипед заново…

Думаю, – Пономарев посмотрел на часы, – что если у нас утвердится показатель чистой продукции, то он поможет устранить недостатки, о которых шла речь выше. И к тому же сделать это в строительстве проще простого. Ведь что у нас нынче получается? Когда мы устанавливаем, например, розетки, штепселя, электросчетчики, раковины, унитазы и прочее оборудование, их стоимость из объема выполненных работ исключается. А стоимость проводов, кабелей, труб, кирпича, паркета и всех других материалов включается. Разве это справедливо? Конечно, нет. Паркет и кабель – это такой же прошлый или овеществленный труд, как электросчетчик и унитаз. Они не могут увеличивать вновь созданной стоимости, а лишь переносят свою стоимость на строящийся объект.

С этим бороться надо еще при составлении смет: стоимость материалов, так же как и оборудования, исключать из объема выполненных работ. Вместо них, на мой взгляд, целесообразнее ввести другую графу: стоимость нормативной обработки. Что она собой представляет? Ответ на этот вопрос есть в учебниках. А к НСО следует установить единый процент рентабельности. Тогда мы перестанем делить работы на выгодные и невыгодные.

И в заключение позвольте несколько слов сказать не по теме. На прошлой неделе одного нашего водителя самосвала в подмосковном селе ослепил встречный МАЗ, и он сбил… корову. В милиции водителю предъявили обвинение в том, что он уничтожил половину молочного стада села.

«Позвольте, – возмутился водитель. – Я же сбил всего одну корову!»

«Но их здесь было две», – сказали ему.

По залу прокатился дружный хохот.

– Когда у нас с женой появились Вера, Надежда и Любовь, – молоко, как и многим соседям, нам привозила молочница. Наполняла через день выставленные на площадке бидоны, а в конце месяца мы рассчитывались. Нам удобно, и ей не терять время на рынке. Дачу мы многие годы снимали в Фирсановке. Раньше там молока было хоть залейся, а теперь на всю округу тоже осталось две коровы. Вот и приходится все возить из Москвы. В столицу теперь едет за продуктами и вся сельская округа. Естественно, начались перебои… Я несколько дней накапливаю в холодильнике продукты, а затем отвожу их на дачу. А на прошлой неделе сумку повесил на крючок в электричке и забыл. Целая трагедия! Поэтому я полностью согласен с предыдущим оратором, что вряд ли «национализация» коров, как он выразился, будет способствовать улучшению благосостояния…

Закончить хочу откровением: нелегко работать в строительстве. Так что, уважаемый Сергей Илларионович, при случае возьмите меня, пожалуйста, к себе в институт. Наблюдений у меня теперь – более чем достаточно…

Приподняв вверх указательный палец, Венидиктов хитровато улыбнулся:

– К тому времени вашего замминистра назначат министром, и он опять возьмет вас в заместители.

– Я все же предпочел бы работать в институте, чем заместителем министра…

– Свежо предание, да верится с трудом… – пробасил кто-то осуждающе.

•

– Слово Каверину Алексею Васильевичу. Будьте любезны, представьтесь аудитории, – суховато промолвил Венидиктов, когда к трибуне подошел молодой человек, всем обликом выражающий простоту и скромность.

– Я аспирант Института транспорта. Вы, товарищ председатель, верно заметили вначале, что молодым не так просто высказать свое мнение, публиковаться. Знаю по собственному опыту… С юных лет работаю на транспорте, был рабочим, мастером, заместителем начальника станции. После института назначили заместителем начальника планового отдела Дороги.

Два года назад я выдержал конкурс в аспирантуру, сдал кандидатский минимум и в основном подготовил первый вариант диссертации – материалом запасся раньше. Тема касается совершенствования показателей работы транспорта. Но когда с диссертацией ознакомился мой научный руководитель, Неверов Григорий Захарович, он разгромил ее в пух и прах и посоветовал впредь этой темой не заниматься. Уверяет, что я занял неверную в принципе позицию. Мол, практика развивается иным путем… В общем, все у меня получилось, конечно, не как в сказке. Я на распутье. Друзья советуют согласиться с руководителем…

– А чего же требует от вас научный руководитель? – поинтересовался Царев и строго посмотрел на молодого человека. Неверова он знал хорошо – был в приятельских отношениях – и потому нарушил так долго хранимое им молчание.

– Григорий Захарович предлагает прежде всего отказаться от критики показателя «тонно-километр». Я же доказываю, что оценивать работу транспортных организаций по тонно-километрам неэффективно. Это, по-моему, можно сделать лишь с помощью системы показателей, отражающих количество перевезенного груза. А Григорий Захарович в свое время защитил докторскую диссертацию, в ней все сводится к тому, что тонно-километр больше, чем другие показатели, подходит на роль главного. Сегодня на транспорте, как известно, все инструкции, вся практическая деятельность держатся на тонно-километрах. Вот друзья и говорят: согласись с руководителем, а станешь кандидатом, потом и критикуй свои тонно-километры на здоровье.

Каверин начинал горячиться. Говорил с мальчишеской порывистостью, с горьким чувством несправедливо обиженного человека.

– Получается: сначала защитись, а для этого пиши не то, что считаешь нужным обществу, а то, что по душе научному руководителю, потом уж воюй. Я таким путем не пойду. Я как-то сказал товарищам, своим советчикам: не посчитайте высокопарными мои слова, но мы ведь марксисты. И давайте вспомним, чему учит Маркс… В предисловии «К критике политической экономии», цитируя Данте из «Божественной комедии», он пишет, что у входа в науку, как и у входа в ад, должно быть выставлено требование: «Здесь нужно, чтоб душа была тверда; здесь страх не должен подавать совета».

– Если же мы с первых шагов в науке, – более уверенно заговорил Каверин, – начнем придерживаться конъюнктурных вариантов, то уже одним своим присутствием окажем ей медвежью услугу. Ведь в свое время классическая буржуазная политическая экономия достигла больших высот, но как только она стала, примерять свои выводы – выгодны они капитализму или невыгодны, и все неугодное капиталисту уже отвергалось, перечеркивалось, наука начала на глазах перерождаться из классической в… вульгарную.

Допустимо ли науке подстраиваться под практику? Думаю, что нет. Ведь практика не всегда бывает научно обоснованной: примеров тому на нашей встрече приводилось немало. И если мы не будем смотреть вперед, утратим самостоятельность, откажемся от поиска, мы не оправдаем доверия, возложенного на нас партией и государством. А ведь страна ждет от науки отдачи затрачиваемых средств – немалых, как вы знаете, средств.

Конечно, я могу ошибаться, как всякий ученый, тем более молодой, но убеждения свои буду отстаивать. А препон на моем пути, по всей видимости, возникнет немало. Первая уже существует реально – Неверов. Я подготовил статью для журнала, но по институтскому порядку ее должен одобрить отдел. Неверов прочитал ее и предложил отредактировать, тогда, мол, статью опубликуют. Но я-то хорошо понимаю, что после его редактуры это уже будет совсем другая, не моя статья.

Ну, это так, для вступления. А теперь скажу по существу. Прежде всего о том, почему я твердо убежден в ненаучной оценке работы транспорта, ее планирования.

Позвольте сначала зачитать выдержку из статьи заместителя начальника Центральной дороги по экономике И. Мыланского. Вот что он пишет в «Правде»: «Можно ли представить бригаду рыбаков, работу которой учитывали не столько по количеству выловленной рыбы, сколько по объему прошедшей через невод воды? Любой скажет, что это несуразица. Но вот о наших железнодорожниках столь категорично этого заявить уже нельзя. Нет, и для тружеников стальных магистралей, бесспорно, важна „рыба“, то есть количество принятых и отправленных грузов, но не меньшее значение имеет и „вода“ – грузооборот в тарифных тонно-километрах. Именно от них в первую очередь зависит оценка работы железной дороги, различных ее служб и подразделений. Если тонно-километры в ажуре, то почти автоматически оказываются перевыполненными задания по росту производительности труда, прибыли, снижению себестоимости перевозок. С другой стороны, даже если поезда мчат беспрепятственно, составы формируются и обслуживаются отлично, пути и технические средства содержатся в образцовом порядке, топливо и энергия расходуются бережно, но план грузооборота недовыполнен, тогда сразу же все экономические показатели резко ухудшаются. Таким образом, сама система оценки результатов работы транспорта побуждает заботиться не об увеличении перевозки грузов в тоннах, а о том, чтобы „накрутить“ как можно больше тонно-километров».

Далее Мыланский приводит конкретные примеры, как удлиняются маршруты для того, чтобы накрутить побольше тонно-километров. Впрочем, уже само название его статьи говорит об этом – «Кружным путем»… Она, естественно, вызвала очень бурную реакцию в нашем институте. Особенно разносил публикацию Неверов. А я считаю, что Мыланский прав. Судите сами…

Алексей положил перед собой тетрадь, надел очки:

– Что такое тонно-километры? Неверов во всех своих статьях и в учебниках пишет: «Грузооборот и пассажирооборот являются продукцией транспорта». Надо же, продукция транспорта! Чем длиннее маршруты перевозок, тем больше создается «продукции» при прочих равных условиях. В пику Мыланскому в нашей ведомственной газете Неверов напечатал как бы ответную статью, где утверждает, что «грузооборот – единственный из показателей, наиболее объективно отражающий работу всего процесса перевозки».

Итак, по мнению Неверова, тонно-километры – это продукция транспорта, и она, эта «продукция», – единственный наиболее объективный показатель оценки деятельности транспортников. Тонно-километр выдается за идеальный показатель, полностью исключающий возможность приписок. Несмотря на то что подобную точку зрения поддерживают многие транспортники, с этим трудно согласиться.

– Не будете ли вы так любезны, уважаемый… – Царев посмотрел в список выступающих, – Алексей Васильевич, назвать хотя бы основные недостатки, которыми, по-вашему, страдает этот показатель?

– Начнем с «продукции», – набирался на глазах уверенности Каверин. – Могут ли тонно-километры быть продукцией? Мой опыт работы на транспорте убеждает меня: нет. В этом отношении я полностью разделяю взгляды профессора Бакланова. Вот что он пишет, послушайте: «Что же представляют собой тонно- и пассажиро-километры? Это масштаб измерения проделанной транспортной работы по перемещению грузов и людей. Так же, как метр, килограмм не могут быть продукцией, они только являются мерилом продукции, не выражают ее качества и содержания, так и тонно-пассажиро-километры не могут быть транспортной продукцией». С такой постановкой вопроса, если не уходить от реальной действительности, трудно не согласиться.

Разве может быть продукцией абстрактный метр, килограмм? Если бы метр чего-то, все было б ясно, либо тонна муки, сахара, угля… Но сам-то по себе метр? Оттого, что мы делаем показатель условно натуральным, каковым и есть тонно-километр, он никак не может быть продукцией. Измеритель, как вы его ни крутите, не способен превратиться в продукцию. Поэтому рост тонно-километров далеко не равнозначен росту продукции транспорта. А поскольку господствует мнение, что тонно-километр – это продукция, от погони за тонно-километрами нам не уйти. Особенно видно это на примере железной дороги.

Да, железнодорожники нашей страны работают очень напряженно. И успехи у транспортников велики. Это все бесспорно. Грузооборот превысил три триллиона тонно-километров в год! Астрономическая цифра. Это – больше половины перевозок, выполняющихся на всех стальных путях планеты, и почти втрое больше, чем в США. А протяженность наших стальных магистралей сто сорок тысяч километров, что составляет одиннадцать процентов длины всех железных дорог мира. Выходит, что каждый километр пути у нас «работает» в шесть-семь раз напряженнее, чем в США, Канаде, странах Западной Европы.

Когда называют подобные цифры, я невольно задумываюсь: а сколько же этих тонно-километров проделано ради самих тонно-километров? Или просто приписано? Думаю, немало.

Вряд ли кто станет отрицать такой факт. План по грузообороту утверждается Дороге в декабре предшествующего года, а план по отправлению грузов, причем далеко не всех, а лишь основных, – в марте планируемого года. Как видите, разрыв четыре месяца. Это делает план грузооборота волевым или основанным только «на достигнутом уровне», который тут справедливо называют петлей на шее. Планирование грузооборота, значит, и доходов, и прибыли ведется без распределения по родам грузов и видам сообщений. Поэтому задание по доходам, себестоимости и прибыли устанавливают без учета реальных изменений структуры грузооборота. А ведь именно от структуры грузооборота зависит доходность перевозок: ставки по разным грузам колеблются от одной до семи копеек за десять тонно-километров…

– Меня удивляет, – заговорил председатель, – как же можно утверждать план грузооборота и связанные с ним качественные показатели, когда у транспортников нет под руками данных о грузах, которые надо перевозить, и расчетов о дальности их доставки?

– Ничего удивительного здесь нет. Такая практика ныне получила постоянную «прописку» во многих отраслях экономики, в том числе и на транспорте. Делается это так: берут уровень, достигнутый в прошлом году, и по среднепотолочному методу прибавляют несколько процентов – и завтрашняя деятельность Дороги запрограммирована. И таким образом, как тут уже говорили ряд товарищей, петля затягивается все туже и туже.

Таким образом, план грузооборота – сугубо ориентировочная, приближенная цифра. Но уж коль она появилась на свет, не важно каким образом, все остальные будущие показатели зависят от нее, от тонно-километров. И значит, ее надо выполнять!

При этом стоит подчеркнуть: для подсчета тонно-километров берутся не реальные тонны, грузы, взвешенные на весах, как думают некоторые товарищи, а в основном условные технологические – те, что показаны отправителем грузов в документах, или принятые по технической норме загрузки вагона или контейнера. Нередко случается, что отправители, лишь бы не платить штраф за простой, не загружают вагоны до нормы, а в документах отражают полную загрузку. Такие операции вполне устраивают транспортников, и потому все, как правило, обходится без санкций. Они также вынуждены «закрывать глаза» на миллионы тонн встречных перевозок металла, железобетонных изделий и других видов продукции. Избавиться от них – все равно что забить гол в свои ворота. А кто на это пойдет? Не станет встречных перевозок, и транспортники потеряют огромные объемы «продукции» со всеми вытекающими отсюда неприятными последствиями.

Или возьмите автотранспорт. Автомобилисты часто требуют, чтобы им в путевке отмечали не тот груз, что они на самом деле перевезли, а вес, равный грузоподъемности машины. Если писать будете меньше, говорят заказчику водители, я не заработаю на хлеб насущный и завтра к вам не приеду. Так и растут, как снежный ком, «липовые» тонны и рейсы. Затем благодаря простой арифметике они превращаются в тонно-километры. Я как-то читал: контролирующие органы проверили, сколько земли в плотину в действительности засыпали строители. Теоретически это было подсчитать легко, но, когда проверили путевые листы водителей и сопоставили данные, оказалось: в плотине грунта в три с половиной раза меньше, чем указано в документах…

А между тем сколько тонн или кубометров грунта предстоит вывезти или привезти, определить путем геодезического замера проще простого. Определить и передать комплексной бригаде по аккорду. Вот когда появится реальная продукция. И отпадет нужда в учетчицах и журналах, в которых процветает сплошная липа…

Недавно меня с одним сотрудником министерства послали в Североуральск – на этой железнодорожной станции скопилось триста тысяч тонн невывезенных грузов. Стали выяснять, в чем дело. Машин нет? Есть машины, но многие из них заняты перевозками грузов в Баку, Ереван, Ташкент и другие дальние города. Что же заставило автотранспортников увлечься столь неблизкими рейсами? А вот какой интерес двигал ими: шестнадцать тысяч тонн грузов, вывезенных в дальние города, дали им десять миллионов тонно-километров. Но если бы они отдали эти грузы железной дороге, а сами вывезли тем временем триста тысяч тонн, которые лежат на складе в Североуральске, то при средней дальности десять километров один рейс они бы «накрутили» всего-навсего три миллиона тонно-километров.

Как видите, уважаемый Святослав Миронович, – повернулся к Цареву Каверин, – для получения тех десяти миллионов тонно-километров в городе автотранспортникам потребовалось бы погрузить, перевезти и разгрузить свыше миллиона тонн грузов вместо шестнадцати тысяч! О дальних рейсах мечтают не только руководители транспортных предприятий, но и шоферы. И вот почему. – Каверин взял с кафедры листок и, внимательно посмотрев в него, продолжил: – Передо мной результаты работы двух водителей за июль прошлого года – Ларина и Журавлева. Первый – отстающий в междугородной колонне. Перевез он шестьдесят четыре тонны груза и выработал «продукции» девяносто четыре тысячи тонно-километров. Второй – передовик внутригородской колонны. Этот перевез тысячу триста тонн, то есть в двадцать раз больше первого водителя, но дал всего лишь четырнадцать тысяч тонно-километров. Ларин заработал пятьсот семнадцать, а Журавлев триста десять рублей.

В зале возник оживленный шумок.

– Любопытно, – снова вступил Каверин, – что за прошлую пятилетку объем перевезенных грузов городской автобазой возрос на семь процентов, а грузооборот в тонно-километрах увеличился в два раза. Вот она, «продукция» тонно-километров… Я забыл сказать, что поводом для поездки в Североуральск послужила заметка в газете «Поездом по городу». В ней говорилось: на ряде предприятий грузы со станции на заводы доставлялись… поездом, а автомашины в это время находились в дальних рейсах, «накручивали» тонно-километры…

Приведу еще один пример. Вы знаете, сейчас во многих районах создаются транспортные автобазы – для обслуживания сельскохозяйственных предприятий того или иного района. Дело, видимо, стоящее. Но, оценивая работу автобаз количеством тонно-километров, мы отталкиваем их от колхозов и совхозов, создаем противоречия. Сельхозтрансам невыгодно возить продукцию хозяйств. Маршруты внутриколхозных перевозок коротки – всего десять – пятнадцать километров, до элеватора – двадцать пять. Машины больше стоят под погрузкой и разгрузкой, чем находятся в пути. И потому директор Сельхозтранса новые большегрузные машины отправляет в дальние рейсы – чтобы набрать тонно-километры, гарантировать себе экономические показатели.

Встретился я в отпуске с одним директором автобазы и говорю: что же вы делаете? Государство дает новые машины для того, чтобы продукция не гибла в поле, чтобы срочно ее вывозили, а вы вместо этого возите промышленные товары на дальние расстояния. «А что мне делать? – разводит руками он. – Ведь автобазе нужны тонно-километры. Без них я план не выполню, а не будет плана, значит, и зарплату не смогу выплатить…»

Заколдованный круг получается. И до того меня возмутило это очковтирательство под благовидным предлогом, что я уколол директора: тогда, говорю, вообще всю технику, которая предназначена перевозить сельхозпродукцию, отправьте по маршруту Мурманск – Ашхабад, и пусть она накручивает вам тонно-километры. Вон какое длинное плечо-то! Или возьмите Брест – Владивосток, еще выгоднее… Отвечает: нет, это неразумно, тогда меня либо освободят, либо строгача вкатят. Надо, мол, все делать в разумных пределах. По его мнению, «разумно» в колхозы посылать старые машины, малотоннажные. Поломалась – ничего. Все равно считается, что в поле была. Да и не будет она там одинокой. Ведь промышленные предприятия присылают на вывозку урожая не лучшие свои машины…

Алексей тяжело вздохнул, снял очки, обвел близоруким взглядом аудиторию.

– Разве это нормально, что транспортные расходы все время растут, предприятия, по существу, не имеют ограничений на расходы по транспорту. Сколько и куда хочешь – пожалуйста, вези! И в министерствах поэтому полно встречных перевозок.

Я говорил о Североуральске. Так вот, две с половиной тысячи вагонов там пустили на отправку железобетонных конструкций из города. А на тысячу больше потребовалось для того, чтобы доставить в Североуральск примерно такие же конструкции, разумеется, по каналам других ведомств. Растет и дальность перевозок. По Североуральску она за год увеличилась с семисот двадцати до девятисот шестидесяти километров.

Поэтому мне хотелось бы, уважаемый председатель, чтобы в том документе, который вы готовите, особое внимание уделили совершенствованию показателей работы транспортных организаций.

– Я бы вас попросил подготовить материал со своими предложениями по новой системе оценки работы транспортных предприятий, по системе, которую вы считали бы наиболее подходящей, – сказал Венидиктов. – И еще. Скажите, пожалуйста, коротко: какой показатель, по вашему мнению, наиболее объективно отражает деятельность транспортных предприятий? Иначе говоря, чем бы вы предложили заменить тонно-километры?

– Вашу просьбу, Сергей Илларионович, я выполню в ближайшие дни. Что же касается замены тонно-километра, то на транспорте так же, как в промышленности и строительстве, необходимо иметь систему показателей. Систему, которая бы учитывала специфику видов транспорта и назначения предприятий. А показатель тонно-километр, на мой взгляд, надо сохранить как расчетный.

И в заключение поделюсь размышлениями о прибыли. Ее поклонники активно навязывают этот показатель в качестве главного и в транспортных предприятиях. Но здесь он может принести наиболее ощутимый урон. Недавно в Харбинске среди водителей автобусов организовали так соревнование: кто больше привезет выручки в рублях, тот и победитель. К чему это привело? В часы пик многие водители далеких, но малонаселенных районов покидали свои маршруты и выколачивали деньгу в центре – на коротких рейсах. А пассажиры окраин часами ждали автобусы на стоянках. Эту «авантюру», как назвали новшество в местной печати, вскоре разоблачили. Сейчас водители имеют в соревновании совершенно верную цель: строгое соблюдение графика на своих маршрутах. Их цель – не доход и не прибыль, а перевозка пассажиров строго по графику.

Сделать прибыль главным показателем в нашем городе хотели в тот момент, когда появились маршрутные такси. Взгляды на использование этого вида транспорта тогда разошлись. Одни предлагали дать водителям твердый план, и пусть они его выполняют как хотят, то есть предоставить им полную свободу, как таксистам. Другие ратовали за постоянные маршруты. Стали проверять оба варианта. Поначалу чаша весов склонилась к первому… Но недолго. С каждой неделей второй вариант, по мере поступления информации, пользовался все большим и большим успехом и, кстати, больше приносил дохода. Да и водителям «свободных маршрутов» быстро надоело бегать в поисках выгодного клиента на рынках, вокзалах, в аэропортах. А после того как несколько шоферов микроавтобусов угодили на скамью подсудимых, желающих пользоваться «полной свободой» больше не оказалось. И тогда машины закрепили на твердые маршруты. Полностью разделяю критику в адрес сторонников прибыли и прошу оградить транспорт от «свободы», связанной с поисками прибыли…

Сопровождаемый дружными аплодисментами, раскрасневшийся от волнения Каверин пошел через зал к своему креслу.

– Благодарю вас! – сказал председатель. – Итак, товарищи, список желающих выступить исчерпан. Если нет возражений, будем закругляться.

•

Неожиданно в третьем ряду встал молодой человек в расстегнутой куртке и смущенно проговорил:

– Не собирался я выступать… Но вот Каверин подал пример, и я решил высказать кое-какие мысли. Возможно, они вас заинтересуют… Если позволите, конечно…

– Представьтесь, пожалуйста. Из какого института, ученая степень… – попросил Сергей Илларионович.

– Моя фамилия Думов… Георгий Николаевич… Я прошу прощения за свою навязчивость. Я ведь не ученый. Я инженер-металлург. И у меня нет научных выводов. Но у меня есть много наблюдений, которые могут привлечь внимание ученых. А ведь металлургия – отрасль далеко не последняя в нашей экономике.

Ну, я думаю, что об успехах металлургов вы знаете. Наши достижения в этой отрасли признают во всем мире. По производству важнейших видов металла мы не только догнали, но и перегнали развитые капиталистические страны. Металлургам есть чем гордиться и в области техники. Но что касается эффективности работы и качества продукции, тут резервов еще немало… С чего же начать?

– Смелее, смелее, – подбодрил председатель. – Кстати, а вы не брат той Думовой Гали, о которой здесь говорила Харитонова?

– Да, Галя – моя сестра. Но она теперь не Думова, а Захарова. Вышла замуж… Я, конечно, знаком с ее идеей пропускать драгоценности через производственный процесс швейных фабрик. И говорил ей тогда, что это чепуха. И государству это ничего не даст, кроме «липового» роста объема производства. Но она в порядке ответного довода спрашивала: а зачем же мы вторично включаем в объем работ стоимость тканей, мехов и других материалов? На это я ей дать вразумительного ответа не мог. У нее принцип: если вести двойную бухгалтерию, то везде и во всем, а если нет, то нигде этого не делать… Переход на работу по нормативной стоимости обработки, о чем здесь говорила Харитонова, как раз и поможет избавиться от двойной бухгалтерии. Но я хочу сказать, что двойную бухгалтерию ведут не только швейники. Это относится и к отрасли, где я работаю, – к металлургии. Мы много говорим на эту тему с Галей и ее мужем. Он экономист. К сожалению, сейчас в командировке. Он бы обрисовал вам ситуацию более четко и обстоятельно. Но я попытаюсь объяснить суть дела. С чего бы начать…

– С футбола, – подсказала девушка из зала.

– Спасибо, Галя, за совет, – кивнул сестре головой Думов.

– Есть такая игра – футбол. Ученые своей команды не имеют, и многие, наверно, не являются болельщиками, но смысл игры наверняка знают. Так вот, представьте себе, что металлурги – это одна команда, а потребители металла – другая. У футболистов иногда бывает так, что команда, имеющая перевес в голах, «тянет» игру, пасует мяч между своими игроками – лишь бы провести время.

Болельщики кричат, свистят, а те свое… В игре же с потребителями «перевес» всегда на стороне металлургов: в их руках металл, и они пасуют его между своими заводами… Потребители, естественно, все делают для того, чтобы овладеть им. А нам невыгодно выпускать металл из своего отраслевого круга. Чем дольше мы будем его пасовать с одного металлургического завода на другой, тем лучше. Переброска миллиона тонн металла с одного завода на другой для очередного технологического передела равнозначна отправке такого же количества металла потребителям. Каждый внутриотраслевой пас приравнивается к голу…

– Простите, что перебиваю, но я хочу уточнить, – подал голос Венидиктов. – Ведь вы на потребителей работаете. И чем больше дадите им металла, тем выгоднее для вас должно быть…

– В принципе, Сергей Илларионович, вы правы. Но у нас, по-моему, происходит какое-то отступление от правил. Чтобы стать готовой продукцией, металл должен пройти как минимум три передела: доменный цех из руды выплавляет чугун, мартеновский, или кислородно-конвертерный, цех перерабатывает его в сталь, которая в прокатном производстве превращается в конечную продукцию – готовый прокат. А уж он затем идет потребителям разных отраслей народного хозяйства. Для государства выгодно, чтобы эти переделы были в одном месте, чтобы процесс превращения руды в прокат проходил как можно скорее. Но, разрывая технологию переделов во времени и пространстве, металлурги получают большие возможности работать на себя… Пасовать друг другу. Как плохая футбольная команда – стараемся не отпускать мяч от себя, тянем игру…

– Но почему такое происходит?

– А вот посмотрите. Я, скажем, чугун продал коллеге. Он мне – сталь, что выплавил из моего же чугуна. Я ему обратно отправляю, заготовку, а он мне продает крупносортный прокат, из которого я и сделаю конечную продукцию. Улавливаете? Два раза я продал металл в «своем» кругу и только в третий раз – потребителю. А если бы мой чугун прошел у нас на комбинате все переделы, то есть из него на месте выплавили бы сталь, а из стали тут же изготовили бы нужный прокат, то мы продали бы металл только один раз – готовую продукцию.

Зачем и кому нужна эта карусель, спросите вы. Это надо нам, металлургам, надо отрасли. Дело в том, что металлургическим комбинатам утверждают план и в тоннах, и в рублях. Причем второй показатель важнее первого. А учет поставили так, что путь металла от руды до готового проката на одном предприятии при переходе с одного передела на другой прибавляет ему стоимость трудовых затрат. Если металл уходит на другой комбинат, безразлично, с какого передела и куда, то стоимость чугуна, стали, проката каждый раз повторяется. Словом, если идет обмен полуфабрикатами, то вал с учетом повтора стоимости одного и того же металла растет и растет… Теперь улавливаете смысл пасовки?..

– И много катается такого металла внутри отрасли?..

– Немало, Сергей Илларионович, – вздохнул Думов. – В этой «игре» участвуют тысячи железнодорожных вагонов. И разорвать этот замкнутый круг пока сложно.

В прошлом году на Южный металлургический комбинат планировалось завезти шестьсот тысяч тонн слябов низколегированной стали с Верхневоронежского металлургического комбината. Намечалось прокатать ее на местном стане в трубную заготовку. Столько же углеродистой стали своего кислородно-конвертерного цеха южане должны были отправить на Северный комбинат. Но инженеры Южного комбината постарались освоить выплавку трубного металла из собственной углеродистой стали. Необходимость везти сюда слябы из центра страны, а отсюда сталь на Север отпала. Выгодно это государству? Еще бы! Посудите сами.

Для перевозки шестисот тысяч тонн металла с Южного на Северный комбинат потребовалось бы более девяти тысяч вагонов. Тариф на этом плече достигает где-то двести семьдесят рублей за вагон. К тому же на укрепление слябов надо пустить на каждый вагон по кубометру бруса стоимостью двадцать восемь рублей… Словом, инициатива южан только по накладным расходам сулила экономию почти трех миллионов рублей. С учетом того, что верхневоронежцы возместили северянам эти шестьсот тысяч тонн, чистая экономия составила полтора миллиона рублей, не считая эффекта от разгрузки железной дороги. Поэтому южане попросили уменьшить им план в рублях на стоимость неполученной стали – сорок восемь миллионов рублей. Но тут произошла осечка… А кому эти сорок восемь миллионов добавить к плану? Естественно, что «наверху» на это не пошли. И вот итог ситуации: комбинат не справился с планом, оказался в числе отстающих. Коллектив пострадал материально и морально. Как же в таких случаях призывать к сокращению перевозок? К тому, чтобы не делать лишних пасов…

Вот еще один пример из прошлого года. По плану Северный комбинат должен был отправить на Уральский завод сто пятьдесят тысяч тонн слитков, перекатать их там в слябы и привезти обратно. Связано это было с недостаточной мощностью своего обжимного цеха. Но северяне все же нашли возможность перекатать у себя дополнительно сто тысяч тонн металла. Хорошо? Прекрасно для общей пользы. Но в воздухе автоматически «зависли» восемь миллионов рублей валовой продукции. План энтузиастам так и не уменьшили…

– Простите, что снова перебиваю, – не терял интереса Венидиктов. – Вы говорите довольно странные, по крайней мере для меня, вещи. Хочу уточнить вашу мысль. Если я правильно понял, вы считаете, что перевозки металла между металлургическими заводами или, по вашему выражению, «пасы между своими заводами» – это зло и от этого надо избавиться. Каждый комбинат должен доводить свою продукцию до готового проката соответствующего назначения и отправлять потребителям.

– Нет, нет, – забеспокоился Думов. – Это невозможно. Вы неправильно меня поняли, видимо, потому, что я не до конца высказал свою мысль. Переброски металла между металлургическими заводами – вещь необходимая, но их можно резко уменьшить. А как это сделать, уже предложил Валентин Петрович Захаров, который, по-моему, резонно считает: надо изменить порядок планирования и оценки работы металлургов. В план засчитывать надо только «голы», то есть металл, отправленный потребителям: пасы же между своими заводами, так же как и на футбольном поле, не следует брать в расчет. Расходы на переброски металла внутри отрасли целесообразнее относить на внутренние расходы, сокращение которых, так же как и собственное потребление металла, повышало бы доходы отрасли. Сегодня для металлургов сокращать пасы невыгодно. Поэтому при строительстве новых и реконструкции старых объектов металлургии стараются не только не допустить этого, но и по возможности расширить внутриотраслевые переброски. Как это делается?

Новые цехи стараются строить вдали от сырья. Например, прокатный стан проектируют там, где нет своей стали, а кислородно-конвертерный цех – где нет излишков собственного чугуна, и так далее. Вот пример. На Северном комбинате построили прокатный стан, а лишней стали там тогда не было. Четыре года стан работал на привозном сырье… Пока не соорудили на комбинате собственные конвертеры, стан подолгу простаивал, не выдавал продукции. А между тем на него регулярно выдавались наряды потребителям…

Есть в нашей отрасли и другие недостатки. Если позволите, Сергей Илларионович, продолжить. – Думов взглянул на свои часы.

– Не возражаю, – устало кивнул председатель. – Хотя повестка дня уже исчерпана. Но вы у нас последний выступающий, и то, что вы говорите, – очень важно. Поэтому продолжайте, прошу вас.

– Так вот. Центробежная многороторная машина выпускает в час сорок пять штук чугунных труб. Но они могут быть диаметром пятьдесят или сто миллиметров. Первые весят пятьсот килограммов, а вторые – тысячу сто тридцать. Объем валовой продукции в первом случае будет семьдесят рублей, а во втором – сто тридцать два рубля. Это означает, что производительность одного и того же рабочего, так же как и оборудования, во втором случае будет в два раза «выше»! Эта вилка на выпуске проволоки разных сечений, уголкового и листового железа различной толщины на одном к том же оборудовании еще больше. Вот и получается: чуть-чуть отпустил винтики, регулирующие параметры продукции, и – в несколько раз «повысил» производительность труда, «увеличил» объем производства. Как только туговато с планом, так руки сами тянутся к винтикам…

По расчетам Валентина Петровича, перерасход металла в результате превышения нужного диаметра труб, толщины материалов исчисляется миллионами тонн. Единственное утешение, что потребители, не имея выбора, берут все, что им дают. А не отказываются потому, что им тоже выгодней получать уголок больших размеров, лист и проволоку потолще – в этом случае потребитель легче выполнит план в рублях. Облегченные и дешевые профили создают ему немало трудностей…

И еще в этой связи мне хотелось сказать несколько слов вот о чем. В прошлом месяце в Челябинске прошло Всероссийское совещание металлургов, машиностроителей и строителей – там как раз шла речь об освоении производства и внедрении в машиностроение и строительство облегченных и экономичных видов проката, труб, метизных изделий и проката из низколегированных сталей. О совещании писали центральные газеты и многие из вас, видимо, читали.

Мы с Валентином Петровичем принимали участие в работе этого совещания. Он встретил там много своих друзей – экономистов, работающих в разных отраслях. И вот однажды все собрались в нашем номере и устроили вечер воспоминаний. Незаметно, как это часто бывает, разговор перешел на работу. И тогда Валентин Петрович сказал: при нынешних показателях учета объема производства и оценки работы предприятий намеченные совещанием меры, даже если их выполнить только наполовину, наша отрасль, грубо говоря, обанкротится. Друзья начали его успокаивать. Мол, не стоит волноваться, мы не погонимся за вашими облегченными и удешевленными изделиями. Один, помню, Феликсом звали, рассказывал, как машиностроители переживали, когда химики начали предлагать свои изделия вместо металлических. А они ведь в десятки раз дешевле и порой в несколько раз прочнее. Поэтому лобовое сопротивление тут было бы делом неразумным. Кое в чем машиностроителям пришлось с химиками согласиться, что-то принять и даже внедрить. Но многое пришлось «замариновать» и постепенно спустить на тормозах… А вскоре после химиков, как вы помните, к нам со своими услугами стали приставать железобетонщики. Изготовление базовых деталей для машин из железобетона сократит расход металла на восемьдесят, а их стоимость на шестьдесят процентов. И при этом еще на двадцать процентов снижается трудоемкость изделия. При изготовлении из железобетона фундаментной плиты, например, металла расходуется меньше, чем идет в отходы при изготовлении ее из стали. Все это, как вы понимаете, неплохо. Но дешево, слишком дешево! «Разориться» можно… «Будем надеяться, – сказал тогда Феликс, – что в нашу бытность и до облегченных профилей дело не дойдет!»

Я не знаю, уважаемый председатель, – заключил Думов, – насколько я говорил убедительно, но мне кажется, что мои размышления должны привлечь внимание ученых. Если вы поручите своим коллегам изучить проблемы металлургии, то советую включить в группу Захарова. У него богатый материал собран.

– А где работает Захаров?

– Он заместитель начальника планового отдела управления черной и цветной металлургии совнархоза.

…Потому

Сергей Илларионович приподнялся из-за стола президиума:

– Теперь, товарищи, я думаю, будем окончательно закругляться. Позвольте мне сказать несколько слов в заключение… – Он собрал свои записи, сложил в папку и занял место на трибуне.

– На сегодняшней дискуссии выступили представители разных поколений советских ученых и научных школ. Наряду с молодыми высказались люди среднего и старшего возраста. Подобный обмен мнениями, несомненно, будет полезным для экономистов. От имени экономической секции Дома ученых позвольте поблагодарить всех и пожелать больших творческих успехов. А теперь коротко выражу свое отношение к поднятым здесь проблемам.

Прежде всего поддерживаю тех выступавших, которые, ссылаясь на конкретные примеры, говорили о том, что «продукция», получаемая за счет повторного счета, «разбавляет» реально созданную продукцию. Кстати, это противоречит марксистско-ленинской экономической теории. Маркс научно обосновал, что прошлый труд, осуществленный в средствах производства сразу (сырье и материалы) или по частям (амортизация орудий труда), в неизменном объеме переносит свою стоимость на новый продукт. А живой труд, применяемый в процессе производства, делится на необходимый и прибавочный. Поэтому он не только возмещает авансированные на него средства, но и создает прибавочный продукт. Благодаря этому и только этому стоимость вновь создаваемого продукта соответственно увеличивается. Это гениальное открытие Ленин особо подчеркивал в своей статье «Карл Маркс». Именно на этой основе, как тут уже говорилось, и построена марксистско-ленинская теория воспроизводства и реализации, исключающая повторный счет стоимости прошлого труда!

Если анализировать назревшие задачи хозяйственной практики с позиций теории, то на многие «почему», о которых речь шла в начале встречи и в ряде выступлений, в итоге нашего откровенного обсуждения более определенно можно сказать: «Потому!..» Первая группа экономических парадоксов возникает потому, что валовая продукция по своей сущности не пригодна для измерения стоимостного объема: чем больше повторов в процессе специализации, тем больше объем в рублях. Васильев правильно назвал этот измеритель резиновым метром. Все расчеты, которые производятся на базе этого показателя, не могут быть в должной мере обоснованными. Они выглядят как в кривом зеркале. Это корень зла многих наших бед. По словам Менделеева, «наука начинается с тех пор, как начинают измерять», физика и химия, как все вы прекрасно знаете, стали науками, лишь когда были найдены точные единицы учета, познаны законы их развития. Электричество, например, стало возможным для изучения и применения после установления вольт и ампер. Экономика, как и любая другая наука, не может эффективно развиваться без научно обоснованных измерений ее результатов. Ей нужны стоимостные «вольты» и «амперы». Ими, безусловно, могут быть только конечные результаты на всех уровнях хозяйствования.

Вторая группа парадоксов возникает потому, что в нашей хозяйственной практике игнорируется положение классиков марксизма-ленинизма о том, что прибавочный продукт создается только живым трудом. Васильев правильно ставит под сомнение реальность прибыли, «создаваемой» прошлым трудом. Ведь что же получается? В процессе специализации некоторые виды изделий по технологии от сырья до первой продукции проходят три – пять предприятий, а порой и более. И каждый раз они не только увеличивают стоимость нового продукта, но и «создают» прибавочный продукт…

– Как это создают? – с недоумением спросил кто-то из зала.

– «Создают» в кавычках, лишь на бумаге… – спокойно продолжал председатель. – Ведь норма рентабельности устанавливается не к затратам живого труда, а к полной себестоимости. Поэтому прошлый труд при каждом повторе искусственно завышает не только стоимость общественного продукта, но и национального дохода.

Валовая продукция не оправдала себя в роли основного директивного показателя планирования и оценки деятельности хозяйственных звеньев на всех уровнях. В этой связи убедительными надо признать и предложения о неправомерности определения уровня производительности труда на базе валовой продукции. Для этих целей следует шире применять натуральные и трудовые показатели, а в качестве сквозного учетного, видимо, лучше использовать в зависимости от специфики отрасли чистую продукцию или нормативную стоимость обработки. Разумеется, все это требует дополнительного изучения и специального обсуждения.

В целом разговор, на мой взгляд, у нас получился интересный и деловой. Даже те предложения, о которых приходилось уже читать и слышать, как бы ожили, представились более предметно, ярко.

Выступающие отмечали, что преимущества социалистической системы хозяйствования используются пока еще не в полной мере. Назывались причины – объективные и субъективные. Если говорить о первых, то они вполне закономерны. Никакого опыта мы не имели, учиться было не у кого. Все приходилось делать впервые. С другой стороны, быстрый, я бы сказал бурный, рост производительных сил требовал непрерывного совершенствования социалистических производственных отношений. Поэтому немало наших проблем объясняется трудностями роста.

Наши успехи в развитии экономики общеизвестны. Достигнуты они благодаря системе централизованного управления и планирования народного хозяйства. Попытки отрицать это здесь натолкнулись на справедливую и научно обоснованную критику. Поэтому я не буду повторяться. Нет необходимости добавлять критических стрел и в адрес сторонников нигилистической оценки состояния экономической науки в целом, хотя отставание ее от практики отрицать нельзя.

Венидиктов отпил несколько глотков чая, откинул назад пышные вьющиеся волосы.

– Более подробно мне хотелось остановиться на причинах субъективного характера. Ведь не секрет, что для претворения в жизнь многих «потому!» не требуется каких-либо дополнительных затрат…

Здесь немало говорилось, и совершенно справедливо, об изъянах в практике определения фонда заработной платы. Об этом, кстати, свидетельствуют и материалы, которые подготовили сотрудники нашего института. Механизм реализации закона распределения по количеству и качеству труда на практике нуждается в серьезной доработке. Научные основы этого закона четко сформулированы классиками марксизма-ленинизма: оплата рабочих и служащих должна быть органически увязана с количеством и качеством произведенной продукции или выполненных работ. К сожалению, эта истина во многих инструкциях и других нормативных актах недооценивается.

Я не случайно спросил у выступавшего здесь директора Игнатьева: как бы он предложил определять фонд заработной платы? Его ответ мне очень понравился. Он предложил просто следовать тому, о чем говорится в учебниках. Там все четко и научно обосновано – определять фонд зарплаты на базе трудоемкости планируемой продукции. Как же можно иначе?

Трудоемкость различных изделий на одном и том же заводе бывает одна выше другой в десятки раз, а порой и в сотни! Если добавить к этому, что в условиях технического прогресса номенклатура и ассортимент продукции стремительно меняются, то можно ли надеяться на успех усредненного определения фонда зарплаты на рубль валовой (товарной) продукции? Такой метод кто-то справедливо здесь сравнил с поиском иголки в стоге сена на движущейся автомашине, когда иголка все время перемещается с одного места на другое. Поэтому всем нам должно быть ясно: метод округления и усреднения здесь явно не подходит…

Мне понравилась сегодня такая мысль, – продолжал Венидиктов после короткой паузы, – предлагая что-то новое, надо убедиться, правильно ли применялось старое… Представьте, что какую-то машину используют неумело, с грубыми нарушениями технических условий. Можно ли в этом случае правильно определить пути улучшения данной машины? Конечно, нет! Так же, как и больному не помогут никакие лекарства, если он нарушает предписанный ему режим.

Возьмем, например, принцип планирования «от достигнутого уровня». Его, этот уровень, нельзя не учитывать. Но весь вопрос: где и как? В спорте, например, рекорды служат для других ориентиром, проходит какое-то время, и достижения мастеров-одиночек становятся обычным, массовым явлением. А разве при нормировании мы не должны учитывать достигнутый уровень?! Но когда речь идет о плане в целом и тем более в рублях, то здесь есть объективные пределы. Бесконечно увеличивать задание неразумно. Искусственное завышение плана толкает хозяйственников на удорожание выпускаемой продукции. При этом многие из них оказываются в роли без вины виноватых.

Ораторы образно сравнивали эту ситуацию с петлей на шее: чем лучше работаешь и большего достигаешь, тем туже затягивается петля, и в конце концов предприятие начинает задыхаться, потому что резервы исчерпаны, а планы ему все добавляют и добавляют… Поэтому, прежде чем предлагать замену принципа «от достигнутого уровня», надо выяснить, каковы предписания науки по этому вопросу? Я последую примеру некоторых выступавших и прочитаю кое-что…

Венидиктов, медленно полистав книгу, нашел нужную страницу.

– Передо мной учебник «Планирование на промышленном предприятии». Давайте вспомним, как должны составляться планы: «План производства продукции – основной раздел техпромфинплана. Именно ради выпуска продукции и создаются предприятия, организуется производство. Основными показателями плана являются: 1) номенклатура и количество продукции в натуральном выражении; 2) объем валовой и товарной продукции в денежном выражении».

Каковы исходные данные, необходимые для составления плана? В учебнике следует такое перечисление:

«а) научно обоснованная потребность в данной продукции;

б) научно обоснованные расчеты производственной мощности с учетом ее роста или уменьшения в расчетном периоде;

в) перспективы развития специализации и кооперирования с учетом внедрения достижений научно-технического прогресса;

г) данные о реальных возможностях удовлетворения потребностей предприятия в сырье, материалах, топливе, энергии, а также в рабочей силе».

Как видим, в научных рекомендациях о «достигнутом уровне» нет даже упоминания. Поэтому, прежде чем предлагать ему замену, сначала надо реализовать то, что предлагает наука. А применяются ли ее рекомендации на практике? Судя по выступлениям, далеко не полностью… Кое-где научные основы планирования под видом упрощения нарушаются, игнорируются. В результате упрощение превращается в упрощенчество.

Виновато ли планирование в тех парадоксах, о которых здесь говорили и пишут в печати? Конечно, нет. Поэтому прежде всего мы должны позаботиться о том, чтобы практическая деятельность хозяйственных звеньев на всех уровнях соответствовала научным основам управления народным хозяйством. Видимо, дело ученых не только писать учебники. Если мы учим: вот так надо планировать фонд зарплаты, а так – производственную программу, но в жизни все это упрощается донельзя, преобладает примитивизм, что очень вредит общему делу, то, на мой взгляд, святой долг ученых решительно выступать против этого, а не подгонять свои научные выводы под инструкции хозяйственников, которые не всегда учитывают объективные экономические законы.

В зале после этих слов зааплодировали. Венидиктов всегда отличался тем, что «срывал» аплодисменты аудитории не артистичностью, приятной дикцией или эмоциональными выходками, а новизной взгляда на привычное, несокрушимостью логики.

– Это, однако, не означает, что мы имеем до конца отлаженный хозяйственный механизм, – поднял он руку, как бы успокаивая коллег. – Взять показатели оценки работы хозяйственных звеньев. Полностью разделяю мнение выступавших здесь товарищей о том, что искать для этой цели универсальный или главный показатель – значит попусту тратить время. Объективно оценивать деятельность производственных коллективов можно только с помощью системы натуральных, трудовых и стоимостных показателей. Поскольку здесь много говорилось о стоимостных показателях, то позвольте и мне высказать одну «крамольную» мысль.

Сказав это, Венидиктов сделал паузу, осмотрел затихший в напряжении зал, а затем перевел свой взгляд на президиум…

– Позволяем, позволяем, – громко сказал Царев. – Интересно, что у вас за крамола?

– Я думаю, что когда речь идет о затратах в рублях, то их не следует отождествлять со стоимостью. Ведь они зачастую используются как синонимы.

– Я прошу прощения, что перебиваю, но разве можно определить стоимость иным путем, кроме денежного? Насколько мне известно, раньше многочисленные попытки сделать это не имели успеха, – показал свою «эрудицию» Бельский.

Венидиктов обратил свой взор к Бельскому, внимательно выслушал его и, когда тот с чувством исполненного долга опустился в кресло, продолжал:

– Попытки, которые вы, уважаемый Владимир Михайлович, имеете в виду, не имели ничего общего с научным коммунизмом. Более того, они преследовали цель – опровергнуть теорию трудовой стоимости Маркса. Пока существует товарное производство, нам и не требуется иная форма выражения трудовой стоимости, кроме денежной.

– Об этом я и говорю, – не сдавался Бельский.

– А я веду речь о другом…

Бельский немного привстал, видимо, что-то еще хотел сказать, но в этот момент раздался звонок, и председательствующий Царев попросил не перебивать оратора, а подавать вопросы в письменном виде.

– То, что стоимость мы должны определять в денежной форме, сомнений не вызывает. Речь идет о другом. Затраты в денежном выражении далеко не всегда могут выражать стоимость продукции. Короче говоря, величина стоимости товаров определяется в денежной форме, но многие объемы в рублях не имеют ничего общего со стоимостью произведенной продукции, кроме… названия. Широко распространенное в экономической литературе отождествление денежных затрат со стоимостью, по существу, уводит нас от решения весьма актуальных задач. Таких, например, как поиск научно обоснованных методов измерения общественно необходимых затрат, показателей измерения, полной и вновь созданной стоимости в производственных коллективах и по народному хозяйству в целом.

Возьмем, например, показатель «валовой общественный продукт». Отражает он стоимость совокупного общественного продукта? Здесь много приводилось убедительных примеров тому, что он не может выполнять этой функции, так как его объем значительно завышается повторным счетом стоимости прошлого труда. Или возьмем вновь созданную стоимость. Теоретически она измеряется показателем чистая или нормативная чистая продукция. Но если при определении цены применяется разный уровень рентабельности, о чем здесь говорили ораторы, то объем чистой или нормативной чистой продукции не будет соответствовать вновь созданной продукции, так как амплитуда колебания уровня рентабельности более чем в три раза. В этих условиях одинаковое количество и качество труда на выпуске одних изделий может «давать» в три раза чистой продукции больше, чем на других, менее рентабельных. Представьте, что часть производимых килограммовых гирь мы пометили бы «2 кг» и «3 кг» и начали их применять на практике. Что из этого бы получилось, догадаться нетрудно.

Сказанное в полной мере относится и к прибыли как составной части вновь созданной стоимости. Теоретически сумма прибыли должна выражать стоимостную форму прибавочного продукта в его натуральной форме.

Борис Абрамович Кальман зачитывал здесь приказ по ВСНХ, который узаконил прибыль в роли главного показателя и определил ее как цель деятельности трестов. В приказе никаких оговорок насчет того, каким путем получать прибыль, не было. И нынешние сторонники прибыли эту «деталь» тоже опускают. А далеко не всякая сумма прибыли представляет собой стоимость реально созданного прибавочного продукта.

Основными путями ее увеличения являются:

· рост объема выпуска продукции;

· снижение себестоимости изделий;

· улучшение качества и освоение новых, более рентабельных и эффективных видов продукции;

· изменение ассортимента с учетом повышения удельного веса более выгодной для предприятия продукции;

· повышение цен за счет псевдоновой продукции, или, попросту говоря, благодаря смене этикеток.

Первые три направления отвечают интересам общества. Они дают реальную прибыль и повышают экономическую эффективность производства. Но этого нельзя сказать о двух последних. К сожалению, иные нерадивые работники предпочитают идти именно по пути выпуска выгодной для предприятия продукции, повышение цен – это для них легче, доступнее! Поэтому мы не можем мириться с увеличением прибыли любым путем. Система показателей должна быть построена так, чтобы побуждать хозяйственников к получению не липовой, а реальной прибыли.

Поэтому я решительно поддерживаю мысль о том, что принцип установления прибыли в роли главного оценочного показателя неприемлем в принципе, так как это неизбежно ослабило бы централизованное планирование… Планирование и стихийность – понятия несовместимые. Конечно, если понимать планирование как элемент организации труда в рамках предприятия, в таком виде оно сохранится. Именно так понимают и трактуют планирование многие буржуазные экономисты, разглагольствующие о конвергенции, сближении социализма и капитализма. Такое «планирование» действительно применяется и на капиталистических предприятиях и фирмах. А что же за их стенами? Анархия и конкуренция, которые противостоят высокой организации производства в рамках частных владений. В конечном счете стихия и анархия при частной собственности – такие же естественные спутники, как насморк или кашель у простуженного.

Ленин писал, что при капитализме есть элементы планомерности, но полной планомерности тресты не дали, не дадут и не могут дать. Автоматический, считай стихийный, перелив капиталовложенинй «туда, где выше норма прибыли», означает превращение планомерности в придаток стихийности, которая займет господствующее положение.

Ныне мы заранее определяем, сколько выделить средств на энергетику, сколько на машиностроение, сколько на развитие других отраслей. Но представьте себе, что в пищевой промышленности рентабельность намного выше, чем в энергетике, а тем паче при добыче угля. Значит, из угольной промышленности, а также из энергетики капиталовложения автоматически должны перекочевать в карман пищевиков. Для чего, спрашивается, нужна такая акция? Чтобы получить больше прибыли? Но ведь в этом случае сократится производство угля и электроэнергии. Это по вашим, Генрих Яковлевич, расчетам должно привести к росту цен, а следовательно, и прибыли. Затем вы предлагаете привлечь сюда, то есть на шахты и электростанции, в обратном порядке капиталовложения со счетов кондитерских фабрик и молочных комбинатов. Но к чему, простите, вся эта чехарда? Зачем же допускать стихийный рост цен? Если требуется их где-то повысить, это можно и надо сделать в плановом порядке…

Первейшая задача экономики – обеспечивать спрос населения на продукты, товары при наиболее низких ценах, а еще лучше – при последовательном их снижении за счет роста производительности труда. Вы же, Генрих Яковлевич, пытаетесь достичь этого путем стихийного переливания капиталовложений, искусственного создания дефицита, взвинчивания цен. Так и будем мы вечно гоняться за прибылью. В одном месте упала, зато в другом подскочила. Нет, как хотите, но не зря вам, Генрих Яковлевич, сегодня досталось от коллег на орехи. Сознательно ли, нет ли, но своими идеями вы отрицаете централизованное планирование!

– Ну это какими глазами взглянуть на идеи, – хорохорился Кузнецов, хотя понимал, что вместе со своими сторонниками оказался в изоляции. Это было видно всякому и невооруженным глазом…

Венидиктов сделал глоток чая и продолжал:

– Думается, вам и вашим сторонникам полезно изучить приказ ВСНХ 1923 года о прибыли, посмотреть, как сказалось это на практике, и, кроме того, есть еще и опыт братских социалистических стран, которые экспериментировали прибыль в роли главного показателя.

Рассуждая о путях успешного развития экономики, соблюдении комплексности и пропорциональности в развитии народного хозяйства, вы, Генрих Яковлевич, утверждаете: это сделать «возможно лишь путем перехода от натуральных к стоимостным началам». Но ведь это и есть последняя точка в отрицании централизованного планирования.

В этой связи, думаю, нелишне напомнить, что в резолюции съезда нашей партии записано: «Обеспечить выполнение государственных плановых заданий всеми отраслями промышленности и предприятиями не только по валовой продукции, но и по всей установленной номенклатуре и качественным показателям».

По многим изделиям задания в натуральном выражении выполняются не полностью. Это очень тревожный факт. Ведь срыв плана по выпуску продукции в натуральном выражении на одном предприятии автоматически становится «объективной» причиной для срыва таких заданий на многих заводах и фабриках, с которыми отстающий коллектив связан поставками. В результате этой цепной реакции появляются диспропорции между отдельными отраслями и сферами народного хозяйства и дефицит отдельных товаров массового спроса.

Правы, полностью правы товарищи, которые делали упор на то, что выполнение заданий по номенклатуре – это важнейший рычаг реализации основного экономического закона. Не случайно партия всегда уделяла большое внимание повышению ответственности за выполнение предприятиями взаимных обязательств. В 1931 году ЦИК и СНК СССР приняли постановление «Об ответственности за невыполнение заказов и поставок по договорам для обобществленного сектора народного хозяйства».

В нем говорится, что в случае невыполнения или ненадлежащего выполнения хозяйственными органами принятых на себя обязательств по договорам заказов и поставок для государственной промышленности, транспорта, обобществленного сектора сельского хозяйства, а также для других отраслей обобществленного сектора народного хозяйства директора заводов и другие должностные лица, ответственные за выполнение данного заказа или поставки, привлекаются к ответственности, как за должностное преступление.

Должностное преступление! Не правда ли, строгий подход определен? – заострил внимание зала Венидиктов. – А ведь в тот период специализация и кооперирование только начинались. Удельный вес получаемых по кооперации изделий и полуфабрикатов не достигал и двадцати процентов, а ныне он на многих предприятиях превысил восемьдесят. Надо ли объяснять, как в таких условиях важна четкая дисциплина взаимных поставок?!

Все вы знаете, что для пропорционального развития отраслей ныне составляют материальный баланс, в котором учитывают производство и расход важнейших материальных ресурсов, В директивном порядке это доводится до предприятий как обязательная номенклатура основных видов продукции. И плохо, что иные коллективы буквально годами подводят своих многочисленных потребителей, а руководители умудряются даже получать премии! Сдаст больше положенного металлолома – вот тебе и отличился!

Считаю, надо подходить так: если задание по номенклатуре не выполняется, то данное предприятие или строительная организация, которая вовремя не сдала объект, должны попадать в достаточно сложное экономическое положение, в какое сегодня они, к примеру, попадают в случае срыва плана в рублях.

Венидиктов откашлялся и продолжил:

– В связи с необходимостью повышения роли натуральных показателей стоит, видимо, затронуть вопрос, касающийся самостоятельности предприятий. Некоторые товарищи здесь рассуждали о предоставлении предприятиям, включая сельскохозяйственные, полной свободы. Но что значит полная производственная свобода? Это значит: каждый действует на свой страх и риск. Давай прибыль и действуй как хочешь… Я должен заметить, что подобной «свободы» заводы не имеют даже в рамках империалистических объединений и концернов. Недавно я с группой ученых побывал в ФРГ. Познакомились с работой нескольких предприятий и научных учреждений. На одном из крупнейших заводов Сименса, который выпускает детали и узлы к электронно-вычислительной технике, я спросил у директора: сколько показателей утверждает предприятию фирма? Он долго не мог понять мой вопрос. Наконец, когда уяснил суть, взял несколько томов и сказал: «Это вот задание фирмы для участка, на котором мы находимся. Здесь несколько тысяч разных изделий, все их мы должны выдавать по заданной программе и отправлять по назначению». – «А если вы, – говорю, – в состоянии эти детали сами продать по более высокой цене, чем та, которую установила фирма, – можете это себе позволить?» Мой вопрос привел его просто в изумление. «Конечно, нет, – отвечает. – Без этих деталей и узлов невозможно будет собрать машины, и фирма понесет колоссальный урон. Ведь завод специально для этого существует, чтобы выпускать продукцию для своей фирмы!»

Вот ведь как дело обстоит. И в условиях капитализма один какой-нибудь завод не позволит себе устроить гонку за прибылью. Прибыль – дело фирмы. Она обеспечивает завод всем необходимым, выдает заработную плату, а завод должен выпускать то, что требует фирма. Заводу утверждают тысячи и тысячи изделий, и он их точно по графику выпускает. При этом хочу подчеркнуть: на каждую деталь, даже мельчайшую, есть карточка. В ней указано, сколько и какого материала, времени, зарплаты требуется на изготовление детали. На основе карточки и выделяются материалы, деньги. Карточка идет в бухгалтерию с пометкой, на каком рабочем месте сделана деталь, соответственно под этот номер и начисляется зарплата.

Трудоемкость абсолютно всех изделий и машины в целом на заводах Сименса определяют в нормо-часах. Это важнейший показатель. Во время встречи в Институте труда нам говорили полушутя-полусерьезно, что вы, мол, на словах клянетесь в верности Марксу, на деле же его используете плохо. Он умные вещи написал. И мы его используем вовсю, хотя этого нигде не афишируем. Любая работа имеет «регламент» в рабочих часах или нормо-часах. Учитывать и экономить время в странах Запада действительно научились в совершенстве.

Кстати, каждое рабочее место, включая должности служащих, имеет описание. Нам дали в Институте труда несколько карточек с подробным описанием видов работ, которые должны выполняться на данном рабочем месте. Если кто хочет с ними познакомиться, обратитесь в библиотеку нашего института. Там есть один экземпляр отчета о нашей поездке.

– А посторонним можно? – поинтересовались в зале.

– Пожалуйста… Почему бы нет?.. К отчету о поездке я приложил более двух десятков карточек с детально зафиксированными обязанностями самых различных исполнителей. Например, секретаря директора. В карточке указано, что на ответы по телефону и на разговоры с посетителями секретарь должен затрачивать четыре часа. Следовательно, она ежедневно обязана получать в машинописном бюро дополнительную работу еще на четыре часа, напечатать ее и сдать. Уборка рабочих мест вписана почти во всех карточках. Любопытно, что портье в гостиницах обязан делать и уборку прилегающей территории. Нет, капиталист копейкой не швыряется. Он очень уважает строгий учет. Особенно если это касается повседневной загруженности исполнителей. Курьер, уборщица, рабочий, инженер – все при найме подписывают перечень своих обязанностей и одновременно гарантируют качественное выполнение их. Любопытно, что если указанное в карточке занятие по каким-либо причинам отпало, работник сразу требует заменить это занятие другим. Ибо если «пустоту» обнаружит позже контролер, то деньги за невыполненную работу будут удержаны.

Учет и распределение общественного труда в денежном выражении Маркс и Энгельс назвали косвенным. В период бешеной инфляции на Западе денежный измеритель стал совсем ненадежным. И капиталисты весьма широко и успешно применяют для учета рабочие часы и нормо-часы. В нашем же хозяйственном механизме – это наиболее слабое звено. Опыт передовых коллективов по аттестации рабочих мест распространяется медленно и во многих случаях формально.

Поэтому я хочу особо подчеркнуть, что хозяйственная самостоятельность наших предприятий и объединений не имеет ничего общего с так называемой полной свободой. Совнархозы, министерства и комитеты обязаны обеспечить свои предприятия всеми необходимыми ресурсами по научно обоснованным нормативам для выпуска предусмотренной планом продукции. Как рациональнее использовать эти ресурсы, производственным коллективам на местах виднее, и в этом они должны быть полностью самостоятельны. Соблюдается такой порядок в жизни? К сожалению, далеко не всегда. Позвольте мне в этой связи привести одну выдержку из статьи Васильева.

«Выделяемые предприятию средства, как правило, расписаны по строчкам, и за каждой из них сидит ее „телохранитель“ – функционер. Он является ее хозяином. Если его строка расходовалась – хорошо работал, а если недорасходовалась – плохо! Сверху расписано, сколько надо расходовать на поощрения рационализаторов, на подготовку кадров, на технику безопасности, на писчую бумагу и скрепки для канцелярии…»

Да и на селе любителей поучить земледельцев, покомандовать в обход науки и крестьянского опыта пока еще немало. Вспомним выступление у нас председателя колхоза. Нефедов рассказывал, что руководителям и специалистам хозяйства указывают сверху, когда, сколько и чего сеять, какого и сколько голов скота надо иметь. Да разве при такой мелочной опеке у людей постепенно не заглохнет, не угаснет смелый хозяйский поиск, огонь гражданской инициативы? Откуда же человек будет гореть, если он знает, что за него все решат наверху…

Нам надо чаще обращаться к нашему бесценному кладу – к опыту передовых коллективов. У нас, например, на многих предприятиях прекрасно используют нормо-часы. А на московском заводе «Динамо» изобрели нормо-рубль. Мне кажется, он весьма перспективен…

Сергей Илларионович повернулся к Васильеву:

– Александр Александрович, вот, пожалуйста, прекрасная тема для заседания «Делового клуба».

– Она уже у нас в плане, а с директором завода есть договоренность, что заседание проведем прямо на заводе, – ответил Васильев.

– А теперь о преодолении противоречий между общественными и ведомственными интересами. Как покончить с этим? Думается, что надо постепенно переходить от затратного метода планирования и оценки деятельности хозяйственных звеньев, суть которого: чем больше затратил средств, тем лучше работал, к результатному: чем больше дал продукции с меньшими расходами, тем лучше.

В этой связи я согласен с теми, кто говорил о необходимости повышения роли натуральных и трудовых показателей и нормативов. Объемные стоимостные показатели надо использовать в качестве расчетных. Так, валовая (товарная) продукция не только необходима, но и просто незаменима при анализе изменений структуры производства, изучении путей снижения материалоемкости и фондоемкости продукции. А без чистой продукции нельзя определить реальный вклад предприятий и отраслей в создание конкретных потребительных стоимостей. Если эти показатели будут отражать общественно необходимые затраты, то они смогут выступать в роли «консультантов» по вопросам о том, как удовлетворить конкретную потребность общества с наименьшими материальными и трудовыми ресурсами. Они будут способны правильно «подсказывать» наиболее близкие и выгодные пути перехода от пресловутого «затратного метода оценки работы производственных звеньев к результатному».

– А не получится ли переоценка роли трудовых и особенно натуральных показателей? – спросил Бельский. – Ведь сегодняшняя промышленность выпускает миллионы различных изделий, и появляются все новые и новые. Как же их учесть?

– Вопрос дельный, Владимир Михайлович, – заметил Венидиктов. – Но обычного покупателя не интересуют сотни тысяч и миллионы изделий, которые вмонтированы в космические корабли, ракеты, подводные лодки, автоматизированные системы управления, электронно-вычислительные машины разных поколений, морские лайнеры, электровозы, автомобили, телевизоры… Эти изделия, как правило, интересуют только тех, кто их выпускает, и тех, кто их использует. Покупателя же заботит всего лишь «тысяча мелочей». Начиная с хлеба, мяса, молока и кончая носками, зубной пастой, иголкой. Именно эти «мелочи» и должны быть на контроле, их призваны гарантировать покупателям руководители ведомств и объединений, ответственные за их выпуск.

Программно-целевое планирование – основа перехода от затратного метода к результатному. Такое планирование предполагает выделение капиталовложений под определенные виды продукции тем, кто гарантирует рост их выпуска с наименьшими затратами.

Пару слов о «Тайне пропавшего города». Для меня эта пропажа не тайна. Я не отрицаю, что на упомянутых в фельетоне предприятиях есть недостатки, но не в этом суть. «Тайна» кроется в несовершенстве принципа ценообразования. Мы должны обеспечивать рентабельность всем нормально работающим предприятиям. Этого можно добиться разными путями, как известно, самый плохой из них, по моему глубокому убеждению, – это предоставление заводам и фабрикам права отказываться от убыточной продукции. Такое право внесло бы в экономику анархию. Ведь действительно: поди потом разберись, какие изделия приняты к исполнению, а какие нет и как с ними дальше поступать? Реализация только одного этого предложения сторонников прибыли как главного показателя весьма существенно ослабила бы централизованное планирование. Ликвидацию убыточной продукции наиболее целесообразно осуществлять путем планомерного совершенствования цен, максимального приближения их к общественно необходимым затратам.

Много выступлений, заслуживающих внимания, прозвучало в этом зале. Мне хотелось бы поблагодарить всех ораторов. А кто не успел выступить или просто не решился – пожалуйста, передайте свои соображения в письменном, виде. Мы внимательно изучим материалы. Считаю, что нам следует подумать о создании постоянно действующего проблемно-теоретического семинара. Польза будет огромная! Особенно для аспирантов и молодых преподавателей. Что касается вашего приглашения, Александр Александрович, принять участие в работе «Делового клуба», – Венидиктов встретился взглядом с Васильевым, – то я готов. С удовольствием! Думаю, что хорошо бы на заседания вашего «Делового клуба» приглашать представителей центральных экономических ведомств, включая авторов инструкций и других нормативных документов. Знаете, если бы на нашей встрече побольше выступило таких товарищей, то не сомневаюсь, что они назвали бы немало проблем, требующих научной разработки, высказали бы ученым полезные советы и пожелания. Думаю, что прозвучали бы справедливые упреки и в адрес практиков. Ведь не секрет, что некоторые из них в интересах своих коллективов нарушают действующие нормативные акты. Мы располагаем, например, данными о таких премудростях иных руководителей: чтобы предприятию или объединению утвердили более высокую оптовую цену на какое-то изделие, они специально завышают издержки производства и особенно трудовые затраты.

В общем, чем вы больше расширите круг участников заседаний «Делового клуба», тем более глубоко и предметно пойдет разговор о сути проблем, коль разговор будет, как говорится, с глазу на глаз…

На этом мы, пожалуй, и закончим нашу встречу. Еще раз выражаю всем участникам встречи благодарность, желаю новых творческих успехов.

•

…Прошло сравнительно немного времени.

В марте и сентябре 1965 года состоялись Пленумы ЦК КПСС, на которых были рассмотрены принципиальные вопросы экономической политики партии и государства с учетом предшествовавшей широкой экономической дискуссии. На сентябрьском Пленуме, в частности, отмечалось, что в обсуждении основных мероприятий, которые вносятся на настоящий Пленум, принимали участие руководители, партийные работники, экономисты и другие работники многих предприятий Москвы, Ленинграда, Волгограда, Минска и других городов, ученые, специалисты плановых и хозяйственных организаций. Предложения рассматривались также Советами Министров союзных республик, Госпланом СССР, президиумом Академии наук, министерствами, государственными комитетами и ведомствами. Принципиальные положения проекта получили всеобщее одобрение.

В принятом постановлении Пленум признал целесообразным устранить излишнюю регламентацию деятельности предприятий, сократить число плановых показателей, утверждаемых предприятиям сверху. В свете решения Пленума Совет Министров СССР, Госплан СССР совместно с другими центральными экономическими ведомствами разработали и утвердили ряд документов, направленных на улучшение управления, планирования и усиление экономического стимулирования производства, получивших обобщенное название: «Хозяйственная реформа».

Васильеву приятно было, что многие вопросы, которые ставились на страницах газеты «Экономика и жизнь», нашли отражение в решениях партии и правительства. Но это уже пройденный этап. Впереди большая работа по пропаганде решений Пленума и освещению практического осуществления хозяйственной реформы…

•

– Вас просят из отдела печати МИДа, – сообщила секретарь Васильеву.

– Слушаю, – быстро взял нужную трубку с маленького телефонного столика Васильев.

– Черников приветствует. Как дела?

– В бегах по заседаниям, конференциям и встречам, а между ними, как видишь, иногда и в редакцию попадаю.

– В плане работы с иностранными корреспондентами, аккредитованными в Москве, намечено провести пресс-конференцию по хозяйственной реформе в СССР.

– Только пресс-конференции мне не хватало…

– Вы же то и дело печатаете материалы о ходе реформы, и в Комитете по печати нам советовали провести это мероприятие вместе с вами.

– Что конкретно от меня требуется?

– Сделать обзор в пределах сорока минут, а затем ответить на вопросы…

На Западе много пишут, что реформа стала-де отходом «от традиционных марксистских методов руководства», выискивают какие-то отступления от централизованного планирования, а кое-кто находит в ней и «подтверждение» теории сближения социализма с капитализмом… Многие, конечно, делают это сознательно. Но среди журналистов есть и такие, которые толком не разобрались в проблемах нашей экономики. Поэтому хорошо бы показать объективную закономерность реформы, принимаемых мер и дать отпор наиболее типичным извращениям.

– Когда конференция?

– Примерно через пару месяцев…

– Согласен. За две недели договоримся о дате. И если можно, я попросил бы заранее собрать у корреспондентов вопросы. Тогда на многие из них – наиболее типичные – я смогу сразу ответить…

Мюнхгаузен в Голландии

Они встретились в Доме журналиста примерно за полчаса до начала пресс-конференции – как и условились. Черников увидел Васильева первым – тот оживленно говорил с Егоровым.

– Я сегодня специально не стал обедать в министерстве в надежде на Домжур. Грешным делом, люблю вашу «журналистскую» кухню, готовят здесь отлично, – пожимая крепко руки обоим, улыбнулся Черников.

– Вот уж не ожидали такой похвалы, Анатолий Карпович. Хотя – может быть… Мы тут сами-то очень редко бываем, да и в отличие от международников наверняка не можем выступать дегустаторами и ценителями напитков и блюд – не избалованы, – с той же теплотой ответил Васильев. – Мы с Андреем только что с заседания жюри по присуждению премий Союза журналистов… Честно признаться, на обед не надеялись.

– Времени до пресс-конференции еще достаточно, может, все же перекусим?

– Пожалуй… Как, Андрей? Кстати, познакомьтесь – Андрей Варламович Егоров, главный редактор журнала «Народное хозяйство», мой старый друг. А Анатолий Карпович, – обращаясь к Андрею, сказал Васильев, – представляет отдел печати МИДа. Да вы, может, и раньше встречались?

– Встречались, конечно, – кивнул Егоров. – Да только познакомить нас никто не удосужился.

Они прошли в ресторан, заняли свободный стол в центре зала.

– Как Ирина Терентьевна поживает? – поинтересовался Черников. – Докторскую еще не защитила?

– Защиту пришлось отложить.

– Неужто анонимки помешали?

– Да нет, тут дело в другом, хотя редкая защита докторской обходится без этого жанра… Жена подарила мне вторую дочь, Дарью.

– Поздравляю. От души. Как там восточная пословица гласит? Если хочешь жить как человек, а умереть, как собака, не имей детей. Если хочешь жить как собака, а умереть как человек – обзаводись детьми…

– Ну нам это не грозит. Родной профсоюз позаботится.

– А верно говорят, что именно ресторан Дома журналиста описан у Булгакова в «Мастере и Маргарите»? – оглядывая уютный зал, поинтересовался он, успокоившись.

– Эта версия вроде не подтверждается. Старожилы утверждают, что раньше перед Литературным институтом, на Тверском бульваре, был ресторан, где собирались литераторы.

– Жаль, а я-то считал себя причастным к месту событий дней минувших…

– Не огорчайся: наш особняк имеет более славную историю.

– Какую же?

– Во-первых, сразу после венчания в церкви у Никитских ворот Пушкин и Наталья Николаевна приехали в этот дом, в котором жил тогда приятель поэта, и тут в их честь состоялся бал. А в двадцатом году здесь открыли Дом печати, и в зале, где будет сегодня пресс-конференция, Маяковский читал свою поэму «Владимир Ильич Ленин». Эти стены слышали и голос Луначарского…

– Что будете заказывать? – подошла к столику миловидная официантка.

Заказывать взялся Черников:

– Солянку и «фирменную поджарку», на жаровне конечно. А на закуску – икру зернистую, запеченные грибочки и капусту провансаль…

– Не уснуть бы после такого обильного обеда на пресс-конференции…

– Если интересно будешь отвечать на вопросы, то можешь не волноваться.

– Нелегкая ноша предстоит… – заметил Васильев.

– И кто же будет очередными лауреатами журналистских премий, если не секрет? – вспомнил вдруг начало разговора Анатолий Карпович.

– Демидов, Казначеев и Гудов.

– Гудов ваш?

– Да, Аполлинарий Иванович Гудов, специальный корреспондент газеты «Экономика и жизнь».

– Откровенно говоря, я вашу газету бегло просматриваю, но его репортаж «Неделя в такси» читал с большим удовольствием. Кто ему подал идею «перевоплотиться» в таксиста?

– Новое – это прочно забытое старое. Идея принадлежит Михаилу Кольцову, но Гудов ее творчески развил и уже успел сменить несколько профессий.

– А в какой «шкуре» он побывал после «таксиста»?

– Был, например, стажером директора вагона-ресторана. Когда директор узнал, что Аполлинарий Иванович многие годы провел на Колыме, то очень его зауважал и старался искренне сделать из него образцового директора: раскрыл ему тонкости выполнения плана, научил, как получать солидный дополнительный доход, не вступая в конфликт с законом.

– Но если Гудов опубликует тайну вагонной эпопеи, то директор может отказаться?! Разговор у них, видимо, шел без посторонних?

– Это само собой. Но все ценные советы и инструкции директора были увековечены на пленку… Затем Гудов попросил устроить его продавцом галантерейной палатки у Курского вокзала.

– А чем могла привлечь его палатка?

– Решил выяснить, как это многие продавцы таких палаток на рынках и вокзалах при скромной зарплате умудряются покупать машины и дачи?

– Ну и как, выяснил? – нетерпеливо бросил Черников.

– Конечно. Сначала под предлогом «выпить хочется, а денег нет» его попросили купить по дешевке новые носки с этикетками, затем платки и т.д. Как говорится, дальше в лес – больше дров. А когда прошел «испытательный срок», то предложили сбыть солидную партию левого товара. От его продажи доля Гудова превысила бы стоимость «Москвича»…

Извинившись, собеседников прервала молодая женщина, иностранка, судя по акценту, и попросила огонька. Когда она отошла, Черников заметил:

– Насколько помню, это бельгийская корреспондентка. Симпатичная женщина. Ты, однако, обратил, как своеобразно она одевается?

– Еще бы, – глянул вслед журналистке Васильев, – глаз отдыхает после всех этих стандартных мини-юбок и близнецов-причесок.

Действительно, гостью трудно было не заметить. Длинная, намного ниже коленей, юбка в цыганском стиле; прозрачная белая блузка с замысловатыми рюшками и оборочками; волосы, убранные в прическу, заставляющую вспомнить картины Вермеера…

– Мои знакомые недавно спросили меня, – снова вступил Черников, – что же теперь диктует парижская мода, и я не смог ответить. На улицах французской столицы я каждую поездку вижу девушек и в мини, и в миди, и в макси… Они ходят в брюках клеш, в брюках дудочкой, в платьях наподобие индийского сари и в чем-то вроде кимоно. И главное, никто друг друга не провожает взглядом и ничему не удивляется. Кажется, хоть в купальнике выходи на Монмартр и гуляй… И знаешь, хорошо бы и нам перенять у парижан что-то из раскованности. А то что получается: пришла мода на мини – все бросаются на мини, даже те, кого короткая одежда уродует. Если мода на длинные плащи или пальто, то все – как солдаты в шинелях. И все потому, что модно… А не было бы такого преклонения перед таким поветрием, носили бы что кому больше идет, не было бы и погони за сверхмодными тряпками…

– Пожалуй, ты прав… И вот на какую мысль ты меня навел. Вот сейчас в моде короткие юбки, так? А помнишь, сколько разговоров было, когда они только-только появились! В чем только не обвиняли их первых обладательниц!

– Как же, как же… Дело чуть ли до профсоюзных собраний не доходило.

– Ну вот, – подхватил Васильев. – А представь себе, что скоро начнут входить в моду юбки – макси. Те же, кто бичевал мини, обрушатся на новую моду. Почему? Да потому, что она будет новой, бьющей в глаза… Улавливаешь параллель?

– С темой сегодняшней пресс-конференции? Пожалуй…

– Да, у нас, экономистов, все так же – каждое изменение в хозяйственном механизме принимается поначалу настороженно. Только осмотрелись, привыкли, хозяйственники довольны – как жизнь требует новых изменений. И еще неизвестно, что быстрее меняется – женская мода или условия хозяйствования.

Некоторое время за столом слышалось только звяканье обеденных приборов: времени до конференции оставалось совсем немного.

– Да, Александр, я все хотел тебя спросить: с кем ты тогда так незаметно смылся с банкета Комарова, если, конечно, не секрет? – нарушил паузу Егоров. – Мне надо было с тобой поговорить, ринулся, а твой уж след простыл. Спросил у Комарова, тот ответил: «Встретил какую-то знакомую, извинился и ушел».

– И совсем не «какую-то». Галина – грех моей молодости. Если бы я познакомился с ней в Закавказске чуть раньше, то наверняка бы все сложилось по-иному. – Александр положил вилку, задумался. – Мы встретились, когда я уже заказал билет в Москву, а у нее был назначен… день свадьбы – через неделю после моего отъезда. Знаешь, Андрей, впервые тогда я поверил в любовь с первого взгляда. До моего отъезда мы встречались ежедневно… Но увы… Обстоятельства разлучили нас… А как писал древний восточный поэт Гургани –

С разлукой убывает

Любовь людей подчас,

И сердце забывает

Все, что не видит глаз.

– И с тех пор ты о ней ничего не знал? – Для Егорова, который считал, что он знал все о своем друге, эта «сердечная история» была неожиданностью. – А как вы вообще-то познакомились?

– Меня назначили директором завода вместо ее отца, которого освободили за срыв плана и перерасход фонда зарплаты. Когда я изучил положение дел, убедился: единственная вина Харитонова была в том, что он достиг резкого снижения себестоимости продукции. Когда я предложил ему остаться на заводе главным инженером… Когда меня выдвинули, я рекомендовал его снова директором.

– И его назначили?

– Назначили. Несколько лет завод шел в гору, следуя моей идее вести двойной счет стоимости опор, – об этом я тебе, Андрей, рассказывал. А когда этот прием накручивания вала освоили все СМУ треста, то завод снова оказался в тупике. И Харитонову пришлось приехать ко мне и к бывшему тогда управляющим трестом, а ныне замминистра Рустамову за советом и помощью.

– А как Галина оказалась на банкете у Комарова?

– Помнишь, в Доме ученых выступала директор швейной фабрики Лариса Семеновна? Так вот она – родная сестра отца Галины. Защищала диссертацию вместе с Комаровым на одной кафедре, там и познакомились.

– Ну как же, как же! Выступление Ларисы Семеновны хорошо запомнил. Да и женщина она яркая, умная. Ты что-то знаешь о ней более подробно?

– Если ты так заинтересовался…

Родом она из Закавказска. Когда училась в местном филиале института имени Карла Маркса, познакомилась с гвардии подполковником Казначеевым и вышла за него замуж. А когда Дмитрий Васильевич демобилизовался, молодые уехали на его родину – в самый центр земли русской – Белонежск, где жили отец с матерью Дмитрия. Родители несказанно обрадовались их приезду, жили они одиноко – старших сыновей потеряли в войну, а тут единственный сын вернулся с красавицей женой и маленькой прехорошенькой дочуркой Юлей. Словно солнце поселилось в их доме…

Вскоре Казначеев поступает на заочный в политехнический институт, а Лариса – в заочную аспирантуру. Успешно защитилась и продолжала работать заместителем директора Белонежской швейной фабрики. Фабрику лихорадило, трижды менялись директора, взятые «со стороны». И вот назначили Ларису, выращенную, как говорится, в родном коллективе.

– Судя по ее выступлению в Доме ученых, руководитель она грамотный, сильный, умеет выходить из сложных ситуаций, – сказал Егоров. – Кстати, ты только что говорил, что Харитонов приезжал к тебе за поддержкой. Ну и как, помог вывести завод из тупика?

– Конечно.

– Интересно, как? Посоветовал третий раз считать стоимость одних и тех же опор? – ехидно поддел Андрей.

– Наоборот, ни разу не считать!

– Как это понимать?

– В порядке эксперимента перевели завод на работу по чистой продукции, – довольно улыбнулся Васильев. – Этим обстоятельством удачно воспользовалась Галина.

– В каком смысле? Кем она работает?

– Она закончила пищевой техникум. Работала помощником мастера, мастером, начальником цеха. Когда я уехал, поступила в заочный институт. После его окончания стала директором комбината. В это время как раз вернулся из Москвы отец, который, как я говорил, получил разрешение действовать по новому показателю – чистой продукции. Галина изучила методику эксперимента и предложила перевести комбинат на работу по чистой продукции. Результаты эксперимента превзошли все ожидания. Комбинат резко расширил выпуск дешевых, но вкусных новинок… Ну, а за успехом пришла честь: в прошлом году Галину избрали депутатом Верховного Совета республики…

– Знаешь, Саша, – после небольшой паузы начал Егоров, тактично переводя разговор на другую тему, – та выписка, которую ты зачитал из первого издания Большой Советской Энциклопедии о чистой продукции, произвела впечатление на встрече молодых ученых. Выступил ты, конечно, здорово. Молодец.

– А разве ты плохо? Мне очень понравилось.

– Мы с тобой действуем как герои крыловской басни, – рассмеялся Егоров. – А вообще встреча получилась очень интересной. Раньше я многие экономические парадоксы валил на плохих руководителей, низкий уровень их сознания и ответственности. А после, читая статью «Одну машину делают, три ломают…», по-иному стал представлять положение участников описанной в ней эпопеи.

– А где она опубликована?

– В «Правде».

– Почему-то пропустил, – пожалел Васильев. – До реформы или после вышла та статья?

– В шестьдесят пятом, незадолго до сентябрьского Пленума. Не запомнить ты ее не мог.

– О чем там речь шла?

– Буравский завод выпускает специальные агрегаты – сеять травы на железнодорожных насыпях, – начал рассказывать Егоров. – На каждом агрегате устанавливаются два бункера для семян от обычной зерновой сеялки и один бункер от какой-то, не помню марки, другой сеялки. Буравский завод обратился через свое ведомство к тем, кто выпускает эти изделия, с просьбой поставлять им нужное количество бункеров. Не можем – последовал ответ. Если хотите, берите сеялки в комплекте. Нужный бункер стоит тридцать три рубля, а сеялка в комплекте около тысячи. Завод, естественно, отказался.

– И какой же финал у этой эпопеи? – нетерпеливо спросил Черников.

– Завод получил сверху телеграмму: «В нормы расхода травосеющих агрегатов включена полная стоимость необходимых сеялок. Во избежание срыва поставок агрегатов в суточный срок отзовите отказы от поставок сеялок в комплекте». В конце этой грозной директивы требовали прислать объяснение: почему отказались от сеялок без согласования с трестом?

В конечном счете Буравский завод стал получать новые сеялки, снимал с них нужные детали, а остальное – на свалку. В результате цена простенького травосеющего агрегата, с учетом полной стоимости тех сеялок, подскочила до трех тысяч рублей…

– Останови, пожалуйста, свой монолог. К нам, по-моему, снова направляется дама, – прервал Черников Егорова.

Действительно, к ним вновь подходила бельгийка, но теперь уже в сопровождении мужчины средних лет, которого Васильев сразу узнал. Это был Ричард Корстун – корреспондент английского «Экономиста».

– Разрешите вам представить коллегу из Бельгии мадам Мари Верлан, – обращаясь к Васильеву и Черникову, произнес англичанин. – Мадам приехала недавно и просит познакомить ее с вами.

– Я представляю газету деловых кругов Бельгии, – дополнила Мари. – И мне бы хотелось встретиться с вами, господин Васильев, и побеседовать об экономике. У меня есть вопросы и по реформе. – И она неуверенно подала ему исписанный лист.

Васильев бегло пробежал по нему взглядом и, вручая Мари Верлан свою визитную карточку, сказал:

– На эти вопросы я постараюсь ответить сегодня. Что касается встречи, договоримся по телефону.

Пора было подниматься на второй этаж, в конференц-зал.

•

Черников постучал «открывалкой» по бутылке с боржоми и попросил всех успокоиться. Дождавшись тишины, сказал:

– Уважаемые господа, вчера мы разослали вам проект плана работы на второе полугодие с иностранными корреспондентами, аккредитованными в Москве. Просьба внимательно ознакомиться с ними и до конца месяца прислать свои пожелания. Сегодня очередная наша встреча, как и намечалось, посвящена хозяйственной реформе.

Окинув взглядом заполненные ряды кресел и подождав, пока усядутся несколько опоздавших, Черников заметил:

– Такое количество гостей в этом зале – явление редкое. Видимо, привлекла тема. Лично я в экономике не силен, но благодаря Александру Сергеевичу Пушкину кое-что запомнил…

– Неужели Пушкин занимался экономикой? – искренне удивился один из иностранных корреспондентов.

– Конечно. Послушайте:

Бранил Гомера, Феокрита,

Зато читал Адама Смита

И был глубокий эконом,

То есть умел судить о том,

Как государство богатеет,

И чем живет, и почему

Не нужно золота ему,

Когда простой продукт имеет.

Отец понять его не мог

И земли отдавал в залог.

Такой поэтический «запев» пресс-конференции явно пришелся по душе гостям – многие захлопали в ладоши.

– В одной из работ Маркс приводит такой факт, – продолжил Черников. – Много веков назад на территории нынешней Чехословакии обнаружили богатые залежи золотого песка. Началась «золотая лихорадка», люди настолько увлеклись, что забыли посеять хлеб. И когда наступила зима, многие владельцы золота умерли от голода. Я, конечно, не собираюсь отрицать роль золота в экономике. Но полностью разделяю мнение немецкого писателя Георга Лихтенберга, который утверждал, что более, чем золото, изменил мир свинец, и более – тот, что в типографских литерах, нежели тот, что в пулях… Думаю, и вы, как работники прессы, согласитесь со мной… Кстати, а как наш докладчик? – повернулся к Васильеву Черников. – Ведь у него положение несколько сложнее. Как главный редактор газеты, он должен отдать предпочтение «типографским литерам», а как профессор политической экономии, не может недооценивать и роли золота…

Итак, господа, слово Александру Александровичу Васильеву. Все ваши записки с вопросами переданы ему заранее. Если у вас появятся какие-то неясности во время беседы, пожалуйста – спрашивайте оратора.

– Повышенный интерес к нашей реформе вполне понятен, – начал Васильев. – О ней много пишут на Западе. Пишут по-разному. Выходят в прессе объективные материалы, появилось и немало небылиц и домыслов. Это, естественно, не могло не повлиять и на вас, что чувствуется по запискам. Многие вопросы повторяются, и потому я решил их сгруппировать по темам. Первая из них: причины реформы, чем она вызвана?

Прежде чем рассказать, почему нам необходима реформа, я хочу обратиться к вам с просьбой проявить максимум объективности при изложении материалов нашей беседы.

– А мы всегда пишем объективно, – с наигранной обидой в голосе бросил кто-то.

– Хотелось бы уточнить: кто это «мы»? – раздосадовался Васильев тем, что его перебивают в самом начале.

– Корреспондент голландской газеты «Трау квартер» Нико Кьюсендрагер, – приподнялся из первого ряда высокий, представительного вида мужчина.

– Ах, это вы, господин Кьюсендрагер? Любопытно… Вы слышали русскую пословицу: «На воре шапка горит»?

– Нет.

– А ведь она имеет к вам прямое отношение. Смысл ее таков: в одном селе завелся воришка, и, чтобы его разоблачить, жители пригласили мудреца. Когда тот приехал, собрали все село. Он долго, внимательно осматривал всех, а потом, показывая рукой в толпу, произнес: «Смотрите, на воре шапка горит». У вора нервы не выдержали, и он схватился за шапку…

– Простите, – не понял Кьюсендрагер, – но какое отношение все это имеет ко мне?

– В декабре прошлого года вы опубликовали статью, в которой утверждали, что советские плановые органы дали обувной фабрике заказ на ботинки лишь на правую ногу, а на левую забыли. Так и выпускает, дескать, фабрика ботинки только на правую ногу… На основе этого и других подобных фактов вы делаете такое вот обобщение. – Васильев нашел в папке нужный листок, видимо, приготовленный на всякий случай, и прочитал: – «План, таким образом, выступает как по секторам, так и по районам в роли носителя зла». Естественно, господин Кьюсендрагер, мы дали в нашей газете реплику «Мюнхгаузен в Голландии». Она перепечатана в газете Компартии Нидерландов «Ваархайд». Не читали?

– Нет, не читал, – раздраженно отрезал голландец.

– В этой связи, – обращаясь к Черникову, сказал Васильев, – пожалуй, уместно вернуться к «типографским литерам». Кстати, Анатолий Карпович, я должен признаться, что раньше не слышал замечательного высказывания Лихтенберга. Но в качестве дополнения к нему я хотел бы привести слова Анатоля Франса: «Говорят, что книгопечатание приносит столько же зла, сколько творит добра, ибо наряду с хорошими книгами печатают и плохие, а наряду с распространением знаний и истины оно распространяет ложь и заблуждения. Это было бы верно, если бы лжи было так же выгодно предстать перед нами при полном свете, как выгодно это истине. Но это отнюдь не так. Заблуждения зреют в тени, а знание пышно расцветает в лучах света…» Итак, о причинах реформы…

– Разрешите уточнить? Вильсон из агентства Рейтер, – представился пожилой мужчина. – А в каком состоянии находилась советская экономика до реформы? Это очень важно. Как мы знаем, обычно кризис заставляет обращаться к таким мерам…

– Разговоры о «крахе советской экономики» стали, господин Вильсон, очередным домыслом наших недругов на Западе. Судите сами. – Васильев достал приготовленные материалы и продолжил: – Среднегодовой прирост промышленного производства за 1918 – 1966 годы составил в СССР около десяти процентов, а в США и во Франции – всего лишь три и семь десятых процента, в Англии – два и одну десятую процента. При этом прошу учесть, в каких условиях эти успехи достигнуты: около двадцати лет из пятидесяти ушло на войны и послевоенное восстановление экономики…

– На Западе утверждают, что признаки кризиса советской экономики стали наблюдаться в последние годы, – настаивал Вильсон.

– Ничего подобного! – возразил Васильев. – Решение о проведении хозяйственной реформы в промышленности, как вы знаете, было принято в 1965 году, то есть в год завершения семилетнего плана. Объем промышленного производства за семилетку увеличился не на восемьдесят процентов, как намечалось, а на восемьдесят пять. Национальный доход за этот период возрос на пятьдесят три процента.

Поэтому нужно потерять всякое чувство меры, чтобы, осмысливая итоги семилетнего плана, утверждать (как это делают Гардт, Галлик и Тремл в «Сборнике подкомиссии конгресса США об экономике Советского Союза»), что «этот период экономического беспорядка можно в общих чертах сравнить с периодом депрессии в Соединенных Штатах в 1929 – 1940 годах. Оба эти периода сопровождались значительной неудовлетворенностью экономическим порядком, серьезными опасениями в отношении действенности существующей системы»… Именно о таком «беспорядке» мечтают капиталисты, когда предпринимают отчаянные, но безуспешные попытки планировать развитие своей экономики, предотвратить анархию производства…

Васильев остановился, оглядел знакомый зал – просторный, с высоким лепным потолком, резными белыми дверями, массивной хрустальной люстрой. Со сцены, где стояла трибуна, ему хорошо были видны все лица присутствующих.

– Подобные извращения советской действительности не новы, – более мягким голосом продолжил он. – В 1932 году американский журнал «Каррент хистори» утверждал: «Обозрение нынешнего положения дел в России ведет к заключению, что пятилетняя программа провалилась в отношении объявленных целей». Ныне этот журнал вынужден заговорить по-иному. «Быстрое развитие советской экономики» он рассматривает как следствие «десятилетий планирования, основанного на материалистической философии»… Вот видите, господин Кьюсендрагер, какую оценку планированию дает журнал, который вы вряд ли можете подозревать в симпатиях к социализму. Ваша фантазия о планировании как «носителе зла» повторяет бульварные газеты двадцатых годов. И мы в редакции были немало удивлены, когда газета опубликовала ваши псевдоновые размышления…

Кьюсендрагер молчал.

– Таким образом, уважаемые господа, подлинные мотивы реформы ничего общего не имеют с домыслами о «крахе» и «застое» в советской экономике. Необходимость реформы диктуется объективными экономическими законами. В частности, законом соответствия производственных отношений характеру производительных сил. Не люблю злоупотреблять статистикой, но одну цифру назову. Только за двадцать послевоенных лет – с 1946 по 1965 год – объем промышленного производства у нас увеличился в десять раз! Такой быстрый рост возможен только благодаря научно-техническому прогрессу, который, как вы знаете, содействует быстрому развитию специализации и кооперирования производства. А это, в свою очередь, ведет к расширению и усложнению производственных связей – как по горизонтали, так и по вертикали. В этих условиях без дальнейшего совершенствования форм и методов управления на всех уровнях экономической пирамиды не обойтись.

– А соответствует ли реформа методам, которые предлагали Маркс и Ленин? – заявила о себе Мари Верлан.

– Госпожа Верлан, корреспондент из Бельгии, – с укоризненной улыбкой, глядя на журналистку, сам представил ее Васильев участникам конференции. – В Москве она совсем недавно, и многие из вас, по-видимому, не знакомы с ней. Перед самой конференцией она вручила мне свои вопросы. Первый из них такой: «На Западе многие экономисты объясняют причины реформы отступлением от экономических методов Маркса и Ленина, которые якобы исчерпали себя и стали неэффективными. Верно ли это?» Отвечу: никакого отступления нет и быть не может!

– И даже быть не может? Почему вы так уверены и категоричны? – спросил сосед Мари.

– Да потому, уважаемый господин Корстун, что ни Маркс, ни Энгельс, ни Ленин – никто из них никогда не предсказывал конкретных методов управления хозяйством! Мало того: они были против попыток отдельных социалистов определить детали руководства коммунистическим обществом.

– Как это понимать? Нельзя ли пояснить эту мысль конкретнее? – дернулся в кресле англичанин.

Васильев достал из «дипломата» синюю папку, пошелестел листками.

– Можно и конкретнее. Ну вот хотя бы такой пример. В мае 1893 года корреспондент французской газеты «Le Figaro» попросил интервью у Энгельса. Среди других вопросов был такой: «А какую вы, немецкие социалисты, ставите себе конечную цель?» Процитирую ответ Энгельса: «…Мы сторонники постоянного, непрерывного развития, и мы не намерены диктовать человечеству какие-то окончательные законы. Заранее готовые мнения относительно деталей организации будущего общества? Вы и намека на них не найдете у нас. Мы будем уже удовлетворены, когда нам удастся передать средства производства в руки всего общества…»

– Если можно, назовите, пожалуйста, источник, – попросила мадам Верлан, делая пометки в блокноте.

– Двадцать второй том сочинений Маркса и Энгельса.

– Благодарю вас. А как насчет взглядов Ленина?

– Еще до революции Ленин писал: мы не доктринеры. Наше учение не догма, а руководство к действию… «Мы не претендуем на то, что Маркс или марксисты знают путь к социализму во всей его конкретности. Это вздор. Мы знаем направление этого пути, мы знаем, какие классовые силы ведут по нему, а конкретно, практически, это покажет лишь опыт миллионов, когда они возьмутся за дело».

Эту же мысль Ленин повторил после победы революции, на I Всероссийском съезде Советов народного хозяйства. Послушайте: «Нам нужно в самом ходе работы, испытывая те или иные учреждения, наблюдая их на опыте, проверяя их коллективным общим опытом трудящихся… строить наше экономическое здание… В таком гигантском деле мы никогда не могли бы претендовать, и ни один разумный социалист, писавший о перспективах будущего, никогда и в мыслях не имел того, чтобы мы могли по какой-то заранее данной указке сложить сразу и составить одним ударом формы организации нового общества».

– Однако же Маркс, Энгельс и Ленин оставили вам работы, в которых характеризуется коммунистическое общество, – не сдавался Корстун.

– Совершенно верно, – признал Васильев. – Классики марксизма-ленинизма оставили нам богатое наследие. Мы его изучаем и стараемся применить на практике. Они научно доказали объективную необходимость замены капитализма коммунизмом. Определили важнейшие принципы нового, более прогрессивного общества… В «Манифесте Коммунистической партии» говорится: «…Коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: уничтожение частной собственности». Таким образом, главнейшим шагом в переходе от капитализма к социализму является превращение частной собственности на средства производства в общественную. Кстати, – Васильев извлек из папки другой листок, – если вернуться к речи Ленина на I съезде ВСНХ об организации нового общества, выдержку из которой я только что привел, то в ней говорится следующее:

«…Мы знали… что частная собственность на средства производства осуждена историей, что она лопнет, что эксплуататоры неизбежно будут экспроприированы. Это было установлено с научной точностью… Это мы знали, когда брали власть для того, чтобы приступить к социалистической реорганизации, но ни форм преобразования, ни темпа быстроты развития конкретной реорганизации мы знать не могли. Только коллективный опыт, только опыт миллионов может дать в этом отношении решающие указания…»

– Простите, господин Васильев, что перебиваю, – поднявшись из центра зала, заговорил мужчина лет сорока. – В последнем номере американского журнала «Тайм» опубликована большая статья о реформе в СССР. Вы успели познакомиться с ней? И если да, то как вы относитесь к публикации?

– Это господин Питерсон, корреспондент «Юнайтед пресс интернейшнл», – представил задавшего вопрос Черников.

– Да, я знаком с этой статьей. Журнал поместил ее под заголовком «Россия заимствует у капитализма». Я скажу о ней по ходу ответов на ваши вопросы. По «секрету» могу вам сообщить, что мы готовим ответную статью под названием «Абсурдные вымыслы журнала „Тайм“». Ведь он утверждает, что Советский Союз якобы порывает с основами социалистической экономики, с коренными принципами марксистско-ленинской экономической теории и переходит на капиталистические… Плохо, крайне плохо, значит, авторы этого недобросовестного сочинения знают учение Маркса, Энгельса и Ленина о коммунизме!

Разве решения сентябрьского (1965 года) Пленума Центрального Комитета нашей партии о хозяйственной реформе предусматривают ликвидацию общественной собственности и передачу заводов и фабрик в частные руки? Разве мартовский того же года Пленум, обсуждавший вопросы дальнейшего развития сельского хозяйства, наметил организацию частных ферм, а не укрепление колхозно-совхозного строя? А если ничего подобного в нашей действительности нет, о каком же «отходе от коренных принципов марксистско-ленинской теории» разглагольствует «Тайм»?

Питерсон промолчал.

– Рассуждения об отходе от «основ социалистической экономики» и «переходе на капиталистические основы» – не что иное, как досужие вымыслы многочисленных советологов разных мастей и оттенков. Их рвение можно понять. Ведь подобным «исследователям» хорошо платят владельцы средств производства, стремящиеся затушевать пороки капитализма и продлить ему жизнь…

– Но, по-моему, журнал «Тайм» верно пишет, что в реформе используется показатель «прибыль», а это капиталистическая категория. Разве не так? Я специальный корреспондент французского еженедельника «Ля ви Франсез» Жан-Мари Ланье, – представился молодой человек в клетчатом, спортивного покроя пиджаке.

– Очень приятно, господин Ланье, что экономический еженедельник «Французская жизнь» проявил интерес к пресс-конференции, устроенной при участии представителя советской газеты «Экономика и жизнь», – обыграл схожесть названий Василев. – Но кто сказал, господин Ланье, что прибыль – капиталистическая категория?

– Как кто? Все. Об этом много говорят и пишут, – несколько растерянно, как показалось Васильеву, проговорил Ланье.

– Когда много говорят и пишут, то это должно настораживать. У разных народов встречается такая поговорка: ты сказал – я поверил, ты повторил – я засомневался, а когда ты одно и то же сказал в третий раз, я перестал верить…

– А у нас говорят, что язык у дипломата для того, чтобы скрывать свои истинные мысли.

– Но поскольку я не дипломат, а экономист, то не буду скрывать от вас то, что думаю. В ваших записках очень много самых различных вопросов о прибыли. И я подробно остановлюсь на этой проблеме несколько позже. В большинстве записок вы просите рассказать о сущности хозяйственной реформы. Многие спрашивают: каковы наиболее серьезные изменения в экономическом механизме, намеченные реформой? В частности, госпожа Верлан пишет: «Если возможно, разъясните, что нового дает реформа по сравнению с прежней системой?» Поэтому если вы не возражаете, то давайте рассмотрим сначала сущность реформы и постепенно дойдем до прибыли. Итак, что же представляет собою хозяйственная реформа? В чем ее главное содержание, сущность?

Хозяйственная реформа – это комплекс мероприятий, которые задуманы для того, чтобы еще лучше использовать преимущества нашего строя, органически соединить их с достижениями научно-технического прогресса. Реформа – это и своего рода толчок к более глубокому использованию экономических законов. В системе этих мер можно выделить три главных направления: первое – изменение структуры управления народным хозяйством; второе – внедрение новой системы планирования и оценки деятельности предприятий; третье – применение новой системы экономического стимулирования производства.

– А нельзя ли сказать о них подробнее?..

– Можно и нужно. Начнем с управления. Кто и как должен управлять национализированными предприятиями? Как планировать и оценивать их работу? Как оплачивать труд рабочих, инженеров и служащих? Эти и тысяча других вопросов встали перед нами впервые в истории после социалистической революции. Никаких указаний на этот счет у классиков, как я уже сказал вам, не было и быть не могло. Все надо было начинать на пустом месте, не имея никакого опыта. Для оперативного руководства предприятиями во многих случаях создавались различные коллегии, советы, комиссии. При обсуждении различных методов руководства наиболее спорным оказался вопрос о соотношении коллегиальности и единоначалия. Ленин активно защищал единоначалие. На основе обобщения опыта первых лет работы он сказал: «…Мы будем безусловно требовать, чтобы коллегиальная система управления не выражалась в болтовне, в писании резолюций…» «Коллегиальность в лучшем случае дает громадную растрату сил и не удовлетворяет быстроте и отчетливости работы, требуемой обстановкой централизованной крупной промышленности». Однако предложение Владимира Ильича перейти к единоначалию в управлении предприятиями вызвало серьезную оппозицию. Решение этого вопроса затянулось. Многие годы у нас действовала функциональная система управления.

– В чем суть этой системы?

– Руководители и специалисты заводов и фабрик подчинялись непосредственно соответствующим службам вышестоящей организации. Подробно об этом я рассказал в очерке «Приобщение к поиску». Если кого интересует, можете почитать…

– А когда вы перешли к единоначалию?

– Постановление ЦК ВКП(б) «О мерах по упорядочению управления производством и установлению единоначалия» было принято в 1929 году. Но в некоторых отраслях функционалка процветала и в тридцатые годы, – чуть помедлил с ответом Васильев. – Сегодня мы не мыслим управления без единоначалия и персональной ответственности руководителей предприятий и организаций за результаты работы. Этот метод управления путем «проб и ошибок» утверждался на практике более десяти лет.

Или возьмем такой пример. Сегодня трудно себе представить руководство народным хозяйством без централизации управления. Но в свое время и вокруг централизации шли горячие споры. На I Всероссийском съезде Советов народного хозяйства под давлением «левых коммунистов» секция организации производства приняла проект «Положения об управлении национализированными предприятиями», который предусматривал полную свободу действий фабрично-заводских правлений или советов…

– А какую позицию в этом отношении занимал Ленин? – подняв над собой блокнот, громко спросил английский журналист.

– Когда Ленин ознакомился с этим проектом, он сделал такое замечание. Я могу процитировать, у меня есть под рукой ленинские заметки: «Коммунизм требует и предполагает наибольшую централизацию крупного производства во всей стране… Отнять право у всероссийского центра подчинять себе непосредственно все предприятия данной отрасли во всех концах страны, как это вытекает из проекта комиссии, было бы областническим анархо-синдикализмом, а не коммунизмом»…

Вернемся к системе управления. Царская Россия, как вы знаете, была в основном аграрной. Она заметно отставала по уровню промышленности от передовых держав. Фабрик и заводов было немного. Для руководства ими в начале двадцатых годов на местах решили создать советы народного хозяйства, деятельность которых направлял и координировал Высший Совет народного хозяйства при Совнаркоме.

Индустриализация страны содействовала бурному росту промышленности, созданию многих новых отраслей и подотраслей. Управлять ими в рамках совнархозов становилось все сложнее. В начале тридцатых годов ВСНХ преобразовали в Народный комиссариат тяжелой промышленности. Появились комиссариаты легкой и лесной промышленности. Потом из комиссариата тяжелой промышленности выделилось несколько самостоятельных отраслей. Таким образом, в тридцатые годы постепенно у нас сложилась отраслевая система управления народным хозяйством. Успехи, достигнутые в довоенный и послевоенный периоды, убедительно подтвердили целесообразность такого решения…

– Почему же потом ликвидировали министерства?

– Постепенно в деятельности министерств накапливались и негативные явления: каждое старалось создавать свое замкнутое хозяйство, стало «государство в государстве, которому недоставало лишь своего флага и герба», как выразился один критик. И в этом была большая доля истины. Ведь любое министерство имело свою систему снабжения и сбыта. В городах и городках ютились сотни ведомственных баз и контор. Ведомство стремилось обзавестись своими строителями, создать собственную ремонтную базу автомобилей, тракторов, станков, не говоря уже о специальном оборудовании. В этом скрывались немалые резервы для роста производства и повышения его эффективности. Начался поиск лучших путей управления…

– А предложений о свободном предпринимательстве не было? – спросил седовласый пожилой мужчина в очках.

– Это корреспондент газеты «Лос-Анджелес таймс» господин Терренс, – подсказал Черников, когда Васильев обернулся к нему с вопросительным взглядом.

– Нет, господин Терренс. Я лично таких предложений не встречал. В дискуссии шла речь о дальнейшем укреплении централизованного управления и планирования. В 1957 году эту тему вынесли на всенародное обсуждение, а затем – на рассмотрение Верховного Совета СССР. В конечном счете появилось решение создать территориальную систему управления. В республиках и крупных регионах создали совнархозы, которые стали руководить фабриками и заводами всех отраслей данного экономического района. Однако практика показала, что поиски наиболее рационального управления не дали желаемого результата. Об этом подробно говорилось на Пленуме ЦК нашей партии в сентябре 1965 года.

– Как видно из ваших слов, вы сами признаете, что все эти годы шли по неправильному пути! – с нескрываемым удовольствием воскликнул Терренс.

– Такая оценка противоречит диалектике, – невозмутимо отреагировал Васильев на эмоциональный всплеск американского журналиста. – Нельзя же видеть только две краски: белое или черное. У такого сложного явления, как система управления, – целая палитра цветов и оттенков. В территориальной системе было немало и хорошего, и негативного. Поэтому я хочу подчеркнуть: хозяйственная реформа шестидесятых годов – это не механическое возвращение к досовнархозовской системе. Нынешняя отраслевая система имеет важные отличия от прежней. Она закрепляет то положительное, что было в территориальной системе. Во-первых, сохраняются территориальные органы материально-технического снабжения – они будут обслуживать все предприятия и организации, независимо от их ведомственной принадлежности. Для руководства ими создан комитет – Госснаб СССР, который возглавляет заместитель Председателя Совета Министров СССР. Во-вторых, создаются вневедомственные территориальные строительные организации и управления. В-третьих, многие заводы и производства – ремонтные, литейные и прочие – будут по-прежнему выполнять планы предприятий разных отраслей.

– Все разумное сохраняется, – вставил Черников.

– А теперь, – после короткой паузы продолжил Васильев, – перейдем к планированию. Что тут нового? В нашей практике долго основным показателем планирования и оценки был показатель валовой продукции, или просто вал. Что он собой представляет? Это объем выпущенной предприятием продукции в денежном выражении.

– Господин Васильев, я читал, если не ошибаюсь, в «Комсомольской правде» статью одного директора завода. Называлась она «Свержение вала». Директор писал, что если в последний день месяца в цех завезут металл для изготовления машин, то он уже включался в план. Так ли это? И если да, то какие изменения намечены реформой?

– Господин Херст из «Дейли экспресс», – представил задавшего вопрос Черников.

– Если на заводе или в цехе «горел» план, то стоимость завезенного металла формально могли включить в отчетность. Многие так и поступали. Но если задание перевыполнялось, то происходила обратная картина. Готовые машины не спешили отправить на склад готовой продукции – чтобы создать запас на будущее. Теперь это исключено. Вместо вала введен новый показатель – объем реализованной продукции.

– А чем же он отличается от вала? – разом спросили несколько человек.

– В объем реализованной продукции включается стоимость уже проданных заказчику изделий. Теперь в отчете предприятия значится только та сумма, которая поступила на его расчетный счет в банке за продукцию реализованную.

А раньше в объем вала входила не только готовая продукция, которая уже хранилась на складе, но и то, что было в цехе в стадии производства, то есть незавершенное производство. Поэтому до реформы с отправкой готового товара можно было и не торопиться – ведь все равно он уже включен в объем продукции и все, что положено коллективу за его изготовление, получено. Даже в том случае, если товар не найдет спроса.

В новых же условиях надо заботиться о соблюдении сроков поставки и повышении качества. Если продукция не отвечает стандартам или договору, заказчик может отказаться от оплаты, и ее стоимость не будет засчитана планом. Таким образом, новый показатель в большей мере отвечает принципу реформы: все, что выгодно обществу, должно быть выгодно и предприятию.

– Об этом как раз и пишет журнал «Тайм», – заметил Питерсон.

– Нет, уважаемый господин Питерсон, журнал «Тайм» пишет совсем о другом. Послушайте: «В ходе реформы осуществляется провозглашенная в экономической дискуссии формула: „Что хорошо для фабрики, то хорошо и для общества“». В этой формуле «Тайм» поставил проблему с ног на голову. И действовал он при этом по образу и подобию одного из президентов «Дженерал моторс»: «Все, что выгодно для „Дженерал моторс“, выгодно и для Америки…»

– Простите, господин Васильев, что перебиваю, я из журнала «Форчун» и так же, как мосье Ланье, прибыл специально на эту конференцию, потому что у нас пока еще нет своего корреспондента в Москве, – заговорил высокий худощавый мужчина в сером костюме. – Моя фамилия Милберг. Я прошу вас ответить на такой вопрос. Вы назвали несколько цифр о быстром росте экономики. Успехи СССР известны и на Западе. Вы их достигли в те годы, когда у вас применялся показатель «валовая продукция», который все ныне резко критикуют. Не находите ли вы тут противоречия?

– Никакого противоречия, господин Милберг, в этом нет.

– Почему же нет? – не отступал корреспондент.

– Объясняя причины реформы, я упомянул закон соответствия производственных отношений уровню производительных сил. Его сформулировал Маркс…

– А что вы вкладываете в понятие «производительные силы» и в чем суть этого закона? – попросил объяснить Милберг.

– Производительные силы – это люди с их опытом работы и средства производства, с помощью которых они создают материальные и духовные блага. А производственные отношения – это отношения между людьми, которые складываются в процессе производства и распределения благ. Суть этого закона в том, что по мере роста производительных сил должны совершенствоваться и производственные отношения. Иначе последние будут сдерживать развитие первых.

Представьте себе, как использовались бы станки с автоматическим управлением, ЭВМ и АСУ на мелких заводах и фабриках, которые существовали в Америке в начале века?

Появление новой, более производительной техники требовало изменения организации и управления производством, его укрупнения. Можете представить, как использовались бы у нас мощные современные тракторы, если размеры колхозных полей оставались бы на уровне тридцатых годов. Да им бы просто развернуться негде было! В свое время наша партия осудила «гигантоманию», практику создания крупных колхозов и совхозов. И это было верно. Потому что на полях работали в основном только лошади и волы. Даже телефона и радио на селе не было. Иное дело сейчас. То, что раньше считалось «гигантоманией», стало обычным явлением. Рост производительных сил требовал совершенствования производственных отношений. В этом и суть закона соответствия.

– Этот закон действует и при капитализме?

– Да, это общий экономический закон. Он действует во всех способах производства. Но используется при социализме он совершенно по-иному, чем при капитализме.

– А в чем заключается отличие?

– При капитализме закон соответствия производственных отношений уровню производительных сил, как и все другие экономические законы, – начал объяснять Васильев корреспонденту журнала «Форчун», – реализуется стихийно. Как у вас происходит укрупнение ферм и заводов? В процессе анархии конкуренции одни разоряются, а другие укрупняются. У нас укрупнение колхозов, совхозов и промышленных предприятий по мере необходимости проводится планомерно, сознательно, с учетом действия закона соответствия.

А теперь перейдем к валу. Что главное в совершенствовании производственных отношений? Главное – умело выбрать наиболее эффективные в данных условиях показатели оценки работы и ее стимулирования. Нередко бывает так: в одних условиях показатель хороший, в других – плохой, а в третьих – негодный.

– И вал оказался в подобном положении? – спросил снова Милберг.

– Когда мы оказались в капиталистическом окружении, нас вынудили производить все необходимое любой ценой, чтобы отстоять свою политическую и экономическую независимость. В то время вал был хорошим показателем. Неплохо послужил он и в послевоенный период восстановления народного хозяйства. Господству вала в свое время содействовали, на мой взгляд, два важных обстоятельства. Первое. Постоянное опережение спроса над предложением – все, что выпускалось, с ходу шло в дело, и еще не хватало. И второе. Раньше отрицательное влияние вала в значительной мере поддавалось контролю и ограничению. Его недостатки в современных условиях стали слишком заметны.

Обращаю ваше внимание, что реформа предусматривает сокращение числа обязательных показателей. Раньше вышестоящие органы не только утверждали своим предприятиям целый набор показателей, но и вносили затем в течение года в них многочисленные изменения. Все это ограничивало самостоятельность заводов и фабрик, нарушало их ритм работы. Против подобных явлений теперь направлено такое положение из постановления о реформе: «Прекратить неправильную практику внесения частых изменений в утвержденные планы, а также изменений отдельных показателей плана, без соответствующего уточнения других показателей».

Васильев отложил в сторону брошюру, глянул поверх рядов.

– Далее хочу обратить ваше внимание на такой факт: заинтересовать предприятия в том, чтобы они намечали напряженные планы, решено заметно сократить материальное стимулирование за сверхплановый выпуск продукции по сравнению с плановым… Так что все изменения в системе планирования направлены на то, чтобы еще рациональнее, эластичнее сочетать централизованное планирование с расширением инициативы на местах, предоставлением большей самостоятельности предприятиям и организациям в хозяйственных делах.

– В «Правде» прошла статья директора завода. Она называлась «Освободить предприятия от мелочной опеки», – встал с места корреспондент «Лос-Анджелес таймс». – Намечены ли реформой в этом плане какие-либо изменения?

– И довольно серьезные, – кивнул Васильев. – Их много. Подробнее об этом можно узнать из нового положения о социалистическом предприятии, которое справедливо называют Уставом заводов и фабрик.

– Оно было в печати? – поинтересовалась госпожа Верлан.

– Конечно. Положение опубликовано в нашей газете. И кроме того, его напечатали в сборниках официальных материалов по реформе…

– Господин Васильев, давайте вернемся к свободному предпринимательству… – заговорил корреспондент из «Вашингтон пост». Васильев читал его статьи и не раз спорил с ним на приемах. Прекрасно зная его несколько развязную манеру вести беседу, Васильев решил сразу же немного «осадить» его.

– Ничего, господин Саймон, не получится. Свободное предпринимательство попало под колеса истории…

– Но простите, вернуться я имею в виду в другом смысле. Хочу продолжить вопрос господина Терренса о свободном предпринимательстве.

– Тогда – пожалуйста, – улыбнулся Васильев.

– Разве предложения, изложенные в статье Либермана «План, прибыль, премия», что опубликована в «Правде», не означали призыва именно к свободному предпринимательству?

– А вы читали эту статью?

– Просматривал, довольно внимательно просматривал.

– Статью или публикации об этой статье на Западе вы просматривали? – попросил уточнить Васильев.

Саймон пожал плечами:

– А какая разница?

– Очень большая. Об этой статье на Западе публикуется много домыслов: дескать, «Правда» поддерживает линию отхода от централизованного планирования. Поэтому позвольте привести некоторые выдержки. В самом начале автор статьи предлагает доводить до предприятий задания по объему продукции в номенклатуре и сроках поставок. Затем речь идет о мерах против погони заводов и фабрик за прибылью, которую они стремятся получить любой ценой, против незаслуженного поощрения коллективов. Суть этих мер сводится к тому, что «при несоблюдении заданий по объему, номенклатуре и срокам поставок продукции предприятие лишается права на премирование». И далее говорится: «Все стоимостные, трудовые и важнейшие натуральные показатели будут определяться из центра…» О каком же свободном предпринимательстве может идти речь, если все основные показатели утверждаются из центра и каждое предприятие имеет задание по выпуску продукции в номенклатуре и ассортименте? В данном случае вы, господин Саймон, как и многие другие читатели, «клюнули» на удочку советологов, которые выдают желаемое за действительное.

Пойдем дальше, – отложил вырезку «Правды» Васильев. – Реформа открывает путь новой системе экономического стимулирования производства. В чем же конкретно она проявляется? Прежде всего в создании предприятиям условий для рентабельной работы и укреплении хозрасчетных отношений.

– А разве у вас раньше хозрасчета не было? – раздался вопрос.

– Хозрасчет был у нас и раньше. Но, как отмечалось на сентябрьском Пленуме, он носил в основном формальный характер. Теоретически заводы, фабрики и совхозы должны были покрывать свои издержки производства за счет реализуемой продукции. А практически многие из них несли убытки. Почему? По ряду объективных причин и недостатков в практике ценообразования почти треть предприятий работали с убытками в плановом порядке – то есть они были запрограммированы. Даже рентабельные предприятия в целом выпускали немало убыточных изделий, что служило поводом делить продукцию на выгодную и невыгодную. Разумеется, заводы и фабрики всячески стремились уменьшить выпуск убыточной продукции. Это в конечном счете вело к нарушению пропорциональности и созданию искусственного дефицита по отдельным товарам. Согласитесь, что если цены не возмещают плановых затрат, то чем больше отрасль выпускает продукции, тем больше убытков…

– Кто же покрывал эти убытки? – недоумевающе спросил Жан Ланье.

– Они списывались за счет госбюджета. Теперь признали, что для общества выгоднее выделять средства из бюджета на повышение оптовых цен, чем на покрытие убытков. При убыточных ценах у коллективов не было заинтересованности в экономном хозяйствовании – как ни старайся, в итоге убытки, которые все равно спишут. Иное дело при научно обоснованных ценах – чем рациональнее ведешь хозяйство, тем выше заработки и премии коллектива. Да и моральное удовлетворение – немаловажная вещь. Лучшие работники заслуженно представляются к наградам и другим видам поощрения.

– А какие меры намечены, чтобы не было убытков?

– Составная часть реформы – изменение оптовых цен. На высокорентабельные изделия они снижаются, а на убыточные повышаются. Новые цены позволяют сделать все отрасли индустрии рентабельными. Заметно повышены заготовительные цены на многие виды сельскохозяйственной продукции. Хочу обратить ваше внимание: повышение оптовых цен проходит без повышения розничных.

Вам, видимо, не надо объяснять такую истину: чем больше прибыли, тем выше рентабельность. Поэтому забота о рентабельности есть не что иное, как повышение роли показателя прибыли. В постановлении Пленума о реформе предложено улучшить использование таких важнейших экономических рычагов, как прибыль, цена, премия, кредит.

Вот теперь, пожалуй, и подошел черед поговорить о прибыли… Начну зачитывать ваши вопросы.

Отпил глоток боржоми из стакана и чуть приподнято начал:

– О прибыли, если перейти на поэтическую волну, «немало песен сложено». Но в них не только музыка фальшивит, но и слова неверны. О прибыли как раз и больше всего у вас вопросов. При этом самых противоречивых. Вот господин Вильсон просит объяснить: «Почему идеи Бельского, который первым из советских экономистов предложил использовать в советском хозяйстве прибыль, не нашли отражения в реформе?»

«Как сочетать, – пишет в своей записке господин Саймон, – использование в вашей практике прибыли с марксизмом? Не является ли это отступлением от методов Маркса и Ленина?»

И далее примерно в таком же духе… – Васильев положил стопку записок на трибуну. – Почему, господа, вокруг прибыли столь много всякой путаницы и кривотолков? Дело в том, уважаемые господа, что идеологи антикоммунизма пытаются изобразить прибыль чуждой категорией для социализма, утверждают, что она «противоречит марксистско-ленинской теории». Известный, наверное, вам экономист Жюль Гратье пишет, что «плановое хозяйство теоретически враждебно прибыли». Цель подобных «научных» выводов нам понятна. Их авторы представляют дело таким образом, что прибыль – родное дитя капиталистической экономики. И если она нашла приют и при социализме, то, значит, налицо возврат к капитализму. Или, по крайней мере, происходит сближение социализма с капитализмом. Разумеется, и то и другое – досужие вымыслы наших недругов…

Ведь что такое прибыль? Это денежная форма прибавочного продукта, который появился еще на заре рабовладельческого строя. В разных видах и формах существовал он и при феодализме. Крепостные крестьяне работали на своего помещика, как говорится, за кусок хлеба и создавали для него прибавочный продукт. По мере развития товарно-денежных отношений феодалы стали облагать своих подданных денежной рентой. При капитализме прибыль – основная форма прибавочного продукта. Его необходимость при социализме доказывал Маркс в работе «Критика Готской программы», где он показал несостоятельность лассалевской формулы о «неурезанном» трудовом доходе. Поскольку при социализме сохраняются товарно-денежные отношения, то прибыль остается основной формой прибавочного продукта… Откуда вы взяли, – обратился Васильев к корреспонденту агентства Рейтер, – что Бельский первым предложил использовать прибыль в советском хозяйстве?

– Читал об этом, – сразу ответил Вильсон.

– Так вот: сообщу вам, что первым, кто предложил использовать прибыль в советском хозяйстве, был не профессор Бельский, а Владимир Ильич Ленин. Обобщая опыт первых лет, он решительно выступал за хозрасчет, требовал, чтобы тресты «сами отвечали и притом всецело отвечали за безубыточность своих предприятий».

– Господин Васильев, – это подал голос корреспондент «Форчуна», – в своих статьях вы критикуете Бельского, Кузнецова и других сторонников прибыли. А сейчас сами выступаете в роли адвоката прибыли, Ленин тоже, оказывается, был ее сторонником. В чем тут дело? Если можно, откройте секрет?

Васильев усмехнулся:

– Не слишком ли много «секретов» для одной пресс-конференции?..

– Вы же сказали, что в отличие от дипломатов не скрываете свои мысли, – напомнили ему не без иронии.

– Надо отличать две главные функции прибыли, – начал объяснять Васильев. – Во-первых, как критерия выгодности, эффективной деятельности и, во-вторых, как оценочного показателя работы предприятий.

Необходимость использования первой функции прибыли, как я уже сказал, обосновал еще Ленин. Теоретически это нашло отражение во многих решениях партии и государства. Но в практику они воплощались трудно, медленно. Почему? Причины тут разные. Есть объективные. Ну, к примеру, серьезные недостатки в ценообразовании, об этом я уже сказал. Но немало и субъективных препятствий. В ходе реформы мы должны устранить их и создать условия для рентабельной работы всем предприятиям. В этом ученые и практики единодушны.

Споры о прибыли начинаются, когда речь заходит о ней как об оценочном показателе. Некоторые экономисты предлагают сделать ее главным, или основным, показателем. Чем больше прибыли – тем лучше работает предприятие, рассуждают они. А профессор Бельский идет еще дальше. Убыточные заводы он предложил закрывать, а их имущество «продавать с молотка».

Я лично убежден и много раз об этом писал, что подобные предложения нам не подходят в принципе. Теоретически они необоснованы, а практически вредны. Ведь есть немало путей увеличения прибыли, по которым мы не можем пойти…

– Каких, например? – быстро среагировал Вильсон.

– За счет повышения цен на новые изделия под разными благовидными предлогами, за счет увеличения выпуска дорогих и сокращения дешевых видов продукции…

– Но подобные явления, судя по вашей печати, у вас и сейчас – не редкость. Не так ли?

– Совершенно верно. Но это делалось за счет срыва задания выпуска продукции в натуре и ассортименте, что было грубым нарушением. Мы это осуждаем и критикуем. Сделать прибыль главным показателем – значит узаконить эти явления, сделать их правилом.

При капитализме цель оправдывает средства. Ради прибыли идут на все – на разорение конкурентов, повышение цен, взятки, шпионаж и прочее. И это понятно. С прибылью богатеют, а без нее владельцы капитала разоряются и пополняют армию наемного труда. В условиях нашего общества нужна только реальная прибыль – та, что получена при строгом соблюдении выпуска продукции согласно хозяйственным договорам и заявкам торговых организаций за счет рационального использования материальных, трудовых и финансовых ресурсов.

– Стимулирует ли реформа рост прибыли? – спросила Мари Верлан.

– Довольно серьезно. За счет отчислений от прибыли на всех предприятиях впервые создан фонд материального стимулирования, фонд социально-культурного и жилищного строительства.

– Чем больше прибыль, тем выше отчисления в эти фонды? – попросил уточнить Ричард Корстун.

– Не совсем так. Если прибыли нет, то и отчислять нечего. Если прибыли много, но завод не выполнил задание по каким-то видам продукции, то отчисления сокращаются. И кроме того, за счет собственной прибыли он должен возмещать штрафы и пени за нарушение договора…

Многие из вас спрашивают: не противоречит ли усиление материальных стимулов марксистскому учению? Ни Маркс, ни Ленин не пытались предсказать формы и методы материального стимулирования. Но они решительно выступали против уравниловки при социализме. Не в пример журналу «Тайм», который утверждает, что «согласно марксизму людей можно заставить работать как солдат или святых только ради благ государства». Это, конечно, чепуха!

Принцип распределения материальных благ по количеству и качеству труда знают в нашей стране со времен нэпа.

– А что такое нэп? – поинтересовался Терренс.

– Новая экономическая политика. Ее разработал Ленин, и с 1921 года под его руководством она начала утверждаться в стране взамен «военного коммунизма». Одно из принципиальных положений нэпа – внедрение хозрасчета, то есть прибыльной работы всех заводов и фабрик, создание личной материальной заинтересованности рабочих и крестьян в результатах своей работы. Социализм надо строить «не на энтузиазме непосредственно, а при помощи энтузиазма… на личном интересе, на личной заинтересованности, на хозяйственном расчете… иначе вы не подведете десятки и десятки миллионов людей к коммунизму. Так сказала нам жизнь», – эту мысль Ленин обнародовал в канун четвертой годовщины Октябрьской революции.

А вот как высказывается об этом «Тайм»: «Развитие экономических стимулов в СССР означает отказ от централизованного планирования и капитуляцию перед рыночной стихией». По логике авторов этого издания получается, что мы начали «отказываться» от централизованного планирования еще до его появления.

Когда мы говорим об управлении экономикой в масштабах всего государства на базе народной собственности, то следует иметь в виду, что речь идет о ломке общественных отношений, которые развивались веками и тысячелетиями в условиях частной собственности, что речь идет о формировании принципиально нового общественного строя. Об этом у Ленина есть довольно любопытное сравнение. Послушайте, как образно и как ярко он показал трудности строительства нового общества:

«Представим себе человека, совершающего восхождение на очень высокую, крутую и не исследованную еще гору. Допустим, что ему удалось, преодолевая неслыханные трудности и опасности, подняться гораздо выше, чем его предшественники, но что вершины все же он не достиг. Он оказался в положении, когда двигаться вперед по избранному направлению и пути оказалось уже не только трудно и опасно, но прямо невозможно. Ему пришлось повернуть назад, спускаться вниз, искать других путей, хотя бы более длинных, но все же обещающих возможность добраться до вершины… Этот опаснейший спуск, который нельзя даже назвать… „спуском на тормозах“, ибо тормоз предполагает хорошо рассчитанный, уже испробованный экипаж, заранее подготовленную дорогу, испытанные уже ранее механизмы. А тут ни экипажа, ни дороги, вообще ничего, ровно ничего испытанного ранее!

Голоса же снизу несутся злорадные. Одни злорадствуют открыто, улюлюкают, кричат: сейчас сорвется, так ему и надо, не сумасшествуй! Другие стараются скрыть свое злорадство, действуя преимущественно по образцу Иудушки Головлева; они скорбят, вознося очи горе… К счастью, наш воображаемый путешественник, в условиях взятого нами примера, не может слышать голосов этих „истинных друзей“ идеи восхождения, а то бы его, пожалуй, стошнило. Тошнота же, говорят, не способствует свежести головы и твердости ног, особенно на очень больших высотах».

Как видите, Ленин подтверждает свое положение о том, что «мы не претендуем на то, что Маркс или марксисты знают пути к социализму во всей его конкретности». Далее он показал, что, начав строительство нового общества, мы не имели никакого опыта, «ровно ничего, испытанного ранее!». И наконец, если в процессе созидательной работы и приходится на каких-то участках отступать, то это вовсе не поражение, а поиск новых путей к победе, не отказ от движения «вперед по избранному направлению», а стремление быстрее достичь вершины.

– Будьте любезны, господин Васильев, – попросила Мари Верлан, – назовите работу Ленина, из которой вы привели нам выдержку.

– «Заметки публициста». Они написаны в начале 1922 года, когда вместо «военного коммунизма» вводилась новая экономическая политика… Как видим, господа, строить новое общество, в котором нет эксплуатации человека человеком, – дело сложное. Видимо, поэтому учение Маркса привлекает к себе все больше и больше сторонников, и особенно среди молодежи… Послушайте, например, что пишет об этом массовая буржуазная газета «Франкфуртер альгемайне цайтунг»: «Едва ли теперь можно встретить серьезную публикацию, в которой не велась бы дискуссия о марксизме. Молодежь ищет правильный путь, и для нее, по-видимому, нет более ясного путеводителя, чем Маркс…» Как бы продолжая эту мысль, американский писатель, кстати тоже буржуазного толка, Эдмунд Вильсон в книге «Путь к Финляндскому вокзалу» назвал марксизм «полной и последовательной теорией, которая вскрыла в прошлом больше тайн, прояснила в настоящем больше сложных проблем и открыла в будущее более практичный путь, чем какая-либо другая до него созданная теория».

Думаю, господа, что в этом нет преувеличений. Судите сами. Истории известно великое множество самых разнообразных политических учений. Их разделяют века и даже тысячелетия. И тем не менее у них есть общая черта: все они выражают и защищают интересы господствующего класса: рабовладельцев, феодалов, царей, королей.

Шли века, тысячелетия. На смену рабовладельческому строю пришел феодальный. А более двух веков назад появился капитализм… Что он дал бедным, неимущим? – сделал намеренную паузу Васильев.

Никто из журналистов не решился нарушить тишины. Напряжение зала выдал только скрип нескольких кресел.

– Вы хорошо знаете, – продолжил Васильев, нарушив напряженную тишину зала, – что в средние века в Англии бедняков, не имевших работы, жгли каленым железом и вешали. При капитализме безработным подобное не грозит. Они свободно могут умереть с голоду или покончить с собой… Я надеюсь, вы слышали об утописте Фурье?

– Естественно…

– Французский ученый…

– Верно, – поддержал Васильев. – Шарль Фурье – один из великих социалистов-утопистов. Он критиковал буржуазное общество сто лет тому назад. Но и сегодня его мысли не устарели! Послушайте:

«Слуги капитала без конца говорят о правах человека, но забывают установить принцип права на труд, без которого дары капиталистической цивилизации становятся бесполезными или равны нулю…»

В середине прошлого века в безбрежном океане политических учений появилось еще одно – учение о научном коммунизме. В начале этого века оно превратилось из гениальной теории в действительность. За полвека социализм стал могучей силой современности. Чтобы меня не обвинили в предвзятости, обратимся за подтверждением этих истин к книге крупного специалиста своего дела, профессора политических наук Калифорнийского университета Робера Вессона «Ну, почему же марксизм»:

«Маркса после смерти ждал беспрецедентный успех. Почти повсюду марксизм является очень важной частью политической атмосферы. Марксизм-ленинизм – единственное политическое движение всемирного характера. Коммунистические партии существуют во всех странах, где они не подавлены силой…»

Васильев остановился, взглянул на часы. «Явно увлекаюсь», – отметил про себя.

– Продолжим, господа, однако, по существу записок. На очереди такой вопрос: «В связи с реформой в СССР, – бегло начал читать он, – на Западе многие советологи утверждают, что она является подтверждением теории сближения социализма и капитализма. В чем оно проявляется?»

Теория о сближении социализма с капитализмом не нова. На Западе о ней давно пишут и говорят. Дело представляют так, что капитализм берет все хорошее у социализма и тем самым приближается к нему, а социализм, дескать, впитывая в себя капиталистические категории, тоже идет ему навстречу, и в конце концов различия исчезнут и образуется единое индустриальное общество.

Один из видных «архитекторов» такого общества, известный американский экономист Гэлбрайт, например, утверждает:

«Научно-технический прогресс автоматически преобразовал капитализм в общество, где рынок уступил место планированию. Господство перешло от монополий к техноструктуре. Деление общества на противостоящие друг другу классы – буржуазию и пролетариат – ликвидировано научно-технической революцией. Массовые противоречия в современном капиталистическом обществе стираются. Отношения носят все более мирный характер. Это является следствием того, что интересы, некогда резко враждебные, ныне гораздо в большей степени находятся в гармонии. Поведение людей не улучшилось, – подчеркивает автор, – дело просто в том, что интересы совпадают».

Словом, господин Гэлбрайт всерьез рассуждает о совпадении интересов миллиардеров и безработных… То есть желаемое выдает за действительное. Разоблачают иллюзии о сближении двух систем не только коммунисты. Западно-берлинский буржуазный профессор Тальгейм, который, как нам известно, особой любви к социализму не питает, приводит такие доводы:

«Во-первых, в странах социализма остается в силе обобществление средств производства. Поэтому нет оснований сравнивать положение хозяйственных руководителей социалистических стран с ролью капиталистических менеджеров. Во-вторых, в социалистических странах сохраняется централизованное планирование, а рыночные экономические методы служат ему. В-третьих, ценообразование осуществляется государственными органами, вследствие этого цена не играет роли индикатора хозяйственной недостаточности и не может служить надежным базисом для принятия решения о капиталовложениях. В-четвертых, не может быть и речи о настоящей конкуренции, так как предприятия возникают и исчезают не под углом зрения конкуренции».

Чтобы не затягивать время ответа, позвольте выдать вам еще один «секрет»: реальное сближение между нашими системами начнется тогда, когда наши заводы, фабрики и другие производственные объекты перейдут в частную собственность или при капитализме они станут общественной собственностью. Лично я убежден, что наше «сближение» пойдет по второму пути…

– Простите, господин Васильев, – поднялся молчавший до этого корреспондент, – но частной собственности в том виде, как описывал Маркс, давно нет! Она превратилась в общественную собственность миллионов акционеров, свободно покупающих и продающих акции. Выходит, что все же наши системы сближаются…

– Это господин Штольц из журнала «Штерн», – представил корреспондента Черников.

– И вообще, капитализма, о котором писал Маркс, теперь уже нет в помине, – продолжал с запалом Штольц, – Маркс показывал капитализм середины прошлого века. Разве его можно сравнить с нынешним? Позвольте сослаться на такого известного в Советском Союзе американского политического деятеля, как Аверелл Гарриман. Послушайте, что он пишет: «Для народов Азии капитализм почти синоним колониализма. Мне кажется, что мы не должны позволять коммунистам изображать нас знаменосцами капитализма. Наша экономическая система мало в чем сходна с марксистской концепцией капитализма вековой давности, и мы должны отказаться от этого слова…»

– Господа, вопрос, устарел ли Маркс, в разных аспектах ставится во многих ваших записках, – Васильев поднял над головой стопочку бумажек. – Но я полагал, что это не относится к теме пресс-конференции, и поэтому не стал об этом говорить во вступительном слове. Но если господин Штольц так настаивает, то я готов…

– Я не настаиваю, а прошу…

– Это уж не так и важно… Я полностью согласен с вами, господин Штольц, в том, что нынешний капитализм совсем иной, чем век назад, по уровню развития техники и технологии. Но эти вопросы изучает механика, физика, биология и другие естественные науки. Отношения же между людьми входят в сферу обществоведения…

Маркс обстоятельно исследовал процесс возникновения и развития новых отношений между людьми в процессе производства по сравнению с феодализмом и назвал их капиталистическими. Он показал: несмотря на то, что частная собственность и эксплуатация человека человеком существовали и при рабстве, и при феодализме, капиталистических отношений между людьми раньше не было и быть не могло. Для их возникновения нужны два условия.

– Какие? – нетерпеливо встрепенулся Штольц.

– Первое: наличие класса, владеющего средствами производства, но в отличие от рабовладельцев и феодалов не имеющего собственной рабочей силы. И второе условие – появление армии юридически свободных людей, но не имеющих абсолютно никаких средств существования.

Как прикажете жить этим «свободным» людям? – глянул на Штольца Васильев.

– Зарабатывать деньги и жить…

– А зарабатывать можно лишь у владельцев капитала, которые эксплуатируют «свободных» людей. Вот как описывает этот процесс Маркс в главе «Превращение денег в капитал»…

– А разве деньги не капитал? – громко удивилась Мари Верлан.

– Нет, конечно. Деньги появились на свет, когда еще о капиталистах ни слуху ни духу не было. Апологеты капитализма, пытаясь увековечить свое детище, даже палку, с которой охотился древний человек, не говоря о деньгах, называют капиталом. По Марксу же, капитал – это не вещь и не деньги, а общественные отношения между людьми. И только когда хозяин покупает средства производства и рабочую силу и организует производство ради прибыли, его деньги превращаются в капитал, а он становится капиталистом. Если вам, госпожа Верлан, кто-нибудь подарит в день рождения миллион франков, которые вы потом начнете расходовать на свои личные нужды, вы капиталисткой не станете.

– А если я их положу в банк?

– Станете.

– Почему же, интересно?

– Потому что будете получать нетрудовой доход, который в конечном счете является частью прибавочной стоимости, создаваемой наемными рабочими. А теперь послушайте, как описывает Маркс сцену после состоявшейся сделки на рынке труда:

«Бывший владелец денег шествует впереди как капиталист, владелец рабочей силы следует за ним как его рабочий; один многозначительно посмеивается и горит желанием приступить к делу; другой бредет понуро, упирается как человек, который продал на рынке свою собственную шкуру и потому не видит в будущем никакой перспективы, кроме одной: что эту шкуру будут дубить».

Если капиталист в процессе производства не будет иметь прибыли, то он разорится, и тогда уже «его шкуру будут дубить». Как выжить в условиях жестокой конкуренции? Нужна прибыль и только прибыль. Поэтому Маркс пришел к выводу: целью капиталистического производства является прибыль. Может быть, господин Штольц, у нынешних владельцев заводов, концернов и банков появилась иная цель? – понизил голос Васильев. – Недавно в США родился «консультативный и предпринимательский совет». Послушайте его вывод: «Наша главная задача – осуществление традиционной роли и права корпораций обеспечения максимальной прибыли при любых социальных правилах поведения»…

Почти век назад Маркс сформулировал всеобщий закон капиталистического накопления, который гласит: «Чем больше общественное богатство, функционирующий капитал, размеры и энергия его возрастания… тем больше промышленная резервная армия. …Но чем больше эта резервная армия… тем обширнее постоянное перенаселение, нищета которого прямо пропорциональна мукам труда активной рабочей армии… Это – абсолютный, всеобщий закон капиталистического накопления».

Я лично, господин Штольц, не встретил ни единой попытки опровергнуть этот закон. Его просто обходят, замалчивают. И понятно почему. Целые тома фактического материала – списки безработных – публикуются на Западе, свидетельствующие о том, что этот закон не только не устарел, но стал во сто крат более актуальным, чем век назад. Позвольте привести некоторые данные из вашего журнала, в котором опубликована статья господина Бьюцера. Прошу внимания:

«Экономика капиталистического мира являет мрачную картину: пятнадцать миллионов безработных. Во всем мире производится все меньше холодильников, меньше строится заводов, дорог, квартир. Напрашивается вопрос: не изжил ли себя капитализм, можно ли еще спасти эту систему». Ответ таков: «Большинство граждан ФРГ склонны считать, что эта система не имеет больше шансов…»

Как типичный защитник капитализма, автор все же стремится его оправдать, найти пути спасения. Любопытно в этом отношении такое его признание: «Как это ни парадоксально, но факт, что капитализму вредят именно те, кто готов защищать его самым усердным образом. Ибо они стараются скрыть его слабости и создать впечатление благополучия. Хотя любому заметно, что оно ложное. Будто система абсолютно совершенна, не нуждается в каком бы то ни было исправлении…»

Что же надо, по мнению автора, для «исправления»? Он предлагает «использовать ряд методов социалистических, внедрить их в капитализм и таким образом его модифицировать, чтобы он стал более эффективным, более рациональным…»

Отложив в сторону «Штерн», Васильев взял другой журнал:

– А корреспондента «Шпигеля» среди вас случайно нет?

– Увы… – развел руками Штольц.

– У «Шпигеля», как и «Штерна», симпатий к коммунизму, как вы все знаете, очень мало. Вот свежий его номер, временной разрыв с данными прошлогоднего номера «Штерна» отразился и на публикуемых данных. Обратите внимание на эту диаграмму, – развернув журнал, сказал Васильев. – Она очень красноречива: семнадцать миллионов без работы! «Положение было худшим только во времена кризиса, в начале тридцатых годов, – отмечает „Шпигель“, – когда не имели работы двадцать пять миллионов человек».

Штольц попытался найти спасительный аргумент:

– И тем не менее миллионы рабочих являются владельцами акций…

– Верно, – согласился Васильев. – Пытаясь доказать, что ныне капитализм стал иным, профессор Лернер в своей книге «Американская цивилизация» пишет: «Раньше были „титаны“, столь хорошо описанные Драйзером. Теперь великих капиталистов сменили акционерные компании, корпорации распылили капиталистическую собственность среди миллионов мелких акционеров…»

В этой связи, господа, позвольте сообщить, что, по данным журнала «Экономист», только семейству миллиардеров Дюпонов принадлежит в десять раз больше акций, чем всем американским рабочим… А вот признание журнала «Ньюсуик»: «Если же мы приглядимся к тому, как распределяются богатства, то увидим, что двадцать процентов семейств, принадлежащих к высшему слою нашего общества, владеют восьмьюдесятью процентами всей частной собственности в США, в то время как двадцать пять процентов семейств, находящихся внизу, не имеют во владении ничего, а долги многих значительно превышают их личное имущество…»

Обратимся снова к тому же «Шпигелю»: «Из года в год каждый из примерно тысячи самых крупных богачей Федеративной республики тратит на свои личные удовольствия один миллион марок и больше». Это примерно столько же, сколько Мюнхен ежегодно «планирует по бюджету на благо одного миллиона своих жителей», среди которых наверняка многие владеют акциями. Эти «владельцы» вместе с остальными лишаются работы на предприятиях, акциями которых они владеют, и пополняют армию «постоянного перенаселения»…

Замечу, кстати, что «распыление» собственности путем выпуска мелких акций, вплоть до одного доллара, исключительно выгодно владельцам фирм и корпораций. Во времена Маркса, и он об этом пишет, хозяева, чтобы не упустить бразды правления своим детищем, сохраняли за собой «контрольный пакет», включавший пятьдесят один процент акций, а теперь многие из них обходятся двадцатью. Делая доступными акции широкому покупателю, они вовлекают в оборот огромные дополнительные средства, не рискуя потерять решающего голоса. Так, миллионы владельцев акций не имеют даже малейшего представления, чем занимается фирма, которой они «владеют»… Таким образом, для «контрольного пакета» вместо пятидесяти одного процента акций теперь требуется всего двадцать.

Как видите, превращение частной собственности в «общественную собственность миллионов акционеров» придумали умные капиталисты в собственных интересах. А уже позже их ученые защитники «обосновали» это мероприятие как изменение сущности капитализма, придумали ему благородные приставки типа «народный», «демократический». Подчеркивая силу частного интереса к собственности, Маркс писал: высокая англиканская церковь скорее простит нападки на тридцать восемь из тридцати девяти статей ее символа веры, чем на одну тридцать девятую долю ее денежного дохода…

Это положение и сегодня актуально. На память приходит такой пример. Когда стали входить в моду мини-юбки, а затем и брюки, то в них в римский музей Ватикана перестали пускать женщин. Поэтому, когда мы ехали в Рим из Чивитавекии, где стояла у пирса наша «Литва», совершавшая круиз по Средиземному морю, женщин строго предупредили, чтобы они «прилично» оделись. Иначе в музей Ватикана не пустят. Но когда мы оказались в нем, то обнаружили, что посетители одеты кто во что горазд! Ватикан не потерпел потери дохода и махнул на «благопристойность», отменил свои ограничения… Лучше нарушить «символы», чем сокращать собственность…

Будьте уверены, господин Штольц, – темпераментно заканчивал Васильев, – что если бы владельцы капиталов на «распылении» своей собственности потеряли даже «одну тридцать девятую долю» своей прибыли, то они не стали бы придумывать ни «народного» капитализма, ни «демократического» капитализма!

Не пора ли нам заканчивать, господа, – Васильев сделал выжидающую паузу.

– Пожалуй, пора… – откликнулось несколько человек.

– А об изменениях в сельском хозяйстве вы не расскажете? – выкрикнул Терренс.

– Вы что, хотите еще одну пресс-конференцию? Мартовский (1965 года) Пленум наметил целую систему мер по дальнейшему развитию сельского хозяйства. Так же, как сентябрьский в промышленности и строительстве. Если они вас интересуют, то попросите господина Черникова, и он вам организует брифинг по сельскому хозяйству, и, может быть, где-нибудь в колхозе, на лоне природы, – полушутя заметил Васильев.

– Позвольте тогда частный вопрос, – несколько неуверенно обратился Терренс. – Почему раньше Россия продавала сельхозпродукты, а теперь покупает?

– Хорошо, пойдем на компромисс: на этот вопрос я отвечу, а другие готовьте к следующей встрече. Согласны?

– Да. Конечно, – дружно загудели журналисты.

Чуть подумав, Васильев начал:

– «Недоедим, но продадим», – любил повторять царский премьер-министр Витте. И действительно, продавали. И недоедали. Но кто? Царь и его министры? Помещики и капиталисты? Конечно же, нет. Все они были сыты. А вот многие крестьяне и рабочие жили впроголодь. Раньше от голода умирали не только семьями, но и целыми деревнями. А помещики, владея сельхозпродуктами, продавали их где подороже и повыгоднее, в том числе и за границу. Кстати, так же, как ныне Соединенные Штаты. Вы продаете продукты всему миру, а миллионы людей в стране недоедают и голодают. В свою пору президент США Франклин Рузвельт сказал: «Наш прогресс проверяется не увеличением изобилия у тех, кто уже имеет много, а тем, способны ли мы достаточно обеспечить тех, кто имеет слишком мало…»

Как, по-вашему, способны?.. – обратился к американскому журналисту Васильев.

– Голодающие у нас, конечно, есть, но мы способны их накормить, – поторопился ответить Терренс.

– Точнее сказать – у вас есть реальные возможности накормить досыта всех. Но возможность и действительность – вещи разные. Все программы борьбы в США с нищетой, в том числе и «Решительная война с бедностью», объявленная в свое время президентом Джонсоном, как вы знаете, провалились с треском! У меня под рукой есть публичное признание члена консультативного комитета предпринимателей, бывшего главного экономиста торговой палаты США господина Мэдэне. Цитирую: «Становясь все богаче, Америка все меньше пользуется плодами этого богатства. Инфляция, рост налогов съедают любые реальные прибавки к доходам промышленных рабочих, национальных меньшинств. В то время как рост затрат на образование, медицинскую помощь сводит на нет любые приобретения семьи со средним доходом. Наше богатство не помешало нам скатиться на пятнадцатое место в мире по уровню грамотности и занять десятое место по детской смертности… Особенно в бедственном положении оказываются безработные…»

Вы, видимо, господин Терренс, знаете, что раньше в США был закон: если в каком-то регионе уровень безработицы достигал четырех процентов к деятельному населению, то он объявлялся бедственным и за счет федерального бюджета принимались меры по сокращению безработицы.

– А разве он отменен?

– Вам лучше это знать… Если его не отменили, тем хуже для закона. Ведь жизнь давно позабыла его. Указанный в нем рубеж солидно превышен в целом по стране. А безработица растет и растет… В начале прошлого года ваш министр труда Митчелл поклялся съесть свою шляпу, если число безработных к октябрю месяцу не уменьшится на миллион человек. Но за этот период армия незанятых возросла почти на миллион. Недавно один из ваших журналов поместил фото: сидит министр за столом, перед ним на тарелке шляпа. А подпись под снимком такая: «Приятного аппетита, господин министр!» Но, как вы понимаете, у министра труда, так же как и у царских министров и помещиков, есть что кушать, есть что пить!..

Когда я был в Сан-Франциско, мне показали знаменитый тысячетонный мост «Золотые ворота», что соединяет южный и северный берега залива. Длина его около трех километров, высота – семьдесят два метра. Очень гордятся им – и законно гордятся жители Сан-Франциско! Но этот мост держит абсолютный мировой «рекорд» по числу совершаемых здесь самоубийств. По официальным данным, с 1937 года – это время его открытия – с него бросились почти шестьсот человек. Предсмертные записки раскрывают главные причины, толкающие людей к смерти: безуспешные поиски работы, нищета…

Что же касается нашего сельского хозяйства, то должен сказать вам, господа, что на Западе давно бытует мнение, что Россия – это, мол, страна с бескрайними просторами для пашни, страна с благоприятным для земледелия климатом…

– А разве мало земли у вас?

– На одного жителя в нашей стране, так же как и в США, приходится по восемьдесят пять сотых гектара пашни. Но в Америке шестьдесят процентов земли приходится на районы с количеством осадков семьсот и более миллиметров, а у нас только один процент такой земли. Почти семьдесят процентов американской пашни расположено в зоне с продолжительностью безморозного периода свыше ста семидесяти дней, а у нас такой пашни только пятнадцать процентов. Вся территория США находится к югу от сорок восьмой параллели, а у нас в этих широтах находится только одна треть сельскохозяйственных угодий. К этому следует еще добавить: у нас центральная и северная части слишком переувлажнены, надо много тратить средств на мелиорацию. А на юге, где много солнца и где можно получать по два урожая, – напротив, не хватает воды. С учетом всех природных факторов специалисты пришли к такому выводу: в эквивалентных гектарах на одного жителя в Соединенных Штатах приходится три с половиной гектара сельхозугодий, а в Советском Союзе – только полтора.

И тем не менее голодных у нас давно уже нет. Почему? Благодаря преимуществам колхозно-совхозного строя. До революции в сельском хозяйстве было занято семьдесят процентов работавших в стране, ныне их удельный вес сократился в два раза, однако производство сельскохозяйственной продукции возросло в два и восемь десятых раза. Это позволило значительно повысить потребление на душу населения. По мясу оно возросло в полтора раза, молоку – в один и семь десятых, рыбе и овощам – в два, яйцам – почти в три, сахару – в четыре с половиной раза. И только по хлебу потребление уменьшилось на двадцать пять процентов. И эта позитивная тенденция у нас продолжается…

Васильев умолк, захлопнул папку с материалами и решительно направился к столу президиума, давая тем самым понять, что разговор окончен…

– Господин Васильев, у меня к вам вопрос не по теме конференции. Разрешите? – направился к Васильеву «наперехват» корреспондент журнала «Форчун» Милберг.

– Пожалуйста, – остановился Васильев.

– Я в Москве еще пробуду несколько дней, и мне хотелось бы побеседовать с кем-нибудь из официальных лиц. Вы не посоветуете, к кому мне обратиться с такой просьбой?

– В связи с реформой создан специальный комитет, который занимается внедрением новых методов хозяйствования. Видимо, лучше всего туда вам и обратиться…

– И еще хочу сказать вам, что вы являетесь хорошим пропагандистом и защитником своей системы.

– Это верно, – поддержали его несколько подошедших к ним корреспондентов.

– Дело, уважаемые господа, не в мастерстве, а в учении, – заметил Васильев. – У меня есть что пропагандировать и защищать.

– Так же, как и нам, – пытался парировать Милберг.

– Смотря что журнал «Форчун» защищает, интересы капиталистов, защищает их право частной собственности на средства производства, которой владеет все более и более узкий круг лиц, что, в свою очередь, умножает число наемных работников – рабочих, инженеров, служащих, ученых. Это объективно не может не обострять основное противоречие капитализма.

– А в чем оно заключается? – преследуя свою цель, спросила Мари Верлан.

– Маркс сформулировал его так: противоречие между наемным трудом и капиталом. Суть его коротко вот в чем. Интересы наемных работников и владельцев средств производства не совпадают: чем больше материальных благ и ценностей достается первым, тем меньше остается вторым. И наоборот. В эпоху свободной конкуренции, когда капитализм развивался еще по восходящей линии, спрос на рабочих превышал их предложение, за исключением экономических кризисов, в период которых возникала безработица. При империализме же, когда капитализм стал, по меткому выражению Ленина, «загнивающим, умирающим», положение резко изменилось. Безработица. Инфляция. Неостановимый рост цен на потребительские товары. Все это стало неизбежным, непреходящим. Стало все опасным, угрожающим. Есть ли предел этому?!

– Но с этими явлениями постоянно ведется борьба… – заметил кто-то из зарубежных корреспондентов.

– Эта борьба обречена, – сразу обрывисто прикрыл всякие сомнения Васильев. – И вот почему. Даже крупнейшие империалисты мира, те, что определяют мировую и национальную политику капиталистических стран, не могут сесть за «круглый стол» и принять такую резолюцию: «Давайте умерим свой пыл к обогащению и за счет сокращения наших прибылей обеспечим всех работой и больше будем им платить… Иначе нам не удержаться…» Договориться об этом невозможно потому, что между капиталистами, как на внутреннем, так и на мировом рынке, идет борьба не на жизнь, а на смерть. Тот, кто не добивается высшей прибыли, разоряется и пополняет ряды наемных работников, а то и – безработных. Такова природа капитализма. Таков объективный его интерес. Заставить капиталиста думать и действовать по-другому так же невозможно, как заставить нашу планету вращаться в обратном направлении. Поэтому защита капитализма его приверженцами подобна борьбе с ветряными мельницами. Чем больше будут обогащаться владельцы средств производства, тем больше они будут производить «своих могильщиков» – наемных тружеников. В конце концов их терпению придет конец и пробьет час капиталистической собственности – экспроприаторов экспроприируют!

В этом отношении наш опыт социалистического строительства имеет огромное международное значение. Он убедительно демонстрирует преимущества планомерного развития экономики на базе общественной формы собственности. Вы знаете, что нашей системе всего лишь полвека. Почти двадцать лет ушло на войны, навязанные молодой Советской Республике, и послевоенное восстановление народного хозяйства. И тем не менее за столь короткий исторический срок по общему объему промышленного производства мы вышли на первое место в Европе и второе в мире. В 1913 году объем промышленной продукции в царской России составлял всего лишь двенадцать процентов к объему США, а теперь почти семьдесят. По выпуску важнейших видов продукции мы вплотную подошли к США и скоро будем обгонять их. И это не утопия. Статистика говорит нам: темпы нашего развития в два с половиной раза превышают американские…

Мы не скрываем, что у нас есть противоречия. Но они у нас не антагонистические, все делается для того, чтобы их ликвидировать. Это в полной мере относится и к экономике, пожалуй, самой сложной сфере общественной деятельности. Завершим вот эту реформу, выявим ее полезные стороны и недоработки и на основе этого подумаем, как нам идти дальше. Этот путь бесконечен так же, как и процесс познания природы. Могу вас заверить, что у нас беспредельные возможности отрегулировать хозяйственную систему с учетом объективных экономических законов так, чтобы она действовала как электронный механизм, запрограммированный на многие десятилетия вперед. И это будет, безусловно, сделано!

Цыплят по осени считают

– Долго же ты собирался… – усаживая в кресло Егорова, укоризненно сказал Васильев.

– Лучше поздно, чем никогда.

– Тоже верно. Кофе или чай?

– Чай, пожалуй…

Васильев нажал кнопку на письменном столе, в кабинет вошла секретарша.

– Леночка, Андрею Варламовичу – чай, а мне – кофе.

– И если можно, бутылочку минеральной, – добавил Егоров.

Он поднялся, прошел вдоль шкафов с книгами.

– Смотри, смотри, – улыбнулся Васильев, – там есть чего посмотреть…

Они помолчали, ждали, пока Леночка сервирует журнальный столик. Когда она, приветливо улыбнувшись, аккуратно прикрыла дверь кабинета, Андрей оторвался от книг, спросил, словно ждал, когда они окажутся наедине:

– Как твой сын?

– Сын… – Васильев долго размешивал сахар в чашке.

– Ну да. Я тогда не стал при Черникове спрашивать: как да что…

– Я, Андрюша, и сам ничего не знал, пока с Галиной тогда не встретился у Комарова… А сын уже в десятом. Вот как… Сын… – повторил, будто прислушивался к слову, которое всякий раз звучало для него внове. – Веришь, никак привыкнуть не могу…

После моего отъезда Галина рассказала жениху все, что произошло… Сообщила, что она беременна и поэтому о свадьбе не может быть и речи. Предложила расстаться и забыть друг друга.

«А он обещал на тебе жениться?» – пытливо спросил жених.

Галя ответила ему: «Он ничего не знает. Разговора об этом не было».

На другой день жених предложил ей сохранить в тайне все, что случилось, и не откладывать свадьбу… Положение у нее, сам понимаешь, не из простых…

– Любил, выходит?

– Выходит.

– А она?

– А что она? Мы с ней о завтрашнем дне не говорили. Я знал, что у нее есть жених, и не решался предложить ей выйти за меня… – Васильев встал и заходил по кабинету. – Когда узнал, что она замуж вышла, о чем только не передумал. Решил: легкое увлечение мной было. И все. А там – серьезно, там – настоящее. Глупо вышло. Сам во всем виноват…

– Да, виноват, – жестко сказал Андрей. – За любовь надо было бороться.

– Не спорю. – Васильев залпом опрокинул чашку с кофе. – Мне-то от этого не легче.

– Она по-прежнему директором комбината?

– Нет. В конце прошлого года ее назначили министром пищевой промышленности республики.

– Однако-о… – присвистнул Егоров. – А как у нее с экспериментом по чистой продукции?

– Внедряют на всех предприятиях министерства. Начало обнадеживает…

– Вот молодцы. Как говорят газетчики – попали в струю. Может быть, напишешь на эту тему для журнала? Ты давно у нас не выступал.

– Я уже готовлю для газеты экономическое обозрение.

– Кстати, о чистой продукции. Это как раз один из тех вопросов, по которым я хотел сегодня с тобой посоветоваться. Какая разница между чистой продукцией и нормативно чистой? – спросил Егоров.

– Чистая продукция состоит из зарплаты и прибыли. В отличие от валовой, товарной и реализованной она не включает прошлый труд, овеществленный в материальных затратах. А нормативная чистая состоит из тех же элементов, но она отражает не фактические зарплату и прибыль, а нормативную величину зарплаты и прибыль с учетом нормы рентабельности изделий.

– А условно чистая?

– К чистой продукции добавляем амортизацию и получаем условно чистую. Иначе говоря, она состоит из зарплаты, прибыли и амортизации.

– Спасибо, Александр, за пояснения. Но ты знаешь, что в связи с экспериментами по чистой продукции мы получаем много материалов на эту тему. Одни ратуют за чистую, а другие – за нормативную чистую. Кто из них, по-твоему, ближе к истине? – накалял разговор Егоров.

– Ты помнишь горячие споры после Двадцатого съезда партии вокруг принципов исчисления себестоимости колхозной продукции?

– Еще бы! Сколько шума было…

– Вокруг чего спорили-то? Напомню: какие расходы на оплату включать в себестоимость? Одни предлагали фактические, то есть те, которые складывались в каждом конкретном колхозе. А другие – нормативные на уровне средней оплаты рабочих совхозов. Спорили до хрипоты!

Если согласиться с первой точкой зрения, справедливо доказывали представители второй, то экономические результаты разных хозяйств нельзя сравнить. За низкой себестоимостью могут скрываться большие затраты, и наоборот.

– А как может быть низкая себестоимость при больших затратах? – спросил Егоров.

– Очень просто. Оплата в колхозах тогда колебалась от пяти рублей в передовых хозяйствах до двадцати копеек за человеко-день в слабых, отстающих. А в иных хозяйствах на трудодни вообще ничего не выдавали… Вспомни Твардовского:

И я за дальней звонкой далью,

Наедине с самим собой

Я всюду видел тетку Дарью,

На нашей родине с тобой;

С ее терпеньем безнадежным,

С ее избою без сеней,

И трудоднем пустопорожним,

И трудоночью не полней.

А сторонники первой точки зрения убеждали своих противников, и тоже справедливо, что если включить в себестоимость колхозной продукции нормативную (усредненную) оплату, то это сделало бы ее сопоставимой, но практически ненужной, – продолжал Васильев. – Как можно сравнивать результаты работы, если у всех хозяйств дневные затраты труда определены в два рубля, а на самом деле они колеблются от двадцати копеек до пяти рублей? Разница, как видим, огромная. Такая ситуация подобна испорченному термометру, который всегда показывает одинаковую температуру, хотя она в действительности у каждого больного разная…

Как видишь, истина, как это часто бывает, находилась где-то посредине. Для объективного анализа хозяйственной деятельности колхозов нужна и плановая, нормативная, себестоимость, и фактическая.

Полемика между сторонниками чистой продукции и нормативно чистой во многом напоминает прошлую дискуссию. Исчисление чистой продукции дает нам возможность определять собственный вклад предприятия в конечную продукцию, не позволяет добиваться успехов за чужой счет. Но как определить, хорошо или плохо сработало предприятие? Для этой цели больше подходит нормативно чистая продукция. Сравнение нормативно чистой продукции с фактической позволяет сделать более объективный анализ работы того или иного коллектива. При этом важно, чтобы нормативы чистой продукции, как правило, были отраслевыми, научно обоснованными. Тогда можно более точно сравнивать итоги работы подведомственных предприятий. Поэтому противопоставлять эти показатели не следует. Они дополняют друг друга.

– Ты на встрече говорил о «загрязнении» чистой продукции, о необходимости «очистить» ее. Что ты имел в виду? Ведь чистой ее называют, как я понимаю, потому, что она уже очищена от прошлого труда, то есть от стоимости материальных затрат на данную продукцию. Так я понимаю?

– Совершенно верно. Но тут еще одна «мелочь», я попробую раскрыть тебе ее суть на конкретном примере.

Васильев подошел к письменному столу, взял «дипломат» с металлической обводкой, который только входил тогда в моду, и достал оттуда несколько листков. Бегло просмотрев один из них, он сказал:

– Начнем по порядку. Изучая ход эксперимента на Машковском машиностроительном заводе, я сравниваю результаты одной и той же работы по валовой и чистой продукции. Показывая преимущество нового показателя, говорю и о минусах чистой.

Этот завод выпускает три основных вида продукции: автосамосвалы, вагоны для метро и запасные части… Выполняя норму на сто процентов на производстве самосвалов, каждый рабочий за час дает для плана сто пятнадцать рублей валовой продукции, на сборке вагонов – около десяти, а на выпуске запчастей – только пять рублей. Производительность труда рабочего в первом случае в двадцать три раза выше, чем в последнем.

Какой путь, по-твоему, самый легкий для обеспечения плана? – хитро прищурил глаза Васильев.

– Нажимать на самосвалы, – не задумываясь, ответил Егоров.

– Так завод и поступал. В позапрошлом году он выполнил задание по запасным частям на тридцать семь процентов, по вагонам – на девяносто и по автосамосвалам – на сто и шесть десятых процента. И вот эти плюс «шесть десятых» к плану по выпуску самосвалов позволили заводу с лихвой перекрыть недобор в рублях по другим видам продукции и стать победителем соцсоревнования в городе и по отрасли…

А как ты считаешь: виноват коллектив в том, что пошел по самому легкому пути?

– Думаю, что да, – пожал плечами Егоров. – Руководители, по крайней мере, бесспорно. А ты как думаешь?

– По-моему, и да и нет… Потому как есть обстоятельства, толкающие их на этот путь. И они оказываются в роли без вины виноватых.

– Какие обстоятельства ты имеешь в виду?

– Прежде всего – фонд зарплаты. Ты помнишь, как много о нем говорили на встрече.

– Конечно.

– Вот какая складывается картина на заводе.

Васильев достал какую-то таблицу, положил перед собой:

– Лимитом по труду в фонд зарплаты выделяется восемь копеек от рубля валовой продукции. Самосвал стоит четыре тысячи. Значит, его выпуск даст заводу триста двадцать рублей зарплаты, а фактический ее расход по нормам только семьдесят. Цена вагона семьдесят тысяч, что дает пять тысяч шестьсот рублей зарплаты. А фактический ее расход, и тоже, конечно, по нормам – семнадцать тысяч рублей. Еще хуже обстоит дело с обеспечением зарплаты на выпуске запчастей. Короче говоря, фактический расход зарплаты на вагоны в три, а на запчасти – в шесть раз выше планового.

– Красноречивые цифры убивают наповал, – не удержался Егоров.

– Думаю, что тебе не надо объяснять: если бы завод выполнил задание по выпуску вагонов и запчастей, то он не смог бы обеспечить коллектив зарплатой. А кроме того, у него резко снизилась бы производительность труда, и тогда уж не победителем бы коллектив стал, а оказался бы в числе отстающих.

– Интересно, а как складываются итоги при оценке работы коллектива по чистой продукции? – поинтересовался Егоров.

Васильев взял новую таблицу.

– Данные о выполнении задания по основной номенклатуре за прошлый год выглядят таким образом. Автосамосвалы – на сто и четыре десятых процента, вагоны метро – на сто, запчасти – на сто восемнадцать процентов. За многие годы план по всей номенклатуре был выполнен полностью.

– А как с зарплатой?

– В норматив они уложились. Но методика определения этого фонда остается прежней. Раньше планировали восемь процентов от объема валовой продукции, а теперь сорок семь к объему нормативной чистой продукции. В результате такого округления снова появились выгодные и невыгодные изделия с позиций возмещения зарплаты по нормам ее расхода.

– Ну почему же? Ведь стоимость шасси автомобиля, на который они устанавливают кузов, в чистую продукцию не включается.

– Если рабочий занят на выпуске запчастей, то за восемь нормо-часов дает прибыли четыре рубля, на вагонах – восемь, а на самосвалах – тридцать два рубля! Складываем зарплату и прибыль, и во всех случаях получается разный объем вновь созданной стоимости. Как видишь, и по чистой продукции рабочий на самосвалах дает намного больше объема, чем на запчастях. Намного выше у него и производительность труда…

– Почему так получается?

Васильев усмехнулся:

– Потому что игнорируем положение Маркса о том, что прибавочный продукт создается только живым трудом, о котором многое говорилось в Доме ученых. При действующей системе ценообразования уровень рентабельности устанавливается ко всем издержкам. В результате чужой (прошлый) труд, овеществленный в шасси автомобиля, учитывается при определении прибыли наравне с живым трудом, затраченным на установку кузова. Это «загрязняет», и по некоторым изделиям довольно серьезно, чистую продукцию. На одном заводе, где трактор превращали в бульдозер, был такой факт: расходовали одну тысячу шестьсот рублей на зарплату, а прибыли получали от каждого бульдозера четырнадцать тысяч! Как видишь, на прошлый труд, овеществленный в готовом тракторе, а на Машковском заводе – в шасси, приходится в несколько раз большая часть «созданного» прибавочного продукта. Хорошо ли это?

– По-моему, нет, – немного подумав, заключил Егоров.

– Нет, конечно. Искусственное завышение прибавочного труда образует липовую прибыль, от которой общество не становится богаче… Чем больше такой прибыли, тем меньше реальных материальных и культурных благ приходится на один рубль национального дохода. Поэтому надо «очищать» чистую продукцию.

– Каким образом это можно сделать?

– Цены на изделия должны быть только научно обоснованными, то есть они должны возмещать разумные издержки предприятия и приносить ему прибыль. Но чтобы прибыль стала реальной, надо уровень рентабельности устанавливать не ко всем издержкам, а только по отношению к трудовым затратам, определяемым на основе прогрессивных, мобилизующих нормативов. И кроме того, по-моему, этот процент рентабельности, по крайней мере в отрасли, должен быть единым. Тогда все изделия станут более или менее одинаково выгодными и общество будет получать реальную прибыль.

И вот на что еще хочу обратить твое внимание: на то, каким образом определяют сейчас фонд зарплаты. Оказывается, и на предприятиях, работающих по чистой продукции, и там, где трудятся по старинке, на вал, этот фонд пытаются определять методом укрупненного расчета.

– В чем это выражается?

– Удельный вес зарплаты в себестоимости разных изделий колеблется от пяти до восьмидесяти процентов. При планировании фонда зарплаты, как и раньше, пытаются найти «золотую середину». Машковскому заводу, как я тебе сказал, например, фонд зарплаты установили сорок семь процентов от чистой продукции. И что же? Изделия, трудоемкость которых выше этой цифры, оказались в ряду невыгодных, а ниже – выгодных.

Научной основой для определения фонда зарплаты является нормативная трудоемкость изделий. В условиях работы по чистой продукции при утверждении цены или тарифа на услуги одновременно утверждается и норматив чистой продукции.

– Отсюда и название «нормативная чистая продукция»?

– Конечно, отсюда…

– А что представляет собой этот норматив?

– Он состоит из двух частей. Первая – это трудовые затраты согласно нормам на изготовление данной детали (машины) или на выполнение работы (услуги). Вторая – прибыль. Если сохранить разный уровень рентабельности по изделиям даже к трудовым затратам, то получается такая зависимость: чем выше норма рентабельности, тем больше прибыли при прочих равных условиях, а следовательно, и чистой продукции, что ведет к снижению достоверности показателя. Выравнивание нормы рентабельности позволит при переходе на чистую продукцию в основном устранить такой недостаток, как деление продукции на выгодную и невыгодную.

В этих условиях намного облегчится научно обоснованное определение фонда зарплаты. Посуди сам, как будет просто. Число готовых изделий (товаров) перемножаем на норматив чистой продукции каждого из них, исключив сумму, приходящуюся на прибыль согласно проценту рентабельности, и получаем искомую величину. Тогда равный труд и на запчастях, и на вагонах, и на самосвалах будет давать одинаковое количество и чистой продукции, и фонда зарплаты, и прибыли…

– Видимо, тогда и не останется основного расхождения с Бельским, Кузнецовым и другими сторонниками прибыли. Ведь они тоже ратуют за обоснованные цены?

– Не обижайся, Андрюша, но тебе надо было присуждать кандидата исторических наук. История народного хозяйства, так же как и медицины, техники, остается наукой исторической.

– Согласен с тобой, но это не от меня зависело. Я считаю себя историком.

– Знаю. А что у нас получается? Степени и звания экономических наук присуждают историкам, инженерам, агрономам, но кое-кто из них имеет самое общее представление об экономических законах.

– Не заводись… – мягко осадил друга Егоров. – Лучше объясни, в чем дело.

– Как тут не заведешься, когда ты «клюешь» на их приманку…

– На какую приманку?

– В понятие «обоснованные цены» Бельский и его компания вкладывают совсем иное содержание. – Васильев резко поднялся и начал расхаживать по кабинету. – Такие цены, по их мнению, должны складываться под воздействием спроса и предложения на рынке… Их не интересует источник прибыли. Мы осуждаем липовую прибыль, которая «создается» прошлым трудом, и предлагаем научно обоснованный путь ее устранения, а они ратуют за рост прибыли любой ценой…

– Знаешь, Александр, мысль о равной рентабельности вызывает у меня сомнение…

– Почему?

– Ведь повышенная норма рентабельности устанавливается, насколько я понимаю, для того, чтобы заинтересовать производителей в увеличении выпуска изделий, в которых мы особо нуждаемся.

– Но такой метод дополнительного стимулирования производства необходимых видов продукции далеко не самый лучший. И вот почему.

Во-первых, снижается научная обоснованность стоимостного показателя, на базе которого будет определяться объем производства и уровень производительности труда.

Во-вторых, нарушаются объективные пропорции между необходимым и прибавочным трудом, что ведет к искусственному завышению прибавочного продукта.

И наконец, в-третьих, такой метод стимулирования зачастую не достигает цели. В распоряжение предприятия отчисляется примерно десять – двенадцать процентов получаемой прибыли. Поэтому немалая доля прибыли, получаемой за счет повышенной рентабельности, отчисляется в бюджет как свободный остаток, не выполнив своей стимулирующей роли.

– Но план-то по прибыли она помогает выполнять? – неуверенно возразил Егоров.

– А зачем устанавливать завышенное, научно не обоснованное задание по прибыли? Ведь такая прибыль не отражает реальные материальные ценности, от нее, как я уже сказал, мы богаче не станем…

– А как же повышать заинтересованность в необходимых случаях?

– Варианты могут быть разные. По-моему, лучше всего вводить специальную надбавку к цене, определенная часть которой должна поступать прямым назначением в фонды экономического стимулирования предприятия. Эта надбавка, по-моему, соответствует понятию Маркса «страховой фонд»…

Васильев подошел к шкафу, взял третий том «Капитала».

– Сейчас я тебе зачитаю… Та-ак. Вот раздел «Доходы и их источники», и вот что тут говорится. Послушай: «Это единственная часть дохода, которая не потребляется как доход и не служит обязательно фондом накопления. Служит ли она фактически фондом накопления или лишь покрывает пробелы воспроизводства, это зависит от случая. Это также единственная часть прибавочного продукта, которая наряду с частью, служащей для накопления, должна будет существовать и по уничтожении капиталистического способа производства».

– Такая наценка не противоречит хозяйственной реформе?

– Наоборот. На товары со Знаком качества, пользующиеся повышенным спросом, такие наценки кое-где уже практикуются…

– А что ты можешь сказать вообще о реформе? У нас на редколлегии однажды такая дискуссия разгорелась! Кое-кто весьма отрицательно относится к переменам…

– Есть мудрая поговорка: «Цыплят по осени считают!..» Окончательные выводы делать пока рано… – задумчиво произнес Васильев. – Но, по-моему, крайние оценки тут совершенно неуместны. Реформа, безусловно, дала заметный толчок в развитии экономики, позволила решить ряд проблем. Однако и переоценивать ее, как это делают некоторые экономисты, – из тех, что участвовали в разработке принципов и методов реформы, – вряд ли следует…

– В связи с реформой хочу вернуться к показателям. Если реализованная продукция не смогла заменить вал, с чем теперь согласны многие ученые и практики, то какой показатель больше всего подходит для его замены…

– Никакой, – отрезал Васильев сразу.

– Как это понимать?

– Мне не хочется повторять то, что Церцвадзе и я говорили тогда по этой проблеме в Доме ученых. Ты можешь почитать стенограмму. Суть моей точки зрения, которую многие тогда решительно поддержали, заключается в том, что для этого необходима система натуральных, стоимостных и трудовых показателей. Ведь нельзя же, скажем, термометром измерять кровяное давление или определить хрипы в легких… Для определения состояния пациента в каждом отдельном случае врачи имеют приборы особого назначения. Такое же положение у инженеров, химиков и всех других специалистов. Но этого пока еще нельзя сказать об экономистах, которые одним и тем же прибором…

– Ты имеешь в виду показатель?

– Разумеется. Одним и тем же показателем мы пытаемся измерять разные и порой противоречивые процессы. На базе валовой (товарной) продукции, например, пытаемся определять стоимостный объем производства и динамику его развития. Это означает: чем больше предприятие расходует при прочих равных условиях материальных, трудовых и финансовых ресурсов, тем больше у него объем валовой (товарной) продукции, тем лучше оно работает! Если за счет научно-технического прогресса коллектив снизит затраты, не уменьшая, а даже увеличивая выпуск товаров по номенклатуре и ассортименту, то все равно согласно действующим показателям оно ухудшит работу и у него сразу же «горят» основные показатели: снижаются темпы роста производства, падает производительность труда и сокращается фонд зарплаты…

– Но ведь Венидиктов тогда на встрече убедительно показал, что валовая продукция не может выражать стоимостную форму продукции, и насколько мне известно, в ходе реформы вместо нее для оценки применяется реализованная продукция…

– Совершенно верно, – согласился Васильев. – Но что представляет собой объем реализованной продукции? Валовая, товарная и реализованная продукция – это родные сестры разных возрастов. Между ними нет каких-либо принципиальных различий. В объем реализованной продукции, так же как и в валовую (товарную), включается стоимость материальных затрат. Уменьшение объема валовой продукции автоматически ведет к сокращению объема реализованной продукции – со всеми вытекающими последствиями. Так что хотя и новый показатель имеет некоторые преимущества, но основной порок вала он сохранил. Кроме того, он имеет и собственные недостатки.

– Например?

– Его применение породило особого рода «толкачей».

– Что же они собой представляют?

– План предприятия теперь считается по сумме денег, поступивших на расчетный счет за реализованную продукцию. У многих потребителей зачастую денег на счету нет. Продукцию получают, а платить нечем. Если же я за свою продукцию своевременно не получил деньги, то не смогу в срок рассчитаться со своими поставщиками, а те со своими, и пошло-поехало… Сейчас трудно найти предприятие, у которого нет должников. Раньше гоняли «толкачей», чтобы «выбивать» фондовые материалы и машины, а теперь еще и… деньги за свою продукцию. Неплатежеспособные предприятия размножаются ныне методом цепной реакции.

– Решаем одни проблемы, создаем другие, – горько усмехнулся Егоров.

– В какой-то мере это неизбежно…

Какое-то время друзья помолчали. Потом Егоров спросил:

– Как, по-твоему, стоимостный объем производства надо определять по чистой продукции?

– Венидиктов в выступлении на встрече, на которое ты только что ссылался, очень популярно объяснял, что когда речь идет о показателях измерения стоимостного объема, то надо различать полную и вновь созданную стоимость.

Первая, как ты знаешь, включает все затраты. Для измерения целесообразнее применять конечный общественный продукт, который, как известно, исключает повторный счет стоимости прошлого труда. Теоретически существует во всех учебниках политэкономии, так как он соответствует марксистско-ленинской теории воспроизводства и реализации совокупного общественного продукта, но, к большому сожалению, на практике его пока нет и в помине, хотя данные для его исчисления в существующей системе учета имеются…

– А что представляет собой этот показатель?

– Он включает национальный доход и амортизационные отчисления. Для более глубокого анализа материалоемкости продукции к нему нужно добавить стоимость предметов труда, впервые вовлекаемых в процесс производства, и мы получаем полную стоимость, но без повторного счета.

– А вновь созданную стоимость?

– Тут у нас тоже особого выбора нет. Ее можно определять лишь на базе чистой и нормативной чистой продукции. Для повышения уровня ее достоверности целесообразнее применять единый уровень рентабельности, о чем мы уже с тобой говорили.

– А НСО не подходит?

– НСО ведь представляет только часть вновь созданной стоимости – трудовые затраты. Более чем пятилетний опыт применения этого показателя в швейной промышленности дает позитивные результаты. На его базе более объективно определяется фонд зарплаты и уровень производительности труда. Я думаю, что если к НСО установить единый уровень рентабельности в отрасли, то его вполне можно будет использовать для определения объема вновь созданной стоимости. По крайней мере, он будет более достоверным, чем НЧП с ее разнобоем в рентабельности.

– Почему же этот показатель не получает более широкого распространения?

Основная причина в том, что он является отраслевым. Многие местные партийные и советские органы о его существовании даже не подозревают. Они со «своих» швейников требуют прежде всего объем реализации. Формально у швейников основным показателем является НСО, но расчетно им устанавливается объем поставок продукции, то есть объем товарной или реализованной продукции. Выполнение этого показателя с них в первую очередь и спрашивают. Поэтому швейники по-прежнему вынуждены заботиться о «длинных» рублях за счет дорогих материалов, хотя для объема НСО им это ничего не дает. В результате основной показатель оказался в загоне, он задыхается под давлением «расчетного».

– А какой тогда показатель, по твоему мнению, должен быть основным оценочным? – старался допытаться Егоров.

– Сейчас основную оценку работы хозяйственных звеньев всех уровней ведут по выполнению объема реализованной продукции, то есть плана в рублях. Создается такая ситуация: многие производственные коллективы не справляются в полной мере с поставками по хозяйственным договорам и заказам торговли, а планы перевыполняют! Общество недополучает на многие миллиарды необходимой продукции, а план в рублях перевыполняется…

Не подходит для этой роли, по-моему, и чистая продукция. Ведь это тоже стоимостный показатель: чем больше расходы на зарплату и прибыль, тем выше объем производства. Чем больше расходуется зарплата на изделие и выше его рентабельность, тем оно выгоднее. А раз так, то предприятия могут спокойно выполнять и даже перевыполнять план по чистой продукции, срывая задание по номенклатуре и ассортименту.

Поэтому оперативную оценку работы предприятий лучше всего сосредоточить на выполнении всеми хозяйственными звеньями своих договорных обязательств. Для этого подойдет показатель реализованной продукции с учетом договоров. Объем реализации должен находиться в полном соответствии со стоимостью продукции согласно договорам и заказам торговли. Ни больше ни меньше! Производство и поставки незаказанной продукции, так же как и поставки сверхзаказов, не должны идти в счет. Тогда нельзя будет выполнить плана по объему реализованной продукции без полного выполнения задания по номенклатуре и ассортименту.

– А как же быть с цепной реакцией неплатежей?

– При желании ее легко можно «погасить». Если я тебе поставил продукцию строго по договору и соответствующего качества, а у тебя не оказалось денег, то банк оплачивает мой счет и оформляет тебе кредит на определенную сумму. Я получил деньги в срок и рассчитался со своими поставщиками.

Но оценивать работу предприятий лишь по четкому выполнению договорных обязательств недостаточно. Это только оперативный контроль. Окончательную оценку надо делать с помощью системы натуральных, стоимостных и трудовых показателей. Только с их помощью можно определить, какой ценой выполняются обязательства.

– А как тебе нравится динамовский метод? – вдруг сменил тему Егоров.

– Я убежден, что он так же, как и щекинский метод, выдержит испытание временем. Ты напрасно не приехал на заседание «Делового клуба», которое мы проводили на заводе. Оно прошло очень интересно.

– Я хотел, но не получилось. Если есть стенограмма, дай мне почитать.

Васильев взял из шкафа солидную папку и положил перед Егоровым.

– Что ж, благодарю тебя за полезную для меня беседу-консультацию, – посматривая на часы, сказал тот. – Да, чуть не забыл спросить тебя. Ты собирался пойти со мной двадцать второго июня на встречу выпускников моей сто десятой школы. Не передумал?

– Непременно приду.

…Этот памятник у школы Васильев видел только издали. Пять юношей в серых шинелях с винтовками за плечами на низком пьедестале – кажется, будто идут по земле живые, нынешние солдаты. Монумент находился в глубине двора, зажатом с двух сторон домами. Васильев по рассказам Егорова знал, что в навечно застывшей пятерке не просто символ, а реальные образы одноклассников сто десятой школы, откуда в июне сорок первого они отправились на фронт. Васильеву было известно и то, что Егоров знал в лицо погибших пареньков – они учились классом ниже, когда он прощался со школой.

Каждый год 22 июня в школе собирались люди, которые когда-то открывали здесь для себя большой мир знаний. И эти пятеро, что застыли в граните, могли бы приходить на встречу со своей юностью. Один из них, Дивальковский, написал берущие за душу строки:

Ах война, что ты сделала, подлая:

Стали тихими наши дворы,

Наши мальчики головы подняли –

Повзрослели они до поры,

На дороге едва помаячили

И ушли за солдатом – солдат…

До свидания, мальчики!

Мальчики, постарайтесь вернуться назад.

Эти мальчики старались не себя сохранить. Землю свою. Из ушедших на фронт учеников и учителей школы № 110 не вернулись больше ста человек…

Подходили к памятнику юные, подходили седовласые ученики сто десятой, и рос на глазах яркий холмик живых цветов, на которых тонко дрожали прозрачные капельки утренней росы.

«Как давно была война и как недавно… – подумалось Васильеву. – Десятиклассники стали дедами, а дед может еще обнять своего бывшего одноклассника…»

На плечо мягко легла чья-то рука. Васильев обернулся.

– Ты давно здесь? – тихо спросил его Егоров.

– Да. Решил немножко понаблюдать за твоими однокашниками.

Друзья прошлись в глубь школьного двора. Он был уже заполнен почти до отказа. Егорова узнавали, к нему то и дело подходили, крепко жали руку, обнимали, у Васильева глубоко в душе даже шевельнулась зависть – такая у людей давняя человеческая спайка…

У самого памятника образовалось полукольцо, – обнажив седеющие головы, стояли в основном пожилые люди.

– Ты не знаешь их? – спросил Васильев.

– Как не знать… – приглушенным голосом ответил Егоров. – Видишь женщину в темной одежде? Это тетя Лиза, Елизавета Семеновна Филатова… Наша бывшая нянечка.

– А кто это с ней рядом стоит – справа, с пышной шевелюрой, не знаешь?

– Почитай надпись на памятнике.

– «Реквием. 1941. Памяти моих погибших одноклассников». Д. Митлянский… – полушепотом зачитал Васильев.

– Тот мужчина, что стоит рядом с Филатовой, как раз и создал этот памятник. Он Даниэль Митлянский. Говорят, каждое утро он приходит к монументу, к своим бывшим друзьям…

Застыли в почетном карауле красногалстучные бойцы – две девочки и два мальчика. Падали и падали к подножию памятника их погибшим ровесникам скромные букетики – все больше алые гвоздички. Не было громких речей здесь в то свежее июньское утро, людей собрало здесь глубокое и молчаливое понимание долга перед павшими. Это была извечная и естественная связь ушедших и нынешних поколений. Просто и скрытно – величественно.

Васильев выходил из школы с каким-то обновленным чувством, его старый друг открылся еще одной доброй своей стороной. Чего греха таить: в затяжной текучке будней мы порой отрываемся памятью от многого, что в прошлом казалось нам святым, вечным, незабываемым…

•

Ближайшие друзья пришли на день рождения Егорова пораньше, – гостей ожидалось много. Накануне своего сорокапятилетия он был избран член-кором Академии наук. Жена Андрея быстро спровадила ранних гостей в кабинет и, чтобы не мешали, приставила к ним отца Андрея – Варлама Петровича, строго наказав ему «впускать, но не выпускать». «Арестанты» быстро освоились.

Покрутив ручку настройки транзистора и найдя какую-то спокойную мелодию, Васильев обратился к своей соседке по креслу Леонтьевой. Когда-то они работали вместе, а сейчас Елена Аркадьевна стала руководителем отдела эффективности и качества журнала «Народное хозяйство».

– Как обстановка на вашем фронте?

– Хотелось бы большего.

– Откуда такой скептицизм? – встрял в разговор Павел Миронов.

– Почитай нашу почту. Вот недавно получила статью. В ней много ссылок на вашу, Александр Александрович, газету и наш журнал. Авторы цитируют те места статей, где мы с вами справедливо критиковали планирование заводам выпуск эмалированной посуды в тоннах, а обоев в рулонах. Приложили даже карикатуру из вашей газеты. На ней изображена огромная кастрюля, поднятая мощным краном для погрузки на платформу. Рядом играет оркестр. На кране висит лозунг: «100%». А подпись такая: «Вот и разделались с планом!»

В комментарии к карикатуре названы предприятия, которые перевыполняют задания по ведрам и большим кастрюлям и систематически срывают задание по кружкам, чайникам и маленьким кастрюлям, пользующимся повышенным спросом. В результате средний вес металлической посуды из года в год растет.

– Неужели это до сих пор продолжается? – удивился Миронов. – Ведь собирались изменить планирование?

– Изменили, но как? Принято решение, пишут авторы, отменить тонны для посуды, а рулоны для обоев из числа тех показателей, что утверждаются сверху…

– Ну и прекрасно!

– Ничего прекрасного, – возразила Леонтьева. – Вы только послушайте. Тонны отменили, а ввести, как предлагалось в наших статьях, штуки для посуды и квадратные метры для обоев по основным видам ассортимента забыли. Оставили только рубли. В результате получился перекос.

– Какой? – подсел поближе к беседующим друзьям Ваня Петров, или, как его теперь величали, Иван Дмитриевич.

– За два года перед этим решением выпуск посуды в тоннах увеличился на восемь процентов, в штуках на два, а в рублях на пятнадцать процентов. Как видим, рубли и тонны лидировали, но производство посуды и в штуках хоть на два процента, но возросло.

– А теперь?

– За два года после этого решения в штуках оно сократилось на двадцать процентов, в тоннах – на тридцать, а в рублях увеличилось на двадцать восемь.

– Ничего себе… – протянул Миронов.

– Такой же скачок произошел и с выпуском обоев. В статье приведена таблица по двенадцати изделиям, включая обувь, в которой показан рост их производства в рублях и сокращение в натуре. Приведены данные, как выражаются авторы, о «выталкивании» и «вымывании» дешевого и расширении дорогого ассортимента по многим товарам.

– Обычная погоня за валом, – заметил Васильев, – ее пути поистине неисповедимы…

– Ты прав, – согласилась Леонтьева. – Как пишут авторы статьи, теперь выгодно выпускать крохотные кружки, тарелки, мелкие кастрюли, но богато украшенные разными цветочками, завитушками, которые прибавляют в план рубли…

– А я тогда из вашей встречи в Доме ученых многое для себя взяла! – вспомнила Настя Миронова.

– Неужели и ты была на встрече экономистов? – удивился Илья Денисов. Он проходил в Москве курсы переподготовки преподавателей. – Ты же, бывало, грозилась развестись с Павлом, если мы не прекратим разговоры об экономике. И какие же ты выводы сделала?

– Пошла и сразу же купила третий утюг…

– Почему третий?

– Когда в первом утюге перегорела спираль, полгода искала ей замену и не нашла. Пришлось купить второй утюг. Теперь я знаю, что запчасти и прочую мелочовку предприятиям выпускать невыгодно и они отбиваются от нее как черт от ладана…

– У меня Борис консерватор, – взглянув на мужа, заговорила Татьяна Федоровна Николаева. – Никак не хочет переходить с зубного порошка на пасту. А порошок исчез. Сейчас по пути сюда на всякий случай заглянула в галантерею на улице Горького. И такая удача. – Она вытащила из сумки три металлические коробки защитного цвета.

– Покажи, покажи, – попросил муж. – Разве это зубной?

– А какой же еще? Но сколько я помню, порошок всегда был в картонных коробочках и стоил пять копеек. Теперь он, посмотрите, в металлической коробке из толстой жести. И цена другая – десять копеек.

Настя попросила у Татьяны Федоровны банку с зубным порошком, внимательно осмотрела покупку и сказала:

– Угадайте, какая меня идея осенила?

Гости притихли.

– От великого до смешного один шаг, – иронически улыбнулся муж. – Давай валяй…

– Будь моя воля, я запретила бы расходовать на эти банки металл и заставила бы делать из него крышки для консервирования…

– А почему крышки-то? – удивились гости.

Настя усмехнулась:

– Видимо, вас мало гоняют на переборку гибнущих овощей и фруктов… Из этой банки получится три крышки. Значит, каждая банка может спасти девять килограммов овощей и фруктов, если мы обеспечим любителей домашнего консервирования крышками.

– Молодец, Настя! – похвалил Илья Денисов. – Давай пиши диссертацию на эту тему…

– А разве инженеры могут писать экономические диссертации? – не поняла шутки Настя.

– Экономические все могут… – ухмыльнулся Петров.

– Вы поймите меня правильно, – укладывая коробки с зубным порошком в сумку, вновь заговорила Татьяна Федоровна. – Дело, конечно, не в цене этого злосчастного порошка, товары повседневного спроса у нас дешевые. Мы на этом не разоримся…

– А родное государство помаленьку разоряем, – вставил Варлам Петрович.

– Не волнуйся, батя, государство наше богатое, и к тому же реформа должна устранить эти парадоксы, – сказал Егоров, который незаметно подошел к беседующим вместе с Венидиктовым.

– Я очень хотел бы ошибиться, но, по-моему, многие из них пока еще останутся, – засомневался Васильев. – Подобные баночки, какие показала нам Татьяна Федоровна, а ныне на многих предприятиях изобретаются свои «баночки», позволяют заводу улучшить сразу несколько показателей, причем самых решающих.

– И что они могут дать, кроме выполнения объема реализованной продукции? – с недоумением спросила Татьяна.

– Многое. То, что ты купила, – это ведь новый товар. Его же раньше не было?

– Как новый? Порошок существует испокон веков!

– Порошок да, но в железной коробке этот завод выпустил впервые. И значит, «обновил» ассортимент, внедрил достижение технического прогресса. Это один момент. Объем продукции в рублях на каждого рабочего за счет цены коробочки, полученной с другого завода, удвоился. Значит, в два раза возросла и производительность труда. Это второй момент. Выпуск порошка в рублях удвоился, а расход сырья не увеличился. Тут тебе и технический прогресс, и хозяйский расход материальных ресурсов, и бережливость. За это полагается особая премия. Уже третий момент. Увеличился фонд зарплаты – четвертый… Как видишь, Татьяна Федоровна, игра стоит свеч. Даже смена этикетки порой дает предприятию немалую выгоду… Поэтому творческая мысль в этом направлении бьется довольно горячо…

– Вижу, что Александр Александрович недоволен реформой, – улыбнулся Венидиктов, пожимая Васильеву руку.

– Позвольте вашу мысль, Сергей Илларионович, маленько подредактировать: «недоволен» заменить словами «не вполне удовлетворен».

– Газетчиков хлебом не корми, им бы только редактировать…

– Экономическая реформа захватила практически все стороны хозяйственной системы. Перемены к лучшему видны повсюду, – начал развивать свою мысль Васильев. – Но по иным позициям мы ограничились полумерами, не довели дело до конца. Некомплексный подход к решению той или иной проблемы порой сводит на нет принятые меры, и желаемой отдачи мы не получаем.

– Ты имеешь в виду злополучный вал? – поинтересовался Венидиктов.

– Не только. Но главная полумера – это, конечно, вал…

– Но вал-то теперь исключен из системы директивных показателей?

– Формально – да, – согласился Александр.

– А фактически?

– По-моему, он по-прежнему будет на пьедестале… – Васильев помолчал. – Новый показатель – объем реализованной продукции, безусловно, прогрессивнее вала. Но главный порок последнего он сохранил.

– Какой же интересно?

– А такой вот. Ведь что значит «реализованная продукция»? Это проданный вал. Если объем валовой продукции уменьшится, то и продажа тоже. Поэтому принцип «чем дороже, тем лучше», по-моему, пока еще будет в большом ходу.

– Я считаю, что Александр Александрович прав, – подтвердил Петров.

– Ведь посудите сами, – продолжал доказывать Васильев. – Если завтра предприятия, выпускающие зубной порошок в металлических коробках, прекратят эту самодеятельность, то у них в два раза уменьшится объем продукции. А чем ее возместить? Разве станет министерство рубить сук, на котором сидит? Ведь принцип планирования от достигнутого уровня пока еще действует. В этих условиях удешевление продукции может, как говорится, «выйти боком». К сказанному надо добавить, что у валовой (товарной) продукции, кроме темпов, сохранились и другие мощные корни.

– Какие? – спросила Татьяна Федоровна, которой предстояла лекция о реформе у аспирантов.

– Реформа не затронула порядка планирования фонда зарплаты от объема валовой продукции. Пересмотр оптовых цен позволил избавиться от убыточных изделий. Выпуск запчастей и товаров народного потребления теперь позволит предприятиям получать солидную прибыль. И тем не менее производство их растет очень медленно. Дефицит практически не уменьшается, а кое в чем даже возрастает. Почему? Фактический расход зарплаты по нормам на запчасти, товары массового спроса и прочие дешевые изделия, как правило, выше планового.

– Почему же такое происходит?

– Потому что этот фонд, так же как и до реформы, планируется в среднем на рубль объема валовой продукции. При таком положении выпуск дорогой продукции выгоден, а дешевой – нет. Недостатки в определении фонда зарплаты, о которых говорили директора предприятий и другие участники встречи в Доме ученых, пока не устранены. Естественно, что предприятия будут всячески открещиваться от выпуска дешевого ассортимента, стараться заменить его более дорогим, а при удобном случае и совсем откажутся от такой обузы.

– Ничего у них не получится, – убежденно заявил Миронов. – За выпуском товаров народного потребления сейчас установлен очень строгий контроль.

– Верно, – согласился Васильев. – Но когда речь идет о зарплате коллективу, то административный контроль вряд ли может предотвратить этот процесс. Тут надо пустить в ход экономические рычаги…

– Цены, что ли, повысить?

– Ни в коем случае. Я же сказал, что изделия ширпотреба теперь рентабельны, а многие высокорентабельны. Не в этом суть. Надо зарплату и премии начислять не по объему вала, а по нормативной трудоемкости готовых изделий.

– С этим я согласен полностью, – кивнул Миронов.

– И, наконец, третий «кит», на котором будет держаться вал, – это прежний принцип определения роста производительности труда – на базе валовой продукции…

– Но чистая продукция тоже имеет серьезные изъяны, – сказал Венидиктов.

– Совершенно верно, – согласился Васильев. – Она не может быть панацеей от всех бед. Ее надо использовать в системе показателей. Для определения стоимостного объема производства по сравнению с валом и реализацией она имеет немалые преимущества. Но она, так же как и любой другой стоимостной показатель, не может выступать в роли основного оценочного показателя работы коллективов…

Этой фразой, как крепким гвоздем, он закрепил свои убеждения. Никто не стал возражать – рядом были единомышленники. Хотя друзья и любили время от времени поспорить по самому малому пустяку.

Чуть помолчали. Первой нарушила паузу Леонтьева:

– Вам не удалось прочитать последнюю статью Бельского? – обратилась она к Васильеву.

– Прочитал. Я думаю, что она принесет ему более печальную славу, чем идея закрытия неприбыльных предприятий…

– Почему? Он мне, наоборот, сказал, что учел критику в Доме ученых…

– Учесть можно по-разному. Он бросился из одной крайности в другую…

– В какую же?

– Бельский впервые в нашей литературе, насколько мне известно, откровенно выступил в роли адвоката показателя валовой продукции, попытался показать ее «преимущества» по сравнению с чистой продукцией. При этом он неправомерно противопоставил эти показатели и допустил серьезные передержки…

– Какие? Я внимательно прочитала…

– Аспирантам трудно замечать промахи своих научных руководителей… Андрей, дай-ка, пожалуйста, мне последний номер журнала «Маяк», – попросил Васильев хозяина кабинета.

Егоров подошел к большому, во всю стену, шкафу, который в семье называли «крокодилом», нашел журнал.

Васильев отыскал нужную страницу:

– Второй упрек в адрес вала… Прошу обратить внимание на «второй упрек», – подчеркнул он интонацией. – До этого был «первый», а после «третий» и «четвертый». От четырех упреков, а точнее, пороков защищает вал ваш учитель, Елена Аркадьевна. Скажу лишь об одном из них. Итак:

«Второй упрек в адрес вала вызван тем, что в стоимость валовой продукции завода, объединения, отрасли входит не только продукт труда данного коллектива, но и материалы, комплектующие изделия, поступающие со стороны. Машковский машиностроительный завод делает лишь металлические кузова, все остальное он получает от автозавода, а в отчете показывает полную стоимость автомобиля-самосвала. И никакой тут липы нет, так как автозавод учитывает продажу только шасси, а Машковский завод, добавив к нему кузов, реализует как готовый автомобиль. Без многократного повторения невозможно производство: в стали повторяется чугун, в прокате – сталь, в машине – прокат. Это общепризнанный во всем мире метод учета производства…»

При случае передайте вашему руководителю, Елена Аркадьевна, – обратился к Леонтьевой Васильев, – что такой «метод учета производства» никогда не был общепризнанным во всем мире.

– Он же безбожно путает технологический процесс с экономическим, – поддержал Александра Денисов. – Разве Бельский не знает, что в капиталистических странах валовой национальный продукт исчисляется по принципу «добавленной стоимости», то есть без материальных затрат? Их «добавленная стоимость» по своему экономическому содержанию представляет примерно то же, что и наша условно чистая продукция. Популярно об этом рассказывает и показывает на графиках и в таблицах Самуэльсон, учебник которого, «Экономика», недавно перевели у нас. Посоветуйте, Елена Аркадьевна, вашему учителю познакомиться с этой книгой…

– Зачем ему Самуэльсон? – вмешался в разговор Петров. – Пусть откроет восьмой том первой Большой Советской Энциклопедии и прочитает статью о валовой продукции. В ней очень убедительно показано, что вал непригоден, не подходит для учета объема продукции. Там можно почитать и о том, что в целях более достоверного учета объема производства у американцев, англичан, немцев применяются показатели, подобные нашей чистой или условно чистой продукции. Кстати, об этом в Доме ученых, где присутствовал и Бельский, подробно говорил Александр Александрович.

– А ты читал статью Бельского? – спросила Леонтьева у Петрова.

– Конечно. И очень внимательно. Эта статья полна дифирамбами в адрес вала. Таких рьяных и откровенных защитников у валовой продукции не было даже в самые лучшие годы ее безраздельного господства.

– Дай мне этот журнал на пару дней, – попросил Венидиктов у хозяина квартиры.

– Пожалуйста, о чем речь…

– Конечно, все, о чем здесь говорилось, по сравнению с такими крупными изменениями, как, скажем, перестройка управления народным хозяйством по отраслевому принципу, и другими принципиальными мерами реформы, – мелочи, – вернулся к тому, с чего начал, Васильев. – Но бывает, мелочи влияют на крупные дела… Вчера в редакцию с одного харьковского завода пришло тревожное письмо. Поставщики не прислали вовремя конденсаторы, и на предприятии остановился главный конвейер. В конверт вложен этот конденсатор. – Васильев достал из нагрудного кармана пиджака маленький сверточек, развернул его и приподнял над собой крохотную детальку: – У кого зрение хорошее, попытайтесь рассмотреть изделие. Сделать это невооруженным глазом довольно непросто. Мелочь? А главный конвейер остановила! Мне кажется, что «мелочи», о которых мы тут говорили, тоже могут вызывать перебои в нашем экономическом конвейере…

– Не сразу Москва строилась…

– Это верно, Сергей Илларионович. Я уверен, что наступит время, когда наш экономический конвейер будет действовать как часовой механизм. Но хочется приблизить по возможности это время…

– Пора к столу! – громко и властно объявила хозяйка.

По праву старшего первый тост произнес Венидиктов. Он тепло рассказал о научной деятельности юбиляра, его работе в журнале. Поздравил с избранием член-кором.

– После назначения Егорова главным редактором «Народного хозяйства», – сказал он, – тираж журнала удвоился. До этого, помню, многие годы роста никакого не было. Этот факт говорит сам за себя.

Вскоре пришел черед и Васильева сказать несколько слов о юбиляре…

– Дорогие друзья, товарищи, – начал он шутливым тоном. – Сорок пять лет – дата полукруглая. Если говорить о круглых, то начнем с сорока. Сорок лет – это старость юности.

– Точно сказано! – восхитилась Настя. – В семнадцать лет сорокалетние нам казались древними стариками…

– Прошу не сбивать с толку оратора, – наигранно-строго одернул жену Миронов, который на подобных мероприятиях действовал по принципу: «Самозванцев нам не надо – тамадою буду я!»

– Бестолкового трудно сбить с толку, – в тон ему ответил Васильев. – Сорок лет не только «старость юности», но и «молодость старости». Когда академика Струмилина чествовали в связи с его восьмидесятилетием, юбиляр говорил, что после сорока лет у него наступил творческий подъем в научной деятельности. Вслед за Андреем скоро и я доберусь до полукруглой даты. Сейчас эту разницу в возрасте можно обнаружить лишь по паспорту. А как она давала знать о себе во время войны…

– В каком смысле? – поинтересовалась Оля Петрова.

– Когда Егоровы уходили на фронт, на заявления братьев Васильевых уйти добровольцами в армию отвечали, что молоко матери на губах еще не обсохло. А однажды в военкомате нашелся человек, который не выдержал и заорал на нас: «Марш домой, сопляки!» Чтобы попасть на фронт, мне пришлось добавить два года…

– Тогда получается, что вы «вторую молодость» отмечали досрочно? – улыбнулась Оля Петрова.

– Нет. При вступлении в партию я чистосердечно в этом признался. Когда зачитали мое заявление, первым выступил наш политрук. «Васильев, – сказал он, – совершил серьезный проступок. Но свою вину он смыл кровью. Я подтверждаю свою рекомендацию и призываю коммунистов голосовать за принятие его в партию…» Я очень рад, что судьба свела меня с этим скромным, но решительным и смелым старшим лейтенантом…

– Он жив, тот политрук?

– К счастью, он и сегодня рядом со мной – подполковник запаса, член-корреспондент, главный редактор журнала «Народное хозяйство» Андрей Варламович Егоров…

Все повернулись в сторону юбиляра и оживились. О давней и крепкой дружбе Васильева с Егоровым знали, но о такой детали многие услышали впервые.

– Вы посмотрите на него, – немножко волновался Васильев. – Даже Звезду Героя не надел… Андрей по праву считается ведущим ученым в области истории народного хозяйства. Его учебник хорошо знают в научном мире, он выдержал четыре издания. Позволь, дорогой друг, пожелать тебе большого счастья и новых успехов.

– А еще мы должны пожелать счастья и доброго здоровья нашей дорогой Маше, – подхватил эстафету Павел Миронов, – или, как теперь ее величают, Марии Агеевне… Вспоминаю, как однажды вместе с боеприпасами к нам забросили радистку Машу, и вскоре все ее стали называть «наша Маша». Она была не только прекрасной радисткой, смелым бойцом, но и быстро освоила технологию приготовления партизанской каши…

– А из чего? – проявила чисто женский интерес Леонтьева.

– Из того, что удавалось раздобыть, – с улыбкой ответила хозяйка.

– Я и сегодня просто поражаюсь, как юная хрупкая девчонка могла целый километр тащить меня, такого лба, когда я получил порцию фашистского металла… Кстати, чтобы попасть на фронт, Маша совершила такой же проступок, что и Саша. Тогда так поступали сплошь и рядом.

Вздохнув, Миронов продолжил:

– Во время одной из крупных партизанских операций Машу ранило. В тяжелом состоянии отправили мы ее на Большую землю в госпиталь… А в нем после очередного ранения лечился капитан Егоров. Дальше они воевали вместе рука об руку. В марте победного сорок пятого Машу экстренно вызвали в штаб фронта и для выполнения особо важного задания с рацией перебросили в Берлин. Нелегко ей там, бедняжке, пришлось… Но вера в нашу победу и любовь помогли ей выдержать все испытания, и девятого мая они с Андреем расписались на… рейхстаге… Неделю назад я рассматривал их подписи в музее немецких друзей… Несколько лет я возглавлял главк, в котором трудится сейчас «наша Маша». Она стала ведущим специалистом, люди ее искренне уважают. Много лет подряд Марию Агеевну избирают секретарем партбюро…

Миронов перешел на шутливый тон:

– В этой связи мне часто приходит в голову такая мысль: раньше мужья платили слугам и даже посторонним лицам за то, чтобы те следили за их женами. Наступило равноправие, и мы решили эту проблему. Когда у жены хозяйство, дети, работа да еще и общественная нагрузка, то в ее преданности можно не сомневаться…

– Даже когда буду на заслуженном отдыхе, верность Андрею сохраню! – заявила с присущим ей остроумием веселая хозяйка под общий смех гостей…

– Позвольте мне, – расправляя усы, поднялся Варлам Петрович. – Вы, наверное, не знаете, что прежде чем Маша стала радисткой, она почти два года была медсестрой и вынесла с поля боя около двухсот раненых бойцов и командиров. Недавно за этот подвиг к ее боевым наградам прибавилась еще медаль…

– Батя, я же просила…

– Мало ли что ты просила по своей скромности. Нехорошо своими заслугами кичиться, но и не к чему их скрывать.

– А какая это медаль? – живо поинтересовалась Оля.

– Найдиг… Найчит… – пытался вспомнить название медали Варлам Петрович.

– Найтингейл, – помог ему Васильев. – Это очень почетная награда. Думаю, что ее удостоены иметь в нашей стране не более двадцати человек.

– А кто этой медалью награждает и за что? – спросил Петров и достал из кармана блокнот с карандашом, чтобы ликвидировать, как он любил выражаться, еще один пробел в своих познаниях и расширить кругозор.

– Эта медаль, – начал объяснять Васильев, – учреждена Лигой Международного Красного Креста в 1912 году в честь английской сестры милосердия Найтингейл… Ею награждаются медсестры, которые отличились храбростью и мужеством по спасению и уходу за ранеными на полях сражений, а также проявившие исключительную преданность больным и калекам в мирное время. Медалью могут награждаться посмертно, если медсестра погибла при выполнении своего долга. Награды присуждаются через год, и каждый раз их получают только тридцать шесть человек на весь мир. Советский Красный Крест впервые выдвинул кандидатов на эту медаль в 1961 году. Тогда наградили Ирину Левченко и Лидию Савченко.

– Левченко – это писательница? – спросил кто-то из гостей.

– Гвардии подполковник Герой Советского Союза Ирина Левченко после войны стала известной писательницей. В 1941 году семнадцатилетней комсомолкой она добровольно ушла на фронт. Отчаянная, храбрая санитарка вывела из окружения обоз со ста шестьюдесятью ранеными. Позже она была санинструктором танковой части и спасла жизнь двадцати восьми танкистам. К концу войны стала офицером-танкистом, проявила в боях исключительные мужество и храбрость, за что удостоена пятнадцати правительственных наград.

– А почему медаль в честь Найтингейл, кто она такая? – допытывался Петров.

– Флоренс Найтингейл родилась в очень состоятельной английской семье. Появилась на свет в дороге – во время путешествия ее родителей по Италии во Флоренции. Поэтому они и дали ей имя Флоренс. Во время Крымской войны она вместе с подготовленными ею 38 помощницами организовала госпитально-полевое обслуживание раненых английской армии. При этом она проявляла высокую организованность, смелость и чуткость к раненым и больным. Флоренс каждую ночь обходила бараки, не боясь никакой заразы. Когда в своем госпитале положение улучшилось, она в 1855 году совершила инспекционную поездку по Крыму, где в английских и французских войсках в это время свирепствовали различные болезни, в том числе холера. Хрупкая, очень хрупкая Флоренс в то же время отличалась необыкновенной выносливостью… Один за другим умирали военные врачи, девять ее наилучших сотрудниц скосила смерть, а она продолжала рваться в госпитали, в казармы и даже в окопы на передовых позициях.

Но в Балаклаве сестру милосердия все-таки настигла изнурительная крымская лихорадка. Флоренс перевезли в Турцию. Через несколько недель ей предложили уехать в Англию, но она категорически отказалась, посчитав это за дезертирство. После болезни она снова в Крыму. Помогала не только своей армии, но и армии союзников, особенно французской, в которой весной 1856 года вспыхнула эпидемия сыпного тифа. На зло всем болезням Флоренс прожила девяносто лет. Всю свою жизнь она посвятила милосердию и ненавидела войну. Она писала: «Все народы должны сделать все, что от них зависит, для того, чтобы уменьшить угрозу тяжелого проклятия, каким является война». Согласно завещанию ее похоронили на сельском кладбище, где покоятся ее родители. Во Флоренции в старинном храме святого Христа, рядом с гробницами Данте и Микеланджело, в глубокой нише стоит изваяние леди со светильником в руке. На постаменте надпись: «Она была примером служения людям и прообразом милосердия, носителем которого позднее стал Красный Крест».

В Великую Отечественную семнадцать наших сестер милосердия стали Героями Советского Союза. Есть среди них и кавалер всех трех степеней ордена Славы. Десятки тысяч медсестер награждены боевыми орденами.

За наших самоотверженных подруг. За Машу, за ее новую медаль! Счастья этому дому, а всем нам – мирного неба!..

Кто-то затянул песню «Ехал я из Берлина», и ее дружно подхватили остальные.

Ехал я из Берлина

По дороге прямой,

На попутных машинах

Ехал с фронта домой.

Ехал мимо Орла,

Ехал мимо Варшавы,

Там, где русская слава

Все тропинки прошла.

Эй, встречай,

С победой поздравляй,

Белыми руками

Покрепче обнимай.

– Давайте все танцевать! – разошелся Варлам Петрович, бывалый моряк. Несмотря на свой возраст, он оказался неутомимым танцором и своим весельем заразил гостей. А после этого было чаепитие. Гости разбрелись группами по квартире…

Васильев подсел к Венидиктову, который в кабинете хозяина просматривал статью Бельского.

– Ну, и какое впечатление складывается от беглого просмотра?

– Ты прав. Из одной крайности шарахнулся в другую. Такого откровенного защитника у вала еще никогда не было, – усмехнулся Сергей Илларионович. – Эксперименты по чистой продукции только разворачиваются, а он уже порочит новый показатель на всю ивановскую…

– Обратите внимание, он задается вопросом: не слишком ли много, дескать, за последние годы предпринимается экспериментов?

– При этом допускает явные передержки, – дополнил Венидиктов. – Он показывает крупным планом теневые стороны чистой продукции. Зато монолог, посвященный достоинствам реализованной продукции, занимает почти две страницы и ни слова о ее недостатках…

Но самое главное – автор статьи умалчивает о том, что показатель реализованной продукции никто не собирается отменять. Так же как и вал, который сохраняется в качестве расчетного.

– Это вы верно заметили, – сказал Васильев. – Бельский пытается представить картину таким образом, что-де, мол, чистая продукция идет на смену валовой и реализованной продукции, и на этой, экономически безграмотной, основе, не имеющей ничего общего с действительностью, строит свои рассуждения. – Васильев взял журнал, перелистал несколько страниц. – Послушайте, до чего он договорился. «Показатель НЧП, – заявляет автор, – исключает стоимость овеществленного труда, составляющего около восьмидесяти процентов всех затрат промышленной продукции. Целесообразно ли жертвовать столь многим во имя НЧП?» При чем тут жертвы? Ведь валовая продукция отражает полные затраты, и в качестве расчетного показателя она вполне подходит, а чистая продукция – это вновь созданная стоимость. Мы ее не только должны, но и обязаны знать, ибо в вале она смешивается с ранее созданной стоимостью – так получается видимость благополучия. Все это он обходит молчанием. Зато какие почести валу!

– Знаешь, на какие размышления наводит статья меня? – Сергей Илларионович заходил по кабинету. – Если так дело пойдет и дальше, то постепенно все станет на круги своя… Вернемся к исходному рубежу, то есть к тому, с чего начали двадцать лет назад… Выросло новое поколение ученых, и то, что пишет Бельский, для них ново. Начнут его развивать, дополнять. Им интересно, а ему лестно. Гляди и выйдем на круги своя. Ведь в дискуссиях пятидесятых годов и даже на нашей встрече молодых ученых экономисты предлагали немало «новинок», которые в свое время справедливо отмела жизнь…

– С одной стороны, а с другой – напоминали о ранее признанном, одобренном и… забытом.

– Тоже верно…

– Ладно, как говорят в Закавказье, аллах с ними, с дискуссиями, – махнул рукой Васильев. – Хочу подбросить вам одну идею для размышления. Приближается юбилейное – сотое – заседание нашего «Делового клуба». Хочу и вас к нему подключить. Видимо, неплохо было бы обсудить на нем итоги реформы и проблемы дальнейшего совершенствования хозяйственного механизма…

– В принципе идея хороша, и есть время, чтобы подготовиться к этому как следует.

– Ведь если говорить по крупному счету, то позитивное влияние реформы на развитие народного хозяйства в целом, мне кажется, не должно вызывать сомнений. На днях мы опубликуем итоги работы по-новому за пять лет. Они показывают, что наметился поворот к лучшему. Судите сами.

Национальный доход увеличился на сорок один процент против тридцати двух за пятилетку накануне реформы. Рост производительности труда составил соответственно тридцать два и двадцать пять процентов, а реальные доходы возросли и того больше – на тридцать три процента по сравнению с девятнадцатью…

– Очень важно, что удалось предотвратить снижение фондоотдачи, – отметил Венидиктов.

– Не только предотвратить, но и повысить ее на три с половиной процента. Это нам позволило сэкономить пятьдесят миллиардов рублей. И кроме того, за счет снижения материалоемкости получено тридцать миллиардов рублей.

– А рост численности рабочих и служащих за эти годы составил семнадцать процентов вместо двадцати четырех в предыдущее пятилетие.

– Совершенно верно, – кивнул Васильев.

– Но ты учти, что в первые годы нам удалось ввести в действие многие резервы, которые, как говорится, лежали на поверхности. Поэтому с каждым годом удерживать намеченные темпы, на мой взгляд, будет все труднее…

– Согласен. Об этом красноречиво говорит и такой факт. Раньше на многих предприятиях годами, а порой и десятилетиями мертвым грузом лежало не используемое ими оборудование – на сотни тысяч рублей. А когда ввели плату за производственные фонды, они начали от него избавляться… Нам пришлось выделять дополнительные полосы для объявлений: «Продадим…»

– А как ты думаешь организовать юбилейное заседание?

– Одним из вариантов мне представляется такой. Вначале послушать выступление председателя Междуведомственной комиссии на тему: «Реформа: итоги и проблемы» и ваше, Сергей Илларионович: «Реформа и технический прогресс», а затем перейти к обсуждению.

– Если позволишь, то я выступлю на другую тему.

– Но ведь это же ваша коронная тема, а какую вы хотите предложить? – поинтересовался Васильев.

– О противоречии между марксистско-ленинской экономической теорией и хозяйственной практикой. Подойдет?

– По существу да, но по форме звучит несколько резковато…

– А до каких пор мы будем сглаживать острые углы? В целом о реформе говорить рановато. Тут весьма к месту твоя любимая поговорка: цыплят по осени считают… Но мы-то, ученые, должны и обязаны видеть дальше и глубже. Ведь подводных камней на пути к техническому прогрессу реформа не убавила, а кое-где и прибавила…

– В этом вы, пожалуй, правы, – согласился Васильев.

– Не пожалуй, если выражаться бюрократическим языком, то «целиком и полностью»! – повысив темперамент, увлеченно продолжал Сергей Илларионович. – Ведь в основе реформы сохранились затратные методы планирования и оценки работы хозяйственных звеньев. Ведь измерение объема производства сохранено на базе валовой (товарной) продукции. Это значит, что повышение темпов роста объема производства возможно только путем увеличения затрат на выпускаемую продукцию или за счет искусственного завышения оптовых цен. Третьего тут не дано! Разве это не противоречит марксистско-ленинской экономической теории? Помимо схем воспроизводства Маркса и Ленина, в которых они исключали сумму повторного счета из совокупного общественного продукта, эти схемы популярно излагаются в учебнике политической экономии, а на практике игнорируются. Владимир Ильич Ленин специально в ряде работ отмечал, что в процессе специализации повторный счет прошлого труда искусственно завышает стоимость продукции, и это следует учитывать. Ты же справедливо и удачно назвал на встрече молодых ученых этот измеритель резиновым метром. Но ведь реформа даже не предусматривает замену этого резинового метра…

– Это верно…

– Этот же резиновый метр реформа сохраняет и для измерения роста производительности труда. Поэтому внедрение достижений научно-технического прогресса, снижающих общественно необходимые затраты, будет по-прежнему содействовать снижению производительности труда. И опытные хозяйственники по-прежнему будут отмахиваться от таких новинок как черт от ладана. Им, наоборот, надо повышать затраты, так как реформа не сняла у них петлю на шее. Сохранение принципа планирования от достигнутого затягивает эту петлю все туже и туже! Сохраняет реформа и самый главный порок затратного хозяйствования – планирование фонда зарплаты в процентах к объему валовой (товарной) продукции. Поэтому удешевление выпускаемой продукции будет противопоказано, а темпы «вымывания» дешевого ассортимента дорогим будут неуклонно возрастать…

Ведь все это для нас, ученых, совершенно очевидно. Это азы марксистско-ленинской теории, и тем не менее они игнорировались раньше и по-прежнему не учитываются реформой. А ты мне предлагаешь говорить о научно-техническом прогрессе. Что я могу сказать о нем нового в ходе реформы? Что он по-прежнему противопоказан?! Агитировать за научно-технический прогресс в наш век – это все равно что ломиться в открытую дверь…

Content

Валовой Дмитрий Васильевич Поиск (Экономическая повесть)

Д.В. Валовой. ПОИСК (Экономическая повесть)

От автора

КНИГА ПЕРВАЯ. ПРИОБЩЕНИЕ К ПОИСКУ

Забор для… зарплаты

С потолка

Без вины виноватые

Невыразимая нелепость

Миллионные долги… миллионеров

Триумф гортензии

Законное беззаконие

КНИГА ВТОРАЯ. ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Почему

С молотка!

Прокрустово ложе

Принцип, неприемлемый в принципе

Закон вредности

Резиновый метр

Петля на шее

…Потому

Мюнхгаузен в Голландии

Цыплят по осени считают