Каллаган Морли

Льюис Дей

Матуте Ана Мария

Мэккин Уолтер

Клятва Люка Болдуина

Клятва Люка Болдуина

Аннотация

В сборник вошли приключенческие и детективные повести совре-

менных зарубежных писателей, адресованные читателям от десяти

лет и старше. Всемирно известный канадский писатель Морли Каллаген

представлен повестью «Клятва Люка Болдуина», рассказывающей о са-

моотверженной дружбе мальчика и собаки. Детективная повесть анг-

лийского писателя С. Дей Льюиса «Происшествие в Оттербери» – о

школьниках, волею случая помогших поймать преступников. Испанская

писательница Ана Мария Матуте представлена романтической пове-

стью «Безбилетный пассажир». Трогательный детектив «Голуби уле-

тели» принадлежит перу известного ирландского писателя Уолтера

Мэккина.

Морли Каллаген

КЛЯТВА ЛЮКА БОЛДУИНА

1. УТРАТА

В то утро на второй неделе мая, когда шёл проливной дождь, доктору Болдуину позвонила старая миссис Уилсон. За последние двое суток она уже третий раз вызывала доктора, поэтому экономка Болдуинов, миссис Джексон, седовласая, худая и неприветливая женщина, возмутилась:

– Доктор, вам не хуже меня известно, что ничего с этой старухой не случилось. Просто ей семьдесят девять лет, а потому хочется, чтобы всякий раз, как она кашлянёт, её держал за руку врач. Вы нынешней ночью дважды ездили к больным, а сейчас на улице льёт как из ведра.

Ложитесь, поспите, миссис Уилсон подождёт.

Но доктор, посмеиваясь, словно ему нравилось, когда миссис Джексона его распекает, подмигнул Люку, сидевшему за завтраком вместе с отцом, и ответил:

– А вдруг старушка умирает? И, кроме того, за все эти годы она привыкла рассчитывать на мою помощь, верно, Люк?

– Верно, – подтвердил сын доктора.

– Так что придётся мне выйти на дождь, – весело заявил доктор, улыбаясь той спокойной улыбкой, что так была по душе его сыну.

Худощавый, темноволосый человек с добрым интеллигентным лицом, он легкомысленно относился к своим доходам, но зато был исключительно внимателен даже к несерьёзным недугам своих пациентов. Его ворчливая экономка то и дело твердила, что ему следует вновь жениться и взять такую жену, которая с умом вела бы его хозяйство.

В действительности же ей вовсе не хотелось, чтобы к ним в дом пришла бы какая-нибудь расчётливая особа и принялась бы вертеть доктором направо и налево.

Итак, в то утро доктор, надев свой старый плащ и коричневую фетровую шляпу, вышел к машине, которую на ночь ставил перед домом.

Люк, подбежав к окну, увидел, что отец на мгновение даже остановился в дверях: лил дождь. Люк мечтал, когда вырастет, обладать такой же уравновешенностью и внутренней силой, как у отца. Люди говорили, что он уже и сейчас похож на отца, хотя был светловолосым, хрупким и невысоким для своего возраста, а голубые глаза его смотрели на мир слишком серьёзно. В умственном развитии он, пожалуй, перегнал своих сверстников, потому что проводил много времени с отцом, но порой, а в особенности рядом с крупными бойкими ребятами, казался совсем застенчивым ребёнком.

Стоя у окна, он ждал, перед тем как собраться в школу, когда отъедет машина. Но у доктора, по-видимому, что-то не ладилось с мотором. Включалось зажигание, мотор почти с минуту работал ровно, а потом, натужно кашляя, медленно затихал.

Тогда доктор вылез из машины прямо под дождь. Держа руки в карманах, повернулся, посмотрел на окно, где стоял Люк, и, пожав плечами, усмехнулся. Потом поднял капот и, поглядев на мотор, с той же спокойной улыбкой, снова повернулся к окну.

Люк обнадёживающе помахал отцу рукой. Доктор сумел научить его тому, что в трудную минуту всегда нужно поддерживать друг друга. Они жили одной общей жизнью, словно не отец с сыном, а сверстники. Когда бы они ни были вместе, на рыбалке ли в выходной день или за часовой беседой по вечерам перед сном, они умели беседовать так, будто оба были попеременно то мальчишками, то взрослыми мужчинами.

Наконец доктор, задумчиво поглядывая то на машину под дождём, то на окно, по-видимому, пришёл к какому-то решению. Он махнул Люку рукой, и тот открыл окно.

– Ну-ка, сынок, надень плащ и выйди на минутку, –

сказал он.

– Сейчас, – с охотой отозвался Люк. Он схватил плащ и выбежал во двор. – Что случилось, папа? – спросил он.

– Садись за руль, – сказал доктор, – и помоги мне завести мотор.

– Давай, – обрадовался Люк.

Он чуть испугался, но всё равно был полон нетерпения. Он уже много раз сидел на переднем сиденье, переключая скорость, и доктор обещал ему, что, как только ноги Люка будут доставать до педалей, он позволит ему завести машину по-настоящему. Люк ещё был слишком мал: чтобы дотянуться до тормоза или выжать педаль сцепления, ему нужно было сползти с сиденья, и, зная это, его отец влез вместе с ним в машину, выжал сцепление, включил передачу и повернул ключ зажигания.

– Вот что ты сделай, Люк, – сказал он с той спокойной улыбкой, которая внушала Люку уверенность. – Держи педаль сцепления, а когда я крикну, отпусти. Понимаешь,

сынок, если мы сумеем сдвинуть машину подальше, скажем футов на десять, она очутится на вершине холма, откуда скатится и сама заведётся. А я влезу на ходу. Понятно?

– Понятно, – ответил Люк. – Это нетрудно.

Он уже один раз видел, как отец завёл таким образом машину. Но в тот день отцу помогал шестнадцатилетний сын соседей из дома напротив, и Люк был тогда очень расстроен тем, что его не сочли достаточно взрослым.

А сейчас Люк гордо восседал за рулём, надеясь, что соседи смотрят в окна. Его обескураживало только то, что лобовое стекло было залито дождём, хотя щётки неустанно двигались вверх и вниз. Блестящая от воды мостовая казалась скользкой. Да и все остальные предметы сквозь завесу дождя выглядели необычно. Дождь барабанил по крыше машины и по ссутулившейся спине доктора, когда он, стоя позади машины и ухватившись за ручку дверцы, изо всех сил пытался сдвинуть машину с места. Автомобиль чуть двинулся, доктор перевёл дух, носовым платком вытер лицо и снова начал подпирать машину плечом.

Автомобиль опять двинулся, и Люк, который не отрывал от дороги восторженных глаз, крепко держа в руках руль, – сердце у него стучало, – услышал, что его отец судорожно глотнул воздух. Но передние колёса уже почти стояли на вершине холма. Отец снова глотнул воздух, на этот раз громче. Машина стала. Доктор как-то непривычно вздохнул. Люк ждал. Потом ему почудилось его имя, произнесённое шёпотом откуда-то из-под колёс. Он обернулся, и ему стало страшно: отца не было видно. Сняв ногу с педали, он крикнул:

– Почему ты не толкаешь, папа? Машина совсем не двигается!

И когда отец не ответил, Люк выскочил из машины.

Отец сидел в луже воды заднего колеса. Одна нога его была под ним, а другая, правая, напряжённо вытянута. Мокрая шляпа валялась на земле. Чёрные с проседью волосы намокли и растрепались, струйки воды ползли по серому лицу. Глаза у него были закрыты, но губы шевелились.

– Позови кого-нибудь, Люк, – прошептал он и снова прислонился головой к колесу.

– Миссис Джексон! Скорее, миссис Джексон! – закричал Люк и бросился к дому.

В дверях появилась, бормоча «О господи!», миссис

Джексон в белом переднике. Она прижала руку к лицу, очки её упали, и она беспомощно топталась на месте. Люк поднял очки, но они намокли и испачкались, и ей пришлось вытереть их о передник. Потом она поспешила в соседний дом, откуда выбежал толстый мистер Хантер, адвокат, который с помощью ещё одного соседа, мистера

Уилленски, внёс доктора Болдуина в дом, пока миссис

Джексон вызывала врача.

Не прошло и двадцати минут, как появился старый доктор, который жил через три улицы от них. Он сказал, что у доктора Болдуина сердечный приступ. После осмотра старый доктор, надевая в передней пальто, говорил миссис Джексон:

– Толкать машину! В его ли это годы! Не могу понять, как люди делают такие глупости, – и пощёлкал языком, давай понять, что не одобряет поведения отца Люка.

Доктор Болдуин уже пришёл в себя и благополучно лежал в собственной постели, а потому миссис Джексон почти перестала волноваться.

– Наш доктор самый добрый человек на свете, – бормотала она в ответ. – И самый непрактичный. Зачем ему тратить время на посещение этой глупой старой миссис

Уилсон? Я ведь ему говорила.

Люк прислушивался к их разговору и хмурился: ему не нравились ни высказывания миссис Джексон, ни высокомерный тон старого доктора, и казалось, что они своей суетой вокруг его отца только стараются показать, какие они сами хорошие.

Не понравилось ему и когда вечером к ним приехала тётя Элен, жена папиного брата. Её муж, дядя Генри, который был владельцем лесопильни возле Коллингвуда на

Джорджиэн-бэй, велел ей пожить у них несколько дней, пока доктору не станет лучше.

Тётю Элен нельзя было назвать злой или противной.

Просто она чересчур хорошо знала, что следует делать, и в доме была чужой. Маленькая, полная, с тёмными волосами, ярко-розовым лицом и пухлыми руками, она двигалась быстро и энергично, распространяя запах свежевыстиранного белья и дешёвого мыла. А вскоре и миссис Джексон, что-то сердито ворча себе под нос, тоже забегала по дому.

А в четверг у доктора Болдуина, хотя он не поднимался с постели, неожиданно случился второй сердечный приступ.

С этой минуты Люк понял, что его отец может умереть. Он понял это потому, что два доктора, которые приехали к ним, с мрачным видом о чём-то шептались, а миссис Джексон побежала к себе в комнату – Люк на цыпочках пошёл вслед за ней, – легла на кровать и тихо заплакала. Люк прислушивался, стоя за дверью, и ему было не по себе, потому что он ни разу не видел миссис Джексон, которая считалась суровой, ворчливой, но разумной женщиной, в слезах. Выйдя из комнаты, она вдруг обняла его, и ему стало совсем страшно. Были и другие обстоятельства, наводящие его на мысль о возможной смерти отца, и Люк упрямо твердил про себя: «Они думают, что папа умирает», будто старался привыкнуть к звукам этого страшного слова, в действительности ничего для него не значащего. Он и представить себе не мог, что его отец и вправду может умереть и навсегда его покинуть.

В эти горькие дни Люк больше, чем в чём-либо другом, нуждался в друге, которого никак не могли заменить ему эти женщины. Он снова начал тосковать по Майку, маленькому ирландскому терьеру, который три месяца назад погиб под колёсами молоковоза. Отец предлагал завести новую собаку, но Люк отказался. Никто не заставит его забыть Майка.

Поэтому, пока тётя Элен без конца посылала телеграммы и перешёптывалась с миссис Джексон, он держался в стороне и лишь порой недоумевал:

– Почему мне нельзя поговорить с папой?

– Будь умником, Люк, – только и слышал он в ответ, сердился, и ему становилось немного легче.

До последнего дня лишь врачам разрешалось входить в спальню. Потом с доктором Болдуином позволили поговорить взволнованной и неловкой в новом коричневом платье тёте Элен. А Люк всё ждал в своей комнате. Его пугал крик козодоев, мечущихся среди деревьев и труб на крышах соседних домов, поэтому он вышел в коридор и направился к спальне отца. Он живо представлял себе каждый предмет в комнате: большое кресло у окна, затейливой резьбы кровать красного дерева, которая принадлежала ещё его бабушке, и такой же работы бюро, и когда он, вспомнив об этих вещах, ясно представил их себе, ему сразу стало легче.

Из спальни вышел аккуратный молодой врач, похожий на начинающего бизнесмена в своём солидном двубортном сером костюме.

– Люк, – взяв мальчика за руку, заговорил он таким доверительным тоном, словно они были сверстниками, –

твой отец хочет поговорить с тобой. Он тебя зовёт. Но долго говорить с ним нельзя, Люк. Ясно? Такой большой мальчик, как ты, знает, как себя вести, правда?

– Да, сэр, – ответил Люк.

– Тогда пойдём, – сказал молодой врач и повёл Люка в спальню.

Но как только Люк вошёл в комнату, все знакомые предметы тотчас перестали быть знакомыми. Отец даже не повернул головы. В спальне была тётя Элен с доктором, и Люк, словно во сне, подошёл к кровати, стараясь вежливой улыбкой не только скрыть своё горе, а наоборот

– убедить присутствующих, что он ничего не боится. Рука отца лежала поверх одеяла, и, увидев эту руку, Люк бессмысленным взглядом уставился на неё.

– Здравствуй, папа, – наконец робко дотронулся он до отцовской руки.

– Люк, сын… – отозвался отец. Голубые глаза его были открыты, но, должно быть, ничего не видели. Чуть повернув голову – взгляд его стал на удивление отчётлив и спокоен, – он попытался заговорить: – Люк! – задыхаясь, сказал он. – Люк! – пальцы его ухватились за руку сына.

Губы чуть дрогнули, будто он хотел улыбнуться той улыбкой, которую особенно любил Люк. И как только

Люк увидел эту судорожную улыбку, сразу ему пришли на память все те незначительные поступки, которые они совершали вдвоём, долгие прогулки вместе, вечера, когда отец читал ему перед сном, объяснения того или иного явления, многократно пересказанные легенды, общее мнение о том, что мир полон надежд и тайн, которые нелегко постичь. Эта улыбка свидетельствовала, казалось, по секрету о том, что силы отца ещё не иссякли, и Люк верил ей гораздо больше, нежели волнению, написанному на лице застывшей в ожидании тёти Элен, или напряжённому и всё понимающему взгляду молодого врача, который стоял в ногах кровати. Вся их с отцом жизнь мелькала у него перед глазами, жизнь вдвоём, которую ничто, казалось, не могло нарушить. Он стоял и ждал, улыбаясь чуть боязливой улыбкой.

– Люк, сын, – медленно продолжал отец, – я, может, покину тебя на время. Я исчезну… уеду… Но я буду с тобой, понятно, сынок?

– Да, папа, – прошептал Люк.

– Мне бы хотелось, чтобы ты переехал жить к тёте

Элен и дяде Генри. Он очень хороший человек, Люк, добрый и будет заботиться о тебе. Мальчику полезно пожить в небольшом городке. Поезжай к ним, Люк.

– Хорошо, но только не сейчас, папа, – не согласился

Люк.

– Не сейчас, но очень скоро, сынок.

– Хорошо, скоро.

– И ещё, Люк, – голос доктора стал ещё тише, казалось, он говорит издалека, прилагая ещё больше усилий, –

мне бы хотелось, чтобы ты научился у дяди Генри, как нужно жить. Слушай и запоминай то, что он скажет. Хорошо, сынок?

– Хорошо, папа. Я буду учиться у дяди Генри.

– Чтобы никому не быть в тягость, – прошептал доктор и попытался повернуть голову. Он посмотрел на жену своего брата, и она быстро-быстро закивала головой. –

Генри умеет жить, он всегда умел, правда, Элен?

– Конечно, конечно, – поспешила согласиться она.

После долгого молчания доктор Болдуин прошептал:

– Люк, ты ещё здесь?

– Здесь, папа.

– Я всегда буду рядом с тобой, сынок. Здесь и там…

Недалеко.

Он вздохнул, и дыхание его стало прерывистым. Молодой врач сделал знак тёте Элен увести Люка.

Потом Люк стоял у дверей в гостиную, где тётя и миссис Джексон о чём-то тихо беседовали. Ему не понравилось, что у миссис Джексон как-то странно дёргается лицо, а глаза остекленели от слёз, хотя она старалась не плакать, пока они шептались, и потому у неё был чересчур суровый вид. Ему стало страшно.

Не понимая, что женщинам хотелось по-матерински обнять и утешить его, он смотрел на них с тревогой.

– Иди ко мне, Люк, – прерывающимся голосом позвала его миссис Джексон и, когда он медленно приблизился, не удержавшись, заплакала: – О Люк, милый ты мой мальчик, мальчик ты мой!

– Люк… сын… сыночек… – встав, зашептала вдруг тё-

тя Элен с полными слёз глазами, и, хотя у неё никогда не было сына, да она и не жаждала иметь детей, ей хотелось обнять Люка, потому что он терял отца и оставался один на свете. Это чувство материнской нежности было столь неожиданным для неё, что в горле у неё встал ком, который мешал её говорить.

Больше всего Люк был поражён тем, как тётя судорожно глотнула и как затрясся её подбородок.

– Подойди ко мне, Люк, – позвала она.

– Зачем? – спросил он, настороженно держась поодаль.

– Ладно, Люк, не нужно. Да благословит тебя господь, – мягко сказала миссис Джексон. Она тоже встала и попыталась обнять Люка, но он чуть ли не со злостью оттолкнул её.

– Что с вами? – заволновался он. – Оставьте меня в покое. Он стоял, как стоял часто, опустив руки, его большие голубые глаза смотрели внимательно и твёрдо, на лоб упала прядь волос. У него был такой вид, будто он приготовился драться или бежать наперегонки, а в действительности лишь отчаянно негодуя: неужто они намерены занять в его жизни место, принадлежащее его отцу?

– Мой бедный мальчик! Что с тобой? – недоумевала тётя Элен, которая не могла понять, чем он так рассержен.

– Ничего, – окончательно разозлился он. – Почему вы ведёте себя так, будто что-то случилось? – спросил он. Тё-

тя обняла его и прижала к груди его голову, и он почувствовал запах её пудры. Отшатнувшись, он повторил: – Оставьте меня в покое. Со мной всё в порядке.

Он был рассержен и смущён, и обе женщины только беспомощно глядели друг на друга.

И снова Люку вспомнился Майк. Хорошо бы, сейчас

Майк был с ним! Собака знает, как, не действуя тебе на нервы, разделить твоё замешательство и горе. Она умеет сидеть молча рядом и не напоминать о себе.

Он вышел и сел на крыльцо. По другой стороне темнеющей улицы проходило несколько больших мальчиков.

«Привет!» – машинально поздоровался он. «Привет, Люк!» – ответили они таким тоном, что ему снова стало неспокойно. Мечущийся над домом козодой издал жалобный вопль, который привёл его в ещё большее замешательство. Весь день он был сбит с толку нереальностью всего происходящего. Он понимал, что ему суждено потерять отца, но не мог в это поверить.

Отец умер в четыре часа утра, и когда Люку об этом сказали, он не заплакал. Он так и не мог поверить в смерть отца, и сильнее других в нём было чувство удивления.

2. СТАРАЯ СОБАКА И БЛАГОРАЗУМНЫЙ ДЯДЯ

Сойдя с поезда на станции в Коллингвуде, Люк с тревогой огляделся по сторонам, любопытствуя, в каком месте ему суждено жить. В праздничном сером костюме, с чемоданчиком в руке, он медленно шёл по платформе, глядя на широкую заводь голубого залива, уходящего за горизонт, где дым из трубы парохода превращался в тоненькую струйку, а белые облака, громоздясь друг на друга, принимали вид огромных соборов, высившихся на фоне синего неба. К северу от крохотной станции за рядами домов тянулись холмы с фермами, холмы, которые потом переходили в удивительно синие горы, каких он никогда прежде не видел. Горы эти так заворожили его, что он почти позабыл о своей тревоге. С другой стороны станции доносились грохот молотков и визг сверла, вонзающегося в металл. Это была судостроительная верфь. В небо вздымались огромные стальные бимсы. Обшивался сталью корпус судна, и подвешенные в люльках рабочие били молотками по стальным пластинам. А справа тянулся причал с белым зерновым элеватором, у которого стояло под погрузкой судно.

В те дни население Коллингвуда насчитывало семь тысяч человек, и судостроительным рабочим и докерам приходилось работать сверхурочно, потому что на элеватор за зерном приходили зерновозы с северных озёр, из Чикаго и даже из Кливленда. Город рос вокруг гавани и вдоль берега, а за ним шли холмы и уходящие до самых синих гор фермы.

– Люк! Люк! – услышал он голос тёти Элен. – Я здесь.

И вот она уже бежала по платформе в сером лёгком пальто и аккуратной голубой шляпке, быстро перебирая короткими толстыми ножками. На круглом лице сияла улыбка. Она тепло обняла его. И он поспешил поздороваться с ней, словно извиняясь за то, что у него нет своего дома. Взяв у него чемодан, она, весело болтая, подвела его к машине, и они двинулись от станции на юг по пыльной, засыпанной щебёнкой дороге, которая, извиваясь, тянулась по берегу залива.

– Ах, Люк, – болтала она, ибо была слишком здравомыслящей, чтобы почувствовать охватившее мальчика смущение, – тебе должно понравиться у нас на лесопильне. И твоему дяде Генри, по-моему, тоже повезло, что в нашем доме появился такой смышлёный мальчик, как ты, Люк.

– Я не очень хорошо помню дядю Генри, тётя Элен.

– Разумеется. Ты же давно его не видел. Он тебе понравится, не сомневаюсь, и, как бы ни был занят, всегда найдёт для тебя время.

– Дядя Генри много занят? – учтиво спросил Люк.

– О да, твой дядя из тех людей, что не сидят без дела.

И сам не сидит, и другим не даёт… Куда ты смотришь, Люк?

– На озеро. Это облака или остров? – спросил он, показывая на нависшие над водой тяжёлые белые облака, которые казались такими же на удивление глубокими, как пещеры или горные расселины.

– Остров, – ответила она. – Крисчиэн-айленд, индейская резервация, место легендарное.

– А что такое «легендарное место», тётя Элен?

– Это такое место, где много лет назад произошли трагические события, – ответила она. – Да, пожалуй, такое определение наиболее подходящее.

Много лет назад отряд индейцев отступил на этот остров и оборонял его от более сильного племени, рассказывала она, пока машина ехала мимо стоящих поодаль от дороги домов и коров, щиплющих траву на лугу. Впереди было устье реки, где дорога сворачивала в сторону. Проехав несколько сот ярдов вдоль окаймлённого деревьями берега реки, они очутились перед зданием, в котором уже более столетия размещалась лесопильня. Низ здания был сложен из больших каменных плит, а верх отделан красной вагонкой. Рядом живописно расположилась мельничная запруда с плотиной и заросшим мохом водяным колесом. Позади невысокого строения из красного кирпича лежали сложенные в штабеля доски и большая куча опилок. На другой стороне реки зеленели поросшие густым лесом холмы. А воздух был наполнен пронзительным визгом пил, вгрызающихся в брёвна. Справа, в стороне от лесопильни, возвышался трёхэтажный дом, рамы, наличники и двери которого были заново выкрашены в белый с зелё-

ным цвет, а веранда была вся зелёная.

– Приехали, – сказала тётя Элен.

Он вылез из машины и с минуту постоял, с интересом разглядывая дом и лесопильню, а когда повернулся, чтобы следовать за тётей, к нему не спеша двинулся пёс, что лежал в тени возле дома.

Это был старый колли с рыжей шерстью и одним яркорыжим глазом. Второй глаз у него был слепой. Он чуть прихрамывал на левую заднюю ногу. И уже давно его рыжей шерсти не касалась ни щётка, ни гребёнка.

Колли увидел Люка и остановился, настороженно разглядывая чужого мальчика. Люк повернулся, и они уставились друг на друга.

Собака чуть повела чёрным носом и, словно размышляя, помахала хвостом. Люк с любопытством смотрел, как колли, сделав несколько шагов к нему, потом поднял голову с таким видом, будто узнал его, и снова помахал хвостом.

– Откуда вы явились, мистер? – спросил Люк.

Пёс продолжал махать пушистым хвостом и принюхиваться, потом остановился и снова как-то странно поглядел на Люка, будто узнавая его.

– Здравствуйте, мистер. У вас такой вид, будто вы меня ждали, – сказал Люк. Опустившись на колени, он позвал собаку: – Иди сюда и дай лапу.

Словно что-то с трудом припоминая, колли медленно поднял переднюю лапу и подал её Люку. Люк погладил его по голове, и от этой встречи со старым псом ему стало легче. Он почувствовал себя почти счастливым.

– Подожди меня, я сейчас вернусь, – сказал он и побежал, потому что тётя уже звала его из дверей дома.

Он поднялся за ней в мансарду, где ему была приготовлена чистая светлая комната с новой железной кроватью, новым комодом, новым петельным ковром на полу и с гравюрой, изображающей английский собор, на стене.

Выходящее на залив окно украшали пёстрые ситцевые занавески. Но Люк почти не обратил на всё это внимания.

Это была чужая комната.

– Я уверена, что у тебя будет чистота и порядок, Люк, – весело сказала тётя, начиная разбирать его вещи и аккуратно развешивать их в стенном шкафу. – Всегда вешай свою одежду. Многие из этих вещей тебя вряд ли пригодятся здесь в деревне. Зато прежде всего нужны толстые башмаки.

– Тётя Элен, насчёт этой собаки… – нерешительно начал он.

– Насчёт Дэна? А в чём дело?

– Во-первых, такой доброй морды, как у него, я ещё никогда не видел.

– Да, Дэн – славный пёс, – без энтузиазма отозвалась тётя. – Порой я даже забываю о его существовании, так я к нему привыкла. Он у нас уже очень давно.

– А он породистый?

– Да, хотя сейчас в это трудно поверить.

– А что он делает?

– Ничего. Абсолютно ничего. Он, так сказать, на пенсии… Тебе у нас понравится, Люк. Будешь купаться в реке и ходить в лес. Знаешь, Люк, ещё когда тебя не было на свете, твой отец часто приезжал к нам, и они с дядей Генри ходили на охоту в лес на том берегу реки.

– Правда?

– Да. Я хорошо помню те годы, – вздохнув, сказала она, забыв про штаны, которые держала в руках. – Я тогда только вышла замуж за дядю Генри, который стал делать первые успехи. Я с самого начала знала, что он будет преуспевать. Если ты, Люк, хочешь преуспевать и уметь обращаться с людьми, когда вырастешь, не спускай глаз с дяди Генри.

– Именно так и говорил папа, – подтвердил Люк, чуть нахмурившись.

– Да, твой отец знал, что даёт тебе отличный совет, Люк. И ты будешь учиться у дяди Генри.

– Но, тётя Элен…

– Что, Люк?

– Чему именно я должен учиться у дяди Генри?

– Ну и вопрос ты мне задаёшь! – удивилась она. – Разве мальчику не следует знать, как жить на свете?

Тётя Элен так верила в своего мужа, что ей и в голову не приходило сомневаться в его умении наставить мальчика на путь истинный. Под руководством мужа она жила легко и в удовольствие. Всё всегда было на месте. Рядом с дядей Генри ей никогда не приходилось сидеть и раздумывать, как поступить. Поскольку у неё не было собственных детей, она было подумала, не нарушит ли появление Люка в доме её покой, но дядя Генри убедил её, что

Люк быстро привыкнет к их образу жизни, и она тотчас же с ним согласилась.

– Что это? – спросила она, увидев, что всё ещё держит в руках штаны Люка. – А, да, твои брюки. – И вдруг, потянув носом, заволновалась. – О господи! Палёным пахнет! – воскликнула она. – Перед тем, как ехать на станцию, я поставила в духовку мясо.

В сопровождении Люка она побежала на кухню, открыла духовку, вытащила противень и внимательно потыкала мясо вилкой.

– Дядя Генри терпеть не может, когда мясо пережарено, – объяснила она. – Слава богу, этого не случилось…

Иди погуляй, Люк.

Люк вышел из дома и с удивлением увидел, что собака ждёт у крыльца. Пёс не спал и не сидел. Он ждал.

– Пошли, – сказал Люк, и собака медленно затрусила вслед за ним.

Сначала они постояли возле мельничной запруды, глядя на лес, куда, по словам тёти Элен, отец Люка и дядя

Генри часто ходили на охоту. В лесу с виду было темно и холодно, и Люк, почёсывая голову и хмурясь, не мог понять, почему ему всё-таки хочется поскорее очутиться там. Это желание встревожило его, но через минуту он уже забыл о нём, потому что его интерес привлёк вой вгрызающихся в брёвна пил, похожий на предсмертный стон, какого ему, правда, ещё не доводилось слышать.

Звук этот то рос, то падал и снова рос, и он подошёл поближе к входу в лесопильню. Ему хотелось посмотреть, что там происходит, но самому остаться незамеченным, а потому он решил заглянуть в окошко у входа. Вокруг вся земля была покрыта золотистыми опилками, и когда он бесшумно шагал по опилкам, у него было такое ощущение, будто он идёт по толстому золотистому ковру.

Пока Люк, приподнявшись на носки, старался дотянуться до окошка, собака в ожидании улеглась на опилки футах в десяти от него.

В дверях лесопильни появился пожилой человек в синем комбинезоне. У него были седые волосы ёжиком и густая, неровно подстриженная седая борода. Шёл он неторопливо, шаркая ногами, и нёс доску длиной в четыре, а шириной в два фута. Это был Сэм Картер, который вот уже десять лет, не пропустив ни единого дня, трудился на дядю Генри. Он жил один в наспех сложенном из камня доме в полумиле от лесопильни по направлению к городу, никогда не общался с соседями, ни с кем не водил компании, никогда не был женат, не пил, не тратил денег и жил чрезвычайно экономно. Он был превосходным работником, но смеха его люди ни разу не слышали. Несчастным его нельзя было назвать, но ощущение удовольствия он испытывал только в одном случае: когда выполнял порученное ему дело.

В лице Сэма Картера, покрытом густым загаром и лишённом каких-либо эмоций, было нечто тяжёлое, медлительное и тупое, а глубоко посаженные старческие глаза смотрели на мир злобно и отчуждённо.

Люк, которому в жизни ещё не доводилось встретить такого человека, смотрел на него раскрыв рот и недоумевал, откуда он явился. Когда Сэм Картер остановился на секунду, чтобы переместить тяжесть из одной могучей загорелой руки в другую, а потом повернулся, он не заметил собаки и тяжёлым сапогом наступил ей на хвост. Колли с визгом вскочил на ноги.

Тогда Сэм Картер обернулся, сплюнул и ткнул пса в бок, но сделал это машинально, словно ему было безразлично, попадёт ли он собаке под рёбра или вовсе не коснётся её. Дэн успел увернуться от сапога, который лишь чиркнул ему по боку.

– Эй! – возмущённо крикнул Люк. – Вы что делаете?

– Чего? – не понял Сэм Картер.

– Это собака моего дяди Генри, – заявил Люк.

– Ага, – сказал Сэм Картер.

Он не смутился, не разозлился, не почувствовал себя виноватым и лишь стоял и смотрел на светловолосого мальчика, который не сводил с него горящих гневом голубых глаз. Сэм, по-видимому, попытался, но оказался не в силах осознать, что перед ним кто-то стоит, а потому после секунды раздумья решил, что ничего не слышал и не произошло ничего такого, что вынудило бы его признать факт существования мальчика. Поэтому он повернулся и, держа в руках доску, тяжёлой поступью зашагал по тропинке.

– Кем он себя считает? – прошептал Люк Дэну. – Посмотрим, что скажет дядя Генри, когда узнает, как он с тобой обошёлся.

У него сжимались кулаки и сердце стучало в груди. Но в ту же секунду мелькнула мысль: «Почему он пнул Дэна?

Словно это не имеет значения, словно Дэн не имеет права попасться у него на пути. Работник не пнёт собаку, если знает, что хозяин ею дорожит». И от этой мысли ему стало грустно.

Старый Сэм Картер, шаркая ногами, шёл назад, глядя на Люка, но не видя его и по-прежнему не сознавая, что он существует. Сэм скрылся в дверях лесопильни, но от его беспробудного, ледяного равнодушия Люку стало страшно. Всё случившееся заняло лишь минуту и было, в общем-то, малостью, но Люк понял, что к Дэну на лесопильне относятся с полным безразличием. Даже рабочие знали, что дядю Генри не заботит, что будет с собакой.

– Иди сюда, Дэн, – сказал он, и наклонившись, принялся ласково гладить собаку по голове. – Теперь ты можешь никого не бояться, – продолжал он. – Мы друзья, понятно?

Но в эту минуту пилы замолкли, и над лесопильней, рекой и лесом вдруг воцарилась удивительная тишина, которую вскоре нарушили голоса закончивших работу людей. И вот из дверей лесопильни вышел, широко шагая, сам дядя Генри.

Это был крупный, плотный мужчина, более двухсот тридцати фунтов весом, с бугристым лицом кирпичного цвета. Одет он был в чистую, без единого пятнышка, рубашку с засученными рукавами и тёмно-синим галстуком, на голове у него сидела сдвинутая назад соломенная шляпа, а во рту – незажжённая сигара. Его коричневые от загара руки были усеяны веснушками. На левом запястье красовались дорогие часы. Люк смотрел на него робким, настороженным взглядом, ибо перед ним был человек, от которого, как надеялся его отец, ему предстояло так многому научиться.

– Здравствуй, мой мальчик! – тепло встретил его дядя

Генри. – Почему ты не зашёл ко мне на лесопильню?

– Я решил, что вы заняты, – смутился Люк.

– Конечно, я был занят, – сказал дядя Генри, кладя тяжёлую руку Люку на плечо и сворачивая к дому. – И ты был бы занят рядом со мной. Ладно, не беда. Я видел, ты разглядывал нашу округу. Вот тут мы и живём. – Он говорил низким, сочным и приятным голосом, держался весело и радушно, был открытым в обращении и чувствовал себя совершенно непринуждённо. Но Люку, который привык к неторопливой, потаённой мягкости своего отца и его медленной улыбке, было трудно освоиться с манерами дяди

Генри.

– А не умыться ли нам вместе? – спросил дядя Генри. –

Знаешь, Люк, – продолжал он, – только вчера я разговаривал о тебе с директором школы. Отличной школы. Они тебя ждут. Я сказал, что ты сразу же приступишь к занятиям. Правильно? Зачем делать перерыв, а потом навёрстывать упущенное? Приступай немедля и не задумываясь.

Ясно, сынок?

Он говорил так, будто заранее всё обмыслил, и так оно и было в действительности, ибо дядя Генри принадлежал к тем людям, которые исключительно добросовестно относятся к своим обязанностям. Как только ему стало известно, что придётся взять на себя ответственность за воспитание своего племянника, он очень серьёзно продумал все обстоятельства, которые влечёт за собой этот долг. А поскольку был человеком деловым, то предпочитал действовать по плану. Его покойный брат, доктор, учился в колледже, но дядя Генри, окончивший только среднюю школу, гордился своим самообразованием и тем успехом, которого сумел добиться в жизни. Люку очень повезло, что у его дяди такой опыт. Мальчик должен расти разумным, ловким, трезвомыслящим, расчётливым, инстинктивно чувствовать, что на свете полезное, а что пустое, сентиментальное и ненужное. На прошлой неделе дядя Генри прочёл три книги о психологии ребёнка. В одной из этих книг он обнаружил строки, которые счёл столь целесообразными, что прочёл жене вслух.

– Этот человек по крайней мере проявляет крупицу здравого смысла, – сказал он. – А что это здравый смысл, я не сомневаюсь, ибо его высказывания совпадают с моим собственным опытом.

Но по мере того как дядя Генри шагал вперёд, исполненный уверенности и собственного достоинства, Люк всё больше и больше уходил в себя, робко пытаясь понять, что представляет собой его дядя. Он чувствовал, что дядя

Генри желает ему добра, но не переставал спрашивать себя: как это получается, что человеку, который готов быть добрым и приветливым, безразлична судьба такой замечательной собаки, как Дэн. Может, дядя Генри считает, что собака уже никому не нужна. И если поймёт, что нужна ему, Люку, то сам тоже заинтересуется Дэном. И Люк вдруг почувствовал, что ему начинает нравиться дядя

Генри.

Оживлённо беседуя, они вместе умылись, и дядя Генри спросил у него, пришлась ли ему по душе его новая комната, а когда они вытирали руки, сказал, что поднимется посмотреть, есть ли там всё необходимое. Внимательно осмотрев мансарду и одежду Люка, он пришёл к выводу, что для полного удобства возле окна следует поставить письменный стол, чтобы Люку никто не мешал заниматься.

– Да, письменный стол обязательно, – решил он и, вынув из заднего кармана брюк чёрную записную книжку, аккуратно записал, говоря вслух:

– Один письменный стол в комнату Люка. Поставить у окна завтра. А, книги? Я вижу, ты любишь читать, Люк? –

заметил он, указывая на бюро, где тётя Элен положила две книги, которые Люк привёз с собой. – Что это? – спросил он, взяв в руки повесть о пиратах в южных морях. – Хм, –

осуждающе хмыкнул он. – Про пиратов? Разве ты ещё не вырос из такой чепухи, а, Люк?

А сборник сказок Ханса Кристиана Андерсена всерьёз обеспокоил дядю. Теперь в его улыбке уже не было снисхождения, в ней сквозили только сожаление и участие, словно он не знал, стоит ли вообще разговаривать с Люком на эту тему.

– Хм, сказки! Понятно. Ты любишь сказки, а, Люк?

– Я прочёл эту книгу дважды, дядя Генри, – гордо заявил Люк.

– Понятно. А твой отец не возражал против того, чтобы ты читал сказки?

– Конечно, нет, дядя Генри. Когда я был маленьким, он сам читал мне их вслух.

– По правде говоря, это меня удивляет, – сказал дядя

Генри, присаживаясь на край кровати. – Да, удивляет, –

повторил он с мрачной задумчивостью.

– Почему, дядя Генри?

– Твой отец был образованным человеком, Люк.

– Конечно.

– Скажи мне, Люк, когда ты был маленьким, ты верил в существование Деда Мороза?

– Верил, – улыбнулся Люк, ибо решил, что дядя над ним подшучивает.

– А потом вдруг выяснилось, что Деда Мороза нет? –

развёл руками дядя Генри.

– Просто я вырос из этих вещей.

– Интересно. В самом деле интересно, – продолжал недоумевать вслух дядя Генри.

– Что интересно, дядя Генри?

– Можно ли из этого вырасти? – с грустью спросил дядя Генри, и Люк понял, что дядя не шутит. – Ты честный мальчик, Люк, – продолжал он, и в его низком голосе появились нотки властности и настойчивости. – Мальчик должен быть честным. И мужчина должен быть честным.

Честным и мужественным.

– Честным и мужественным, – повторил Люк.

– Садись, Люк, я постараюсь объяснить тебе свою мысль. Я рад, что ты заговорил об этом важном деле, –

сказал дядя, глядя на книгу, которую держал в руках. –

Садись рядом со мной, Люк.

Сбитый с толку серьёзным тоном дяди и тем, что он не спускал глаз с книги, которая в его руках стала вдруг казаться чем-то дурным и непристойным, Люк с опаской присел рядом.

– Не знаю, уделял ли твой отец внимание таким вещам, – осуждающе заговорил дядя Генри. – Разумеется,

многое зависит от того, каким он хотел тебя видеть в будущем. Мне представляется, что он хотел видеть тебя честным и мужественным…

– А что плохого в этой книге, дядя Генри?

– Сказки! Что плохого в сказках? Что ж, это справедливый вопрос, Люк, – с готовностью подхватил дядя, ибо это был близкий его сердцу предмет, о котором у него, полагал он, было более здравое, нежели у прочих людей, суждение. – То, что я скажу тебе сейчас, Люк, – торжественно продолжал он, – поддерживают самые передовые умы человечества. – И вдруг, откашлявшись, спросил: – Мальчик мой, что, по-твоему, случилось с нашей планетой?

– Не знаю, – продолжая недоумевать, признался Люк. –

До сих пор я вообще считал, что с нашей планетой ничего не случилось.

– Естественно, естественно. Но ведь тебе известно из истории, Люк, что жизнь наша всегда состояла из беспорядков, а люди постоянно делали глупости. Люди лишены здравого смысла, Люк. Они боятся друг друга и страшатся собственного существования. Они боятся жизни, Люк.

Понятно?

– Видите ли…

– Ты, конечно, не понимаешь?

– Вроде нет.

– Я объясню тебе, почему все так сбиты с толку, Люк, объясню сейчас, пока держу в руках эту книгу. Вот в чём беда нашей планеты и большинства её обитателей. Люди любят говорить друг другу неправду. Понятно?

– Я никогда не говорю неправды, – настороженно сказал Люк. Он не понимал, что его ждёт, но чувствовал, что дядя выступает против него самого и что ему предстоит лишиться чего-то важного.

– Люк, – начал дядя Генри, подкрепляя свои доводы энергичными взмахами большого кулака правой руки, –

корень всех бед лежит здесь, в этой книге сказок… Что такое сказки? Ложь. Уже много тысячелетий люди рассказывают друг другу небылицы. Разве это не страшно, Люк?

И хуже того, запомни, они любят лгать своим детям. Знаешь, Люк, в эту минуту у тебя в голове, наверное, полно всяких небылиц.

– Наверное, – так же осторожно и недоверчиво согласился Люк. – Только… Каких небылиц, дядя Генри?

– Отличный вопрос, мой мальчик! Видишь ли, вместо того чтобы объяснить детям непонятное, люди придумывают глупые сентиментальные легенды и мифы. Например, Люк, тебе когда-нибудь говорили о том, что на Луне есть жизнь?

– Знаете… – Люк смущённо кивнул, чувствуя себя пристыженным. – Мне часто казалось, что я вижу на Луне людей. Только я знаю, что на Луне нет жизни, дядя Генри.

– А гром объясняли тем, что бог, рассердившись, стучит в щит, верно? А радуга означает, что непременно случится что-нибудь хорошее? Как же, скажи мне на милость, ты собираешься жить на свете, если веришь во все эти сказки? Ты понимаешь, какая тебе грозит опасность, Люк?

– Какая опасность, дядя Генри? – спросил Люк, потрясённый серьёзностью дяди Генри.

– Всю свою жизнь ты собираешься жить сказками. Помоему, ты и сейчас живёшь чуть-чуть в сказках. И жизнь твоя может сложиться несчастливо, если ты всегда будешь тешить себя ложью, придуманной суеверными и невежественными людьми. Нет, Люк, пора тебе взглянуть на светлый и ясный мир. Обратись к правде. Только к правде, Люк. Понятно?

– Понятно, – мрачно отозвался Люк.

Они торжественно кивнули друг другу, и Люк попытался было осознать тот факт, что миллионы людей в течение многих тысячелетий сбивали друг друга с толку разными небылицами, ложью, суевериями, причиняли друг другу всевозможные беды – и всё это потому, что боялись взглянуть на светлый и ясный мир дяди Генри. Он попытался осознать чудовищность этой трагедии, но не сумел, ибо не верил в неё.

– Не беспокойся, Люк, – улыбаясь, утешил его дядя

Генри, поднимаясь с кровати, но не выпуская из рук книгу, которую Люку больше не суждено было увидеть, – мы позаботимся о тебе и научим тебя деловому подходу к жизни.

– Спасибо, дядя Генри.

– Когда я учился в школе, – спускаясь по лестнице, говорил дядя Генри, – я читал биографии. Одни только биографии. Почитай про людей вроде Форда или Эдисона.

Они прожили отличную жизнь на пользу обществу. У нас в городе есть библиотека. Я тебя запишу.

Идя вниз по лестнице вслед за дядей, Люк не спускал глаз с книги под мышкой у дяди Генри. И не потому, что ему было жаль книгу – он прочёл её уже дважды, – а потому что, чувствовал он, его лишили чего-то такого, что не поддавалось определению, но зато служило пищей его воображению.

3. ВЗАИМОПОНИМАНИЕ

За ужином Люк чувствовал себя чужим. Тётя Элен тараторила без умолку, а дядя Генри рассуждал с такой безапелляционностью, что Люк не решался вставить и слово.

Кроме того, он не понимал, о чём они беседуют, хотя отлично знал каждое произнесённое ими слово. Он старался скрыть свою робость и охватившее его ощущение тоски.

Когда дядя Генри вышел на веранду выкурить сигару, Люк попросил у тёти разрешения впустить собаку к себе в комнату.

Там он сразу почувствовал себя легко, потому что с собакой у него уже установилось полное взаимопонимание, а вскоре стало казаться, что он уже привыкает и к своей новой комнате. Он посидел на стуле возле стены, полежал на кровати, посмотрел на себя в зеркало, медленно прошёлся по комнате, а потом позвал Дэна посидеть на кровати рядом с ним.

– Не так уж плохо, а, Дэн? – спросил он, и пёс согласился с ним тремя ударами хвоста о постель. – По-моему, мы с тобой друзья, – добавил Люк, и какое-то удивительно умное выражение сверкнуло в янтарном глазу собаки.

Пёс чуть наклонил голову и правой лапой тронул Люка за руку. Есть люди, считал Люк, которые умеют говорить с животными и понимать их. Интересно, а может, и он из таких людей?

– Дэн, – сказал он, прижимаясь головой к голове собаки, – ты знал, что я приеду, и ждал меня, правда? Скажи, Дэн, это очень важно.

Положив голову на переднюю лапу и, пока тот повторял «Скажи, скажи, я пойму», пёс поднял голову и радостно тявкнул. В эту минуту вялый и сонный колли вдруг превратился в сообразительную, бодрую и энергичную собаку.

– Я понял, понял, – обрадовался Люк и прижался головой к тёплому пушистому боку собаки. – Мы всегда будем понимать друг друга, правда? – прошептал он.

Над озером зажглись звёзды. Под тёмным небом засверкала вода. Вечерний ветерок заиграл в занавесках.

Сидя в ногах кровати, откуда было видно и озеро, и как восходит луна, Люк снова почувствовал себя одиноким и подумал про отца. Может ли он оттуда, где он сейчас, видеть, что его сын смотрит в окно? Отец сказал: «Я буду с тобой, Люк». Теперь, конечно, его отец стал духом. Но, быть может, он как дух наделён такой силой, какой не обладал на земле? Есть рассказы про людей, которые видели духов и разговаривали с ними. И если это правда, то кто может более настойчиво искать встречи с земным существом, чем его отец с ним? Только это должно, наверное, произойти в определённое время, в определённом месте, в прохладе и безмолвии, как бывало в старину, когда происходили тайные встречи.

В лесах вокруг лесопильни, на озере и на острове когда-то жили и умирали индейцы, а доктор Болдуин часто рассказывал Люку, что индейцы верили в духов, верили, что в лесах и на реках были места, где духи выходили к тем, кто их искал. Он думал и думал об этих легендах, словно что-то замышляя, провёл целый час в мечтах, а потом прохладный воздух и ночной ветерок навеяли на него сон. Он медленно разделся. Пёс, не спуская с него глаз,

поднялся и боязливо положил лапу на кровать. И, видя, что Люк не протестует, прыгнул на кровать и пролежал там всю ночь.

4. ЭТИ ГОРЫ ПО-НАСТОЯЩЕМУ СИНИЕ

Утром дядя Генри позвал Люка пойти с ним на лесопильню. Когда они уходили, спавший на веранде пёс поднял голову, встал и, не спуская взгляда с Люка, неуверенно сделал несколько шагов в ожидании приглашения следовать за ними.

Люк видел, что Дэн идёт за ним, и, когда они подошли к лесопильне, вспомнил, что, судя по обращению Сэма

Картера с собакой, ей там не место. Во избежание неприятностей он обернулся и сказал:

– Иди-ка лучше домой, Дэн. Увидимся потом.

– Неужто Дэн всё время шёл за нами? – удивился дядя

Генри. – Странно. Он не ходит сюда уже много лет. Знает, что на лесопильне ему делать нечего.

– Он, наверное, пошёл за мной, дядя Генри.

– Уходи, Дэн. Да побыстрее! – прикрикнул дядя Генри. – Иди! Отправляйся домой и ложись спать.

Пёс, всё ещё надеясь, не спускал с Люка зрячего глаза, но в конце концов повернулся и затрусил к дому, хотя один раз остановился и снова посмотрел в их сторону.

– Хорошая собака Дэн, – поспешил заметить Люк.

– Да. Наш старик начисто лишён дурных инстинктов, –

согласился дядя Генри. – Но у всякой собаки свой век, и

Дэн жизнь уже прожил. Видишь ли, Люк, – начал он, пользуясь возможностью показать Люку, что и за пустым замечанием кроется разумная мысль, – Дэн когда-то был отличным охотником, но те времена прошли. Я и сам больше не хожу на охоту. Потом он был отличным сторожем, но теперь, мне думается, он и пожар-то проспит. По правде говоря, Люк, поскольку ты обратил моё внимание…

– Я не обращал вашего внимания, дядя Генри.

– Что? Ага. Я хочу сказать, что раз Дэн не годится даже в сторожа и совсем ослеп, то сейчас, наверное, самое время с ним расстаться.

– Но может, Дэн годится ещё для чего-нибудь?

– Пока он охраняет дом. Да, видно, вскорости мне придётся заняться Дэном, – пожав плечами, заключил дядя

Генри.

От его тона и слов Люку стало страшно, но он попытался убедить себя, что дядя Генри говорил не всерьёз и

Дэн его мало заботит. А когда увидит, каким жизнерадостным и бодрым пёс становится с ним, Люком, снова его полюбит.

На лесопильне стоял густой и сладкий запах свежей древесины, похожий на душистый аромат лесных глубин.

Входили рабочие, уважительно здороваясь: «Доброе утро, мистер Болдуин!», а дядя Генри бодро отвечал: «Доброе утро, Джо!», или «Доброе утро, Стивен!», или «Доброе утро, Уилли!» Даже Сэм Картер сказал тихо: «Доброе утро, мистер Болдуин!», на что дядя Генри живо откликнулся: «Здравствуй, Сэм!» Приветствие Сэма Картера, казалось, донеслось откуда-то из его утробы, словно он принудил себя быть вежливым. Но во взгляде его было написано искреннее уважение.

Дяде Генри нравилось, когда рабочие здороваются с ним по утрам весело, и им это было известно. А если у человека была мрачная физиономия, дядя Генри страшно возмущался, и при этом его толстый затылок багровел. Он был очень огорчён, тотчас решал, что такому работнику не по душе труд на лесопильне, а значит, и толку от него мало, и спешил его уволить. Хмурым людям не было место на лесопильне у дяди Генри.

Прежде всего Люк усвоил, что те, кто работает на дядю Генри, испытывают к нему необыкновенное уважение и считают его человеком выдающимся, которому дано принимать все решения, ибо, что бы ни случилось на лесопильне, он всегда оставался твёрд и непоколебим.

Включились пилы, и на лесопильне поднялся такой вой, какого Люк никогда не слышал.

– Походи, Люк, посмотри. Разгляди всё как следует, –

посоветовал дядя Генри. – А объясню я тебе в другой раз. – И, ласково шлёпнув Люка по спине, он вошёл к себе в контору.

Люк ходил по лесопильне и чувствовал, что ему там нравится: в помещении было так свежо, чисто и интересно. Пила, вгрызаясь в огромное бревно, распиливала его на куски, и Люк смотрел и смотрел, не в силах отвести глаз. А вдруг он сам очутился бы на бревне, которое приближалось к вращающейся пиле! Он с трудом оторвался от пилы и принялся следить за медленно движущейся лентой конвейера, на которой ехали разные куски дерева. Человек в синем комбинезоне снимал эти куски с ленты и сортировал их, определяя по фибре и запаху, какое это дерево. А на другой ленте, движущейся со скоростью эскалатора, ехали к пилам тяжёлые брёвна.

Люк пробыл на лесопильне до обеда, а после обеда они с дядей Генри отправились в город купить вещи, необходимые для школы. Стоял ясный солнечный день, были видны синие горы, что вздымались позади города, и дорога, казалось, вела прямо к этим горам, таким же синим, как залив, а то и синее, ибо залив был покрыт белыми барашками, которые нагнал северный ветер. Барашки эти бежали наискосок от дороги и сверкали в лучах солнца.

Они пересекли железную дорогу, маленький мост через ручей, и вот справа появилась станция, а за ней судоверфь и гавань. Проехав мимо красивого кирпичного дома с широким зелёным газоном, принадлежавшего Дж. С.

Хайботому, самому состоятельному в городе человеку, который занимался торговлей продовольственными товарами, они миновали католическую церковь и помчались по широкой, чистой, вымощенной кирпичом главной улице. И тут Люк начал потихоньку разбираться в своём дяде.

Дядя Генри не был скупым, хотя и щедрым его тоже нельзя было назвать. Просто он знал цену вещам и понимал, что скупость в конечном счёте себя не оправдывает. Когда они вошли в магазин мужской одежды Элвина Слейтера, хозяину было известно, что дядя Генри не из тех людей, что стараются покупать по дешёвке. Дядя Генри попросил башмаки для Люка.

– Покажите нам что-нибудь солидное, Элвин, – сказал он. – Кожу, а не бумагу. Мальчику захочется побегать по округе, а мне неловко, чтобы его видели в стоптанных башмаках.

Мистер Слейтер примерил Люку башмак, заставив его походить взад и вперёд, а дядя Генри не переставал говорить:

– Это лучшее, что у вас есть, Элвин? Нам нужны самые прочные башмаки. Если они быстро разорвутся, я принесу вам их обратно.

Элвин Слейтер, в очках и со сверкающей лысиной, выглядел очень озабоченным.

– Я советую взять эту пару, мистер Болдуин, – с важностью убеждал он. – Я понимаю, что вам нужно, и за эти башмаки ручаюсь. Что вам ещё угодно посмотреть для мальчика?

– Нам нужны брюки, тоже из самых прочных, два свитера и куртка. – Обратившись к Люку, он постарался объяснить: – Никогда не покупай дешёвых вещей, Люк. Не выбрасывай деньги на ветер. Надо научиться распознавать настоящую цену вещам. Не важно, как тебе глянется на первый раз. Никогда не суди по внешнему виду, мой мальчик.

– Я понял, дядя Генри, – многозначительно сказал

Люк.

– Всегда помни, что в конечном счёте ты получаешь то, за что заплатил. Такова жизнь. За ценную вещь приходится платить. Ты это скоро поймёшь.

– Правильно, дядя Генри.

– Мальчик примерит брюки, мистер Болдуин?

– Они будут хороши и на будущий год?

– Я это и имел в виду, мистер Болдуин.

– Пойди в примерочную, Люк, надень брюки и можешь, пожалуй, остаться в них, а?

Коричневые вельветовые брюки были ему несколько велики, но это становилось незаметно, если затянуть их ремнём выше талии. Дядя Генри согласился, что они солидного качества.

Идя по залитой солнцем улице, а потом в тени, нога в ногу с дядей, который нёс их покупки, Люк испытывал чувство гордости: он понял, что когда дядя Генри входит в магазин, продавец раскладывает перед ним лучший товар.

– И ещё одно, – чуть улыбнувшись, сказал дядя Генри. – Пойдём со мной, мой мальчик.

Они прошли мимо бакалейной лавки, похоронного бюро Джозефсона, новенького, с иголочки продовольственного магазина Дж. С. Хайботома, лавки тканей какойто старой дамы по имени Мэри Коулинг и на удивление большого кафе-мороженого прямо к магазину, торгующему велосипедами, где дядя Генри, улыбнувшись, сказал:

– Входи, Люк.

Маленький лысый хозяин в очках радостно бросился пожимать дяде Генри руку. Было неловко за него: казалось, будто ему не терпится, чтобы дядя Генри его похвалил. В лавке было много подержанных велосипедов и несколько новых, но дешёвых.

– Нам нужен велосипед для мальчика, мистер Скидмор, – сказал дядя Генри. Только прочный, такой, чтобы служил долго. С гарантией. Люк будет кататься на велосипеде каждый день. Лом нам не нужен. Я не люблю выбрасывать деньги на ветер, мистер Скидмор.

Он, не торгуясь, купил дорогой шоссейный велосипед и заплатил за него не чеком, а наличными из бумажника.

Это был красивый бумажник, сшитый из оленьей шкуры.

Туда он положил бумажку с гарантией, потому велел Люку вывести велосипед на улицу и опробовать его. И пока дядя Генри и хозяин лавки стояли в дверях, щурясь от лучей позднего солнца, Люк в новых коричневых брюках из толстого вельвета разъезжал по мостовой, испытывая гордость от сознания того, что является владельцем велосипеда. Но в тот момент, когда он осторожно крутил педали и радостно улыбался, ему пришла в голову мысль, что дядя Генри вовсе не пытается показать щедрость. И велосипед и одежда – всё это были вещи, необходимые ему. Необходимую вещь можно приобрести. А использованную выбросить.

Дядя Генри расплатился с хозяином магазина велосипедов и неторопливо шёл по улице, поглядывая на Люка.

На углу он спросил:

– Хочешь поехать домой на велосипеде, чтобы привыкнуть к нему?

– Конечно, – обрадовался Люк, останавливаясь. – Спасибо, дядя Генри.

– Надеюсь, ты сам будешь ухаживать за велосипедом, а, Люк?

– Я объеду на нём весь город, – пылко заверил его

Люк. – А когда-нибудь, – продолжал он, указывая на дорогу, которая шла через город в сторону синих гор, – доберусь до этих синих гор.

– Почему именно туда, Люк?

– Мне нравится смотреть на них, дядя Генри. Приятно знать, что они существуют.

– Вот как! – озадаченно отозвался дядя Генри. – А почему тебе приятно, что они существуют?

– Мне нравятся синие горы. А эти горы по-настоящему синие, – с удовольствием объяснил Люк. – Хорошо бы посмотреть на них вблизи, правда, дядя Генри? – спросил он.

– Да, но только когда ты доберёшься до них, ты увидишь, что они не синие, – усмехнувшись, заметил дядя

Генри.

– Но отсюда-то они синие?

– Отсюда да. Но в действительности они не синие, и ты это знаешь, мой мальчик.

– Я не знаю, что они не синие, дядя Генри.

– Это ведь иллюзия, Люк. Оптический обман.

– Вам они не нравятся из-за того, что они такие синие, дядя Генри?

– Они не синие, Люк. Это просто световой эффект, результат солнечных лучей, тени и расстояния. Там такие же пахотные земли, рощи и долины, как и здесь. – Он снова усмехнулся: – Люк, как бы ты назвал человека, который всю свою жизнь верит, что эти горы на самом деле синего цвета? Ты бы назвал его идиотом?

– Нет.

– Почему нет?

– Потому что… Посмотрите на них, дядя Генри.

– Не хочу я смотреть, – рассердился дядя Генри. – Я

ведь только что тебе объяснил.

– Но разве они не синие?

– На самом деле, Люк, на самом деле… – терпеливо заговорил дядя Генри, но, пожав плечами, взглянул на Люка с подозрением: – Ты упрямый мальчик, Люк. Ладно. Поехали домой. – И пошёл к своей машине.

Люк ехал на велосипеде за машиной и, представляя,

будто он спорит с дядей, продолжал настойчиво повторять: «Если бы художник рисовал эти горы, разве он не сделал бы их синими? А не нарисуй он их синими, это была бы ложь. Потому что они синие-пресиние. Так о чём же говорить?»

5. ЗАВЕТНЫЙ ЛЕС

В школу Люк отправился не один: за велосипедом трусил Дэн, и Люк, усмехаясь про себя, позволил ему пробежать с четверть мили по дороге. А самое замечательное было в том, что Люку не понадобилось ни звать Дэна, ни оглядываться. Он только медленно крутил педалями, радостно улыбаясь при мысли, что Дэн бежит позади.

Разумеется, он не разрешил собаке следовать за ним всю дорогу до школы. Когда они добрались до большого вяза, он слез с велосипеда.

– Ну, Дэн, старина, – сказал он, – здесь я тебя покидаю.

Не беспокойся, около четырёх я вернусь. Жди меня. А теперь либо сиди здесь, либо иди домой. До свиданья, Дэн.

Никто и представить себе не мог, как он привязался к этой старой собаке. Ему нравилось, как Дэн ложится, со всего размаха хлопаясь наземь, будто опрокинутый стул.

Нравилось, как он потягивается, сначала опираясь на передние лапы, а потом, перенося всю тяжесть тела назад, как неторопливо поднимается. И как он подходит, когда его зовут: наклонив голову, помахивая хвостом и дрожа всем телом, словно в лихорадке.

Проехав футов сто, он оглянулся: Дэн стоял посреди дороги.

А вот в школе оказалось невесело. Он был чужим, из города, новичком. На переменках он стоял один, стараясь держаться отчуждённо и независимо, не проявлять своей застенчивости и делать вид, что всем доволен и что его ни капельки не трогает всё происходящее, а в действительности напряжённо ожидая, что, быть может, кто-нибудь проявит к нему дружеский интерес. Но ребята говорили: «Посмотрите-ка на этого воображалу, сразу видно, что он из города», потому что Люк, считая, что хорошо разбирается в людях и знает, как с ними обращаться, полагал, что если будет держаться отчуждённо и независимо, то все вокруг непременно захотят с ним подружиться.

В половине четвёртого, когда занятия кончились и все, выбежав из школы, разбились на компании, он выбежал тоже, но компании уже не нашлось. Он в одиночестве стоял на ступеньках крыльца, и Элмер Хайботом, который был на два дюйма повыше его, повернувшись к нему, сказал:

– Мотай отсюда! Чего застрял?

Но, заметив, что Люк, угрюмо сжав кулаки, приготовился к драке, громко расхохотался и оставил его в покое.

А Люк направился к своему велосипеду, вдруг испытывая желание поскорее вернуться на лесопильню.

По дороге он снова думал о тех днях, когда его отец приезжал на охоту в лес по другую сторону реки. Интересно, думал он, перебирая ногами, а видит ли отец его сейчас?

Он приближался к тому месту у дороги, где утром оставил Дэна, и, когда выехал из-за поворота, увидел, что собака лежит в тени вяза. «Привет, Дэн!» – обрадовался он. Потянувшись и отряхнувшись, Дэн побежал к дороге навстречу ему.

Два раза в этот день пёс прибегал к большому вязу. В

полдень он спал на веранде, как вдруг вскочил и, не доверяя инстинкту, побежал по дороге. Возле вяза он посидел, подождал, неуверенно оглядываясь по сторонам и боясь, что разучился определять время. Потом вернулся домой и снова лёг спать. Через два часа он вскинул голову, словно что-то почуяв, и снова побежал по дороге к вязу.

– Послушай, Дэн, а я ведь был уверен, что ты спишь.

Откуда ты узнал, что это я еду? – спросил Люк.

Но пёс только радостно бегал вокруг велосипеда. Он, казалось, понял, что Люк приятно удивлён.

С тех пор каждое утро Дэн провожал его до вяза, а в три уже сидел там, ожидая его возвращения.

Дома же, сказав тёте, что он уже вернулся из школы, Люк пошёл к реке и долго стоял на берегу, глядя на лес.

Повернулся, чтобы уйти, снова посмотрел на лес и, хмурясь, не понимал, почему не в силах оторвать взгляда.

У берега была привязана старая лодка дяди Генри.

Люк подошёл к лодке и позвал:

– Влезай, Дэн.

Он не умел как следует грести и то чересчур глубоко погружал вёсла в воду, то скользил ими лишь по поверхности. Оставалось только надеяться, что дядя Генри его не видит. Если бы дядя Генри смотрел, он наверняка заметил бы, как плохо Люк справляется с вёслами. Мог бы даже заставить его вылезти и преподать ему урок гребли. Поэтому он старался не смотреть в сторону лесопильни; взгляд его был обращён к лесу.

Он надеялся, что где-нибудь в лесу, в какой-нибудь прохладной чаще, куда проникал лишь луч солнца, или в укромном месте на берегу реки, где царит тишина, он встретится с отцом. Ему всё ещё не по силам было осознать факт, что отца уже нет в живых. Каждое утро ему казалось, что отец вот-вот войдёт к нему в комнату.

Опустив вёсла в воду, он обхватил руками голову собаки и торжественно спросил:

– Знаешь, о чём я думаю, Дэн? Я думаю о том, что ты, возможно, знаешь больше меня, а видишь и слышишь гораздо лучше меня. Понятно, о чём я говорю? Если ты способен слышать то, чего не слышу я, значит, ты и видишь то, чего я не вижу. Верно, Дэн?

Лизнув руки Люка, пёс выразил полное согласие со всеми его рассуждениями.

Они переплыли реку и, вытащив лодку на берег, пошли вверх по течению. Люк, казалось, искал тропу в глубь леса, надеясь, что если существует такая тропа, то его отец тоже мог отыскать её и пойти по ней. Но вместо тропы они очутились в чащобе, которая становилась всё более непроходимой и дикой. При виде цепочки больших остроконечных камней Люк почувствовал, что места эти безлюдны, а его вторжение нежелательно. Но пока он стоял в раздумье, нетерпеливый пёс метнулся в кусты, и Люк ринулся вслед за ним.

Опавшие ветви преграждали путь, земля была мягкой от гниющих корней, перепутанные лозы плюща свисали с деревьев, как клешни осьминога, а хвоя и листва сплелись так тесно, что сквозь них не проникал и луч солнца. «Вперёд, Дэн!» – храбро позвал он собаку, но ветка, хрустнувшая под ногами, напугала его до смерти, и он стал оглядываться и озираться по сторонам в надежде что-то увидеть или услышать.

Ему казалось, будто он проник в мир теней, в мир духов, которые таились в каждом камне, в каждом дереве.

Одни были добрыми, другие – злыми, готовыми его сокрушить. Когда кустарник или колючие лозы цеплялись за его штаны, он изо всех сил бил по ним палкой, будто в самом деле верил, что злые духи, приняв вид плюща, могут обвиться вокруг него и потащить назад. Он махал палкой, а собака сердито лаяла.

А тропы всё не было. Низко пролетела большая коричневая птица с крыльями, как почудилось ему, размахом в десять футов. Он присел в испуге, но выяснилось, что это была всего лишь куропатка. А потом он понял, что заблудился, но знал, что, пока Дэн с ним, дорогу домой они найдут.

Они вышли к странному на вид пруду, заросшему серыми водорослями, в котором плавали серые мёртвые деревья и который был окружён серым и мёртвым подлеском, – выгоревшее дотла место с обугленными пнями и сгнившими от старости стволами поваленных деревьев.

Под ногами Люка стволы превращались в коричневую пыль. Он смотрел на заросший мохом пруд и заболоченную землю вокруг него, от которой тянуло дурным запахом гнили, как вдруг услышал у своих ног какой-то шелест: из-под одного ствола к другому скользнула толстая коричневая змея четырёхфутовой длины.

– Дэн! – испуганно вскрикнул он.

Пёс, весь ощетинившись, прыгнул к нему, на голове и на воротнике шерсть у него встала дыбом, а единственный зрячий глаз был устремлён прямо в глаза змеи, которая не уползала, а, чуть извиваясь, смотрела на них со зловещим спокойствием. Дэн захлёбывался лаем, но змею не трогал.

– Берегись, Дэн, берегись! – прошептал Люк.

Ему хотелось бежать, но он видел жёлтые пятна и чёрные точки на голове змеи и знал, что ни повернуться спиной к этому стражу чащобы, ни тем более бежать от него нельзя. Отступив на шаг – колени у него дрожали, – он поднял большой плоский камень и швырнул его змее в голову. Камень попал на фут пониже головы, змея скрутилась, потом раскрутилась и исчезла под поваленным деревом.

– Ну и напугался же я, Дэн! – признался Люк, а вот

Дэн ничуть не выглядел испуганным. – Ты не знаешь, чем могла оказаться эта змея, – продолжал Люк. – Она ведь выползла, как злой дух, правда, Дэн?

Обойдя заболоченное место, они направились к откосу, где деревьев было меньше, а сквозь хвою и листву проникал солнечный свет.

И вдруг вся земля затряслась, а поскольку он верил, что блуждает в мире духов, то снова напугался, и сердце его молотом застучало в груди. Он посмотрел вверх и увидел, что ветви и листья деревьев окутаны дымом, который тёмной тучей налетел откуда-то издалека. Но дым рассеялся, луч солнца упал ему на лицо, и он услышал гудок паровоза, который вёл поезд по рельсам, проложенным по горному кряжу, что шёл через лес.

– Оказывается, это всего лишь поезд, – облегчённо вздохнув, объяснил он Дэну.

Он по-прежнему с надеждой оглядывался вокруг в поисках какой-нибудь знакомой приметы, тени или шёпота, которые могли бы принести хоть малейшее утешение, а со стороны казалось, будто по лесу, кого-то поджидая, разгуливает любознательный мальчик. Они очутились у неглубокого оврага, где росли величественные дубы и сосны, верхушки которых были прорезаны лучами солнца, и где воздух был напоён сладостью и прохладой. Это место было подобно тихому и мирному крову, который они вдруг обрели после тяжёлого перехода по зловещим болотам.

На прогалине покоился огромный круглый валун из кварца и гнейса в восемь футов высотой и с плоской вершиной. А вокруг него из травы высовывались камни поменьше. Валун лежал среди деревьев, как огромный, приплюснутый сверху мяч. Люк обошёл его, поглядывая и прикидывая, можно ли залезть на вершину. На поросших мохом крутых боках валуна были ямки и выступы, и Люк решил лезть.

Когда он долез до середины, Дэн начал лаять, поэтому он позвал: «Ко мне, Дэн!» Пёс подпрыгнул, но сполз вниз.

Тогда Люк схватил его передние лапы, и Дэн, извиваясь, как червяк, и прилипнув телом к поверхности валуна, взобрался на вершину, где они уселись вместе с Люком.

Обхватив колени руками и любуясь залитыми солнцем верхушками деревьев, Люк вдруг понял, как он одинок с тех пор, что приехал на лесопильню. «Где я?» – подумал он и, оглянувшись, спросил: – Что же я здесь делаю?

Но ничто не нарушило его одиночества; вокруг царила тишина. Как он ни прислушивался, сколько ни ждал – ни звука.

И вдруг Дэн, который отдыхал, положив голову на лапы и высунув розовый язык, чтобы легче дышалось, медленно поднялся, шерсть у него на спине встала дыбом, уши насторожились. Он медленно повёл головой из стороны в сторону и даже негромко зарычал, словно кому-то угрожая.

– В чём дело, Дэн? – заволновался Люк.

Но Дэн уже успокоился, никому не угрожал и даже наоборот: морда у него стала приветливой и пытливой. Внезапно он трижды гавкнул.

– Дэн! В чём дело, Дэн? – просил его объяснить встревоженный Люк. – На кого ты лаешь, Дэн? Я ничего не вижу…

Но теперь ему стало страшно от присутствия чего-то загадочного, не видимого ему, но ощущаемого Дэном.

Стиснув кулаки и подняв голову, он медленно озирался по сторонам полными боязни глазами. Кожа на затылке у него зашевелилась от страха: ему казалось, будто за ним следят. Но, бросив взгляд на собаку, он заметил, что она спокойна, и успокоился сам. Тишина перестала быть страшной. Дэн повернул голову и посмотрел на Люка своим зрячим глазом, словно спрашивая: «Всё в порядке? Я

не боюсь, если ты не боишься».

Люку хотелось верить, что отец недалеко и видит его, и он почувствовал благоговейный трепет перед собакой, которая, казалось, обладала необыкновенной способностью видеть и чувствовать присутствие чего-то невидимого. Этим невидимым в мыслях Люка был только его отец, и он, испытывая радость, тем не менее был потрясён. Обняв собаку, он прошептал:

– О Дэн, если бы я мог видеть и чувствовать, как ты!

В благодарность за эту похвалу собака лизнула ему руку. Они долго сидели молча, довольные друг другом. Люк думал об отце и мысленно старался объяснить ему, какой непривычной показалась ему жизнь на лесопильне.

Они сидели там до тех пор, пока Дэн не поднялся и не попытался слезть вниз с камня, всем своим видом показывая, что им там больше делать нечего.

Прежде чем пуститься в обратный путь, Люк постоял, глядя на валун.

– Мы вернёмся сюда, Дэн. Мы часто будем сюда приходить, – прошептал он.

Теперь у них была общая тайна: секретная жизнь, о которой на лесопильне никто никогда не узнает.

Идя вниз по течению реки, они добрались до лодки, и когда уже плыли по реке и стали видны залитые солнцем лесопильня и дом, он понял, что никогда не расскажет дяде Генри о том, что произошло в лесу, ибо то, что случилось, принадлежало миру чудес, который дядя Генри презирает, и той секретной жизни, что он будет делить только с Дэном.

6. ДЯДЮ ГЕНРИ НЕ ОБМАНУТЬ

Тёте Элен Люк казался практичным мальчиком, потому что помогал ей, вставил в окна сетки, починив две из них, и всегда помнил, как она не любит, когда в доме мухи. Она предложила платить ему по пять центов за каждые десять убитых мух, и однажды он провёл весь вечер с мухобойкой в руках, хотя и понимал, что на уничтожении мух не разбогатеешь, когда на улице ещё прохладно.

Он был в кухне, сосредоточив всё своё внимание на одной упрямой мухе, которая никак не желала слететь с потолка, чувствуя, что там она находится в безопасности, как вдруг услышал, что тётя разговаривает с кем-то у входа в дом. Когда голос незнакомца стих, а тётя Элен вернулась в кухню, Люк вышел на веранду.

Возле машины стоял человек лет шестидесяти пяти в чистом синем комбинезоне. У него было обветренное лицо в морщинах, торчащие в стороны усы и твёрдый взгляд умных серых глаз. Когда Люк подошёл поближе, ему почудилось, что морщины на лице у человека образовались от многолетней улыбки. Звали его Элекс Кемп, а жил он в кирпичном доме чуть дальше по дороге от лесопильни. Он держал коров и развозил по соседям молоко.

Спавший на веранде колли встал и подошёл к Люку, который наклонился, чтобы погладить его по голове.

– Ты, значит, тот мальчик, про которого я слышал, –

сказал мистер Кемп. – Быстро подружился с Дэном, а?

Поди сюда, Дэн.

Медленно махая хвостом и дрожа всем телом, старый пёс спустился по ступенькам к старому мистеру Кемпу, который потрепал его по загривку так, будто они давно знали друг друга. Видя, что Дэн любит старика, Люк тоже подошёл к нему, и мистер Кемп сел на подножку своей машины.

Некоторые люди, старые или пожилые, умеют быстро налаживать отношения с подростками тем, что, не подчёркивая разницы в годах, но и не впадая в фамильярный тон,

дают событиям возможность развиваться легко и естественно.

– Тепло нынче, а, сынок? – сказал мистер Кемп, промокая платком выступивший на лбу пот. – Хорошая у тебя собака. Мы с Дэном старые друзья. Я помню Дэна ещё щенком. Он был самым красивым псом в округе… Послушай, сынок, а почему бы тебе не взять гребёнку и не расчесать его как следует?

– А что от этого толку? – настороженно спросил Люк.

– Приведи его в порядок, и его никто не узнает.

– Дэн и так красивый, – быстро сказал Люк, но, приглядевшись к псу, заметил, что шерсть у него на воротнике спуталась, не блестела так, как обычно у колли, и в ней было много выпавших волос. И Люка вдруг осенило:

– А может, если Дэна вычесать, он будет выглядеть моложе, а, мистер Кемп?

– Ты видел когда-нибудь даму, выходящую из парикмахерской?

– Нет.

– Она в эту минуту и чувствует себя моложе, Люк.

– Да, пожалуй это имеет значение, правда, мистер

Кемп? Раз для дамы, то и для собаки тоже.

– Попробуй-ка расчесать Дэна, увидишь, как ему это понравится.

– Обязательно, мистер Кемп.

– А кроме того, почему бы вам с Дэном не помочь мне как-нибудь вечером загнать коров?

– С удовольствием, мистер Кемп.

– Значит, договорились, сынок, – сказал мистер Кемп, влезая в свою машину. Он помахал рукой, а взгляд его был добрым и лучился симпатией и удовольствием.

С минуту Люк постоял, глядя вслед машине, словно старик чем-то озадачил его, а потом повернулся и побежал в кухню, где тётя Элен пекла пироги. Пухлое лицо её порозовело и лоснилось от жира. Люк попросил у неё старый гребешок и щётку. Она снисходительно покудахтала, когда он объяснил, зачем ему нужна щётка, но, поскольку была не прочь побаловать мальчика, как только вытащила пироги из духовки, разыскала щётку и гребешок.

Посвистев Дэну, он нашёл позади дома прохладное место в тени от штабеля дров, сел и принялся расчёсывать собаку.

Он представлял себе, как удивится дядя Генри, когда увидит, каким молодым и полным сил выглядит Дэн, и мечтал услышать: «И как это я мог думать, что Дэн уже стар и ни на что не пригоден? Он выглядит ничуть не хуже, чем в былые годы». Шерсть лезла пучками. Он чесал, и порой ему приходилось дёргать там, где волосы спутались, и разбирать пальцами колтуны. Но как бы сильно он ни дёргал, Дэн терпел. Ибо пёс, когда Люк расчёсывал его, вспоминал ту ласку и заботу, которой не знал уже много лет. Он чувствовал, что его снова любят. Каждый взмах гребешка приносил Дэну надежду на восстановление его былого достоинства.

Целых полтора часа Люк вычёсывал шерсть собаки, и выпавших волос набралось столько, что из них можно было набить целую подушку. Закончив расчёсывать, Люк взял в руки щётку. Ему понравилось действовать щёткой.

С каждым взмахом шкура Дэна блестела всё больше, и вскоре на груди у него появился и белый нагрудник, который является признаком чистокровных колли.

– Извини, Дэн, – сказал Люк, – пока ещё не очень хорошо получилось, но вид у тебя стал совсем другой. Теперь всем понятно, что ты породистая собака. Ну-ка, встань и пройдись. Иди, Дэн.

Колли, наклонив голову, напряжённо вытянул передние лапы, потом перенёс всю тяжесть тела назад, как делал всегда, когда тянулся, встал и, сделав небольшой круг, остановился, выжидающе поглядывая своим зрячим глазом и с надеждой помахивая хвостом.

Ему вдруг захотелось попрыгать и поиграть. Он увернулся от Люка и побежал по двору, водя носом чуть ли не по земле, словно вынюхивая крысу, пока не нашёл палочку длиной с фут. Схватив её в зубы, колли вернулся к Люку и положил палочку у его ног. Он покивал головой, приглашая Люка поиграть с ним, и даже попятился назад, словно предоставляя Люку возможность схватить палочку.

Они схватили её одновременно. Люк тянул за один конец, а Дэн, рыча и пугая, – за другой, причём намеренно чутьчуть уступал Люку. По правде говоря, отнять палочку у пса было совсем не трудно, ибо хватка его по причине слабости зубов уже не была сильной и энергичной. Поэтому Люк побаловал его немного: он позволил Дэну вырвать у него палочку. И радостно смеялся, глядя, как Дэн с важным видом пробежался по двору, победоносно помахивая палочкой.

Удлинилась тень от стены дома. Стихли пилы. Послышались голоса людей. По дороге прошли два работника с лесопильни, держа в руках посуду из-под обеда. С

крыльца донеслись тяжёлые шаги дяди Генри.

– Можно вас на минутку, дядя Генри? – позвал его

Люк.

Из-за дома энергичным, деловым шагом вышел дядя

Генри, промокая загорелый лоб большим белоснежным платком. Он улыбнулся, увидев Люка со щёткой в руках и кучу собачьей шерсти.

– Как вам теперь нравится Дэн, дядя Генри? – нетерпеливо спросил Люк.

– Ты, я вижу, был занят, а, Люк? Что же ты намерен делать с этой шерстью? Набить ею матрас? – спросил он.

– Посмотрите, какой у Дэна бодрый вид. Как у молодой собаки… почти, правда, дядя Генри? – подсказывал ему Люк. – Теперь он так и будет выглядеть. И он себя чувствует молодым, дядя Генри.

– Да, теперь, когда он вычесан, у него меньше шансов подхватить экзему, – согласился дядя Генри. – Но один глаз у него по-прежнему не видит, и он волочит заднюю ногу.

Сложив руки на груди, дядя Генри стоял над Люком и

Дэном и с усмешкой их разглядывал. Он решил воспользоваться случаем, что было вполне естественно для него, и прочитать небольшую мораль, которая могла оказаться весьма полезной для мальчика.

– Да, – начал он, посмеиваясь, – человек невнимательный, который судит о людях и собаках только по их наружности, может обмануться тем лоском, который ты навёл, Люк, и который рассчитан на внешний эффект. Человек и его работа при беглом взгляде могут иметь вполне пристойный вид, но если посмотреть внимательно – если знаешь, на что смотреть, разумеется, – то картина может оказаться весьма непривлекательной. Вот, например, Дэн, если не принимать во внимание, как ты его расчесал…

Поди сюда, Дэн. Загляни ему в пасть, Люк. Посмотри на его зубы. Посмотри на его глаза. Понятно, о чём я говорю?

Сразу видно, что Дэн – уже отжившая свой век, старая собака. Твоим лоском никого не обманешь. Всегда старайся видеть вещи такими, какие они есть, мой мальчик. Даже наедине с самим собой смотри в лицо фактам, если хочешь преуспеть в жизни.

Он говорил с улыбкой, но вполне серьёзным тоном и, широко расставив ноги, стоял над ними в ожидании вопросов. Люк потрясённо молчал. И Дэн не махал хвостом.

Дядя Генри мог кого угодно привести в отчаяние.

– Пойдём умываться, Люк, – весело позвал он. – И сядем ужинать.

– Его не переубедишь, Дэн, – прошептал Люк, – нет.

Но если он не видит, как ты выглядишь, значит, это у него глаз не видит, а не у тебя.

7. ПО-ДРУГОМУ УМНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Они сели за стол. Окна, забранные сетками, были распахнуты настежь, и с озера тянуло прохладой. В это время года, в конце мая, с заходом солнца становилось свежо, но дядя Генри утверждал, что в доме душно. Жаловаться на сквозняк было бесполезно. Тётя Элен была убеждена, что от сквозняка и холода простудиться нельзя. Простуду вызывают только микробы. Подобная убеждённость обескураживала Люка, который не мог с ней смириться. Как непохоже здесь на его родной дом! Ножи, вилки и ложки лежали на столе вовсе не так, как их клала миссис Джексон. На стол ставили целые миски с едой. И пахло в доме по-другому: чем-то свежим, чистым, но это был чужой запах, иначе он перестал бы его замечать.

– О чём ты задумался, мой мальчик? – вдруг спросил дядя Генри.

– И правда, о чём, Люк? – подхватила тётя Элен.

– Да так, ни о чём.

– Но ты витал где-то в облаках.

– Я думал про мистера Кемпа. Странный он человек, правда?

– А что в нём странного, Люк?

– Не знаю. Просто странный, другой какой-то.

– Может, он и странный, Люк, – сказал дядя Генри, –

но это не мешает ему быть большим хитрецом. Я в некотором отношении очень уважаю мистера Кемпа. Запомни, Люк, я отнюдь не во всём с ним согласен, но он добрый сосед и образованный человек. Я очень уважаю мистера

Кемпа.

– Он не такой фермер, как другие в округе?

– Нет, он такой же фермер и держит коров. Послушай, Люк, объясни мне, почему он кажется тебе странным. –

Обратившись к жене, он добавил: – Ребёнок часто способен заглянуть человеку в самую душу. Меня интересует, что Люк видит в мистере Кемпе. Может, наш мальчик в самом деле отличается проницательностью.

– Да нет, я ни о чём серьёзном не думаю, дядя Генри, –

запротестовал Люк.

– Знаю, знаю. Так каким же тебе показался мистер

Кемп? Что особенного ты в нём приметил?

– Ну, во-первых, по-моему, он человек неторопливый.

Я заметил, что он никуда не спешит.

– Верно. Продолжай, Люк.

– У него такой вид, будто он бездельник и потому его ничего не волнует. Он когда-нибудь волнуется, дядя Генри?

– Пожалуй, если как следует подумать, нет, Люк.

– Но я не хочу сказать, что он бездельник, дядя Генри.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду. Нет, бездельником его не назовёшь.

– У него такой вид, будто он… будто он улыбается про себя.

– Философ, – подсказала тётя Элен.

– Правда, тётя Элен? А что такое «философ»?

– Мистер Кемп – славный старичок, Люк. По-моему, вот это и есть философ: славный старик.

– Не перебивай Люка, Элен.

– А я ему не мешаю, Генри.

– Мне он понравился. Понравился, и всё, – упрямо повторил Люк, потому что дядя Генри с одобрением кивал головой. Люк не мог поверить, что такой деловой человек, как дядя Генри, будет всерьёз слушать его мнение о других людях. – Мне кажется, – вдруг решился он, – что мистер Кемп уже давно присматривается к людям и вещам, а потому знает, чту в жизни ценно, а что нет.

– Нет-нет, Люк, – энергично запротестовал дядя Генри, – вот тут ты не прав. Тут я с тобой не согласен. Хотя, должен признать, мальчик, что ты, можно сказать, раскусил мистера Кемпа. Ты умеешь смотреть, Люк. А значит, будешь человеком здравомыслящим, что и требуется. В

нашей жизни успеха можно добиться только тогда, когда умеешь судить о людях по их заслугам. – И он с одобрением похлопал Люка по плечу. – Отлично, мой мальчик. –

Откашлявшись, как председатель собрания перед тем, как подытожить и прояснить всё сказанное, он продолжал: –

Мистер Кемп и вправду давно присматривается к людям и вещам, Люк, но только в одном месте, под одним небом, на одном озере – в своей собственной усадьбе, да уже в течение пятидесяти лет. Мистер Кемп получил университетское образование. А когда его отец умер и оставил ему кое-какие деньги, знаешь, что он сделал? Он вернулся в свой родной дом, чтобы сидеть там, стариться вместе со своей землёй и никуда не спешить. Приходится только сожалеть, Люк, когда интеллигентный, образованный человек, вроде мистера Кемпа, не пытается принести пользу людям. Никакого желания действовать. И ты ошибаешься, полагая, что он знает, что ценно, а что нет. По-моему, он этого не знает. Совершенно не знает. У него в голове всё перепутано. Он для меня загадка. Трудно объяснить, почему. Захоти он заняться полезным трудом, он бы на всё смотрел по-другому, и тогда я мог бы его понять.

– Но, Генри, согласись, что у его коров лучшее в округе молоко, – заметила тётя Элен.

– Да, да, но эти коровы у него вместо развлечения.

– Он приглашал нас с Дэном помочь ему загнать коров, – сказал Люк. – Можно?

– Конечно, Люк.

– Тогда мы пойдём сегодня, – решил Люк.

Позже, шагая вместе с Дэном по дороге, Люк раздумывал над тем, почему ему так хочется помочь мистеру

Кемпу. Он ещё не был в состоянии уяснить, что истинная причина кроется в желании быть рядом с человеком, который разделяет его любовь к Дэну, и объяснял это интересом к тому, чего не делал никогда в жизни.

Было около половины восьмого вечера, и похожее на огромный красный шар солнце плыло над вершинами деревьев, клонясь к западу. А в конце дороги, далеко за городом вставали синие горы, которые вдруг превратились в тёмно-синие с лиловым оттенком. Дорога была засыпана щебёнкой, в которой попадались острые камушки, а потому Дэн, боясь за лапы, осторожно шагал по заросшей травой обочине. Когда они подошли к дому мистера Кемпа, высокому трёхэтажному с небольшой верандой строению из кирпича, Люк остановился в нерешительности. Если бы мистер Кемп сидел на веранде с газетой в руках, всё было бы проще, но его там не было.

– Может, не будем входить, а, Дэн? – спросил Люк, когда Дэн выжидающе посмотрел на него. – Может, просто погуляем сами?

Но Дэн, который уже не спеша шёл по дорожке с таким видом, будто много раз здесь бывал, только обернулся, словно зовя его за собой. «Будь у меня наготове несколько ни к чему не обязывающих, небрежных фраз, –

подумал Люк, – мне было бы нетрудно оправдать перед мистером Кемпом своё появление. Я мог бы, например, сказать: «Дэн завернул к вам, мистер Кемп, вот я и решил тоже зайти». А если бы мистер Кемп оказался занят, я мог бы сказать: «Пошли, Дэн, не будем мешать другим».

Напустив на себя безразличный вид, Люк медленно вышагивал по дорожке, поддевая ногой мелкие камни и палочки, а сам с опаской прислушивался. Он завернул за дом, где стояли коровники, вовсе не похожие на обычный ветхий хлев, а выкрашенные белой краской и сверкающие чистотой. Работник в голубой рубашке, который вилами ворошил сено перед одним из коровников, поднял голову, и Люк только решил, что пора уходить, как из дома в брезентовой куртке и соломенной шляпе вышел сам мистер

Кемп.

– Здравствуй, Люк! – крикнул он, приветливо помахав рукой. – А я-то думал: когда это ты появишься? – Он щёлкнул пальцами, и Дэн подбежал к нему.

– Мы гуляли, и Дэн завернул сюда, – принялся объяснять Люк. – Вот я и решил зайти, мистер Кемп.

– Плохой же ты был бы сосед, Люк, если бы не зашёл!

Смотри, как ты потрудился над Дэном! Он сразу похудел фунтов на десять, и шерсть у него прямо блестит!

– И выглядит он моложе. Правда, мистер Кемп?

– Гораздо моложе.

– А вот дядя Генри думает иначе.

– Он, наверно, не посмотрел на Дэна как следует.

– Нет, посмотрел.

– Но не так, как смотрят на собаку, когда видят её впервые.

– Правильно. А это имеет значение, мистер Кемп?

– Конечно, Люк, и очень большое. Пойдём, пора загонять коров.

– Что мы должны делать, мистер Кемп? – с готовностью спросил Люк.

– Сейчас объясню тебе, – охотно ответил мистер Кемп.

Они миновали конюшню и направились к открытому пастбищу, которое тянулось позади дома. – Я захожу в тыл самой дальней на лугу корове, говорю ей: «А ну домой!» –

и бросаю ей под ноги камушек. И она, пошатываясь, как пьяный матрос, бредёт домой, а за ней начинают двигаться и все остальные коровы. Их двенадцать. Но энергичный парнишка, вроде тебя, с помощью умной собаки сумеет справиться с ними не хуже ковбоя на лошади. Ясно?

Повернув налево, они срезали опушку принадлежащей

Кемпу рощи и вышли на уходящий в поднимающийся с земли туман луг, где паслись толстые белые с коричневым коровы джерсейской породы.

– Вот что я скажу тебе, – заявил мистер Кемп, когда они дошли до гладкого плоского камня. – Я человек ленивый. Я лучше посижу здесь, покурю трубку и посмотрю, как вы с Дэном справитесь с работой. А вдруг из тебя получится знаменитый ковбой? Откуда мне знать? Не бойся пошуметь и, если захочешь, можешь покататься верхом.

Давай-ка посмотрим, как ты осилишь это дело, сынок.

С довольной улыбкой на лице он опустился на камень и полез в карман за трубкой. И Люку стало радостно оттого, что мистеру Кемпу по душе его присутствие и хочется посмотреть, как он будет загонять коров. В эту минуту их взгляды встретились, и у Люка появилось странное чувство, будто мистеру Кемпу известно всё, что ему, Люку, хочется совершить, что эти поступки будут правильными и хорошими, ибо совершались уже не раз, и что, глядя на них, мистер Кемп, по-видимому, радуется тому, что живёт на свете. Разумеется, Люк не мыслил об этом в таких выражениях. Просто он вдруг ощутил, что всё, буквально всё: вечер, коровы на лугу, заходящее солнце, он сам вместе с собакой – всё это так и должно быть. И сказал, широко улыбаясь:

– По-моему, я сумею пригнать их сюда, мистер Кемп.

– Тогда за дело, сынок. Как только они минуют этот камень, считай, они уже дома. Джо, мой работник, сам загонит их в коровник.

– Пошли, Дэн! – позвал Люк, и они побежали по лугу.

Не успели они сделать и пятидесяти шагов, как Люка охватило странное волнение, возбудившее его воображение и превратившее окружающий мир в сцену из прочитанных книг. Поднимающийся с сочных лугов туман вставал тонкими струйками дыма от бивачных костров или стелился по земле и кружился в водовороте, оседая после артиллерийского огня. Коровы же приняли вид огромного стада, которое предстояло быстро собрать и провести через ущелье под прямым огнём похитителей скота, собравшихся у бивачного костра. С рыси Люк перешёл на галоп.

И Дэн поскакал вслед за ним.

– Мы справимся с ними, Дэн! – тихо пообещал он. –

Даю тебе слово. Конечно, нас всего двое…

Он обращался к Дэну как к командиру, решив раз и навсегда, что в их играх и его мечтах Дэн будет главным, ибо он старше и наделён от природы мудростью инстинкта. Когда они были уже на другом конце пастбища позади последней из ленивых белых с коричневым коров, Люк не снизошёл до того, чтобы поднять камень или прутик и швырнуть его в толстую корову, лениво щипавшую траву, а, словно осадив коня, с которым только он мог справиться, вдруг круто повернул назад, и Дэн тоже повернул назад.

– Слушаюсь, Дэн! – крикнул он. – Вперёд, в горы! В

горы! Мы обязательно догоним их! – и бросился на коров.

Дэн с громким лаем кинулся под ноги удивлённой корове, которая, вскинув голову, попятилась и, шлёпая хвостом по собственным бокам, тяжёлой поступью двинулась прочь от мальчика и собаки.

Забыв о хромой ноге, колли метался среди коров вместе с Люком, бросаясь им под ноги и бесстрашно залезая под брюхо. На каждый вопль Люка он отзывался заливистым и громким лаем. Но туман густел, туман, похожий на дымовую завесу невидимого орудийного огня, наползал. И

пока Дэн, делая круги и лая, собирал стадо в кучу, Люк остался лицом к лицу с похитителями скота. Задыхаясь, он упал на колени, и лошадь, обученная до совершенства, тоже опустилась на землю рядом с ним. Он прицелился: услышал грохот пушки; почувствовал резкую боль в плече, ожог. Да, он ранен, плечо вдруг заныло. Он опустил бессильно повисшую левую руку. Но оставить позицию, когда Дэн на него рассчитывает, когда Дэн, мчась во весь опор и стреляя в воздух, уже обратил стадо из трёх коров в бегство, он не имел права. «Старина Дэн способен сам выполнить задание, если его не подстрелят, – прошептал

Люк своей лошади. – Вставай, поднимайся». Он вскочил в седло и, припав к луке, поскакал вслед за Дэном.

– Дэн, Дэн! – крикнул он, и Дэн подбежал к нему, пыхтя, отдуваясь и сильно хромая. – Извини, Дэн, я покинул тебя в беде. Но меня ранили в плечо. О, Дэн, тебе попали в ногу…

Зрячий глаз Дэна танцевал, сияя от удовольствия. Одна из коров замычала: «Му-у-у!» – и в ответ с другой стороны луга послышалось долгое «му-у-у».

– Они пришли в движение, Дэн, как ты и предполагал.

Вскоре мы будем вне опасности. Я постараюсь продержаться до конца. Всё стадо вот-вот тронется. И горе тем похитителям скота, которые попытаются его задержать.

Их затопчут, превратят в ровное место. Не бойся за меня, Дэн. Я спокоен.

Они снова помчались по лугу, и Люк, внимательно приглядевшись, заметил, что Дэн, сильно припадая на заднюю ногу, перестал бросаться из стороны в сторону и лаять. Но и устав, он не отказался продолжать игру. Его зрячий глаз говорил, что он готов продолжать. Поэтому

Люк тоже принялся сильно хромать.

– Ой, ой, – заохал он, – меня тоже ранили в ногу, Дэн.

Боюсь, я буду тебе помехой.

Он так непритворно застонал, что Дэн, обернувшись, одарил его таким же умным и внимательным взглядом, каким смотрел на него Люк. Он подпрыгнул, упёрся лапами в грудь Люка, а языком попытался лизнуть его.

– Я выдержу, Дэн, если выдержишь ты, – заверил его

Люк. И они кинулись вслед за коровами.

Двенадцать коров, напуганные криками, беготнёй и лаем, сбились наконец в кучу и медленно двинулись к опушке леса, откуда дорога вела прямо к коровнику. Но теперь они уже больше не боялись, а потому шли не спеша, мычали и выставляли рога на лай Дэна. И все равно это было настоящее стадо: они махали хвостами, удивлённо поводили глазами и время от времени фыркали. От них пахло хлевом, и Люку казалось, будто он, худой и усталый, сидит в седле, занятый беседой со своим командиром

Дэном, ибо стадо уже перешло за аванпост, где ждёт мистер Кемп.

– Ну, Люк, – сказал мистер Кемп, – представление было просто первоклассное.

– Правда? – смутился Люк, ибо в своих мыслях он был ещё далеко от мистера Кемпа. Но теперь, приблизившись к нему, а потом вдруг очутившись совсем рядом, он только застенчиво улыбнулся. – Где Дэн? – встревожился он. –

Дэн, иди сюда! Мы опять у мистера Кемпа. – Он как будто извинялся перед Дэном за то, что возвращал его в реальную действительность, на пастбище, к мистеру Кемпу и лесопильне, и тот снова становился старой собакой; но

Дэн ничуть не возражал против тишины, он тяжело плюхнулся у ног Люка. – Мы всё правильно сделали, мистер

Кемп? – спросил Люк.

– Лучше и не придумаешь, Люк.

– Спасибо.

– Вы действовали с энергией и умением, а главное, с превосходным воображением.

– Дэн чуть хромает, мистер Кемп, но я надеюсь, что хуже ему не станет. Нога поправится, правда? Как, повашему, он не такой уж старый, а, мистер Кемп?

– Несколько лет он ещё вполне прослужит.

– Если бы он был вашей собакой, вы бы не спешили расстаться с ним, правда, мистер Кемп?

– Я? Нет, конечно, если бы любил его, Люк. Человек всегда старается сохранить то, что ему дорого, верно? Но собака часто испытывает к своему хозяину гораздо большую привязанность, чем он к ней, вот в чём беда… Иди сюда, Люк, садись, отдохни.

Люк сел, и мистер Кемп несколько высокопарно провозгласил:

– Давайте посидим и поведаем друг другу печальные истории про гибель королей. Это из «Ричарда Второго», сынок, есть такая пьеса. Мы же поговорим про смерть собак. И начал рассказывать про собаку, которая жила у него, когда он был ещё мальчиком, и росла вместе с ним. Он говорил медленно, чуть растягивая слова. Стало немного прохладнее, ночной ветерок, что появлялся с заходом солнца, зашевелил листья деревьев. Люк сидел рядом со стариком, обратив к нему лицо и полные внимания глаза.

– И вот эта собака, маленький бостонский бульдог, стала совсем старой, – рассказывал мистер Кемп. – Ей было, наверное, лет двенадцать. Идём мы один раз по дороге, она бежит впереди, как вдруг остановилась и упала. С ней случился сердечный приступ. Но вот что самое удивительное, сынок. Собака поняла, что умирает. И из последних сил старалась повернуться ко мне мордой и посмотреть на меня, посмотреть мне в глаза. Умирая посреди дороги, она хотела в последний раз проявить свою любовь ко мне.

– Эта собака, должно быть, очень любила вас, мистер

Кемп.

– Конечно. И я её очень любил.

Наступило долгое молчание. А потом Люк вдруг сказал:

– Мой отец тоже умер от сердечного приступа, мистер

Кемп.

– Правда? Извини, сынок, я не знал.

– Ничего, мистер Кемп. Но то, что вы сейчас рассказали про собаку… Это очень интересно, – с серьёзным видом заявил Люк.

– Конечно, Люк. В некоторых отношениях, например развитием инстинкта, собака намного превосходит человека. И не только инстинктом. Говорят, что собаки – существа неразумные, да? Откуда это известно, я не понимаю. Просто никто этого не знает. Что касается любви, верности и преданности, то у собаки эти чувства часто развиты гораздо сильнее, нежели у хозяина.

Они встали и медленно пошли по дорожке. Синими струйками вился дымок из трубки мистера Кемпа, и они беседовали, как два взрослых человека, размышляя над непостижимой загадочностью человеческого поведения.

– Возьмём, к примеру, одного моего знакомого по фамилии Браун, у которого был дом вон там, возле озера.

Твой дядя Генри тоже знал его. Этот человек жил вдвоём со своей собакой, колли, к которой примешалось немного крови от лайки, и были они неразлучны. Их можно было видеть только вместе, и человек этот утверждал, что, пока собака при нём, он никогда не чувствует себя одиноким.

Казалось, случись что-нибудь с собакой, Браун умрёт от горя. Годы шли, и мы говорили: «Бедный Браун! Что с ним будет, когда не станет собаки?» И вот пришёл печальный день, собака умерла, и я, случайно оказавшись рядом, сам видел, как Браун тащил её в лес, чтобы там закопать. И что же дальше? Через два дня у Брауна была новая собака. Вот и вся история. Я спросил его, не тоскует ли он по своей старой собаке, но он ответил, что новая ничуть не хуже и будет ему таким же верным товарищем. А

мы-то сокрушались, что он будет убит горем! Тебе понятно, о чём я говорю, Люк?

– Да, – задумчиво ответил Люк. – Этот человек был, что называется, практичным. Верно?

– Да, он был практичным.

– Дядя Генри – тоже практичный человек.

– Вот как? – удивился мистер Кемп, пряча улыбку.

– Да, он самый практичный из всех, кого я знаю…

В коровнике Джо развёл коров по стойлам и теперь сидел на табуретке возле одной из коров и, подставив под её разбухшее вымя ведро, доил её. В ведро бежала струйка тёплого молока. Покрашенные белой краской стойла сверкали чистотой, в коровнике пахло парным молоком, коровами и навозом, а со двора доносился аромат деревьев и утонувшего в сумерках луга. Люк внимательно смотрел, как Джо умело доит корову, но перед глазами у него был дядя Генри, который с безразличным лицом тащил по берегу собаку, как тащил её знакомый мистера Кемпа Браун.

– Знаете, мистер Кемп, – осторожно начал Люк, – наш

Дэн – необыкновенная собака.

– Вот как?

– Да, Дэн всё понимает, – медленно сказал Люк. Ему хотелось рассказать, что произошло в лесу, хотелось сказать: «Дэн знал, что я думаю, не может ли быть рядом мой отец, и, я уверен, почувствовал его присутствие», хотелось услышать от мистера Кемпа, что он с ним согласен, но он боялся, что вызовет лишь смех. – Я хочу сказать, что собаки слышат звуки, недоступные нам, правда? – убеждённо продолжал он. – Я читал, что есть такие высокие звуки, которые люди не слышат, а собаки слышат. Значит, они могут и видеть такое, чего мы не видим, правда, мистер

Кемп?

– Видеть и слышать? – повторил, словно про себя, мистер Кемп. – Тебе не страшно, сынок?

– А что страшного можно увидеть и услышать?

– Ангелов и неземные существа, – шутливо ответил мистер Кемп. – Так что же и где увидел наш необыкновенный Дэн?

– Когда мы были в лесу… – начал Люк, но, увидев улыбку мистера Кемпа, ему расхотелось рассказывать и снова стало одиноко. Лучше бы уйти вместе с Дэном. – Я

не говорил, что Дэн видел ангелов, – обиделся он. – Я

просто задал вопрос.

Но улыбка уже исчезла с лица старика, и, серьёзно кивая головой, он с участием посмотрел на мальчика, ибо знал, что тот только что потерял отца, одинок и обладает богатым воображением.

– Говори, Люк, – сказал он. Его тронула какая-то нотка в настороженном тоне мальчика. – Мир странно устроен, Люк, и в нём много такого, чего не в силах уловить людское зрение, – ободряюще добавил он. – Быть может, глаз собаки видит то, что ускользает от человека. Животные наделены способностями, о которых мы редко вспоминаем. Например, каким образом собака отыскивает дорогу домой? Откуда знает, в какую сторону идти? Почему чувствует приближение стихийного бедствия? Всё это удивительные вещи, Люк. Инстинкт тоже понятие малоизученное. Ты должен думать сам, Люк, и полагаться на собственный опыт.

– Я понимаю, о чём вы говорите, – отозвался Люк. Он чувствовал, что готов без конца слушать этого человека, который умел заинтересовать мальчика и заставить его поверить в собственные силы.

– До многого человек должен докопаться сам, – продолжал мистер Кемп. – Тебе ещё предстоит убедиться в этом, сынок. Есть люди, которые не смотрят ни направо, ни налево, и видят только то, что у них под носом. В жизни для них не существует загадок. Они ни в чём не сомневаются. Но, может, лучше всегда чуть-чуть сомневаться? –

Мистер Кемп говорил и ласково гладил Дэна по голове.

Его рука с набухшими венами коснулась руки Люка, который держал Дэна за ухо, и старик и мальчик улыбнулись. – Поэтому, – заключил мистер Кемп, – порой трудно найти объяснение тому или иному явлению. Смотри собственными глазами и мысли самостоятельно.

– Я так и собираюсь делать, – от всей души пообещал

Люк.

Только когда стало темнеть, он попрощался с мистером Кемпом и вышел из коровника.

Он шёл по дороге вместе с Дэном и смотрел, как поднимается над заливом луна. Оба они устали и шли очень медленно. Люк еле передвигал ноги, а пёс, прихрамывая, брёл на шаг позади. Чудесно они провели время. А сейчас приятно было послушать чириканье летающих низко над землёй ночных птиц и стрекотанье цикад возле заросшего травой прохладного ручейка. Впереди была река. С неё доносился тихий плеск воды у плотины, и вот они очутились в тени безмолвной сейчас лесопильни, а за ней показались и окна дома, в которых горел свет. Свет этот был приветливым, и вся округа стала какой-то своей, потому что теперь у них с Дэном была общая секретная жизнь.

8. КАК СТАТЬ ПРАКТИЧНЫМ

Люк ходил за дядей Генри по лесопильне не только потому, что ему нравился свежий душистый запах струганого дерева, огромные кучи опилок и вой пилы, но и потому, что на него произвёл впечатление твёрдый лаконичный тон, каким дядя Генри разговаривал с рабочими.

Иногда дядя Генри останавливался рядом с Люком возле конвейера и тоже смотрел, как рабочие снимают с медленно движущейся ленты бруски дерева.

– Они смотрят на дерево и определяют, куда что класть, – заметил он. – А ты мог бы отличить одну породу от другой, Люк?

– Прежде всего я бы обратил внимание на цвет.

– Правильно, – кивнул дядя Генри. – Ты наблюдателен, но не забудь, что существует и фибра. У каждой породы своя фибра, и знаешь, что ещё, Люк? Каждая порода пахнет по-своему. Как духи. Ну-ка возьми несколько брусков, Люк.

– Я заметил, что тут всегда приятно пахнет, – быстро отозвался Люк.

– Понюхай эту пихту, Люк, – сказал дядя Генри, протягивая ему брусок. – Какой чудесный запах! И у ели тоже, и у сосны. По-моему, нет на свете лучше и свежее духа, чем этот, правда?

Люк никогда бы не поверил, что такой серьёзный и деловой человек, как дядя Генри, найдёт минуту закрыть глаза и, глубоко вдохнув, наслаждаться ароматом древесины, не думая при этом, что напрасно теряет время. Но,

может, он способен на это только потому, что должен уметь отличать один запах от другого? Знать густой свежий запах каждой породы в отдельности – его обязанность, от этого он становится более компетентным в своём деле, которое, по-видимому, его очень интересует, иначе он занялся бы чем-нибудь другим. И всё равно, когда дядя

Генри закрыл глаза и вдохнул, он стал чуточку ближе Люку. Наконец-то у них обнаружилось нечто общее.

Люк проводил много времени на лесопильне, где ему очень нравилось. Теперь он почти не чувствовал себя одиноким. Если ему надоедало на лесопильне, он тихим свистом подзывал к себе Дэна, и они уходили в лес на прогалину с большим валуном, где сидели и отдыхали. Он думал об отце, потом играл с Дэном и через час возвращался на лесопильню, никому не объясняя, куда исчезал, и снова испытывая желание научиться чему-нибудь новому у дяди

Генри.

Дядя Генри с удовольствием останавливался и объяснял, какая древесина хорошего качества, какая имеет дефект, а какую вообще следует выбросить.

– Посмотри на фибру, Люк. Смотри внимательно, – завершая изложение своих доводов, говорил дядя Генри, брал в руки дощечку и ломал её надвое. – Слабая фибра, ясно? Сразу видно, спорить не приходится. Нужно уметь отличать полезное от бесполезного и научиться не обманываться за счёт внешнего вида. Это не так просто, Люк.

И единственный способ не оставаться в дураках – это располагать фактами. Изучай факты, ясно? Если факты при тебе, значит, ты знаешь, в чём польза и в чём пользы нет, и тогда никто никогда тебя не обманет. Ясно?

– Ясно, – ответил Люк, но понял по-настоящему он только то, что, вычёсывая Дэна, наводя на него блеск и принуждая прыгать и скакать, зря надеялся заставить дядю Генри поверить, что пёс ещё молод, и лишь натолкнул его на мысль приглядеться к собаке и вспомнить, что от

Дэна теперь нет такой пользы, как прежде. У дяди Генри были факты против Дэна. Только, казалось Люку, не все факты. Он не знал того, что знал Люк. Но эти факты он вынужден скрывать от дяди, потому что их слишком трудно объяснить. В них не поверишь, пока не убедишься сам. Иначе они похожи на те дощечки, что дядя Генри ломает надвое и выбрасывает.

Однако дядя Генри никогда не выбрасывал того, что имело хоть какую-нибудь ценность. На лесопильне ничто не пропадало попусту. Интересно, часто думал Люк, есть ли на свете ещё хоть один человек, который так хорошо знает, что полезно, а что можно выбросить. По-видимому, в этом и был ключ к успеху. Знаешь это, значит, становишься хозяином жизни. Удивляло Люка лишь то, что дома, в городе, когда ещё был жив отец, никто не учил его таким понятиям.

Даже тётя Элен в своих делах по дому или на кухне полагалась на мнение дяди Генри и советовалась с ним во всех своих начинаниях. Он знал, сколько стоит мука, картофель, сахар, лук, специи, ванилин, сдоба, печенье, мясо, в каких лавках товары дешевле и сколько денег в неделю уходит на всякие хозяйственные нужды. Тётя Элен вовсе не протестовала против его вмешательства в так называемую сферу её действий, наоборот, от этого ей жилось легче. Его практичность была ей только на пользу, потому что она могла не опасаться, что её обманут. Дядя Генри был способен даже сказать вместо миссис Болл, сколько будет стоить стирка белья. Миссис Болл, широкоплечая, с толстыми руками седая женщина, обычно приходила к ним три раза в неделю, и ей платили за количество выстиранных вещей. Дядя Генри с одного только взгляда на узел белья определял, сколько времени уйдёт на стирку, а значит, и сколько в нём вещей, причем делал это с такой точностью, что миссис Болл полностью доверяла его подсчётам и никогда в них не сомневалась. Иногда ей платили два доллара пятьдесят центов, в другой раз три доллара двадцать центов. Но миссис Болл знала, что дядя Генри сам никогда не обманывает и что его тоже нельзя обмануть.

Вечером Люк обычно сидел в гостиной, наблюдая за дядей, который, разместившись за письменным столом, делал какие-то пометки в своей чёрной записной книжке.

У ног Люка обычно устраивался колли. Он лежал распластавшись, уронив голову, чем очень напоминал волчью шкуру на полу. Он не двигался и лишь время от времени исподтишка поглядывал вокруг, казалось, зная, что его пускают в дом только из-за Люка, и то лишь временно.

Тётя Элен сидела в качалке и штопала носки. Из открытого окна доносилось стрекотанье цикад в траве и еле уловимый плеск воды у плотины.

Люк точил перочинный нож, который дал ему дядя, медленно водя лезвием взад и вперёд по оселку, как показал ему дядя Генри. Он водил всё медленнее и медленнее, потом совсем остановился и с глубоким вниманием уставился на дядю Генри.

Дядя Генри, чуть сгорбившись, склонился над столом и что-то записывал; порой он, хмурясь, поглядывал на потолок, делал какие-то подсчёты, заносил их в книжку и задумывался, опершись локтём на стол и положив подбородок на руку.

Люк знал, что дядя определяет стоимость самой мелкой сделки, состоявшейся в этот день.

Люк смотрел, думал и, наконец, принялся мечтать. Он представил себе, будто беседует с дядей, который с уважением говорит:

«Вот мои подсчёты, Люк. Посмотри и скажи, согласен ли ты со мной».

«Позвольте сказать вам, дядя Генри, что вот здесь, помоему, вы ошибаетесь».

«В этих цифрах, Люк?»

«Именно. – И, откашлявшись, продолжал: – Послушайте, дядя Генри, почему бы нам вообще не избавиться от всего этого? Нам ведь это уже не нужно, верно?»

«Подумать только, нам и вправду это не нужно, Люк.

И почему это я придерживался другого мнения?»

«Я уже давно собирался сказать вам это, дядя Генри».

«Не знаю, откуда я решил, что мы в этом нуждаемся.

Послушай, Люк, хорошо бы нам просмотреть эти цифры вместе с тобой, если у тебя найдётся время. Мне бы хотелось, если ты не возражаешь, услышать твой добрый и разумный совет».

Пока он мечтал, тётя подняла голову, посмотрела на часы и сказала:

– Всё, Люк. Пора ложиться спать.

– Хорошо. Пойдём, Дэн.

Колли медленно поднялся и, бросив искоса на дядю

Генри виноватый взгляд, с опущенным хвостом двинулся вслед за Люком.

– Как это получилось, что собака спит в доме? – вдруг спросил дядя Генри.

– Он это делает с приезда Люка, – объяснила тётя

Элен.

– По-моему, ты сто раз говорила, Элен, что терпеть не можешь, когда в доме собачья шерсть. Ты же говорила, что Дэн портит ковры и что ему место на улице.

– Да, Генри, говорила, – согласилась тётя.

Она взглянула на Люка и остановилась в нерешительности, заметив его замешательство: его друга Дэна унижают и оскорбляют, и ему хотелось извиниться перед собакой. Он повернулся, настороженно ожидая, что скажет тётя, и её тронул взгляд его глаз.

– Пока Люк не обвыкнется у нас, – примирительно заявила она, – собака нужна. Она помогает всем нам, временно, разумеется.

– Да, в этом случае от неё, пожалуй, есть толк, – задумчиво подтвердил дядя Генри. – Ещё с неделю или около того. – Потом он повернулся и чуть улыбнулся Люку, который со страхом ждал возле дверей. – Между прочим, Элен, – заинтересовался он, – как, по-твоему, Люк привыкает к здешней жизни? Выглядит он неплохо, правда?

– По-моему, он как раз входит в курс вещей, Генри.

– И по-моему, тоже. Порой, правда, он бывает какимто непонятным.

– Все мальчики в этом возрасте ведут себя непонятно.

– Немного мечтаем, а, Люк?

– Ну, Генри, ты же знаешь, что Люк мальчик умный.

– Да, – согласился дядя Генри, с одобрением глядя на племянника. – Оглянуться не успеем, он у нас заблестит, как серебряный доллар… Спокойной ночи тебе, мой мальчик.

– Спокойной ночи. Пойдём, Дэн, – сказал Люк.

И пока они поднимались наверх, он с жаром пообещал собаке, что будет расти таким практичным, что дяде Генри придется глубоко уважать его, а когда станет совсем взрослым, люди будут испытывать к нему благодарность за добрые и разумные советы.

9. СКАЖИ: ПОЧЕМУ?

Не было ничего труднее для Люка, чем понять мнение дяди о людях, работающих на лесопильне. Порой ему казалось, что дядя Генри вообще не знает своих работников и совершенно неверно судит об их достоинствах и недостатках. Разумеется, дядя Генри видел в них только рабочих, в то время как Люк рассуждал о них как о людях вообще.

– Этот Сэм Картер… он… – начал Люк однажды вечером, когда рабочие расходились по домам.

– Что он? – снисходительно спросил дядя Генри.

– Не знаю.

– Говори, Люк. Что ты можешь сказать о Сэме Картере? Ты должен научиться понимать рабочих. Кто знает, быть может, когда-нибудь тебе придётся управлять этой лесопильней. Так что ты думаешь про моих рабочих? Что можно сказать о Сэме Картере?

– По-моему, он жуткий кретин, – выпалил Люк.

– Почему? – терпеливо спросил дядя Генри.

– Посмотрите, как он ходит… Как каторжник в кандалах… С этой бородой и выпученными глазами.

– Ха-ха-ха! – расхохотался дядя Генри. – Вот, оказывается, что думает наш тихоня про самого лучшего из моих работников. Боюсь, ты не очень наблюдателен, Люк, – заключил он уже серьёзным тоном. – Придётся тебе напрячь силы, мой мальчик, и приглядеться к людям получше.

– Сэма Картера я разглядел как следует, дядя Генри.

– Сэм Картер – один из лучших рабочих у нас, – принялся терпеливо объяснять дядя Генри. – Присмотрись как следует, Люк, и сам увидишь, в чём дело. Нет, не могу сказать, что Сэм работает быстро, но зато равномерно, и приглядывать за ним не нужно. У меня никогда не было с ним никаких неприятностей. По-моему, у него и мыслей других нет, кроме как о работе на лесопильне. И я сужу о нём не по его внешности, а по той пользе, которую он мне приносит. Посмотри на него, когда он за работой, Люк.

– Хорошо, посмотрю, – пообещал Люк.

Но сколько он ни всматривался в Сэма Картера, он не мог понять, что в нём находит дядя Генри. Может, Сэм и умел отличать одну породу дерева от другой, но только потому, что это входило в его обязанности; он был обязан распознавать фибру и запах. И, делая всё правильно, он был при этом похож на автомат. Глаза его всегда были потухшими, движения медленными и безрадостными, он почти не разговаривал с другими рабочими.

И Люк не мог забыть, как Сэм Картер пнул собаку. Он говорил себе, что если бы лесопильня принадлежала ему,

он бы немедленно уволил Сэма Картера. От такого работника ему было бы не по себе, ибо всё время думалось бы о том, что весь мир состоит из скучных, усталых, серых людей, механически выполняющих порученные им задания и старающихся лишь угодить своему хозяину.

Тем не менее при виде Сэма Картера, не спеша вышагивающего в направлении лесопильни, фантазия Люка разгоралась. Они с Дэном обычно устраивались в тени вяза у северной стены лесопильни, и, следя за неторопливыми шагами Сэма Картера, Люк наслаждался мыслью о том, как три тысячи лет назад Сэм, одетый в лохмотья и с трудом волоча ноги, тащил свою тяжёлую ношу, не имея права даже перевести дух, ибо был рабом, давно позабывшим свою родину и дни детства и лишённым мечты о свободе. Люку рисовались ноги Сэма в тяжёлых цепях, и он шептал Дэну:

– Я знаю, почему он ненавидит тебя, Дэн. Потому что ты свободен. Ты можешь бегать по лесам и долинам, играть со мной, купаться в реке и лежать на солнце. И за то, что ты это можешь, Дэн, раб тебя ненавидит.

И старый пёс, лёжа в тени, приоткрывал сонный глаз и понимающе поглядывал на Люка.

Интересно, думал Люк, неужели и он когда-нибудь будет таким умным, что сумеет считать Сэма Картера более ценным работником, чем, например, долговязого, лысого

Элекса Мэлоуна, рабочего, который часто останавливался перекинуться с Люком словом. Элекс Мэлоун, тихо насвистывая, стоял, подперев руками бока и не сводя глаз с пилы, и всегда был готов объяснить что-либо непонятное. Но работу свою он выполнял, хотя порой двигался чуть быстрее, а иногда чуть медленнее. По словам дяди Генри, Элекса Мэлоуна нельзя было считать надёжным работником. Ещё Люку нравился молодой парень по имени Джо

Карсон, с которого дядя Генри не спускал глаз, потому что

Джо в прошлом году трижды менял место работы. Он ездил куда-то на север, а потом был матросом на пароходе, что ходил по озеру. Иногда он стоял и смотрел на залив, и в глазах его появлялась тревога.

– Это птица перелётная, – отозвался о нём дядя Генри. – В один прекрасный день у Джо засвербит в ногах, и он уйдёт не попрощавшись, а я останусь без рабочих рук.

Таких, как он, нетрудно распознать, Люк, и если ты когданибудь будешь на моём месте, без крайней нужды не бери к себе подобных типов. А вот человека вроде Сэма Картера принимай не задумываясь.

Люк любил представить себе, что чем-то похож на

Джо Карсона и что когда-нибудь непоседливость заставит и его уйти на север в лагерь лесорубов или в матросы на озёра. Мечтая об этом, он испытывал чувство вины и знал, что дядя Генри объяснит его тайное восхищение Джо Карсоном неумением судить о людях.

А толстому поляку Уилли Становски, всегда одетому в рубашку в ярко-красную клетку, у которого на круглой физиономии с живыми голубыми глазами неизменно играла весёлая улыбка, Люк по-настоящему симпатизировал.

Уилли был отличным работником, быстрым и умелым, и жил со своими восемью детьми в полумиле от лесопильни по направлению к городу. Одна из его дочерей, тринадцатилетняя Тилли, училась с Люком в одном классе. Она была приветливая и хорошенькая девочка с волосами пепельного оттенка.

Люк не слышал, чтобы дядя Генри много говорил про

Уилли Становски, пока однажды утром тот не вышел на работу.

– Люк, садись на велосипед и поезжай к Становски, узнай, что с ним. Хотя я и так знаю, – пожав плечами, добавил он.

Люк сел на велосипед – Дэн побежал за ним – и поехал к обмазанному штукатуркой, с небольшим огородом позади, дому Становски, который стоял в стороне от дороги.

Крыша дома просела, а штукатурка кое-где отвалилась.

Это был один из тех домов на окраине города, где, хоть их аренда и стоила недорого, никто не хотел жить. Место это было голым, деревья там не росли, а трава сохла под палящими лучами солнца. На дорожке валялась опрокинутая кверху дном старая тачка, дрова были сложены кое-как, а на трёх верёвках, тянущихся от дверей дома через весь двор, сохло детское бельё. Как только Люк съехал с дороги на просёлок, из дома показался Уилли Становски. Вид у него был хмурый.

– Иду, иду, мальчик, – виноватым тоном сказал он. –

Тебя послал твой дядя, да? Иду. Бегу. Я проспал. Я извиняюсь перед твоим дядей.

С выражением стыда на лице и с видом человека, которого мучает головная боль и невыносимо яркое солнце, он побежал в сторону лесопильни. Люк повернулся было последовать за ним, но из дверей выглянула Тилли Становски.

– Не уезжай, Люк, поиграй с нами.

– А что мы будем делать? – спросил Люк. – Во что играть?

– Просто играть, и всё.

– Как это просто? – засомневался он. – Так не играют.

– Давай поиграем с собакой, – предложила она.

– Дэн – необыкновенная собака… – принялся было он объяснять, но к этому времени у дверей уже собралось всё семейство Становски; среди них был даже четырёхлетний малыш с испачканным грязью лицом, а позади него стояла старшая из детей, двадцатилетняя Мария, в чистом белом переднике.

– Зайди к нам, Люк, – весело пригласила его Мария. У

неё были большие тёмные глаза и блестящие черные волосы. Такой хорошенькой девушки Люку ещё не доводилось видеть, и когда она пригласила его к ним, он почувствовал себя польщённым и ему захотелось остаться.

И тут началось такое, в чём он сроду не участвовал.

Как только они с Дэном вошли в обветшалый дом, все дети принялись как безумные бегать друг за другом, а собака громко лаять. Они гонялись друг за другом по дому, выскакивали во двор, опрокидывали стулья, налетали на гладившую белье Марию, а она только смеялась. А когда все устали, Тилли уговорила Марию сесть за старенькое, с четырьмя разбитыми клавишами пианино цвета морёного дуба, и все вместе начали петь любимую песню канадских французов под названием «Жаворонок». «Жаворонок, добрый жаворонок…» – пели они, а чистый сильный голос

Марии нёсся над полями.

– Подождите, подождите! – крикнула Тилли. – Пройдёт время, и я буду петь не хуже Марии.

Люку и в голову не приходило, что так весело бегать, кричать и опрокидывать вещи и что Дэн может быть таким активным. А когда он уже остался совсем без сил, подумал, что хорошо бы пожить у Становски и что ему очень понравились Тилли и Мария.

Поэтому на следующий день, а было воскресенье, он снова поехал к Становски и вернулся домой только к ужину. После ужина, когда дядя Генри вышел на веранду, тётя

Элен, которая сидела на кухне, сложив руки на коленях, подозвала Люка к себе. Она была одета в новое чёрное платье и, когда шла в нём по проходу в церкви, выглядела очень важной. У неё было озабоченное выражение лица.

– Мне бы не хотелось, чтобы ты бывал у Становски, Люк, – сказала она.

– Мы там только играем, – ответил Люк. – А почему нельзя, тётя Элен?

– Видишь ли, Люк, объяснить это нелегко, – продолжала она серьёзным тоном. – Твоему дяде, по-моему, не нравится, что ты бываешь у Становски.

– Он мне этого не говорил, тётя Элен.

– Люк, – ласково начала она, – на кого ты хочешь быть похожим, когда станешь взрослым: на дядю Генри или на

Уилли Становски?

– На дядю Генри. А что?

– Правильно, Люк. Тебе должно быть известно, Люк, что Уилли причиняет твоему дяде массу хлопот. – Снизив голос до шёпота, она добавила: – Уилли Становски пьёт, Люк. И пьёт много.

– Вот как?

– Да. И это дурно, правда, Люк?

– Наверное, – ответил Люк и помолчал, раздумывая над порочным пристрастием Уилли Становски к спиртному. И вдруг опомнился: – Но я не играю с мистером Становски, тётя Элен! Я играю с Тили. И Мария мне нравится. А они ведь не пьют.

– Да, – неопределённо отозвалась тётя Элен, решив продолжить беседу. – Тилли – хорошенькая девочка.

Правда, Люк?

– Очень.

– Хорошенькая девочка, и вы вместе учитесь в школе, да, Люк?

– Мы в одном классе, тётя Элен.

– Вот именно, Люк, – сказала тётя Элен. Она начала волноваться, а её раздражало любое волнение, и она с трудом подыскивала нужные слова. – Мне бы не хотелось, чтобы ты водил слишком тесную дружбу с семейством

Становски и в особенности с Тилли.

– Но почему? – недоумевал он.

– Потому что и в ней, наверное, со временем проявятся дурные наклонности, – резко сказала тётя Элен. – Она вырастет такой же, как её сестра Мария.

– Мария очень весёлая, – тихо возразил он. – Она поёт и играет на пианино.

– Да, – согласилась тётя Элен, поджимая губы и заливаясь краской. – И ходит в такие места, куда ей не полагается ходить, встречается с такими людьми, с которыми ей не полагается встречаться, её обзывают дурным словом, и всё это значит, что она плохо кончит.

– Плохо кончит? Но если она добра ко мне, тётя

Элен…

– Ну?

– Почему бы и мне не быть приветливым с ней? Почему?

– О господи, до чего же ты непонятлив! – рассердилась тётя Элен. Лицо её пылало от беспомощности, она раздраженно поднялась, и вид у неё был такой, будто она вотвот его ударит. А Люк не понимал, почему она сердится, её гнев, которого ему не довелось видеть прежде, был для него непостижимой загадкой. – Что ты, как попугай, твердишь одно: «Почему? Почему? Почему?»

– Но дядя Генри говорил, чтобы я всегда спрашивал о том, чего не понимаю. Он сказал, что я всегда должен проникать в суть вещей.

– Да, – отрывисто согласилась она. – Дядя Генри учит тебя проникать в суть тех вещей, от которых тебе будет только польза. От Становски, сколько бы ты про них ни разузнавал, пользы тебе не будет, поэтому забудь о них, понятно?

– Понятно, – испуганно ответил он, хотя в действительности ничего не понял.

Тётя Элен была добрым человеком. Что бы она ни делала или говорила, ею двигали только добрые побуждения. И сейчас, он знал, она желает ему добра. Но это-то и было самым страшным в дяде Генри и тёте Элен – их доброта. Все свои поступки они совершали исключительно из добрых побуждений.

Ему очень хотелось к Становски, но он боялся тёти

Элен. Он не мог устоять против её гнева, потому что всё ещё не уяснил, в чём его причина. Должно быть, она кроется в положении тёти Элен в городе и проистекает из уверенности в собственной непогрешимости. Её гнев совсем не похож на гнев дяди Генри. Тот вдруг представился ему таким надёжным и благоразумным человеком, которому можно довериться. Он может рассердиться, но ты понимаешь, в чём причина. Однако в школе Люк поймал себя на том, что не сводит глаз с Тилли Становски, а когда она улыбнулась ему, ему стало стыдно и совестно, потому что улыбка у неё была радостной и светлой, и он не мог понять, почему она должна приобрести дурные наклонности, если по-прежнему остаётся такой весёлой и приветливой…

Однажды вечером, когда в окнах домов, расположенных вдоль дороги, уже горели огни, Люк с Дэном подошли к дому Становски. Колли было решил, что они зайдут в дом, но Люк вдруг сказал: «Нет, Дэн, не ходи». Лёжа в траве, он смотрел на свет в окнах ветхого, обмазанного штукатуркой дома. Они находились ярдах в семидесяти от дома, на улице было совсем темно. Их нельзя было заметить ни с дороги, ни от дома, если кому-нибудь случится подойти к дверям.

До них долетали голоса членов семейства Становски.

А потом луна, вдруг вынырнув из кучи облаков, осветила старый, обмазанный штукатуркой дом. Заиграло пианино, что-то сказала Мария, запели и засмеялись.

Лёжа в траве и прислушиваясь, Люк гладил собаку, смотрел на чужой, запретный для него дом и чувствовал грусть, зная, что никогда уже не будет участником того радостного веселья, что живёт в этом доме.

И тут колли встал и по лунной дорожке побежал к дому. Потом повернулся в ожидании Люка и, кивая головой,

пригласил его следовать за собой.

– Назад, Дэн, – прошептал Люк, и Дэн медленно и неохотно вернулся назад, но не лёг, а остановился поодаль.

– Мы не можем пойти к ним, Дэн, – сказал ему Люк, но собака, обежав его, попятилась в направлении дома, зовя его за собой и всем телом изображая недоумённое «почему?»

– Я не могу объяснить почему, – прошептал Люк, – потому что сам не знаю, и, кроме того, ты пёс непростой, и тебе, как и мне, не понять, в чём тут загвоздка… Ко мне, Дэн. Садись!

Люку хотелось одного: лежать в темноте и слушать.

Но Дэн вдруг метнулся в сторону дома, потом остановился как вкопанный и, прибежав назад, начал кружиться в свете луны.

Он прыгал вокруг Люка, раскачивался и уговаривал его следовать за ним.

Из дома доносились звуки пианино и смех, старый пёс кружился в лунном свете, стараясь заманить его в дом, и

Люк начал чувствовать, что безумие потихоньку овладевает и им. Быть может, причиной тому были необычная бледность луны и вид старой собаки, мечущейся между светом и тенью, но он медленно встал, охваченный волнением, и зачарованно уставился на Дэна, ощущая, будто они оба заколдованы и что он сам вот-вот начнёт танцевать в свете луны.

Поверив, что сумел уговорить Люка, колли радостно залаял, продолжая кружиться ещё быстрее. Но его лай напугал Люка. Он побоялся, что кто-нибудь подойдёт к дверям. С минуту он стоял неподвижно, не сводя глаз с освещённых окон, потом вдруг повернулся и побежал к дороге.

Пёс, застыв, смотрел ему вслед, позволил отойти шагов на двадцать, затем успокоился, превратился в старую верную собаку и не спеша побежал вслед за Люком.

По дороге они медленно шагали рядом, но Люк не разговаривал с Дэном, хотя и чувствовал себя виноватым.

Ему казалось, что всю свою жизнь он будет помнить о

Становски, как о чудесном семействе, и что как только услышит во тьме звуки пианино, ему тотчас представится грубо оштукатуренный домишко с кружащейся в лунном свете собакой, и на него найдёт грусть и беспокойство.

На следующий день они с Дэном встретили Марию.

Она была с жёлтой лентой в волосах и в аккуратных серых брючках. Она остановилась и, жуя травинку, задумчиво смотрела на него.

– Вы с Дэном не пришли к нам, Люк, – сказала она.

– Да, Мария. Я не пришёл.

– Детям понравилась собака. Да и мне тоже, – продолжала она.

– Дэн – очень ласковый пёс, – отозвался Люк. – Вы все ему тоже понравились. Я знаю. Правда, Дэн?

– Что случилось, Люк?

– Ничего. Ничего, – неловко ответил он.

Тогда она повела себя как-то странно. С неопределённой улыбкой на лице она стояла, глядя мимо дороги и заболоченной низины на озеро, где не было ни барашков, ни ветра. Она смотрела на ту линию, где голубое небо встречается с серой водой и сливается с ней, и вдруг презрительно передёрнула плечами.

– Я здесь долго не пробуду, – сказала она. – И Тилли тоже. Я постараюсь, чтобы Тилли здесь не задержалась.

Она говорила тихо, словно позабыв про Люка, а потом повернулась и пошла по дороге, а Люк стоял с собакой, смотрел ей вслед и чувствовал себя несчастным и растерянным.

10. СЕКРЕТНАЯ ЖИЗНЬ

Порой Люку становилось невмоготу от нравоучений дяди Генри. Его вдруг охватывала какая-то тоска, отбивая у него охоту слушать дядю. Знай дядя Генри его мысли, он был бы весьма обескуражен, а Люку вовсе не хотелось обескураживать дядю Генри. Тем не менее иногда он просто не мог заставить себя слушать, что говорит дядя Генри. В такие мятежные дни он лежал на спине в высокой тенистой траве вдали от дороги, откуда его нельзя было заметить, рядом с Дэном, глядел на голубое небо и, чувствуя себя чуть-чуть ненормальным, думал о том, что, может, вовсе не родился быть человеком практичным и полезным, А потом переходил к мечтам о той секретной жизни, что они вели с Дэном. Получалось, что здесь на лесопильне у него две жизни. При дяде Генри он был серьезным, внимательным и любознательным мальчиком, но только в своей секретной жизни с Дэном он был понастоящему счастлив и не чувствовал себя одиноким.

Они играли возле пруда у лесопильни, где когда-то плавали огромные брёвна, или у плотины с её завесой из падающей воды. Плотина легко превращалась в могучий водопад, пруд – в гавань, а лодка с вёслами – в трёхмачтовое судно. Для пруда Люк смастерил себе плот, а по реке плавал в лодке.

На берегу пруда из старых лесоматериалов он воздвиг фортификационные укрепления, которые стали пристанищем для пиратов и где он был молодым лейтенантом при старом одноглазом капитане Дэне, с яростью атаковавшем испанские галеоны и подвергавшем обстрелу один за другим города, оставляя за собой кровавый след вдоль залива.

Некоторое время они тихо лежали рядом, Люк – сцепив руки под головой и закрыв глаза. Словно в полусне вставали перед его глазами картины, пока он вконец не забывал, где находится. Он видел реку, впадающую в огромное море, а в устье этой реки была гавань со старинным замком, в котором жил непокорный испанский гранд.

Он видел замок, возвышающийся над гаванью, и ползущую из конца в конец главную улицу города, по которой сновали негры и индусы с золотыми серьгами в ушах, неся из гавани корзины с товаром, доставленным на торговых судах. Он видел солдат в шлемах из замка гранда, которые слонялись по улицам и любезничали с золотистосмуглыми девицами. А в самом замке – он отчётливо видел, что происходит в его стенах, – испанский гранд сидел за длинным столом из дуба и ужинал, бросая кости огромным собакам, в ожидании притаившимся у его ног. Люку виделась и кирпично-красная физиономия высокого дородного гранда, который весил больше двухсот тридцати фунтов. И почему-то получалось так, хотя Люк вовсе этого не хотел, что у испанского гранда было лицо дяди Генри. Испанский гранд был неуязвим, его город никогда не грабили пираты, потому что он умел наладить оборону, зная, каких солдат следует направить в одну сторону, а каких – в другую. Его никак не удавалось сокрушить, ибо он действовал очень разумно. У него всегда всё было в порядке. И из всех пиратов Карибского моря этот испанский гранд больше всех ненавидел капитана Дэна, в основном потому, что тот был свободен как птица.

– К порядку! К порядку! Нам нужен порядок! – вдруг заорал испанец. – Приносите пользу. Если все будут приносить пользу, врагу нас не одолеть!

А в кресле с высокой спинкой сидела розовощёкая жена гранда. От неё пахло тальком, и она радостно улыбалась всякий раз, когда он отдавал приказ своим солдатам.

Единственный способ, каким можно было преодолеть сопротивление этого оплота совершенства, состоял в атаке, столь безрассудной, неожиданной, необузданной, яростной, смехотворной и хмельной, что испанец не мог её предугадать.

Два вольных флибустьера, которые постигли эту тайну, ту ночь проводили в собственной гавани. Они пировали, пили и ждали, когда луна тусклым светом озарит окрестности. А подавала им смуглая девица, которая была похожа на Марию Становски. Вдруг капитан Дэн с громким проклятьем пнул ногой стул и, яростно сверкая единственным янтарным глазом, велел подать лучшего вина. А

кругом сидели купцы, которые дрожали от страха, завидев, как мерцает во тьме этот жуткий жёлтый глаз. Порой одноглазый пират представлялся им огромной собакой на вершине залитого светом луны холма.

– Подай мне подзорную трубу, сынок! – вскричал капитан Дэн и поднялся в башню, откуда до них донёсся его дикий хохот. – Я вижу галеон с испанскими сокровищами, который идёт из Панамы, – хриплым голосом пропел он.

И молодой Люк, его любимый помощник, скомандовал:

– По местам, ребята! Вёсла на воду!

– Скоро он будет в наших руках! – крикнул капитан

Дэн. И они бежали к плоту. Дэн прыжками мчался впереди, и команды его почему-то напоминали собачий лай. Ходили слухи, что он похож на дикую собаку, которую можно увидеть только при свете луны. И он сам тоже поддерживал эти слухи. В бою он надевал на себя собачью шкуру и шапку из рыжего меха. Удивительно похожий на собаку, отрывистыми, как собачий лай, выкриками он отдавал приказания молодому Люку:

– Вперёд, сынок! Раз-два, взяли!

– Есть, капитан, – гордо отвечал Люк.

Они сталкивали плот на воду, прыгали на него и подкрадывались к огромному водопаду, где их оглушал страшный рёв падающей воды и где стояло на якоре их длинное, с наклонёнными мачтами и чёрными парусами быстроходное судно. Капитан Дэн прыгал через борт.

Именно в этом великолепном прыжке пирата, одетого в шкуру дикой собаки, было нечто устрашающее, ибо при свете луны он и впрямь становился собакой с горящим жёлтым глазом. Люк брался за весла, а капитан Дэн гордо стоял на носу, и они мчались вниз по течению к безбрежному морю, которое было их стихией.

Река становилась шире, на её берегах высились зубчатые камни, из-за которых выглядывали деревья, а тропинки, проложенные среди деревьев, золотились в лучах яркого солнца. В речных тенях царило безмолвие, чуть мерцала вода, они были вдвоём, и между ними существовало полное взаимопонимание, ничего никому не нужно было объяснять – как всё это было прекрасно!

– Какие будут приказания, капитан Дэн? – тихо спросил Люк.

Но Дэн, которому не хотелось нарушать их мирный настрой, лишь помотал головой, словно говоря:

«Люк, неужто в такую минуту ты ищешь моих приказаний? После всего того, чему я тебя обучил?»

– Значит, я веду людей на абордаж, капитан?

– Конечно, сынок.

– А если у них есть на борту женщины, капитан Дэн?

– Прибереги самую красивую для ведения хозяйства в форте. А если станет сопротивляться, накажи. Дай ей пощёчину, но не более того, сынок.

– Зачем нам женщина в форте, капитан Дэн?

– Может, ты и прав, сынок, клянусь моим золотым глазом!

– У меня есть просьба, Дэн.

– Какая, Люк? Говори, молодой человек.

– Давай бросим женщин в море.

– Есть бросить женщин в море! – проскандировал Дэн, и оба они расхохотались, причём смех Дэна был очень похож на собачий лай.

– Бросить женщин, нечестивых женщин, в море! – радостно пропел Люк.

Они уже добрались до устья, где река впадала в голубое с блёстками море, и вон там в укромной бухте притаились галеоны. Они причалили, и Дэн, выпрыгнув на берег, ждал, пока Люк вытащит из воды вёсла. Потом оба обнажили мечи, и Люк от имени капитана Дэна обращался к разношёрстному их экипажу, тоже высадившемуся на берег. К тому времени, когда они пройдут через лес, чтобы взять город с тыла, говорил он, уже наступит ночь. И они выступали в дальний поход.

Садилось солнце, вставала луна. Поднимался ветер. А

когда они разбили лагерь на подступах к городу и следили за освещёнными окнами замка, на море началось волнение. При тусклом свете луны они направлялись к замку.

Сигналом для атаки служил дикий вой капитана Дэна, похожий на стон моря. И сказители, которые много лет спустя излагали этот эпизод в тавернах чужеземных портов, утверждали, что атака эта была похожа на набег волков и дикарей, ибо солдат жестокого испанского гранда парализовало от страха при виде предводителя нападающих, который принял образ чудовищной собаки со сверкающим жёлтым огнём глазом. Они божились, что это и была собака. Но те, кто знал, лишь сочувственно качали головой: нет, это был сам капитан Дэн.

А рядом с ним, знали они, был его верный помощник, Люк Болдуин, меч которого в свете луны отливал кровавокрасным цветом. А когда они ворвались в замок, безжалостно убив всех вассалов гранда, именно молодому Люку довелось встретиться лицом к лицу с дородным, весом в двести тридцать фунтов, испанцем. Он предстал перед ним с холодной, надменной улыбкой, потом прыгал и танцевал как безумный вокруг гранда, и разумные правила ведения поединка, известные испанцу, были бессильны против подобного неистовства. Искусное движение руки –

и клинок испанца засверкал в воздухе и со звоном упал на каменный пол. Приставив меч к горлу испанца, Люк вынудил его упасть на колени.

– Пощады! – завопил испанец, и на его красном лице был написан страх.

– Да, я буду милосерден! – весело засмеялся Люк. – И

дам тебе возможность спасти свою жизнь. Ложись на спину. Ложись, ложись. – И когда испанец лёг на спину, Люк, не отнимая меча от его горла, сказал: – Я пощажу тебя, если ты ответишь на два простых вопроса.

– Это загадки? – опечалился испанец. – Загадки умеют отгадывать только дети, а я человек деловой.

– Меня интересуют только голые факты, – ответил

Люк, и члены пиратского экипажа, которые сидели вокруг них, затряслись от смеха.

– Какой первый вопрос? – не терпелось узнать испанцу.

– Какого цвета тёмно-синее море?

– А! Ты хочешь меня обмануть! – хитро прищурился испанец. – Нет, меня не проведёшь. Дело в том, что если я наберу в руку воды из моря и посмотрю на неё, она будет бесцветной. Вода как вода.

– Неправильно, – важно заметил Люк. – У тебя под носом был голый факт. Я тебе сказал, что это – тёмно-синее море.

– А я думал, что меня хотят обмануть.

– Факт был перед тобой, и ты ему не поверил. Ладно, зададим второй вопрос.

– Я готов, – весь перекосившись, пробормотал испанец.

– Сколько стоят красные пёрышки на грудке малиновки?

– На это ответить нелегко, – сказал испанец, закрыв глаза и не поднимая голову с каменного пола. – В этой загадке весь смысл в том, что перья красные, а значит, их полагается считать более дорогими, чем перья другого цвета. Нет, меня вам всё равно не провести. Ах, если бы при мне была моя записная книжка!

– Давай думай. А то будет поздно.

– Такими перьями набивают подушки, – со знанием дела сказал испанец. – Красные перья ничем не лучше всех прочих. Будь при мне моя записная книжка, я мог бы подсчитать, сколько стоит фунт гагачьих перьев. Я определил бы цену на фунт перьев, безразлично какого цвета.

Послушай, может, ты прикажешь им принести мою чёрную записную книжку? Она в кармане моего зелёного камзола.

– Что от этого толку? – издевался над ним Люк. – Глупый ты человек. Красным пёрышкам на грудке малиновки нет цены. На них просто приятно смотреть, и это всем известно. Ну и туп же ты, приятель! – И, презрительно махнув рукой на гранда, он подозвал трёх дюжих пиратов: –

Взять его и заковать в кандалы! Пусть у него вырастет борода, и пусть он сопровождает нас повсюду.

Так и было сделано: замок сгорел, город был стёрт с лица земли, а галеоны разграблены.

Игра кончилась, остались только тихие воды реки и голый песчаный берег, усыпанный сухими от солнца ветками, изогнутыми самым причудливым образом. Берег был похож на пустыню, а ветки и сучья деревьев – на кости людей, не сумевших выбраться из песков. И было жарко.

Люк устал и сел, скрестив ноги, а Дэн устроился рядом, высунув трепещущий красный язык, с которого капала слюна. Его зрячий глаз сиял в ожидании, пока он тяжело дышал и отдувался.

– Хорошо было, а, Дэн? – спросил Люк.

Дэн растянулся на песке, положив голову на ногу Люка.

– Я ушиб палец, когда вытаскивал вёсла. Прищемил вроде. Посмотри, Дэн.

Дэн посмотрел и лизнул палец.

– Знаешь что, Дэн? Слюна залечивает раны. Я об этом читал. Надо зализывать раны. Но тебе об этом и без меня известно. А мне вот пришлось читать… Здесь что-то скучно. Пошли.

Они, теперь уже просто мальчик и собака, шли по берегу вдвоём, не спеша, направляясь туда, где, знал Люк, за деревьями растёт малина. А когда подошли к деревьям, Люк остановился посмотреть на толстые лозы вьющихся растений, которые обвивали стволы словно верёвками, а потом вскарабкался на дерево и, хватаясь за лозы, стал перебираться с одной ветки на другую и думал о том, как было бы хорошо поиграть здесь с другими мальчиками.

Колли залаял и от волнения начал рыть землю правой передней лапой.

– Иду, Дэн! – крикнул Люк и спрыгнул с дерева. Они вошли в малинник, где три женщины и двое детей уже собирали ягоды. Дэн принялся было кружить возле этих женщин и громко лаять, стараясь их прогнать, но они не обращали на него никакого внимания, и тогда он уселся возле Люка, который, набрав горсть малины, расположился в тени и ел ягоды. Дэн тоже начал есть малину. Удивительно, как Дэн ел всё, что ел Люк!

Руки у Люка были испачканы ягодным соком, словно кровью.

– Смотри, Дэн, – сказал он, протягивая руки. – На моих руках кровь тех невинных жертв, которые я погубил. Надо пойти в храм замолить грехи.

В лесу было прохладно, и каждый камень, каждое дерево, каждый крохотный ручеёк – всё манило и звало к себе. Добравшись до своего заветного валуна, они с удовлетворением посмотрели друг на друга, но на вершину его не полезли: солнце жарило вовсю и там было настоящее пекло. Они прилегли отдохнуть и поболтать на небольшой тенистой полянке, где зелёная трава была высокой и душистой. Люк лёг, зарывшись головой в руки, а Дэн вытянулся рядом и, пока Люк говорил, старательно лизал ему затылок. Длинный красный язык превратился в мягкую щётку, которой пёс водил терпеливо и аккуратно, стараясь не причинить своему хозяину ни малейшего неприятного ощущения.

И тогда Люк начал говорить с Дэном о том, о чём не мог сказать своим дяде и тёте. Не такие уж это были важные вещи. Просто ему хотелось рассказать о себе то, что он мог бы поведать своим родителям, будь они живы.

– Мне неплохо спится в моей комнате, Дэн, – рассказывал он, – только я никак не могу привыкнуть к этой кровати. И почему это считается, что ребёнку полезно спать на жёстком? Если это так необходимо для позвоночника, неужели мой отец об этом не знал, как по-твоему, Дэн?

Он подумал немного, а потом вдруг сказал:

– Знаешь, Дэн, странно, но я понемногу начинаю всё больше и больше любить дядю Генри. Я хочу сказать, что он из тех, на кого можно положиться; кроме того, он добрый, не скупится, никому не причиняет зла и не совершает безрассудных поступков. И я знаю, он меня любит, но ты, наверное, сам уже заметил это, Дэн. По-моему, он всегда придёт на помощь тому, кому эта помощь понадобится.

Да, придёт. Вот какой у нас дядя Генри, – заключил он.

Сорвав длинную травинку, он разорвал её вдоль и попытался посвистеть, но из этого ничего не получилось, и он, чуть нахмурившись, стал её жевать.

– Тебе, конечно, нелегко понять, Дэн, почему мой отец и дядя Генри так расходятся во мнении о том, что считать полезным. Ты моего отца не знал; он был из тех, кто всегда помогал так называемым бесполезным людям: старикам, больным, младенцам и тем, кто не вставал с постели.

То есть калекам. Разве такие люди могут быть полезными?

Они ни к чему не пригодны. Но мой отец считал, что и они имеют право на жизнь, потому что, говорил он, и они живут кому-то на радость. Понятно, Дэн?… Есть вещи, в которых я не могу разобраться, Дэн, – продолжал он. И

словно Дэн спрашивал: «В чём именно, Люк?», объяснял:

– В том, что полезно и ценно и что нет. Не понимаю, как дядя Генри умеет отличить одно от другого.

И он задумался над этим, удивляясь, почему, например, дядя Генри не проявил интереса к синему цвету гор.

Не соглашается дядя Генри и с тем, что и от Дэна есть польза. Но тогда и кудрявые облака в небе, на которые

Люк так любил смотреть, никому не нужны, и стук дождевых капель по лужам, который он слушал как зачарованный, не имеет никакого практического значения. И от Марии Становски, которая представлялась ему такой сердечной и весёлой, оказывается, нет пользы. Всё это было очень сложно. То, что делало его жизнь радостной, а подчас и волшебной, дядя Генри считал ерундой. Люк вздохнул и подумал: когда же и он станет таким умным, что сумеет распознать истинную цену всего того, что есть на свете…

11. ИСПЫТАНИЯ ДЛЯ НОВИЧКА

Старый пёс помог Люку быстрее познакомиться с ребятами в школе и, в частности, с Элмером Хайботомом, сыном богатого торговца, к которому дядя Генри особенно благоволил. Люк был застенчивым и тихим мальчиком, и разговаривал он чересчур вежливо, чем вызывал насмешки других ребят, которые никак не хотели признать его своим. Но когда он появлялся на бейсбольном поле, что находилось позади фруктового сада Стивенсов, с ним всегда был Дэн, с которым мальчишки заговаривали и играли и сравнивали с собакой Элмера, по общему мнению, псом чистых кровей.

Элмер, худой рыжеволосый парень, двумя годами старше Люка, считался у мальчишек вожаком благодаря вспыльчивому нраву и умению оскорблять других. Все ребята, разумеется, в споре повышали голос и говорили грубости, но Элмер умел кричать, грубить и размахивать руками с большей яростью, чем остальные.

Все они мечтали стать игроками высшей лиги, а Элмер решил, что быть ему великим левым подающим. Одним из способов наладить дружбу с Элмером было стоять позади него, когда он подавал, и говорить: «Видели, какой удар, а? Как это тебе удалось, Элмер?»

Люк, который тяготился своим одиночеством и хотел подружиться с ребятами, тоже как-то, стоя за спиной у

Элмера, сказал: «Ну и навесил же ты, Элмер!» Его даже затошнило от собственных слов, потому что удар был совсем слабый, но он так доискивался дружбы с Элмером, что готов был поверить в великое будущее Элмера как бейсболиста.

Элмер был счастливым обладателем настоящей бейсбольной перчатки. Подавая мяч, он надевал эту перчатку, а когда мяч летел к нему, стягивал её с руки и махал ею, как метлой, надеясь, что мяч упадет прямо в карман. И

ещё он носил, не снимая, какую-то чудную шляпу из плащевого материала, похожую на мужские фетровые шляпы, которую его отец купил в большом городе. Люк не мог представить себе, что левый подающий, даже если он рыжий, во время игры дойдёт до того, что напялит на себя такую шляпу.

Но когда Люк сказал: «Хорошо бы, ты научил и меня так подавать», Элмер оттаял, стал к нему приветлив и даже повёл его к себе домой показать свою бесценную собаку чистых кровей.

Колли бывают разные, есть и крупные и мелкие, но, увидев этого пса, Тора, который сидел на цепи у собачьей будки позади особняка Хайботомов, Люк не мог поверить, что это – породистый пёс. У него были слишком длинные ноги, а шерсть, короче, чем у колли, больше напоминала шерсть овчарки, но зато он был крупный, сильный и злой, потому что его постоянно держали на привязи.

– Это собака чистых кровей, – похвастался Элмер. –

Тор справится с любой собакой в городе.

– Если это – породистая собака, то наш Дэн – дворняга, – сказал Люк.

– Значит, дворняга. А это – боевой породистый пёс.

– Ещё чего! – возмутился Люк.

– Вот тебе и ещё! Иди ты к чёрту!

– Сам иди к чёрту! А почему у него такие бешеные глаза?

– Потому что он не любит чужих людей и чужих собак, – ответил Элмер.

Но тут из дома вышел мистер Хайботом. Это был полный рыжеватый человек с круглым розовым лицом, на котором постоянно играла довольная улыбка. Держался он очень уверенно, на нём был дорогой костюм и очки без оправы, и не приходилось сомневаться, что он человек состоятельный и добрый приятель дяди Генри. Он охотно поговорил с Люком про Тора. Когда Элмер пошёл в дом взять свою знаменитую перчатку, мистер Хайботом объяснил, что Тор служит у них сторожем. Он, мистер Хайботом, взял его у каких-то людей в большом городе, которые держали его взаперти в чересчур маленькой для него квартире и плохо к нему относились.

В первый же вечер, когда Тора привезли, мистеру

Хайботому пришлось ударить его дубинкой по голове, чтобы он знал, кто его хозяин. Тор, помесь колли с овчаркой, превосходно сторожит дом, охраняя его по ночам от бродяг и грабителей.

Когда Элмер вышел из дома, Люк промолчал о том, что ему стало известно про Тора, потому что не хотел ссориться с Элмером.

Все мальчики, которые отличались силой, состояли в числе приятелей Элмера, и теперь вторую половину дня

Люк проводил в их компании. После уроков он ехал домой, брал Дэна, и они шли на поле, где ребята играли в бейсбол. Но как сам Элмер, так и его приятели не слишком считались с Люком, потому что он так и не мог привыкнуть к тому грубому обращению, которое было главным оружием Элмера. Элмер то и дело орал: «Идиот! Кретин! Болван!», и ребята, не уступавшие ему в силе, старались с ним не связываться.

В их компании таких было шестеро: темноволосый и атлетически сложенный Эдди Шор, сын бакалейщика, Вуди Элистон, отпрыск гробовщика, Джимми Стюарт, сын священника, заядлый бейсболист Дейв Далтон, отцу которого принадлежало кафе-мороженое, Хэнк Хенесси – его отец работал на судоверфи, и Норм Маклеод из семьи управляющего на зерновом элеваторе.

Они играли в бейсбол, и если Люк пропускал мяч, Элмер, будущая знаменитость, ругался и издевался над ним.

Люк втайне ненавидел его и, лежа с Дэном в траве, шептал: «Он сам безрукий! Машет перчаткой, мяч летит в карман, вот ему и везёт».

Но вслух он этих слов не произносил, хоть и не боялся

Элмера. Просто ему хотелось быть возле ребят.

По вечерам они отправлялись в парк, где часто шла игра в бейсбол между командой, собранной из матросов одного из стоявших в порту у зернового элеватора судов, и командой их городка. В судовой команде были игроки из таких городов, как Чикаго, Сент-Луис и Детройт, и ребята верили, что они в своё время выступали за клубы высшей лиги. Люк всегда чувствовал себя неловко, потому что не знал даже, как зовут членов городской команды, и не мог стоять за скамейкой, на которой сидели запасные, и болтать, перекидываясь шутками, со знаменитостями.

Поэтому он только слушал и в сопровождении Дэна болтался в толпе или уходил в сторону и лежал на траве.

Колли не отходил от Люка, но делал это незаметно. Со стороны трудно было поверить, что Люк – его хозяин, ибо

Люк никогда не оборачивался и не подзывал его. Да и сам пёс не старался пробраться поближе к Люку. Но когда мальчишки поднимались, чтобы уйти, пёс, который, казалось, спал, тихо вставал и трусил вслед за ними. Хотя с виду Люк с Дэном не обращали внимания друг на друга, каждый из них, не глядя, знал, где находится другой и чем занят.

Дэн, по-видимому, понимал, что Люк не любит Элмера

Хайботома. Люк чувствовал, что если бы Элмер Хайботом относился к нему с большим уважением, остальные мальчики охотно приняли бы его в свою компанию. Если они лежали в траве и спорили, например, о том, опасен ли удар бейсбольной битой, и если Люк утверждал, что прочёл, будто биту нельзя считать оружием, Элмер издевался:

– Ничего-то Люк не знает. И откуда ему знать? Он и биты-то сроду не держал в руках. Все его знания только из книг. Сюсюкать лишь умеет – вот и всё.

Иногда Элмер о чём-то шептался с Эдди Шором, загорелым, атлетического сложения сыном бакалейщика, и они уединялись, затевая какую-то забаву на погруженной во тьму главной улице города. А Люк с Дэном возвращались домой – над головой у них уже сияли звёзды, и ночной ветерок играл листвой старых вязов, стоявших вдоль дороги, – и Люк страдал от обиды и представлял себе, как украдкой следует за другими мальчиками по тем таинственным местам, где никогда не бывал. И ему казалось, что он слышит жаркий шёпот и разговоры, которых никогда не слышал прежде.

Но утром по субботам на самом деле стоило примкнуть к компании Элмера, ибо ребята шли в заброшенный док возле уже покрытого ржавчиной старого зернового элеватора и там забирались на самый конец причала, где из воды торчали гниющие балки. Здесь они купались – и

Дэн плавал вместе с ними, – лежали на солнце, болтали и мечтали, а потом одевались, шли туда, где у причала стоял

«Миссури», и сидели, глядя во тьму его трюма.

На берегу устроился с трубкой в зубах моряк в рваном чёрном свитере с обветренным непогодой лицом и седеющими волосами. Он отдыхал, наслаждаясь солнцем и прохладным ветерком, доносящимся с воды, и улыбался про себя, глядя, как петушком расхаживает вокруг Элмер

Хайботом. Многие люди ошибались насчёт Элмера. Рыжеволосый мальчик с горящими огнем голубыми глазами представлялся им весёлым, решительным и смелым. И моряк крикнул Элмеру:

– Эй, парень, сколько тебе лет?

– Тринадцать. А что? – отозвался Элмер.

– Ничего, – растягивая гласные, ответил моряк. – Просто я вспомнил, как жил здесь, когда мне было тринадцать.

– А вы из этих мест, мистер?

– Хочешь верь, хочешь нет, – сказал моряк, – а я бегал здесь мальчишкой. Давно это было… – продолжал он. С

тех пор он побывал во многих местах, но родился здесь, в этом городке. Через несколько недель после того, как ему исполнилось тринадцать лет, он крупно поссорился с отцом, ночью вылез в окно, прибежал сюда в док и пробрался на судно.

Оба, Элмер и Люк, скрестив ноги, сидели возле моряка и увлечённо слушали рассказ про его приключения. Он плавал по разным морям, ходил по реке Святого Лаврентия, дважды тонул в Тихом океане, зимовал на Таити, бывал в Бангкоке, но милее всех вод на земном шаре ему была свежая вода великих озёр.

Может, он и привирал, но говорил он тихо, проникновенно, глаза у него сияли, а поэтому Люк ему верил. И когда воцарилось молчание, Люк вдруг заявил:

– Я бы тоже смог так поступить. Пробраться на судно ночью. Пройти по реке Святого Лаврентия и побывать в

Сиаме.

– И когда же ты собираешься сбежать из дома, сынок? – улыбнулся моряк.

– В одну из ближайших ночей. Я решу, когда именно.

– Ты? – захохотал Элмер. – Да не слушайте его, мистер! Он сроду не был на судне. Не умеет отличить нос от кормы. Он у нас ещё «зелёный».

– Я тоже когда-то был «зелёным», – сказал моряк таким тоном, что Люк испытал к нему благодарность. – Может, у этого парнишки как раз достанет отваги, – продолжал он, задумчиво поглядывая на Люка, который покраснел и сердито посмотрел на Элмера, унизившего его так жестоко.

– Я в себе не сомневаюсь, – воинственно заявил он, обращаясь к Элмеру.

Он и сам не мог понять, почему продолжает терпеть насмешки и оскорбления Элмера. И горько говорил себе:

«Я его презираю. Я, как и все другие ребята, не воспринимаю его слов всерьёз». Но поссориться в Элмером значило поссориться и с остальными, а на это у него не хватало духу. Ребята же постепенно привыкли к тому тону, который Элмер взял в обращении с ним. И раньше чувствуя себя неуверенно, Люк стал совсем нерешительным и был уже рад тому, что его не гонят прочь.

Он был городским мальчиком, а потому мечтал доказать, что не боится делать всё то, что делают они. Проходя мимо пакгаузов, они обычно останавливались помахать рукой уходящему поезду и фантазировали, как в один прекрасный день тоже увидят большие города. Порой один из мальчишек выкрикивал: «Кто готов ехать?» или

«Кто садится первым?», и ребята кидались к медленно двигающемуся товарному поезду и, хватаясь за ступеньки лестницы, ведущей на крышу вагона, один за другим влезали на площадку. Люк никогда не был в числе отставших.

Он бежал – сердце у него вырывалось из груди, земля уходила из-под ног, а нос был забит запахом гари, – крепко хватался за лестницу, и, повиснув на ней, звал за собой

Дэна, который мчался рядом с поездом, захлебываясь от лая. А когда поезд начинал набирать скорость, ребята один за другим спрыгивали на землю.

Однажды они собрались на Джонсоновском лесопильном складе, расположенном возле железнодорожных путей, где позади двухэтажного кирпичного здания была большая насыпь из опилок. По стене здания бежала на его плоскую кровлю пожарная лестница.

– Полезли на крышу! – крикнул Элмер, и все бросились вслед за ним к лестнице.

Сидя на краю крыши, они смотрели на кучу опилок, от которой их отделяло целых двадцать футов. А внизу, не сводя с них взгляда, сидел в ожидании колли.

– Кто будет прыгать? – спросил Элмер и, не дожидаясь ответа, крикнул: – Я первый! – Соскользнув с крыши прямо в кучу опилок, он скатился с неё и встал, стряхивая золотистую пыль со своих рыжих волос и торжествующе улыбаясь. – Кто следующий? – крикнул он.

Один за другим мальчики приготовились прыгать, и

Дэн встречал их внизу радостным лаем. Но уже второй мальчик не сразу решился на прыжок, а третий медлил ещё больше, потому что чем дольше они смотрели вниз, тем боязнее им становилось. Поэтому у Люка, которому предстояло прыгать последним, оказалось слишком много времени на раздумье. Элмер прыгнул легко и спокойно, ему некогда было раздумывать. И вот Люк один сидел на краю крыши и никак не мог решиться, а ребята снизу подзадоривали его.

– Давай, Люк! – кричали они.

– Что с тобой, Люк? Испугался?

– Сейчас прыгну. Чего спешить? Не подгоняйте меня.

– Ты что, собрался сидеть там весь день? Мы идём домой.

– А куда мне спешить? Захочу и буду сидеть.

Ему хотелось прыгнуть, он знал, что прыгнет, только не мог заставить себя прыгнуть немедленно. Ничего с ним не случится, прыгнуть нетрудно, поэтому он смеялся и старался тянуть время. Но напряжение росло, и всякий раз, когда он вот-вот был готов соскользнуть с крыши, к горлу подступала тошнота. Испытывая чувство стыда, он сидел, не сводя глаз с кучи опилок и не в силах понять, что удерживает его на крыше. Ещё минутку, уверял он себя, и всё.

Колли, глядя на него снизу, выжидающе махал хвостом и вдруг трижды пролаял в нетерпении. Но Люк только нахмурился.

– Испугался! – заорал Элмер. – Намочил штаны! Наверняка намочил! Правда, Люк? – Все заулюлюкали, а

Элмер продолжал: – Посмотрите на этого пса. Он знает, что Люк испугался, и старается уговорить его прыгнуть.

Он с удовольствием бы сам прыгнул за него.

От этих насмешек Люк разозлился, а его ненависть к

Элмеру стала такой сильной, что он весь затрясся. Ему хотелось закрыть глаза и прыгнуть, но он боялся, они заметят, что он закрыл глаза. От всех этих сомнений он никак не мог сосредоточиться. И тут Дэн снова залаял в нетерпении.

– Прыгаю, Дэн! – крикнул Люк и, небрежно, словно в шутку, взмахнув руками, сорвался с крыши и тяжело плюхнулся на опилки.

Дэн радостно бросился к нему.

– Заткнулся, трепло? – обратился Люк к Элмеру, поднимаясь на ноги и стряхивая с себя опилки.

– Кто это трепло?

– Ты самое большое трепло во всём городе, – спокойно сказал Люк. – И хвастун. Хвастун и трепло.

– Послушай, новичок, ты что, хочешь заработать?

– Не пугай меня, трепло!

– Хочешь получить, ты, паршивец?

– Попробуй стукни. Я тебе покажу, кто паршивец.

– Слышали, ребята? Он хочет, чтобы я ему врезал.

Слышали? – закричал Элмер.

– Врежь ему как следует, Элмер, – посоветовал Эдди

Шор.

– Подождите, – сказал Элмер. Оглядевшись, он поднял с земли какую-то щепку и положил её себе на плечо. – Нука ты, паршивец, попробуй сбить эту щепку. Ну-ка!

– Сбей её сам, трепло, – отозвался Люк.

– Испугался?

– Подождите, – остановил их Эдди Шор с рассудительным видом. Сняв щепку с плеча Элмера, он положил её на плечо Люку. – Может, ты собьёшь её, Элмер, – глубокомысленно посоветовал он.

Элмер хмуро смотрел на щепку, которая еле держалась у Люка на плече, и, по-видимому, либо размышлял, имеет ли он право применить физическое воздействие, либо опасался, что Люк ударит его, если он собьёт с его плеча щепку. На мгновенье Элмер оказался в том положении, в каком был Люк, когда не решался спрыгнуть с крыши и медлил сделать то, что, он знал, был в состоянии совершить. И вдруг с издевательской ухмылкой смёл щепку с плеча Люка.

– Давай! – крикнул он.

И они начали ходить вокруг друг друга. Люк был счастлив. Его охватило какое-то счастливое безумие. Будто

Элмер долгое время бил его, и вот теперь он может при всех отлупить Элмера. И пока они примеривались друг к другу, Дэн начал рычать. Эдди Шор схватил его за ошейник. Элмер, напуганный огнём, что горел в глазах Люка, выжидал подходящего момента, а потом вдруг нырнул и взмахнул правой рукой, собираясь нанести удар, который

Люк машинально парировал, вытянув, как палку, левую руку, и Элмер прямо на неё и наткнулся. Удар пришёлся в нос, из которого потекла кровь. Нагнувшись, Элмер осторожно потрогал свой нос и удивился, увидев у себя на руке кровь, а потом по-девчачьи завизжал, кинулся на Люка, обхватил его, и они покатились по опилкам. Элмер был тяжелее и сильнее Люка и вскоре очутился сверху.

– Дай ему встать! Отпусти его, и деритесь по правилам! – кричали мальчишки.

Но обезумевший от ярости Элмер – его веснушчатое лицо побелело, рот был открыт, а из носа в угол рта стекала струйка крови, – стоя на коленях у Люка на груди, схватил его за волосы и бил головой о землю. Ребята пытались его оттащить, а Люк был ошеломлён и потрясён тем, что Элмер рыдал как ненормальный.

Колли зарычал, лёг, рыча, на землю и вдруг, вырвавшись из рук Эдди, прыгнул на Элмера. И был похож не на бешеную собаку, а на собаку, выполняющую задание. Он схватил Элмера за штанину, и его рычание и звук рвущейся материи привели Элмера в себя. Он испугался, вскочил и завопил:

– Я убью этого пса! Дайте мне кирпич! Я размозжу ему голову!

– Ко мне, Дэн! Быстро ко мне! – крикнул Люк. И когда пёс подошёл к нему, схватил его за ошейник. – Ничего с тобой не случилось, – сказал он Элмеру. – Штаны только немного порваны. Дэн тебя не укусил.

– Я размозжу этому псу голову! – орал Элмер. – Я

имею право его прикончить.

– Если ты хочешь кого-нибудь побить, бей меня. Пожалуйста. Возьми, – сказал он Эдди, – подержи Дэна.

Только держи на этот раз как следует.

– Я наподдам тебе, когда с тобой не будет этой дурацкой собаки, – всё ещё не мог успокоиться Элмер. – Я тебе покажу после того, как мой отец прикажет умертвить эту собаку.

– Я в твоём распоряжении в любое время, Элмер, и готов драться с тобой, как только ты захочешь драться по правилам.

– Отвяжись! Слышишь? Отстань от меня.

Люк не спеша отряхивался в ожидании, что кто-нибудь из ребят поддержит его или позовёт остаться с ними. Но они почему-то глубоко задумались. Им было неловко друг перед другом.

– Пошли, Дэн, – в конце концов сказал Люк, и они ушли одни.

Они пересекли железнодорожные пути и направились в сторону дома. Дэн шёл рядом, на этот раз не обращая никакого внимания на сидящих на изгородях птиц и звуки, доносящиеся из канав. Они оба притихли и задумались. У

Люка болела голова и чуть плыло перед глазами. Его били головой о землю, а в том месте, где Элмер вцепился ему в волосы, была небольшая ранка.

После того как с четверть мили они прошагали молча, он вдруг обратился к Дэну:

– Такое трепло, как Элмер, способен сказать своему отцу всё, что угодно. Он может пойти домой и нажаловаться, что ты его укусил, Дэн, а мистер Хайботом – приятель дяди Генри. Значит, тебя ждут неприятности. Правда, я не знаю, какое наказание, по мнению дяди Генри, ты заслужил.

Дэн, разумеется, не понимал, о чём говорит Люк, но чувствовал, что его хозяин обеспокоен. Он то и дело поглядывал на Люка, словно предлагал продолжить беседу.

Люк пришёл домой как раз к ужину, и, когда уже сидел за столом, тётя, заметив царапину у него на физиономии, сказала:

– Что это у тебя на лице, Люк? Где это ты так поцарапался?

– Мы играли во дворе лесопильного склада, тётя Элен.

Прыгали в опилки.

– А что интересного прыгать в опилки?

– Ну просто так. Прыгаешь и падаешь прямо в опилки.

– Зачем прыгать в опилки? Кто был там с тобой, Люк?

– Элмер Хайботом.

– Вот как? Вы становитесь большими друзьями, правда? – одобрительно заулыбалась она.

– Да, – ответил он, – начинаем как следует знакомиться друг с другом.

После ужина он сел в кресло в углу и смотрел, как дядя

Генри делает пометки в чёрной записной книжке. В одной рубашке без пиджака, с крупным лицом и редкими волосами, дядя Генри, ссутулив широкие плечи над столом, о чём-то задумался и был похож на человека, готового, не ведая страха, защищать всё, что ему принадлежит. И Люку, украдкой на него поглядывающему, хотелось потянуться к нему и попросить у него защиты. Но ему представлялось, как в комнату входит мистер Хайботом и сообщает, что его сына укусила собака. Люк почти слышал, как эти два деловых человека беседуют друг с другом и приходят, наконец, к практическому решению. Если бы дядя Генри был способен понять, что от драки с Элмером нельзя было уйти, если бы он мог понять, что Дэн вмешался только из любви к Люку и что такая любовь была важной и полезной, потому что без неё не существует жизнь на лесопильне!

Он смотрел, напоминая себе, что дядя Генри любит душистый запах дерева, а значит, на такого человека можно положиться, и он защитит Дэна от богатого мистера

Хайботома. Внезапно дядя Генри поднял голову. Их глаза встретились. Дядя Генри улыбнулся. Испытывая неловкость, Люк быстро сказал:

– Пойду-ка я, пожалуй, помогу мистеру Кемпу загнать коров.

12. МУЖЕСТВЕННОЕ СЕРДЦЕ

Но никакой жалобы дяде Генри от мистера Хайботома не поступило, а в школе Элмер относился к Люку с прежним безразличием, как будто ничего не случилось. В пятницу после уроков близкий приятель Элмера Эдди Шор спросил у Люка:

– Придёшь играть в бейсбол завтра утром, а Люк?

Ждём тебя.

– Обязательно приду, – обрадовано пообещал Люк.

В субботу часов в десять утра он отправился на поле вместе с Дэном. Когда он пришёл туда, там было всего двое: Эдди и Вуди Элистон, сын гробовщика. Небо затянули облака, похоже было на дождь. По правде говоря, рано утром уже моросило, поэтому Люк решил, что другие ребята явятся попозже.

Дэн лёг под кустом боярышника, а Люк, Эдди и Вуди принялись гонять мяч. Робко проглянуло солнце. Можно было ожидать, что трава высохнет и день будет погожим.

Если солнце выйдет, на поле придут и все остальные ребята.

– А вот и Элмер, – коротко известил Эдди Шор.

– Скоро все придут, – отозвался Люк.

Он чувствовал себя несколько неловко по отношению к Элмеру, а потому не повернулся посмотреть, как он идёт по полю. Но Эдди, у которого в эту секунду был мяч, когда поднял глаза, прижал его к груди, и на лице у него появилась такая довольная улыбка, что Люк повернулся взглянуть, чему он радуется.

Элмер шёл к ним, ведя на цепи Тора, и этот огромный и сильный пёс так рвался вперёд и тянул Элмера за собой, что тот, только упираясь, удерживал цепь в руках.

– Зачем он ведёт этого бешеного пса? – спросил Люк.

И тут у него душа ушла в пятки, и его охватила слабость, потому что он сообразил, почему улыбался Эдди Шор и почему его пригласили играть в бейсбол. – Ко мне, Дэн! –

быстро позвал он. И когда собака подошла к нему, прошептал: – Не отходи от меня, Дэн. Что бы ни случилось, будь рядом со мной.

На Элмере, который приближался к ним, были голубая майка с короткими рукавами и штаны цвета хаки. Он торжествующе улыбался. Согласно разработанному им плану его вполне устраивало присутствие Люка и Дэна вместе, а его большой пёс с безумным взглядом злых глаз уже рычал, завидя Дэна, который стоял и настороженно ждал.

Тор был на три дюйма выше Дэна, на много лет моложе и ненавидел всех и каждого.

– Я вижу, ты привёл с собой свою собаку, – с ухмылкой сказал Элмер.

– Дэн всегда со мной, Элмер.

– Твоя собака – свирепый зверь, – спокойно продолжал

Элмер.

– Ничуть он не свирепый. Дэн никогда никого не кусал.

– Никого? А меня? Собака, которая меня укусила, оказывается, ничуть не свирепый зверь. Правильно я расслышал, а, ребята?

Он с улыбкой повернулся к Эдди Шору и Вуди Элистону, но их лица были серьёзны, потому что они разглядели Тора, услышали, как он рычит, и их охватил страх.

Заглянув Тору в глаза, Люк понял, что это – страшный зверь, ибо его жёлто-зелёные зрачки, похожие на стеклянные, потому что в них отражался свет, ничего не выражали. Они были пустыми. Единственный янтарный глаз Дэна был добрым и кротким, как у оленя. В него можно было заглянуть, увидеть сердце Дэна и полюбить его, а глаза большого пса были такие блестящие и пустые, что становилось страшно.

– Отведи лучше собаку домой, Элмер, – попытался было уговорить его Люк. – Твой отец сказал, что его нельзя спускать с цепи. Не думаю, что твоему отцу понравится, если он кого-нибудь покусает.

– Правда? – с издёвкой усомнился Элмер.

– Что ты хочешь сделать, Элмер?

– Хочу посмотреть, решится ли рычать и кусаться твой пёс в присутствии другой собаки, – глумился Элмер. Он отстегнул цепь с ошейника Тора и, показав на Дэна, крикнул: – Взять его! Ату!

– Держи его, Элмер! Не пускай его! – отчаянно вскрикнул Люк.

Тор рычал, пасть у него дрожала, и обнажились длинные белые клыки. Когда Дэн напрягся, Тор издал короткий рык, потом снова зарычал, шерсть у него на загривке встала дыбом. И Дэн тоже зарычал, чуть наклонив голову и обнажив зубы, уже тупые и жёлтые.

Внезапно Тор прыгнул на Дэна, пытаясь тяжестью своего тела сбить его с ног, вцепиться ему в горло зубами и, раскрутив, загрызть, как крысу.

Но Дэн увернулся в сторону, и Тор впустую лязгнул зубами. На мгновение Дэн снова стал породистой собакой, жизнь которой была в опасности. Хромая нога, слепой глаз, тупые зубы – всё было забыто, к нему вернулись сила и мудрость, которыми издавна славилась его порода. Но сила эта служила только добру, а лязгать зубами, грызть, кусаться, рычать, кататься по земле, царапаться, лягаться и рвать противнику шкуру, пока не наступит конец, было против его инстинкта. Однако, когда Тор промахнулся, Дэн не отступил, не убежал. Он стал делать то, что делал бы пять лет назад: увёртывался, хватая тем временем противника за бок, снова увёртывался и снова цапал его.

Он действовал умело и бесстрашно – Люк лишь всхлипывал: «О, Дэн!» Но укусы его не были глубокими и не причиняли Тору боли, лишь озадачивали его и злили.

Солнце, теперь совсем яркое, отражалось в пустых и безумных глазах Тора. Рыча и царапая землю когтями, он снова кинулся на Дэна. Его прыжок был похож на прыжок дикой кошки. Но он снова впустую лязгнул зубами, хотя на этот раз Дэну не удалось уйти от него. Всем весом своего тела Тор ударил его в спину и заставил присесть, чем немного сбил с толку, ибо Дэн рассчитывал увернуться и приготовился к атаке. Но у него уже не было прежней реакции. И он, оглушённый, отступил.

Люк смотрел, стиснув лицо руками; ему хотелось закрыть глаза и кричать, но он не мог; он словно примёрз к месту и стоял как пригвождённый. Двое мальчишек, Эдди

Шор и Вуди Элистон, прижались друг к другу, обезумев от возбуждения. Но на лице Элмера уже не было широкой ухмылки: у него дрожала челюсть и часто мигали веки.

Сквозь разорванные облака проглянуло синее небо.

Яркие лучи солнца играли в мокрой траве и на листьях боярышника.

Тор понял, что слабое место Дэна слева: слепым глазом он не видел, а зрячим не мог водить достаточно быстро. Тор повернулся и кинулся на Дэна слева, сбив его с ног, но не рассчитал собственного веса и перелетел через него. Он цапнул Дэна за бок, и хотя обе собаки покатились по траве, рыча и царапаясь, Дэн вскоре снова поднялся на ноги.

К этому времени Дэн понял, что если он будет драться так, как велит ему инстинкт, его ждёт беда: движения у него замедлены, в боку кровоточащая рана, а когда большой пёс переметнулся влево, он не сразу его увидел.

Казалось, будто приведённый в замешательство старый колли вдруг осознал свой возраст, но, тем не менее, отважно пытается найти способ бороться не так, как сражались многие сотни лет его предки. Движимый инстинктом, он ощупью искал возможность преодолеть свои недостатки и, собрав оставшиеся силы, драться, пока не наступит конец.

Кружа и пятясь, он добрался до боярышника и встал к нему левым боком, вынуждая Тора нападать со стороны зрячего глаза.

И там он приготовился умереть, если ему суждено, умереть в бою. Его решимость проявилась в том, как он, наклонив голову, ждал, и мальчики это поняли.

– Нет, Элмер, нет! – пролепетал Эдди Шор.

– Элмер! Образумься, Элмер! – умолял Вуди Элистон.

– Элмер! – заорал Люк, схватил Элмера за горло. – Я

тебя убью! Я тебя убью! Забери его, не то я тебя прикончу! – выкрикивал он.

Издав еле слышный ликующий рык, Тор прыгнул, прижав Дэна к дереву, но схватить колли за горло ему опять не удалось, потому что Дэн чуть повернулся. Зато

Тор вцепился зубами ему в плечо, ворча от злости, тряся головой и вытягивая шею. Он старался подмять Дэна под себя, перевернуть на спину, вонзить свои клыки ему в горло и загрызть его.

Страшно было слышать их рычание – одно отчаянное, другое торжествующее, и Люк снова пронзительно закричал:

– Элмер! Элмер! Оттащи его! Он загрызет Дэна! – И

отпустил Элмера, потому что не мог оторвать глаз от Дэна. Два других мальчика, Эдди Шор и Вуди Элистон, перепуганные до тошноты, вопили:

– Сделай что-нибудь, Элмер! Не давай ему убивать

Дэна, Элмер!

Но Элмер был околдован силой и свирепостью своего пса, с которым, считал, он не может справиться.

Только сейчас Люк понял, что значит для него Дэн.

Дэн вдруг стал не просто собакой, с ним было связано всё хорошее в судьбе Люка, как раньше – с отцом. Дэн появился в его жизни, чтобы помочь ему объединить его нынешнее существование и прежние добрые времена в единое целое, ибо он тоже понимал, что на свете понастоящему ценно.

– Дэн! Дэн! – закричал он и стал как безумный озираться по сторонам в поисках помощи.

С боярышника свисал толстый сломанный сук. В голове у него мелькнуло: чем сук не дубинка? С этой мыслью он бросился к рычащим собакам, но, забывшись, пнул Тора в бок. Трижды он пнул Тора ногой, обутой в хороший, тяжелый, прочный башмак, купленный ему дядей Генри.

Тор зарычал, повернув голову, посмотрел на Люка горящими ненавистью глазами и обнажил клыки. Люк потянулся за суком. А когда уже схватил сук и держал его в руках, он весь словно оцепенел: он не чувствовал ничего, ничего на свете, кроме оглушающего стука собственного сердца.

Увидев у него в руках сук, Тор выпустил из зубов плечо колли, но попытался прижать его лапами ещё сильнее, когда повернулся к Люку и зарычал.

– Отойди от него, Люк! – закричал Элмер.

– Беги, Люк! – завопил Эдди Шор. – Вуди, приведи кого-нибудь от Стивенсонов.

Вуди Элистон помчался через поле к дому Стивенсонов, а Люк стоял и смотрел, как трясётся пасть Тора. Пёс глухо рычал от удовольствия и, наклонив голову, сделал два шага вперёд.

Люку казалось, что он видит сон: перед ним стоит мистер Хайботом и рассказывает, как ему пришлось ударить Тора дубинкой по голове, а ещё он видел индейцев из когда-то прочитанной им книги, которые дубинками били по голове диких собак. Медлить было нельзя: он должен напасть первым и напугать Тора.

Дэн, оставшись один, попытался встать, не сумел и теперь не сводил с него горящего взгляда.

Тор припал к земле, глухо рыча. Люк бросился к нему, размахнулся, держа сук в обеих руках, и ударил пса по голове. Тор, тем не менее, прыгнул и сбил его с ног, но когда он, цепляясь за землю, поднялся, Тор стоял, недоуменно тряся головой и всё-таки рыча. Не дожидаясь, Люк снова бросился на пса и нанёс ему ещё несколько ударов. Тор не отступил. Он опять приготовился прыгнуть на Люка, но вдруг пошатнулся, ноги у него подкосились, и он упал на бок. А пока Элмер и Эдди Шор со страхом смотрели на него, Люк сделал то, чего не мог себе простить: он подошёл к Дэну, сел возле него и, положив руку ему на голову, заплакал. Он не мог не плакать: это были слёзы радости. Он был без сил и только тёр глаза кулаками.

– Ох, Люк, – облегчённо вздохнул Элмер, – он чуть не загрыз тебя.

– Как ты себя чувствуешь, Люк? – тихо спросил Эдди.

– Возьми свою собаку на цепь, Элмер, – перестав плакать, сказал Люк. – И привяжи к дереву.

– Может, он подох? О Люк, что, если он подох?

– Не подох. Такие не дохнут. Вот Дэн, тот действительно ранен.

Когда Элмер прикреплял цепь к ошейнику Тора, ноги пса задергались. Открыв глаза, он кое-как встал, и Элмер без труда подтащил его к дереву и привязал.

На другом конце поля у ворот стивенсоновского дома мистер Стивенсон разговаривал с Вуди Элистоном. Было видно, как он показал в их сторону и пожал плечами. Повидимому, решил, что у них всё в порядке. Потом повернулся и ушёл в дом, а Вуди в одиночестве направился к ним.

– Покажи-ка плечо, Дэн, – ласково обратился Люк к колли, который тихо лежал рядом.

Колли знал, что ранен: у него была разорвана мышца над лопаткой, и из раны шла кровь, но он лежал тихо, терпеливо набираясь сил, и только бока у него тяжело вздымались и опускались. Зрячий глаз был обращён к Люку.

Пёс собирался немного отдохнуть, а потом по-своему заняться раной, и с помощью умного янтарного глаза он пытался объяснить это Люку.

– Ладно, ладно, – согласился Люк. Он вынул из кармана носовой платок и промокал им кровь, которая уже начала запекаться на шерсти собаки.

Три других мальчика, стоя на коленях рядом с Люком,

молчали, то и дело поглядывая на белое как мел лицо Люка. Удалив с шерсти кровь, он принялся тихо гладить Дэна по голове, но Дэн, чуть помахивая хвостом, трижды цапнул землю лапой, словно говоря: «Оставь меня в покое на несколько минут, Люк. Со мной всё в порядке».

– Может, он не очень сильно ранен? – заволновался

Элмер, когда Дэн, повернув назад голову, принялся не спеша лизать свою рану.

Чистым розовым языком и слюной он промывал рану и снимал боль. Язык был всё равно что медицинская губка, которой врач обмывает рану после операции. А Люк и другие мальчики, казалось, ждали, когда Дэн придёт к заключению, насколько серьёзна его рана.

– Можешь встать, Дэн? – прошептал Люк. – Ну-ка попробуй.

Колли медленно поднялся и на трёх ногах сделал небольшой круг, к концу чуть коснувшись земли раненой передней лапой. Он остановился возле Люка, который, не поднимаясь с колен, тревожно наблюдал за ним, потёрся носом об его шею и снова опустился на землю.

– Может, он поправится, а? – волнуясь, спросил Элмер.

– А вдруг он не сможет наступать на эту ногу? – мрачно предположил Люк. – Всю жизнь, а?

– Если кость не перебита, сможет, – настаивал Элмер.

Он поднялся с колен и, засунув руки в карманы, принялся расхаживать взад и вперёд, а его веснушчатое лицо стало озабоченным. Один раз он остановился и посмотрел на свою собаку, которая, припав к земле, лежала возле дерева и не сводила с него глаз. Тор теперь стал послушным.

Подумав и расстроившись ещё больше, Элмер наконец выпалил:

– Люк, не рассказывай своему дяде, что произошло, ладно?

– Но ты же знал, что Дэн принадлежит моему дяде, –

мрачно возразил Люк.

– Если ты скажешь своему дяде, он расскажет моему отцу, и тогда мне несдобровать.

– Но ты же знал, Элмер, что будет.

– Я только хотел напугать тебя и обратить Дэна в бегство, – принялся оправдываться Элмер. – Я думал, Дэн завоет и побежит. Я не знал, что Тор бросится на тебя. О

Люк, каким же я был идиотом и не подумал как следует… – И жалобно забормотал, теряя всякую надежду: –

Когда Дэн разорвал мне штаны, я мог бы тоже пожаловаться отцу, но я промолчал, Люк. Я ничего не сказал, хотя он спросил, как это случилось.

– Значит, ты ничего не сказал, Элмер, ну и что?

– Может, и ты промолчишь… а, Люк?

– Я не привык жаловаться, – гордо заявил Люк.

– Ага… В таком случае, Люк, я считаю, что ты отличный малый, – пылко признался Элмер.

– Конечно, он отличный малый, – подтвердил Эдди

Шор.

Эдди и Вуди Элистону хотелось чем-нибудь проявить свое дружеское расположение к Люку, но они не знали, как это сделать. Им было неловко и стыдно.

Они поочередно гладили Дэна и позвали Люка после обеда поплавать с ними возле дока.

– Я провожу тебя домой, Люк, – предложил Эдди.

– Дэну нельзя ходить, – сказал Люк, наклонился, поднял Дэна и, прислонив к плечу, понёс.

На середине поля Люк и Эдди остановились посмотреть, как Дэн себя чувствует.

– Давай теперь я понесу его, – предложил Эдди.

– Нет. Посмотрим, не сумеет ли он идти сам, – ответил

Люк.

Удивительно, как бойко пёс прыгал на трёх ногах. Он не отставал от них. Иногда он останавливался и ставил на землю раненую лапу, словно пробуя её, потом опять прыгал вслед за мальчиками, пока Люк не взял его снова на руки.

– Не будем спешить, – сказал Люк. – Лучше остановимся и отдохнём.

Когда они вышли на дорогу, что вела к лесопильне, они посидели в траве и поочерёдно гладили Дэна по голове. Идя по дороге и делая остановки каждые триста ярдов, Люк и Эдди увлечённо и с достоинством беседовали. Между ними завязывалась дружба.

Они оба это понимали, а потому немного смущались и держались почтительно друг к другу. А когда говорили про Дэна, чувствовали, что становятся настоящими товарищами. Эдди, искренне восхищаясь Люком, предлагал ему свою дружбу, а Люк это понимал и принимал с самым серьёзным видом.

В том месте, где от дороги отходила тропинка к усадьбе мистера Кемпа, Люк сказал:

– Я, пожалуй, зайду к мистеру Кемпу, Эдди. Он мой большой друг, и я попрошу его посмотреть, что у Дэна с лапой. Дяде я не хочу показывать.

– Правильно, – одобрил его намерение Эдди. – Увидимся после обеда.

– Возле дока. Обязательно, Эдди.

– Возле дока. До встречи, Люк.

– До встречи, Эдди.

На полпути к мистеру Кемпу Люк вдруг опустился на колени и, обняв Дэна, прошептал:

– Ты необыкновенный пёс, Дэн.

Он не мог объяснить, почему так тронут и благодарен.

Получилось, что колли одолел не только большого и злого

Тора, но и ту преграду, что отделяла других мальчишек от

Люка и мешала им стать настоящими друзьями. Теперь

Люк позабудет про своё одиночество, станет свободным и счастливым.

– Ты чудесная собака, Дэн, – прошептал он и потёрся щекой о нос Дэна, пытаясь показать, как он ему благодарен. Они отыскали мистера Кемпа в сарае, и он с удовольствием им помог: принёс ведро воды, промыл Дэну рану и сказал, что через несколько дней Дэн будет бегать на всех четырёх ногах. Он согласился с Люком, что дяде Генри лучше не рассказывать о случившемся.

Но когда Люк вернулся на лесопильню и увидел, как дядя Генри твёрдым шагом, с разумным и решительным выражением на лице направляется к дому, поднимается по ступенькам на веранду и открывает входную дверь, ему захотелось поведать дяде о том, что произошло. И не только потому, что Дэн принадлежит дяде, а потому что, взглянув на широкие плечи дяди, он вдруг решил, что дядя

Генри сам поступил бы именно так, как поступил он, и узнав про случившееся, стал бы гордиться им, Люком. «Самое правильное было взять в руки сук и ударить бешеного пса по голове», – почти слышал он слова дяди Генри. «Я

так и сделал, дядя Генри», – представлял Люк, как он отвечает, поднимаясь вслед за дядей в дом. «Разумный поступок, Люк, очень разумный. Собака – это наша собственность, – одобрял его действия дядя Генри. – Теперь я не сомневаюсь, что ты, Люк, будешь как следует заботиться обо всём, что нам принадлежит».

Но, разумеется, ему не суждено увидеть, как загорятся таким желанным ему одобрением глаза дяди, потому что он обещал Элмеру ничего не рассказывать дяде Генри.

13. БЕСПОЛЕЗНОЕ СУЩЕСТВО

Дядя Генри не заметил, что собака целую неделю сильно хромала, а если и заметил, то Люку ничего не сказал. Наступили летние каникулы, и на праздник дядя Генри повёз Люка и тётю Элен в городской парк. В этот день там должны были состояться бега, показ скота и бейсбольный матч между командой города и экипажем «Кливленда», который стоял в гавани.

Люк собрался было посадить в машину и Дэна, но дядя

Генри сказал, что Дэн должен сидеть дома и сторожить.

Если он не сторожевая собака, спросил дядя Генри, то что же он такое? Поэтому Дэн проводил машину до шоссе, а потом вернулся домой.

В парке первые полчаса Люк из вежливости не отходил от тёти с дядей, сопровождал их сначала на выставку фруктов и овощей, а потом на показ племенного скота и слушал, как дядя со знанием дела рассуждает о могучем гольштейнском быке или лучшей из джерсейских дойных коров. Держа в руке сигару, дядя Генри тем же авторитетным тоном, каким толковал про доски у себя на лесопильне, уверенно разглагольствовал о достоинствах и недостатках представленных экспонатов. На нём был дорогой, хорошо отглаженный серый костюм с жилетом, украшенным толстой золотой цепью от часов, и вид у него был такой внушительный, что Люк по праву гордился им. Дядя казался большим и щедрым, с душой нараспашку, когда дал Люку доллар на мороженое и сосиски. Он знал, что

Люку хочется поскорее попасть на поле, где установили карусель и где уже шла игра в бейсбол, а потому все мальчишки пошли туда. Сам же он вовсе не интересовался той частью парка, которая больше всего нравилась Люку: там было шумно и царили сумасбродное веселье и радостный беспорядок. Люк видел, что дядя Генри чувствует себя неуютно среди развлечений или на цирковом представлении.

Слишком уж всё там было суматошливо, самопроизвольно и беззаботно, что никак не вязалось с его натурой, поэтому он сказал Люку:

– Побегай теперь сам, повеселись. Встретимся в пять часов, когда закончатся бега, возле судейского стенда.

Вскоре все ребята собрались на стадионе, где болели за городскую команду, которая выиграла матч, когда Уинки

Первис сумел особенно отличиться и закинул мяч в публику с правой стороны поля. Потом начались рысистые испытания, которые состояли из нескольких заездов. В бегах участвовали самые быстроходные лошади в округе.

Люку, который никогда не бывал на бегах в городе, это соревнование пришлось особенно по душе, и ему вдруг стало казаться, что он живет в чудесном месте.

По дороге домой они весело обсуждали увиденное.

Они проголодались и были рады очутиться дома. Люк знал, что, когда машина свернёт с дороги и подъедет к дому, Дэн с лаем выбежит им навстречу.

– Где собака? – спросил дядя Генри.

– Наверное, на веранде, – ответил Люк.

– Похоже, у нас больше нет сторожа, – вскользь заметил дядя Генри.

Они вышли из машины. Дэн мирно спал на веранде.

Тётя Элен захлопотала на кухне, а Люк принялся ей помогать, чётко следуя её указаниям. Работать с тётей

Элен на кухне было всё равно что работать с дядей Генри на лесопильне. Те мелкие поручения, которые она давала

Люку, нужно было выполнять тщательно и аккуратно, иначе она становилась раздражительной. Лицо у неё было оживлённым и решительным. Поверх праздничного платья из цветастого ситца она надела большой белый передник. У себя на кухне она выглядела не менее внушительно, чем дядя Генри на лесопильне.

Дядя Генри никак не мог насытиться, но наконец он откинулся на спинку стула и вынул сигару из жилета. Неторопливо попыхивая сигарой, он вышел на веранду, где спал колли, опустился, вздохнув, в качалку, откинул голову и принялся наслаждаться своей сигарой. Люк и тётя

Элен вымыли и вытерли посуду и тоже вышли на веранду.

В это время дня, когда на воде осталось лишь несколько красных отблесков солнца, в воздухе царила приятная свежесть. Люк сидел на ступеньках, прислонившись спиной к углу веранды: колли спал позади качалки, на которой сидел дядя Генри, а тётя Элен, блаженно вздыхая, растянулась в шезлонге.

Люк любил сидеть с ними после ужина на веранде. В

эти минуты они становились близки друг другу. Не потому, что о многом говорилось. В это время серьёзные беседы не велись. Никто не требовал от него быть сообразительным и внимательным. Это был час, когда на лесопильню спускались тихие сумерки, когда разрешалось быть немного ленивым и праздным, когда дядя Генри переваривал свой ужин.

Люк, который не сводил глаз со спящего колли, постучал, словно выстукивая телеграфное сообщение, по полу веранды. Три длинных стука и три коротких были сигналом для Дэна. Старый колли, подняв голову, с трудом встал, потянулся, встряхнулся, лениво помахал хвостом, давая знать, что сигнал принят, и двинулся через веранду к

Люку.

Дядя Генри, который лениво раскачивался на качалке взад и вперёд так, что скрипели половицы, оказался у него со стороны слепого глаза. И когда Дэн проходил мимо, его левая лапа очутилась под качалкой как раз, когда она наклонилась вперёд. Лапу прижало. Отчаянно взвизгнув, пёс скатился по ступенькам и, ковыляя, побежал за дом. Там он остановился, потому что услышал, что Люк бежит вслед за ним. Ему требовалось лишь одно: чтобы Люк его погладил. Он сразу успокоился и, словно извиняясь, начал лизать ему руку.

– Какого чёрта!… – вскочил с качалки дядя Генри. А

тётя Элен так напугалась, что чуть не упала с шезлонга.

– О господи! Я только-только задремала. Что случилось? Я так испугалась, – пожаловалась она.

– Ничего, – ответил дядя Генри, приглядываясь к Люку и собаке.

Он тоже сначала напугался, но сейчас испытывал лёгкое раздражение, как человек, который вскакивает в тревоге лишь для того, чтобы убедиться в пустячности напугавшего его шума. Теперь его возмущал только тот факт, что спокойствие его было нарушено. Но, продолжая приглядываться к собаке, он успокоился и стал задумчивым.

Впервые за последние месяцы он по-настоящему обратил внимание на собаку.

– Люк, – громко сказал дядя Генри, – ну-ка приведи сюда собаку.

Когда Люк привёл колли на веранду, дядя Генри спокойно поблагодарил его, вынув из кармана сигару, закурил и, сложив руки на коленях, пристально разглядывал собаку. По-видимому, он принимал какое-то важное решение.

– В чём дело, дядя Генри? – забеспокоился Люк.

– Собака больше не видит, – заявил дядя Генри.

– Нет, видит, – быстро возразил Люк. – Просто он повернулся к качалке слепым глазом, вот и всё, дядя Генри.

– Бедняга, – продолжал дядя Генри, почёсывая голову и насупив брови. – Он почти потерял зрение. Толку от него нынче мало. Только ест, спит да лезет под ноги. На днях я чуть не упал из-за него на веранде. Даже сторож из него теперь плохой.

– Дядя Генри, – поспешно сказал Люк, – вы ошибаетесь. Дэн знает всё, что здесь происходит.

– Ага, – согласился дядя Генри, не очень прислушиваясь к Люку. – Элен, – обратился он к жене, – сядь-ка на минутку, а?

– О боже, я и так сижу отдыхаю, Генри.

– Я хотел поговорить насчёт этой собаки, Элен.

– А что насчёт него?

– Я тут на днях думал про Дэна. Во-первых, он почти ослеп, а во-вторых, ты заметила, что, когда мы перед ужином подъехали к дому, он даже не залаял?

– Да, Генри, подумать только, он и вправду не залаял.

– Он теперь и в сторожа не годится.

– Дядя Генри, – взмолился Люк, – подождите минутку. – И когда дядя Генри не спеша повернулся к нему, Люк подошёл к его креслу и, стоя рядом, заговорил с ним так, как никогда не говорил прежде, с такой настойчивостью и прямотой, будто беседа шла между глубоко уважающими друг друга людьми. – Дэн – необыкновенный пёс, дядя Генри, – заявил Люк. – Разумеется, вы знаете его не хуже меня, только последнее время вы, наверное, не наблюдали за ним столько, сколько я. – Он чуть запнулся, перевёл взгляд на тётю, потом снова посмотрел дяде в глаза и, увидев, что тот задумался и был где-то далекодалеко, решил отыскать такие выразительные слова, которые привлекли бы внимание дяди и заставили прислушаться. – Дэн лежит на веранде, но знает всё, что происходит вокруг, – сказал он. – Я в этом убедился. Я могу пройти по веранде, Дэн будет вроде спать, но приоткроет глаз и по шагам определит, что это я. Точно так же он знает ваши с тётей Элен шаги и шаги всех, кто к нам заходит.

То же самое и со звуками, дядя Генри. Дэн знает все здешние звуки. И, уж конечно, знает шум нашей машины.

Я в этом убедился. Готов спорить, что, когда мы сегодня подъехали, Дэн, хоть он и спал на веранде, открыл глаз и прислушался, а узнав нашу машину, решил, что всё в порядке и что ему незачем бежать навстречу. Будь это чужая машина, он бы начал лаять, ещё когда машина не съехала бы с дороги. Я узнаю шум нашей машины, не то что Дэн.

Вот почему он не вышел навстречу, дядя Генри.

– Вот так речь, мой мальчик! – восхищенно заметил дядя Генри.

– Это чистая правда, дядя Генри.

– Ты слышала Люка, Элен? – спросил дядя Генри. – Из мальчика с годами может получиться прекрасный адвокат, – закончил он с улыбкой. А потом, став серьёзным, продолжал: – Но даже если собака различает знакомые звуки, – он кашлянул и снова посмотрел на Дэна, – какая нам от неё польза? Зрение у неё плохое, она медлительна и ленива, а тот простой факт, что у неё уже нет и зубов…

– Зубы Дэна ещё могут разорвать человека на куски, дядя Генри.

– Хм. Для охоты он тоже не годится, – продолжал дядя

Генри. – А ест много, наверное, а, Элен?

– Столько же, сколько всегда, Генри, – пожав плечами, отозвалась тётя Элен.

И от её жеста и тона Люку стало страшно. Её не интересовал этот разговор. Дядя Генри по крайней мере пытался принять решение, что же касается тёти Элен, то ей была безразлична судьба Дэна. Люк не мог смотреть на неё, ибо её пухлое розовое лицо с бисеринками влаги на верхней губе пугало его больше, чем спокойствие дяди

Генри.

– Дело в том, что такую старую собаку бессмысленно держать в доме, – сказал дядя Генри. Он помолчал и, пожав плечами, заключил: – Вот так. Пора с ним расстаться.

Мы очень хорошо с ним обращались. И теперь нам придётся сделать ему последнее одолжение, – мягко сказал он. – Мы обязаны поступить разумно, даже если нам этого не хочется.

Они слышали, как умолял их Люк; они выслушали все его доводы, но для них это были обычные слова, подетски сентиментальные и мечтательные. Дядя Генри, торжественно принимая свое разумное решение, даже не обратил на них внимания. Понимая, что никакие его уговоры их не убедят, Люк напряжённо ждал, и каждая их фраза молотом отдавалась у него в сердце.

– Но как избавиться от старой собаки? Это дело нелёгкое, Генри, – со вздохом заметила тётя Элен.

– Верно, Элен. Я на днях думал об этом. Некоторые люди считают, что лучше всего собаку пристрелить. Легче для собаки и тому подобное. Может, и так. Но у меня уже год, как нет патронов. От яда смерть бывает трудной. Презираю людей, которые травят своих собак. Я сам никогда бы этого не сделал. Самая, наверное, лёгкая и быстрая смерть – это утопить. Что ж, я поговорю с одним из моих рабочих и поручу ему это дело.

Прижавшись к Дэну и обхватив его морду руками, Люк выкрикнул:

– Дядя Генри, Дэн – необыкновенная собака! Вы не знаете, какой он чудесный пёс!

– Да, хороший был пёс, – согласился дядя Генри, попыхивая сигарой, а Люк смотрел на синий дым, что плыл по веранде, и думал, почему ему не приходят на ум такие слова, которые могли бы объяснить, какой Дэн необыкновенный; не отыскивалось никаких слов вообще: он никак не мог собраться с мыслями. Сколько раз он сам чувствовал, какой необыкновенный Дэн, но сейчас был не в состоянии убедительно описать это чувство.

– Видишь ли, мой мальчик, – отеческим тоном вещал дядя Генри, – я знаю, что ты любишь Дэна. И мы тоже всегда любили Дэна. Но приходит такая пора, когда надо расстаться со старой собакой, несмотря на всю привязанность к ней. Ты меня понимаешь, Люк, не сомневаюсь.

Нужно быть человеком практичным. И для собаки это лучше. Дэн прожил долгую и нетрудную жизнь. А сейчас он нам в тягость. Он стал бездельником, а мы должны его кормить. Что ещё нам остается?

– Пусть он живёт у нас, пожалуйста, дядя Генри.

– И с лошадью, равно как и с собакой, следует поступать разумно, Люк. Нужно поступать практично. Я не против собаки вообще. Нам нужна собака. Но такая, что не зря ест. Я куплю тебе щенка, мой мальчик, щенка, что будет расти вместе с тобой и превратится в умную собаку, которая будет нам верно служить.

– Не надо мне щенка! – вскричал Люк, отворачиваясь.

Он не хотел, чтобы дядя Генри видел его слёзы. Увидит и ещё раз убедится, что Люк ещё ребенок и не желает быть практичным; лишний раз уверится, что Люка следует учить уму-разуму.

Обежав вокруг Люка, Дэн залаял и принялся лизать

Люку затылок, желая показать, что понимает его горе.

На веранде воцарилось долгое молчание. Сгустились сумерки, из усадьбы мистера Кемпа донеслось мычание коров, потом снова наступила тишина. Из-за леса послышался гудок товарного поезда. На воды реки упали тени деревьев, и она теперь стала тёмно-зелёной.

Поймав взгляд мужа, тётя Элен предостерегающе приложила пальцы к губам. Глупо было продолжать разговор в присутствии мальчика. Она была доброй по натуре, она жалела Люка, но считала его достаточно разумным, чтобы беспокоиться не только о том, что лучше для собаки, а о том, что в конечном счёте будет лучше для него самого.

Никому не доставляет удовольствия видеть, как лишают жизни верного старого пса, но, с другой стороны, на свете никто не живёт вечно, а её муж лучше других разбирается в том, что живое существо становится бесполезным. Чувства же, которые испытывает ребенок, несерьёзны. То, что представляется сейчас страшным горем, через два дня будет забыто. Нужно лишь, считала она, быть чуточку тактичными.

– Старый пёс, вроде Дэна, нутром чувствует, что его дни сочтены, – уговаривала она. – И знает, когда ему суждено умереть. Ты понимаешь, о чём я говорю, правда, Генри? И у Дэна, по-моему, уже появилось такое чувство.

– Верно, – согласился дядя Генри.

– Старая собака, вроде Дэна, – продолжала она, – когда наступает срок, уходит в лес и там отыскивает себе место, чтобы умереть. Правда, Генри? – громко спросила она.

– Верно, – снова согласился дядя Генри. – По правде говоря, вчера, когда Дэн куда-то исчез, я решил, что именно так и произошло. По правде говоря, именно так и случится. Поэтому нечего нам беспокоиться по поводу того, как с ним расстаться. Забудь об этом, Люк, – сказал он и зевнул, словно сам забыл о собаке.

Но Люк знал, что если дядя принял разумное решение, порядком над ним поразмыслив, то вряд ли он с ним легко расстанется. Для дяди Генри принять решение значило его осуществить. Дядя Генри презирал людей, которые знали, что нужно делать, но из чувства жалости старались уйти от выполнения своих обязанностей. Поэтому тревога не оставляла Люка. Раз дядя Генри решил покончить с колли, то сам себя будет стыдиться, если уступит перед привязанностью племянника к старому псу.

– Пойду, пожалуй, погуляю, – машинально сказал

Люк.

– Темнеет уже, Люк. Не уходи, – отозвалась тётя

Элен. – По-моему, собирается дождь.

– Нет, дождя не будет, – твёрдо возразил дядя Генри.

– Я только спущусь к реке, – сказал Люк.

Как только он двинулся вниз по тропинке, Дэн встал и пошёл вслед за ним.

На берегу реки Люк уселся на камень, положив руку на голову собаки, и не сводил глаз с воды, над которой, вовлекая в свой мрак и его, сгущались отбрасываемые деревьями огромные тени. Загорелось несколько звёзд. За устьем реки шла гладкая мерцающая полоса озера. В сумерках озеро всегда мерцало. А когда совсем темнело, эта полоса растворялась в линии горизонта, и с появлением луны по воде бежала длинная лунная дорожка. В груди у

Люка болезненными толчками отзывалось сердце, хотя он старался убедить себя, что ничего не чувствует.

– Пойдём, Дэн, – позвал он собаку, и они добрались до самого устья реки и прошли ещё ярдов сто по песку.

Совсем стемнело, а луна вдруг скрылась за тучами.

Появился лёгкий ветерок. Люк стоял на берегу рядом с собакой и смотрел на чёрное озеро. Вода рябилась от ветра.

Внезапно ветер подул сильнее, штаны облепили его ноги, волосы оттянуло назад. Пёс, шерсть которого тоже взъерошилась от ветра, посмотрел на него, словно недоумевая, почему Люк молчит и не сводит глаз с темнеющего озера.

Он тоже то и дело поглядывал на озеро, стараясь понять, что так привлекло внимание Люка.

– Знаешь что, Дэн? – сказал Люк. – А ведь, наверное, будет дождь.

Звук собственного голоса нарушил охватившее его одиночество. Ему вдруг захотелось как следует поразмыслить. Если он будет бороться за Дэна с таким же упорством, с каким сражался против огромного Тора, то ничего страшного не случится, он сумеет победить. Но дядю Генри не ударишь по голове, как он ударил Тора. Он не может бороться с дядей Генри, потому что Дэн ведь не его, Люка, собака. А дядя Генри не только хозяин Дэна, но ещё и опекун и хозяин его, Люка. Они оба принадлежат дяде

Генри, который мог распоряжаться их жизнью как ему заблагорассудится и никогда не внимал чужим советам.

Люк сердцем чувствовал, что никакие мольбы дядю не тронут. Можно лишь одно, решил он: стараться, чтобы собака не попадалась дяде на глаза, не пускать её в дом и кормить, когда дяди Генри нет поблизости.

– Пойдем, Дэн, – сказал он. – Я не хочу, чтобы они нас искали, звали и вообще замечали. – И он направился обратно к дому, прошёл через гостиную, где тётя и дядя были заняты чтением, и поднялся наверх, к себе в комнату.

Когда он разделся и залез в постель вместе с Дэном, он попытался убедить себя, что если дядя Генри несколько дней не увидит Дэна, он, может, и забудет про него, в особенности если на лесопильне будет очень много работы.

Вообще-то говоря, колли занимает довольно мало места в его жизни. Он уже давным-давно собирался отделаться от колли, но всё откладывал и откладывал.

Пошёл дождь, над озером сверкнула молния. Поднялся ветер, и на берег стали накатываться волны. В открытое окно дуло. Дождь забарабанил по крыше. «Дядя Генри ошибся, – подумал Люк. – Дождь-то идёт». Это был благоприятный признак. Наконец Люк лёг, но прежде чем уснуть, обняв Дэна за шею, он вспомнил лицо дяди, когда тот, понюхав свежее дерево, сказал: «Ах, какой приятный запах!», и это тоже было благоприятным признаком.

14. ТАМ, ГДЕ РЕКА БЫЛА ГЛУБОКОЙ

Утром Люка разбудил упавший ему на лицо яркий луч солнца. Он быстро сел.

– Дэн! – позвал он и, только услыхав царапанье и возню на полу в ногах кровати, успокоился. – Я только хотел проверить, Дэн, и всё, – прошептал он.

Он оделся, сбежал вниз, вывел собаку и вернулся завтракать с тётей и дядей. Завтрак этот ничем не отличался от других завтраков по утрам. Дядя Генри был настроен весело и дружелюбно, а тётя Элен настаивала, чтобы Люк ел побольше. Обычно Люку не нравилось, когда она заставляла его есть, но сейчас казалось, что она искренне о нём беспокоится. Именно этого ему и хотелось. Ему хотелось верить, что они беспокоятся о его здоровье, настроении и хотят избавить его от неприятностей.

Дядя Генри даже не поднял глаз, когда Люк вывел собаку. Может, он и в самом деле позабыл о ней?

– А вчера шёл дождь, дядя Генри, – тихо сказал Люк.

– Да, шёл.

– А помните, вы сказали, что дождя не будет? – спросил Люк, желая показать дяде, что тот может и ошибаться.

– Да, – улыбнулся дядя Генри, – я был уверен, что дождя не будет. Однако такой дождь очень благоприятен для урожая. Он нужен полям. Весьма полезный дождь.

Несмотря на то что дождь опроверг мнение дяди Генри о погоде, – тем не менее он воспринял это без огорчения, поскольку дождь был нужен.

– Что ты собираешься делать сегодня утром, Люк? –

весело спросил он.

– Не знаю… пока, – запинаясь, ответил Люк.

– Я хотела попросить тебя сходить в лес и набрать мне малины, а то соседи совсем опустошат тот превосходный участок, – сказала тётя Элен.

– Пожалуйста. С удовольствием.

– Послушай, Люк, – с важностью заговорил дядя Генри, – а где твой деловой подход к этой обязанности? Люди собирают ягоды на продажу. Поэтому пусть и тебе тётя платит.

– Корзинка малины стоит двадцать центов, – сказала тётя Элен. – Но если ягоды немного помяты и не очень свежие, я иногда могу получить их и за десять центов, а варить варенье всё равно, что из хороших, что из плохих.

Какова твоя цена, Люк?

– Сколько дадите, – ответил он без всякого энтузиазма, ибо их желание выставить его из дома показалось ему подозрительным.

– Я дам тебе десять центов за корзинку.

– Хорошо, – согласился Люк. И добавил твёрдо: – Дэна я возьму с собой.

Солнце палило вовсю, значит в малиннике будет жарко, поэтому он надел старую соломенную шляпу и взял на кухне ведро. Он намеренно не спешил, чтобы уйти из дома в то же время, когда дядя Генри пойдёт на лесопильню.

Они вышли вместе. Люк свистнул Дэну, а у самого сердце застучало в ожидании, что дядя Генри скажет: «Не бери с собой собаку, Люк».

Из-за угла дома выбежал Дэн, но дядя Генри даже не заметил его.

– На твоём месте, Люк, я бы каждое утро ходил за малиной, – серьёзно сказал он. – Не сможешь продать ягоды тёте, продай кому-нибудь из соседей. Приятно иметь собственные деньги… До свиданья, Люк. Помни, ты зарабатываешь деньги.

– До свиданья, дядя Генри, – отозвался Люк, глядя, как дядя в белоснежной, без единого пятнышка рубашке и сдвинутой на затылок небольшой соломенной шляпе важно вышагивает по дорожке.

– Знаешь, что, Дэн, – сказал Люк, когда они спустились к реке, чтобы сесть в лодку, – дядя Генри – человек разумный. Очень разумный. Я вчера поговорил с ним как следует, и, может, ему понравились мои слова, и сейчас у него есть возможность поразмыслить над ними. Если в моих словах был смысл, он должен его понять.

Он старался уговорить себя не падать духом, но сам не верил в то, что его вчерашние доводы, какими бы мудрыми и убедительными они ни казались, способны заставить дядю Генри передумать. Главное, пока Дэн был при нём.

Обычно, как только они влезали в лодку, начиналась игра: пёс превращался в капитана Дэна, они вели занимательные беседы, а река, лес, весь мир менялись на глазах.

Страстно желая, чтобы и это утро ничем не отличалось от других, Люк выкрикнул: «Вот мы и здесь, капитан Дэн!», но дальше ничего не получилось. Пыл его пропал, фантазия иссякла. Даже слова «капитан Дэн» внушали тревогу.

Реальный мир не отпускал его от себя, слишком больно и тесно сжимая в своих объятиях. Он неторопливо грёб, наблюдая за водяными блохами. Колли, наклонив голову набок, смотрел на него и удивлялся. Он даже попробовал было залаять, словно поощряя: «Мы обычно в этом месте ведём задушевную беседу, а, Люк?»

Вытащив лодку на песок, они дошли берегом реки до того места, где дети обычно играли в прятки среди лоз плюща. Люк был рад, что надел старую соломенную шляпу, ибо солнце жарило немилосердно. Ручка ведра стала обжигающе горячей, а вода в озере так сверкала, что нельзя было даже разглядеть голубую полосу, где озеро переходило в реку. В лесу стояла тень, но духота была ещё сильнее, потому что деревья не пропускали дующий с озера прохладный ветерок.

В малиннике никого не было – слишком рано, – чему

Люк обрадовался, потому что ему ни с кем не хотелось разговаривать. Он считал, что за работой ему следует спокойно и серьёзно подумать. Но когда пёс улёгся в прохладном месте под камнем, а Люк вошёл в малинник, он принялся работать быстро-быстро, чтобы ни о чём не думать. Сейчас ему было важно только набрать полное ведро малины, чтобы обрадовать тётю. Пусть все будут рады.

Если они будут рады и довольны, никому не захочется нарушать это состояние.

У него уже ломило спину, ведро стало тяжёлым, а солнце стояло прямо над головой. Он прилёг на несколько минут.

– Пойдём-ка лучше домой прямо сейчас, Дэн, пока дядя Генри пришёл на обед, – сказал он. – Может, если он увидит все эти ягоды… Ты же знаешь, как дяде Генри нравятся трудолюбивые люди. Пошли!

Идти по берегу под палящими лучами солнца, с тяжё-

лым ведром в руках и в шляпе, которая была велика и всё время сползала на мокрый от пота лоб, было нелегко. Дэн, ничем не помогая, просто бежал рядом, а когда они подошли к реке, вырвался вперёд, первым прыгнул в лодку и нетерпеливо ждал, пока они отчалят.

На лесопильне царила тишина. Пилы перестали визжать, но в этот жаркий полуденный час никто не осмеливался выйти из помещения. Причалив к крохотному доку, Люк сказал Дэну:

– Не ходи со мной. Иди полежи позади дома. Ступай.

Может, если ты не будешь попадаться на глаза, дядя Генри про тебя забудет.

Грустно поглядывая на Люка янтарным глазом, пёс остался на берегу, а Люк, с трудом подхватив ведро двумя руками, направился к дому.

– Господи, сколько же ягод собрал этот мальчик! – с восторгом воскликнула тётя Элен, когда Люк, пошатываясь, поднялся на веранду. – Посмотри, Генри. Да он настоящий сборщик ягод!

Дядя Генри, который только что завершил свой обед, вытер салфеткой рот и одобрительно заулыбался.

– Да, нашего Люка ленивым не назовёшь, – похвалил он племянника.

Люк обрадовался этим словам. Ему хотелось, чтобы его хвалили. Он сел, вытер мокрый лоб, выпил стакан холодного молока, который дала ему тётя, и сказал:

– Я не очень устал. И даже не очень голоден.

Он очень устал, но сидел, праздно болтая ногами, словно только и ждал, чтобы ему дали новое поручение.

– Не отдавай все ягоды тёте просто так, Люк. Пусть она их взвесит. И проследи за ней, чтобы все было точно.

Десять центов корзинка. Молодец, Люк. – И с этими словами дядя Генри отправился назад на лесопильню.

Пока тётя Элен взвешивала ягоды, Люк стоял у дверей, глядя вслед дяде. Он должен был знать каждый дядин шаг, чтобы понимать ход его мыслей. Руки его были напряжены, в глазах таилась настороженность.

Дэна нигде не было видно. Очень хорошо. Главное, чтобы он не попался дяде на глаза, пока тот идёт на лесопильню.

И вдруг почти у входа на лесопильню дядя Генри остановился и подозвал к себе Сэма Картера, который уже вошёл внутрь. Сэм Картер вернулся, и они остановились.

Говорил в основном дядя Генри, а Сэм Картер понимающе кивал головой. Но даже в этом не было ничего необычного. Всё в порядке. Дядя Генри часто останавливался поговорить с Сэмом, который всегда терпеливо и внимательно слушал. Но потом произошло нечто неожиданное. Дядя

Генри вдруг вынул сигару из кармана своего жилета и дал её Сэму Картеру.

Люк ни разу не видел, чтобы дядя давал Сэму Картеру сигару. Дядя Генри никогда не угощал своих рабочих сигарами.

И пока Люк сидел за обедом, у него из головы не выходила картина: Сэм Картер протягивает руку за сигарой и понимающе кивает головой.

Когда Люк пообедал и вышел на веранду, к дому возвращался дядя Генри, который крикнул:

– Люк, можно тебя на минутку?

– Да, дядя Генри, – сказал Люк.

– У меня кончились сигары, мой мальчик. Забыл купить вчера. А без сигары в зубах всё вроде валится из рук.

У него и правда на работе всегда во рту была сигара, хотя порой он и не закуривал её.

– Садись на велосипед, Люк, поезжай в город и купи мне несколько сигар. Вот деньги.

– Хорошо. Я только возьму с собой Дэна, – сказал

Люк.

– Лучше не надо, сынок, – отозвался дядя Генри. – А

то ты будешь ехать целый день. У меня нет сигар.

– Дэн не отстанет от меня, дядя Генри.

– Люк, тебе следует знать, что в такой жаркий день, как нынче, собаке трудно столько пробежать, да ещё не отставая от велосипеда. Мне нужны сигары быстро, Люк.

– Ладно, – согласился Люк.

– Молодец! Поезжай, сынок, – сказал дядя Генри. Тон, каким говорил дядя, был настолько обычным, что Люку было трудно поверить в то, что его стараются убрать из дома. Однако поручение следовало выполнить. Он ещё ни разу не осмеливался ослушаться дяди. Но когда сел на велосипед и проехал по тропинке, что вела вдоль реки к дороге, а потом и с четверть мили по самой дороге, понял, что не может думать ни о чём, кроме как о Сэме Картере, принимающем сигару из рук дяди Генри.

Его мутило от беспокойства. Он слез с велосипеда и стоял посреди залитой жарким солнцем пыльной дороги, покрытой щебёнкой, не зная, что предпринять. Впереди проплыло и опустилось влево на поля длинное облако пыли, поднятое машиной. Люк не двигался с места и не сводил взгляд с высившихся за городом синих гор, которые всегда манили и волновали его своей загадочностью, и, любуясь их синевой, он, казалось, ждал какого-то чуда. В

такой ясный день, как этот, туманная дымка, обычно окутывавшая вершины гор, исчезала, и они становились яркосиними. Он перевёл полные слёз глаза на небо над озером, где кудрявые облака, налезая друг на друга, превращались в белый замок над голубой водой.

Сэм Картер, размышлял он, – угрюмый, равнодушный человек, которому нет дела до собак. Сэм Картер, который влачит бессмысленное существование, знает лишь одно: беспрекословно выполнять то, что велит ему дядя Генри, и это он пнул Дэна в первый день появления Люка на лесопильне. Из всех рабочих лесопильни дядя Генри поручит убить собаку именно Сэму Картеру.

И Люк вдруг почувствовал, что не может ехать дальше, пока не убедится в том, что с Дэном за время его отсутствия ничего не случится.

С того места на дороге, где он стоял, ему был виден через поле окруженный деревьями дом и поднимающийся из трубы дым. Если подойти к дому на такое расстояние, чтобы Дэн его услышал, можно тихо свистнуть, и, если

Дэн прибежит, значит, дядя Генри говорил с Сэмом Картером не про собаку. Тогда можно не беспокоиться. Пусть колли пробежит за ним четверть мили и останется ждать его у большого вяза, где всегда ждал после уроков. А он помчится в город.

Оставив велосипед в канаве, Люк двинулся через поле к дому. Он старался идти так, чтобы его не заметили из окна. Трава на поле была высокой, почти ему по пояс, и душистой от обилия ещё не распустившихся цветов клевера. Остановившись ярдах в пятидесяти от дома, он тихо свистнул, но собаки не было и следа. Конечно, Дэн мог спать на веранде или в тенистом месте на берегу реки позади лесопильни. Когда пилы визжат, собаке не слышен тихий свист, поэтому он свистнул сильнее. Больше так свистеть нельзя. Несколько минут он не мог решить, что делать. Наконец решил вернуться на дорогу, сесть на велосипед и поехать обратно на то место, где речная тропинка выходит на дорогу, оставить там велосипед и высокой травой пробраться к дому и лесопильне незамеченным.

Он ехал и придумывал, чем оправдать своё возвращение, если тётя случайно его увидит. Скажет что-нибудь про велосипед. Например, что нужно подкачать заднюю шину. Если шина спустила и он вернулся её подкачать, дядя Генри только похвалит его. Получается, что он мальчик практичный и беспокоится за свой дорогой велосипед.

Возле тропинки он слез с велосипеда, выпустил немного воздуха из задней шины и положил велосипед на землю. Если его увидят, он скажет, что идёт за насосом. Он прошёл по тропинке ярдов сто, и когда добрался до того места, где река круто сворачивала к дому, по спине у него побежали мурашки, а ноги подкосились, ибо в том месте, где вода была глубокой, он увидел старую лодку, а в ней

Сэма Картера и Дэна.

15. ДЕЛОВОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Бородатый человек в синем комбинезоне с удовольствием попыхивал сигарой, которой угостил его дядя Генри, а собака с верёвкой на шее тихо сидела рядом и время от времени высовывала язык, стараясь ласково лизнуть загорелую руку, держащую верёвку.

Картина эта была похожа на страшный сон, на нечто неправдоподобное, потому что смотрелась празднично и приветливо; даже вьющийся от сигары дымок выглядел весело. И лодка тихо покачивалась в тенистом месте на оливково-зелёной воде. Над головой дятел долбил клювом дерево. Кольцо синего дыма от сигары, медленно поднявшись, проплыло футов десять по воздуху. Сэм Картер, казалось, и не помнил о том, что в лодке собака, это не имело для него никакого значения. Держа сигару в руке, он внимательно её рассмотрел, а потом фыркнул, словно подсчитав, сколько за неё заплатил дядя Генри.

В левой руке Сэма Картера, опущенной в воду, был конец верёвки с привязанным к нему тяжёлым камнем.

Стряхнув с сигары пепел, Сэм сунул её в рот, словно приготовившись к действию. До этого решительного жеста

Люк был словно заворожён мирной безмятежностью картины. Но когда Сэм выпустил из руки верёвку, Люк дико вскрикнул: «Нет, пожалуйста, нет!» Визг пил заглушил его крик. Лишь Дэн услышал его и вскинул голову, но было уже поздно. Когда колли прыгнул в воду, куда его потащила затягивающаяся на шее верёвка, он нырнул, как нырял обычно, только задние ноги его, перед тем, как исчезнуть, вдруг взбрыкнули в воздухе. И Люк, увидев это, всхлипнул и затрясся, почувствовав, что счастливая секретная часть его жизни на лесопильне уходит навсегда.

Но, глядя на всё это молча и беспомощно, он тем не менее действовал, хотя и вовсе этого не сознавал. Он отыскал в кармане перочинный нож, открыл его, стащил с себя брюки, сбросил башмаки и теперь ждал только, чтобы

Сэм Картер поскорее убрался из виду.

Картер, который сидел и смотрел на то место в воде, куда прыгнул пёс, когда с воды исчезли рябь и пузыри и она снова стала гладкой, принялся рассеянно таращиться на берег, словно недоумевая, не послышался ли ему оттуда крик. Он разглядывал кусты и траву, щурился и размышлял. На его лице была написана тупость. Потом он взялся за вёсла, и лодка медленно тронулась к берегу, в двадцати ярдах ниже того места, где притаился Люк.

Все движения Сэма Картера были так вялы и нерасторопны, что Люку оставалось только молить: «Скорее!

Скорее! Почему он не спешит?» Внутри он был натянут, как пружина. Он подобрался ближе к воде. Ноги у него дрожали, тело сопротивлялось силе разума, который требовал осторожности и заставлял ждать. Если он бросится в воду сейчас, Сэм увидит его и преградит путь. Сэм Картер, которому дали приказ утопить собаку, выполнит поручение, не сомневался Люк, даже если ему придётся долго сидеть в лодке на том месте, куда Дэн ушёл под воду в последний раз. И, теряя последние остатки терпения, Люк не сводил глаз с этого места.

Сэм Картер, не спеша, причалил, вылез из лодки и так же тупо и неторопливо принялся вытаскивать лодку на берег. На это у него ушло около двух минут. «Дэн в воде.

Дэн умирает. Дэн задохнётся», – шептал Люк. Губы его почти не шевелились, а он надрывался от крика, который звоном отзывался у него в ушах. Ему так трудно было сдерживать себя, что он снова начал всхлипывать, а река, лодка, деревья и небо потемнели и поплыли у него перед глазами. Голова у него кружилась, ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Но одна часть его разума оставалась удивительно ясной: он быстро вычислил, что Дэн, если только его не удавило, может легко пробыть под водой две минуты. Человек же способен пробыть под водой три, а то и пять минут. «О Дэн, Дэн!» – отчаянно взмолился он.

Сэм Картер, вытащив лодку на берег, вынул сигару изо рта и сплюнул на воду. Потом достал из кармана красный в горошек платок и тщательно вытер им губы. Громко высморкался. Положил платок в карман, поглядел в сторону лесопильни, сделал было шаг в том направлении, но вспомнил, что курит сигару, а явиться на лесопильню с горящей сигарой во рту он не мог. Хозяину это могло не понравиться. Только хозяину разрешалось курить сигары на работе. В рабочие часы вообще редко удавалось курить.

А сигара, если её потушить и снова закурить, уже не будет такой душистой. Поэтому Сэм глубоко затянулся, медленно и удовлетворённо выпустил дым, потом повернулся и уселся в лодку, чтобы ещё несколько минут насладиться сигарой.

Увидев, что Сэм, скрестив ноги, снова уселся в лодке, Люк почувствовал такую тяжесть в сердце, что чуть не застонал. Он отчаянно шептал, словно был в воде так близко к псу, что тот слышал его и мог понять его мысли: «Ещё несколько секунд, Дэн. Ещё немного. Не все ещё потеряно». Он пытался высчитывать секунды биением собственного сердца. Ему казалось, что если он будет считать, колли не погибнет: «Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять». Но секунды, отсчитанные с помощью сердцебиения, тянулись медленно, а каждый стук сердца подступал к самому горлу и был таким громким и болезненным, что ему становилось страшно. Он был не в силах отсчитывать секунды, которые тянулись так медленно. «Даю ему ещё десять секунд, – подумал он. – И уйдёт он или нет, я прыгаю». Но отсчитать эти десять секунд он не мог: казалось, что именно столько осталось Дэну жить. Стоя на четвереньках – в правое колено впивался какой-то камушек, а левое царапал острый сучок, – он не отрывал взгляда от Сэма Картера.

Аккуратный белый пепел на кончике сигары длиной в целый дюйм стал ещё тяжелее, и Сэм любовался им, словно зная, что заядлый курильщик сигар до самого конца не сбрасывает пепел. Если сбрасывать слишком много пепла, то даже самый лучший табачный лист курится неровно.

Сбрасывание пепла – аккуратная маленькая операция, которую полагается совершать в определенный момент.

Медлительный, тупой, равнодушный человек втайне от других получал наслаждение от хорошей сигары.

Потом Сэм Картер повернулся, прищурил глаза и прислушался. На его бородатом лице появилось подозрение, потому что под Люком хрустнула ветка, когда он перенёс вес тела с одного колена на другое. Сэм Картер словно понял, что за ним следят; если действительно следят, значит, он получит выговор за то, что бездельничает, а такой выговор несправедлив и нестерпим, ибо Сэм Картер никогда не уклонялся от работы на лесопильне. Он испуганно вскочил, несколько раз с виноватым и застенчивым видом затянулся сигарой, выпустив целое облако синего дыма, и зашагал по тропинке, давя тяжёлыми башмаками камушки и сучки.

«Ещё не пора, не пора», – думал Люк, а сердце у него выскакивало из груди, и он весь дрожал от желания прыгнуть в воду. Сэм Картер продолжал искоса поглядывать на излучину реки, как будто чувствовал на себе чей-то взгляд, но башмаки его топали по тропинке.

Шум его шагов стих, и Люк, не сводя глаз с того места, где скрылся под водой Дэн, словно спринтер на старте скомандовал себе: «Вперёд!» – и, как распрямившаяся пружина, сорвался с края обрыва. Его худенькое тело блестело на солнце, когда он, отчаянно махая руками, плыл к глубокому месту. Выгнув спину, он нырнул и поплыл под водой с открытыми глазами, вглядываясь в зеленоватый туман. В правой руке он держал перочинный нож.

Сквозь зелёную дымку виднелось песчаное дно с вкрапленными то тут, то там камнями. Но разглядеть что-либо как следует было нелегко, потому что воду прорезали светлые и тёмные полосы теней от деревьев. Ему нужна была только одна полоска – верёвка, привязанная к шее

Дэна. Потом он сообразил, что Дэн должен неподвижно лежать на дне, как камень или тяжёлое бревно, и трудно будет разобраться, где Дэн, а где камень или бревно. В панике он схватился за первый же увиденный им тёмный предмет и водил вокруг него рукой в поисках верёвки. Но оказалось, что это лишь застрявший в иле камень. Лёгкие у него болезненно расширились, он задыхался, а потому стрелой выскочил на поверхность, судорожно втянул в себя воздух, сделал отчаянную попытку определить местонахождение Дэна по дереву на берегу, под которым сидел, и опять нырнул. К нему вернулась сила, ибо снова пришла надежда. Он опять трогал тёмные предметы, бревно, камень, пока его вдруг не обуяли пустота и страх, в голове зазвенело, в груди заболело, и, не помня себя, он позвал на помощь отца: «Папа! Папа!», словно тот был рядом.

Боль в груди была невыносимой, но мысль продолжала работать: течение могло унести Дэна с того места, где он скрылся под водой; камень обычно падает на дно не прямо, а под углом. Он снова вылетел на поверхность, втянул в себя воздух, нырнул и проплыл под водой пять ярдов вниз по течению. И вдруг увидел… Сквозь зеленоватую стеклянную дымку воды смутно виднелся какой-то неподвижный силуэт. У него хватило сил, царапая ногтями по песку, добраться до него. Вытянув левую руку, он коснулся его, пальцы погрузились в мокрую шерсть.

Он был так возбуждён, что с трудом держался под водой и действовал. Верёвка, привязанная к шее собаки, натянулась – камень теперь плотно сидел на дне, – и когда он схватился за неё и попытался одним взмахом ножа перерезать, рука оказалась бессильной, а верёвка вырвалась.

Ещё один взмах – лезвие скользнуло по верёвке, которая лишь изогнулась, как будто и нож и верёвка были из резины. Он знал, что если веревка снова изогнётся, он больше не выдержит, потому что силы от него уходили, а с каждой секундой оставалось всё меньше и меньше шансов на то, что Дэн останется жив. Оседлав верёвку, он схватил её в левую руку – тело собаки стало медленно погружаться в воду, – а правой принялся пилить и рубить пряди, которые, отделяясь, завивались в кольца, пока не лопнула последняя прядь. Он снова выскочил на поверхность и, когда со всхлипом, широко открыв рот, втягивал в себя воздух, со дна медленно, как набухшее от воды бревно, всплыло тело собаки. Люк схватился за верёвку и подтащил колли к себе. А потом в пятнадцать быстрых взмахов по направлению к берегу уплыл прочь с глубокого места. Его ноги коснулись песка.

Вытащив колли из воды, он взвалил его себе на плечо и вскарабкался на берег, шатаясь и спотыкаясь, ибо у него уже не было сил, а колли висел на нём мёртвым грузом.

Нетвёрдой походкой он прошёл по песку, миновал кустарник и сквозь деревья выбрался на небольшую заросшую травой поляну в двадцати шагах от берега, где лёг плашмя, прижимая к себе собаку и стараясь согреть её теплом своего тела. От прикосновения к мокрой холодной шерсти ему стало страшно, и, как сильно он ни старался прижимать к себе собаку, он не чувствовал ни тепла, ни сердцебиения. Пёс не шевелился, его янтарный глаз был закрыт. «О Дэн, Дэн!» – взмолился он и сел, беспомощно оглядываясь по сторонам. И вдруг испытал желание стать человеком находчивым и знающим, которого нельзя обескуражить и который сделает всё, что ещё можно сделать.

Опустившись на колени, он положил колли на живот у себя между ног, дрожащими руками нащупал, где кончаются у него рёбра, и, раскачиваясь вперёд и назад, принялся попеременно то сжимать изо всей силы его бока, то, когда выпрямлялся, отпускать. Он надеялся, что таким образом раздувает лёгкие собаки, как кузнечные мехи. Он читал, что с помощью искусственного дыхания вернули к жизни немало людей, вытащенных из воды, когда, казалось, спасения уже не было.

– Вставай, Дэн! Вставай, старина! – тихо молил он. – Я

не дам тебе умереть, Дэн! Я спасу тебя. Я тебя не оставлю.

Что я буду без тебя делать?!

Он вспомнил всё, что когда-либо читал и слышал про спасение утонувших, и в нём вновь ожила надежда. Нельзя сдаваться по крайней мере в течение часа, казалось, говорил чей-то голос. Люди допускают ошибку, если перестают действовать раньше этого срока. Иногда человека можно спасти, даже если он пробыл под водой тридцать минут. Много воды попадает в желудок. Но гортань обладает способностью закрываться и препятствовать проникновению воды в лёгкие. Поэтому не сдавайтесь. Действуйте по меньшей мере в течение часа.

Насколько он понимал, колли пробыл под водой минут пять. Это только казалось, будто прошёл целый час, а то и больше половины длинного дня, в особенности когда он следил за Сэмом Картером. А сейчас, двигая руками, как кузнечными мехами, он продумал ещё раз все действия

Картера и пришёл к выводу, что на всё случившееся ушло не больше шести-семи минут.

– Вставай, Дэн, вставай… – тихо молил он, но его пугало, как лежит на земле голова колли. Он не сводил глаз с его закрытой пасти, и ему вспомнилась пасть дохлой собаки, которую он однажды видел на обочине дороги.

И вдруг в тот самый момент, когда его затошнило от вставшей перед глазами картины, из пасти Дэна вылилось немного воды. С бьющимся от волнения сердцем Люк забормотал:

– Вот видишь, Дэн, значит, ты не умер… Вставай, старина! Поднимайся!

Не зная устали, он сгибался и разгибался, продолжая сжимать бока собаки до тех пор, пока не появилась новая струйка воды. Теперь он боялся, что его дрожащие руки перестанут ему подчиняться и нарушится ритм искусственного дыхания. Он почувствовал, что по телу собаки прошла лёгкая дрожь, словно в нём появилась еле уловимая пульсация, под пальцами у него что-то дрогнуло. Сначала он решил, что это ему лишь показалось, но потом дрожь повторилась.

– О Дэн! – с благодарностью прошептал он. – Ты жив.

О Дэн!

Кашлянув, колли вдруг вскинул голову. Потом, брызгая слюной, ещё раз кашлянул, открыл янтарный глаз и взглянул на Люка. Они долго не сводили друг с друга глаз и молчали. Янтарный глаз смотрел не моргая. Это была очень странная минута узнавания.

Потом колли, напряженно вытянув ноги, попытался было встать, но не сумел, сделал ещё одну попытку, постоял в каком-то оцепенении и медленно сел.

– Не торопись, приятель, не торопись! – шептал Люк.

Некоторое время пёс сидел неподвижно, бока его мелко дрожали, язык свисал изо рта. Люк ласково гладил его по голове.

Посидев таким образом несколько минут, колли упрямо тряхнул головой и снова попытался встать на ноги. На этот раз он стоял спокойно, упёршись в землю лапами и склонив голову, словно хотел убедиться, где он, а потом, видно не поверив, повернул голову и посмотрел на реку.

Странно было, как он то и дело оборачивался и смотрел на реку.

И вдруг Дэн отряхнулся, как это делает любая мокрая собака, и сотни брызг окатили белое как мел лицо взволнованного Люка. Дэн повернулся, поглядел на Люка и, высунув свой красный язык, в знак благодарности ласково лизнул Люка в щёку.

– Ладно, ладно, я знаю, что ты хочешь сказать, Дэн.

Только сейчас тебе лучше немного полежать, – прошептал

Люк и, когда пёс вытянулся рядом с ним, закрыл глаза, зарылся лицом в его мокрую шерсть и не мог понять, почему все мышцы у него на руках и ногах сводит судорогой. –

Лежи, Дэн, – попросил он, глубоко вздохнув. – Я сам не знаю, что со мной. Я не могу двигаться.

Но он быстро пришёл в себя, мысли его прояснились, и он принялся думать, как ему поступить. Главное – держать

Дэна подальше от дома, спрятать его в таком месте, где его никто не найдёт. Он привяжет Дэна где-нибудь в лесу, а сам вернётся домой и возьмёт для него еду. Люк считал, что мыслит логически. Ему хотелось быть хитрым и находчивым. Если он снова переплывёт через реку, сядет на велосипед, съездит в город, купит сигары для дяди Генри и вернётся домой, тётя Элен и дядя Генри сделают вид, что понятия не имеют, где собака, и тётя Элен скажет: «Я

говорила тебе, Люк, что старая собака, когда наступает её час, уходит из дома»; а дядя Генри согласится: «Да, пёс знал, что его дни сочтены».

Как приятно будет слушать их речи. Он усмехнётся про себя, а потом вернётся в лес, возьмёт Дэна, придёт к ним и скажет: «Знаете что? Я нашёл Дэна в лесу, как вы и говорили». Что они могут сказать в ответ? Он обманет их точно так же, как они намеревались обмануть его. Какой ловкий и хитроумный план он придумал! Он встал, не одеваясь. «Пошли, Дэн!» – сказал он и медленно двинулся в глубь леса. Через каждые несколько шагов пёс останавливался, чтобы вытряхнуть из шерсти воду. Люк хотел добраться до поляны с большим белым валуном, которую они так часто с Дэном посещали и которая теперь казалась ему священным кровом.

Но как он ни старался осторожно ступать по корням, веткам и камням, они больно вонзались в его босые ноги.

А потом острым камнем, спрятавшимся под упавшими листьями, он порезал левую ногу, и она начала кровоточить.

Нижние ветви хвойных деревьев царапались, а чёрные мухи кусались.

По мере того как становилось всё труднее идти, хитроумный его план тоже утрачивал свою привлекательность, стал рушиться, казался бессмысленным. Он не мог понять, как убедил себя, что его ждёт успех. Одежда его осталась на другом берегу реки, возле тропинки, и любой рабочий, спускаясь к реке, или сам дядя в поисках его натолкнётся на одежду и сразу поймёт, что он вмешался и спас собаку.

Любой человек тут же сообразит, что произошло. Нужно забрать одежду, пока её никто не нашёл. Он быстро пошёл назад.

Даже если бы он добрался до валуна, говорил он себе, и привязал Дэна, толку от этого было бы мало. По ночам

Дэн будет выть, а если отвяжется, то наверняка прибежит домой. Рано или поздно дядя Генри поймёт, что его ослушались. И прикажет Сэму Картеру застрелить собаку.

У реки Люк поскорее ступил в воду, чтобы охладить свои кровоточащие ступни. «Вперёд, Дэн!» – позвал он.

Сначала колли боялся войти в воду и, только увидев, что Люк решительно двинулся вперёд, нехотя последовал за ним. Он плыл какими-то толчками, а Люк шёл рядом и, когда пустился вплавь, тоже держался от колли на расстоянии не больше фута.

Выбравшись на берег, Люк, пригнувшись, метнулся в высокую траву, что росла в двадцати ярдах от реки, и там лёг на спину.

– Ложись, Дэн, – прошептал он и прислушался. – Ложись! – приказал он, а сам пополз за одеждой. Вернувшись к собаке, которая следила за ним с большим любопытством, решив, что они опять играют в пиратов, Люк оделся и сказал: – По-моему, нам лучше перебраться в другое место, Дэн. Не поднимайся. Вперёд! – и пополз по высокой траве до тех пор, пока они не очутились ярдах в семидесяти пяти от того места, где он разделся.

Они снова лежали рядом, а через некоторое время раздался голос тёти:

– Люк! Где ты, Люк? Люк, домой!

– Тихо, Дэн!… – прошептал Люк.

Прошло несколько минут. «Люк! Люк!» – звал дядя

Генри, идя по тропинке к реке. Люк видел, как он, большой и представительный, стоял на берегу, уперев руки в бока, и хмуро поглядывал вниз, а потом повернулся и пошёл назад к дому.

Глядя, как солнце сияет на дядином затылке, Люк внезапно почувствовал, что та радость, которую он испытывал, зная, что колли в безопасности и рядом с ним, сменилась отчаянием, ибо он понял, что даже если ему простят, что он спас собаку, когда увидел её в воде, дядя Генри не из тех людей, чьи планы можно нарушить. Чем больше ему мешать, тем более твёрд он будет в осуществлении своих намерений. Дядя Генри решил избавиться от Дэна; пройдёт несколько дней, и он иным путем избавится от него, как избавлялся на лесопильне от того, что считал бесполезным.

Люк лежал, глядя на еле плывущие по небу облака, и не знал, на что решиться. Домой без колли он не вернётся и одного его тоже не оставит. Если они куда-нибудь пойдут, то только вместе.

– Но, по-моему, нам некуда идти, Дэн, – прошептал он, теряя последний остаток надежды. – Как только мы тронемся вперёд по дороге, нас наверняка увидят и скажут дяде Генри, а он приедет и заберёт меня обратно, даже если мы доберемся до другого города, и тебе придётся вернуться со мной, и всё будет кончено.

Все страдания, присущие человечеству, казалось, обрушились на него, и он лежал, мучительно думая, пока у него не заболела голова, и так и не сумел придумать план действий, который помешал бы дяде осуществить своё решение. Дэн следил за метавшейся над ними бабочкой.

Нос его подёргивался от заинтересованности и желания поиграть, а зрячий глаз не отрывался от бабочки. Колли чувствовал себя в безопасности, потому что рядом был

Люк.

Приподнявшись, Люк посмотрел сначала сквозь траву на угол дома, потом повернулся и обратил свой взгляд в другую сторону, на широкое голубое озеро. На горизонте пятнышком показался зерновоз, за ним тянулась еле видная струйка дыма. Голубизна озера, судно на горизонте и струйка дыма только усилили его уныние. Глубоко вздохнув, он снова лёг, и несколько часов они пролежали так, пока вдруг на лесопильне не стало тихо и не послышались голоса рабочих, расходящихся по домам. По тропинке прошли двое из них, потом третий и, наконец, неторопливым тяжёлым шагом, словно ничего не произошло, сам

Сэм Картер. Солнце клонилось к западу.

– Больше мы здесь оставаться не можем, Дэн, – устало сказал Люк. – Надо нам уйти, как можно дальше. Пойдём, но только не поднимайся.

И он с трудом пополз по траве в противоположную от дома сторону. Когда дом уже скрылся из виду, он поднялся во весь рост и через поле пошёл к дороге, ведущей в город. На дороге колли то и дело с тревогой оборачивался, недоумевая, почему Люк бредёт, еле волоча ноги.

– Ты, наверно, не можешь понять, что меня гложет, да, Дэн? Я не знаю, что делать, вот и всё, – объяснил Люк. –

Не могу придумать, куда бы тебя спрятать.

Они очутились как раз возле усадьбы мистера Кемпа, у ворот, куда так часто сворачивали вместе, чтобы поиграть с коровами. На веранде в качалке с трубкой в зубах сидел старый мистер Кемп, наслаждаясь прохладным вечерним ветерком, что дул с озера. И вдруг Люк остановился. Сначала ему пришло в голову лишь то, что они с Дэном, повидимому, нравились мистеру Кемпу, потому что тот с удовольствием следил за их играми. Мистер Кемп понимает, какую радость способна доставить мальчику собака.

Он знает цену тем понятиям, которые не имеют никакой цены для дяди Генри, и умеет оградить их от чужих людей. Но самое главное, мистер Кемп был добрым и благожелательным. Только с ним Люк мог поделиться своими секретами, и именно по этой причине так хотелось помогать ему по вечерам загонять коров.

Не сводя глаз с сидящего на веранде старика, Люк сказал Дэну:

– Если бы я только был в нём уверен, Дэн. Мы ему нравимся, не сомневаюсь, но он человек разумный и знает, что ты принадлежишь дяде Генри и, значит, дядя Генри имеет право избавиться от тебя, когда ему заблагорассудится. По такому поводу он не станет ссориться с дядей

Генри. Я знаю, что они очень уважают друг друга, хотя не понимаю, за что. Наверное, потому, что оба очень умные.

Если бы мистер Кемп был глупым человеком и не соображал, что ты собой представляешь… Пойдём, – и он решительно открыл калитку, хотя испытывал смущение и боязнь.

– Здравствуй, сынок. О чём это ты задумался? – с веранды окликнул его мистер Кемп.

На нём была рыжевато-коричневая рубашка, а его седые усы топорщились в стороны, словно вид изнывающего от нерешительности мальчика с собакой вызвал у него улыбку, от которой на его загорелом лице появилось больше, чем всегда, складок и морщин.

– Мне хотелось бы поговорить с вами, мистер Кемп, –

с серьёзным видом сказал Люк, приблизившись к веранде.

– Пожалуйста, Люк, – ответил мистер Кемп. Глаза его смотрели ласково и приветливо.

– О Дэне, мистер Кемп.

– О Дэне? – переспросил мистер Кемп и пощёлкал пальцами, отчего Дэн вскочил на веранду и подошёл к нему.

– Дэн – необыкновенная собака, мистер Кемп, и мне кажется, вы тоже так считаете. Поэтому я подумал, что, может, вы согласитесь подержать его здесь для меня?

– А почему Дэна нужно держать здесь?

– Видите ли, – начал Люк, с трудом подыскивая нужные слова, – дядя не разрешает мне больше держать его…

Говорит, что он слишком старый. – Губы его задрожали, и он всхлипнул: – Его хотели утопить, мистер Кемп.

– Вот как? Кто? Когда?

– Сегодня. Этот страшный Сэм Картер, который работает у моего дяди. Конечно, он только выполнял то, что ему велел дядя.

– А как получилось, что его не утопили?

– Я спрятался там и всё видел.

– Ну и…

– Как только Сэм Картер ушёл, я прыгнул в воду.

– Ну и ну! Собственно, другого я от тебя и не ожидал, Люк. А тебя никто не видел?

– Нет.

– Понятно. Понятно, – тихо повторял мистер Кемп, глядя на Люка с улыбкой, полной нежности и сочувствия. – Подумать только! Значит, твой дядя Генри считает, что собаки уже нет на свете, а?

– Наверное, мистер Кемп.

– Ну и ну! – высказался мистер Кемп вроде про себя, а потом замолчал и смотрел не на Люка или собаку, а на разлитый над озером розовый свет уходящего солнца, которое своими последними лучами касалось той сероватой линии, где небо соприкасалось с землей. Люк ждал, почти теряя надежду, ибо мистер Кемп в эту минуту, казалось, был не способен на какое-либо решительное действие, которое могло бы произвести впечатление на дядю Генри.

– Послушай, сынок, – вдруг сказал мистер Кемп, – тебе бы хотелось, чтобы собака жила здесь, да?

– Да, мистер Кемп, – ухватился за его предложение

Люк.

– Но в этом есть одна сложность, Люк. Если собака останется здесь, даже если я предложу твоему дяде взять у него собаку, её дом будет здесь и это будет моя собака.

– Что ж, даже при этом условии…

– Я буду её ежедневно кормить. А у собаки хозяин тот, кто её кормит, понятно, Люк?

– Но Дэн будет жив, мистер Кемп.

Тогда мистер Кемп встал, подошёл к ступенькам, где стоял Люк, сел и погладил колли по голове.

– Дэн, конечно, старая собака, сынок, а человеку рано или поздно суждено расстаться со старой собакой. Твой дядя это понимает, и может, Дэн действительно больше не заслуживает того, чтобы его держать в доме.

– Но он ест немного, мистер Кемп, – возразил Люк. –

Всего раз в день.

– Мне бы не хотелось, Люк, чтобы ты считал своего дядю жестоким или бесчувственным, – сказал мистер

Кемп. – Поверь мне, сынок, твой дядя – хороший человек, – продолжал он, и на хмуром лице мальчика снова появилось выражение отчаяния. – Быть может, чуть-чуть чересчур деловой и прямолинейный. Быть может, так пристально смотрит вперёд, что не видит того, что происходит справа или слева. А может, ему просто некогда уделить внимание тем ценностям, что существуют и дороже которых для старика вроде меня или мальчика вроде тебя нет ничего на свете. Дело, однако, в том, что, по мнению твоего дяди, собака не стоит того, чтобы её содержать.

– Да. Именно, мистер Кемп.

– А для тебя нет ничего дороже её, да, Люк?

– Да, мистер Кемп.

– Хотя ты и не можешь объяснить это своему дяде.

– Именно. Никак не могу растолковать, мистер Кемп, –

ответил Люк, доверчиво глядя в глаза старика.

– Может, тогда тебе стоит сделать ему деловое предложение, а, Люк?

– Я… Я не понимаю, о чём вы говорите.

– Видишь ли, меня вполне устраивает, как ты загоняешь моих коров по вечерам, – улыбаясь про себя, сказал мистер Кемп. – По правде говоря, по-моему, ты неплохо справишься с ними и без меня. Готов ли ты загонять их каждый вечер за семьдесят пять центов в неделю?

– Конечно, мистер Кемп. Я готов это делать и бесплатно.

– Всё, сынок, договорились. А теперь я скажу тебе, как поступить. Иди к дяде и, не давая ему возможности высказаться, заяви, что пришёл к нему с деловым предложением. Говори твёрдо, как мужчина. Предложи платить ему за содержание собаки семьдесят пять центов в неделю.

– Но мой дядя не нуждается в семидесяти пяти центах, мистер Кемп, – смущённо возразил Люк.

– Конечно, нет, – согласился мистер Кемп. – Дело в принципе. Не сомневайся. Помни, что против самой собаки он ничего не имеет. Иди, сынок. Дай мне знать, как всё получится, – добавил он с весёлой улыбкой. – Насколько я знаю твоего дядю, всё удастся как нельзя лучше.

– Видите ли… – опасливо начал Люк.

– Иди, сынок. Не трусь.

– Можно я оставлю Дэна здесь, а сам пойду и сначала поговорю с дядей Генри?

– Нет, Люк. Ты должен быть уверен в своём деловом предложении. Возьми собаку с собой. Это произведёт более сильное впечатление.

– А если ничего не получится, выходит, я сам отдал собаку в руки дяди Генри? Нет, мистер Кемп, я на это не могу решиться. Если бы вы разрешили мне оставить Дэна здесь…

– Если ты оставишь Дэна здесь, Люк, дядя Генри, помоему, не будет тебя слушать с таким уважением.

– Что, если он просто схватит Дэна?

– Ты забываешь, что он человек деловой, а такие люди всегда прислушиваются к тому, что им предлагают. Они головы не теряют. Не трусь, сынок, есть шанс, что твой дядя Генри посчитается с твоим желанием.

– Может быть. Но мне хотелось бы…

– Иди, Люк.

– Попробую, мистер Кемп, – сказал Люк. – Большое спасибо.

Но уверенности у него не было, потому что, хотя он и знал, что мистер Кемп человек умный и не станет его обманывать, ему трудно было поверить в то, что семьдесят пять центов в неделю заставят дядю передумать.

– Пойдём, Дэн, – позвал он собаку и медленно, со страхом двинулся назад к дому.

Когда они шли по тропинке, в окне появилась тётя.

– Генри, Генри, смотри: Люк с собакой! – воскликнула она. В десяти шагах от веранды Люк остановился и с волнением ждал, пока из дома выйдет дядя. Дядя Генри не вышел, а выскочил, но, увидев рядом с Люком колли, остановился как вкопанный и побледнел. Нижняя челюсть у него отвисла.

– Люк, – прошептал он, – у этой собаки был камень на шее.

– Я вытащил её из воды, – смущённо сказал Люк.

– А, вот оно что, – отозвался дядя Генри, и в его голосе послышалось облегчение, словно он обрадовался столь простому объяснению, сделавшему мир снова разумным и реальным. Постепенно краска вернулась на его лицо, но говорить он всё ещё был не в силах: его охватило совершенно неведомое ему чувство растерянности. Он вдруг с такой силой осознал присутствие Люка, что пришёл в замешательство и попытался либо тотчас приспособиться к этому новому ощущению, либо отделаться от него прежде, чем оно осложнит его жизнь.

– Значит, ты вытащил его, а? – спросил он, попрежнему глядя на пса с тревогой. – Этого не следовало делать. Я велел Сэму Картеру прикончить его.

– Минутку, дядя Генри, – сказал Люк, стараясь не запнуться. Он почувствовал себя более уверенно, когда из дома вышла и встала рядом с мужем тётя Элен. Глаза её смотрели так ласково, что он отважился заявить: – У меня к вам деловое предложение, дядя Генри.

– Что? – спросил дядя Генри. Он всё ещё не мог отделаться от чувства неуверенности и предпочёл бы не стоять лицом к лицу с мальчиком и собакой.

– Деловое предложение, – поспешно повторил Люк. –

По-вашему, Дэн, насколько мне известно, не стоит своего содержания. Наверное, так думают и все другие, за исключением меня. Поэтому я буду платить вам за его содержание семьдесят пять центов в неделю.

– Что? – опять спросил с растерянным видом дядя

Генри. – А где ты возьмёшь семьдесят пять центов в неделю, Люк?

– Я буду каждый вечер загонять коров мистера Кемпа.

– Ради бога, Генри… – взмолилась тётя Элен. Она вдруг взволновалась и отчаянно замахала руками. Она не могла видеть глаза мальчика: ей стало стыдно, она почувствовала себя виноватой, а потом её внезапно охватило странное чувство тоски, такое сильное и мучительное, что она была не в силах его вынести. – Генри, – в отчаянии всхлипнула она, – разреши ему оставить собаку! – и убежала в дом.

– Что это за разговоры? – крикнул ей вслед дядя Генри. – Веди себя разумно! – Но он сам был так потрясён и подавлен случившимся, что растерял всю свою уверенность. Он медленно опустился в качалку и принялся тереть себе щёку. Ему хотелось сказать: «Ладно, пусть собака остаётся», но было стыдно проявить слабость и жалость. Он упорно не желал поддаваться этому чувству и, тщетно пытаясь преодолеть свою растерянность, призывал на помощь здравый смысл. Он раскачивался и размышлял.

Наконец он улыбнулся.

– Ну и сообразительный же ты парень, Люк! – не спеша заметил он. – Придумать такое! Знаешь, я не прочь принять твое предложение.

– Спасибо, дядя Генри.

– Я принимаю его, потому что, по-моему, ты извлечёшь из этой истории кое-какие уроки, – поучающе продолжал он.

– Да, дядя Генри.

– Ты поймёшь, что даже самым находчивым людям приходится платить за удовольствие деньгами, заработанными тяжким трудом.

– Согласен.

– Рано или поздно тебе придется это понять. И ты поймёшь, я не сомневаюсь, потому что у тебя есть деловая смётка. Мне нравится такая смётка у мальчика. Всё, сынок, – заключил он, облегчённо улыбнулся и вошёл в дом.

– Ну, что скажешь? – повернувшись к Дэну, ласково прошептал Люк.

Сидя на ступеньках веранды вместе с колли и прислушиваясь к беседе дяди Генри с женой, Люк ликовал от радости. Затем этот восторг сменило чувство безграничного удивления: откуда мистер Кемп так хорошо знает дядю

Генри? Он начал мечтать о том, что когда-нибудь станет таким же умным, как мистер Кемп, и обретёт умение обращаться с людьми.

Он уже чувствовал себя на много лет старше. Не месяцы, а годы, казалось ему, прошли с того дня, когда он появился на лесопильне, и он уже научился у дяди тому важному, о чём просил его отец.

На свете живут, наверное, миллионы людей, похожих на дядю Генри, людей, которые благодаря силе характера и практичности подчиняют себе других людей и командуют ими. Тем не менее можно не только защитить себя от таких людей, но и заставить их уступить. Всё зависит от оружия, которым пользуешься. Если умеешь настоять на своём, то есть много возможностей отвоевать то, что доставляет тебе тайную радость.

Положив голову на спину собаки, он дал себе пламенную клятву во что бы то ни стало стараться ограждать от всех на свете деловых людей то, что ему по-настоящему дорого.

Конец

С. Дей Льюис

ПРОИСШЕСТВИЕ В ОТТЕРБЕРИ

I. ЗАСАДА НА ЭББИ ЛЕЙН

– Начни с самого начала, – посоветовал мне Рикки, наш учитель английского языка, когда было решено, что я должен изложить на бумаге эту историю.

Сделать это не так-то просто, как может показаться на первый взгляд. Как мне начать? И вообще, с чего начинаются любые истории? Взять, к примеру, случай, о котором я собираюсь рассказать. Предположим, я скажу, что всё началось с того, что Ник разбил мячом окно в классе. Но он не разбил бы его, если бы ребята не стали гонять мяч, после того как выиграли сражение с отрядом Топпи. Да и самого сражения могло не быть, если бы месяц тому назад

Топпи и Тэд не придумали игру в войну. И я уверен, что они никогда не придумали бы такую игру с танками, пулемётами, засадами, если бы не было настоящей войны и если бы однажды бомба не угодила прямо в центр нашего городка. Там, среди развалин, груд мусора, кусков железа, старых водопроводных труб, было очень удобно играть в войну. Место это стали называть Местом происшествия.

Но и это ещё не начало. Ведь если бы Гитлер не пришёл к власти, то не было бы никакой войны. И так можно без конца говорить: «Если бы, если бы…» – и дойти до самого сотворения мира.

Я опять посоветовался с учителем Рикки. Он сказал:

– Не ломай себе голову, начни с главного! – Это, между прочим, полностью противоречило тому, что он говорил раньше. – Не ломай себе голову, расскажи, как вы, малыши, затеяли возню и Ник разбил окно в школе.

Мистер Ричардс часто называет нас малышами, и мы ничего не имеем против: Рикки хоть и учитель, но вполне приличный человек. В общем-то, он прав – взрослыми нас не назовёшь, даже Тэду и Топпи только четырнадцать лет.

И всё же «малыши» сумели собрать больше пяти фунтов и уплатили за разбитое окошко да вдобавок шайку преступников выследили. Недаром инспектор Брук в присутствии всей школы сказал, что мы молодцы.

Итак, я приступаю. Остаётся только придумать название. Пожалуй, «Происшествие в Оттербери» – то, что надо!

* * *

– Сверьте часы. Через 5 минут 30 секунд наступит время «Ч», – сказал Тэд, глядя на свои швейцарские часы.

На них, кроме циферблата и обычных стрелок, был ещё секундомер и два маленьких диска. Эти часы привёз из

Германии и подарил Тэду в день рождения его братлётчик.

Разведка донесла, что в час «Ч» отряд Топпи при поддержке танка появится на улице Эбби Лейн. Наша задача заключалась в том, чтобы отбить танковую атаку и преградить путь Топпи и его армии на школьный двор. Тэд тщательно разработал план операции. По обеим сторонам дороги устроили засаду: одну фальшивую, другую настоящую.

– Топпи наверняка думает, – сказал Тэд, – что мы устроим ему засаду в Месте происшествия. Мы так и сделаем.

Восемь человек спрячутся в развалинах и, как только я дам сигнал, откроют огонь по танку. Их задача будет заключаться в том, чтобы отвлечь внимание экипажа танка и сопровождающей группы от главной атаки. Джордж, ты возьмёшь троих ребят и…

– Главная атака, а всего три человека – так не бывает, –

перебил его Ник.

Ник часто говорил невпопад. С того дня как в Оттербери упала бомба, Ник вроде бы немного рехнулся. При бомбёжке погибли его родители, а самого Ника насилу откопали из-под обломков. Так что никто не удивлялся, если он вдруг задавал нелепые вопросы. Мы любили Ника. В

конце концов, не у всякого хватило бы духу играть на том месте, где погибли его родители. Поэтому Тэд принялся терпеливо объяснять Нику весь план:

– Цель этой атаки – уничтожить танк, поэтому я считаю её главной. Мы произведём обманный манёвр силой, чтобы отвлечь внимание противника.

– Манёвр силой, персидская кобыла, земляничное мыло, – передразнил Тэда Чарли Мазуэлл.

– Рядовой Мазуэлл, молчать! – приказал Тэд.

Тэд не такой силач, как Топпи, но если он говорит «молчать», никто ему не перечит.

– Джордж, – продолжал Тэд, обращаясь ко мне (я его первый заместитель), – возьми троих ребят, захватите липучие гранаты и спрячьтесь во дворе у Скиннера.

Я похолодел от ужаса. Двор Скиннера расположен как раз напротив Места происшествия, на другой стороне дороги, по которой должен пройти вражеский танк. За тяжё-

лыми двустворчатыми воротами у Скиннера не то склад,

не то мастерская. Лучшего места для засады не придумаешь. Там мы были бы в полной безопасности и сквозь щель в заборе могли бы наблюдать за всем происходящим на улице. Единственное, что нас останавливало – это сам

Скиннер. Один вид его внушал нам ужас. Это настоящий громила с небритым лицом и маленькими злобными глазками. Однажды двое мальчишек заключили пари, что заберутся в его мастерскую. Услышав шорох, Скиннер схватил верёвку и кинулся на ребят. Он прогнал их со двора и гнался за ними по улице, стегая изо всех сил. Они еле ноги унесли. Вот каков этот Скиннер.

– Послушай… – хотел я было возразить Тэду.

Но он перебил меня:

– Не беспокойся. Наша разведка донесла, что утром

Скиннер сел в грузовик и уехал. А перед отъездом сказал какому-то парню, что не вернётся до вечера. Ворота мастерской не заперты, а только закрыты на засов. Можно перелезть через забор и отодвинуть засов.

Да, ничего не скажешь. У Тэда котелок варит. Он отдал ещё кое-какие указания, а потом предложил сверить часы. Для этого большинству из нас пришлось обернуться и посмотреть на маячащую над крышами городка церковную колокольню – своих часов почти ни у кого не было.

Тут мы заметили Джонни Шарпа и Бородавку. Они околачивались поблизости, обмениваясь насмешливыми замечаниями в наш адрес.

Сейчас опишу этих типов.

Между прочим, хочу заметить, что я лично всегда пропускаю те места в романах, где говорится: «Лицо у него было суровое и в то же время нежное, нос – с красиво изогнутыми ноздрями». Или: «Её сияющие глаза были, как большее влажные озёра, губы алые, как гранат»… Для меня такие слова – пустой звук. Ведь прочитав это, вы так ничего и не узнаете про героев. И всё же я должен дать точный портрет Джонни Шарпа и Бородавки. Это очень важно, как вы сами потом увидите.

На макушке у Джонни Шарпа серая фетровая шляпа с загнутыми вниз полями. У Шарпа лисье лицо – узкие глазки, длинный нос и большой рот с тонкими губами; он часто ухмылялся, обнажая гнилые зубы и золотую коронку в верхней челюсти. Ходил он в ярком клетчатом пальто с ватными плечами и повязывал безобразные галстуки с крикливым рисунком, как на занавесках в гостиных. На правой руке блестели два кольца, и когда он говорил, то обычно размахивал этой рукой перед вашим носом. Он худой и какой-то вертлявый, как угорь или змея. Шарп всегда вёл себя нахально.

Бородавка, наоборот, парень застенчивый. У него круглое одутловатое лицо, и когда он разговаривал, не смотрел вам в глаза. Бородавка никогда не напяливал шляпы. Волосы его блестели от бриолина, но на макушке всегда торчал вихор. Носил Бородавка спортивный голубой пиджак с двумя разрезами позади и грязные зеленовато-серые фланелевые брюки, которые свисали на стоптанные башмаки.

Вид у Бородавки был всегда неряшливый. Вообще-то его имя было Джордж Сидз, но все звали его Бородавкой, потому что на правой щеке у него была огромная бородавка, и из неё росли волосы. Шарп и Бородавка всегда появлялись вместе. Бородавка жил в Оттербери всю жизнь, а

Джонни Шарп приехал в город только в конце войны. Оба уклонились от военной службы, то ли из-за больного сердца, то ли ещё по какой причине.

Очевидно, они нигде не работали, вечно шатались по улицам и лезли не в свои дела.

Вот и в это утра они появились в Месте происшествия, где мы все собрались.

– А, ребятки, всё играете, героев из себя корчите, – обратился к нам Джонни Шарп.

Тэд покраснел. Чарли Мазуэлл сказал:

– А вы, пижоны несчастные, всё по улицам шляетесь! – и тут же юркнул за кучу мусора.

Но Шарп и Бородавка не побежали за ним. Бородавка, конечно, разозлился, но Шарп только ухмыльнулся, обнажив дёсны, и, заломив шляпу набекрень, пошёл прочь. Он как будто гордился тем, что его обозвали пижоном. Бородавка потащился за ним.

Пройдя ярдов сто по улице, они остановились, прислонившись к стене полуразрушенного дома.

Их присутствие могло нам помешать. Ведь они могут не пустить нас во двор Скиннера. Но Тэд послал одного из ребят отвлечь их внимание, и пока гонец разговаривал с этими типами о всякой всячине, я со своим звеном перелез через ворота. Со мной пошли Чарли, Ник и маленький

Уэкли. Я захватил гранаты, сложенные в плотный бумажный пакет. Питер Батс, заместитель командира, сам изготовил их в школьном химическом кабинете. Гранаты эти совсем не опасные, они не взрываются и не загораются.

Но у них есть одно хорошее свойство: они здорово липнут. Их следовало бы назвать липучками. По правилам игры, чтобы вывести танк из строя, надо прилепить к его борту по меньшей мере две такие гранаты. Но бросать их нельзя. Это было бы слишком легко. Их полагается прилепить к вражескому танку руками. Часто мы отчаянно спорили, действительно ли граната была пришлёпнута к танку или её бросили с очень близкого расстояния. В таких случаях судья нам был просто необходим. Во время споров мы горячились, теряли терпение, и ко времени, о котором я пишу, отношения наших отрядов очень обострились.

До начала боя оставалось три минуты. Тэд скомандовал:

– Все по местам. Маскируйтесь!

Через минуту я выглянул на улицу. Сначала мне показалось, что Тэд и остальные ребята куда-то исчезли. Внимательно присмотревшись, я разглядел, что все они расположились за кучами мусора вокруг воронки. Из-за ворот торчали две головы и ствол деревянного ружья. Один мальчик спрятался за кустиком курослепа, проросшим над кучей обломков, другой забрался в бетонную трубу. Поверьте мне, ребята были превосходно замаскированы. Тэд зачем-то притащил мусорные ящики и поставил их посреди улицы.

В ожидании боя мы решили перекусить. Ребята достали завтраки, принесённые из дома.

– Эх, не было бы сейчас войны, ну и наелся бы я! –

размечтался маленький Уэкли, уписывая чёрствый хлеб. –

Начал бы с бутерброда с сардинами, потом слопал бы целую тарелку эклеров, а потом… потом запеканку с мясом и ещё закусил бы жареной картошкой с бобами… – А тебе чего хочется, Ник?

– Не знаю, – сказал Ник, – наверное, того же, что и тебе. – Он сидел на футбольном мяче, и вид у него был понурый. Ему не очень-то хорошо жилось у дяди с тёткой, которые взяли его к себе после смерти родителей. Ходили слухи, что Ника, даже не кормили досыта. Но, может, это просто сплетни.

– Ник, хочешь липучки? – предложил я.

– Нет уж, большое спасибо. Лучше я возьму футбольный мяч, привяжу его к верёвке и буду колотить их по голове мячом.

Я раздал гранаты остальным ребятам. До начала боя оставалось лишь полминуты. Сердце у меня бешено колотилось. На подумайте, что я трусил, нет, просто… я волновался. Ведь вся ответственность за успех боя лежала на мне. Я вспомнил, как Тэд предупреждал нас: «Не торопитесь выходить из засады. Выждите, пока не завяжется бой.

Не поступайте необдуманно. Иначе всё полетит к чёрту».

В этот момент я услышал, скрип колёс и подумал, что это танк проехал по Эбби Лейн мимо нас, вправо. Должно быть, скрипели приделанные к танку старые велосипедные ободы без шин. Танк, был совсем как настоящий, мы сделали его в школьной мастерской… Башня была из дерева, а бока выкрашены в маскировочный цвет. На башне был натянут кусок всамделишной маскировочной сетки, которую Тэд выклянчил у брата. Впереди вместо ствола орудия торчала половая щётка. В танке свободно умещались три человека: водитель, стрелок и командир.

Я снял автомат с предохранителя и выглянул на улицу.

Но вместо танка я увидел двух вражеских велосипедистов.

Очевидно, Топпи послал их, чтобы разведать, нет ли ловушек.

«Чёрт возьми, – подумал я. – Они сдвинут мусорные ящики и очистят танку путь».

Изо всех сил нажимая на педали, пригнувшись, велосипедисты промчались мимо нас, направляясь прямо к ящикам, словно собираясь их протаранить.

Из засады Тэд и ребята открыли ураганный огонь, но велосипедисты смело ехали под обстрелом. Казалось, они были заколдованы, и пули их не брали. Я уже решил, что всё потеряно, но вдруг распахнулись крышки ящиков, и оттуда, как ваньки-встаньки, появились две головы. Две длинные трости преградили велосипедистам путь. Ага, –

значит, Тэд посадил в ящик ребят. Ловко придумано! Велосипедисты, боясь, что трости попадут в спицы колёс или проткнут им животы, свернули в сторону. У одного из них, вероятно, были испорчены тормоза. Он стремительно пронёсся мимо ящиков – и не мог остановиться, пока не отъехал от них на расстояние не меньше 50 ярдов. Другой повернул направо, резко затормозил и, петляя, скачками стал двигаться к Месту происшествия. Наконец он свалился на кучу мусора, и на него прыгнул один из наших ребят. Итак, первая вылазка противника была отбита, но мы знали, что Топпи на этом не успокоится.

Вскоре появился танк в сопровождении трёх человек.

Они шли гуськом, нагнувшись, прижимаясь к его левому борту. Танк укрывал их от огня из засады Теда, но с нашей стороны они были открыты для обстрела.

Проехав ярдов десять, танк остановился. Стрелок открыл лихорадочный огонь по засаде Тэда. В этот момент я увидел, что Топпи и ещё трое крадутся к воронке от бомбы, окружая отряд Тэда с тыла, а Тэд с ребятами так увлёкся боем, что не замечает опасности. Положение с каждой минутой становилось всё тревожнее. Если Топпи удастся напасть с тыла, то Тэд окажется запертым в клещах между отрядом, охранявшим танк, и вражеской пехотой. А

я не мог даже крикнуть, чтобы предупредить Тэда, – этим я бы выдал себя и сорвал план внезапного нападения.

Мне предстояло принять очень важнее решение: напасть ли на танк тут же, немедля, или подождать, пока вражеские солдаты, залёгшие между танком и моей засадой, выйдут из укрытия.

Мы вполне справились бы с троими и завладели бы танком, но шестерых нам не одолеть, поэтому я решил пока не обнаруживать себя. Это было чертовски трудно: Чарли тяжело дышал мне в затылок, а маленький Уэкли всё время порывался проскользнуть у меня между ног, чтобы посмотреть, что происходит.

Когда наконец я решился выйти, случилось непредвиденное. Прун запустил куском кирпича в Тэда, хотя по правилам игры категорически запрещалось швырять камни друг в друга. Их можно было бросать только в танк.

Конечно же, только Прун мог нарушить приёмы цивилизованного ведения войны. Прун неприятный тип, поверьте мне. Он был в команде Топпи, и я сам видел, как он схватил обломок кирпича и швырнул его. Кирпич угодил Тэду в плечо. Вообще Тэд – спокойный парень. Но иногда он становится просто бешеным, как это было на школьных соревнованиях по боксу. Его противником был Топпи, Тэд проигрывал, и в последнем раунде он буквально озверел.

Вот и на сей раз с ним случилось то же самое. Он отдал приказание, чтобы двое ребят вместе с ним атаковали группу Топпи. Потом дал три коротких свистка – это был сигнал атаки, и помчался к Пруну со скоростью пожарной машины.

Я понял, что настал мой черёд выходить из засады. Когда охрана танка бросилась наперерез Тэду, мы проскользнули через скиннеровские ворота и ринулись вперёд, не встречая на своём пути никакого сопротивления, если не считать вражеского велосипедиста, того самого, у которого отказали тормоза. Он был совсем ещё сопляк и наблюдал за тем, что происходит, издалека. От волнения он пританцовывал на месте, как это делают дети. Однако, увидав, что я и мои ребята устремились к танку, он сел на велосипед и что есть духу помчался наперерез нам.

Должен признаться, это был отважный поступок, но безрассудный. Мы увернулись от него, а я ещё и подтолкнул его сзади. Он так и ехал быстро, а тут со свистом пронёсся по улице, свернул за угол и исчез за поворотом. В

это время Чарли и маленький Уэкли прилепили гранаты к обоим бортам танка, по две на каждый борт, а Уэкли даже ухитрился влезть в танк и прилепить одну гранату в кабине. Пять гранат – это рекорд. Потом мы с Ником взобрались на башню и следили за сражением с этого великолепного наблюдательного пункта!

В Месте происшествия завязался яростный бой. Дрались врукопашную. Оружие побросали все ребята, кроме двоих, скрестивших шпаги на куче мусора. Воздух оглашали крики раненых и умирающих. Я увидел, как Тэд нокаутировал Пруна, и тот, споткнувшись о ржавую канализационную трубу, упал на спину.

Тут Топпи дал свисток, и его войска, оставив раненых, побежали к танку. В пылу сражения враг не заметил, что танк захвачен, и когда Топпи и его солдаты примчались к танку, Ник наклонился и стал колотить их по головам футбольным мячом, выкрикивая: «Убиты, убиты, убиты!»

Так ему удалось уничтожить четверых, а пятым оказался сам Топпи.

– Эй, вы! Это не по правилам! – завопил Топпи.

– Лежать! – приказал я. – Ты ведь убит.

– Танк уничтожен, – объявил Чарли. – Мы прилепили к нему пять гранат, честное слово!

– Вот как? – удивился Топпи, осмотрев борта и дно танка. – Здорово! От пяти гранат танк должен взорваться и разлететься вдребезги, а вместе с ним и вы, дураки несчастные! Поэтому Ник никого не мог убить. Значит, я не убит.

Представляете, какой тут поднялся спор! Обе армии, столпившись вокруг танка, кричали друг на друга до хрипоты. Теперь, выступая в роли беспристрастного историка, я должен признать, что Топпи был прав, но тогда, конечно, я ему возражал.

Тэд, подойдя вплотную к Топпи, так, что носы их почти соприкасались, произнёс:

– Ты ведь не будешь отрицать, что мы уничтожили танк, а это главное. Поэтому мы победили.

Но тут прозвенел звонок. Я уселся в танк и, нажимая на педали, покатил по улице, несколько ребят толкали танк сзади. Остальные убежали вперёд, передавая друг другу мяч Ника. Танк с грохотом въехал в школьные ворота, и в тот же миг раздался звон разбитого стекла. Кто-то поддал мяч ногой и угодил в окно класса, расположенного рядом с кабинетом директора.

II. РАЗБИТОЕ ОКНО

На какое-то мгновение все застыли от ужаса, потом бросились в разные стороны и попрятались кто куда, словно по сигналу воздушной тревога. И когда через десять секунд на крыльце появился директор, во дворе уже никого не было. Ник, Тэд, я и ещё несколько ребят укрылись в сарае. Директор подошёл к разбитому окну, потом повернулся и сказал, обращаясь к пустому двору:

– Тот, кто разбил стекло, должен немедленно выйти.

Мёртвая тишина. Я и сам не знал, кто это сделал. Как ни стыдно в этом сознаться, но про себя я порадовался, что окно разбил не я.

Директор повторил приказание. Ник медленно направился к двери, но Тэд схватил его за руку и оттащил назад.

– Если тот, кто разбил окно, не признается, я отменю каникулы, – сказал директор твёрдо, не повышая голоса.

Ник опять приподнялся, и на этот раз Тэд не удержал его. Опустив голову, он медленно шёл по двору, как уходит с поля вратарь, пропустивший решающий гол. Ребята вышли из укрытий и столпились за спиной у Ника.

– Так это ты разбил окно?

– Да, сэр, – сказал Ник.

Директор хотел было напустить на себя грозный вид и произнести назидательную речь, но, посмотрев на Ника повнимательнее, очевидно, раздумал.

– Как это случилось?

– Я ударил по мячу и случайно попал в окно, сэр.

– Гм… Охотно верю, что ты это сделал не нарочно.

Однако за последнее время школа сильно пострадала от драк и поломок. – Директор сурово посмотрел на нас. –

Что же, Уэйтс, тебе придётся заплатить за новое стекло.

Бедный Ник совсем скис, и вид у него был как у подбитого щенка.

– Но, сэр, у меня нет денег, – сказал он.

– Поэтому стоило хорошенько подумать, прежде чем бить стёкла, – ответил директор. – Даю тебе неделю срока.

Пусть твои родители, вернее, опекуны внесут эту сумму из денег, которые дают тебе на мелкие расходы. А теперь –

все на занятия.

По странному совпадению следующий урок был как раз в том классе, где Ник разбил окно. Это был урок арифметики. Учителя звали мистер Робертсон.

– Ну и ну, как же всё это произошло? – спросил он, входя в класс.

– Уэйтс разбил окно футбольным мячом, – выскочил

Прун. – И директор приказал ему возместить убытки. Это влетит в копеечку, не правда ли, сэр?

– Что же, Прун, если ты так сочувствуешь Уэйтсу, возьми-ка веник и совок и собери осколки, – сказал мистер

Робертсон.

Здорово он осадил этого противного Пруна. Будет знать, как радоваться чужому горю!

– А ты, Мазуэлл, – продолжал учитель, – вооружись линейкой и сними мерку с окна. Постарайся не порезаться.

А то, чего доброго, истечёшь кровью здесь, в классе, дело может дойти до парламента, и мне придётся отвечать на массу неприятных вопросов. Итак, что у тебя получилось?

– Шесть футов1 на три с половиной, сэр.

– Прекрасно. А теперь откройте тетради и решите такую задачу. Если квадратный фут стекла стоит четыре шиллинга шесть пенсов, сколько придётся заплатить за стекло для оконной рамы размером шесть на три с половиной фута?

Задача была совсем лёгкая. Мы её сразу решили и подняли руки, все, кроме Ника, который сидел неподвижно, как каменное изваяние, уставившись в одну точку.

– Какой у тебя ответ? – спросил меня мистер Робертсон.

– Четыре фунта четырнадцать шиллингов шесть пенсов.

– Правильно. Прун, я просил тебя собрать осколки, а не крошить их своими неуклюжими ножищами.

– Сэр, может быть, вы одолжите Уэйтсу денег, ведь у него в кармане дырка, – сказал Чарли Мазуэлл, имея в виду финансовые затруднения Ника.

– Надеюсь всё же, что не такая большая, как в окне, –

отшутился мистер Робертсон.

Мы засмеялись из вежливости, но, по правде сказать, нам было совсем не смешно.

Следующий урок был английский. Его преподавал

Рикки. Английский – мой любимый предмет, и этот урок был просто отдыхом для меня. По этому предмету я в числе лучших, вместе с Тэдом и Топпи. Кстати, я заметил, что весь урок Тэд и Топпи зловеще переглядывались, и я подумал, что после занятий бой придётся продолжить. Рикки

1 Фут – английская мера длины, равная примерно 30 см.

читал нам отрывок из «Трёх мушкетёров». Книга не плохая, только немного старомодная. С особым выражением

Рикки прочитал девиз мушкетёров: «Все за одного, один за всех!» Когда Рикки читает, заслушаешься! Непонятно, почему его до сих пор не пригласили на радио вместо дикторов, у которых рот точно ватой набит!

Мне пришло в голову, что девиз мушкетёров вполне подошёл бы нашему классу, и я словно в воду глядел: через 24 часа отряды Тэда и Топпи подписали мирный договор и… но я забегаю вперёд.

После уроков мы с Тэдом пошли домой вместе. Я живу с родителями на Эбби Клоуз, а Тэд у старшей сестры – на

Вест-стрит – главной торговой улице Оттербери, рядом с

Эбби Клоуз. У его сестры книжный магазин. Чтобы попасть домой из школы, мы должны пройти мимо Места происшествия. Ну так вот, когда мы подошли к Месту происшествия, я увидел, что ворота скиннеровского двора распахнулись. Мы с Тэдом прижались к стене, думая, что сейчас появится Скиннер. Вдруг он узнал, что мы устроили у него во дворе засаду. В это время кто-то высунулся из ворот, украдкой осмотрел улицу и только потом вышел.

Это был Джонни Шарп. Заметив нас, Шарп оскалил гнилые зубы, пытаясь изобразить улыбку.

– Как поживает твоя сестричка Роза? – спросил он Тэда.

– Хорошо, – ответил Тэд. – А разве ты с ней знаком?

– Конечно, – ответил Джонни Шарп, лихо сдвинув шляпу на затылок. – Конечно. С вашего разрешения, я умею читать и иногда захожу в магазин купить книгу. Разве нельзя? А твоя сестра очень мила, ничего не скажешь!

Тэд покраснел и собрался было идти дальше, но Шарп протянул руку и взял Тэда за верхнюю пуговицу куртки.

– Послушай! – сказал он. – Куда тебе торопиться? Домашнее задание от тебя не сбежит!

Стоит Шарпу открыть рот – сразу становится ясно, что он не из Оттербери. И дело не только в американском акценте. Все в Оттербери знают, что в нашей школе говорят не «домашнее задание», а «уроки».

– Сестра у тебя – первый сорт! Слишком хороша для школьного учителя. Что ты на это скажешь?

– Она не учительница.

– Брось прикидываться. – Джонни Шарп махнул рукой. – Я говорю о вашем мистере Ричардсе, он вроде бы к ней сватается.

– Не твоё дело, – отрезал Тэд.

– Правильно, не моё. Это – твоё дело! Ты как единственный мужчина в доме должен вмешаться. Тебе ведь будет не очень приятно, если этот мистер Ричардс поселится у вас, будет стоять у тебя над душой, проверять, как ты выполнил домашнее задание, давать тебе двойную нагрузку. Тэд был сбит с толку. Наверно, раньше такие мысли никогда ему в голову не приходили. Но он сказал решительно:

– Рикки, то есть мистер Ричардс, – приличный человек.

Джонни Шарп опять махнул рукой:

– Да ты не горячись. Разве я сказал что-нибудь плохое о нём? Мне просто кажется, что хлебнёшь ты горя, если в вашем доме всё время будет торчать учитель с учебниками и розгами. Кроме того, у него нет ни пенни за душой. У

учителей никогда не бывает денег. Гроши, которые им платят, – это не деньги в моём представлении.

Он щёлкнул пальцами, как фокусник, и извлёк из кармана огромную пачку денег. Ударив ею Тэда по носу, спросил:

– Знаешь, что это такое?

– Банкноты.

– Нет, ошибаешься. Это меховые шубы и обеды в ресторане, удобные места в кино и даже небольшой спортивный автомобиль. Мистер Ричардс не сможет дать всего этого твоей сестре. Чтобы купить ей букетик цветов, он должен год деньги копить. Словом, он ей не пара. Или хочешь, чтобы она всю жизнь книгами торговала? – И добавил, кривляясь: – Подумать только, твоя сестра торгует в магазине! Бедняжка! Нет, это занятие не для неё. Это –

чёрная работа.

– Заткнись ты! Пошли, Джордж, – сказал Тэд.

Мы уже собирались идти дальше, когда распахнулись ворота и появился Скиннер. Голос его был подобен грохоту вулкана.

– Послушайте, негодяи, – проворчал он. – Это вы залезли ко мне во двор сегодня утром?

К вам во двор, мистер Скиннер? – переспросил я.

– А то к кому же!

– Нет, не мы, – ответил Тэд.

– Так, значит, не вы!

Нам показалось, что его обрюзгшее, жирное лицо ещё больше раздулось. Он прятал что-то за спиной.

– Когда я вернулся домой, ворота были открыты. Я

нашёл во дворе вот эту фуражку со значком школы. Кстати, уж не за ней ли вы пожаловали теперь сюда? – закричал на всю улицу Скиннер.

– На подкладке должно быть имя, – подсказал я.

– Не торопись, приятель, – продолжал он тем же голосом. – Осмелюсь спросить, где твоя фуражка?

Я достал фуражку из ранца.

– А твоя? – обратился он к Тэду.

Я понял, что мы погибли. Утром я попросил у Тэда его фуражку, потому что свою оставил в школе. Ведь я командовал главной атакой, а командир без фуражки – это пустое место! Ну, а Чарли случайно сбил её у меня с головы, когда мы выбежали со скиннеровского двора. В пылу битвы я совсем забыл о ней.

Тэд слегка побледнел, когда этот великан Скиннер уставился на него. Любой из нас на месте Тэда испугался бы.

Вдруг Джонни Шарп сказал:

– Я сейчас всё объясню.

– А ты кто такой, чёрт тебя побери! – завопил Скиннер.

– Фамилия моя Шарп. Сегодня утром, проходя мимо этого места, я видел, как один из этих малышей стащил с другого фуражку и подбросил её вверх. Она отлетела в сторону и упала за забор. Достать её малыши не могли, потому что ворота были заперты. Вот и всё. И нечего шуметь, мистер.

Конечно, Скиннеру пришлось возвратить Тэду фуражку, хотя в его свиных глазках сквозило недоверие.

Мы пошли по Эбби Лейн, и Джонни Шарп сказал:

– Услуга за услугу, мой милый. Идёт? Ну пока!

Некоторое время мы шли молча. Наконец Тэд сказал:

– Одного не могу понять – почему они притворялись, что не знакомы?

– Ты имеешь в виду, зачем Скиннер спросил Шарпа, кто он такой, если Джонни Шарп только что вышел из его ворот?

– Вот именно!

– Может быть, они действительно не знают друг друга?

– Чепуха!

– А быть может, Джонни Шарп забрался в скиннеровский двор с какой-нибудь гнусной целью. Он, наверное, неспроста утром здесь слонялся. Грабители часто обследуют помещения, прежде чем совершить кражу. Помнишь, как он украдкой выглядывал из ворот, прежде чем выскользнуть на улицу?

– А ты не такой дурак, как это может показаться на первый взгляд, – заметил Тэд, обдумав мои слова.

– Жаль, что о тебе этого нельзя сказать!

Тэд хлопнул меня на прощание ранцем, и мы разбежались по домам.

Так закончился день 10 июня, вторник.

III. КАК БЫЛ ПОДПИСАН ОТТЕРБЕРИЙСКИЙ МИР

На следующий день, на перемене, я увидел, как Тэд подошёл к Нику и заговорил с ним о чём-то. Заметив меня, Тэд условным жестом почесал подбородок. Это означало, что я должен следовать за ними на некотором расстоянии.

Мы вошли в пустой класс. У Ника был такой вид, словно он угодил в капкан. Впрочем, так оно и было на самом деле.

– Дядя Ника ещё ничего не знает, – сказал мне Тэд.

Накануне, придя домой из школы, Ник начал рассказывать дяде, как ребята играли в футбол и разбили окно в школе, но сказать всю правду у него не хвалило духу. Дядя заявил, что если бы окно разбил Ник, он бы его как следует взгрел и целый год не давал денег на кино и мороженое. Дядя весь кипел от негодования и с пеной у рта ругал ребят. В таких случаях с родителями просто невозможно разговаривать. Легко сказать: «Признайся во всём.

Ведь ты мужчина». Иногда совсем уж решишься выложить всё начистоту, но вместо этого начинаешь плесни чёрт знает что и не можешь остановиться. Так было и с

Ником, тем более что на днях дядя выпорол его. Скажем прямо, я не сторонник физических наказаний. Хотел – бы я увидеть мальчишку, которому нравилась бы порка! – Но, впрочем, я отклонился от темы.

– Мы должны помочь Нику. Ты что-нибудь придумал? – спросил меня Тэд.

Я призадумался.

– А что, если мы направим делегацию к дяде и постараемся всё объяснить?..

– Бесполезно, – перебил меня Ник. – Он и слушать не станет.

– Что же ты будешь делать?

– Убегу из дома, – выпалил Ник и тут же расплакался.

– Чепуха! – воскликнул Тэд. – Если убежишь, тебя рано или поздно поймают. И без денег ты далеко не уйдёшь.

– Тогда я покончу с собой.

– Ерунда, всё обойдётся, – сказал Тэд, дружески потрепав Ника по плечу. – Мы тебе обязательно поможем.

Что-нибудь придумаем. Я соберу военный совет.

Джордж, – обратился Тэд ко мне, – оповести всех – соберёмся завтра на Месте происшествия.

Ник почувствовал себя как утопающий, которому бросили спасательный круг. На Тэда можно положиться, он не оставит товарища в беде!

На следующий день после занятий я начал насвистывать мотив песни «Лиллибуллеро». Это был условный сигнал сбора. Тот, кто слышал мотив, подхватывал его.

Только Мазуэлл на свистел. Он не умеет свистеть, зато поёт в церковном хоре. Поэтому он напевал мотив. Песенка означала: «Все на Место происшествия!»

Когда все собрались, была устроена перекличка. Потом Тэд взобрался на кучу мусора и произнёс речь, совсем как капитан в фильме «Там, где мы служили». Тэд рассказал ребятам всё, что произошло с Ником. Он сказал, что наш девиз: «Все за одного – один за всех» – и что каждому следует подумать, как помочь Нику уплатить деньги за стекло.

Вдруг на дороге послышались шаги. Это был Топпи и его армия. Они остановились напротив нас.

Топпи и его заместитель несли белые флажки парламентёров. Они пришли, чтобы вызвать нас на бой-реванш.

– Сейчас мы не можем принять вызов, – сказал Тэд. –

У нас очень важное дело.

Ребята из отряда Топпи стали смеяться и говорить, что мы струсили. Тэд покраснел, но продолжал настаивать на своём. Тогда-то и пришла ему в голову идея, которой суждено было вписать новую славную главу в историю города

Оттербери.

– Слушайте-ка! – воскликнул Тэд. – Вы можете помочь нам, если захотите. Мы решили собрать деньги на стекло, которое разбил Ник. У него дома неприятности.

– Вот ещё! – крикнул Топпи (Топпи – высокий худой парень с чёлкой, постоянно спадающей на глаза). – Мы-то здесь при чём? Ведь окно разбили не мы!

– В общем, конечно, нет. Но…

– Это дело Ника, а нас не впутывай…

– Когда порют кого-нибудь из нас, Ник, небось не подставляет свою спину, – монотонно протянул Питер Батс.

– Да, но мы все гоняли мяч, и на месте Ника мог оказаться любой, – ответил Тэд.

– Ты нам проповедей не читай, ведь мы же не в воскресной школе, – заявил Питер.

– А ну заткнись, Батс, – не вытерпел я. – Не то я тебя так вздую!

– Струсили, струсили, желторотые сосунки! – закричал

Прун.

И уже казалось, не миновать новому сражению, когда вдруг Топпи прикрикнул на свою армию:

– Эй, вы, заткнитесь! – Потом он повернулся к Тэду: –

Ну и что с того, что мы все гоняли мяч?

– А то, что, когда мы вбежали гурьбой на школьный двор, кто-то закричал: «Бей!» Мяч в это время был как раз около Ника, и он по нему ударил. На его месте мог оказаться и ты, и я – любой из нас.

– Что ж, значит, ему не повезло, – сказал Питер.

– Но послушай, гол забивает кто-нибудь один, а очко засчитывается всей команде. То же самое и здесь…

– Тебе ли говорить о футболе? Сам с трёх метров мажешь мимо ворот, – перебил Прун.

Это была такая вопиющая ложь, что даже у наших противников заговорила совесть. Ведь все знают, что Тэд

– центр нападения в школьной команде и занимает это место не зря.

– Не дерзи, Прун, – одёрнул его Топпи. Вид у него был рассеянный, словно он крепко задумался над чем-то.

Странный парень этот Топпи. Иногда он первый задира, а временами такой тихоня!

– А пожалуй, верно. Сражения уже всем надоели. Детские забавы, больше ничего. Вот удивится старый брюзга, мистер Варнер, наш почтенный директор, если мы явимся во вторник и принесём ему деньги. – И Топпи заговорил, подражая директору: «Мы все от самых маленьких до самых старших, включая и меня, должны добиваться, чтобы у нас в школе воцарился… кхм, кхм, дух единства. Мы все должны быть членами большой дружной семьи. Мазуэлл, ты почему не слушаешь? Останешься на два часа без обеда». – Топпи откинул со лба волосы и продолжал: – Так давайте покажем ему, что такое дух единства. Создадим

Великий союз наших отрядов и постараемся раздобыть деньги!

Ребятам эта мысль очень понравилась, один Питер

Батс хотел что-то возразить, но не решился. И лишь Прун повернулся и пошёл прочь, желая показать, что ему до всего этого нет никакого дела. Я предложил заключить перемирие, прежде чем подписывать «Великий союз».

Мне поручили составить текст договора. Я написал его на листке, который вырвал из своего дневника. Потом мы аккуратно переписали текст большими буквами на куске ватмана, который утащили из кабинета живописи, и скрепили его настоящими восковыми печатями с лентой. Этот договор, на мой взгляд, настоящий исторический документ, хотя, пожалуй, мне самому и нескромно говорить об этом.

«Волею здесь присутствующих мы, Эдвард

Маршалл и Уильям Топпингем, провозглашаем

перемирие и заключаем союз между нашими ар-

миями, которые были известны до сего времени

как отряды Тэда и Топпи. Этот пакт будет на-

зываться пактом мира и должен соблюдаться

всеми под страхом исключения из игры. На-

стоящий пакт имеет силу, пока договариваю-

щиеся стороны не сочтут нужным объявить о

его аннулировании.

Уильям Топпингем

Эдвард Маршалл».

Пока я корпел над текстом, ребята развернули лихорадочную деятельность. И когда я принёс договор Тэду и

Топпи, они поставили свои подписи, даже не прочитав его. Мне не понравилась их поспешность. Провозглашение мира – дело серьёзное!

Они сидели за столом из досок, положенных на мусорные ящики, а ребята обоих отрядов по очереди подходили к столу и выворачивали содержимое своих карманов. И

вот на столе выросли две горки: одна из денег, другая из мелких предметов, которые накапливаются в карманах, –

перочинных ножей, шариков, леденцов, карандашей. Я

лично пожертвовал монету в шесть пенсов и старый водяной пистолет. После того как каждый сделал взнос, у нас набралась целая куча всякой всячины да ещё четыре шиллинга и восемь с половиной пенсов наличными.

Трудно было даже представить, что на этом самом месте ровно двадцать четыре часа назад между нами шла отчаянная битва. А теперь, казалось, нас водой не разоль-

ёшь, и мы на всё готовы ради общего дела. Маленький

Уэкли даже предложил свою белую мышку, и это настоящая жертва с его стороны, ведь Уэкли и мышка неразлучны. Тэд и Топпи сидели рядом и мирно разговаривали, а ещё недавно они строили дерзкие планы взаимного истребления. Тэда избрали казначеем. Топпи и Чарли Мазуэлл сложили в сумку все сокровища и понесли их к старь-

ёвщику. Я уже говорил, что у нас набралось много всякой всячины. Мы считали, что вырученных за неё денег и наличных четырёх шиллингов и восьми с половиной пенсов будет вполне достаточно, чтобы уплатить за стекло.

Но всё вышло иначе. Вскоре Топпи и Чарли вернулись.

Вид у них был довольно – мрачный. Топпи – выложил на стол полкроны.

– Вот и вся выручка, – сказал он.

Мы прямо ахнули, а Питер Батс воскликнул:

– Вас надули!

– Сначала нам предложили всего два шиллинга, – сказал Чарли. – Топпи торговался как чёрт. Но уговорил старьёвщика только на полкроны. Топпи даже притворился, что собирается уйти. Тогда старьёвщик накинул ещё шесть пенсов, и ни гроша больше.

Настроение у бедного Ника упало, как стрелка барометра перед бурей. Но держался он молодцом. Он сказал,

что очень благодарен нам за всё, что мы для него сделали и что не стоит больше беспокоиться. Но Топпи решил не отступать, и глаза его засверкали дьявольским огнем.

– Рано вешать нос. Ведь если взяться за дело как следует, деньги можно достать. Если двадцать три здоровых парня не могут собрать каких-то четырёх фунтов – грош нам цена!

Деньги нужно достать! В нашем распоряжении суббота и воскресенье, на понедельник уроков не задают. Да если взяться за дело по-настоящему, то весь Оттербери будет нам выплачивать дань! Взобравшись на кучу мусора, Тэд обратился к ребятам с речью:

– Стране не хватает рабочих рук. Мы обеспечим Оттербери рабочей силой. Мы будем выполнять любую работу: мыть окна, пропалывать огороды и т. д. и т. п.

Кое-кто при этом вздохнул, а кто-то сказал:

– У нас нет ни лестницы, ни тряпок, а без этого окон не вымоешь.

– Всё достанем, осёл!

– А я не умею полоть грядки, сорняка от цветка не отличу, – пожаловался Чарли Мазуэлл.

– Ты просто трутень, – напустился на него Питер

Батс. – Это тебе не песенки в хоре распевать.

И тут Тэд прищёлкнул пальцами:

– Придумал! Чарли будет петь рождественские гимны.

– Петь на улице? Ни за что!

– Ты будешь не один. Кто ещё поёт в хоре? Поднимите руки.

Трое ребят подняли руки.

– Хорошо. Вот вы и будете петь. Позовите кого-нибудь ещё из хора. Порепетируйте, а в субботу выходите на улицу и пойте.

– Но какой же рождественский хор в середине июня?

– Ну так пойте не гимны, а шуточные песенки!

– Всё идёт как надо, – сказал Топпи радостно. – Каждый должен делать, что умеет. Например, Дик Козенс –

специалист по морскому жаргону. У него брат во флоте.

Пусть учит желающих всяким словечкам и берёт два пенса за урок.

Ребята пришли в восторг. Говорили все сразу, перебивая друг друга, предлагали то и это. Вообще я заметил, что стоит одному начать что-то, как остальные делают то же самое с такой радостью, словно всю жизнь только об этом и мечтали.

Один мальчик сказал, что можно взять из дома щётки и сапожную мазь и чистить прохожим ботинки на перекрёстке у светофора. Но другой заметил, что стоит превосходная погода, а люди чистят ботинки только в слякоть. Мы было совсем отказались от этой прекрасной идеи, когда Тэд внезапно выпалил:

– Мы им испачкаем ботинки!

Тут все стали предлагать способы, как испачкать прохожим ботинки. Мы тщательно разработали план действий. Так корпит учёный над своим изобретением, проверяя его снова и снова. Питер Батс довёл идею Тэда до совершенства. А о том, что это была за идея и как мы её решили осуществить, я не скажу, чтобы не испортить впечатление от следующей главы. Наберитесь терпения и всё узнаете.

Ребятам затея нравилась всё больше и больше. Даже

Пруну и тому захотелось узнать, чем мы собираемся заниматься. Он потоптался вокруг нас, напустив на себя безразличный вид. Но никто не обращал на него внимания, и он скоро убрался.

Однако об одной вещи мы никак не могли договориться. Нам очень нужна была помощь девчонок. Некоторые ребята предложили принять в игру их сестёр, а другие и слышать об этом не хотели. Питер Батс заявил, что девчонки сразу начнут командовать. Ни Тэд, ни Топпи раньше никогда не принимали девчонок в свои армии. Но тут

Тэд напомнил, что отряды распущены и создана единая команда, во всяком случае на время проведения операции

«Стекольщик». (Это название предложил я, и ребятам оно пришлось по вкусу.)

– Раз мы больше не воюем, – сказал Тэд, – вполне можно принять девчонок.

Устроили голосование. Семнадцатью голосами против шести решили принять нескольких девчонок. Мы поручили особому комитету отобрать самых достойных. В комитет вошли Тэд, Топпи, Питер Батс и я.

Затем стали решать, рассказывать ли родителям об операции к единодушно решили этого не делать. Взрослые в любом, самом безобидном ребячьем деле видят подвох –

это, во-первых. Во-вторых, когда половина города узнает об операции, она ни для кого не будет сюрпризом. В-

третьих, нам очень хотелось всё сделать самим. Договорились, что в случае крайней необходимости комитет обратится за советом к мистеру Ричардсу.

И вот наконец приготовления закончены, план тщательно продуман.

Идея так увлекла нас, что мы забыли поесть, и наши завтраки остались нетронутыми.

Комитет уже возвращался в школу, как вдруг, откуда ни возьмись, появился Прун. Под мышкой у него была деревянная коробка. Коробка была новая, размером один фут на полтора, с замком и ключиком. Прун сказал, что мы можем хранить в ней деньги. Он добавил, что передумал и тоже хочет помогать Нику. Мне это показалось немного странным. Но копилка была нам нужна, и мы приняли его предложение. Копилку отдали на хранение Тэду, ведь он был нашим казначеем. Если бы только Тэд обладал даром предвидения, он бы наполнил эту коробку камнями и бросил в реку Бидл в самом глубоком месте.

Но, увы, Тэд не гадалка и не пророк. Он сунул коробку под мышку, и мы отправились в школу.

IV. ОПЕРАЦИЯ «СТЕКОЛЬЩИК»

В субботу, 14 июня, утро выдалось ясным и тёплым.

Не подумайте, что я говорю это для красного словца. У

меня точные научные сведения. Я видел всё своими глазами – проснулся чуть свет, потому что волновался и мне не спалось.

Птицы подняли страшный тарарам, который в книгах называется «нежным пением на рассвете». Я встал и выглянул в окно. Всходило солнце. Городок Оттербери мирно спал и ничего не ведал о событиях, которые уже скоро нарушат его средневековый покой. Горизонт был слегка подёрнут дымкой, и это предвещало хороший день. В

дымке вырисовывался шпиль церкви, похожий на корабельную мачту.

Операция «Стекольщик» была назначена на десять часов. В это время хозяйки отправляются из дома за покупками.

Приступая к этой главе, я воспользуюсь правами историка. Историку не обязательно принимать участие в событиях, которые он описывает. Он собирает документы, показания очевидцев и составляет на их основе рассказ. У

меня одно преимущество перед историком: мне не нужно держать в голове даты. Это так нудно и, главное, бесполезно. Итак, я расскажу обо всех событиях подробно, словно сам присутствовал повсюду.

Ровно в десять часов с Эбби Лейн на Вест-стрит выехала повозка. В ней нелегко было узнать наш танк, который совсем недавно под ураганным огнём катился к Мессу происшествия. К башне была привязана лестница, из жерла орудия торчала швабра с длинной рукояткой, по бортам танка висели плакаты, на которых большими буквами было написано: «Фирма “Шик-Блеск”. Лучшие мойщики окон в городе. Вымойте окна, чтобы увидеть, как прекрасен мир! Всего шесть пенсов за окно. Положитесь на нас, и вы не пожалеете».

Повозка медленно двигалась вдоль улицы Вест-стрит, весело грохотали вёдра. Двое мальчишек подталкивали её сзади, а сестра Чарли Мазуэлла сидела в кабине водителя.

Проехав по центру города, повозка направились в другой район. Ребята подъезжали к домам с грязными окнами и звонили в двери. Иногда им здорово влетало. Иногда из дома вылезала какая-нибудь старая карга и начинала распускать нюни: «Ах, милые детки! Какую чудесную игру вы придумали!» Ребята, конечно, очень злились, но не теряли надежду и настойчиво предлагали свои услуги. В

конце концов им удалось получить несколько заказов у хозяек, которые, успев сделать покупки, уже возвращались домой.

Ровно в десять часов на улицах зазвучала музыка – то был хор Чарли Мазуэлла. Чарли собрал великолепный ансамбль, который состоял из пяти мальчишек и трёх девчонок. Они выстроились около вокзала в расчёте на пассажиров, спешивших на лондонский десятичасовой.

Специально для них хор исполнил песенку «Кейси

Джоунз» о знаменитой железнодорожной катастрофе в

Америке. Ребята очень волновались, и это понятно: одно дело – петь в церковном хоре, там тебя не освищут, но далеко не каждый отважится выступать на улице. Однако долгие репетиции по вечерам не прошли даром. Одна девочка изумительно играла на банджо, а мальчик отбивал такт на барабане, чтобы певцы не сбивались с ритма, и, хотя я не очень разбираюсь в музыке, мне понравилось их исполнение. Хор побывал в разных концах города. Ребята не задерживались в одном месте – исполняли не больше одной песенки, чтобы не привлечь внимания полиции. Как только они начинали петь, собиралась толпа любопытных.

И если бы хор долго оставался в одном месте, толпа запрудила бы улицу и помешала движению транспорта.

Но не всё шло гладко у ребят. Нашлись дурачки, которые волочились за ними и кричали вдогонку: «Эй, вы, на кого батрачите?» – и ещё кое-что в этом роде. Конечно, Чарли Мазуэлл и другие ребята могли их поколотить, но если затеять драку, примчится полиция. Помощь пришла,

откуда её меньше всего ждали. Драчунов прогнали Джонни Шарп и Бородавка. Ребята недоумевали. Вот уж верно говорят: чужая душа – потёмки!

В одиннадцать часов местом действия стал пыльный городской парк с аттракционами, расположенный между вокзалом и церковью. В парке не было ничего, кроме ржавых качелей и ящиков с песком, кишащих блохами. Но в субботу утром сюда приходило много взрослых с детьми.

И вот в парке появилась группа акробатов под управлением Питера Батса. Питер был известен как хороший гимнаст и поэтому руководил группой. Ребята кувыркались, строили пирамиды, провели соревнования борцов и боксёров.

Тут же, в парке, поставили стол с двумя стульями и повесили объявление: «Неужели ваше лицо не стоит одного шиллинга? Мисс Топпингем, член Королевской академии художеств, сделает с вас мгновенный портрет. Для детей до двенадцати лет шесть пенсов скидки».

Хотя, по правде сказать, сестра Топпи ещё не член Королевской академии художеств, рисует она очень хорошо.

Это очень благородно с её стороны, что она взялась помочь нам. Ведь ей уже почти семнадцать, и не очень-то ей интересно возиться с нами.

Вскоре в парк пришёл Чарли Мазуэлл с хором. Пока акробаты отдыхали, они спели несколько песенок. А потом Питер и Чарли пустили шапку по кругу.

Мы предвидели, что многих будет интересовать, зачем нам понадобились деньги. Если сознаться, что собираем на стекло, то вряд ли кто раскошелится. Топпи предложил отвечать, что мы преследуем благотворительные цели.

Наконец решили говорить, что собираем деньги в ФПН, то есть в Фонд помощи Нику. Если кому-нибудь захочется узнать, что означает это сокращение, можно сказать, что

ФПН – Федерация поклонников нравственности. Это блестящая выдумка красноречиво свидетельствует о способности британской нации находить компромиссные решения. Главное – это благородная цель наших поступков.

Топпи был прекрасным оратором и быстро всех убедил.

Как беспристрастный историк, я должен высказать и свою точку зрения. По моему глубокому убеждению, это был как раз тот случай, когда говорят: цель оправдывает средства.

А что же делали Тэд и Топпи, пока одни кувыркались, другие пели, а третьи мыли окна? Пойдёмте к светофору на Вест-стрит. На мостовой стоит табуретка, на ней лежат щётки и банка с ваксой. Вывеска: «Чистка ботинок – три пенса». Тэд и я по очереди усаживаемся за ящик и чистим прохожим башмаки. Повсюду мы расставили своих часовых на тот случай, если появится полицейский. Ведь без разрешения полиции нельзя заниматься таким ремеслом.

Если бы появился полицейский, мы быстро схватили бы табуретку, ваксу и щётки и спрятались бы в книжном магазине, принадлежащем сестре Тэда и расположенном совсем рядом.

Но в Оттербери редко появляются полицейские, и в то утро всё у нас сошло благополучно. Но вам, наверное, интересно узнать, как мы умудрились раздобыть клиентов в такое сухое, тёплое утро. Представьте себе: по улице идёт мистер Ричардс, ботинки сверкают на солнце, на них ни пылинки. Он так начистился, потому что идёт навестить сестру Тэда Розу. Он останавливается перед витриной книжного магазина и делает вид, что рассматривает книги, но ручаюсь, что сейчас они его не интересуют – он изучает своё отражение в стекле витрины. Вот он подходит в дверям магазина, но вдруг взгляд его падает на башмаки.

О, ужас, они все в грязи. Мистер Ричардс оглядывается, недоумевает, где он мог так испачкаться. Вокруг ни одной лужи. Что за чудеса! Теперь он замечает чистильщиков ботинок.

– Здравствуйте, мальчики, что вы здесь делаете?

– Не желаете ли почистить башмаки, сэр? Всего три пенса, сэр.

– Пожалуй! Они как раз скучают по ваксе. Но что это всё значит? Вы делаете это на пари?

– Поклянитесь, сэр, что никому не расскажете, если мы откроем вам секрет, – не сразу ответил Тэд.

– Ну конечно, если тут нет преступления.

– Мы собираем деньги, чтобы заплатить за стекло, которое разбил Уэйтс. Мы чистим ботинки, другие моют окна, мы организовали хор и группу акробатов…

– Ну и чертовщина! – воскликнул Рикки.

Я понял, что он и впрямь здорово удивился. Обычно

Рикки не употребляет столь сильных выражений в присутствии учеников.

– Хм, это, пожалуй, достойная затея. Желаю вам удачи.

Э, а вот и директор! Интересно, не нуждаются ли его башмаки в ваксе? Я вам советую нагнуться и не поднимать головы, пока он не пройдёт мимо. Ему может не понравиться, что ученики Королевской школы чистят башмаки прохожим.

Рикки заплатил три пенса и пошёл навстречу директору. Взяв старого Брюзгу за локоть, он подвёл его к витрине книжного магазина. Мы услышали, как он сказал директору:

– Вы ещё не видели новинок «Серии натуралиста».

Нам следует приобрести их для школьной библиотеки…

Боже праведный, вы, должно быть, ступили в лужу, сэр!

Взгляните на ваши башмаки!

– Ну и ну! Я могу поклясться, они были начищены до блеска, когда я надевал их сегодня утром, – сказал директор.

– На ваше счастье, сэр, вон на углу чистильщики.

– Да-да, верно. Очень вам признателен, Ричардс. И, пожалуйста, закажите эти книги для нашей библиотеки. –

С этими словами Брюзга подошёл ко мне и поставил башмак на скамеечку. Я схватил щётки и низко-низко наклонил голову, так, чтобы директор не смог меня узнать.

Похоже, что Рикки подмигнул нам, когда направил директора к «чистильщику». Рикки – голова, его не проведёшь. Я уверен, что он сообразил, как попала грязь на его башмаки и специально подвёл директора к витрине. Дело в том, что в здании книжного магазина был подвал с зарешеченным окном. Окно выходило на улицу как раз на уровне ног прохожих. Топпи с помощником стояли на столе в подвале. Они притащили с собой ведро с грязной водой и заряжали ею водяное ружьё. Как только ктонибудь останавливался у витрины, мальчики давали залп по башмакам. Гениальная выдумка и притом совершенно безопасная! Шум машин на перекрёстке заглушал выстрелы. Да и вообще-то люди, глазеющие на витрины книжных магазинов, так рассеянны, что не заметят, если даже рядом кто-нибудь упадёт замертво.

В полдень двое ребят сменили нас за ящиком чистильщика. Тэд, Топпи и я решили совершить обход и посмотреть, как идут дела. Сестрёнка Топпи (не та, что художница, а другая) увязалась с нами. Сначала она нам только мешала, но потом вдруг обнаружилось, что это не девочка, а просто клад. Мы как раз шли к рынку. Базарный день в Оттербери бывает по четвергам, но несколько мелочных лавок открыты и в остальные дни. И вот мы увидели одного торговца, который вовсю старался всучить прохожим те самые щипцы, которыми девчонки завивают кудри. Его компаньон, по-видимому, отлучился, чтобы где-нибудь пропустить стаканчик. В том, что у него был компаньон, я не сомневался. Сам-то он был совсем никудышным торговцем: заикался, словно автомобильный мотор, в котором неисправны три цилиндра.

– Пок-пок-покуп-покупайте щип-щип-щип-щипцы для зав-зав-завивки, – мычал он. – Бес-бес-бес-сроч-ная гаргар-гар-гарантия.

Понятно, так много не наторгуешь. Внезапно Топпи юркнул к лавке, волоча за руку сестрёнку, и очутился за прилавком. Торговец был настолько изумлён его появлением, что поперхнулся и вообще уже не мог издать ни звука. Топпи поставил сестрёнку на прилавок (должен сказать, что у этой девочки на голове роскошные золотые кудряшки и она умеет трясти ими ну прямо как взрослая женщина). Потом Топпи схватил пару щипцов, сам прыгнул на прилавок, встал рядом с сестричкой, и тут началось невообразимое.

– Леди и джентльмены! – обратился к прохожим Топпи. – Вот перед вами чудо века: щипцы для моментальной завивки марки «Кулли», с гарантией, что вас не надули!

Продаём со скидкой. Спешите, спешите! Всего полкроны за штуку! Женщины Лондона и Парижа в восторге от щипцов «Кулли». Леди, попробуйте завиться нашими щипцами, и вы сами себя не узнаете! Посмотрите на эту юную леди! Она завивается только щипцами нашей марки! Не так ли, мадам? – При этих словах Топпи легонько ущипнул свою маленькую сестрёнку. – Не так ли, мадам?

– Да, это правда, – выпалила девчурка, тряхнула кудряшками и захихикала.

– Вот лучшая реклама моментальных щипцов «Кулли», леди и джентльмены! Как говорится, комментарии излишни! – Тут Топпи пребольно дёрнул сестру за кудряшки, чтобы все видели, что это настоящие завитки, а не, упаси боже, парик! – Итак, кто из вас первый воспользуется нашим, щедрым предложением? Может быть, вы, сэр? –

Топпи ткнул пальцем в сторону стоявшего в первом ряду неуклюжего верзилы, который, видать, приехал из деревни. – Подарите вашей девушке моментальные щипцы

«Кулли», и завтра же она согласится выйти за вас замуж.

Ну же, сэр, не стесняйтесь! Риск – благородное дело! Всего полкроны – и девушка ваша!

И вот так чудо – этот фермер краснеет, как свёкла, и лезет в карман за деньгами! Топпи зашептал что-то на ухо заике. Наверняка договаривался о своей доле в выручке. В

ответ торговец только согласно закивал головой, и Топпи снова понесло. Толпа вокруг прилавка росла на глазах, и настроение у людей было превосходное. Топпи ещё больше разошёлся, и, казалось, его уж никто не остановит. Мы с Тэдом могли спокойно продолжать обход – Топпи в нашей помощи не нуждался.

Мы направились к парку с аттракционами. По пути нам попался маленький Уэкли. Он только что кончил полоть чей-то огород и был перепачкан, мне кажется, даже сильнее, чем в обычные дни, если это только возможно.

На углу, где мы встретились, стоял слепой нищий. По улице шла какая-то старушка, и мы посторонились, чтобы дать ей дорогу. Тэд и Уэкли прижались к стене и случайно очутились по обе стороны от нищего.

Старушка остановилась, обернулась, посмотрела на них близорукими глазками и обратилась к нищему:

– Скажите, мой милый, эти бедняжки – ваши дети? Какие очаровательные мальчуганы! Какой позор – им приходится попрошайничать! Ай-я-я-яй!

К счастью, на Тэде и маленьком Уэкли были надеты самые старые штаны и рубашки, лицо и руки Тэда были перепачканы сапожной ваксой, а Уэкли выглядел так, словно пахал землю носом. Так что старушка свободно могла принять их за попрошаек. Слепой нищий оказался парнем находчивым, нужно отдать ему должное. Готов поклясться, что он был такой же слепой, как мы с вами!

Опустив руку на плечо Уэкли, он жалобно затянул:

– Это сущая правда, мадам! Вот мой меньшой – Эстазий. А этого пострела, – схватил он за ухо Тэда, – зовут

Сирил. Деточки мои – моя единственная отрада, мадам.

Всё, что у меня осталось, когда померла моя старуха. Бедные сиротки. Ничего не ели со вчерашнего дня! Не пожалейте шести пенсов для голодных малюток, мадам!.

«Бедные сиротки» покраснели до ушей. Но как они ни корчились, им не удалось вырваться из цепких рук нищего. Старушка вытащила из кошелька целый шиллинг и протянула его нищему.

Когда она ушла, нищий обнажил зубы в зловещей улыбке и хриплым голосом промолвил:

– Если вы, сосунки, побудете здесь со мной полчасика, я вам дам шесть пенсов.

– По шесть пенсов каждому, – твёрдо ответил Тэд.

– Побойтесь бога, юные джентльмены: я ведь бедняк…

– По шесть пенсов каждому!

– Ну, в общем, девять пенсов и по рукам, парень!

– По шесть пенсов каждому! – отвечал Тэд. – Мы и так, чёрт возьми, уже заработали для вас шиллинг.

Нищий закатил глаза, застонал и, наконец, сдался. На этом я их оставил и пошёл дальше.

Как раз по дороге в парк стоял киоск мистера Сайдботтема. Мистер Сайдботтем торгует книгами и газетами. Некоторые ребята покупают здесь приключенческие журналы. Внезапно меня осенило – можно предложить Сайдботтему разнести сегодня вечерние газеты! Я поспешил к киоску.

Мистер Сайдботтем один из самых странных граждан

Оттербери. Пожалуй, у него пары винтиков в голове не хватает. Но он никому не причиняет зла. С виду он высокий, с с помятым лицом и громадной лысиной. И всё время разговаривает сам с собой. Не знаю, то ли из-за того, что он прочёл всю эту кучу страшных комиксов, которые у него продаются, или по другой причине, но только

Сайдботтем втемяшил себе в голову, что он Шерлок

Холмс2. Мой отец – большой друг инспектора Брука. А

Брук, как известно, начальник полиции в Оттербери. И вот отец рассказывает, что мистер Сайдботтем надоедает полиции, предлагая свои услуги для раскрытия самых таинственных убийств, не тех, что случаются в Оттербери, – в нашем городке ничего такого не было уже много лет, – он твердит, что может раскрыть убийства, о которых пишут столичные газеты. Когда я подошёл к киоску, то увидел, что на ладони у мистера Сайдботтема лежит пуговица и он изучает её при помощи увеличительного стекла.

– Очень важная улика, – сказал он, заметив меня. –

Взгляни-ка на эту пуговицу. Не правда ли, весьма странно? Я ответил, что не вижу ничего странного.

– Опытному глазу тотчас видно, что пуговицу оторвали с мясом, – стал объяснять он, перейдя на шёпот, от которого кровь стыла в жилах. Обрати внимание на неровный обрыв ниток. Ну, что же это означает? Я скажу тебе: совершено насилие, быть может, убийство!

– А где вы её нашли, мистер Сайдботтем?

Мистер постучал по широкому носу похожим на сосиску пальцем:

– Ага, уместный вопрос. Пуговица – назовём её вещественным доказательством А – была найдена мною вчера в восемнадцать часов девять минут тридцать секунд на огороженном участке земли, когда я доставлял газеты.

Я думаю, что слово «газеты» подействовало, как вне-

2 Шерлок Холмс – знаменитый сыщик, герой рассказов известного английского писателя А. Конан-Дойла (1859–1930).

запный удар колокола, и вернуло его к действительности.

Он снова превратился из Шерлока Холмса в мистера

Сайдботтема. Словно какой-то выключатель в нём повернули: глаза потухли, голос изменился. Он опустил руки на прилавок и спросил:

– Чем могу служить, молодой человек?

Я предложил помочь ему разнести вечерние газеты. Он был слегка удивлён, но я объяснил ему, что мы собираем деньги с благотворительной целью, и тогда он сказал:

«О’кей», и пообещал мне шесть пенсов за работу. Конечно, шесть пенсов не бог весть сколько, но у меня нет коммерческой жилки, как у Топпи и Тэда, поэтому я согласился. Мистер Сайдботтем рассказал мне, на какие улицы мне нужно будет доставить газеты. Когда я уходил, он вооружился увеличительным стеклом и вновь склонился над пуговицей.

Невозможно рассказать всего, что было сделано в тот день. Все группы усердно трудились до самого вечера. К

шести часам мы уговорились встретиться в Месте происшествия. Я немного опоздал: доставка газет заняла больше времени, чем я рассчитывал. Когда я пришёл, все уже были в сборе, и Дик Козенс рассказывал содержание нового фильма. Мы условились, что те из нас, кому родители дадут деньги на кино, пожертвуют их в «Фонд помощи Нику». А на случай, если кому-нибудь из родителей придёт в голову расспрашивать о фильме, было решено, что Дик

Козенс посмотрит картину и потом расскажет нам её содержание.

Ну, кончил он рассказывать, и мы приступили к основному вопросу повестки дня. На двух мусорных ящиках укрепили доску, и за этим столом расположился комитет.

Настал великий час! Сначала члены комитета передали казначею деньги, которые удалось собрать. Тэд громко называл цифру и опускал деньги в деревянную копилку, а я записывал сумму в бухгалтерскую книгу. Затем к столу подошли по очереди все члены «Великого союза», передавая свои взносы. Сестра Топпи, та, что художница, особенно отличилась. Это показывает, что мы поступили правильно, когда приняли в нашу операцию «Стекольщик»

девочек. Денег становилось всё больше, постепенно голоса стихли, и наконец ребята перешли на изумлённый шё-

пот. Столько денег нам и во сне не снилось.

Потом все сгрудились вокруг стола, взволнованно дыша мне в затылок и заглядывая в бухгалтерскую книгу.

Тут я услышал, как Топпи сказал:

– Ну, а ты, Прун?

Я поднял голову и увидел, как Прун пытается улизнуть и затеряться в толпе, но ребята вытолкали его вперёд, и он предстал перед членами комитета. Нужно сказать, что хотя в конце концов Прун согласился принять участие в операции «Стекольщик», ребята ни за что не хотели принимать его ни в одну из групп. Однако он мог бы сделать взнос из своих карманных денег.

– Вы и так собрали уже достаточно, – пробормотал

Прун.

– Ну и что же, – ответил Тэд. – Ведь мы условились, что каждый должен внести свой вклад.

– Ну, а я передумал, – огрызнулся Прун.

Со всех сторон раздались возгласы негодования, и ребята стали наступать на Пруна:

– Ну и жадина!

– Давай, Прун, раскошеливайся!

– Жалкий мот! – закричал Чарли Мазуэлл. – Он, наверное, спустил все деньги на шипучку.

Тэд прикрикнул на ребят, и они замолчали.

– Ну что же, если он не хочет быть вместе с нами, мы не будем его заставлять. Но пусть убирается. Ступай прочь, Прун, – с презрением произнёс Тэд.

Этого уже Прун не мог перенести. Он подошёл к столу, глядя прямо в глаза Тэду, запустил руку в карман и со звоном положил на стол полкроны.

– Да я вас дурачил, – сказал он.

Некоторые ребята даже зааплодировали. Им стало стыдно, что они только что так ругали Пруна. Ведь полкроны – это целых два шиллинга шесть пенсов!

– Спасибо, Прун, – сказал Тэд и видно было, что он здорово смутился.

– Где ты стянул монету? – спросил Питер Батс.

– Она, наверное, фальшивая! – Топпи повертел монету, подбросил её и даже на зуб попробовал. А потом опустил в копилку.

– Ну, Топпи, это уж слишком, – сказала его сестра. –

Прун такой щедрый. Он просто дурачил вас, притворяясь, что не сделает взноса.

– Да, здорово я их провёл, а? – злорадно ухмыльнулся

Прун. И сразу испортил хорошее впечатление, которое ему удалось произвести на ребят.

Но сейчас им было не до Пруна. Я приступил к окончательному подсчёту в моей бухгалтерской книге. Вот что получилось:

ФУНТЫ ШИЛЛИНГИ ПЕНСЫ

Хор 137,5

Выступление акробатов 125

Мытьё окон 80

Чистка обуви 76

Мгновенные портреты мисс Топпингем 120

Выручка от продажи щипцов «Кулли» 50

Уроки морского жаргона 16

Прополка огородов 10

Комиссионные от слепого нищего 10

Доставка газет 6

Деньги на кино 150

Частные пожертвования и продажа вещей старьёвщику 1011,5

ИТОГО: 5 фунтов 8 шиллингов 6 пенсов.

Я объявил итог, и ребята радостно зашумели. Мы добились своего!

Просто не верилось, что так всё здорово получилось.

Нам некогда было решать, как поступить с деньгами, которые останутся после того, как мы заплатим 4 фунта 14 шиллингов и 6 пенсов за стекло, разбитое Ником. Мы договорились, что комитет соберётся на следующее утро в доме Тэда и обсудит этот вопрос. Тэд закрыл копилку, сунул ключ в карман, а копилку под мышку и пошёл домой.

Стали расходиться и остальные ребята. Питер Батс должен был зайти к Нику и предупредить его о назначенном на десять часов утра заседании комитета.

V. ЧЁРНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

В воскресенье, в десять часов утра я уже был в проулке позади дома Тэда. Оттербери – старинный городок, и в нём много таких заросших аллеек, ведущих с улицы к заднему крыльцу домов. Тэд живёт со своей сестрой в маленькой квартире как раз над книжным магазином, который, конечно, закрыт по воскресеньям.

Вскоре примчались Топпи и Питер Батс. Мы расположились в гостиной и стали решать, что же делать с остатком денег. Истратить их нужно так, чтобы все мальчики и девочки, участвовавшие в операции, остались довольны.

Питер Батс предложил устроить загородный пикник.

На следующий день как раз праздник, значит, целых два дня не надо ходить в школу. Но вот беда – многие ребята уже уговорились ехать с родителями, или у них были ещё другие планы. Да и на четырнадцать шиллингов далеко не уедешь. Я давно мечтал основать школьный журнал, поэтому предложил истратить деньги на покупку подержанного стеклографа, а всех ребят сделать сотрудниками редакции. Но почему-то никто не поддержал моё предложение. Топпи уже изрядно надоела эта затянувшаяся игра, он сказал, что можно поровну поделить остаток между ребятами, да и всё тут.

Тэд, который до сих пор помалкивал, думая о чём-то, предложил:

– Мне кажется, не следует брать эти деньги себе. Мы собирали их в благотворительных целях, и если мы теперь разделим их на всех, значит, мы надували жителей, выманивая деньги под фальшивым пре-пре…

– Предлогом! – подсказал я.

– Да, предлогом!

– Чепуха, – возразил Питер, – мы эти деньги заработали!

– Да, но не для того же мы работали, чтобы положить деньги себе в карман.

– В таком случае, может быть, нам вернуть деньги их прежним владельцам? – ехидно предложил Топпи. – Это будет так порядочно!

– Тэд явно не в себе! – поддакнул Питер.

– Я этого не предлагаю. Только, по-моему, остаток нужно употребить с благотворительными целями. Может, стоит посоветоваться с Рикки?

– Ну уж нет. Он-то здесь при чём?

Мне казалось, что Тэд проявляет излишнюю щепетильность, но я чувствовал, что должен его поддержать.

– У нас могут быть неприятности, если мы так просто прикарманим денежки, – вступился я за Тэда. – Сотни жителей Оттербери знают о нашей операции. Она произвела сенсацию в городе. Мама мне сказала, что в городе только и разговоров что о нас. Многие считают, что мы молодцы, но некоторым наша затея не по вкусу – особенно тем, кто узнал, что на самом деле означает сокращение «ФПН». И

вот эти люди могут поднять большой шум, если часть денег мы потратим на себя. Если же поступить, как предлагает Тэд, то к нам нельзя будет придраться.

– Э, да ты просто струсил! – закричал Питер. – Никто нам ничего не может сделать.

– Если ты считаешь, что я валял дурака перед целым городом, торгуя щипцами для завивки, только для того,

чтобы отдать выручку на холщовые распашонки для бедных сироток, то жестоко ошибаешься! – выпалил Топпи.

Дело зашло в тупик, страсти разгорелись вовсю. В

дверь постучали, и вошёл Ник. Он опоздал из-за того, что помогал по хозяйству тёте. Тэд сказал ему, что денег с лихвой хватит на стекло. Нужно было видеть Ника, когда он услышал это. Такое лицо, наверное, бывает у человека, приговорённого к смерти, когда в последнюю минуту ему объявляют о помиловании. Все наши хлопоты и труды не были напрасны. Тэд позвал сестру. Она вошла в комнату, вынула из письменного стола ключ, открыла большой ящик комода и поставила на стол деревянную шкатулку.

Тэд своим ключом отпер замок на копилке и поднял крышку.

Мы все сидели вокруг стола. Сестра Тэда взялась уже за ручку двери, собираясь выйти из комнаты. Она женщина чуткая и никогда не вмешивается в наши дела до тех пор, пока мы сами её об этом не попросим.

– Ну, скорее! Вываливай всё на стол, – сказал Топпи.

Но Тэд застыл как изваяние и с ужасом таращил глаза на копилку, словно увидел в ней копошащихся тарантулов или голову Медузы Горгоны. Он побледнел как полотно, потом сделался красным как рак. В комнате стало тихотихо. В распахнутое окно влетел первый удар звонящих к утренней обедне церковных колоколов.

– В чём дело, Тэд? – спросила Роза Маршалл.

– Деньги исчезли, – еле слышно прошептал Тэд.

Эти слова вывели нас из оцепенения. Мы бросились к копилке и перевернули её – на стол высыпались камни, погнутые гвозди, болты, ржавые дверные петли.

Денег не было. Пять фунтов восемь шиллингов шесть пенсов словно испарились.

– Ты, наверное, решил подшутить над нами, Тэд, –

прошептал я. – Правда? – Но я уже понял, что это не шутка.

– Роза, это не та копилка. Где коробка, которую я отдал тебе на хранение вчера вечером? – спросил Тэд.

– Это и есть та самая копилка. Я же при тебе заперла её в ящик комода, – ответила сестра.

– Но это невозможно. Ведь в копилке было полно монет! Воцарилась неловкая тишина. Потом Топпи сказал:

– Ну, по крайней мере, теперь не надо ломать голову, как поступить с оставшимися четырнадцатью шиллингами. Тэд обратился к Нику:

– Ты прости нас, Ник. У нас были для тебя деньги, но они исчезли. Я ума не приложу, куда они подевались.

– Ничего, – ответил Ник. Молодец Ник, он вёл себя как настоящий мужчина! – Не волнуйся, Тэд, ничего не поделаешь.

Снова наступила тишина.

– Только одна вещь могла произойти с деньгами, –

сказал Топпи, ни к кому не обращаясь, – их украли.

– Но это невозможно! – воскликнула Роза. – Я сама спрятала копилку в комод вчера вечером и положила ключ в письменный стол.

– Но как же весь этот хлам попал в копилку?

– Наваждение какое-то!

Ни у кого не было ни малейшего представления о том,

что же произошло на самом деле. Впрочем, нет, это не совсем так. Когда Топпи сказал, что деньги украли, у многих возникли кое-какие подозрения. Многие подумали про себя, хотя и не осмелились сказать вслух, что никто, кроме

Тэда или его сестры, не мог сделать этого.

Роза отправилась звонить мистеру Ричардсу. Когда она вышла из комнаты, Топпи сказал:

– Нужно созвать общее собрание. И как можно скорее.

Дело серьёзное. Пошли, Питер.

– В котором часу? – спросил поникшим голосом Тэд.

– Мы тебе сообщим.

Топпи направился к двери, но потом остановился и добавил:

– Тебе будет позволено произнести речь в свою защиту. Тут Ник сорвался с места и двинулся к Топпи.

– Я буду драться с тобой, если ты скажешь, что деньги украл Тэд.

– Ну и осёл же ты! Кулаками за стекло не заплатишь.

– А мне всё равно. Я сознаюсь дяде. Но ты не имеешь права обвинять Тэда.

Ник Уэйтс рассвирепел. Недаром говорят – в тихом омуте черти водятся!

– Мы пока что никого не обвиняем. Пошли, Батс.

Слышно было, как они спускались по лестнице. Тэд принялся ворошить кучу барахла на столе, словно надеясь, что произойдёт чудо и камни превратятся в шиллинги и пенсы. Вернулась Роза вместе с Рикки. Вид у них был довольно озабоченный.

– Ну вот что, чудес не бывает, – начал Рикки. – Расскажи по порядку, Тэд, всё, что было с тех пор, как ты отправился вчера вечером домой.

Тэд ответил, что пошёл прямо домой и отдал копилку сестре. Он ни разу не открывал копилку. Всю ночь ключ от неё пролежал в кармане его штанов. Если же ночью в дом забрались грабители, то они бы оставили хоть какиенибудь следы.

– Встретил ли ты кого-нибудь по дороге домой? Говорил ли кому, что у тебя в копилке?

– Нет… А, вспомнил! Да, да, сэр, как же я об этом забыл? Знаете, сэр, этого парня – Джонни Шарпа? И второго типа, Бородавку, эта пара неразлучна. Так вот, они шатались в проулке, ведущем к нашему дому. Шарп спросил у меня, собрали ли мы деньги для Ника Уэйтса.

– А что было потом?

– Потом ничего. Я ответил им, а Джонни Шарп взял копилку…

– Вот как, а дальше что?

– Да, взял копилку, но я не думаю, что это он украл деньги. Он просто потряс её в руках, послушал, как гремят монеты, потом передал её Бородавке, тот тоже потряс её и вернул мне. Вот и всё.

– Ты уверен, что они вернули тебе твою копилку? Ты не спускал с неё глаз?

– Сэр, пожалуй, я не всё время смотрел на копилку, пока эти парни трясли её. Бородавка стоял за спиной у

Джонни Шарпа, когда он держал копилку. Но длилось это всего какой-то миг. Кроме того, – Тэд повернул копилку вверх дном и указал на выцарапанный на ней крест, – видите эту отметину? Я обнаружил её, ещё когда Прун принёс копилку. Так что, несомненно, это та же самая копилка. Снова тупик. Мы ещё несколько раз принимались обсуждать всё по порядку, но расследование не продвинулось ни на дюйм. Я подумал, что мне лучше всего уйти.

Ник отправился со мной. Мы дошли до угла, когда я вспомнил, что оставил кепку в гостиной. Я попросил Ника обождать и помчался назад к дому Тэда. Чёрный ход не был закрыт, и я решил быстро подняться по лестнице, никого не тревожить, взять кепку и выскочить наружу. Но когда я мчался по лестнице, из гостиной донёсся сердитый голос Розы. Я невольно подслушал часть разговора.

– С тем же успехом можете меня подозревать, – говорила Роза.

– Но, дорогая, кто же, кроме Тэда? – Это был голос

Рикки, терпеливый, добрый, мягкий и разумный. Таким голосом он объясняет в классе трудные грамматические правила отстающим ученикам. – Вы сами сказали, что никто не мог влезть в квартиру. А для мальчишки это громадный соблазн – завладеть сразу пятью фунтами. Вы должны понять.

– Если не верите Тэду, я не желаю вас видеть! – закричала Роза. – Говорю вам – не мог он этого сделать. – Голос её стал холодным и резким. – Может быть, вы вызовете полицию и устроите в доме обыск?

Я думал, что не стоит мне слушать дальше. Громыхая по ступеням, я взбежал наверх, постучал в дверь, вошёл и отыскал свою кепку. Роза и Рикки были в комнате одни.

Заметно было, что оба сильно рассержены. Я не стал дожидаться, пока меня выставят, и быстренько ушёл сам.

На улице я пересказал Нику то, что услышал в доме.

Тут Ник как-то странно взглянул на меня.

– Ты тоже считаешь, что Тэд украл деньги? – спросил он напрямик.

– Ну, видишь ли, всё это выглядит довольно подозрительно. Кто ещё мог это сделать?

– У меня нет улик. Одно я знаю – это не Тэд. Но даже, если он украл, всё равно, я за него в огонь и в воду… –

Глаза Ника лихорадочно горели. – А ты? Ты на чьей стороне?

– Понятно, что ты за Тэда. Ведь это он первый предложил помочь тебе.

– Плевать мне на деньги! Я решил всё рассказать дяде.

Будь что будет! Я спрашиваю тебя: ты за Тэда или нет?

Ника словно подменили. Прямо не верилось, что это он. Говорят, в решающую минуту в человеке просыпаются необыкновенные силы. Видимо, это и случилось с Ником

Уэйтсом.

– За Тэда, – ответил я, чувствуя себя пристыжённым. –

Но что же мы можем для него сделать?

– Доказать, что он невиновен.

– Ты да я? Но как?

– Ты да я и любой другой, кто присоединится к нам.

Ведь сегодня будет собрание. Мы узнаем, кто захочет быть с нами.

– Топпи и его ребята наверняка станут нападать на Тэда.

– Ну и пусть. Мы и без них обойдёмся. Но если и наши ребята предадут Тэда, я их всех отлуплю.

– Очень это поможет Тэду! Погоди, Ник. У меня идея.

Ты же знаешь Топпи – он обожает всякие затеи.

– Ну и что?

– Превратим расследование в игру, что-нибудь вроде

«Ищи вора». Если удастся привлечь Топпи, то и другие ребята пойдут за ним.

– Ты, пожалуй, прав.

– Он не станет заниматься этим только из-за Тэда. Но бьюсь об заклад – Топпи готов на всё ради спортивного интереса. Постараемся превратить это в игру, хотя бы на первых порах, иначе Топпи не заманишь. А нам каждый человек пригодится.

Тем временем мы дошли до дома Ника. Ник побледнел, решительно глотнул воздух, кивнул мне и твёрдым шагом направился к калитке.

Во второй половине дня я отправился к Месту происшествия. Мысль, осенившая меня ещё до обеда, неотступно меня преследовала. Если Тэд и в самом деле прикарманил общественные деньги, то он не стал бы выгораживать

Джонни Шарпа и Бородавку. Ведь для виновного естественно попытаться свалить вину на другого. Тэд мог бы сказать, что они выхватили у него копилку и убежали прочь. Других свидетелей не было, и Тэду поверили бы скорее, чем этим прохвостам. Только дурачок мог украсть деньги, набить копилку всяким хламом и ждать, когда все обнаружат подлог.

На собрание пришло человек пятнадцать. После того как Тэд рассказал о случившемся, выступил я и изложил свои соображения. Топпи устроил из собрания настоящий суд присяжных. Я подумал, что с его стороны это слишком жестоко. Он сам себя назначил судьёй, а Питера Батса

– прокурором. Я сказал, что всё это глупая игра и что дело слишком серьёзное, чтобы превращать его в фарс. Но

Топпи ответил, что он подходит к случившемуся со всей серьёзностью, и тогда я вызвался представлять защиту.

Моя речь произвела впечатление на некоторых присяжных. Я ещё добавил, что в соответствии с английскими законами, обвиняемый считается невиновным до тех пор, пока вина его полностью не доказана и что доказательством вины должен заниматься прокурор. Я уже кончал свою речь, когда пришёл Ник Уэйтс. Он тяжело ступал и был очень бледен. «Его били, но не сломили», – сказал бы я, если бы был настоящим писателем. Дядя устроил ему крепкую взбучку. Но больше всего Ник расстроился потому, что дядя пригрозил продать любимого щенка Ника, чтобы уплатить за разбитое стекло.

Как и прежде, Ник держался молодцом. Он окинул взором собравшихся и объявил, что будет драться с каждым, кто скажет, что деньги взял Тэд. Злорадный Прун закричал, что Ник подлизывается к Тэду.

– Где же деньги, если Тэд не брал их? – спросил он у

Ника.

Тут пришлось судебным констеблям схватить Ника за руки, в противном случае Пруну бы не сносить головы.

Судебное разбирательство превратилось в какой-то базар.

Я встал и потребовал, чтобы судья отложил слушание дела до тех пор, пока не будут предъявлены новые улики против Тэда.

– У меня и Ника, – добавил я, – есть основания подозревать в случившемся кое-каких лиц, и мы призываем провести дополнительное расследование…

– Но ведь нельзя возбуждать дело против неизвестного лица, – прервал меня Питер Батс.

Я ответил, что это обычная полицейская формула, известная всем, кроме такого болвана, как Батс. Я объяснил, что мы с Ником в качестве частных сыщиков собираемся приняться за розыски и разоблачить настоящих преступников. Долг каждого гражданина помочь нам. В глазах у

Топпи зажёгся огонёк, когда я произнёс слово «сыщик». Я

был прав: Топпи попался на крючок.

Топпи, вернее судья, поднялся с места. Он объявил, что удовлетворяет требование защиты и откладывает слушание дела. Потом добавил, что следствие могут вести две заинтересованные стороны. Судя по всему, заявил он, преступление совершил Тэд, но поскольку защита потребовала дополнительных доказательств, то и он, Топпи, займётся официальным следствием. Если же доморощенные

Шерлоки Холмсы (тут он кивнул в нашу с Ником сторону) намерены валять дурака и разыскивать неизвестных лиц, то это их дело.

Вот какую штуку придумал Топпи. Можно сказать, что мы с Ником подорвались на собственной мине. Старая вражда Топпи и Тэда снова выплыла наружу. Звезда Топпи теперь восходила. Я видел, что почти все мальчишки на его стороне.

Никогда не забуду, как в конце собрания ребята расступились и по проходу поплёлся Тэд, словно его прогоняли сквозь строй. Только вместо прутьев и мокрых полотенец его хлестали мёртвой тишиной и обидным подозрением. Ребята отворачивались от него, словно он был болен заразной болезнью. Никогда не забуду лица Тэда в ту минуту… Мне пришла в голову строчка: «Он продал нас за пригоршню монет». Это из стихотворения «Свергнутый вождь».

И ещё никогда не забуду, как Ник бросился вслед за

Тэдом, обнял его, и они ушли вместе.

VI. СЫЩИКИ ЗА РАБОТОЙ

Под впечатлением поступка Ника кое в ком заговорила совесть. Ещё два человека из бывшего отряда Тэда Чарли

Мазуэлл и маленький Уэкли отделились от толпы и последовали примеру Ника. Мы отправились домой к Тэду и стали держать военный совет. Хуже всего то, что времени у нас было в обрез. Осталась лишь вторая половина воскресенья да понедельник, а потом снова в школу. Тэд сказал, что он обязан внести деньги. Мы знали: заплатить придётся сестре Тэда, а она и так еле-еле сводит концы с концами. Но всё равно, даже если Тэд внесёт деньги, это не снимет с него подозрений. С чего же начать розыски настоящего преступника? Пять фунтов восемь шиллингов и шесть пенсов серебром и медью словно в воздухе растворились, вместо них в копилке целая куча камней и железного хлама. Нам предстояло объяснить это чудо. Мы сидели за большим столом, и настроение у нас было отвратительное.

Я решил взять себя в руки и постарался вспомнить, как действовали в подобном положении великие сыщики.

«Не пропускайте ни одной детали, даже если она кажется вам совсем пустяковой», – обычно наставляют они свидетелей. Поэтому я попросил Тэда снова припомнить всё, что произошло с ним вчера с того момента, как он отправился с копилкой домой, и до тех пор, пока он не отдал её сестре. Когда Тэд дошёл до встречи с Джонни Шарпом и Бородавкой, я остановил его.

– Опиши внешность этих типов, – попросил я.

– Ну к чему это! Ты не хуже меня знаешь, как они выглядят, – отказался Тэд, и в его голосе прозвучали нотки бывшего Тэда-вожака.

– Всё равно. Опиши их внешность.

И Тэд сначала нехотя, а потом всё бойчее и бойчее стал припоминать, как эти типы выглядели и в чём были одеты в тот вечер. Слушая Тэда, я сделал несколько заметок. Эти заметки приведены на четвёртой странице, где впервые рассказывается о Джонни Шарпе. Покончив с

Джонни, Тэд принялся за Бородавку.

– Ну, этот, круглолицый, похож на ситник с двумя изюминками. Бледное, как известь, лицо. Он никогда не смотрит людям в глаза, словно нашкодивший пёс при виде хозяина, – медленно подбирал слова Тэд. – Он был без шляпы, в старом заляпанном дождевике и коричневых фланелевых штанах. Ботинки в грязи, со стоптанными каблуками и потрескавшимся верхом.

Маленький Уэкли хотел было прервать Тэда, но я остановил его. Когда Тэд кончил, я попросил ребят воспроизвести встречу в проулке. Чарли играл роль Джонни

Шарпа. Он показывал зубы, ухмылялся и противно подмигивал Тэду, совсем как Джонни. Ник был Бородавкой.

– Тэд, а ты возьмёшь копилку, – она всё ещё лежала на столе в гостиной, – выйдешь из комнаты, а потом войдёшь. О’кэй? Покажи точно, где стояли эти типы, – командовал я.

Тэд показал, как они стояли, прислонившись к стене.

– Что произошло потом?

– Джонни Шарп остановил меня и спросил: «Ну, как успехи?»

– Он знал, что в копилке деньги?

– Да, конечно.

– Он, наверное, сразу догадался, – вставил Чарли Мазуэлл и рассказал, как Шарп заступился в парке за певцов из хора, когда к ним приставали мальчишки.

Мы повторили эту сцену, всё как было: как Джонни

Шарп взял из рук Тэда копилку, потряс её, передал Бородавке, который тоже её потряс, а потом вернул Тэду. Мы убедились, что в тот момент, когда копилка была в руках у

Бородавки, между ним и Тэдом находился Джонни Шарп.

Но не мог же Бородавка в какие-то доли секунды высыпать из копилки деньги, наполнить её хламом и закрыть замок. Снова – в который раз! – мы зашли в тупик.

Тут я заметил, что крошке Уэкли прямо не сидится, и я ехидно спросил, уж не нужно ли ему по-маленькому.

– Н-нет, – встрепенулся он, – я просто хочу узнать, зачем это Бородавка надел дождевик.

– Ну, а что в этом особенного? – недоуменно спросил

Чарли.

– А то, что он никогда не носит плаща. А ведь вчера была сухая ясная погода, не так ли?

Правильно говорится – устами младенца глаголет истина! Сначала мы даже онемели от неожиданности, а потом стали хлопать Уэкли по плечу и жать ему руку.

– Чёрт возьми! Подумайте, а что, если у него под плащом была точно такая же копилка и он незаметно обменял её на нашу! – воскликнул я.

Мы снова воспроизвели эпизод в проулке, используя вместо копилок две толстые книжки, и опыт удался. В то время как «Джонни Шарп» отвлекал Тэда разговорами,

«Бородавка» у него за спиной успевал спрятать нашу копилку под мышку и вместо неё протянуть «Джонни»

фальшивую. Тэд вспомнил, что дождевик на Бородавке был расстёгнут, и эта подробность подтверждала наше предположение. Но через секунду наша радость улетучилась, потому что Тэд сказал:

– Всё это хорошо. Но где они могли раздобыть точно такую же копилку, как наша, даже с крестиком на дне?

Мы только почесали в затылке.

– Они видели нашу копилку раньше – это единственное объяснение, – сказал Ник после долгой паузы.

– В том-то и дело, что они не видели её, – ответил Тэд.

И верно, ведь после того как Прун принёс нам копилку, Тэд держал её вплоть до вчерашнего дня в запертом ящике комода. Ни Джонни Шарп, ни Бородавка не заходили к Маршаллам, Тэд спрашивал об этом у Розы.

– И всё же они очень подозрительны. Ну, скажи, чего это вдруг Джонни Шарп прогнал тех крикунов, которые мешали нам давать концерт? Совсем он не такой добряк.

Никто и не ждал от него помощи. Он мог это сделать с одной целью – дать нам заработать побольше. Он-то знал, что денежки ему достанутся.

Мы все согласились, что это похоже на правду.

Вдруг Ник закричал:

– Я догадался! Они тайком проникли в дом, нашли копилку, осмотрели её и сняли с неё мерку.

– Но от кого они узнали про копилку? Ведь я им ничего не говорил, – возразил Тэд.

– Прун мог им рассказать. Или ещё кто-нибудь из ребят. Готов держать пари, что кто-то протрепался и об операции «Стекольщик», и о том, что у нас есть копилка. В

Оттербери всё всем друг про друга известно!

– Первым делом надо допросить Пруна, – сказал

Ник. – Нужно узнать, говорил ли он этим типам про копилку.

– Так он и сознается! – ухмыльнулся Чарли. – И всё же попытка не пытка.

– Взгреем его, заговорит! – предложил Ник.

– Нет, – возразил я, – это не подойдёт. Нужно проявить такт. Прун теперь снова в отряде Топпи, так что у него найдутся заступники. Следует, однако, изучить и другую версию. Тэд, не заметил ли ты следов взломщиков у себя в квартире?

– Нет, ничего не заметил.

– Давайте сходим и ещё раз посмотрим.

Мы пошли наверх в спальню. Она на втором этаже.

Если преступники не проникли в дом через чёрный ход или книжный магазин, то остаётся последний путь – через окно спальни. На подоконнике свежих царапин обнаружить не удалось, хотя, впрочем, времени уже прошло много. Мы спустились вниз, чтобы поговорить с сестрой Тэда.

Она была уверена, что ни Шарп, ни Бородавка на прошлой неделе и близко не подходили к заднему крыльцу. Но, призналась она, заметно смутившись, во вторник Джонни

Шарп заходил в магазин, он недолго поболтал с ней и ушёл, а наверх не поднимался.

– А не мог ли Бородавка, то есть Джозеф Сидз, прошмыгнуть в дом, пока вы разговаривали с Шарпом? –

спросил я.

Роза ответила, что теоретически это возможно. Но она готова поклясться, что этого не случилось. Должен заметить, что Роза держала себя прекрасно. Она разрешила нам обыскать весь дом. Всё же было видно, что она чем-то расстроена. Я подумал, что это из-за размолвки с Рикки.

Про себя я поклялся, что помирю их, как только мы откроем тайну украденных денег. Такой уж я мягкий человек, должен признаться: не могу видеть, как женщина грустит!

Затем мы отправились на задний дворик. И тут нас ожидала первая удача. Расскажу всё по порядку. Проулок, где Тэд повстречался с Шарпом и Бородавкой, отходит от улицы под прямым углом. Он упирается в асфальтовую дорожку, проложенную за домами параллельно улице.

Между домами и этой дорожкой ютятся маленькие дворики, у каждого дома свой. Они отгорожены деревянными заборами высотой примерно в пять футов. С дорожки во дворики ведут калитки. Дворик Маршаллов шириной всего в десять футов, но Роза ухитрилась разбить в нём клумбу. По нашей просьбе Роза одолжила у соседей лестницу.

Мы её подняли, но никак не могли установить, потому что лестница скользила по земле. Тогда мы решили поставить её в разрыхлённую землю, прямо в клумбу.

Ребята стали перетаскивать лестницу, как вдруг я закричал:

– Стойте, стойте!

Ребята подумали, что я спятил. Но я им показал две глубокие вмятины на клумбе, как раз соответствующие ножкам лестницы. Отметины были глубокие и свежие, и по ним было видно, что лестницу прислоняли к забору, прежде чем вынуть из земли. Как говорится, быть ненастью, да дождь помешал…

Не успели мы прийти в себя, как раздался крик Тэда.

Он ползал по клумбе и среди цветов, рядом с вмятинами от лестницы, наткнулся на след ноги. Его не могли оставить ни Тэд, ни Роза. Это был очень большой отпечаток, несомненно, мужской ноги. Ребята прямо запрыгали от радости. Когда мы немного поостыли, я послал Тэда за тазом и пустым решетом. Мы накрыли ими след и вмятины на клумбе, чтобы сохранить эти важные улики.

Что же делать дальше? Ника Уэйтса словно подменили

– он стоял за крутые меры… Он предложил взять в плен

Джонни Шарпа и Бородавку, притащить их сюда на задний дворик и сравнить их башмаки с отпечатками на клумбе. Возобладали, однако, более умеренные идеи. Я

считал, что прежде всего следует снять гипсовый слепок со следа злоумышленника – так всегда делают в Скотланд-

Ярде3, а потом поискать на подоконнике отпечатки пальцев. Меня лишь смущало то обстоятельство, что у нас не было специальных приспособлений. Тэд же предлагал обратиться в полицию, но нам это пришлось не по душе. Если мы сообщим в полицию, то весь город узнает о пропаже денег. Кроме того, полиция может решить, что Тэд не так уж невиновен, как нам кажется. Тут я вспомнил о Э.

Сайдботтеме. Он хоть и чуть-чуть не в себе, но у него наверняка имеется всё необходимое для снятия отпечатков пальцев и гипсовых слепков.

Решено было, что мы с Ником отправимся к Э. Сайдботтему, а Чарли – единственный из нас, кто ещё не рассорился с Топпи, – попробует узнать, не говорил ли кто-

3 Скотланд-Ярд – штаб городской полиции Лондона.

нибудь из его ребят, и прежде всего Прун, Джонни Шарпу и Бородавке о нашей копилке. Тэда мы оставили стеречь следы на клумбе.

Крошке Уэкли пора было бежать домой. Он молодчина

– первый спросил, почему это Бородавка надел дождевик в сухой и солнечный день.

Мы с Ником позвонили у дверей мистера Сайдботтема.

Он открыл нам и провёл наверх. Мы рассказали ему лишь то, что сочли необходимым: из комнаты Тэда Маршалла украдена крупная сумма, мы обнаружили некоторые улики и хотели бы посоветоваться с ним. Когда я кончил рассказ, Э. Сайдботтем постучал пальцем по носу, на цыпочках подошёл к двери и внезапно распахнул её, словно надеясь застать за ней подслушивающего шпиона. Потом, тщательно притворив дверь, он подошёл ко мне и спросил:

– Вы считаете, что дело не чисто?

Я кивнул. Открыть рот мы с Ником не решались – боялись расхохотаться, смех прямо распирал нас.

– Всё ясно. Ждите здесь, – пробормотал Э. Сайдботтем и вышел на цыпочках из комнаты.

Через пять минут дверь открылась. Ник громко фыркнул, но притворился, что чихнул, якобы у него простуда.

Я, наверно, даже почернел от натуги, сдерживая хохот. В

дверях стояло живое чучело. Мистер Сайдботтем был в длинном пальто, на голове красовалась огромная клетчатая кепка, такая же, как у Шерлока Холмса. Он был в тёмных очках и с приклеенной бородкой, похожей на метёлку. Увидев, с каким изумлением мы смотрим на него, он сказал:

– Маскировка необходима в моей работе. Вы бы в жизни не узнали вашего старого приятеля Эрни Сайдботтема, верно, мальчики?

Мы лишь кивнули в ответ. Великий сыщик не только изменил внешность, он и говорить начал не своим голосом

– тоненьким, пронзительным фальцетом, который так не похож на его обычный густой бас. Неужели придётся среди бела дня идти с этим чучелом через весь город? Но мистер Сайдботтем успокоил меня:

– Нас не должны видеть вместе. Отправляйтесь вперёд.

Он появился на заднем дворике ровно через пять минут. Мы показали ему след и вмятины на клумбе. Из сумки, перекинутой через плечо, мистер Сайдботтем вынул лупу, опустился на колени и осторожно подполз к следу, словно охотясь за бабочкой. Он долго изучал следы, бормоча чтото себе под нос.

– Вы не собираетесь снять гипсовые слепки? – спросил

Ник.

– У меня такое чувство, что я уже видел где-то этот след. Кому он может принадлежать?

– Вы сказали, что знаете этот след? – взволнованно переспросил я.

– Вы попали прямо в точку, Уотсон4, прямо в точку! –

ответил он леденящим кровь фальцетом.

– Мистер Сайдботтем, – сказал я, – помните ту пуговицу, которую вы рассматривали вчера, когда я зашёл к вам в лавку? Вы сказали, что нашли её на огороженном участке земли. Уж не здесь ли?

4 Уотсон – герой рассказов А. Конан-Дойла, друг и помощник Шерлока Холмса.

Он попятился на всех четырёх и удивлённо взглянул на меня через тёмные очки.

– Уотсон, вы подаёте проблески надежды. Я отвечу на ваш вопрос односложно. Да! Здесь. За клумбой.

Он порылся в сумке, отыскал пуговицу и положил её на то место, где нашёл её. Я попросил дать мне эту пуговицу на время. Хотел сличить её с пуговицами на пиджаках Джонни Шарпа и Бородавки. Если пуговицы совпадут, мы получим ещё одну важную улику против этих типов.

Мистер Сайдботтем разрешил мне взять пуговицу, Потом он достал ножницы и кусок картона и ловко вырезал из него подошву, точно совпадавшую со следом на клумбе. Плохо, конечно, что на картонном слепке не видно узора подошвы. Гипс бы это передал. Но это всё же лучше, чем ничего. И картонная подошва навела Тэда на блестящую мысль. Пока мистер Сайдботтем устанавливал лестницу, намереваясь осмотреть подоконник спальни, Тэд сказал:

– Мы можем легко узнать, след ли это Джонни Шарпа или Бородавки. Знаете как? Завтра утром снова примемся чистить ботинки прохожим!

Тэд предложил приделать картонную подошву к ящичку и сравнить с ней обувь обоих типов.

Только как их убедить почистить обувь? Бородавка, например, никогда в жизни не держал в руках сапожной щётки! В это время ударили колокола, и Чарли Мазуэлл побежал к вечерне – он ведь поёт в церковном хоре. Едва он ушёл, как кто-то окликнул меня через ограду:

– Джордж, что вы ещё надумали?

Это был Топпи с Питером Батсом. Положение, прямо скажем, щекотливое. Мне не хотелось выкладывать наши улики «официальной полиции», но, с другой стороны, всё, что доказывало невиновность Тэда, должно быть известно обеим сторонам.

– Маршалл позволит нам осмотреть его дворик? –

спросил Топпи бесстрастным голосом.

– А у вас есть ордер на обыск? – важно произнёс я.

– Нет, у нас нет ордера, – ответил Топпи, – и вообще, если Маршалл возражает, мы сделаем определённые выводы.

Пожалуй, Топпи перебарщивал, говоря о стоявшем тут же Тэде в третьем лице.

– Можете обыскивать весь дом, пока не посинеете.

Мне бояться нечего, – выпалил Тэд. Он снова загрустил.

Я видел, что Ник еле сдерживает себя. Нужно было срочно разрядить обстановку.

– Мистер Сайдботтем, – позвал я, – явилась полиция.

Сыщик инспектор Топпингем и сыщик сержант Батс.

Сайдботтем поспешил спуститься с лестницы.

– А, Скотланд-Ярд! – воскликнул он. – Полиция озадачена, не так ли? Вам пора бы уже изучить мой метод, инспектор. Примените его. Клумба весьма любопытна…

– О чём это он? – грубо перебил Питер.

Я поделился нашими подозрениями, показал им следы на рыхлой земле. Топпи откинул со лба прядь волос. Он взглянул на лестницу, с которой только что спустился мистер Э. Сайдботтем, потом повернулся к Тэду:

– В какое время ты ложишься спать?

– Около девяти. А что?

– На прошлой неделе ты ни разу не ложился позже?

– Я… нет, кажется, нет.

– Ты крепко спишь?

– Да вроде, а что?

– Так крепко, что не проснулся бы, если кто-нибудь влез в окно?

– Нет, наверное, проснулся б…

Тэд сказал это раньше, чем я успел его остановить. Это признание ему сильно повредит. Теперь я понял, куда клонит Топпи.

А Топпи бесстрастно продолжал:

– Стало быть, ты полагаешь, что кто-то проник во дворик среди бела дня, вот с такой длинной лестницей, взобрался по ней, залез в окно, и никто из соседей ничего не видел?

– Возможно, злоумышленник делал вид, что он маляр или мойщик окон, – заметил Ник. – Воры часто прибегают к такой уловке.

– Каждый житель Оттербери знает Джонни Шарпа и

Бородавку в лицо. Всем известно, какие это бездельники.

Если бы они вдруг принялись мыть окна, весь город только бы и говорил об этом. Да и твоя сестра увидела бы их.

– Из магазина она бы не смогла их увидеть, – возразил

Тэд.

– Кроме того, Джонни Шарп заходил в магазин в четверг пополудни и долго болтал с Розой, – подхватил я, заволновавшись. – Бородавка мог успеть притащить лестницу и забраться в спальню, пока его сообщник отвлекал хозяйку.

– Ты так считаешь? Что же, поставим опыт. Бородавка тщедушный и хилый, а мистер Сайдботтем, прошу прощения, сэр, мистер Шерлок Холмс человек высокий и крепкий. Не будете ли вы столь любезны опустить лестницу, а потом снова приставить её к окну.

И тогда стряслось непоправимое. Э. Сайдботтем опустил лестницу с заметным усилием. А потом, сколько он ни бился, поставить её ему не удавалось. Тут сноровка нужна, осмелюсь я заметить. Было очень смешно смотреть, как это чучело в клоунской шляпе и с фальшивой бородкой пыхтит и багровеет от натуги, но никто даже не улыбнулся. Именно в эту минуту я понял, что дело принимает весьма серьёзный оборот.

– А как ты объяснишь, откуда взялись вмятины на клумбе? – спросил я у Топпи.

– Чего это я стану объяснять! Может быть, их сам

Маршалл оставил, чтобы запутать следствие.

Этого Тэд не мог перенести. Он ринулся на Топпи, но по дороге налетел на Э. Сайдботтема, бьющегося с лестницей. Бедняга потерял равновесие, лестница с грохотом упала на землю, мистер Сайдботтем споткнулся об неё и навзничь рухнул рядом с клумбой. Но и тут никто не рассмеялся. Тэд и я помогли бедняге подняться. Когда мы поднимали его, Сайдботтем произнёс престранную фразу:

«Это случается со мной уже второй раз».

Он диковато посмотрел на нас, потом пощупал рукой своё лицо, наткнулся на фальшивую бородку, оторвал её, засунул в карман и поплёлся прочь.

– Пошли, Батс, – сказал Топпи, – только время зря теряем. Всё ясно, посторонних в доме не было!

VII. МЕЧЕНЫЕ ПОЛКРОНЫ

На следующее утро Тэд и я снова вышли с ящичком и табуреткой на угол Вест-стрит. Чарли Мазуэлл и Ник, прихватив водяное ружьё, спрятались в подвале магазина

Розы Маршалл. Только в субботу у нас было совсем другое настроение. Тогда мы не сомневались, что всё будет хорошо. Теперь даже небо было другим: тяжёлые серые тучи прихлопнули землю, словно крышка кастрюлю.

Помню, как мне было грустно в это утро: мне казалось, что наша затея – пустая выдумка, глупая игра и нет смысла продолжать её. Тэд всё время молчал. Даже клиенты его не интересовали. Кто-то подошёл и поставил ботинок на ящичек, Тэд взялся наводить на него блеск, но щётки в его руках еле двигались, а потом и вовсе остановились.

Тэд уставился вдаль невидящими глазами. Мне пришлось подменить его и самому закончить работу.

Время ползло медленно. Джонни Шарпа и Бородавки нигде не было видно. Наконец я предложил Тэду сходить и поискать их.

– А что я скажу, что им пора почистить ботинки? – вяло спросил Тэд. – Так они меня и послушались!

– Не хнычь, Тэд. Попробуй заманить их сюда. Скажи

Джонни Шарпу, что его ждёт Роза.

– Но она же видеть его не может.

– Он такой зазнайка, что не замечает этого. Ну, отправляйся. Хватит сидеть сложа руки.

– Я даже не знаю, где они живут.

Это и впрямь была большая заковыка. Ведь настоящая полиция всегда знает, где околачивается преступник, и в любой момент может схватить его. А мы даже не знали адресов этих типов. Но я не стал распускать нюни и посоветовал Тэду начать поиски с мастерской Скиннера, потому что Джонни Шарп и Бородавка частенько бывают там.

Он побрёл к мастерской с таким видом, будто на шее у него тяжёлый камень. Что стало с таким весёлым и находчивым парнем! Я ненавидел мерзавцев, которые украли деньги и подставили Тэда под удар.

Только Тэд ушёл, как прибежали Топпи и Питер Батс.

Топпи толкал деревянную тележку, на которой Э. Сайдботтем обычно развозит газеты.

– Мы проводим опыт! – крикнул Топпи, ехидно ухмыляясь.

Они свернули в проулок. Когда они показались снова, из них так и пёрло самодовольство.

– Бедный старый Шерлок Холмс, – пропел Питер Батс.

– Сыщик натыкается на собственный след! – с выражением произнёс Топпи, и они оба громко прыснули.

Я спросил, что стряслось. Но они так хохотали, что на глазах у них заблестели слёзы. Топпи насторожился, когда

Э. Сайдботтем сказал: «Это случается со мной уже второй раз». Разумно было предположить, что бедняга уже и раньше падал на заднем дворике у Маршаллов. Наверное, это случилось, когда Сайдботтем развозил газеты. На заднем дворике у Маршаллов других дел у него быть не могло. Топпи смекнул, что может опровергнуть мою гипотезу. Рано утром он примчался к Э. Сайдботтему и попросил одолжить тележку. И вот теперь он убедился, что отметины на клумбе, якобы оставленные ножками лестницы, точно соответствуют оглоблям тележки. Топпи прихватил и ботинок Э. Сайдботтема, и оказалось, что таинственный след принадлежит ему.

Видать, Сайдботтем споткнулся и упал во дворике у

Маршаллов. При падении он наступил на клумбу и, пытаясь удержаться на ногах, воткнул в неё оглобли тележки.

И та пуговица, что он обнаружил «на огороженной территории», отлетела от его собственного пиджака! Ведь у

Сайдботтема то и дело случается раздвоение личности.

При падении словно выключатель в нём повернулся –

клак! – и Сайдботтем стал Шерлоком Холмсом. И наоборот, вчера вечером он упал и – клак! – вместо Холмса –

старый Сайдботтем. Когда он превращается в Шерлока, то начисто забывает о Сайдботтеме. Вот почему вчера он шёл по собственному следу.

Топпи и Питер всё это мне тщательно растолковали.

Если это так, то по крайней мере следы оставил не Тэд, как утверждал вчера Топпи.

– Мы снова оказались у исходного пункта, и единственный человек, на кого падает подозрение, – это Тэд

Маршалл, – подытожил Топпи.

– Ври-ври, да не завирайся!

Топпи показал пальцем в конец улицы, и я увидел Тэда в сопровождении Джонни Шарпа и Бородавки. Когда они подошли, Джонни помахал нам рукой и осклабился. Тэд устроил так, что оба типа задержались на несколько мгновений около решётки подвала. Тэд притворялся, что хочет показать им какую-то книгу в витрине. А я уже по привычке закричал: «Чистим ботинки, всего за три пенса».

Джонни Шарп, разглядывая своё отражение в витрине, поправил шляпу, потом посмотрел на свои башмаки. И

как-то противно ухмыльнулся.

– Черти, что выдумали! – воскликнул он. – Быть вам большими бизнесменами, вроде меня, не иначе. О’кей.

Придётся раскошеливаться! – И он поставил ногу на ящичек. Я опустился на колени и принялся драить его башмаки.

Тэд стоял у меня за спиной и с волнением сравнивал картонную подошву с башмаком Джонни. Ведь я не успел ему рассказать про открытие Топпи. Но нога Джонни была явно меньше картонной подошвы, да и фасон ботинок у него был другой, с уродливыми длинными носами.

Когда я закончил, Джонни окликнул Бородавку:

– Эй, Джоз, потрать и ты три пенса. Будь похож на джентльмена, коли следуешь за мной повсюду. У тебя как будто завелись деньжата. Так и быть, разрешаю тебе заплатить за меня.

Тут Джонни, вихляя ватными плечами и пританцовывая, направился в магазин, а Бородавка подошёл ко мне.

Таких грязных ботинок, как у него, я никогда не видел.

Бедный Тэд смотрел на них горящими глазами, всё ещё надеясь, что башмак Бородавки совпадёт с картонной подошвой. Топпи и Питер Батс скалили зубы, как чеширские коты, наблюдая за Тэдом. А Тэд словно на иголках стоял.

Вот-вот появится Джонни Шарп и спросит у Тэда, какого чёрта тот дурачит его – ведь Роза и не думала посылать за

Джонни.

Бородавка бросил в миску полкроны, за Джонни и за себя. У нас не было сдачи, и я пошёл к Розе за мелочью.

Не взглянув на Джонни, я попросил Розу разменять полкроны.

Ребята в школе ещё давно прозвали меня «профессором», потому что я очень рассеянный. Но тут моя рассеянность нам здорово помогла. Оказалось, что я позабыл полкроны в миске на улице. Роза дала мне мелочь. Я выскочил из дома и отдал два шиллинга Бородавке. Он вразвалку подошёл к фонарному столбу, прислонился и стал дожидаться Джонни Шарпа. Бородавке всегда нужно к чему-нибудь прислониться, иначе он, наверное, не удержится на ногах. Топпи тем временем взял полкроны и стал подбрасывать монету вверх.

– Орёл или решка?

– Перестань, Топпи, я должен отдать эти деньги Розе.

Топпи поймал на лету монету в левую ладонь и прихлопнул её правой. Видно было, что в него какой-то чёрт вселился. На него иногда находит. По горькому опыту я знал, что мне несдобровать, если я попробую отнять у него монету. Вот я стоял и ждал, пока ему не надоест. Из магазина вышел Джонни Шарп, окликнул Бородавку, и они ушли. Тэд выскочил из проулка, где он прятался от Джонни, и сказал:

– Послушай, отдай монету. Это деньги моей сестры.

– Вот как, а я думал, что они из «Фонда помощи Нику», – противным голосом запел Питер и вдруг, взглянув на Топпи, закричал: – Что случилось, Топпи?

Топпи как зачарованный глядел на ладонь, словно на ней болячка вскочила. Я ничего не понимал. Прошло ещё секунды две, и Топпи направился к Тэду, протянул ему руку и сказал:

– Прости, я был неправ, когда думал, что ты украл деньги. Теперь я уверен, что ты невиновен.

– Но что случилось?

Топпи был неплохим актёром, а тут зрители буквально пожирали его глазами.

– Вот улика, которая поможет распутать клубок: обыкновенная монета королевского казначейства, в просторечии именуемая кругляшкой или лепёшкой. Менее искусный и дотошный сыщик никогда бы не… – Но Топпи не выдержал торжественного тона и заорал: – Смотрите, ребята, отметины от зубов, моих зубов!

Мы сгрудились вокруг него, всё ещё ничего не понимая. Он продолжал, вращая зрачками:

– Разве не помните? Полкроны, которые пожертвовал

Прун! Я их на зуб попробовал, не фальшивые ли. Это та же самая монета. Как сейчас помню: зубы отпечатались прямо на короне.

– А Бородавка только что опустил эту монету в миску! – воскликнул я. – Значит, деньги украл он!

– Вы подаёте надежды, Уотсон.

– Вовсе это не значит, что их украл Бородавка, – упрямо возразил Питер Батс. – Ведь Тэд мог истратить эти деньги в какой-нибудь лавке, а Бородавка покупал в ней что-нибудь, и ему дали сдачу этой монетой.

Пришёл и мой черёд посмеяться над ним:

– Какой умница! Ты забыл, что когда Тэд ушёл с копилкой домой в субботу, магазины были уже закрыты, в воскресенье они вообще не работают, а всё сегодняшнее утро я провёл с Тэдом. Только такому дурачку, как ты, ещё не ясно, что Тэд здесь ни при чём.

Пришлось Питеру Батсу признать, что невиновность

Тэда полностью доказана.

Мы позвали Ника и Чарли из подвала, рассказали обо всём Розе, а потом заперлись в комнате у Тэда на военный совет.

Тэд хотел отнести надкушенные полкроны в полицию.

Но Питер возразил, что таким образом денег Нику не вернуть.

– Преступники и так давно потратили их, – сказал Чарли Мазуэлл.

– В этом всё дело, – вставил я. – Полиция не может заставить их вернуть украденное добро. Но мы попробуем выудить у них деньги, пригрозив, что в противном случае заявим на них в полицию.

– Эти типы посмеются над нами и скажут, что улик против них нет, – возразил Топпи.

Ник при этих словах встрепенулся:

– Нет улик? Ты хочешь сказать, что всё ещё подозреваешь Тэда?

– Будь так добр, заткнись, пожалуйста, – добродушно ответил Топпи. – Я знаю, что Тэд невиновен. Но и против

Джонни Шарпа и Бородавки у нас нет достаточных доказательств.

– И не будет, пока мы не узнаем, как им удалось подменить копилки, – сказал Чарли.

Мы сидели, глазея друг на друга и уплетая конфеты, те которыми нас щедро угощал Тэд. Неужто «орешек» нам не по зубам?

– Попробуем начать с другого конца, – предложил наконец я. – Поставим себя на место преступников. Топпи, скажем, ты Джонни Шарп…

– Спасибо большое.

– …и тебе нужно раздобыть копилку, чтобы снять с неё копию.

– Ну, уж я бы не стал влезать среди бела дня по лестнице в спальню.

– Что из этого следует?

– Спроси что-нибудь полегче.

И вдруг Ник как закричит! Я даже испугался, не подавился ли он конфетой.

– Ясно, ясно! – орал Ник, щёлкая пальцами. – Он заранее знал о копилке!

– Что с тобой, Уэйтс! Объясни, в чём дело, – сказал

Топпи тоном классного наставника.

– Если Джонни Шарп не видел копилки после того, как

Прун вручил её Тэду, значит, он видел её до этого. Простая логика.

– Бред какой-то, – возразил Питер Батс. – Где он её видел? Но Топпи взволнованно закричал:

– Ты прав, Ник! Джонни мог дать копилку Пруну и приказать, чтобы тот подсунул её нам.

Как просто! Теперь всё встало на свои места. Ведь

Прун ушёл с того собрания, на котором мы решили помочь Нику, и отказался участвовать в операции «Стекольщик». А потом вернулся с копилкой. Сказал, что передумал. А где он раздобыл копилку? По нашей теории, Прун, должно быть, повстречавшись с Джонни Шарпом и

Бородавкой, рассказал им о наших планах. Два мошенника сообразили, что могут поживиться, и приказали Пруну дать нам копилку, но не говорить, где он её достал. Джонни Шарп припас заранее вторую такую же копилку. Они, наверное, подкупили его. Иначе, откуда же у Пруна нашлась монета в полкроны, которую он потом пожертвовал в ФПН.

– Но как всё это доказать? – спросил Тэд.

– Очень просто. Мы допросим Пруна, – ответил Топпи, и в голове его зазвучал металл.

– Вот это разговор! – радостно подхватил Ник.

– Шкуру с него снимем и повесим просушиться! – завопил Чарли Мазуэлл.

Мы скатились с лестницы и наперегонки бросились к дому Пруна. Там его не оказалось, но его отец сказал, что

Прун пошёл удить на реку.

Биддл – ничего себе речка, вполне приличная река.

Ширина её у моста на окраине Оттербери достигает семидесяти ярдов. К западу по реке есть лодочная станция, а рядом с ней купальня. Мы взбежали на мост и стали осматривать реку. Вниз по течению, напротив сараев и огородов, что тянутся вдоль южного берега, мы заметили ярко-жёлтый предмет. Это была армейская резиновая надувная лодка. Лодочник берёт за их прокат совсем дёшево. В

лодке мы разглядели неподвижную фигурку с удочкой.

– Это он! – закричал Ник, бросился с моста и побежал по прибрежной тропинке.

Топпи нагнал его и преградил ему путь.

– Подожди. Он смекнёт, что дело неладно, когда увидит целую армию. Дайте мне с ним поговорить.

Решено было, что Топпи и Питер не спеша побредут по тропинке, а остальные ребята пойдут в обход и подкрадутся из-за сараев.

Через пять минут, когда мы ползли огородами, послышался голос Топпи. Он звал обречённого Пруна. Мы спрятались за сараем, примерно в тридцати ярдах от берега, и я вытащил блокнот, чтобы записывать показания Пруна.

Выглядывая по очереди из-за угла сарая, мы видели, как

Прун не спеша выбрал леску, положил удочку в лодку и стал грести к берегу. Тэд замер как изваяние. Ник дрожал от нетерпения, как терьер на охоте. Я тоже весь напрягся.

У нас оставалось всего двенадцать часов на раскрытие тайны. Ведь не прогуливать же завтра школу! А впереди настоящая гонка с препятствиями, и Прун – это только первый барьер.

Что-то Топпи и Питер чересчур долго копошатся. Лодчонка, переваливаясь с боку на бок, медленно плыла к берегу. Раза два Прун останавливался и спрашивал Топпи, какого чёрта он явился. Не дают человеку поудить спокойно!

Наконец лодка зарылась носом в песок. Топпи сидел на берегу и качал ногой, словно ничего особенного не случилось.

– Привет тебе от твоего дружка, – сказал он Пруну.

– От какого дружка?

– От Джонни Шарпа.

Я видел, как Прун вздрогнул. Он обернулся, будто собирался вновь прыгнуть в лодку. Но Питер Батс предусмотрительно отпихнул её ногой от берега.

– Джонни Шарп? Я его не знаю. Чего вам нужно?

– Джонни Шарп просил, чтобы ты рассказал нам про копилку, ту самую копилку, которую ты отдал Тэду.

Имя Тэда было условным сигналом, по нему мы вышли из укрытия. Прун затрясся, увидев нас, но путь к бегству был отрезан. С одной стороны река, а с другой мы окружили его плотным кольцом.

– Не знаю, о чём вы говорите.

– Советую тебе не врать, выкладывай всё начистоту.

Мы знаем, откуда у тебя копилка…

– Ну так и быть. Да, мне её дал Джонни Шарп, ну и что из этого?

– Ага, сознался! Расскажи, как всё было, и мы тебя не тронем.

– А если не расскажу?

– Окунём тебя в реку и будем держать под водой, пока не заговоришь, так и знай!

– Как же я заговорю под водой?

– Ещё шутишь! Сейчас тебе будет не до шуток! Даём тебе пять секунд… Раз, два, три, четыре, пять – в воду его! – Топпи бросился на Пруна, сшиб его с ног, сел на него верхом.

– Тэд, заткни ему рот платком. Теперь берите его за ноги и за руки.

– Для начала продержим тебя под водой только двадцать секунд, – Топпи посмотрел на часы, – во второй приём – тридцать, потом…

Но Прун жестами дал понять, что сдаётся. Мы вынули у него изо рта платок, словно бутылку откупорили, и все его секреты выплеснулись наружу.

VIII. УДАРЫ СУДЬБЫ

Наши предположения подтвердились. Действительно, в тот день, когда Прун ушёл с собрания, он повстречался с

Джонни Шарпом и Бородавкой и рассказал им об операции «Стекольщик». По словам Пруна, Джонни очень заинтересовался нашей затеей. Он отвёл Бородавку в сторону и что-то зашептал ему на ухо. Прун разобрал всего два слова: «Мастерская Скиннера». Бородавка побежал к мастерской – мы как раз в то время сидели в Месте происшествия, но, очевидно, так увлеклись обсуждением операции, что не заметили, как Бородавка прошмыгнул в ворота – и вскоре вернулся с деревянной копилкой, которую Джонни вручил Пруну для передачи Тэду. Джонни дал Пруну пять шиллингов, чтобы тот помалкивал, откуда взялась копилка. Прун божился, будто и не подозревал, что Джонни чтото замышляет против нас. Но я готов поставить пять порций мороженого против чёрствой булки, что Прун всё прекрасно понимал. Не исключено, что он с самого начала вошёл в сговор с этими прохвостами. С тех пор как однажды Тэд отколотил Пруна, последний только искал случая ему отомстить.

Топпи пообещал Пруну его прирезать, если он скажет хоть слово Шарпу и Бородавке, дал ему хорошего пинка, и

Прун испарился.

А мы спрятались в сарае и устроили совещание. В воздухе вместе с запахом навоза носились гениальные идеи.

Не стану пересказывать их все, остановлюсь лишь на тех, которые собрание одобрило:

– Назначить общий сбор всех ребят, оставшихся в городе и не уехавших с родителями. Встреча на Месте происшествия в 14.15.

– Неотступно следить за преступниками и попытаться, образно говоря, вколотить между ними клин.

Бородавка был их слабым звеном, можно бы запугать его, если удастся разъединить их с Шарпом.

– Самое главное – проникнуть в мастерскую Скиннера!

Из сбивчивых показаний Пруна явствовало, что копилка взята из мастерской. Поскольку, рассуждали мы, фальшивая копилка хранилась в мастерской, возможно, что преступники, опустошив настоящую копилку, отнесли её туда же. Вряд ли Джонни Шарп и Бородавка спрятали такую важную улику у себя дома. Ведь они понимали, что если Тэд донесёт куда следует о встрече в проулке, полиция может нагрянуть к ним с обыском. А в мастерской они чувствовали себя в безопасности. Ведь Джонни делал вид, что даже незнаком со Скиннером.

Необходимо было разыскать нашу копилку. Она могла служить главной уликой против Джонни Шарпа и Бородавки. Но проникнуть в мастерскую Скиннера – дело трудное и опасное. Конечно, каждый из нас вызвался добровольно участвовать в этой операции. Должен сознаться, у меня от сердца отлегло, когда Топпи и Тэд сказали, что пойдут в мастерскую сами и никого с собой не возьмут.

Видите ли, я скорее историк, нежели человек действия.

Топпи и Тэд должны были отлично сработаться. Такого смелого парня, как Топпи, я ещё не видел. Он мог бы из пасти крокодила выбраться невредимым. Тэд медлительнее, но зато он более упрям и настойчив. Если Топпи непревзойдён в тактике внезапного боя, Тэд – прирождённый стратег. Это видно на примере его затеи с засадой, и это снова подтвердилось теперь. Тэд тщательно разработал план слежки за преступниками и придумал, как разъединить их. Он изобрёл способ проникнуть в мастерскую

Скиннера. Обо всём он подумал, даже о куске мела и телефонном звонке, но читайте и всё узнаете сами.

Вернёмся к делу. Сыщику надо доказать, что у подозреваемого были: а) технические средства; б) благоприятствующие обстоятельства; в) мотивы для преступления.

У наших подозреваемых, безусловно, были благоприятствующие обстоятельства. Если мы найдём копилку, то докажем, что и технические средства у них были, хотя и так меченая монета, и то, что копилку дал Пруну Джонни

Шарп, убедили бы многих присяжных в вине последнего.

Но задержка за мотивами. В самом деле, зачем Джонни

Шарпу, который буквально сорит деньгами, понадобились несчастные пять фунтов? Питер Батс, парень циничный, сказал, что если кто от природы мошенник, то и родную бабушку за шесть пенсов зарежет. Копейка к копейке!

Но я не согласился с ним. По дороге в город я попытался припомнить всё, что читал или слышал о психологии преступников. Конечно, мои знания взяты в основном из книг, хотя наш директор мистер Робертсон недавно сказал, что таких прохвостов и мошенников, как в нашем четвёртом классе второй ступени, ни в одной тюрьме не сыщешь.

Говорят, что тщеславие – главная черта преступника.

Несомненно, Джонни Шарп тщеславен. Он так глуп, что надеется убедить Розу Маршалл выйти за него замуж. Он всё время обхаживает её. Может быть, в его дурную голову забралась мысль, что если ему удастся поставить Тэда в трудное положение, а потом спасти его, признавшись, например, что деньги взял он и что это была просто шутка, тогда сестра Тэда из чувства благодарности отнесётся к его ухаживаниям благосклонно. Эта теория выглядит довольно наивной, но преступники – я читал об этом в одной книге – часто ведут себя наивно.

Мы предупредили человек двенадцать о сборе, назначенном на 14.15, а тем, кого не застали, передали записки.

Тэд дал указания о слежке за преступниками, и всем его план очень понравился.

Собрание было в самом разгаре, когда распахнулись ворота мастерской и сам Скиннер выехал на грузовике.

Лучшего времени для того, чтобы проникнуть в мастерскую, и желать нельзя. Но Тэд и Топпи решили не отступать от первоначального плана, по которому налёт на мастерскую назначен на более позднее время. Как потом выяснилось, измени Тэд и Топпи план, им бы не пришлось испытать страшных минут, но зато они не сделали бы открытия, которое, как удар грома, потрясло весь Оттербери.

Вскоре прибежал Чарли Мазуэлл. Он с Ником наблюдал за кабачком «Прохвост» на привокзальной площади.

Джонни Шарп и Бородавка часто захаживали туда в обеденное время. Чарли доложил, что противник застигнут в кабачке за выпивкой и что Ник глаз с него не сводит. С

радостным криком мы сорвались с места. Нам повезло, что мы так быстро обнаружили этих типов. Но когда мы прибежали к «Прохвосту», он был уже закрыт, и вокруг ни души.

– Где же Ник? Неужели они похитили его? – спросил кто-то.

– Не говори чепухи, – ответил Тэд. – Лучше поищи белые стрелки.

Вот когда мы оценили проницательность Тэда. Ведь он заранее раздал каждому по куску мела, на тот случай, если авангард оторвётся от войска. Теперь нужно отыскать нарисованные Ником стрелки. Тут снова отличился крошка

Уэкли. Он нашёл две стрелы на почтовом ящике, указывающие в сторону вокзала. Тэд поплевал на носовой платок и тщательно стёр стрелки. Если противник снова вернётся на это место, прежде чем мы нагоним его, стрелки могут сбить нас с толку. Кстати, две стрелки означали, что

Джонни Шарп и Бородавка ушли из кабачка вместе.

Мы поспешили на вокзал и увидели ещё две стрелки на стене, а потом ещё одну на тротуаре. Она указывала в сторону переезда. Здесь нам пришлось остановиться.

Шлагбаум был закрыт, и по путям со скоростью восемьдесят миль в час мчался девонбелльский экспресс. Из окон на нас смотрели скучающие пассажиры, похожие на рыбок в аквариуме. Наконец мы пересекли рельсы и бросились врассыпную к забору грузового склада. Но отыскать здесь стрелки было не легче, чем иголку в сене, ведь борта товарных вагонов испещрены всякими надписями и пометками, тоже сделанными мелом.

Наконец мне посчастливилось найти стрелку, оставленную Ником на стене сарая. Стрелка указывала на мостик, ведущий в центр города. Мы помчались обратно.

Стрелки попадались теперь всё чаще, и наконец, мы достигли лавки Э. Сайдботтема. На деревянном щите для объявлений мы снова увидели стрелку, нарисованную Ником. Только одну стрелку с пометкой «Б» на конце. Значит, здесь преступники расстались. Стрелка указывала, куда пошёл Бородавка. Ну что же, и это не плохо. Но вскоре мы снова потеряли след. Пробежав ярдов сто по улице, мы не нашли больше ни одной путеводной стрелки.

– Ник играет с нами в прятки, – сказал Питер Батс.

– Наверное, кончился мел. Последняя стрелка была совсем тоненькая.

Потом мы узнали, что так оно и было. Что же делать?

Куда бежать? Но Ник действовал находчиво. Топпи догадался зайти к мистеру Сайдботтему и узнать, не просил ли

Ник передать нам чего-либо.

– Он сказал, чтобы вы смотрели на окна.

– Смотрели на окна, и это всё?

– Да, юные джентльмены. Это всё, что он просил передать. А потом взял у меня кусок липучей ленты и исчез.

Топпи издал радостный клич. Мы выскочили на улицу и уже через пятьдесят ярдов в левом нижнем углу окна одного дома увидели кусочек липучки. На нём карандашом была нарисована стрелка. Нас было человек пятнадцать, и вот все мы столпились под этим окном. В это время муслиновые занавески распахнулись, и в окне появилась дряхлая старушка. Губы её беззвучно шевелились.

Топпи вежливо приподнял воображаемую шляпу и сказал:

– Извините за беспокойство, мадам. Я не знал, что здесь живёт верблюд.

Конечно, она не слышала, что он сказал. Ведь окно было закрыто. Она и впрямь была очень похожа на верблюда, и мы хором прыснули, а потом снова помчались по улице, легко находя липучки, и выбежали на перекрёсток.

В окне обшарпанной конуры сапожника мы увидели кусок липучки с надписью: «Идёт в парк аттракционов».

Парк аттракционов был примерно в ста ярдах от перекрёстка. Когда мы прибежали туда, у ворот нас ждал Ник.

Он показал пальцем за ограду. На скамье в парке восседал

Бородавка и наблюдал за малышами на качелях.

– Молодчина, Ник. Ты справился с задачей, – похвалил его Тэд.

– Что будем делать? – спросил Питер Батс.

На меня этот вопрос подействовал, как ушат холодной воды на лунатика. Снова мне показалось, что все наши старания тщетны.

Преследование было игрой. А теперь след как бы привёл нас к пропасти, на дне которой притаилась добыча.

Это уже игрой не назовёшь!

Мои нервы были натянуты до предела. Я выбился из сил, наверное, оттого, что в последнее время много фантазировал. Но Ник был полон решимости:

– Сейчас свернём ему шею!

– Свяжем его по рукам и ногам и в перьях обваляем, –

поддержал Мазуэлл.

– Нет, – решительно возразил Тэд. – Предпримем психическую атаку.

По его указанию мы отправились на площадку отдыха, подошли прямо к скамейке, на которой сидел Бородавка, уселись полукругом на траву и уставились на него, не произнося ни слова. Просто сидели и глазели на него.

Глазки его насторожённо забегали.

– Привет, ребята, – сказал он.

Мы молчим. Воцарилась мёртвая тишина.

– Чего вам от меня надо? – продолжал он.

Никто не шелохнулся. Бородавка облизал губы:

– Тогда убирайтесь.

Он привстал с угрожающим видом. Мы тоже тотчас поднялись. Он посмотрел поверх наших голов, как будто ожидая помощи. Потом пожал плечами, снова опустился на скамейку и закурил. Я заметил, что руки у него слегка дрожат. Мы опять уселись на траву.

– Ну ладно, бросьте, ребята! Чего вы от меня хотите?

Вам что, делать нечего? Покачайтесь на качелях, – сказал он, заискивающе улыбаясь.

Мы ничего не ответили и по-прежнему пристально глядели на него.

Дважды он поднимался, как бы намереваясь прорваться сквозь кордон, потом опять садился, притворяясь, что ему нет до нас никакого дела. Время текло медленно, минуты казались часами. Дети перестали качаться, столпились вокруг нас и с любопытством уставились на Бородавку, словно он чудовище или прокажённый.

Наконец Тэд слегка кивнул головой. Топпи вышел из полукруга и сел, повернувшись к нам лицом, а к Бородавке спиной.

– Я расскажу вам сказку, – начал Топпи. – Однажды мальчик разбил окно в школе…

И он изложил все события последней недели: как мы собирали деньги, как в переулке двое людей подошли к

Тэду, как незаметно они подменили коробку, как ребята обнаружили надкушенные полкроны. Топпи был похож на прокурора, выступающего на суде с обвинительной речью.

Пока он говорил, мы не отрываясь глядели на Бородавку.

Вид у него был смущённый и виноватый. Сигарета выпала из рук, он нервно перебирал пальцами, глазки судорожно перебегали с одного мальчишки на другого. То и дело он вытирал пот со лба и что-то бормотал про себя.

Кончив речь, Топпи вернулся в круг к ребятам. Бородавка сделал ещё одну попытку заговорить.

– Всё это выдумки! – сказал он. – Что же вы не идёте в полицию, если это правда?

Мы молчали. Прошло ещё десять минут. Потом Топпи поднялся, вышел вперёд, сел напротив нас и сказал:

– Я расскажу вам сказку. Однажды мальчик разбил окно в школе. Он…

Бородавка не выдержал, его терпение лопнуло. Он выругался, бросил незажжённую сигарету и стал продираться сквозь плотный круг ребят. Никто не пытался удержать его. Мы тоже поднялись и гурьбой пошли к Эбби Лейн, держась в десяти шагах от него, не говоря ни слова.

Несколько раз он оглядывался, ускорял шаг, потом шёл медленнее, притворяясь, что просто прогуливается по городу.

У светофора на Вест-стрит мы увидели полицейского.

И тут снова проявились тактические способности Топпи.

Он побежал вперёд, мимо Бородавки, и заговорил с полицейским. На самом деле он просто спросил, который час. Но Бородавка-то этого не знал. Увидев, что Топпи подошёл к полицейскому, он остановился как вкопанный, потом повернулся и побежал; он промчался мимо нас, толкнув при этом крошку Уэкли, и тот свалился в канаву.

Мы бросились за ним вдогонку. Бежал он, как-то странно раскачиваясь, изо всех сил работая локтями и пятками. Он летел как на крыльях, страх подгонял его, и не будь прохожих, он бы легко обставил нас.

Бородавка свернул за угол, помчался по Эбби Грин и, увидев, что мы надвигаемся на него со всех сторон, юркнул в церковь.

– Стой! – скомандовал Тэд.

Он принялся обсуждать положение с Чарли Мазуэллом, который пел в церковном хоре и поэтому хорошо ориентировался в церкви.

Потом Тэд приказал шестерым ребятам разбиться по двое и наблюдать за западным входом и двумя дверьми, выходящими на Эбби Грин. С другой стороны церкви только одна дверь, вход в ризницу, и она, как уверял Чарли, всегда закрыта, ключи к ней хранятся у священника.

Остальные гуськом вошли в церковь. Не знаю, как другие, но я первым делом бросил взгляд на алтарь, думая, что увижу Бородавку именно там. Так в старые времена поступали преступники, искавшие убежище в церкви. Но ни у высокого алтаря, ни у капеллы никого не было. Просторная церковь была залита солнечным светом, который пробивался сквозь цветные стёкла, оставляя голубые, зелёные и кроваво-красные пятна на каменных плитах в проходах. Но нигде не было видно беглеца. Мы обыскали всё: неф церкви, капеллу, заглянули за алтарь, в комнату звонаря, на хоры, осмотрели шкафы в ризнице. Мы даже раздвинули скамейки и обшарили пол в боковых приделах. Никого нет.

Джозеф Сидз, по прозвищу Бородавка, испарился. Мы снова собрались возле западного входа, молча глядя друг на друга в полном недоумении.

– Он, наверно, улетел на огненной колеснице в рай, –

высказал предположение крошка Уэкли.

– В рай! Как бы не так! Улетел, да не в рай. Черти в аду уже поджаривают его на медленном огне, – возразил

Питер Батс.

– Совсем забыл! – хлопнул себя по лбу Чарли Мазуэлл. – Колокольня! Он там!

Мы устремились за Чарли в комнату звонаря, и там за занавеской он указал на маленькую дверку в каменной стене. Она была распахнута.

Вам может показаться странным, что никто не вспомнил о колокольне раньше. Дело в том, что в школе нам строго-настрого запрещали лазать на неё, наверное, думали, что кому-нибудь придёт в голову прыгать с неё вниз или бросать тяжёлые предметы на головы прохожим.

– Зовите часовых! – приказал Топпи. – Мы все пойдём наверх.

Тэд хотел было возразить, но Чарли Мазуэлл стал уверять Тэда, что Бородавка наверняка сидит там и что на узкой винтовой лестнице нам с ним не разминуться. Топпи предложил собрать побольше ребят, чтобы психологически подействовать на Бородавку.

Тэд наконец уступил. Мы позвали часовых, карауливших у выходов из церкви, и стали подниматься на колокольню. Вытянувшись цепочкой, мы шли друг за другом, будто гигантская сороконожка ползла вверх по извилистой лестнице. Тэд шёл впереди, за ним Топпи, Питер Батс и я. Мы карабкались вверх и вверх. Казалось, мы прошли не меньше трёх километров по крутым ступенькам. У меня кружилась голова, словно на каруселях. На площадке идущие впереди остановились, чтобы перевести дыхание.

Никогда не думал, что колокола такие большие. Они похожи на бакены. Как они, должно быть, раскачиваются, когда звонарь тянет за верёвку! И в этот момент раздался оглушительный звон, сердце у меня перестало биться. Куранты отбивали четыре часа. Звон напомнил нам, что времени у нас очень мало. А ведь ещё надо вырвать признание у преступников, забрать у них деньги и заплатить за стекло, прежде чем этот противный дядя Ника успеет продать щенка. Мы снова устремились вперёд, стуча каблуками по ступенькам, ударяясь о стены, запутываясь в паутине.

Наконец мы добрались до самого верха. На каменной лестничной площадке была деревянная дверь. Она открылась и тут же опять захлопнулась.

Ребята, толкаясь, навалились на неё, она немного приоткрылась и неожиданно распахнулась. Тэд и Топпи кубарем покатились по свинцовому полу. Вслед за ними влетел и я. Привыкнув к яркому солнечному свету, в дальнем углу колокольни я наконец различил Бородавку. Лицо его было белым, как кусок недожаренной телятины.

Его песенка спета, он у нас в руках! Мы снова уселись полукругом, преградив ему путь к двери, и в последний раз Топпи промолвил:

– Я расскажу вам сказку. Однажды…

– Заткнись! – прервал его Бородавка. – Чего вам от меня надо, маленькие негодяи?

– Отдай наши деньги.

– Какие деньги?

– Сам знаешь какие.

– Клянусь, не знаю…

– Чарли, пойди и приведи полицейского, который ждёт внизу, – выпалил Топпи.

Это подействовало. Мы столпились ещё теснее вокруг

Бородавки. В отчаянии он заглянул за барьер, но земля была далеко.

– Погодите, – сказал он. – Зачем тащить сюда полицейского? Мы ведь просто играли. Это шутка, ведь верно?..

– О’кей! В таком случае, игра окончена. Выкладывай деньги! – оборвал его Топпи.

– Но у меня нет денег. Мы с Джонни их поделили, и я свои уже истратил, – сказал Бородавка.

– Тогда тебе придётся раздобыть их где-нибудь. К

шести часам деньги должны быть у нас, – сказал Тэд.

На тупом лице Бородавки заиграл хитрый лучик надежды.

– Конечно, я вам их достану. Пять с лишним фунтов, не так ли? Отпустите меня с этой проклятой колокольни, и я достану деньги. У меня от высоты голова кружится…

– А для верности придётся тебе подписаться, что ты сознался в краже. Мы разорвём бумагу, когда получим деньги. Могу напомнить: всего пять фунтов восемь шиллингов и шесть пенсов.

– Зачем это, ребята? Вы что, мне не доверяете?

Мы расхохотались. Я достал блокнот, ручку и вручил их Бородавке.

– А ну пиши! – приказал Топпи. – Писать-то ты умеешь?

– К чему оскорбления? Так что я должен написать?

– Я продиктую, – сказал Топпи. – Готов? «Я, Джозеф

Скидз, настоящим подтверждаю…»

– Не так быстро, приятель. Я ведь не такой учёный, как ты, – пробормотал Бородавка, с трудом выводя буквы.

– «…подтверждаю, что вместе с Джонни Шарпом я украл…»

– Меня, дружище, не приплетай, – раздался вдруг тихий голос у нас за спиной.

Мы обернулись. Джонни Шарп неслышно поднялся по винтовой лестнице. Он стоял спиной к двери, никогда мне не приходилось видеть его таким. Правую руку он держал в кармане пальто.

– Продолжайте, – сказал он. – Не обращайте на меня внимания. Я случайно проходил мимо и увидел малышей у входа в церковь. Узнав, что вы преследуете моего друга

Джозефа, я подумал: «Уж не собираются ли они сбросить беднягу с колокольни».

– Джонни, эти маленькие мерзавцы… – начал было

Бородавка.

Но Шарп безжалостно продолжал:

– Потому что, если бы они захотели сбросить его с колокольни, я бы с радостью помог им в этом.

– Перестань, Джонни, – заскулил Бородавка. – Ты ведь так не поступишь. Помоги мне выбраться отсюда. Давай прогоним этих…

– Зачем же? Ты, кажется, писал признание, да? О’кей!

Продолжай. Только не впутывай меня во всё это. Если ты стащил у малышей деньги, тебе, конечно, придётся их отдавать. Но я здесь ни при чём!

Бородавка разразился ужасными ругательствами и бросился на своего сообщника. Мы стояли между ними.

Внезапно Бородавка отскочил к барьеру. Лицо его стало серым, как дрожжи.

Мы увидели, что Джонни Шарп вытащил руку из кармана и в ней что-то заблестело. В замшевой перчатке он держал раскрытую бритву.

Шарп сказал медленно и ласково:

– Лучше нам не горячиться, а то можно порезаться. – И

вдруг голос его стал острым, как эта бритва: – Джози, давай сюда блокнот и не мешкай!

Тэд хотел перехватить блокнот, но Джонни Шарп ударил его, и он отлетел в сторону.

– Со мной шутки плохи, – предупредил Джонни

Шарп. – Станьте спиной к стене, вся свора, да живей!

Лезвие бритвы блеснуло в его руке, как жало змеи. Он вырвал из блокнота листок, на котором Бородавка начал писать признание, и, скомкав, положил в карман. Погрозив нам бритвой, он велел Бородавке спускаться, а сам стал пятиться к двери. Потом, заломив шляпу набекрень, ухмыльнулся и сказал:

– Счастливо оставаться, ребятки. Вы придумали хорошую игру. Но я бы на вашем месте не стал больше в неё играть. Если вы забудете обо всём, я тоже забуду. Но если кто-нибудь пикнет, пусть проклянёт тот день, когда появился на свет. Понятно? О’кей. А чтоб слегка остудить ваши пылкие головы, я запру нижнюю дверь. Будете знать, как становиться Джонни Шарпу поперёк дороги!

IX. ТАЙНЫ ДВОРА СКИННЕРА

Он нам ничего не сделает, верно? – спросил крошка

Уэкли, нарушив молчание, наступившее после ухода

Джонни Шарпа.

– Конечно, ничего.

– Только разрежет на, кусочки…

– Вся беда в том, что мы тоже ничего не можем сделать, – сказал Топпи. – Попали в капкан.

Тэд, обычно сохранявший невозмутимость, как и подобает англосаксу, тут разгорячился:

– Мы не сдадимся, доведём дело до конца. Кто струсил, поднимите руку!

Все, как один, подняли руки. Тэд усмехнулся:

– Я сказал: поднимите руку, кто струсил.

Теперь никто не поднял руки.

– Отлично, – продолжал Тэд. – Вернёмся к плану налё-

та на двор Скиннера. Необходимо во что бы то ни стало разыскать копилку. Это последний шанс. Джонни Шарп не ожидает, что мы начнём действовать так быстро. Он уверен, что мы испугались его угроз.

– Он сам боится, что мы пойдём в полицию, – сказал

Ник.

– Мы так и сделаем, но сначала завладеем коробкой.

– Вы забываете об одном, – кисло сказал Топпи, – мы ведь заперты на колокольне. Мы тут как на необитаемом острове. Правда, Чарли?

Чарли Мазуэлл, который пошёл посмотреть, заперта ли дверь внизу, только что вернулся.

– Да, так оно и есть, дверь заперта. Я колотил в неё, но в церкви никого нет, меня никто не мог услышать.

Словно сговорившись, мы направились к той стороне колокольни, что выходит на Эбби Грин. С головокружительной высоты мы смотрели вниз, как с отвесной скалы.

Люди внизу были похожи на муравьёв, тащивших за собой неуклюжие тени.

– Давайте звать на помощь, – предложил Тэд. – Все вместе. Начали!

Мы завопили изо всех сил. Несколько прохожих задрали головы и помахали руками. Они, наверное, решили, что беспечная ватага школьников развлекается на старой церковной колокольне.

Мы кричали, махали руками, стараясь привлечь их внимание, скандировали хором:

– Мы заперты. Откройте дверь!

Всё напрасно. Наши вопли значили для прохожих не больше, чем крик грачей, люди внизу не могли разобрать слов.

– Если никто не придёт, мы умрём здесь с голоду, –

сказал крошка Уэкли.

– Не хнычь. Как-нибудь выберемся отсюда.

– Но как? На парашюте? – спросил Топпи.

– Давайте раскачаем колокола и поднимем тревогу, –

предложил Ник.

– Погодите, – заговорил Питер Батс, который до этого времени молчал. – Послушайте лучше дядю Питера, учё-

ного чародея. Топпи прав – мы сделаем парашют!

– Один на всех? – насмешливо спросил Топпи.

– Именно, – ответил Питер Батс, поворачиваясь ко мне. – Составь письмо о помощи, Джордж.

Я послушался.

– Теперь вырви листок и дай его мне. Так. Леди и джентльмены, не найдётся ли у кого-нибудь перочинного ножика, бечёвки и большого носового платка, желательно грязного?

Мы все столпились вокруг него. Через несколько секунд парашют из носового платка был готов, перочинный нож прикрепили к нему четырьмя бечёвками, а письмо вложили под лезвие.

– Теперь подождём, пока не появится какой-нибудь мальчишка, – сказал Питер. – Взрослые не станут ждать приземления парашюта.

Не прошло и двух минут, как мы увидели мальчикарассыльного, идущего по Грин-стрит с корзиной в руке.

Мы так завопили, что чуть не лопнули от напряжения.

Мальчик задрал голову.

Питер поднял парашют высоко над парапетом и пустил его. Мы стали кричать как сумасшедшие. Парашют раскрылся и, красиво раскачиваясь, плавно опускался вниз. Мальчик-рассыльный стоял, задрав голову, разинув рот. Парашют приземлился рядом с ним и теперь казался нам не больше снежка.

Я думаю, что никогда ещё в стенах оттерберийской церкви не возносились такие горячие молитвы. Молча наблюдали мы, как рассыльный подошёл к парашюту, пнул его ногой. Потом посмотрел наверх и шагнул в сторону, собираясь уйти. Но клочок бумаги, должно быть, всё-таки привлёк его внимание. Он наклонился к парашюту. В следующий момент он уже махал нам руками и бежал к церкви. Мы помчались вниз по винтовой лестнице. К счастью, Джонни Шарп только повернул ключ в двери, но не забрал его с собой. Мы были спасены! Топпи дал мальчикурассыльному половину плитки шоколада и попросил никому не рассказывать о том, что произошло. Ведь нам строго-настрого запрещалось лазать на церковную колокольню. На самом же деле Топпи хотел, чтобы Бородавка и Шарп не узнали о нашем освобождении. Пусть думают, что мы всё ещё заперты на колокольне. Затем в комнате у звонаря мы собрались на последний военный совет.

Дальнейшие события описаны мной на основании рассказов очевидцев, поскольку я не обладаю сверхъестественной силой и не мог находиться одновременно в дюжине мест.

Повествование получилось довольно точным, даже если учесть склонность Топпи к преувеличениям. Во всяком случае, оно вполне удовлетворило инспектора Брука, хотя вначале тот отнёсся к нашему рассказу недоверчиво.

Выйдя из церкви, мы разошлись по двое в разные стороны, чтобы преступники, случайно встретив нас на улице, не подумали, что мы продолжаем их преследовать. Мы решили разойтись по домам и собрать оружие, а в 17 часов

30 минут встретиться в доме у Тэда Маршалла.

Тэд был против оружия, но Топпи сказал, что оно пригодится, если Шарп станет угрожать нам бритвой.

К счастью, Роза, сестра Тэда, закрыв магазин, отправилась выпить чаю с Рикки. Она, понятно, не одобрила бы нашу затею, увидев разношёрстное войско вооружённых головорезов. Нам трудно было объяснить родителям, почему мы уходим из дома в такой час, да ещё вооружившись до зубов. Всё пошло в ход: игрушечные и водяные пистолеты, духовые ружья, деревянные мечи, верёвки.

Питер Батс принёс лук, колчан стрел и три ракеты, которые он берёг для школьного праздника. Топпи вытащил из одного кармана кулёк с перцем, а из другого ручную гранату. Он стянул ее с камина в отцовском кабинете.

Граната – сувенир войны 1914 года – была без детонатора и совсем не опасна, но Топпи сказал, что если попугать ею

Шарпа, это собьёт с него спесь.

Тэд здорово всё организовал. В 17 часов 40 минут разведчики-велосипедисты получили задание расположиться по обеим сторонам Эбби Лейн, следить за мастерской и вовремя подать сигнал, если появится Скиннер, чтобы

Топпи и Тэд успели убежать.

Тэд свернул за угол, проскользнул в телефонную будку и позвонил Скиннеру. Через несколько минут он вернулся.

Телефон не отвечал, значит, в мастерской никого не было.

Наверное, Скиннер, как обычно, ушёл домой в пять часов.

Мы стали пробираться по Вест-стрит, тщательно пряча оружие. В 17 часов 50 минут, достигнув Места происшествия, мы спрятались там. Разведчики доложили, что всё спокойно.

Задача основного корпуса под командованием Питера

Батса состояла в том, чтобы прикрыть отступление наших командиров Тэда и Топпи, если они натолкнутся на сопротивление.

Если Тэду и Топпи удастся проникнуть в мастерскую и найти там деревянную копилку, они тут же отправятся в полицию, а ребята будут сопровождать их в качестве вооружённого эскорта.

Если Тэд и Топпи найдут копилку, но по пути в полицию наткнутся на противника, войска будут сдерживать натиск врага, в то время как Топпи и Тэд на велосипедах помчатся прямо в участок.

Таков был план действий.

Около шести часов, внимательно осмотрев улицу и убедившись, что она пуста, Тэд и Топпи ринулись к мастерской Скиннера. Четверо ребят помогли им взобраться на ворота и снова отбежали в укрытие.

Мы слышали, как они осторожно крадутся по двору, и вскоре их шаги замерли в отдалении. Наступила долгая тишина, её нарушали только глухие удары наших сердец.

Мы окопались на Месте происшествия, держа оружие наготове.

Тэд и Топпи остановились у высокой стены и осмотрелись. Обыкновенный строительный двор, повсюду лежали штабеля древесины, кирпича и разный мусор. Неподалёку от ворот находился двухэтажный склад с несколькими большими окнами, выходящими во двор. Справа они увидели открытый сарай. Заглянули, в нём ничего не было, только на полу капли машинного масла. Наверное, Скиннер ставил сюда свой грузовик. Топпи потом вспоминал, как они испугались, увидев, что автомобиля в сарае нет.

Это означало, что Скиннер мог вот-вот вернуться. Нельзя было терять ни минуты.

В склад вели большие деревянные ворота, а в них была маленькая дверь. На воротах и на двери висели амбарные замки.

Поначалу ребята решили выбить стекло на первом этаже, но потом передумали. Обойдя мастерскую со всех сторон, они наткнулись на водосточную трубу и взобрались по ней на крышу. В крыше оказался стеклянный люк, к счастью, он был открыт.

С Места происшествия нам не было видно, как Тэд и

Топпи ползут по поросшей мхом крыше. Но мы услышали слабый шум, когда они открывали люк пошире, чтобы пролезть в него. Хорошо, что они захватили с собой верёвку, потому что пол был на расстоянии по меньшей мере двенадцати футов от люка. Прикрепив верёвку к железной раме люка, они спустились вниз. И оказались среди верстаков, токарного станка, плотничьих инструментов, деревянных стружек, коробок с гвоздями и винтами. С чего же начинать поиски?

Решили обыскивать помещение с разных концов и встретиться на середине. Искали очень тщательно: перерыли стружку на верстаках, заглядывали в шкафы, рылись в старых мешках.

Наконец Тэд выдвинул ящик верстака, стоящего посреди комнаты, и торжествующе закричал:

– Вот она, Топпи!

В ящике лежала деревянная коробка, точь-в-точь как украденная.

– Это она. Есть на ней отметина?

Нет, это была не наша коробка, на дне не было нацарапанного креста.

– Всё равно захватим коробку с собой, – сказал Топпи. – Это тоже улика.

– Необходимо найти нашу копилку!

– Но Скиннер вернётся с минуты на минуту.

– Разведчик свистнет, если он появится. Не теряй времени. Обыщем всё здание.

Они побежали к двери, увидели крутую узкую деревянную лестницу и спустились на первый этаж. У стены были сложены пустые деревянные ящики и старая мебель.

В тусклом свете, проникавшем сквозь покрытые паутиной окна, место казалось пустым. Бегло осмотрев мастерскую, Тэд начал уныло выдвигать ящики старого туалетного столика, который вместе с остальной мебелью стоял около входной двери в мастерскую. Один ящик застрял. Когда

Тэд попытался с силой закрыть его, шаткий столик немного сдвинулся, и ребята увидели люк в каменном полу.

Дрожа от нетерпения, Тэд и Топпи отодвинули стол, ухватились за железное кольцо в крышке и потянули за него.

Крышка легко поддалась. Ребята ожидали увидеть тёмный коридор или лестницу, но за дверью оказался металлический скат, вроде горки на площадке для детских игр.

Только этот скат был гораздо шире. Вероятно, в крышку люка был вделан электрический выключатель. Как только ребята распахнули её, подвал ярко осветился.

В течение некоторого времени Тэд и Топпи, не могли вымолвить ни слова.

– Вот это да! – прошептал наконец Тэд.

– Что всё это значит?

– Бьюсь об заклад, здесь дело нечисто.

В тот момент они забыли о деревянной копилке.

– Сейчас узнаем, – сказал Топпи и, ступив на скат, плавно съехал с него.

Тэд спустился вслед за ним.

– Приземление закончилось успешно, воздушный десант продвигается в глубь вражеской территории, – сказал

Топпи. Он всегда много говорит, когда волнуется. – Послушай, Тэд, это же настоящая пещера грабителей.

Глухой подвал, свежевыбеленный и освещённый электрическими лампочками без абажуров, походил на гробницу. Он был такой же величины, как и склад. Тут тоже были сложены ящики. Воздух был сухой, а не холодный и влажный, как обычно бывает в подвале. Топпи всё ещё держал под мышкой коробку, которую нашёл в мастерской.

– Послушай, Тэд, ящики какие-то подозрительные.

– Верно, с них сорваны наклейки.

– Здесь что-то не так. Давай откроем один.

Не успел Тэд сказать, как Топпи уже карабкался на четвереньках вверх по скату. Пока он отсутствовал, Тэд осмотрел подвал. В одном углу он обнаружил дверь. Открыв её, Тэд увидел тёмный коридор. При свете, проникавшем в коридор из подвала, он увидел маленькую деревянную дверь слева в стене. Тэд попробовал открыть её, но она была заперта. Потом он услышал какой-то шум позади. Это был Топпи. Он спускался по скату, держа в руках молоток и большое долото. Топпи подошёл к одному из ящиков и начал открывать его.

– Послушай, – пробормотал Тэд, – это ведь не наши ящики!

– Клянусь, что это и не ящики Скиннера, – ответил

Топпи, яростно упираясь долотом в ящик. Раздался скрипящий, пронзительный треск, и крышка поддалась. Топпи сорвал оберточную бумагу. – Что я тебе говорил?

В ящике лежали нераспечатанные пачки сигарет.

– Чёрный рынок! – закричал Тэд. – Теперь бандиты в наших руках! Но против Джонни Шарпа у нас нет улик. И

копилку мы не нашли.

– Сейчас не до неё, – сказал Топпи.

– Нику придётся платить за стекло. А его щенка…

– Но копилки здесь нет.

– Я хочу поискать ещё в одном месте.

Тэд повёл Топпи в коридор и указал на маленькую дверь слева.

– Попробуй открыть дверь своим долотом. Она заперта. Топпи принялся за работу, и скоро дверь затрещала и повисла на петлях.

Ребята тем временем уже начали терять терпение. Им казалось, что Топпи и Тэд пробыли в мастерской целую вечность, хотя на самом деле прошло не больше получаса.

Дисциплина ослабла. То один, то другой высовывались из укрытия. Некоторые совсем пали духом и заявили, что пойдут домой ужинать. Я уже хотел посылать командирам подкрепление, но тут до меня донёсся сначала отдалённый шум, затем пронзительные свистки, и через минуту появился грузовик Скиннера. Мы едва успели спрятаться.

Выглянув из-за кучи мусора, я увидел, что за рулём сидит

Скиннер, а рядом с ним Джонни Шарп. Грузовик остановился у ворот. Бородавка и какой-то небритый тип выпрыгнули из кузова и быстро распахнули ворота, грузовик дал задний ход и въехал во двор. Ворота снова закрылись.

Тэд и Топпи попали в ловушку.

– Что за чертовщина! – воскликнул Топпи, повернув электрический выключатель в сломанной двери.

Они оглядели комнату, в которой очутились. Она была похожа на лабораторию: стол с газовыми горелками, водопроводная раковина, полки с бутылками химикалий, различные приборы, печь и у дальней стены какой-то странный металлический пресс. Всё было покрыто густым слоем паутины и пыли.

– Свадебный пирог моей бабушки! – прошептал Тэд.

Топпи открыл ящик в столе и увидел деревянный поднос. На подносе лежали монеты в полкроны. Он подбросил одну монету, затем надкусил её.

– Чёрт побери. Вот откуда взялись те полкроны. Посмотри, это мягкий металл. Монета фальшивая, как и та, что дал нам Прун. Это мастерская фальшивомонетчиков.

– Точно, – подтвердил Тэд. – Судя по паутине, они давно уже не делали монет.

– Наверное, решили, что выгоднее заниматься спекуляцией.

– Пошли, Тэд. Теперь нам не нужна копилка. Одной такой монеты вполне достаточно. Постой. Ты слышишь?

Сигнальные свистки часового не долетали до них. Они услышали только мотор грузовика, который затормозил наверху у мастерской.

– К люку! Бегом! – скомандовал Топпи.

Ребята рванулись к скату. Они выбрались наверх, но тут огромная дверь мастерской начала открываться. Топпи был впереди, и ему удалось выбраться из люка, но при этом он нечаянно толкнул Тэда, и тот съехал вниз. Когда

Тэд снова высунулся, Бородавка и Джонни Шарп были уже в мастерской. Они стояли в шести ярдах от Тэда, повернувшись к нему спиной. Тэд стал отчаянно тянуть крышку люка на себя. Если бы хозяева мастерской увидели, что люк открыт, это бы погубило Тэда. Дверь тихонько закрылась. У него была секундная передышка. Тэд опять спустился по скату в подвал и, ударяясь о ящики, прошёл в коридор. Электрический свет погас, когда дверь закрылась. Возле мастерской фальшивомонетчиков он остановился. За ним никто не шёл. Наверное, из-за рёва мотора бандиты не услышали, как Тэд спустился по скату.

Тэд вспомнил, что у него в кармане фонарик. Он зажёг его, закрыл разбитую дверь и на цыпочках пошёл по коридору.

Сделав не больше двадцати шагов, он очутился на каменной лестнице. Вскарабкавшись по ней, Тэд увидел решётку и маленькую дверь. С отчаянием Тэд потянул за ручку. Но дверь была заперта.

Тэд знал, что через несколько минут бандиты заметят, что туалетный столик не на месте, один из ящиков вскрыт, дверь мастерской разбита… Всё это выдавало Тэда и Топпи. Он присел на каменную ступеньку и обхватил голову руками, пытаясь успокоиться. Остаётся надеяться, что преступники сначала пройдут наверх, увидят верёвку, свисающую из люка, и подумают, что птички улетели. Но догадался ли Топпи оставить верёвку? Может быть, он решил уничтожить следы?

Потом у Тэда появилась ещё одна надежда. Наверху, в мастерской, был телефон. Может, Топпи успел позвонить в полицию. Если бандиты найдут его, Тэд скажет, что сейчас нагрянет полиция.

Тут в коридоре послышались шаги и тихий, вкрадчивый голос Джонни Шарпа:

– А ну, выходи, живо!

X. ГЕНЕРАЛЬНОЕ НАСТУПЛЕНИЕ

– Опять ты! – Джонни Шарп схватил Тэда за шиворот и втолкнул в подвал.

Там Тэд увидел Скиннера, Бородавку и ещё какого-то типа..

– Что ты здесь делаешь? – заорал Скиннер. Его тень на свежевыбеленной стене всё увеличивалась и стала похожа на разбухшего от крови паука.

– Я пришёл, чтобы забрать копилку которую вон те двое у нас украли.

Тяжело ступая, Скиннер подошёл к Тэду и изо всех сил ударил по лицу. Из носа у Тэда пошла кровь.

– Попридержи язык. Будь повежливей, когда говоришь о моих друзьях. Тебе это так не пройдёт, понятно?

– Вам тоже так не пройдёт, если узнают о ворованных сигаретах.

Тэд всегда был таким. Он мог, наверное, сразиться даже с разъярённым носорогом. Багровое лицо Скиннера потемнело, свиные глазки ещё больше сузились от гнева. Он поднял кулак, готовясь пригвоздить Тэда к каменному полу.

– Одну минуту! – воскликнул Джонни Шарп, становясь между ними. – Разрешите мне задать мистеру Маршаллу несколько вопросов. – Голос его стал как растаявшее масло. – Это ты открыл тот ящик, да?

Тэд кивнул. В лице у него не было ни кровинки. Эта лиса Шарп в тысячу раз опаснее Скиннера.

– И это ты побывал в той комнате?

Тэд снова кивнул. Он прижимал к носу платок, чтобы остановить кровь.

– Всё хорошо осмотрел, не так ли? – продолжал Шарп спокойно и вкрадчиво.

– О какой копилке этот сопляк говорит? – спросил четвёртый тип.

– Заткнись! – приказал ему Джонни Шарп, даже не оглянувшись. – А теперь скажи, Тэд, вы ввалились сюда всей капеллой?

– Какой капеллой? Что это значит? – спросил Тэд, прикидываясь дурачком. Он пытался выиграть время, голова его работала ясно.

– Конечно, он был один, – вставил Бородавка. – Здесь ведь никого больше нет.

– Я спрашиваю мистера Маршалла, – сказал Шарп.

Тэд молчал. Он решил полностью изменить план. Ясно, что Топпи улизнул от бандитов. Если сказать, что

Топпи был с ним и уже позвонил в полицию, Тэд вероятно, спасётся, но бандиты, удерут. Если они поверят, что

Тэд проник в мастерскую один, то не станут убегать, а тем временем подоспеет полиция и схватит их.

– Я жду, – процедил Джонни Шарп.

Тэд молчал, решив не торопиться с ответом, чтобы

Шарп не заподозрил его во лжи. Пусть-ка Джонни Шарп заставит его отвечать! Шарп полез в карман, вытащил бритву и помахал ею перед лицом Тэда. Тень его худой фигуры с приподнятыми плечами уродливо маячила на стене.

– Джонни Шарп знает, когда мальчики говорят ему неправду, – сказал он. – И Джонни Шарп не любит, когда ему лгут. А ну, выкладывай, да побыстрее. Ты был один?

Тэд молча кивнул. В тот момент ему не надо было притворяться испуганным.

– Ручаюсь, этому сопляку всё известно, – пробурчал

Скиннер.

– Я согласен с моим не очень вежливым другом, – сказал Шарп, улыбаясь Тэду и обнажая гнилые зубы. – Как хорошо, что никто не знает, где ты.

– Не трогай его, Джонни! – закричал вдруг Бородавка. – Он ведь ещё совсем ребёнок.

Джонни Шарп жеманно закрыл бритву и положил в карман.

– Трогать? Я и не собираюсь. Если какой-то сопляк является в подвал мистера Скиннера и не может выбраться наружу, то я в этом не виноват. И если он умрёт здесь от голода, это тоже не моя вина, правда?

Тэд не выдержал. Он открыл рот, чтобы позвать на помощь. Хотел закричать, что здесь с минуты на минуту будет полиция. Но в этот миг наверху раздался страшный треск и звон, в окна мастерской градом полетели камни.

Мы узнали о том, что произошло в мастерской Скиннера, от Топпи. Он успел шмыгнуть в ворота, которые Бородавка оставил открытыми. На ходу он обмотал руку около запястья носовым платком, так как сильно ободрал её, когда спускался с крыши по водосточной трубе.

– Тэд остался там, – выпалил он, задыхаясь. – Они, наверное, уже схватили его. Мне едва удалось спастись.

Не переводя дыхания, он рассказал нам о ящиках с ворованными товарами и о мастерской фальшивомонетчиков.

– Мы должны немедленно идти в полицию, – сказал он.

– Нет, – послышался твёрдый голос. – Сначала надо вызволить Тэда. Полиция может не успеть. – Это сказал

Ник. Он требовал боя.

– Полиция не заставит себя ждать, если увидит фальшивые полкроны.

– Как мы освободим его, если их четверо? Нам не справиться!

– Струсил? – спросил Ник, посмотрев на Топпи с яростью.

– Ну хорошо, давай нападём на них, – сказал Топпи. К

нему вернулось присутствие духа. Он обратился ко мне: –

Джордж, возьми велосипед и поезжай в полицию. Прихвати фальшивые полкроны и покажи их инспектору. Поторопись!

Я помчался по переулку, испытывая некоторое облегчение оттого, что мне не придётся участвовать в драке. Я

не буду описывать, как я выполнял поручение. Хочу только заметить, что Ник правильно сделал, когда потребовал немедленной атаки.

Если бы ребята ждали полицию, на это ушло бы не меньше двадцати минут, и преступники могли бы успеть расправиться с Тэдом.

В полиции меня сначала послали к дежурному. Затем пришлось ждать, пока сообщение передали сержанту. Тот попросил рассказать всю историю с самого начала. Он, очевидно, не очень в неё верил, и мне пришлось употребить всё своё красноречие, чтобы убедить его, что это не выдумка. К счастью, в этот момент вошёл инспектор Брук.

Он бросил взгляд на фальшивые полкроны и стал быстро, как пулемёт, задавать мне вопросы. Потом совершенно уничтожил сержанта, презрительно заметив, что тот вообще не может различить, где правда, где ложь. Потом начал звонить в разные места, предупреждая дорожные посты на подступах к Оттербери.

После этого инспектор впихнул меня в машину, захватив ещё троих полицейских, и мы помчались ко двору

Скиннера. Когда мы прибыли туда…

Но сначала позвольте мне описать генеральное сражение. Его участники мне всё подробно рассказали.

Топпи превосходно всё организовал. По его плану основной отряд под руководством Питера Батса должен был прорваться через ворота и обрушить град камней на окна мастерской – на Месте происшествия было полно таких снарядов.

Ребята будут вести непрерывный огонь, а Топпи тем временем полезет через люк в мастерскую и попытается освободить Тэда. Ник сказал, что тоже полезет в люк. Питеру Батсу было приказано во что бы то ни стало задержать врага до прибытия полиции. Если он услышит свисток, то должен немедленно броситься с основным, отрядом на штурм и биться с бандитами не на жизнь, а на смерть.

Может показаться странным, что никому из ребят не пришли в голову обратиться за помощью к прохожим.

Рикки, впрочем, впоследствии признал, что мы поступили правильное, прохожие либо не поверили бы нам, либо сказали бы: «Ждите полицию». Среди случайных прохожих не так уж много храбрецов, готовых сразиться с шайкой опасных преступников.

Ну ладно, вернёмся к бою. Топпи и Ник проскользнули в ворота. Вскоре Питер Батс получил сигнал с крыши, который означал, что ребята благополучно добрались до люка и обнаружили, что путь свободен – бандиты не убрали верёвку.

Отряд Питера стремительным рывком проник в ворота мастерской. Оказавшись во дворе, ребята стали бросать кирпичи в окна. Тут Питеру пришла блестящая мысль. Он помчался к грузовику, который всё ещё стоял у ворот мастерской, открыл капот и сорвал свинцовые провода с запальных свеч. Вражеский транспорт был выведен из строя!

Тем временем Чарли Мазуэлл и трое ребят с духовыми ружьями побежали к сараю и обстреляли боковую дверь мастерской.

Едва Питер успел пересечь двор и вернуться к своему отряду, как в одном из разбитых окон появилось мертвенно-бледное лицо Скиннера. Кусок кирпича, направленный умелой рукой, заставил его поспешно ретироваться.

Услышав звон разбитого стекла, Тэд перепугался не меньше, чем сами бандиты. Иначе он мог бы улизнуть, пока преступники изощрялись в ругательствах и проклятьях. Джонни Шарп приказал Бородавке держать Тэда, пока он сам или Скиннер не выяснит, что происходит. Тэд уже догадался, что разбитые окна – начало атаки, организованной ребятами, а совсем не полиция. Пробраться бы наверх, он бы придумал, как обмануть бандитов. Тэд упросил Бородавку отпустить его руку, якобы для того, чтобы достать платок, хотя кровь уже не шла. И как только

Бородавка отпустил его, Тэд вывернулся и бросился к люку. Он успел выскочить наверх, но Бородавка всё же схватил его, прежде чем Тэд выбежал во двор. Правда, теперь, по крайней мере, он был наверху, в мастерской.

Тэд услышал, как Скиннер, стоя у окна, сказал:

– Провалиться мне на этом месте! Это просто сопляки!

Не могу повторить всего, что он говорил, так как цензор никогда не разрешил бы напечатать отвратительные ругательства, которые извергал Скиннер. Внезапно он отпрянул назад, и над его головой пролетел кирпич. Джонни

Шарп крикнул что-то о подземном ходе. Скиннер ответил, что сначала хочет расправиться с сопляками. Дверь в дальнем конце мастерской распахнулась, и появился Топпи, а за ним Ник.

– Ага, попались! – завопил Топпи. – Пойманы с поличным!

Скиннер, мотая головой, как разъярённый бык, повернулся к ним. Топпи выхватил из кармана ручную гранату и закричал, делая вид, что срывает чеку:

– Беги, Тэд, спасайся, беги!

Граната полетела в бандитов, стоящих в другом конце мастерской.

Бородавка завизжал. Он выпустил Тэда и бросился во двор, где четверо ребят тут же повисли на нём и повалили на землю; через минуту они уже крепко связали его верёвкой. Заросший щетиной тип тоже струсил. Он увернулся от катящейся гранаты, промчался мимо Топпи и Ника, прежде чем они успели задержать его, и проскочил в боковую дверь.

Ребята из отряда Мазуэлла увидели, как он вылетел из мастерской. Чарли приказал ему остановиться. Но парень, казалось, оглох и ослеп от страха. Он побежал к воротам.

Три заряда, выпущенные из духовых ружей, прожужжали над его головой. Он легко проскользнул через кордон Питера Батса. К сожалению, весь отряд Питера в это время возился с Бородавкой. Не просто связать такого детину!

Но спустя два дня полиция поймала этого типа. Чарли Мазуэлла и Тэда попросили участвовать в опознании.

Положение в мастерской тем временем ухудшилось.

Тэд не успел выскочить во двор. Джонни Шарп схватил его и поволок за кучу старой мебели.

Скиннер не потерял самообладания. Он наклонился, поддал гранату ногой, повертел её, потом осторожно поднял и выбросил в окно.

Все невольно притихли, ожидая, что граната взорвётся.

– Влипли? – заорал Топпи. – Граната-то ненастоящая!

Не помня себя от ярости, Скиннер бросился на Топпи.

Он бы сделал из него котлету, но Топпи увернулся. Ник хотел подставить Скиннеру ножку, но тот так ударил его, что Ник отлетел к противоположной стене. Джонни Шарп, крепко держа Тэда, подзадоривал своего сообщника:

– С сопляками справиться не можешь, болван!

Скиннер медленно надвигался на Топпи, длинные руки его болтались, как у гориллы, пальцы были скрючены.

Пятясь, Топпи достал что-то из кармана. Некоторое время они ходили по кругу. Потом Скиннер с воплем бросился на Топпи, пытаясь схватить его. В этот момент Топпи поднял правую руку и швырнул кулёк с перцем в лицо

Скиннеру. Издав ужасный вопль, Скиннер зашатался.

Боль была жгучей, и он изо всех сил тёр пальцами глаза, будто хотел вырвать их. Доковыляв до входной двери, он рванулся вперёд, но сослепу ударился о кузов грузовика.

Крошка Уэкли сидел в кабине. Увидев Скиннера, Уэкли взял с сиденья гаечный ключ и ударил бандита по голове.

Скиннер опустился на землю, как воздушный шарик, из которого вышел газ.

Остальные ребята по сигналу Топпи устремились в мастерскую. Перед взором предстала мрачная картина.

Джонни Шарп, держа в руке раскрытую бритву, подталкивал Тэда к люку.

– Ни с места, – процедил он злобно. – Если кто-нибудь сделает хоть шаг, я его так изрежу, что родная мать не узнает. Уберите ружья, а то вашему приятелю не поздоровится!

Джонни Шарп на всё способен. Он жесток и безжалостен, как дикий зверь. Ребята знали, что он очень опасен, и остановились как вкопанные, опустив оружие.

– Не шевелись! – крикнул он Тэду, который пытался высвободить руку. – А теперь спускайся вниз!

Вдруг маленькая фигурка выскочила из-за груды старой мебели, бросилась к Шарпу и повисла у него на плече.

Это был Ник, который незаметно подкрался вдоль стены.

Из всех героических поступков, когда-либо совершённых, это был самый героический. Ник отчаянно боролся с

Шарпом, пытаясь разжать руку, в которой была бритва.

Он тяжело дышал. Надо было прийти Нику на помощь, и ребята, набравшись храбрости, напали на Шарпа. Всё это заняло какие-то секунды. Раздался лёгкий стук – бритва упала на пол. Решив, что Шарп сдался, Ник отпустил его руку. Тотчас Шарп изо всех сил ударил его, и Ник отлетел в сторону и поранил голову о край ящика. Крышка люка захлопнулась перед носом ребят.

Шарп кубарем скатился вниз. Тэд не растерялся. Он приказал Чарли Мазуэллу остаться с Ником, пока не придёт полиция, а сам с другими ребятами решил следовать за

Джонни Шарпом.

Когда мы въехали во двор Скиннера, перед нашим взором предстало драматическое зрелище. Двор был похож на поле битвы. Повсюду валялись камни и осколки стёкол. На кожаном сиденье, вынутом из кабины грузовика, лежал без сознания Ник Уэйтс, голова его была перевязана носовыми платками, испачканными кровью. В нескольких ярдах от Ника целые и невредимые лежали

Скиннер и Бородавка. Изо рта у них так и сыпались ругательства. Бандитов так обмотали верёвками, что они стали похожи на мумии. Трое ребят с духовыми ружьями сторожили их.

– Один преступник сбежал! – отрапортовал Чарли. –

Тэд и Топпи преследуют его.

Инспектор Брук не стал тратить время на расспросы.

Он подошёл к Нику, осторожно потрогал его голову, пощупал пульс.

– Вы послали за доктором?

– Нет, не успели. Он у нас единственный, кто серьёзно пострадал, – ответил Чарли.

Инспектор велел одному полицейскому позвонить по телефону, а другому присматривать за Скиннером и Бородавкой. Захватив с собой третьего, инспектор направился в мастерскую.

Я вошёл вместе с ними и спустился в люк. Инспектор

Брук заглянул в ящик, который открыл Топпи.

– Прямо у нас под носом… И обнаружил это отряд малышей! – пробормотал он себе под нос.

Затем он заглянул в мастерскую фальшивомонетчиков, вернулся в подвал и заметил, что дверь в дальнем конце коридора распахнута.

Оказавшись снова во дворе, инспектор бегло осмотрел грузовик. У бандитов, конечно, не было времени разгрузить его. В кузове полным-полно ворованных товаров. Какие ещё нужны улики!

– Хотите что-нибудь сказать? – резко спросил инспектор Скиннера.

– Это всё Шарп, будь он проклят! Это он подбил меня, – простонал связанный по рукам и ногам Скиннер.

– Что же, схватим и его.

Во двор пулей влетел крошка Уэкли.

– Тебе чего, малыш?

– Донесение от командира, – сказал он, задыхаясь. –

Встреча, с противником, то, есть, с Джонни Шарпом, произошла на Дог-стрит. Он движется на север. Вероятно, отступает, за реку.

Инспектор улыбнулся краем губ:

– Ваш командир нуждается в подкреплении?

– Ещё бы!

– Гм… До сих пор ли прекрасно обходился сам. Тем не менее…

Инспектор приказал увести Скиннера и Бородавку в полицейский участок. Нам пришлось подождать ещё прихода доктора. Пока полицейский по его просьбе вызывал «скорую помощь», сам он осматривал Ника.

– У него опасная рана, сэр? – спросил Чарли с беспокойством.

– Нет, не опасная. Он скоро поправится. Голова у него крепкая. – И доктор подмигнул Нику, который к тому времени уже пришёл в себя.

– Что с Тэдом? – с трудом спросил Ник.

Инспектор, уже разобравшись во всём, наклонился к нему и ответил:

– Дружок, Тэд цел и невредим. Сейчас он ведёт последнюю атаку на врага.

Просияв от радости, Ник снова закрыл глаза.

Чарли, крошка Уэкли, инспектор и я залезли в машину.

Полицейский сел за руль, и мы помчались к реке.

Тэд был уверен, что Джонни Шарп попытается убежать через дверь в конце подземного коридора, ту самую, что Тэд не сумел открыть. Так что ребята не стали тратить время и обыскивать подвал, а побежали по коридору к двери. И точно, дверь была распахнута. Джонни Шарп, должно быть, сильно торопился и не запер её снаружи. Он, наверно, решил, что мы испугались и не будем преследовать его. Очутившись в переулке Поул Лейн, ребята заметили беглеца, прежде чем он успел свернуть за угол. Шарп поддерживал левое запястье правой рукой.

– Он ранен! – воскликнул Тэд, указывая на пятна крови на узкой мостовой.

– Наверное, порезался во время схватки с Ником…

– Вперед, сыщики! – заорал Топпи.

И весь отряд ринулся по переулку.

– Не стрелять! – крикнул Тэд, который никогда не забывал законов. – Нельзя подвергать опасности мирных жителей.

Добежав до угла, они снова увидели впереди фигуру с приподнятыми плечами. Шарп быстро удалялся, придерживая левое запястье. Он приветливо кивал головой знакомым, делая вид, что просто прогуливается. К несчастью, он оглянулся и увидел преследовавший его отряд. Теперь не имело смысла маскироваться. Тэд приказал отряду перейти в открытое наступление, свистеть в свистки, поднять шум, привлечь внимание прохожих, чтобы они помогли задержать Джонни Шарпа.

Но на окраинных улицах в тот вечер было мало народу. Редкие прохожие думали, что мальчишки просто валяют дурака, и поглядывали на них косо. Но ребята ничего не замечали, слишком увлечены были преследованием.

Кровавые следы выдавали беглеца. Джонни Шарп, должно быть, сильно порезался, время от времени преследователям попадались целые лужицы крови на мостовой.

Потом Шарп, судя по всему, прижал платок к ране, и кровавые следы исчезли.

Наконец ребята свернули на Дог-стрит. Дог-стрит –

прямая улица, без поворотов. Она кончается в огородах у реки в том самом месте, откуда мы наблюдали недавно, как Прун удит рыбу. Тэд послал крошку Уэкли во двор

Скиннера с донесением. Какой-то старик, опершись на вилы, погрозил ребятам кулаком и закричал, что они вытопчут его овощи.

На середине реки в надувной лодке сидел Шарп и отчаянно грёб. Сарай для лодок был заперт на висячий замок, но Шарпу повезло: резиновая лодчонка случайно оказалась на берегу. Теперь бессмысленно бежать к мосту –

не успеть! Спустившись к берегу, ребята стали обстреливать лодку. Дробинки падали на лодку проливным дождём. Джонни Шарп попытался заслониться руками, но лодка отклонилась в сторону. Тогда он снова стал грести.

Лицо его при этом сохраняло невозмутимое выражение и только рот был перекошен от злости.

– Кто умеет плавать? – выпалил Тэд. Он совсем обезумел, готов был прыгнуть в воду и погнаться за преступником вплавь.

Но Питер Батс остановил его:

– Одну секунду! Есть другой способ!

Достав ракеты, он воткнул деревянные ручки в крутой берег реки. Быстро нацелив одну ракету на врага, Питер нажал на спуск. Ракета с шипением пронеслась над головой Шарпа. Питер тщательно приладил конец второй ракеты. Шлюпка уже приближалась к противоположному берегу. Джонни Шарп стал что-то кричать, но его никто не слушал. Ребята ждали, когда Питер нажмёт на спуск. Легко скользнув по воде, ракета поразила Джонни Шарпа, как удар молнии. Он закричал, откинулся назад, лодка перевернулась, и он исчез под водой.

– Помогите, я не умею плавать! – скулил он, и голова его заплясала на воде.

Кто-то с грохотом нырнул в воду. Это был полицейский – прибыла машина с инспектором.

XI. ПОБЕДИТЕЛЕЙ НЕ СУДЯТ

На следующее утро директор объявил, что вся школа должна собраться в актовом зале в одиннадцать часов.

Ребята ещё не пришли в себя после событий вчерашнего дня. Лично мне казалось, будто всё нам приснилось.

Зловещее объявление директора не сулило ничего хорошего. Ужасная мысль промелькнула у меня в голове: вдруг Скиннер, Бородавка и Джонни Шарп на самом деле не виноваты и улики, обнаруженные во дворе Скиннера, не имеют к ним отношения? Ну и заварили мы кашу! Здорово же нам влетит!

Я поделился своими сомнениями с Тэдом, когда мы шли на первый урок.

– Не распускай нюни, – ответил он. – Больше всего я беспокоюсь за Ника. Мы так и не достали денег.

В одиннадцать часов все поплелись в актовый зал.

Слух о том, что случилось накануне, уже распространился по всей школе. Конечно, не обошлось без преувеличений, и некоторые дураки, встречая Тэда и Топпи, показывали жестами, какая казнь нас ожидает.

Преподаватели в торжественных пелеринах поднялись на сцену и чинно расселись на свои места. Затем появился директор. К нашему ужасу, вместе с ним вошёл инспектор

Брук. Директор усадил его на стул справа от себя, затем поднялся и обратил к школьникам лицо, мрачное, как тёмная грозовая туча.

Я судорожно глотнул воздух, а Топпи хрустнул суставами пальцев.

– Я собрал вас сегодня, – начал директор, – по гм, гм…

самой неожиданной причине. Инспектор Брук рассказал мне одну историю. За все годы-работы в школе и в качестве помощника директора, и в различных…

– Боже мой, понесло, – пробормотал Топпи. – Теперь не остановишь.

– …мне не приходилось слышать ничего подобного.

Ученики нашей школы сочли возможным так проводить своё свободное время, что по сравнению с ними чикагские гангстеры выглядят э-э, гм, гм…

Казалось, директор сейчас задохнётся от негодования.

Я пытался поймать взгляд Рикки, но он откинулся назад на стуле и рукой заслонил лицо. Директор выпил глоток воды и продолжал:

– Они заставили город, буквально выплачивать им дань, организовав уличные представления и аттракционы.

Ученики Королевской школы не побрезговали даже чистить ботинки прохожим!.

– Точно, – прошептал Топпи. – Даже твоими башмаками не побрезговали!

– …своими незаконными действиями они причинили всем немало хлопот. Однако, поверьте, я готов посмотреть сквозь пальцы на всё это, ибо они собирали деньги хоть и незаконным способом, но во имя благородной цели, для –

кхм, кхм, короче, – чтобы помочь товарищу. Однако, – тут директор вытянулся во весь рост, и чёрный плащ обмотался вокруг него, как смерч, – все эти выходки меркнут по сравнению с тем, что произошло вчера. У меня просто язык не поворачивайся, и я попрошу инспектора Брука прийти мне на помощь. Но сначала те, кто, принимал участие в нападении на мастерскую мистера Скиннера, должны подняться на сцену.

Мы понуро взобрались на помост и выстроились в два ряда слева. Сбылись мои самые мрачные предчувствия.

Инспектор окинул Тэда и Топпи колючим взглядом, потом повернулся к школьникам.

– Самовольные действия ни, к чему хорошему не приводят, – начал он бодро. – Водворять порядок – дело полиции. Так что в следующий раз сразу же обращайтесь к нам. Впрочем, искренне надеюсь, что следующего раза не будет! Мы должны дорожить безупречной репутацией города Оттербери. – Эти мальчики собирали деньги. Между прочим, некоторые горожане жаловались на них, но я решил не обращать внимания. Действия этих ребят показались мне вполне безобидными. Деньги, которые они собрали, были украдены. И, вместо того, чтобы обратиться в полицию, ребята решили выследить вора без нашей помощи…

Инспектор остановился, откашлялся, выпил воды из стакана и продолжал:

– Да, они оказались в трудном положении. Я беседовал с одним из них, Эдвардом Маршаллом, и, должен признаться, Скотланд-Ярд мог бы кое-чему поучиться у этих ребят.

Школа замерла, все жадно впитывали слова этого замечательного человека.

– Это было блестящее расследование, – продолжал он. – Продумав всё – теоретически, предприимчивые подростки не обратились в полицию. Может быть, они боялись, что мы их съедим? (Сдержанный смех.) Так или иначе, они решили сами выследить преступников. Им казалось, что недостаёт лишь одной улики, чтобы доказать свою правоту. И чтобы добыть эту улику (деревянную копилку), они задумали и совершили уголовное преступление. Ребята ворвались в помещение э-э-э… одного гражданина. Они не имели никакого права подозревать его в соучастии в воровстве. Это достаточно серьёзное…

Инспектор Брук остановился, подождав, пока не стихнет гул удивления и всевозможных догадок, прокатившийся по залу.

– Они не только ворвались в частный дом. Маршалл, Топпингем и их сообщники открыли огонь. Полиция может обвинить их в ношении смертоносного оружия и вооружённом нападении. Э-э-э… это лишь некоторые из обвинений, которые можно им предъявить… Вчера вечером, основываясь на полученной информации, – инспектор едва заметно улыбнулся, – я отправился на склад мистера

Скиннера. Там я нашёл одного из этих мальчиков – Ника

Уэйтса – с разбитой головой. Он был без сознания. Сейчас он поправляется. Я застал там также двух жителей Оттербери, связанных верёвками. Я также обнаружил, – инспектор многозначительно помолчал, – я также обнаружил улики, доказывающие, что эти люди спекулировали крадеными товарами и занимались изготовлением фальшивых монет…

В актовом зале Королевской школы города Оттербери возник переполох…

– Должен заметить, что только благодаря усилиям моих юных друзей шайка была раскрыта, – продолжал этот обаятельный человек, улыбаясь во весь рот. – Принимая это во внимание, полиция не будет привлекать их к ответственности по обвинениям, о которых говорилось выше.

Все начали кричать «ура, ура!», но инспектор Брук поднял руку. Глядя на нас, он продолжал:

– Ребята проявили изобретательность. Я не стану хвалить никого в отдельности, за исключением Ника Уэйтса.

Он в больнице, и, похвалив его, я не поврежу его скромности. Он атаковал очень опасного преступника. Это смелый поступок, делающий честь всей школе. В знак признательности я попросил своего старого друга-сыщика свозить вас во время каникул на экскурсию в Скотланд-Ярд.

Может быть, вы и их чему-нибудь научите. Кроме того, фирма, чьи товары вы помогли разыскать, занимается изготовлением кондитерских изделий. Я побывал там, и мне поручили вручить каждому герою по фунту шоколада.

От криков «ура!» можно было оглохнуть, мы едва разобрали, последние слова инспектора. Он вытирал пот со лба, ожидая, пока шум стихнет.

– Вот и всё, что я хотел вам сообщить. Осмелюсь просить вас об одном. Если вы, драчуны, снова задумаете воевать с бандой преступников, позовите и меня на подмогу!

Инспектор сел. Я заметил, что Рикки наклонился к директору и что-то шепнул ему на ухо. Директор поднялся.

Вид у него был очень довольный.

– Мы благодарны инспектору Бруку за то, что он рассказал нам, и за то, что так снисходительно отнёсся к вашему поведению. Поскольку вы умудрились перебить половину стёкол в Оттербери, думаю, нам придётся простить

Нику Уэйтсу разбитое окно. Школа сама заплатит за ремонт. А теперь – марш на занятия!

Ана Мария Матуте

БЕЗБИЛЕТНЫЙ ПАССАЖИР

Все дети в мире в конце концов

становятся взрослыми.

Питер Пэн

1. ДОМ ТРЕХ СЕНЬОРИТ

История, которую я хочу вам рассказать, началась майским вечером в доме трех сеньорит. Случилось это давно, хотя, по правде говоря, нечто подобное могло произойти и сто, и двести, и триста лет назад, и вчера или даже сегодня. Потому что это всего-навсего маленькая история о мальчике, который в один прекрасный день стал взрослым.

Итак, майским вечером какого-то года, в какой-то стране в доме трех сеньорит кто-то трижды постучал.

Сеньорит звали Этельвина, Леокадия и Мануэлита. Все три были родными сестрами, оставшимися сиротами после смерти отца, богатого землевладельца, и все три – незамужние.

Этельвина не вышла замуж, потому что презирала мужчин, живших в округе, а за ее пределы никуда не выезжала. В сорок семь лет – именно столько ей исполнилось к тому времени – эта гордая и одинокая сеньорита больше всего на свете любила читать «Историю Великой

Римской империи». Это был удивительный труд, состоявший из двенадцати томов в красных кожаных переплетах,

тисненных золотом. Когда-то он принадлежал великому прадеду трех сеньорит, тоже богатому землевладельцу

(какими, впрочем, были и его отец, и отец его отца). Чтение и изучение «Истории» натолкнули Этельвину на мысль самой написать «Новую историю Величия Великой империи». Так, за чтением и сочинительством прошла большая часть ее жизни. Этельвина принялась за изучение этого труда в восемь лет и все еще изучала его. В двадцать пять начала писать сама и все еще писала. Начитавшись о славных подвигах и великих деяниях римских императоров, она, разумеется, оставалась совершенно равнодушной к окружавшим ее молодым людям, которые не интересовались ничем, кроме посевов, лошадей и охоты.

Леокадии минуло сорок лет. В отличие от сестры эта сеньорита отнюдь не презирала мужчин округи и имела очень смутное представление о римских императорах. Она была очень романтична, изысканна и сентиментальна. И, если верить словам кухарки Руфы, так проникновенно играла на пианино, что могла выжать слезу даже из камня. С

пятнадцати лет сеньорита Леокадия мечтала о прекрасном златокудром юноше с изящными манерами. Она не презирала окружавших ее молодых людей, а просто боялась их, потому что не выносила табачного дыма, грубых слов и разговоров об охоте. Сеньорита Леокадия была столь требовательна, что молодые люди терялись в ее присутствии: становились неуклюжими, задевали стулья, опрокидывали бокалы и наступали на хвост кошке. Кончилось тем, что они стали ее сторониться: ведь каждому хотелось чувствовать себя непринужденно, громко разговаривать и смеяться. Сеньорита Леокадия умела отлично стряпать, печь торты, пироги и варить вкусное варенье. В одном из уголков сада она разбила чудесный цветник (перед этим ей пришлось долго уговаривать сеньориту Мануэлиту, которая радовалась только при виде капусты, лука и помидоров).

Там росли розы, хризантемы, фиалки, герань и подсолнухи. У сеньориты Леокадии были белокурые волосы, голубые глаза и красивые, изящные руки, которыми она очень гордилась.

Что касается Мануэлиты, то эта сеньорита в свои тридцать семь лет была занята ведением хозяйства в усадьбе

(чем не занималась ни одна из ее сестер), и у нее просто не хватало времени, а впрочем, и желания думать о женихах.

С утра до вечера она разъезжала верхом на лошади по полям, наблюдая за севом, жатвой, сбором урожая и поливкой. Сеньорита Мануэлита трудолюбием и выносливостью почти не отличалась от мужчин.

Как-то раз богатый помещик предложил ей выйти за него замуж, но Мануэлита сказала: «Сейчас мне не до этого, я дам вам ответ после жатвы». Прошла жатва, за ней сбор черешни, винограда, яблок, орехов. Потом снова жатва, сбор черешни, винограда, яблок, орехов и так далее. Когда сеньорита Леокадия наконец напомнила сестре, что пора бы ответить на предложение помещика, оказалось, что ему давно надоело ждать, он женился и уже имел трех детей. Узнав об этом, сеньорита Мануэлита облегченно вздохнула:

– Видно, со всей этой суетой прошло мое время думать о замужестве.

Вот почему ни одна из сестер не вышла замуж. Никто не мешал им вести тихую, уединенную жизнь в большом доме, окруженном полями, лугами, рощами, огородами и виноградниками. Живописная река, по берегам которой возвышались старые дубы, черные и серебристые тополя, несла свои темно-зеленые воды, петляя вокруг усадьбы. А

там, вдали, по склонам гор карабкался ввысь таинственный лес.

Наступил майский вечер, с которого и началась эта история. Было около девяти, когда сестры сели ужинать за круглый стол в гостиной. Не успели они развернуть салфетки, как в парадную дверь кто-то трижды громко постучал. На небе, ставшем уже фиолетовым, заискрилась первая звезда.

— Кто бы это мог быть в такой поздний час?– удивилась сеньорита Мануэлита.

Этельвина и Леокадия тоже удивленно переглянулись.

Служанка Хуана накинула на плечи шаль и пошла за фонарем. Все двери в доме были уже закрыты на многочисленные замки и запоры, поэтому она кликнула Херико

– конюха, чтобы тот помог ей отпереть парадную дверь.

Каждый вечер, перед ужином, три сестры, вооруженные фонарем и шпагой великого прадеда, обходили дом, тщательно затворяя все двери и окна. Эта давняя традиция перешла к ним от отца, деда и великого прадеда и называлась «охотой на вора». Впрочем, никому из них еще ни разу не удалось кого-нибудь поймать. С портретов, висевших в гостиной, отец, дед и великий прадед, ухмыляясь в завитые усы, смотрели, как сестры совершали этот обход.

Херико принес ключи и отодвинул громадный засов. Когда Хуана распахнула дверь, в комнату ворвались только легкий ветерок, майский аромат да стрекот кузнечиков.

Хуана и Херико в недоумении посмотрели друг на друга.

Кто здесь? – спросил Херико и, высунувшись наружу, поглядел в разные стороны.

Ответом ему был только стрекот кузнечиков. И вдруг

Хуана показала на землю, там стояла корзина с крышкой, в каких крестьяне обычно держат хлеб.

— Гляди-ка! – воскликнула она. – Кто-то оставил корзину! Наверное, это подарок сеньорите Мануэлите. Ты ведь знаешь, как ее любят!

Хуана подняла корзину. Почувствовав тяжесть, она решила, что в ней мед, мука, яйца или что-нибудь в этом роде.

— Да-а, – сказал Херико, почесывая затылок, – вот это настоящая благодарность! Принести подарок и даже не представиться!

Хуана вошла с корзиной в комнату.

— Это вам, – сказала она сеньоритам.

Сестры мгновенно подняли головы, забыв о еде. Несмотря на несхожесть характеров, все трое любили вкусно поесть и были очень любопытны.

— А ну-ка, ну-ка!

— Открой ее!

— Что там?

Хуана подошла с корзиной к сеньорите Мануэлите, которая, хоть и была самой младшей из сестер, пользовалась наибольшим авторитетом. Сеньорита Этельвина надела очки. Сеньорита Леокадия облизнулась в надежде полакомиться пирогом или вареньем. А сеньорита Мануэлита, улыбнувшись, подняла крышку и в изумлении отпрянула:

— Что это?

— Ой!

— Как это понимать?

Корзина чуть не вывалилась из рук ошеломленной

Хуаны. Внутри лежал грудной младенец. Да, да, самый настоящий грудной младенец! Толстый малыш, завернутый в старое лоскутное одеяло, спокойно спал, засунув палец в рот.

Руфа, любившая подслушивать за дверью, и Херико, все еще возившийся с замком, мгновенно подскочили к корзине.

— Ах!

— Ох!

Других слов у них не нашлось. Несколько минут только и слышались «охи» да «ахи». Затем младенца вынули из корзины и, передавая из рук в руки, стали разглядывать и целовать. Наконец сеньорита Мануэлита, спохватившись, вручила Херико шпагу великого прадеда и велела посмотреть, не осталось ли поблизости каких-нибудь следов. Руфа вскипятила молоко и смастерила рожок, надев на бутылку вместо соски тщательно промытый резиновый колпачок. Хуана разрезала простыню и сделала из нее пеленки, потому что на малыше ничего не оказалось, кроме старого лоскутного одеяла, какими обычно укрываются бродяги или цыгане. Малыш продолжал спокойно спать. А

сестры оспаривали друг у друга право подержать его на руках.

Херико вернулся, пробродив не менее трех часов, усталый и голодный: ведь ему так и не удалось поужинать.

— Никого и ничего, – сказал он коротко и ясно, поскольку не любил лишних слов. И, съев яичницу и полбуханки хлеба, отправился спать, измученный не столько ходьбой, сколько разговорами.

Слова Херико никого не огорчили. Напротив, женщины, казалось, даже обрадовались им.

— Вот что, – решительно заявила Этельвина, – пойдемте спать. Ночью мы все равно ничего не разузнаем. Утро вечера мудренее.

Заспорили, у кого в комнате будет ночевать малыш.

Бросили жребий. Он пал на Этельвину.

Через час младенец проснулся, огляделся по сторонам и, чем-то явно недовольный, огласил комнату пронзительным воплем. После долгих уговоров и тщетных попыток утешить его сеньорита Этельвина направилась с малышом к Леокадии.

Леокадия с радостью приняла его и стала убаюкивать, напевая одну из своих песенок. Малыш, бросив на нее изумленный взгляд, закрыл глазки и уснул.

Однако через час он снова начал плакать, и сеньорита

Леокадия вынуждена была отнести его в комнату Мануэлиты.

Мануэлита взяла его на руки и принялась укачивать, бегая по комнате то вскачь, то мелкой рысцой. Пораженный столь необычными упражнениями в верховой езде, малыш смолк и удовлетворенно улыбнулся. Но как только несчастная сеньорита переставала бегать и прыгать, ребенок опять заливался громким плачем, выражая этим всему миру свое недовольство. Спустя час измученная сеньорита

Мануэлита, побив рекорд лучшей скаковой лошади, без сил рухнула в кресло и позвала сестер.

Солнце уже стояло высоко, когда младенец соизволил утихомириться, сунул палец в рот и, закрыв глаза, уснул.

Он выглядел свежим и розовым, словно только что распустившаяся гвоздика, меж тем как запыхавшиеся сестры были бледны и растрепанны, а глаза их ввалились после бессонной ночи.

— Давайте хоть немного поспим, – предложила Мануэлита, – а потом съездим к городскому судье посоветоваться.

В двенадцать часов дня сестры надели свои бархатные пальто и соломенные шляпки с большими полями, а Херико впряг в тарантас на огромных желтых колесах кобылу Мартину. У сеньорит был еще старый отцовский «форд», но он стоял в сарае вместе с сельскохозяйственным инвентарем и дровами, заброшенный, покрытый пылью, соломой, паутиной и птичьим пометом. Сестры никогда не пользовались автомобилем, предпочитая ему кобылу Мартину с большими янтарными глазами и черной гривой, заплетенной в косу.

Сеньорита Мануэлита взмахнула хлыстом, и тарантас двинулся в сторону городка по дороге, обсаженной тополями.

Судья возился у себя в огороде, когда ему сообщили, что три сестры, одетые по-праздничному, в шляпах и перчатках, ждут его в большом парадном зале городского суда. Пришлось бросить все и задворками бежать в дом за башмаками и галстуком. Приведя себя в порядок, судья явился в зал. Его дочка Росалия подала сдобные булочки, сладкое вино и длинный судейский жезл с разноцветной бахромой, внушающий страх назойливым людям.

— Случилось нечто невероятное, – важно начала сеньорита Мануэлита.

И сестры рассказали о том, что произошло.

Выслушав их, судья несколько минут молчал, разинув от удивления рот. По правде говоря, он просто не знал, что сказать. Зато Росалия захлопала в ладоши и воскликнула:

— Его подбросили цыгане, отец! Те самые цыгане, которые вчера прошли берегом реки!

— Какие еще цыгане? – буркнул судья. – Я не видел никаких цыган!

Стали расспрашивать жителей городка. Вскоре на площади, обсуждая это событие, собралась целая толпа.

Но никто не видел цыган. И тем не менее дочь судьи настаивала:

— Честное слово! Я сама видела, как вечером они шли за повозками, которые отражались в реке, и пели песни.

Не верите? Могу вам доказать. У меня есть лоскуток, который я подобрала вчера. Он зацепился за колючки кустарника!

Росалия поднялась к себе в комнату и стала рыться в шкатулке, где у нее хранились круглые речные камешки, серебряные ножницы, доставшиеся ей после смерти матери, фольга от шоколада, зеленая лента для волос и красивый карандаш: с одной стороны – синий, с другой – красный, который она когда-то нашла. Здесь же лежал маленький разноцветный, словно радуга, лоскуток. Девочка схватила его и быстро сбежала вниз по лестнице.

Увидев лоскуток, сеньориты побледнели:

— О боже! Он совсем такой же, как одеяло, в которое был завернут наш мальчик.

И это наш решило будущее малыша. Леокадия вытащила из сумки одеяло, и на нем действительно были точно такие же лоскутки. Девочка не лгала. Без сомнения, младенца подкинули цыгане.

— Куда же пошли эти мошенники? – спросил раздосадованный судья. Ему не терпелось скорее покончить со всей этой нелепой историей, чтобы снять с себя башмаки и галстук.

— Вон туда, – неопределенно махнула рукой девочка, и это в равной степени могли быть и север, и юг, и восток, и запад.

Мужчины оседлали коней и отправились на поиски в сторону голубого севера, золотистого юга, багряного востока и туманного запада. Никого и ничего, как и сказал

Херико.

Искали весь день и всю ночь. Вернулись усталые. Руфа тем временем заколола и зажарила барана, а Херико притащил бочку с вином, чтобы люди могли утолить голод и жажду. Все твердили одно и то же:

— Никто нигде не видел цыган.

Сеньориты искренне радовались этому. Они уже нашили малышу распашонок и ползунков. Только что выкупанный, он выглядел еще более хорошеньким и свеженьким. Мальчик дергал их за волосы, теребил ручонкой за носы и произносил что-то вроде «г-г-г-ы».

За весь день сеньорита Этельвина не написала ни строчки о своих римлянах; сеньорита Леокадия ничего не испекла, не прикоснулась к клавишам пианино, не прочла ни одной строчки в тех трогательных романах, которые регулярно выписывала из города и над которыми так любила поплакать; а сеньорита Мануэлита не менее четырех раз ошиблась в счете и не поехала, как всегда, верхом на лошади в поле.

Вечером, перед сном, сеньорита Этельвина поцеловала малыша и сказала:

— Мне он нравится, потому что он очень умненький.

Сеньорита Леокадия поцеловала его и сказала:

— Мне он нравится, потому что он очень хорошенький.

Сеньорита Мануэлита поцеловала его и сказала:

— Мне он нравится, потому что он очень сильный.

И так как сестры уже приноровились вовремя кормить его, пеленать и развлекать, то малыш спокойно спал, и никому не пришлось больше прыгать возле него, как в первую ночь.

Поиски цыган продолжались, но с каждым днем надежды найти их оставалось все меньше и меньше. Тогда сестры решили:

— Надо мальчика усыновить.

Они снова оделись по-праздничному, запрягли в тарантас Мартину и велели Херико и Хуане ехать с ними в качестве свидетелей. Руфа тоже хотела поехать, но ее не взяли: надо же было кому-то присмотреть за домом и приготовить обед.

В последнюю минуту Росалия, дочка судьи, прятавшаяся за деревом, вскочила на козлы и поехала вместе с ними.

По дороге сестры говорили:

— Надо ему выбрать хорошее имя.

— Раз у нас нет детей, пусть он станет нашим наследником.

— Мы дадим ему хорошее образование.

При этом они с нежностью смотрели на малыша, который строил гримасы и вращал глазенками, следя за полетом стрижей, проносившихся с громким криком у них над головой.

— Он будет великим историком, – сказала Этельвина.

— Он будет статным и красивым, – сказала Леокадия.

— Глупости! Он будет хорошим крестьянином и станет управлять усадьбой, как дед, как папа, как я. Разве не для этого мы решили сделать его своим наследником? – воскликнула Мануэлита.

Этельвина и Леокадия промолчали, но каждая из них продолжала лелеять свою мечту.

— Мы назовем его Марк Аврелий5, – заявила вдруг

Этельвина, окинув сестер победоносным взглядом.

— Мы назовем его Амадо6, – улыбнулась Леокадия, и глаза ее мечтательно засветились.

— Ерунда! Мы назовем его Мануэлем, как звали деда, отца и как зовут меня. И довольно об этом! – сурово возразила Мануэлита.

Тогда Росалия, сидевшая на козлах, обернулась к ним и пропищала своим тоненьким голоском:

— А если его назвать Жужу?

Казалось, никто не слышал ее слов. И тем не менее, хоть мальчика и окрестили Марко Амадо Мануэлем, как того хотели сестры, все звали его Жужу. Просто Жужу.

5 М а р к А в р е л и й (121 –180) – римский император; правил с 161 по 180 год.

6 А м а д о (исп.) – любимый.

2. ЖИЗНЬ МАЛЬЧИКА В ДОМЕ ТРЕХ СЕНЬОРИТ

Как и следовало ожидать, жизнь Жужу в доме трех сеньорит была не совсем обычной. Я говорю «не совсем обычной», поскольку готова держать пари: мало кто из ребят может похвастать тем, что в девять лет вел подобную жизнь, а ему исполнилось именно столько накануне той истории, которую я хочу вам рассказать.

Я уже говорила, что по характеру и склонностям сестры очень отличались друг от друга. Само собой разумеется, каждая из них воспитывала мальчика на свой лад.

Сеньорита Этельвина (тетушка Этель для Жужу) делала все возможное, стремясь дать ему хорошее образование. Более того, она хотела сделать из него ученого, который непременно посвятил бы себя изучению истории

Римской империи. С младенческих лет, еще когда он прыгал у нее на коленях, сеньорита Этельвина называла ему имена прославленных римских императоров, рассказывала об их подвигах, сражениях, об их могуществе, процветании и упадке (правда, об этом последнем этапе она всегда говорила вскользь, не вдаваясь в подробности). Именно сеньорита Этельвина научила Жужу читать, вложила первые книги в еще не окрепшие руки глупого мальчишки, готового скорее изорвать страницы, чем проникнуть в их суть. Вот почему к пяти годам Жужу умел не только хорошо читать и писать, но и знал о Римской империи гораздо больше, чем я в настоящее время (хотя мне и стыдно в этом признаться).

Со своей стороны сеньорита Леокадия (для Жужу тетушка Лео) обучала его хорошим манерам, учтивости, отзывчивости, старалась привить вкус к музыке, танцам, изысканным блюдам, внушить любовь к цветам, животным, поэзии. Однако из всех наук, которым его обучали сеньориты, науки тетушки Лео Жужу постигал хуже всего да и безо всякой охоты. И все же, сама того не подозревая, тетушка Лео заронила в душу мальчика смутное беспокойство: желание уединиться в каком-нибудь укромном, таинственном уголке и помечтать.

К девяти годам Жужу хорошо играл на гитаре и довольно сносно на пианино. Музыка уносила его в чарующий, призрачный мир, будоража необузданную фантазию и вызывая жажду романтических приключений. Иногда

Жужу убегал в самый отдаленный конец сада и там, возле пруда, где росла темная, душистая земляника, мечтал. О

чем? Обо всем сразу. О неведомых странах и народах, о людях других рас и обычаев, о боевых сражениях, в которых он, разумеется, всегда был главным героем и неизменно одерживал победу. Сеньорита Леокадия выписывала для себя газеты, журналы и романы, а для Жужу

(по секрету от сеньориты Этельвины, которая презирала подобную литературу) – чудесные книги о приключениях и путешествиях.

Итак, Жужу, укрывшись в глубине сада, мечтал, воображая себя то Айвенго, то Ричардом Львиное Сердце, то

Марко Поло, а то и Барбароссой. Белый Вождь, Всадник без головы7, а иногда и сам Жужу, побывав где-нибудь вдали от родины, полный впечатлений, нагруженный золотом, после долгих странствований возвращался домой, к

7 Герои популярных романов Майн Рида.

трем сеньоритам. А те, поседевшие, заплаканные, обнимали его, восхищались им и умилялись. Вот чего добилась тетушка Лео своим воспитанием.

Что касается сеньориты Мануэлиты (тетушки Ману), то, думаю, ее воспитание приносило мальчику наибольшую пользу, ибо было практическим и потому самым действенным. Она воспитывала его ежедневно, ежечасно, ежеминутно. Ничто не ускользало от ее глаз. Правда, надо отдать должное и Жужу: он трудился от зари до зари. И

честно зарабатывал себе крышу над головой и пропитание. «Я сделаю из него настоящего человека, а не чванливого бездельника или сумасшедшего ученого»,– думала сеньорита Мануэлита. Однако не высказывала своих соображений вслух, желая избежать лишних разговоров с сестрами.

Закончив трудовой день, Жужу валился в постель, сломленный усталостью, и засыпал мертвым сном. А три сеньориты завели обычай после своей ежевечерней «охоты на вора» ходить «любоваться наследником» (так между собой они называли Жужу). Заперев многочисленные двери и окна, задвинув засовы и проверив замки, три сеньориты, высоко держа фонарь, на цыпочках входили в комнату спящего мальчика и любовались им.

Вид у Жужу был самый неприглядный. Он лежал, разметавшись на кровати: то ничком, то поперек, то накрывшись одеялом с головой, то совсем непокрытый. Сестры заботливо подсовывали ему под голову подушку, убирали со лба прядь волос, выпрямляли ухо, чтобы оно не подгибалось, клали руки поверх одеяла или под него, в зависимости от того, холодно было или жарко, гладили его по голове и перешептывались:

— Он подрос. .

Или:

— Еще больше похудел...

Или:

— Кажется, у него вскочил прыщ.

Затем подбирали одежду, брошенную Жужу куда попало, поднимали сапоги, чтобы посмотреть, сколько появилось новых дыр и прорех, и шли спать, думая каждая про себя:

«Пора уже купить ему новые сапоги».

«Надо будет заставить этого шалопая лучше мыть уши».

«Попробую давать ему побольше витаминов и поменьше жиров».

Или что-нибудь в этом духе.

И все-таки можно смело утверждать, что Жужу был счастливым мальчиком.

К началу этой истории у него был твердый распорядок дня. Без четверти шесть дребезжал будильник на ночном столике. У Жужу всегда возникало желание трахнуть его об стену, но, прежде чем он успевал это сделать, из-за стены доносился голос тетушки Ману:

— Подъ-ё-ом!

И сразу же раздавался стук в стену, словно она боялась, что звона будильника будет недостаточно, и стремилась дополнить его этим стуком.

Едва Жужу опускал ноги на пол, как его ждала новая пытка: в ванной комнате. Все тело Жужу содрогалось, когда он слышал, как с шумом льется вода, под аккомпанемент многочисленных песенок, которые распевала тетушка Ману. Эта ее привычка громко петь, стоя под холодным душем, неизменно поражала Жужу, ибо сам он в подобных условиях так дрожал, что не мог выдавить из себя ни одного звука. Видно, тетушка Ману сделана не из того теста, что простые смертные, думал мальчик.

Дом трех сеньорит был красивым и большим, однако достижения цивилизации не спешили туда проникнуть.

Ванная комната, где стоял огромный умывальник из дуба и зеленовато-красного мрамора, походила на какое-то странное колдовское место. Умывальник был с резными ножками, створками и большим наклонным зеркалом, покрытым пятнами, в котором отражение становилось таким мутным, словно его отделяла дымовая завеса. Когда Жужу смотрелся в него, ему казалось, будто он падает сам на себя, и от этого кружилась голова. На мраморных полочках толпилось множество зеленых и голубых стеклянных флаконов с фигурными пробками, которые неизменно приводили мальчика в восторг. Но ему запрещалось их трогать, как, впрочем, и щетки из слоновой кости, и шкуру дикого кабана. Все эти вещи принадлежали когда-то деду трех сеньорит, их прадеду, прапрадеду и так далее. Никто ими давно уже не пользовался. Флаконы стояли пустые, но их тщательно мыли, начищали и относились к ним, как к музейной редкости. Чугунная ванна на четырех львиных лапах была такой высокой, что Жужу приходилось взбираться на табуретку, чтобы туда залезть: точь-в-точь как если бы он брал ее на абордаж. Не один раз Жужу вел здесь жестокие морские сражения до тех пор, пока тетушка Ману не начинала кричать и колотить в дверь, напоминая Жужу о его обязанностях. Краны в ванной комнате были сделаны в виде голов дракона и свирепо сверкали своими глазами из мелких зеленых камешков.

Жужу разглядывал свой язык, протирал глаза, наспех ополаскивал лицо, вытирался и натягивал одежду. Одежда у него была самой простой: летом – хлопчатобумажные штанишки, зимой – вельветовые. Летом – голубая рубашка, зимой – свитер с высоким воротом, сзади на «молнии».

Летом – сандалии, зимой – сапоги, подбитые гвоздями.

Кроме этого, у него был желтый непромокаемый плащ, как у тетушки Ману, резиновые сапоги, пальто, шапка, перчатки и полдюжины носовых платков. В воскресные дни он надевал неудобный матросский костюмчик голубого цвета с серебряными пуговицами и начищенные ваксой башмаки. Тетушка Ману говорила, что мужчине не подобает тратить деньги на всякую мишуру (Жужу так никогда и не мог понять, что тетушка подразумевала под словом «мишура»).

Жужу был рослый мальчик для своих лет, загорелый, с веснушками на носу и длинными руками и ногами (это давало возможность предположить, что он будет очень высоким). Черные гладкие волосы падали на лоб и весело топорщились над ушами, словно грива у жеребенка. Раз в три-четыре месяца в дом трех сеньорит приходил парикмахер со своим огромным саквояжем, наполненным ножницами, машинками, кремом для бритья, опасными бритвами и кисточками для мыльной пены. Он стриг Херико и

Жужу, а потом посыпал за ушами и шею сзади тальком.

Жужу всячески старался избежать этой неприятной процедуры: тогда его не стригли еще три месяца. Вот почему он почти всегда ходил заросший и косматый.

Надо заметить, что Жужу ни в коей мере не был склонен к наукам и не проявлял особого интереса к изучению истории. Но тетушка Этель считала его самым умным и образованным мальчиком.

Красавцем его тоже нельзя было назвать. У него была милая смуглая рожица, курносый нос, круглые, орехового цвета глаза и острые, как у кролика, зубы. Высокий, проворный, хотя и чрезмерно худой, он выглядел особенно неуклюжим, когда бегал, потому что при этом почти не сгибал ног, совсем как маленький жеребенок. И часто спотыкался и падал.

Но тетушка Лео считала Жужу самым красивым, а тетушка Ману самым ловким и сильным.

Было совершенно очевидно, что все три сеньориты обожали Жужу, а Жужу, в свою очередь, очень любил трех сеньорит. Однако это не мешало ему оставаться мальчишкой, мечтавшим как можно скорее стать взрослым. Иногда (особенно в последнее время) он испытывал неудержимое желание, которого не мог сам себе объяснить. Ему хотелось уехать куда-нибудь далеко-далеко, подальше от дома, города, округа и даже страны.

Возможно, в этом была отчасти повинна тетушка

Этель, открывшая ему доступ в библиотеку деда. А отчасти великий прадед, собравший в своей библиотеке столько книг о путешествиях, далеких странах, неведомых народах. . и особенно о море. . Жужу никогда не видел моря, но любил его всем сердцем. Немало содействовали этому желанию музыка и книги о приключениях, которыми снабжала его тетушка Лео. Нередко музыка доносилась из открытого окна гостиной сквозь листву сливового дерева до того самого уголка, где мечтал Жужу. Она несла с собой шум морского прибоя, легкий шелест листвы и кокосовых пальм. Тетушка Лео продолжала по секрету от сеньориты Этельвины выписывать для Жужу приключенческую литературу, благодаря которой он познакомился с

Робинзоном Крузо, Гулливером, Синдбадом-мореходом и другими любимыми героями.

Итак, весной и летом у Жужу был следующий распорядок дня.

Душ. Завтрак с тетушкой Ману. Кофе с молоком, ржаной хлеб, мед, масло.

Дрова. Жужу каждый день ходил за дровами в сарай и приносил их в дом столько, сколько требовалось. А требовалось их немало! Для кухни, для печи, для камина, для котла в ванной. Жужу никогда не мог понять, куда уходит такое количество дров.

Осмотр усадьбы. Жужу выполнял все приказания, которые отдавала ему тетушка Ману. Он помогал поливать, косить, полоть, стричь деревья, сеять... Одним словом, делал все, что позволяли ему силы. Поденщики были молчаливыми добрыми людьми и любили Жужу. На время жатвы они приходили издалека и тогда спали под открытым небом, прямо на земле или соломе. Часто они пели песни, от которых сердце Жужу наполнялось какой-то странной щемящей тоской. У Жужу не было товарищей, хотя ему очень хотелось их иметь. Сельские мальчишки были слишком обременены работой, и Жужу пришлось придумать себе товарищей по играм.

Затем Жужу возвращался домой, и тетушка Ману тщательно следила за тем, чтобы он как следует почистился и помылся. После этого он шел в комнату тетушки Этель и занимался с ней. Занятия длились до второго завтрака.

В положенный час розовощекая, белокурая тетушка

Лео звонила в колокольчик внизу у лестницы. Она выглядела еще более раскрасневшейся от жары на кухне, где готовила разные вкусные блюда на десерт.

Жужу нравилось, что от нее всегда исходил запах только что испеченного хлеба и сама она была свеженькая, словно сдобная булочка. Голубые глаза ее сияли добротой и в любую минуту готовы были пустить слезу; уголки круглого рта то поднимались вверх веселым полумесяцем, то скорбным полумесяцем опускались вниз.

После обеда Жужу был свободен. Но этот час послеобеденного отдыха никоим образом не являлся отдыхом

для Жужу. Как вы сами скоро убедитесь, он использовал его для самых разнообразных дел.

После отдыха Жужу помогал тетушке Лео. Они отправлялись в огород и собирали в большую корзину круглые красные помидоры, оранжевую морковь, золотистые луковицы, веселую, зеленую петрушку, салат, перец, фасоль и прочие овощи. Затем шли в сад поливать цветы.

Они ухаживали за ними, говорили им ласковые слова и нежно гладили. Тетушка Лео очень гордилась своими розами, особенно китайской, рубиновой королевой и белоснежкой. Здесь же росли и другие цветы – с более скромными названиями и менее красивые, а также большие кусты белой и красной герани. Жужу нравились цветы, зеленые кузнечики, греющиеся на солнышке ящерицы, красные в черную крапинку божьи коровки и лакированные, с золотистым отливом жуки. Здесь, в саду и на огороде, Жужу проводил с тетушкой Лео самые приятные часы.

Иногда, укрывшись от посторонних глаз среди листвы и высоких стеблей, золотистых и зеленых вперемежку, он и тетушка Лео устраивались рядышком и читали: она – свои романы, он – книги о приключениях и путешествиях. Это были прекрасные минуты!

Остальное время до ужина Жужу почти всегда был свободен. После ужина сон, и... все сначала.

Осенью и зимой Жужу делил свой день между занятиями с тетушкой Этель и всякой мелкой работой: он носил дрова из сарая, чинил изгородь, помогал чистить лошадей и так далее.

Вот какой была жизнь Жужу в доме трех сеньорит, но, помимо этой жизни, у мальчика была другая жизнь, своя собственная, о которой никто не знал. О ней-то я и хочу вам сейчас рассказать.

3. ЖИЗНЬ МАЛЬЧИКА НА «ОДИССЕЕ»

Жужу не имел друзей. Возможно, они у него и были бы, ходи он в школу, но школа находилась очень далеко, в трех километрах от дома, а зимой – время, когда обычно ее посещают, – дорогу часто заносило снегом, и дули сильные ветры. Тетушка Этель, как мы уже знаем, решила сама заниматься с Жужу, и мальчику ничего не оставалось, как придумать себе товарищей по играм. Ими стали: Боцман, Адмирал Кукареку и сеньорита Флорентина.

Боцман получил эту должность за многочисленные заслуги и преданную службу Жужу, который сам, разумеется, был Капитаном. Это был маленький черный песдворняга, но такой симпатичный, что умнее и симпатичнее трудно придумать. Он понимал Жужу с одного взгляда и сразу же бросался выполнять любое его поручение. Так что у Жужу не было друга вернее, преданнее, ласковее и благороднее. Боцман по-настоящему являлся первым помощником Капитана.

Адмирала Кукареку, красивого статного петуха, очень высокомерного, спесивого и глупого, Капитан использовал только в тех случаях, когда ему надо было доложить кому-нибудь о своих героических подвигах. Тут Адмирал

Кукареку раздувался от важности, глаза его свирепо сверкали, и он как нельзя лучше играл свою роль.

Что касается сеньориты Флорентины, то она принадлежала не столько Жужу, сколько тетушке Лео. Давнымдавно тетушка Ману поймала ее еще совсем маленькой куропаткой, а тетушка Лео приручила. Однако сеньорита

Флорентина предпочитала Жужу, ходила за ним по пятам и не сводила с него обожающих глаз. Кончилось тем, что

Жужу зачислил ее в свою команду и брал во все плавания в качестве своего талисмана, так как считал, что она приносит ему удачу. Флорентина была немножко легкомысленной, но покладистой и покорной.

Тетушка Ману не переставала твердить Жужу, что жизнь очень жестока и если не научиться открыто смотреть ей в глаза, то потом она нанесет такие удары, которые вряд ли он сможет вынести. Вот почему с девяти лет Жужу умел «отрабатывать свой день», как говорила тетушка Ману и как мы уже имели возможность убедиться. И в самом деле: Жужу трудился неустанно.

В доме, помимо трех сестер и Жужу, жили кухарка

Руфа, служанка Хуана и старый Херико. Все они очень любили мальчика, а мальчик любил их. В жизни Жужу было много хорошего и прекрасного. Он мог свободно бродить по лесу, спускаться к таинственной реке за зеленым лугом, читать книги, которые хранились на чердаке и принадлежали великому прадеду трех сеньорит. То, что не имело отношения к истории Великой Римской империи, не интересовало тетушку Этель и складывалось на чердаке в сундук. Здесь лежали книги о путешествиях, географические и навигационные карты, компасы и тому подобные вещи. Дело в том, что великий прадед втайне мечтал стать мореплавателем, хотя никогда в жизни не видел моря.

Жужу читал эти книги, мысленно путешествовал по географическим картам и испытывал непреодолимое желание увидеть море.

Во время послеобеденного отдыха, когда весь дом погружался в сон и только из сада доносилась трескотня кузнечиков, греющихся на солнце, Жужу забирался на чердак и читал. На чердак никто никогда не поднимался, кроме него, потому что лезть туда приходилось по узкой стремянке, а ни у кого, за исключением Жужу и его команды, не было охоты это делать. И, конечно же, мальчик превратил чердак в свое парусное судно.

Здесь было его царство, его мир, здесь он создал себе свою жизнь, о которой я уже вам говорила. Воскресные, праздничные дни и большую часть свободного времени в будни Жужу проводил наверху. Постепенно чердак преобразился и стал похож на чудесный, красивый корабль.

Из ящиков и старой этажерки Жужу соорудил койку. Колесо от старого тарантаса, принадлежавшего еще великому прадеду, заменило ему штурвал. Из длинных камышей, сорванных на берегу реки, и нескольких старых кусков брезента он, после долгих усилий и неудач, смастерил парус, который однажды поднял над крышей, просунув его через слуховое окно. Это был торжественный день: слабый бриз легонько надувал брезент, наполняя сердце Жужу радостью.

Через несколько дней сильный порыв ветра сбросил парус на землю. Жужу горько плакал, спрятавшись на огороде. Но он был упорным мальчиком и смастерил другой парус, еще лучше и крепче прежнего. С тех пор он взял себе за правило перед сном спускать его. На капитанском столике лежали фонарь, навигационные карты, компас и подзорная труба. Свой стол он поставил перед самым слуховым окошком, откуда хорошо обозревались окрестности: далекие голубые горы и широкая равнина, уходившая за горизонт где-то там, за рекой. Здесь, на чердаке, хранились самые драгоценные для Жужу вещи: книги и сундук великого прадеда, а также два баула, наполненные необычными предметами. Там лежали ржавые сабли, мачете8 с Филиппинских островов, театральный бинокль, стеклянные шары, судовой фонарь с вделанным в него маленьким корабликом, две клетки и словарь. Здесь же, на чердаке, Жужу обнаружил две потрепанные, но еще красивые индийские подушки, светильник, старый сломанный кольт и чудесное золотисто-голубое кресло, отправ-

8 М а ч е т е – широкий длинный нож с расширяющимся к концу односторонним лезвием. Предназначен для сельскохозяйственных работ и используется как оружие во многих странах Латинской Америки.

ленное сюда, потому что у него не хватало ножки. Но

Жужу вместо недостающей ножки подставил ящик и таким образом ликвидировал этот изъян. Теперь у него было капитанское кресло, которого ему очень недоставало, чтобы, сидя с подзорной трубой перед слуховым окошком, обозревать необъятные просторы воображаемого моря.

Чтобы ни в чем не испытывать нужды, Жужу предусмотрительно запасся провизией: шоколадом, галетами, банками с вареньем, взятым из запасов тетушки Лео, и удивительным малиновым ликером (тоже приготовленным тетушкой Лео), от одного глотка которого на глазах выступали слезы и становилось очень весело.

В одном из ящиков Жужу нашел две великолепные резные курительные трубки, правда, сломанные. Но Жужу починил их, и они тоже составили часть его военной добычи. Наконец после долгих колебаний мальчик назвал свое судно «Одиссеем».

Сеньорита Флорентина почти всегда преданно семенила за Жужу на своих быстрых коротеньких лапках. Адмирал Кукареку был менее предан: являлся, когда ему вздумается, важно расхаживал по столу и креслу, вскакивал на подоконник, и, высунувшись в окошко, время от времени выкрикивал свое пронзительное «кука-р-р-реку».

Вдали за рекой ясно различались черная изгородь и деревянный барак для заключенных.

Что касается Боцмана, то он никогда не расставался с

Жужу. Даже по ночам он спал, пристроившись на кровати в ногах у мальчика, и тихонько урчал. Боцман не отличался ни красотой, ни породой и происходил от бездомного дворового пса. Но ни у одной собаки в мире не было таких круглых, блестящих, золотистых, умных, все понимающих глаз. Для Жужу, после трех сеньорит, это было самое дорогое существо на свете.

Со своего наблюдательного пункта Жужу созерцал созданный им сказочный мир. Иногда в поле его зрения попадались стада пастуха Марсиаля. И тут же они превращались во вражеские войска, расположившиеся на берегу, а «Одиссей» палил из своих пушек – двух печных труб, выходивших на черепичную крышу,– и, разумеется, одерживал победу. Лай Боцмана, приказы Капитана, воинственные кличи неслись по направлению к высокой церкви, торчавшей на горизонте. Луга становились широким зеленым морем, река – широким зеленым морем, долина тоже широким зеленым морем. А мрачный забор и печальный деревянный барак, возвышавшийся за рекой, становились по ходу событий то Синг-Сингом, то Чертовым островом. В действительности же это был лагерь для заключенных, отбывавших там наказание и работавших в цементных карьерах. Эти люди волновали и приковывали внимание Жужу и, как мы увидим позже, сыграли немалую роль во всей этой истории.

Видневшиеся вдали горы были воображаемыми сказочными островами, которые внезапно возникали на горизонте, когда это было необходимо. Когда же в них не было нужды, они просто не существовали, и море – широкое, зеленое, чарующее, желанное море – было единственным, что различали вдали глаза Жужу и Боцмана. Адмирал Кукареку и Флорентина пассивно относились к игре и только слонялись из стороны в сторону. Зато Жужу и Боцман горели огнем сражений и то один, то другой обозревали с

высоты загадочный горизонт в старую подзорную трубу.

Жужу завел себе судовой журнал, использовав для этой цели брошенную тетушкой Ману счетную книгу (при этом он не обращал внимания на слова «приход» и «расход»).

Знамя было сшито из лоскутков, которые дала ему тетушка Лео, а парус, походивший больше на воздушного змея,– из старой мешковины и брезента. Капитан с таким почтением относился к парусу, что поднимал и зарифлял его вместе со знаменем. Когда ветер дул со стороны лагеря для заключенных, Жужу видел, как надувался парус и раскачивалась камышовая мачта.

Однажды тетушка Ману дала Жужу торжественное обещание. У кобылы Мартины должен был появиться жеребенок, и сеньорита сказала:

— Жужу, когда родится жеребенок, я его тебе подарю.

Жужу почувствовал, как у него от радости забилось сердце. Иметь собственного жеребенка! Это было самым его большим желанием. Даже большим, чем править «фордом», который стоял в сарае покрытый плесенью. Радость была так велика, что мальчику казалось, будто сердце вот-вот выпрыгнет из груди и завертится как волчок.

Он бросился на солому, стал кричать «ура!» и кувыркаться от переполнявшего его счастья. Но тетушка Ману тут же строго заметила:

— Но это произойдет не раньше, чем ты перестанешь делать глупости и будешь вести себя, как подобает взрослому мужчине.

Жужу, как и всем детям, казалось, что он вырастет сразу. Но сколько он ни смотрелся в зеркало, поднимаясь на цыпочках как можно выше, сколько ни зачесывал волосы кверху с такой силой, что на глазах его выступали слезы, ничего не помогало. Он рос так же медленно, как и все остальные ребята.

Жеребенок родился на рассвете, когда Жужу еще спал.

По случаю столь торжественного события сеньорита

Мануэлита и Херико пришли разбудить мальчика. Херико взял с собой большой застекленный фонарь и непромокаемый плащ, а сеньорита Мануэлита – серый капюшон, тоже непромокаемый. Сквозь окно Жужу видел, как небо несколько раз становилось белым, и тут же громыхал гром, перекатываясь где-то в глубине его. В конюшне родился Ремо. Жужу уже давно назвал его так. Он был черный, с белой звездочкой на лбу, совсем такой, какими описывают коней в книгах. И вот он стоял перед

Жужу, с изумлением озираясь по сторонам, неуверенно держась на своих длинных ногах, мокрый и напуганный.

Жужу обнял его. Он слышал, как дождь барабанит по крыше, усыпанной опавшей листвой, видел, как вокруг фонаря гоняются друг за дружкой мотыльки, и чувствовал себя очень счастливым.

Одно чудо следовало за другим. В тот же день Жужу, свободный от всяких дел, поскольку было воскресенье, проводил время на «Одиссее». Вдруг Боцман ни с того ни с сего принялся лаять на сеньориту Флорентину. Это было странно, потому что Боцман недолюбливал Адмирала Кукареку, но к сеньорите Флорентине относился благосклонно. Жужу увидел, как куропатка нахохлилась, стоя на балке в углу, у самого выхода печной трубы на крышу.

Это был самый темный и немного страшный угол с балкой, выдававшейся больше, чем остальные, где во время проливных дождей и бурь укрывалась вся команда «Одиссея».

— Перестань лаять на бедную Тину! – прикрикнул на собаку Жужу.

Но верный Боцман не унимался. И тут на глазах у Жужу сеньорита Тина непонятным образом исчезла, провалившись в таинственную пустоту в стене. Вот именно: провалилась в пустоту, и он слышал, как она хлопает крыльями за стеной. Волосы на голове Жужу и жесткая шерстка на теле Боцмана встали дыбом от ужаса. Остолбенев, они смотрели друг на друга.

— Что бы это значило? – удивился Жужу.

Но так как Жужу был капитаном решительным и бесстрашным, то он пододвинул кресло к стене, встал на него и, просунув руку за балку, обнаружил широкое отверстие.

У мальчика перехватило дыхание, сердце бешено забилось. Он сразу вспомнил все, что рассказывала ему тетушка Этель о потайных ходах, которые провел прадед еще во время великих войн.

Жужу стал искать секретный замок и не замедлил его найти с внутренней стороны балки. Затем он толкнул фальшивую стену, которая медленно отодвинулась, и перед Жужу открылся заплесневелый, черный и загадочный тайник великого прадеда.

— Вот чудо! – прошептал Жужу; глаза его заблестели, лицо раскраснелось от удовольствия. – Никогда бы не поверил, что на свете существуют такие чудеса! Это, – добавил он, обращаясь к застывшей в изумлении команде

«Одиссея», – самое важное событие, которое произошло на борту нашего корабля с тех пор, как мы вышли в открытое море. Поклянемся же хранить эту тайну даже ценой собственной жизни.

Жужу выстроил свою команду во фронт, и все поклялись свято хранить тайну. Никто никогда ничего о ней не узнает.

Жужу быстро обследовал тайник – небольшое углубление в стене, где свободно могли поместиться два сидящих человека. Вниз вела узкая, темная, затхлая лестница, при одном виде которой на голове дыбом вставали волосы. Это волнующее открытие так потрясло Жужу, что он не мог двинуться с места. Словно угадывая желание мальчика, Боцман стал обнюхивать ступеньки лестницы и, подняв уши и хвост торчком, посмотрел на друга широко открытыми глазами, как бы призывая: «Не бойся! Иди за мной! Надо же разведать!»

Жужу взял карманный фонарик и, стараясь не замечать, как дрожат у него руки, начал трудный спуск по темной, узкой лестнице. Настолько узкой, что боками он касался стен. «Хорошо еще, что прадед был худым, во всяком случае, так он выглядит на портрете в гостиной, –

подумал Жужу. – Если бы он оказался таким толстым, как, например, Руфа, вряд ли он смог бы здесь пройти...»

Спускались медленно, стараясь не шуметь. Спуск был очень крутым. «Почему он не сделал тайник на нижнем этаже? – подумал Жужу, но, тут же спохватившись, решил: – Но тогда бы он не принадлежал мне, мне одному».

Наконец до него донеслось характерное журчание.

«Так журчит вода в пруду»,– подумал Жужу, и сердце его встрепенулось. Здесь лестница обрывалась и подземный коридор расширялся. Идти стало легче. Вскоре показался выход, заросший бурьяном, наполовину заваленный ветками и камнями. Сквозь них едва просеивался слабый золотистый свет.

Через несколько минут голова Жужу и морда Боцмана, покрытые паутиной, травой и сухими листьями, показались над землей, у самого сливового дерева возле пруда, где так любил мечтать Жужу.

— А я ничего и не подозревал! – прошептал Жужу.

Они вылезли на поверхность, отряхиваясь от паутины и вдыхая всей грудью свежий воздух.

Жужу снова прикрыл выход из тайника камнями и ветками и, взволнованный, вместе с Боцманом обычным путем вернулся на «Одиссея».

Весь вечер Жужу был очень возбужден. Вспоминались разные военные эпизоды, слышанные от тетушки Этель и прочитанные в книгах, и в нем вновь пробудились постоянный страх перед сложностью и неизведанностью мира и желание объездить и познать его. Высунувшись в окошко, он смотрел вдаль, в сторону лагеря для заключенных.

Много раз видел он наголо обритых арестантов, которые колонной быстро шли к мессе или на работу в карьер.

Алюминиевые ложки и миски, подвязанные к поясу, позвякивали при ходьбе. Глядя на этих людей, мальчик испытывал непреодолимое любопытство, и было в них чтото жуткое и вместе с тем притягательное. И всякий раз у него возникало ощущение, что мир необъятно велик, непонятен, жесток и неблагодарен. Совсем не похож на тот маленький мирок, который окружал его в доме трех сеньорит и на «Одиссее». К вечеру над бараком поднимался столб дыма, а ночью стражники разжигали костры, которые заливали своим красноватым светом склоны гор.

— Сколько еще существует на свете вещей, о которых я ничего не знаю! – с тревогой задумчиво произнес Жужу.

К ужину он спустился с «Одиссея» и встретился с тетушками в гостиной за столом.

— У тебя нет аппетита?

— У тебя болит голова?

— Какой ты красный! Не повышена ли у тебя температура? Ты, наверное, опять был у реки и промочил ноги?

Жужу все отрицал, но поел без всякого аппетита и лег спать, обуреваемый самыми фантастическими и пугающими мыслями. Заснул он позже обычного, и всю ночь ему снилось, будто «Одиссей» потерпел кораблекрушение, а Боцман, Флорентина и он плывут по воде на доске. Наконец голос тетушки Ману вернул его к действительности, и начался новый трудовой день.

4. ОХОТА НА ВОЛКОВ

Время шло своим чередом. Весну сменило лето, затем наступила осень. Жужу исполнилось десять лет (день рождения Жужу исчислялся с того момента, когда его принесли в корзине в дом трех сеньорит).

Тетушки не считали нужным скрывать что-либо от

Жужу. Мало того, лоскутное одеяло, в которое он был завернут, бережно хранилось у тетушки Лео в шкатулке орехового дерева, и мальчику изредка разрешали на него посмотреть. Фантазия Жужу разгоралась.

Как-то раз, возвращаясь с мессы, Жужу решил поговорить с дочкой судьи. Он не сел в тарантас с тетушками, а пешком отправился на поиски девушки. Жужу увидел ее в саду и позвал:

— Росалия-а-а!

Росалия очищала сад от сорняков. Она заметно повзрослела, стала стройной степенной девушкой. Гладкие, блестящие белокурые волосы были заплетены в косу и перекинуты за спину. По воскресеньям Росалия надевала длинные серебряные серьги матери, которые при каждом движении девушки позвякивали так тихонько, что только она одна могла слышать их звон. Росалия очень изменилась. Смотрела на детей свысока, поскольку считала себя взрослой или почти взрослой.

— Ты испачкаешь костюм, – сказала она, строго вскинув брови.

– Росалия, это правда, что ты видела цыган?

— Каких цыган?

Жужу вскарабкался на забор и попытался ей объяснить, но неудобная поза мешала ему:

— Ну, помнишь, в тот день, когда меня нашли в корзине. . ты подобрала пестрый лоскуток. . и он был совсем таким, как на моем...

В этот момент Жужу сорвался с забора. Тогда он обогнул ограду и разыскал калитку. Росалии уже не было в саду. Жужу дернул колокольчик. Через мгновение появилась рассерженная девушка:

— Что тебе надо? Ты же знаешь, сегодня воскресенье и я должна замесить тесто, чтобы испечь отцу свежий хлеб!

— Разве ты не видела цыган, Росалия?

— Кто тебе это сказал? О чем ты говоришь, Жужу?

— Ну, помнишь, сеньориты нашли меня в корзине, а ты видела цыган..

В эту минуту мимо них проходил сын управляющего герцогским имением. Высокий смуглый юноша с родинкой на правом веке, он всегда держал в руке ясеневую трость. Увидев его, Росалия зарделась и, отстранив от себя

Жужу, сказала:

— А ну тебя, ничего я не помню! Ты забываешь, что я уже не маленькая и меня не интересуют ваши детские забавы!

Жужу вернулся домой разочарованный.

То, что говорили тетушки, казалось ему малоубедительным.

— Красавец мой! – восклицала тетушка Лео, прижимая

Жужу к груди так, что нос его расплющивался о камею9 из слоновой кости, – Я уверена, что ты принц, лишенный трона каким-нибудь узурпатором, захватившим престол.

Разве ты не знаешь, что красив и строен, как принц?

Жужу сердился и с отвращением отбрасывал эту мысль.

— Умник мой! – в свою очередь, говорила тетушка

Этель. – Должно быть, ты отпрыск какого-нибудь прославленного воина. Самого древнего латинского рода. У

тебя римский профиль, римские пальцы на ногах. Придет день, и мы узнаем, что ты такой же рыцарь, как...

Версия тетушки Этель казалась Жужу вполне приемлемой, но маловероятной.

Зато тетушка Ману сразу же положила конец всем его мечтам:

— Вот что, сынок. Ты хороший крестьянин. Это сразу

9 К а м е я – камень, раковина, слоновая кость с художественной резьбой. В данном случае – украшение в виде броши.

видно. Достаточно посмотреть, как ты сидишь верхом на лошади... И, возможно, цыганенок. А теперь отнеси-ка эту корзину с яблоками в амбар и оставайся таким, какой ты есть: хватит с тебя и этого.

Доводы тетушки Ману несколько охлаждали Жужу.

Но проходило время, и он снова начинал мечтать.

Особенно ему нравилось мечтать в часы полуденного отдыха в самом отдаленном уголке сада.

Растянувшись на траве, Жужу смотрел сквозь ветви сливового дерева на бегущие облака и вместе с ними плыл по бескрайнему небу в неведомые дали, которые его так манили и вместе с тем так пугали. Он слышал барабанный бой, цокот конских копыт, шум ветра и далекие голоса.

Закрывал глаза и в конце концов засыпал.

Иногда Жужу носился по полю, сражаясь с воображаемым противником – колосья превращались тогда в сверкающую золотом армию, а он, обнажив меч, набрасывался со своим войском на врага, заставляя его содрогаться под яростным натиском. Порой же он играл в далекой тополиной роще. Лес тоже привлекал внимание мальчика, хорошо знавшего его тропинки и укромные места.

Жужу вместе со своим маленьким войском шнырял вокруг лагеря для заключенных, но вплотную к нему никогда не подходил. Лагерь внушал ему опасение. Жужу смотрел на ограду, мрачный барак, ночные костры и чувствовал, как жгучая тоска комком подкатывает к горлу. В

груди как-то странно все сжималось, и он возвращался домой притихшим.

Сеньориты беспокоились:

— У тебя пропал аппетит, Жужу?

— У тебя болит голова, сокровище?

— Разве такое выражение лица должно быть у мужчины?

Херико жаловался им:

— Я видел его возле лагеря для заключенных. Там нечего делать детям.

— Не смей туда ходить, – властно приказывала тетушка

Ману.

— Сынок, там опасные люди, с тобой может случиться беда, – предупреждала тетушка Лео.

— Они плохой пример для тебя, – добавляла тетушка

Этель.

Но Жужу оставался глух к их словам. «Ничего со мной не случится плохого»,– думал он. Заключенные не внушали ему опасений. Он не понимал, почему они для него плохой пример, и испытывал к этим людям только одну глубокую, необъяснимую жалость.

Прошла осень, наступила зима. Суровая зима. Снег выпал задолго до Нового года, и волки, голодные волки, выли на вершинах гор.

По вечерам, натянув на себя одеяло до самого подбородка, Жужу слышал их вой, и его охватывало такое же чувство, какое он испытывал при виде заключенных. Боцман лаял, а Адмирал Кукареку чинно расхаживал, взъерошив перья. Только сеньорита Флорентина казалась такой же легкомысленной, как обычно.

Случалось, что волки спускались к самому городу.

Мужчины собирались группами и шли на них с оружием.

Херико рассказывал, что волки наносили немалый урон стадам.

Так оно и было. Волки нападали на стада и табуны в горах.

В воскресные дни после мессы мужчины и женщины толпились у двери церкви, обсуждая последние события.

Подсчитывались убытки. Со всех сторон слышались жалобы и причитания. Жужу видел глашатаев, разъезжавших по улицам с золотистыми трубами, украшенными голубой бахромой, и красными барабанами. Они вербовали мужчин, желающих охотиться на волков. Жужу захотелось пойти вместе с ними, и он сказал об этом тетушке Ману:

— Я тоже хочу охотиться на волков.

— Мне нравится, что у тебя возникло такое желание.

Ты настоящий крестьянин. Но сначала ты должен подрасти, – ответила она.

Жужу не раз просил тетушку Ману научить его обращаться со старым ружьем великого прадеда. Тетушка Ману часто тренировалась в стрельбе по мишени и была отличным стрелком. Но она говорила ему:

— Как только тебе исполнится четырнадцать лет, утром, сразу же после завтрака, мы пойдем в сад, и я вручу тебе ружье. А пока потерпи.

На этот раз только Херико поехал на охоту, да и то безо всякого желания.

Уже поздней ночью в дверь дома трех сеньорит громко постучали. Мужчины вернулись с гор. С высокого шеста свисала длинная черная шкура затравленного волка. Хвост почти волочился по земле. Женщины и дети, завидев факелы, прибежали из городка с радостными криками. Они принесли с собой самбомбас10, гитары, кувшины с вином.

И каждый норовил обругать волка и дернуть его за хвост.

Черная шкура блестела при свете огня, и у Жужу по спине пробежал холодок, словно по нему проползла змея.

Все собрались на площадке за домом трех сеньорит, под самым «Одиссеем». Женщины притащили пироги, мед, ром, сахар. Разожгли огромный костер. Хуана и Руфа вынесли из дома чашки, вино, окорок, сыр. Пили ром, разогретое вино с медом, пели, танцевали.

Жужу, набросив на себя куртку, смотрел на них широко раскрытыми, горящими глазами. Ему стало почему-то вдруг нестерпимо жалко этого волка, свисавшего с длинного шеста. «Ведь он был голоден»,– подумал мальчик.

Веселье было в самом разгаре, когда кто-то подъехал к дому. При свете пламени засверкали военная амуниция и треуголки стражников. Впереди на коне восседал начальник лагерной стражи. В наступившей тишине раздался его голос:

— Все идите по домам! Из лагеря убежал заключенный.

Закройте хорошенько двери и окна, осмотрите дома и загоны для скота. Мы прочесываем окрестности.

Жужу вздрогнул. Веселье сразу погасло. Мужчины и женщины поднялись и, прихватив свое добро, ушли, примолкшие, напуганные.

Тетушка Ману сказала:

— Вы слышали, еще один волк бродит в округе. Мы должны как следует запереть двери и окна.

10 С а м б о м б а с (исп.) – народный музыкальный инструмент, похожий на барабан.

Залили костер, быстро убрали стулья, столы, чашки, еду. Жужу видел, как вдали, почти у самого городка, скрылся последний факел, и ему стало грустно.

В ту ночь «охота на вора» была проведена особенно тщательно и скрупулезно. Запирали двери и окна, заглядывали даже под кровати. Все оказалось в полном порядке.

Жужу укутался в одеяло. Тысячи всяких мыслей и страхов теснились в его голове. Боцман, пристроившись у мальчика в ногах, дрожал мелкой дрожью. У изголовья расположилась сеньорита Флорентина, и только Адмирал

Кукареку по своей обычной привычке где-то пропадал.

Жужу долго не мог заснуть. А проснувшись – еще задолго до того, как задребезжал будильник и тетушка Ману постучала в дверь,– подбежал к окну. Серое блестящее небо походило на алюминиевую крышу. Ночью выпал снег, и все вокруг сверкало ослепительной белизной.

5. ЖУЖУ ИСПЫТЫВАЕТ СТРАХ

Сильный ветер дул с гор, и старый дом содрогался.

Жужу спустился в гостиную и, очутившись перед гренками с маслом и большой чашкой кофе с молоком, умоляюще посмотрел на тетушку Ману:

— Правда, сегодня не нужно таскать дрова? По-моему, я вчера принес достаточно.

— Это только по-твоему! – ответила тетушка Ману.

Она уже позавтракала и теперь натягивала на ноги резиновые сапоги. – Именно сегодня нам надо как следует запастись дровами! Идем, Жужу, не так уж страшно принести несколько охапок дров из сарая на кухню!

«А из кухни в комнаты», – со вздохом подумал Жужу.

Однако по опыту он уже знал, что возражать тетушке Ману бесполезно.

Мальчик вышел в переднюю, снял с вешалки непромокаемый желтый плащ, надел его и тоже натянул на ноги резиновые сапоги.

Снег, толщиной не меньше чем в полторы ладони, покрыл землю и крышу. Сквозь оконное стекло Жужу видел, как ветер поднимал вверх снежинки и швырял их о стены и балконы. Боцман, дрожа всем телом под своей маленькой голубой попоной, зашнурованной тесьмой, героически последовал за Жужу.

Ветер гудел так глухо и печально, что Жужу стало не по себе. Было холодно, по-настоящему холодно.

Мальчик направился к сараю, находившемуся в стороне от дома, рядом с дорожкой, ведущей в конюшню.

Сарай был каменный, с шиферной крышей, но уже довольно обветшалый.

Дверь заскрежетала, и ветер со снегом ворвались внутрь. Туда же юркнул Боцман, за ним вошел Жужу.

Прежде всего Жужу стряхнул с плаща снег и потопал ногами об пол.

У двери на большом ящике с сельскохозяйственным инвентарем стоял фонарь и лежали спички. Жужу зажег его, потому что дневной свет едва просачивался сюда сквозь маленькое застекленное окошко, помутневшее от грязи. При свете фонаря заблестели фары старого «форда»

– высокой допотопной машины красноватого цвета с брезентовым верхом. Жужу часто мыл ее, а когда было настроение, начищал до блеска заржавевший металл. Но на сиденья забирались куры. Одна из них, Хуанита Колорина

(тетушка Лео очень гордилась красивыми золотистыми яичками, которые та несла), повадилась высиживать своих цыплят как раз на шоферском месте. Жужу мечтал о том дне, когда сможет, встав рано поутру, еще до того, как раздастся крик и стук тетушки Ману, завести машину и прокатиться на ней. Пока еще он не решался этого сделать, хотя и изучил в одной из книг несколько инструкций относительно того, что следует и чего не следует делать, чтобы завести машину.

Жужу бросил печальный, мечтательный взгляд на старый автомобиль. На подножке поблескивали соломинки. С

крыши кузова сетью спускалась паутина. Жужу подул на пальцы.

Не успел он ступить и несколько шагов, как послышался странный шорох. Боцман зарычал как-то необычно, нагнув голову.

— Что с тобой, дружище? – удивился Жужу. – Что случилось?

Но Боцман теперь уже оскалил пасть и не переставал рычать. Он не сводил настороженных, испуганных глаз со старого «форда».

— Что за глупости? – сказал Жужу таким голосом, каким обычно тетушка Ману выговаривала ему, когда он проявлял признаки малодушия или трусости. – Старый солдат испугался никчемного железного зверя! Ты же не впервые его видишь! Чем напугал тебя наш бедный «форд»?

Жужу подошел к автомобилю и уже собирался открыть дверцу, но рука его повисла в воздухе, во рту пересохло, глаза округлились.

В автомобиле зашевелилась чья-то фигура. Жужу медленно проглотил слюну, ноги отказывались ему повиноваться. Дверца резко распахнулась, и оттуда кто-то выпрыгнул. Жужу не успел отскочить.

Перед ним стоял мужчина. Лица мальчик не мог разглядеть: свет от фонаря падал намного ниже. Боцман залился громким лаем.

— Вели замолчать этой твари, не то я убью ее, – сказал незнакомец низким, глухим голосом.

И тут же Жужу почувствовал, как горло его сдавили цепкие руки, а перед глазами блеснуло что-то похожее на нож. Жужу изо всех сил сжимал в руке фонарь. Боцман кинулся на незнакомца, но не успел его укусить: тот изо всех сил пинком отбросил собаку к стене. Боцман дико завыл от боли и упал, распластавшись на земле. Он получил чудовищный удар в голову. Жужу сразу же обрел дар речи:

— Что вы сделали, зверь! Вы убили мою собаку!

Жужу выпустил из рук фонарь и хотел броситься на помощь бедному Боцману. Но незнакомец приставил чтото холодное к его горлу.

— Я перережу тебе глотку, прежде чем ты сделаешь хоть один шаг. – И тут же добавил: – Твой пес жив, я только оглушил его.

И действительно, Боцман постепенно приходил в себя.

Лапы его дрожали совсем как в тех случаях, когда Жужу давал ему хлеб с вином и собака смешно пьянела. Но сейчас это воспоминание не рассмешило Жужу. Боцман выглядел жалким, скулил, в глазах его стояли слезы, язык свисал изо рта. Жужу охватила бешеная злоба.

— Вы трус! – крикнул он. – Злодей и трус!

Незнакомец тряхнул его с такой силой, что верхние зубы Жужу стукнулись о нижние. Тогда он поднял голову и увидел лицо незнакомца. Это был высокий мужчина в грязном костюме из коричневого вельвета – точь-в-точь как носили те люди, которых он видел в бараке для заключенных. Жужу мгновенно все понял. Этот человек был тем самым беглецом, которого разыскивали стражники.

— А теперь, парень, будь благоразумен. Иначе тебе придется заплатить дорогой ценой, – сказал незнакомец тем же низким, глухим голосом, который почему-то все больше пленял Жужу (было в нем что-то пугающее и вместе с тем притягательное).

— Хорошо, – ответил Жужу и с огорчением услышал, как предательски дрогнул его голос.

— Поставь фонарь в сторону и слушай.

Незнакомец отступил к двери и закрыл ее на засов.

В правой руке его действительно поблескивал нож. Но из ноги сочилось что-то темное, пропитав насквозь вельвет брюк.

— Вы ранены! – тихо вскрикнул Жужу. – Вы ранены, у вас на ноге кровь...

Незнакомец был очень бледен. Лицо его казалось белым пятном в темноте, а глаза лихорадочно блестели. «Он похож на затравленного волка», – подумал Жужу, и в памяти его всплыла страшная черная шкура, свисавшая с шеста. Мальчик покрылся холодным потом, подбежал к

Боцману, стал возле него на колени и обнял.

Когда он поднял глаза, то увидел белый оскал незнакомца. Но это не была улыбка.

— Так вот, парень, – сказал незнакомец, – ты будешь делать все, что я тебе велю, если не хочешь, чтобы с тобой стряслась беда. Дай мне своего пса.

— Зачем?

— Дай и помалкивай.

— Не дам.

Незнакомец подошел к мальчику и, вырвав обессиленного Боцмана, быстро связал его веревкой, которой был подпоясан.

— Твой пес останется здесь, – продолжал он. – Если ты сделаешь все, что я тебе велю, тебе незачем за него волноваться. А если нет...

Жужу охватил ужас. За дверью сильно гудел ветер, и, конечно, никто не слышал лай Боцмана. К тому же Боцман любил лаять по любому поводу и вряд ли привлек чьенибудь внимание. Теперь Боцман во власти этого человека, который привязал его за шею к колесу «форда».

— Вы оставляете его в залог? – спросил Жужу с тоской в голосе.

— Вот именно. Ты, я вижу, неглупый малый.

Жужу горестно пожал плечами.

— Слушай меня внимательно: я тот самый беглец, из-за которого вчера здесь поднялся такой переполох. Как видишь, мне не повезло. Я ранен и попал в затруднительное положение. Мне придется переждать здесь денек-другой.

Ты мне поможешь.

— Я?

— Да, ты.

— Но ведь я... ведь я...

Что он намеревался сказать? Что не собирался выдавать его? Что только хотел. . Но он и сам не знал, чего хотел. Его трясло как в лихорадке и бросало то в жар, то в холод.

— Сначала ты принесешь мне еды. И что-нибудь перевязать и продезинфицировать рану.

— А если у меня спросят про Боцмана?

— Это уже твоя забота.

Незнакомец повертел у него перед носом ножом, и

Жужу содрогнулся.

— Хорошо,– тихо сказал он. – Хорошо, я сделаю все, что смогу. . Но только после занятий. Сначала я должен разнести по комнатам дрова, потом позаниматься до полудня. . До двенадцати часов. Если мне удастся вырваться, я приду. Иначе я не могу, они заметят.

— Хорошо, – согласился незнакомец. – До двенадцати.

Ни минутой позже. А теперь забирай дрова.

Перепуганный, взмокший Жужу нагрузил, как обычно, старую тачку. Он не смел взглянуть в печальные глаза бедного Боцмана, хоть и уговаривал сам себя: «Я поступаю как надо, как солдат».

— Сколько тачек тебе надо нагрузить дровами?

— Только одну, – ответил мальчик, – на сегодня хватит.

Жужу открыл дверь; порыв ветра снова ворвался в сарай и загасил фонарь. Воцарилась тишина, не слышно было даже дыхания. Незнакомец исчез внутри «форда».

Жужу толкнул тачку. Он шел, точно во сне. Даже снег, поскрипывающий под колесом, казался ему нереальным.

В двух шагах от сарая, где только что все произошло,

Херико расчищал лопатой дорогу. На какое-то мгновение у Жужу мелькнула мысль: «Рассказать ему все, внезапно войти в гараж, и с Боцманом ничего не случится». Но чтото удержало его. Это был не страх. Что-то слабым пламенем разгоралось в его груди. Жужу хотел помочь этому человеку. Да, во что бы то ни стало помочь.

6. ЖУЖУ ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ

Утро тянулось удивительно медленно. Так медленно, что Жужу казалось, будто оно никогда не кончится. Занятия с тетушкой Этель превратились в настоящую пытку.

Жужу не слышал ее слов. Снежные хлопья падали и падали за окном, заставляя мальчика думать о холодном сарае и о незнакомце, который нашел себе там убежище.

«Должно быть, он забрался туда с вечера, еще до того, как пошел снег». Жужу думал о беглеце, о затруднительном положении, в которое тот попал, о его раненой ноге. «И

все же я уверен, что этот человек не способен убить Боцмана. Он не способен тронуть на нем даже волоска». Однако мальчику становилось не по себе, когда он вспоминал бедного испуганного Боцмана, привязанного к старому «форду».

Тетушка Этель о чем-то спрашивала Жужу. А он молчал, открыв рот, и не знал, что ответить.

— Что с тобой, Жужу? Ты себя плохо чувствуешь?

Жужу отрицательно мотал головой и утыкался носом в книгу. Но мысли о беглеце неотступно преследовали мальчика: «А вдруг его найдет Херико?. » Жужу становилось страшно: оннехотел, чтобы беглец был обнару-

жен.

«Какое преступление мог он совершить? – думал мальчик. – Возможно, его осудили невинно». Жужу не раз приходилось читать об этом в книгах, и он всегда становился на сторону невинно осужденного, а не тех, кто его осудил. Самые разные мысли приходили ему в голову, и постепенно созрел план.

Наконец часы пробили одиннадцать с половиной. Сразу же после занятий Жужу помчался на кухню. Он открыл дверь, и множество самых восхитительных ароматных запахов ударило ему в нос.

Руфа приготовила большое блюдо овощей с нарезанным на мелкие кусочки окороком. Затем она нагнулась к духовке и побрызгала коньяком пару чудесных золотистых цыплят.

Из только что замешенного теста вылепила маленькие сдобные булочки, и они выстроились вереницей на белой клеенке. Пальцы Жужу беспокойно задвигались в карманах. Он с виноватым видом подошел к столу, где тетушка

Лео поливала шоколадным кремом пирожные.

— Я хочу есть, – сказал он, – я очень хочу есть.

Тетушка Лео ласково взглянула на мальчика.

— Конечно, мой козлик, – вздохнула она. – Ты принес много дров. Да еще в такой холод!

В глубине души тетушка Лео считала, что Ману слишком сурово обращается с мальчиком, и осуждала ее метод воспитания. Жужу умоляюще посмотрел на тетушку, и сердце доброй женщины совсем растаяло.

— Хочешь бутербродик, моя ласточка?

— Да, – ответил он. – Но не бутербродик, а бутерброд.

А еще лучше большой бутерброд. В общем, огромный бутербродище.

Руфа недовольно покосилась на мальчика. Она терпеть не могла, когда кто-нибудь ел в неположенные часы и тем самым нарушал установленный в доме распорядок.

— Руфа, – обратилась к ней тетушка Лео, не замечая осуждающего взгляда кухарки, – сделай бутерброд для

Жужу.

— Я сам сделаю, – поспешно сказал Жужу. И опрометью бросился в кладовку. Ему только это и надо было.

Жужу незаметно засунул под рубаху круг копченой колбасы и кусок сыру. Встав на табуретку, снял с гвоздя нож и отрезал часть окорока. Схватил буханку хлеба и, поколебавшись секунду, разделил пополам. Получился такой огромный бутербродище, какого еще свет не видывал.

Затем, прихватив банку, наполненную доверху молотым перцем, Жужу спрятал ее под джемпер и пулей вылетел из кладовки.

В передней Жужу остановился перевести дух. Вытащил колбасу и сыр, аккуратно прикрыл курткой и быстро поднялся на чердак.

Очутившись на «Одиссее», он с облегчением вздохнул и уселся в свое капитанское кресло.

— Теперь, – сказал он,– мне надо позаботиться о том, чтобы привести сюда безбилетного пассажира. Но сначала я должен принять все меры предосторожности.

Чтобы не вызвать подозрения своим поведением, Жужу спустился вниз, засунув руки в карманы и насвистывая.

«Хоть бы подольше шел снег, – подумал он. – Тогда бы замело наши следы. .»

Большие пузатые часы начали свой перезвон. Сердце

Жужу замерло.

Вдруг открылась дверь, и вместе с порывом ветра на пороге появилась тетушка Ману.

— Жужу, иди сюда! – позвала она. – Возьми лопату и непромокаемый плащ.

— А что... что мы будем делать?.. – пробормотал он.

— Надо расчистить снег перед дверью. Это поможет нам немного размяться. Зима располагает крестьянина к лени, а когда приходит лето, он становится нетрудоспособен. Нельзя отвыкать от работы. Идем, Жужу!

Сердце у Жужу упало. Он почувствовал себя птицей, попавшей в капкан.

И тут мальчика осенила счастливая мысль. Он закатил глаза и, обхватив голову руками, простонал:

— Я болен, я болен, тетушка Ману! Я болен!

Тетушка Ману открыла от изумления рот. Правда, Жужу никогда не проявлял чрезмерного рвения к работе, но подобной комедии еще ни разу не разыгрывал.

— Прекрати гримасничать! – прикрикнула она на него.– Ты что, думаешь, я дурочка?

В эту минуту на лестнице появилась тетушка Этель со своими неизменными книгами и тетрадками в руках, гусиным пером за правым ухом и очками, съехавшими на нос.

— Погоди, сестра, – вмешалась она, – погоди. Вряд ли это комедия. Сегодня во время занятий мне показалось его поведение несколько необычным.

Жужу бросил на тетушку Этель взгляд, полный благодарности. Сеньорита Этельвина, обычно не замечавшая ничего вокруг, на сей раз явилась к нему на помощь, словно ангел-хранитель. И мальчик ничуть не удивился бы, если бы из-под шали, наброшенной на ее плечи, вдруг выглянула пара красивых крыльев.

И тут же, будто по мановению волшебной палочки, перед ним выросла тетушка Лео. Она слышала последние слова и со вздохом воскликнула:

— Козленочек мой! Я тоже заметила, что ты ведешь себя как-то странно! Бедняжка, тебя заставляют работать, как мужчину, а ты всего-навсего дитя!

Тетушка Ману подошла к Жужу, пощупала рукой лоб, велела высунуть язык и показать зубы (так обычно она осматривала лошадей).

— Ну ладно, ладно, – уступила она. – У тебя, кажется, действительно жар.

Тетушка Лео приготовила «укрепляющий напиток».

Так она называла питье, приготовленное из стакана горячего молока, двух сырых яиц, рома, корицы и кусочка масла. Этот напиток славился тем, что вызывал тошноту у всякого, кто его принимал.

Уложив Жужу в постель с грелкой в ногах и хорошо протопив печь, тетушка Лео поцеловала его в кончик носа и сказала:

— Постарайся уснуть, дорогой. Я послежу, чтобы тебе никто не мешал.

Она дала ему выпить свой знаменитый «укрепляющий напиток», который Жужу ненавидел так крепко, как это заслуживало его название. Едва только дверь за безмятежной фигурой тетушки Лео закрылась, комната погрузилась в розовую полутьму, которую отбрасывал огонь в печи. В

наступившей тишине будильник отбивал свое «тик-так».

Жужу вспотел, сердце его бешено колотилось.

Он бросил безнадежный взгляд на будильник и с ужасом увидел, что стрелки приближаются к пятнадцати минутам первого. Несмотря на жару, его пробрала дрожь.

Скорее! Нельзя терять ни минуты.

Жужу спрыгнул с кровати, оделся в мгновение ока, взбил подушку и положил ее под одеяло так, чтобы она напоминала человеческую фигуру. У него теплилась слабая надежда, что таким образом ему удастся провести того, кто придет на него посмотреть.

Схватив банку, где лежал перец, с сапогами в руках, чтобы не шуметь, капитан «Одиссея» осторожно приоткрыл дверь и выглянул. Тишина. На лестнице никого.

Жужу на цыпочках стал пробираться к чердаку, стараясь, чтобы не скрипели деревянные ступеньки. Затем взобрался по стремянке и наконец достиг «Одиссея».

Немного остыв, он натянул резиновые сапоги и направился к потайной стене. Легкий шорох заставил Жужу обернуться. Сеньорита Флорентина вспорхнула ему на плечо и слегка поклевывала в ухо.

— Спасибо тебе, сеньорита Тина, – поблагодарил ее

Жужу. – Я рад, что ты хочешь пойти со мной. Очень рад.

Ты всегда приносишь мне удачу.

Присутствие Тины успокоило мальчика. Она, очевидно, скучала без своего друга Боцмана, в отличие от

Адмирала Кукареку, который и на этот раз где-то пропадал. Этот надменный петух являлся только в тех случаях, когда надо было принимать почести. Что поделаешь! Такова жизнь!

Жужу взял фонарик, старое ружье великого прадеда и, глубоко вздохнув, нырнул в черный проем потайного хода. Дверь сарая со стоном заскрежетала. Ветер утих, и снежинки мягко опускались на землю. Бледное солнце серебрило иней.

Сначала в дверь просунулось черное дуло старого ружья, потом голова в капюшоне и плечо, на котором забавно восседала беспокойная куропатка.

Покрытый грязью, снегом и мохом, Жужу вошел в сарай и закрыл за собой дверь.

— Выходите! – приказал он твердым голосом. – Я взял вас на мушку!

Эти слова он не раз читал в книгах и знал, какое хорошее действие они оказывают. И вдруг в душе мальчика все оборвалось. Боцман исчез. На земле возле «форда», где была привязана собака, болталась одна веревка.

— Боцман!. – прошептал мальчик; на глазах его выступили слезы.

Неожиданно откуда-то из-под крыши донесся голос.

— Брось эту рухлядь, – услышал Жужу. – Она тебе не понадобится.

Жужу посмотрел вверх и открыл рот от изумления. То, что он увидел, потрясло его.

Незнакомец лежал на самом верху поленницы, в темном углу, а возле него, свернувшись клубком, нежился

Боцман. Рука незнакомца ласково гладила собаку, которая блаженствовала, полузакрыв глаза. На зов Жужу Боцман вскочил и бросился к мальчику, громко лая и виляя хвостом.

А снаружи донесся лай, совсем непохожий на лай

Боцмана.

— Слышишь? – сказал незнакомец. – Это за мной.

И добавил с такой безысходностью и тоской в голосе, что на сердце у Жужу заскребли кошки:

— Все напрасно. Я ничего не смогу сделать. Проклятая нога!

Жужу почувствовал, как в душе его что-то оборвалось, а может быть, и родилось. Это был крик протеста, долгое время сдерживавшийся в груди. Он тоже узнал этот лай, такой знакомый и такой пугающий. Лаяли собаки-ищейки, которые вели по следу лагерных стражников.

— Скорее! Скорее идемте со мной! – воскликнул Жужу. Но незнакомец даже не шелохнулся. Казалось, он не замечал мальчика. Он словно окаменел, ничего не видя и не слыша вокруг. Жужу подошел к поленнице, поднял голову и посмотрел на незнакомца. Он увидел уже немолодого человека с поседевшей головой и бородой. Взгляд у него был отрешенный, ничего не видящий. «Он похож на морского волка,– подумал Жужу. – На Синдбада, Одиссея и немного на Марко Поло.. »

— Идемте со мной, – сказал Жужу, охваченный тревогой. Он начинал сердиться. – Вам нельзя здесь оставаться, идемте!

— Незачем спешить, малыш! – ответил незнакомец ледяным голосом. Он говорил медленно. – Теперь мне от них не уйти..

Тогда Жужу приподнялся на цыпочки и крикнул:

— Не упрямьтесь! Я не хочу вас выдавать, я хочу вас спасти! Слышите? У меня есть для вас хорошее убежище.

Я говорю правду... Верьте мне. Я на вашей стороне!

Незнакомец пристально посмотрел на мальчика. И

вдруг лицо его озарила улыбка.

— Уходи!

Жужу навел на него ружье. Он действовал решительно.

Впервые в жизни он чувствовал себя мужчиной, а не мальчиком. Голос его звучал властно, как у тетушки Ману, которую, по словам Херико, «не смел ослушаться ни один человек на земле».

– Следуйте за мной! Немедленно! Предупреждаю вас, ружье заряжено. .

7. ТАЙНИК ИСПОЛЬЗУЕТСЯ ПО НАЗНАЧЕНИЮ

После часа дня стражники постучали в дверь дома трех сеньорит.

— Я очень сожалею, – сказал сержант, – но следы беглеца ведут сюда. К несчастью, проклятый снег замел все вокруг. Однако, судя по тому, как ведут себя ищейки, этот бандит бродит где-то рядом. Вы разрешите нам обыскать вашу усадьбу? Закройте, пожалуйста, двери и окна.

— Разумеется, – ответила тетушка Ману. – Но мы не видели здесь ни одной живой души.

Благословенный, прекрасный снег падал и падал, не переставая. Падал на крыши, изгороди, землю. Падал и засыпал весь сад. Густо запорошил под сливовым деревом вход в подземный коридор. Покрыл и замел следы, которые Жужу не забыл посыпать перцем, чтобы сбить с толку проклятых псов со свирепыми клыками. Ищейки рыскали по снегу, и от их черных морд поднимались вверх белые облачка пара.

— Мы обыщем вашу усадьбу, – сказал сержант. – А вы не выходите из дома, заприте как следует двери и окна и будьте начеку.

— Хорошо, что Жужу спит и не слышит лая! – сказала тетушка Лео. – Он очень беспокоит меня. Пойду взгляну, как он там...

— Не стоит его будить, – посоветовала тетушка Этель.

А Жужу в эту минуту находился на чердаке. Склонившись к люку, откуда вела вниз стремянка, он внимательно прислушивался к тому, что происходит в доме.

Беглец уже находился в тайнике. Путь, который они проделали, оказался легче, чем можно было предполагать.

Немалую услугу при этом оказали им снег и перец. За всю дорогу беглец ни разу не открыл рта, не проронил ни единого слова. Он двигался за мальчиком, словно во сне.

— Я должен спуститься к себе в комнату и притвориться спящим, – прошептал Жужу, приблизившись к фальшивой стене. – Сидите тихо, сеньор Беглец. Не шевелитесь. И тогда вас никто не найдет.

Жужу налил себе стаканчик ликера и залпом выпил.

Ему пришлось зажать рот рукой, чтобы подавить напавший на него приступ кашля. Мальчику никоим образом не хотелось обнаружить перед беглецом свою слабость.

— Никто вас здесь не найдет, – добавил он. – Вы можете оставаться на моем корабле безбилетным пассажиром сколько захотите. А когда станет возможным. . У

меня созрел план. Мы его потом обсудим.

Как только голоса в доме смолкли, Жужу тихонько соскользнул по стремянке вниз. Осторожно, словно тень, спустился по лестнице и, затаив дыхание, прокрался к себе в комнату. Быстро скинув с себя штаны, джемпер и сапоги, он юркнул в постель за несколько минут до того, как в дверях прошлепали легкие шаги тетушки Лео.

— Ты спишь, козленок?

Белокурая голова сеньориты просунулась в комнату.

Она подошла к Жужу и рукой пощупала его лоб.

— О боже, совсем ледяная! – сказала она сокрушенно.–

Да ты весь дрожишь!

Жужу приоткрыл глаза:

— Нет, нет, тетушка Лео, уверяю тебя. Мне гораздо лучше.

Ему вовсе не хотелось лежать в постели именно теперь, когда было столько дел.

— Но, любовь моя, пока придет врач...

Жужу подскочил на кровати:

— Уверяю тебя, тетушка Лео, я совсем здоров! Никогда еще я не чувствовал себя так хорошо! Я уверен, это было от недосыпания.

Снова послышался лай ненавистных псов. Боцман застыл на месте, устремив свои умные глаза на Жужу. Никто не понимал мальчика так хорошо, как Боцман. При виде верной собаки у Жужу потеплело на сердце.

— Ну хорошо, одевайся. Но сегодня я не допущу, чтобы Ману заставляла тебя работать. Сегодня я возьму тебя под свою опеку. Так ей об этом и скажу.

— Спасибо, тетушка Лео, – пробормотал мальчик и поцеловал ее, чем очень растрогал добрую женщину.

Жужу мгновенно оделся и спустился в гостиную.

В доме царил переполох. Под портретами деда и великого прадеда, взирающими на все сурово и вместе с тем вопрошающе, сидели взволнованный сержант и два стражника. Тетушка Лео поднесла им херес и галеты, но они даже не притронулись к угощению.

— Ну что ж, – говорила тетушка Ману как раз в ту минуту, когда Жужу приоткрыл дверь. – Вы можете обыскать наш дом сверху донизу! Хотя, признаюсь вам откровенно, меня это оскорбляет. Я вынуждена буду подать жалобу губернатору. Не забывайте, что мой дед был близким другом...

— Умоляю вас не делать этого, сеньорита Мануэлита, –

с отчаянием взмолился сержант. – Клянусь, мы ни в чем вас не подозреваем. Но я не могу ручаться за преступника.

Бандит мог проникнуть в дом без вашего ведома.

— Ищите его! – воскликнула тетушка Ману. – Идите и ищите! Но заверяю вас: если бы сюда кто-нибудь вошел, уж я бы об этом знала!

Глаза тетушки Ману сверкали гневом.

Жужу снова встревожился.

— О боже! – закричала тетушка Лео, заметив Жужу. –

Почему ты сюда пришел? Ты так бледен!..

— Оставь его, сестра, – перебила ее тетушка Ману. –

Не мешай ему вести себя, как подобает мужчине, если он этого хочет. Браво, Жужу! Вот это по мне! Болезни и всякая подобная чепуха для тех, кто не имеет воли...

Однако проповедь тетушки Ману относительно воли осталась безо всякого внимания, поскольку все мысли

Жужу были поглощены сержантом и его людьми. Мальчик сразу же сообразил, что ему следует расположить к себе сержанта. Он постарался улыбнуться самой обворожительной улыбкой, но вместо этого лицо мальчика исказила страшная гримаса.

— Заходи, мальчик, не бойся, – сказал сержант, наклоняясь к нему и пытаясь погладить по голове (Жужу сразу же уклонился от этой попытки). – Не надо бояться. .

— А я и не боюсь, – ответил Жужу. – Можно мне сопровождать вас при обыске?

— Это не детское дело, – сказал сержант.

— Я уже давно не ребенок, – гордо поднял голову Жужу. – Я работаю, как мужчина!

Властный голос тетушки Ману поддержал Жужу:

— Мальчик говорит правду, сержант! Пусть он пойдет с вами, если ему так хочется. И не забудьте своего обещания. Я не желаю, чтобы в моем доме рыскали ваши собаки. Сержант посмотрел на Жужу, недоуменно пожал плечами, но смирился.

Начался обыск. Верный Боцман последовал за Жужу.

За Боцманом семенила ошеломленная сеньорита Тина.

Мальчик бросил на нее умоляющий взгляд. «Если она пойдет с нами, то может показать им тайник так же, как показала его мне».

— Останься с тетушкой Лео, – тихонько сказал он куропатке.

Но легкомысленная Тина, ничего не понимая, продолжала семенить за мальчиком на своих коротеньких ножках.

— Тетушка Лео, – попросил Жужу, – возьми, пожалуйста, Тину. Я не хочу, чтобы она шла с нами.

Тетушка Лео ласково погладила Жужу по голове и попыталась схватить Тину. Но та спряталась на шкаф. Жужу воспользовался моментом и ускользнул.

Сержант и стражники обыскали весь дом, заглянули в самые отдаленные уголки. Не обращая внимания на яростные протесты и гневные взгляды Руфы, они перевернули в кухне все вверх дном. Обшарили чулан, кладовку, заглянули даже в большие глиняные кувшины. Наконец очутились возле стремянки, ведущей на чердак.

— Куда ведет эта лестница? – спросил сержант.

— На чердак, – ответил Херико. – Там играет мальчик.

— Ты там играешь?

Жужу понял, что наступила самая ответственная и решающая минута в его жизни. В памяти всплыли герои книг, путешествия, мечты. У Жужу подогнулись колени, но, поборов охвативший его страх, он улыбнулся самой, как ему казалось, пленительной улыбкой.

— Да, там мой корабль, – ответил он. – Хотите взглянуть? Я думаю, он вам понравится.

— Твой корабль?

И на лице сержанта тоже появилась гримаса, которую с трудом можно было принять за некоторое подобие улыбки.

— Да, мой корабль. Я назвал его «Одиссей». Мне бы хотелось показать его вам! – любезно предложил мальчик, а сам подумал: «Хоть бы ты провалился сквозь землю, проклятый, а твои сапожищи никогда не ступали на палубу моего «Одиссея»!»

Сержант заморгал глазами.

— Туда можно попасть только по этой стремянке?

— Да,– ответил мальчик. – Только по ней!

При этом он представил себе потайной ход с его сырым, затхлым запахом... и улыбнулся.

— Поднимемся, сеньор?

Сержант уже готов был отказаться, но внезапно переменил решение.

— Ну что ж, давай поднимемся, – согласился он. – Мне не хочется, чтобы ты думал, будто я пренебрегаю твоим приглашением.

Жужу проглотил слюну и поднял вверх уголки губ, отчего на лице вместо улыбки появилось такое выражение, словно у него заболел живот.

— Я вас провожу. – Жужу первым полез вверх.

Он слышал, как под тяжестью сержанта скрипят старые перекладины лесенки. И только дыхание Боцмана за спиной вдохновляло мальчика. Жужу заглянул на чердак.

Там царил покой. На подоконнике покоилась подзорная труба великого прадеда и две железные трубы («пушки»), наведенные на горизонт.

— Добро пожаловать на «Одиссея»,– пробормотал Жужу дрогнувшим голосом. – Надеюсь, вам здесь понравится. Вошел, задыхаясь, сержант. Ему стоило больших усилий вскарабкаться по стремянке, потому что он был очень толст. Высокий рост вынуждал его сгибать голову под крышей.

— Хорошо, хорошо! – говорил он. – Здесь действительно очень красиво.

Глаза его шарили по сторонам. Он подошел к столу, пощупал койку, просмотрел навигационные карты, книги, оглядел с высоты горизонт...

– Отличная видимость! – Сержант положил руку на плечо Жужу. Мальчику показалось, будто на него свалилась лопата, которой расчищают снег.

— Хочешь помочь мне?

— С удовольствием!

— Так вот, парень, ты будешь обозревать отсюда окрестности через подзорную трубу. . и о малейшем подозрении докладывать мне!

— Будет сделано, сержант! Не беспокойтесь!

Сержант еще раз оглядел «Одиссея». Корабль был невелик.

— Превосходно!. И это все? Нет ли здесь еще какойнибудь каюты... кубрика?

— Каюты?.. Нет, сеньор. Больше ничего нет. Это все.

Вам не нравится?

— О, я в восторге! – сказал сержант, но видно было, что у него разболелась голова оттого, что ее приходится так долго держать согнутой.

— Вы придете еще, сержант?

— Очень возможно, Капитан.

Сержант поднес руку к виску, отдавая честь:

— До свидания, Капитан!

— До свидания, сержант!

Жужу тоже отдал честь.

Когда треуголка сержанта скрылась из виду, у Жужу отлегло от сердца. Он мельком взглянул на тайник и, почувствовав, что ноги у него вдруг стали ватными, плюхнулся на золотистое, сверкающее капитанское кресло.

8. О МОРЕ, О ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ НЕСПРАВЕДЛИВОСТИ И О

МНОГОМ ДРУГОМ

Прошел час, а может быть, и больше. Жужу не мог определить, сколько именно времени прошло. Еще никогда в жизни не сидел он так долго спокойно. Более того, неподвижно. Только сердце его отстукивало в груди свое «тиктак», свидетельствуя о том, что он жив и что все это не сон. Боцман, лежа у его ног, возможно, размышлял о человеческой жестокости.

И уже когда совсем смолк лай ищеек, когда воцарилась полная тишина, Жужу понял, что наступил час полуденного отдыха и в доме все спят.

Мальчик кинул беглый взгляд на потайную стену. То, что произошло, походило на страшный сон или на одну из фантазий Жужу. Казалось, будто за стенкой никого нет.

Просто грязная, старая стена.

Жужу подошел к ней. На «Одиссее» все было спокойно. Снег перестал идти. Тихонько урчал Боцман.

— Сторожи вход, Боцман, – приказал Капитан Жужу.–

Если услышишь шум, подай голос.

Боцман приблизился к люку, ведущему на лесенку, и уселся на задние лапы.

Жужу подошел к потайной стене и, почти касаясь ее губами, прошептал:

— У вас все в порядке?

Никто не ответил. Словно беглеца и не существовало.

— У меня все в порядке. Я сейчас открою, – сказал

Жужу. – Мы в безопасности.

Взобравшись на табуретку, мальчик нажал пружину секретного замка и осторожно отодвинул фальшивую стену. Нет, это не было сном. Незнакомец сидел в тайнике на корточках, обхватив руками колени и положив на них свою черную с проседью голову.

— Сеньор Беглец. – Голос Жужу задрожал. – Вы слышите меня? Можно выйти ненадолго размяться, если хотите...

Беглец поднял голову, и Жужу увидел перед собой его голубые застывшие глаза.

— Ты добрый мальчик, Капитан. – сказал он.

Жужу чуть не умер от гордости. Но продолжал стоять молча. Беглец продолжал:

— Я тебе очень благодарен. От всего сердца благодарен. Я слышал весь твой разговор с сержантом. Я вижу, что ты мне друг.

Жужу собирался сказать что-нибудь в ответ, но вдруг опять обратил внимание на ногу беглеца, испачканную черной, запекшейся кровью.

– Но ведь вы,– прошептал он дрогнувшим от страха голосом, – вы...

— Да, как видишь, я ранен. . – не дал ему договорить незнакомец, – но ты храбрый и умный мальчик. Хочешь помочь мне до конца?

— Хочу!

— Тогда вот что.. Ты уверен, что нас никто не слышит?

— Уверен! Стражники ушли. А остальные спят после обеда. . К тому же сюда никто никогда не поднимается. И

Боцман сторожит вход. Мы в безопасности!

Беглец наклонил голову, вздохнул и развел руками.

— Ну что ж, в любом случае это последний шанс! –

сказал он.

— Хотите немного размяться?

Незнакомец, с трудом волоча ногу, вышел из убежища.

— Все было бы ничего, если бы не раненая нога. Прежде всего, Капитан, мы должны залечить ее. Ты поможешь мне?. Если я вылечу ее, то смогу бежать через подземный ход и не стану больше причинять тебе столько хлопот. Я

бы сказал, чрезмерных хлопот.

— Пусть это вас не беспокоит! – воскликнул Капитан

Жужу гордо. – Я привык к трудностям!

Незнакомец пристально взглянул на мальчика и вдруг улыбнулся. Лицо у него было смуглое, загорелое, со множеством мелких морщинок. А глаза поблескивали на нем, словно два голубых камешка, совсем как тот, который сиял на пальце тетушки Лео и назывался аквамарином. Это название очень нравилось Жужу.

— Вы, наверное, голодны, – сказал мальчик. – Я принес вам кое-что из еды.

Незнакомец кивнул головой. Жужу быстро разложил все, что принес из кладовки. Сел сам и предложил сесть рядом с собой беглецу. Беглец с трудом волочил ногу. Несколько капель крови упали на пол. У Жужу перехватило дыхание.

— Вам... вам плохо,– пробормотал он, испуганно глядя на беглеца.

Лицо незнакомца покрывала смертельная бледность, правое веко вздрагивало.

— Вот что,– сказал Жужу, ловя ртом воздух, – я буду вас лечить. Стой на страже, Боцман... А вы, если он залает, спрячьтесь. Впрочем, вряд ли сюда кто-нибудь теперь заглянет.

Мальчик быстро спустился по стремянке вниз и тихонько пробрался в ванную комнату. Придвинул табуретку к аптечке, открыл ее и достал оттуда бинты, спирт,

градусник, пластырь, вату, ножницы... Надо сказать, что

Жужу никогда не лечил ран и был не слишком искушен в подобных делах. До сих пор ему приходилось только вытаскивать занозы из ног. «Нельзя проявлять малодушия»,–

подбодрил он сам себя и дрожащими руками взял длинный пинцет. Золоченые драконы злобно смотрели на него своими зелеными глазками.

Когда Жужу вернулся на «Одиссея», там все оставалось по-прежнему. Он прикрыл выход с чердака и опустился на колени перед беглецом.

— Теперь вам нечего бояться, – успокоил его Жужу, изо всех сил стараясь унять дрожь в руках.

– Оставь, я сам, – сказал беглец. – Дай мне ножницы и спирт.

Жужу не заставил просить себя дважды. Он зажмурил глаза, а когда открыл их, беглец все еще продолжал возиться со своей ногой: он разорвал штанину и закатал ее выше колена. Открылась страшная черная рана. Жужу стиснул зубы, но «Одиссей» покачнулся, и впервые у мальчика возникло такое ощущение, будто он действительно плывет по высоким волнам бушующего моря.

Беглец начал промывать рану спиртом. Жужу не выдержал, встал и, сунув руки в карманы, принялся расхаживать из угла в угол.

— Скажи мне что-нибудь, – попросил незнакомец. –

Мне нравится, когда ты говоришь.

Жужу растерялся.

— А что б вы хотели знать? – спросил он еле слышно.

— Почему ты так поступил, Капитан?

Жужу остановился. На лбу его выступили капельки пота, руки похолодели. Словно вихрь, перед ним пронеслись все только что пережитые события: встреча в сарае, бегство через потайной ход, лай свирепых псов.

И он сказал первое, что пришло ему в голову:

— Вы можете не беспокоиться. Я посыпал на наши следы перец. . и сбил ищеек со следа.

— Ты очень умный парень, – сказал беглец. Он сидел у

Жужу за спиной, и мальчик не посмел обернуться, чтобы посмотреть на него. Беглец вздохнул. – Да, ты очень умный. . Как ты догадался?

— Я читал об этом в книгах.

— Вот в этих?

— Да.

— Ты любишь читать?

— Очень. . А еще больше мне хотелось бы путешествовать.

— Зачем?

— Не знаю. . Мне хотелось бы уехать отсюда далекодалеко. Посмотреть на мир. . Особенно на море.

— На море?

Жужу слышал приглушенное дыхание беглеца. Наконец беглец сказал:

— А ведь я моряк.

— Моряк?

Ну конечно, моряк! Это загорелое лицо, эти голубые глаза, эта спутанная, черная с проседью борода. Как же он сразу об этом не догадался?

Взволнованный Жужу обернулся и посмотрел на мужчину. Взгляды их встретились. Глаза Жужу сияли.

— Да, я моряк. Видишь ли, обстоятельства так сложились. Но я не могу жить здесь, на материке. Эта жизнь не для меня. Для меня существует только море. Вот почему я не выдержал... и бежал.

Жужу кивнул головой. Лицо его горело, сердце бешено колотилось.

— Я понимаю! – воскликнул мальчик и, сам того не замечая, признался в том, что так долго хранил в душе. – Я

чувствую то же самое, сеньор Беглец. Но я никому никогда не говорил об этом, потому что.. вы же знаете, меня окружают женщины, а им не понять этого. Вы вот спросили меня, почему я так поступил. А знаете почему?.

Беглец, бинтовавший ногу, вдруг замер и выжидающе посмотрел на мальчика. И тут Жужу выпалил одним духом:

— Потому что я тоже хочу бежать отсюда. . Да, сеньор

Беглец, я все хорошо продумал! При первой же возможности, как только начнется оттепель – а может быть, и раньше, – мы убежим... У меня есть конь, сеньор Беглец, я хорошо знаю дорогу через лес, которая ведет в горы, и. . я убегу вместе с вами. Мы убежим далеко отсюда, и нас никто не найдет.

Мужчина положил ему руку на плечо.

— Неплохая мысль, – сказал он.

Голос его прозвучал глухо и почему-то показался Жужу далеким, словно шум ветвей в ветреную ночь. Тот самый шум, который он не раз слышал в глубине сада и который, как музыка тетушки Лео, уносил его в неведомый, сказочный мир.

— Видишь ли, Капитан. . – продолжал беглец. Он уже не смотрел на Жужу, а продолжал бинтовать ногу. – Так уж устроен мир. Я родился у самого моря, всю жизнь прожил у моря и.. не знал, что мне придется гнить здесь, вдали от него. В конце концов, я думаю, твоя идея не так уж плоха. Мы убежим вместе. Убежим, как только заживет моя нога.

— Вы возьмете меня с собой? – прошептал мальчик.

— Да, я возьму тебя с собой.

— И мы увидим море?

— Не только увидим! Мы отправимся в плавание на моем судне. У меня есть чудесное судно. Я не хочу обидеть твоего «Одиссея», ни в коем случае. . Но мое судно заслуживает того, чтобы на него посмотреть.

— Настоящее судно?

Фантазия Жужу разгоралась. Ему казалось, будто

«Одиссей» вторгается в зону бурь и штормов.

— Да, настоящий корабль. Чудесный корабль, под названием «Сатурн». Мы уедем с тобой из этого грязного мира. Я увезу тебя в прекрасную страну.

— Страну?

— Да, на мои острова.

— А у вас... у вас есть и свои острова, сеньор Беглец?

Незнакомец замялся.

— Не совсем мои. . Но если я туда вернусь. . Жители этих островов называют меня Принцем. Они ждут моего возвращения, чтобы увенчать меня цветами. Они обожают меня. Ты станешь моим наследником. Я скажу им: «Смотрите, это мой сын. Он мне больше, чем сын, потому что я обязан ему жизнью». А когда я умру, ты тоже станешь их

Принцем.

Жужу опустился на койку, у него не было больше сил стоять.

Беглец продолжал:

— Но не думай, что это помешает нам странствовать...

Ничуть! Мы будем путешествовать, а туда станем приезжать только для того, чтобы отдохнуть. Они не станут возражать. Они хорошие люди.

— Сеньор Беглец, – спросил тогда Жужу неуверенным голосом, – а за что вас?..

И он испуганно осекся. Но мужчину не испугал этот вопрос, а скорее даже обрадовал. Взмахнув рукой, он произнес:

— За что меня посадили в лагерь? Ах, Капитан, какнибудь я расскажу тебе обо всем не спеша. А впрочем, слышал ты что-нибудь о человеческой несправедливости?

Ты ведь, наверное, читал не только о море и о том, как сбивать ищеек со следа с помощью перца. . Неужели в этих книгах ничего не говорится о человеческой несправедливости?

Жужу молчал в нерешительности. Потом понимающе кивнул головой.

— Вы хотите сказать, что приходится расплачиваться за вину другого... или за то, в чем неповинен...

— Все зависит от того, по какую сторону баррикад ты стоишь, – ответил беглец.

Острием ножа он провел черту по деревянному полу.

Жужу смотрел, хлопая глазами. Беглец воткнул нож по одну сторону от черты и сказал:

— Видишь? Все зависит от того, с какой стороны смотреть. То, что по эту сторону черты считается виной, по ту сторону виной не считается. А то, что считается виной по ту сторону, не считается виной по эту.

Жужу заморгал глазами еще быстрее.

— Понятно? – спросил беглец.

— Пожалуй. .

— Ну, а раз так. . Не найдется ли у тебя, Капитан, выпить глоточек перед едой?

Жужу подал беглецу удивительный малиновый ликер.

Мужчина посмотрел на него задумчиво, а потом на глазах у восхищенного Капитана выпил его одним глотком. И

даже не поморщился.

9. СУДОВОЙ ЖУРНАЛ «ОДИССЕЯ»

Счетная книга в красном переплете превратилась в настоящий судовой журнал, куда заносились все важные события. Жужу записывал то, о чем никому не мог рассказать, а потом прятал книгу в укромное место под койкой.

Началась совсем другая жизнь. Жужу непрерывно ощущал эту перемену. Шли дни...

Понедельник, январь 19..

На «Одиссее» все в порядке. Безбилетный пассажир выходит в часы послеобеденного отдыха, когда никого нет поблизости. К счастью, сюда никто не заглядывает. Лесенка слишком хрупка для тех, кто тяжелее меня.

Вчера снова приходили стражники и сержант. Они продолжают поиски. Но уже без ищеек. Мне надоело повсюду разбрасывать перец. Я перетаскал сюда много консервов, и Руфа начинает кое-что подозревать. С каждым днем ее подозрения все больше растут, потому что из кухни исчезают также отбивные котлеты и слоеные пироги.

Безбилетный пассажир – удивительный человек. Он знает Южно-Китайское и Восточно-Китайское моря и разные острова. Ему довелось жить в Африке вместе с неграми и на Амазонке с каннибалами. Оказывается, Безбилетный пассажир знает больше, чем я из своих книг. Иногда мне кажется, что в мое отсутствие он их читает. . Но, как бы там ни было, он, по-моему, неплохой человек.

Наш план остается в силе. Как только начнется оттепель, мы убежим. Это будет так: я беру Ремо и иду с ним до заброшенной хижины, о которой известно только мне. Я нарисовал план, а он его добросовестно изучил.

Место, где находится заброшенная хижина, я обозначил большим красным крестом, чтобы он не заблудился. Но он все хорошо понял. Из всех людей, каких я знал, он самый умный. С ним можно говорить обо всем. Конечно, тетушки очень хорошие, и я их люблю, но есть вещи, о которых с ними не поговоришь. О таких вещах говорят только мужчина с мужчиной. Иногда я думаю, что Безбилетный пассажир мог бы быть моим отцом, которого я никогда не видел. Кто знает. . Во мне течет кровь моряка.

Никакой я не крестьянин, не цыганенок, не принц, лишенный трона, как считают тетушки. Во мне течет кровь моряка.

Безбилетный пассажир наметил путь из Марселя в

Шанхай. Я буду ездить с ним повсюду. Он сказал: «Как два товарища, два настоящих товарища».

Мне хочется, чтобы он познакомился с Ремо. Я уверен, что Ремо хорошо перенесет этот долгий, утомительный переход. Мы пойдем вверх по реке. Я рассказываю ему о своих планах, и он мне о своих островах. Он обозначил их на географических картах и на старых навигационных картах прадеда. Я и не подозревал о существовании таких чудесных островов. Но он столько рассказал о них, что мне кажется, будто я видел их своими глазами. Боцман тоже слушает его очень внимательно. Безбилетный пассажир согласился, чтобы Боцман нас сопровождал, потому что без него я никуда не поеду. Другое дело – Адмирал

Кукареку и Тина. Мне немного жаль оставлять Тину, но, с другой стороны, я рад, что у тетушек кто-то останется после моего отъезда.

Одно только меня беспокоит. Рана на колене Безбилетного пассажира не заживает. Хотя он промывает и бинтует ее каждый день. .

Она стала твердой, как камень! Мне кажется, что он занес туда инфекцию. Я принес на чердак весь спирт, который был в аптечке. Хорошо еще, что никто этого не заметил!

На сегодня, пожалуй, хватит. Пойду спать. Уже поздно, все спят и думают, что я в постели. Но каждый вечер, как только кончается «охота на вора», я забираюсь на

«Одиссея», чтобы сделать запись в судовом журнале.

Безбилетный пассажир спит. Хорошо еще, что он не храпит.

Молю бога, чтобы никто не раскрыл нашей тайны. В

воскресенье после мессы мы встретили сержанта. Он внимательно посмотрел на меня и спросил:

— Ну что, Капитан? Как идет наблюдение с капитанского мостика «Одиссея»? Никого не видно?

— Никого, сеньор, – ответил я. Но сердце мое стучало, будто мотор, и я боялся, что он его услышит.

Со стороны кажется, что все затихло, но поиски продолжаются. Я уверен. Это только видимое затишье. На самом деле они рыщут повсюду. Безбилетный пассажир тоже это знает и беспокоится.

Вторник, февраль 19..

Случилось нечто ужасное. У Безбилетного пассажира жар. Рана стала еще хуже, и я не знаю, что делать.

Воскресенье, февраль 19.

Безбилетный пассажир ничего не ест. Он очень бледен, весь в поту, его знобит. Вчера вечером громко бредил, и мне стало страшно. Я разрешил ему лечь на койку, хотя она слишком коротка для него, и накрыл шотландским пледом. Вытер пот с его лба. Как он потеет!

Дал ему выпить несколько глоточков ликера. С трудом удалось добыть бутылку коньяка. Если Руфа меня поймает, я пропал. Я слышал, как она потом ругала Херико и как он оправдывался. Мне было очень жаль его, но... что делать? Не могу же я признаться во всем. В опасности жизнь Безбилетного пассажира.

Судя по тому, что говорит в бреду Безбилетный пассажир, ему что-то угрожает. Нельзя сказать, что он боится. .

Но, видимо, его это очень беспокоит. Вероятно, у него есть какая-то большая тайна.

Все прояснится, как только мы сможем убежать отсюда. Когда-нибудь мы вернемся. Тетушки будут совсем старенькими. У меня к горлу подкатывает комок, когда я о них думаю. В конце концов пора становиться мужчиной.

Не буду же я всю жизнь маленьким мальчиком!

Когда мы вернемся, тетушки будут очень рады. Я привезу им шелковые шали, ожерелья из яшмы и слоновой кости, бриллианты и ткани, сотканные из золота и серебра. И вообще все, что найду на островах Безбилетного пассажира.

Как только мне станет известна тайна Безбилетного пассажира, злодеи, осудившие его невинно, дорого поплатятся. Я сам займусь этим.

Только бы зажила рана.

Вторник, февраль 19..

Я совершил один поступок. И хорошо, что я так поступил. Мне необходимо об этом написать в судовой журнал, потому что должен же я с кем-нибудь поделиться. И, кроме того, надо обязательно зафиксировать этот факт.

Раз уж я так поступил.

Было очень больно, но зато Безбилетный пассажир обнял меня. И мне было приятно. Очень приятно.

Безбилетный пассажир сказал:

— Ты настоящий человек, Капитан.

Все произошло следующим образом: рана Безбилетного пассажира становилась все хуже и хуже. Я не знал, как ее лечить. Утром, когда я пошел в сарай за дровами, мне под руку попался топор. Тогда меня осенило. Я зажмурил глаза, схватил его и... трах! Стукнул по ноге.

Я думал, что умру от боли, и побежал домой. Кровь капала на снег, но, несмотря на боль, я был доволен.

Тетушка Ману по-настоящему перепугалась. Я еще никогда не видел ее такой. Тетушка Этель и тетушка Лео тоже испугались, но в этом нет ничего удивительного: они всегда пугаются из-за любого пустяка. Кровь перепачкала весь пол. Херико оседлал лошадь и поскакал за доктором.

Приехал дон Ансельмо, доктор, и стал меня лечить. Я

внимательно следил за тем, как он это делает. Теперь я смогу лечить Безбилетного пассажира.

Все еще идет снег.

Понедельник, февраль 19..

Раны наши заживают. И Безбилетного пассажира, и моя. Моя заживала скорее, и тогда я нарочно внес в нее инфекцию, чтобы посмотреть, как будет ее лечить доктор.

Правда, у меня подскочила температура и несколько дней было очень худо, зато Безбилетному пассажиру стало лучше.

Теперь Безбилетный пассажир меня по-настоящему любит, я это вижу. Он очень любит меня! Мы читаем и строим разные планы до самого вечера.

Воскресные дни вроде вчерашнего особенно хороши.

Сначала я играю на гитаре, потом он. . Как прекрасна его музыка! Я спросил у него:

— Что это за музыка?

— Это музыка моей страны.

— А что это за страна?

И он ответил:

— Самая лучшая в мире. Это музыка моих островов.

И тогда я подумал, что не знаю, ни откуда он родом, ни как его зовут. Потому что я предпочитаю не знать этого. Для меня он просто Безбилетный пассажир. Больше я ничего не хочу о нем знать.

Боцман тоже любит его. Сидит у его ног и преданно смотрит в глаза.

Конечно, меня он по-прежнему любит больше всех.

Когда же наконец наступит весна и начнется оттепель?

Кажется, что снег будет идти без конца.

Еще ни одна зима не казалась мне такой длинной..

10. ЖУЖУ ИСПОЛНЯЕТСЯ ОДИННАДЦАТЬ ЛЕТ

Время шло. После февраля наступил март. После марта

– апрель. И снова пришла весна (как приходит и уходит все в этом мире!).

Однажды апрельским утром Жужу проснулся от странного шума. Он выглянул в окно и увидел ясное небо.

— Началась оттепель, – сказал Херико. – Река несется вниз с угрожающей быстротой.

С некоторых пор поведение Жужу начало беспокоить трех сеньорит.

— Он стал какой-то странный, ест слишком много для своего возраста, а между тем, по-моему, еще больше похудел!

— Он стал рассеянным. Не может сосредоточиться.

Мне приходится дважды, а то и трижды объяснять ему одно и то же. Он смотрит на меня и не видит...

— Все стало его утомлять. Он невнимателен, не делает того, что я ему велю. Вместо одной охапки дров приносит две или вовсе ни одной. Все путает, ходит какой-то сонный, спотыкается. .

Тетушки и в самом деле были очень обеспокоены. Что происходит с Жужу?

Руфа, Херико и Хуана тоже заметили, что с мальчиком творится что-то неладное. Он вылетает из кухни словно угорелый с какими-то свертками под мышкой. Разговаривает сам с собой. Не бегает по лесу. Все время торчит на

«Одиссее», и только на «Одиссее».

Снег в саду растаял, и кое-где вылезла нежная бледнозеленая травка. С оголенных ветвей, словно серебристая пыль, сыпался иней и сверкал на солнце, похожий на голубые, зеленые и золотистые стеклышки.

— Река вышла из берегов, и потоком воды унесло несколько коров, – жаловался Херико.

И вот настал особенный день – день рождения Жужу.

Ровно одиннадцать лет назад он появился в доме трех сеньорит.

С того памятного для трех сеньорит вечера это событие из года в год торжественно отмечалось.

Тетушка Лео с помощью Руфы сооружала монументальный торт, на верхушку которого водружалась шоколадная, бисквитная или сахарная корзиночка, напоминавшая ту, в которой принесли Жужу в дом.

День выдался чудесный, ослепительный. Весеннее солнце сияло на небе, а от земли исходил запах корней и молодых побегов. Река разлилась и со стороны луга размыла каменную стену.

Жужу оделся и позавтракал еще до того, как его позвала тетушка Ману.

Он отправился в конюшню навестить Ремо. Жеребенок проявлял беспокойство, словно все хорошо понимал.

Мальчик вскочил на него и галопом помчался по лугу.

Боцман с лаем несся позади. Жужу подъехал к реке. Она с яростью билась о прибрежные камни.

План был хорошо продуман. На рассвете Жужу, захватив провизию, выйдет вместе с Ремо и Боцманом и будет ждать Безбилетного пассажира в заброшенной хижине в лесу, где они должны встретиться. Дальше уже поведет

Безбилетный пассажир. «Море, – думал мальчик, отдаваясь мечтам, – когда же наконец мы его увидим?»

Голос тетушки Ману вывел Жужу из задумчивости.

В этот день Жужу дважды поднимался на «Одиссея».

У Безбилетного пассажира все уже было готово. Но мальчик еще и еще объяснял ему:

— Ты хорошо все понял? Когда выйдешь из тополиной рощи и увидишь мост, не переходи на ту сторону реки, а иди по дороге в лес, к той самой тропинке, которая начинается у трех сросшихся дубов. Она выведет тебя прямо в хижине. Не спутаешь?

— Я хорошо знаю эту местность, – успокаивал его Безбилетный пассажир. – Я давно изучил ее, еще когда нас водили заготавливать дрова на зиму. Я составил план той части леса. И всегда держу его при себе.

— Где?

Безбилетный пассажир показал пальцем на свой лоб.

Жужу улыбнулся.

Наступил вечер, ровно девять часов – время, когда отмечали рождение Жужу.

— Одиннадцать лет, – сказала тетушка Ману, целуя его в лоб. – Совсем взрослый мужчина.

— Одиннадцать лет, – сказала тетушка Этель и тоже поцеловала его. – Одиннадцать лет учебы и познаний.

— Одиннадцать лет, – сказала тетушка Лео, целуя его раз, другой, третий, и на глазах ее выступили слезы.

Она отошла в сторону и на столике, под портретами дедов, оказался самый вкусный в мире торт. Торт в три слоя, начиненный кремом и цукатами. Наверху блистала прелестная шоколадная корзиночка.

У Жужу что-то оборвалось внутри. Он видел трех сеньорит, сияющих, одетых в свои лучшие платья, пахнувших лавандой и ароматным мылом, с уложенными на седых головах прическами. Они смотрели на него, улыбающиеся, спокойные, доверчивые, и он почувствовал себя одним из тех скорпионов, которые заводятся в корзинах с хлебом. Но это чувство быстро исчезло, подавленное стремительным воспоминанием о человеческой несправедливости, о беглеце, преследуемом свирепыми псами, о море... Жужу поднял голову, улыбнулся и сказал:

— Какой чудесный торт, тетушка Лео!

Он поцеловал подряд всех трех сеньорит. Сердце его разрывалось от любви к ним. И уж если говорить откровенно, на глазах у него выступили слезы, хотя он не выпил ни одного глотка малинового ликера.

«Последний день рождения, который я справляю вместе с ними, – подумал он. – Завтра они лишатся сил от горя. А что, если оставить им прощальное письмо? Пожалуй, это будет лучше всего». Он напишет им обо всем, что так долго хранил в душе. Напишет, что уехал не потому, что не благодарен им или не любит их, и не потому, что...

Но тут Хуана внесла жареное мясо. Жужу и три сестры сели за стол и развернули салфетки. До этой минуты мальчик делал вид, будто не замечает свертков, сложенных под его салфеткой (так повторялось из года в год).

Жужу стал их разворачивать. В первом свертке оказались часы на браслетке (от тетушки Ману).

— Хороший крестьянин должен все делать по часам, –

сказала она и поцеловала его.

Во втором – роскошная книга в красном кожаном переплете, тисненном золотом, на котором Жужу прочел:

«Юлий Цезарь».

— Факт из истории и великий пример, – сказала тетушка Этель, целуя его.

И наконец, в третьем свертке лежала дюжина носовых платков с его монограммой, вышитой разноцветными нитками.

— Для твоего милого носика, – сказала тетушка Лео и тоже поцеловала его.

«А может быть, я их предаю?!» – внезапно подумал

Жужу. Но мысль эта развеялась, словно дым на ветру. Зов

«Одиссея» был сильнее всего. И тем не менее ему было не по себе. Он встал и одну за другой обнял тетушек так крепко, что у них перехватило дыхание и сбились с плеч шали.

— Ты становишься мужчиной! – пробормотала тетушка

Ману.

И сеньориты уселись за стол, гордые и немного погрустневшие.

Ужин кончился. Тетушка Лео села за пианино. Жужу взял гитару. В этот вечер песни как никогда бередили душу мальчика. Его охватила необъяснимая тоска. Ведь он в последний раз видел трех сеньорит: тетушку Лео, самозабвенно играющую на пианино; тетушку Этель, делающую вид, будто она слушает музыку, а на самом деле украдкой просматривающую под шалью последние написанные ею листки; и тетушку Ману, клюющую носом и уже довольно откровенно похрапывающую. Хуана, Руфа и

Херико то рассеянно слушали, то дремали.

Дед и великий прадед тоже, казалось, слушали.

«Прощайте, прощайте все», – подумал Жужу с грустью.

Видно, тетушки заметили, что с ним что-то происходит. Когда мальчик зевнул и потер глаза рукой (притворяясь, будто хочет спать, хотя спать ему вовсе не хотелось), он показался им слишком серьезным и бледным.

Часы пробили четверь одиннадцатого, и три сеньориты стали прощаться с ним на ночь. Хуана и Руфа, набросив на себя платки, отправились наверх в свою комнату. Херико пошел за фонарем, а тетушка Ману сняла со стены ружье великого прадеда. Началась «охота на вора». Сердце у

Жужу сжалось, он поднялся на цыпочки и, целуя по очереди тетушек, сказал каждой на ухо:

— Доброй ночи, тетушка Лео. Я очень тебя люблю.

Спасибо тебе за твои чудесные пирожные. .

— Доброй ночи, тетушка Этель. Ты очень умная. Спасибо тебе за твои уроки...

— Доброй ночи, тетушка Ману. Ты очень сильная и хорошая. Спасибо тебе за то, что ты была так терпелива со мной!.

После этого он стремительно повернулся и бросился вверх по лестнице. Три сеньориты переглянулись, слегка встревоженные.

— Что с ним? – забеспокоилась тетушка Лео.

— Да, с ним творится что-то неладное! – подтвердила тетушка Этель.

Ах, сестра! Такова жизнь. Просто Жужу вырос. Хватит волноваться. Пора начинать обход! Завтра у нас много дел,– сказала тетушка Ману. Ее тоже грызло странное беспокойство, но она не хотела признаться в этом.

Жужу вошел к себе в комнату. В печи догорал огонь.

Горящие угольки напоминали осколки красного стекла.

Он перемешал их кочергой и вздохнул. Взглянул на часы и завел их. «Тетушка Ману и не подозревает, как кстати будет ее подарок»,– подумал он.

Жужу поставил будильник ровно на четыре часа утра.

Проверил, все ли в порядке. Еще накануне он спрятал в шкаф вещевой мешок, куда сложил самое необходимое: провизию, флягу с водой, компас, судовой журнал, нож, револьвер великого прадеда. Правда, мешок получился довольно тяжелый, но Ремо справится. На него можно положиться!

Боцман смотрел на Жужу своими умными печальными глазами.

— Что ты такой грустный, Боцман? – спросил мальчик, и голос его задрожал. Жужу погладил собаку по голове и надел на нее голубую попону с золотистыми кисточками.

— Хорошенько укутайся! На рассвете очень холодно в эту пору.

Затем он лег спать. Погасил свет, и настроение у него совсем испортилось. В ногах он ощущал тяжесть Боцмана, его легкое дыхание, его тепло.

Когда три сеньориты после своего обычного обхода зашли поцеловать Жужу на ночь, он спал крепким сном.

11. РАССВЕТ ВЕЛИКОГО ДНЯ

Тррр!

Еще ни разу за одиннадцать лет жизни дребезжащий звон будильника не пугал так Жужу, как в то памятное утро. Он подпрыгнул, почти перекувырнулся в кровати и, схватив будильник, сунул его под подушку. В этот час, когда все, абсолютно все было погружено в мрачную тишину, проклятое дребезжание, казалось, готово было разрушить стены, потолок и вообще весь дом.

Тогда мальчик накинул на подушку одеяло и, навалившись на него всем телом, ждал до тех пор, пока будильник не смолк. На всякий случай он еще несколько минут подержал его там. Никогда бы Жужу не подумал, что будильник может оказаться таким неистовым скандалистом.

Встав с кровати, Жужу подошел к комоду, где стояла маленькая розовая настольная лампочка, и включил свет.

Зеркало в черной раме отражало косматую голову мальчика с торчащими в разные стороны волосами и внимательные круглые глаза.

В горле у Жужу пересохло. Он проглотил слюну. Посмотрел на свои глаза, рот, нос. Затем принялся разглядывать ладони. И, странное дело, у него вдруг возникло такое ощущение, будто он прощается с мальчиком, который где-то и когда-то был его другом.

Жужу отогнал от себя эти мысли и протер глаза.

«Я еще не проснулся»,– сказал он самому себе и подумал о Безбилетном пассажире. Этот человек, долгое время находившийся там, наверху, доверился ему. Ему, который в конечном счете был всего-навсего мальчишкой.

Прячась в тайнике, он выходил на палубу «Одиссея» только по вечерам и в часы полуденного отдыха, чтобы немного размяться. Какое мужество он проявил! Нет, Жужу не мог обмануть его доверия. Этот человек верил ему. Он обращался с ним, как со взрослым мужчиной. Как с товарищем. А не так, как тетушка Ману, тетушка Этель и тетушка Лео. Нет. Он относился к Жужу именно так, как мальчику хотелось, чтобы к нему относились. Как к мужчине.

Как к товарищу. Как к другу.

Нет, он не мог его обмануть. Они вместе готовились к побегу, строили планы, мечтали, разговаривали вполголоса, касаясь друг друга головами. Они шептались, чтобы их никто не услышал, спрятавшись на самом верху

«Одиссея».

Жужу вздохнул. Он не сомневался, что с Безбилетным пассажиром его ждет жизнь, полная сказочных приключений. В его воображении проносились острова и все, о чем они мечтали. Но он твердо знал, что ему никогда не забыть тех дней и вечеров на «Одиссее», когда они отмечали на навигационных картах острова и чертили маршруты их будущих странствий.

Нельзя было терять ни одной минуты. «Все разработано до мельчайших деталей»,– подумал Жужу с гордостью.

Сердце его бешено колотилось от нетерпения и волнения. Ему хотелось поскорее уехать и в то же время было жаль расставаться со всем, что его окружало. В нем боролись самые противоречивые чувства.

Но раз уж он выбрал себе путь – значит, выбрал. Вот почему Жужу впервые за всю жизнь не пошел в ванную комнату, чтобы умыться. Он взял с комода расческу, наспех пригладил волосы, влез в свою кожаную куртку и натянул сапоги...

Боже, как они скрипели! Жужу и не предполагал, что сапоги могут так скрипеть. Тишина в доме еще больше подчеркивала каждый звук.

Жужу предпочел разуться и привязать сапоги к поясу.

Теперь он ступал по полу в толстых шерстяных носках совсем неслышно.

Боцман последовал за ним бесшумным шагом, поджав коготки. Сеньорита Тина спала. Жужу послал ей воздушный поцелуй, погасил свет и открыл дверь.

Достал карманный фонарик и стал спускаться по лестнице.

Полоска света от фонарика освещала ступеньки. Жужу передвигался очень осторожно, чтобы не скрипели под ногами старые деревянные половицы. На плече он нес вещевой мешок. Время от времени мягкая шерстка Боцмана касалась его ноги.

«Сколько раз ты составлял мне компанию, дружище»,–

с нежностью подумал Жужу. И ему стало ясно, что без

Боцмана он бы не смог отправиться в этот путь.

Внизу Жужу свернул на кухню. Дверь черного хода открывалась проще, чем остальные. Надо было только отодвинуть засов. Но для Жужу это не составляло трудности. При свете фонарика заблестела кухонная утварь: медные кастрюли и ковшики, ступки, ножи, шумовки, тазы для варки варенья... «Не есть мне больше вкусных блюд

Руфы!. Что поделать! Придется распроститься со всеми домашними удобствами. С этой минуты начнется суровая жизнь». Из черной пасти потухшей печи донесся легкий свист ветра.

Дверь пересекал большой железный засов. Жужу положил фонарик на пол и обеими руками отодвинул засов.

Дверь открылась.

Порыв холодного, резкого ветра ударил ему в лицо. Он принес с собой шелест травы и множество других ночных звуков. Небо излучало серебристое сияние, и Жужу увидел, как блестят на траве застывшие росинки, словно нежные, хрустальные бусинки.

— Вперед, – пробормотал Жужу, погасил фонарик и тихонько закрыл за собой дверь.

Он прошел еще несколько шагов разутый и сквозь шерстяные носки ощутил сырость. Сел на скамейку, где обычно меланхолически покуривал Херико, и натянул на ноги сапоги.

Боцман дрожал под своей голубой попоной, беспокойно, словно пропеллером, крутя своим хвостиком.

— За мной, Боцман! – позвал Капитан.

Они вошли в садик, перепрыгнули через ограду и направились к конюшне. Там царила полная тишина. Жужу отворил дверь, изо всех сил приподняв ее кверху: только так можно было избежать скрипа.

Ремо настороженно смотрел своими красивыми блестящими глазами. Жужу погладил его, нашептывая ему на ухо ласковые слова. Затем оседлал, перекинул через хребет плед, вещевой мешок и сел верхом.

В последнюю минуту мальчику показалось, что он прочел мольбу в глазах Боцмана.

— Ко мне, дружище! – воскликнул Жужу с сочувствием.

Боцман не заставил повторять приказание дважды.

Вскочил на ясли, а оттуда на колени к Жужу.

— Счастье, что ты такой маленький, – сказал мальчик.

– Что бы мы стали делать, если бы ты был огромный, как

Гуро, сторожевой пес судьи?..

Боцман, казалось, улыбнулся и, словно хлыстиком, щелкнул хвостом по кожаному седлу.

– Вперед, Ремо! – Жужу легонько стукнул ногами по бокам коня.

Ремо повиновался.

Легкой рысцой, едва касаясь земли копытами, Ремо поскакал через поле. Наконец добрались до лесной тропки. Жужу обернулся.

Медленно, почти незаметно удалялся от него темневший на фоне неба дом трех сеньорит с его крышей, трубами, садом, огородом, стенами и тополями. Рассеивался утренний туман. Луна разливала повсюду свое молочное сияние.

Лес же, напротив, становился все ближе и чернее. Жужу услышал крик совы, и по спине его пробежали мурашки. У Ремо встали торчком уши. Жужу ласково потрепал его по гриве. Боцман зорко смотрел по сторонам круглыми глазами.

Из-за облака выглянула луна и тут же скрылась меж ветвей и стволов деревьев. Они въехали в лес.

Внизу, под копытами Ремо, похрустывала, словно битое стекло, корка льда. Дул прохладный ветерок, и у Жужу замерз нос. Он поднял воротник, прикрыв уши. Боцман забрался к нему под куртку. Ремо поскакал быстрее.

Дорога становилась все круче, а лес все гуще. Жужу крепко держался за гриву Ремо.

После довольно долгого пути небо наконец стало проясняться. Среди деревьев на холме показался силуэт заброшенной хижины.

Жужу придержал Ремо за уздечку, пока тот не остановился. И оглядел хижину. Давным-давно она служила пристанищем леснику великого прадеда. Лесника растерзали волки в одну из зимних ночей, когда он, напившись пьяным, вышел в лес без ружья. Лесник был человеком странным и внушал людям страх. С той поры никто не подходил близко к хижине: все старались обойти ее подальше. Ходила легенда, будто дух пьяного лесника бродит в тех местах и пугает стада и табуны. Как ни старалась тетушка Ману убедить пастухов, что все это глупости, ей ничего не удалось добиться: ни один лесник не желал поселяться в хижине. Она стояла полуразвалившаяся и мрачная, а тропа, ведущая к ней (по которой приехал Жужу), наполовину заросла сорной травой и колючим кустарником. И хотя Жужу одолевала жажда приключений, надо признаться, что в ту минуту он смотрел на хижину широко раскрытыми от ужаса глазами, а сердце под курткой билось так тихо, что его не было слышно. У Боцмана поднялась дыбом шерстка, и он трепетал, как осиновый лист.

Но именно потому, что хижина стояла особняком и отпугивала людей, Жужу и Безбилетный пассажир выбрали это место для встречи.

Жужу отогнал от себя страхи и спрыгнул с коня. Ремо тоже проявлял признаки беспокойства, и мальчик потрепал его по шее. С противоположной стороны холма доносился рев разбушевавшейся реки.

Жужу содрогнулся.

— Не падай духом, Боцман, – подбадривал он не столько своего спутника, сколько себя. – Нас не испугаешь старыми легендами.

А там, наверху, небо постепенно окрашивалось в золотистый цвет. Жужу посмотрел на часы.

— Превосходно! – воскликнул он. – Без четверти пять.

У нас еще пятнадцать минут в запасе. Уверяю тебя, Боцман! Нет ничего важнее точности, когда план разработан так детально, как это сделали мы. .

Жужу говорил шепотом, и звук собственного голоса успокаивал его. Боцман робко завилял хвостиком.

Жужу направился к хижине. Теплая, мягкая морда Ремо тыкалась ему в спину; правой ногой он ощущал прикосновение пушистой шерстки своего верного Боцмана.

Заброшенная хижина заросла со всех сторон бурьяном и колючим кустарником. Видно было, что сюда давно не ступала человеческая нога. Внезапно перед самым носом

Жужу промелькнула черная страшная тень. Мальчик едва подавил в себе крик ужаса.

— Не бойся, Боцман! – воскликнул он и поймал на себе осуждающий взгляд собаки, потому что бедняга все это время «упорно молчал». Возможно, Жужу испугался, но ни один мускул не дрогнул на его лице. – Это всегонавсего летучая мышь! – добавил он, силясь улыбнуться.

Жужу нажал на заржавленную щеколду. Тяжелая деревянная дверь, источенная червями, заскрежетала с отчаянным скрипом.

Жужу просунул голову внутрь. Там было темно. Сильно пахло сыростью и плесенью. «Совсем как в подземном ходе великого прадеда», – подумал мальчик.

Жужу вошел в хижину. За ним последовали друзья.

Даже Ремо протиснулся внутрь. Жужу осторожно закрыл дверь и включил фонарик.

Луч света принялся исследовать помещение. Все было разбросано, покрыто пылью и паутиной. Жужу услышал дробное постукивание лапок: какие-то зверьки испуганно разбегались в разные стороны. «Мыши»,– догадался мальчик. Он уже привык к ним на «Одиссее» и не боялся их.

На полу хижины Жужу обнаружил фонарь, точь-в-точь такой же, с каким три сеньориты совершали «охоту на вора». Фонарь был покрыт толстым слоем пыли и паутины.

Жужу внимательно осмотрел его, достал спички и зажег фитиль. Сквозь его грязные стекла едва просвечивался желтоватый свет. Жужу протер их носовым платком.

Ставни на окнах были закрыты. Никто не увидит этого света.

Жилище предстало перед его глазами. Черная печь с цепью, на которой висел котелок. В углу убогое ложе с грязным одеялом, изъеденным мышами.

Жужу привязал Ремо к ножке кровати и завернулся в плед. У него не хватило смелости лечь на кровать: он предпочел устроиться на полу с любимым Боцманом в ногах. «Я не смогу уснуть,– подумал он.– Но хоть немного отдохну».

Жужу не стал гасить фонарь. От его колеблющегося пламени тени в полутьме покачивались и очертания предметов походили на свирепых чудовищ. Но они не пугали мальчика, потому что тетушка Ману сумела ему внушить, что привидений не существует.

Ветер тихонько посвистывал в печи. Скоро придет

Безбилетный пассажир и начнется жизнь, полная чудес.

Спустя пять минут Жужу, Боцман, а может быть, и Ремо спали безмятежным сном.

12. РЕКА

Случилось что-то непонятное. Что-то, что не укладывалось в голове у мальчика. Среди сна он вдруг почувствовал странное беспокойство.

Жужу приоткрыл глаза. И вдруг вскочил на ноги.

Сердце его глухо стучало. Он разбудил Боцмана и посмотрел на часы. Фонарь уже догорал, и слабое пламя дрожало, угасая. Стрелки часов показывали ровно шесть.

— Шесть часов! – в отчаянии простонал Жужу.

Как это могло случиться? Жужу покрылся холодным потом. Он проспал... Но...

Но как могло случиться, что Безбилетный пассажир его не разбудил?

У мальчика подкосились колени, и он вынужден был опуститься на табуретку. Вокруг него поднялось облако пыли. Жужу протер глаза и ощутил на своих коленях прикосновение мягкой морды Боцмана.

— Нельзя терять хладнокровия! – сказал он вслух. Но в голосе его послышались слезы. Жужу подошел к окну и распахнул тяжелые ставни.

Начинался день. Солнце золотило верхушки и кроны деревьев. Корки льда постепенно таяли.

«Что могло с ним случиться? Что могло произойти с

Безбилетным пассажиром? Неужели его схватили? Неужели обнаружили?»

В сердце мальчика закралось ощущение надвигающейся катастрофы, повеяло ледяным холодом, мрачным предчувствием.

«Если бы его схватили, я бы услышал крики, лай собак... Возможно, выстрелы...»

Но когда он спал, ничего подобного не уловило его чуткое ухо охотника, пирата, воина. .

Жужу чувствовал, как странный холод все больше и больше леденит его сердце. Что это? Тревога? Отчаяние?

Нет, что-то более глубокое и горькое. Что-то, что обрывало в нем лучшие струны его души.

— Боцман! – вдруг позвал он.

Боцман завилял хвостом.

— Давай бросим жребий! – решил он.

Жужу вытащил из кармана зеленый стеклянный шарик, который служил ему талисманом, зажал его в правом кулаке и спрятал обе руки за спину. Затем вытянув их перед Боцманом, сказал:

— Если ты покажешь на кулак, в котором зажат зеленый шарик, мы вернемся домой, чтобы посмотреть, не спит ли Безбилетный пассажир и не случилось ли с ним какой-нибудь неприятности. Если же на пустой, то. . видишь ли... возможно, Безбилетный пассажир ушел без нас... по той стороне реки...

Жужу было больно произносить эти слова. Да, эти слова причиняли ему боль, потому что, по совести говоря, это была бы измена со стороны Безбилетного пассажира.

Рушилось все самое святое: доверие, товарищество, дружба. К горлу мальчика подкатил комок, от которого он чуть не задохнулся.

Боцман печально смотрел на два сжатых перед ним кулака. И, словно прося прощения взглядом, который вдруг показался Жужу старым и мудрым, ткнулся мордой в пустой кулак.

Если Безбилетный пассажир пошел по той стороне реки, значит, они оказались разобщенными, и им уже не встретиться. Единственный мост остался далеко позади.

Идти в обход было бессмысленно: за это время Безбилетный пассажир успеет скрыться навсегда. Река слишком разлилась, чтобы ее можно было пересечь вплавь.

— Нет ничего невозможного, – сказал вдруг Жужу.

Разве не так говорил Безбилетный пассажир? Его слова до сих пор звучали в ушах Жужу: «Нет ничего невозможного для такого мужественного мальчика, как ты».

Так вот. Теперь он это докажет.

Жужу погасил фонарь, отвязал Ремо и в сопровождении своего верного Боцмана вышел из хижины, ведя коня под уздцы. Ноги у Жужу закоченели. В холодном утреннем воздухе его дыхание оставляло маленькие белые облачка.

Жужу спустился к реке. Вода рычала, словно разъяренный, страшный зверь. Прав был Херико, когда говорил, что вышедшая из берегов река походила на дракона, на чудовище, готовое все поглотить на своем пути. Мутная красноватая вода окатывала желтоватой пеной прибрежные скалы и мох. Бьющая через край, неудержимая, она бешено клокотала, набрасываясь на камни.

Жужу пошел вдоль реки вверх по течению. Ремо и

Боцман то и дело соскальзывали с влажных камней, покрытых липким мхом. На том берегу реки возвышались деревья, похожие на мрачных, таинственных старцев, преисполненных древней мудрости.

Вскоре они остановились. Доносился грохот водопада.

Жуткий грохот, о котором говорил Херико. Жужу ни разу не доходил до водопада, но отчетливо представлял его со слов Херико, рассказывавшего о нем в одну из зимних ночей, сидя у огня.

— Сейчас или никогда, – решил мальчик.

Он был бледен и так замерз, словно стоял по колени в снегу.

Взглянул на Ремо. Жужу было жаль, что он вынужден так поступить. «Но у меня нет другого выхода,– вздохнул мальчик.– Я не имею права подвергать опасности Ремо и

Боцмана».

Он подошел к Ремо, обнял его и, сам того не желая, уткнувшись головой в гриву коня, проглотил слезы. «Надо быть мужественным», – подумал он.

И сразу же начал действовать. Привязал коня к ветке стоящего рядом дерева. Потом обернулся к Боцману, наклонился к нему и прижал к себе. Напрасно старался он сдержать слезы. Это оказалось выше его сил. Прощание с

Боцманом было самым большим для него горем. Жужу поцеловал пса в уши и назначил его капитаном вместо себя. Боцман следил за мальчиком встревоженным взглядом. Вероятно, он не понимал, что происходит. И очень удивился, когда Жужу достал из кармана веревку и распутал ее. Не успел он и тявкнуть, как уже был привязан к тому же дереву, что и Ремо.

И тогда у Боцмана лопнуло его собачье терпение. Он разинул пасть, залаял, заскулил. Для Жужу это было самым горьким упреком, который ему когда-либо доводилось слышать.

Мальчик резко отвернулся от него и бросился бежать к реке. Но лай собаки не давал ему покоя.

«Как ты поступаешь, неблагодарный? Как можешь ты оставить своего лучшего друга, брата, помощника, товарища?» Слезы текли по щекам мальчика. Горькие слезы гнева и отчаяния.

— Подожди, друг! Подожди! – кричал он в ярости. –

Безбилетный пассажир посмеялся надо мной, но, клянусь тебе, он за это поплатится!

Боцман изо всех сил пытался оборвать веревку. Его лай несся над вершинами деревьев, меж стволов и ветвей.

Наконец Боцману удалось порвать веревку. С быстротой молнии помчался он за своим другом. Но, к ужасу своему, увидел, как обезумевший от гнева и отчаяния

Жужу ринулся в разъяренную реку. Он решил пересечь ее вплавь, чтобы настигнуть изменившего ему Безбилетного пассажира.

Лай Боцмана донесся до противоположного берега реки, где крадучись пробирался среди деревьев человек.

Внезапно он замер, его голубые глаза заблестели во мраке леса. Он прошел еще несколько шагов, но лай Боцмана, такой знакомый, вновь заставил его остановиться.

Вдруг он сбросил на землю мешок, который нес на плече, и повернул назад.

Он подошел к берегу как раз в ту минуту, когда Жужу тонул посреди реки. Изо всех сил борясь с течением, мальчик то появлялся на поверхности, то исчезал в мутной воде. На противоположном берегу отчаянно выл Боцман, взывая о помощи.

Безбилетный пассажир колебался. Время было слишком дорого ему. За какую-то минуту в его голове пронеслись тысячи сомнений. Но это длилось только минуту.

Безбилетный пассажир снял с пояса веревку и распутал ее.

Один конец он привязал к дереву, другим обвязал себя. На берегу лежала большая ветвь, сломанная бурей. Безбилетный пассажир схватил ее и бросился наперекор течению.

Он протянул Жужу ветку как раз в тот момент, когда силы почти окончательно оставили мальчика.

Затем Безбилетный пассажир притянул его к себе. Течение в этом месте было особенно яростным. Казалось, вот-вот оно вырвет Жужу из его рук. Только благодаря страшному, нечеловеческому напряжению удалось вытащить мальчика на берег.

Как только Безбилетный пассажир оказался на берегу, он, обессиленный, рухнул на камни, покрытые мохом.

Жужу лежал рядом с закрытыми глазами и белым как полотно лицом.

Безбилетный пассажир привстал. Он был уже немолод, и жизнь ожесточила его.

— Что поделаешь, Капитан. . – пробормотал он. – Придется тебе тут остаться. Будем надеяться, что тебя найдут прежде, чем ты замерзнешь или волки растерзают тебя.

Он встал, поднял с земли мешок и двинулся в путь. Но не успел пройти и десяти шагов, как его снова настиг вой

Боцмана, протяжный и настойчивый.

Он прошел еще несколько метров. Вой Боцмана преследовал его по пятам.

Тогда Безбилетный пассажир с яростью швырнул мешок и медленно вернулся к Жужу.

Мальчик по-прежнему лежал без сознания. Его одежда и волосы насквозь пропитались водой. Безбилетный пассажир опустился возле него на колени. Лицо мальчика было белым, губы фиолетовыми, черные мокрые волосы прилипли ко лбу. Руки безжизненно распластались по мху.

Сердце Безбилетного пассажира сжалось от жалости, на душе потеплело. «Я уже стар»,– подумал он. И уже вслух добавил:

— Ну что ж! Вот тебе и представился случай сделать что-нибудь хорошее, старый бродяга! Чего ты ждешь?

Он поднял Жужу на руки, взвалил на спину и двинулся обратно по тому же пути, который был пройден с такими трудностями.

Уже ниже по течению реки, у моста, к ним присоединился Боцман.

13. ПРОБУЖДЕНИЕ

Как-то утром, уже на исходе весны, Жужу открыл глаза. Это на первый взгляд столь обычное движение вызвало бурю восторга.

Три сеньориты, стоя у кровати Жужу, обнимались, смеялись, плакали, целовали его и наперебой говорили ему ласковые слова. Руфа тоже прибежала в комнату мальчика и уголком передника вытирала слезы. Хуана и

Херико, толкая друг друга, приподнимались на цыпочки, чтобы из-за спин трех сеньорит получше разглядеть Жужу.

— Сокровище! Король ты наш! Как тяжело ты болел! –

и так далее, и так далее, и так далее.

Жужу оглядел всех блуждающим, недоуменным взглядом. Слегка приподнялся, но, почувствовав сильную слабость, снова лег.

Затем он еле слышно сказал:

— Я хочу есть!

И это такое простое, категорическое заявление прозвучало, словно взрыв бомбы посреди войска. Войско тут же рассыпалось, и через мгновение в комнате Жужу появилось множество разных яств: цыпленок, шоколадные пирожные, ветчина, печеные яблоки, малиновое варенье, сдобные булочки, сливки. . Но тут пришел доктор, дон

Ансельмо. На нем был надет воскресный голубой костюм, золотая цепь пересекала жилет, а из кармана свисала цепочка от часов, сделанная из яшмы и слоновой кости. Для доктора это тоже было торжественное событие. Он подошел к мальчику, осмотрел его глаза, зубы, пощупал пульс и заставил повторить пять раз: «шестьдесят шесть, Али-

Баба и Мозамбик». Наконец, расплывшись в улыбке, дон

Ансельмо сказал:

— Мальчик начал поправляться! Дайте ему немного крепкого куриного бульона.

Все яства исчезли так же мгновенно, как и появились, а Жужу погрузился в мир ласки, нежных слов и крепкого куриного бульона.

Жужу постепенно выздоравливал. Ему рассказали, как тяжело он был болен. Солнце слегка золотило комнату, просеиваясь сквозь занавески, и в душу мальчика вселялось приятное спокойствие.

Лежа в ногах у Жужу, скулил от радости Боцман.

— А где Ремо? Где мой конь? – спросил Жужу, как только смог восстановить в памяти все, что с ним произошло.

Три сеньориты переглянулись. Казалось, они избегали говорить с ним на эту тему.

— Где он? – простонал мальчик. – Где мой Ремо? Я оставил его в лесу!..

Тетушка Ману поспешила успокоить его:

— Не беспокойся, Жужу. С Ремо ничего плохого не случилось. Он ждет в конюшне, когда ты поправишься, чтобы отправиться с тобой на охоту.

— На охоту?

— Конечно! Я припасла для тебя замечательное ружье, Жужу! Ты его заслужил.

Жужу улыбнулся и не стал больше задавать никаких вопросов.

Только спустя два дня, перед тем как уснуть, он спросил, обращаясь к тетушке Лео:

— Тетушка Лео, кто принес меня домой?

Тетушка Лео покраснела и, не зная, что ответить, посмотрела на сестер. Тогда тетушка Ману сказала:

— Ну что ж! Пора уже тебе знать правду. Тебя принес домой тот хороший человек. Он нес тебя на руках и вел под уздцы Ремо... Боцман бежал рядом с ними.

Наступила долгая пауза. Тетушка Лео делала вид, что поглощена своим рукоделием, тетушка Этель – своим чтением, а тетушка Ману – разглядыванием собственных ногтей. Внезапно тетушка Ману прервала молчание и, подняв голову, сказала со свойственной ей решимостью:

— Пора уже кончать с этим! Мальчик уже здоров! Мы должны выполнить свое обещание!

Тетушка Лео и тетушка Этель согласились с ней.

Поспешно встав, тетушка Ману подошла к комоду, достала оттуда конверт и протянула Жужу.

— Возьми, – сказала она. – Это передал для тебя тот хороший человек, который, дай бог ему здоровья, принес тебя домой. Ради твоей жизни он пожертвовал своей свободой. Всегда помни об этом, Жужу. А теперь мы уйдем, чтобы не мешать тебе. .

С этими словами тетушка Ману вручила ему письмо, и все трое вышли из комнаты.

Жужу разорвал конверт. И хотя руки его были еще очень слабы, у него появилось ощущение уверенности в себе.

Письмо было коротким, и Жужу перечитал его несколько раз. Вот что в нем говорилось:

«Дорогой Капитан!

Теперь я знаю, что поступил с тобой нечестно. Но

лучше признаться в этом поздно, чем никогда. Увидев те-

бя без сознания, я понял, что не могу допустить, чтобы

ты замерз или тебя растерзали волки. И тогда я сказал

самому себе: я должен во что бы то ни стало вернуть его

на борт «Одиссея». Его место там. Потому что в любом

случае Капитан обязан оставаться на своем посту и не

должен схватить воспаление легких. Пусть для этого мне

придется даже отказаться от своих планов и снова очу-

титься в тюрьме. В конце концов я уже привык к ней.

Прости меня, дорогой Капитан, но все, что я рассказывал

тебе ,– неправда. Никакой я не путешественник. . Я не-

счастный вор, который не видел в жизни ничего хороше-

го. Я не знаю никаких островов и никогда не был на море.

Но дни, проведенные мною на борту «Одиссея», были за-

мечательными! Возможно, это были лучшие дни в моей

жизни, и когда я рассказывал тебе о своих путешествиях, я почти верил, что так оно и было на самом деле. Я нико-

гда не забуду ни «Одиссея», ни Капитана, ни Боцмана.

А теперь, дорогой Капитан, прощай! Будь честным

человеком. Заботься о своих тетушках, потому что кто, кроме тебя, может это сделать? Ты у них один.

Я уверен, что недалек тот день, когда ты увидишь

море. Тогда вспомни о несчастном воре, которому так

нравилось плавать на борту твоего корабля.

Обнимаю тебя крепко.

Твой Безбилетный пассажир».

Жужу задумался. Письмо все еще покоилось на одеяле, когда лучи солнца, ставшего уже красноватым, поднялись вверх на стене.

Немного позже зашла тетушка Лео, чтобы включить свет и спросить у мальчика, не хочет ли он поужинать.

Жужу, сложив письмо в несколько раз, спрятал его под подушку.

И уже после ужина, сидя в окружении тетушек, он спросил:

— Что случилось с этим человеком?

Тетушка Этель замялась:

— Видишь ли. . у него было очень щедрое сердце. . Когда он принес тебя, сюда не замедлили явиться стражники.

Сначала его увели в лагерь для заключенных. Но вскоре перевели в другое место. Вот тогда-то он и прислал нам письмо для тебя.

Через несколько дней Жужу проснулся, горя нетерпением встать с постели.

— Сколько можно валяться! Я совершенно здоров! Я

уверен, что в доме накопилось множество всяких дел! А

мои занятия! И... как я голоден!

На следующий день дон Ансельмо разрешил ему одеться. И вот тут-то выяснилось, что Жужу не годилась ни одна из его вещей. Он из всего вырос. Даже сапоги не лезли на ноги!

— Какая нелепость! Завернись в плед, Жужу, пока тебе не привезут новую одежду! – воскликнула тетушка Лео, видя, что мальчик ни за что не хочет оставаться в постели.

Жужу завернулся в плед и встал. Взглянув на тетушек, он вдруг обнаружил, что они стали ниже ростом, слабее и еще больше поседели. И ему нестерпимо захотелось всегда быть рядом с ними. Он подумал, что тетушки, пожалуй, нуждаются в нем больше, чем он в них. И эта мысль придала ему еще больше уверенности в себе.

В тот же вечер взмокший Херико привез из соседнего городка огромный пакет. В нем оказались новый костюм для Жужу, сапоги, рубашки.

Жужу оделся. Он стал неузнаваем.

— Совсем взрослый мужчина! – воскликнула тетушка

Ману, вспыхнув от гордости.

— Высокий и статный! – в восхищении сказала тетушка Этель.

— Словно тополь! – добавила тетушка Лео.

И Жужу снова спустился в гостиную.

И стал работать.

И учиться.

И вырос…

И помудрел.

И окреп.

И однажды, когда тетушка Этель посоветовалась с ним по какому-то вопросу относительно римлян, он дал ей хороший совет.

И в другой раз, когда тетушка Лео подвернула ногу, он на руках отнес ее в комнату.

И в третий раз, когда тетушку Ману свалил в постель ревматизм, он сам поехал в поле посмотреть, как идут дела. И отошли в прошлое «Одиссей», Безбилетный пассажир, Марко Поло.. Но к чему продолжать? В этом нет ничего удивительного. Я ведь еще в самом начале сказала, что это всего-навсего история о мальчике, который в один прекрасный день стал взрослым.

Уолтер МЭККИН

ГОЛУБИ УЛЕТЕЛИ

ГЛАВА 1

В один из апрельских вечеров Финн наконец решился.

Дядя Тоби сам помог ему в этом.

Было половина седьмого. Обычно дядя Тоби возвращался домой около семи. Из адвокатской конторы, где он служил, дядя заходил в пивную «Красный дракон» пропустить кружку пива, а потом уж отправлялся домой ужинать. По дороге он обменивался шутками с приятелями и, снимая котелок, приветствовал знакомых дам. Дядя Тоби был толстый и казался весельчаком. На широком мясистом лице ласково поблескивали еле видные глазки. Но только не когда он бывал с детьми – Финном и его маленькой сестренкой Дервал.

Финн захлопнул тетрадь. Уроки сделаны. Он уложил в ранец учебники с тетрадями, и ранец сразу распух. Финну уже сравнялось двенадцать лет, а чем старше, тем больше тебе нужно учебников. Финн вынул из буфета посуду и накрыл стол на троих. Два года назад, когда еще жива была мама, этот простой деревянный стол в кухне был всегда выскоблен добела. А у Финна, как он ни старался, так не получалось.

Мальчик поворошил в плите уголь. Большой черный чайник закипел, и Финн отставил его в сторону. Теперь на огне грелась сковорода, на которой он собирался поджарить ветчину, сосиски и запеканку. Тоби любил все поджаренное, оттого, наверно, он был такой жирный.

Финн положил на сковороду сало и полез в буфет за всем остальным, когда дверь отворилась и появился дядя

Тоби. Он придирчиво оглядел комнату. Входная дверь находилась на уровне тротуара и открывалась прямо в кухню. Дядя затворил ее.

— Так, так, молодой человек, – сказал он. – Сегодня мы прохлаждаемся. Чай еще не готов.

— Вы же никогда не приходите раньше семи, – отозвался Финн и сразу понял, что говорить этого не следовало. Надо было сказать: «Виноват, дядя Тоби».

— Опять дерзим! – сказал дядя Тоби.

Он повесил свой котелок на деревянный шар на перилах лестницы, ведущей наверх, и направился к Финну.

Мальчик знал, что за этим последует, и внутри у него все сжалось.

Жирные короткие пальцы схватили его за локоть – до чего же больно могли они стиснуть руку!

Для своих лет Финн был мальчиком рослым. Его глаза оказались вровень с глазами взрослого. И дяде Тоби совсем не понравилось то, что он в них увидел.

— Я отучу тебя, милый, дерзить, – сказал он и ударил

Финна по лицу.

Пощечина была сильная, но Финн продолжал смотреть дяде в глаза. Он ничем не показал, что ему страшно и больно. И он знал, что этим только подливает масла в огонь – дядя распалялся все больше.

Удары размеренно следовали один за другим, как бой часов. Финну было очень больно, но он продолжал смотреть дяде в глаза и видел, какие они подлые, эти маленькие глазки. Дядя был ему ненавистен. Слишком слабый,

чтобы защищаться, мальчик молча сносил удары, от которых мучительно дергалась голова.

Избиению положил конец плач Дервал.

Девочка играла в спальне наверху. Теперь она спустилась на несколько ступенек и, плача, твердила:

— Не бейте его! Не бейте! Не бейте!

Дервал было семь лет. Лента стягивала ее длинные светлые волосы. Финн никак не мог понять, почему у сестры такие светлые волосы – ведь сам-то он рыжий.

Дядя Тоби поднялся к девочке:

— Что это мы разревелись, как маленькие. Перестань!

Не то и тебе достанется. Слышишь?

Он схватил Дервал за плечо. Девочка отшатнулась. И

тогда Финн принял окончательное решение.

— Не троньте ее, дядя Тоби,– сказал он.

Сжимая в руке тяжелую чугунную сковороду, мальчик сделал несколько шагов к дяде. Дядя Тоби обернулся. Посмотрел Финну в лицо и перевел взгляд на побелевшие костяшки пальцев, стиснувших сковороду.

— Тебя следует крепко проучить, – сказал он.

— Говорю вам, не троньте ее!. Не надо плакать, Дервал. Девочка смолкла.

— Это называется вооруженным нападением, и за такое отправляют в исправительную колонию. Не знаешь?

— Говорю вам, не троньте ее!

Дядя Тоби вдруг пошел на попятный.

— Нельзя уж и шлепнуть ребенка, сразу слышишь угрозы...

Дядя направился к плетеному креслу, возле которого стоял радиоприемник, и достал из кармана вечернюю газету.

— Ладно, продолжай свою стряпню.

Финн поставил сковороду на огонь. Немного жира пролилось на пол, и пришлось добавить на сковороду еще.

Дервал спустилась вниз, набрала в таз из крана воды и стала замывать жирные пятна.

Дядя Тоби наблюдал за детьми, загородившись газетой.

— Никак вы не поймете, сколько я для вас сделал!

Умер ваш отец, и я женился на вашей матери. Ну кто бы другой согласился взвалить на себя такую обузу – жениться на вдове с двумя детьми? Вы об этом никогда не думали? Чтобы кормить вашу мать и вас, я отказался от вольготной, беспечной жизни. А ведь мог бы жить в свое удовольствие. И не надрывался бы на работе, чтобы растить чужих детей. И за все это ты, малый, должен быть мне благодарен, а не грубить и не оскорблять меня! Повторяю еще раз: исправься, пока не поздно, не то придется прибегнуть к другим мерам!

Считая свой авторитет восстановленным, дядя решительно зашуршал газетой и снова погрузился в чтение. Дети молчали.

— Наверно, это в тебе играет дурная ирландская кровь,

– добавил дядя и опять уткнулся в газету.

Финн посмотрел на сестренку. Какая она бледная. .

Дервал заваривала чай в коричневом чайнике.

Отца Финн помнил смутно. Он был рыжеволосый и веселый, очень веселый. Маму мальчик помнил лучше. У

нее были светлые, как у Дервал, волосы. Он помнил, что дядя Тоби снимал в доме родителей свободную комнатушку. Замечание Тоби про ирландскую кровь и подтолкнуло Финна к решительным действиям. Мальчиком овладело нетерпение: скорей бы поужинать, чтобы дядя Тоби отправился наконец в пивную, где обычно коротал вечера.

Сдерживая нетерпение, Финн готовил ужин.

Сели за стол. Дядя Тоби прочитал молитву. Вид у него при этом был очень благочестивый. Молча приступили к еде. Финн смотрел на Дервал. Жалко ее.. Девочка она веселая, но ей нужна ласка. Вот горе-то, что из-за нее умерла мама. С дядей Тоби не посмеешься. А раньше в этом доме часто звенел смех. Мама любила рассказывать им про себя всякие забавные истории. И глаза ее при этом всегда смеялись. Они прекрасно знали, что все это выдумки, но верили каждому маминому слову.

Дядя Тоби вытер салфеткой рот.

— Вымоешь посуду. Принесешь угля и наколешь щепок. Уложишь сестру. Да не вздумай выходить на улицу!

Чтоб был уже в постели, когда я вернусь.

Финн и так бы все это сделал. Но ничего не сказал.

Дядя Тоби вышел из-за стола, надел котелок и решительно направился к выходу. У двери он обернулся.

— Возьмись за ум, малый! Мне надоело нянчиться с вами! Найдутся исправительные школы и прочие заведения, куда вас можно отправить. Не забывай об этом! И

не думай, что я не решусь на такой шаг.

С тем дядя и удалился, и только тогда внутри у Финна отпустило. Как хорошо, что теперь они не скоро увидят дядю Тоби.

Финн посмотрел на Дервал. Она молча плакала. Он давно понял, что когда сестра плачет, лучше обращаться с ней построже.

— Перестань реветь, Дервал, и вытри глаза! Мне надо тебе что-то сказать.

Дервал с трудом подавила рыдания. Вытерла подолом слезы и подняла на брата глаза.

— Что, Финн?

— Мы убежим отсюда! – сказал он.

Дервал широко раскрыла глаза.

— Куда? – спросила она.

— Ты, наверное, не помнишь, как папа с мамой возили нас на праздники к бабушке? Ты была еще совсем маленькая.

— Мы плыли на пароходе.

— Ты это помнишь?

— А больше ничего не помню.

— Хватит и этого. А теперь слушай. Иди наверх, выложи из ранца все книги, достань из комода свою одежду и уложи ее в ранец. Сумеешь?

— Конечно, сумею. Это ведь настоящее приключение!

— Ну да. Когда дядя Тоби вернется домой, нас уже здесь не будет. И до самого утра он не узнает, что мы исчезли.

— Ой! А он за нами не погонится? – спросила Дервал.

— Не знаю. Может, скажет: скатертью дорога.

— А если он нас поймает, то отведет в ту школу, куда грозился?

— Нет, – твердо сказал Финн. – Никто нас с тобой не разлучит. Не знаю уж как, только этому не бывать.

— Прямо сейчас все собрать? – спросила Дервал, вставая со стула.

— Да, – отвечал Финн. – Ты – умница. А я тут пока уберу.

Дервал взбежала по лестнице.

Финн сложил посуду в раковину и пустил горячую воду. План предстоящего побега казался ему ясным, но как его осуществить? Финн был уверен, что стоит им отправиться в путь, и все получится само собой, как в рассказах матери, которые она сочиняла на ходу.

Финн уже вымыл и вытер посуду, когда Дервал спустилась вниз. Ее ранец был набит одеждой.

— Так хорошо?

Финн заглянул в ранец.

— Может влезть еще.

Они поднялись наверх. Тут имелось две спальни. Дядя

Тоби занимал большую, а в задней, маленькой, были устроены одна над другой две кровати, и в них спали дети.

Вещи Дервал лежали в детском комоде, разрисованном голубыми медвежатами. Вытаскивая что нужно, Дервал все в нем перерыла. Финн пересмотрел одежду сестры.

Одно вынул, другое уложил в ранец.

— А медвежонка взять с собой можно? – спросила Дервал. Потрепанный медвежонок лежал на подушке. Девочка была с ним неразлучна. Он и на медвежонка-то уже не был похож: одного глаза не хватало, из левой лапы высыпались почти все опилки. Финн хотел отложить игрушку в сторону, но увидел в глазах сестры мольбу.

— Ладно уж,– сказал он. – Одного медвежонка можно, дотащишь. Теперь надевай вот эти брюки, а потом все теплые кофты и свитеры. Там, куда мы поедем, холодно.

Сумеешь сама одеться?

— Сумею.

— Я потом приду.

Финн спустился вниз, принес угля, наколол щепок, подмел в кухне пол и накрыл стол к завтраку. Он бы с превеликим удовольствием оставил дяде Тоби грязную посуду, но тогда дядя, чтобы отругать его, может сразу пройти в детскую. Нет, все должно выглядеть как обычно.

Теперь Финн принялся за свой растолстевший ранец.

Вынул из него все книги, кроме учебника географии с цветными картами стран мира, и понес учебники наверх.

Дервал столько всего на себя надела, что еле шевелила руками и ногами. Ее вид рассмешил Финна.

— Так хорошо? – спросила она.

— Хорошо. Все эти одежки тебе пригодятся. Только сейчас мы некоторые снимем, ты ляжешь и поспишь –

ведь сегодня ночью спать нам не придется.

— Я не засну. Ни за что не засну!

— Постарайся.

Финн снял с сестры несколько кофт, помог ей взобраться на верхнюю кровать и укрыл одеялом. Положив руку под щеку, Дервал смотрела на брата.

— Мы поплывем по морю? – спросила она.

— Да, по морю.

— На большом пароходе?

— Да.

— За деньги? У меня в копилке одиннадцать с половиной пенсов.

На сердце у Финна заскребли кошки.

– Это хорошо,– сказал он. – У меня тоже есть немного денег. А теперь постарайся уснуть, и тебе приснится море и пароход.

— А ветра там не будет? – спросила Дервал.

Финн прислушался. Когда на улице дул сильный ветер, вокруг свистело и даже стекла в рамах дребезжали.

— Нет, ветра не будет.

— А ты все время будешь со мной?

— Да.

— Тогда мне не страшно, – сказала девочка и тут же уснула. Только что разговаривала и вот уже крепко спит.

Финн сел на стул и задумался. Ничего у них не выйдет.

Денег нет, а им с сестренкой надо попасть на большой пароход, переплыть Ирландское море и разыскать бабушку, адреса которой он не знал. Несколько лет назад Финн гостил у бабушки, но был еще совсем маленький и теперь почти ничего не мог вспомнить. Даже когда читал свой дневник. Он снова вытащил его. Тетрадка была тоненькая, и он тогда еще только научился писать. Буквы были большие, и на каждой странице умещалось всего две-три фразы.

Суббота. Мы плывем на большом пароходе по морю.

Эта фраза занимала целую страницу.

Воскресенье. Мы переплыли море на большом парохо-

де. Тоже одна фраза. «Какой же я был глупый, – подумал

Финн, – ничего больше не записал». Он достал из своего ящика копилку и пересчитал деньги. Одни медяки да еще несколько шестипенсовиков. Всего семь шиллингов десять пенсов. Даже вместе с деньгами Дервал на них не больно-то далеко уедешь, но это все же лучше, чем ничего. Финн еще немного посидел, раздумывая, потом посмотрел на спящую сестру, взял свое почти совсем новое духовое ружье и ролики, потихоньку спустился в кухню и вышел из дому. На их длинной улице все дома были двухэтажные. Смеркалось. Небо затянули серые облака, собирался дождь, но Финн этого не заметил. Дом Джоса стоял в конце улицы. Финн приоткрыл дверь, заглянул внутрь и позвал:

— Джос!

— Джос сейчас выйти не может, – ответила за него мать. – Он еще не сделал уроки.

— Ну, мама. .– заныл Джос.

— Мне его только на минутку, миссис Блёкер, – попросил Финн.

— Смотри, чтоб не дольше, не то я ему всыплю!

Мать Джоса шутила: она его ни разу и пальцем не тронула.

— Я мигом! – бросил Джос и выскочил на улицу.

— Гляди, – сказал Финн, протягивая ему ружье и ролики. – Хочешь, будут твои?

— Да ты что? – У Джоса заблестели глаза.

— Купишь их у меня?

— За почем?

|

— А сколько у тебя есть? – спросил Финн.

— Да немного, – огорченно ответил Джос.

— Иди посчитай.

Джос ушел в дом. Переступая с ноги на ногу, Финн озирался по сторонам. Ему казалось, что за ним уже гонятся.

Джос вернулся, зажав в кулаке деньги.

— Мало тут. Восемь шиллингов пять пенсов да еще вот складной нож, а больше у меня ничего нет.

— Держи, – Финн протянул Джосу ружье и ролики.

— Да денег-то мало.

— Пока хватит, – сказал Финн, беря деньги и нож. –

Ножа-то у меня и нет.

— Нож классный, – заверил Джос. – Режет все что хочешь. У него есть даже крючок выковыривать из лошадиных подков камушки.

— Уж без этого крючка мне никак не обойтись! – засмеялся Финн.

— Да разве знаешь, что может пригодиться, – обидевшись, возразил Джос. – Все это теперь и вправду мое?

— Твое! Ну, мне пора.

— Чего ты спешишь как на пожар? Поиграли бы с ружьем...

— Пистонов нет. Сам раздобудешь.

— Жалко. Ну ладно. Завтра увидимся?

— Конечно, – бросил, убегая, Финн.

— А чего это ты вдруг надумал? – крикнул ему вдогонку Джос.

— Тебе же хотелось такое ружье...

— Да уж будет тебе, ишь какой Дед Мороз выискался!

– недоверчиво отозвался Джос и погладил ружье.

Финн перешел с бега на шаг. Он не хотел привлекать к себе внимание. Прохожих было мало, но Финн решил вести себя осторожно. В голове уже стучали тревожные вопросы: «Когда в последний раз видели этих ребят?. Куда они направлялись?.. Как были одеты?..»

Вернувшись домой, Финн первым делом поднялся в спальню взглянуть на сестру. Она спала.

Мальчик стал собирать свои вещи. «Лучше всего, –

подумал он, – надеть все на себя». У него было два костюма – выходной и на каждый день: короткие штаны и спортивная куртка. Рубашки и свитеры он наденет на себя, а поверх коротких штанов натянет еще длинные джинсы.

Ранец занимать одеждой нельзя, он нужен для другого.

Финн спустился в кухню. Заглянул в кладовку. Там нашелся кусок холодного мяса. Финн отрезал всего несколько ломтиков, потому что дядя Тоби, вернувшись домой, всегда делал себе бутерброды с мясом. Финн поставил свариться вкрутую несколько яиц и отрезал кусок масла. Взял немного хлеба и фруктов. Если дяде Тоби вздумается заглянуть в кладовку, он ничего не заметит.

Припасы Финн аккуратно уложил в ранец.

И снова поднялся наверх. В комнате уже совсем стемнело. Нужно было уйти из дому до возвращения дяди Тоби, и хотелось дать Дервал поспать еще хоть несколько лишних минут. А то она, сонная, и не поймет, что происходит. Правда, ей и так все не очень-то понятно, да и ему самому тоже. Одно он знает твердо: пора бежать, оставаться у дяди Тоби больше нельзя.

Финн услышал, как большие часы на кухне пробили девять, и начал одеваться, вернее, принялся натягивать на себя все, что можно. Проверил, положил ли во внутренний, самый надежный карман дневник и хорошо ли спрятал деньги. Потом стал будить Дервал.

Сестру пришлось долго трясти. Наконец она проснулась, но вид у нее был страшно испуганный и удивленный, и она успокоилась, только когда узнала брата.

— Нам пора идти, Дервал.

– Да-а?

– Сейчас снова обрядим тебя во все одежки, и ты станешь похожа на медвежонка.

Девочка улыбнулась.

Брат помог ей спуститься с кровати и одеться. Выглядела она очень нескладно, но ей все потом пригодится.

— Так удобно? – спросил брат.

Девочка кивнула.

— Пошли.

Финн погасил свет, и они спустились в кухню. Он надел ранец и помог сестре. Ранец у Дервал легкий, ей не будет тяжело.

Перед входной дверью брат с сестрой на минуту задержались. Финн вспомнил, как счастливо жилось им здесь когда-то. С какой радостью возвращался он всегда домой. Но с тех пор, как хозяином в доме стал дядя Тоби, радость и веселье навсегда ушли из него. Теперь тут царил страх. Финн взял сестренку за руку, погасил свет, и они вышли на улицу. Моросил противный дождь, но им это было кстати. Они пошли направо, потом свернули за угол.

В пивной «Красный дракон» светились окна. Стекла запотели. Лишь когда пивная осталась далеко позади и они свернули к вокзалу, Финн почувствовал, что опасность миновала.

Надо спрятаться на вокзале до прихода лондонского поезда. Когда поездов нет, проникнуть туда легко. А рано утром они затеряются в толпе и пройдут на пароход незамеченными.

Они подошли к вокзалу.

ГЛАВА 2

У входа их никто не остановил. Слабо освещенный вокзал казался совсем безлюдным, но именно поэтому ребята могли привлечь к себе внимание. Вдали, у причала, они увидели пароход. Он весь горел огнями. На сходнях никого не было. «А может, набравшись храбрости, прямо пройти на пароход?» – подумал Финн, но решил, что это опасно, и они направились к большущей куче мешков с почтой и багажа. Утром все это погрузят на пароход или возвращающийся в Лондон поезд. Брат и сестра спрятались за грудой багажа и сели. Отсюда Финн сразу увидит прибывающий поезд.

— Я хочу спать, – прошептала Дервал.

— Ш-ш-ш... – Финн прижал сестренку к себе.

Вход на вокзал ему тоже был хорошо виден. Финну представилось, как на платформу, разыскивая их, вдруг выбегает запыхавшийся дядя Тоби.

Финн знал, что этого не могло случиться: дядя обнаружит их побег только утром, когда спустится вниз и увидит, что никто не приготовил завтрак. А все-таки нельзя быть спокойным. Люди порой совершают такие неожиданные поступки. Но почему Тоби должен прибежать сюда? Откуда ему знать, что они собираются сесть на пароход? Уж скорее он бросится на остановку автобуса, если вообще захочет утруждать себя поисками.

Дервал спала.

Это хорошо. Поезд прибудет через час, а то и через два, иногда он запаздывает.

Теперь мальчик думал о бабушке. Мама всегда называла ее ба О’Флаэрти. Мама ведь тоже была О’Флаэрти.

Она приехала по морю в этот город работать в гостинице и тут встретила папу, а у него фамилия была Дав11, и он женился на маме. Вот как все было. Отец погиб при аварии, Финн знал это, но помнил уже смутно. В памяти сохранилось лишь чувство страшной пустоты – это когда он узнал, что отец никогда больше не придет домой. Мама сказала, что папа теперь на небесах, но Финна это не утешило. Остался дядя Тоби. И мама вышла за него замуж. Почему?

Только потому, что она осталась одна с двумя маленькими детьми? Финн никак не мог понять взрослых. Да на мамином месте он бы ни за что на свете не вышел замуж за дядю Тоби!

Финн знал, что у мамы были письма от бабушки

О’Флаэрти, и он принялся искать их, но письма уже нашел дядя Тоби и все сжег. Он сжег все мамины вещи. И объяснил это Финну так: «Ей это было удобно, вот она и вышла за меня. И никогда не относилась ко мне, как к твоему отцу. Выходит, мне досталась лишь пустая оболочка. И

умерла-то она потому, что хотела быть с ним, а не со мной. Все сожгу, чтоб ничего о ней не напоминало». Финн так ничего и не понял. Просто дядя Тоби выпил тогда лишнего и много чего наговорил.

Финн открыл глаза и испугался: поезд уже стоял у перрона, паровоз пускал клубы пара, и множество пассажиров выходили из вагонов. Финну не верилось, что он мог проспать такой важный момент. Вокруг громко разго-

11 «Дав» в переводе с английского означает «голубь». Отсюда и двойной смысл в названии повести.

варивали, одежда у всех была измята, многие зевали и терли со сна глаза. Финн обрадовался: детей было много, младенцев несли на руках; кто чуть постарше, шел сам рядом с родителями; попадались и его сверстники. Всем хотелось спать, младенцы громко плакали. Пассажиры направлялись к навесу таможни, чтобы пройти оттуда на пароход.

— Дервал! Дервал! – тихо позвал Финн сестру. – Проснись же, Дервал! Проснись!

Она проснулась не сразу и потерла кулаками глаза.

— Ну, пришла в себя? – теребил сестру Финн.

Дервал кивнула, он взял ее за руку; они встали, вышли из-за своего укрытия и смешались с толпой. Финн все правильно рассчитал. Они с Джосом тайно от всех не раз бывали ночью на вокзале, наблюдая, как пассажиры сходят с поезда и пересаживаются на пароход. Мальчики смотрели, как пароход уходил из гавани, как удалялись его огни и как наконец, миновав дальний конец мола, судно исчезало в море. После таких прогулок Финну приходилось пробираться в свою комнату через окно, карабкаясь наверх по водосточной трубе. Дядя Тоби ничего об этих похождениях не знал. А Финну его ночной опыт теперь очень пригодился.

Дервал не понимала, что происходит. Она спала на ходу. Финн устремился в самую гущу толпы. Нагруженные вещами, с детьми на руках, люди проходили через таможню очень просто. Видимо, таможенников интересовало только то, что люди могли с собой привезти, и неважно, что они вывозили. Финн увидел впереди себя высокого, широкоплечего мужчину в плаще нараспашку. Он нес сразу двух малышей. Жена шла за ним, ведя за руку ребенка, в другой руке у нее был чемодан. За ней шагали трое ребят постарше – два мальчика и девочка, все с чемоданами.

Финн протиснулся вперед, чтобы оказаться сразу за этой семьей.

Около сходней получился затор, и все остановились.

Мальчики опустили свою ношу на землю. Один из них стал растирать запястье.

— Хочешь, помогу тебе тащить чемодан? – предложил

Финн.

— Он мне всю руку оттянул, – сказал мальчик.

— Давай помогу! Ручка у твоего чемодана большая, можно нести его вдвоем.

— А где же твой чемодан? – спросил мальчик.

Финн показал на свой ранец.

— И это всё? Вот счастливчик. Ты тоже в Ирландию на каникулы?

— Угадал.

— Мы каждый год ездим, и чемоданы у нас всё тяжелее. Они двинулись к сходням.

— Это потому, что вы растете. – Финн, нагнувшись, взялся за ручку чемодана. Мальчик тоже взялся за ручку и сказал:

— Так-то куда легче!

Они поднялись по сходням за родителями мальчика.

Наверху человек в форме проверял билеты.

— Черт побери, Питер, – сказал контролер, – каждый раз ребят у тебя все больше!

Питер расхохотался.

— Кому-то ведь надо отдуваться за холостяков вроде тебя, – отвечал он приятелю.

Один из малышей выскользнул у отца из рук и чуть не упал, но его подхватил контролер. Вид контролера с малышом на руках рассмешил Питера и тех, кто шел за ним, а Финн тем временем протиснулся с чемоданом вперед, увлекая за собой мальчика, и они оказались на пароходе.

— Ну, теперь справишься сам?

— Справлюсь.

Мальчик был немного озадачен.

— Мне надо найти своих, – объяснил Финн и двинулся дальше, ведя за руку Дервал.

— Мы еще увидимся, – сказал мальчик.

Финн торопился уйти подальше от контролера. Увидев открытую дверь, он вошел в нее и очутился в салоне.

Прошел немного по ковру и остановился, чтобы вытереть со лба пот. Потом вернулся к двери и выглянул наружу.

Контролер уже отдал ребенка отцу и смотрел на него с недоумением.

— Сколько их у тебя? – спросил он.

— Шестеро, – отвечал Питер. – Уж я-то знаю.

— Готов поклясться, их было больше!

— Проходи же, Питер, – торопила жена. – Дети устали.

— Не умеешь ты, брат, считать, – сказал Питер.

— Пошевеливайтесь там! Не задерживайтесь! – нетерпеливо закричали сзади.

— Ну да ладно. – Контролер пропустил знакомую семью и, глядя ей вслед, почесал в затылке.

Финн, затаив дыхание, следил за семейством Питера.

Не дойдя до двери, за которой он стоял, они свернули в другой коридор. У мальчика отлегло от сердца. Он осмотрелся. Пассажиры постепенно заполняли салон, устраивались поудобнее на ночлег, подложив под голову пальто.

Финн увидел поблизости небольшую скамью и подвел к ней сестру. Снял с нее ранец, а с себя куртку и уложил

Дервал спать. Они была совсем сонная. Одета Дервал была тепло, но Финн все-таки укрыл ее еще своей курткой, и девочка крепко уснула. Финн пересек салон и вышел через другую дверь. Поднялся по трапу на верхнюю палубу и оглядел пристань. Большие подъемные краны загружали в трюм парохода товары. Под яркими фонарями перекликались грузчики и матросы. Под ногами дрожало – внизу работали машины.

Финн смотрел на поднимавшихся по сходням людей.

Их становилось все меньше.

Он ждал, когда уберут сходни, до этого момента он не мог чувствовать себя в безопасности. Ему казалось, что дядя Тоби еще может прибежать на пристань и, размахивая руками, потребовать, чтобы пароход задержали и обыскали, как следует обыскали. Финн понимал, что это глупости, но страх не проходил. Если дядя Тоби все-таки появится, они с Дервал спустятся вниз и там отыщут какой-нибудь укромный уголок, где можно спрятаться.

Финн заметил, что грызет большой палец. Он всегда так делал, когда волновался. Он перестал грызть палец и сказал себе: не прибежит дядя Тоби. Откуда ему тут взяться? Большие краны закончили погрузку. Финн увидел, что матросы закрыли трюмы и задраили люки. Прошла целая вечность, пока не убрали сходни и не отвязали от швартовых тумб канаты. Но вот прозвенел колокол, кто-то еще что-то крикнул, пароход совсем незаметно отвалил от пристани и направился в открытое море.

Только после этого Финн ушел с палубы. Как там Дервал? Вдруг она проснулась, а меня нет? Мальчик поспешил вернуться в салон. Дервал спокойно спала. Спали и все вокруг, кто лежа, кто сидя в кресле, сложив на груди руки и клюя носом. Ему прилечь было негде. Он сел, положил ноги Дервал к себе на колени и прислонился головой к спинке скамьи. Не надо спать... А вдруг станут снова проверять билеты? Разве можно сейчас спать. . И как нарочно, уснул.

А когда проснулся, контролер уже обошел половину салона. У некоторых билет торчал за лентой шляпы, так что контролер мог проверить его, не тревожа пассажира.

Других он тряс и будил. Финн в ужасе замер. В первое мгновенье он не знал, что ему делать. Потом посадил сестру на скамью, взял оба ранца и куртку. Не сводя с контролера глаз, спустил ноги Дервал на пол, крепко взял ее за руку и стал пятиться к двери. Когда контролер поворачивал голову, Финн замирал. Сонную Дервал качало из стороны в сторону, Финн с трудом удерживал ее на ногах.

Ему казалось, что им нипочем не добраться до двери незамеченными, но это все-таки удалось. Бесшумно выскользнули они в коридор, постояли там минутку, и Финн повел Дервал к дальней двери, той, в которую вошел контролер. Она была приоткрыта, и мальчик увидел, что контролер закончил проверку билетов, посмотрел вокруг и ушел. Тогда они вернулись в салон.

Финн от страха весь взмок. А если бы контролер вошел в ближайшую к ним дверь? Мальчик понимал, что ему страшно повезло. Только бы снова не заснуть. Он осторожно довел сестру до их старого места, уложил ее спать, а сам остался сидеть, все время поглядывая по сторонам и прислушиваясь.

Вдруг он почувствовал, что замерз. Все надетые свитеры и рубашки не спасали от холодного морского воздуха. Финн сунул руки в карманы. Он чувствовал, как покачивает на волнах пароход, как неутомимо работают его машины. Их монотонный стук напоминал биение сердца.

Он усыплял. Хотелось кивать головой в такт стуку машин.

Финн несколько раз встряхнул головой, потом встал и, осторожно осмотревшись, вышел на палубу. Мальчик прижался к стенке в том месте, где закрытая палуба переходила в открытую и где холодный воздух не давал ему уснуть.

Сейчас темнота была уже не такой густой. На небе мерцали звезды, а позади, там, откуда уплыл пароход, светилось зарево огней. Близился рассвет. Финн уже мог разглядеть, как за бортом проплывала белая пена и тускло поблескивали гребешки волн.

Что им делать, когда они доберутся до ирландского берега? Мысль об этом привела Финна в ужас, но он сказал себе: «Что толку заранее волноваться? Если доберемся

– хорошо, а если нет, тогда уж я что-нибудь придумаю».

Он оставался на палубе, пока впереди не показались огни. Они словно возникли из пустоты, но Финн знал, что там земля, и вскоре заметил мигающий луч маяка. Небо все больше светлело, и, когда береговые огни побледнели и обозначились очертания холмов и строений, Финн спустился в салон и разбудил Дервал.

Она смотрела на него и ничего не понимала. Глаза ее затуманивал сон. Финн прочел в них страх.

– Да это же я, Дервал, – сказал он. – Все хорошо. Мы на пароходе. Проснись по-настоящему!

Сестра кивнула и села.

— Мы сейчас поднимемся наверх, оттуда все видно.

Дервал кивнула и встала. Финн взял ее за руку, и они вышли на палубу. Уже почти совсем рассвело. За пароходом летели большие чайки, они кричали, шумно взмахивали крыльями и легко кувыркались в воздухе. «Вот бы мне с Дервал превратиться часа на два в чаек, как бы все было просто»,– подумал Финн.

На палубу выходили другие пассажиры: они потягивались, зевали, собирали детей и выносили вещи. Люди постепенно скапливались у правого борта. Финн понял, что сходить будут оттуда, и направился следом за остальными.

Брат и сестра оказались в гуще толпы. Народу становилось все больше. Разговаривали мало. Было слишком рано, и люди чувствовали себя усталыми. Финн припомнил еще одну запись из своего дневника.

Мама говорит, на пароходе я все время спал.

С парохода мы пересели на поезд.

Мама сказала – это поезд на запад.

«Какой же я был тогда дурачок», – подумал Финн. Нет бы записать, куда шел поезд и во сколько отправлялся. В

памяти остались только какие-то отрывки их путешествия.

Он был такой же маленький, как сейчас Дервал, а она вряд ли запомнит, что происходило с ними после ухода из дома дяди Тоби. Так почему же должен был что-то запомнить маленький мальчик? «И все же я мог бы записать хоть чтонибудь толковое»,– досадовал на себя Финн.

Дальнейшее он мог только слышать. Вокруг теснилось столько взрослых, что ему ничего не было видно. Но его это не огорчало. Напротив, среди толпы Финн чувствовал себя в безопасности. Ему захотелось даже подольше побыть под защитой этих людей, но пароход остановился, раздались крики, и все почувствовали, как борт парохода стукнулся о пристань. С берега сразу перекинули сходни, и толпа зашевелилась.

«Ну, будь, что будет», – подумал Финн, крепко сжимая руку Дервал.

Он шел за толпой. Билеты больше не проверяли. Все спускались вниз, в длинное узкое помещение, где за длинными столами служащие в форме открывали чемоданы, проверяли багаж и ставили мелом на вещах пометки.

Финн сразу пошел через зал к выходу, где еще один служащий смотрел, как пассажиры с чемоданами выходили наружу.

Он был очень высокий.

— Постой-ка! – окликнула он Финна.

Мальчик замер.

— Твои вещи не помечены, – сказал таможенник. Финн посмотрел назад, в набитый пассажирами зал. – А, твои родители идут следом. Нет ли у тебя в ранце контрабандных товаров? – И он постучал по крышке пальцем.

— А у вас, молодая леди? – Мужчина наклонился к

Дервал. – Может, в вашем маленьком ранце спрятаны вино или спирт?

Дервал замотала головой. Из-под капюшона выбились светлые прядки волос. Таможенник ласково потянул за одну из них.

— Ладно, ладно, проходите, – сказал он и потрепал

Дервал по голове.

Финн понял, что сейчас Дервал им очень помогла. Все любят маленьких девочек. И сразу испугался: а вдруг этот человек их запомнит?

Там, где кончалась лестница, около платформы пассажиров ожидал длинный поезд. Вагоны состояли из отдельных купе с выходом на обе стороны. Финн с Дервал сели на лавку. В купе уже было несколько человек. Вошли еще пассажиры и разложили вещи по сеткам. Скоро купе заполнилось. Поезд тронулся. Финн ни на кого не глядел.

Он смотрел себе под ноги. Дервал прижалась к брату и тоже не поднимала головы. Сколько они ехали, Финн не знал, но вот поезд остановился, пассажиры стали выходить, и после всех вышли Финн с Дервал.

С платформы, на которой они очутились, вел мост на другую платформу, и там Финн увидел поезд дальнего следования. Он шел на запад. Финн понял, что на этот-то поезд им и надо. На светящемся табло он прочел название станции назначения, но тут удача от него отвернулась.

Взобравшись на мост, ребята увидели толстого контролера, и, когда они хотели пройти мимо, он загородил им дорогу.

— Ты, сынок, куда? – спросил контролер.

— На этот поезд. – Финн показал вниз.

— А билет у тебя есть?

Финн обернулся и посмотрел назад. С высоким таможенником этот номер прошел, а здесь – нет.

— Без билетов ехать нельзя, – сказал контролер, – Вы с родителями?

Надо было что-то ответить, уж тут не увильнешь. Да что толку врать, когда глаза говорят правду?

Финн видел, что этого человека ничем не проймешь.

Подавай ему билет, и все тут!

— Без билетов ехать нельзя, – повторил контролер.

— А можно, за нас заплатят там, куда мы приедем? –

спросил Финн.

— Это кто же? Вас, что ли, будут встречать?

Никто их, конечно, встречать не будет.

— Пойдем, – сказал Финн сестре.

Они повернулись, спустились с моста и покинули станцию. Длинная лестница привела их на оживленную улицу.

Здесь было очень много домов и магазинов.

«Что же теперь делать? – спросил себя Финн. – Что делать?»

— Мне хочется есть, – сказала Дервал.

ГЛАВА 3

В жизни одно событие всегда связано с другим. Все идет гладко, по порядку, но вот что-нибудь разорвет цепочку, и, глядишь, уже все пошло-поехало, только держись.

Когда дядя Тоби обнаружил, что дети исчезли, он не очень огорчился, однако это повергло его в некоторое замешательство. Осмотрев детскую, он увидел, что ребята забрали почти всю свою одежду и школьные ранцы. Ему пришлось самому приготовить себе завтрак, и справился он с этим плохо: чай перекипел, хлеб подгорел. Тоби не умел хозяйничать и теперь недобрым словом поминал

Финна.

Дядя Тоби жевал свой невкусный завтрак и гадал: что же подумают обо всем этом соседи? Совесть его не мучила. Он ведь всем пожертвовал ради детей. Давал им все, что нужно: кормил, одевал, учил (он же платил налоги!).

Тоби искренне полагал, что себя-то ему упрекнуть не в чем. И все-таки что подумают соседи?

Правда, это не очень тревожило Тоби. Ведь соседи знают, какой он прекрасный человек, и посочувствуют ему. Но куда могли подеваться дети? Впрочем, пускай их.

Они вернутся, когда этот негодник Финн поймет, как чудовищно то, что он сделал. Он приползет на брюхе и будет проситься обратно. В этом дядя Тоби не сомневался. Придя к такому выводу, он решил больше не думать о детях.

Пускай себе помыкаются. Посуду он мыть не стал, а сложил ее в раковину. Стоит соседям прослышать о его беде, и они придут ему на помощь – не откажутся вымыть посуду, убраться в комнатах, а может, даже и сготовить обед.

Его соседи прекрасные люди. Их помощь его ничуть не обидит, напротив.

Тоби немного опоздал на работу, но и это было не страшно. Опаздывал он крайне редко, да к тому же был убежден, что хозяин, мистер Пардон, им дорожит.

Поэтому он удивился, когда уже немолодая мисс Смит встретила его в сильном волнении.

— Вы опоздали, мистер Морган, – сказала она. – И надо же, чтобы как раз сегодня утром мистер Пардон уже три раза вас спрашивал.

— Меня задержали мои детки, мисс Смит, – объяснил

Тоби. – Немедленно иду к мистеру Пардону.

— Да, идите сейчас же! Он как-то по-особому спрашивал о вас.

— Уверен, что нам удастся уладить все, что его беспокоит, – самодовольно заявил дядя Тоби.

Он знал себе цену. Другого такого знатока не сыскать.

Он легонько постучал в стеклянную дверь кабинета мистера Пардона и вошел. Мистер Пардон посмотрел на него поверх очков. Он был худ и почти совсем лыс – лишь редкие пучки волос украшали его макушку.

— Вы опоздали, Морган, – сказал он.

— Прошу прощения, мистер Пардон. Мне пришлось задержаться дома. Обычная неблагодарность.

— Произошло нечто из ряда вон выходящее, – сказал мистер Пардон.

— Что такое?

— Сегодня утром я получил из Америки письмо от адвокатов. И если не ошибаюсь, больше всего это касается вас.

— Меня? – изумился дядя Тоби.

— Да, вас, – заверил Пардон. – И самое удивительное –

они нашли в справочнике мою фамилию и решили поручить вести это дело именно мне.

— О чем вы говорите? – недоумевал дядя Тоби.

— Вы ведь были женаты на миссис Дав, не так ли?

— Был, – отвечал дядя Тоби. – К сожалению, она умерла.

— Печально, – сказал Пардон. – Но раньше она носила фамилию О’Флаэрти.

— Да, – подтвердил дядя Тоби.

— И от брака с Давом у нее было двое детей?

— Совершенно верно. Так в чем же все-таки дело?

— Адвокаты из Америки сообщают, что недавно умер ее дядя и завещал ее детям – если таковые имеются – порядочную сумму. В случае если детей нет или они умерли, наследником становится брат миссис Дав, Джеральд

О’Флаэрти, проживающий в Америке. Что вы на это скажете? Речь наверняка идет о ней и ее детях, не так ли?

— О них. – Дядя Тоби опустился на стул. – Вне всякого сомнения. И большая сумма?

Мистер Пардон заглянул в письмо.

— Вложенные в какое-нибудь предприятие, деньги будут давать дохода тысячу фунтов в год. Адвокаты пишут, что такая сумма вполне обеспечит детей и даст им возможность получить образование.

— Да ведь это просто немыслимо, – вымолвил дядя Тоби. – Просто невероятное стечение обстоятельств!

— Иногда случаются странные вещи, – признал мистер

Пардон. – Но тут-то чего странного? Раз мы установили, что дети те самые, раз имеются свидетельства об их рождении и другие необходимые документы, вы, как официально назначенный опекун детей, получите деньги в свое распоряжение. Поздравляю вас, Морган!

Пардона поразило выражение лица дяди Тоби – его маленькие глазки вылезли на лоб.

— Вам нездоровится? – спросил Пардон.

— Дети исчезли, – с трудом выдавил из себя дядя Тоби.

— Вы в своем уме?

— В своем. Сегодня утром, когда я встал, их уже и след простыл.

— Куда же они девались?

— Не знаю. Исчезли, и все тут.

— Вы заявили в полицию?

— Нет. – Дядю Тоби прошиб холодный пот.

— Не заявили? – Пардон потянулся к телефону.

— Я растерялся.

— Ну не совсем же вы потеряли голову! – возмутился

Пардон. – Как же так? Надо было побеспокоиться.

— Я хотел прежде всего поговорить с вами, попросить у вас совета... – В голосе дяди Тоби звучало отчаяние.

— Ах так! Это разумно. – Пардон глядел на Тоби, подняв бровь, – Ну, так я звоню в полицию. . Алло! Могу я поговорить с инспектором?. Да, да. Вам, Морган, следовало сразу обратиться в полицию. Как же это вы так? И

куда могли деваться ребята?..

Раз дело касалось денег, дядя Тоби готов был ухватиться за соломинку.

— Может быть, услыхав про наследство, ребят выкрали их ирландские родственники?

— Только этого не хватало!.. Алло, инспектор! Зайдите, пожалуйста, ко мне. Тут одно щекотливое дельце. Исчезли двое ребят. . Благодарю вас. – Пардон положил трубку.–

Вы говорите, ирландские родственники?

— Да. Родители всегда возили детей к ним на праздники.

— Ах так. Ну, раз налицо такое коварство, надо немедленно объявить детей под опекой суда. Вы официально являетесь их опекуном?

— Да, – подтвердил дядя Тоби. – Я был им как родной отец. Что стало бы с ними, не женись я на их матери? Где бы нашли они приют?

— М-мда, – молвил Пардон. – А кроме этого, есть у вас еще доказательства, что детей украли?

— Да разве могли бы они уйти сами? Куда и зачем было им уходить?

— Вы, конечно, были к ним добры?

— Я посвятил им свою жизнь. Об этом все знают.

— А какого они возраста? – спросил Пардон.

— Мальчику скоро будет двенадцать, а девочке нет и семи.

— Значит, мальчик уже соображает, что к чему, – заключил Пардон. – И все-таки вряд ли их украли ирландские родственники.

— Что же тогда произошло?– недоумевал Тоби.

Вскоре пришел седоволосый, стройный инспектор.

Ему тоже не верилось, что детей похитили.

— Когда вы их видели в последний раз? – спросил он

Тоби.

Дядя Тоби был безутешен. Он вытащил носовой платок и вытирал самые настоящие слезы. Он вообще легко пускал слезу.

— Вечером, за ужином, – отвечал он.

— После ужина вы ушли?

— Да. Вечера я всегда провожу в «Красном драконе», пью пиво и играю в «стрелки».

— Значит, когда вы вернулись домой, дети уже спали?

– спросил инспектор.

— Не знаю, – отвечал Тоби.

— Разве вы не заходите к ним, чтобы поправить одеяло и посмотреть, все ли в порядке?

— Нет, не захожу. Не хочу их беспокоить.

— Раз так, значит, они могли исчезнуть еще до того, как вы вернулись из «Красного дракона»?

— Могли, – согласился дядя Тоби.

— Похоже, они отправились на пароходе, – сказал инспектор. – Хорошо, я наведу справки. Не нравится мне, что эти ребята исчезли каким-то непонятным образом.

— Вы должны их найти, инспектор! – взмолился дядя

Тоби. – Кроме этих детей, у меня никого нет. Их надо вернуть...

— Да, да, мы их вам обязательно вернем, – заверил инспектор. – Но если они уже в Ирландии, это будет совсем не просто.

— Ерунда, – сказал Пардон. – Мы объявим их здесь под опекой суда, а если они перебрались в Ирландию, сделаем то же и там.

Инспектор ушел.

— Я рад, мистер Пардон, что вы не упомянули про деньги, – сказал Тоби.

— А зачем было говорить? Пока это все еще одни разговоры. И касается только вас. Сейчас самое главное –

найти детей.

— Я не могу спокойно спать, пока мы их не найдем, –

сказал Тоби.

Мистер Пардон в ответ только хмыкнул.

Немного погодя инспектор связался по телефону с инспектором в Дублине.

– Похоже, они уехали на пароходе, – говорил инспектор. – Мы нашли носильщика, который видел около мешков с почтой двух спящих детей. Скорее всего, они уплыли на пароходе. Других следов нет. Мальчику лет двенадцать, волосы рыжие, глаза зеленые. А девочке – семь, волосы светлые, длинные, глаза голубые. . Для тебя это, Майк, пустяковое дело. До вечера все разузнай и отправь ребят назад обратным рейсом. Их отчим обливается слезами. Что? Нет, нет, не думаю. Ребята удрали на свой страх и риск. Этот мистер Тоби мне совсем не нравится.

На их месте я бы тоже удрал, да это уж нас не касается. .

Ты их разыщешь, а я верну отчиму. Жду твоего звонка.

Инспектор еще долго сидел, размышляя.

Почему ребята сбежали из дому? Всему есть причина.

Наверно, дело в мальчишке. Он, видно, парень с норовом.

Из чистого любопытства инспектор решил порасспросить о детях соседей и в школе.

Конечно, Финн ничего не знал о том, что для поимки беглецов подняли на ноги полицию двух стран – Англии и

Ирландии.

Но вскоре ему предстояло это узнать.

ГЛАВА 4

Они шли по узкой улице. Повсюду были маленькие лавчонки. Вокруг сновало множество людей. Нетерпеливо сигналили водители автомашин. Финн остановился у лавки, около которой стояли в сетках пустые бутылки из-под молока. Поразмыслив, он взял одну бутылку и вошел в лавку.

— Пинту молока, пожалуйста, – сказал он, подавая бутылку.

— Пустую бутылку, сынок, оставь на улице, – сказал продавец и подал ему бутылку молока.

Финн расплатился. «Денег как мало! – подумал он. –

Только на еду и надо тратить. Таким малышам, как Дервал, молоко необходимо».

— Спасибо, – сказал он, вышел из лавки и оставил снаружи пустую бутылку. «Ведь обман – не кража, – решил мальчик. – Сейчас дам Дервал выпить полбутылки, а остальное – потом».

— Я хочу есть, – снова сказала Дервал.

— Надо найти место, где можно поесть, – отвечал

Финн. – Скоро перекусим.

Через дорогу Финн увидел церковь. Ко входу вели ступени, массивные колонны украшали фасад. Из церкви выходили люди и крестились. Перейдя улицу и поднявшись по ступеням, брат и сестра вошли в высокие двери. В

церкви было очень тихо. Несколько человек молились, преклонив колени. Финн осмотрелся. Едва дверь затворилась, уличный шум смолк. Налево, в небольшой нише, Финн увидел скамью. Они прошли туда. Здесь было сумрачно.

— Садись сюда, – прошептал Финн сестре. – Сейчас достану еду. Молока выпей только полбутылки.

Открыв крышечку, он передал сестре бутылку. Дервал стала пить и пролила немного молока.

— Пей осторожней, – сказал Финн, вытирая сестре рот.

Он вынул из своего ранца хлеб, масло, мясо, раскрыл

Джосов нож и сделал толстые бутерброды. Дал один сестре, другой взял себе, и беглецы стали подкрепляться. Ну и проголодался же он, и до чего вкусный бутерброд!

«Куда же идти дальше?» – стучало в голове.

Теперь уже дядя Тоби обнаружил их бегство, и Финн опасался, что дяде будет не слишком трудно догадаться, куда они убежали. При мысли, что дядя Тоби гонится за ними, сердце у Финна заколотилось от страха. Да нет, все это игра воображения – ведь дяде вовсе незачем за ними гнаться.

Раз нельзя ехать поездом, надо добираться как-то иначе. Отыскать бы дорогу, которая идет туда же, куда поезд, и они пойдут по ней пешком, а может, их кто-нибудь и подвезет. Уж он что-нибудь сочинит, стараясь не завираться, и если повезет, кто-нибудь подбросит их до самого места.

Финн знал, что какая-то дорога проходит совсем близко от железнодорожных путей. Это он помнил. Помнил, как показывал маме из окна вагона место, где по дороге бежали машины, и там еще неподалеку плыла по каналу баржа, и несколько минут все три пути шли рядом. Теперь, значит, надо найти эту дорогу. Финн припомнил строчки из дневника:

Мы слезли с поезда и сели в большой автобус.

Он был зеленый и тарахтел.

Значит, где поезд остановится, там и будет стоять нужный автобус. Финн надеялся, что он вспомнит, какой это автобус.

Финн убрал остатки еды, и они вышли из церкви. На ступенях он остановился. Яркое солнце светило прямо в лицо. Финн стал соображать: солнце встает на востоке и садится на западе. . Если оно появилось из моря с этой стороны, значит, зайдет в той. Там, значит, и запад. Стараясь двигаться на запад, они пошли по длинной улице.

Она была длиннющая. Дошли до места, где ее пересекала еще одна широкая улица. Через перекресток перебирались очень долго. Теперь уже в гору поднималась другая широкая улица. Справа и слева высились кирпичные дома. К

каждому подъезду вели ступени. Машин здесь было мало, а детей – великое множество. Они кричали и галдели. И

вдруг оттуда, где играли ребята, вылетел большой резиновый мяч. Он угодил Дервал прямо в голову, и она упала.

Финн поднял сестру с земли. От мяча на лице у нее осталось грязное пятно. Дервал не знала, разреветься ей или нет, и решила не плакать.

Финн посмотрел по сторонам и увидел вокруг мальчишек. Один из них поднял мяч и, держа его под мышкой, приближался с весьма воинственным видом. Он сунулся к

Финну:

— Будешь драться?

Финн немного подумал.

— Нет. С чего это мне лезть в драку?

— Да ведь твою сестренку стукнули мячом.

— Но она цела.

— Если б мою сестренку стукнули мячом, я бы не спустил, – сказал мальчишка.

— Вы, что ли, нарочно метили в нее? – спросил Финн.

— Да нет, зачем же...

— Выходит, это вышло случайно?

— Конечно.

— А тогда зачем же нам драться? – спросил Финн.

Мальчишка, размышляя, сморщил нос, потом улыбнулся, показав белые, острые зубы.

— Верно. Давай пять! – и протянул руку. – Меня зовут

Пол. А это – Трампет, Фйнбар, Тотем, Паджер, Кейси, Мини, Гасси, Флит и Перси.

— А меня зовут Финн. Привет, ребята!

— Привет! – Мальчики с любопытством разглядывали

Финна.

— А почему ты так чудно говоришь? – спросил Пол.

— А я хотел спросить то же самое у тебя, – сказал

Финн.

— Да ты вроде бы не деревенщина. .

— Какая такая деревенщина? – спросил Финн.

— Да те, которые не городские. А ты - откуда? – спросил Пол.

— Из-за моря, – отвечал Финн.

— Я сразу увидел, что ты не деревенщина, – продолжал

Пол. – А что делаешь тут, у нас?

— Мы идем на запад, – ответил Финн и показал на солнце.

— Может, поиграешь с нами в футбол? – предложил

Пол.

— Поиграть можно. Если потом вы покажете мне дорогу на запад.

— Покажем. А то у нас одного не хватает. Вот теперь поровну. Пошли! Сестренку-то твою использовать можно?

— Она в футбол не умеет.

— Да ей и не надо. Пошли! Сейчас увидишь.

Они выбежали на широкую улицу. Машины здесь ходили редко. За оградой тянулся парк. Там зеленела густая трава.

— А почему вы не играете в парке? – спросил Финн.

— Это частный парк, – отвечал Пол. – Ворота заперты.

Хозяева не хотят, чтобы туда ходили ребята. А теперь вот что: сестра твоя будет вместо штанги. Сможет она тут стоять?

Финн посмотрел вокруг и увидел трех девочек. Они сидели на сложенных куртках мальчиков. Две подальше, одна поблизости.

— Идем, Дервал. – Он взял сестру за руку.

Они подошли к сидевшей девочке. Она была темноволосая, с челкой.

— Это моя сестра Фиона, – сказал Пол. – А это – сестра

Финна, – пояснил он.

Фиона только сунула в рот палец.

Финн снял с себя лишнюю одежду и положил ее на землю.

— Садись сюда, Дервал, – сказал он. – Ты теперь –

штанга.

Дервал послушно села и посмотрела на другую «штангу». Обе девочки смущались.

— Вот теперь мы сможем играть, – сказал Пол.

Финн подумал, как это здорово – превратить младшую сестренку в штангу!.

В футбол он играл с упоением. Иногда приходилось прерывать игру, чтобы пропустить грузовик или легковую машину. Иной раз водитель, сердясь, что дети играют в футбол на улице, отпускал крепкие словечки, но мальчишки в долгу не оставались. В ответ они корчили рожи и выкрикивали ругательства.

Когда вдали показался полицейский, игрокам пришлось спрятаться в переулок, прихватив одежду и «штанги». Но это дало всем небольшую передышку; опасность сделала игру только интереснее, и, когда полицейский ушел, ребята стали играть с еще большим азартом.

Финн был на седьмом небе. Во время игры он забыл про свои злоключения. И очень огорчился, когда в окне верхнего этажа одного из высоких домов показалась женщина и закричала:

— Пол! Пол! Идите обедать! Всё уже на столе.

— Слышу, мама, – отозвался Пол.

— Если сразу не придете, сама спущусь за вами! – пригрозила мать и с треском захлопнула окно.

— Эх, ничего не поделаешь, надо идти обедать, – сказал Пол.

— Вот и хорошо, – сказал Финн. – А мы пойдем дальше.

— А вы где будете обедать? – спросил Пол.

— У нас еда с собой, в ранцах.

— Ну, какой это обед! – возразил Пол. – Пошли, пообедаете у нас. Она не заругается.

— Кто «она»? – спросил Финн.

— Да наша мать. Ну пошли, сам увидишь. Ведь твоей сестренке не мешает пообедать, правда?

— Ей-то конечно, – согласился Финн.

— Ну так идем. А потом отправитесь на запад.

Финн немного подумал. Мальчики ему нравились.

Особенно не хотелось так скоро расставаться с Полом, а что им самим делать дальше, будет видно.

— Ладно, – согласился он.

Подхватил свою одежду и ранцы, взял за руку Дервал и пошел за мальчиками к каменным ступеням, которые вели к высокому дому. Вдоль улицы тянулся целый ряд таких же высоких кирпичных домов.

— А куда мы идем? – спросила Дервал.

— Мы идем к этим мальчикам обедать, – ответил ей

Финн.

— А когда мы пойдем к бабушке?

— Скоро пойдем, – ответил Финн, и сердце у него сжалось.

Вошли в подъезд. Тут было грязно и стояли детские коляски. Стали подниматься по лестнице. Старые ступени были стерты ногами многочисленных жильцов. На каждой лестничной площадке стояли коляски и всякая всячина.

Поднялись еще на один этаж. Здесь было почище и не так тесно. Сильно пахло едой. По дороге некоторые мальчики исчезли, но до последней площадки все же дошли пять мальчиков и одна девочка – Фиона.

— Вот мы и дома,– сказал Пол, открывая дверь.

— Это все ваши? – удивился Финн.

— Конечно, – кивнул Пол, пересчитывая проходивших в дверь ребят: – Трампет, Финбар, Тотем, Паджер, Мини и

Фиона.

— И все они твои братья?

— Само собой. Жалко, их маловато, а то, отец говорит, как подрастут, можно бы организовать футбольную команду.

— Вот и мы, мама, – сказал Пол, когда все вошли в квартиру. – Я привел к нам Финна и его сестренку. А то им негде пообедать.

Комната была просторная, с высоким потолком. Посредине стоял длинный деревянный стол. Ребятишки поменьше уже расселись за ним. Женщина, кричавшая из окна, отошла от плиты. Она раскраснелась от жара и отбросила со щеки прядь волос. Женщина была молодая, но лоб ее прорезали морщинки.

— Ах, какой же ты, Пол! – заговорила она. – Как же нам с ними быть? Что ж ты мне раньше не сказал? Я бы сварила побольше.

— Тогда мы пойдем, – сказал Финн. – Не беспокойтесь из-за нас.

— Никуда вы не пойдете. – Женщина подошла к ним, вытирая передником руки. – Усаживайтесь! Разделим всем поровну. И не стесняйтесь. – Она пожала Финну руку и потрепала Дервал по голове. – Ну почему ты, Пол, не сказал мне. .

— Да я и сам не знал, ведь мы только что надумали.

— Ладно, Пол, – сказала мать. – Подвиньтесь-ка, ребятки, – скомандовала она остальным. Она подняла Дервал и посадила ее рядом с Фионой. – Мы вам очень рады.

Мать принесла с плиты кастрюлю с тушеным мясом и разложила его по глубоким тарелкам. Мальчики, едва дождавшись, когда им положат, стали уписывать за обе щеки. «Очень вкусно», – подумал Финн, отведав жаркого.

Мать Пола не села обедать вместе с остальными. Она все время следила за ребятами.

— Трампет! Что ты ешь как дикарь!. Фиона, следи, чтобы у тебя не падала салфетка. Посмотри, на что похоже твое платье!.. Паджер, приглядывай за Мини. Видишь, он чавкает.

Как хорошо очутиться в такой семье!

Ребята уже разделались с мясом и уплетали хлеб с джемом, когда дверь отворилась и вошел рыжеволосый мужчина. На ходу он снимал с брюк велосипедные зажимы. Войдя, мужчина первым делом скомандовал:

— Взвод! Встать! Смирно!

Ребята быстро вскочили и вытянулись по стойке «смирно», только у Фионы живот торчал вперед. Стоя в шеренге, ребята старались сохранять серьезность, но всетаки прыскали, а мужчина производил смотр и командовал:

— Расправить плечи, животы убрать!. Где посеял пуговицу? Будешь шесть дней чистить картошку на кухне, мой милый. . Ладно, продолжайте обедать! Стоп! – Мужчина увидел Финна и Дервал. – А это кто такие? Каким образом у меня с утра прибавилось еще двое ребят? Можешь ты мне объяснить это, Мэри? – спросил он жену, которая накладывала ему в тарелку жаркое.

— Их привел Пол, – отвечала Мэри.

— Это Финн, папа, – сказал Пол, – и его сестра Дервал.

— Вот чудеса-то! У меня появился рыжеволосый сын, совсем как я. – Он пожал Финну руку. – Привет, Дервал.

Как поживаешь?

— Поешь сначала, Том, – сказала Мэри. – Разве нельзя пообедать, а потом уж поговорить?

— Финн приехал из-за моря, – пояснил Пол. – Мы играли в футбол.

— А как ты сюда добрался? Вплавь? – спросил Том.

— Нет, они приехали на пароходе, – сказал Пол.

— А где ваши родители? – спросил Том.

Финн посмотрел на мужчину: лицо его улыбалось и было все в морщинках. «Сразу видно, что человек он добрый, – подумал Финн. – И дети его любят». Они окружили отца и висли на нем. Но хоть он и смеется, взгляд у него проницательный. Что же ему сказать, что придумать?

— Мы разлучились, – сказал наконец Финн.

— Такой большой мальчик и потерялся? – спросил Том.

«Какие они добрые», – подумал Финн.

— Мама и папа умерли, – сказал он.

— Ах вот что! А почему вы бродите тут по улицам?

– Мы приплыли сюда на пароходе, – отвечал Финн. –

А ехать дальше у нас нет денег.

— Куда это дальше?

— Мы едем к бабушке, – сказала Дервал.

— Понимаю, моя хорошая. Это прекрасно. Сейчас разделаюсь с обедом, и потолкуем.

Том гладил Дервал по голове и все время поглядывал на Финна. Но его взгляд не пугал мальчика.

Наконец Том вытер салфеткой рот и сказал:

— Так, ребятня, отправляйтесь теперь играть. Я еще с вами увижусь.

— Можно мне остаться? – попросил Пол.

— Нет, нельзя. Сматывайся, Пол. Еще увидимся. Все марш на улицу! Сомкнуть ряды, руки по швам, бегом!

Выпроводив таким манером ребятишек, Том закрыл дверь.

— Я долго служил в армии, – сказал он Финну, объясняя свое поведение. Он поднял Дервал и посадил к себе на колени. – Значит, Дервал, ты направляешься к бабушке?

— Да, к бабушке, – сказала девочка. – Она добрая.

— Выходит, Финн, вы сбежали из дому? – спросил

Том.

— Да, сбежали.

— Так. – Том посмотрел на Финна. «Мальчишка еще, а подбородок очень решительный», – подумал Том. – А может, вы жили не дома?

— Мы жили у дяди Тоби, – сказал Финн.

— Кто он такой, этот дядя Тоби?

— Когда папа умер, он женился на маме. Раньше он был у нас жильцом.

Том увидел, что Финн как-то сразу замкнулся. И ему стало ясно, что за птица этот дядя Тоби.

— А где живет ваша бабушка? – спросил Том.

— Где-то на западе, – отвечал Финн. – Когда мы придем на станцию и я увижу автобусы, я сразу вспомню, куда нам ехать.

— А тебе известно, что дядя Тоби ваш опекун и он может вернуть вас силой? – спросил Том.

— Если он нас вернет, мы снова убежим, – сказал

Финн.

— Дядя Тоби бил Финна, – вставила Дервал.

— Молчи, Дервал!

— Понятно, – сказал Том. Рука девочки доверчиво лежала в его руке. – Сказать вам, что будет дальше? Из полиции вашего города позвонят здешним полицейским, эти поймают вас и отправят обратно.

— А зачем им это делать? – спросил Финн. – Дядя Тоби о нас не беспокоится.

Том посмотрел на Мэри. Глаза ее были печальны.

— Придется ему побеспокоиться, – сказал Том. – Соседи заявят в полицию, и полицейским придется вас разыскивать.

— Мы едем к бабушке, – твердо сказал Финн.

Том размышлял, поглаживая волосы Дервал.

— Ты стремишься к свободе, – сказал он, – но путь к ней нелегок. И очень хорошо, что вы не попали на поезд.

— Почему? – спросил Финн.

— Всегда известно, по какому маршруту идет поезд, и на любой остановке вас могли бы задержать. Из нашего города вам тоже надо убираться как можно скорей. Сейчас пойдете со мной, и я покажу вам дорогу.

Том встал.

— А нельзя ли им, Том, пожить немного у нас? – спросила Мэри. – Финну не уйти далеко с малышкой.

— Он забрался с ней уже достаточно далеко, – отвечал

Том. – Может, ему и удастся добраться до бабушки. Как у вас с провиантом? Покажите, что у вас в ранцах.

Том осмотрел содержимое ранцев.

— Положи им еще хлеба, мяса и всего остального, Мэри. А мне пора возвращаться на работу. Вы пойдете со мной. Я знаю одного человека, который по пятницам всегда ездит на запад. По-моему, вам лучше поскорее уйти отсюда, пока вас тут не поймали.

— Думаешь, Том, так будет лучше? – спросила мужа

Мэри.

— А что же, по-твоему, должен я делать? Задержать их и сообщить в полицию?

Мэри немного поразмыслила над словами мужа и принялась делать бутерброды.

С грустью поглядев на Дервал, она поцеловала ее, и

Том с детьми ушли.

Они спустились по лестнице. На нижней площадке

Том сказал:

— Идите за мной. Я приехал на велосипеде, но сейчас я его поведу, а вы не отставайте.

Том вышел из подъезда, взял велосипед и пошел вперед. Финн и Дервал последовали за ним. Ребята стояли на улице, заложив руки за спину, и провожали их взглядами.

Пол махнул на прощанье рукой, и Финн помахал в ответ, не спуская глаз с Тома.

Едва они свернули за угол, как на улице появился высокий седой человек в плаще и без шляпы. Это был сыщик по имени Майкл. Он уже расспросил тех, кто ехал на пароходе, а также пассажиров поезда и контролера, который припомнил двух детей – рыжеволосого мальчика и маленькую девочку, у которых не было билетов. Сыщик нашел и лавку, где мальчик покупал молоко. В церкви он углядел крошки хлеба, а на эту улицу попал случайно, повинуясь своему чутью.

Майкл увидел игравших в мяч детей.

Он поднял руку и подозвал самого рослого мальчика:

— Эй, сынок! Подойди-ка на минутку.

— Вы это меня? – откликнулся Пол.

— Тебя. Мне надо с тобой поговорить.

Немного поколебавшись, Пол подошел к незнакомцу.

Сыщик Майкл разговаривал по телефону с инспектором, находившимся по ту сторону моря, в Англии.

— Ну что вы там за сыщики! – с упреком говорил инспектор. – В такой маленькой стране не можете изловить двоих ребят.

— Этот рыженький парнишка не промах, – оправдывался Майкл. – Он сел на пароход у вас под носом, переплыл море и сошел на ирландский берег, прежде чем вы дали нам знать. Я уверен, что детей не крали. Они убежали сами.

— Я и не думал, что их увезли, – сказал инспектор. – И

дядя Тоби теперь в этом тоже не уверен.

— А он-то что за птица? – спросил Майкл.

— Смех сказать, но похоже, он всерьез по ним убивается. И с чего бы это? А ведь расстроен по-настоящему.

Чуть не плачет. Соседи о нем хорошего мнения, я расспрашивал. Общительный, говорят, человек. Вроде бы и нечего ему так огорчаться. Выходит, просто любит он ребятишек.

— Тогда чего же они от него сбежали?

— Все этот мальчишка Финн. Прирожденный заводила.

А в школе сказали, он мальчик неплохой, учится хорошо.

Дядя Тоби говорит, что это ирландская кровь толкает мальчишку на всякие авантюры. Надо поскорее отыскать ребят, не то этот дядюшка сам вцепится в тебя мертвой хваткой.

— Ох уж не надо...

— Тем и кончится. Он говорит, что отправится в ваши края сам и напустит на тебя газетчиков.

— Этого еще не хватало!

— Да, да, мой милый. Если не разыщешь ребят и не пришлешь их поскорее обратно, наживешь кучу неприятностей. Ты напал на их след?

— Я узнал, что с парохода они пересели на местный поезд, а затем попытались сесть в поезд, который идет на запад. Жаль, что контролер их не пропустил, а не то бы мы уже знали, где они, и наверняка бы поймали. Потом они зашли в церковь, перекусили там, и я почти уверен, что после этого они играли на улице в футбол. Мальчишки, которых я спрашивал, все, как один, уверяли, что они играли одни. Значит, с ними кто-то был. Вряд ли беглецы прячутся на этой улице. По-моему, они уже оттуда ушли и теперь далеко, но я не знаю, в каком направлении их искать. Вечером, когда ребята уже лягут спать, порасспрошу взрослых. Может, они кого-нибудь видели. Тогда продолжим погоню.

— Давай старайся, – посоветовал инспектор, – не то на тебя насядет не только дядя Тоби, но и все газетчики.

— Да почему из-за этого столько шуму? – спросил

Майкл. – Двое ребят убежали из дому. Убежали к бабушке. Что тут особенного?

— Дядя Тоби хочет вернуть детей, – отвечал инспектор.

— Нет, под этим что-то кроется, – предположил сыщик.

— Нам ничего не известно.

— Тут что-то не так. А не то все это – чушь собачья! –

настаивал Майкл.

— Кончай ты, Майкл, рассуждать. Не за то тебе платят деньги. Поскорее разделывайся с этой историей.

— А где живет их бабушка? – спросил Майкл. – Если ребята на самом деле пробираются к ней, мы можем там их и поджидать.

— Ни в коем случае, – возразил инспектор. – У нас их объявили под опекой суда и у вас, в Ирландии, тоже.

Представь себе, что ребята доберутся до бабушки и она решит оставить их у себя. Хлебнешь ты тогда с этим делом. Дядя Тоби не знает, где живет их бабушка. Где-то на западе.

— На западе места много, – сказал Майкл. – Ну, да ничего. Завтра мы их поймаем и, прежде чем загорится сырбор, отправим обратно.

— Желаю удачи.

— Хотелось бы мне никогда про этих ребят не слышать, – сказал Майкл.

— Ясное дело, но бьюсь об заклад, еще больше тебе хочется узнать, где они сейчас.

На это Майкл ничего не ответил.

А ребята в это время сидели в кабине очень старого автофургона, ерзая на рваном сиденье, из которого вылезали железные пружины. Они смотрели на Миксера – толстого, усатого человека в кепке – и смеялись.

Миксер распевал песню, которую сам же сочинял на ходу. «Вот уж взаправду веселый человек, не то что дядя

Тоби», – подумал Финн.

ГЛАВА 6

Финн и Дервал шли за Томом по разным улицам и переулкам, пока не пришли в тупик, застроенный одноэтажными домами. Том поставил велосипед около какого-то дома, рядом с покосившимися дощатыми воротами. Он сделал детям знак подождать, а сам вошел в ворота.

Они ждали. В тупичке никого не было. Подошла коричневая собачонка и принялась их обнюхивать. Дервал все старалась спрятаться за Финна, но собачонке игра скоро надоела, и она разлеглась на солнцепеке.

Появился Том и окликнул ребятишек.

— Повезло вам, – сказал он. – Миксер как раз собирается в путь. Через полчаса мы бы его уже не застали.

Брат и сестра прошли за Томом во двор. Здесь было очень грязно. Валялись куски железа, старые кровати, сломанные машины, ржавые трубы, негодные газовые плиты и радиаторы. Среди всего этого хлама еле хватало места для старого грузовичка. Во дворе стоял еще сколоченный из всякого старья крытый толем сарай с окнами разного размера.

Из этого сарая и появился Миксер. Заметив в его глазах приветливый огонек, Финн сразу почувствовал к нему доверие.

— Вам хочется уехать на каникулы, – сказал Миксер, подходя к ребятам. – Том рассказал мне про вас. Скоро я двинусь на запад. Ну как не обрадоваться таким пассажирам! Добрый день!

Миксер наклонился, чтобы пожать руку Дервал. Девочка сначала серьезно посмотрела на него, а потом подала руку.

— Я не привык, чтобы со мной путешествовали дамы, –

сказал ей Миксер. – А что, если мы постелем для тебя кусочек шелка? Понравится тебе на нем сидеть?

Дервал засмеялась.

— Вот, смотри, теперь ты будешь ехать, как королева.

— У меня большая семья, Финн, ты видел, – сказал

Том. – Всех надо кормить-поить, и денег всегда в обрез, но на дорогу я вам все-таки немного дам.

Том протянул мальчику десять шиллингов. Финн отступил назад.

— Нет, нет! Вы не давайте нам денег. У нас есть. Я

продал вещи. А теперь, когда мистер Миксер согласился нас подвезти, и наши-то деньги нам не понадобятся.

Том положил деньги Финну в карман:

— Всякое бывает.

— Вы были к нам так добры, – сказал Финн. – Почему?

Том немного растерялся.

— Я вот что тебе скажу. Ты смело стараешься добиться своего. Для тебя это, наверно, очень важно. Отчего же мне не помочь тебе? Я помог тебе, и ты этого не забудешь, а когда вырастешь и станешь большим, ты тоже поможешь тому, кто в беде. Понимаешь? Это вроде круга, у которого нет конца.

— Я этого не забуду, – сказал Финн.

— А мне пора на работу. Миксер о вас позаботится. Если снова окажетесь в нашем городе, ты знаешь, где нас найти.

Он не стал прощаться с детьми. Только взъерошил волосы Дервал и ушел не оборачиваясь.

Финн смотрел ему вслед.

— Хороший он человек, – сказал Миксер. – Один только у него недостаток: слишком любит детей. А мне дети ни к чему. С ними столько хлопот. Ах, маленькая мисс, посмотрите, что у меня нашлось в кармане!

С изумленным видом он вытащил из кармана шоколадный батончик в красной обертке и дал его Дервал. Девочка засмеялась и взяла шоколад. Другой батончик Миксер дал Финну.

— И чего мы тут канителимся? Разве не пора уже давно в путь? До ночи надобно проехать пятьдесят миль.

Миксер посадил Дервал в кабину.

— Как я выберусь в переулок, закроешь ворота, – сказал он Финну и сел за руль.

Финн пошел к воротам. Он слышал, как Миксер старается завести машину. Мотор несколько раз чихнул, затарахтел, машина выпустила столб черного дыма, мотор стрельнул, кашлянул и, наконец, шумно заработал. Тогда

Миксер посмотрел в окошко, находившееся у него за спиной. Вообще-то это нельзя было назвать окошком – просто выпиленная в фанере квадратная дырка без стекла. Вместо задней стенки у фургона был невысокий борт, на полу валялся зеленый брезент. Накреняясь то в одну, то в другую сторону, фургон выехал задом со двора, и Финн попытался закрыть почерневшие ворота. Это оказалось нелегко –

ворота сильно осели. Однако, поднатужившись, Финн всетаки закрыл их. Ворота никак не запирались, но Финн решил, что с этого двора вряд ли кто вздумает что-нибудь украсть.

— Иди сюда, хорошо и так! – крикнул ему Миксер. – Я

заколдовал это место: что ни попадет на этот двор, все ржавеет. Забирайся в кабину, да поехали.

Финн засмеялся и влез в машину. Дервал была маленькая, и сам он занимал немного места, но Миксер был очень толстый, и в небольшой кабине всем пришлось сидеть в тесноте. Машина шла хорошо, только пока двигалась, но как только попали в пробку и пришлось часто останавливаться у светофоров, Миксеру каждый раз стоило невероятного труда сдвинуть ее с места. Сзади выходили из себя и сигналили водители других машин. В ответ

Миксер, высунувшись из окошка, кричал, что нечего им задирать нос и воображать, что весь город принадлежит им одним, а никто другой уж и не имеет права тут ездить.

Так они застревали дважды. Финн не сводил глаз с постового, следившего за пробкой. Один раз полицейский хотел даже подойти к Миксеру, и Финн весь сжался на сиденье, но, к счастью, машина уже сдвинулась с места. Вид полицейской формы теперь пугал Финна. А раньше ему и в голову не приходило бояться полицейских.

Казалось, прошла целая вечность, пока они не выбрались из потока машин и не поехали со скоростью двадцать миль в час, если верить спидометру, у которого не было стекла. Теперь они ехали по широкому шоссе, где автомобили двигались в два ряда, и тут уж грузовики и другие машины могли с ревом их обгонять.

– Вы только посмотрите на этих людей, – рассуждал

Миксер. – Можно подумать, что погибли все их близкие и они опаздывают на похороны. Так! Расшибайте себе лбы!

Поделом вам! Ну, а ты, маленькая королева, как тебе, знатной иностранке, нравится наша страна?

— Трава зеленая-зеленая, – сказала Дервал, потому что они уже выехали из города.

— Ты лучше пожалей бедняг, которым приходится тут жить, – сказал Миксер. – Ничего-то у них нет, кроме свиней, коров, овец да широкого неба, и на двадцать миль вокруг не сыщешь ни одной пивной. Помогай им боже! Кабы иной раз им не случалось видеть культурных людей вроде нас, совсем бы плохо было их дело.

Финн заметил, что Миксер ни о чем их не расспрашивает. Ему, наверно, хотелось знать, куда они стараются добраться и зачем, но он молчал.

Один раз они остановились у бензоколонки около гостиницы.

В машину залили несколько галлонов бензина, а потом

Миксер сказал:

— Я сейчас вернусь, – и зашел в гостиницу.

Парень, заправлявший машину, заглянул в кабину и спросил:

— Вы что, ребятишки Миксера? Сроду не видел его с детьми.

— Нет, – отвечал Финн. – Просто он нас подвез.

— А я подумал, может, он меняет вас на старые свинцовые трубы, – сказал, засмеявшись, парень. – За лист меди он продаст и родную мать.

— Миксер хороший, – сказал Финн, насупившись.

— Конечно, хороший. Я ведь пошутил. Без Миксера дорога бы осиротела.

— Ты, Нэд, занимайся своим делом, – сказал у него за спиной Миксер. – Не то от любопытства нос у тебя вытянется, как у слона. Вот, маленькая королева, я принес тебе лимонаду.

Он протянул девочке бутылку лимонада, из горлышка торчала соломинка. Другую бутылку он дал Финну. Еще он дал каждому по большой круглой галете с начинкой из черной смородины.

— Расправьтесь пока с этим, а я скоро вернусь, – сказал

Миксер и снова ушел в гостиницу.

Лимонад был очень вкусный. А уж как шипел! Служащий бензоколонки отошел от ребят. Галеты оказались твердые и хрустели на зубах. Подошел Миксер, вытирая рот и подкручивая усы.

– Приходится рассказывать им, что нового на белом свете, а то ведь они живут тут как в каменном веке, – сказал он, усаживаясь в кабину.

— Разве у них нет радио и телевизоров? – спросил

Финн.

— Да есть, – отвечал Миксер. – Только как же им во всем разобраться, если никто, вроде меня, не пояснит им, что к чему?

— Какой вы добрый, – сказал Финн.

Миксер лукаво посмотрел на него и засмеялся.

— Я рассказываю им всякие городские небылицы. Надеюсь, они мне верят.

Почти в сумерках они увидели с холма город. Кое-где уже горели огни.

— Придется ненадолго остановиться здесь, – сказал

Миксер. – Надо кое-что сделать. А потом мы из города уедем и у реки, под деревьями, прекрасно переночуем в нашем фургоне. И утром отправимся на запад. Устраивает это тебя, молодой человек?

— Лучше некуда! – отвечал Финн.

Казалось удивительным, что они так легко, почти без всяких усилий приближаются к цели. Ведь сам он ничего почти не сделал. Ну, проник с Дервал на пароход и переплыл море. А теперь они уже вот-вот доберутся до бабушки, словно на волшебном ковре-самолете. «Ну уж и ковер-самолет у Миксера!» – подумал Финн и рассмеялся.

— Смейся, мальчик, смейся, – сказал Миксер. – Только на фабрике, где чистят лук, получаешь деньги за то, что плачешь.

Они спускались с холма, приближаясь к городу. В небе разливался ласковый розовый свет.

ГЛАВА 7

Главная улица да несколько переулков – таким оказался этот городок. Самым высоким был дом в три этажа, остальные – пониже, и почти в каждом имелась лавка. Машины и грузовики стояли вдоль всей улицы и очень затрудняли проезд. Светофоров совсем не было, и пешеходы переходили улицу где попало, рискуя в любую секунду попасть под колеса.

Почти в самом конце улицы Миксер свернул в переулок, а потом в узкий проезд, и машина остановилась у черных ворот, очень похожих на его собственные. Миксер посигналил, немного погодя ворота приоткрылись, и на приехавших уставился худой, лысый человек. Узнав автофургон, он стал отворять ворота.

— Въезжай задним ходом! – крикнул человек.

Миксер стал с большим трудом загонять машину во двор. Лысый громко командовал, помогая водителю. Наконец въехали, и Миксер сказал Финну:

— Это недолго: положу кое-что в кузов, и отправимся.

Он посмотрел на Дервал. Совсем сонная, она прижалась к брату, обнимавшему ее за плечи.

— Да надо ли было брать в такую поездку этакую крошку? – Миксер больше не смеялся.

Сердце у Финна сжалось.

— Я иначе не мог, – ответил он, – просто не мог.

— Ну, тебе виднее, – сказал Миксер. – Я скоро управлюсь.

И мальчик остался со своими мыслями. Они были невеселые. На щеке он чувствовал дыхание сестры. Конечно, дело он затеял рискованное. Но ведь пока все идет хорошо, завтра пойдет еще лучше. А там до бабушки и совсем рукой подать. Уж он как-нибудь разыщет бабушку, и она позаботится о Дервал. Так успокаивал себя Финн.

Он услышал, что в фургон кладут что-то тяжелое. Что именно, он не знал, да если б и знал, все равно бы ничего не понял. Это были большие листы меди, свернутые, как бумага, в рулоны. Они были тяжелющие. Даже здоровяк

Миксер кряхтел, поднимая и укладывая их в машину. Рулонов было тридцать штук, и под их тяжестью кузов осел.

Наконец все погрузили, Миксер вынул из внутреннего кармана пачку денег и, пересчитав, отдал их лысому.

— Все точно, – сказал Миксер.

— Порядок, – сказал лысый. – Теперь ты не скоро обо мне услышишь. В этот раз пришлось туго.

— Они ничего не пронюхали? – спросил Миксер.

— Нет. Ничегошеньки, – отвечал лысый.

— Хорошо. – Миксер влез в кабину. – Ну вот и все. Теперь можем двигаться.

Миксер завел мотор и подождал, пока лысый открыл ворота.

Фургон выехал на дорогу и свернул направо.

Внезапно Миксер вскрикнул. При свете фар он увидел приближавшихся полицейских. Их было двое, и они неспроста шагали посередине переулка.

— Вот те на! – ахнул Миксер.

Он затормозил и, высунувшись из окна машины, дал задний ход. Фургон с ревом попятился назад. Проезжая мимо ворот лысого, Миксер увидел полицейских и там.

Один из них что-то крикнул и бросился к фургону. Миксер не снижал скорости. От Финна ничего не ускользнуло, и внутри у него все сжалось. На лице у Миксера вдруг выступил пот.

Он свернул в один из очень узких проулков. Проехав немного, повернул направо, потом налево и остановился.

— Быстро вылезай, Финн! Я попался. За этим домом следили. Не надо, чтобы полицейские вас видели. Вылезайте и спрячьтесь в подъезде.

Финн уже разбудил Дервал.

— Прошу прощенья, маленькая королева. – Миксер погладил мягкую щечку девочки.

Финн спустил сестру на землю, прихватил одежду и ранцы и закрыл дверцу кабины.

— Выйдешь из города на запад, – торопливо объяснял

Миксер, – Пройдешь около мили, увидишь мост и спустишься под него. Это хорошее укрытие. Если я не приду туда завтра в полдень, не ждите меня и отправляйтесь дальше.

Он включил мотор и был таков.

Финн в отчаянии стал искать какой-нибудь подъезд и увидел его неподалеку, в покосившемся двухэтажном доме. Деревянная дверь осела. Держа Дервал за руку, Финн вошел внутрь. В том месте, где обрушилась крыша и верхний этаж, лежала груда камней. Прижавшись спиной к стене, Финн прислушался. Он услышал, как мимо дома, перекликаясь, пробежали люди. Все стихло, но Финн не шевелился, прижав Дервал к себе. И хорошо сделал. Вскоре они услышали, что фургон возвращается. Он ехал медленно. Проходивший мимо двери человек смеялся и чтото говорил. Чтобы перекричать шум мотора, он говорил громко:

— Попался ты наконец, Миксер, в нашу ловушку!

Миксер ничего не ответил.

Финн был как натянутая струна, пока не стало совсем тихо. Тогда он отворил дверь и выглянул наружу. В переулке было темно, но все же ему удалось разглядеть, что поблизости никого нет. Чтобы поймать Миксера (в чем бы он ни провинился), полицейские наверняка оцепили весь этот район. А теперь, раз его поймали, путь открыт.

— Пошли, Дервал, – сказал мальчик.

Они вышли в переулок.

Пробираясь на главную улицу знакомым путем, можно было налететь на полицейских, и поэтому Финн пошел направо, и они еще раз свернули направо. Этого направления и держались. Финну показалось, что в конце переулка виднеется свет. Осторожно свернув направо, он увидел уличные фонари. Потом прошел немного вперед и понял, что очутился на главной улице.

Торговля заканчивалась. Многие лавки уже закрылись.

И машины почти все разъехались. Прохожие спешили.

Уличные фонари светили не очень ярко. Финн посмотрел в оба конца улицы, увидел, что солнце садится слева, и пошел на закат.

Кое-кто из прохожих поглядывал на детей, но мельком. И все-таки сердце у Финна отчаянно колотилось.

Мальчику казалось, что вот-вот на плечо ему ляжет рука и незнакомый голос спросит: «Ты – Финн?» Но ничего такого не случилось, и они продолжали свой путь. Лавок тут уже не было, вдоль улицы стояли дома, а потом потянулась длинная побеленная стена. Прошли мимо церковной ограды, вот уже показались неогороженные поля, и вскоре асфальт кончился. Вдоль дороги теперь росли высокие деревья и тянулась живая изгородь. Кроны деревьев смыкались над головой, но фонари еще изредка попадались. А

когда деревья кончились, не стало и фонарей, и теперь ребята шли вдоль зеленой изгороди, прижимаясь к ней, если их ослепляли фары встречных машин или освещала машина сзади.

Там, где кончилась живая изгородь, вдоль дороги стояли каменные столбы, и между ними была натянута проволока, а еще ярдов12 через пятьдесят Финн увидел последние отблески света, мерцавшие на водной глади реки.

— Куда же мы идем, Финн? – спросила Дервал.

Она крепко сжала руку брата. Ей было страшно. И не удивительно – Финну тоже было боязно.

— Теперь уже скоро дойдем, – отвечал Финн, разглядев впереди мост.

На мосту Финн остановился. Он увидел, что каменный мост имел три арки. Река в этом месте была довольно широкая. К мосту подходили каменные стены, в некоторых местах проломанные. Видно, дело рук ребят, которым хотелось играть у реки.

— Теперь вниз, – сказал Финн сестре.

Они перелезли через стену и по невысокой луговой траве подошли к первой арке. Вода доходила тут только до половины пролета. Слева виднелась подпиравшая арку опора – длинная и низкая, в два фута шириной. Земля здесь была сухая, и они сели. Вода сюда дойти не могла.

— Проголодалась? – спросил Финн.

— Да. А где мы?

— Мы сидим в укромном местечке под мостом. Соорудим здесь себе уютный ночлег, а завтра утром разыщем бабушку.

— Ой, правда?

12 Ярд – английская мера длины, приблизительно 90 сантиметров.

— Сначала съешь вот это.

Финн дал Дервал шоколадку, полученную от Миксера.

Потом открыл ранец и вынул из него хлеб и масло. В бутылке еще оставалось немного молока, но оно скисло, и

Финн спустился к реке. Тут было совсем не глубоко, фут, не больше, вода текла по камням и казалась чистой. Финн вымыл бутылку и набрал в нее воды.

Хорошо, что Дервал уже хотела спать. Когда она поела, Финн уложил ее на запасные одежки, сунул под голову вместо подушки ранец, укутал, и девочка сразу заснула.

Финн был этому рад. Привалившись к опоре моста, он жевал хлеб, запивая водой, и раздумывал над тем, что теперь они предоставлены сами себе. Миксер вряд ли придет сюда, и надо самим отыскивать путь на запад. Как им это удастся, он не знал, но не сомневался, что удастся обязательно, и, может быть, даже лучше, что теперь они станут действовать на свой страх и риск. Он засунул руки в рукава куртки, свернулся калачиком и постарался уснуть. Он чувствовал запах скотины. Наверно, спасаясь от дождя и ветра, сюда забираются коровы. Теперь он слышал только журчанье и плеск воды, обтекавшей опоры моста.

Где-то далеко лаяла собака.

Больше он ничего не слышал, пока в испуге не проснулся, услыхав, что его зовут:

— Финн! Финн!

ГЛАВА 8

Финн не сразу пришел в себя. Голос, звавший его, напоминал те, что он слышал во сне: голоса матери и отца.

Финн огляделся. Он замерз. И находился в каком-то странном месте, под каменной аркой, где слышался плеск реки и чей-то голос тихо звал:

— Финн! Финн!

Финн встал. Пришлось немного попрыгать на месте –

он отлежал правую ногу и ее точно кололо булавочками.

Дервал все еще спала. Он подошел к сестре, закрыл ей рот ладонью и сказал:

— Вставай, Дервал!

Дервал открыла глаза. В них был испуг, но он исчез, когда она узнала брата. Финн отнял руку.

— Приготовься удирать, если придется, – сказал он. –

Кто-то зовет меня.

Финн с опаской выглянул из-под моста. И с радостью увидел толстое усатое лицо Миксера.

— Не вылезай наверх, – предупредил Миксер. – За мной еще следят.

— Сможем ли мы ехать дальше? – спросил Финн.

— Нет, – грустно отвечал Миксер. – Потому-то я пришел сюда. Ходить пешком я не привык, а фургон мой они задержали как улику.

— Что случилось? – спросил Финн.

— Представляешь, парень, у которого я купил медь, оказывается, украл ее на стройке. Полицейские выслеживали, кому он ее продаст. А я и купил.

— Вы ведь не знали, что она краденая? – спросил

Финн.

— Да неужели я способен на такое? – возмутился Миксер. «Конечно, способен»,– подумал Финн, но вслух этого не сказал.

— А теперь меня отдадут под суд, – мрачно продолжал

Миксер. – Чтобы попасть домой, мне придется голосовать на дороге. Я спросил, неужели у нас нет законов, чтобы защитить невинных людей, вроде меня?

— А что вам ответили?

— Ответили, что, к счастью, таких законов нет, – грустно продолжал Миксер. – Ну, им придется изрядно попотеть, прежде чем они мне что-нибудь припаяют. Я буду защищать свои права. . Как поживает маленькая королева?

— Хорошо.

— Слушай, Финн. Больше я тебе ничем помочь не могу. Сейчас вот стою здесь и притворяюсь, что смотрю на воду. А в полумиле от меня торчат два фараона. Я хочу, чтобы ты прочитал вот это.

В руке у Миксера была сложенная газета. Он уронил ее. Финн поднял.

— За тобой гонятся. Уходи отсюда как можно скорее.

От шоссе держись подальше. Иди проселочными дорогами. По солнцу. Здравствуй, маленькая королева!

Дервал вышла из укрытия и смотрела на Миксера.

— Здравствуйте, мистер Миксер, – сказала она.

— К сожалению, я не могу сопровождать вас дальше, маленькая королева, – сказал Миксер. – Вы были очень приятной попутчицей. До свидания, и желаю удачи. Я, пожалуй, пойду. И так уж долго простоял тут. Посидите еще в укрытии, на случай если полицейским захочется взглянуть, на что же я тут глазел. Желаю удачи! Продолжайте свой путь и будьте начеку.

Миксер отошел от парапета, и они услышали у себя над головой его шаги.

Финн сел и развернул газету. Вот она, эта заметка, на первой странице. Заголовок похож на черную коробку:

ГОЛУБИ УЛЕТЕЛИ

Сердце у Финна забилось так сильно, что он зажмурился, чтобы не видеть написанного. Дервал стояла рядом, она положила руку брату на плечо. Финн стал читать дальше. Заметка была короткая. Мистер Тобиас Морган –

безутешный отчим и законный опекун брата и сестры Давов, которые исчезли из дому. Есть предположение, что детей забрали ирландские родственники, и поэтому в Англии и Ирландии они объявлены под опекой суда. И каждый, кто их скрывает или, зная, где они, не сообщит властям, считается виновным в оскорблении суда. Безутешный мистер Морган предлагает 100 фунтов вознаграждения тому, кто поможет обнаружить беглецов. Он удивлен, что дети находятся на свободе так долго. Его беспокоит, что маленькой девочке приходится переносить в пути непосильные тяготы. Он, конечно, уверен, что ирландские полицейские знают свое дело, но не понимает, почему они так долго не могут найти беглецов. Поэтому он сам приехал в Ирландию, чтобы помочь в розыске детей и приветствовать их, когда они найдутся. Он утверждает, что мальчик, Финн, имеет пристрастие к приключениям. Голова его полна фантазий из разных ирландских сказок – он унаследовал это от отца с матерью. Мистер Морган всей душой любит детей. Он посвятил им свою жизнь. Сердце его переполнено горем, и он жаждет, чтобы дети вернулись к нему.

Мальчику двенадцать лет, волосы ярко-рыжие. Девочке, Дервал, почти семь, у нее длинные светлые волосы.

Представитель полиции заявил, что детей уже выследили и в самом скором времени вернут их законному опекуну.

Финн раздумывал, положив газету на колени. Он ничего не понимал. Почему дядя Тоби гонится за ними? Откуда у него взялось сто фунтов? И зачем он их обещает в награду? Финн считал, что они с Дервал не стоят этих ста фунтов.

Потом он подумал кое о чем приятном. Ведь Миксер знал про эти сто фунтов. Ему ничего не стоило намекнуть полицейским. Но он этого не сделал, а не то бы их уже везли обратно, к дяде Тоби.

— Мистер Миксер ушел, – сказала Дервал.

— Мистер Миксер – хороший человек, – убежденно сказал Финн.

«Какое мне дело до этой старой меди», – подумал он.

И еще ему пришло в голову, что мистер Миксер – большой говорун и наверняка выпутается из беды. Он всех заговорит, и полицейские будут рады-радешеньки от него избавиться.

Финна беспокоило другое. В газете описана их внешность.

Финн открыл ранец и вынул провизию. Еды осталось совсем мало. Удивительно, как много могут съесть за короткое время два человека. Финн намазал хлеб маслом.

Придется запивать водой из бутылки. Он посмотрел на

Дервал. Вид у нее неопрятный. Надо хоть вымыть ей лицо и руки. Финн вздохнул и подумал, что придется сделать кое-что еще.

Ребята поели хлеба с маслом, доели мясо и яблоки. Остался только кусочек булки и немного масла. Финн подумал, что Дервал нужна горячая пища, что вся эта сухомятка ей не на пользу. Но вид у сестры был бодрый.

— Придется мне тебя умыть, Дервал, – сказал он.

— Ой, Финн!

— Надо. Мы оба грязные.

— Ну ладно, – нехотя согласилась Дервал.

Финн снял с девочки лишнюю одежду, они спустились к воде, и он вымыл сестре носовым платком лицо и руки.

Дервал морщилась и закрывала глаза. Она была рада, что у

Финна нет мыла.

— Придется, Дервал, проделать с тобой кое-что еще.

Девочка испуганно уставилась на брата:

— Что-нибудь страшное?

— Надо обрезать тебе волосы.

— Зачем это?

— Я тебе объясню. Разыскивают мальчика и девочку. У

девочки волосы длинные и светлые, у мальчика – короткие, рыжие. Если я подрежу тебе волосы, ты станешь похожа на мальчика. Только по длинным волосам и видно, что ты – девочка. А если я обрежу тебе волосы и ты наденешь свои длинные брюки, то будешь совсем как мальчик и все станут говорить: да ведь это два мальчика, а не девочка и мальчик. Понимаешь?

Дервал немного подумала.

— Ладно, стану мальчиком, – сказала она. – Это здорово! Правда, Финн?

— Конечно, здорово, – отвечал Финн. – Договорились.

Становись вот тут, передо мной, на коленки, и я начну тебя стричь.

Финн взял Джосов нож. Очистил его сначала от крошек и масла и хотел воспользоваться длинным лезвием, но на другом конце ножа вдруг выскочили маленькие ножницы. Финн не сомневался, что они тупые, но стричь всетаки будут.

— Так, приготовились, – сказал Финн.

Лезвие ножа оказалось острым. Первую прядь Финн срезал над ухом. Шелковистые длинные волосы сестры стричь было не трудно, но Финну эта процедура не нравилась. Он подрезал волосы, и головка Дервал стала похожа бог знает на что. Ведь ее всю обкромсали ножом. Эта растрепа ничуть не походила на аккуратную Дервал. Финн попытался поправить дело ножницами. Расчески у него не было, он брал в руку прядь волос и подравнивал ее ножницами, оказавшимися не очень тупыми. Финн старался сделать мальчишескую стрижку – спереди оставил волосы подлиннее, а сзади срезал покороче. Получилось довольно нескладно, и Финн покачал головой. Вихры торчали во все стороны, ну да ничего, через несколько дней все сровняется.

— Готово, – сказал Финн.

Дервал потрясла головой:

— У меня вроде и нет волос! Как смешно!

— Ты стала совсем как мальчик, – сказал Финн. – Надо только придумать для тебя новое имя. Какое тебе нравится? Дервал обрадовалась и захлопала в ладоши.

— Я – Терри Дав, – сказала она.

— Все время помни про это. Если мы кого-нибудь встретим, нельзя называть тебя Дервал.

— Я – Терри, – сказала девочка.

— Теперь можно и в путь, – сказал Финн.

В коротком пальто с капюшоном и брючках Дервал выглядела настоящим мальчиком. «Не очень хорошая маскировка, но все же», – подумал Финн. Свои волосы ему теперь тоже надо все время прятать. У него есть теплая шапка. Если натянуть ее на уши, никто и не узнает, какого цвета у него волосы. Финн бросил в реку состриженные волосы сестры и проследил взглядом, как пряди медленно уплывали прочь. Лишнюю одежду он связал в узел.

Они выбрались из-под моста. Со всех сторон расстилались поля. Финн прикинул, что если они пересекут дватри поля, то окажутся на проселочной дороге, которая выходит на главную. Прежде чем тронуться в путь, Финн вынул учебник географии и посмотрел на карту Ирландии.

Название города, в котором поймали Миксера, ему раньше встречалось, но сейчас его пришлось долго разыскивать на маленькой карте. На ней были обозначены только большие города, главные шоссе и железные дороги, но на карте была железная дорога, которая шла на запад. И Финн увидел, что им надо пробираться на северозапад, тогда они выйдут к этой железной дороге. И станут двигаться вдоль нее по проселочным дорогам. Финн был рад, что научился в школе читать карты, жаль только, что эта такая маленькая, не подробная. Со вздохом положил он ее обратно в ранец.

Потом взял Дервал за руку и пошел с ней через поле, окруженное высокими насыпями, на которых росли деревья. Деревьями были обсажены и другие поля и луга,

значит, там удобно прятаться, надо только держаться подальше от домов.

Скота не было видно. Да Финн и не боялся скотины, даже быков. Надо идти вдоль насыпи, а если нападет бык, быстро взобраться на откос.

— Теперь мы сами за себя отвечаем, – сказал Финн сестре, – может, так оно и лучше.

— Мы пойдем к бабушке?

— Да, – решительно сказал Финн, и они пошли через поле.

А сыщик Майкл услыхал от одного из сослуживцев о том, как попался Миксер, и теперь спешил с ним повидаться.

ГЛАВА 9

– Я чист, как младенец, – говорил Миксер. – Просто я человек доверчивый. Ну откуда мне было знать, что Балди купил краденую медь? Балди тоже ни в чем не виноват.

— Вы уж простите, что я смеюсь, – сказал Майкл.

— Ну и паршивая же у вас жизнь, – продолжал Миксер.

– Никому-то вы не верите.

— А медь совсем меня не интересует, – сказал Майкл.

— Ах так? Чего же вы тогда пожаловали?

— Мне сказали, что с вами в машине ехали двое ребятишек.

— Со мной? – удивился Миксер.

— Мне так сказали. Их видели.

— Ах эти... Терпеть не могу детей, – сказал Миксер.

— Значит, с вами были дети.

— Да, по дороге брели ребятишки – два цыганенка. Я и подбросил их до табора.

— Хотя терпеть не можете детей?

— Чтобы подвезти детей, совсем не обязательно их любить! – с негодованием сказал Миксер.

— Где же вы их подобрали? – спросил Майкл.

— Почем я знаю? Где-то на дороге.

— Но не в этом городе?

— Разве я такое говорил?

— Постовой у светофора сказал, что видел у вас в кабине детей.

— И зачем только берут в полицию людей, которым нужны очки.

— Какие же они, эти ребята?

— Ребята как ребята, – буркнул Миксер.

— Какого цвета у них волосы? Это были мальчики или девочки?

— Два плутоватых замарашки, – с презрением сказал

Миксер. – Разве разберешь, мальчишки это или девчонки?

— Волосы-то у них были светлые? А может, рыжие или черные?

— Почем я знаю? По мне, хоть голубые. Я был до смерти рад, когда от них отделался.

— Человек, который их видел, говорит, что с вами была маленькая девочка со светлыми волосами.

— Да что же это приключилось с полицейскими? Ослепли они все, что ли? – взорвался Миксер.

— Значит, это не был рыжий мальчик и светловолосая девочка?

— Да вы что! – возмутился Миксер. – Если б со мной ехала девочка со светлыми волосами, неужто бы я этого не разглядел и не сказал бы вам?

— Сказали бы?

— Отвяжетесь вы от меня или нет? Сперва забрали фургон и лишили меня куска хлеба. А теперь хотите всякими дурацкими вопросами совсем заморочить мне голову? Сами знаете – мне надо зарабатывать на хлеб!

— Вот и могли бы в два счета получить сто фунтов, –

сказал Майкл.

— Это откуда же? Из полицейского благотворительного фонда?

— Если с вами ехали те самые дети и вы мне скажете, где видели их в последний раз, возможно, вы и получите сто фунтов.

— Да неужто у вас нет других забот? – взмолился Миксер. – Отстаньте от меня и дайте мне заниматься делом.

Майкл улыбнулся:

— А знаете, Миксер, то вы врете очень ловко, а то совсем нескладно.

— Разве нет у вас дел поважнее, чем ловить этих цыганят?

— А не лучше ли этим ребятам сидеть в тепле дома и есть досыта, чем носиться голодными по свету, как два диких козла?

— Вам виднее.

— Вы так ничего мне и не рассказали, – заключил

Майкл.

— Чего же рассказывать, коли я ничего не знаю.

Майкл ушел.

Он был почти уверен, что Миксер вывез детей из города в своем фургоне. Надо было в этом удостовериться. Он вернулся в город и расспросил тех, кто задержал Миксера.

Полицейские тоже были почти уверены, что видели в машине двух ребят, но когда они догнали фургон, никаких ребят там не оказалось. Поэтому полицейские сомневались. К тому же в переулках было темным-темно.

Тогда в чем же Миксер виноват?

Да ни в чем. Утром его отпустили из полицейского участка, но установили за ним слежку. Он прошел по шоссе до моста, облокотился на парапет, постоял там немного, потом стал голосовать. Проехало машин десять, пока его не взял какой-то грузовик.

Майкл спросил, где находится этот мост, и пошел туда сам. «С чего бы это Миксеру стоять на мосту?» – размышлял Майкл, тоже облокотившись на парапет. И зачем было этому толстяку топать полмили пешком, а потом уж голосовать? Он мог бы поймать машину и в городе.

Майкл перелез через стену, спустился к реке и посмотрел на воду. Затем увидел арку, где было почти совсем сухо, и направился туда.

Здесь Майкл обнаружил остатки еды и подумал, что

Финн не очень-то тщательно все после себя убрал. Майкл прошел под аркой и осмотрел внимательно землю. Почва тут была мягкая, и во влажных местах отчетливо виднелись следы двух пар ног. Ребята перешли через грязь и направились в поле. В траве их следы исчезли.

Майкл вернулся под арку, присел на опору и осмотрел все вокруг. Теперь он мог рассказать, что здесь произошло. Ребята тут спали, ели и умывались. Потом подошли к другой стороне арки, чтобы расслышать, что говорил им

Миксер. Вдруг Майкл увидел у своих ног что-то странное.

Он нагнулся и поднял мягкую прядь светлых волос. Длинная светлая прядь. Так, значит, девочка теперь уже без длинных волос. Ну и решительный парнишка этот Финн!..

Майкл сидел, подперев подбородок кулаком, и раздумывал.

Если сейчас он пойдет следом за ребятами, через несколько часов он их наверняка поймает. Но Майкл не мог понять, отчего ему не хотелось этого делать. Надо во всем разобраться. Мальчик и все его поступки восхищали

Майкла. Жалко преграждать ему путь к желанной свободе.

Майкл увиделся с дядей Тоби. Тот плакал и вызывал у людей жалость. Если ему вернут детей, он ничего не выиграет, и все-таки он этого настойчиво добивается. Все жалеют его и сочувствуют ему.

Однако у Майкла насчет дяди Тоби были сомнения. Он не мог сказать ничего определенного, но если этот Тоби такой уж прекрасный человек, почему же Финн от него сбежал? Тут что-то не так.

А с другой стороны, никуда не годится, что убежавшим ребятам – особенно маленькой девочке – приходится ночевать в таких сырых местах, да и еды-то у них настоящей нет.

Майкл был сыщиком. Ему приказали найти ребят. Он должен это сделать. И теперь он знал, где эти ребята, – не так уж намного они ушли вперед. Совсем нетрудно изловить их и вернуть в объятия безутешного дяди Тоби.

Майкл вздохнул, встал, выбрался из-под моста и направился в город.

Когда он добрался до города, уже стемнело. Дежурство его кончилось, и он мог идти домой. Он так и сделал, но по дороге все раздумывал.

Почему Миксер отказался заработать сто фунтов? Отчего ребятишки с той улицы не захотели рассказать об этих двух, игравших с ними в футбол? На его расспросы они отвечали гробовым молчанием. И взрослые тоже не дали ему никакой наводящей нити. Не будь Финн симпатичным пареньком, стена спасительного молчания не оказалась бы такой крепкой. Значит, эти дети располагают к себе. Но почему все-таки они сбежали из дому?

Утром Майкл пришел к своему начальнику и обратился к нему со странной просьбой:

— Мне полагается две недели отпуска, и я хочу их использовать сейчас.

— Да в чем дело? – удивился начальник. – С женой ты, что ли, поругался?

— Не ругался я с ней, хотя бы она у меня и была.

— Кто же в такое время года берет отпуск?

— Вот я и хочу попробовать.

— А чем ты сейчас занимаешься?

— Да двумя сбежавшими ребятишками.

— Ах, этими. Ну, и что же ты о них разузнал?

— Я обнаружил, где они были недавно. У меня в отчете все написано. Теперь их найти легче легкого.

— Ну хорошо, – сказали Майклу. – Хочешь валять дурака – твое дело. С преступлениями сейчас затишье. Пришли нам открытку.

— Хорошо, пришлю, – заверил Майкл. – Спасибо.

И он ушел.

…Как называлась эта деревня, Финн не знал.

Он оставил Дервал на задворках, возле свинарника.

Свинарник был чистый, и в нем толкались забавные поросята. Встав на камень у невысокой загородки, Дервал могла их разглядывать. Они тоже смотрели на нее. Сгрудились у стенки, подняв к девочке свои пятачки, и тихонько хрюкали. Поросят было штук десять.

— Подожди тут, – сказал Финн, – а я пойду в лавку и куплю еды. Никуда не уходи.

— Не уйду, – сказала Дервал, сорвала пучок травы и стала совать поросенку.

Поросенок понюхал траву, но есть не стал: поросят этих кормили хорошо.

Финн ушел.

Он осторожно пробирался по узкому проулку. Тут было очень грязно, и башмаки его уже так испачкались, что дальше некуда. Еда у них вся кончилась. Последние два дня Финн боялся приближаться к городам и деревням. Ребята шли полями и лугами, неподалеку от дороги, и прятались, когда слышали, что по дороге кто-то едет, а потом шли дальше. Дома, стоявшие поодиночке, они обходили стороной, так что ни разу даже не залаяла собака. Но, конечно, продвигались очень медленно. И Финн решил, что завтра они выйдут на большую дорогу и пойдут по ней –

они ведь уже далеко ушли от того места, где их усиленно искали полицейские. Но сначала надо поесть.

Финн осторожно вышел из проулка и огляделся. Деревушка была маленькая, домов двенадцать. Посредине улицы Финн заметил современную лавку. В старом доме ее большая витрина бросалась в глаза.

Подходя к лавке, Финн перебирал в кармане деньги и соображал, что же ему лучше купить. Хлеба и масла да немного фруктов, хоть они и дорогие. Хорошо бы взять для Дервал яиц, да их не донесешь – побьются, и надо бы купить мяса – вареного или в банке. Вот тогда бы Дервал съела что-то по-настоящему сытное. И обязательно шоколаду.

Финн посмотрел на витрину. Там было столько всего вкусного, что у него глаза разбежались. Но на всем стояли цены, и мальчик стал прикидывать, что же он сможет купить на свои несколько шиллингов.

Наконец, решившись, Финн направился к двери. Раньше он не заметил проезжавшую по деревне машину, но теперь он ее увидел – прямо на него уставился, разинув рот, дядя Тоби.

— Стой! – крикнул дядя Тоби сидевшему за рулем полицейскому.

Финн повернулся и со всех ног бросился бежать.

Он слышал, как машина остановилась, а потом снова тронулась, и голос дяди Тоби все время звал его.

Казалось, ему никогда не добежать до проулка. Финн задыхался, сердце бешено колотилось, но он все же добежал и свернул в проулок. Он услышал, как скрипнули тормоза и машина остановилась. В таком узком месте она не могла проехать. Дядя Тоби все кричал:

— Финн! Финн!

Финн уже обогнул свинарник. Дервал все еще разглядывала поросят. Брат схватил ее за руку.

— Бежим! Бежим! – крикнул он и потащил сестру за собой.

Дервал не могла быстро бежать. Она ведь была маленькая, и ножки у нее короткие. Правда, Финн знал, что и дядя Тоби слишком быстро бежать не может, но полицейский, ехавший с ним, был достаточно молод. Если бы только полицейский этот оказался толстяком! Но надежды на это было мало.

Финн приноравливался к Дервал, и они продвигались довольно медленно, хотя девочка спешила изо всех сил.

Тропинка свернула, и они очутились перед спокойной рекой. Вода бежала по камням и казалась чистой. Финн нагнулся.

— Влезай ко мне на спину, – скомандовал он сестре.

Она обхватила брата за шею, и он поспешно вошел в воду.

Финн поступил очень смело – ведь он не знал, глубокая это река или нет. В воде он пошел медленнее, ботинки стали тяжелыми, носки и брюки намокли, и вода уже поднялась выше колен.

Глубже не становилось. Финн выбрался на другой берег и снова оказался на тропинке, которая свернула налево. Финн бежал с Дервал на спине, но сердце его переполняло отчаяние: он знал, что ему не уйти от преследователей – в запасе у него оставалось всего несколько минут; он тяжело дышал, голова свесилась на грудь. Поэтому он и не увидел человека, на которого налетел.

— Оп-оп! – только и произнес незнакомец, когда беглецы едва не сбили его с ног.

Финн остановился. Что толку убегать? Все кончено.

Он оглядел незнакомца. Тот был в шляпе, толстом свитере и куртке, брюки заправлены в носки, за плечами поклажа, в руке самодельная палка.

— За вами гонятся? – спросил незнакомец.

Запыхавшийся Финн не мог вымолвить ни слова. Он только кивнул.

Они стояли возле насыпи, ограждавшей поле. Поблизости виднелись ворота – вход на поле, но незнакомец ни минуты не раздумывал. Взял у Финна Дервал и, крикнув: «Давай через насыпь!», перемахнул с девочкой через преграду.

За воротами была сложена большая куча торфа. Запасаясь на зиму, фермер хорошо просушил торф на солнце и обложил его дерном. Куча напоминала формой каравай, но Финн увидел, что внутри можно укрыться. Туда-то и бросился незнакомец. В глубине кучи, опираясь на оглобли, стояла телега. Финн побежал за незнакомцем и, чтобы отдышаться, сел на землю. Незнакомец поставил Дервал на ноги, и все прислушались. Они услышали топот и призывные крики дяди Тоби:

— Финн! Я тут. Выйди ко мне, мой дорогой мальчик!

Финн! Финн! Тебя зовет твой дядя Тоби. .

Финн смотрел незнакомцу в лицо. Шляпа съехала у него на затылок. Лицо было квадратное. И оно улыбалось.

Незнакомец подмигнул мальчику. Непонятно почему, но только от этого сердце Финна сразу снова забилось отвагой. «Нет, нас еще не поймали»,– подумал он. Не все еще потеряно. Молча слушали они, как призывные крики становились все тише.

Финн посмотрел на незнакомца.

— Меня зовут Майкл, – сказал тот. – Я в отпуске и путешествую в этих краях пешком.

— Я – Финн,– сказал мальчик, – а это моя сес. . мой брат Терри.

— Рад встрече с вами, – сказал Майкл. – Привет тебе, Терри.

Несколько минут Дервал серьезно смотрела на Майкла, потом улыбнулась.

— Ты не хочешь встретиться с человеком, который тебя звал? – спросил Майкл.

— Не хочу, – ответил Финн.

— Тогда нам лучше отправиться дальше, – сказал

Майкл. – Вон там очень большое болото. Если мы сумеем перебраться через него и выйти к густой сети дорог по ту сторону, мы выиграем целых два дня. Никому не придет в голову, что вы сможете перебраться через болото, и искать в этих краях вас не станут. Ну как, пошли?

— Пошли, – согласился Финн.

— Сначала немного пройдем, следуя за этим голосом, –

сказал Майкл. – Надеюсь, он не перестанет вас звать.

Они осторожно вышли из-под навеса, подошли к воротам и прислушались. Мольбы дяди Тоби еще доносились.

— Хорошо, – сказал Майкл, и они пошли по тропинке, все время прислушиваясь.

Казалось, Майкл умел по голосу определять, куда человек идет. Он остановился там, где тропа упиралась в речку. И тут Майкл посмотрел Финну на ноги.

— Ноги-то у тебя совсем мокрые, – заметил он.

— Зато мы еще на свободе, – сказал Финн.

Майкл снова прислушался. Голос больше не доносился.

— Теперь они пойдут к своей машине и станут колесить тут повсюду, а мы двинемся к болоту,– сказал Майкл.

Он свернул налево, и дети пошли за ним.

Тропинка вилась, петляя то вправо, то влево, не меньше полмили, прежде чем они вышли к большому болоту.

Казалось, оно тянулось до самого горизонта.

Слева они увидели какое-то большое строение. Высокие трубы, охлаждавшие воду, выпускали в небо громадные облака пара. На много миль вокруг, повсюду, где в него вгрызались большие машины, болото было коричневым.

— Там делают электричество, – пояснил Майкл. – А мы пойдем в другую сторону.

Перед ними расстилалось обширное болото, покрытое вереском и пучками зеленой осоки. В тех местах, где почва была потверже, росли кусты утесника, усыпанные желтыми цветами.

— Сможешь ты нести мою поклажу? – спросил Майкл

Финна.

— Смогу.

— Здесь топко, и мне придется нести твоего братишку на спине.

Он снял с себя рюкзак и надел его на Финна. Рюкзак был очень тяжелый. Майкл подтянул лямки, чтобы Финну было удобнее, потом присел на корточки и сказал Дервал:

— Взбирайся.

Немного поколебавшись, Дервал обвила руками шею

Майкла, а он подхватил ее под коленки и усадил себе на спину.

— Ни на шаг не отставай от меня, – сказал Майкл Финну. И они пошли через болото.

Финн заметил, что Майкл направился в ложбину между невысокими холмами, так что если б кто-нибудь посмотрел на болото с возвышения, он бы их не увидел.

Здесь, в низине, было очень сыро. Время от времени попадались как бы проложенные с разных сторон дороги. В таких местах между насыпями из торфа были видны углубления, откуда вырезали пласты торфа, а на высоких откосах виднелись следы железных челюстей.

Финн не знал, сколько миль они прошли, только ноша у него на спине становилась все тяжелее.

Солнце затянуло дымкой, было невыносимо жарко – и ни малейшего ветерка. Высоко в небе, еле видные глазу, заливались жаворонки. Прямо из-под ног выпархивали бекасы.

От усталости у Финна уже слипались глаза, когда он услышал слова Майкла:

— Здесь мы остановимся.

Финн посмотрел вокруг. Тут уже поработали резчики торфа. Свежесрезанные пласты лежали длинными рядами и сохли. Рабочие устроились здесь с удобствами. В том месте, где в прошлом году добывали торф, они сделали своего рода пещеру. По трем сторонам положили железнодорожные шпалы, а пол устлали сухим вереском и прошлогодней осокой. Около входа был сложен из камней очаг, и в нем еще белел пепел от сгоревшего торфа.

— Ты устал, Терри, – сказал Майкл.

— Да нет же! – возразила Дервал.

— Здесь мы отдохнем. Входи в эту прекрасную пещеру и ложись на лавку.

Майкл внес девочку внутрь. В пути он чувствовал, как она клевала носом.

— Приляг ненадолго, а мы приготовим тебе что-нибудь вкусное.

Он снял с себя куртку и расстелил на лавке. Дервал забралась на нее без помощи Майкла, легла и в ту же секунду уснула.

— Смени штаны, – сказал Майкл Финну. – Есть у тебя во что переодеться?

— У меня с собой еще одни брюки и носки.

— Переодевайся. Сейчас разведу огонь, и ты все высушишь.

Финн вошел в пещеру и развязал свой узел.

Майкл набрал поблизости сухого прошлогоднего торфа и в мгновение ока разжег костер. Финн с удивлением увидел, что он достал из рюкзака котелок и сковороду.

Потом набрал из ручейка воды. Когда костер разгорелся, Майкл пристроил на огонь котелок и сковороду, вынул из пакета большие бифштексы и положил их жариться. У него нашлось также три пластмассовых тарелки и чашки.

Финн задумался было над тем, почему у Майкла оказалось три тарелки и чашки, но тут так соблазнительно вкусно запахло едой, что у него потекли слюнки, и ни о чем, кроме еды, он уже думать не мог. Майкл приготовил хлеб и масло и, когда бифштексы уже почти поджарились, положил в кипящий жир толстые куски хлеба.

Выражение лица Финна рассмешило его.

— Почему вы смеетесь? – спросил мальчик.

— У тебя такой голодный вид.

— А почему вы взяли в дорогу такую вкусную еду?

— Это только молодые путешественники не заботятся о своем желудке, а я люблю путешествовать с удобствами.

Теперь не пора ли выйти к столу и твоему братишке? Помоему, сейчас еда для него даже важнее, чем сон.

Потом они сидели у огня на кусках сухого торфа, и было очень удобно. Финн подумал, что никогда в жизни не ел он ничего вкуснее. Смеркалось. Отблески огня играли на лицах.

Майкл закурил сигарету. Затем вытащил из рюкзака газету.

— Прочти вот это, Финн.

Финн в испуге уставился на Майкла, потом перевел взгляд на газету. И прочитал заголовок:

БАБУШКА О'ФЛАЭРТИ БРОСАЕТ ВЫЗОВ

В заметке рассказывалось, что улетевшие голуби –

сбежавшие дети – по-прежнему на свободе, несмотря на все усилия полиции и предложенную награду. Бабушку

О’Флаэрти спросили, даст ли она приют детям, если они к ней доберутся. Она заявила, что ни в грош не ставит ни «опекуна» детей, ни опеку суда. Если внучата до нее доберутся, отнять их у нее смогут, только переступив через ее труп. На вопрос, не с ней ли уже дети, миссис О’Флаэрти ответила, что так быстро голуби не летают, даже если они из семейства О’Флаэрти. Но она со дня на день ждет их в

Кэрриджморе.

— Туда-то нам и надо, – вырвалось у Финна, – в Кэрриджмор! – И, зажав рот рукой, мальчик уставился на

Майкла. Потом опустил руку и спросил: – Вы все знали?

— Трудно было бы не догадаться, – отвечал Майкл. –

Вы ведь налетели на меня. А я читаю газеты. И у тебя рыжие волосы.

— Тогда почему же вы нам помогаете? – спросил Финн.

— Да я и сам не знаю, – отвечал Майкл. – Не люблю, когда преследуют детей, да и вообще. . Но разве в этом дело? Ночь мы проспим тут. Завтра переберемся через болото и расстанемся. Вы пойдете своей дорогой, а я – своей. Устраивает тебя это?

— Вы от нас уйдете? – вдруг спросила Дервал.

— Мне надо уйти, – отвечал Майкл. – Вы пойдете на запад, а я – на восток. Мне необходимо кое с кем встретиться. Но кто знает, быть может, мы еще увидимся.

— Как жалко, что вы не пойдете с нами к бабушке! –

сказала Дервал.

— Да ты не беспокойся, Финн позаботится о тебе. Он молодчина.

— Если бы не вы, нас бы схватили, – сказал Финн.

— Как знать? – возразил Майкл. – Могло бы случиться что-нибудь еще, и ты бы не попался. Когда чего-то очень хочешь, обязательно своего добьешься. . А скажи мне, почему ты непременно хочешь добраться до Кэрриджмора?

Финн посмотрел Майклу в глаза: они были добрые и спокойные. Такой человек не пойдет доносить в полицию, чтобы получить сто фунтов. Финн поднял кусочек торфа и стал мять его ладонями. Он постарался объяснить Майклу, почему он рвется в Кэрриджмор.

«Он убедил меня, – думал Майкл, – и хорошо, что я его догнал». Он смотрел на худое, серьезное лицо, на веснушчатый нос и решительный подбородок, слушал скупой рассказ о житье-бытье у дяди Тоби и радовался своему решению. Но это ведь не конец их пути. Отсюда до Кэрриджмора еще далеко, а законы и суд сильны и могущественны, и обойти их трудно.

Он мог бы сейчас посадить ребят в машину и доставить к бабушке О’Флаэрти. Но это было бы нарушением закона, а ведь он сам – слуга закона. Сейчас он обходит закон, но не нарушает его, иначе пришлось бы подать в отставку. Майкл хотел переплыть море, встретиться с тамошним инспектором, поговорить с соседями дяди Тоби, все про него разузнать и выяснить, почему он преследует ребятишек. Уж конечно, не потому, что он их любит. А у закона руки длинные, и он доберется до ребят, куда бы они ни скрылись. И даже если он, Майкл, доставит беглецов прямо к цели, их там уже поджидает закон.

А он должен противопоставить закону истину. Ведь закон и защищает истину. Майкл надеялся, что дети сумеют пробыть на свободе еще несколько дней, нужных ему, чтобы докопаться до этой истины, которая освободит их по-настоящему. Решимость Финна поможет им продержаться.

— Завтра мне придется с вами расстаться, – сказал

Майкл и увидел, как огорчился Финн. – Иначе нельзя.

Всего на несколько дней. Мне надо узнать кое-что очень важное, это касается вашего будущего. Пройдет всего несколько дней, и мы снова встретимся.

— Правда? – спросил Финн.

— Обещаю, – сказал Майкл. – Я появлюсь, когда вы меня совсем не будете ждать.

Потом он дал Финну более подробную карту, с пометками.

— От железной дороги держитесь подальше, там вас подкарауливают. Пойдете от нее на север и увидите реку.

Это Шаннон. Перебирайтесь через реку подальше от железной дороги. Там много всяких мостов, но на каждом будут расставлены полицейские.

Майкл объяснил, как надо идти, пока не убедился, что

Финн все запомнил.

— Вы оставите позади реку и доберетесь до гор, а там уж бабушка О’Флаэрти сама протянет вам руку помощи.

На другое утро, когда они пересекли болото и дошли до перекрестка, Майкл и ребята расстались. С грустью смотрели они ему вслед. Правда, теперь их ранцы были набиты консервами и другой едой, которую Майкл переложил из своего рюкзака. Этого им хватит на несколько дней.

Прощаясь, ребята долго махали Майклу.

«Все равно, – твердил про себя Финн, – все равно я доберусь до Кэрриджмора».

И они пошли на запад. А Майкл присел на траву и провожал ребят взглядом, пока они не скрылись из виду.

ГЛАВА 11

Вообще-то дети нередко убегают из дому. Но довольно скоро они, одумавшись, сами приходят обратно или после недолгих поисков их находят и возвращают домой. Иногда о таких побегах, если они затягиваются и привлекают всеобщее внимание, пишут в местных газетах. Но по большей части не пишут.

Финн не знал, что про их побег писали много, и все потому, что он продолжался так долго. Получился настоящий репортаж в нескольких частях. Если бы ребят нашли без особых хлопот, тут бы и конец всему происшествию, но их не могли поймать, и история улетевших голубей продолжалась.

Для Финна это было и хорошо и плохо. Большинство сочувствовало детям и надеялось, что они благополучно закончат свое путешествие. Но ирландцы – народ азартный, и потому многие даже спорили на деньги: одни говорили, что ребята пробьются на запад, а другие – что нет, их успеют поймать.

Бабушка О‘Флаэрти была фигурой колоритной, и это очень радовало газетчиков. Финн ничего этого не знал, но когда они проходили по местам, где, казалось, не было ни живой души, за ними следили невидимые глаза – глаза

Ирландии. Сбивало с толку то, что девочка совсем не походила на девочку, а была определенно мальчиком. Это помогало беглецам заметать следы.

Но газетная шумиха сильно навредила ребятам, потому что бесплодные усилия полиции вызывали насмешки, и это злило полицейских. Если раньше кто-нибудь иной раз говорил своему приятелю-полицейскому: «Когда надо, так тебя и не сыщешь», то теперь в ходу была новая шутка:

«Да тебе и голубка-то не поймать».

Большие полицейские начальники рвали и метали и велели подчиненным хоть из-под земли достать этих ребят. Поэтому поиски велись энергично, а так как Финн с

Дервал продвигались все время на запад, район поисков постепенно сужался.

Дети подходили все ближе к великому Шаннону, который вместе с озерами, как гигантская преграда, отделяет западную часть от остальной страны, и поэтому особое внимание полиции было направлено на мосты. Но на всем протяжении реки, от Лимерика на юге и до Лох-Аллена на севере, ее пересекает не больше дюжины мостов. Чтобы наблюдать за ними, много людей не требовалось, и все остальные полицейские преследовали детей, стягиваясь полукольцом. Невозможно было представить, как сумеют дети перебраться через реку незамеченными (если только не ночью в лодке).

Однако они все-таки перешли по мосту, но совершенно особым образом.

Их путь пролегал по неровной тропке. Финн видел, что

Дервал очень устала. Но она держалась молодцом. Одну ночь они проспали на сеновале. Другую – в пустом коровнике. Фермеры складывали в деревянных стойлах корм для скота, и брат с сестрой устроились на остатках сена.

Ночью начался дождь, но в коровнике было уютно, и, засыпая, дети слышали, как дождь барабанил по железной крыше. .

Этого ослика они встретили, когда шли по дороге, изрезанной глубокими колеями.

Ослик был большой, почти как лошадь. Он щипал траву на обочине и не давал пройти. Ослик никак не хотел уступать дорогу, и Финну пришлось его немного потеснить.

Брат с сестрой уже пробрались мимо него, как вдруг Дервал полетела от сильного толчка вперед и чуть не упала.

Финн с удивлением обнаружил, что это ослик боднул ее головой в спину. И едва она выпрямилась, как он боднул ее снова. Но толкал он не больно, он играл.

— Эй! Перестань! Что ты делаешь? – закричал Финн ослику, словно тот мог его понять.

Обычно ослики так себя не ведут. А этот не отставал от Дервал, и она спряталась за Финна.

Финн увидел, что ослик их совсем не боится. Он стоял и ждал, когда Дервал выйдет из укрытия, чтобы снова ее боднуть. Финн положил ему руку на голову, и ослик не шевельнулся. А когда Финн почесал ему за ухом, ослику это понравилось. Финну впервые встретился такой дружелюбный ослик. Хотя нет, он вдруг вспомнил ослика бабушки О’Флаэрти. Финн ходил с тем осликом на болото собирать сухой торф. Тот ослик был маленький, он с трудом тащил на спине две корзины с торфом и очень любил лакомиться кусочками сахара, которые оставались у Финна от завтрака.

И тут Финн подумал, что этот ослик может сослужить им службу. Мальчик порылся в своем ранце, достал пригоршню рафинада (его осталось уже совсем немного) и протянул на ладони ослику. Тот обнюхал сахар, съел его с великим удовольствием и ткнулся мордой мальчику в плечо.

— Забирайся наверх, – сказал Финн, подсаживая Дервал на ослика. И сам уселся позади нее. Ослик повернул голову и посмотрел на ребят.

— Пошел, – сказал Финн. – Вперед! – Мальчик замолотил по бокам ослика пятками и испугался: а вдруг он станет брыкаться? Но нет, ослик словно пожал плечами и, вполне довольный, затрусил по дороге.

Финн был в восторге. Как хорошо, когда тебя везут.

Он почувствовал, что и сам очень устал. Но чей же это ослик? Хозяева вряд ли его хватятся, раз они позволяют ему бродить где угодно. И ведь ослик может идти быстрее, чем они продвигались своим ходом.

— Нравится тебе ехать? – спросил Финн сестру.

— Да-а, – протянула Дервал. Она все-таки побаивалась ослика.

— Да ведь он просто с тобой играл.

— Он очень жесткий, – сказала Дервал.

— Это мы сейчас поправим. Тпру! – скомандовал

Финн.

Но ослик не остановился, и тогда Финн слез и придержал его за морду. Вынул кое-что из одежды и сделал для Дервал мягкое сиденье. Теперь ей было гораздо удобнее. Финн взобрался на ослика, крикнул: «Пошел!» – и ослик послушно двинулся дальше.

Они выехали на покрытую гудроном дорогу. Финн решил рискнуть. Похлопывая ослика по шее, он направил его на травянистую обочину. Автомобилей на этой дороге было мало. Лишь изредка проезжал грузовик или легковая машина. А день выдался прекрасный. Дул легкий ветерок, и солнышко, выглядывая из перистых облаков, ласково пригревало.

Финн развернул карту. Где-то сейчас Майкл? Какое счастье, что он им повстречался! По карте выходило, что они теперь милях в пяти от маленького городка, раскинувшегося около моста через широкую реку. Финн решил добраться до городка и уж там решить, как перебираться через реку.

Так они ехали целый час. Сидеть на ослике было жестко. Финн слез и пошел рядом, придерживая сестренку рукой. Когда Финн увидел вдали шпиль церкви, он вывел ослика на проселочную дорогу, которая вскоре свернула влево. Финн решил, что в конце концов эта дорога приведет их в город.

Солнце садилось. Показались освещенные заходящим солнцем дома, окна в них ослепительно горели. Финн с

Дервал приблизились к каким-то воротам, которые легко отворились. Они вели в поле, и тут, совсем неподалеку, протекала река. Не большая река, а ее приток, на берегу которого виднелись остатки каменного дома. Уцелели только стены с дверным проемом и печная труба.

Каменные плиты пола давно растащили. Где раньше был пол, сейчас зеленела мягкая трава. Теперь в развалинах укрывались в непогоду овцы. Рядом с домом росло старое развесистое дерево. Вокруг него валялось много сломанных ветром сухих сучьев. «Отличное топливо для костра», – решил Финн.

— Ты побудешь немного одна в этом старом доме? –

спросил он сестру. – Мне надо сходить в город на разведку и кое-что купить.

— Я боюсь ослика, – сказала Дервал.

— Да не тронет он тебя. Ему сейчас не до того. Смотри, как жадно щиплет он траву. Я мигом! Ты и до ста не успеешь сосчитать, как я уже вернусь.

— Хорошо, Финн.

Дервал уселась в том месте, где когда-то был большой камин. Труба еще держалась, хотя многие кирпичи вывалились. Финн посмотрел на свою терпеливую сестренку и опять спросил себя, прав ли он, подвергая ее такому риску. Но он представил себе, каково бы ей пришлось, останься она одна, без него, с дядей Тоби, и решил, что поступил правильно. Он махнул сестре рукой, выбежал из ворот, закрыл их и пустился во весь дух в город. Приближаясь к домам, он натянул поглубже шапку, чтобы спрятать волосы. Через город он шел медленно и дошел наконец до моста у реки.

На углу он остановился и стал смотреть на мост.

Там, облокотившись на каменный парапет, стоял полицейский и разговаривал с человеком в коричневом пальто. Оба смеялись, но Финн все-таки заметил, что полицейский оглядывает всех, кто переходит мост, а главное, заглядывает в каждую машину, которая едет с востока и в которой есть дети.

И, словно этих стражей было мало, Финн увидел, что к ним подошел еще один полицейский. Они поговорили немного, потом те двое ушли, а новый полицейский тоже положил локти на парапет и начал внимательно всматриваться в каждого проходящего.

Финну все стало ясно.

Он приблизился к мосту, но переходить его не стал, а обошел справа и посмотрел на реку. Она была очень широкая и глубокая. Раз им нельзя перейти по мосту, значит, завтра они пойдут по берегу этой реки, пускай даже придется идти очень долго, и, быть может, им повезет и они смогут одолжить у кого-нибудь лодку. «Иначе через реку никак не перебраться», – решил Финн.

Он пошел в магазин, где сам берешь корзинку, кладешь в нее с полок все, что тебе надо, а при выходе расплачиваешься. Финну это было на руку. Здесь некому было на него глазеть, как глазеют иной раз продавцы за прилавками обычных магазинов. Он взял печенье, шоколад, молоко и банку мясных консервов. За столиком сидела девушка. Она посмотрела, что у него в корзинке, выбила чек, Финн заплатил, и она даже на него не взглянула.

Подсчитав, что денег осталось совсем мало, Финн испугался. Надо как можно скорее добраться до бабушки, иначе – беда. Придется хитрить и брать самое необходимое без денег. «Но я и на это пойду, – подумал

Финн, – а расплатимся потом, когда будем в безопасности».

Он поспешил назад, к Дервал. Уже темнело. На улицах зажглись огни.

— Я сосчитала до пятисот, – сказала Дервал.

— Не сердись, Дервал, быстрее я никак не мог. Сейчас соберу хворосту, разведем огонь и прекрасно поужинаем.

Финн набрал сучьев, они были сухие и легко ломались.

Он достал из ранца оберточную бумагу, разжег костер, и в старой трубе разгорелось яркое пламя.

Стало так весело! Все вокруг осветилось, а когда от огня потянуло теплом, даже ослик подошел поближе и теперь щипал траву совсем рядом.

Финн и Дервал радовались, греясь у огня, но поужинать им так и не пришлось.

ГЛАВА 12

Только что они сидели у огня одни и рядом пасся ослик, как вдруг оказались в кругу ребят, которые словно выросли из травы. Финн испугался.

— Ты украл Моза! – закричал один из них, ростом такой же, как Финн. Черные кудрявые волосы падали ему на лоб. Он был грязный, в одежде с чужого плеча, кое-как укороченной. Мальчишка показывал на Финна палкой.

С ним было еще пятеро ребятишек: девочка постарше, в лохмотьях, трое мальчуганов и еще совсем маленькая девчушка. Все они запыхались. Значит, долго бежали, догадался Финн. Старший мальчишка был настроен очень воинственно. Он расставил ноги и пригнулся.

— Какой такой Моз? – спросил Финн.

— «Какой такой Моз? Какой Моз?» – издевательски передразнил мальчишка. – Как будто сам не знаешь. Я тебе покажу, какой такой Моз!

Он двинулся на Финна и замахнулся. Финн поднялся, и

Дервал спряталась за него. Финн нагнулся и выхватил из костра горящую палку. Палка погасла и задымила. Она была крепкая и толстая.

— Ишь ты, наладился огреть меня горящей дубиной! –

возмутился мальчишка.

— Ты сам хотел меня ударить, – возразил Финн.

— Может, хотел, а может, и нет, – сказал мальчишка. –

А ну, кабы кто украл Моза у тебя, что б ты стал делать?

— Да я не знаю, кто такой Моз, – сказал Финн.

— Не знаешь, кто такой Моз, а сам его украл! – И

мальчишка показал на ослика.

— Ах вот оно что! Это ослик? А я и не знал, что его зовут Моз.

— Ну, теперь-то уж знаешь. Почему ты его украл?

— Мы шли, шли очень долго, – стал рассказывать

Финн. – Страшно устали и тут увидели Моза. Далекодалеко отсюда. Вот я и посадил на ослика своего братишку, и он привез нас сюда.

— А чего ты собирался делать с ним дальше? Небось хотел продать в ближайшем городе?

— Уж этого я бы ни за что не сделал, – заверил Финн. –

Мы бы просто оставили его тут, в поле.

— А какой-нибудь фермер напустил бы на него фараонов, те пригнали бы Моза в загон для отбившейся скотины, и отцу пришлось бы выкладывать за него монету.

– Откуда ж мне было все это знать? – удивился Финн,

– Я просто одолжил его на время.

Остальные дети вдруг стали смеяться. Мальчик обернулся. Оказывается, Моз, опустив голову, бодал маленькую девчушку, гоняясь за ней по лужайке.

— Отстань, Моз! Отвяжись от меня! Отвяжись! – кричала девочка.

Мальчишка рассмеялся. Он подошел к ослику и схватил его за голову.

— Ну разве не умора? Глянь, что он вытворяет с Шейлой! Всегда пристает к маленьким девчонкам. Не знаю почему.

— Я знаю, – начал было Финн, – он приставал и к моей. . к моему братишке.

— Вот чудеса-то! Он всегда пристает только к девчонкам. А как зовут твоего братишку?

— Терри, – ответил Финн.

— А меня – Мозес, – сказал мальчишка. – И ослика отец назвал в честь меня. Большой Мозес и маленький Моз.

Понятно?

— Как смешно! – сказал Финн. – А я – Джозеф. – Он назвался своим вторым именем.

— Ладно, раз уж ты это не нарочно, драться не будем, –

сказал Мозес.

Он усадил на осла Шейлу, потом два младших мальчугана тоже вскарабкались на него и уселись позади сестры.

— Мы Мозу ничего плохого не сделали, – сказал Финн.

— Да вы куда идете-то? И чем промышляете? – спросил Мозес.

— Просто путешествуем,– сказал Финн.

— А где ваши отец с матерью?

— Нет у нас ни отца, ни матери.

— Это как же так? Родители есть у всех.

— Умерли они. На западе живет наша бабушка. Вот к ней и добираемся.

— Так. – Мозес, прищурившись, посмотрел на Финна. –

Сегодня вечером мы перейдем на ту сторону. Хочешь с нами?

— Вы собираетесь перейти реку? – спросил Финн.

— Ага. Уж больно давно мы тут. Двинемся дальше. Об эту пору мы всегда переходим Шаннон и бродим там, пока не начинаются скачки в Коннахте.

Финн подумал, что случилось чудо. Ведь цыган так много. Кто же заметит, если с ними через мост перейдут два лишних человека?

— А твои родители? Они не будут против?

— Э, – махнул рукой Мозес. – Им-то что?

— Мы собирались сварить себе поесть, – сказал Финн.

— Бери все с собой. Котел у нас большущий. А братишку посадим на Моза.

Мозес подошел к Дервал и хотел ее поднять. Она отшатнулась, но Финн с удивлением увидел, что Мозеса это не обескуражило. Он присел перед Дервал на корточки.

— Я тебе ничего плохого не сделаю. Просто хочу, чтобы ты пристроился у Моза на спине за моими братишками. Полезешь? Если вы, малыши, будете ехать, а не идти своим ходом, мы скорее доберемся до наших.

Дервал посмотрела на Финна. Но он хотел, чтобы она решилась сама. Он-то считал, что на Мозеса положиться можно.

Дервал пошла с Мозесом. Он взял ее за руку и помог взобраться на ослика. Финн подобрал ранцы и все остальное. Старшая девочка повела ослика к воротам. Мозес подождал, пока Финн собрался.

— Ты не здешний, – сказал Мозес. – Говоришь как-то по-чудному, не как все.

— Мы же из-за моря, – пояснил Финн, когда они зашагали вслед за остальными.

— Я так и подумал. Говоришь ты не как все, – повторил

Мозес.

Они закрыли за собой ворота и пошли за осликом прямо через город, к мосту, а потом свернули налево и спустились к реке. Финн заметил, что никто не обратил на них внимания. Ведь как интересно: четверо ребятишек едут на одном ослике, и все-таки никто на них даже не взглянул.

Ну как не смотрят, например, на почтальона. «Потому что это – цыганята»,– решил Финн. Он надеялся, что отец Мозеса встретит их дружелюбно.

Расположились цыгане немного ниже по реке, на пустыре, где уже не было городских огней. Финн увидел фургон с закругленным верхом, выкрашенный в красный и желтый цвета. Рядом паслось несколько пегих стреноженных пони, стояла невысокая повозка и два круглых шатра: на связанные вверху жерди был наброшен черный брезент.

Вокруг было грязно. Валялись старые ковры, тряпки, ржавые банки. Тут же играли две борзые собаки.

Отец Мозеса сидел у костра. Мать склонилась над котлом. Отец и сын были похожи. Волосы у отца были кудрявые, рубаха распахнута, грудь покрыта густыми волосами.

Он давно не брился, и темная щетина оттеняла белоснежные зубы. В руках он держал большую кость и обгрызал с нее мясо.

— Вот, Паудер, Джозеф и его братишка, – объяснил

Мозес. – Джозеф хочет пройти немного вместе с нами.

Паудер оглядел Финна с головы до ног. Глаз у него был наметанный.

— Вы уже давно в пути, – заметил он.

— Мы идем на запад, – сказал Финн.

Женщина, хлопотавшая у котла, присела на корточки.

У нее тоже были черные блестящие волосы, расчесанные на прямой пробор и туго стянутые в пучок. Женщина казалась молодой. Она улыбнулась Финну.

— Скоро я вас накормлю, – пообещала она.

— Ты отыскал Моза, – сказал Паудер.

— Ага, он бродил по берегу, – пояснил Мозес.

Тут поднялась суматоха. Дети слезли с осла, и едва

Дервал направилась к Финну, как Моз устремился за ней и стал ее бодать. Все захохотали.

— Сроду не видел, чтоб он бодал мальчишку, – сказал

Мозес.

— Вот тебе на! – удивился Паудер, когда Финн бросился выручать Дервал. Когда же брат привел сестру к огню, Паудер добавил: – Моз думает, малыш, что ты – девочка.

— Да ведь вон какой он нежный, – сказала мать Мозеса и слегка погладила Дервал пальцем по щеке. – Любая девушка была бы до смерти рада иметь такую нежную кожу... Идите есть! – крикнула она остальным.

Ребятишки расселись вокруг костра. Черпая железными кружками прямо из котла, мать дала каждому по кружке с похлебкой. Ребята выхватывали руками из похлебки мясо, отправляли его в рот и трясли, чтобы остудить.

Финн тоже попробовал. Оказалось, очень горячо, но он понял, что, если быстро выхватить кусок и сунуть его в рот, пальцы не обожжешь. Он попытался раз, другой и заметил, что все смотрят на него и смеются одними глазами.

— Маленькому мы дадим тарелку, – сказал мать Мозеса. – Он не привык есть по-нашему.

Она налила Дервал похлебку в тарелку и дала ей ложку. «Несподручно, но зато как вкусно», – думал Финн, уписывая за обе щеки. Он быстро наловчился: сначала доставал пальцами мясо, а потом выпивал обжигающий суп и съедал картошку.

Когда все покончили с первой порцией, мать наполнила кружки по второму разу.

Финну нравилось сидеть при свете большого костра и есть из железной кружки. Потом мать дала каждому по большому куску хлеба. Получилось очень сытно.

Паудер сказал:

— А теперь все складывайте.

И дети принялись за дело: разобрали шатры, сложили их, собрали разбросанные вещи, поймали пони и запрягли его в фургон.

— Можно, я помогу им? – спросил Финн.

— Нет, – отвечал Паудер, – Ты только будешь путаться у них под ногами... Издалека идете?

Финн держался настороженно.

— Да, издалека, – отвечал он.

— Чудно видеть таких ребят на дороге, – сказал Паудер.

— У нас нет денег, – сказал Финн. – А идти совсем не трудно. Несколько раз нас подвозили на машине. Люди были добры к нам, вот как вы.

Паудер хмыкнул. Он ковырял спичкой в зубах.

— Вы нам не помешаете, – сказал он, – но с такими, как мы, вам еще путешествовать не доводилось?

— Нет.

Паудер засмеялся.

— У нас ты многому научишься, – сказал он. – Читатьписать умеешь?

— Умею.

— Пишешь, поди-ка, складнее, чем говоришь? – спросил Паудер.

— Не знаю, – отвечал Финн.

Паудер снова засмеялся и встал.

– Ну, пора трогаться! – объявил он. Финн заметил, что сам Паудер не работал, а только командовал: «Делайте это! А теперь – вот это!» И женщина с ребятишками очень ловко со всем справлялась. Они проделывали это уже много раз. Моза поймали и запрягли в небольшую повозку, на которую уложили шатры и кое-что из утвари. Больше всего вещей уместилось в фургоне. К нему привязали на длинных поводках собак и тронулись в путь. Паудер шел рядом с пони, тащившим фургон. Следом двигалась повозка. Мозес шагал у самой головы Моза, Финн рядом с ним. В повозке ехали младшие ребятишки и Дервал.

И все-таки, когда подъехали к мосту, сердце у Финна тревожно забилось. Там стоял полицейский. Проходя мимо него, Финн отвернулся, потом все же посмотрел назад и с облегчением увидел, что полицейский провожает цыган равнодушным взглядом.

Они перешли через мост, и, что бы теперь ни случилось, до бабушки О’Флаэрти уже рукой подать.

ГЛАВА 13

На другое утро, проснувшись, Финн не сразу понял, где он.

Слышалось пение птиц и шум бегущей по камням воды. Финн лежал рядом с Дервал на мешке соломы. У себя над головой он увидел дощатое дно повозки, протянул руку и коснулся небольшого колеса.

Накануне вечером они пробыли в пути часа три. А потом раскинули лагерь около реки среди высоких деревьев рощи, которая оказалась рядом с дорогой, после того как ее спрямили.

Первым делом поставили шатер для Паудера, и он отправился спать, а женщина и ребятишки продолжали устраиваться. Финн заметил, что Паудер не утруждал себя работой, но никто на это не обижался. Отец был всеобщим любимцем, дети в нем души не чаяли.

Финн взглянул на свои руки – до чего же они грязные!

И у Дервал лицо совсем чумазое. Он потряс сестру за плечо:

— Просыпайся, надо пойти умыться!

— Да ну, Финн... – захныкала Дервал.

— Какой я тебе Финн? Ты должна называть меня Джозеф, запомни крепко-накрепко!

— Ладно, – согласилась Дервал, протирая глаза. Руки у нее тоже были грязные.

Они выбрались из-под повозки. Утро выдалось прекрасное. Солнышко уже пригревало. Мозес разжигал огонь, раздувая тлевшие головешки. Он встал первым.

— Привет, – сказал Финн. – Разводишь костер?

— Ага. А вы куда это?

— Хотим умыться в реке.

— На кой тебе умываться? – удивился Мозес.

— Просто хотим быть чистыми, – отвечал Финн.

Мозес покачал головой.

— Так ты денег не заработаешь, – рассудительно сказал он. Финн засмеялся и пошел к реке. Местечко было замечательное. Прозрачная вода бежала по камушкам, и было неглубоко. Вокруг росли высокие деревья.

Финн стал мыть сестре лицо, а она страшно гримасничала. У него самого руки были такие грязные, что пришлось оттирать их песком. Подошел Мозес, сел на корточки и стал смотреть.

— С этой своей чистотой, Джозеф, ты ничего не раздобудешь, – сказал он.

— Ты про что это? Я тебя не понимаю, – сказал Финн.

— Скоро поймешь. Все привыкли, что мы грязные. И

чем грязнее, тем лучше.

Когда они вернулись с речки, мать Мозеса уже встала и готовила завтрак.

— Проголодались? – улыбнувшись, спросила она Финна.

– Да.

— Дети что птенцы, только подавай им корм.

Она заварила чай и стала раздавать, вынимая из мешка, куски хлеба. Все больше горбушки то белого, то черного.

Хлеб вчера вечером насобирали дети. Финн видел, как мать посылала их просить по крестьянским домам.

Когда после завтрака Финн пошел с ребятами в соседний городок, ему стали понятны слова Мозеса «чем грязнее, тем лучше». Дервал, к ее большому удовольствию, оставили играть с маленькой Шейлой. В город отправились Мозес, его сестра Эйлен и остальные ребятишки.

Городок был небольшой, и день – базарный. На площадь съехалось много повозок, крестьяне продавали с них яйца, цыплят, овощи. Дети рассыпались по всей площади и стали просить подаяния. Финн увидел, что Мозес действовал очень ловко. Сначала он расположился около церкви. Служба кончилась, и народ повалил на улицу. Мозес молча стоял в своих лохмотьях, протянув грязную руку.

Иные принимались его ругать: «Такой большой, а попрошайничаешь! Почему ты не идешь работать? Видать, и отец у тебя отпетый лодырь!» Но Мозес с невозмутимым видом бубнил свое: «Подайте, пожалуйста, голодающим!»

Вопросы, кто он и откуда, Мозес пропускал мимо ушей и продолжал жалобно клянчить. И – удивительное дело –

его настойчивость была вознаграждена: многие бросали ему монетки.

Потом он пошел на рыночную площадь и незаметно присоединился к своим.

— Понял теперь, для чего надо быть грязным? – спросил он Финна. – Будешь чистым – ни пенса не получишь.

Финн кивнул. Завидев полицейского, ребята спасались бегством. Закон запрещал просить милостыню. Финн заметил, что кое-кто из цыган таскал с собой в коробке дешевые церковные книжки. Мозес растолковал Финну, что эти люди вроде бы торгуют книжонками, и потому их нельзя обвинить в попрошайничестве, но сам Мозес и его команда презирали такой способ добывать пропитание.

Почти каждый час Мозес забирал у сестры и братьев собранные деньги (иногда несколько шиллингов) и отправлялся в дальний конец улицы, где в компании с другими мужчинами сидел, привалясь к стене, Паудер.

Мозес отдавал деньги отцу, тот пересчитывал их и шел в трактир. Так Финн узнал, что дети попрошайничают, чтобы у Паудера были деньги на вино. Однако он заметил, что Мозес отдавал отцу не всё, и, когда на площади стало меньше народу и пора было возвращаться, он купил крупы, сахару, хлеба и большой кусок мяса.

Вернувшись к себе, они снова поели тушеного мяса и сразу начали собираться. К счастью, погода стояла прекрасная. Теперь и Финн помогал укладывать вещи. Когда выехали на дорогу, солнце уже садилось, и небо стало удивительно красивым. Как хорошо двигаться на запад, идти и идти все к закату, шагать рядом с Мозесом, видеть впереди фургон и слушать цокот копыт по дороге. Финну нравился запах горящих сучьев и яркое пламя костра в темноте ночи. «Вот уж повезло, что нам встретился Мозес и его семья. Пока мы с ними, нас нипочем не узнают,–

размышлял Финн.– Ведь на цыган никто не обращает внимания».

Финн надеялся, что все так пойдет и дальше, пока, продвигаясь на запад, они не доберутся до спасительного дома бабушки О’Флаэрти. Было весело представлять себе, как дядя Тоби и полицейские, преследуя их, прочесывают всю страну, а они возьмут и спокойно пройдут у них под самым носом,– ведь Мозес сказал Финну, что мало-помалу их семья дойдет до Кэрриджмора. Там цыгане купят несколько ослов, перегонят их на север и продадут за хорошую цену. Потом ослов повезут на пароходе в Северную

Африку, чтобы продать арабам. Все складывалось как нельзя лучше, и Финн решил, что наступила передышка и ему не надо быть все время начеку.

Увы!

Вечером они подошли к луговине, где уже расположились три или четыре цыганских семьи. У одних имелся даже автофургон. Большой этот табор раскинулся в излучине реки. Цыгане, должно быть, жили здесь давно – кругом было страшно намусорено. Близ табора бродило много пегих пони, лошадей и ослов, иные были стреножены.

Кроме того, некоторые семьи держали длиннобородых козлов.

Семья Паудера расположилась немного в стороне, сам он отправился к большому костру, где собрались мужчины, а остальные принялись ставить шатры и разводить огонь. Мать Мозеса заварила в закопченном чайнике крепкий чай.

Необычное это было зрелище – освещенный большими кострами табор.

Постепенно костры потухли, все разошлись по своим шатрам, и брат с сестрой устроились на соломе под повозкой. Финн, должно быть, уснул.

Проснулся он от страшного крика и увидел, что вокруг стало светло как днем, но свет был какой-то красный.

Сквозь спицы колеса ему было видно, что табор окружила толпа людей с пылающими факелами в руках. От факелов пахло керосином. Мужчины окружили лагерь со всех сторон и выкрикивали угрозы. Полуодетые цыгане вылезали из своих шатров и фургонов, протирая глаза.

Люди громко кричали. Финну наконец удалось разобрать слова.

— Проваливайте! – орал какой-то здоровяк с факелом в руке. – Сейчас же проваливайте отсюда! Вы нам осточертели! Шайка ворюг! Грязная саранча! Осточертело нам ваше воровство! Проваливайте! Не то мы вас выкурим!..

В гуще толпы Финн увидел Паудера. Он кричал, размахивая руками:

— А ты сам-то кто такой? Ты-то кто такой?

Паудер стоял, широко расставив ноги и размахивая кулаками.

— Проваливайте, а не то мы вас выкурим! – кричал здоровяк фермер.

Финн увидел, что Паудер протискивается к нему.

— Как вот сейчас двину! Как двину!

Паудер приблизился к здоровяку, но тут из толпы вышел другой фермер, размахнулся, ударил Паудера палкой, и тот рухнул на землю.

— Мы беды не хотим! – кричал фермер. – Добром просим – свертывайте свои шатры и проваливайте! Не то пеняйте потом на себя!

Финн видел, что цыгане растерялись. Стало очень тихо, и мать Мозеса пробралась к Паудеру. Кровь заливала ему лицо, но он уже поднимался с земли. Она помогла ему. Паудер с трудом держался на ногах, жена обхватила его и осторожно повела к фургону.

— Ладно, – сказал другой цыган. – Мы уйдем. Но нам нужно время...

— Только на сборы. Сейчас же начинайте собираться и проваливайте!

Финн был рад, что Дервал не проснулась. Он увидел

Мозеса и вылез из-под повозки. Не говоря ни слова, мальчики привели Моза, впрягли его в повозку, а потом запрягли в фургон пони. Разбудили детей, усадили их в повозку и уложили оба шатра. В фургоне горел свет, и Финн увидел, что мать Мозеса вытирает Паудеру лоб мокрой тряпкой.

При свете факелов толпа выглядела очень грозно. Лица фермеров рассмотреть было невозможно, факелы освещали только фигуры, но фермеров было много, и Финн не сомневался, что они исполнят свои угрозы.

Семья Паудеров двинулась в путь первой. Мозес вел пони, Финн – осла.

Они приблизились к шеренге факелов, и фермеры расступились, давая дорогу. Финн прошел мимо этих людей опустив голову, но не потому, что боялся быть опознанным. Его страшила грубая сила, которую он словно чувствовал кожей. Он видел лишь ноги в брюках и резиновых сапогах и палки, концы толстых палок, упиравшихся в сапоги. И слышал только, как тихо шипели факелы и как отвратительно они воняли.

Но вот факелы остались позади, воздух снова стал чистым, путники свободно двигались по извилистой дороге, вдыхая свежий воздух, и сердце у Финна перестало тревожно биться. Луны не было, но на небе сверкало великое множество звезд, и вскоре Финн уже мог различить в темноте обочину дороги и двигавшийся впереди фургон. Они проехали больше мили, когда фургон свернул с большой дороги на проселочную. Она была гораздо уже и заканчивалась на берегу небольшого озера. Тут они остановились.

Мозес подошел к Финну.

— Не распрягай Моза, – сказал он. – Пособи мне разбить лагерь, а потом я скажу тебе, что делать.

Финн принялся помогать. Мальчики раскинули оба шатра, уложили детей, и Мозес развел огонь. Потом направился к фургону.

— Паудеру лучше, – сказал он, выйдя оттуда. Посмотрел на Финна и добавил: – Вам нельзя тут больше оставаться, Джозеф. – Уложил полусонную Дервал в повозку и сказал: – Пошли.

Мозес вывел осла на дорогу, по которой они приехали.

Когда лагерь исчез из вида, он сел в повозку.

— Ты тоже садись, Джозеф. К утру мы должны быть далеко.

— В чем дело, Мозес? Что случилось? – спрашивал ничего не понимавший Финн. Мозес хлестнул кнутом Моза, и осел пошел легким галопом.

— Паудер надумал вас выдать, – сказал Мозес.

ГЛАВА 14

Молча доехали до большой дороги. По сторонам с трудом различалась зеленая изгородь. Финн был рад, что темнота скрывала их лица. Он прижимал к себе сестру.

Ехали быстро, и седоков в повозке сильно трясло.

— Почему он хочет нас выдать? – спросил Финн.

— Ну, он догадался, что Терри – девочка, и прослышал о детях, за которых обещана награда. Про это все знают.

— Ты тоже знал?

— Знал. Как увидел, что старина Моз ее бодает, так сразу понял, что она – девчонка. Ну, да это неважно.

— А почему ты помогаешь нам сейчас? – спросил

Финн.

— Неважно почему, – отвечал Мозес. – Паудер, сам знаешь, неплохой. Просто он думает, что сто фунтов – это куча денег.

— А по-твоему, нет?

— Я – дело другое. Я бы вас не выдал. А вообще-то

Паудер неплохой.

— К нам он был добр. Приютил, кормил и поил. .

— Про то я и говорю. Не надо его винить. Он говорит: а ну как вам будет лучше с теми, от кого вы дали тягу. Он не злой, просто ему так кажется.

— А что ты теперь собираешься делать? – спросил

Финн.

— Отвезу вас подальше. И под утро вернусь. Как проснется Паудер и спросит, скажу, вы, должно, смылись ночью.

— А он что на это скажет?

— Ну, всыплет мне пару горячих. Тем и кончится.

— Я рад, что сбежал, а то бы мы с тобой и не встретились! – помолчав, сказал Финн.

— Ну уж и сказанул!

— Клянусь богом!

— Не раскисай! – сказал Мозес. – Добрым быть плохо.

Все равно что быть чистым.

Финн больше не произнес ни слова.

Когда на востоке забрезжил рассвет, Мозес остановил

Моза.

— Тут я вас высажу, – сказал он. – Мне пора возвращаться.

Финн вылез из повозки, спустил на землю Дервал, взял ранцы и узел с одеждой.

— Там впереди город, – объяснил Мозес.– Обойдите его стороной. От большой дороги держитесь подальше.

Паудер скажет про вас полицейским и будет надеяться. А

те уж станут смотреть в оба. Пробирайтесь проселочными дорогами. Измажьтесь как следует. И говорите, что идете в табор – цыгане есть всюду. Сойдете за цыганят, и никто вас не тронет.

— Я очень надеюсь, что мы с тобой еще когда-нибудь встретимся, – сказал Финн.

— Глупости говоришь, – отвечал Мозес и натянул вожжи, разворачивая повозку, чтобы ехать обратно.

Поворачиваясь, Моз разглядел темную фигуру Дервал и боднул ее. Девочка охнула.

— Вот видишь! – засмеялся Мозес. – Мальчишек он никогда не трогает.

Финн отвел Дервал с дороги и похлопал Моза по морде.

— До свиданья, Моз, – сказал он.

— Еще увидимся! – сказал Мозес и, пугая Моза, громко закричал: – Гей! Гей! Гей!

Брат и сестра увидели, что он машет им рукой, а потом все пропало в темноте.

— До свиданья, Мозес! – крикнул вдогонку Финн.

Они стояли и прислушивались, пока стук колес не замер вдали.

— Мозес такой хороший, – сказала Дервал.

— Что правда, то правда.

— А он придет к бабушке повидаться с нами? – спросила Дервал.

— Я надеюсь, придет. Очень надеюсь, – сказал Финн.

Он вздохнул, взвалил на себя поклажу, взял сестру за руку и сказал: – Вот и опять мы одни, Дервал. Пошли.

Они странствовали уже два дня, и Финн заметил, что стал чутким, как животное. С погодой им повезло. Дождь шел почти всегда ночью, а днем светило солнце. Но иногда и днем случались настоящие апрельские ливни, и тогда долгий их путь пролегал то по лужам, то по совсем сухой дороге.

При виде приближающейся машины или человека, едва заслышав шум, Финн теперь наловчился быстро сворачивать на боковую тропинку или прятаться, как птица, в придорожных кустах.

На ночь они обычно забирались в сарай, где хранилось сено. На заднем дворе почти каждого фермерского дома есть такой сарай. За зиму большую часть сена успевают скормить скоту, поэтому ребятам ничего не стоило взобраться на невысокую кучу сена и устроиться там на ночлег. Финн почти всегда просыпался до рассвета, и они отправлялись на поиски укромного местечка, где бы можно было перекусить. Ели они в основном хлеб, шоколад и, если удавалось достать, молоко. Деньги быстро таяли, и только вид гор на горизонте поддерживал в мальчике мужество.

Кругом расстилалась равнина, но с пригорков брат и сестра могли уже разглядеть далеко-далеко на западе синие горы. И это придавало им силы. Финн говорил Дервал:

— Посмотри на те вон синие горы. Они уже видны.

Значит, до бабушки недалеко.

Помня совет Мозеса, они по утрам теперь не умывались. И это помогало. Встречные лишь мимоходом бросали взгляд на их чумазые лица, грязные руки и потрепанную одежду. Финн решил в случае нужды просить милостыню, благо он научился этому у Мозеса. В маленьких городках он уже без прежней робости входил в магазины и покупал, что было нужно.

Утром третьего дня они встретили какого-то странного человека. Они шли по улице городка, на окраине которого виднелся разрушенный замок. Финн сначала и не заметил этого верзилу, но когда они прошли мимо него, за спиной у них вдруг раздалось:

— Эй, мальчик, погоди!

Финн невольно обернулся и пожалел об этом. Он увидел здоровенного мужчину. На нем был серый костюм и широкополая шляпа, а на лице – уродливый шрам. Пристально глядя на Финна, человек подошел ближе. Финн сделал идиотское лицо, как научил его Мозес,– закатил глаза и разинул рот.

— Чевой-то? – произнес он совсем как Мозес.

— Я ищу двух детей, – сказал незнакомец. – У меня для них хорошая новость.

— Чевой-то? – повторил Финн.

Человек, прищурившись, разглядывал ребят с головы до пят.

— Вы откуда идете? – спросил он.

— Из табора, там, на дороге. – Финн махнул рукой куда-то в сторону.

— Вот как, – недоверчиво сказал человек. – Увидите этих ребятишек, скажите, что их хочет повидать Нико.

Понятно?

— Каких таких ребятишек? – спросил Финн.

Человек поджал губы. И Финн почему-то испугался.

— Ну да ладно, – сказал человек и отвернулся.

Едва он повернулся к ребятам спиной, как Финн сразу нырнул в проулок. Он теперь знал, как спасительны всякие задворки. Финн словно воочию увидел, как человек этот перебирает в уме все, что показалось ему в них подозрительным, и внезапно понял, что тип этот станет их преследовать.

Проулок оказался коротким. В нем было всего несколько запертых калиток, которые вели на задние дворы.

Почти при каждом доме или лавке имелся такой двор, где хозяева держали свиней, коров и складывали в сарае торф.

Финн отпер вход в один из дворов, они вошли, и он закрыл калитку за собой. Между ее досками оказалась щель, и Финн стал в нее смотреть.

И он не ошибся. Он услышал осторожные шаги, в проулке показался незнакомец. Он пробовал в каждой калитке щеколду. Дошел до той, за которой стоял Финн. Мальчик отвернулся от щели и всей тяжестью навалился на калитку. Он почувствовал, как щеколда поднялась и уперлась ему в спину. Один раз, другой, а потом щеколда опустилась. Финн надеялся, что человек подумает, будто калитка заперта на засов. Сердце готово было выпрыгнуть из груди.

— Что там такое? – спросила Дервал.

— Ш-ш-ш... – прошептал Финн и прислушался.

Мальчик опять припал к щелке. Шаги возвращались.

Человек шел обратно, зажав двумя пальцами нижнюю губу. Но вот он прошел мимо, и Финн перевел дух. Он оглядел двор. Побеленная каменная ограда по ту сторону двора была не очень высокая. Он взобрался на нее и увидел раскисшую от дождей улочку.

— Иди сюда, – позвал он Дервал и поставил сестру на ограду.

Потом вскарабкался наверх сам, спрыгнул и протянул сестре руки. Она благополучно приземлилась, и они бросились бежать по улочке, которая вывела их на окраину городка, к большой дороге.

Финн выглянул из-за живой изгороди. Ни справа, ни слева на дороге никого не было видно, только на обочине стоял старый-престарый автофургон.

Когда-то это был легковой автомобиль, но потом железный кузов заменили деревянным, более вместительным. Водитель накачивал ручным насосом шину. Этот худой небритый человек чем-то напомнил Финну Миксера.

В кузове лежало много железного лома.

Финн осторожно приблизился.

— Не могу ли я вам помочь? – спросил он.

Человек посмотрел на мальчика.

— Ты спасешь меня от смерти, сынок, коли поможешь,

– отвечал он. – Я совсем выдохся, как спустившая покрышка.

Финн взялся за большой медный насос. Шина была полупустая. Финн начал качать.

— Благослови господь лошадь, – сказал человек, вытирая грязной тряпкой лоб. – Подковал ее – и готово дело.

Никакого тебе бензину. Никаких механизмов. И любую неполадку можно исправить порцией касторки... Ну и ну, парнишка, какой же ты сильный!

Финн все качал.

— И чего вы делаете на дороге? Родители ваши где?

— Они в большом городе у моря, – отвечал Финн, продолжая накачивать шину.

— А, в Голуэе. Туда, знать, вы и держите путь? Там, значит, ваша родня?

— Там, – сказал Финн, полагая, что не лжет, ведь все люди – братья.

— И я туда. Само собой, я вас подброшу, – сказал мужчина.

Он прислонился к машине и раскурил трубку.

— Коняга-то, видать, от вас сбежала.

— Удрала, чертовка! – подхватил Финн, подражая Мозесу.

Дервал засмеялась.

— Малышу-то, твоему братишке, тяжеленько топать в такую даль, – сказал мужчина.

— Ничего, он у нас крепкий.

— Так вы конягу и не нашли?

— Не нашли, шельму... Может, встретим где по дороге.

— Может, и встретите. Шельмы они, право. Да все одно лучше, чем машина. С легкой душой променял бы машину на лошадь. Да только времена-то другие, верно?

Финн накачал шину.

— Благослови тебя господь, – сказал мужчина и ткнул колесо ботинком. – Да города выдержит. Повезло мне, что ты тут объявился, да и я тебе пригожусь. Сейчас заберемся в мою колымагу, и тогда нам сам черт не брат!

Все уселись в кабину. Тут было почти как у Миксера, и

Финн безмерно радовался, что они оказались в машине.

Вот уж действительно повезло! До бабушки теперь рукой подать.

Мотор завелся довольно легко, машина только несколько раз вздрогнула. «Гонки она не выиграет,– подумал Финн, – но нас все-таки довезет».

— Бензин да масло, болты да гайки. . – рассуждал хозяин автофургона. – Не мудрено, что все клянут эту технику.

Ну, да ведь нельзя же иметь все удовольствия сразу, верно? – И он хрипло рассмеялся.

Финн чувствовал себя в безопасности с этим человеком, который ни о чем его не расспрашивал.

До города оставалось всего несколько миль, как их обогнала подозрительная машина. Она была странного цвета – какая-то розовая, даже оранжевая, и, когда она проехала вперед, Финну показалась знакомой здоровенная спина человека, сидевшего за рулем.

— Полезай вниз, – сказал он Дервал, сталкивая ее с сиденья на пол кабины, и сам съежился там же.

— Чего это вы? – удивился водитель.

— Машина. Вон та, розовая. Если она повернет обратно, не надо, чтобы водитель нас видел.

— А, вон та. Коли он повернет, я вам скажу... Чем же вы ему насолили? Поди, неправильно дал сдачу с пяти фунтов? – снова хрипло рассмеялся небритый. – А может, он гонится за вами, чтобы заставить ходить в школу?

— Я не знаю, – отвечал Финн.

— Да мне-то что. Ага, так он и вправду возвращается.

Теперь разворачивается. Ну и башковитый же ты, бесенок!

Так, развернулся, едет сюда, и чертовски медленно.

Прячьтесь, ребята! – И водитель принялся насвистывать какую-то песенку.

Несмотря на тарахтенье старенького драндулета, Финн расслышал рев мотора розовой машины.

— Вот он, – сказал водитель фургона, почти не шевеля губами, – глазищами так и рыскает! Уставился на меня, будто нашел давно пропавшего дядюшку. Ну и уродина, скажу я вам... На лице шрам. Он?

— Он самый, – отвечал Финн.

— Машина уже проехала, да только вы не вылезайте.

Бьюсь об заклад, он вернется и проедет мимо! Вот увидите!

Ребята продолжали тихонько сидеть в укрытии.

— Мчится обратно во весь дух. Всех нас засыплет пылью. Вот он... Смотрит в зеркальце. Ну, и чего ты увидел?

Ничегошеньки! Остался не солоно хлебавши!. Теперь вылезайте. Его уже не видать.

Финн осторожно поднял голову и выглянул. Дорога была пуста.

— Все в порядке, – сказал он Дервал, и они уселись на сиденье.

— Да что же все это значит? – спросил водитель. – Хотя нет, не говори! Страсть как люблю всякие загадки. Могу теперь напридумывать чего душе угодно. А расскажешь ты мне все, и ничего интересного не окажется, верно? А

когда не знаешь, можно такое насочинять. . Так-то лучше, верно?

— Не знаю, – отвечал Финн.

— А я знаю. Редко в какой истории бывает что-нибудь загадочное. В правдивом-то рассказе чего же интересного?

А вранье про всякие там приключения куда занятнее...

Финн ехал и напряженно думал. Эта машина, она такого странного цвета. . Он уже видел ее сегодня два раза, когда они прятались в кустах или сворачивали с дороги.

Финн терялся в догадках. Что это за человек? На полицейского не похож. Вряд ли это частный сыщик, которого нанял дядя Тоби, чтобы разыскать их без помощи полиции.

А может, так оно и есть? Кто бы ни был этот человек, Финн его боялся и решил сразу убегать, как только увидит розовую машину.

Немного не доехав до города, Финн попросил их высадить. Он махнул рукой в сторону цыганских фургонов, видневшихся возле леса, и поблагодарил водителя. Тот помог им выйти и весело помахал вслед. Пока машина не исчезла из вида, ребята шли в сторону фургонов.

Потом Финн свернул, и некоторое время они шагали по главной дороге. В конце концов Финн отыскал тропинку, пролегавшую вдоль железнодорожного полотна.

Они долго шли по ней, соблюдая всяческую осторожность. Перешли по мосту через большой водоем, поднялись на холм и оказались на площади, где рядом с каменной лестницей, ведущей на вокзал, стояла целая вереница автобусов. Финн понял, что это та самая станция.

Около вокзала было много народу, и Финн решил, что всего безопаснее спуститься на площадь и смешаться с толпой.

И только тут увидел полицейские мундиры. Полицейских было много, и они внимательно осматривали каждого, кто садился в автобус. Сердце у Финна ушло в пятки, и он отпрянул назад.

ГЛАВА 16

Как же теперь исчезнуть с площади незаметно для полицейских? Финну не хотелось возвращаться туда, откуда они пришли. Внезапно прямо перед ним большая группа людей стала выстраиваться в ряды. У всех были медные инструменты, а у одного – огромный барабан. При первых ударах барабана оркестр построился, заиграл бодрый марш и зашагал в ногу. И сразу произошло чудесное превращение – словно заиграл на своей дудочке крысолов из

Гамельна13. Только что на площади были оркестр, автобу-

13 В средневековой легенде рассказывается, что жители города Гамельна обидели крысолова. Тогда звуками своей волшебной дудочки он увлек за собой всех их детей, и они навсегда исчезли.

сы, полицейские и пассажиры, а через мгновение ее буквально запрудили сотни детей, самых разных возрастов и обличья. Финн с трудом мог поверить собственным глазам: дети окружили оркестр со всех сторон, они перекликались, кричали: «Ура!», приветствовали музыкантов и маршировали под музыку.

— Живо! – бросил он Дервал, схватил сестру за руку, кинулся за оркестром и протиснулся в самую гущу детей.

Подумать только, это словно специально устроили для них с Дервал! Финн поднял руку и закричал:

— Ура-а-а!

Кругом творилось что-то невообразимое. Бум-бумбум! Бам-бам-бам! Музыка и крики детей заражали весельем так, что, проходя мимо автобусов, Финн чуть не забыл взглянуть на таблички, на которых было написано, куда машины направляются. Он прочел на одной «Кэрриджмор» и возликовал. «Как ни стараются нас поймать, а мы все-таки добрались до конца железной дороги», – подумал Финн. Водитель уже сидел в кабине автобуса; он открыл окно и смеялся, глядя на марширующий оркестр и детей. Финн продолжал смотреть на этот автобус и успел заметить, что он выбрался со стоянки и медленно поехал за ними.

Оркестр, громыхая, шел через город, приводя в изумление встречных. Люди останавливались, глядели на шествие и улыбались. Всем становилось весело.

Все так удачно сложилось для Финна, что лучше и не придумаешь. Ему не давал покоя лишь этот автобус, и он все время на него оглядывался. Но вот оркестр свернул вдруг направо. Хоть бы и автобус свернул туда же! Финн был как на иголках, и только когда автобус тоже свернул, он снова стал наслаждаться музыкой, криками и пением детей. Они шли все дальше и дальше вниз по улице. Потом свернули налево, миновали мост с парапетом из маленьких столбиков, а потом и другой мост. Долго шли вдоль длинной стены, затем оркестр и дети свернули еще раз налево, и Финн увидел, что автобус начал поворачивать направо. Схватив Дервал за руку, он стал пробираться вправо и, выйдя из толпы, увидел быстро удалявшийся автобус. Но это не огорчило Финна – ведь на проезд все равно денег не было, – зато теперь он знал, в каком направлении им надо двигаться.

Они шли довольно долго, пока не кончились дома, и тут полил дождь. Прохожие спасались под зонтами или торопливо натягивали плащи и капюшоны. Никто не обращал внимания на грязных, промокших ребят.

Тротуар кончился, и они шли уже по дороге, когда около них остановился автомобиль. Он был не старый, но и не новый. И главное, он не был розовый.

Открывая дверцу, леди закричала им:

— Ради всего святого, поскорей спрячьтесь от дождя в машине!

Финн посмотрел на нее. Леди была пожилая, в костюме из дорогой ткани, на голове мужская шляпа с красным перышком.

— Куда вы идете? – нетерпеливо спросила она.

Финн разинул рот и ткнул пальцем куда-то вперед.

— Хорошо, влезайте поскорей в машину! Не могу же я стоять тут Целый день. Живее!

Финн уже решился. Подошел к машине, пропустил вперед Дервал, влез сам и захлопнул дверцу.

— В такой день, дети, гулять по дорогам не годится.

Где ваши родители?

— Да там. – Финн снова махнул рукой.

— Почему же вы бродите по дорогам?

— Нам в город. Прислали письмо.

— Значит, взрослые уехали, а вы должны их догонять?

– возмутилась леди. – Это же безобразие! Вы насмерть простудитесь. . Конечно, людям нужна свобода, но ведь нельзя превращаться в дикарей. Я подвезу вас до того места, куда еду сама. Дайте мне знать, когда доберетесь до родителей. Придется им кое-что от меня выслушать!

Финн был уже не рад, что придумал этих родителей.

В машине было уютно. Струи дождя сбегали по стеклам. Хорошо укрыться от непогоды, и с каждым поворотом колес они приближались к цели.

— А как вы, простые люди, относитесь к собакам и милым осликам? Просто позор! Неужели вас не учат хорошо обращаться с животными?

— Да, мэм, – отвечал Финн.

Облака были темные и тяжелые, но справа, в просветах, уже проглядывало голубое небо, и вдали приветливо синели и манили к себе озера.

— Простых людей не волнует, что копыта у осликов растут неправильно, и от этого им, бедняжкам, так больно,

– продолжала леди.

Но Финн ее уже не слушал, потому что, взглянув в зеркальце, увидел, что за ними едет, держась все время на равном расстоянии, розовый автомобиль.

Финн обмер от страха. Он глядел не отрываясь вперед.

Леди продолжала говорить, но он ни слова не слышал. Потом снова посмотрел назад. Между ними и розовым автомобилем осталось теперь только две машины. Как хотелось Финну, чтоб это был не тот автомобиль, но сердце подсказывало, что это, конечно, тот самый.

Когда они свернули за угол, леди затормозила – впереди стояла целая вереница машин. Первым был автобус.

Финн не сомневался, что он ехал в Кэрриджмор. Финн увидел, как из автобуса вышел полицейский и махнул, разрешая проехать. Полицейский подошел к следующей машине и заговорил с водителем. Финн увидел и других полицейских, проверяющих, кто едет в машинах.

Он схватил Дервал за руку и открыл дверцу.

— Нам тут вылезать, мэм, – сказал он, – табор тут рядом, около дороги.

— Но ведь... – запротестовала леди.

Больше она ничего сказать не успела.

— Благодарю вас, мэм.

Ребята быстро вылезли. Финн оглянулся и увидел за двумя другими машинами крышу розового автомобиля.

Направо уходила какая-то дорога. Прячась за машину леди, они выбрались на эту дорогу и бросились бежать...

«Неужели нам всегда придется убегать?» – пронеслось в голове у Финна. Дорога петляла, но была достаточно широка, чтобы проехать машине. Вместо живой изгороди справа и слева здесь тянулись сложенные из камней стены. Полицейские вряд ли их заметили, а вот тот, в розовом автомобиле. . И леди тоже может сказать, что у нее в машине ехало двое грязных ребят. Плохо дело! А ведь до бабушки уже совсем близко! Больше всего беспокоил сейчас

Финна розовый автомобиль, поэтому он бежал и все время прислушивался.

Они очутились у каких-то железных ворот, когда Финну показалось, что он слышит шум мотора. Ворота были не заперты, ребята вошли, и Финн закрыл их. Пробежав немного дальше, они остановились перед густыми зарослями шиповника и жимолости. За кустами на холме возвышался массивный старинный замок. Растерявшись, Финн, сам не зная почему, бросился к нему. Ребята перебрались через ров, когда-то полный воды, и вошли в замок. Лепешки навоза устилали все вокруг, но слева Финн заметил ступеньки и направился к ним. Узкая каменная лестница в стене башни вилась винтом вверх. Кроме самых нижних, ступени хорошо сохранились. Финн поднимался все выше, держась за круглые стены.

— Я боюсь, Финн, – сказала Дервал.

— Не бойся, – подбадривал сестру Финн. – Взберемся на самый верх и оттуда все разглядим.

«Потому я сюда и бросился, – подумал он. – Замок стоит на возвышении; заберусь на верхотуру и все оттуда увижу». Ему казалось, что сейчас это для них самое важное. Долго ли им еще карабкаться? На втором этаже была площадка и полукруглое отверстие наружу. Финн выглянул в него и увидел высоко над головой, там, где кончалась башня, голубое небо.

Они взобрались на третий этаж, на четвертый и, наконец, на пятый. Тут вокруг площадки тянулся выступ из каменных плит фута в три шириной. Когда-то, сотни лет назад, он был частью крыши замка и по нему, возможно, прохаживались часовые. Финн посмотрел вниз. Под ногами зияла пропасть глубиной в пятьдесят футов. От деревянного пола ничего не осталось, лишь в каменных плитах зияли отверстия, куда укладывали деревянные брусья. В

нишах стен виднелись жалкие остатки каминов.

Финн ступил на каменные плиты, подошел к краю площадки и оглядел окрестности.

Слева он увидел горы, большое озеро, реки и горные потоки, а в деревушке, совсем неподалеку, вился из труб дымок.

Вернувшись на лестницу, Финн потянул было сестру за собой, как вдруг увидел, что к воротам подъехал розовый автомобиль.

— Что там, Финн? Что ты видишь? – спрашивала Дервал.

— Ничего, Дервал. Замри и молчи.

«Какого же я свалял дурака, – ругал себя Финн. – Ни в коем случае нельзя было забираться в этот с виду такой надежный замок. Надо было уходить в поля. Там бы мы спрятались за каменными оградами или в зарослях шиповника. Вокруг столько укромных мест, а я выбрал этот замок. Он, конечно, крепкий, простоял сотни лет. Если вслушаться, почудится даже смех рыцарей, стук мечей, звон щитов. И шлемы засверкают на солнце». Но сейчас чуткое ухо Финна ловило лишь отзвук шагов Нико.

И когда он их услышал, сердце у него сжалось.

Сначала донеслось шарканье, потом стало слышно, что по каменным ступеням поднимается человек в кожаных башмаках. «Да чего мне бояться его? – спрашивал себя

Финн. – Ведь этот Нико всего-навсего человек. Что он нам сделает? Он бы давно мог сообщить в полицию, и нас бы уже схватили. Почему же он этого не сделал? Ничего не понятно, оттого и страшно».

Теперь они в ужасном положении. Дальше бежать некуда. По крутой стене замка им не спуститься. Обратно путь отрезан – угодишь прямо в лапы к этому человеку, если это он поднимается по лестнице. «И зачем я бросился в этот замок? Сюда-то и нельзя было забираться!» Дождь перестал. Но на каменных плитах кое-где еще блестели лужи. На них так легко поскользнуться и упасть на холодные, покрытые навозом плиты нижнего этажа.

Но вот вход закрыла фигура незнакомца.

Чтобы выйти на площадку, ему пришлось пригнуться.

Он увидел скорчившихся у стены детей и протянул им руку.

— Не бойтесь, – заговорил он. – Я вам друг.

Финн этого не думал. Протянутая рука человека дрожала, по лицу струился пот. Финн встал и загородил собой

Дервал.

— Мы прочитали о вашем побеге. Ведь ты же Финн, а она – твоя сестренка Дервал. Верно?

Финн ничего не ответил.

— Послушайте, ваш дядя так о вас беспокоится.

— Дядя Тоби никогда о нас не беспокоился, – сказал

Финн.

— Да я не о нем. Я говорю про вашего дядю Джерри, который живет в Америке. Он и послал меня разыскать вас. Дядя Джерри хочет о вас позаботиться. Ему не нравится, как с вами обращались.

Человек сделал к детям еще один шаг. Они отодвинулись. Финн пошарил рукой и нащупал в трещине стены подходящий камень.

— Оставь, малыш не надо, – уговаривал Нико. – Говорю же тебе, все будет хорошо. Поедемте со мной. Там будет весело. Увидите новую страну и заживете припеваючи. Дети отодвинулись еще дальше.

Нико словно не видел этого, но он знал, что плиты у них за спиной обломаны: еще несколько шагов, и дети упадут вниз. Сталкивать их своими руками ему не хотелось, а вот если они свалятся сами, значит, произошел несчастный случай, и все тут.

Финн это тоже знал. Он замахнулся камнем.

— Не подходите к нам, – сказал он.

Обхватив брата за пояс, Дервал спрятала голову у него за спиной.

И в этот момент Финн услышал, что его кто-то зовет.

Он подумал, что ему померещилось, но вот опять...

— Финн! Финн! – кричал тот же голос.

Мальчик осторожно повернул голову и увидел, что внизу стоит Майкл, зовет его и машет рукой.

— Это Майкл! Майкл! – закричал Финн. – Скорее сюда, к нам!

И только потом обернулся и посмотрел на Нико. Тот стоял привалившись к стене и вытирал платком лицо. Даже издали Майкл увидел, что загорелое, чумазое лицо

Финна сейчас побледнело от страха, и он со всех ног бросился вверх по лестнице, словно спасаясь от преследования. У выхода на площадку он остановился, чтобы перевести дух. Верзила стоял в углу с платком в руке, но складки жира у него на загривке блестели от пота.

Финн смотрел на Майкла, словно на волшебника из сказки. Дервал выглядывала из-за спины брата, лицо ее тоже было бледно.

— Здравствуй, Финн. Здравствуй, Дервал, – сказал

Майкл. – Я повсюду искал вас и так рад, что нашел. Пойдемте.

Финн взглянул на зажатый в кулаке камень, бросил его вниз и посмотрел, как тот разбился о каменные плиты. Потом взял Дервал за руку и прошел мимо Нико. Мальчик увидел, что Майкл почти такой же большой, как Нико, и обрадовался.

Дервал протянула к Майклу руки. Он нагнулся, поднял девочку, и она прижалась лицом к его плечу. Майкла это растрогало. «Сколько же им пришлось всего испытать после того, как мы расстались, и как мало я для них еще сделал...»

— Сейчас спустимся, – сказал Майкл и снес Дервал вниз на руках.

Он поставил ее на землю, но девочка не отпускала его руку. Майкл внимательно посмотрел на детей. Дервал, как и Финну, совсем бы не мешало умыться.

— Что произошло? – спросил Майкл.

— Этот человек говорил какие-то странные вещи, – отвечал Финн, – Я ничего не понял. Он напугал нас.

— Теперь все страхи позади, – сказал Майкл. – Догоняя вас, я увидел этот розовый автомобиль, который гнался за вами. А знаете, ведь вам до дома уже совсем недалеко.

— Сколько же еще? – спросил Финн.

Майкл подошел с детьми к воротам. Этот человек в розовой машине был загадкой и для Майкла. Он никак не мог понять, откуда этот верзила и что ему тут надо.

– Возвращайтесь обратно той же дорогой. Когда выйдете на шоссе, свернете у третьего поворота налево, и там проселочная дорога выведет вас к деревне. А уж оттуда вы попадете на дорогу, которая поднимается в гору. Идите по ней. С вершины горы вы увидите море, а у ее подножия –

Кэрриджмор.

— А вы не пойдете с нами? – спросила Дервал.

— Я поговорю с этим человеком, – сказал Майкл. – У

меня велосипед, и я вас догоню. Больше вам бояться нечего. Поняли?

— Поняли, – отвечал Финн.

— У тебя хороший брат, Дервал, – сказал Майкл девочке. – Держись за него, и все будет в порядке.

— Буду держаться, – пообещала Дервал.

— А теперь отправляйтесь. Часа через два окажетесь дома.

Ребята кивнули. Финн был уже не такой бледный.

Вскоре они исчезли за поворотом. Майкл посмотрел на розовый автомобиль. Открыл дверцу и увидел в замке зажигания ключи. Он взял их, повертел в руках и присел на каменную стену.

За это время Майкл успел переплыть море. В Англии он пошел прямо к инспектору. Они вместе побывали у всех соседей дяди Тоби. И многое узнали. Перед тем как уехать в Ирландию, Тоби кое-что спьяну выболтал, и

Майкл получил ключ к загадке. Стало проясняться, почему дядя Тоби преследует детей, но его хозяин, адвокат, как в рот воды набрал и ничего не хотел говорить. Сведения у полиции были очень скудные, и пришлось послать запрос в Америку. Многое еще оставалось неясным. Вот и этот человек. . Что ему здесь надо? Чем он мог так напугать Финна?

Майкл глядел на подходившего к воротам Нико. Да, здоровенный детина. Если дойдет до рукопашной, придется пустить в ход все известные приемы. Майкл вспомнил, какое было лицо у Финна, как крепко прижалась к нему головкой Дервал, и решил: если понадобится, он этого типа прикончит.

Нико вышел из ворот и затворил их. Теперь он стоял перед Майклом. И впрямь здоровущий верзила. «А вдруг он борец?» – подумалось Майклу. Нико уставился на

Майкла и глядел пристально, не мигая.

— Кто вы такой? – спросил Нико.

— А вы сами кто? Вы напугали этих детей.

— Никого я не пугал.

— Что вам тут надо? – спросил Майкл.

— Не суйтесь не в свое дело, – бросил Нико, подошел к машине и сел в нее. Хотел включить зажигание и увидел, что ключей нет. Нико вылез из машины. Майкл вертел ключи в руках.

— Если вам нужны ключи, придется отнять их у меня,

– сказал Майкл. – Понятно?

— Лучше вы со мной не связывайтесь, – сказал Нико.

Майкл встал и положил ключи в карман.

— Я вам их отдам, но сначала вы ответите на мои вопросы.

Ему показалось, что Нико сейчас на него бросится.

Майкл весь напрягся. «Нельзя подпускать его слишком близко», – мелькнуло в голове.

— Я друг ихнего дяди Джерри, – заговорил Нико. – Мы прочитали об этих храбрых ребятах в газетах. «Да у меня больше прав заботиться о них, чем у какого-то там Тоби, –

сказал Джерри. – Надо помочь ребятишкам». Вот мы, его дружки, и решили, как заядлые лошадники: «Рискнем!»

Сложились, набрали денег и послали меня сюда помочь ребятам. Вот и все.

Сейчас эта затея казалась бредовой. Такое могло прийти в голову лишь пьяным голодранцам, спустившим в прокуренных пивных последний медяк. Вся жизнь этих людей была игрой, а эта затея – еще одной ставкой. Выиграешь – вернешь свое.

— Мне все это не нравится, – сказал Майкл.

— Ну и что с того! – усмехнулся Нико.

— Чего же дети так испугались? – настаивал Майкл.

Нико снова вытер вспотевший лоб. Не хотелось вспоминать о тех минутах в замке. Уж такое было искушение.

Ведь случись там с ребятами несчастье, и Джерри очень просто получил бы наследство, без всей этой мороки с ребятами, которых надо было отыскать и заманить в Америку, чтобы Джерри мог поживиться их деньгами как опекун.

— Не того послали, – сказал Нико, – Не больно я похож на добренького Деда Мороза. Ребята не стали меня слушать. Хотя я бы им помог. А теперь отдавайте ключи.

— Вы получите их только через полчаса, – сказал

Майкл. – Посидим тут с вами полчаса, а тогда уж я их вам верну.

Майкл ожидал, что Нико на него бросится. Но нет, тот уселся на противоположный стене, достал сигарету и прикурил от золотой зажигалки.

— А вы кто такой? – спросил Нико.

Майкл был в затруднении. Что же ответить? Сказать «я

– полицейский»? Тогда Нико спросит: «Почему же вы их не схватили?» Выходит, говорить правду нельзя. И значит, нельзя опереться на авторитет полиции. Для этого парня он – всего лишь прохожий, как все другие люди.

— Я-то человек маленький, – отвечал Майкл. – Просто я присматриваю за этими ребятами. Дадим им полчаса, пускай доберутся куда надо, а потом я верну вам ключи. И

вы отправитесь в путь, да только не на запад, а на юг.

— Чегой-то вы раскомандовались? Все оттого, что я человек порядочный, не то б давно оставил от вас одно мокрое место.. Просто неохота с вами связываться. А задерживать человека ни у кого нет права. Я играю с вами в поддавки. Полчаса вам даю, а потом – берегитесь!

— Вы поедете на юг, а не на запад, – повторил Майкл. –

Не то вас ждет много неприятностей.

Больше не было сказано ни слова.

Полчаса тянулись томительно долго. Майкл мысленно видел, как дети вышли из деревни, подошли к подножию горы и стали на нее подниматься. А теперь с перевала им уже видно море и крытые соломой домишки, которые издали кажутся совсем игрушечными.

Когда время истекло, Майкл отдал Нико ключи, посмотрел вслед машине, поднял свой велосипед, сел на него и преспокойно покатил в деревню, не понимая, какого он свалял дурака.

Дело в том, что Нико слышал, как Майкл объяснял детям дорогу, а что Майкл – полицейский, он не знал. Добравшись до шоссе, Нико подумал: «Чего мне слушаться этого типа? Да кто он вообще такой?» Нико представил себе, как ему придется рассказывать Джерри и всей их компании, почему он не сумел уговорить детей поехать с ним в Америку. А ведь они уже были почти у него в руках! В этой битве за права Джерри друзья ожидали от Нико большего. Вот почему розовый автомобиль направился не на юг, а на запад и свернул у третьего поворота налево.

Майкл не спеша миновал деревню и тоже свернул налево, к подножию гор. Он поднимался вверх по длинной, петляющей дороге и поздравлял себя с тем, что может преодолеть такой подъем.

Но когда Майкл добрался до перевала и посмотрел вниз, на побережье, он ничего не смог разглядеть. С моря поднялся густой туман. Он заволок все предгорье и до половины склон горы и становился все гуще.

Внезапно Майкл увидел на обочине дороги розовый автомобиль. Он едва поверил собственным глазам. Слез с велосипеда и заглянул в машину. Ключи торчали в замке зажигания. «Этот парень никогда не поумнеет», – подумал

Майкл. Он взобрался на крутой откос и осмотрелся. Перед ним простиралось большое болото, но на расстоянии шага уже ничего не было видно.

Значит, дети заметили розовый автомобиль и сошли с дороги, а Нико остановил машину и бросился за ними.

«Ах ты осел!» – ругал себя Майкл.

Его охватила паника. Он готов был кинуться в покрытые туманом горы и звать, звать детей. Но он понимал, что это не поможет. Майкл знал, как опасны в туман горы, где почва во многих местах такая мягкая и податливая, что там может затянуть и слона. В такой туман опасность предательски таится повсюду – в каждой яме, промоине и обрыве. Хуже не придумаешь, а тут еще этот Нико...

От страха Майкла прошиб холодный пот. Он заставил себя сесть, успокоиться и все обдумать.

Потом поднялся, сел в машину, развернулся и поехал в деревню.

Сержанта полиции слова Майкла напугали.

— Сколько у вас людей? – спросил он сержанта, показав свое удостоверение.

— Всего четыре человека.

— Ясно. Возьмите еще десять человек из деревенских и следуйте за мной. Спустился туман, а убежавшие дети блуждают сейчас в горах. Мы растянемся длинной цепочкой. Ребят необходимо найти.

Сержант пошел собирать людей, а Майкл стал звонить по телефону. Досадно, что пришлось прервать отпуск. И

конечно, жаль, что сейчас детей надо непременно найти.

Что подумают о нем Финн и Дервал, когда узнают, что он

– полицейский? Наверно, решат, что он их предал. Но другого выхода нет. Опасность слишком велика.

Однако насколько все опасно, Майкл понял, когда в ответ на запрос из Америки сообщили о наследстве, которое достанется американскому дяде, если дети погибнут.

Он подумал о человеке в розовом автомобиле, и у него мороз пробежал по коже. Нет, он этого не сделает! А

вдруг? Если у него не будет другого выхода? Детям он не дядя. Что, если бы ребята упали в замке с башни и разбились? Несчастный случай – и только. И если они утонут в трясине – тоже несчастный случай. Кто сможет доказать, что это не так?

— Скорее, сержант, бога ради, скорее! – торопил

Майкл.

Через полчаса длинная цепочка людей уже продвигалась в густом тумане; между мужчинами было расстояние в пятьдесят ярдов, и они без устали звали, звали детей.

ГЛАВА 18

Добравшись по горной дороге до перевала, Финн увидел Кэрриджмор.

Он лежал у ног мальчика. Небо заволакивала дымка, но луч солнца прорезал туман и, словно специально для

Финна, осветил деревушку.

— Смотри! Смотри! – крикнул он Дервал.

Теперь он даже вспомнил, каким был дом бабушки, и разглядел его у самого моря – белый домик и вокруг него побеленная каменная ограда. На мальчика хлынули воспоминания, как будто ожили страницы его дневника.

Но недолго пришлось Финну предаваться приятным воспоминаниям – он вдруг услышал сзади шум подъезжающей машины, обернулся и с трудом поверил собственным глазам. Да, то был розовый автомобиль, и он стремительно приближался. Это напоминало навязчивый кошмарный сон. «Что же случилось с Майклом?» – недоумевал Финн.

Он ни минуты не мешкал.

— Бежим! – крикнул он Дервал.

Он все время говорил ей только одно: «Бежим!» Ребята сошли с дороги, взобрались на высокий откос, очутились на склоне горы и бросились бежать к видневшемуся вдали морю.

Бежать было трудно. Каждый шаг таил в себе опасность. По скалистым выступам ноги скользили, а там, где слоями вынимали торф, проваливались. В других местах горные потоки промыли глубокие расщелины, усыпанные острыми обломками скал. Много овец погибло здесь, сорвавшись вниз. Финн вдруг вспомнил, что не раз бывал на этой горе с дядей Пэдди и пони. Конечно, бывал. Если не с дядей Пэдди, то с дядей Джо. На горе паслись бабушкины овцы, и Финн целыми днями бегал с овчаркой, собирая овец и сгоняя их вниз. А иногда Финн приходил сюда с осликом, чтобы увезти в корзинах высохший торф. И тогда они спускались вниз бегом – так было легче.

Финн остановился и посмотрел назад.

Нико гнался за ними очертя голову, и страх у Финна сразу прошел. Мальчик понял, что Нико никогда не бывал в таких коварных горах. Он ступал куда попало, не зная разницы между местами мягкими и твердыми. Его тонкие башмаки давно промокли. Один раз Нико уже провалился в топком месте по колено. Финн видел, что светло-серый костюм его испачкан болотной грязью.

— Послушай, малыш!– кричал Нико. – Говорю же тебе, я не сделаю вам ничего плохого. И пальцем не трону! Ты только послушай меня!

Финн схватил Дервал за руку и ринулся дальше. Приходилось все время смотреть, куда ступаешь. Но он умел выбирать безопасные места, а Дервал, к несчастью, не умела. И поэтому они продвигались медленно. Даже медленнее, чем неуклюжий Нико.

Финн присел и сказал Дервал:

— Забирайся ко мне на спину.

Сестра без промедления повиновалась. Финн удивился

– до чего же хорошо. Дервал его все время слушалась. Она взобралась брату на спину. Финн не спешил. Краем глаза он следил за приближавшимся Нико и в то же время с удивлением замечал, что туман вокруг становился все гуще. Он сползал с вершины горы и поднимался снизу, обволакивая их со всех сторон.

Когда до Нико осталось всего ярдов десять, Финн снова бросился бежать.

Мальчик успел присмотреть это место прежде, чем все покрылось туманом. Изумрудная, соблазнительно ровная, как поле, лужайка ярдов в двадцать. Финн-то знал, что место это очень коварное, но Нико ничего не подозревал.

Мальчик замедлил шаг, так что Нико его уже почти настиг, и тогда быстро перебежал лужайку. Вся хитрость заключалась в том, чтобы ступать лишь на темные места и избегать зеленых. Потому что под ногами была совсем не трава, а похожий на нее мох. Финн прыгал с кочки на кочку, пока не почувствовал под собой твердую почву. Тогда он спустил Дервал на землю и оглянулся.

Нико барахтался в трясине. Его уже до самых подмышек затянуло в зеленую тину, он старался за чтонибудь ухватиться и вопил:

— Сюда! Сюда! Ко мне!

Финн видел, как Нико испугался. «То пугал нас, а теперь сам испугался», – подумал мальчик.

— Подожди тут, – сказал он Дервал и пошел влево, где увидел место, откуда брали торф.

Он заметил небольшое дерево, пролежавшее в болоте сотни лет, пока его не выкопали, добывая торф. Дерево уже не один год сохло на солнце и стало легким. Финн взялся за ствол и подтащил его к тонувшему.

Финн остановился у края опасного места и бросил дерево как можно ближе к Нико. Тонувшего обрызгало грязью, попало ему и в разинутый рот. Нико стал отплевываться.

— Держитесь за это дерево! – крикнул Финн.

Нико обхватил ствол, как спасательный круг, чем дерево для него и оказалось.

— Оно поможет вам выбраться из трясины, – добавил

Финн и повернул обратно.

— Не уходи, малыш, не уходи! – молил Нико, но Финн уже скрылся из вида – все окутало туманом.

Финн отыскал Дервал как раз вовремя.

Он стоял около сестры, в ушах у него звенел голос Нико, и ничего нельзя было разглядеть на расстоянии вытянутой руки.

На мгновение Финна охватил страх. Он старался вспомнить, дул ли ветер до того, как пал туман. И вспомнил, что с моря долетал легкий ветерок. Сейчас он его почувствовал. Финн поворачивался до тех пор, пока ветерок не стал дуть ему в лицо. Значит, чтобы не сбиться с пути, надо идти навстречу ветру.

– Держись крепко, – сказал он Дервал. – Не потеряйся.

Девочка ухватила брата за руку, и он пошел вперед.

Финн продвигался совсем медленно. Он боялся попасть в трясину. Почти ничего нельзя было разглядеть. Не заметишь, как провалишься в какую-нибудь яму или расщелину, и тогда им конец. Впереди из тумана выступило нагромождение скал. У подножия росла трава и кусты ежевики. Финн остановился.

«Если б только рассеялся туман», – подумал мальчик.

Голос Нико еще долетал издалека до Финна. Если он определил направление по ветру неправильно, они, возможно, сами того не зная, поднимаются в гору, а не спускаются с нее.

– Мы немного посидим тут, – сказал он Дервал.

Брат и сестра уселись на траве. Они словно очутились в каком-то нереальном, прекрасном белом мире, и от этого кружилась голова. Где-то далеко блеяли овцы. Долгое время больше не доносилось ни звука, а потом Финн услышал, что выкрикивают их имена.

– Финн! Дервал! Финн! Дервал! – кричал не один, а сразу несколько голосов, приближаясь со всех сторон.

Финн не знал, что это придумал Майкл: ведь, услыхав людские голоса, дети поймут, что к ним спешат на помощь. Мальчик чуть было не откликнулся, но сдержался: он ведь не знал, кто их зовет. А если полицейские? Вряд ли это жители Кэрриджмора – голоса вроде бы доносились с другой стороны.

Финн принял решение.

– Надо идти дальше, – сказал он.

Подняв кверху лицо, он поворачивался, пока не почувствовал дуновение ветерка, и тогда быстро пошел вперед.

Потом они опять попали на зыбкое место и начали увязать в трясине. Финн отпрянул назад.

– Придется тебе снова забраться мне на спину, – сказал он. Дервал влезла ему на закорки. Под ее тяжестью Финн согнулся, но теперь лицо его оказалось совсем близко к земле, он лучше видел, куда надо ступать, и не боялся больше за Дервал.

Участок, на который Финн вскоре попал, был очень твердый, но весь в бороздах, потому что крестьянам приходилось издавна сажать картофель на склонах гор. Это было целое поле, окруженное оградой из обломков скал.

Финну казалось, что призывные голоса звучат все ближе и ближе, и в сердце его билась тревога. «Ведь крестьяне знают эту гору лучше меня,– говорил он себе.– Им известны все приметы, и поэтому даже в тумане они могут продвигаться гораздо быстрее, чем я».

Голоса действительно приближались.

Ужасно, если их схватят в последнюю минуту, чтобы вернуть дяде Тоби! Прямо хоть плачь! – стучало в голове, и Финн бежал из последних сил, бежал задыхаясь.

Теперь уже голоса окружали их со всех сторон. И тут в голову ему пришла мысль: а что, если спрятаться гденибудь среди камней, пропустить преследователей вперед и переждать, пока не рассеется туман?

И почти в ту же минуту туман исчез. Словно по волшебству. Только что был, и вот его уже нет. Перед ними открылась вся окрестность, озаренная вечерним солнцем.

Финн, полный отчаяния, посмотрел назад.

Вот они – длинная цепочка людей, растянувшаяся по склону горы. У некоторых в руках палки, на ногах горные ботинки, несколько человек в полицейской форме.

Финн не стал больше смотреть, он спустил Дервал на землю, схватил ее за руку и прямо-таки полетел к подножию горы.

Он слышал за спиной крики.

В глазах мелькали красные круги. Финна охватило отчаяние. «Быть в двух шагах от цели – и проиграть! Нет, нет, нет, – стучало в голове, – я им не дамся!»

— Смотри! Смотри туда! – услышал он голос Дервал. –

Посмотри!!.

Финн заморгал глазами и вгляделся. К ним приближались двое, до них оставалось всего ярдов тридцать.

Они ехали на светлых пони, подгоняя их криками. Финн продолжал по инерции бежать. Седоки смеялись, а пони размахивали хвостами. На мужчинах были только рубашки и брюки, они ехали без седел. Финн едва поверил своим глазам. . Да это же они, его родные дяди! Мальчик еще не успел понять, что происходит, а здоровяки братья, сверкая белыми зубами, уже оказались рядом и подхватили с земли ребят. Пэдди усадил перед собой Дервал, а Джо

– Финна.

«Вот оно, вот, – твердил себе Финн, – я знал, что бабушка О’Флаэрти протянет нам руку помощи!»

— Здравствуй, Финн, – сказал Джо.

— Здравствуй, Дервал, – сказал Пэдди.

— Йо-хо-хо! – крикнул Пэдди.

— Йо-хо-хо! – крикнул Джо, повернулся и насмешливо помахал приближавшейся цепочке людей.

А потом пони бросились с горы вниз, перепрыгивая через каменные ограды и канавы. Они прыгали, как горные козы, и направлялись к синевшему внизу морю, к дому на берегу и к бабушке О’Флаэрти. Они скакали как бешеные, и Финн от восторга стал кричать, а вслед им смотрел Майкл и, желая счастья, махал рукой и громко смеялся. Только этого дети уже не видели.

ГЛАВА 19

Бабушка О’Флаэрти ждала их перед домом. Она была такая, какой ее запомнил Финн: высокая, лицо квадратное, нос крючком, черные с проседью волосы стянуты на затылке в тугой пучок. На ней была длинная красная юбка и мужские башмаки, серая кофточка заколота у горла брошью.

Дядя Джо помог Финну слезть с пони, и мальчик подошел к бабушке. Она стояла и ждала.

— Здравствуй, бабушка, – сказал Финн.

Она смотрела на внука.

— Долго же вы сюда добирались, – сказала она.

Финн засмеялся.

Она все такая же. Слова ее звучали резко. Но резкость дяди Тоби заставляла вздрагивать от страха, а от резких слов бабушки хотелось смеяться. Большая разница.

Бабушка положила руку Финну на плечо. Это было очень приятно.

— Лучше поздно, чем никогда, – сказала бабушка. – Я

знала, что ты справишься. Этот дом и все, что в нем есть, –

ваше.

— Ах, бабушка! – Финн схватил ее за руку.

— Только не раскисай. Ахать некогда. Игра еще не окончена.

— А это вот Дервал, – сказал дядя Пэдди.

Он снял девочку с пони и бережно держал ее на руках.

Дервал сосала палец.

— Спусти ее на землю,– сказала бабушка.

Сын повиновался. Бабушка посмотрела на девочку.

Дервал немножко трусила.

— Ты очень грязная, – сказала бабушка.

— Нам надо быть грязными, как Мозес, – сказала Дервал.

— А кто обрезал тебе волосы? – спросила бабушка.

— Финн, – отвечала Дервал. – Таким большим ножом.

Мне надо было превратиться в мальчика. И звали меня

Терри.

— Видала бы ты, как тебя обкорнали! – сказала бабушка. – Ты похожа на огородное пугало.

— Мне нравится быть грязной, – сказала Дервал.

— Всем нравится, да нельзя же срамиться перед соседями, – сказала бабушка. – Мы тебе рады, Дервал.

— Финн говорил, все будет хорошо, когда мы до тебя доберемся, – сказала Дервал.

— Финн знал, что говорил. А теперь ты, может, войдешь в дом и дашь себя вымыть?

— Наверно, придется, – вздохнув, согласилась Дервал.

Бабушка улыбнулась.

— Отправляйся, Джо, в лавку, купи ей платье, белье, туфли и все остальное.

— А как мне узнать ее размеры? – спросил Джо.

— Да посмотри на нее, – ответила бабушка.

— Этого мало, – возразил Джо, достал из кармана кусок бечевки, опустился перед Дервал на колени и серьезнейшим образом всю ее обмерил.

— А ты, Пэдди, отгони на пастбище пони, возвращайся поживей, поглядывай на ворота и никого во двор не пускай. Эти-то когда объявятся?

— Да через полчаса, – сказал Пэдди.

— А может, мне пойти с дядей? – спросил Финн.

— Нельзя, – отвечала бабушка, – Соскребешь с себя грязь, переоденешься и посидишь дома. Вот так.

Бабушка взяла Дервал за руку и пошла с ней в дом.

Джо отправился в лавку, а Пэдди занялся пони. Вскочил на одного, другого схватил за вожжи и припустил вниз по дороге.

Дом был все такой же, каким Финн его запомнил. Покрыт свежей соломой, над очагом – кухонная плита. Перед ней, как и раньше, стояли два треногих табурета. Бабушка прошла в глубь дома, в ванную, а Финн бросил свою поклажу на пол и сел на табурет. От плиты приятно тянуло теплом.

Только теперь Финн позволил себе расслабиться. Он ужасно устал. Прислонился к стене и уронил подбородок на грудь. «Мы все-таки добрались, – стучало в голове, –

несмотря ни на что, добрались». Мальчик смежил веки, и перед глазами заплясали черные точки.

Потом он услышал голос Дервал. Так много она уже давным-давно не говорила.

Она подробно рассказывала обо всем бабушке. Вспомнила имена всех – Пола и Миксера, Майкла и Мозеса.

Финн заметил, что сестра не назвала Нико. Правда, она его толком и не видела. Когда он оказывался поблизости, она каждый раз прятала лицо. Бабушка слушала очень внимательно, восклицаниями помогая девочке продолжать рассказ.

— Что ты говоришь! И он осмелился! Подумать только! Что ж было дальше? – доносилось до Финна.

И внезапно Финн подумал: «Вот в этом-то и дело. На все стоило пойти, лишь бы сестренка жила с теми, кто ее любит и будет охотно слушать. Даже ради одного этого.. »

Финн, должно быть, уснул сидя. Бабушка разбудила его и стала журить:

— Спать в такое время, когда для обороны нужен каждый человек!

Завернутая в простыню Дервал сверкала чистотой.

Мордашка ее сияла. «Купанье пошло ей на пользу», – подумал Финн. Он заметил, что бабушка хоть и журит его, но смотрит как-то тревожно, склонив голову набок.

— Живо в ванну! – скомандовала она. – Вымойся как следует и выброси эту грязную одежду. Ты же не хочешь нас осрамить?

Финн улыбнулся и пошел в ванную. До чего же приятно лежать на спине в горячей воде, отмывать с тела грязь и промывать волосы. Финн вспомнил Мозеса. Если бы ему предложили залезть в горячую ванну, ему бы тоже понравилось.

Когда, одетый во все чистое, Финн вошел в кухню, Дервал уже была в розовом платье, белых носочках и блестящих лаковых туфельках. Она теперь выглядела совсем по-другому. Здоровяк Джо, став на колени, застегивал ей на спине пуговицы, и это было так забавно.

— Красивая теперь я, правда? – спрашивала Дервал.

— Да как же ты можешь быть красивая с волосами, как у мальчишки? – возражала бабушка.

— У меня красивое платье, – стояла на своем Дервал.

В дверях появился Пэдди.

— Они спускаются по дороге, – сообщил он.

— Хорошо, – сказала бабушка. – Ты, Финн, останешься здесь с Дервал. Что бы ни случилось, нипочем не выходи.

— Хорошо, – кивнул Финн.

— Они отнимут нас у тебя, бабушка? – спросила Дервал. Бабушка и внучка смотрели друг на друга, все молчали.

— Я хочу остаться у тебя, – сказала Дервал.

«И я тоже»,– подумал Финн.

Бабушка опустилась перед девочкой на колени.

— Никто тебя у меня не отнимет, – сказала она. –

Слышишь?

— Вот хорошо-то. – И Дервал обняла бабушку за шею.

А бабушка посмотрела на Финна. Она улыбнулась ему.

Потом встала и потрепала Дервал по голове:

— Ты наша. Мы никому тебя не отдадим. . Запри за нами дверь, – сказала она Финну и вышла вместе с Пэдди и

Джо.

Финн закрыл дверь. Он увидел засов, задвинул его и подошел к окну. Оно было небольшое, на подоконнике стоял горшок с геранью. Из окна Финну все было видно, но Дервал теребила его за ногу, и Финн пододвинул к окну стул, чтобы Дервал могла на него взобраться и тоже смотреть. Он обнял сестренку.

Бабушка стояла на улице у запертых ворот, по бокам от нее – Пэдди и Джо, а перед ними – рослый сержант, несколько полицейских и крестьяне, которые прочесывали горный склон.

— Послушайте, миссис О’Флаэрти, – говорил сержант,– мы не хотим неприятностей. Дети находятся под опекой суда, и мы должны их забрать.

— Какие дети? – спросила бабушка.

— Послушайте, мы же все знаем, что дети у вас.

— Это откуда же знаете? – спросила бабушка.

— Бога ради, перестаньте, миссис О’Флаэрти! Ведь мы видели, как эти молодцы, Пэдди и Джо, посадили детей на пони и увезли.

— Откуда же вам известно, что это те самые дети?

— Да мы же видели их своими глазами! – воскликнул сержант, начиная злиться.

— Вы могли видеть других детей, похожих на тех, –

сказала бабушка.

— Ладно. Дайте нам войти в дом, и мы все сразу выясним.

— А ордер у вас есть? – спросила бабушка.

— Зачем мне какой-то ордер? – удивился сержант.

— Чтобы ступить на порог моего дома, вы должны иметь ордер. И чтобы сунуть свой длинный нос в мою дверь, тоже должны иметь ордер. Если он у вас есть, так и скажите.

— Нет, ордера у меня нет, но я могу его в два счета получить.

— Вот и отправляйтесь за ним. А без ордера вы ко мне во двор не войдете.

— Но послушайте, миссис О’Флаэрти, давайте рассуждать здраво...

— Вот и рассуждайте себе на здоровье, – сказала бабушка.

— Вы же знаете, что закон нарушать нельзя. Или вы идете против наших законов? Что ж, попробуйте, увидите, что получится. Неужели вы не понимаете, что это дело вам не выиграть?

— Нельзя сказать, выиграешь или проиграешь, пока не начнешь играть, – сказала бабушка. – Надо начать. Вот вы и начали, а я закончу.

— Ладно. Хотите воевать? Что ж, получите свое. Завтра утром я вернусь с ордером и представителями властей.

Я предупреждаю вас: закон есть закон, с ним не шутят. И

не имеет значения, кто вы – бабушка О’Флаэрти или кто другой. Закону должны подчиняться все, а нет – вам же будет хуже.

— Уходите! И возвращайтесь с ордером. Да с полком солдат! И хоть со всей ирландской полицией. С пушками и пулеметами. Делайте, сержант, что хотите, но у нас, у

О’Флаэрти, никто этих детей не отнимет.

Она повернулась к сержанту спиной и направилась к дому.

— Да послушайте же, миссис О’Флаэрти. . – жалобно снова завел свое сержант.

Но бабушка только махнула рукой и вошла в открытую

Финном дверь.

— Ну, теперь мы поедим. День накануне битвы, верно, Финн?

— А они нас не одолеют? – спросил Финн.

— Пусть только попробуют, – отвечала бабушка. –

Пусть попробуют!

ГЛАВА 20

Кэрриджмор в то солнечное утро выглядел очень красиво. Крытые соломой белые домики деревушки были разбросаны по небольшим каменистым участкам, за которыми начинались холмы, переходившие в предгорье. Вдали синели высокие горы, а впереди раскинулось усеянное островами море и тянулись белые песчаные пляжи..

Каждый решил бы, что местечко это – прелестное, но захолустное.

И хотя деревушка ничего собой не представляла, сейчас ею интересовалось невероятное количество людей. Со всех сторон подкатывали автомобили, из них поспешно вылезали вооруженные фотоаппаратами репортеры и принимались за дело. Один прилаживал штатив, другой пробовал вспышку, а третий снимал киноаппаратом. Взобравшись на телефонные столбы, фотографировали деревушку на фоне моря и на фоне гор.

У ворот дома бабушки О’Флаэрти гомонили любопытные, но ворота были заперты, перед ними невозмутимо стояли здоровяки Пэдди и Джо, и можно было подумать, что оба немы от рождения – ни один не проронил ни слова.

— Позвольте нам взглянуть на детей! Где же бабушка

О’Флаэрти? Жалко вам, что ли? Дайте сделать хоть один снимок!

В ответ на все мольбы Пэдди и Джо лишь отрицательно качали головами, и вид у них был такой грозный, что никто из репортеров даже не пытался перелезть через ограду и приблизиться к дому.

Тут с верхней дороги кто-то крикнул Пэдди и Джо:

— Едут!

Братья посмотрели наверх и увидели, что к деревне спускаются две полицейские машины.

Репортеры и фотографы прямо с ума посходили! Они кинулись к приближавшимся машинам и стали делать снимки, припадая на колено, а то и прямо распластавшись на животе.

Машины остановились в некотором отдалении, из них вышли восемь здоровенных полицейских и сержант. В руках у сержанта была бумага, и все направились к дому

О’Флаэрти в окружении бесновавшихся репортеров и фотографов. Но тут началось что-то очень странное. Со всех сторон к дому бабушки О’Флаэрти стали подходить крестьяне, жители Кэрриджмора. Были среди них мужчины высокие и приземистые, старики и юноши, кто с усами, а кто бритый, в шляпах, кепках или с непокрытой головой, но каждый держал в руке серп или косу, лопату или лом.

Возможно, крестьяне как раз сейчас собрались на работу в поле, но при желании их орудия труда могли стать грозным оружием. Мужчины подходили один за другим и становились рядом с Пэдди и Джо, так что не меньше тридцати крестьян выстроились плотной стеной перед воротами дома и каждый, можно сказать, был вооружен.

Репортеры, разумеется, были вне себя от восторга. Нарочно такое ни за какие деньги не устроишь. А сержант прямо опешил. Он велел своим людям выстроиться вдоль дороги напротив крестьян. На боку у полицейских болтались в черных кожаных чехлах дубинки.

Сержант подошел к воротам и обратился к Пэдди.

— Вот ордер на арест, о котором говорила твоя мать, –

сказал сержант и помахал бумагой перед носом у Пэдди.

— Мне про это ничего не известно, – сказал Пэдди.

— А что тут делают эти люди? – спросил сержант.

— Да просто отдыхают перед работой, – отвечал Пэдди.

Сержант поглядел на шеренгу крестьян. Одни закурили трубки, другие – сигареты. И все смотрели на него невинными глазами.

— Что-то непохоже, чтоб они отдыхали, – сказал сержант. – Позови-ка сюда мать.

— Ма-а-ать! Тебя хочет видеть сержант! – крикнул

Пэдди.

Возбужденные репортеры снова засуетились.

А в доме бабушка наказывала Финну:

— Ты знаешь, что делать. В дом они не войдут, а в случае чего, вы уйдете через заднюю дверь прямо в дом, что напротив нашего. Если сержант раздобудет ордер на обыск и того дома, спрячетесь в следующем. Тут хватит домов, чтобы переходить из одного в другой хоть целых сто лет.

Бабушка, довольная, засмеялась, открыла дверь и вышла. Финн задвинул засов, брат и сестра подошли к окну и стали смотреть.

При появлении бабушки репортеры с жаром принялись за работу.

— Что это такое, миссис О’Флаэрти? Я вас спрашиваю, что здесь происходит? – кипятился сержант. – Похоже, вы организовали вооруженное сопротивление.

— Вы это про что? – спросила бабушка.

— Да все эти люди, они ведь вооружены.

— Разве закон запрещает по дороге на работу прислониться к стенке и отдохнуть?

— Не прикидывайтесь, – сказал сержант. – Это же открытая угроза. А вы знаете, я только выполняю приказ.

Вот вам ордер. Я предъявил его вам, и теперь вы оказываете неуважение суду.

— Вы говорите, дети у меня в доме? Раз так, отчего бы вам самому не пойти и не взглянуть?

Сержант покраснел от злости. Он повернулся к своим людям. Крестьяне, как один, переменили позы. Они отошли от стены, выпрямились и, широко расставив ноги, выставили вперед свои инструменты. Солнце засверкало на металле.

Сержант снова повернулся к бабушке.

— Послушайте, войдите же в мое положение, – заговорил он. – Моя бы воля, я б и пальцем не шевельнул, вы же знаете. Кому охота наживать врагов? Но ведь есть закон, и я обязан требовать его исполнения.

— А кто вам мешает? – спросила бабушка.

— Кто мне мешает? – взорвался сержант. Потом взял себя в руки и заговорил спокойно: – Вы только послушайте человека, который переживает больше всех. Эй, мистер

Морган! Мистер Морган! – И он помахал автомобилям, остановившимся на верхней дороге.

Все теперь смотрели туда. Когда из машины вылез и начал спускаться вниз дядя Тоби, репортеры снова засуетились.

Он подошел к дому, и Финн с Дервал увидели из окна его голову. Дервал крепко обхватила брата за шею, а он еще крепче прижал сестру к себе.

На дядю Тоби нацелилась целая батарея аппаратов. В

руке он держал носовой платок и вытирал им глаза. Он понастоящему плакал. Восторгу репортеров не было границ.

Перед воротами Тоби остановился и посмотрел бабушке О’Флаэрти в глаза. Рука его дрожала. Всем казалось, что вид у него разнесчастный.

— Миссис О’Флаэрти, верните мне, пожалуйста, моих детей, – вымолвил дядя Тоби.

— У вас никогда не было детей, – отрезала бабушка. –

А в жилах этих детей нет ни капли вашей крови. И прав у вас на них не больше, чем у школьного учителя.

— Я к ним хорошо относился, миссис О’Флаэрти, –

сказал Тоби. – У кого угодно спросите. Я был мужем вашей дочери. Я лелеял ее и лелеял детей. Поверьте мне.

— Не были бы вы приезжим, да встреться мы с глазу на глаз, уж я бы выложила вам, что я о вас думаю, – сказала бабушка. – Пришлось бы вам кое-что выслушать...

— Ну, хватит разговоров. Хватит! – вмешался сержант.

– Я уже сыт ими по горло. Приготовьтесь, ребята! – крикнул он полицейским. – Раз нам не дают сделать все похорошему, придется действовать силой. Отойдите в сторонку, мистер Морган.

Полицейские двинулись вперед, вынимая из чехлов дубинки и затягивая напульсники. Они опустили и застегнули ремешки своих касок. Крестьяне стали наизготовку и крепче стиснули косы и лопаты. Репортеры и фотографы ликовали.

Шеренга полицейских сделала шаг вперед.

Крестьяне тоже сделали шаг вперед.

Казалось, нет на свете силы, способной предотвратить схватку.

Но тут на дороге показалась машина. Она подъехала очень быстро, остановилась между полицейскими и крестьянами, и из нее вышел Майкл.

— Привет, сержант, – сказал Майкл, – у вас, кажется, затруднения?

— Когда у нас затруднения, мы справляемся с ними сами, – буркнул в ответ сержант.

— Надеюсь, вы знакомы с судьей, – продолжал Майкл, показывая на вылезавшего из машины человека.

Худой, лысеющий, с приятным узким лицом, он совсем не походил на судью. И одет был, как для рыбной ловли: грубые зеленые резиновые сапоги, куртка и толстый свитер ручной вязки.

Но сержант судью узнал и стал навытяжку. Все полицейские последовали его примеру.

— Послушайте, сержант, – сказал судья, – я приношу жалобу на этого человека. Я преспокойно удил себе на озере рыбу, а он взял и похитил меня, как малого ребенка.

— Я притяну его потом к ответу, сэр, – улыбнулся сержант и поспешно добавил: – Но, видит бог, мы вам очень рады.

Судья посмотрел по сторонам.

— М-м, да,– сказал он. – Кажется, положение довольно серьезное.

Майкл обратился к бабушке:

— Миссис О’Флаэрти, меня зовут Майкл. Возможно, дети говорили вам обо мне.

Суровое лицо бабушки внезапно осветилось улыбкой.

Она протянула Майклу руку:

— Конечно, говорили, и только хорошее.

От крепкого рукопожатия бабушки пальцы Майкла едва уцелели.

— По-моему, все можно уладить миром, – продолжал

Майкл. – Вот судья. Я уговорил его приехать и сказать свое слово. Вы разрешите нам войти в дом и все обсудить?

Обещаю вам, что детей у вас никто не отнимет. Господин судья, это – миссис О’Флаэрти.

— Рад познакомиться с вами, мэм, – сказал судья. – Вы понимаете, что я тут только частным образом, в качестве, так сказать, опекуна, поскольку, согласно закону, дети находятся под опекой суда.

— Мы рады вам, как приходу весны, – сказала бабушка. – Иди в дом, Пэдди, и приготовь все в гостиной...

Прошу вас, проходите! Извините, если что у меня не так. .

– И бабушка повела судью, поддерживая его под руку, как больного.

– Отправьте своих людей на верхнюю дорогу, сержант,

– сказал Майкл и обратился к Джо: – Ваши соседи теперь, наверно, тоже могут заняться своими делами.

— А вдруг нам еще понадобится их помощь? – спросил

Джо.

Майкл усмехнулся:

— Вряд ли! Но если понадобится, я сам вам помогу.

— Прекрасно, – сказал Джо.

— А вас, мистер Морган, я попрошу подождать в машине, я за вами пришлю. Обещаю, что вы увидитесь с детьми.

— Еще бы! Они ведь по закону мои, – заявил дядя Тоби.

— Закон о них и позаботится, – сказал Майкл, повернулся и направился к дому.

Когда в кухне Дервал бросилась ему навстречу, Майкл ни капельки не удивился. Он наклонился и взял девочку на руки.

ГЛАВА 21

Судья оглядел комнату. Его усадили за небольшой, темного дерева стол, стулья были мягкие, на каминной полке стояли безделушки, а на стенах висело множество семейных фотографий: на одних разъехавшиеся по белу свету О’Флаэрти крестили младенцев, на других вступали в брак.

— Ну, а теперь приведите детей, – сказал судья.

Майкл снова пошел на кухню.

— Не бойтесь. Судья – хороший человек, – успокаивал детей Майкл. – Отвечайте на все его вопросы.

— И пусть не вздумает на них кричать, – сказала бабушка.

— Он не станет, – заверил ее Майкл.

— А вы будете с нами? – спросил Финн.

— Конечно.

— Ну, тогда мы пойдем, – сказал Финн и взял Дервал за руку.

Девочка посмотрела на бабушку О’Флаэрти.

— Не бойся, – твердо сказала бабушка. – Мы же тут, рядом. Верно?

Дервал кивнула.

Судья наблюдал за входившими детьми. Его интересовал мальчик. Худой, лицо замкнутое. Веснушки, рыжие волосы и решительный подбородок. На бузотера не похож. Дети остановились перед судьей. Девочка сосала палец. «До чего же она мила, – подумал судья, – но нельзя давать волю чувствам».

— Послушай, Финн, – начал судья. – Все, что здесь происходит, это совсем неофициально. Строго говоря, я тут быть не должен. Мне бы следовало удить рыбу. Такие разбирательства должны происходить в зале суда. По закону я тебе сейчас в некотором роде отец, если ты не возражаешь. Не думай, что я тебе враг. Совсем нет. Ты меня понимаешь?

— Мне кажется, понимаю, – отвечал Финн.

— Вот ты убежал из дому, переплыл через море, оставил в дураках полицейских и, добравшись куда хотел, одержал победу. Так, по-твоему, ты совершил великий подвиг?

— Что вы, конечно, нет.

— А ты должен считать, что совершил подвиг, – сказал судья. – То, что ты сделал, замечательно.

— Да ведь это же все не я, – сказал Финн.

— Что ты хочешь этим сказать? – удивился судья.

— Все сделали другие. Те, кто помогал нам: Пол, и

Том, и Миксер, и Мозес, и вот он, Майкл. Если бы не они, нас бы давно поймали.

— Понимаю, – сказал судья. – Значит, твоя роль в этом не так уж велика.

— Конечно, нет. – Финн говорил от чистого сердца. –

Как бы мог я все это проделать без помощи других? Посмотрите на Дервал. Она такая маленькая, и она девочка, а ведь она шла и шла вперед. Если б она так упорно не шла, куда бы мы смогли добраться?. Вот видите. Моя заслуга невелика.

— Понимаю, – повторил судья. – А если бы тебя вернули дяде Тоби, что тогда?

Финн немного подумал.

— При первой возможности я сбежал бы снова, – ответил он.

— И взял бы с собой Дервал? – спросил судья.

— Да, – ответил Финн, стиснув зубы.

— А почему? – спросил судья.

Финн снова подумал.

– Потому…

— Дядя Тоби бил Финна, – неожиданно сказала Дервал.

— Ты что, Дервал... – Финн потряс сестру за плечо.

— Да, бил! Я все равно скажу. Он каждый день бил его.

Финн не плакал, а я плакала.

— Дядя Тоби плохо обращался с тобой? – спросил судья.

— Да не в этом дело, – отвечал Финн, неловко переминаясь с ноги на ногу.

— Да, плохо, – продолжала Дервал. – Он не давал Финну покоя. Я ненавижу дядю Тоби! Он грозил Финну...

— Замолчи, Дервал, – сказал Финн.

— Если ты будешь молчать, она, конечно, все расскажет, – заметил судья.

— Тут дело в любви,– горячо заговорил Финн. – Ребенку нужно, чтобы его любили. Не мне, а такой девочке, как

Дервал. Понимаете? И я знал, что, если доберусь до бабушки, она будет с ней ласкова. Ну, как папа и мама. Понимаете? Я-то большой и могу сам о себе позаботиться. А

Дервал ведь еще маленькая, ей нужен рядом добрый, близкий человек. А там такого не было. Дядя Тоби ее не любил. Вы меня понимаете?

Судья смотрел на мальчика. Сейчас лицо его уже не было замкнутым. Оно стало открытым, привлекательным.

И судья понял, почему мальчик так понравился Майклу, который потратил свой отпуск и деньги, чтобы выяснить многие важные для дела обстоятельства, и все это лишь потому, что Финн ему полюбился.

— В моей работе, Финн, часто сталкиваешься с горем и несправедливостью. Мы и должны все расследовать, распутывать. Постараемся разобраться и в вашем деле. Поверь, я все понимаю. Сейчас мы поговорим с дядей Тоби.

Тебе при этом быть не обязательно, только если ты сам захочешь.

— Нет, я не хочу, раз вам все равно.

— Хорошо, – сказал судья, – Теперь, Майкл, уведите детей и пригласите ко мне дядю Тоби.

— А вы – хороший, – сказала судье Дервал.

— Спасибо, Дервал, – засмеялся судья, – но не все с тобой согласятся. – И проводил детей взглядом.

Майкл сказал бабушке:

— Теперь мне надо привести сюда дядю Тоби.

— В мой дом? Ни за что!

— Послушайте, ведь существует закон. И против него нельзя бороться до бесконечности. Хоть раз попробуйте ему подчиниться. Посмотрите, что получится, и, если результат вам не понравится, сможете возобновить борьбу.

— Вы же полицейский, – сказала бабушка. – И все-таки помогали детям. Как же так?

Майкл увидел, что Финн тоже смотрит на него с недоумением. Он подмигнул мальчику.

— Да, но в это время у меня был отпуск.

И увидел, что Финну такое объяснение понравилось.

— Значит, я могу его привести? – спросил Майкл.

— Ладно уж, – согласилась бабушка. – Потом можно сделать в доме дезинфекцию.

Майкл засмеялся и ушел. А бабушка вывела Финна и

Дервал через заднюю дверь.

Судья разглядывал дядю Тоби. Почтенный с виду мужчина. Лицо встревоженное, в руке носовой платок –

вытирать глаза.

— Садитесь, пожалуйста, – сказал судья.

Тоби сел.

— Мистер Морган, – обратился к нему судья, – вы отдали этих детей под опеку суда. Зачем вы это сделали?

— Разумеется, чтобы их вернуть, – отвечал дядя Тоби.–

Вы же видите, что получилось. Эта старая леди с помощью вооруженных людей преградила путь полицейским.

Разве я был неправ? Я должен был заручиться поддержкой закона.

— Почему?

— А что мне еще оставалось делать?

— Почему дети от вас сбежали? – спросил судья.

— Вы же видели этого Финна, – отвечал Тоби, вдруг разозлившись. – Упрямый, скрытный мальчишка, готовый на любую пакость.

— Мне он таким не показался, – заметил судья.

— Да вы его не знаете. Это лживый, бессовестный мальчишка! Настоящий волк в овечьей шкуре! Сколько мук и терзаний причинил он мне и этой малютке!

— Значит, это было единственной причиной?

— Какие же еще могли быть причины?

— Вы могли стремиться вернуть детей, потому что очень их любите.

— Любовь тоже имеет пределы. Вы же видели мальчишку. Кто может любить такого, кроме родной матери?

— Тогда почему вы его не отпускаете? – спросил судья.

— Это мой долг перед его умершей матерью, – отвечал

Тоби.

— А как насчет наследства? – спросил судья.

— Какого еще наследства? – опешив, не сразу нашелся что сказать Тоби.

— Не притворяйтесь, мистер Морган. Двоюродный дедушка детей умер и оставил им большое наследство. Почему вы умолчали об этом, когда отдавали детей под опеку суда?

— Для меня все это – полная неожиданность, – заявил дядя Тоби.

— Не притворяйтесь, мистер Морган, – сказал судья. –

Полиция получила эти сведения из Америки, и только тогда ваш хозяин, мистер Пардон, сознался, что вас известили о наследстве через него.

Дядя Тоби лишился дара речи.

— Кроме того, – продолжал судья, – когда дело это будет, как положено, слушаться в суде, вызовут свидетелей, которые подтвердят, что вы плохо обращались с детьми.

— Это неправда, – еле выдавил из себя Тоби.

— Боюсь, сэр, что это правда, – сказал Майкл. – Я говорил с некоторыми свидетелями. Трое охотно расскажут, как возмутительно вы относились к детям, особенно к мальчику. Эти люди полны негодования и готовы выступить в суде.

— Везде найдутся предатели! – крикнул дядя Тоби и стукнул кулаком по столу.

— Мистер Морган, – сказал судья, – я немного знаком с законами и правосудием. И вот хочу вам дать – совершенно неофициально, конечно, – один совет. Чтобы в суде не всплыло наружу многое, что вас не обрадует, я бы на вашем месте попросил освободить детей от опеки суда.

Дядя Тоби обдумал предложение судьи.

— Но ведь это нечестно! – воскликнул он. – Где же тогда справедливость?

— Одна из сторон всегда считает решение суда несправедливым, – отвечал судья.

Майкл и судья видели, как на лице дяди Тоби отражалась внутренняя борьба.

— Я потратил на это кучу денег, – сказал он. – Почти все свои сбережения!

Если Тоби думал, что судья и Майкл ему посочувствуют, то он ошибся.

— Мне приводилось слышать, что правосудие слепо, –

продолжал дядя Тоби. – Я этому не верил, но теперь убедился.

— Разрешите мне предложить вам кое-что еще, – сказал судья. – Вместе с вами сюда прибыли из многих стран корреспонденты, тоже втянутые в эту историю.

Если бы вы сейчас вышли к ним и заявили, что ради блага детей готовы пожертвовать собственными чувствами и поэтому просите освободить детей от опеки суда и разрешаете им остаться у бабушки, это бы наилучшим образом все завершило. Вы бы сделали очень благородный жест. Полагаю, миллионы читателей оценили бы его по достоинству, и в их глазах вы бы, можно сказать, оказались героем.

Судья и Майкл видели, как менялось выражение лица

Тоби. На нем промелькнула целая гамма чувств: злоба, разочарование, жадность и, наконец, ненависть.

Все притворство исчезло, но Тоби все-таки решил пролить еще несколько слезинок, и Майклу стоило большого труда не расхохотаться.

— Вы не оставили мне никакого выбора, – сказал дядя

Тоби, – Я принимаю ваше предложение.

«Как жаль, что нельзя крикнуть «Ура!» – подумал

Майкл.

Тоби встал.

— Больше я не стану доверять законам вашей страны, –

напыжившись, сказал он. – Ни за что бы не поверил, что полномочный представитель правосудия может вершить неправый суд в доме невежественной крестьянки. Прощайте, джентльмены.

Когда Тоби ушел, Майкл и судья обменялись взглядами. Потом судья быстро подошел к окну и осторожно чуть-чуть приоткрыл занавеску, а Майкл бросился в кухню. Тоби как раз выходил на улицу. Бабушка смотрела в щелку, приоткрыв заднюю дверь. Майкл широко распахнул дверь. Он подхватил Дервал на руки.

— Все окончилось! – воскликнул он. – Все беды позади! Вы принадлежите бабушке. Вот, получайте! – И он передал Дервал в объятия бабушки. – А ты, Финн, иди скорее сюда и слушай. – Он подтолкнул Финна к окну и положил руку ему на плечо.

Толпа окружила дядю Тоби. Публике он нравился.

— Хотя сердце мое разрывается, – начал дядя Тоби, – я,

движимый чувством любви, решил освободить детей от опеки суда и разрешаю им жить с родственниками...

Дальше они уже не слушали. Глаза у Финна блестели.

— Ты добился своего, – сказал Майкл. – Добился!

— Гип-гип-ура! – закричал дядя Пэдди.

— Гип-гип-ура! – подхватил дядя Джо.

И Майкл впервые увидел, как радостно улыбнулся

Финн.

ГЛАВА 22

Финн трудился бок о бок с дядей Пэдди и дядей Джо.

Братья взнуздывали своих пони, а мальчик – ослика. На спину ослика навьючили корзины для торфа – мужчины собирались в горы к торфяному болоту.

Их внимание привлекла Дервал, тянувшая за руку бабушку.

— Я хочу сходить на берег, посмотреть, – говорила

Дервал. – Ты должна пойти со мной.

— Да как же я могу? – возражала бабушка. – Мне надо готовить обед, кормить свиней.

— Только один разок, – твердила Дервал и продолжала тянуть бабушку за собой.

— Да ведь соседи скажут, что я рехнулась! С утра прохлаждаюсь на берегу. Отстань от меня!

— Ну пожалуйста, бабушка, прошу тебя! – не унималась Дервал.

— Да нет же. Говорю тебе, не пойду.

Но внучка продолжала тянуть бабушку за собой.

— Потом я помогу тебе готовить обед, а сейчас давай сходим на берег, – говорила Дервал.

— Только на пять минут, слышишь? – кричала бабушка. – На пять минут, не больше!

— Да мы недолго, – твердила Дервал. – Пособираем ракушки, немного поплещемся, посмотрим, как живут маленькие крабы.

— О господи! – взмолилась бабушка.

— Ну, бабушка О’Флаэрти, нашелся и на тебя командир, – сказал Пэдди.

— А она и рада-радешенька, – подхватил Джо.

Все трое посмотрели друг на друга, засмеялись и вскочили на своих «рысаков».

Document Outline

Клятва Люка Болдуина

1. Утрата

2. Старая собака и благоразумный дядя

3. Взаимопонимание

4. Эти горы по-настоящему синие

5. Заветный лес

6. Дядю Генри не обмануть

7. По-другому умный человек

8. Как стать практичным

9. Скажи: почему?

10. Секретная жизнь

11. Испытания для новичка

12. Мужественное сердце

13. Бесполезное существо

14. Там, где река была глубокой

15. Деловое предложение

Происшествие в Оттербери

I. Засада на Эбби Лейн

II. Разбитое окно

III. Как был подписан Оттерберийский мир

IV. Операция «Стекольщик»

V. Чёрное воскресенье

VI. Сыщики за работой

VII. Меченые полкроны

VIII. Удары судьбы

IX. Тайны двора Скиннера

X. Генеральное наступление

XI. Победителей не судят

Безбилетный пассажир

1. Дом трех сеньорит

2. Жизнь мальчика в доме трех сеньорит

3. Жизнь мальчика на «Одиссее»

4. Охота на волков

5. Жужу испытывает страх

6. Жужу принимает решение

7. Тайник используется по назначению

8. О море, о человеческой несправедливости и о многом другом

9. Судовой журнал «Одиссея»

10. Жужу исполняется одиннадцать лет

11. Рассвет великого дня

12. Река

13. Пробуждение

Голуби улетели

Content

Каллаган Морли и др Клятва Люка Болдуина

КЛЯТВА ЛЮКА БОЛДУИНА

ПРОИСШЕСТВИЕ В ОТТЕРБЕРИ

Итак, я приступаю. Остаётся только придумать название. Пожалуй, «Происшествие в Оттербери» – то, что надо!

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 16

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

Клятва Люка Болдуина

Происшествие в Оттербери