Семецкий Юрий Михайлович

Душа в тротиловом эквиваленте. Продолжение

Юрий Семецкий

Душа в тротиловом эквиваленте. Продолжение

…Шаг вперед. В пустоту. Или нет, скорее, в ничто. Противное, тянущее ощущение в животе. Потом времени и возможности для терзаний не осталось. Всосало, понесло, завертело в ледяной тьме. Стало нечем дышать. Еще один рывок в вязкой пустоте, и меня с оглушительным хлопком выбросило в нестерпимое для глаз сияние.

На тщательно выметенные, отполированные тысячами ног мраморные плиты я вылетел в облаке морозного пара — слишком велика оказалась разница температур.

В точном соответствии с законами природы, одежда моментально заиндевела, на волосах и ресницах повисли капли. Солнце заиграло на жидких зеркалах, и мир окрасился во все цвета радуги. Радостно, красиво и празднично, но сильно мешает обзору.

— Ой! — только и получилось вымолвить.

Немилосердно пекло солнце и саднило разбитое колено. Оглянувшись я заметил, как ко мне, размахивая руками, бегут мужики, одетые в белые одежды, напоминающие туники с длинными рукавами, без швов, застежек и воротника.

— Соуб, как есть, арабский соуб! — всплыло затертое, давнее знание.

Завопил об опасности заложенный в любом из нас инстинкт самосохранения. Не дожидаясь, пока поймают, я рванул с площади в ближайшие из четырех ворот.

Мышью проскочив мимо сводчатой галереи, окружающей огромный двор с трех сторон, выскочил в шумный город, забежал в первый попавшийся переулок, по дороге с грохотом опрокинув на землю пару лотков. А потом бежал и бежал, обливаясь потом и задыхаясь в зимней одежде. Бежал, слыша за спиной приближающиеся гортанные выкрики.

Восточные города, они такие. Сильно не побегаешь. Чужак мгновенно запутывается в липкой паутине кривых переулков, и оказывается в тупике.

Так получилось бы и со мной. Но пробегая мимо очередной из бесчисленных дверей в стене, я был жестко схвачен за воротник. Ноги по инерции побежали вперед. Посадка на пятую точку оказалась жесткой и болезненной. Чуть не откусил язык!

Мгновением позже, я бессильно сидел прямо на дороге. В голове мутилось и бренчало. Так, на заднице, меня и втащили в дом. Почти беззвучно закрылась тяжелая дверь, отсекая жару и крики погони.

Преследователи, неразборчиво вопя на арабском, пробежали мимо.

Некоторое время я сидел на каменном полу, не делая никаких попыток освободиться. А потом и не потребовалось. Рука, втащившая в дом, без видимого напряжения вздернула меня вверх, дала возможность устойчиво утвердить ноги на неровном, раскачивающемся полу, а затем и вовсе отпустила.

Повернувшись, я увидел беззвучно хохочущего Учителя. Он буквально давился смехом, периодически смахивая слезинки с уголков глаз.

Склонив голову, я произнес:

—[1] שלום, המורה!

— Ну, привет, шутник ты наш, — на чистейшем русском ответил Хаккам. И неожиданно заявил:

— Оказывается, с чувством юмора у тебя все в порядке. Снимай это тряпье и шагай мыться.

Болезненным толчком в бок Учитель отправил меня в санузел.

Раздеваясь во вполне европейского вида ванной комнате, с вмурованной в пол огромной купелью, больше напоминающей небольшой бассейн, я шипел от боли в ребрах и заднице. И откуда, спрашивается, в руках этого старого садиста возникает посох?! Сколько лет знакомы, но понять не могу!

Спустя несколько минут мы сели за стол в заросшем буйной зеленью внутреннем дворике. Хаккам плеснул в низенькие чашки густого, отдающего цветом грозовых туч красного вина. И я решился спросить:

— Что на сей раз не так?

— Так ты не понял?! — восхитился он. Потом с сожалением посмотрел на посох, неизвестным науке способом вновь материализовавшийся в руке, и скупо обронил:

—[2] جامع بني أمية الكبير

— Гам бани альмаах аль кабир, — потерянно повторил я. — Мечеть Омейядов, Большая мечеть… Восточный минарет…

— Ой, не могу! — содрогался в приступе хохота Хаккам. — Они… ему… дорожку ковровую каждый день стелют, а он… подхватился… и дай Бог ноги, да так и пропал в переулках!

Теперь уже и я не смог сдержать исторического смеха.

— Руки Пророка… — давился я от смеха. — будут лежать на крыльях ангелов…

— Если не придираться, туман вполне сойдет за крылышки! — довольно ухмыльнулся Учитель, продолжая цитату — "Волосы его будут казаться влажными, даже если их не коснулась вода". Так ведь был на волосах конденсат… Пальтишко инеем взялось. Стало быть, "пришел в белых одеждах"!

Осторожно, стараясь не расплескать вино, я поставил чашку на стол, поднялся и молча пошел к двери. Все стало ясно.

— Ты что, забыл? — ударил меня в спину знакомый до дрожи голос.

Уютный внутренний дворик распался клочьями и растаял в серой дымке. Потом не стало ни звука, ни цвета, ни ощущения собственного тела. На бумаге такое передать невозможно — можно лишь ощутить и сформулировать: "I am in the middle of nowhere"[3].

— Почему же, помню. "Даже боги не способны изменить сбывшееся". Только издеваться-то зачем?!

— Кто бы говорил… Издеваются над ним, понимаешь. А это ничего, что тебя нет? Даже хоронить нечего.

— Это вы про тело? Так тело — деталь для нашего разговора несущественная. Душа-то явно осталось.

— Что еще скажешь? Ты хоть сам-то понял, что это такое, душа?

— А никто толком не знает. Умные книжки я, конечно же, читал. Но там сказано совершенно определенно: биологи даже теоретически не могут себе представить, как из нейронов и синапсов складывается личность, способная осмысливать и менять окружающий ее мир.

— Забавно. А ведь каждый первый берется спорить, существует ли душа вообще, материальна ли она. Забавные бесхвостые обезьянки спорят от смыслах "духовности" и ее отличиях от "душевности". Даже придумали душевные болезни и небезуспешно пытаются их лечить.

— Нейробиология, нейробиохимия, нейрогенетика приносят вполне конкретную пользу.

— Заметь, только до тех пор, пока не начинают заниматься исследованиями феномена "души", относительно которого большинство догадывается, что нечто такое есть, но что это, не понимают.

— Не стоит преувеличивать. Психология — это почти что наука.

— Именно "почти что". Психологи, если у тебя был случай и желание подумать, ограничиваются сугубо описательным подходом. Есть люди-человеки, у них бывают такие-то и такие-то особенности поведения. Иногда на них можно так-то и так-то воздействовать, получая некие результаты. Но ни одной внятно сформулированной технологии воздействия на личность (не говоря уже об обществе) психологам создать не удалось. Времени же у них было предостаточно. Стало быть, налицо типичная лженаука. Общего подхода нет, суммы технологий, гарантирующих получение строго определенных результатов — тоже.

— Получается, единственное, что мы знаем достоверно, так это то что психика — просто механизм, обеспечивающий адекватный ответ на внешние раздражители. Два вида импульсации и генератор случайных чисел — вот и все.

— Ты все понял правильно. Совокупность механизмов, обеспечивающих проприоцептивную импульсацию, интерорецептивную импульсация и спонтанную импульсацию — это и есть твоя душа. Согласись, скопировать их — дело хоть и сложное, но вполне реальное.

— "Случившееся невозможно изменить…" Ну, что тут скажешь, злая была шуточка.

— Кто бы жаловался! Тело — это дело такое. Наживное. В виртуальной реальности вел ты себя пристойно. Так что, еще не все потеряно. Знал бы ты, сколь редки в вашем мире сколь-нибудь разумные и порядочные люди. С каким трудом приходится отыскивать их и спасать…

Покувыркавшись в созданной ради тебя модели, ты это и сам, наверное, понял. Несмотря на то, что смоделированный для тебя мир был сотворен главным образом, на основе твоих же воспоминаний.

— И что теперь? Все-таки небытие? Не знаю, как вы это сделаете, сотрете ли файл или выключите рубильник, но декорации, смотрю, уже убраны.

— Не кипятись. Даже если бы руководство пришло к такому выводу, в мире мало что пропадает бесследно. Особенно информация.

— "Вначале было Слово".

— А конца пока и не предвидится. Нам интересно другое: как ты сам оцениваешь свои действия?

— Как попытку решения нерешаемой в принципе задачи.

— Чуть подробнее можешь?

— Могу и подробнее. Мне случалось проглядывать уйму макулатуры о том как некто, крутой или обыкновенный — без разницы, вдруг оказывается в давно прошедших временах. И начинает там безудержно резвиться, меняя исторические последовательности на основе своего неполного и крайне недостоверного послезнания.

В основном эти книги служили одной цели — подменить реальность в сознании читателя, заставить его забыть про то, что он по горло в дерьме. И вот какой-нибудь офис-менеджер или спецназер уничтожает толпы врагов, дает советы Сталину или и вовсе царя на троне меняет.

Общее впечатление от таких книг одно — смердящая помойка, на которой читателю по умолчанию предлагается примерить на себя роль главного падальщика. И забыть, хотя бы на время, о том, что вокруг и так есть что разгребать. И для этого в прошлое лезть совершенно необязательно.

Многим такая амнезия остро необходима. Особенно, старшему поколению, виновному в том, что страну, собранную усилиями предков, они попросту спустили в унитаз. И детей вырастили… по образу и подобию. А когда стало доходить, что всю жизнь двигались в канаве, украшенной красиво отформованным дерьмом строго по направлению к кладбищу, стало также понятно, что время-то упущено!

Им стыдно быть быдлом, толпой трусливых самоубийц, они понимают всю свою низость, но психика — механизм весьма гибкий. Потому ищет оправданий, хоть бы и виртуальных. Вот я и подумал…

— Объяснения приняты, — пряча довольную ухмылку в бороде, чуть склонил голову Хаккам.

— Тогда вопрос: что дальше?

— Как что?! Отработаешь! В своем времени, конечно.

— Понимаю, принцип причинности нерушим.

Окружающий мир вновь подернулся серой пеленой. Сначала пропали звуки и вокруг воцарилось абсолютное, доводящее своим совершенством до звона в ушах, молчание. В звенящей тишине, будто сахар в крутом кипятке, истаяли потерявшие краски предметы.

Исчез уютный, заросший буйной южной растительностью внутренний дворик, мощеный вытертыми, желтоватыми от немыслимой древности мраморными плитами. Исчезло апельсиновое деревце с яркими, как спасательный жилет, оранжевыми плодами. Пропали, будто их не было, виноградные лозы, заплетавшие стены до самого верха, пропала сложенная из огромных блоков тесаного известняка стена, фонтан с исторгающими воду львиными головами. Последним померкло солнце, и я вновь оказался там, где совсем недавно был: в самой середке Пустоты.

Снова острое, режущее чувство обжигающего, абсолютного холода и пустоты, скручивающей внутренности в вопящий от боли клубок.

Мгновенная вспышка света, и меня второй раз за день выбрасывает на ковровую дорожку у Восточной мечети. На сей раз — в одной простынке. Той самой, закутавшись в которую я так славно пригубил вино в гостях у Хаккама.

Первым услышанным мною звуком был звук выстрела.

Когда стреляют с небольшой дистанции, не хватает ни силы, ни скорости полностью убрать тело с траектории полета пули.

Описывающее неширокие, сантиметров десяти в диаметре круги, и вдобавок вертящееся вокруг своей оси, покрытое латунью веретено, оставило на простыне аккуратную дырку с черным краем, продавило кожу на дельтовидной мышце, крутанулось внутри тела, и, вырвав кусок мяса, полетело дальше.

По руке будто ударили палкой. Да так, что этот удар отозвался болью во всем теле и заставил меня вновь упасть на ковровую дорожку. Драгоценное плетение, созданное руками лучших мастеров Востока, приняло кровь, практически не изменив цвета.

— Ну, что же вы так?! — выдохнул я после не слишком удачной попытки увернуться нацеленного в грудь кусочка металла.

Простынка при падении сползла и теперь лежала отдельно от меня. Так что, столпившиеся вокруг мужчины в белых коротких штанишках и смешных подобиях халатиков были вынуждены разглядывать абсолютно голого, в синих отметинах от посоха и в довершении всех бед, раненого в плечо парня. В общем, немая сцена.

В глазах у присутствующих читался один и тот же невысказанный вопрос:

— И как прикажете это понимать?!

Приподнявшись на локоть левой, неповрежденной руки, я внимательно разглядывал стоящих передо мной людей, подолгу задерживая взгляд на каждом из них. И видел недоумение, страх и радость одновременно.

Тем временем, унялась текущая вялой струйкой кровь, с тянущим за душу ощущением закрылась рана. Меньше чем через минуту отпал засохший струпик и на плече остался лишь небольшой звездообразный шрам, покрытый молодой розовой кожей.

— Горе, горе мне — принес ветер отчаянный вопль стрелка. — Я осмелился стрелять в Посланца!

Наблюдая за тем, как я барахтаюсь на коврике для мессии, этот тип почему-то не всадил в меня вторую пулю. Явно, у него неплохая оптика, иначе как бы он еще смог оценить скорость, с которой регенерировал мой многострадальный организм.

— Только убиться не вздумай! Ты семье живым нужен! — не вставая, проорал я в ответ. И продолжил играть в гляделки со служителями культа, попутно размышляя на тему о том, в какую оболочку было перенесено сознание почившего в бозе Семецкого Юрия Михайловича, вечная ему память.

Почему-то меня очень занимал вопрос о том, как я теперь выгляжу и мучило желание глянуть в зеркало. Прочие вопросы как-то отошли на второй план.

Неожиданно, старцы в белых одеждах ловко сели на пятки и воткнулись головами в вытертые тысячами ног пыльные мраморные плиты. Синхронность, с которой это было проделано, свидетельствовала о хорошей физподготовке и немалом опыте подобных упражнений.

Один из них, вероятно, наиболее авторитетный, с усилием поднял голову от земли, и возвестил:

— Радуйтесь, правоверные, ибо Пророчество исполнилось!

— Да встаньте же вы, наконец, — пробормотал я, ощущая сильную неловкость. И поднялся с коврика сам.

Старики поспешно встали. Главный указал жестом, что мне следует идти по расстеленному ковру в сторону возвышавшегося над нами Восточного минарета. И мы пошли под крышу. Сопровождающие держались рядом, но на дорожку не наступали, а неизвестно как материализовавшиеся неподалеку работники в грязно-серых одеждах ловко скатывали ковер по мере нашего продвижения к настежь распахнутым высоким дверям.

— Он не обрезан! — прозвучал сзади тихий шепоток.

— Вы, совершая обрезание, посвящаете свою крайнюю плоть Отцу нашему. — проговорил я в сторону отводящих глаза старцев. — Вы сами приняли такое обязательство. Но могу ли я быть им связан?!

В ответ не прозвучало ни одного слово. Зато комитет по встрече вновь исполнил любимое гимнастическое упражнение.

Укоризненно покачав головой, я продолжил путь. В неразборчивом бормотании за спиной угадывалась цитата из Кумранского свитка:

" Небеса и Земля будут слушать Своего Мессию, море и все, что в Нем. Он не преступит заповедей Святых.

Наберитесь мужества все вы, все вы, кто ищет Господа и дела Его.

Разве вы не найдете так Господа, все вы, кто несет надежду в сердцах своих? Господь обязательно будет искать благочестивых и назовет праведных по имени. Над бедными будет распростерт дух Его, уверовавших он воскресит своим могуществом. Честь он окажет благочестивым на троне царства вечного.

Освободит пленников, вернет зрение слепым, поднимет тех, кто согнут. Навеки прилеплюсь я к Нему против сильных мира сего и верю в Его любящую доброту.

И великодушие Его навеки. Его святой мессия не замедлит явиться.

А чудеса, что впредь не были, то Господь сотворит их, когда Он (мессия) придет: Он излечит больных и воскресит мертвых; угнетенным явит Он благую весть…

… Он будет вести святых, пастухом будет Он для них… "

Как только я подошел к дверям, мне протянули широкую чашу, до краев наполненную водой.

— И что теперь делать? То ли это для омовения, то ли отхлебнуть надо. Что так что эдак — вероятность ошибки ровно одна вторая, — подумал я, склоняя лицо к воде.

Мысли о возможных ошибках тут же пропали. Водная гладь отразила знакомое по тысячам и тысячам репродукций слегка вытянутое лицо с раздвоенной каштановой бородкой, густыми усами и взглядом, который, казалось, вобрал в себя всю скорбь тысячелетий. Лишь ярко-голубые глаза не вписывались в канон.

Решив, что заниматься водными процедурами на пороге как-то неудобно, отхлебнул пару глотков и протянул чашу обратно. Стоящий у входа принял ее и строго спросил:

— Не ты ли Сын Божий?

— Конечно, нет! — возмутился я.

Cтолпившиеся вокруг, наградили меня недоуменными взглядами. Судя по всему, все происходило совсем не так, как предполагали сакральные источники.

Пришлось пояснить:

— У богов половой способ размножения давно не моден.

Еще одна серия недоуменных взглядов. К чувствам собравшихся явственно начало примешиваться возмущение. От меня ожидали дополнительных пояснений, и я не замедлил их дать:

— Семья — это вообще самое дорогое! Неважно, человек ты, Бог или даже собака. Вы со мной согласны?

Седобородые дружно закивали, становясь похожими на китайских болванчиков. Плавно заколыхались длинные седые бороды. Стало понятно, что семейные ценности эти ребята чтут. Можно было продолжать.

— Помнится мне, что совсем неподалеку с Сыном Божьим поступили нехорошо, чтоб не сказать большего. Я ничего не напутал?

В ответ вновь разыгрывается пантомима, выражающая безоговорочное согласие. Озвучиваю вывод:

— Так это надо быть скорбным умом, чтобы вновь прислать к вам своего сына. А как вы опять его обидеть пожелаете? Что тогда?

Договорить мне не дали. Безобидный старикашка, только что давший напиться воды, изменился в лице, побагровел и, брызгаясь слюной, начал орать:

— Самозванец!

— Уважаемые, — произнес я, делая попытку хоть как-то пояснить происходящее.

Но было уже поздно. С удивительной ловкостью все тот же старикашка извлек откуда-то из-под одежд длинный кривой кинжал и ловко направил его мне в печень.

Время привычно замедлилось. Дед подал корпус слегка влево, одновременно выставляя вперед плечо. Затем, раскручивая торс обратно, выбросил вперед руку с зажатой в нее железкой. Быстро, четко, заученно. Явно, такое он делал не в первый раз.

Мгновения текли медленно, вязко, как мед с ложки. Вот острие прикоснулось к моей многострадальной простынке и начало резать и раздвигать ткань. Затем кинжал, тяжело проминая воздух, устремился к телу. Пока он коснется кожи, пройдет вечность.

Можно было увернуться или просто сбить руку. Но я решил проверить догадку, мучившую меня с того момента, как затянулась ранка на плече, и потому остался неподвижен.

Время послушно ускорилось. Железо вошло туда, где у нормальных людей находится печень.

Ничего не произошло. Тупой удар. Старик отдергивает руку, оставляя кинжал мне на память. По телу вяло стекает стекают несколько капель крови. Вытаскиваю кинжал из раны, хотя ни малейшего беспокойства он мне не причиняет. Разрез мгновенно затягивается, оставляя короткую розовую полоску новой кожи.

Ага, понятно, чтобы испытать боль, я должен быть уверен, что она придет. Кажется, живем!

Задумчиво разглядываю затейливую гравировку и узоры на заляпанном бурыми пятнами лезвии. Перевожу взгляд на постоянный комитет по встрече. Все, как один, либо отводят глаза, либо разглядывают обувь.

— Ну, что вы за люди?! — второй раз за день выражаю свое недоумение.

Люди глухо молчат. Я разворачиваюсь и пытаюсь уйти.

— Кто ты и зачем смущаешь нас? — бьет в спину вопрос.

— Посланник, — грустно отвечаю я. — Тот мужик, что первым стрелял в меня, и то догадался.

— Зачем пришел? — вопрос следует за вопросом. Живо вспоминается украино-русская таможня и бесцеремонные свидомые хлопцы, мечтающие что-нибудь конфисковать. Уж больно знакомые интонации.

— Да уж точно не для того, чтобы исполнять закон и пророков. Особенно, пророков! — отвечаю я.

— Почему?!

— Все пророки были, есть и будут шарлатанами. Бог свято соблюдает установленные им законы природы, это вам не английские джентльмены!

Перенос человека, да что там человека — хотя бы шепота из грядущего грубо нарушает фундаментальные законы сохранения.

Даже информация должна прийти к нам в виде энергетического воздействия, потому пророки невозможны.

Энергия не возникает ниоткуда и не пропадает в никуда, так установлено, понятно? Пророки, мессии, попаданцы и засланцы — весь этот сброд, стадами кочующий по страницам низкопробных книжек, попросту невозможен.

Появление из ниоткуда массивного материального объекта равносильно резкому нарушению энергетического баланса системы. Разумеется, она не преминет его восстановить. И будет взрыв, да такой, что самые страшные термоядерные бомбы покажутся детскими хлопушками. Теперь понятно?

Что там еще есть в программе? Страшный суд вы себе уже сами организовали. Напрягаться в этом направлении не придется.

Что делать буду, и сам пока не знаю, поскольку четких инструкций мне не давали. В конце-то концов, дайте честному энергоконструкту хоть в себя прийти! Что делать, потом подумаю.

Вновь пытаюсь уйти. Меня ловят за ноги, но в итоге хватают за одежду, а одежды-то одна простынка, да и та дырявая! В итоге, стою с кинжалом в руках и в чем мать родила, а вокруг — воткнувшийся лбами в мрамор комитет по встрече. Дикое, совершенно сюрреалистическое зрелище! Впрочем, небытие намного хуже.

Тем временем, народу изрядно прибыло. Азартные, все же парни, эти сирийцы! Пару раз я уловил, как в толпе заключают пари на то, удастся ли посланцу Небес вырваться из цепких лап служителей культа. Происходящее с азартом снимает бородатый парень с логотипом CNN на кепке. И откуда он только взялся?!

Не желая признавать поражение в импровизированном диспуте, старик-кинжальщик гневно изрек:

— Что от тебя пользы, если ты не собираешься исполнять закон и пророков?!

— Вот я и говорю, — миролюбиво согласился я. — Вам от меня пользы, как от козла молока. Или даже меньше. А вот всем остальным, это еще как сказать. Может, и пригожусь.

С этими словами я аккуратно положил кинжал перед хозяином и, по новой укутываясь в затоптанную (и когда только умудрились!) простыню, сказал:

— Мне чужого не надо!

И тут же постарался завернуться поудобнее.

Стоять голым перед людьми, демонстрируя россыпь синяков и пару свежих шрамов было неправильно. Мало ли, у кого какие тараканы в голове.

После пассажа о пророках и гостях из будущего, толпа глухо загудела. Все происходило в точности по заветам товарищей Лебона и Бехтерева: зверь толпы выбирал жертву.

— За досками для креста уже послали, или на сей раз обойдемся без садизма? — саркастически осведомился я, обводя глазами людей. Творить чудеса, проповедовать, призывать и разоблачать желания не было. И так было понятно, чем все закончится.

Повернувшись, я сделал шаг. Оказалось что снова в пустоту.

Глава 1

Окружающий мир вновь подернулся серой пеленой. Вновь пропали звуки и воцарилось абсолютное, доводящее своим совершенством до звона в ушах, молчание. В звенящей тишине, будто сахар в крутом кипятке, истаяли потерявшие краски предметы.

Исчезла, будто и не было ее никогда, толпа, ковровая дорожка, с которой я совсем недавно сошел. Вновь померкло солнце, и я вновь оказался там, где совсем недавно был: in the middle of nowhere.

— Хватит, а? — возопил в никуда кусок пустоты, только что бывший мной. — Ну сколько же можно-то?!

— Убедиться хотел, — прозвучало из серой мглы, окутывающей все вокруг. — Мало ли, какие тараканы у тебя в голове остались. Очень, знаешь ли, боялся, что ты сейчас кинешься людям Свет Истины нести. В сочетании с чудесами и неуязвимостью это добром бы не кончилось.

— Ты бы стер мою матрицу, или что там у вас. Ну надоело, понимаешь? Перестраховщики чертовы, — бесцеремонно перебил я Учителя.

— Мне б твои заботы, — донеслось из пустоты. — Знал бы ты, Юра, в какой перерасход энергии ты нас ввел, и сколько мне отчетов писать, — может так и не выпендривался бы.

На мгновение Хаккам представился мне в виде старого знакомого — начальника АХЧ института, где пришлось работать последние годы. Такая же занудливая интонация и те же ссылки на давно выбранные лимиты. Для полноты картины не хватало разве что материализовавшихся в пустоте массивных роговых очков и недовольного фырканья, всегда сопровождавшего изучение требований на оборудование, материалы и инструмент.

— А что, действительно надо? — прозвучал голос, и во мгле стали проступать очертания гиганских очков с ясно различимыми царапинами на стеклах.

Было бы за что хвататься, схватился бы за сердце. Мираж медленно растаял.

— Ладно, — сказала темнота. — Попробую. Хотя чует мое сердце…

Следующий интерьер оказался намного более привычным. Можно даже сказать знакомым.

Залитый щедрым, но уже нежарким к вечеру августовским солнцем сквер знавал и лучшие времена. Несмотря на все потуги новых, демократических властей придать одному из знаковых мест города внешний лоск, сочетание вездесущей рекламы, просевшей разноцветной тротуарной плитки и золота куполов свежеотремонтированного собора и покосившихся от времени столиков, крашенных свежей, но моментально облупившейся голубой краской смотрелось откровенно убого.

Любителей шахмат, от века собиравшихся за этими столиками, сегодня было не то, чтобы очень много, но вполне достаточно. Кинув взгляд на никудышных, по его мнению, людишек, сержант ППС Буруля неожиданно заметил, что среди увлеченно комментирующих перипетии шахматных баталий старичков, вдруг появилось еще двое. Как это вдруг? А так. Сержант был готов поклясться на чем угодно, что минуту назад их тут не было. А теперь — есть. Сидят, разговаривают. А окружающие делают вид, что совершенно их не замечают, но при этом ближе метра почему-то не подходят.

Непорядок, — решил Буруля и решил поближе посмотреть, в чем там дело.

Один из стариков, похожий в своем сером, заношенном плаще на готовую пролиться дождем тучку, медленно повернул голову и мельком глянул на сержанта, идущего к ним. У стража порядка, внутри что-то оборвалось. Один к одному, будто в детстве, когда пытался раскачивать старенькие скрипящие качели, да так, чтоб до неба. Сердце пропустило удар, воздух показался вязким и горьким. Патрульный, даже не стараясь сохранить достоинство, быстро сделал поворот налево-кругом и почти побежал к трамвайной остановке, откуда через мгновение раздался рвущий нервы скрип тормозов и мягкий глухой удар.

Понежиться на лавочке под теплым солнцем, попить пивка, заглянуть, какие дебюты разыгрываются на досках завсегдатаев, понаблюдать, как симпатичная пара кормит голубей крошеным хлебом, Хаккам не дал.

— Иди, — сухо сказал он. — Милиция через дорогу.

— Зачем?

— Заявление об угоне писать. Может, даже страховку получишь. Забыл уже? Две минуты назад рванул твой красненький "Матиз".

— А что, предполетного инструктажа не будет?

— Утомил ты меня, Семецкий! Ну как тебя инструктировать, если, один черт, сделаешь все по-своему?!

И я услышал ставшее невыносимо громким тикание наручных часов. Время пошло нормально, не пытаясь свиться в петлю.

— Все-таки, вторая попытка? — спросил я, слегка покраснев при воспоминании о учиненных в виртуальности глупостях. Там я кроме тотальной реморализации ничего путного придумать не пожелал. А зря, кстати. Есть и другие методы…

26 августа 2016 года, пятница.

Домой удалось добраться только под вечер. И первое, что я увидел, шагнув в двор, была стремительная серая тень, распластавшаяся в прыжке.

— Я же, вроде, оставил собаку у Мишки, — мелькнула мысль. — А тот явно был не в силах слушать непрерывный скулеж, и выставил собаку во двор, надеясь на то, что заборчик высотой в два с лишком метра так просто не перепрыгнешь. А оно вишь как получается, учуял…

— Наконец-то я дома, — додумал я, уже сидя на дорожке. Даже не пытаясь отбиться от поскуливающего пса, явно задавшегося целью начисто вылизать мне лицо. В глазах стояли слезы. И то сказать, слишком уж много было событий за прошедшие с момента взрыва часы.

— Дома! — уже увереннее повторил я, и пошел приводить мысли в порядок. Главное, Дружок меня признал. И это значит, что несмотря на всю произошедшую фантасмагорию, удалось остаться самим собой. Мелкие сопутствующие чудеса принимаем как данность.

Действительно, стоит ли, выйдя невредимым из пламени, интересоваться, каким образом у меня в нагрудном кармане оказались документы на машину, которые, помнится, я сунул в бардачок, освобождая место для аккумуляторной сборки?

А вот выяснить, что за тело мне досталось, не помешает. Отражение ничего нового не сообщило. Во всяком случае, себя я именно таким и помнил. Чуть позже выяснилось, что во рту пропали два вставных зуба, коронка и пара пломб. А всегда бывшая слегка желтоватой из-за многолетнего непрерывного курения эмаль новенького с иголочки набора резцов и клыков не то, что белая, а просто отблескивает синевой. Ну и пусть. А любопытствующие пусть думают, что вставил керамику. Хотя, кому оно, по большому-то счету надо, помнить, каковы были зубы у настоящего Семецкого?

Обследование решил продолжить на кухне. Снял с магнита любимый поварской нож, пару раз провел им по точилке, проверил остроту на ногте. Удовлетворенно кивнув, закатал рукав рубахи и сделал длинный разрез. Почти как в виртуальности. Края раны ожидаемо разошлись, потекла кровь.

Я уже готов был расстроиться, но в этот момент воздух над раной задрожал, на мгновение озарился почти неразличимой в ярком свете ламп серебряной вспышкой, и края разреза сомкнулись, не оставив от пореза и следа.

— Таки да! Живем! — радостно сообщил я собаке, неотступно сопровождавшей меня по дому все это время. — Докторам вот только попадаться не стоит — на лабораторные смывы пустят, с них станется. Ну, да мне оно теперь вроде бы и не надо.

Дружок радостно взвизгнул и потащил меня к холодильнику, намекая на то, что радостью принято делиться с друзьями. И он бы не имел ничего против вкусной косточки.

— Только после прогулки, — строго сообщил я, пытаясь удержаться от улыбки. И мы пошли гулять.

Сорок минут прогулки с собакой — это сорок минут простой человеческой радости. Потому пролетели они словно миг единый. Мы успели насладиться шорохом мелких волн, криками летящих на ночлег чаек, всласть побегали по полосе препятствий на пустыре.

Но даже боги не могут отменить уже случившееся. В шаге от калитки я услышал срывающийся от волнения голос соседки:

— Ты, может, зашел бы, а, звезда youtub-а?

— Собаку покормлю, — начал я.

Дина неожиданно всхлипнула и выдохнула:

— Зайди, а! Не томи душу-то! И собаке твоей я уже сварила! Кто ж знал, что ты…

И она снова всхлипнула. В голове медленно складывалась мозаика.

— Они, что все видели!? Получается, так и было. — думал я, одновременно пытаясь как можно аккуратнее оторвать от себя уже рыдающую в голос соседку.

— Мы с Мишей никогда не забудем, что ты сделал для нашей семьи, — захлебываясь словами, говорила Дина. — Никогда!

Кое-как добрался до кухни, где сидел основательно принявший на грудь сосед. Мишка умудрился опустошить чуть не треть сувенирной, на галлон, бутылки "Чивас Ригал", уже давно заполняемой сугубо домашним продуктом.

— Как там? — неожиданно трезвым голосом спросил сосед.

Прежде чем отвечать, я обвел взглядом видимую с кухни часть дома. Всегда убранное с заботой и старанием жилье производило странное впечатление. Раскрытая настежь дверь кладовки. Неровно торчащие ящики шкафов. На полу — тюки, сумки и ящики. Большей частью, наполовину распотрошенные. Создалось впечатление, что соседи буквально готовились к бегству, но потом резко передумали. Вот только вещички на место вернуть не успели.

— Почему нет? — мелькнула мысль. — Дора Львовна явно не мне одному успела позвонить.

— Спасибо, дядя Юра. Я все понял, — буквально ввинтился под руку неожиданно серьезный Изя. Крепко меня обняв, ребенок добавил: — Скутер не главное. Главное — мы еще поживем в собственном доме!

Я ошарашено молчал. Уж чего-чего, а такого быстрого взросления от неиссякаемого источника всякой шкоды раньше я ожидать не мог. Из ванны доносились какие-то шорохи. Дина явно отмывала потекшую косметику. Миша внимательно смотрел мне в лицо, будто надеясь там что-то прочитать. В общем, чистая фантасмагория.

— Спрашиваешь, как там? — посмотрел я ему в глаза. — Давай я лучше промолчу. Во-первых, не до того. Во-вторых, кому рассказать — не поверят.

Сосед кивнул, затем перевел взгляд с меня на бутылку и потянулся к шкафу за чистой рюмкой.

— Так что там с youtubе-ом? — спросил я лишь ради того, чтобы как-то поддержать разговор. В общем-то, все и так было ясно. Продвинутый админ, прямая трансляция в Сеть. Ну, или что-то вроде того.

Подтверждение не заставило себя ждать.

— А то ты не понял, — хмыкнул сосед, щедрой рукой разливая чачу по рюмкам. — Помимо тех, кто веселился на корпоративе, были и те, кто по долгу службы или из любопытства смотрел картинку с камер видеонаблюдения, так сказать, online. И как только начались неожиданности, нашелся человечек, который мгновенно уразумел, что запись можно неплохо продать. С Трубы ее, кстати, уже потерли, но ролик успел расползтись по Сети, и теперь его оттуда и топором не вырубишь. Так что ты, сосед, теперь звезда.

Кстати, может быть, все-таки выпьешь, гроза застройщиков?

Выпили, конечно. Пока накалывал вилкой норовящий выскользнуть грибочек, Миша продолжил:

— Ты начал. Теперь, значит, наша очередь. Я тут людей обзвонил. Как собака через забор сиганула, так и начал. Понял, что сумел ты как-то выкрутиться. Удивительно, конечно, но факт остается фактом.

Что мне всегда в Мише нравилось — это способность здраво рассуждать в любом состоянии. Оказалось, он умеет не только рассуждать. Просто раньше случая убедиться в этом не представлялось.

— Адвокат в пути. Натан, кстати, сказал, что за услуги денег не возьмет. И еще один момент: всех, кого могла коснуться застройка, а это, считай, половина улицы, видео с твоим участием здорово задело. Сам понимаешь, разумных выходов люди не видели. Привыкли, что каждый сам за себя. Знали, что сопротивляться бесполезно — подавят как клопов, поодиночке. Пример горелого квартала, он, знаешь ли, внушал.

— А что поменялось, Миша? Да и потом, причем тут я?

— Что ни при чем, это ментам говорить будешь. Тут у тебя все шансы отбрехаться есть. Мало ли кто на кого похож? Мало ли, кто чем снимал? Оно вообще, сертифицировано, то оборудование? И еще аргумент есть: ну не может ходить по Земле, человек, взорвавший на себе пояс шахида! Так что, за это беспокоиться не надо.

Но и мне врать не стоит. Все-таки, сколько лет знакомы. И ножичек тот, больно уж приметный он. Твой, кстати, Юра, ножичек. Ты их тогда три сделал. Твой, понятное дело, пропал. А у меня и Лехи Кондратьева они в целости и сохранности. Показать?

— Что ты про меня думаешь, понятно, — начал я.

— Да не думаю, а знаю, — перебил меня старый друг. — А это две большие разницы, Юра. Ну да ладно. Не хочешь говорить — молчи. Только не ври, хорошо?

Почувствовав себя крайне неловко, я переспросил:

— Так что поменялось?

— То и поменялось, — ответил Миша. — Мне так просто стало стыдно, что это не я был. И не один я такой. Думаешь, никто не понял, что ты мог обойтись и дистанционным управлением? Так зря. Не один ты радиолюбителем был. Теперь многие думают, что вся эта цыганочка с выходом была нам как упрек: слизь мол, вы, ребята. Не можете, мол, так хоть посмотрите, как надо.

— Надолго ли вас, таких красивых, хватит?

— А я откуда знаю? Только теперь вариантов не осталось. Либо нас тут всех поодиночке подушат, либо в городе будет грандиозный кипешь. Раньше нам могли позволить тихо уползти куда-нибудь в деревню, или там, на дачу переселиться. Теперь — шалишь! Либо нас демонстративно и жестко гасят, либо мы умудримся отбиться. Или-или, понимаешь?!

— Понимаю, — подумал я. — Все понимаю. Похоже, я тебя, Миша слегка переоценил. На самом деле никому вы, граждане соседи, особенно не интересны.

Фактически, что было? С точки зрения властей, ничего особо серьезного. Рядовой конфликт застройщика с неуступчивыми аборигенами, умудрившимися сохранить лакомый кусочек с малоэтажной застройкой прямо рядом с центром. Пока у "Перлины" обнаружатся правопреемники, пока они примут какие-то решения, оценят риски, пройдет время. Возможно даже, что среди них найдутся умные люди, готовые предложить вполне приемлемые условия переезда в свете, так сказать, повышенного общественного интереса. Кстати, и заморозить проект могут — в Городе еще много хороших площадок.

Так что паника — это зря. А вот со мной все не так однозначно. Фактически, в глазах властей я если не террорист, то во всяком случае, личность подозрительная.

Точку в неспешных раздумьях поставили требовательные гудки, доносящиеся с улицы. Единственное, что я смог сказать, откинув занавеску, это:

— Картина маслом!

В не слишком широком переулке уже успели припарковаться пара милицейских "бобиков", новенькая, "Toyota" и маргинального облика Жигуль-шестерка. Со стороны Мельниц неторопливо протискивается телевизионный фургончик. А под навесом моих же ворот, судя по жестикуляции, адвокатского вида фигура в безукоризненной тройке спорила с парой представителей правоохренительных органов в форме.

Да что ж за день-то такой сегодня насыщенный?!

С трудом отругавшись от чуть не виснущих на руках охотников за новостями, поспешил к дому, понимая, что уже не успеваю. И действительно, не успел.

Незваные гости успели грубо отшвырнуть адвоката в сторону и примерялись, как удобнее постучаться в калитку. Кувалдой, разумеется.

Бедолаги в который уже раз не учли опыт коллег. Напуганная невеселыми перспективами толпа — совсем неласкова. Сколько собралось народа — в контрастном освещении и бликах от фар было толком не видать, по тому, как ворчал многоголовый зверь, было ясно, что много.

О ветровик патрульной машины глухо стукнул камень. Коротко прогудев в воздухе, в новенькую форму впечатался грязный арматурный прут. Шипя рассерженной змеей, в воздухе зависла петарда. Картинка менялась как в калейдоскопе.

Глянув еще раз в сторону ворот, я увидел, что менты уже лежат на дороге поломанными куклами, а адвокат, сидя на корточках, недоверчиво ощупывает голову.

С грохотом рванула петарда. Уличное освещение украсилось вспышками фальшфейеров.

— Да остановитесь же вы! — орал я, пытаясь выскользнуть из толпы, вдруг сдавившей меня, будто тисками.

Бесполезно. Непонятно откуда взявшиеся молодые люди с короткими прическами, уже принялись раскачивать самобеглые коляски с эмблемами города на дверях. Еще пара рывков, и они лягут на бок, а то и вверх колесами. Оно мне надо?!

Еще один рывок в сторону ворот. Вновь, срывая горло, ору в темноту, ощетинившуюся светом фар и еще чего-то до синевы яркого:

— Остановитесь, идиоты!

Как ни странно, действует.

— Ты и ты, — обращаюсь к крепким ребятам в камуфляже. — Затаскивайте пострадавших в машину. Смотрите осторожнее.

— Ехать можешь? — интересуюсь у рядового, затравленно глядящего из толком еще не обмятой серой спецовки городского камуфляжа.

— Могу! — с радостной готовностью кивает он, стирая с лица кровь.

— Так шевели поршнями, служивый!

Сзади — непонятное шевеление. Резко обернувшись, успеваю перехватить запястье неприметного мужичка с серым, будто стертым лицом. Большего не надо. Остальное делает коротко стриженный крепыш, в котом я с удивлением узнаю Лешкиного внука. Смазанное из-за скорости движение, и в затылок мужика врезается что-то металлическое. Готов, кажется. На рефлексе подхватываю падающую из руки деревяшку.

Простенько и со вкусом! Всего лишь обрезок бруска с высверленным отверстием. Надфиль, который там был, уже болтается у меня в рубашке. Вроде бы, не достал!

— Что это было, дядя Юра?

— Старая, подлая, но действенная вещичка, — отвечаю я Косте, подбрасывая на ладони трехгранный надфиль и кусок бруска. — Видишь, надфиль вставляется и выходит свободно?

— Вижу, — серьезно отвечает молодой человек.

— Отпечатков — никаких. Точить надфиль не надо. Сил загнать его в человека хватит у любого. Более того, заточка даже вредна, так как слегка притупленное острие позволяет импровизированному клинку обойти кость. Ребро, например. Или позвонок. Сталь углеродистая, хрупкая. Но, ежели рука твердая, так это даже хорошо. Лезвие ломается, и зачастую, даже место, куда ударили, определяется не сразу, особенно по горячке. А брусок и выкинуть недолго. Смерть это, Костя. Нехорошая смерть.

Парень меняется в лице, и пытается пробить угловой. Чем, понимаете?

— Хватит дурить. Помоги людей успокоить! А то как бы до беды не дошло.

Тут же выяснилось, что парень пришел не один. Общими усилиями удалось кое-как успокоить людей и убедить их вернуться домой. В общем, открывая калитку, я запалено дышал саднящим от уговоров и крика горлом.

— Юрий Михайлович, — нейтрально-вежливо обратился пришедший в себя юрист. — В силу сложившихся обстоятельств я предпочел бы переночевать у вас. Если, конечно, не возражаете. Вы же понимаете, не исключены провокации.

— Понимаю, — устало выдохнул я. — Места хватит.

— Законник, это конечно неплохо, — тут же вступил в разговор Костя. — Но вооруженные патриоты — лучше!

Я скептически поглядел на него.

— Ты всерьез, Костя?

— Всерьез, дядя Юра.

Увидеть парня, которого помнил с пеленок, в роли готового на все бойца — это, сами понимаете, несколько неожиданно. Представляете, мальчишка, выросший вместе с моими детьми, фактически, как их младший брат, исподлобья смотрит на меня. А во взгляде ясно читается, что он готов защищать старенького дядю Юру даже против его воли. Представили? Согласитесь, производит впечатление!

Часом позже, когда неожиданные гости были накормлены и устроенные, мы сидели с Кондратьевым-младшим на кухне и понемногу прихлебывали чай. От выпивки все отказались категорически. Я же, чисто из духа противоречия, все же налил себе стаканчик, но был разочарован. Модифицированный метаболизм, скорее всего, не предполагал возможности легкого отравления этанолом.

Результатом повторного эксперимента стало лишь несколько капель пота, выступившего на лбу, да ощущение жара, несмотря на то, что ночь была прохладной. Представив себе долгие годы существования без одной из привычных многие годы радостей, я тяжело вздохнул.

— А я, дядя Юра, — между тем рассказывал Костя. — Зимой этой, чуть было со всем взводом в Новороссию не рванул. Русских людей защищать. Потом, правда, одумался.

Нет, вы просто поймите правильно. Мы тогда с ребятами серьезно настроены были. Но потом, я сделал, как вы учили. Взял листик бумаги и представил ситуацию в виде суммы факторов различной значимости и достоверности.

— И что получилось?

— Получилось, что не стоит в эту кашу соваться. Пацаны, кстати, сначала резко прореагировали. А потом, разобравшись что да как, даже благодарили, особенно когда донецкие сами принялись своих героев резать. Мы подумали, и решили что пусть шоколадный боров сам, лично с бывшим опером бодается. Профит с того, один черт, за океаном получают. По всему выходило, что лезть в эту кашу когда там даже не драка, а чистый договорняк — тухлое дело.

Спишут, и дело с концом. Теперь я вообще думаю, что вся эта буча для того и затевалась, чтобы побольше народу в отвал списать. Divide et imperia[4], что уж там. Много где говорят, что история повторяется, но никого не учит. Вот, прошло время, и олухи заорали не "deutchland uber alles"[5], а "Украина понад усе" — всей разницы. Пролилась кровь, не могла не пролиться, к этому мы долго шли.

Потом, когда нибудь, наших фашиков тоже будут брезгливо морщась, судить. Но пока что им дают погулять. И пострелять, кстати. А пока матушка Россия снабжает армию незалежной запчастями к вертолетам, танкам и БМП. КАМАЗы в кредит поставляет, чтобы личный состав удобнее возить было.

Дело не только в запчастях и технике. Вот скажите, куда бы это воинство без горючки делось? Но нет, для такого дела, как убийство русских, Москва в солярке не откажет! Кто не верит, в гугле статистика поставок есть. Я так думаю, им тоже самых активных списать надо. Твари, с обеих сторон твари, в одних банках ворованное хранят.

— Повзрослел ты, Костя.

— Да тут и ребенок понял бы, дядя Юра. Ведь как эта мразь говорила красиво: "Своих не бросаем".

Что теперь видим-то? Ополченцев в Киев выдают на раз-два! Достаточно сказать, что это не ополченец, а уголовник. Машину, например, угнал. Дело у нас организовать не проблема. Потом запрос по всей форме, и пожалуйте домой, на подвал. Там-то в задницу монтажной пены и накачают. Чтобы не кровило, после того, как очко дубиной порвут.

И вообще, вся история этой войны мерзко пахнет. Во первых, с чего газеты орут, что происходящее на Юго-Востоке — война? Ее никто и никому не объявлял, насколько я помню. Разве что потому, что гребут в АТО всех, кому не повезло, вплоть до шестидесятилетних…

Котлы все эти, когда целые подразделения жгли в чистом поле… Ну не бывает такого идиотизма! Людей под убой затащили, намеренно, понимаете? Главная причина, что они, котлы эти, вообще случились — в том, что война не должна была закончится быстро!

— Ты ешь, Костя.

Молодой человек досадливо отмахнулся. Более всего, ему хотелось выговориться.

— Так, про закупки у агрессора я уже… Батальонов всяких развелось — как грязи. Раньше олигархи всех мастей прятали свои силовые подразделения под личиной спортивных клубов и охранных фирм, то теперь уже никто не стесняется ни в численности, ни в вооружении.

Другое поражает. Дядя Юра, ну откуда взялось столько идиотов, готовых сдохнуть за тухлую идею смены рабовладельца?! Откуда в России столько идиотов, готовых за бабло для начальства сдохнуть в чужой стране?

Помните старые американские фильмы про индейцев? С Гойко Метичем?

— Помню. А при чем тут они?

— Да при том, что остервенелое месилово "укропов" с "колорадами" ничем не отличается от войны апачей с могиканами! И те, и другие зачищают территорию от себя самих. Собственными руками! Вменяемый человек туда не пойдет! Потому что он не понимает, за что должен сражаться и кого должен убивать. И действительно, кого? Таких же придурков, просто смотревших другой телеканал?

Впрочем, народ у нас грамотный. Не прошло и трех лет, и до широких масс начало понемногу доходить, что их в очередной раз поимели.

— Ну, хорошо хоть так. Костя, ты хоть соку выпей. Сам в прошлом году давил.

— Спасибо, — ответил Константин, потянувшись к графину.

Слегка промочив горло, молодой человек неожиданно сказал:

— А он ведь вас достал.

— Кто?

— Этот. Серый. Я четко видел.

— И ты, значит, с полчаса говорил о вещах очевидных, лишь ради того, чтобы собраться с мыслями и что-то спросить?

— Наверное, так, — согласился Константин.

— Так спрашивай!

— Как вы вернулись, спрашивать явно глупо. Потому спрошу: зачем?

— Подышать морским воздухом, посмотреть на солнце. На рыбалку сходить. Если повезет, правнуков дождаться. Так вышло Костя. Просто так вышло.

— Не получится. В смысле, просто подышать. Развалины еще разберут не скоро. А даже если бы и разобрали — нехороших вопросов к вам только прибавилось бы. Да и потом, — тяжело вздохнул молодой человек, — шагнув за грань, просто жить уже не сможешь. Потому я снова спрошу: зачем?

— Костя, у меня просто не было времени, чтобы связно сформулировать хоть какие-то идеи. Если помнишь, я старался жить спокойно. Политикой не интересовался.

— Я понял, дядя Юра. Но и вы поймите: времени на раздумья особенно нет. Вы уже ввязались в драку. И чтобы вам помогли, надо сказать людям, что делать-то. Вы просто не представляете себе, сколько народу готовы рвать нынешнюю власть в клочья. Было бы ради чего. Вариант хозяином подобрее не прокатывает — здесь не Галичина, где рагулье без пана — никак не может. Это Город! Вы просто скажите, как и что, а мы сделаем. Найдутся люди.

— А ты, значит, почему-то уверен, что я слова какие-то волшебные знаю.

— Может, и не волшебные, — Костя слегка обиделся. — Но в том, что знаете — уверен.

За столом воцарилось тягостное молчание. И я, просто чтобы перевести разговор на другую тему спросил:

— Так ты что, уволился по весне?

— Не-а, — мотнул головой Костя. — Мне до года еще два месяца служить.

— Так ты…

— Ага, прямо со службы пришел. Сразу, как дядя Миша позвонил.

— А эти ребята?

— Мое отделение. Да вы не переживайте. Ротный в курсе. Он ролик тоже смотрел.

— И что сказал?

— Сказал, что ничего не понимает, но уж если вы как-то выпутались, то явно дальше будет еще интереснее. А уж после того, как я вашу фамилию назвал, он вообще в осадок выпал. Надо же, говорит, наш Семецкий! Потом потер затылок, цапнул мой планшет и куда-то убежал. Думаю, в штаб.

А вернувшись, сказал, чтобы я брал ребят и бежал до вас. Но если что, добавил, в части никто в курсе не был. А так — прикроют. Все зависит от того, что вы скажете людям.

Поймите, разойтись с властью краями — не получится!

— А вот здесь я с молодым человеком полностью согласен. Более того, искренне удивлен, что вы еще не в следственном изоляторе, — донеслось из гостиной. Натан Аронович, не пожелавший участвовать в разговоре, все-таки решил обозначить свою точку зрения.

Тем же вечером, на улице с сохранившейся с довоенных времен брусчаткой. Той самой, где умудрились в течение многих лет соседствовать синагога и яркий образец сталинского ампира, точно такой же, как и во многих других городах. Про УВД не думать, оно ближе к морю почти на целый квартал.

— Лейтенант, ты умом скорбен? — спросил мужчина в мятом сером костюме.

— Как скажете, господин полковник.

— Не переживай, скажу. Но сначала ответь, за каким чертом ты поперся к деду без ордера? Да еще смежников привлек?

— Так, террорист же! Ролик на "Трубе" вы смотрели. Я и решил, пусть объяснит.

— Подумать, значит, была не судьба. Ну, хоть теперь послушай, — вздохнул полковник, неспешно разминая сигарету.

— Есть у нас всего две возможности. Первая: дед действительно подорвал корпоративчик, предварительно засунув Липачеву под челюсть железку. И ты, значит, пытался героически повязать террориста. Но не смог.

— Ну да. На видео все четко видно. Да и лица Юрий Михайлович не прятал.

— Хорошо. Представим, что так оно и было. Остается только объяснить два мелких несовпадения. Первое — есть ли возможность выжить, подорвав пояс шахида почти в эпицентре другого взрыва? Эксперты до сих пор спорят о тротиловом эквиваленте, но сходятся, что там было уж никак не меньше трехсот килограммов. Второе: как за две минуты с момента взрыва добраться до ГУВД и, будто издеваясь, законопослушно подать заявление об угоне?

— Может, нырнул куда, а потом сообщники помогли?

— Сходи до заправки, на Маршала одна как раз уцелела, заткни себе гранату в штаны, заберись на цистерну и подорвись. Потом постарайся куда-нибудь спрятаться. Разрешаю привлекать друзей. Но так, чтобы через две минуты ровно был тут и писал заявление. Можешь даже на перевод в патрульные.

Лейтенант угрюмо уставился в пол. Мужчина в штатском продолжил:

— Адвокат, даже самый беспомощный, раздолбает любое наше обвинение в пыль. Суд поверит любому аргументу: и тому, что это наглый фотомонтаж, и что техника не сертифицирована, и что программы обработки изображений левые. Чему угодно, понимаешь? Никому не хочется становится посмешищем. Но еще хуже, если все так и было!

— Почему, господин полковник?

— А что ты способен сделать с существом, выходящим невредимым из пламени? Способным за пару минут оказаться, причем уже в совершенно другой одежде, почти в двадцати километрах от места взрыва? Ты уверен, что на этом возможности тихого пенсионера заканчиваются?

— Нет, — закусив почти до крови губу, признался лейтенант. — Теперь не уверен.

— Так какого хрена ты поперся арестовывать не пойми что, даже не побеспокоившись об ордере? Впрочем, так оно, наверное, и лучше. Сглупили и тут же утерлись. Главное — документальных следов никаких.

Глава 2

Совсем скоро яркий фиолетовый бархат августовского неба скоро поблекнет, а заснуть так и не удалось. Слишком уж денек хлопотливый оказался. Рядом со мной в кресле дремлет Миша. Он все-таки пришел! Бледный, серьезный, и с охотничьим огрызком Калашникова.

На плетеном диванчике в обнимку с электрочайником и бутылкой коньяка устроились Костя и Натан. Им, как и мне, не спится. Ночь длинна, и никак не желает заканчиваться. Потому мы цедим коньяк и говорим обо всем, что только может прийти в голову.

— Вот ты чего хотел бы, Костя?

— Для себя?

— Для себя понятно. Все мы примерно одного и того же хотим. Для всех.

— Собрать тех, кто еще человеком остался, да и вывернуть тут все наизнанку!

Маленькая, буквально крошечная часть сознания ведет диалог. Это несложно. В молодости мы много говорили именно на такие темы.

Руки автоматически выполняют манипуляции с рюмками, режут сыр на бутерброды, вскрывают консервы. Это тоже почти не требует напрягать мозг. Действия заученные, повторены много сотен раз: сколько я гостей на этом балкончике принимал? Обходимся кортексом.

Думаю я совсем о другом. Примерно на ту же тему, что с таким жаром раскрывает Константин, но по-другому. И не могу понять, стоит ли им вообще что-то объяснять.

Наверное, стоит. Хотя бы потому, что придя сюда, каждый из гостей доказал, что конкретно он руководствовался не Великой Триадой, а все-таки имеющимися в неокортексе социальными рефлексами. Причем именно того типа, который нравится мне. Нет, наверное, все-таки надо говорить.

— Ничего у вас не получится, ребята, — звучит в тишине, и от возмущения в глазах собеседников, ночь шарахается в сторону. Продолжаю:

— И ни у кого не получится.

Вот, теперь лучше. Это уже не возмущение в чистом виде. Теперь они готовы слушать.

— Понимаете, если говорить про поведение общества в целом, так оно определяется далеко не разумом, а так называемыми социальными рефлексами. Они отличаются от врожденных инстинктов только тем, что передаются помимо генома. Проще говоря, людям их вкладывают в голову в семье, на улице, в школе. Базовое ядро формируется до десяти лет. — А потом? — А потом — все, шалишь. Переписать почти невозможно. Носителя нежелательных поведенческих программ легче всего уничтожить физически. Что человечество на протяжении всей своей истории с успехом проделывает. Эволюции — то все равно. Попробовали? Программа неудачная? Носителей стерли. — Что, совсем нельзя ничего изменить? — Почему нельзя? В мире вообще мало невозможного. Можно, конечно. Но проще и гуманнее — убить. — Почему? — Чтобы переписать то, что закладывается в базовое ядро психики, человека следует поставить в условия импринтной уязвимости. Это значит, над ним придется издеваться. Лишать пищи, света, воды. Держать на низкобелковых, но высокоуглеводистых диетах. Кормить психотропными препаратами. И так далее, вплоть до побоев и специально продуманных унижений. Просто так до базовых программ не добраться. Да и стоит ли, если речь не идет о неких уникальных личностях? К тому же, результат всех этих телодвижений не гарантирован.

Ломать, как известно — не строить. Специалистам известно, чтобы парализовать жизнь в многомиллионном мегаполисе, достаточно усилий одного человека. Само собой, подобные вещи лучше делать хотя бы с одним помошником, и совсем хорошо, когда их несколько. Пяти профильных специалистов достаточно, чтобы гарантированно уничтожить государство. Вот только, обыкновенно такое никому не нужно.

А что нужно? Вопрос естественный, хотя могли бы догадаться и сами. Нужен — перехват управления. Чтобы, значит, без помех доить податное сословие.

На мгновение я желчно позавидовал лидерам правящих партий, диктаторам и простым тиранам. Задача — простейшая! Методики отработаны веками. К услугам потенциальных путчистов и узурпаторов — куча литературы, где детально расписаны, методы дестабилизации, минимально необходимый размер банды, и оптимальная последовательность действий.

Несмотря на то, что большая часть сих писаний — откровенно убогие поделки, начиная с определенного момента стало заметно, что перевороты и революции стали все меньше и меньше отличаться друг от друга. В общем, более или менее рабочие методики отобрать несложно. Так же, как и предсказать возможные методы противодействия.

Беда только в том, что очередная заварушка с собой, любимым в главной роли меня не интересует. Так же, как идеи всеобщего счастья, братства и равенства.

Меня воспитали дома. До шестого класса я вообще в школе не появлялся. Потому ваших поведенческих меня нет. Спасибо папе с мамой, они кое-что про это знали.

Всегда удивляло, кстати, с какой легкостью сограждане способны жертвовать жизнью и имуществом в погоне за химерами.

Убежденные монархисты клали жизни на придуманные алтари за веру, царя и отечество в никому не нужных войнах на Балканах, после чего "братушки" в сотый раз продавали идею славянской общности за очередную горсть сребренников.

Социалисты и коммунисты всех мастей, сортов и оттенков устроили в стране грандиозный тарарам и умудрились не только спустить в унитаз возможные выгоды от победы в Первой Мировой, но и учинить тотальную резню от Черного до Желтого моря и Тихого океана. Лучшей жизни большинству населения увидеть так и не удалось. Зато посчастливилось вкусить всех прелестей индустриализации, коллективизации и тотальных чисток.

С разгона проскочив мимо массы соблазнительных возможностей построения чуть более комфортного для жизни общества, с разгону, обеими ногами вляпались в очередную мировую войну. Вопрос о том, можно ли было избежать участия в этом сомнительном удовольствии — не стоит. Так же как и вопрос о том, почему плодами так трудно и кроваво обретенной Победы воспользовались совсем другие страны.

Все время что-то да мешало нам вести себя разумно. Вероятно, отсутствие преемственности в сохранении и преумножении культуры и склонность использовать готовые, универсальные, годные на все случаи жизни, рецепты.

Проще говоря, мало кто задавался простым вопросом: а чем занимаются наиболее развитые страны, пока мы с остервенением друг друга режем. Нет, отдельные "реплики из зала" были. Булгаков писал о наших грустных перспективах еще в 1919 году. Пара-тройка грамотных экономистов робко интересовалась: может, завиральные идеи бородатого Карлы надо сначала проверить на ком-нибудь другом, а то себя все-таки жалко? Тщетно. Радужные перспективы получить "по потребностям" лишили разума достаточное для организации катастрофы количество людей.

Слегка радует, что мы были не одиноки. В ловушку чуть другого типа, для простоты названную "борьбой за жизненное пространство" умудрился с размаху ухнуть умный, трудолюбивый, но несчастный по жизни немецкий народ. Это уж потом немцы поняли, что их проблемы вполне решались методами экономической экспансии.

Мы умудряемся гениально забалтывать при помощи специально разработанных для этой цели терминов и процедур даже простейшие, в принципе, вопросы. Яркий пример — считающаяся хрестоматийной смена общественно-экономических формаций. А ведь стоит немного подумать, и оказывается: не было тех формаций.

— А что было?

— Было плавное совершенствование методов обезжиривания податного сословия.

— Это понятно. Раб имел гарантированный кусок хлеба. Мы — не имеем, — перебил меня Натан. — Интересны выводы. Особенно тот, где вы пришли к мнению, что нынешнюю кучу фекалий лучше не разгребать. — Очевидней всего то, что наша многострадальная Родина с удручающей регулярностью становилась полигоном для проверки разного рода тухлых идеек.

— Это действительно очевидно.

— История знает множество случаев, когда во главе государства становились истинно порядочные люди, искренне желавшие всех и всяческих благ своему народу. Даже если они умудрялись ради всего хорошего не залить страну кровью и не забрызгаться ею же по брови, то в долгосрочной перспективе заканчивалось все примерно одинаково. Что у царей, что у Генеральных Секретарей.

Честь втаптывалась в грязь, гуманистические идеалы оказывались преданы, к власти прорывались группировки с повадками и аппетитом помойных крыс.

Если бы такое случилось однажды, происшедшее можно было бы списать на неизбежные в ходе движения к светлому будущему случайности. Но если безобразия случаются регулярно, то, сами понимаете, налицо закономерность. Вопрос, которого себе нельзя не задать звучит примерно так: отчего несостоятельны самые гуманные и прекрасные прожекты общественных преобразований?

Причина, как ни странно, крайне проста. При построении воздушных замков не было учтено, каким же образом устроены те, которым судили стать их кирпичиками. Какова на самом деле, человеческая природа. Изобретением утопий занимались одни, а человека изучали совсем другие люди.

— А ведь это так и есть, — задумчиво пожевал губами Натан. — Если вспомнить историю науки, то придется заключить, что сколь-нибудь целостной науки о человеке и его поведении, в том числе и в составе сообществ — нет. Кусочки полезной информации разбросаны в трудах по социологии, физиологии нервной деятельности, эмбриогенезу, морфологии и анатомии головного мозга. Попытки политиков, пусть иногда и бескорыстные, изменить жизнь человечества к лучшему, упрямо сталкиваются с тем, что предлагаемые решения просто противоречат самой природе тех, кого столетиями пытаются осчастливить. — Мы ведь примерно представляем, что произойдет при попытке чинить топором сложное электронное устройство? Не желаем подпускать к себе врача-недоучку? Предпочитаем, ремонтировать автомобили у грамотных механиков? Да, разумеется, да.

Сказанное никак не относится к политикам и радетелям за всеобщее благо. Здесь критерии отбора иные.

История человечества не есть история смены общественно-экономических формаций или смены общественных отношений! Это всего лишь история биологической эволюции вида сапиенсов. За последние 4,5 миллиона лет человек увеличил размер мозга в три раза. Ни одно существо на планете в отношении нервных тканей с такой скоростью не эволюционировало. При этом, мы единственный вид на планете, занимающийся самоотбором по тем свойствам, которые нужны в данный момент. Отбор этот производится крайне жестоко, селекционерам, как говорится, не снилось.

Когда набирается достаточное количество людей с соответствующими социальными рефлексами, они меняют ситуацию в свою пользу. Социальные инстинкты, в отличие от врожденных, прививаются человеку в детстве. Социальные инстинкты хранятся в определенных областях мозга точно так же, как хранится геном внутри клеток. Если в детстве человек не получает этих инстинктов, он выпадает из сообщества. Таким образом, социальный отбор идет по содержимому нижней части височной и нижней лобной долей. Эволюция человека и общества построена на балансе врожденных и приобретенных инстинктов. В подавляющем большинстве случаев, носителя определенных социальных инстинктов переубедить невозможно. Можно уничтожить. Однако, социальные инстинкты полезны, так как позволяют менять кардинально менять людей всего на протяжении одного поколения. Наиболее характерные примеры — Третий рейх и современная Украина. Искусственно выращенных уродов можно только элиминировать, что и делается. Вы, ребята, вообще-то представляете, как устроены ваши мозги?

— Не слишком подробно.

— Тогда слушайте: есть у нас в мозгах лимбическая система, комплекс центров невероятной древности, существовавший у всех животных, начиная от примитивных беспозвоночных. Эти самые центры определяют комплексы врожденных (инстинктивных) поведенческих реакций. И хорошо, что они есть, иначе бы пришлось задумываться, как дышать, или каким образом выпихнуть из организма уже переработанную пищу.

И есть — неокортекс, более известная просто как кора головного мозга. Это примерно 10–11 миллиардов нейронов из 150, присутствующих в мозге среднего человека. Там сосредоточены зоны, где обрабатываются сигналы со всех рецепторов, хранятся знания и социальные рефлексы, наработанные в течение жизни.

Наши мозги все время становятся заложниками двух событий: с одной стороны, диктатом врожденных форм поведения, проверенных миллионами лет отбора, который, собственно, и сделал нас людьми. С другой стороны, у нас есть неокортекс. Система огромная, мощная, великолепно адаптирующая своего хозяина к меняющемся обстоятельствам жизни. Но вот беда, может она требует для работы огромных затрат энергии — до 35 процентов того, что может дать тело-носитель. Потому неокортекс очень непросто заставить работать. Экономить энергию — общее свойство всего живого.

Стоит задуматься, для чего неокортекс, это гигантское хранилище личной информации, вообще возник. Ответ прост: легче адаптироваться и помочь лимбической системе в деле переноса своего генома в следующие поколения.

Все, что наросло потом, и называется "человеческими ценностями", "моралью", "идеалами". И по факту, является артефактом. Огромная избыточная емкость нашего хранилища информации чаще всего не используется для мышления как такового, поскольку, с точки зрения мозга как такового, мыслить вредно, затратно и совершенно не хочется. Мышление не поддерживается эндорфинами — чистая физиология. Зато функционирование лимбической системы — поддерживается!

Не заработал, а украл — эндорфины. Не женился, а соблазнил соседку — опять эндорфины. Выдал чужую научную работу за свою — и опять эндорфины! Все, что сделано так, чтобы добиться максимального биологического или социального результата с минимальными затратами усилий — поддерживается физиологически.

Функционирование лимбической системы, масса которой составляет порядка 10 процентов массы мозга требует весьма небольших, по сравнению с неокортексом, затрат энергии. Потому наградой за удачные асоциальные поступки всякий раз служит порция внутреннего наркотика — эндорфина.

Вот оттого-то человек живет в состоянии постоянной внутренней борьбы. На одной стороне — лимбическая система с ее проверенными миллионами лет эфолюции половыми, пищевыми и доминантными рефлексами, с другой — неокортекс с его артефактами. Вовсе не бог и дьявол, как некоторые упрямо считают.

Природа упрямо пытается оставить нас обезьянами, но мы упорно сопротивляемся — можно сказать и так. Нашей величайшей трагедией является двойственность поведения, поскольку весьма малое количество людей способно выбрать и придерживаться одной стратегии поведения.

Но это еще не главная проблема. Дело в том, что человечество серьезно отличается даже от своих ближайших родственников-приматов. Приматы, кстати, способны эмоционально оценивать события, сопереживать другим животным, писать и читать. Но у человека есть два поля — десятое и сорок шестое. По сравнению с приматами, их размер в десятки раз больший. Аналогичные поля, делающие человека те, каким мы его знаем, есть и в теменной области. Размеры этих полей — критичны.

Наши огромные лобные области являются тормозными центрами, использованными нашими предками в обмене пищей между сородичами, внутри популяции, в семейных и внутрисемейных группах. Развитию этих областей мы обязаны женщинам. Дело в том, что человеческие дети растут медленно, и у тех, кто поддерживал их дольше, было больше шансов увидеть внуков и правнуков. То есть, успешно решить задачу переноса генома через поколения.

Материнская забота стала инструментом отбора по лобным (тормозным) областям. Почему именно тормозным? Да попробуйте отнять кость у чужой собаки… Или вспомнить, как иногда неохота делиться — неважно чем, неважно с кем.

Мужчины, ввиду меньшей потребности в торможении, стали использовать лобные центры не только при заботе о потомстве, но и для интеллектуальной деятельности, то есть создании того, чего в природе ранее не было. Половой диморфизм построен именно на этом обстоятельстве. Потому не следует заставлять заниматься женщин (да и мужчин тоже) тем, для чего они не приспособлены, ибо это — глупость.

Колесо, порох и прочее, о чем вы прекрасно знаете, это именно следствие того, что мужчинам достались почти неиспользуемые, но прекрасно развившиеся зоны образного мышления.

Повторюсь, лобные доли возникли в больших популяциях приматов как элемент тормозного поведения, блокиратор агрессивности, позволяющий проявлять гуманизм, делиться пищей, и в результате, более эффективно выращивать потомство. Использование этих зон не по назначению привело к явлению, известному как научно-технический прогресс.

Прогресс, разумеется, шел неравномерно, неодинаково и не все время. В процессе эволюции решалось несколько задач, связанных с появлением человеческого мозга. Примерно 150 тысяч лет назад выделились сапиенсы и неандертальцы с примерно одинаковой массой мозга — 1500–1600 граммов. На данный момент, человеческий мозг в среднем весит 1320 граммов.

Неандертальцы пошли по пути небольшой семьи и культивировали творчество. Сапиенсы были более убоги в плане творчества, но значительно более социализированы. Лобные зоны сапиенсов были чуть больше, что позволяло жить большими популяциями. В среднем, рядовой член такой популяции жил намного хуже, чем неандерталец. Зато крупные общины сапиенсов легко уничтожали малые группы неандертальцев.

Последнего неандертальца сапиенсы съели на территории современной Франции около тридцати тысяч лет тому назад. Так что традиции людоедства в старушке-Европе имеют глубокие корни, сами видите.

После того, как неандертальцы были съедены и до сегодняшнего дня, мозг человека уменьшился до 1300 граммов. Пик нашей церебральной конструкции приходится на период от 30 до 40 тысяч лет назад, когда мозг еще сохранял конкурентные функции с неандертальцами. С тех пор, как сапиенсы остались одни, их мозг стал уменьшаться.

Это привело к катастрофе, поскольку уменьшение массы мозга свидетельствует от том, что процесс социализации продолжается до сих пор. Причина в том, что в высокоорганизованных социальных группах большие мозги не нужны, нужен конформизм.

Расовые различия, кстати, существуют, причем смешение действует на мозг нехорошо — он уменьшается в размерах.

Политику, большой мозг не сильно-то и нужен. Квинтэссенция политической деятельности — доминантность, почти полностью контролируемая лимбической системой. Интеллект чаще всего, политику просто мешает.

— Ну, это даже по телевизору видно, — проворчал Костя.

— Цифры по падению массы мозга касаются, в первую очередь, Европы. Дело в том, что европейцы, подвергнув себя целенаправленному искусственному отбору, социализировались максимально.

Эволюция мозга происходила независимо от эволюции тела человека, потому у нас сохранилась гигантская изменчивость.

С основами этой изменчивости можно познакомиться на примерах мозгов великих людей. У Тургенева и Кромвеля мозги весили 2 килограмма, у Байрона — 1250 граммов. С другой стороны, у Плеханова и Франса мозги весили около килограмма. Налицо изменчивость в два раза. Мозги Ленина и Сталина — удивительно средние по размеру. В обоих случаях — 1320 граммов. Казалось бы, ну и что? Мы видим, что гении могут иметь мозг любых размеров. И большой, и маленький. Но не тут-то было! Статистика свидетельствует, что среди бесспорных гениев людей с большим мозгом примерно в 5 раз больше.

Почему и большой и маленький мозг способны вместить талант? Что внутри? Сначала предполагали, что чем больше борозд и извилин, тем человек умнее. Однако, самый большой мозг с огромным количеством извилин был найден у полного идиота. Это исследователей не успокоило. Они принялись измерять длину борозд и извилин, считая, что все дело именно в ней. Именно из-за приверженности к этому заблуждению Бехтерев в итоге был отстранен от исследования мозга Вождя.

Мы отличаемся не только по массе мозга, но и по таким структурам, как поля и подполя, которые определяют нашу индивидуальность, делая нас талантливыми или бездарными. До того, как были обнаружены упомянутые выше структуры, исследователи продолжали взвешивать мозги, но закономерностей не находили.

Радикальный вклад в решение вопроса, отчего же зависит талант, внес француз Ив Галь, которого ошибочно связывают с таким шарлатанством, как френология. Следует сказать, что френологией Галь занялся просто по причине, что очень хотелось кушать, а измерять с умным видом неровности (шишки, говорили тогда) было не сложно. Кончилось, правда, печально. Наполеон, раздраженный тем, что люди стали подозревать, что шишки у него на черепе неправильные, упрятал Галя в тюрьму.

Однако, главной работой Галя была диссертация по индивидуальной изменчивости мозга. О том, что определенные области мозга связаны с органами чувств, подозревали еще в 16 веке, но Врока, ученик Галя, доказал существование таких областей научно. В частности, показал существование и локализацию функций, связанных с речевой фазией.

Идея локализации функций оказалась плодотворна, но плоды появились нескоро.

Идея довести дело до конца принадлежала Отто Юльевичу Шмидту и Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому. Они отстранили Бехтерева от исследования мозга Ленина, заменив его Оскаром Фохтом.

Фохт был крупнейшим неврологом мира, директорствовал в Институте Кайзера Вильгельма. Через руки Оскара Фохта прошли все существа, имеющие мозг: от беспозвоночных до слонов. Он был одержим идеей поиска "клеток гениальности". Фохт использовал методологию своего ученика, Бродмана, который придумал делать тотальные срезы через мозг и сравнивать мозги, сравнивая срезы. Мозг разделялся примерно на 6000 срезов. Появилась возможность сравнивать поля и подполя.

Когда в Германии пришли к власти фашисты, работы Фохта продолжил Филимонов. Потеряв в двадцатилетнем возрасте ногу на дуэли из-за женщины, он целиком сосредоточился на науке, что позволило ему стать выдающимся цитоархитектоником. Институт по изучению мозга Ленина отчитывался только перед ЦК партии, не подчиняясь академическим властям. Вероятно, только это позволило решить проблему гениальности.

Однажды партией была поставлена задача: доказать, что существует изменчивость мозга, не объяснимая в рамках расовых различий. Филимонов такую разботу сделал, а результаты в особо циничной форме опубликовал не где-нибудь, а в немецких журналах.

Он взял примерно полтора десятка полушарий мозга. Там были русские, евреи, немцы, грузины, китайцы, буряты. Остальных просто не помню. Анализ срезов показал, что индивидуальная изменчивость головного мозга перекрывает расовую. Результаты были крайне наглядны, поскольку 17, 18, 19 поля зрительного центра можно разглядеть даже на разрезах свежего мозга. Границы полей выражены настолько явно, а изменчивость оказалась так велика, что вопрос сам собой исчез.

Больше немцы темы расовых различий мозга не касались. Они фантазировали о чем угодно: о движениях и кинематике тел, углах и форме черепа, но мозг не трогали.

Это исследование, выполненное сугубо из политических соображений, позволило Филимонову найти путь к отысканию индивидуальных особенностей мозга гениев. Ресурсы для такой работы у Советской власти были.

Спендиаров, Сух, Рейснер, Маяковский, Горький, Белый — их мозг был детально исследован. Это привело к катастрофе. Выяснилось, что разница по полям и подполям колоссальна. Отличалось все — и поля, лежащие в неокортексе, и структуры лимбической системы.

Но, по крайнер мере, стало понятно, почему иные и в восемьдесят лет остаются первостатейными жеребцами, и многие — импотентами в сорок лет. Разница в размерах полей колебалась от 90 до 4100 процентов. Именно поэтому исходно существующую разницу морфологии мозговых структур невозможно компенсировать няньками, учителями, жизненным опытом. Может статься, встречающееся иной раз категорическое непонимание собеседника связано именно с отличиями его и вашего мозга.

Индивидуальная, морфологическая изменчивость мозга, несет в себе особенности характера и дарований человека. Закладывается — во время внутриутробного развития. Новых нейронов в течение жизни не образуется, разве что при онкологии. Но это, сами понимаете, ненадолго.

Если мы видим, что структуры, к примеру, связанные с зрительной системой, а их около 20 штук, очень большие, то перед нами — гений, способный представить невероятное. Дальше в дело вступит баланс между древними, лимбическими структурами и неокортексом, что из этого выйдет, совсем не ясно. Но гений в потенциале — есть!

Долгое время индивидуальная изменчивость считалась важной только в отношении коры, но Зворыкин показал, что существенна также изменчивость древних, лимбических систем. В частности, центры, отвечающие за тонкую моторику, находятся именно в древнем мозге. Выяснилось, что даже свободные движения конечностей, придающие неповторимость походке человека, зависят от структур древнего мозга, размер которых может отличаться, как минимум, в три раза.

Мозги, таким образом, отличаются и по коре, и по подкорке, причем индивидуальные отличия перекрывают расовые особенности.

Еще интереснее и страшнее стало, когда начали анализировать лобные доли мозга. Специалиста, единственного на тот момент, звали ее Елизавета Пегасьевна Кононова, она защитила диссертацию еще в 19 веке и была ученицей Шарко. Того самого Шарко, имени которого душ.

— Это если кого-то поливают из брандспойта, зажав в углу?

— На самом деле — несколько не так. Душ Шарко — достаточно сложная конструкция с многоточечным игольчатым распылением воды, обладающая хорошим неврологическим эффектом. Мы о другом говорим.

Кононова нашла то, что до нее не видел никто. Она увидела, что в мозге Маяковского 47 поле имело не пять подполей, как у нас всех, а шесть. Таким образом, выяснилось, что мозг человека может отличаться не только размером полей, сама их структура может быть различна.

Качественные различия, таким образом, превышают видовые. Сравнить такую ситуацию можно разве что с тем, что у всех людей — две руки, а у данной конкретной особи — вдруг, три. И как, спрашивается, с ним бороться?

Две Мировые войны помогли ученым разобраться, какие зоны мозга за что отвечают. Огромное количество дырок в солдатских головах дало богатый материал исследователям мозга. Литературой о посттравматических последствиях можно заложить спортзал средних размеров. До потолка.

Кроме того, режимы, которые нынче модно называть тоталитарными, дали ученым возможность проводить практические опыты на человеческом материале. Для этого использовались приговоренные к смерти и узники концлагерей.

Делали даже так: у живого человека снимали крышку черепной коробки, после чего удаляли отдельные части мозга, внимательно исследуя реакции подопытного. Могли попросить: "Пошевелите рукой". И констатировать после иссечения соответствующего участка мозга: "Уже не шевелит".

Качественные отличия мозга зависят, главным образом, от того пути отбора, который он прошел в различных социальных системах.

К слову сказать, все попы, раввины или муллы являются оголтелыми эволюционистами. Именно при непосредственному участии упомянутых товарищей происходил эволюционный отбор. Сомневаешься или просто думаешь много? На костер! Или просто камнями побьют…

Коммунизм, кстати говоря, тоже не более чем религия, потому что требует от своих адептов слепой веры в будущее, где каждому будет по потребностям.

Впору заорать: "Верую, ибо абсурдно!" Да и моральный кодекс строителя коммунизма, когда-то висевший в каждой булочной, подозрительно напоминает христовы заповеди. Своих идеологических противников коммунисты, будучи людьми религиозными, уничтожали ревностно, часто без особых церемоний. Стреляли, загоняли в лагеря или просто забивали сапогами. Таким образом, влияние на эволюционный отбор происходило ровно в том же направлении, что и у прочих служителей культа.

Когда сотрудники Кононовой занялись нижнетеменными областями, которые у нас хорошо развиты, оказалось, что различия еще более катастрофичны. Огромные участки 39 и 40 подполей у одних людей есть, а у других могут и отсутствовать. К примеру, у Маяковского при массе мозга 1700 граммов, отсутствует как раз нижнее подполе 40 поля. А у Богданова, создателя первого в мире Института переливания крови — оно есть.

Мозг у различных людей отличается как количественно, так и качественно. Не только колеблются размеру полей и подполей, они могут также присутствовать или отсутствовать.

С этим обстоятельством ничего не может поделать политкорректность, закон или обычай. Нарастить или исправить мозговые структуры — невозможно. Возможно разве что, сделать всех одинаковыми, просто выжечь "лишние" поля и подполя физически. Но это, сами понимаете…

Когда я закончил излагать прописные истины, меня спросили:

— Значит, одним и тем же всех не накормишь. Кому-то по сердцу диктатура, а кому-то — анархия. Исходные социальные рефлексы у многих сходны, но все-таки тоже разнятся.

Понятно, конечно, что коммунизм, как и все прочие измы — негодное, глупое, кровавое решение. Но все равно, что-то делать надо! Так что нам делать?!

Пришлось ответить:

— Качественные и количественные различия мозга невозможно компенсировать, заставив людей вести одинаковый образ жизни. Единственный способ учесть различия мозга — построить такое общество, которое даст возможность каждому заниматься любимым делом. Такая возможность имеется.

…

Примечания

1

Привет, учитель! (иврит).

2

Великая мечеть Бани Омайя (араб.).

3

Я непонятно где (англ.).

4

Разделяй и властвуй (лат.).

5

Германия превыше всего (нем.).

Content

Семецкий Юрий Михайлович Душа в тротиловом эквиваленте. Продолжение

Юрий Семецкий Душа в тротиловом эквиваленте. Продолжение

Глава 1

Глава 2

Примечания