Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

Война за проливы. Призыв к походу

Пролог

С того момента, на котором завершилось действие предыдущей книги, минуло ровно три года. За это время локомотив мировой истории, с лязгом проскочив рукотворную стрелку, созданную действиями эскадры Ларионова, все дальше и дальше уходил в сторону от Главной Последовательности. Как и двести лет назад, Россия снова была вздернута на дыбы жесткой волевой рукой императора Михаила Лютого и его соратников. Огромная страна с самой большой в мире территорией, населенная сильным, талантливым и терпеливым народом, без великих потрясений и социальных катастроф направилась по новому, еще никому не ведомому пути развития, пока условно называемому социальным абсолютизмом. Ну да — если бывает управляемая демократия, то почему бы не быть социальному абсолютизму? Ведь на самом деле распространенное мнение о том, что представительская форма правления является гарантией соблюдения властью интересов народа, является глубоко ошибочным.

Разве мало мы видели политических систем с представительской формой правления, новоизбранные представители власти в которых уже на следующий день после завершения выборов забывали об обещаниях, данных ими во время предвыборной кампании? Ну а потом обманутые избиратели могут сколько угодно протестовать и кричать о том, что их нае… ну вы поняли. Никто на их крики не обратит ровным счетом никакого внимания. В самом тяжелом для властей случае на разгон демонстрантов пошлют полицейский спецназ. Дело в том, что в мире, где все продается и покупается, лояльность слуг народа — это тоже товар. Редкий президент, парламентарий, губернатор или мэр могут отбыть свой срок, не измазюкавшись в коррупции и финансовых аферах. И эти самые редкие, оставившие руки и совесть чистыми, считаются в рядах власти белыми воронами. Единственным плюсом представительской формы правления (правда, очень небольшим и неочевидным) является так называемая «сменяемость власти». То есть народ имеет полное право менять одних своих представителей на других, точно таких же (за этим политическая система представительской демократии следит неукоснительно), и покормиться за счет налогоплательщиков успевает максимальное количество мелких жуликов от политики.

Совсем не такую политическую систему строит в Российской империи император Михаил Второй. Исповедуя принцип, что власть дана монарху от Бога не для того, чтобы вкусно есть и пить на серебре-золоте и сладко спать на пуховых перинах, а чтобы, подобно строгому, но любящему отцу, вести свой народ к счастью и процветанию, он рьяно взялся за переустройство государства. И в этом деле у него нашлось множество искренних и деятельных соратников. Понимание, что так дальше жить нельзя, давно витало почти во всех слоях российского общества. И хоть каждый видел пути выхода из этого кризиса по-своему, значительная часть деятельных и инициативных молодых людей поддержала начинания молодого монарха. Зато людей внутри страны и за ее пределами, полагавших, что после победы над Японией и небольших пертурбаций, связанных со «сменой караула» в Зимнем Дворце, Российская Империя снова впадет в сонное забытье, постигло неизбежное в этом случае жестокое разочарование. Но, казалось бы, что можно было сделать за три года? А оказалось, что немало.

Новый император ничем не походил на своего несчастного брата, в клочья разорванного бомбой эсеровских боевиков; он не отпускал на самотек ни одного дела. Соблюдение законов, а также результаты выполнения императорских указов и разовых поручений в обязательном порядке проверялись им через несколько независимых каналов. Основными из них были специальный отдел в ГУГБ, общество фабрично-заводских рабочих, а также материалы российской (и иностранной) прессы, над систематизацией которой работал целый аналитический отдел Собственной его Императорского Величества Канцелярии. Несколько десятков тихих и аккуратных выпускниц бестужевских курсов ежедневно перечитывали присылаемые им экземпляры прессы (ибо немыслимо живому человеку, хотя бы даже императору, читать все издаваемые в России газеты, вплоть до уездных), выискивали описание творящихся безобразий, и готовили по ним аналитические материалы. После обработки «текучка» направлялась в ГУГБ на дальнейшую разработку, а вопиющие, так сказать, случаи ложились на стол к императору Михаилу.

Но, в самом деле, не будет же император лично разбираться с каждым оборзевшим или обленившимся градоначальником в каком-нибудь уездном Залупаевске-Чернодырске? Добро бы там был генерал, министр или губернатор, — а то такая мелкая чиновная вошь, которую без лупы из Зимнего дворца и не разглядеть. Поэтому император завел себе штат специальных исполнительных агентов, чье постоянное местопроживание было разбросано по всей Руси Великой: в Центральных губерниях — погуще, в Сибири и на Дальнем Востоке — пореже. Убеждения у этих людей были самыми разными: от лево-социальных до право-монархических, — но всех их объединял патриотизм и любовь к России. Если хочешь своей стране добра, то обязательно будешь договариваться с властями и другими людьми, имеющими политические убеждения, несколько отличные от твоих. Эти самые люди, получив по телеграфу задания из своего главного управления, выезжали на место происшествия (обычно в соседнюю губернию) и вершили там следствие, суд и расправу, имея в виду, что их собственные действия контролируются с такой же дотошностью. Пока специальный исполнительный агент действует в интересах государства и императора, он имеет диктаторские полномочия и иммунитет от любого преследования, но стоит ему переступить черту, отделяющую государственные интересы от частных, как на его голову обрушатся все кары ада.

Прочие деятели, не сумевшие ради блага страны наступить на горло своим политическим догмам (зачастую крайне скороспелым) разбежались по разным флангам. В левом, красном углу, при этом находились недоразгромленные эсеры — из тех, что догадались вовремя отойти от террористической деятельности; эсдеки, после ухода Ленина и Кобы скатившиеся в травоядный меньшивизм; а также, россыпью, разного рода либеральные интеллигенты, так и не сумевшие оформиться в сколь-нибудь компактную политическую тусовку, ибо в этой среде сколько людей, столько и мнений. Поражения русской монархии в русско-японской войне и так называемой первой русской революции не случилось, а следовательно, вместо бурного кипения говен политическое болото лишь тихонько бродило, шипя пузырьками. И только иногда эта идейная биомасса поражала общественность выхлопами зловонных газов в виде статеек разных «властителей дум» с левой и правой стороны политической галерки. Левые привычно требовали низвержения самодержавия или хотя бы перехода его в конституционную фазу, а правые с таким же занудством твердили о слабости нынешней власти, ее либеральных наклонностях и потакании социализму, повторяли антисемитские лозунги и требовали «закручивания гаек» по всем направлениям.

Кстати, об антисемитизме… Черта оседлости была отменена с первого января 1907 года, одновременно с введением в действие новых Уголовного и Административных кодексов, заменивших старые Уложения о Наказаниях. Новый порядок судопроизводства предусматривал драконовские меры в отношении лиц, чьи действия подпадали под экономические статьи Уголовного Кодекса, а уж по статье «финансирование терроризма» и вовсе полагалась пожизненная каторга. Стройки Империи на Дальнем Востоке и Крайнем Севере требовали все больше рабочих рук. Экономический отдел ГУГБ с равнодушием механической мясорубки перемалывал иудейские династии банкиров и зерноторговцев, выдавая на-гора преступления, по которым суды так же равнодушно штамповали дела с санкцией «десять лет каторжных работ и пожизненная ссылка с конфискацией всего нажитого имущества». При этом семейство осужденного и его ближайшие родственники сразу после суда в административном порядке высылались к месту поселения под гласный надзор полиции.

Между прочим, под эту мясорубку попали не только представители «богоизбГанного» народа, но и торговые воротилы из числа старообрядцев, не считавшие православных за людей, а также некоторые иностранцы — например, владельцы лесных концессий в Архангельской губернии, имеющие подданство Великобритании. Впрочем, в потоке подследственных попадались и лица православного вероисповедания, которых система глотала с тем же равнодушием. Грешен — ответишь! При этом осужденному по экономической статье было достаточно заявить, что он раскаивается в содеянном и желает навсегда покинуть территорию Российской Империи вместе со всем своим семейством — после этого судья тут же заменял в приговоре каторгу на депортацию без права возвращения. Прицепленная на границе Российской империи к скорому поезду на Вену теплушка для депортируемых — и скатертью дорога. Бездомные, беспаспортные и нищие — ибо конфискацию нажитого имущества и денежных средств для осужденных по экономическим статьям никто не отменял.

При этом на все вопли из-за британских морей царь Михаил отвечал: «наплевать и забыть». Ощетинившийся штыками Континентальный Альянс был силен как никогда, а придерживаемые, будто тузы в рукаве, «Северодвинск» и «Алроса» гарантировали внезапное для британцев обнуление любого количества их сверхброненосцев. В то же время адмирал Фишер — осторожный, как старый лис, засевший в своей норе, — не спешил выкладывать на стол козыри. Боевая ценность подводных лодок из эскадры адмирала Ларионова была им сильно недооценена, и он рассчитывал, что за счет напряжения всех своих экономических сил к 1912 году Британия сумеет обеспечить подавляющее превосходство над объединенными флотами континенталов. Германия, заложившая на своих верфях серию сверхдрендоутов типа «Мольтке», явно не успевала достроить их к указанному сроку. В то же время в британском Адмиралтействе считали, что русские «Измаилы» в случае войны (которая должна начаться по инициативе Британии) так никогда и не сумеют выбраться из Балтики на океанский простор, ибо в Северном море их будут ждать господствующие на этом театре морской войны сверхброненосцы Роял Нэви. Впрочем, в Санкт-Петербурге начальник ГМШ адмирал Григорович и командующий Балтийским флотом адмирал Макаров тоже понимали, что, стоит начаться войне с Британией, Балтийская лужа превратится в ловушку для русского флота — и поэтому подготовили свой ответ джентльменам…

Как раз к осени 1907-го года стратегическая железная дорога Санкт-Петербург-Волхов-Петрозаводск-Кемь-Мурманск-Североморск успешно дотянулась до конечной цели на берегу Кольского залива. Кстати, будущая ГВМБ Северного флота была основана еще до этого знаменательного момента, весной 1905-го года, только до прихода железной дороги все необходимое приходилось возить туда либо по морю, либо круглогодично вокруг всей Скандинавии, либо, в летние месяцы, через Архангельск и Белое море. Но теперь все проблемы снабжения базы на берегах Баренцева моря успешно разрешились, поэтому первая бригада сверхдальних рейдеров («Измаил», «Кинбурн» и «Гангут») под командованием контр-адмирала Николая Эссена, принятая в казну как раз в канун нового 1908-го года, должна была перейти к постоянному месту базирования уже этой весной. Случиться этому предстояло сразу после того, как команды кораблей завершат полный курс боевой подготовки и окончательно освоят новую технику. Кроме бригады дальних рейдеров, на Североморск должна была базироваться и Северная эскадра Балтийского флота, пока имеющая своим передовым пунктом базирования военно-морскую базу на Груманте. В дальнейшем, года через полтора, с принятием в казну второй бригады рейдеров, чьи корпуса уже стоят на стапелях («Очаков», «Наварин» и «Формоза»), эти два соединения дальнего действия посменно будут находиться в передовой базе на Груманте (готовность номер один на случай войны) и в главной базе Североморска (готовность номер два). Британскому адмиралтейству эти подробности российских планов пока неизвестны, и это хорошо, иначе не избежать истерики — как у нервной гимназистки, случайно узнавшей о своей беременности.

Зато британским адмиралам было хорошо известно о существовании корпуса морской пехоты под командованием генерал-лейтенанта Бережного, который в любой момент мог очутиться на любом из потенциальных приморских театров военных действий. На учениях эти дикие башибузуки уже не раз проделывали подобные фокусы, в железнодорожных вагонах перемещаясь в любой порт Империи, который мог стать отправным пунктом для стратегической десантной операции. И ведь не угадаешь, куда на самом деле нацелился этот коварный византиец, император Михаил, под личиной светского человека скрывающий необузданную сущность дикого викинга… И опять же в Британском Адмиралтействе не догадывались, что цель первого стратегического десанта определена уже давно, чуть ли не с того самого момента, как тихоокеанская бригада морской пехоты была переформирована в корпус. При этом постоянные перемещения этого элитного соединения русской армии с одного морского театра на другой служат исключительно цели повышения боеготовности местных русских войск, участвующих в совместных учениях с корпусом морской пехоты.

Кроме Мурманска (который пока еще только точка на карте, ибо все ресурсы были вложены в строительство Североморска), к концу 1907 года российская железная дорога пришла также в Пхеньян, Сеул и Фузан. Выход в Тихий океан оформлялся с таким же тщанием, как путь в Атлантику через северные моря. Только главным экономическим ресурсом Баренцева и Норвежского морей должна была стать рыба, а вот порты на Дальнем Востоке предназначались для обеспечения круглогодичного товарооборота с вассальной Японией, а также торговых операций со странами Тихоокеанского региона. Кроме того, строительство этой железной дороги должно было подготовить Корейскую империю (в самом начале войны вместо протектората Японии попавшую под протекторат России) к процессу окончательного экономического поглощения. Такая же участь ожидала и Маньчжурию, которую император Михаил взял в аренду — но не у бессильного правительства Империи Цин, а лично у императрицы Цыси, как один владетель у другого владетеля. В одиннадцатом году (а может, и раньше), когда в Китае грянет Синьхайская революция (или как там она будет называться) и династия Цин будет свергнута, Российская империя просто присоединит Манчжурию к своей территории, как выморочное имущество.

Но не одной большой политикой и усилением армии и флота (хотя и это немало) жила огромная страна. На одной шестой части суши продолжались и процессы социального характера. Помимо нового кодекса о труде, а также бурной деятельности союза фабрично-заводских рабочих, который стал первым и самым мощным профсоюзом в Российской империи, еще первого мая 1905 года император Михаил второй повелел приступить к поэтапному введению всеобщего начального образования и ликвидации безграмотности всего взрослого населения. Первый этап программы была рассчитан на десять лет, после чего следовало начать поэтапное внедрение всеобщего среднего образования (семилетка). По факту всеобщее народное просвещение было одной из первоочередных задач, ибо без него не приходилось рассчитывать на быстрый экономический рост. Неграмотный человек способен заниматься только тяжелым и низкооплачиваемым физическим трудом, а Империи во все больших количествах требовались квалифицированные рабочие, техники, инженеры, фельдшеры, врачи, учителя и прочие… По этому поводу у императора Михаила был тяжелый разговор с господином Победоносцевым, после чего тот сам запросился в отставку со всех постов, сказав, что так будет лучше для всех. До конца этого дела было еще очень далеко, но император смотрел на это со сдержанным оптимизмом, потому что к достославному семнадцатому году безграмотность уже будет искоренена полностью, и речь будет идти только о повышении уровня грамоты.

На личном фронте (то есть в семьях) у главных героев тоже было очень хорошо. Юный цесаревич Александр, сочетающий блондинистость и голубоглазость, с характерными чертами лица потомка самураев, в буквальном смысле рос не по дням, а по часам, и уже вполне бодро лепетал на двух языках. Совсем немного от него отставали Георгий — сын Кобы и журналистки Ирины, а также двоюродный брат Сергей, родившийся в семье генерала Бережного и великой княжны Ольги. И только в семье адмирала Ларионова и бывшей принцессы Виктории Великобританской родилась девочка, которую окрестили Елизаветой. Николай Бесоев с супругой благополучно вернулись из своего американского вояжа, отплыв из Нью-Йорка на новейшем турбинном пароходе «Мавритания». А через две недели после их отъезда, во время проведения большого приема в доме Адама Шиффа, в подвале здания произошел мощный взрыв светильного газа, в результате чего кровавые клочья, оставшиеся от хозяев и гостей, раскидало на два квартала вокруг. Император Николай и прочие люди, погибшие во время теракта у ресторана Кюба на Большой Морской улице, могли считать себя отомщенными. Око за око, зуб за зуб, смерть за смерть.

Впрочем, никто в Америке не связал этот взрыв ни с терактом, ни с деятельностью ужасного ГУГБ. Несчастный случай — которым, однако не преминула тут же воспользоваться Дженерал Электрик (бывшая компания Томаса Алвы Эдисона), пробивающая закон, обязующий заменять газовое освещение на электрическое. Впрочем, и тут тоже не все так однозначно, ибо к тому моменту одним из крупнейших владельцев акций этой добропорядочной корпорации был русский Военно-Промышленный Банк, вошедший в дело не только денежным капиталом, но и двумя десятками самых ходовых патентов, выданных на акционерное общество «особая эскадра адмирала Ларионова». Но тут уж к месту будет сказать, что на войне как на войне; деньги и влияние в обществе — это тоже оружие. И вдвойне приятно, когда такой честный и прозрачный бизнес совмещается с операцией прикрытия ГУГБ. Впрочем, эта акция так и осталась одиночной; никакого массового террора никто развязывать не собирался, да этого, собственно, и не требовалось. Экономическая экспансия через ту же Дженерал Электрик, через Форда и других производителей, с радость обменивавших свои активы на патенты, сработает гораздо эффективней. Конечно, рано или поздно американские власти спохватятся, что дали своему бизнесу слишком много воли, но к тому времени американские деньги уже будут вовсю работать на Россию.

Впрочем, это были далеко не все события, случившиеся за три года, а только самые важные из них; еще большему количеству событий еще предстоит произойти, ибо начавшийся 1908-й год должен будет стать годом роковых перемен. Бомбы расставлены, фитили тлеют, а статисты на заднем плане готовятся исполнять свой танец с саблями. Впрочем, начало нового года тоже не обошлось без события, о котором стоит упомянуть. В самый канун нового года (по григорианскому календарю) император Михаил обнародовал указ, по которому светские государственные учреждения Российской империи (ибо РПЦ после Петра Великого — это тоже государственная контора) в обязательном порядке должны перейти на григорианский календарь. А-то были уже, знаете ли, прецеденты в общении с союзниками, когда вроде говорили об одном и том же, но каждый при этом подразумевал свое. Впрочем, на фоне остальных новшеств эту реформу подданные императора Михаила восприняли абсолютно спокойно. Вот предстоящая реформа орфографии — это да, она непременно вызовет настоящий всплеск бурления фекалий. Но это все еще впереди.

Часть 25

9 февраля 1908 года. Утро. Санкт-Петербург. Зимний дворец. Готическая библиотека.

Присутствуют:

Император Всероссийский Михаил II;

Командующий особой эскадрой вице-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов;

Командующий особым корпусом морской пехоты генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной;

Начальник ГУГБ тайный советник Александр Васильевич Тамбовцев;

Замначальника ГУГБ полковник Нина Викторовна Антонова;

Замначальника ГУГБ подполковник Мехмед Ибрагимович Османов.

— Итак, товарищи… — Встав со своего места во главе стола, император обвел взглядом людей, собравшихся в святая святых Зимнего дворца. — Сегодня исполняется ровно четыре года с момента нападения японского флота на наши корабли в Чемульпо и базу Порт-Артур. Это совсем не тот случай, по поводу которого принято собираться за праздничным столом, поэтому давайте встанем и почтим минутой молчания тех русских матросов, солдат и офицеров, которые погибли в результате этого вероломного нападения и последующей войны по принуждению Японии к миру.

После этих слов русского монарха присутствующие дружно встали и застыли в позе скорбного молчания. И случилось это не потому, что такие предложения не принято игнорировать, а потому, что все они ощущали сходные чувства по поводу этой пока еще небольшой и не очень круглой даты. Да, та война окончилась победой и в итоге безмерно усилила Россию, но никакая победа не в состоянии вернуть погибших. И этот факт тоже требуется признать наряду с теми обстоятельствами, что войны в человеческой истории неизбежны, и пишут эту историю победители, а не побежденные. Впереди у России новые войны, и еще в самом начале своего правления император Михаил поклялся, что больше никогда его страна не будет застигнута врасплох внезапным ночным нападением.

Ну ведь все и все знали, господа: порохом со стороны Японии воняло целых два года, ровно с тех пор, как был подписан англо-японский союзный договор, в последние месяцы прямая подготовка японской армии и флота к войне была очевидна даже дилетантам. И все равно из-за несогласованности действий ведомств (прямо как в басне Крылова про лебедя, рака и щуку), а также общей нерешительности императора Николая, вызванной влиянием разного рода скользких личностей (Безобразовская клика), Россия перед той войной раскорячилась в самой неудобной позе. И даже прекращение телеграфной связи с Кореей за несколько дней до войны не насторожило петербургских гешефтмахеров от политики. Человеческий фактор во всей красе, иттить его за ногу.

Но теперь, когда в Зимнем дворце сидит новый император, а на ключевых постах находятся иные люди, все должно пойти совсем другим путем. Ведь победа России в войне против Японии отнюдь не отменила тех противоречий, которые в другой истории способствовали развязыванию Первой Мировой войны. Хотя некоторые приводящие к войне факторы при этом ослабли, другие оказались обостренными до предела. Состав коалиций в новом варианте мировой войны, скорее всего, окажется совершенно иным, нежели в нашей истории; а так это те же самые яйца, только в профиль. К началу двадцатого века мир за пределами Европы оказался, будто пирог, поделен на колониальные владения некоторых держав Старого Света, оставив новым мировым хищникам (Германской империи и САСШ) только объедки с барского стола. С другой стороны, новые игроки стремительно усиливались, что рано или поздно грозило привести их к столкновению с грандами мировой политики. Немаловажную роль при этом играл Континентальный Альянс.

Россия после победы резко укрепила свое положение в тихоокеанском регионе, а также общий политический авторитет. О том, чтобы сделать ее мальчиком для битья и жертвой раздела, пока не шло и речи, но подспудно такие мысли в головах европейских политиков все же бродили, несмотря на то, что Россию Михаила Второго боялись. Боялись ее дальнейшего расширения в Китай (хотя, казалось бы, зачем ей это надо), в направлении Кашгара, Афганистана, Персии и… Черноморских проливов и Балкан. Боялись дальнейшего роста ее могущества, вызванного территориальными приращениями и внутренними переменами, боялись непредсказуемой (читай самостоятельной) политической позиции и военной мощи.

Да, действительно, Россия к будущей войне готовилась как могла. Реформировала и обучала армию, приводила в порядок финансы, развивала промышленность, модернизировала систему государственного управления и внутреннюю политику, чтобы в случае войны русский народ как один человек встал на защиту своего Отечества. И самое главное — русское военное командование, и в первую очередь император Михаил, строило планы, как избежать затяжной и изматывающей мировой бойни, разбив ее на несколько скоротечных и относительно бескровных вооруженных конфликтов, которые должны случиться в тот момент, когда главный враг еще не будет готов к прямому военному столкновению.

Германия, фактически на халяву заполучившая Формозу в результате русско-японской войны, входила во вкус обладания заморскими владениями. И совершенно неважно, что эта собственность, наряду с Циндао, располагалась на прямо противоположной Европе стороне земного шара. Российские железные дороги пронизывают всю Евразию с запада на восток, так что «Тихоокеанский экспресс», следующий из Берлина до Фузана через пограничную станцию Вержболово, тратит на путешествие всего две недели. А дальше, если хочешь, плыви на пароходе в Японию (где у многих немцев вдруг завелись деловые интересы), а хочешь — также по морю отправляйся в заморские владения Германской короны: Циндао, Формозу или на Марианские острова.

И все это без каких-либо таможенных или пограничных формальностей — они попросту отсутствуют между странами Континентального Альянса. Но аппетит приходит во время еды, и в Берлине уже с вожделением поглядывают на африканские и азиатские колонии соседней Франции и немного Великобритании. Единственное, что пока сдерживает аппетиты кайзера Вильгельма — позиция его русского коллеги, заключающаяся в том, что в таком тонком деле, как международная политика, никакие односторонние экспромты неприемлемы. Да уж, молодой император Михаил — это не его слабовольный брат Николай, которым кайзер вертел как хотел. У этого мальчика есть и клыки и железная бульдожья хватка — и только поэтому Германия пока ведет себя на международной арене по возможности сдержанно, не нарушая приличий ничем, кроме грозного порыкивания.

На противоположной стороне барьера нынче не все так радужно. Турцию, Австро-Венгрию, Францию и Великобританию коалицией можно назвать весьма условно. Договора, связывающие эти страны, составлены довольно уклончиво и оставляют большой простор для толкования. И немалую роль в рыхлости этого союза играют прошлые политические грехи главных противников Германии и России. Франция в ходе последней войны предала Россию, а Великобритания — Японию, оказав последней только моральную поддержку. Верить таким партнерам — себя не уважать, тем более что сами англичане отрытым текстом уже проговаривались, что для них главное — соблюдение собственных интересов, а друзья и союзники пусть сами как умеют выбираются из того неприятного положения, в которое их загнали эти самые британские интересы.

К тому же в тылу у Великобритании имеется Ирландия, на территории которой все активнее проявляет себя так называемая Ирландская Республиканская Армия. Яд, кинжал, бомба и револьвер — ирландским боевикам не чуждо никакое оружие. Единственное, что смогла выяснить британская разведка — следы подготовки боевиков ИРА ведут в Россию, на базы особого корпуса морской пехоты и штурмовых отрядов ГУГБ. Поэтому в Лондоне не исключают, что нынешняя деятельность ирландских фениев — это еще цветочки, а ягодки на британские головы градом посыплются в случае начала войны с Российской империей. Русская морская пехота и штурмовые отряды ГУГБ — звучит громко; и неизвестно, чему там еще русские инструктора могли научить ирландских боевиков. К тому же не стоит забывать и о бурах с индусами. Если русскую или германскую активность не удалось обнаружить на направлении Южной Африки или Индии, это вовсе не значит, что ее не было. Если одновременно полыхнет в Европе, Ирландии, Индии и Южной Африке, то Британская империя окажется в положении пожарного, у которого горят несколько домов в разных концах города.

Франция — готовит реванш во имя возвращения Эльзаса и Лотарингии, но при этом все время оглядывается на германскую границу, потому что соотношение сил в войне один на один отнюдь не в пользу французов. Сейчас силы сторон оцениваются как два к трем, и, более того, положение продолжает ухудшаться, потому что население и экономика Германии растут опережающими темпами по отношению к Франции. При этом, после того как русский медведь бросил ветреную Марианну, соблазнившись костлявыми прелестями рыжей пруссачки, других дураков, желающих повоевать с Германией во имя французских интересов, по сторонам все как-то не видно. Шаг вправо, шаг влево — и в случае предательства так называемых «союзников» германские гренадеры снова промаршируют по улицам Парижа.

Турция — находится в контрах со всеми своими соседями по Балканам, и война там может вспыхнуть в любой момент безо всякого российского участия. Уж слишком много крови пролито турецкими янычарами за пять веков османского владычества, чтобы греки, болгары, румыны, сербы и черногорцы могли упустить удобный момент для расправы со старым кровным врагом, пусть даже для этого им придется навалиться кучей на одного, забыв прежние распри. Единственное, что утешает султана и его правительство — то, что распрей между балканскими народами все еще предостаточно, и у многих из них, кроме Турции, имеется еще такой старый враг, как Австро-Венгрия.

А сама Австро-Венгрия — как прелое лоскутное одеяло, разлезается буквально на глазах, и злосчастный император Франц-Иосиф, в свое время предававший еще прадедушку нынешнего русского императора, не знает, что ему делать, чтобы хоть немного продлить существование своего государства. Сам факт усиления России действует на подчиненных ему славян самым пьянящим образом, и только кровь, пролитая при подавлении восстаний, может отрезвить горячие головы. Но при этом неизвестно, как на такие действия отреагирует Российская империя, провозгласившая себя защитницей всех слабых и униженных. Не исключено, что при наихудшем развитии событий Петербург спустит с цепи своих псов войны — и тогда головы придется лишиться уже самому императору Францу-Иосифу.

Собственно, годовщина начала русско-японской войны и была использована Посвященными для того, чтобы сверить часы по столь важному вопросу, как грядущая мировая война (или то, во что оно там выльется). Поэтому, после того как истекла минута молчания и присутствующие сели на свои места, слово снова взял император Михаил. Он напомнил присутствующим, что, занимаясь текущими делами, нужно помнить и о том, что время не стоит на месте и что именно на текущий 1908 год еще в самом начале их работы было назначено разрешение основных внешнеполитических проблем на европейском направлении.

— Мы об этом тоже помним, — кивнул тайный советник Тамбовцев, — и стараемся делать все возможное для того, чтобы в критический момент наши противники были разобщены и заняты собственными неотложными делами, а в Российской империи, напротив, царили патриотические, лояльные к власти и стране настроения, способствующие мобилизации общества и скорейшему разгрому врага. Да вы и сами об этом прекрасно осведомлены.

— Осведомлен, — согласился император Михаил, — но только, Александр Васильевич, ваше ведомство представляет собой всего лишь часть государственной машины, которой в ближайшем будущем предстоит пережить испытание на прочность. Тридцатое июня* уже не за горами, и не хотелось бы в последний момент узнать, что что-то пошло не так… Нина Викторовна, что у нас с операцией прикрытия по Тунгусскому делу?

Примечание авторов: * тридцатое июня 1908 года — день падения Тунгусского метеорита.

— С операцией прикрытия все в порядке, — заверила императора полковник Антонова. — Поскольку на каждый роток не накинешь платок, а наши люди то тут, то там проговаривались то об одном, то о другом, практически с самого нашего появления в этом мире по нему поползли слухи, что на нашей эскадре имеется страшное оружие, которое одним выстрелом способно уничтожать города и испепелять целые армии. Никакой конкретной информации о принципах конструирования этого оружия, его дальности и мощности во внешний мир не просочилось, мы это специально проверяли, поэтому решили, что есть неплохая возможность развлечь обывателя страшными байками, а заодно занять наших коллег с запредельной стороны поисками отсутствующей в темной комнате черной кошки.

— Насколько я помню азы, — сказал император Михаил, — для отправки к цели боеприпаса такого типа необходима специальная ракета почти космического класса, а у нашего господина Циолковского и его учеников ракетная программа только в самом начале. И, судя по последним докладам, пороховые ракеты господина Поморцева пока лишь способны подняться вертикально не более чем на десять верст, почти без всякой полезной нагрузки…

— Такие подробности, — пожала плечами полковник Антонова, — известны только Посвященным. За пределами этого круга сведения об ужасном оружии будущего смутны и туманны. Имеются отдельные сведения, что бомбы такого типа могут быть сброшены с тяжелых летательных аппаратов, которых в составе нашей эскадры не имеется. Кстати, должна напомнить, что на испытаниях экспериментальные заряды устанавливают на специальных решетчатых вышках. Тяжелых бомбардировщиков у нас нет, это факт, но зато всему миру известно, какое щедрое финансирование получил от вашего Величества небезызвестный в широких кругах граф Цеппелин. Дополнительным плюсом является то, что почти все построенные им аппараты эксплуатируются нами как раз в районе предполагаемого падения Тунгусского метеорита. Если сложить два и два, то любому иностранному шпиону становится ясно, что для доставки к цели нашей гипотетической супербомбы мы можем использовать дирижабли или, в крайнем случае, особо грузоподъемные воздушные шары-стратостаты, работы по которым за два последних года были активизированы в Российской империи. Но мы не пытаемся убедить в этом мировую общественность, совсем нет. Напротив, мы наложили на публикации по воздухоплавательной теме гриф секретности, как на военные разработки, и пусть наши оппоненты сами догадываются, что бы это значило.

— А на самом деле? — поинтересовался император Михаил. — Насколько я помню, применения воздушных шаров всех типов в военном деле бесперспективно, и даже привязные аэростаты, в первую моровую войну использовавшиеся для корректировки артиллерийского огня, во вторую мировую уже как-то сошли со сцены, уступив свои функции самолетам.

— Все это так, — вместо Антоновой ответил адмирал Ларионов, — да только, помимо всего прочего, нам все же хочется как можно больше узнать о том, что это все-таки такое — Тунгусское диво, и с чем его едят. Поле зрения наблюдателя, находящегося на земле, сильно ограничено, и картину происходящего он наблюдает со значительными искажениями. Взглянуть сверху, как нам представляется, значительно интересней. Поэтому мы решили, что наилучшим способом получить информацию о предполагаемом Тунгусском феномене будет запуск нескольких воздушных шаров-стратостатов. Эти шары поднимутся на высоту в пятнадцать-двадцать километров (то есть гарантированно выше предполагаемой точки взрыва) и оттуда смогут вести визуальные наблюдения, а также производить фото- и киносъемку. Ведь мы и сами не знаем, что это было, за исключением того, что это точно не был спецбоеприпас любого известного нам типа. Слишком незначителен оказался на месте катастрофы остаточный уровень радиации…

— Ну хорошо, Виктор Сергеевич, — согласился император, — как я вас понял, таким образом вы хотите выдать вашу исследовательскую программу за испытание сверхбомбы. Так?

— Именно так, — подтвердил тот, — событие такого масштаба будет невозможно скрыть, и когда мы организуем утечку сведений по этой части, ни у кого из тех, кто будет заниматься этой проблемой, не возникнет и мысли о том, что мы просто подстроились под природное явление. Ведь сам факт сверхмощного взрыва будет налицо. А потом вы, Михаил, как всероссийский император, заявите, что оказались настолько потрясены ужасной мощью испытанного оружия, что накладываете запрет на его применение — разумеется за исключением тех случаев, когда под угрозой окажется само существование Российской империи…

— М-да, Виктор Сергеевич, — поежившись, произнес император, — не получится ли так, что мы будем играть с силами, природы которых не понимаете даже вы? Ведь какое счастье, что этот самый метеорит упал в безлюдной сибирской тайге, а не в более населенных местах Европы или России, где количество жертв подобной катастрофы могло быть воистину ужасным…

— Возможно, вы и правы, — согласился с императором адмирал Ларионов, — да только нам не остается ничего иного, как беспрекословно следовать самому известному совету Марка Аврелия. Делай что должно, и пусть свершится что суждено. По крайней мере, один наш долг перед человечеством — это постараться разобраться в том, что там случилось и что вообще собой представляет тунгусский феномен. А второй долг — свести кризис первой мировой к нескольким скоротечным и относительно бескровным конфликтам, после чего сделать так, чтобы на европейской земле больше никогда не начинались войны…

— Хорошо, Виктор Сергеевич, — закрыл дискуссию император, — так мы и поступим. Теперь мне хотелось бы знать, насколько наши армия и флот готовы к предстоящим боям. Вячеслав Николаевич, дайте нам ваше видение этой проблемы.

— Если нашими противниками будут только Австро-Венгрия или Турция, — сказал генерал Бережной, — то можно смело утверждать, что армия к превентивной войне вполне готова. Мобилизационные возможности для того, чтобы быстро придвинуть к границе части постоянной готовности, тоже имеются. В случае войны с Австро-Венгрией мы можем обойтись даже без помощи германской армии. Стрелять, окапываться и ходить в атаку русские солдаты умеют. Артиллерийские части, прошу прощения за тавтологию, частично перевооружены на новые образцы, а для трехдюймовок имеется достаточное количество фугасных гранат, отсутствие которых сильно сказывалось во время прошлой войны. И все-таки к затяжной войне мы совершенно не готовы; в случае если операция не завершится за два-три месяца, армия начнет испытывать дефицит буквально во всем. Запасов на складах для длительной войны у нас недостаточно, а уровень развития промышленности не позволит снабжать армию прямо с колес.

— Да уж, Вячеслав Николаевич, — протянул Император, — так, значит, наш план поэтапного разгрома врагов по факту является авантюрой?

— И да, и нет, — уклончиво ответил генерал Бережной, — ведь мы с самого начала хотели избежать затяжной войны с большим количеством жертв и строили свой план на быстрых операциях, которые завершатся нашей победой раньше, чем хоть кто-нибудь осознает происходящее. Три года изнурительных учений принесли результат. Сейчас русская армия является самой подготовленной на континенте и вполне способна разгромить австрийцев в нескольких стремительных операциях. Я просто хотел вас предупредить, что не стоит осложнять эту операцию разными заранее не запланированными действиями, ибо результат в таком случае может оказаться воистину непредсказуемым.

— Хорошо, Вячеслав Николаевич, — ответил император, — я вас понял. Будьте уверены — никаких неожиданностей не будет, за это не беспокойтесь. Я хорошо помню ваш урок о том, что сражения надо выигрывать, а не затягивать, и всецело согласен с вами в этом вопросе. Надеюсь, вы, с вашими талантами, сумеете справиться в оговоренный срок, так, чтобы нам не пришлось обращаться за помощью к германцам?

— Я? — удивленно переспросил Бережной, переглянувшись с адмиралом Ларионовым.

— Да, вы, Вячеслав Николаевич, — подтвердил император Михаил, — а кому я еще могу доверить такое дело? Куропаткину, что ли? или тому выводку Никиных балбесов, которые в вашем прошлом вдребезги просрали ту же Первую Мировую? Из добрых генералов: Линевич стар и совсем плох, Кондратенко — фортификатор и гений обороны, а Брусилов — пока всего лишь командир кавалерийской дивизии и не имеет опыта руководства крупными соединениями. Вы же из четырех рот сначала сколотили боевую бригаду, а потом, когда потребовалось, быстро развернули ее в корпус. Вы у нас пусть не автор, но хотя бы носитель идеи молниеносной маневренной войны, когда войска громят противника быстрее, чем тот опомнится. Так вы всему этому меня учили, разрабатывали планы боевой подготовки и правили наш боевой устав — и теперь вам по этому вопросу и карты в руки, воплощать теорию в жизнь.

— Хорошо, Ваше Величество, — вздохнул Бережной, — я выполню ваш приказ и возьму на себя руководство операцией против Австро-Венгрии. Да только потом будут говорить, что вы назначили меня на это дело только потому, что я ваш зять. И, кстати, что будет с моим корпусом — ведь я не смогу одновременно командовать и им, и фронтом?

— Ерунда, Вячеслав Николаевич, — махнул рукой Михаил, — не так важно то, что о вас будут говорить при назначении, как то, что о вас скажут после войны. А я уверен, вы меня не подведете. Что же касается вашего корпуса, то с ним мы поступим просто. Возьмете его себе в качестве ударного соединения, а на непосредственное командование его войсками поставьте своего заместителя. Думаю, он справится. Я, собственно, собрал вас в этом кабинете только для того, чтобы сообщить, что Вячеслав Николаевич принимает командование над сухопутными силами на австрийском фронте, а Виктор Сергеевич координирует действия морских сил… Вы все это планировали — вам и карты в руки.

На этой оптимистической ноте встреча завершилась, и Посвященные в некотором обалдении встали из-за стола. Инициатива оказалась наказуемой через исполнение всего задуманного в полном объеме. Остаться император попросил только подполковника Османова — к нему у самодержца был отдельный разговор.

Пять минут спустя, там же.

Император Михаил и подполковник Мехмед Ибрагимович Османов.

— Ну-с, Мехмед Ибрагимович, — сказал император, когда прочие Посвященные вышли, — давно хотел поговорить с вами, так сказать, по душам. И не только как с моим верноподданным, офицером и дворянином, но и как с правоверным магометанином, коих в моем окружении немного.

Подполковник Османов бросил на императора быстрый взгляд и как бы исподволь спросил:

— А что, ваше императорское величество, вы имеете что-то против магометан?

— Да нет, Мехмед Ибрагимович, — усмехнулся император, — если эти магометане будут похожи на вас, то против них я ничего иметь не буду. Проблема только в том, что далеко не все из ваших единоверцев лояльны по отношению к Российской империи.

— В каждом стаде есть паршивые овцы, — ответил полковник Османов, — к тому же не все ваши подданные даже православного вероисповедания одинаково лояльны к Российской империи. Многие едят русский хлеб и при этом держат фигу в кармане, в то время как правоверные почитают таких хуже чем за собак. Неблагодарного пса, один раз укусившего кормящую его руку, пристреливают без всякой пощады. Если говорить конкретно, то достаточно вспомнить Грузию, Украину и Молдавию, где в нашем прошлом сразу же после краха в России монархии во всю мощь развились националистические движения, требующие отпадения этих окраин от российского государства.

— Точно такие движения, — кивнул прохаживающийся по библиотеке император, — в вашем прошлом после отречения моего несчастного брата развились в лютеранских Великом Княжестве Финляндском и Прибалтийских губерниях, григорианской Армении, магометанских Азербайджане и Туркестане. И даже в Сибири некоторые горячие головы мечтали о том, как хорошо было бы им стать во главе независимого государства, какой-нибудь Омской Директории. Тут, однако, вопрос не в вероисповедании, а в неправильной работе с национальным вопросом. Тут надо делать так, чтобы в Российской империи, как говаривал мой прадед Николай Павлович, не было ни эллина, ни иудея, а были бы только верноподданные и скверноподданные. Не стоит забывать и о том, что о своих независимых царствах, княжествах, ханствах и эмиратах подобным мечтам предается в основном не простонародье, в поте лица добывающее свой хлеб, а разного рода люди образованные и даже привилегированные, составляющие местную национальную интеллигенцию, а также купечество и дворянство. Это им кажется, что русские, так сказать, оккупанты в чем-то их ущемили и унизили, лишили права безвозбранно господствовать над собственным простонародьем и драть с него три шкуры.

Немного подумав, Михаил добавил:

— Хотя, наверное, отчасти вы правы: для православных, которые в Российской империи составляют привилегированный слой населения, такие сепаратистские мечтания выглядят совсем уже неприлично. Это все равно что заниматься рукоблудием, когда рядом в постели лежит изнывающая от страсти красавица жена. Видимо, не все тут решает декларируемое вероисповедание… Поэтому зачинщики и пропагандисты таких мечтаний должны проходить по вашему с Александром Васильевичем ведомству (ГУГБ), а Нам, императору Михаилу Второму, необходимо вплотную заняться национальным вопросом. А то в свое время армянские погромы в Баку удалось предотвратить только ценой экстраординарных усилий. Но, опять же, займемся мы этим позже. Сразу, как только позволит грядущая война, которая накатывается на нас подобно прибывающему скорому поезду*.

Примечание авторов: * император Михаил намекает на первый фильм братьев Люмьер «Прибытие скорого поезда», от которого непривычная к таким зрелищам публика, бывало, даже сигала со стульев.

— А вы обратитесь к товарищу Кобе, — с легкой улыбкой сказал императору подполковник Османов, — он специалист, он поможет. Как-никак в нашем прошлом он несколько лет был наркомом национальностей и немало поспособствовал тому, чтобы этот злокозненный вопрос перестал быть больным и животрепещущим…

— Но в итоге, — император вернул улыбку своему визави, — ваш Советский Союз распался все же по национальным границам, проведенным в соответствии с желаниями известных нам товарищей. Историю вашего будущего мне преподавала Нина Викторовна, и сделала она это хорошо. Одним словом, тут надо думать, чтобы не перегнуть палку ни в ту, ни в другую сторону. Главенство русского народа, как основной национальности Империи, должно остаться незыблемым. И в тоже время прочие национальности не должны быть ущемлены в своих правах, и, самое главное, им требуется создать побудительный стимул к изучению русского языка. Как говорил мой ПапА: «хочешь стать русским — будь им». И эта программа должна осуществляться вне зависимости от вероисповедания моих подданных, которое вовсе лежит в другой плоскости.

— Согласен с вами, ваше величество, — после некоторых раздумий произнес подполковник Османов. — Если не проводить программу русификации вовсе, то Империя рано или поздно развалится по национальным границам, а если проводить ее в жестком принудительном порядке, то Россия превратится в ту самую тюрьму народов, которой пугают мир западноевропейские либералы, и издержки от сопротивления этой политике будут значительно больше, чем плюсы от ее реализации.

— Все это так, Мехмед Ибрагимович, — кивнул император, — но сейчас я хочу сменить тему и поговорить с вами о предстоящей операции в Проливах. Вы же совсем недавно вернулись из Константинополя, где побывали по делам службы, и я хотел бы знать ваше мнение о современной нам Турецкой империи…

— Знаете, ваше величество, — после некоторых раздумий сказал Османов, — мне сложно ответить на этот вопрос в целом. С военной точки зрения, при противопоставлении вооруженным силам Российской Империи османская армия и флот выглядят вполне серьезно. В первую очередь надо отметить всеобщую воинскую повинность для всех мусульман, что дает возможность в случае войны комплектовать по-настоящему массовую армию. Кроме того, на достаточную высоту поставлена подготовка офицерского состава для турецкой армии, которая производится при помощи иностранных специалистов, в основном немцев. Турецкие офицеры — это единственные по-европейски образованные люди в Османской империи. Каждый из них владеет каким-либо из иностранных языков: английским, немецким, итальянским, французским или русским. Я инкогнито беседовал с некоторыми из них, и теперь понимаю, почему они десять лет назад с такой легкостью разгромили греческую армию. В Проливах и на подступах к столице (Чаталжинский оборонительный рубеж) немецкие специалисты постоянно совершенствую оборонительные сооружения, оснащенные настолько хорошо, насколько это возможно современной артиллерией. Правда, в последние два-три года кайзер Вильгельм ощутимо сократил свою деятельность на турецком направлении, и теперь место немцев в качестве инструкторов все больше занимают англичане и французы. Но это почти не меняет общей картины, и лобовой штурм Проливов со стороны Черного моря при отсутствии мощной воздушной поддержки и качественного усиления Черноморского флота можно счесть авантюрой. Его величество султан Абдул-Гамид вкладывает собранные с народа деньги в три вещи: в армию, защищающую его государство, в полицию, которая защищает его правление, ну и, разумеется, в себя, любимого.

Немного помолчав (император терпеливо ждал) подполковник Османов добавил:

— В остальном дела в Османской империи чрезвычайно плохи. Финансы находятся в хаотическом состоянии, пути сообщения из рук вон плохи, сельское хозяйство, промышленность и торговля в упадке, государственное управление находится в далеко неудовлетворительном состоянии. В противоположность армейским офицерам, гражданские чиновники совершенно невежественны, деспотичны и продажны. Ни одного дела, даже насквозь законного, нельзя совершить без взятки, и в то же время за взятку можно обойти любой закон. Для сбора налогов, как в средние века, используется система откупов, и только половина собранных с населения денег доходит до казны. Бывают моменты, когда из-за недостатка денег в казне не финансируются даже самые необходимые статьи расходов, а офицеры и чиновники по полгода не получают жалования, которое к тому же по большей части выдается не золотом, а обесцененными ассигнациями, а значит, в половинном объеме. При этом полиция свирепствует. Ни один подданный султана, без различия своей национальности и вероисповедания, не защищен от того, что однажды ночью он будет бессудно схвачен и запытан до смерти по самому незначительному поводу. Печать почти уничтожена, ибо требования цезуры чрезвычайно завышены. За каждым печатным или даже устным словом тайная полиция видит признаки крамолы, за которую людей хватают без пощады; поэтому большая часть образованных и мыслящих людей, за исключением армейских офицеров, находятся в эмиграции. Если жизнь мусульманского населения турецкой империи так тяжела, то положение христиан и вовсе невыносимо. В силу этого Турцию постоянно потрясают восстания, которые подавляются с нечеловеческой жестокостью. Сейчас на очереди восстание в Македонии, которое достигнет своего пика к лету этого года. В то же время турецкая армия, являющаяся по факту главной опорой султанского трона, переживает процесс брожения. Офицеры, которые по праву считают себя лучшей частью турецкого общества, видят, как султанский режим буквально съедает страну изнутри, разоряя и уничтожая все, к чему успевает прикоснуться. Пройдет еще совсем немного времени — и эти люди, называющие себя младотурками, взбунтуются, откажут султану Абдул-Гамиду в своей преданности, после чего свергнут его с трона, установив в качестве номинального конституционного монарха его брата Мехмеда. Но, несмотря на все их самые лучшие намерения, я не могу сочувствовать этим людям, потому что, придя к власти, они проиграют все войны, которые начнут, а в отместку продолжат политику резни христианского населения. Геноцид армян, который прекрасно был известен в нашем мире — он, кстати, тоже на совести этих демократических, общечеловечных и неполживых лидеров со светлыми лицами.

— Ну-с, Мехмед Ибрагимович, — спросил император, дождавшись прекращения дозволенных речей, — и какой вывод можно сделать из сказанного вами?

— А вывод, ваше величество, прост, — ответил Османов, — необходимо в одном флаконе совместить младотурецкую революцию и первую балканскую войну, при этом использовав все возможное влияние для того, чтобы победители не передрались между собой. Россия должна вмешаться в боевые действия только на завершающем этапе, чтобы превратить поражение турецкой армии в полный разгром, что позволит ликвидировать больное турецкое государство в его нынешней форме, преобразовав в вассальный по отношению к Российской империи эмират*…

Примечание авторов: * читайте цикл романов «Путь в Царьград», где тот же Османов реализует аналогичную политику в 1877-78 годах.

— Ох, и воплей будет… — в сердцах вздохнул император и снова оборотился к Османову. — Мехмед Ибрагимович, вывод вы, конечно, сделали, с моей точки зрения, правильный, но скажите, что вас, турка по национальности, подвигло к такой смелой мысли о необходимости уничтожения нынешнего турецкого государства?

— Ваше величество, — ответил подполковник Османов, — во-первых — я знаю, что у оттоманской порты нет перспективы в будущем. Если мы сейчас упустим подходящий момент, то это государство промучается еще десять лет, мучая все населяющие его народы, а потом издохнет в страшных муках, пролив при этом море крови. И вся эта кровь будет и на наших руках, потому что мы могли пресечь это безобразие, но не сделали этого. Во-вторых — я руководствуюсь интересами самого турецкого народа, которому гораздо спокойнее и сытнее будет житься под скипетром вашего величества или в вассальном вам государстве, чем претерпевать те муки, которые ему отвела история в нашем прошлом. Если у нас есть возможность вскрыть этот нарыв, мы непременно должны это сделать, тем более что в случае успеха у наших основных противников англичан теряется шанс спровоцировать развязывание полномасштабной общеевропейской войны, какая имела место в нашей истории.

— Спасибо, Мехмед Ибрагимович, утешили, — хмыкнул император, — в целом вы во всем правы, но тут надо учесть, что на Македонию, входящую ныне в состав Турции, претендуют одновременно сербы, болгары и греки, в силу чего будет сложно сделать так, чтобы они в итоге не передрались за нее между собой. В Болгарии, которая пока еще только княжество под формальным вассалитетом той же турецкой империи, уже бродят подспудные идеи о будущей Болгарской империи, а это совсем не то, что будет способствовать миру на Балканах.

— В принципе, ваше величество, — ответил Османов, — своеволие братьев наших меньших — вопрос вполне решаемый. Неужели вы, с вашим авторитетом, не сможете заставить их вести себя прилично и не ссориться в песочнице из-за игрушек?

— Конечно, смогу, — со вздохом ответил император, — но ведь противоречия от этого никуда не денутся. В силу главенствующего положения России я смогу разделить между ними спорные территории по своему усмотрению, максимально стараясь соблюсти справедливость. Но при этом каждая из этих трех стран будет считать, что ее обошли при дележе, и рано или поздно этот конфликт прорвется вновь, пусть даже уже и не при моем правлении. Ну да ладно. Скандалов бояться — земель не делить. Я вам сейчас хочу сказать еще одну вещь, да только вы постарайтесь перенести ее спокойно. Дело в том, что я попросил вас задержаться не столько для того, чтобы провести этот малозначащий разговор, ибо схожая информация была у меня и из других источников. Совсем нет. Я просто хотел понять, что вы за человек и каково ваше отношение к себе и людям, потому что именно ваша кандидатура намечена мной на будущую должность Константинопольского Наместника. Генерал-лейтенантский чин, княжеское Российской империи достоинство и место в Госсовете при этом прилагаются. Именно вам, в случае согласия с моим предложением, придется принимать это город и окрестности от штурмующих войск, брать на себя заботы его жителей, мирить христиан и магометан, врачевать общественные раны, формировать администрацию наместничества и делать так, чтобы Российская империя плотно, двумя ногами, встала в Черноморских проливах. Ну что, Мехмед Ибрагимович, вы согласны на мое предложение или необходимо поискать другие кандидатуры?

В тот момент когда император сделал подполковнику Османову это предложение (из разряда тех, от которых нельзя отказаться), лицо у того закаменело как у египетского сфинкса, превратившись в непроницаемую маску, через которую были не в состоянии пробиться никакие эмоции. Так, в полной тишине прошли минута или две, на протяжении которых император терпеливо ждал. Потом, видимо, приняв решение, подполковник утвердительно кивнул.

— Да, ваше величество, — сдержанно сказал он, — я приму ваше предложение и приложу все возможные усилия к тому, чтобы оправдать ваше доверие. Такая должность — это очень большая ответственность, как перед вами и Россией, так и перед людьми, что населяют этот древний город.

— Ну и хорошо, Мехмед Ибрагимович, — облегченно вздохнул Михаил. — Вам-то, в отличие от почтеннейшей публики, не надо объяснять, что проливы — это не блажь, что должна облегчить нашу торговлю зерном, а насущная необходимость, которая позволит вместо растянутой обороны протяженного черноморского побережья оборонять узкое горло Дарданелл и Босфора. Экспорт зерна или иных товаров через Проливы при этом вторичен. Сегодня он есть, а завтра начнется война и в Проливах — и придется драться насмерть для того, чтобы защитить Одессу, Николаев, Севастополь, Керчь, Новороссийск, Ростов и прочие русские города. Поэтому власть ваша в Константинополе должна быть твердой, но доброй. Впрочем, вы не хуже меня знаете, что вам делать. И, самое главное, помните — пусть в Европе говорят что хотят, а для меня впереди всего находятся именно интересы России.

— Я это знаю, ваше величество, — кивнул Османов, — и разделяю ваши устремления. На сем позвольте откланяться. Мне надо хорошенько обдумать сказанное вами, чтобы наилучшим образом подготовиться к выполнению вашего поручения.

— Ступайте, Мехмед Ибрагимович, — согласился император, — и действительно все хорошенько обдумайте. Жду вашего предварительного доклада на эту тему, ну, скажем так, дней через десять — и вот тогда мы еще раз все обговорим уже значительно подробней.

Подполковник Османов ушел, а император еще долго стоял и смотрел в окно. Вроде все правильно, и для выполнения такого сложного задания нужен особый человек с чистейшей репутацией, непререкаемым авторитетом, а также знакомый с обычаями местного населения, а все равно на душе было как-то беспокойно. А потом Михаил понял, в чем дело. Если до этого он вел страну, пусть и отклонившись от естественно сформировавшегося хода истории, но, так сказать, параллельным курсом (внутренние изменения в России не в счет), то теперь предстояло совершить крутой разворот и направиться вообще нетореными тропами.

И при этом еще неизвестно, как в итоге поведет себя кайзер Вильгельм, когда вникнет в русские планы на Балканах, какова будет реакция Британии (а что она будет, это и к гадалке не ходи). И хоть в строю у Ройял Нэви всего один «Дредноут», построенный в единичном экземпляре, этот единичный экземпляр будет стоить целой эскадры русских или германских эскадренных броненосцев; а если британское адмиралтейство усилит этот единичный корабль новейшими «Дунканами», то превосходство в линейном сражении, даже против объединенной русско-германской эскадры, может остаться на британской стороне. Правда, еще есть особая эскадра адмирала Ларионова, но задействовать ее всуе совершенно не хочется. Технический ресурс кораблей из будущего не безграничен, а поддержание их в дееспособном состоянии — это отдельный вызов для российской промышленности, который, конечно, вынуждает ее развиваться не по дням, а по часам, но пока все это еще очень и очень дорого.

На этом фоне всего одна бригада русских рейдеров в качестве причины, удерживающей Британию от войны, выглядит крайне несерьезно. Почувствовав, что они утрачивают контроль за ситуацией, британцы могут решить потерпеть потери (три рейдера, даже самых совершенных, не смогут полностью прервать их торговлю), но наказать своих главных врагов за прошлые унижения. И вот тогда придется, несмотря на издержки, пускать в ход все возможности эскадры адмирала Ларионова. Тунгусский метеорит, если это явление правильно подать мировому сообществу — вот единственное средство, способное остудить пыл джентльменов настолько, чтобы они замешкались и упустили самый удобный момент вмешаться в войну.

Но медлить тоже нельзя. Дальше будет только хуже. Через полтора года у англичан войдут в строй еще три корабля того же класса, что и «Дредноут», еще три корабля будут готовы весной десятого года, а дальше — по одной бригаде из трех кораблей каждый год. Правда, в тринадцатом году, когда германцы введут в строй свои «Мольтке» ситуация изменится, но превосходство на море все равно останется за Британией. Впрочем, о том, что произойдет в двенадцатом, году в таких подробностях думать преждевременно, так как сначала требуется решить ближайшие задачи, и лишь потом браться за дальнейшие.

12 февраля 1908 года. Утро. «Генеральская» квартира в доходном доме на Невском. Детская.

Некогда принцесса Виктория Великобританская, а ныне Виктория Эдуардовна Ларионова, вице-адмиральша и человек, посвященный в особо важную тайну.

Каждое мое утро начинается с того, что я, едва проснувшись, иду в детскую, что примыкает к нашей с мужем спальне. Если Лизонька еще спит, то я сажусь около кроватки и долго смотрю на мою малышку, на моего милого ангела… При этом губы мои шепчут слова благодарности Господу; я всем существом своим ощущаю звенящую трепетную радость, не сравнимую более ни с чем. Радость эта льется сквозь меня, омывает мою душу животворным сиянием, и кажется, что вот-вот вырвется она наружу — и, не стесненная ничем, устремится к небесам подобно белокрылой птице…

Сегодня солнечное и морозное утро, на окне детской комнаты расцвели дивные, фантастические узоры… Здесь тепло и уютно, и убранство в нежно-голубых тонах призвано дарить покой и умиротворение. Все здесь именно так, как и должно быть в комнате маленькой феи; я и мой адмирал с любовью обставляли эту комнату, продумывая каждую мелочь…

Моя доченька, мой светлый ангел, сладко посапывает, подложив по щечку кулачок. Ну в точности как ее папа… Крупные кольца светлых волос обрамляют ее личико… Разрумянилась во сне… Спящая, она особенно похожа на ангелочка. Она прекрасна… Неужели я могла произвести на свет такое чудо? Милая, родная, сладкая моя девочка! Щемит в груди от невыносимой нежности… Склоняюсь над кроваткой, прислушиваясь к дыханию моей драгоценной малышки… Вот она вздохнула и… улыбнулась во сне. Улыбка спящего ребенка! Что может быть светлее и отраднее для сердца матери? Что еще способно умилить ее до слез? “Храни тебя Господь, дитя мое… — шепчу я, — пусть будет благословен твой сон… Пусть радостным будет пробуждение… И да минуют тебя болезни, и не коснется тебя печаль, и счастливою будет судьба твоя…”

Доченька понемногу просыпается. Она ворочается, ее веки подрагивают. И вот она открывает глазки… Смотрит на меня несколько мгновений, пока еще затуманенным от сна взглядом — и вот радостно улыбается, протягивая ко мне ручки.

И начинаются счастливые хлопоты… Конечно же, у нас есть няня, но я стараюсь побольше времени проводить со своей малышкой. Это доставляет мне ни с чем не сравнимое удовольствие. Ей два года, и она такая смешная! Бесконечно интересно общаться с ней, играть, видя, как быстро она всему учится, как развиваются ее навыки. Да и мой адмирал, надо сказать, не обделяет доченьку вниманием. Несмотря на занятость, он использует каждую свободную минуту, чтобы поиграть с ней, и нет на свете более нежного и заботливого отца. Он, как и я*, очень поздно обрел свое семейное счастье, это произошло только тогда, когда он фактически дожился до седых волос, и именно поэтому он с такой нежностью относится к нам с Лизонькой. Мои милые девочки, — так он нас называет нас; и тогда я чувствую себя, будто я снова юная девушка, нежная, словно распускающийся бутон розы.

Примечание авторов: * В версии реальности царя Михаила II Лютого Виктория Великобританская вышла замуж в возрасте тридцати семи лет, и это фактически был ее последний самолет на материк. В нашем прошлом она до конца жизни так и осталась незамужней, чему способствовала эгоистическая позиция ее матери и отсутствие в Европе подходящих по духу и статусу женихов.

Я знаю, что там в том мире будущего у моего мужа осталась женщина, и он очень не любит о ней вспоминать, постоянно отмахиваясь от меня, когда я начинаю задавать ему неудобные вопросы. Единственное, что приносит мне облегчение, это то, что расстались они еще задолго до того, как мой муж попал в наш мир и познакомился со мной. К тому же тот брак был заключен только перед людьми, но не перед Богом, и с точки зрения нынешних законов считается недействительным, даже если забыть о более чем столетней пропасти, разделяющей два наших мира. Когда я расспрашиваю его об этой женщине, он отвечает крайне уклончиво, но, несмотря на это, я понимаю, что в их отношениях даже близко не было такой идиллии, какая есть сейчас между нами. Я и Лизонька — два светоча его сердца, я и есть его настоящая жена. И даже имена у нас одинаковые. Виктор и Виктория — будто мы с самого начала были предназначены друг другу.

Мы часто ходим в гости к Ольге и генералу Бережному, и всякий раз кузина встречает меня словами: «Ты все хорошеешь и хорошеешь, дорогая!». Да я и сама вижу, насколько изменилась моя внешность с тех пор, как я в первый раз стала матерью. Роды явно пошли на пользу моему организму и моему телу, которое давно жаждало стать сосудом для новой жизни. Так хорошо и легко я еще никогда себя не ощущала. Во мне теперь кипела энергия, и за все дела я бралась с энтузиазмом и вдохновением.

Моя Лизонька любит играть с Ольгиным сыном; Сережа — веселый, заводной ребенок, копия своей мамы. Говорят, что если сын походит на мать, а дочь на отца, то быть таким детям счастливыми. Ну, наша малышка, конечно же, больше в папочку, это все замечают. Такая же плотная и чуть косолапая, с темно-русыми волосами и серыми глазами.

А вот у трехлетнего Александра, сына кузена Майкла и императрицы Марии Владимировны (до замужества японской принцессы Масако), внешность и вовсе необычная. Сам Саша белокожий и светловолосый, да только лицо его скуласто, голубые глазки чуть раскосы, и носик маленький, точь-в-точь как у мамочки. В семье его зовут Маленьким Самураем и собираются воспитывать как настоящего мужчину, в соответствии с традициями обоих народов. Майкл говорит, что он списался с православным епископом Японии Николаем и тот обещал подобрать его сыну дядьку, православного японца-самурая (теперь бывают и такие), чтобы тот обучил его необходимым премудростям. Да, судя по всему, всем нашим деткам предстоит быть счастливыми… И тем, кто уже родился, и тем, кто еще появится на свет. Уверена, что у Лизоньки будет еще много братьев и сестер — и родных, и двоюродных-троюродных!

Между прочим, императрица снова уже носит небольшой животик… Что ж, ей уже пора и второго на свет произвести, времени после первых родов прошло достаточно для того, чтобы организм восстановил свои силы. На этой паузе, не меньше двух лет, настоял кузен Майкл, который заявил, что его жена не будет похожа на родильную машину. Она просто очаровательна, эта молодая японочка. Со мной и с Ольгой она всегда любезна и приветлива, правда, при этом чересчур застенчива. Между собой мы зовем ее Мари. Она уже прекрасно владеет русским языком, изъясняясь на нем с едва уловимым смягчающим звучание акцентом, из-за чего речь ее звучит очень мило (сама же я, как мне кажется, за три года научилась достаточно чистому произношению, и теперь люди не улыбаются, когда слышат мою русскую речь). Впрочем, я с самого начала могла общаться с ней по-английски, ибо моему родному языку детей императора Японии обучали чуть ли не с рождения.

Кажется, кузен Майкл без ума от своей очаровательной супруги. Мой адмирал говорил, что в их мире японки считаются самыми красивыми женщинами среди остальных. Да, есть в нашей Мари некая изюминка, с этим не поспоришь. Эта ее неискоренимая манера ходить мелкими шажками, слегка наклонять голову при разговоре, плавность, медленность движений — конечно же, все это несет на себе легкий отпечаток экзотики, придавая ей неповторимую прелесть… Впрочем, невозможно отрицать, что она вполне успешно освоила все манеры, подобающие супруге русского императора, и на приемах и других официальных мероприятиях ведет себя вполне по-европейски. Но стоит ей остаться среди своих, и перед нами снова скромная японская жена, удел которой — вести хозяйство, воспитывать детей и во всем угождать своему мужу.

Что же касается меня и моего адмирала, то мы тоже как раз сейчас прилагаем особые усилия к тому, чтобы у Лизоньки появился братик или сестричка. Муж еще не знает (такие вещи поначалу всегда держатся от мужчин втайне), но я почти уверена, что скоро порадую моего любимого еще одним сыном или дочкой. Внешних признаков еще нет, но я-то чувствую, что уже непраздна. Вот и воплощаются мои мечты… Сколько Бог даст — всех рожу! Впрочем, муж мой относится к этому вопросу более рационально. Он бережет меня и не желает, чтобы мой организм износился раньше времени от слишком частых родов… Тем более мне уж скоро исполнится сорок. Подумать только! Сорок — это много… но я совсем не ощущаю своего возраста. Мне кажется, что мне не больше двадцати пяти… И порой даже хочется дурачиться, словно в юности. Это, наверное, происходит оттого, что я безмерно счастлива с моим адмиралом и нашей маленькой дочкою…

Да и воздух здесь, в России, какой-то особенный. Кузен Майкл в мире считается самым деспотичным правителем, за исключением, разумеется, южноамериканских диктаторов, которые по сути просто макаки, но люди тут чувствуют себя значительно свободнее, чем в той же Британии, Франции или Германии. В своей эйфории от этой страны я даже не могу поверить, что когда-нибудь состарюсь. Когда я поделилась этими мыслями с Ольгой, я ожидала, что она начнет подшучивать надо мной, но вместо этого она порывисто обняла меня и сказала: «О Тори, дорогая… Ты знаешь, и мне тоже кажется, что я навсегда останусь молодой и буду жить вечно! Разумом понимаю, что этого не может быть, а вот душа твердит свое… Так, может быть, это душа у нас с тобой вечно молодая? И пока мы любимы своими мужьями, мы не превратимся в старушек? Это все любовь, Тори… Понимаешь? Любовь — вечный источник жизни. И на самом деле нам столько лет, на сколько мы себя чувствуем…»

Но я не забываю и о том, что все мое семейное счастье — это всего лишь маленький теплый островок в бушующем и холодном внешнем мире. Я же тоже читаю газеты (и русские, и английские), а также слушаю разговоры, которые, собираясь вместе, ведут наши мужчины. Иногда в гости к моему адмиралу приходят его сослуживцы, и тогда, в присутствии этих суровых мужчин, от которых пахнет морем и смертоносным железом, мне сразу становится неуютно. Ведь моя Родина (недаром же мой титул звучит как «принцесса Виктория Великобританская») является их основным вероятным противником, и все их разговоры вертятся вокруг того, как бы в случае войны убить побольше британских моряков. Я знаю, что они не виноваты и всего лишь защищают свою страну… Как мой любимый отец ни старался переломить тенденции на вражду с Россией, заложенные еще во времена королевы Виктории, но пока у него ничего не получается. Великобритания, как разогнавшийся под уклон паровоз, летит прямо навстречу разверзнувшейся пропасти. И хоть кондуктор (мой отец) и дернул ручку экстренного торможения, машинист и его помощник-кочегар не обращают на это никакого внимания, продолжая подбрасывать в топку уголь.

Война буквально витает в воздухе. Британия торопливо достраивает новые линкоры-дредноуты, надеясь задавить своих противников массой брони и тяжестью артиллерийских залпов, но я-то знаю, что в противоборстве дубины и рапиры всегда выигрывает рапира. Ответ России на объявление войны будет внезапным, стремительным и неотвратимым, ведь этим занимаются мой муж и его товарищи, один раз уже сломавшие хребет Японской империи. Из писем отца я знаю, что британские адмиралы, опьяненные фимиамом былого морского могущества, готовятся наказать Континентальный союз за дерзкое поражение при Формозе. Ради того, чтобы сделать британскую морскую мощь непререкаемой, в спешное строительство линкоров-дредноутов вкладываются огромные деньги, в конечном счете, извлеченные из кошельков британских налогоплательщиков. Но хуже всего, что о подготовке Британии к грядущей войне знаю не только я, но и адмиралы Континентального Альянса. Тут тоже на верфях кипит бурная жизнь и на воду один за другим спускаются новейшие корабли. Мой муж говорит, что, несмотря на то, что местные инженеры не все новшества смогли воспроизвести в полном объеме, британские линкоры по сравнению с этими стремительными крейсерами-рейдерами — это позапрошлый век. Убийцы торговли, воплощенный ужас британского владычества на морях, стремительные и хорошо вооруженные, они даже выглядят не так, как создания местных корабельных инженеров. Если понадобится, такой крейсер-рейдер, взяв топлива в перегруз, на одной заправке мазутом сможет дойти от Петербурга до Владивостока через мыс Горн.

Господи, спаси Британию, в первую очередь сними с ее глаз шоры и верни ей разум! Мой муж говорит, что, ослепленные ненавистью к России, наши британские элиты не замечают, как у их страны земля буквально уходит из-под ног. Триста лет колониальной экспансии не прошли для моей Родины даром. Лучшие из лучших погибли, сражаясь за гегемонию Британии на морях. Другие эмигрировали в заморские колонии: Северную Америку, Южную Африку, Индию, Австралию и Новую Зеландию, и дети эмигрантов уже не считают себя англичанами. Теперь это американцы, южноафриканцы, австралийцы и новозеландцы. И только из Индии, где власть британской короны держится исключительно на штыках, наши соотечественники после завершения службы изъявляют желание вернуться к родным зеленым холмам. Старая Добрая Англия медленно умирает, потому что ее лучшие сыновья и дочери уходят навсегда, и даже их дети не вернутся к родным очагам. То ли дело русские. Они распространяются в пределах одного материка, в климате, сходном с их родными местами, и поэтому переселенцы на новые места даже в мыслях не отделяют себя от России. Куда бы они ни приехали — они везде остаются русскими, и их расселение по Евразии не ослабляет, а усиливает Россию.

Я уже знаю, куда приведет этот путь и во что превратится моя любимая Британия через сто последующих лет, и это знание терзает мою душу. Если сейчас Британия — это пожилая леди, еще полная сил и крепко стоящая на ногах, то через сто лет она превратится дряхлую полусумасшедшую старуху, которая едва ковыляет, опираясь на палку, и мочится прямо на пол в гостиной, потому что забыла, в какой стороне клозет. Мой муж не стал скрывать от меня этой информации, лишь проронив, что я вправе попробовать изменить хоть что-нибудь в той мрачной судьбе, которая ждет мою страну. И если я хочу это сделать, то начинать надо прямо сейчас. Надо написать отцу, чтобы он любой ценой постарался оберегать нашу страну от войн. Ведь гибнут на войне в основном молодые и еще не имеющие детей, а для уже ослабленной Британии это будет смертельная потеря… Еще одна или две серьезных войны — и исход, описанный моим мужем, станет неизбежен. Увы. От таких мыслей я горько плачу…

15 февраля 1908 года. Утро. Гельсингфорс, дальний броненосный рейдер «Гангут».

Лейтенант-артиллерист Исороку Такано (Ямамото)*.

Историческая справка: * Фамилию Ямамото лейтенант Исороку Такано должен будет получить только в 1916 году, после усыновления этой самурайской семьей. В Японии есть такой обычай — когда при отсутствии в семье детей мужского пола для сохранения фамилии усыновляется подходящий перспективный юноша.

По мере того как катер все ближе подходил к громаде русского броненосного крейсера, лейтенанта Такано охватывало чувство, похожее на то, которое у коренного японца возникает при созерцании какого-нибудь величественного явления природы — например, покрытой лесом горы, чья вершина прячется в седых облаках. Крейсер, от носа до кормы покрытый типичной «демонической» сине-серо-белой камуфлированной раскраской, выглядел одновременно и грозно и изящно, как присевшая на поверхность вод стремительная хищная птица. Крейсер с надписью «Гангутъ» на баке (носовая часть) и большим белым тактическим номером «013», выведенным белой краской в середине корпуса, выглядел почти как настоящий русский корабль-демон, о которых молодой японский лейтенант знал только из рассказов очевидцев, переживших роковую встречу, но сам никогда не видел их собственными глазами.

При этом Исороку знал, что «Гангут», как и два его брата-близнеца, был построен на верфи в Санкт-Петербурге и не был настоящим кораблем-демоном, вроде тех, что уничтожили японский флот четыре года назад, но все равно при этом он выглядел будто пришелец из другого мира. Девять длинноствольных десятидюймовых орудий, что разместились в трех башнях главного калибра, сконструированных из скошенных броневых листов, олицетворяли огневую мощь корабля, призванного подавлять врага весом своего залпа. Острый «атлантический» форштевень, разрезающий воду подобно ножу, развитый полубак, чрезвычайно удлиненный корпус, а также мощность машин в семьдесят две тысячи лошадиных сил (с форсировкой), говорили лейтенанту Такано о том, что этот крейсер — хороший ходок на дальние дистанции, которому не страшна океанская волна. Но если будет необходимо, то в любой момент он может превратиться в стремительного хищника*, догоняющего жертву и терзающего ее клыками своих орудий.

Примечание авторов: * дальние рейдеры прерыватели торговли типа «Рюрик-2» были созданы путем глубокой переработки проекта германского тяжелого крейсера-рейдера «Дойчлянд», в нашей истории спроектированного и построенного перед второй мировой войной.

На мгновение юноша остро пожалел, что над этим кораблем развевается бело-синий андреевский флаг, а не «солнце с лучами» японского императорского флота. Но как бы там ни было, ближайшие четыре года, отделяющие молодого человека от поступления в Военно-морской колледж высшего командного состава, будут для него связаны с этим крейсером. Дело в том, что четыре года назад, заканчивая военно-морское училище (Кайгун хэйгакко), мичман Исороку Такано банально опоздал на русско-японскую войну. К моменту, когда молодых офицеров наконец выпустили из стен училища, все уже было кончено. У Японской империи больше не было флота, а были силы морской самообороны, состоящие из номерных миноносцев и мобилизованных рыболовных шхун, превращенных в патрульные корветы. Война была окончена, и молодым японским офицерам вместо славной смерти за императора и страну Ниппон предстояло бороться с контрабандистами и браконьерами, ставшими истинной напастью резко ослабевшей Японской империи. Кто-то скажет «повезло», а кто-то посочувствует юному идеалисту, не успевшему сложить голову за божественного Тенно. Хотя если бы спросили у самого императора Муцухито, он бы замахал руками и сказал: «нет, нет и нет». Японские офицеры по возможности нужны ему живыми и здоровыми, а то от мертвецов (которых в последнее время хоть отбавляй) слишком мало проку.

Особо назойливы были американцы, чьи китобойные и рыболовецкие шхуны нередко заходили в прибрежные воды. Но там их уже ждали — и не только мичман Такано и его товарищи. Поскольку, запретив Японии иметь полноценный военно-морской флот, Российская империя взяла на себя охрану ее границ, побережье страны патрулировали корабли русского императорского флота, — они останавливали нарушителей со всей возможной торжественностью (то есть путем выстрела из пушки) и передавали законным японским властям. На этой службе мичман Такано получил лейтенантские нашивки и выучился сносно болтать по-русски.

Так бы он и служил в береговой обороне… Но тут о нем вспомнил кто-то влиятельный, вытащил с мостика патрульного корвета и после этого по обмену кадрами на пять лет отправил служить в русский императорский флот. Там лейтенант Такано первым делом окончил артиллерийскую школу, где чуть меньше чем за год морского офицера широкого профиля превратили в артиллериста и довели его русский язык до приемлемой кондиции. Далее он принес присягу императрице Марии Владимировне и наследнику-цесаревичу Александру Михайловичу, после чего был направлен для прохождения дальнейшей службы на «Гангут», немного удивляясь — с чего бы такое счастье? При этом Исороку понимал, что рейдер — это такой боевой корабль, который долго стоять в гавани не будет. Пусть время пока мирное, но гроза может грянуть в любой момент, и тогда корабль и его команда окажутся в гуще самых головокружительных событий. Время сейчас такое, предвоенное, когда, заслышав шорох в кустах, на звук сначала стреляют из револьвера, а потом пытаются идентифицировать образовавшийся труп. Боевого опыта у юного лейтенанта, вероятно, будет хоть отбавляй.

19 февраля 1908 года. Полдень. Болгария, София, Российская дипломатическая миссия.

Присутствуют:

Министр иностранных дел Российской империи Петр Николаевич Дурново;

Премьер-министр Болгарии Александр Малинов (Демократическая партия).

Русский министр иностранных дел посмотрел на вошедшего в переговорную комнату болгарского премьера, что прибыл в русское посольство инкогнито, и мысленно поморщился. Демократ-с! На свою должность попал не по назначению указом своего государя, а через процедуру так называемых всенародных выборов. А сие значит, что этот человек неизбежно является популистом, перед выборами хорошо умеющим давать плебсу несбыточные обещания, но крайне скупым на их исполнение после того, как бюллетени будут брошены в урны. И этот Александр Малинов — точно такой же демократический деятель. Родился на территории Российской империи в болгарском селе Пандаклий, Бессарабской губернии. Высшее юридическое образование получил в Киевском университете и сразу по получении диплома выехал в Болгарию, делать политическую карьеру. Быстро пошел в гору. Адвокат, прокурор, судья — и вот, наконец, он премьер-министр, а значит, способный и без принципов, умеющий пролезть в любую щель. И хоть такой человек почти идеально подходил для выполнения задания, которое министру иностранных дел Дурново дал император Михаил Второй, все равно к слову «демократ» у того возникало легкое предубеждение.

В Санкт-Петербурге Петр Николаевич довольно часто пересекался то с адмиралом Ларионовым, то с генералом Бережным, то с полковником Антоновой, курировавшей в ГУГБ иностранные дела, и хорошо помнил, с каким несравненным, хотя и беззлобным, сарказмом эти люди отзывались о господствующей в России будущего демократической системе. И дело тут даже не в том, что при такой системе политический курс становится зависимым от мнения невежественных простолюдинов. Там, в России будущего, с ее обязательным средним образованием, эквивалентным курсу реального училища, и этим, как его, телевидением, лезущим в каждый дом со своим мнением, совсем невежественным нельзя было назвать даже крестьянина из глухого села. Напротив, все там всю знают и думают, что понимают; а потому сколько людей, столько и мнений. На этом фоне становится неизбежной чехарда политических партий, представители которых, манипулирующие мнениями своих приверженцев, на самом деле за время пребывания в стенах парламента решали свои узкомеркантильные интересы. Поэтому выходцы из будущего предостерегали Россию от следования проторенным путем, рекомендуя найти новый путь, позже названный социальным абсолютизмом.

Впрочем, к нынешним болгарским делам Петра Дурново внутриполитический курс Российской империи почти не имел отношения. Император Михаил поставил перед ним задачу сколотить антитурецкий Балканский союз из Болгарии, Сербии и Греции, и сделать так, чтобы после победы над Турцией три этих страны не передрались между собой при дележе добычи. А этот вопрос был особенно сложен, ибо на господство в Балканском регионе претендовала каждая из этих трех стран, не представляющих из себя ничего особенного ни в военном, ни в политическом отношении. Великая Болгарская империя, Великая Греческая империя, Великая Сербия… Правда, у императора Михаила Второго на этот счет было свое мнение — что ничего «великого» в этих трех мелких Балканских государствах нет, а посему их амбиции следует урезать еще до того, как дело дошло до беды.

В первую очередь речь в поручении императора шла о Болгарии. С одной стороны, эта славянская и православная страна граничит с будущим владением России в зоне Проливов и претендует на провинцию Фракия, непосредственно примыкающую к Константинополю; а с другой стороны, самим своим существованием она обязана России и русским солдатам, которые тридцать лет назад пролили кровь в войне за ее освобождение. На Шипке русские солдаты и болгарские ополченцы плечом к плечу отражали натиск турецких аскеров, и если некоторые болгарские политики позабыли о долге крови, совместно пролитой за свободу болгарского народа, то сам этот народ пока еще о нем помнит. Недаром же ни в одной из войн будущего Болгария, входящая в состав враждебных России коалиций, не принимала непосредственного участия в боях против русской армии, ибо правители просто боялись посылать своих солдат на Восточный фронт.

Однако надо помнить и о том, что Болгария для России во все времена была отрезанным ломтем, неудобным чемоданом без ручки, который и тащить тяжело, и бросить жалко. Все дело было в лежащей между ними Румынии. Уже во времена Советского Союза (когда и СССР, и Болгария, и Румыния входили в СЭВ и Варшавский договор) только для того, чтобы не возить грузы через территорию своевольного государства вороватых цыган, между Ильичевском (Одесса) и болгарской Варной была организована прямая железнодорожная паромная переправа. Конечно, для того, чтобы покрепче привязать к себе Болгарию, Российская империя могла размахнуться и повторить советский эксперимент, но император Михаил посчитал, что железнодорожной паромной переправы будет совершенно недостаточно. В самом ближайшем будущем, помимо Болгарии, морским путем потребуется снабжать еще и русский эксклав в Черноморских проливах, вместе с таким немаленьким городом как Константинополь.

Налаживание с Болгарией прямого сообщения по суше требовало еще одного переустройства границ, сложившихся со времен достославного Парижского конгресса, а именно — изъятия из состава Румынии провинции Добруджа вместе с портом Констанца и дельтой Дуная, с передачей этих территорий в состав Болгарии. Что по поводу такого переустройства границ подумают в Румынии, императора Михаила интересовало мало. Идея так называемой Великой Румынии, которую следовало построить за счет российской Бессарабии, Одессы и даже Николаева, бродила в головах бухарестского истеблишмента чуть ли не с самого момента формирования этого государства. Так что будет справедливо, что вожделеющие российских территорий теперь сами потеряют свои земли. В Македонии, по плану императора Михаила, Болгария (а не Греция) получит крупный порт Салоники на побережье Эгейского моря, что, собственно совпадает с желаниями самого Болгарского правительства. Эти изменения границ сделают Болгарское государство самодостаточным в плане внешней торговли, которая перестанет зависеть от режима прохода черноморских проливов. Для Греции Салоники не представляют острой необходимости, ибо таких портов у них еще не один десяток. Им этот порт нужен только в силу желания запереть болгарскую торговлю в угол и пустить товарные потоки через свою таможню, — а таких устремлений император Михаил не разделял. Жадность — плохое чувство и никого не доводит до добра.

Но все эти коврижки Болгария должна получить не за просто так. Император всероссийский — это все-таки не Святой Николай, который кладет подарки детишкам под елку. Нет, только неукоснительное следование Болгарии российским интересам без всякого двурушничества, интенсивное экономическое сотрудничество и тесный военно-политический союз будут способствовать благосклонности Российского императора и реализации этого плана. Но с этим не все так просто. Князь Болгарии Фердинанд Кобург-Готский, хоть и сделал в последнее время несколько шагов навстречу Российской империи, в общем и целом придерживается проавстрийской позиции и считается креатурой Императора Австро-Венгрии Франца-Иосифа, изверга, душителя славянских народов и ярого русофоба. Даже если Фердинанд и согласится следовать русскому плану, в любой момент может последовать окрик из Вены, после чего развитие событий станет непредсказуемым*.

Примечание авторов: * лично для нас очень загадочен момент с началом второй Балканской войны, когда болгарская армия без объявления войны начала боевые действия против своих бывших союзников по антитурецкой коалиции, и случилось это как раз накануне согласительной конференции в Петербурге, где посредником в территориальном споре должен был выступить русский царь. Болгария тогда начатую ей войну проиграла и потеряла даже те территории, которые входили в ее состав до Первой Балканской войны, а выиграли от этой авантюры Турция, вернувшая себе Фракию с городом Андрианополем (Эдирне) и та же Австро-Венгрия, заполучившая себе в лице Болгарии дополнительного союзника в Первой мировой войне, грянувшей всего лишь через год после Второй Балканской.

Поэтому князя Фердинанда от власти следовало отстранить, не дожидаясь момента, пока он наломает дров. Чай, для болгар это не в первый раз. Был у них князь Александр Баттенберг, а потом взял да сплыл. Вместо Фердинанда (то еще имечко для православного царя) болгарским князем, в перспективе царем, следует провозгласить его четырнадцатилетнего сына Бориса. Поскольку означенный Борис пока еще несовершеннолетний, до достижения им возраста двадцати одного года Болгарией будет править Регентский совет, который возглавит один из высших российских сановников. Император уже решил, что таким сановником, и по совместительству воспитателем юного князя, станет адмирал Ларионов: во-первых, как пришелец из будущего, который сумеет преподать юному князю основы мировой политики, а во-вторых — как человек, женатый на принцессе Виктории Великобританской (как и Борис, происходящей из рода Саксен-Кобург-Готских). Вторым человеком в Регентском совете должен стать как раз действующий болгарский премьер, перед которым сейчас следовало густо намазать кусок хлеба шоколадным маслом, а потом спрятать этот бутерброд в карман. Ничего — если этот Александр Малинов истинный демократ, он будет есть вкусное прямо с руки у царского держиморды, преданно смотреть в глаза, и при этом ни разу не подавится.

Поэтому, направив на болгарского премьера тяжелый внимательный взгляд, русский министр иностранных дел медленно, расставляя акценты, заговорил, глядя сидящему напротив собеседнику прямо в глаза:

— Нашей разведке стало известно, что в самое ближайшее время в Османской империи произойдут большие неустройства, которые, скорее всего, приведут к смене формы правления…

При этих словах вроде бы безразличный к собеседнику болгарский премьер насторожился, как охотничий пес, услышавший в кустах подозрительный шорох. Дурново даже показалось, что тот втянул носом воздух, будто пытаясь разобрать запах предполагаемой добычи.

— Неустройства? — переспросил болгарский премьер, — А позвольте узнать, какого рода?

— Казна султана пуста, промышленность и крестьянство разорены, торговля фактически остановилась, — веско произнес Дурново. — Замученные притеснениями османских властей христианские подданные султана подняли восстание в Македонии, и отряды повстанцев, увеличивающиеся с каждым часом, действуют все более дерзко. При этом турецкие армия и полиция уже полгода не получали жалования, и их терпение тоже на исходе. Престарелый султан слеп и глух к доводам разума и с увлечением тратит все деньги, содранные с народа сборщиками налогов, только на себя, любимого, и на свой гарем. При этом в армии, которая единственная является опорой его трона, подспудно нарастает недовольство, потому что дальше так жить нельзя. В определенный, не столь уж далекий момент, как учит нас господин Гегель, количество недовольства перерастет в качество, что выразится в том, что турецкая армия откажет его величеству султану в лояльности. Не кажется ли вам, что этот ключевой для турецкой государственности момент было бы неплохо использовать для того, чтобы исправить некоторые несправедливости, допущенные по отношению к Болгарии тридцать лет назад на Берлинском Конгрессе…

С этими словами русский министр иностранных дел вытащил из своего портфеля модной формы «дипломат» карту с предполагаемыми исправлениями «несправедливостей» и подтолкнул ее в направлении болгарского премьер-министра.

— Если мы договоримся, — добавил он, — то это счастливое для Болгарии исправление границ будет связано в истории именно с вашим именем, не говоря уже о том, что именно в ваше премьерство Болгария освободится от последних остатков вассальной зависимости от Турции, превратившись в полностью самостоятельное государство.

После этих слов в Александре Малинове проснулся адвокат (коим он и был согласно своему образованию) — а эти люди не двинутся дальше, пока не уяснят для себя смысла всех сказанных прежде слов.

— Петр Николаевич, — спросил он, как бы равнодушно отведя взгляд в сторону от русского министра, — о чем мы с вами должны договориться?

— О том, господин Малинов, — с нажимом произнес Дурново, — каким образом при реализации этого плана будут обеспечены интересы Российской империи. Ведь тридцать лет назад несправедливость была допущена не только в отношении Болгарии, но и в отношении Российской империи, когда братская во всех смыслах для нас страна, обязанная нам самим своим существованием и жизнями своих сограждан, вдруг повернулась к нам спиной, если не сказать хуже, а ее политики стали произносить возмутительные речи, походя понося освободителей своей страны. Ведь не австрийские или германские солдаты форсировали Дунай, штурмовали Плевну, насмерть стояли вместе с болгарскими ополченцами на Шипке; так почему же болгарская политика послушно следует в фарватере заданном Берлином и Веной, игнорируя пожелания Санкт-Петербурга?

В задумчивости побарабанив пальцами по столу, Петр Дурново еще раз пристально взглянул в глаза своему собеседнику, который тут же отвел взгляд в сторону.

— Если такое случится еще раз, — добавил русский министр иностранных дел, — то его величество император Михаил Второй может очень сильно расстроиться. И я даже не знаю, что в этом случае может произойти, потому что такое двурушническое поведение будет истолковано им как личное оскорбление… В таких случаях государь становится вельми суров, и я не завидую тем, кто своим поведением вызвал неудовольствие нашего государя…

— Хорошо, Петр Николаевич… — со вздохом произнес болгарский премьер, — скажите — что вы, то есть ваш государь, хотите за то, чтобы описанное вами гипотетическое переустройство границ превратилось в реальность. В настоящий момент Болгария зажата в тисках между недружественными ей странами и чувствует себя стесненной во всех отношениях. Если бы не благожелательный настрой Австро-Венгрии, мы бы и вовсе оказались в полном окружении, ибо Российская империя оказалась не в состоянии полноценно поддерживать наше существование.

— А кто заставлял вашего князя ради ничтожного исправления границ устраивать никому не нужную войну с Сербией? — с горечью спросил русский министр. — Черт с ней, с Восточной Румелией, отторгнутой от Болгарии Берлинским конгрессом, и большая часть населения которой стремилась жить в болгарском государстве. Но с сербами зачем вам потребовалось воевать, тем более что все равно по итогам той дурацкой во всех смыслах войны границы между государствами не передвинулись и на пядь?

— Петр Николаевич, — вскинул голову болгарский премьер, — сербы на нас напали, а мы только защищались!

— Они напали на вас после того, как вы силой передвинули границу, под угрозой оружия выдворив сербских пограничников с их заставы, — с нажимом произнес Дурново. — Тут, на Балканах, где нравы у людей взрывоопасные как порох, такие действия непременно должны были закончиться плохо.

Немного помолчав, он добавил:

— Впрочем, нельзя не сказать и о том, что сербский король тоже был хорош, поэтому в будущем мы заранее должны обдумать все возможные варианты развития событий… Не думайте, что вы будете единственным моим собеседником; соответствующие лица в Афинах и Белграде также получат свои предложения, от которых им невозможно будет отказаться.

— Хорошо, Петр Николаевич, — кивнул Александр Малинов, — я вас понял. Вы предлагаете переустроить границы в пользу Болгарии и обещаете нам в этом свою помощь. Но скажите, что с такого переустройства получит Российская империя, раз хлопотать о нем к нам приехал целый министр иностранных дел, ни больше ни меньше?

— Российская империя, — ответил Дурново, — рассчитывает получить то, что тридцать лет назад не решились взять император Александр Второй Освободитель и его министр князь Горчаков. Я имею в виду Черноморские проливы вместе с Константинополем, которые еще тогда по праву победителя должны были перейти в собственность Российской империи. Еще мой император предполагает, что после задуманного им переустройства границ на Балканах у России тут будут только добрые друзья и никого более. Дальнейшие конфликты и междоусобные ссоры между дружественными балканскими государствами будет предотвращать Балканский союз в составе Болгарии, Греции, Сербии и Черногории, все споры в котором будут решаться мирно путем переговоров при справедливом арбитраже моего императора.

— А Османская империя? — быстро спросил болгарский премьер, — какова будет ее роль в предполагаемой вами системе?

— Османской империи просто не будет, — резко ответил Дурново, — ни на Балканах, ни вообще; а то, что от нее останется, я с вами сейчас обсуждать не буду, потому что это никоим образом не входит в круг ваших интересов. Забудьте о том, что это государство вообще существовало, и давайте поговорим непосредственно о предполагаемом будущем Болгарии… Кстати, имейте в виду, что, в связи с вышесказанным, вассальная зависимость Болгарского княжества будет прекращена естественным путем, и вы сможете сразу переходить к провозглашению полной независимости.

— Хорошо, Петр Николаевич, — согласился Александр Малинов, — давайте поговорим о будущем моей страны… Только ведь премьер-министр — не самое удобное лицо для такого разговора. Сегодня я при власти и полномочиях (кстати, далеко не безграничных, как у вашего государя), а завтра — просто частное лицо, лидер оппозиции или вообще политический эмигрант, выпрашивающий на улицах Санкт-Петербурга корочки хлеба для пропитания себя и своей семьи. Не лучше ли на столь величественные темы разговаривать непосредственно с нашим князем Фердинандом Саксен-Кобург-Готским, который, конечно, подчиняется конституции, но при этом куда более самовластен, чем его дальний родственник британский король Эдуард Седьмой?

— Во-первых, господин Малинов, — ответил Дурново, — не могу представить вас выпрашивающим корочки хлеба. Вы же неплохой адвокат с дипломом Киевского университета; а в Петербурге столько разных судебных тяжб, что вы всегда сумеете найти хорошо оплачиваемую работу по своей первой специальности. Во-вторых — я, конечно, переговорю с вашим князем Фердинандом Саксен-Кобург-Готским, было бы неприлично приехать в Софию и не встретиться с болгарским монархом. Но поскольку у моего государя есть вполне обоснованные подозрения, что именно князь Фердинанд однажды станет причиной его внезапного огорчения, ни о чем подобном с ним разговаривать не буду. Официально темой моей беседы станет формирование Балканского Союза для совместного дипломатического давления на Турцию, и ничего более. Ни о какой возможной войне и изменении границ даже и речи не пойдет. Зато в надлежащий момент, о котором мы с вами уже говорили, когда от болгарского правительства потребуются самые решительные действия, с вашим князем от имени народа Болгарии побеседуете именно вы, господин Малинов. Скажу сразу, с его стороны нас вполне устроит добровольная абдикация (отречение) в пользу старшего сына Бориса и отъезд за пределы Болгарии с обещанием более никогда не вмешиваться в дела страны. Воспитателем юного князя Бориса и главой Регентского совета, который будет править Болгарией до достижения им возраста в двадцать один год, будет назначен человек, которого назовет мой император. Но можете не беспокоиться — вашей Тырновской конституции ничего не угрожает, и первым заместителем главы Регентского совета будет законно избранный премьер-министр Болгарии, то есть вы или ваш преемник на этом посту.

После этих слов в комнате наступило гробовое молчание. Петр Дурново сказал то, что должен был сказать, а Александр Малинов лихорадочно обдумывал ответ. Предложение, которое ему только что сделал русский министр иностранных дел, было экстраординарным. Сделай такое предложение кто-нибудь другой — например, один из болгарских политиков, — премьер-министр шарахнулся бы от него как от зачумленного. Но русский министр иностранных дел не может быть банальным полицейским провокатором и явно не подразумевал за своими словами никакого тайного смысла. Но каков шанс!? В одну роковую минуту, от которой зависит будущее Болгарии, сделаться вершителем судеб и делателем королей… Прославиться как премьер-министр, при котором территория Болгарии увеличилась почти вдвое, а турки, эти извечные насильники и губители болгарского народа, канули в небытие. Конечно же, он согласен, и, как самый популярный политик страны с немалыми организационными возможностями, вполне сможет провернуть предложенное дельце, собрав с него все положенные дивиденды. Но все же одна мысль продолжала скрестись в черепе болгарского премьера — точно кошка, которая просится, чтобы ее впустили в дом…

— Петр Николаевич, — наконец решившись, осторожно спросил он, — а как к отставке князя Фердинанда и последующему переустройству границ отнесется Австро-Венгрия и лично император Франц-Иосиф, который с крайне подозрительностью относится к малейшему усилению славянских государств? Не будет ли следование предложенному вами плану самоубийством для Болгарии и других государств, которым вы хотите предложить аналогичный план действий?

— Об этом вы можете не беспокоиться, — с легким пренебрежением ответил русский министр иностранных дел, слегка поморщившись, — в Вене к грядущему переустройству границ на Балканах отнесутся, конечно, без особого восторга, со всхлипываниями и стонами, но мой император заверяет, что ничего плохого ни вам, ни кому-нибудь еще из своих соседей император Франц Иосиф сделать уже не сумеет. Не задавайте никаких вопросов, просто примите мое утверждение на веру, потому что со мной государь тоже не поделился подробностями.

— Понятно, Петр Николаевич, — кивнул болгарский премьер, — а теперь позвольте мне откланяться, чтобы в тишине и покое обдумать сделанное вами предложение. Ответ я вам дам через сутки, явившись сюда лично.

— Идите, господин Малинов, — сказал Дурново, — и помните, что каждый человек сам является кузнецом своего счастья и несчастья. Впрочем, что я вас учу; все в ваших руках — дерзайте.

После того как болгарский премьер вышел, русский министр иностранных дел задумался. Вроде одно дело он сделал, и поручение его императорского величества выполнил в точности так, как тот просил. Ничего, никуда этот Александр Малинов не денется — прибежит завтра на задних лапках, виляя хвостиком, и принесет свое согласие в зубах. Вот в Афинах разговор наверняка будет гораздо сложнее. Греция в большей степени ориентирована на Европу, и для правительства в Афинах разгром Турции — это дело реванша за поражения в войне десятилетней давности, а не насущная необходимость. Государь говорит, что единственное, что может побудить греков присоединиться к создающемуся Балканскому союзу, это желание вскочить в отходящий поезд. А то как же. Дележка тушки убиенной Османской империи — и без греков? Ну ничего, и это тоже немало; а в качестве утешительного приза Афинам можно предложить населенную греками малоазийскую Смирну с окрестностями. Поди, от такого подарка они не откажутся.

22 февраля 1908 года. Полдень. Санкт-Петербург. Зимний дворец. Готическая библиотека.

Присутствуют:

Император Всероссийский Михаил II;

Министр труда действительный статский советник Владимир Ильич Ульянов;

Председатель Союза фабрично-заводских рабочих Иосиф Виссарионович Джугашвили

Главный редактор газеты «Правда» Ирина Владимировна Джугашвили-Андреева.

В конце зимы иногда бывают такие дни, когда хорошо отдохнувшее солнце вдруг почти по-весеннему начинает припекать с безоблачного неба, обещая соскучившимся по теплу людям скорый приход капели и звон весенних ручьев, хотя до настоящей весны остается еще не меньше месяца. Вот и сегодня так называемый «запах весны» проник даже сюда, в Готическую библиотеку, казалось бы, надежно отрезанную от суеты внешнего мира. Больше всего весеннее настроение было заметно по раскрасневшейся и похорошевшей Ирине Андреевой, ее внешне беспричинным улыбкам и ласковым взглядам, которые она бросала на своего мужа. Император Михаил отметил, что тут сразу видно счастливую пару, которая прожила вместе без малого четыре года, но не утратила новизну и остроту любовных ощущений. Впрочем, и ему с Мари тоже было грех жаловаться: хрупкая, как фарфоровая кукла, японка почитала своего мужа-императора за земное божество, а он был готов носить ее на руках.

Впрочем, тема беседы, ради которой император пригласил своих гостей, была достаточно далека от обсуждения приближающейся весны. То есть нечто похожее по настроению на близкий приход весны в воздухе Готической библиотеки ощущалось, но не в календарном, а в социально-политическом смысле. Проводимый самим императором процесс социальной революции сверху, поначалу почти незаметный, все больше набирал ход. И вот, казалось бы, настал тот момент, когда, согласно законам диалектики, количество обязано было перерасти в качество, а император Михаил должен был объявить о начале процесса построения социализма в отдельно взятой Российской империи. И все это — без Диктатуры Пролетариата, Власти Советов, Партии Нового Типа и Низвержения Самодержавия. Вообще-то это самое низвержение самодержавия большинством российских и иностранных социалистов и социал-демократов виделось обязательным условием построения истинно справедливого общества, но императору их мнение было безразлично. Мало ли чего там себе выдумали бородатые «основоположники», которые не только социализма никогда не строили, но и гвоздя в стенку забить не умели. Впрочем, как сказал (или еще скажет) товарищ Коба, марксизм — это не догма, а руководство к действию.

Впрочем, для того, чтобы разобраться с теорией в преддверии грядущих событий, император и позвал к себе главных борцов за построение справедливого общества и счастье трудящихся. Поприветствовав своих гостей и предложив им садиться, Михаил сразу взял быка за рога.

— Значит так, товарищи, — сказал он, — поскольку каждый солдат должен знать свой маневр, хочу поставить вас в известность о двух вещах. Первое — в самое ближайшее время Российской империи предстоит вступить в скоротечную войну, в которой Мы непременно планируем победить…

Вот тут каждый отреагировал по-своему. Супруга Кобы ойкнула, сам Коба непроизвольно выругался по-грузински, а господин Ульянов со всем возможным ядом в голосе осведомился — нельзя ли было, мол, обойтись без войны?

— Нельзя, — сурово ответил Михаил, — мы стреляем в нависшую над нашими головами лавину, чтобы она не успела набрать полной мощи и, сходя со склона, не погребла нас под собой, как случилось в прошлой истории. Изменение состава коалиций — это не панацея, а лишь способ временно отодвинуть угрозу подальше от наших границ. Ситуация на мировой арене такова, что вчера было рано, а завтра будет поздно. Экономический кризис, начавшийся в прошлом году в Североамериканских Соединенных Штатах и Европе, предоставляет нам уникальную возможность нанести окончательное поражение Турции и Австро-Венгрии в тот момент, когда Великобритания, Франция, Италия и Штаты ослаблены экономическим кризисом и, скорее всего, будут мешкать перед вступлением в войну. А у нас, как вы помните, благодаря мерам, предпринимаемым Нами для развития экономики и роста благосостояния населения, никаких экономических кризисов нет, и пока не предвидится… Один стремительный, почти бескровный для нас удар в стиле господина Бережного — и два наших заклятых врага остаются только на страницах учебников истории, после чего всем прочим придется хорошенько подумать, прежде чем навязывать нам продолжение банкета.

— Не это же подло и бесчестно, — возразил Ульянов-Ленин, — вы собираетесь воспользоваться слабостью ваших врагов в тот момент, когда они не могут ответить вам ничем равноценным. Ладно дикая Турция; но Австро-Венгрия… эта милая культурная страна, с Венской оперой, чистенькими пивными и вышколенными вежливыми полицейскими…

Владимир Ильич, видимо, собирался еще немного поразглагольствовать по поводу своих эмигрантских воспоминаний, но император Михаил довольно резко прервал его дозволенные речи.

— В конце концов, господин Ульянов, я Император Всероссийский, и в силу коронационной присяги и велений своей совести обязан печься исключительно о тех, кто является моими подданными. Что я и делаю, всеми силами пытаясь превратить большую империалистическую войну в серию скоротечных конфликтов, в которых погибнет на порядок меньше русских солдат, чем было в прошлый раз. Что касается вас, то вы являетесь министром труда Российской империи, и в ваши профессиональные обязанности входит забота исключительно о российских трудящихся, а не о подданных турецкого султана или австрийского императора. Вот когда они в результате нашей победы станут российскими подданными, тогда мы с вами и будем о них переживать, Мы по своей линии, а вы по своей… И я не Иисус Христос, чтобы пытаться объять своей заботой все человечество, да и вам тоже не стоит торопиться на Голгофу.

Ильич хотел было сказать еще что-нибудь такое нелицеприятное, но Коба вдруг веско сказал: «товарищ Михаил полностью прав!» — и вождь мирового пролетариата осекся на полувздохе. С недавних пор за молодым грузинским революционером стало наблюдаться что-то такое эдакое, отчего тушевались и смущались даже те люди, которые были старше его и по возрасту, и по положению.

— В русском народе, — как бы пояснил он свои слова, — говорят, что тот, кто слишком широко шагает, рискует порвать свои штаны в самом интересном месте. К великой цели требуется двигаться маленькими шагами. Российская империя при товарище Михаиле стала одним из самых социально ответственных государств, отчего австрийские и турецкие рабочие, перешедшие в российское подданство, ничего не потеряют, зато приобретут положенные им по закону социальные гарантии. Я, например, понимаю это именно так.

— Кхм, — сказал смущенный Ульянов, — действительно, товарищ Коба. Что-то я об этом не подумал. Но в таком случае надо признать, что чем сильнее будет развиваться капитализм, переходящий в свою высшую империалистическую фазу, чем чаще и сильнее его будут потрясать глобальные экономические кризисы, тем острее будут политические противоречия между отдельными империалистическими державами. И если экономические противоречия при империализме выливаются в мировые экономические кризисы, то политические противоречия, по закону перехода количества в качество, должны приводить к глобальным войнам, в которых за передел мира будут сражаться все имеющиеся в наличии империалистические державы…

— Все верно, товарищ Ульянов, — облегченно вздохнул император Михаил, — и именно об этом, только другими словами, нам уже четыре года талдычили товарищи из будущего. Не так ли, Ирина Владимировна?

— Именно так, товарищ Михаил, — подтвердила товарищ Джугашвили-Андреева, — когда в мире не осталось свободных территорий, которые можно было бы просто застолбить, а колониальные войны становятся все менее результативными, тогда наступает время глобальных конфликтов, когда бои идут уже не в далеких колониях, а прямо посреди старушки Европы. Победитель получает все — говорили те, кто развязал эту бойню. Но еще никто не догадывается, что победителей в этом всемирном Армагеддоне не будет. Точнее, этот победитель не входил в число предвоенных фаворитов, потому что о его существовании до самого последнего момента ничего не было известно… Если вы, Владимир Ильич, не поняли, то я имею в виду созданное вами на руинах Российской империи в нашем варианте истории первое в мире государство рабочих и крестьян. И еще одна поправка. Когда наступает время мировой воны, то в схватке за существование сходятся не только империалистические, но и социалистические державы. Империализм бывает не только капиталистический, но и социалистический, иначе бы единственное социалистическое государство не продержалось бы среди капиталистических хищников целых семьдесят лет. Можете записать эту мысль в свой Катехизис. Когда решается, кто выживет, а кто станет кормом для победителя, не особенно-то смотрят на политическую ориентацию. Бывшие смертельные враги встают под общие знамена, а вчерашние союзники атакуют друг друга со смертоносной яростью. Поэтому товарищ Михаил совершенно прав, когда старается застать врага в неготовом к войне состоянии, чтобы разгромить его с минимальными потерями для своей армии…

— Кстати, — неожиданно сказал император, — о капиталистических и социалистических империях. Сразу после победы над Турцией и Австро-Венгрией будет объявлено о завершении переходного периода и начале строительства в России просвещенного социализма с монархическим лицом. Я уже примерно знаю, что надо делать и как избежать большинства самых грубых ошибок, которые за время своего правления допустили присутствующие здесь Владимир Ильич и Иосиф Виссарионович.

— Так-так! — сказал Ильич, «фирменным» жестом закладывая большие пальцы за проймы жилета и наклоняясь к собеседнику. — А вот с этого момента, товарищ Михаил, пожалуйста, поподробнее. В чем именно будет выражаться этот ваш монархический социализм и чем он будет отличаться от социализма, так сказать, классического типа? А также, пожалуйста, изложите, какие ошибки, по вашему мнению, должны будут совершить в будущем присутствующие тут ваш покорный слуга и товарищ Коба?

— Давайте начнем с того, — сказал император, — что мы не можем отбросить тысячелетнюю государственную традицию, сжечь свой дом в огне мировой революции, и лишь потом на заваленном трупами пепелище начать строить новое справедливое общество. Это совершенно исключено; а с теми, кто мечтает о таком, будет разбираться ведомство Александра Васильевича Тамбовцева. Каждая Империя только тогда чего-нибудь стоит, когда умеет себя защитить.

— Ну, товарищ Михаил, — немного разочарованно протянул Ильич, — об этой части вашей программы мы догадывались и так. Ведь безумием бы было предполагать, что вы сейчас схватите факел и кинетесь поджигать свой Зимний дворец. Нам хотелось бы знать, каким образом вы собираетесь сочетать отжившую свое форму монархического правления, при которой неизбежно существование классов угнетателей и угнетенных, с принципами всеобщей социальной справедливости, для претворения в жизнь которой необходимо создать бесклассовое общество равных возможностей?

— Во-первых, товарищ Ульянов, бесклассовое общество — это миф, — ответил император, — и при развитом социализме, о котором нам рассказывали товарищи из будущего, были угнетенные классы рабочих и крестьян, прослойка в виде интеллигенции и угнетатели, в лице которых выступала партийно-государственная бюрократия. Если кто-то отчуждает продукты чужого труда, не производя при этом никаких полезных действий, то этот человек должен считаться угнетателем, невзирая на прочие обстоятельства. Да, Мы признаем, что норма эксплуатации трудящихся при так называемом развитом социализме была в разы меньше, чем при развитом капитализме, но это преимущество нивелировалось общей стагнацией экономики, дефицитом товарной массы и снижением качества предоставляемых государством услуг.

Немного помолчав, император добавил:

— Ваше первое в мире государство рабочих и крестьян проиграло борьбу за сосуществование в буржуазном окружении не в силу каких-то фатальных причин непреодолимого характера, а в силу тотального обобществления, а точнее, огосударствливания средств производства. Хорошо взять в казну большой военный завод: и управлять им относительно легко, и производимый им конечный продукт потребляется непосредственно государством, минимизируя расходы этого государства на оборону, в которые не закладывается выгода частных лиц. Неплохо наложить лапу на нефтепромыслы или угольные шахты, непосредственно приносящие казне чистый доход. Гораздо хуже, если под управлением государства окажутся швейные и обувные фабрики, заводы по выпуску часов, портсигаров и папирос. В таком случае ассортимент того, что будут производить эти предприятия, будет определяться не по потребности людей, исходя из спроса в магазинах, а произволом планирующего чиновника, в результате чего каких-то товаров будет не хватать, а какие-то окажутся в избытке, затоваривая склады. И совсем плохо будет в том случае, если тотальной национализации подвергнутся мелкие лавочки, производственные артели и кустари-одиночки, и действия какого-нибудь сапожника дяди Жоры, починяющего штиблеты в своей будочке, будут регламентироваться из Санкт-Петербурга каким-нибудь министром бытового обслуживания…

После этих слов императора Ильич и Коба недоуменно переглянулись. Мол, неужели, доходило и до такого, чтобы национализировали даже кустарей?

— Дошло-дошло, — подтвердила Ирина, — и кустарей национализировали, и коров в крестьянских хозяйствах резали, и деревни укрупняли в поселки городского типа, — да так ловко и с таким энтузиазмом, что придушили свое сельское хозяйство, подсев на импорт продовольствия от проклятых буржуинов. Будет у вас, товарищ Ульянов, один верный последователь который пообещал, что через двадцать лет советский народ будет жить при коммунизме, а на самом деле его политика шараханья из крайности в крайность привела страну к реставрации капитализма. Товарищ Михаил прав. Принцип национализации средств производства, доведенный до абсолюта, тяжело бьет по экономике государства, делая ее неконкурентоспособной. И не поможет вам тогда никакая социальная справедливость, ибо ее одну, без сопутствующих товаров и услуг, на хлеб тоже не намажешь.

— Спасибо, Ирочка, — сказал император, — таким образом, я остановился на том, что экономика при моем монархическом социализме будет многоукладной, государственная или общественная собственность будут существовать там, где это необходимо, а частная — там, где уместно. Кроме таких крайностей, как государственная и частная собственность, будут существовать и такие формы владения средствами производства, как артельная и кооперативная. Также уже поощряется (и далее будет поощряться) практика, когда рабочие коллективы становятся сособственниками предприятий. Так что можно предполагать, что во многих случаях форма собственности может быть комбинированной, когда часть паев принадлежит государству, часть частному лицу-капиталисту, а часть коллективу из рабочих и инженеров…

— Постойте, постойте, товарищ Михаил, — возразил Ильич, — но ваша многоукладная экономика все равно будет подвержена кризисам перепроизводства, чему будет способствовать само существование частного капиталистического интереса, который не направлен на потребление, а значит, и не создает платежеспособный спрос, потому что служит лишь для накопления капитала. Некоторые наши оппоненты говорят, что в эпоху крупного капитала, монополизирующего целые отрасли, будет возможно так управлять производством, чтобы избежать выпуска ненужных товаров. Но при этом эти господа не учитывают, что капиталист знает только одно средство для управления производством — это закрытие заводов и фабрик и увольнение персонала, что еще больше сужает платежеспособный спрос и приближает кризис. Для того, чтобы покрыть эту разницу и избежать проблем, вы должны будете либо продать часть товаров за границу, либо выпускать на эту сумму необеспеченные бумажные деньги (что вызовет инфляцию), либо брать в долг у российских или зарубежных банкиров. Одно из трех, четвертого не дано. Полного равновесия между товарной массой и предназначенным для ее поглощения платежеспособным спросом может добиться только истинно социалистическая экономика, исключающая частный интерес.

— Это вы постойте, товарищ Ульянов, — ответил император, — ваши выкладки были бы верны, если бы класс капиталистов вовсе не участвовал в создании платежеспособного спроса; а ведь он в нем участвует, только в более высоком ценовом сегменте. К тому же помимо ручного труда существует машинный, который не оплачивается, потому что станки, увеличивающие производительность работников, не нуждаются в выплате жалованья, а стало быть, эта неоплачиваемая разница и может быть направлена на удешевление товарной массы, чтобы та вписалась в имеющийся объем платежеспособного спроса. Как крайний случай такого удешевления можно взять теоретически предсказанный вами коммунизм, когда вся товарная масса будет производиться машинами без участия людей, а следовательно, ее цена будет стремиться к нулю.

— Это вы погодите, товарищ Михаил! — разгоряченно выкрикнул Ильич, — в отношении потребления буржуазии вы были бы правы, если бы дело касалось только мелкой и средней буржуазии, которые, действительно, все свои доходы пускают на оборот или потребление. Крупная буржуазия тратит намного меньше, чем выжимает из рабочего класса и крестьянства, аккумулируя в виде так называемого богатства значительную часть национального дохода. Кроме того, та же крупная буржуазия предпочитает потреблять где-нибудь за пределами нашего богоспасаемого отечества в Лондоне, Париже, Ницце и Монте-Карло, что еще больше усиливает перекосы в запланированной вами смешанной экономике. Ведь те успехи в экономике, которые вы имеете сейчас, в значительной степени объясняются компенсационными процессами, вызванными резким снижением нормы эксплуатации основной части населения. У народа появились деньги, и люди начали тратить их на самое необходимое. Еще в какой-то степени на нынешний платежеспособный спрос срабатывает развернутая вами программа кредитования бедняцких и середняцких хозяйств, но спрос, вызванный таким образом, можно сказать, взят взаймы у будущих периодов. Рано или поздно эффект от снижения эксплуатации и кредитования малообеспеченных слоев населения закончится и мы вернемся все к тем же циклическим кризисам, только, с позволения сказать, двумя этажами выше, а вместе с кризисами вернется и почти исчезнувшая социальная напряженность…

Закончив эту тираду, Ильич несколько раз прошелся взад-вперед по комнате, будто собираясь с мыслями, а потом, остановившись и внезапно развернувшись в сторону императора Михаила, вдруг с ехидцей в голосе добавил:

— Отдельно должен сказать о вашей ошибке по поводу бесплатности доли прибавочной стоимости, образуемой за счет применения все более совершенствующихся машин и механизмов. Это только кажется, что машины работают бесплатно. На самом деле по мере совершенствования техники ее эксплуатация становится делом все более сложным и затратным. Обслуживают машины и механизмы специальные люди, получающие немалое жалование, кроме того, для них необходимы смазка, топливо, запасные части и расходные материалы, которые тоже стоят денег. Хотя должен сказать, что вырабатывают современные машины значительно больше, чем потребляют, а следовательно, никакая кустарная мастерская, несмотря ни на какое мастерство своих рабочих, не в состоянии конкурировать с самой плохонькой фабричкой, использующей механические станки. Теб м не менее следует признать, что выигрыш от механизации имеется, и немалый. Но главное заключается в том, что пока эти машины и механизмы находятся в собственности крупного капитала (ибо только именно он способен приобретать их и внедрять в производство), весь экономический эффект от их работы в полном объеме будет присвоен себе их владельцами. Эффект снижения цен может наблюдаться только в момент агрессивных конкурентных войн, когда монополии в отчаянной борьбе стремятся вытеснить друг друга с рынка, но как только одна из таких монополий одержит победу, цены снова стремительно вырастают даже выше прежнего уровня. Ни один капиталист не захочет терять прибыль, а капиталистов-монополистов эта истина касается вдвойне и втройне.

— Никакого крупного монополистического капитала, за исключением государственного, в Российской империи не будет, — резко ответил император Михаил. — В крайнем случае это будут акционерные общества с доминирующим государственным участием. При этом у государства будет преимущественное право выкупа долей других держателей, за исключением долей рабочего коллектива. Россия самой огромностью своего размера и расположением между Европой и Азией обречена на то, чтобы значительная часть ее национального дохода изымалась из общего пользования для решения стратегических задач. Поэтому добыча золота, алмазов, нефти, угля, железной руды и прочие производства, жизненно-важные для Империи, со временем целиком перейдут под государственный контроль. Полностью частный капитал, без государственного участия, будет разрешен только для предприятий, изготовляющих товары конечного потребления и полуфабрикаты, с числом работников не превышающим ста человек. Впрочем, Мы надеемся, что значительную долю таких небольших предприятий составят производственные артели и кооперативы, где прибавочная стоимость будет делиться на всех работающих. Собственно, в основном такие малые частные и артельные предприятия нужны нам для того, чтобы закрыть ту мелкую, повседневную часть промышленности, которой просто невместно заниматься государству: вроде той же починки штиблет или уличной торговли вразнос разными мелочами…

— Очень интересно, товарищ Михаил, — задумчиво произнес Ильич, — только на социализм сия экономическая конструкция похожа мало. Сдается мне, что это больше напоминает государственно-капиталистический монополизм, с вами в роли единственного владельца заводов, газет, пароходов и вообще всего ценного, что существует в этой стране. Нет, нет и еще раз нет! Государственный контроль за основными областями промышленности — это еще не социализм, а лишь один из основных его признаков. Ну а пока монархическое лицо я в этой системе вижу, а вот социализма там попросту нет. Если желаете, можете меня переубедить, но я все равно твердо буду стоять на своем.

— Товарищ Ульянов, — сказал император Михаил, — возможно, отчасти вы правы. Дилемма «социализм — капитализм» решается не формой собственности на средства производства, а тем, на какие цели тратится полученная прибавочная стоимость. Переход к социализму будет означать, что наши подданные начнут получать от государства всеобщее образование (в перспективе — общее среднее), а также всеобщее медицинское обеспечение; государство также обязуется вести контроль за снижением уровня цен и проводить иную политику, направленную на улучшения благосостояния населения.

— Ну хорошо… — Ильич почти добежал до лестницы, ведущей на верхний этаж библиотеки, потом вернулся обратно. — Допустим, вам все удалось и эта хитрая экономическая конструкция заработала, сводя в ваши руки ниточки управления страной. Будучи хорошо отстроенной, такая система сможет работать почти бесконечно долго. Единственный ее недостаток в том, что, сохраняя отжившие свое аристократические титулы, а также потомственное и личное дворянство, она игнорирует принцип справедливости, а следовательно, и не является социалистической.

— Является, — твердо заявил Михаил, — сейчас, когда у меня есть гвардейские части, составленные не из дворян (я имею в виду морскую пехоту), я могу решительно заявить, что отменяю указ императора Петра Федоровича о Вольности Дворянской, и повелеваю с первого января будущего 1909 года считать дворянином только того, кто состоит или состоял прежде на действительной военной или гражданской службе. Подтвердить потомственное дворянство можно будет получением тех же чинов, достижением которых рожденные в подлом сословии получают дворянство личное… Вот вам и справедливость. Хочешь носить звание российского дворянина — служи. Не хочешь служить — шагом марш в мещане. Третьего не дано. Дворянские привилегии надо заслужить, и при этом желательно кровью… Я понимаю, что сопротивление этому моему указу будет диким, но операцию по отделению агнцев от говнищ проделать необходимо.

После этих слов в Готической библиотеке настала мертвая тишина. И Ильич, и Коба пытались мысленно проанализировать тот мир, на жизнь в котором их обрек император Михаил. Получалось, что работы у всех у них будет великое множество, а времени для отдыха совсем мало, потому что новая политика потребует от всех них особо тщательной и напряженной работы. Все же прочее можно будет сказать по прошествии года, двух или даже пяти, когда новая система будет обкатана во всей своей красе.

Уже в конце, когда аудиенция была окончена и гости принялись прощаться, император Михаил попросил чету Джугашвили задержаться на полуденное чаепитие. Мол, императрица Мария Владимировна изъявляла желание встретиться с первой своей наставницей в деле европейского этикета и заодно закадычной подругой, которая в свое время приняла ее как родную. Мол, посидеть, попить чайку и поговорить на такие темы, которые, в общем-то, поднимаются между людьми, которые довольно близки между собой. Товарищ Ульянов все правильно понял, откланялся и ушел (тем более что подобное времяпрепровождение было для него египетской пыткой). А вот Коба и Ирина Владимировна остались и последовали за императором туда, где все было приготовлено для чайной церемонии, и ждала русская императрица, дочь императора Муцухито, которая весьма серьезно относилась к подобным вещам.

Полчаса спустя, Санкт-Петербург. Зимний дворец. Японская гостиная.

Присутствуют:

Император Всероссийский Михаил II;

Императрица Мария Владимировна (Масако Муцухитовна);

Председатель Союза фабрично-заводских рабочих Иосиф Виссарионович Джугашвили

Главный редактор газеты «Правда» Ирина Владимировна Джугашвили-Андреева.

Чаепитие в голубой гостиной напоминало классическую японскую чайную церемонию только общими чертами. Японская гостиная, появившаяся в Зимнем дворце одновременно с дочерью императора Муцухито, была стилизована под традиционный чайный домик тясицу. Обслуживали гостей девушки-японки, настоящие красавицы, с густо набеленными кукольными личиками. Нет, это были не гейши и не девушки из знатных семей, а так, серединка на половинку. Эти служанки были набраны по объявлению из молодых бездетных вдов минувшей войны. Потом кандидатки прошли жесточайший отборочный конкурс на скромность и добродетельность, и были обучены японскому и европейскому этикету, игре на различных музыкальных инструментах. Одним словом, эти девушки показали себя достойными составить компанию дочери императора, навсегда уезжавшей в далекую чужую страну.

Первым делом три японки в кимоно уселись в уголке, взяли в руки традиционные японские музыкальные инструменты биву, котту и сямисен, и начали наигрывать простую и непритязательную мелодию, которая успокаивала присутствующих и настраивала их на философский настрой мыслей. Тем временем две другие служанки молча и с поклонами принесли императорской чете и их гостям чаши с горячей водой для омовения рук, а потом и легкие закуски (по-японски «кайсэки»), предназначенные не столько утолить голод гостей, сколько доставить им эстетическое наслаждение своим видом. Товарищ Коба (для однопартийцев), он же Сосо (для своих), он же Иосиф Джугашвили (официально), за последние четыре года вполне пообтерся на подобных церемониях и не выглядел белой вороной даже на официальных приемах. «Общество» знало, что молодой император почему-то благоволит этому дикому абреку и революционному смутьяну, и хоть нехотя, но расступалось, давая ему место в своих рядах. Тем более что выглядел на этих мероприятиях господин Джугашвили (когда захочет) так, будто он и в самом деле самый настоящий тайный грузинский князь царского рода.

Пока гости под звуки музыки наслаждались закусками, началась подготовка к самой чайной церемонии, то есть приготовление крепкий зеленого чая маття. Пока одна служанка растирала в порошок тщательно высушенные листья зеленого чая, другая принесла исходящий паром котелок, температура воды в котором соответствовала восьмидесяти градусам. Чуть больше — и чай приобретет ненужный резкий привкус, чуть меньше — и напиток просто не заварится. Всыпав растертые в порошок листья в специальную чашу, одна из служанок залила его горячей водой, в то время как другая принялась взбивать получившуюся смесь бамбуковым венчиком.

И вот маття готов, и служанка с поклоном подает чашу с напитком хозяину дома. Тот отпивает маленький глоток и передает чашу супруге; та, отпив свою долю, с благосклонной улыбкой передает гостю, тот своей жене, после чего круг начинается сначала. И все это под навевающую расслабление и отрешающую от повседневной суеты бесхитростную мелодию, наигрываемую тремя музыкантшами.

— Чай, конечно, хорош, — в очередной раз передавая чашку жене, сказал Коба, — но скажи мне, батоно Мишико, неужели у тебя и у меня нет более важных дел, кроме как исполнение никому не нужных восточных ритуалов?

— Это тоже важное дело, дорогой Сосо, — вместо мужа, улыбаясь кончиками накрашенных губ, ответила императрица, — скажи ему, Майкл; твои слова для этого человека будут иметь гораздо больший вес, чем лепет неразумной женщины.

— Мы начали замечать, дорогой Сосо, — сказал император Михаил, — что ты начал тонуть в повседневной рутине. Это значит, что, с одной стороны, ты перерос свое нынешнее положение и перестал расти над собой, с другой стороны — что тебе требуется заглянуть внутрь себя и понять, каким путем двигаться дальше. Скажу тебе откровенно. Ты, конечно, еще не тот Великий Канцлер, которого я надеюсь увидеть рядом с собой лет через десять, но уже и не председатель Общества фабрично-заводских рабочих. Там у тебя все уже налажено, организовано, и для продолжения движения в избранном направлении на должности председателя требуется талантливый исполнитель. Ну чем плох будет в этой роли товарищ Калинин? А ты из всего этого уже вырос, как мальчик из коротких штанишек, и тебе требуется решить, чем будет лучше заняться дальше. Пойми — сейчас, когда от нас требуется предельное напряжение сил, такому человеку, как ты, совсем не время отсиживаться на маленькой и спокойной должности…

После этих слов в Японской гостиной наступила тишина, в которой слышалась только тихая и ненавязчивая медитативная мелодия, исполняемая тремя юными музыкантшами.

— Возможно это и так, батоно Мишико, — прислушавшись к себе, через некоторое время ответил Коба, — только вот я все никак не могу понять, кто я для тебя: боевой товарищ, временный попутчик или же просто наемный работник, делающий свое дело от сих до сих?

— Не говори глупостей, Сосо, — сдвинув брови, ответил Михаил. — Разве я стал бы пить чай вместе с наемным работником или даже с временным попутчиком? Ни министры, ни кто-нибудь еще не удостаивается такой чести; это только для моей ближайшей родни, перед которой требуется блюсти приличия, и для тех людей, которые являются моими постоянными союзниками и единомышленниками. Ведь я хочу, чтобы Россия была сильной страной со справедливым социальным устройством — так же, как этого хочешь ты, Сосо, хотят генерал Бережной, адмирал Ларионов, тайный советник Тамбовцев, известный тебе капитан госбезопасности Бесоев, и многие другие… Помнится, было дело, последний раз тебя арестовали потому, что ты устроил забастовку на заводе, принадлежавшем французским Ротшильдам… Пока ты орудовал на предприятиях, принадлежавших их конкурентам, полиции до этого не было совершенно никакого дела, но как только ты задел интересы настоящих хозяев жизни, охранка тебя сцапала быстрее, чем лягушка хватает пролетающую мимо муху… Скажи, разве сейчас такое возможно?

— Сейчас, — немного подумав, сказал Коба, — по головке не погладят за любую забастовку, где бы она ни произошла. Хотя отчасти ты прав, любых мыслимых разумных экономических требований рабочим быстрее и проще добиться путем переговоров через согласительную комиссию нашего Общества. Дураки, не желавшие с нами разговаривать и договариваться, среди фабрикантов и заводчиков давно перевелись. Стоит какому-нибудь особо бойкому заводчику встать в горделивую позу, как к нему со всех сторон набегают инспектора Министерства труда, офицеры ГУГБ, корреспонденты Правды, а иногда и твои специальные исполнительные агенты, и совместными усилиями меняют горделивую позу на прямо противоположную, ту, при которой корма находится выше головы…

Отпив из переданной ему чаши, Коба передал ее жене и продолжил:

— Да, действительно, должен признать, что сейчас трудовые отношения в империи строятся на значительно более справедливой основе, а материальное благосостояние рабочих — хоть в Петербурге, хоть в целом по Российской империи, — существенно увеличилось. А если подумать еще немного, то становится ясным, что в последний год работа Председателя Общества для меня действительно превратилась в какую-то повседневную рутину, как у любого чиновника Империи, протирающего штаны в присутственном месте. Никаких тебе борьбы и трудов, только чтение отчетов, пришедших с мест, и выдача мудрых, но тем не менее вполне рутинных указаний, как поступить в том или ином случае. Только вот что, батоно Мишико. Пока я не могу представить, на каком еще месте я мог бы быть полезен тебе и нашему общему делу построения справедливого общества. Пусть видим мы процесс этого построения немного по-разному, но твоя правда — это действительно наше общее дело…

— Лет через десять, — задумчиво сказал Михаил, — я намереваюсь сделать тебя своим Великим Канцлером. Себе я хочу оставить в непосредственное управление только армию, спецслужбы, полицию и МИД, а вот тебе придется тянуть все остальное. Это титанический труд, для которого у тебя пока нет соответствующего опыта. Пост председателя всероссийского общества фабрично-заводских рабочих был для тебя только первой ступенькой, маленьким шажком в преобразовании революционера-нигилиста в лицо первого ранга в имперской иерархии и моего фактического заместителя. И еще. Если со мной что-нибудь случится, то именно на тебя ляжет обязанность Регента Империи, ибо никому из своих родственников я не доверяю так, как тебе. Даже если доверить это дело дяде Сергею, у которого нет своих детей, то любой регент из Романовых, скорее всего, вернет Россию на тот путь, которым она шла при несчастном Ники. Нет, нет и еще раз нет! Именно ты, при поддержке наших товарищей из будущего, должен будешь принять на себя обязанности воспитать моего сына настоящим человеком и при достижении им возраста в двадцать один год передать ему всю полноту власти в Российской империи, которая за время вашего регентства должна стать сильнее, богаче и краше.

— Да ладно, батоно Мишико, — сказал расчувствовавшийся Коба, принимая из рук императрицы чашу с чаем, — жалко, что это не рог доброго грузинского вина, а то бы я сейчас обязательно сказал тост с пожеланием тебе ста лет жизни, чтобы ты дожил до рождения своего праправнука…

Отпив глоток и передав чашу дальше, Коба добавил:

— Но обещаю, что если с тобой случится какое-нибудь непоправимое несчастье, то я стану таким Регентом и правителем Российской империи, что все наши враги еще тысячу раз пожалеют о твоей смерти. И если ты дашь им это понять, то они не то что не будут устраивать на тебя покушений, но начнут сдувать с тебя пылинки, ибо твоя смерть будет и их смертным приговором. Это, как говорится, все, что я могу сделать для тебя лично…

И в этот момент вдруг заговорила молчавшая до того момента императрица Мария Владимировна.

— Господин Джугашвили, — сказала она, склонив голову, — неужели вам с моим супругом недостаточно встреч в его служебном кабинете, чтобы вы потом начали разговаривать о делах и во время чайной церемонии, когда человек должен отрешаться от мирской суеты, открывая свою душу всему прекрасному?

— Дорогая Мари, — вместо Кобы ответила Ирина, — у нас, у русских, есть такой обычай, что если наши мужчины встречаются в отсутствие своих жен, то они начинают разговаривать о других женщинах, а если при этом их жены находятся поблизости, то все мужские разговоры сводятся к политике или к делам. Впрочем, для наших с тобой мужей это одно и то же…

— Как скажете, госпожа Ирина, — еще раз склонила свою точеную головку императрица, — если моему мужу нравится вести такие разговоры, то кто я такая, чтобы перечить ему в этом деле. Со своей стороны могу добавить, что в случае насильственной смерти моего любимого супруга мой отец, император страны Ниппон, пошлет по следу заказчиков и исполнителей этого злодеяния тысячу разъяренных самураев с приказом найти и покарать их…

— Очень хорошо, — сказал император Михаил, — но сейчас, действительно, давайте оставим эту мрачную тему. Я и вправду надеюсь жить долго и счастливо, а о регентстве заговорил просто на всякий случай. Мне сейчас другое интересно. В ближайшее время после победы в грядущей войне я собираюсь снять запрет на деятельность в Российской империи политических партий, не ставящих своей целью насильственные действия в отношении государства.

— А зачем тебе эта головная боль, батоно Мишико? — тут же спросил Коба. — Ведь ты же у нас ярый противник всяческого парламентаризма, а существование политических партий может быть оправдано только двумя причинами. Или это консолидация электорального и финансового ресурса в рамках парламентской системы, или группы заговорщиков-революционеров, замышляющих низвержение существующей власти путем вооруженного восстания. В остальных случаях существование политических партий просто не имеет смысла.

— Дорогой Сосо, — ответил Михаил, — я был противником преждевременного парламентаризма, когда политическая незрелость народа и неподготовленность государства к такой форме правления сразу выдвинули бы наверх разного рода политических прохвостов. Тогда что, прикажешь сразу же после выборов только что выбранную Думу распускать за невменяемость и тут же организовывать новые выборы и повторять этот процесс, пока не получится хоть что-то работоспособное? А кто в таком случае заплатит за этот банкет, ведь организация процесса голосования и подсчета голосов — дело не дешевое, но еще дороже прибытие избранных депутатов со всей страны великой в стольный град Санкт-Петербург и их рассадка в том же Таврическом дворце. Я сразу решил, что займусь этим только тогда, когда буду уверен, что получу работоспособную Думу с первой же попытки, и сейчас у меня есть все основания на это надеяться.

— Да?! — с изрядной долей скепсиса в голосе вопросил Коба. — И каковы же эти основания, батоно Мишико?

— Согласно социологическому мониторингу, который ГУГБ регулярно проводит вот уже три года, — сказал император, — потенциальные избиратели с правой политической ориентацией сосредоточили свои симпатии на господине Столыпине, а левые, соответственно, на вас, дорогой Сосо. Если перевести персоналии на потенциальную партийную принадлежность, то это получаются консервативная партия господина Столыпина и лейбористская партия товарища Джугашвили. Чтобы на начальном этапе уравнять шансы и избежать реставрации прежней системы парламентским путем, я лично готов вступить в вашу партию и платить членские взносы в объеме двух процентов от своего дохода. Также в вашу партию вступят товарищи Ларионов, Бережной и прочие, прочие, прочие, которые, конечно же, уважают господина Столыпина как серьезного организатора, но совершенно не приемлют его правой ориентации…

— Постойте-постойте, батоно Мишико, — запротестовал Коба, — я член партии социал-демократической рабочей партии большевиков, и еще не давал вам согласия на переход в какую-то там лейбористскую партию. Почему бы вам не использовать потенциал уже готовой партийно структуры вместо того, чтобы пытаться городить партийный огород с самого нуля?

— Во-первых, — сказал император, — партия большевиков, несмотря на все доброе к ней отношение со стороны моей монаршей персоны, так и не вычеркнула со своих скрижалей необходимость свержения самодержавия. Правда, сейчас ваши идеологи заявляют, что добьются они этого исключительно мирным путем, но нам-то известно, что делается это только для того, чтобы не конфликтовать с ведомством Александра Васильевича Тамбовцева, с которым шутки плохи. Во-вторых — название «лейбористская партия» в переводе с английского означает «партия профсоюзов». Именно в ваших руках находится самый мощный, сплоченный и обеспеченный профсоюз Российской империи, а значит, вам и карты в руки. Кроме всего прочего, членами профсоюзов могут быть члены самых различных политических партий, следовательно, в уставе лейбористской партии должно быть записано, что ее члены могут быть членами других партий левого или центристского направления. К тому же, если вы отделите свой личный рейтинг от партийного, то увидите, что лично за вас будут готовы проголосовать почти в пять раз больше народа, чем за партию большевиков вообще. Сторонники товарища Ульянова, разумеется, тоже пройдут в Думу, но будет их депутатов в разы меньше, чем у лейбористов. Их фракция пригодится вам для блокировок по различным политическим вопросам или даже для создания устойчивой коалиции. Решайтесь, дорогой Сосо, ведь создание лейбористской партии и ее успешная деятельность в будущей Думе — это и есть вам мое задание на следующий период вашей жизни и ступенька к великому канцлерству.

— Погодите, батоно Мишико, — с задумчивым видом произнес Коба, — вы мне так до сих пор не объяснили — для чего вообще нужна эта Дума? Лично я не вижу от нее никакой пользы, за исключение декоративного оформления вашей монархической системы.

— Ну, — с серьезным видом ответил Михаил, — декоративная функция у Думы будет, но только ею дело не ограничивается. Россия — огромная страна, и управлять ею одному человеку, сидящему в Готической библиотеке Зимнего дворца, с каждым днем становится все сложнее. Необходимо дать народу почувствовать свою причастность к государственному управлению, необходимы надежные помощники на местах, необходима площадка для дискуссий, а также орган, которому можно было бы делегировать рутинные, не требующие творческого подхода, функции по управлению государством…

— Так значит, Михаил, — спросила Ирина, — государственная Дума в вашей трактовке будет не высшим органом политического управления, а чем-то вреде спинного мозга, который и думать-то не умеет, а только рефлекторно реагирует на различные раздражители?

— Скорее всего, вы правы, — кивнул император, — высшую власть в государстве я оставляю за собой, а следовательно, планируемый парламент ею быть никак не может. Пока функции его будут весьма ограничены, а потом будет видно. Но все это будет иметь смысл начинать прямо сейчас только в том случае, если товарищ Коба согласится с моим предложением создать на основе своего Общества лейбористскую партию и возглавить ее хотя бы до тех пор, пока он не перейдет на должность Великого Канцлера…

— Да ладно, черт с вами, батоно Мишико, — сказал Коба, — я согласен на ваше предложение возглавить Лейбористскую Партию России, ибо не далее как несколько минут назад сам спрашивал у вас о новом назначении. Но при этом я сразу предупреждаю, что непременно поговорю на эту тему с товарищем Ульяновым-Лениным, и окончательное решение приму только по завершении того разговора.

— Разумеется, дорогой Сосо, разумеется, — согласился император, — но, кроме товарища Ульянова, рекомендую вам посоветоваться с таким надежным и проверенным товарищем как ваша собственная супруга. Она вам дурного не подскажет. А теперь, когда весь чай выпит, а вопросы решены, давайте разойдемся в разные стороны, ибо каждому из нас сегодня предстоит еще множество дел. Прошу меня извинить, но нам с Мари пора. До следующей встречи.

С этими словами император поднялся на ноги и, взяв под руку супругу, удалился вон. Следом встала и вышла чета Джугашвили, умолкла музыка, а писаные красавицы, только что исполнявшие обязанности музыкантш и официанток, принялись наводить в японской гостиной такой порядок, будто тут никогда и не проходила никакая чайная церемония. Это тоже японский обычай, который с собой в Россию принесла дочь микадо, вышедшая замуж за русского императора.

26 февраля 1908 года. Полдень. Сербия, Белград, улица Скадарская дом 32, отдельный кабинет ресторана «Два оленя».

Капитан ГУГБ и георгиевский кавалер Николай Арсеньевич Бесоев.

Человека, с которым я должен встретиться по поручению императора Михаила, зовут капитан Драгутин Димитриевич, сербская армейская кличка Апис (то есть в переводе с древнеегипетского языка «Бык»). Когда я впервые услышал об этом человеке, такое прозвище меня немного насторожило, ибо у нас быком обзовут только того человека, который по жизни проявляет тупость, упрямство и при малейшем поводе тут же нарывается на конфликт. Потом, листая ориентировку, составленную на этого персонажа людьми Деда (Тамбовцева), я понял, что мои первоначальные дурные предчувствия были не напрасны.

Драгутин Димитриевич родился в Белграде в 1876 году, то есть за год до войны за освобождение Болгарии. Рано потерял родителей и воспитывался в семье старшей сестры Елены. Клички своей удостоился еще в гимназии за большой рост, массивную фигуру и буйный характер. В 1896 году окончил низшую школу Белградской военной академии и получил чин подпоручика. Два года служил в 7-м пехотном полку, после чего был принят уже в высшую школу той же Белградской военной академии. Я даже представляю себе причины столь стремительной карьеры. Полковому командованию проще было направить талантливого засранца на учебу, чем терпеть у себя в полку его художества. Впрочем, быть может, я преувеличиваю, потому что учился подпоручик Димитриевич военному делу самым настоящим образом и окончил высшую школу с превосходными отметками, за что сразу же после выпуска был произведен в чин поручика и взят в Генеральный штаб.

А вот потом начинаются чудеса в решете. В 1901 году Димитриевич вместе с несколькими другими молодыми офицерами участвовал в покушении на непопулярного в Сербии короля Александра Обреновича, придерживавшегося проавстрийской ориентации. И хоть покушение провалилось, поручик Димитриевич не только избежал уголовного преследования, но даже не подвергся никакому дисциплинарному взысканию. Более того, два года спустя, когда те же патриотически настроенные офицеры провернули уже удавшееся покушение на все того же короля Александра Обреновича и его жену королеву Драгу, наш герой был уже в чине штабс-капитана. Та история пестрит леденящими душу подробностями произошедшего. Короля и королеву нафаршировали свинцом и изрубили саблями, после чего их изуродованные обнаженные трупы были выкинуты в дворцовый сад, где и провалялись три дня. Вместе с королем и королевой тем же жестоким образом были убиты премьер-министр и министр обороны. История не упоминает о том, что стало с охранявшими короля гвардейцами, но очевидно, что их тоже того… привели к общему знаменателю, ликвидировав их вместе с остальными. Правда, и Драгутин Димитриевич, получивший во время этого дела три револьверных пули, смог выжить только благодаря своему «бычьему» здоровью.

В итоге сербские король и королева, ставшие жертвами государственного переворота, были захоронены на территории Воеводины, в настоящее время (до Первой Мировой войны) входящей в состав Австро-Венгрии. Я понимаю, что проавстрийская позиция покойного короля для сербов была крайне непатриотичной, а королеву Драгу любили не больше, чем чертовку на метле, но зачем же было потрошить саблями ее уже мертвое тело и отрезать груди этой немолодой женщине? У того, кто это сделал, по моему мнению, крыша изначально съехала на разных садомазохистских сексуальных извращениях. Мы, бойцы невидимого фронта императора Михаила, стараемся не вкладывать в свои акции ничего личного, заботясь только об их эффективности, и для меня такой разгул мстительных эмоций кажется африканской дикостью.

Впрочем, на этом та история отнюдь не заканчивается. По итогам переворота на сербский престол взошел пророссийски ориентированный король Петр Карагеоргиевич, который был крайне благодарен заговорщикам за свое возвышение. И все бы хорошо, да только несет от той истории душком, как от выгребной ямы. Впрочем, Драгутин Димитриевич от каких-либо высоких постов отказался наотрез. Однако, как говорили тогда в Сербии, «…никто нигде его не видел, но все знали, что он делает всё…». С 1903 года по 1905 год служил в Военной академии в качестве преподавателя тактики. Наверное, обучал кадетов тому, как правильно осуществлять вооруженные перевороты. Затем вернулся в Генеральный штаб, откуда его откомандировали для продолжения образования в Берлин, и уже оттуда он приехал в Россию. В Санкт-Петербурге изучал опыт русской армии, полученный за время скоротечной войны в Корее. Лично знаком с генералом Бережным, которого считает образцом офицера и патриота. По возвращении в Сербию, с сентября 1906 года по март 1907 года, капитан Димитриевич продолжал свою службу в Генштабе. Затем занял должность помощника начальника штаба Дринской дивизии, в которой пребывает и по сей день.

Это, так сказать, официальная страница биографии этого человека. В неофициальной своей ипостаси Апис является членом тайной националистической сербской организации, которая позже станет известна под названиями «Черная рука» или «Единство или смерть». Цель у этого сборища масонов-карбонариев абсолютно нереальная и, я даже бы сказал, идиотская. Это надо было додуматься до идеи объединить всех южных славян в одно государство; при этом Сербии отводилась такая же роль, как и Сардинии при процессе объединения Италии. Тут надо отметить, что несмотря на то, что в общих чертах идеи заговорщиков осуществились после первой мировой войны, ничем хорошим это не кончилось. Все мы, пришельцы из будущего, помним, с каким грохотом в начале девяностых распалась Федеративная республика Югославия и какого количества крови, горя и слез этот распад стоил ее народам. Заставить жить в одном государстве на дух не переносящих друг друга сербов, хорватов, словенцев и македонцев (которые на самом деле есть западные болгары), а также албанцев, которых на территории будущей Югославии тоже хоть отбавляй — это куда хлеще, чем запрягать в одну телегу строптивого коня, трепетную лань, лебедя, рака и щуку.

Впрочем, император Михаил высказался по этому поводу вполне определенно. Никаких поползновений сербов в сторону Македонии, которой уже уготована судьба западной Болгарии, допускать ни в коем случае нельзя, и в то же время для них должны быть открыты направления для экспансии в сторону Боснии, Герцеговины, Хорватии, Словении и побережья Адриатического моря. Пусть там проявляют свои таланты, примучивают албанцев и босняков, а также с незапамятных времен ориентированных на Европу хорватов и словенцев. По моему мнению, стоило бы дать этим областям нынешней Австро-Венгрии полную независимость, превратив их в карликовые государства, и пусть выживают как хотят; но, видимо, у Михаила свои резоны отдать эти территории под власть Белграда. Наверное, это для того, чтобы сыр, всунутый нами в мышеловку, казался сербам особенно жирным. Чем бы сербское дитя ни тешилось, лишь бы оно не подралось с другим, не менее капризным, болгарским дитем. Ссора между сербами и болгарами будет в радость только нашим врагам, и мы всеми силами намерены ее предотвратить.

Официальные переговоры с королем Петром Карагеоргиевичем и его министрами, представляющими явную власть, проведет наш министр иностранных дел Петр Дурново, который как раз сейчас заканчивает свои дела в Афинах. А вот неофициальные переговоры с главой тайной власти, этим самым Димитриевичем-Аписом, придется вести уже мне, на что в моем распоряжении имеются особые полномочия. Дед по своим каналам начал готовить этот визит еще с полгода назад, и вот теперь, когда мои верительные грамоты подтверждены, мне предстоит довольно нелегкий разговор. И хоть в случае осложнений я смогу в одно касание без звука убрать этого Аписа и без всяких подозрений покинуть ресторан и сам Белград, такой исход нашей встречи будет провалом моего задания. Поэтому придется собрать в кулак всю волю и самым убедительным образом улыбаться человеку, который лично мне категорически неприятен. Ну ничего — не стошнило три года назад, когда ручкался с Джейкобом Шиффом и так называемым полковником Хаусом, думаю, что не стошнит и сейчас. Тем более что там были настоящие, отборные вражины, на которых клейма негде было ставить, а тут — всего лишь большой ребенок, не наигравшийся в заговорщиков и одержимый очередной завиральной идеей слепить большое государство из того, что валяется под ногами. К такому можно и нужно проявлять снисхождение, в отличие от тех же представителей мировой закулисы.

И вот мы с Аписом сидим в отдельном кабинете действительно фешенебельного ресторана, и стол на двоих перед нами ломится от аппетитных блюд сербской кухни. Апис, так же. ю как и я, чтобы не привлекать к себе внимание, одет в штатское, да только на нем эта маскировка смотрится как седло на корове, если так, конечно, можно выразиться про картину, когда кадровый офицер с «вильгельмовскими», загнутыми вверх усами, старается выглядеть штатским. Я же еще со времен подготовки к американскому визиту научился носить дорогие штатские костюмы с изяществом аристократа, причем так, чтобы они не наводили на мысль об офицерской форме. Но впрочем, это все антураж. Ну, встретился зачем-то в дорогом ресторане переодетый в штатское Апис с аристократом немного восточной наружности… Кого это заинтересует? А если кого-то и заинтересует, тот будет держать язык за зубами. С капитаном Димитриевичем и его дружками шутки плохи; если что, эту истину подтвердит хоть последний сербский король из династии Обреновичей. Есть еще, конечно, разведка Австро-Венгрии, но ей факта единичной встречи для далеко идущих выводов будет все же недостаточно.

Кстати, вблизи Апис оказался даже массивнее, чем на фотографиях. Окинув меня внимательным взглядом, он придвинул свое кресло к столу; при этом оно жалобно заскрипело под его весом.

— Добрый день, господин Бесоев, — с развязанной бесцеремонностью сказал мой визави, — смотрю я на вас и не верю — неужели вы и в самом деле с той самой знаменитой эскадры?

— Напрасно не верите, господин Димитриевич, — ответил я, — в противном случае я бы тут перед вами не сидел.

— Ну и как там? — вроде бы равнодушно спросил Апис, на самом деле ожидая моего ответа с затаенной надеждой.

— Там плохо, — ответил я, — иначе бы нас тут не было. Плохо именно для России, потому что за счет своего размера она способна держать удар и, переждав тяжелое время, переходить в контрнаступление. Для Сербии положение такое, что вообще хуже не бывает…

— Австрияки? — загораясь гневом, спросил мой визави.

— Австро-Венгрии и династии Габсбургов не существует почти сто лет, — отрезал я, — но тем не менее ненависть к сербам в Европе цветет и пахнет. И эта ненависть не только удел ваших ближних соседей, а также австрийцев и немцев. Вас ненавидят даже Англия с Францией, а ведь с ними сербы рука об руку воевали в двух больших войнах в составе одних и тех же коалиций. Вы мерзкие, гадкие, на вас вешают всех собак даже в том случае, если во время боевых действий одинаковую жестокость проявляли обе стороны. При этом ваши преступления обязательно заметят, а преступления ваших противников — нет. Даже если не было никаких преступлений, вас ненавидят уже за то, что вы не хотите безропотно умирать, когда вас уже списали со счетов, а на самом деле в вас видят этаких маленьких русских, на которых можно выместить все свои обиды и разочарования оттого, что не удалось сломать Большую Россию. К нам они лезть боятся, потому что это равносильно самоубийству; и злость, происходящую от этого факта, вымещают именно на вас.

— И что же — вы, русские, — вспыхнул мой собеседник, — спокойно смотрите на то, как убивают ваших братьев?

— А что мы можем сделать, — спокойно ответил я, — если ваши правители сами отказываются от нашей помощи, потому что их поманили из Берлина, Лондона или Парижа? Что мы можем сделать, если у власти в Сербии находятся люди, стремящиеся привести ее во враждебный нам политический блок; что мы можем сделать, когда ваше руководство само сдает один рубеж обороны за другим и обращается за помощью только тогда, когда остается только полная капитуляция? При этом временные успехи могут так вскружить вам голову, что вы перестаете слушать всяческих советов и непременно влипнете в такое кровавое дерьмо, вытаскивать вас из которого не хватит сил даже у России. Не буду вдаваться в подробности, но поверьте, что это именно так. Никто не захочет вступаться за страну, ради которой потребуется ввязаться в серьезную войну, но руководство которой продает своих союзников с такой же легкостью, как семечки на рынке. Еще вчера вы вместе воевали с общим врагом, а завтра вцепитесь своему недавнему союзнику в глотку. Особенно нас расстраивают сербо-болгарские ссоры, потому что если счистить с этих двух стран шелуху прозападных политиков, только они могут быть нашими искренними союзниками.

— Так что же нам делать, — опустив плечи, спросил Апис, — ведь Сербия — маленькая страна, и не в состоянии защитить собственные интересы? Там, за рекой, уже Австро-Венгрия и вражеская осадная артиллерия откроет по нашей столице огонь через полчаса после объявления войны.

— В таком случае, — ответил я, — мой император должен быть полностью убежден в том, что на этот раз его не предадут — и тогда первый выстрел по Белграду с австрийской стороны будет означать, что русские войска переходят австрийскую границу на всем ее протяжении. Единственное условие — вы должны быть верны своим союзническим обязательствам в отношении России, и вы должны любой ценой избегать конфликта с болгарской армией, которая тоже является нашим союзником. Вот посмотрите…

С этими словами я вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо план будущих территориальных изменений на Балканах и передал его собеседнику. Минут пять Апис внимательно изучал схему расчленения турецких и австро-венгерских территорий, потом поднял на меня тяжелый взгляд.

— И за это, как я понимаю, — спросил он, — вы готовы предложить нам безоговорочную военную поддержку?

— Да, готовы, — сказал я, — и даже, больше того, мы настаиваем именно на таком решении территориального спора, ибо оно позволит значительно снизить жертвы среди русских, сербских и болгарских солдат и сделать нашу будущую победу безоговорочной. Зачем вам Македония с чуждым болгароязычным населением, когда на север от Сербии проживают родственные вам народы, отличающиеся в основном вероисповеданием? Если вы соглашаетесь на предложенный нами вариант, то получаете полную поддержку Российской империи в уничтожении Турции и Австро-Венгрии и создании свой Великой Сербии в указанных границах. Если же вы отказываетесь координировать наши действия, то в таком случае барахтайтесь сами, потому что для полного военного разгрома Австро-Венгрии союзническая поддержка Сербии нам будет желательна, но не обязательна. Надеюсь, я вам все достаточно хорошо объяснил? Если мы решили отправить империю Габсбургов в морг, то она там обязательно будет — с вашей поддержкой или же без нее.

— Да, — подтвердил капитан Димитриевич, пряча в карман схему территориального раздела Балкан, — вы мне достаточно хорошо все объяснили, и думаю, что я смогу обсудить ваши предложения со своими товарищами. Ответ будет где-то через неделю. Король Петр при этом сделает все, как мы захотим. А сейчас давайте отдадим дань искусству местных поваров; было бы глупостью сидеть за накрытым столом и не отведать всех тех вкусностей, которые на нем расставлены. Пробуйте, не стесняйтесь, ведь искусство сербских поваров — это душа Сербии, а она у нее широкая, ничем не хуже, чем у вас в России. И расскажите мне еще о мире будущего, а также о том, почему моя любимая Сербия в очередной раз оказалась унижена и разорена…

29 февраля 1908 года. Вечер. Санкт-Петербург. Квартира Ульяновых в доходном доме на Невском.

Владимир Ильич Ульянов-Ленин и Иосиф Джугашвили-Сталин (он же товарищ Коба).

Выслушав сообщение товарища Кобы о пожелании императора создать на основе Общества фабрично-заводских рабочих лейбористскую (сиречь профсоюзную) партию России, Ильич сначала замолчал в раздумье, а потом ворчливым тоном спросил, вперив в собеседника внимательный взгляд:

— И что же вы, товарищ Коба, молчали о таком предложении целую неделю? Нехорошо, однако, получается перед товарищами по партии, нехорошо. Ну да, ладно, сказали — и то хорошо… Только скажите, а чем товарища Михаила в качестве главной левой партии не устроила наша партия большевиков?

В ответ Коба так же внимательно посмотрел на будущего вождя мирового пролетариата и хрустнул костяшками.

— А вы сами догадайтесь, товарищ Ленин… — сказал он. — Скажите, с какими лицом товарищ Михаил должен поддерживать нашу партию (а это обязательное условие), если в ее программных документах до сих пор прописана неизбежность свержения Самодержавия, пусть даже и ненасильственным путем? Получится, что император сам должен агитировать за свое свержение — а это нонсенс и может сильно ударить по его собственной репутации, не говоря уже о том, что партия большевиков от такого хода скорее потеряет, чем приобретет сторонников. Есть у нас еще такие, которые считают союз с царизмом временной вынужденной мерой, чтобы накопить силы и все-таки устроить вооруженное восстание…

— Есть такие, есть, — подтвердил Ильич, — и это хорошо, что есть, потому что иначе они оказались бы в какой-нибудь радикальной партии, где стали бы добычей ваших знакомых из Новой Голландии. Как там говорят: «шаг вправо, шаг влево — попытка побега». Товарищ Тамбовцев — милейший человек, но если император ему прикажет — отправит на каторгу любого нашего товарища без малейших колебаний…

— Ну, товарищ Ленин, — пожал плечами Коба, — не все так однозначно… Во-первых — не любого, а только того, кто нарушит наше соглашение и начнет готовить против нынешней власти какие-либо насильственные действия; а во-вторых — только в том случае, если вы, как глава партии, не сумеете остановить этого товарища и вернуть на путь истинный. Да и тогда в большинстве случаев ничего, кроме душеспасительной беседы, нарушителю конвенции не грозит. А зря. Такие товарищи дискредитируют нашу возможность выполнять заключенные соглашения.

— В любом случае, — сказало Ильич, — как бы ни складывались дела, такое положение мне никоим образом не нравится. Неуютно каждый день чувствовать себя на прицеле. Чуть что не так сказал — и здравствуй, Новая Голландия…

В ответ Коба только пожал плечами. За отдельными товарищами, больными детской болезнью левизны, о которых сейчас говорил Владимир Ильич, действительно приходилось присматривать в оба глаза, дабы они не наговорили или, не дай Бог, не натворили чего лишнего. Ведь душеспасительная беседа или каторжный этап в Сибирь — еще далеко не самое худшее, что может случиться с революционером. Истребительные группы ГУГБ, воюющие с террористическими ячейками (без различия их партийной и религиозной принадлежности) вооружаются автоматами (на самом деле пистолетами-пулеметами) Федорова под девятимиллиметровый парабеллумовский патрон. Тех, у кого не хватило ума бросить оружие и упасть на землю, обычно потом хоронят с изрядным свинцовым обременением внутри. Эти самые автоматы — жутко скорострельные машинки, на близком расстоянии по эффективности равные пожарному брандспойту, не разбирающие, кто прав, кто виноват.

Тем временем Ильич, который расхаживал туда-суда по комнате, заложив большие пальцы за проймы жилета, снова остановился напротив Кобы с ехидной усмешкой.

— А что, — живо спросил он, — лично вы, товарищ Коба, тоже не считаете низвержение самодержавия и пролетарское вооруженное восстание насущной необходимостью, или думаете, что нынешнее положение временно и без применения насилия нам не обойтись?

— В нынешних условиях, когда император Михаил по всем вопросам идет нам навстречу, — ответил Коба, — я считаю любое применение насилия и даже подготовку к нему не только излишним, но и прямо вредным. Маленькая ложь рождает большое недоверие, но если обман выразился делами и из-за него погибли люди — хоть служащие полиции, хоть простые обыватели, хоть наши товарищи, — то такой обман становится тысячекратно страшнее. Кто станет потом с нами договариваться, если мы одной рукой подписываем договоренности, а другой сами же их нарушаем…

— Да я, собственно, не об этом, — махнул рукой Ильич, — но ведь и император Михаил тоже может оказаться не вечным, причем без всякого нашего участия… Британские агенты, польские националисты, или вообще еще какие-нибудь …исты, ведь врагов у товарища Михаила хоть отбавляй. Что будет в таком случае с рабочим движением, если его преемник-регент из великих князей решит свернуть все его социальные программы, посадив нас с вами в тюрьму, чтобы не возражали и не мешали пить кровь трудового народа? Это я вообще-то говорю к тому, что не возражаю против вашей профсоюзно-партийной деятельности, но не уверен в том, что все эти благие начинания нынешнего императора имеют хоть сколь-нибудь продолжительное будущее.

Коба хмыкнул и измерил Ильича внимательным взглядом.

— Вы можете не беспокоиться, — сказал он, — но товарищ Михаил тоже не дурнее иных прочих. А если он чего и упустит, то найдутся товарищи, которые тут же ему подскажут. Не буду объяснять подробности, но в случае несчастья с товарищем Михаилом ни один Великий князь к должности регента не подойдет и на пушечный выстрел. Товарищи из будущего, которые контролируют вокруг трона все основные позиции, назначат регентом правильного человека, и никто даже пикнуть не посмеет. Кстати, и вы, и я тоже состоим в Регентском Совете и будем вместе нести свою долю ответственности за управление страной.

— Ну что же, товарищ Коба, — потер Ильич руки, — так будет даже лучше. Но теперь давайте вернемся к тому, что вы сказали в самом начале. Насколько я понимаю, новая партия нужна товарищу Михаилу потому, что он решил поиграть в парламентаризм, не так ли?

— Вы совершенно правы, — кивнул Коба, — это именно так. Только вот слово «поиграть» я счел бы в данном контексте несколько неуместным. Товарищ Михаил говорил, что народ должен чувствовать, что через своих представителей он принимает непосредственное участие в управлении страной, но в то же время ему не хочется возиться со всякими обормотами, которые могут пролезть в будущий парламент на волне левого популизма. Поэтому ему нужна максимально широкая и в то же время управляемая левая партия, которая перекроет собой все легальные оттенки рабоче-крестьянского движения…

— А наша партия большевиков, — быстро спросил Ильич, — будет допущена к парламентской трибуне, или товарищ Михаил собирается строить чисто однопартийную систему?

— По идее, — сказал Коба, — в его парламентской схеме присутствуют две крупные партии — левая и правая, а также множество мелких, в том числе и партия большевиков. Но на самом деле, с учетом того численного превосходства, которое трудящиеся имеют над буржуазией, схема получится скорее полуторапартийная, с одной крупной левой партией (большинство которой колеблется от простого до конституционного), а также прочих партий помельче. И большевики тут могут взять вполне приличную долю голосов и использовать парламентскую трибуну для расширения своего влияния в стране.

— Да вы, товарищ Коба, никак меня уговариваете, — хихикнул Ленин, — да согласен я, согласен. Тут, как говорится, раз раскрыл рот и сказал «А», так проговаривай и остальные буквы алфавита. Нелегальная борьба за права рабочего класса и влияние в стране сейчас не только невозможна, но и бессмысленна. Когда тебе все дают сами, бессмысленно ломиться в открытую дверь, а парламентская трибуна для легальной борьбы — это то, что доктор прописал. Но я о другом. Название партии у вас, батенька, никуда не годится. Какая еще лейбористская партия, в самом деле? Это вы, я и товарищ Михаил знаем, что это слово означает по-английски. Простой народ в этом деле, как говорится, ни в зуб ногой. Если вы хотите дать заявку на максимально широкий политический спектр, то назовите свою организацию Партией Трудящихся или Партией Труда. Вот тогда люди к вам непременно потянутся. Впрочем, зайдите ко мне в понедельник, 2-го марта, и я по старой памяти в письменном виде дам вам полную раскладку на формирование максимально широкой парламентской партии. Думаю, что при соответствующей поддержке со стороны опытных товарищей вы со всем этим справитесь… А сейчас давайте прощаться. Вот-вот придет Наденька, и если обнаружит, что вместо отдыха я вечером снова занимаюсь делами, устроит нам с вами жесточайший скандал. Врачи запретили мне работать больше шести часов в сутки, вот она и стережет меня будто Цербер…

Часть 26

1 марта 1908 года. Полдень. Санкт-Петербург. Большая Морская улица, храм Святого Николая на крови.

Штабс-капитан морской пехоты Сергей Александрович Никитин.

Под руку со своей женой Ариной я стою напротив небольшой аккуратной церкви из красного кирпича, словно бы втиснувшейся в тесную городскую застройку. Храм Святого Николая на крови был возведен на месте бывшего ресторана Кюба. Почти четыре года назад на этом самом месте эсеровскими бомбистами был убит Император Всероссийский Николай Александрович. Эта церковь, возведенная на месте полуразрушенного тогда ресторана, является памятником как убиенному императору, так и тем казакам конвоя, а также городским обывателям, которые, не ведая за собой никакой вины, пали вместе с ним жертвой злодейского заговора. Основные траурные мероприятия пройдут тут позже, четырнадцатого числа, а сейчас это место выглядит до невозможности обыденно. Утоптанный снег на проезжей части и тротуарах, обыватели, спешащие мимо по своим делам и нет-нет крестящиеся на церковные купола, скучающий городовой на углу Большой Морской улицы и Кирпичного переулка, грай ворон в вершинах деревьев и запах парящих на морозе «яблок», которые только что уронила лошадь остановившегося на минутку извозчика.

Но мы с женой нарочно взяли однодневный отпуск и пришли на это место как раз сегодня. Через две недели тут будет не протолкнуться как от официальных лиц и духовенства, так и он праздношатающейся публики. А так можно постоять, помолиться про себя за упокой душ погибших в том теракте людей и подумать о будущем России, четыре года назад на этом самом месте прошедшей развилку истории, что отправила ее из царствования Николая Второго в мир царя Михаила, в миру носящего прозвище Лютый. Не то чтобы молодой император был так уж жесток. Совсем нет. Ни одной смертной казни за последние четыре года не было приведено в исполнение, просто он оказался непривычно для этого времени суров, и суровость эта в первую очередь проявлялась в отношении чиновничества и крупной буржуазии. Его слова о том, что «счастье крупного капитала не есть счастье российского государства», запомнили все, тем более что все четыре года своего правления молодой император поступал исключительно согласно этому принципу.

Кстати, если бы кто-то из местных мужиков услышал о предыдущем императоре сказанные пренебрежительным тоном слова «царь Николашка», то, наверное, он бы оскорбился и полез в драку махать пудовыми кулаками. Николая Второго тут запомнили совершенно иным, чем в нашем мире. Дурные стороны его характера оказались скрытыми от публики, а на поверхности оказались показное миролюбие, которым и объяснялась внезапность японского нападения, достроенный к японской войне Великий Сибирский Путь и отмена выкупных платежей. Святым или великомучеником Николая Александровича, конечно, никто делать не собирается, но вот общее впечатление от его царствования в этой истории осталось вполне положительным.

Дополнительными, понятными только посвященным, бонусами к этой посмертной славе были отставка злокозненного министра Витте и заморозка выплат по французским кредитам, которые резко облегчили финансовое положение Российской империи. При этом порт Дальний, который был идефикс главного гешефтмахера Российской империи, несмотря на грандиозные усилия Наместника Алексеева и четыре года прошедшего времени, так и остается загруженным меньше чем на половину своей мощности. Ну что поделать, если с открытием железной дороги на Корею основной грузооборот на Дальнем Востоке пошел через Фузан, а у причалов любимого детища министра Витте преимущественно швартуются каботажные пароходы, связывающие его с портами восточной части Желтого моря. Одна только паромная линия Дальний-Циндао берет на себя почти две трети проходящего через этот порт грузооборота, в противном случае он давно был бы закрыт за нерентабельность, с полным демонтажом и вывозом оборудования, как то произошло с еще одним любимым детищем Витте — портом Александром III, сиречь Либавой.

Все прочие российские достижения послевоенного периода пришлись уже на долю нового императора Михаила Александровича, но тот совершенно не жаден на славу и щедро делится ею с покойным братом. Согласно официальной версии, тут считают, что первые год-полтора своего царствования Михаил не придумывал ничего нового, а только воплощал в жизнь планы, составленные еще во время предыдущего царствования. На мой взгляд, такое поведение императора Михаила выглядит гораздо лучше, чем пляска на костях предшественника, которую в нашем прошлом проделал небезызвестный персонаж по прозвищу "жопа с ушами». Ничтожный злобный карлик, унаследовавший великую страну после гиганта, решил таким образом возвыситься, ибо сам не мог придумать ничего хорошего, а все его «великие» начинания вроде Целины с самого начала шли наперекосяк.

Кстати, в низших эшелонах нашей попаданческой компании регулярно выдвигаются предложения послать кого-нибудь по душу Никитки, чтобы прихлопнуть этого злобного мизерабля, но наше руководство и император Михаил категорически отвергают такие идеи. Мизераблю сейчас всего тринадцать лет, и в силу своего интеллектуального и образовательного уровня он никоим образом не сумеет выдвинуться в Империи как политик, а посему обречен все оставшуюся жизнь работать механиком на шахте или в деревне крутить хвосты коровам. Сделать общественную карьеру через Общество фабрично-заводских рабочих у него тоже не получится, потому что в Обществе необходимо заниматься разными полезными для людей делами, а врожденных способностей к интригам для этого явно недостаточно.

Впрочем, чего это я вспомнил о человеке, который в силу особенностей созданного нами варианта истории как был никем и так никем и останется, как, впрочем, и множество других подобных ему деятелей… Куда интереснее судьба его ровесника, осиротевшего шесть лет назад Кости Рокоссовского, которого в возрасте одиннадцати лет при содействии нашего «папы» генерала Бережного извлекли из лавки кондитера, где тот служил мальчиком на побегушках, и направили для дальнейшего обучения на казенный кошт в петербургский кадетский корпус имени императора Александра Второго… И он из подрастающего поколения такой не один. Только кого-то направляют в кадетские корпуса, кого-то в технические школы и сельскохозяйственные училища — у кого к чему склонность. А тех перспективных сирот или выходцев из бедных семей, которые не вошли еще в возраст отрочества, берет под свою опеку великая княгиня Ольга Александровна. Пройдет еще несколько лет — и первые юноши, обучавшиеся на персональных императорских грантах, выйдут в свет.

Впрочем, до того момента, как система всеобщего среднего образования заработает на полную мощь, это будет капля в море, которая не покроет даже минимальных потребностей Империи хотя бы в просто грамотных людях. С этим тут, несмотря на все наши усилия, все еще чертовски плохо, и только каждого третьего рекрута, приходящего к нам вместе с молодым пополнением, можно считать условно грамотным. Анекдотические «сено-солома» на строевой подготовке и два часа каждый вечер после ужина на ликбез, когда грамотные солдатики передают свои не такие уж великие знания своим совсем уж неграмотным товарищам. При этом самых способных «учителей» берут на заметку как перспективных унтер-офицеров и фельдфебелей. Педагогические способности — они и в армии педагогические способности; одними зуботычинами личным составом управлять невозможно, тем более что у нас в корпусе сие и не практикуется.

Кстати, о Великой княгине Ольге, которую в корпусе за глаза уже давно называют «мамой». Когда-то ей казалось, что она испытывает по отношению ко мне определенные чувства, но это был морок и обман, происходящий из жажды обыкновенных человеческих чувств. Я ничуть не жалею о том, что выбрал в жены Арину, пусть она сирота и бесприданница, а Ольга, насколько я знаю, ни разу не пожалела о том, что связала свою жизнь с Вячеславом Николаевичем. Впрочем, каждому свое. Кому-то командование корпусом морской пехоты и принцессу крови в жены, а кому-то — отдельный штурмовой батальон первой линии и школьную учительницу. Именно учительством моя Арина и занимается, работая в вечерней школе для взрослых, где свою грамотность повышают кандидаты в унтер-офицеры, предварительно прошедшие ликбез. Чем больше у нас будет грамотных, тем лучше для страны, хотя до стандартов нашего будущего еще пахать и пахать. Главное, что Россия движется в правильном направлении, и мы помогаем этому движению изо всех своих сил. А точка разворота, как ни печально это говорить, находится здесь, на этом самом месте. И совершенно очевидно, что без того теракта не было бы новой России…

Еще немного постояв и попрощавшись с прошлым, мы с Ариной разворачиваемся и идем в сторону вокзала, чтобы по пути зайти в пару магазинов (по дамским надобностям) и успеть на вечерний поезд до Ораниенбаума. Наша однодневная поездка в Санкт-Петербург подходит к концу, завтра будет новый день и будет пища. И снова я буду вертеться как белка в колесе («слуга царю, отец солдатам»), а Арина учительствовать. Но в этом и заключается наша жизнь, а другой нам и не надо.

5 марта 1908 года. Полдень. Санкт-Петербург. Набережная Фонтанки дом 57, Министерство Внутренних дел Российской империи.

Министр внутренних дел Петр Аркадьевич Столыпин.

Оторвав взгляд от служебных бумаг, министр внутренних дел глянул на отрывной календарь. Как-никак, прошло почти четыре года с того дня, когда его выдернули с тихой и спокойной должности Саратовского губернатора и бросили сперва и на поглотившее его министерство земледелия, а потом, год спустя, и на министерство внутренних дел. Столыпин пробовал было откреститься от этого еще одного неудобного предложения, но оказалось, что молодой император умеет выражаться так же крепко, как и его папенька, а настойчивостью даст сто очков носорогу из саванн. Никакого сравнения с его скромным и благовоспитанным братом Николаем. Впрочем, надо заметить, что ни с Александром Александровичем, ни с Николаем Александровичем Петр Аркадьевич по долгу службы прежде не сталкивался, а только слышал об их манерах от разных знакомых лиц.

В любом случае Петру Аркадьевичу пришлось в который раз бросать все и, переехав в Санкт-Петербург, сменять на должности господина Плеве, который не был разорван на куски эсеровской бомбой, а всего лишь перешел на другую работу… Тут надо сказать, что перед самым приходом господина Столыпина на должность министерство внутренних дел подверглось беспощадному реформированию (а по сути, вивисекции) и господин Плеве не счел для себя возможным оставаться у руля урезанного министерства, которое больше не могло никому ничего запретить, зато отвечало за все, что творится на пространстве от привисленских губерний до Чукотки и от студеных полярных морей до жарких туркестанских пустынь. Должность генерал-губернатора Финляндского, главного усмирителя фрондирующей Финляндской губернии, показалась Вячеславу Константиновичу достаточно привлекательной для того, чтобы ради нее оставить пост министра иностранных дел.

Указом императора Михаила из ведения МВД были полностью изъяты Департамент Уголовной Полиции, преобразованный в Главное управление Внутренней Безопасности Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, а также управление Почт и телеграфов, перешедшее в ведомство новообразованного Министерства Связи. Цензура, как и прочие связанные с политикой дела, еще годом ранее была передана в ведение ГУГБ. Таким образом, в ведении реформированного МВД, переставшего быть неповоротливым монстром, остались лишь административно-хозяйственные вопросы управления огромной Российской империей.

Впрочем, и того, что осталось, было немало. С того дня как господин Столыпин вошел в свой новый кабинет, у него больше не было ни одного спокойного дня. Первым делом император Михаил резко раскритиковал предоставленный ему Столыпиным план аграрной реформы, предусматривавший уничтожение общинного землевладения и замену его на частное владение землей…

— Ну хорошо, Петр Аркадьевич, — сказал тогда всероссийский самодержец, — сделаете вы справных хозяев из двадцати или тридцати процентов русских мужиков. Больше хозяйств, способных самостоятельно стоять на ногах, из нынешней разоренной крестьянской массы вы не получите, хоть даже будете биться головой об стену. Увеличив выход товарного* хлеба, вы одновременно увеличите социальное расслоение в и без того небогатой деревне. Зажиточные станут богатыми, а бедные превратятся в откровенно нищих, которым придется либо батрачить за гроши у своих же односельчан, либо бросать все и с одним узелком подаваться в город на заработки. А кто их там ждет — нищих и неграмотных, способных только таскать круглое и катать квадратное? Да никто! Уже сейчас промышленность совершенно не нуждается в притоке неквалифицированной рабочей силы. Требуются же на заводах и фабриках люди грамотные, обученные рабочим специальностям или даже, более того, получившие среднее и высшее техническое образование. А вчерашним мужикам-лапотникам, только что прибывшим из деревни, остается лишь дорога к обиженных на всех люмпен-пролетариям… Один наш лютый враг, получивший недавно по заслугам, даже считал, что именно люмпен-пролетариат, безграмотный, бесправный и неимущий, должен стать главным разрушителем и могильщиком Российской империи. И вы, господин Столыпин, получаетесь в этом деле чуть ли не главным помощником революционеров.

Примечание авторов: * та часть урожая, которая предназначается на продажу, а не для собственного употребления крестьянами.

Немного помолчав, чтобы собеседник проникся всем ужасом того, что он чуть было не совершил, император раскрыл толстую синюю тетрадь и принялся диктовать Столыпину тезисы своей аграрной реформы, основой которой были программа переселения сорока миллионов крестьянского населения в Сибирь и на Дальний Восток и государственная монополия на торговлю хлебом. Нашлось в этой реформе место и новым территориальным приобретениям Российской империи, строительству дополнительных железнодорожных путей, возникновению новых крупных городов, которые как грибы после дождя начали разрастаться вдоль трассы Великого Сибирского пути, и прочая, прочая, прочая… включая грядущую программу ликвидации безграмотности. Едва успевая записывать за государем Михаилом Александровичем один пункт программы за другим, Столыпин наконец взмолился о пощаде. Мол, зачем молодому царю необходим такой помощник, как он, когда тот и сам знает, что надо делать. И тут же получил отповедь, что в сутках всего двадцать четыре часа, а ему, императору, невозможно раздвоиться и растроиться. Написать взаимоувязанный черновик реформы он может, а вот довести этот документ до ума и осуществлять его воплощение на практике придется уже многоуважаемому Петру Аркадьевичу, и никакие возражения при этом не принимаются. У императора и других дел по горло.

И вот с того самого дня Столыпин на своей шкуре и познал, что значит выражение «адский труд». Сначала ему казалось, что попросту невозможно всего за десять лет переселить сорок миллионов человек фактически на другой конец России. Но император недрогнувшей рукой подключил к этому делу ВОСО*, объявив дороги в направлении основного потока переселенцев на особом положении, и уже осенью** того же пятого года составы с переселенцами на восток пошли густо, как воинские эшелоны в военное время.

Примечания авторов:

* Органы военных сообщений (Органы ВОСО) являются полномочными представителями военного ведомства на транспорте. Они предназначены для организации воинских перевозок, разработки предложений по подготовке путей сообщения в интересах Вооружённых Сил Российской Империи. Органам военных сообщений на видах транспорта предоставлено право решать с командованием перевозимых войск и должностными лицами на транспорте все вопросы, касающиеся воинских перевозок. С 1862 года служба военных сообщений входила в ведение Главного штаба, который ведал вопросами дислокации и передвижения войск, а с 1868 года была представлена в Главном штабе — «Комитетом по передвижению войск железными дорогами и по воде». На театре военных действий службу возглавлял инспектор военных сообщений, подчинявшийся начальнику штаба действующей армии. В задачи службы военных сообщений входили не только вопросы эксплуатации, но и вопросы разрушения и восстановления путей сообщения. К концу 60-х годов вводятся должности заведующих передвижением войск на железнодорожных линиях и водных путях сообщения, а несколько позже — с 1912 года (в данном варианте истории с 1905 года) — комендантов железнодорожных участков.

** во-первых — летом 1905-го года была принята в эксплуатацию кругобайкальская железная дорога, без чего нельзя было начать по настоящему массовые перевозки; во-вторых — перевозить переселенцев со старого места жительства на новое следует в осенне-зимний период, между уборкой урожая на старом месте жительства и севом яровых на новом.

Точнее, в первый год поток переселенцев был не особенно густым: мужики не решались бросить все и отправиться в неизвестность, однако обещание пятидесяти десятин хорошей земли и лошади с коровой в придачу измаявшимся от безземелья крестьянам Центральных губерний казались совершенно немыслимым счастьем. Сначала за счастьем на новом месте уезжали те, кому совсем уже нечего было терять. Весь выбор — или с малыми и старыми идти нищенствовать на дорогах, или отправляться навстречу солнцу в страшную Сибирь, а то даже и на далекую Амур-реку… Именно там, на новом месте жительства, по императорскому плану мужики освобождались от общинного землевладения, становясь собственниками своих неделимых и непродаваемых участков по пятьдесят десятин, которые можно было только передать в наследство одному из сыновей по выбору родителей. Для того, чтобы суметь принять поток переселенцев в местах будущего компактного расселения поблизости от железной дороги были образованы временные поселки, так называемые «станции», как правило, связанные с настоящими железнодорожными станциями.

На этих поселенческих станциях (казарма — она и есть казарма) крестьянские семьи должны были проводить время с момента прибытия на место будущего ПМЖ, до весеннего вселения на выделенные им участки, уже размеченные к тому времени военными топографами. Помимо лошади и коровы (а также винтовки Бердана с пятьюдесятью патронами), по императорскому указу мужицким семьям выделялась древесина для обустройства изб и надворных построек, а также применялось такое новшество, как специальные конно-машинные станции. За небольшую твердую плату натурой* (то есть зерном, а не деньгами), производимую после уборки урожая, персонал этих станций, в конюшнях которых стояли первоклассные бельгийские и германские першероны, осуществлял вспашку, боронение и прочую обработку крестьянских участков, включая уборку новомодными механическими жатками. И в самом деле, одна лошадь (обычно местной монгольской породы — маленькая, лохматая и неприхотливая) выделенная на семью — это только для транспортных надобностей и, пожалуй, для того, чтобы сохой расцарапать себе огород; по-настоящему же целину пахать можно только на тяжеловозах или на тракторах, до которых еще не менее десятка лет.

Примечание авторов: * в период уборки урожая и два-три месяца после того на диком рынке цены на зерно падают вдвое-втрое. Обратно на пиковые значения цены поднимаются в конце зимы и держатся на высоте вплоть до новой уборочной кампании. Поэтому платежи за обработку земли, а также поземельный налог, взымаемый в натуральной форме после уборки урожая, сильно снижал финансовую нагрузку на крестьян, которым теперь незачем было распродавать только что собранный хлеб по дешевке, чтобы заплатить по своим счетам.

По отчетам, предоставляемым с мест, было видно, что процентов десять мужиков прогорели даже на таких шоколадных условиях, сидя жопой на нетронутых черноземах, зато остальные буквально на глазах пошли в рост. Недаром же император на каждой такой поселенческой станции требовал организовать закупочные ссыпные пункты, на которых и поземельный налог с иными платежами в натуральной форме примут, и скупят у мужиков по столь же твердой цене лишний хлеб. Тут же, на станции, имелась государственная лавка, по столь же твердым ценам торгующая предметами первой необходимости: ситцем, солью, керосином, спичками, гвоздями и патронами к берданке, а также, будто сами собой, рядом возникали частные лавки, где можно было купить все, вплоть до граммофона. Итак, закрыл глаза — временная поселенческая станция, бараки в лесу или степи; снова открыл — небольшой, но быстро растущий городок, в котором есть все, что необходимо людям: отделение почты и телеграфа, касса госбанка, фельдшерский пункт, школа, трактир, баня, полицейский околоток и судебное присутствие…

Конечно, были отдельные, поначалу достаточно частые, случаи мздоимства и казнокрадства со стороны чиновников и ушлых купчиков-поставщиков. То скот поселенцам поставят больной и полудохлый, то бревна для постройки домов привезут гнилые и свилеватые, то продукты на поселенческие станции заведут не в полном объеме, да еще подпорченные. Но тут во всей красе показали себя ГУГБ и только что возникшая к концу пятого года императорская служба специальных исполнительных агентов, разгребавшие эти авгиевы конюшни по мере возникновения. Повесить они, правда, никого не повесили, но все уворованное положить на место принудили, да еще и с лихвой. Купцы, поставлявшие гнилье, кроме всего прочего, заплатили в казну огромные штрафы, а некоторые чиновники зазвенели кандалами в не столь уж далекий от тех краев Горный Зерентуй или на стройки Сахалина.

Первый год был пробный, на второй шла раскачка, но вот после зимы 1906–07 годов, когда по местам прежнего жительства поехали хорошо одетые, пахнущие достатком зазывалы, на переселенческую программу начался настоящий бум. Да и как же иначе. Приезжает в какую-нибудь Гавриловку, к примеру, Федька Прошкин, в прошлом перекатная голь и полная нищета, а ныне — настоящий богатей: в смазных сапогах, новенькой ситцевой рубахе и меховой безрукавке, и начинает рассказывать, какое у него там житье-бытье, сколько десятин земли, коров и лошадей, и в каких нарядах ходят его жена и дети, ранее не вылезавшие из обносков. Тут и самого осторожного, если он сам не богатей, торкает в голову мысль: «А мне? Я тоже хочу пятьдесят десятин хорошей земли прочие удовольствия… Если уж такая голь, как Прошкин, смог подняться, то и я смогу не хуже…»

По счастью, к минувшей зиме Великий Сибирский путь если и не довели до идеального состояния (до этого было еще далеко), но, хотя бы увеличив количество разъездов, сделали вполне пригодным для массовых перевозок. И вот теперь, в марте восьмого года, когда основной вал перевозок по переселенческой программе уже схлынул, можно было констатировать факт, что на этот год министерство внутренних дел и министерство путей сообщения с поставленной задачей справились, несмотря на то, что в обратную сторону потек довольно ощутимый поток продовольственных товаров и леса-кругляка. Вместе с членами семей на новые места жительства перевезены около миллиона* человек. Но следующий год должен быть по-настоящему тяжелым, ибо заявки на переселение подали уже около полумиллиона семей, и это притом, что встречный товарный поток увеличивается с каждым днем. Так, глядишь, и для Великого Сибирского пути скоро потребуется проложить не только второй, но и третий, и четвертый пути. С другой стороны, сложившаяся ситуация радует, ибо за этот год отток переселенцев на Дальний Восток наконец-то превысил естественный прирост, и если дело пойдет так и дальше, то в ближайшем будущем можно будет констатировать, что переселенческая программа принесла свои плоды.

Примечание авторов: * В столыпинской переселенческой программе нашей истории, не имевшей такого размаха, приняли участи всего около трех миллионов человек. То есть задача твердо встать на Дальнем Востоке и разгрузить от лишних людей центр страны решена не была, что и привело потом к тяжелейшим последствиям.

Именно об этом Столыпин и собирался рапортовать государю на сегодняшней аудиенции. Для увеличения потока переселенцев необходимо привлекать дополнительные ресурсы, в первую очередь следует полностью расшить Великий Сибирский путь, сделав его двухпутным, и увеличить вложения в новые переселенческие станции…

Два часа спустя. Полдень. Санкт-Петербург. Зимний дворец. Готическая библиотека.

Присутствуют:

Император Всероссийский Михаил II;

Председатель Союза фабрично-заводских рабочих Иосиф Виссарионович Джугашвили;

Министр внутренних дел Петр Аркадьевич Столыпин.

Увидев, что император ожидает его не один, Столыпин чуть было не переменился в лице. Нельзя сказать, чтобы Иосиф Джугашвили, носящий у эсдеков партийную кличку Коба, был личным злым гением министра, но все же он крайне плохо вписывался в ту картину мира, которую Петр Аркадьевич создал у себя в голове. В его представлении правые (такие как он и император Михаил) стояли по одну сторону добра и зла, на стороне порядка и справедливости, а левые (такие как господа Ульянов, Джугашвили и прочие эсеры и эсдеки) — со всей своей пролетарской решимостью противостояли правым в борьбе за будущее Российской империи. И вот такой афронт — этот самый Джугашвили не просто проник в Готическую библиотеку Зимнего дворца, фактически являющуюся рабочим кабинетом молодого императора, но еще по-свойски, будто так и надо, тихо переговаривается с Хозяином Земли Русской. Нет, Столыпину было известно, что государь по какой-то причине покровительствует этому молодому грузинскому эсдеку, но для него было откровением узнать-с, что между этими двумя столь не схожими между собой людьми имеются личные, так сказать, приязненные отношения.

«А ведь молодой государь Михаил Александрович для русской земли действительно настоящий Хозяин, — неожиданно для себя подумал Столыпин, — за счет тех вложений личного капитала, которые он делал совместно с акционерным обществом «Особая эскадра адмирала Ларионова», он сейчас является самым богатым человеком в Российской империи. Император Михаил владеет долями в нефтепромыслах, угольных и рудных шахтах, металлургических, машиноделательных, автомобильных, моторных и прочих заводах; и везде, где император на пару с пришельцами из будущего входил в дело, тут же начиналась реконструкция под новые технологии, за которой следовал бурный рост производства и продаж. Кроме всего прочего, император является одним из совладельцев Военно-Промышленного Банка, запустившего свои финансовые щупальца по всему миру…»

И при этом, продолжал размышлять Столыпин, император Михаил является одним из самых скромных людей в Империи. Он как будто нарочно чурается роскоши, не содержит певичек и балеринок, не организует роскошных балов и приемов, не строит новых дворцов и не заказывает на иностранных верфях роскошных яхт. Вместо того все извлеченные из своих дел огромные прибыли он либо снова вкладывает в развитие русской промышленности, либо напрямую использует с целью увеличения славы и мощи Российской державы. Михайловские императорские стипендии для талантливых студентов, такие же премии трех степеней для уже состоявшихся ученых и инженеров, прославивших свое имя в науке или решивших сложную техническую задачу. Первыми лауреатами императорских премий первой степени на 1905 год стали профессор Менделеев, кораблестроитель Крылов, инженеры Тринклер и Луцкой, а также натурализовавшийся в России германский воздухоплаватель граф Цеппелин. И ничего для себя лично, все для страны…

Кстати, адмирал Ларионов, чья доля в капитале его эскадры позволяет считать этого человека богатеем номер два в Российской империи, точно таков же. Снимает достаточно скромную «генеральскую» квартиру в доходном доме вместо того, чтобы купить или построить себе дворец, как большинство нуворишей. А ведь он женат не на ком-нибудь, а на дочери британского короля и кузине русского царя, но даже это обстоятельство не способно заставить его потратить деньги сверх необходимого. Нет, он не скуп, но только золотой дождь из его рук проливается не над архитекторами, поставщиками драгоценностей, модными портными и куаферами, а над гардемаринами Морского Корпуса, на обучение которых при наличии таланта он готов тратить любые суммы, и над корабельными инженерами, что работают над усовершенствованием боевых кораблей.

Так же ведет себя и зять императора Михаила, генерал Бережной: он тратит время и деньги на подготовку будущих русских армейских офицеров. С Ларионовым и Бережным Столыпин на протяжении последних лет регулярно встречался на различных мероприятиях, и если адмирал из будущего был хоть сколько-нибудь человечен, то из глаз генерала Бережного на окружающих смотрела леденящая бездна. Это он только с виду обычный служака, армейский офицер, а на деле все гораздо страшнее. И как только с этим ужасным человеком живет великая княгиня Ольга Александровна, которая совсем не выглядит несчастной, а напротив, буквально светится изнутри, как и любая женщина, которая знает, что она любит и любима? Каким ужасным колдовством этот человек наложил свои чары на великую княгиню, очаровав и убедив ее выйти за себя замуж?

А уж если вспомнить о таких исчадиях ада, как женщина-полковник госпожа Антонова и ее начальник, глава ГУГБ тайный советник Тамбовцев — так и вообще у добропорядочных обывателей кровь стынет в жилах. Настоящие выходцы из Преисподней, денно и нощно переделывающие этот мир по удобным для себя лекалам. Именем господина Тамбовцева, которого подчиненные называют просто Дедом, в Европе, да и некоторых местностях Российской империи с преобладающими оппозиционными настроениями матери пугают своих непослушных детей. Мол, не будешь слушать маму — придет Русский Паук и утащит к себе в далекую холодную Сибирь… Непослушных детишек ГУГБ в Сибирь, конечно, не таскает, но вот иные многие великовозрастные детки, не желающие мирно сосуществовать с режимом царя Михаила, отправились в том направлении надолго, если не навсегда.

Но как бы то ни было, именно эти люди, пришедшие из будущего, в своем отношении к миру исповедующие принцип суровой простоты, и определяют облик нынешней Российской империи, являясь образцом подражания для одних и объектом ненависти для других. И на их фоне эсдек Джугашвили со своей грацией молодого хищника смотрится в императорском обществе вполне даже естественно, ведь марширующих солдат на военных парадах весьма сложно отличить от марширующих под красными знаменами дружинников его Общества на традиционных теперь первомайских демонстрациях. И ерунда, что у дружинников в руках нет винтовок. Петр Аркадьевич уже узнавал, что армейское ведомство отправляет новобранцев-дружинников прямым путем в Особый корпус морской пехоты генерала Бережного. Там их, уже приученных к дисциплине своими десятниками и командирами отрядов, научат такому, что всей остальной Европе в случае войны небо покажется с овчинку. Вот оно, гегелевское «единство и борьба противоположностей», выраженное во взаимодействии высшей монархической власти и радикальной социал-демократической оппозиции.

Столыпин еще много до чего бы додумался, но далее поразмышлять ему не дали. Император первым обратил внимание на нового посетителя и прервал беседу.

— Добрый день, Петр Аркадьевич, — поприветствовал он Столыпина, — долгонько вы сегодня, нельзя ли было поскорее, а то мы с товарищем Кобой вас уже заждались, вот и увлеклись беседой…

После этих слов означенный Петр Аркадьевич ненароком почувствовал, как мысли в его голове начали ворочаться медленно, будто приржавевшие шестеренки. А то как же — только что император сам признался, что является товарищем революционеру и нигилисту, поклявшемуся положить свою жизнь за низвержение самодержавия, и т. д. и т. п…

— Государь, — как бы с натугой сказал Столыпин, — я прошу меня извинить, но считаю себя непригодным к дальнейшему исполнению своих обязанностей, поэтому прошу вас уволить меня с должности министра внутренних дел.

— Так! — произнес император и окинул Столыпина тяжелым пристальным взглядом. — А теперь, Петр Аркадьевич, извольте дать объяснение тому, что вы сейчас сказали. Я, конечно, могу дать вам свободу, но все же предпочел бы узнать причину столь скоропалительного решения.

— Это решение отнюдь не скоропалительно, государь, — ответил Столыпин, — исполняя свои обязанности, я каждый день наблюдаю, что под вашим управлением Россия движется в неправильном направлении. Каждый день действиями таких людей, как присутствующий здесь господин Джугашвили, подтачиваются государственные скрепы и расшатываются устои. Крупный капитал, который один только способен обеспечить развитие страны по лучшим мировым образцам, находится в невероятном стеснении, зато неограниченную свободу действия получили пользующиеся вашим покровительством различные рабочие общества. Поговаривают даже о конфискации некоторых помещичьих земель и раздаче ее мужицким общинам…

Сделав паузу, Столыпин глубоко вздохнул, будто набираясь храбрости, и продолжил пока еще дозволенные речи:

— Государь, я вообще не понимаю этого вашего стремления к ложно понятой справедливости. Всегда, сколько стоял свет, были господа и рабы, высшие и низшие, помещики и крестьяне. Когда я соглашался занять место министра, то думал, что буду служить торжеству укреплению государства, которое при помощи сильной власти избежит пагубной для России европейской демократии, и будет способствовать водворению в России торжества настоящей правой идеи. Я считаю, что только успешные и богатые люди, способные самостоятельно стоять на своих ногах, смогут обеспечить России будущее процветание и международный успех, но вы, государь, устремились другим путем и для увеличения своей личной популярности у так называемого народа пошли на поводу у худших инстинктов толпы. То, что делается на Дальнем Востоке, куда мое министерство направляет основной поток переселенцев, иначе как настоящим социализмом и не назовешь. Сначала я думал, что все эти реверансы перед «широкими народными массами» — только временное явление, а потом маятник качнется в другую сторону; но теперь, увидев господина Джугашвили в вашем обществе, я понял, что мои надежды тщетны. Поэтому простите меня, но я прямо говорю, что хочу уйти со своей должности, ибо не желаю больше содействовать тому, с чем считал бы нужным бороться…

Император Михаил перебросился понимающими взглядами с Кобой (мол, вот и взбрыкнул господин Столыпин), потом вздохнул и ответил:

— Так ведь, Петр Аркадьевич, нет никакой правой идеи. По крайней мере, для меня лично. Идея о том, что человек человеку волк, о том, что судят не за то, что воровал, а за то, что попался, о том, что прав тот, у кого больше денег и никто не может спросить у богатея о их происхождении, о том, что миллионы людей должны умереть или влачить нищенское существование только потому, что они не вписались в рынок… на самом деле это не идея, а собачье дерьмо. Слышали бы вы, какими сочными древнеарамейскими словами ругался Иешуа Га-Ноцри, когда изгонял торгующих из храма, а ведь это были чистейшей воды носители так любимой вами правой идеи. Идея о том, что нет ни веры, ни чести, ни совести — она ведь тоже правая, насколько это возможно, как и идея изначальной врожденной ущербности простонародья в сравнении с так называемой чистой публикой. Если бы мы и дальше следовали по прежнему пути, то впереди нас ожидал бы ужасный социальный взрыв и гибель России, которую мы знаем и любим. Вам же много раз об этом говорили, напоминая, что терпение народа не безгранично, а сделанные в прежние царствования ошибки толкают нас в пропасть. Неужели эти наши слова были для вас пустым звуком, тем более что перед глазами у каждого мыслящего человека до сих пор стоит пример Французской революции, которая при попустительстве неумного монарха сокрушила династию Бурбонов, веру в Бога, и сделала ставку на свободу, равенство и братство, проводимые в жизнь при помощи гильотины? В то время как подавляющее большинство моих подданных едва сводит концы с концами, а зачастую просто голодает, я не счел возможным проводить никакую другую политику, кроме той, что провожу сейчас. Наличие очень богатых людей в российском обществе, разумеется, возможно, но не по соседству с той ужасной нищетой, которая царила во многих местах тогда, когда я взошел на трон. Сейчас эта нищета всего лишь сменилась бедностью, которая уже не угрожает большинству наших подданных внезапной смертью от голода, но все равно делает их существование тяжелым и невыносимым. Тот путь, который вы называете гибельным, на самом деле является спасением России и служит увеличению ее торговли, промышленности и росту народонаселения. Неужели вы не видите, что предпринимаемые нами усилия уже дают плоды и государство становится все сильнее и богаче, промышленность получает дополнительное развитие, а урожаи на мужицких полях увеличились на одну треть, из-за чего у нас теперь отсутствует угроза голода?

— Угроза голода, — хмуро ответил Столыпин, — отсутствует не из-за мифического роста урожаев на мужицких полях, а из-за того, что офицеры ВОСО в мирное время развлекаются тем, что мастерски манипулируют зерновыми эшелонами, принадлежащими хлебной монополии. Едва только где возникает угроза нехватки зерна, как туда уже спешат эшелоны. Вот это было полезное начинание вашего величества, напрочь изжившее в России хлеботорговцев известной неудобоназываемой национальности. И все же мне кажется, что с полной монополией вы поспешили, кое-кого из русских купцов православного вероисповедания в деле можно было бы и оставить…

— Неполная монополия, — ответил Михаил, — это все равно что решето вместо ведра для переноски воды. Впрочем, то, что имеется сейчас, меня вполне устраивает, в том числе и ваша деятельность на посту министра; и я хотел бы, чтобы вы без всяких предварительных условий отозвали свое прошение об отставке. У меня не так много хороших министров вроде вас, чтобы я мог разбрасываться ими направо и налево.

— Так, значит, вы считаете меня хорошим министром? — удивился Столыпин, — и это несмотря на то, что я только что вполне откровенно высказался о том, как я на самом деле отношусь ко всей вашей деятельности?

— Одно другому не мешает, — пожал плечами император, — получая от меня указания, вы грамотно и в срок воплощаете их в жизнь, так что у меня нет никаких оснований для неудовольствия в ваш адрес. Ваше же мнение по некоторым вопросам я считаю либо предвзятым (ибо вы представляете класс помещиков), либо составленным на неполных основаниях. Так, например, изымать земли планируется не у помещиков вообще, а у тех владельцев поместий, которые утратили связь с дворянским сословием и в тоже время ранее получили в Дворянском банке ссуды под залог своих земель. Именно такие, зачастую заложенные и перезаложенные имения, планируется изымать в собственность государства и пускать в повторный оборот.

— Да, — кивнул Столыпин, — я слышал о том, что вы готовите указ, отменяющий повеление императора Петра Третьего о дворянской вольности, и мне он кажется по меньшей мере необдуманным. Неужели вы, государь, хотите лишить куска хлеба тех вдов и сирот, которые по женскому своему состоянию или малолетнему возрасту не в состоянии вступить в действительную службу, чтобы подтвердить свое право на дворянские привилегии? Мне кажется, что это будет неоправданная жестокость, ибо такие семьи в большинстве своем и так еле-еле сводят концы с концами, бедствуя ничуть не хуже тех мужиков, которых вы тут защищаете.

— О вдовах и сиротах можете не беспокоиться, — отрицательно покачал головой Михаил, — вдову закон будет защищать до самой ея смерти или пока она снова не выйдет замуж, а сироты получат время до совершеннолетия плюс три года для того, чтобы определиться со своим будущим. Больше все меня беспокоят взрослые половозрелые обалдуи мужеска пола, которые никогда и нигде не служили и не собираются служить, но исправно прожигают деньги, полученные под заклад имений, и к тому же пользуются всеми дворянскими привилегиями. Я считаю несправедливым уравнивать этих бездельников с героями, которые подставляют свою грудь под пули за Отечество или неутомимо корпят над делами в многочисленных канцеляриях и присутствиях. Кстати, уж вам-то беспокоиться совершенно нечего, вы свое отслужили тяжко и беспорочно, так что теперь, случись что, вашим близким будет обеспечено вполне приличное будущее. Дочери получат образование в Смольном институте, а вашему сыну прямая дорога в кадетский корпус. Только вот вы уж извините, но права настаивать на отставке у вас при таком раскладе нет. Вы мне нужны, и так просто я вас не отпущу.

— А, ладно, государь, — в сердцах сказал Столыпин, — чему быть, того не миновать… Можете считать мои слова об отставке сказанными сгоряча. Возможно, вам и в самом деле открыты потаенные страницы будущего, а я сужу обо всем предвзято и потому ошибаюсь. Можете считать мои слова неуклюжим извинением в горячности, и если вы меня простили, то давайте перейдем к следующему вопросу…

— Я вас простил, Петр Аркадьевич, — ответил Михаил, — и надеюсь, что вы и дальше будете исполнять мои указания с прежней точностью. Мир?

— Мир, государь… — ответил Столыпин и перевел взгляд на Кобу, который наблюдал за их беседой чуть отстранившись, как хороший арбитр. — Раскройте тайну — случайно ли сей господин оказался в вашем кабинете к моему визиту; и если он тут не случайно, то какая коллизия связывает нас между собой?

— Товарищ Коба тут не случайно, — ответил император Михаил, — а связывает вас то, что вы на данный момент оказались персонифицированными воплощениями правых и левых политических сил. Поскольку в России пришло время для того, чтобы завести нечто вроде парламента, мне необходимо, чтобы вы оба создали на этой основе две политические партии, которые были бы одинаково патриотическими, но воплощали бы при этом олицетворения правой и левой идеи в России. Вашу, Петр Аркадьевич, партию я бы назвал как-то вроде «Наш дом Россия», а товарищ Коба решил назвать свою партию «Трудовой партией России»… А сам я для обеспечения равновесия буду либо держаться над схваткой, либо вступлю в обе эти партии сразу, чтобы показать их важность для государства…

После этих слов императора в Готической библиотеке наступила тишина. Предложение было сделано, вино налито — и теперь его требовалось либо пить, либо не пить. Впрочем, Коба решил все для себя очень давно, еще со времени горячей дискуссии с товарищем Ульяновым, а у Столыпина выбор тоже был невелик. Предложение императора Михаила следовало либо принять, либо отвергнуть, но так как он только что выбрал продолжение службы, то выбора-то, собственно, и не было. Оставалось только взять кучку единомышленников и превратить их в правую политическую партию, ибо иного просто не дано.

8 марта 1908 года, Париж, Авеню дю Клонель Боннэ, дом 11-бис, квартира Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус.

Зинаида Гиппиус, литератор, философ и добровольная изгнанница.

Однажды кто-то из гостей, пришедших на одну из наших литературных «суббот», спросил меня, скучаю ли я по России. Казалось бы, обычный вопрос. Но этот молодой человек, будучи для нас лицом новым, явно не знал, что я не люблю разговоров на подобную тему. Не то чтобы мне нечего было ответить, но такого рода дискуссии неизменно будят внутри меня усмиренные, казалось бы, противоречия… Я, конечно же, изящно ушла от ответа, но уйти от собственных раздумий мне не удалось. И эти размышления, одолевшие меня уже после того, как тот молодой человек покинул наш дом, были довольно беспокойными, если не сказать мучительными… Ведь, несмотря на то, что прошло уже почти четыре года с момента нашего добровольного изгнания, я так и не нашла достаточных резонов смириться и принять — ни тяжесть любви к несчастной России, ни отречение от нее…» Да, вынуждена признать, что мы уехали из России навсегда, несмотря на то, что нас никто не гнал и за нами никто не гнался. Нас просто не замечали, как дворник, подметающий тротуар, не замечает ползающих по нему муравьев….

Все началось в роковом четвертом году. Известие о нападении Японии на Россию было воспринято нами как порыв свежего весеннего ветра, ворвавшегося в наглухо законопаченное до того окно. Мы все помнили, как изменилась самодовольная Россия Николая Палкина после поражения в Крымской войне от войск коалиции, и рассчитывали на то, что поражение, нанесенное царскому режиму японскими самураями, подвигнет Россию к новому историческому сдвигу. Вслух о таком говорить было, конечно, неприлично, но в уме все прекрасно понимали, что без поражения в войне не может быть поступательного развития. Прежде чем Россия превратится в Европу, об нее предстоит обломать немало палок.

Но потом все пошло совсем не так, как мы рассчитывали. Вместо поражения Россия потерпела в этой войне победу, а свежий ветер из приоткрывшегося окна обернулся для нас знойным дыханием огненной геенны. Да-да, именно так, я не оговорилась — Россия именно «потерпела» победу, потому что последствия той победы в злосчастной и скоротечной, как удар молнии, войне будут сказываться на ней еще десятилетия, если не столетия… Как я уже говорила, всегда поражение русского государства приводило к свободам и послаблениям, а победы отзывались долгими годами самой жестокой реакции. Но поначалу никто ничего не понимал. Нечего было понимать. Газеты ограничивались только подачей фактов, утаивая истинную суть, а живая человеческая мысль просачивалась с Дальнего Востока в Петербург крайне медленно, претерпевая по пути различные изменения. После победы России — причем победы блистательной и беспримерно воодушевляющей, — многие, впав в эйфорию, стали считать, что над Россией распростерлось Божье благословение…

Однако умные и просвещенные люди относились к происходящим событиям с оттенком мрачного скептицизма. Ведь победа русского оружия лишь укрепила самодержавие! Самодержавие, которое душило всякую свободную мысль, препятствуя интеллигенции в выражении своих идей, видя в ней основных врагов и смутьянов… Несправедливая власть царя, попирающая личность, убивающая все живое и свежее, что только может породить человеческий разум, загоняющая гений в жесткие рамки цензуры и однобоко понимаемой православной идейности… Бедные русские солдаты и матросы, которые сами, своими руками, способствовали тому, чтобы на их шею надели жесточайшее удушающее ярмо… Видимо, такова судьба у этого народа — с радостью и энтузиазмом идти в бой за своих угнетателей и напрочь отвергать тех, кто хочет принести им свободу. Дмитрий (Мережковский) в сердцах как-то сказал мне, что если Россия и свобода несовместимы, так пусть лучше никакой России не будет вовсе…

Несмотря на всю нашу ненависть к самодержавию, неожиданное убийство террористами-эсерами Николая Второго на фоне якобы улучшающегося положения России в мире показалось нам очень тревожным сигналом. Естественно, далее произошло как раз то, чего и следовало ожидать: охранка, которую новая власть перекрестила в государственную безопасность, показала себя во всей красе, жестоко прочесывая ряды тех, кто, по ее мнению, мог быть причастен к акту цареубийства. Угнездившаяся в Новой Голландии новая Тайная Канцелярия пачками хватала людей и швыряла их в свои застенки. Санкт-Петербург был запечатан так плотно, будто это закатанная банка мясных консервов, и внутри него происходили аресты, аресты, аресты. При этом пострадали очень многие… Ужасно! Сатрап и душитель свободы был мертв, но все шло к тому, что положение вещей после этого не только не улучшится, но и станет вовсе невыносимым. Эта смерть вызвала самую жесточайшую реакцию, опустившуюся на Россию подобно черному облаку. А потом появился он… Царь Михаил, Антихрист нашего времени, уже успевший зарекомендовать себя как герой войны с Японией и имеющий оттого неплохую репутацию в определенных, так называемых «патриотических» кругах. И все мы ужаснулись тому, что он принес с собою в мир. Зато для остальных он по сравнению со своим покойным братом был как рыкающий лев рядом с кротким агнцем…

Но последней каплей, вынудившей нас оставить Россию, стали первомайские события того же четвертого года — когда царь-антихрист сделал эффектный реверанс в сторону так называемого «простого народа», пришедшего к нему со своей петицией… Русский самодержец, чего от веку не бывало, согласился на все требования, которые ему выдвинули рабочие… Что это было? К чему он это сделал? Царь-Антихрист испугался бунта и народных волнений? Или это было взвешенное решение, подготовленное заранее на этот случай? Как бы там ни было, но то событие, не оставившее равнодушным никого и вызвавшее бурный отклик общественности во всем мире, явилось для нас с мужем последним толчком к тому, чтобы уехать из этой страны, где стали происходить весьма странные, не поддающиеся никакому рациональному объяснению, события.

У нас было ощущение, что в течение русской истории, тихое и неторопливое, вмешалась какая-то непостижимая для нас сила, что этот царь-Антихрист пришел не один и что ему сопутствует целый легион бесов, исполняющих всякое его желание. Невыносимо было смотреть, как германский кайзер раболепствует перед этим посланцем Сатаны, одетым в простой полевой офицерский мундир. И эти бесы принялись уверенно и целенаправленно устраивать все в России по своему собственному усмотрению… Причем это переустройство проходило для нее вполне успешно, что свидетельствовало о могуществе этой силы. Казалось, что все события идут по какому-то продуманному, хорошо составленному кем-то плану — и этот факт просто сводил с ума людей, привыкших размышлять и искать во всем глубинную суть… Но то, до чего мы смогли доискаться своим слабым умом, вводило нас в еще больший ужас, который и заставил таких, как мы, бежать из России как можно дальше и как можно скорее…

События развивались дальше, и в вихре их отчетливо ощущалось влияние некой таинственной, взявшейся неизвестно откуда Силы — одновременно и пугающей, и интригующей. Сколько раз я обо всем этом усиленно думала, анализировала — и неизбежно разум мой давал ответ, что эта Сила — реальна, она есть; и она живая, действующая и разумная, носящая в себе определенные черты. Я могла бы подумать, что схожу с ума, если бы не разговоры вокруг о том же самом — о том, что явились Они… Да, и прочие люди тоже склонны были воспринимать это постороннее вмешательство как волю неких личностей. Поговаривали, будто в наш мир явились пришельцы… Пришельцы из другого мира. И вот они устраивают тут, в России, все так, как им кажется правильным. Эти разговоры не могли не вызывать моего интереса, и я, стараясь скрыть на людях свое любопытство, жадно внимала им. Мой ум, счастливо свободный от привычных рамок, способен был извлечь суть из множества шепотков и домыслов. Имея привычку увязывать всю информацию, достигающую моих ушей, с Высшим Промыслом, я пришла к окончательному заключению, что все-таки происходящее — отнюдь не случайность, и не является естественным течением событий. Да, возможно, среди нас появились некие люди не от мира сего, которые, завладев управлением, активно поворачивают колесо истории, но кто руководит всем процессом? КТО?

И вот в окружении нового царя появились люди без прошлого и мир начал узнавать их фамилии. Не все фамилии, ибо имя им было легион; но и той малости оказалось вполне достаточно. Тайный советник Тамбовцев, возглавивший новую опричнину; генерал Бережной — герой боев в Корее и десанта на Окинаву; адмирал Ларионов — автор ужасного разгрома англичан при Формозе. Впервые за много лет британскому льву задали достойную трепку, множество кораблей были потоплены, а иные сдались в плен. При этом адмиралу Ларионову в жены досталась британская принцесса Виктория, и история этого брака покрыта плотной пеленой загадки; а генерал Бережной женился на младшей сестре царя Великой княгине Ольге Александровне… Одним словом, люди, извне пришедшие в наш мир, были сильны, свободны и вдохновлены выпавшей на их долю миссией по переустройству мира и властью, которая была им для этого дарована.

И вот на этом месте моих размышлений по спине моей неизбежно пробегал мистический холодок — так, словно я вплотную подошла к чему-то непознанному, тайному, исполненному великой непостижимой мощи… Мне становилось страшно. Я не знала, что олицетворяет собой это мощь. Добро или Зло? Или же ЭТО находится за гранью этих понятий, действуя лишь в соответствии с собственными побуждениями?

Мне становилось все более неуютно. Похожее состояние одолевало и моего супруга. При этом он, в соответствии со своей натурой, был настроен гораздо более мрачно, чем я. Он заражал меня своим настроением, утверждая, что в России грядет царство Антихриста, и ей уже ничего не поможет…

Это именно он настоял на том, чтобы мы уехали. Я почти никогда не возражала ему в принятии решений; не стала и на этот раз. Хотя мне и хотелось посмотреть на то, что будет дальше… Не только посмотреть, но и, возможно, каким-то образом поучаствовать. И поэтому здесь, во Франции, я ощущала легкую неудовлетворенность. Но в то же время я убеждала себя, что муж мой был прав. Россия менялась стремительно и неотвратимо. Тихая патриархальная страна, где богобоязненные мужики с почтением кланялись каждому приезжему барину, превращалась во что-то сильное, бурлящее и непонятное. Массовое переселение мужиков в Сибирь и на Дальний восток, затмившее былые подобные деяния, вырастающие повсюду как грибы заводы, и тут же — поднявшие голову профсоюзы, заставляющие владельцев предприятий платить рабочим достойное, по их мнению, жалование. Каждый год первого мая страна покрывается процессиями под красными флагами; и царь-Антихрист без охраны идет в первых рядах главной петербургской манифестации. Среди моего народа, говорит он, мне бояться нечего.

Мне даже становится страшно от того, какую популярность у простонародья набрал этот коварный человек. Они готовы носить его на руках! И в то же время, как обычно пишут российские газеты, жить становится лучше, жить становится веселее… В России экономический подъем, постоянно появляются то одна, то другая новинка, пользующиеся здесь, в Европе, дикой популярностью. Парижане и парижанки (и не только они) готовы платить огромные деньги, только чтобы купить самые новые «штучки» из России. Работы для образованных людей хоть отбавляй, грамотных просто не хватает, и многие из наших знакомых, уехавшие за границу в то же время, что и мы, уже вернулись обратно, соблазнившись бьющими прямо из-под земли денежными фонтанами. В том же Санкт-Петербурге, говорят, если правильно устроиться, то за год-два без особых хлопот можно сколотить миллионный капитал.

И вот самое последнее новшество — на службу, в том числе и государственную, для исполнения работ, требующих усидчивости и внимания, собираются разрешить брать женщин, имеющих гимназическое образование. С одной стороны, это же невиданная свобода и прогресс женской эмансипации, а с другой — возможный разврат и потрясение основ, ибо вся консервативная кондовая расейская общественность дыбом встает против подобного нововведения. И все равно царь-Антихрист не изменил своего решения, сказав, что грамотных людей в России не хватает, поэтому быть посему, а все недовольные могут разом убираться к черту. И я тоже не знаю, одобряю я такое решение или возмущаюсь наглой бесцеремонностью держиморды на троне… Впрочем, в его личной канцелярии бестужевки служат чуть ли не самого первого дня его нахождения во власти, и говорят, что еще никто не пожаловался на грубое или неподобающее обращение.

Лишь однажды я позволила себе высказать перед Дмитрием (Мережковским) давно терзавшие меня сомнения.

— Ты видишь, — сказала я, — там все спокойно. Никакой революции, никаких кровавых событий, как некоторые предрекали… Все счастливы и довольны…

— Подожди, Зиночка… — тихо и зловеще произнес мой муж в ответ, поднимая голову от газеты и устремляя взгляд куда-то сквозь меня — так, словно видел мысленным взором грядущие беды и несчастья для России, — ты же знаешь, что самодержавие — от Антихриста… А смесь самодержавия с народоправством — это и вовсе адово зелье. Вот увидишь. Не бывает хорошего царя. Россия движется в никуда, отказываясь от демократического пути под нашим руководством. Да, я говорил, что не Европа вмещает Россию, а Россия Европу — и тогда это действительно было так. Но сейчас Россия Европу из себя исторгла, вместо любви оборотившись к ней с ненавистью. С приходом нового царя на берегах Невы в чести стали самые низкие образцы азиатской дикости, зато все культурное, доброе, порядочное — одним словом, европейское, — оказалось напрочь забыто. И вот теперь нам стоит ждать от России не всемирного спасения, а всемирной Катастрофы. А та благодать, о которой ты говоришь — это затишье перед бурей, которая неизбежно грянет и сметет режим царя Михаила…

Немного помолчав, мой муж добавил:

— И учти, что мы с тобой не можем знать, что творится там, в России, на самом деле… А на самом деле, уверен, достойнейшие люди уже брошены в подвалы, казнены, либо, одержимые страхом, прислуживают царскому режиму… Недаром же многие наши друзья перестали писать нам. — Он тяжко вздохнул и задумчиво потер шею. — Не жалей о той стране, Зиночка. Она заслужила свою злую участь, которая, конечно же, непременно наступит. Не может не наступить, ибо зачем иначе все муки и страдания, которые ради России претерпели ее лучшие люди, а она даже не обратила на них своего внимания. И будут прокляты сосцы питающие, и люди будут жрать людей, уподобившись диким зверям, а матери будут убивать младших детей, чтобы дать еду старшим… Зато мы здесь, в Париже, в полной безопасности. Может быть, когда-нибудь Россия и сбросит иго самодержавия, но, боюсь, мы уже не застанем это время…

При этих словах он грустно улыбнулся, по-прежнему глядя куда-то сквозь меня. Очевидно, в этот момент его глаза наблюдали те апокалиптические видения, о которых он мне только что рассказывал. Огромную страну, корчащуюся в дыме пожарищ, где брат пошел войной на брата, сын на отца и отец на сына… Страну, где едят младенцев, а взрослого человека могут убить за кусок хлеба или за то, что он заговорил не на том языке. И только европейские армии, по мнению моего мужа, смогут усмирить эту воинственную дикость, неосторожно выпущенную на свободу царем-антихристом.

Но я ничего не могу с собой поделать — я действительно скучаю по России… Это, можно сказать, моя тайная слабость, которую я стараюсь никому не показывать. Но к ностальгии примешивается и еще кое-что. Это такое неприятное чувство, как будто мы стараемся обмануть самих себя. За четыре года эмиграции множество людей побывало у нас дома. Большинство из них были наши петербургские знакомые, такие же «добровольные изгнанники", как и мы. При общении с ними, критикующими положение на оставленной родине, чувство самообмана еще усиливалось: ведь становилось ясно, что и эти люди тоже стараются убедить себя, что они поступили правильно, когда бросили все в далеком Отечестве и, спасаясь от вымышленной опасности, с далеких берегов Невы примчались сюда, на берега Сены… Мы боимся императора Михаила точно так же, как маленькие дети боятся Буку, живущего под столом. Он для нас — не реальная угроза, а символическое воплощение нашей никчемности и ненужности… Мы уехали, а Россия от этого не погибла, не распалась в прах и не превратилась в воплощение ада на Земле. Поэтому те, кто послабее духом, уехали обратно, как я уже говорила. Остались только самые упрямые и те, кого в России никто не ждет…

Вести, что приходят из нашего бывшего Отечества, неизменно вызывают у нас бурные обсуждения. Примечательно то, что большинство эмигрантов выехало в тот же год, что и мы, ну, может быть, немного позже; и после этого — словно отрезало. И даже более того — многие решили вернуться назад… Иногда от наших друзей в России даже приходили письма… Письма порой совершенно удивительного содержания. Некоторые из них, что не носили сугубо личного характера, я читала вслух перед теми, кто собирался у нас, и после этого каждый мог высказать свое мнение. И опять мы старались убедить себя в том, что мы все сделали правильно, что, скорее всего, наших знакомых заставили написать такие письма, что их в подвалах Новой Голландии пытало ужасное ГУГБ, и так далее и тому подобное… Миллион причин найдется для того, чтобы опровергнуть полученные сведения, и ни одной для того, чтобы им поверить.

Я же, на людях придерживаясь того же мнения, что и остальные, наедине с собой испытывала мучительные сомнения. Не напрасно ли мы покинули Россию? Ведь, судя по всему, те, кто там остался, сейчас переживают как раз ту «революцию духа", о которой я так любила рассуждать. Правда, она, это революция, сильно отличается от той, которую я себе представляла… Но тем не менее это истинная революция — переворот в сознании, отторжение всего лишнего и отжившего, всего того, что мешает ощущать себя на своем месте, осознавать свое место в мире и полезность обществу…

Страна семимильными шагами движется куда-то вперед, а мы, охваченные детским страхом и сомнениями, просто боимся заглянуть за поворот истории и углядеть там грядущее царство Господне, а отнюдь не царство Антихриста, как об этом твердит мой муж… Или, быть может, мы просто наивно ждем, что нас начнут уговаривать вернуться, говоря, что без нас никуда, что культура умирает и только мы способны придать ей новую жизнь… Но думаю, что все надежды на это тщетны. Никто не поманит нас ни в какую новую жизнь. Мы сами отторгли себя от той России, и теперь она стремительно удаляется от нас, как пароход-трансатлантик от выпавшего за борт пассажира. И сколько ни кричи, сколько ни размахивай руками — никто не заметить твоих ужимок и страданий и не бросит спасительный круг…

12 марта 1908 года. Вечер. Санкт-Петербург. Зимний дворец. Готическая библиотека.

Присутствуют:

Император Всероссийский Михаил II;

Министр иностранных дел действительный тайный советник Петр Николаевич Дурново.

Сразу после завершения своего большого балканского вояжа через Болгарию, Грецию, Италию и Сербию, прямо с Варшавского вокзала министр иностранных дел направился в зимний дворец на аудиенцию к императору Михаилу Второму. Сначала дела, а уж потом домой, отдыхать с дороги. Такие вот порядки завел в государстве суровый император Михаил, и за их нарушение могли наказать любого чиновника, даже самого высокого ранга. Впрочем, Петру Николаевичу такой стиль руководства даже нравился, ибо он сам был из породы трудоголиков, буквально женатых на своей работе.

Еще с дороги Дурново послал государю телеграмму с уведомлением о своем прибытии, — и на вокзале прямо у поезда его ожидал новомодный автомобиль Руссо-Балт «Люкс», блестящий темным лаком кузова и хромированными металлическими деталями, при шофере и при флигель-адъютанте, приданном для сопровождения особо важной особы. Недолгая поездка на тихо урчащем мягком агрегате (по сравнению с которым германские авто господина Даймлера просто телеги с мотором) — и вот уже Петр Николаевич, при одном саквояже, быстрым шагом поднимается на второй этаж Зимнего дворца. Остальной багаж будет ждать в авто, которое отвезет его домой сразу после завершения аудиенции. Вроде мелочь для такого высокопоставленного чиновника как министр иностранных дел, а все равно приятно.

Император Михаил, по своему обыкновению, не заставил гостя ждать и минуты. Если встреча была предварительно назначена, то посетителя всегда принимали сразу, без задержек, и в большинстве случаев (когда вопрос был решен) так же, без задержек, выпроваживали. Разговоры не о делах император мог позволить себе только со своим ближайшим окружением, попасть в которое для человека со стороны было непросто. Петр Николаевич в ближний круг входил, поэтому, вместо сухого кивка (означавшего, что посетителя заметили и он может начинать говорить), ждало достаточно дружеское рукопожатие императора и приглашение присесть в одно из кресел, в то время как Михаил Второй утвердился за своим рабочим столом.

— Итак, государь, — сказал Петр Николаевич, переведя дух, — свершилось. Балканский союз при участи России создан, и все его члены согласны на выдвинутые вами условия. Некоторые даже очень согласны — как, например, сербский король Петр Карагеоргиевич, который у меня разве что с руки не ел.

В ответ на эти слова император загадочно улыбнулся. Три дня назад из неофициального балканского вояжа вернулся капитан Бесоев, который тоже побывал здесь, в Готической библиотеке, с самым подробным докладом. Поэтому император знал, с чем (или, точнее, с кем) связана такая приторная покладистость сербского короля. Закулисные силы, которые крутят им будто марионеткой, приняли предложение, переданное через Николая Бесоева и решили, что от таких подарков, как Воеводина, Далмация, Хорватия, Словения, а также Босния с Герцеговиной, просто так не отказываются. Да и не просто так тоже не отказываются, особенно потому, что в одной руке у посланца русского царя был пряник, а в другой — тяжелая дубина. Против русской армии, случись такая коллизия, сербские солдаты воевать не будут, в лучшем случае разойдутся по домам, в худшем — повернут штыки против пославших их на эту войну. Против болгарской армии они воевать будут, а вот против русской нет. Также и болгары будут воевать с кем угодно — с румынами, сербами, греками, турками, — да только не с русскими. В этом смысле картина в Болгарии аналогичная, но об этом немного позже.

Правда, во втором раунде переговоров капитан Димитриевич «выпросил» для Сербии право на оккупацию Косова и Албании, но полномочия пообещать нечто подобное Бесоеву были даны заранее. Во-первых — создавать независимое албанское государство со всем последующим через это геморроем император Михаил не собирался изначально. Ты сейчас это разрешишь, а за сто лет людоеды, подобные Хашиму Тачи, так расползутся по окрестным землям, что потом потомки и не будут знать, как загнать этого зверя обратно. Нет уж, паровозы надо давить, пока они еще чайники, а албанцев — пока они не вышли из тени турецких оккупантов. Да уж, нелегка будет в мире царя Михаила судьба народов, успевших испортить себе карму в нашей истории… Во-вторых — сербам надо было показать, что Россия тоже пошла навстречу их пожеланиям, поэтому изначально было предложено меньше, чем собирались отдать в итоге.

Впрочем, министр Дурново правильно истолковал эту усмешку императора.

— Король Петр, — со вздохом сказал он, — пожаловался мне, что один из ваших посланцев недавно встречался с местным серым кардиналом, офицером сербского генштаба по прозвищу Апис, и что после той встречи этот Апис и его приятели так загорелись идеей отвоевания земель у Австро-Венгрии, что ведут себя как коты, нанюхавшиеся валерьянки.

— А как же иначе, — ответил император, — ведь своими силами, воюя против Австро-Венгрии один на один, сербская армия не продержится и недели. Пусть империя Франца-Иосифа дряхла, но этот монстр, несмотря на всю свою дряхлость, способен раздавить маленькое сербское королевство, просто упав на него всем своим весом.

— Король Петр все понимает и согласен на все ваши условия, — сказал Дурново, — но он уже не молод и предлагает, чтобы всеми делами подготовки государства к войне занимался его старший сын королевич Георгий, которому он согласен даровать для этого титул принца-регента, исполняющего обязанности короля, уступив фактическую власть молодому поколению…

— Так, Петр Николаевич, — хмыкнул император, — а почему именно Георгий, позвольте узнать, а не младший принц Александр, который считается любимчиком родителей и того же не называемого в Сербии вслух господина Аписа? Разница в возрасте между мальчиками всего год, и большого различия в их дееспособности не существует…

— Королевич Георгий, — ответил Дурново, — это, конечно, малоприятный экземпляр человека, вспыльчивый и импульсивный, но, в отличие от брата, он прост в общении и совершенно честен с собой и окружающими людьми. Выплеснув эмоции, он быстро отходит от вспышки гнева и совершенно искренне извиняется перед обиженным человеком. В силу этого он любим простонародьем и большинством своих родственников, которые за эту честность и простоту готовы простить ему все. Зато его брат Александр совершенно по-балкански себе на уме: сегодня он с улыбкой пожимает вам руку, а завтра с той же легкостью воткнет нож в спину.

— Я вас понял, Петр Николаевич, — согласился со своим министром император, — Георгий так Георгий. Так даже будет лучше. Надо телеграфировать королю Петру, чтобы тот поскорее передал своему старшему сыну полномочия принца-регента и проездом через Софию отправил его к нам в Санкт-Петербург. Нам будет о чем с ним поговорить, да и без сербско-болгарского договора о союзе не обойтись.

— Болгарский князь Фердинанд, — сказал Дурново, — весьма прохладно отнесся к идее Балканского союза. Он говорил, что опасается враждебного отношения Австро-Венгрии, но, кажется, в его словах была большая доля лукавства, ибо с самого начала он являлся креатурой императора Франца-Иосифа, отклоняясь от этой позиции только для получения разного рода политических и финансовых дивидендов.

— Понятно, — сухо кивнул император Михаил и тут же поинтересовался: — а как там обстоят дела у господина Малинова?

— Господин Малинов, — ответил Дурново, — цветет и пахнет. Тихий заговор против князя Фердинанда имеет все основания на успех, но только в случае, если тот явно покажет свою зависимость от венской политики, а не только выскажет ее в приватной беседе с иностранным дипломатом. Вот тогда и можно будет спустить на него с цепи всех псов.

— Так значит, — уточнил император, — князь Фердинанд отказывается заключать соглашения в рамках запланированного нами Балканского союза?

— Нет, в принципе он согласен, — ответил Дурново, — но требует согласия на эту акцию не только Вены, но и Берлина, Рима, Парижа и Лондона — то есть тех держав, которые, помимо России и Турции, были участниками злосчастного для нас Берлинского конгресса.

— Ну что же, — хмыкнул император Михаил, — на нет и суда нет, а есть, как говорит господин Тамбовцев, Особое Совещание. Впрочем, Петр Николаевич, к Болгарской теме мы с вами еще вернемся, после устранения столь неожиданно возникших препятствий… Что же касается дурацкого Берлинского трактата, то его давно пора аннулировать в связи с неисполнением Турецкой империей обязательств по предоставлению равных прав подданным султана христианского и мусульманского вероисповедания. Год сейчас у нас сейчас не тысяча восемьсот семьдесят восьмой, и оглядываться на мнение Европы мы больше не будем. Впрочем, по завершению Балканской войны аннулирование Берлинского трактата де-факто произойдет в любом случае, а вам, дипломатам, надо будет только оформить это…

Император еще говорил о Берлинском трактате, а Петр Дурново уже подумал, что напрасно князь Фердинанд был так неуступчив. Ведь, согласившись на первоначально ни к чему особо не обязывающую договоренность, в дальнейшем он мог бы претендовать на почетную добровольную отставку и прожить остаток дней где-нибудь в Швейцарии или на юге Франции… Но теперь все будет совсем не так. Скорее всего, император Михаил потерял интерес к решению этой проблемы дипломатическими средствами только потому, что решил передать это дело в заграндепартамент ГУГБ, который еще с иронией называют «департаментом активной дипломатии». А эти суровые мужчины, фанатично преданные России и ее императору, исповедуют принцип «нет человека — нет проблемы». Бедный, бедный Йорик; тьфу ты, бедный Фердинанд… Впрочем, все еще может измениться, поскольку император не склонен принимать такие решения с налету; возможно, Фердинанду дадут возможность изменить свою позицию по вопросу Балканского союза и спасти тем самым свою жизнь.

Впрочем, справедливости ради надо сказать, что мысль об устранении болгарского князя Фердинанда пока даже не приходила в голову императору Михаилу. Слухи о его кровожадности и мстительности были слегка преувеличены в репутационных целях, но на самом деле акции с летальным исходом случались довольно редко — только, как говорится, в крайних случаях. А случай пока еще был еще далеко не крайний. Просто требовалось немедленно отдать Александру Васильевичу Тамбовцеву команду, чтобы все тот же заграндепартамент ГУГБ по всем фронтам начал давление на князя Фердинанда с целью вынудить его либо присоединиться к Балканскому Союзу, либо отречься от престола и выехать в Швейцарию, Францию, Англию или к черту на кулички… Сказать честно, в штате этого заграндепартамента журналистов и распространителей слухов было гораздо больше, чем ликвидаторов, а сам глава ГУГБ, по второй профессии являвшийся именно журналистом, был мастером применения печатного и непечатного слова.

Впрочем, не Болгарией единой был жив Балканский союз. Помимо этого капризного славянского дитяти, которого требовалось еще уговаривать сделать то, что должно пойти ему на пользу, существовала еще такая маленькая и гордая страна как Греция — со всех сторон битая турками, но тем не менее донельзя спесивая. В Афинах, фигурально говоря, хотели купить корову, но не имели денег даже на кошку. Послушать тамошних политиканов — и никакая помощь им не нужна, и они сами разобьют отсталую турецкую армию и возьмут себе и Фракию, и Македонию, и Проливы, и Смирну, и Кипр, и вообще всю Малую Азию…

А по факту греческая армия десять лет назад попробовала повоевать самостоятельно — и получила от турок жестокую порку. Причины того поражения были как в численности противоборствующих сторон, так и в их организации и боевом духе солдат. Во-первых — не полностью мобилизованная турецкая армия вдвое превосходила полностью мобилизованную греческую. Во-вторых — у турок организацией армии занимались немецкие специалисты, приведшие ее в боеспособное состояние, а у греков генералитет, офицерский корпус и даже солдаты погрязли в политике, при этом в ходе мобилизации около сорока процентов резервистов уклонились от призыва. Результат был закономерен: турки просто стоптали греческую армию, которой удалось избежать окончательного поражения лишь благодаря заступничеству великих держав. И такие люди надували щеки перед российским министром иностранных дел…

Впрочем, как рассказал императору Петр Дурново, исполнив под воинственные там-тамы обязательную программу и показав гостю, какие они великие, гордые и умные, греческий король Георг Первый, кронпринц Константин и начальник генерального штаба греческой армии генерал-лейтенант Константинос Сапундзакис снизили тон и заговорили более вменяемо. Кстати, греческий премьер-министр Георгиос Феотокис, запомнившийся грекам только ростом налогового гнета и тотальной экономией на гражданских статьях бюджета ради усиления армии, на этой конференции говорил больше всех; хотя, будучи профессиональным политиканом, меньше всех понимал в обсуждаемом вопросе. Желающие могут посмотреть, с какой частотой сменяли друг друга греческие премьеры в означенный период, когда выборы следовали за выборами, как раскаты грома во время весенней грозы.

Для императора Михаила Греция имела особое значение еще и потому, что королем там сейчас числился его родной дядя из династии Глюксбургов, старший брат матери, женатый, между прочим, на великой княгине Ольге Константиновне, внучке Николая Первого. Это значило, что по отцовской линии сын короля Георга, кронпринц Константин, приходился ему двоюродным братом, а по материнской линии — троюродным. Как пелось в известной песне: «какой ни есть, а все ж родня…». Вечная проблема взаимодействия богатых и бедных родственников. Причем если король Георг, как чистокровный датчанин, вел себя с русским министром иностранных дел по-скандинавски сдержанно, то родившийся и воспитывавшийся в Греции кронпринц был уже значительно оживленнее, а уж премьер Феокотис и генерал Сапундзакис вели себя и вовсе на грани фола.

Особенно сильные эмоции полыхнули тогда, когда Петр Дурново от имени российского императора потребовал, чтобы греки перестали засылать в Македонию банды своих головорезов-македономахов (дословно: борцов за Македонию) занимавшихся истреблением негреческого (в основном болгарского) населения, и вообще перестали зариться на эту провинцию Турции, которой суждено стать Западной Болгарией. Дело там дошло до того, что защитником болгарских поселян выступила турецкая армия, гонявшая македономахов и в хвост и в гриву. В греческой истории эти люди были поданы в качестве борцов за свободу и территориальное единство Греции, но на самом деле были такими же жестокими убийцами, как и западноукраинские националисты из отрядов ОУН-УПА. Обычное, в общем-то, дело — греческие боевики режут болгарским крестьянам головы, а вполне уважаемые политики в чистеньких и отглаженных деловых костюмах и генеральских мундирах оказывают им покровительство и организуют дипломатическое прикрытие.

А в основе всего этого безобразия лежала совершенно ложная теория, объявившая государством-предшественником современной Греции… Византийскую империю, в которой большую часть времени ее существования государственным языком был не греческий, а латынь. Даже в далекие античные времена греки предпочитали селиться в приморских местностях и свои колонизационные походы осуществляли не с помощью телег, запряженных быками, а на морских кораблях. Впрочем, если у людей нет своей собственной славной истории, то они способны выдумать и не такое… одно только плохо — ведь из-за ложных исторических измышлений часто льется кровь и гибнут люди. Гибнут в том числе и остающиеся во власти турок малоазийские греки. Война 1897 года уже стоила им одной жестокой резни (ибо по-другому турки на такие эксцессы реагировать не умеют), и в следующих войнах количество невинных жертв со стороны христианских подданных султана может возрасти многократно.

Одним словом, обстановка на переговорах дошла уже до точки кипения, когда король Георг Первый, до того сдержанно помалкивающий, осадил премьера Феокотиса и генерал Сапундзакиса, а потом тихо спросил у Петра Дурново, насколько серьезно это требование для императора Михаила.

— Очень серьезно, — ответил тот, — у него сердце разрывается смотреть, как болгары, сербы и греки — народы, одинаково исповедующие православие и одинаково пострадавшие от турецкого ига, — собачатся между собой будто злейшие враги, в каждодневной суете забывая о христовых заповедях.

Кроме того, русский министр иностранных дел напомнил, что неубитую корову Македонию можно компенсировать такой же неубитой коровой Смирной, с другими территориями, на которых преобладает греческое население, в том числе и островами Архипелага. Против их обретения мой император возражать не будет, а напротив, поможет Греции дипломатически и военным путем (например, прислав в средиземное море боевую эскадру). А если где-то поблизости от будущего театра военных действий хотя бы случайно мелькнет перископ подводной лодки, то даже флот владычицы морей будет вести себя потише, ибо не захочет нарываться на еще одну Формозу.

Одним словом, договорились, что греки сменят претензии на Македонию желанием овладеть как Смирной в частности, так и всем средиземноморским побережьем Малой Азии в общем. Исключение из этого правила — зона Черноморских Проливов, которая отходит России; и это не обсуждается…

На этой оптимистической ноте высокие договаривающиеся стороны решили, что этого достаточно и можно подписать рамочное соглашение о намерениях, которому еще предстоит стать полноценным договором. При этом в соглашении четко прописана преступность террора против гражданского населения любых областей, неважно кем являются жертвы: греками, болгарами, сербами или турками…

— Очень хорошо, Петр Николаевич, — до конца дослушав повествование Дурново, сказал молодой Император, — вы сделали все как я просил, и теперь заслужили отдых. Ступайте и помните, что когда вы мне понадобитесь, то я за вами обязательно пошлю. А сейчас — до свиданья.

16 марта 1908 года. Полдень. Пролив ЛаМанш (Канал), на траверзе Дувра, мостик линейного крейсера флота его Величества «Дредноут».

Первый лорд Адмиралтейства адмирал Джон Арбенотт Фишер стоял рядом с королем Эдуардом на мостике своего любимого детища, на полной скорости в двадцать пять узлов стремительно рассекающего серые воды Канала. Король просто наслаждался морской прогулкой, мелко вибрирующей под ногами палубой, бьющим в лицо ветром и, самое главное, тем, с какой легкостью творение британских кораблестроителей под хмурым мартовским небом вспахивает морские волны, разваливая их на две половины острым атлантическим форштевнем, будто гигантским плугом. А если обернуться назад и посмотреть за корму, то становятся видны и длинный кильватерный след из вспененной воды, и рассеивающийся вдали гигантский жгут черного дыма, тугими струями бьющий из двух огромных труб. Замечательная и радостная картина торжества гения британских инженеров-кораблестроителей и трудолюбия британских рабочих. Ну какое еще зрелище, кроме воплощенной в металл военно-морской мощи, может сильнее порадовать монарха самой сильной морской державы мира…

Зато у адмирала настроение было не самым веселым. Недавно британской военно-морской разведке удалось получить данные ходовых испытаний русских скоростных линейных крейсеров типа «Измаил», вступивших в строй спустя год после «Дредноута». Если агент все правильно понял и сам ничего не переврал, то скорость этих русских монстров, вооруженных девятью десятидюймовыми орудиями улучшенной баллистики, на полном ходу составляла тридцать узлов, а на каком-то там форсаже все тридцать два. И в то же время стало известно, что германцы уже спустили на воду и спешно достраивают прототип своего тяжелого линейного корабля. Монстр, водоизмещением вдвое превышающий «Дредноут», закованный в тяжелую непробиваемую броню и вооруженный двенадцатью четырнадцатидюймовыми орудиями.

И главное, что удалось выяснить британской разведке: русские крейсера — убийцы торговли, и бредовые монструозные порождения сумрачного тевтонского гения оснащаются электромеханическими системами центральной наводки, произведенными на петербургской фабрике Гейслера. У «Дредноута», между прочим, системы центральной наводки пока нет, и предвидится она не раньше двенадцатого года. И вообще, Дредноут и пять его систершипов, находящихся в состоянии достройки, фатально отстают от русских кораблей в скорости, и в то же время уступают германцам в бронировании, весе бортового залпа и качестве управления огнем — что сводит к нулю их боевую ценность. Ну, может быть, не совсем к нулю, но война с Континентальным альянсом при таком раскладе делается задачей проблематичной и весьма затратной. Уже сейчас сражение британского флота (главные силы которого сконцентрированы в Метрополии) с объединенным флотом континенталов не сулит владычице морей ничего хорошего, даже если не учитывать те два подводных корабля из будущего, которые русский император ловко прячет в своих полярных базах. Возможно, у них закончился технический ресурс и русские больше не в состоянии поддерживать их боеспособность; а возможно, это такая азиатская хитрость, призванная спровоцировать конфликт в тот момент, когда это понадобится русским.

Итак. В Британском адмиралтействе провели серию тактических игр, и даже без учета действий подводных кораблей из будущего получили весьма печальные результаты. Пока семнадцать броненосцев главной британской линии будут безуспешно перебрасываться снарядами с таким же количеством германских и русских броненосцев, три «Измаила» издали забьют «Дредноут» градом десятидюймовых снарядов улучшенной баллистики, после чего примутся за ослабленные в силу повреждения корабли главной линии. Охват головы колонны и кроссинг «Т», проделываемые многократно в силу подавляющего преимущества в скорости, поставят остатки британского флота в катастрофическое положение. А дальше все зависит от того, какое время года будет стоять на дворе. Зимой остатки британской эскадры, воспользовавшись быстро наступившей темнотой, скорее всего, сумеют оторваться от наседающего врага, а вот летом, с его длинными северными днями, потерпевший поражение флот, скорее всего, будет уничтожен до последнего корабля. И даже вступление в строй через год еще пяти кораблей этого класса не изменит соотношения сил, ибо русские к тому моменту введут в строй вторую троицу своих крейсеров-убийц, а германцы, если напрягутся, выставят в линию своего супермонстра, после чего гонку за морским могуществом можно будет начать сначала.

За последние три года адмирал Фишер уже много раз задавал себе вопрос — а может, он зря затеял постройку этих шести линейных крейсеров, боевая ценность которых может быть в любой момент обнулена угрозой из-под воды? А ведь в их постройку были вложены не только огромные деньги (выигранные в свое время им на бирже, а также выжатые Парламентом из налогоплательщиков), но и личный авторитет первого морского лорда. Вот и приходится врать, что скорость на испытаниях составила тридцать узлов, в то время как она не превысила двадцати пяти. Кроме того, в данных, переданных прессе для обнародования, также были завышены и толщина брони, и дальность ведения эффективного огня. Но в уме первый морской лорд держал именно реальные данные своего детища. Вложить огромные деньги, труд десятков конструкторов и тысяч рабочих — и в результате получить корабли, годные только для демонстрации флага в третьеразрядных странах… За такое и более знаменитые британские адмиралы безропотно шли под суд и на эшафот.

Впрочем, какой эшафот? Вскрыться вся эта афера может только в случае войны между Великобританией и Континентальным альянсом, в ходе которой случится очередная «Формоза», которая еще раз макнет королевский флот лицом в грязь. А если такой войны не будет (или пока не будет) то и скандал не состоится. Всегда же можно сказать, что только грозный флот Его Величества удерживает агрессивный Континентальный Альянс от объявления войны. Да и само оно, Его Величество, тоже категорически против войны с континенталами. Но, к сожалению, Великобритания — это не Россия, и даже не Германия, где монархи не просто царствуют, но еще и правят. А в Лондоне бал правят банкиры Сити, изнывающие от очередного кризиса, а также импульсивный идиотизм большинства депутатов палаты общин, воспитанных при предыдущей королеве Виктории. Миролюбие короля они объясняют тем, что у него в России дочь замужем за главным злодеем адмиралом Ларионовым.

Но король в Великобритании только царствуют, а правят в нем агрессивные идиоты, уверенные, что британского морского могущества (которого уже давно нет) вполне хватит для того, чтобы наказать Россию за дерзость и строптивость. По счастью, нынешний премьер-министр Соединенного королевства Генри Кэмпбелл-Баннерман, также является большим противником войны. Этот достойный преемник миротворца Гладстона на продолжении всех четырех лет с момента отставки консервативного кабинета Бальфура в полном согласии с королем делал все возможное, чтобы нормализовать англо-русские отношения. Однако этот пережиток прошлого века, которому в сентябре стукнет семьдесят два года, в последнее время сильно сдал. В кругах, близких к премьеру, ходят упорные слухи, что он хочет передать свой пост Роберту Асквитту, чтобы иметь возможность спокойно умереть*. С одной стороны, смерть от старости — это то, против чего бессильны даже сильные мира сего, а с другой стороны, Асквитт это не Кэмпбелл-Баннерман. Он обязательно поддастся воздействию господствующих в парламенте настроений — и тогда война станет неизбежна**, чего допустить нельзя.

Примечания авторов:

* В нашей истории Генри Кэмпбелл-Баннерман передал свой пост преемнику 3-го апреля 1908 года, а уже 22 числа того же месяца скончался «от долгой и тяжелой болезни».

** Опять же в нашей истории в цепочке премьеров Бальфур — > Кэмпбелл-Баннерман — > Асквитт — > Ллойд-Джордж наблюдалась странная закономерность:

Первый из них добился поражения России в русско-японской войне и подал в отставку сразу как только оно стало очевидно;

второй (возможно из лучших побуждений) привел Британию к улучшению отношений с Россией, в результате чего та была втянута в Антанту;

третий — создал все условия для развязывания Первой Мировой Войны и сдал свой пост преемнику-однопартийцу за три месяца до Февральской революции в России, произошедшей не без участия англо-французской агентуры;

четвертый — после свержения царя Николая произнес знаменитую фразу: «одна из Британии в этой войне достигнута», после чего организовал интервенцию на территорию вчерашнего союзника, а также был одним из главных действующих лиц, ответственных за Версальский мир, зачавший вторую мировую войну.

Таким образом Джон Арбенотт Фишер, знавший этих политиков лично, а не по страницам книг вполне мог спрогнозировать роль Роберта Асквита как премьера, который в будущем создаст условия, вынудившие Великобританию вступить в войну с Континентальным альянсом.

— Да, — ответил король, после того как адмирал Фишер изложил свою точку зрения, — войны допускать никак нельзя. Причем не только с Россией, но и с кем-нибудь еще. Мой русский зять все эти три с лишним года был достаточно откровенен со своей супругой, а уже она, как моя любимая дочь, регулярно пишет мне письма, делясь тем, что супруг счел возможным ей сообщить…

Сказав это, король на некоторое время отвернулся и застыл молча, вперив свой взгляд в далекую полоску горизонта, к которой устремлялся мчащийся на полной скорости «Дредноут». Потом он неожиданно резко развернулся к адмиралу Фишеру.

— Джон, — почти выкрикнул он, — я просто боюсь умирать! Пока я жив, войны не будет, ибо авторитет короля еще что-то значит в этой стране, но как только меня не станет, эти безумцы обязательно втянут нас в войну… Пойми, Джон — Британия сейчас находится на пике своего могущества, но это могущество далось ей предельным истощением всех сил. Наш главный ресурс не уголь, не железная руда и не окрестные моря, полные рыбы. Наш главный ресурс — народ Великобритании, во всех своих ипостасях от аристократии до простонародья. Именно он дает нам людей, которые несут на своих плечах пресловутое бремя белого человека, а на самом деле изо всех сил поддерживают могущество Великобритании.

Мы в своей самодовольной гордыне считали этот ресурс бесконечным, мы думали, что вместо героев убитых в морских битвах и на полях сухопутных сражений наши женщины родят нам достойных их потомков, но на самом деле это не так. Любой владелец тучных стад вам скажет, что если молодыми убивать лучших животных, сохраняя жизнь и позволяя размножаться худшим, то стадо с каждым годом будет хиреть, постепенно приходя в жалкий вид. Британия, если не брать в расчет колонии — очень маленькая страна с небольшим человеческим потенциалом. Каждая война уносит у нас лучших, которые гибнут молодыми, а их невесты потом умирают старыми девами, не оставляя потомства. Лучшие умирают, худшие воспроизводят себя в следующем поколении — и так раз за разом, от одной войны за другой. А сколько лучшего человеческого материала отняли у нас колонии! Мы дали жизнь Канаде, Австралии, Индии, Новой Зеландии и нашим заокеанским кузенам, у которых хватило дерзости и безумия освободиться от власти британской короны. Сколько нашей самой лучшей крови вытекло туда, распространившись по просторам огромного континента? Это были достойнейшие сыны нашей нации, потому что иные не смогли бы покорить такие огромные пространства. Но никто из их потомков, за редким исключением, не хочет вернуться обратно к родным зеленым английским холмам. Теперь они для нас — американцы, канадцы, австралийцы и новозеландцы, а отнюдь не англичане или шотландцы…

И вот теперь, когда Британия обескровлена и источена, когда у нее едва хватает сил на поддержание былого могущества и удержания в подчинении покоренных народов, когда наши плечи трещат от навалившейся на них невероятной тяжести, нам грозит совершенно ненужная война, вызванная тщеславием и утратившими силу политическими установками моей матери. Восточная война при относительно небольшом масштабе унесла более двадцати тысяч жизней лучших наших молодых людей, сожрала семьдесят миллионов полновесных фунтов, а полученные с нее политические дивиденды были, как бы это сказать, даже чуть меньше, чем никакими. Ибо — запомните, Джон, — ни тогда, ни сейчас Россия не угрожала британским интересам, и угрожать им в принципе не могла. Даже, напротив, цепь политических и экономических изменений, вызванных той войной, привела к тому, что британское могущество уменьшилось, а не возросло.

В любом случае следующая война, где бы она ни случилась, станет для нашего Соединенного королевства самоубийством. Ведь ее нельзя будет сравнить с войнами в Крыму и в Афганистане, или с войной за Капские колонии. Будут израсходованы миллионы фунтов, прольются реки английской крови; а в выигрыше, как всегда, окажутся те нации, что в войне не участвовали, или вступили в нее в последний момент, когда настало время делить добычу. Джон, вы можете мне верить, а можете не верить, но когда следующая война закончится, у нас уже не будет сил удерживать нашу империю, над которой никогда не заходит солнце, и она начнет разваливаться как бы сама по себе — только потому, что у нас уже нет достаточного храбрых и преданных солдат, способных защитить то, что завещали нам предки…

А потом наши выродившиеся потомки начнут завозить из бывших колоний разных магометан и прочих цветных, ведь в Британии закончатся не только солдаты и военные моряки, но и рабочие на шахтах, заводах, верфях и в доках. И появятся в старой доброй Англии такие места, куда не ступает нога белого британца и где не слышно английской речи. И в это же самое время наши заокеанские кузены будут только наращивать свою мощь — им-то ни с кем воевать не надо; и настанет тот день, когда они уже станут старшими партнерами, а мы, британцы, младшими. Пойми, Джон — не допустить такого исхода — самая важная наша задача, важнее ее ничего нет. Но не стоит надеяться на умников с Даунинг-стрит; иногда в погоне за разными призраками они становятся похожими на несмышленых щенков, которые готовы утопиться, лишь бы укусить отражение луны на поверхности воды. Ну и черт бы с ними, но вся беда в том, что тонуть они будут только вместе с нашей Британией…

Выговорившись, король снова отвернулся от первого морского лорда, уставившись неподвижным взглядом в море.

— Сир, — некоторое время спустя сказал адмирал Фишер, который слушал речь короля как зачарованный, — и вы думаете, что все, что рассказал вашей дочери адмирал Ларионов — в самом деле правда?

— Во-первых, Джон, — проворчал король Эдуард, — я же просил, когда мы наедине называть меня Берти*, а не глупыми словами типа «сир», «ваше королевское величество» и прочее. Этих обращений я и без вас прекрасно могу наслушаться от своих придворных. Они на них мастаки. Вас же я ценю как друга и надежного товарища, который никогда не пожалеет для меня доброго совета, хорошего анекдота или трубки, набитой табаком. Ну о последнем это так, я к слову.

Примечание авторов: * Полное имя короля Эдуарда VII Альберт-Эдуард, отсюда и сокращение Берти, которым пользовались его родные и друзья. Но его мать сочла имя Альберт слишком немецким, поэтому в качестве официального тронного имени избрала для него имя Эдуард.

— Хорошо, Берти, — склонил голову адмирал Фишер, — я исправлюсь. И, кстати, что там с «во-вторых»?

— Во-вторых, — ответил король, — вы не знакомы лично с адмиралом Ларионовым, а я знаком. Как-никак, он теперь один из ближайших моих родственников. По моему мнению, этот человек ни в коем случае не будет манипулировать своей семьей. Все, что он говорит моей дочери, это есть святая истинная правда, и ничего кроме правды. Тори очень чуткий человек и в любом случае распознала бы фальшь, под каким видом она бы ни была произнесена. Адмирал любит мою дочь и хочет сделать ее счастливой, и поэтому никогда не будет ей лгать… Кстати, Джон, а почему вы об этом спросили?

— Знаете, Берти, — сказал адмирал Фишер, — я хочу немного побыть адвокатом дьявола. Возможно, я буду задавать вам неудобные вопросы, но только для того, чтобы получше разобраться в сути предмета. Считайте, что это вопросы доктора своему пациенту.

— Ну ладно, Джон, — ответил король, — задавайте эти ваши вопросы, если считаете, что так будет лучше…

— Хорошо, Берти, — кивнул адмирал Фишер, — во-первых — если вы считаете, что адмирал Ларионов не лжет вашей дочери, то с какой целью он вообще поделился с ней этой информацией? Ведь Россия — соперник Британии по всем направлениям, и чем хуже будет Британии, тем лучше будет России.

— Адмирал Ларионов говорит, что это не совсем так, — возразил король, — если Британия исчезнет или впадет в полное ничтожество, то, как говорят русские, свято место долго пусто не будет. На нашем месте разведется такая дрянь, что даже чертям будет потом тошно. Кроме того, Британия сумевшая преодолеть внутреннее саморазрушение, изменится внутренне и будет пригодна для сосуществования с обновленной Российской империей. По крайней мере, адмиралу Ларионову очень хочется в это верить.

— Очень хорошо, Берти, — сказал адмирал Фишер, — теперь еще один вопрос. Скажите, вы и в самом деле верите, что мир будущего на сто лет вперед существует, или это какой-то морок, а адмирал Ларионов и вся его эскадра были созданы в нашем мире божественными или дьявольскими силами в момент возникновения его эскадры на траверсе Чемульпо?

— Думаю, — ответил король, — что мир будущего существует, хоть ничем не могу подтвердить свои измышления. Вы не были на кораблях этой эскадры, Джон, а я был. И на кораблях, и на людях там лежит некий отпечаток того иного мира, и когда Тори начала писать мне те самые письма, то я сразу понял, что они — правда от первого до последнего слова.

— Хорошо, Берти, — сказал первый лорд адмиралтейства, — давайте я тщательно обдумаю сказанное вами, и мы еще об этом поговорим. С налету такие вопросы не решаются.

— Да, Джон, — вздохнул король, — мы непременно поговорим об этом позже. И случится это сегодня вечером в вашей каюте за кружкой грога. А иначе я просто сойду с ума от беспокойства.

— Хорошо, Берти, — кивнул адмирал Фишер, — если вы так настаиваете, мы поговорим с вами сегодня вечером с глазу на глаз. А сейчас — слышите, как бьют склянки? Пока на обед, господа офицеры ждут. Многие из них потом будут рассказывать своим внукам и правнукам о том, как они обедали за одним столом с королем.

— Если у них будут внуки и правнуки, или они до них доживут… — вздохнул король, однако послушно направился за адмиралом Фишером в сторону кают-кампании. Поход походом, а обед по расписанию. Поесть король любил, и даже очень.

16 марта 1908 года. Вечер. Пролив Ла-Манш (Канал), на траверзе острова Уайт, адмиральский салон линейного крейсера флота его Величества «Дредноут».

Линейный крейсер «Дредноут» на данный момент являлся не только самым большим и хорошо вооруженным кораблем флота его Величества, но и самым роскошным, предназначенным для того, чтобы на его борту могли совершать зарубежные визиты как члены королевской семьи, так и другие официальные лица. Так сказать, совмещение приятного с полезным: и дипломатия, и стволами орудий партнеру по переговорам тоже погрозить не грех. Правда, если у партнера на это имеется адекватный ответ, эффект несколько смазывается. Ну да ладно. Не весь же мир состоит из САСШ, России, Германии, Франции и Италии, имеющих броненосные флоты. Есть страны и поменьше, для которых дипломатический аргумент в виде плавучего острова из стали с большими пушками будет весьма весомым.

Но одними пушками дипломатия не делается; партнера по переговорам, особенно если он ниже классом, давят еще и роскошью. В некоторых странах и места порядочного нет, куда можно зайти белому сагибу; и вот тогда переговоры с местным руководством проводятся на борту корабля флота Его Величества, на котором прибыл представитель Владычицы Морей. Поэтому адмиральский салон Дредноута блистал подобающей роскошью. Панели из дорогих сортов темного дерева, позолота, зеркала, хрустальные люстры, мягкие кресла и диваны и даже настоящий камин, как в аристократическом поместье, перед которым джентльмены, потягивая грог, могут обсудить свои дела. Помимо представительского эффекта, все это великолепие призвано было создавать комфорт и особо важному лицу, совершающему визит… Ну а сейчас в глубоких мягких креслах перед жарко пылающим камином с кружками горячего напитка в руках сидели сразу два таких особо важных лица.

Готовясь к вечернему разговору с королем, адмирал Фишер понимал, что таким образом старина Берти собирается ввести его в узкий круг Посвященных, которым известна сама Истина, а не только отбрасываемые ею причудливые тени. И при этом совершенно неважно, правят ли эти люди миром напрямую. У имеющих доступ к Истине возможностей воздействовать на ход событий всегда больше, чем у тех, кто лишен этого сокровенного знания. И предчувствие не обмануло адмирала. Расположившись в кресле и отставив в сторону трость, король Эдуард взял в руку кружку с горячим грогом (по сырой мерзкой английской погоде без него никак) и сказал:

— Ну что, старина Джон, поговорим?

— Поговорим, старина Берти, — ответил адмирал Фишер, — знаешь, в отличие от тебя, мне не повезло быть лично знакомым с адмиралом Ларионовым. Скажи, что это за человек и чего нам от него ждать, если между Континентальным Альянсом и Британией все же начнется война?

— Тогда, — криво ухмыльнулся король, — ты смело можешь считать себя мертвецом. Как говорят русские из будущего, в таком случае следует накрыться простыней и медленно ползти на кладбище. Медленно, это чтобы не создавать паники. А если серьезно, то… есть вещи, которые я тебе раньше не говорил, чтобы ты не наделал глупостей. На флагмане адмирала Ларионова, крейсере «Москва», было установлено шестнадцать ракетных снарядов предназначенных для поражения тяжелых броненосных кораблей вроде твоего «Дредноута». Дальность выстрела — триста морских миль. Вероятность поражения цели с первого выстрела — девяносто процентов. Один такой снаряд они в горячке первых минут после пришествия потратили на «Асаму», итого осталось пятнадцать. Джон! Вы не наклепаете столько железных коробок, набитых английскими матросами, чтобы перекрыть адмиралу Ларионову возможность топить их своими убийственными снарядами. Но и это еще далеко не все. Помимо больших снарядов первого ранга на флагмане, существуют еще снаряды второго ранга на крейсере «Адмирал Ушаков», а также целый ассортимент самодвижущихся мин различной убойной силы. Кстати, если вы надеетесь, что от самодвижущихся мин вас защитят противоторпедные сети, то должен сказать, что ваши надежды тщетны. Сети защитят вас не лучше фигового листка. Самодвижущиеся мины, состоящие на вооружении эскадры адмирала Ларионова, идут глубже осадки вражеского корабля и взрываются прямо под килем цели. Как они это делают, я не знаю, но этот факт вам смогут подтвердить наши офицеры, что присутствовали на эскадре адмирала Того, когда ее атаковали пришельцы из будущего.

— Ничего они не подтверждают, — угрюмо проворчал адмирал Фишер, — все произошло так быстро, что никто ничего не понял. Знаешь, Берти, бой у Порт-Артура не был похож на классическое морское сражение линейных эскадр, а скорее, смахивал на какое-то нападение банды американских индейцев на почтовый дилижанс, с поправкой на то, что стреляли не из винчестеров, а нападение осуществляли люди, имеющие огромный опыт в этом деле. Японские корабли взрывались и тонули, но не имели даже малейшей возможности огрызнуться в ответ.

— Я все знаю, Джон, — кивнул король, — в том числе и из первых рук. Но дело не в этом. Главное, что ты должен запомнить — русские, хоть местные, хоть из будущего, — не хотят нападать на Британию, но если наши политиканы все же заставят их воевать, они, ни минуты не сомневаясь, превратят нас в отбивную. Такой вот у них общественный консенсус. Кто на нас напал, тот сам виноват в своих несчастьях…

Немного помолчав, король Эдуард продолжил говорить, размеренно роняя слова:

— Джон, наши главные враги не в Петербурге и даже не в Берлине. С императором Михаилом мы вполне можем договориться, а кайзер Вильгельм не станет действовать без его одобрения, если, конечно, на него не нападут. На самом деле наши главные враги — в Лондоне, в Сити, Вестминстерском аббатстве и на улице Даунинг-стрит. Нашим политиканам и стоящим зав ними банкирам невозможно объяснить текущую обстановку, потому что истины, которые лежат в основе вещей, выше их понимания. И что хуже всего — с ними совершенно невозможно договариваться, так как при малейшей возможности получить прибыль или политическое преимущество перед партнером они будут действовать невзирая ни на какие соглашения.

— Знаешь, старина Берти, — ответил адмирал Фишер, — прибыли и политические преимущества — это достаточно ценные вещи, и я тоже был бы не прочь их получать. Вопрос только в том, какую цену придется заплатить за этот товар, и не будет ли эта цена чрезмерной.

— Вот-вот, Джон, — воскликнул король, — если бы у нас еще реально была возможность потрепыхаться, страна имела бы восполняемые людские резервы, а ее экономика меньше зависела от поставок из колоний, то я был бы первым, кто высказался бы за более агрессивную политику в отношении конкурентов. Но увы, чего нет, того нет. Как я тебе уже говорил, только длительный мир и кропотливая работа над ошибками предшественников могут помочь нам выкрутиться из весьма неприятной ситуации.

— Для того, чтобы поддерживать длительный мир, — тихо сказал адмирал Фишер, нужно начисто уничтожить партию войны, иначе никакого мира не будет. В противном случае меня ежедневно и ежечасно будут толкать под руку. А когда я проявлю неуступчивость, то возьмут и заменят на какого-нибудь болвана, вроде достославного адмирала Ноэля, который будет свято уверен в том, что раз у Британии теперь есть лучшие в мире линейные крейсера, то ему можно все. И вот тогда партия войны с радостным визгом наломает столько дров, что потом сто лет можно будет топить камин…

— К сожалению, Джон, как я уже говорил, — ответил король Эдуард, — Британия — это не Россия и не Германия, и я мало что могу сделать по этой части как монарх. Уже были прецеденты, когда король пытался взять себе немножко больше власти, чем ему положено по обычаю, но закончил свои дни на плахе. Нет, тут надо идти совсем другим путем…

Немного поколебавшись, король сделал большой глоток из почти остывшей кружки и продолжил:

— Как говорит мой племянник Майкл: если ты не можешь победить какое-то явление, его требуется возглавить. Джон, ты один из самых популярных людей в Британии, а кроме того, ты умен, красив и импозантен, а потому должен создать свою партию, выиграть выборы и занять должность премьер-министра, чтобы провести Соединенное Королевство между Сциллой и Харибдой.

На некоторое время в адмиральском салоне наступила тишина. Король Эдуард сказал все что хотел, а адмирал Фишер просто не знал, что произнести в ответ. Такого предложения он точно не ожидал, ибо не мыслил своей карьеры вне флота, которому отдал больше полувека своей жизни (вступил в службу гардемарином в 13 летнем возрасте и сразу попал на ту самую Восточную (Крымскую) войну, о которой ему рассказывал король Эдуард). С другой стороны, должность первого морского лорда является вершиной карьеры английского военного моряка, и следующий шаг после нее по служебной лестнице — это как раз должность премьер-министра…

— Решайтесь, Джон, — сказал король, — только заняв должность премьер-министра, вы сможете превратить свои геополитические расчеты из пустых умствований в реальный инструмент укрепления могущества Британии.

— Какая уж тут геополитика, Берти, — с горечью сказал адмирал Фишер, — если, по твоим же словам, чтобы избежать разорительной войны и уничтожения, нам придется подчиниться грубому силовому диктату Континентального Альянса…

— Я думаю, Джон, — задумчиво произнес король, — что нам удастся не подчиниться, а договориться. Я уже несколько раз имел честь разговаривать как со своим племянником, так и с людьми из будущего, что стоят за ними — и думаю, что они совсем не будут против, если мы сохраним свою Империю, над которой никогда не заходит солнце (разумеется, при условии невмешательства в их континентальные дела). Мы на морях живем своей жизнью, а они на континенте своей. А то повадились тут некоторые еще со времен моей матушки мечтать об отторжении от России то Кавказа, то Крыма, то Прибалтики, то Польши и Украины… Мне уже ясно дали понять, что такие мечты мечтателей до добра не доведут (кинувший камень получит десять в ответ) и что у нас тоже можно много чего отторгнуть. При этом договор между нами надо будет оформить не как капитуляцию Британии перед Континентальным Альянсом, а как смену главных приоритетов в политике и заключение равноправного союзного договора с равновеликой силой.

— Германия, — напомнил адмирал Фишер, — жаждет новых колоний. После Формозы кайзер Вильгельм вошел во вкус колониальной политики и желает расширить свои владения. Какой частью наших заморских территорий вы собираетесь расплатиться с ним за заключение этого самого союзного договора?

— А кто вам сказал, Джон, — спросил король Эдуард, — что мы непременно должны расплачиваться своими заморскими территориями? Чем германцев не устроят колонии Франции, или там Голландии? Надо только выбрать то, что не жалко, и бросить германцам как обглоданную кость с барского стола.

— В таком случае, — сказал адмирал Фишер, — пусть забирают французский Индокитай, а нам для округления владений неплохо было бы получить Голландскую Ост-Индию с ее нефтепромыслами…

— Знаю, знаю, Джон, — махнул рукой король, — кто владеет нефтью, тот владеет миром. Только должен сказать, что Голландские колонии я назвал просто так, к слову. К Франции мой племянник император Майкл настроен крайне враждебно, и тому есть весомые причины. Во-первых — из-за того, что в России творили французские Ротшильды, во-вторых — потому что правительство Французской Республики отказалось поддержать Российскую империю в самом начале русско-японского конфликта. Франция еще жива лишь по той причине, что умный мальчик Майкл и не хочет давать слишком много воли Вильгельму. Но рано или поздно это случится. Зато Голландия перед русскими ничем не провинилась, и забрать ее колонии у нас, скорее всего, не получится. Тут надо сказать о другом. Главным своим врагом император Майкл и его советники считают не Британскую империю, с которой рассчитывают договориться, а Североамериканские Соединенные Штаты, с которыми договариваться просто бессмысленно, ибо договора они выполняют только под дулом револьвера. Мой зять и его приятели, поддерживающие Майкла во всех его начинаниях, считаются наиболее убежденными и активными сторонниками такой точки зрения. У нас, Джон, знаете ли, с заокеанскими кузенами тоже серьезные разногласия. Мы считаем Канаду своей колонией, а они думают, что их судьба — владеть всем североамериканским континентом. Несколько раз за это заблуждение мы их уже били палкой, но, видимо, они не желают усваивать хороших манер.

— Насколько я помню, Берти, — сказал Фишер, — никаких поползновений на нашу территорию в Канаде со стороны соседей с юга в последнее время не было, как и воинственных заявлений в прессе.

— Ну, это как сказать, — ответил король, — ведь их политики постоянно напоминают своей почтеннейшей публике, что не допустят вмешательства европейских держав в дела североамериканского континента. А мы, надо заметить, как раз европейская держава. В то же время сами янки постоянно вмешиваются в дела других наций. Пока это вмешательство незначительно по масштабу и почти незаметно, но пройдет еще совсем немного времени — и Североамериканские штаты станут угрозой всей мировой цивилизации.

— Это, прошу прощения, Берти, информация из будущего? — поинтересовался адмирал Фишер.

— Да, Джон, — подтвердил король, — и, к сожалению, она вполне достоверна. Если какое-то животное из родных палестин переселить туда, где у него нет естественных врагов, то через некоторое время оно невероятно размножится и начнет угрожать всему живому. К сожалению, с нашими кузенами произошло то же. Когда мои предшественники завели на американском материке колонии, то их население, используя всю энергичность, так свойственную нашей англосаксонской расе, принялось стремительно размножаться… Впрочем, дальнейшее общеизвестно: маленькие колонии на восточном побережье через пару сотен лет превратились в одно из крупнейших государств нашего мира, у которого к тому же не было злых и агрессивных соседей. Сейчас у них господствует доктрина Монро, диктующая отдавать приоритет чисто американским делам, но через некоторое время, когда они наберутся сил, изоляционизм будет отброшен как фиговый листок — и вот тогда мы — или, точнее, наши потомки, — увидим североамериканского монстра, расползшегося на весь мир, во всей его красе. И вот тогда уже не Нью-Йорк станет британской колонией, а, наоборот, Лондон подпадет под власть Вашингтона…

— Знаешь, Берти, — сказал адмирал Фишер, оглаживая свою коротко стриженую голову, — ты сегодня дал предостаточно пищи для моего ума. Я понимаю, что этот разговор мог еще длиться и длиться, но я бы перед его продолжением предпочел бы обдумать уже сказанное и разложить по полочкам. В принципе, я согласен даже с тем, что он наших кузенов исходит экзистенциальная угроза, ибо они, в отличие от русских и германцев, находятся на своем материке в полном одиночестве, и в таких условиях североамериканский материк, с точки зрения геостратегии, также можно трактовать как очень большой остров…

— Правильно, Джон, — кивнул король, — все там как у нас, только территория того острова, даже без нашей (пока еще) Канады, в сорок раз больше. Даже с учетом малозаселенных пустынь и горных массивов на территории Североамериканских штатов может проживать в десять раз больше населения, чем на территории нашей Метрополии.

— Очень хорошо, Берти, — согласился адмирал Фишер, — а теперь давай я расскажу тебе, что произойдет с нашими кузенами в ближайшие тридцать-пятьдесят лет, а ты мне скажешь, прав я или нет.

— Давай, Джон, дерзай, — согласился король, — мне будет даже интересно сравнить твои умозаключения и ту информацию, которой со мной поделились мой зять и племянник.

— Итак, — сказал адмирал Фишер, — начнем плясать от сегодняшнего дня. Не имея необходимости содержать хоть сколь-нибудь значительную армию (ведь для вторжения на североамериканский континент необходимо пересечь не узкий Канал, а один из двух великих океанов), кузены неизбежно будут и дальше развивать флот, который станет для них средством обороны, а после отказа от доктрины Монро и средством нападения. При этом большая территория с запасами полезных ископаемых позволит им иметь промышленность по русскому типу, то есть с опорой только на местные ресурсы. И никого поблизости, кто мог бы ограничить рост этого государства. Чем больше промышленности и населения, тем сильнее будет становиться флот, что, в свою очередь, увеличит амбиции правительства. В определенный момент ставшая обузой нереалистичная доктрина будет отвергнута — и тогда сначала Канада, а потом и Британия подвергнутся североамериканской агрессии… Там где мы сумеем построить один линкор, североамериканцы за счет своей промышленности с внутренними ресурсами сумеют слепить пять или шесть. Хотя, быть может, в одном строю с континенталами мы и отобьемся, после чего сумеем удерживать кузенов по их сторону океана…

— Остановись, Джон, — сказал король, — ты все рассказал почти правильно, за исключением того, что прежде линкоров и солдат в предназначенной к покорению стране появляются американские дельцы, которые скупают все, что им согласны продать. И в определенный момент, когда несчастные аборигены оглядываются по сторонам, они видят, что все вокруг них куплено североамериканцами, и что американские линкоры, или там канонерки, приплыли только для того, чтобы защитить собственность американских граждан…

— Теперь мне окончательно все стало понятно, — сказал адмирал Фишер, — торгаши — они торгаши и есть. А там, где местные не хотят продавать, те наставляют на них кольт. Я совершенно не спорю насчет необходимости резко развернуть нашу политику, но пока не уверен ни в свой возможности победить на выборах, ни в своих талантах, необходимых, чтобы занять должность премьер-министра…

— Вы один из лучших Первых Лордов Адмиралтейства, — сказал король Эдуард, — и нет ничего такого, что помешало бы вам занять должность премьер-министра. Скажу вам больше — с вашими талантами вы будете лучшим премьером для Британии, насколько это возможно.

— Я понимаю и принимаю ваши аргументы, Берти, — произнес адмирал Фишер, — но все же позвольте мне дать окончательный ответ в течение примерно половины недели. А теперь вас ждет супруга, а меня служебные обязанности. Желаю вам всего наилучшего и надеюсь, что при следующей встрече дам уже окончательный ответ.

25 марта 1908 года. Утро. Гельсингфорс, дальний броненосный рейдер «Гангут».

Лейтенант-артиллерист Исороку Такано (Ямамото).

Первый месяц службы на «Гангуте» пролетел для лейтенанта Такано как один день. Сразу по прибытию на борт он был назначен исполняющим обязанности командира башни универсального калибра. Спаренная длинноствольная пятидюймовка (127-мм) имела легкую броню, защищающей от осколков и снарядов малокалиберных пушек. Первоначально Исороку-сан думал, что калибр этого орудия слишком велик для борьбы с миноносцами, но старший артиллерийский офицер крейсера, капитан второго ранга Зарубаев, просветил его, сказав, что миноносцы с каждым годом становятся все крупнее. Только недавно, в годы войны между Россией и Японией, пределом их водоизмещения считалось четыреста тонн, теперь же этот показатель вырос до шестисот-восемьсот; а на Невском заводе, говорят, уже приступили к проектированию турбинного сорокаузлового эсминца в тысячу тонн водоизмещения, с двумя пятитрубными торпедными аппаратами и пятью четырехдюймовыми пушками. Тысяча тонн для такого корабля — это только начало, в ходе работы над проектом водоизмещение дойдет до полутора, а то и до двух тысяч. Трехдюймовки, которые считались вполне достаточными еще четыре года назад, против него точно не аргумент. «Измаилы» же — корабли совершенно новые, служить которым на флоте тридцать, а то пятьдесят лет, поэтому и противоминная артиллерия на нем установлена «на вырост». Вон, англичане на дредноуте сгоряча натыкали трехдюймовок — и теперь, как только прижмет, будут вынуждены проводить масштабную модернизацию или вообще списывать в утиль этот ужасный артефакт, на скорую руку слепленный из того, что было на складах*.

Примечание авторов: * и в нашем прошлом и в реальности царя Михаила для вооружения «Дредноута» и его систершипов использовалась противоминная артиллерия и башни главного калибра, спроектированные для последних в своем роде «классических» броненосцев типа «Лорд Нельсон», строительство которых остановилось с началом дредноутной гонки. Соответственно, детище адмирала Фишера и его отпрыски унаследовали и недостатки броненосцев-додредноутов, малый угол возвышения орудий главного калибра (всего 13,5 градусов) и недостаточную мощь противоминного калибра. Так, например, дальность стрельбы десятийдюмовых орудий главного калибра «Измаилов» с максимальным углом возвышения в 25 градусов при стрельбе снарядами улучшенной аэродинамики составляла 30 километров, в то время как «Дредноут» мог забросить свои снаряды только на 15–17 километров. Именно поэтому Фишер предполагал, что три «Измаила», имеющие преимущества в скорости, просто забьют «Дредноут» с дальней дистанции, не входя в зону поражения его орудий.

Кроме всего прочего, два раза за минувший месяц «Гангут» выходил в море для практических стрельб, причем стрелял не только главный калибр (а это было очень внушительное зрелище), но и универсальные пятидюймовки. В эти минуты в башне было очень жарко, и дюжие русские матросы (не чета худосочным японцам) едва успевали подавать из беседок* элеватора тяжеленные пятидюймовые унитары. Во время первых стрельб башня лейтенанта Такано отстрелялась по щитам едва-едва на «удовлетворительно», и кавторанг Зарубаев имел с юношей «воспитательную» беседу с целью разбора ошибок. В следующий раз молодой офицер не подвел своего наставника — и башня отстрелялась на твердую «четверку с плюсом», в силу чего лейтенант Такано удостоился похвалы как от старшего артиллерийского офицера, так и от командира крейсера каперанга Шельтинга. С другой стороны, ему самому понравилось загонять в прицел юркую цель и поражать ее двухпатронными очередями своей башенной установки.

Взаимоотношения с подчиненными ему нижними чинами у будущего гениального флотоводца сложились хорошие. Он никогда не повышал голоса*, даже в горячке боевых стрельб, а матросы, привыкшие к несколько иному стилю руководства (предыдущего командира башни списали на берег за «дантизм**»), беспрекословно исполняли команды «нашего самурая». Была даже какая-то особенная гордость за то, что их командир не такой как у всех. Впрочем, власть в башне была. Просто поддержанием дисциплины, содержанием механизмов чистоте и исправности (а личного состава — в опрятном виде) занимался старший комендор башни кондуктор Евстигнеев, которому на то даны были широчайшие полномочия, за исключением мордобоя; ну а лейтенант Такано вмешивался в его распоряжения только в случае острой необходимости. Ну точно как японский император, который наблюдает за обыденными делами с высоты хризантемового трона, вмешиваясь в происходящее только тогда, когда надо одернуть запоровшего дела министра.

Примечание авторов:

* Исороку Такано (после 1916 года Ямамото) даже достигнув высших адмиральских чинов, никогда не кричал и повышал голоса на подчиненных, и в японском флоте не было более популярного и любимого адмирала.

** офицеров, управлявших своими подчиненными при помощи зуботычин, на русском флоте называли «дантистами».

Так же очень легко молодой японский лейтенант вписался в пестрый коллектив кают-компании* крейсера. Так как «Гангут» был принят в казну совсем недавно, формирование команды еще продолжалось, и новые офицеры прибывали каждую неделю. Замкнутый и молчаливый японец никак не мог стать душой компании, но зато поразил всех как непревзойденный игрок в шахматы. К этой игре он пристрастился еще во время обучения в артиллерийских классах, так в любимое лейтенантом Исороку го у русских никто не играл. Несколько партий молодой офицер выиграл даже у прежнего чемпиона корабля старшего механика Авдеева (после чего тот сводил к себе в «низа» и показал огромные, размером с трехэтажный дом, корабельные двигатели системы Тринклера). Впрочем, мало ли у кого какие бывают вне службы таланты. Один рисует, другой сносно (куда там таперам в синема) бренчит на пианино, третий пописывает неплохие стишки, не чураясь и едких эпиграмм.

Примечание авторов: * синоним понятия «офицерский состав».

Впрочем, кого там только не было. Так, например, поручик морской пехоты Игорь Кукушкин, командовавший ротой морской пехоты, оказался самым настоящим «демоном», то есть пришельцем из будущего. Солдатский крест и медаль «За Храбрость» говорили о том, что войну с Японией он начал в качестве нижнего чина, а Анненский темляк на кортике (за Окинаву) — о том, что в ее конце он был уже офицером. Морская пехота на русских кораблях, как узнал лейтенант Такано, не только должна была исполнять роль корабельной полиции и поддерживать на корабле порядок, но и во время стоянок в своих и иностранных портах нести на борту противодиверсионные вахты. А Гельсигфорс «своим» портом был весьма условно. Еще с тысяча девятьсот четвертого года, когда после покушения на графа Бобрикова русский император Михаил полностью аннексировал Великое княжество Финляндское, присоединив его к Российской империи, в столице Гельсингфорской губернии было неспокойно. Уж разного рода «агентов иностранных держав» среди финских оппозиционеров было предостаточно, и попытка диверсии на корабле отнюдь не исключалась.

И поручик Кукушкин такой тут был не один. Командиром «соседней» башни, мичман с чисто русской фамилией Васильев, тоже оказался «демоном», выходцем из старшинского состава эскадры адмирала Ларионова, решившим, что полноценным офицером Русского императорского флота быть гораздо круче и веселее, чем обычным прапорщиком по адмиралтейству, числящемся за особой эскадрой. И адмирал Ларионов, и император Михаил в таких случаях были всегда «за»: пусть люди растут, если могут. В Петербурге для личного состава особой эскадры еще в пятом году открылись сокращенные офицерские классы, дававшие мичманские погоны после восьми месяцев учебы и двух месяцев практического плавания на одном из кораблей Русского Императорского Флота.

Но получить заветные погоны — еще не значит стать настоящим офицером. Получилось так, что у мичмана Васильева дела шли не так хорошо, как у молодого японского офицера. Для того чтобы управлять огнем при помощи достаточно примитивных приборов двадцатого века, нужен определенный талант, которого, видно, у выходца из двадцать первого века, привыкшего к технологическим чудесам, было недостаточно. Дальше твердой «тройки» результаты его башни на стрельбах не росли, хоть убейся. Тяжко человеку без волшебных технических приблуд поражать цели со второй очереди* (как это делают далекие предки), а не с третьей-четвертой, как получается у него. Впрочем, когда стрельбы происходили с использованием систем централизованной наводки, башня мичмана Васильева неизменно реабилитировалась, показывая неплохие результаты.

Примечание авторов: * спаренные орудия в универсальных башнях «Измаилов» стреляют не залпами, а очередями, с интервалом в одну секунду между выстрелами первого и второго стволов. Таким образом, уменьшается влияние снарядов в полете друг на друга и увеличивается вероятность попадания в цель. Спарка настолько же эффективнее одноствольной системы, насколько автомат Калашникова, стреляющий двух-трех патронными очередями, эффективней карабина Симонова, способного только на одиночную стрельбу.

Кроме того, мичман не смог сразу наладить взаимоотношения с некоторыми нижними чинами из команды своей башни (излишний демократизм — это тоже плохо), и ему откровенно попытались сесть на голову. Но об этом узнали орлы поручика Кукушкина (а как не узнаешь, если по кубрикам только об этом и гутарят), и по просьбе своего командира (которого они обожали) поймали смутьяна в тесном переходе, после чего в поисках совести слегка постучали ему в печень. Итог — этот тип подал рапорт о списании с «Гангута», а у мичмана Васильева стали налаживаться взаимоотношения в команде, ибо вся эта история для командования осталась шита-крыта. Лейтенанту Такано об этих делах в порыве откровенности рассказал кондуктор Евстигнеев, присовокупивший, что со своими обалдуями он способен справиться и без помощи ухорезов поручика Кукушкина.

Впрочем, в последние дни корабль охватило предпоходное настроение. И этого тоже скрыть было невозможно, ибо артиллерийские погреба, изрядно опустевшие за время стрельб, были пополнены до штатных запасов, а мазутные емкости крейсера с подошедшего танкера были заправлены под пробку. При этом матросы, ранее служившие на кораблях с угольным отоплением котлов, благословляли двигатели Тринклера за то, что они работают только на жидком топливе, ибо угольные погрузки есть преддверие ада, если не само пекло. А тут хлопот на порядок меньше — только отдраить от пролившегося мазута заправочные горловины. С утра, когда с подошедшего парохода снабжения началось заполнение провизионных кладовых и холодильников, даже матросам первого года службы стало ясно, что до похода остались считанные дни. Снаряды, или там мазут — они лежат, не портясь, и есть не просят; а вот продовольствие — совсем другое дело. Продукты заранее грузить не будут, а только перед самым выходом в море.

Всем была памятна история с командиром черноморского броненосца «Потемкин-Таврический» — с него сорвали погоны и уволили без права ношения мундира за то, что по его приказу для команды по дешевке было закуплено гнилое мясо с червями. Погорел тогда и ревизор броненосца мичман Макаров, непосредственно осуществивший закупку у знакомого купца — как выражались в двадцать первом веке, «по коррупционной схеме». Военно-полевой суд прописал ему пять лет на стройках Сахалина. Восстания на броненосце по причине отсутствия революционной ситуации на этот раз не случилось, а с историей о «гнилом мясе» император Михаил прислал разбираться одного из самых первых своих исполнительных агентов. Денег на питание матросов Российская империя не жалела — что при Николае, что при Михаиле; флотский рацион обходился вдвое дороже армейского. Тем более недопустима была ситуация, когда командование воинской частью ради экономии средств в свой карман начинает вместо доброкачественного продукта закупать гнилье.

Впрочем, с тех пор в Русском Императорском флоте, как и в армии, многое поменялось, в том числе и в вопросах снабжения, которое стало происходить централизовано, а контроль качества поступающего продовольствия осуществлялся не только ревизором и артельщиками, но и представителями команды. И каждый из тех, кто подписывал акт, при этом знал, если продукты окажутся некачественными, но он загремит в кандалах в Сахалинские дали — точно так же, как злосчастный мичман Макаров…

29 марта 1908 года. Утро. Гельсингфорс, дальний броненосный рейдер «Измаил».

Командир 1-й бригады дальних рейдеров — контр-адмирал Николай Оттович фон Эссен.

Едва серый рассвет занялся над стылыми, кое-где покрытыми льдом водами Финского залива, как на кораблях первой бригады рейдеров началась предпоходная суета. Дальние рейдеры «Измаил», «Гангут» и «Кинбурн», а также быстроходные эскадренные транспорты снабжения «Нижний Новгород» и «Малоярославец» готовились покинуть ставшую им тесной балтийскую колыбель, чтобы выйти на океанский простор. В век, когда никаких радаров еще нет в природе, а вражеские эскадры обнаруживаются в первую очередь по столбам густого угольного дыма, рейдеры и транспорты, покрытые пятнистой камуфлированной раскраской, без дымов ходящие на тринклер-моторах, станут для торговых судов вероятного противника той самой неприятной неожиданностью, хуже которой только внезапный понос.

Когда до Лондона дойдет известие о том, что волчья стая покинула свое логово, оно непременно изрядно «взбодрит» как самого адмирала Фишера, так и прочую британскую адмиралтейскую камарилью, тем более что издали силуэты рейдеров крайне сложно отличить от силуэтов сопровождающих их транспортов снабжения, которых перед этим походом оснастили фальшивыми башнями ГК из реек, фанеры и парусины. В британском адмиралтействе знают о существовании трех рейдеров, — и вдруг через Датские проливы их пройдет сразу пять. И известно, что испытают британские адмиралы: шок и ужас. Русские корабли размножаются почкованием, или это опять привет из мира далекого будущего…

Сами по себе эти самые транспорты снабжения внешне походят на рейдеры, они имеют такое же водоизмещение, а также силовую установку из тринклер-моторов, позволяющую им следовать в ордере быстроходной эскадры как на крейсерских, так и на полных ходах. За счет отсутствия брони и вооружения главного калибра эти транспорты способны перевозить в трюмах до восьми тысяч метрических тонн самых разных грузов. К тому же установленные в восьми башнях шестнадцать противоминных пятидюймовых орудий позволяли им в случае необходимости самостоятельно выступать в качестве вспомогательных крейсеров, нести на борту до роты морской пехоты и брать на абордаж торговые пароходы враждебных стран.

Впрочем, проект эскадренных транспортов с двигателями Тринклера, помимо военной, уже имеет и чисто гражданскую инкарнацию. На черноморских Николаевских верфях для Доброфлота была заказана (и уже частично построена) серия грузопассажирских теплоходов типа «Симон Боливар», предназначенных для работы на дальних океанских трассах, например, Санкт-Петербург-Сан-Паулу, или Одесса-Монтевидео. Наличие таких теплоходов, способных сходить туда-сюда на одной заправке, должно сильно оживить торговые отношения с бывшими испанскими колониями. Все это одобряется и самим императором, и председателем МТК адмиралом Григоровичем, ибо, чем больше в строю однотипных тринклер-установок, тем отработаннее их конструкция — а это удешевляет изготовление и содержание стоящих на кораблях двигателей.

К тому же кое-кого (а точнее, Великого князя Александра Михайловича по прозвищу Сандро) впечатлила информация о рыболовецких флотилиях будущего, ведущих промысел в отдаленных уголках мирового океана. Теперь его мечтой (которая могла быть реализована благодаря чрезвычайно экономичному двигателю Тринклера) была компания Рыбфлот с сотней промысловых траулеров и десятком транспортов-рефрижераторов, в одну сторону снабжающих флотилию на промысле всем необходимым, а в другую сторону доставляющих к российским берегам тысячи тонн мороженой рыбы самых экзотических видов. Обойдется это, конечно, подороже, чем лесная концессия на реке Ялу, но, с одной стороны, это чрезвычайно выгодное дело, которое к тому же в интересах Российского государства, а с другой стороны, вся эта рыболовецкая флотилия в случае войны тоже может обернуться вспомогательными крейсерами, что буквально заполонят британские морские коммуникации.

Конечно, подводные лодки с прерыванием вражеского судоходства должны бы справиться лучше. Но у русских конструкторов, несмотря на все усилия, пока не получается построить лодки среднего класса, способные действовать хотя бы в ближней океанской зоне. Пока на вооружение Русского Императорского Флота поступили только приспособленные к перевозке по железной дороге вполне приличные особые миноносцы (подводные лодки) серии «М», дивизионам которых вменялось обезопасить от нападения вражеского флота базы в Ревеле-Гельсингфорсе, Севастополе, Владивостоке, Фузане и на Мурмане. Еще один дивизион особых миноносцев дислоцирован на арендованном у Дании передовом пункте базирования РИФ в исландском Кефлавике — он нависает над атлантическими коммуникациями англосаксов, как топор гильотины над шеей приговоренного преступника. От базы на Фарерских островах решили отказаться в связи с тем, что в случае войны она чрезвычайно легко могла быть захвачена британцами. Просто пока время стоит мирное, туда, к единственному арендованному причалу, как и в пункт базирования на острове Сент-Томас, иногда по своим делам заходят российские военные корабли, каждый раз заставляя британских адмиралов вздрагивать в предчувствии чего-то непоправимого.

Что касается Фарерских островов, то у адмирала Ларионова был план размещения там передового пункта базирования для еще одного дивизиона подводных лодок типа «М», с расчетом, что перебазируются они туда только в угрожаемый период и с открытием боевых действий сразу выйдут на каботажные коммуникации британских островов. Потом активная фаза операции «Шок и трепет», после чего уцелевшие лодки отойдут к германским базам для последующей работы с территории союзника. Правда, этому плану существенно мешало то обстоятельство, что в этом мире пока еще не принять топить гражданские суда, едва опознав их флаг через перископ из-под воды. Не тот еще, к счастью, градус всеобщего ожесточения, не те обычаи и порядки. И император Михаил совсем не собирался стать тем человеком, который бы ввел массовое убийство гражданских лиц в общеупотребительную военно-морскую практику, как это сделали в 1915 году нашей истории германцы, утопив мирный британский трансатлантик «Лузитания».

В то же время подлодка, особенно малая — это не крейсер. Всплывать перед перехваченным торговым пароходом, требовать у него по призовому праву высадки досмотровой партии, а потом погрузки команды в шлюпки перед торпедированием — для подводников глупость несусветная, не говоря уже о том, что на лодках типа «М» банально нет места для размещения досмотровых партий морской пехоты. Без церемоний в нынешние времена можно топить только корабли под военным флагом или те, о которых заблаговременно известно, что они перевозят войска или военные грузы… Кстати, в случае с «Лузитанией» германцы ссылались как раз на то, что на ее борту был важный военный груз, перевозка которого прикрывалась жизнями гражданских пассажиров. Мол, именно взрыв неизвестного происхождения, последовавший за взрывом германской торпеды, заставил надежнейший пароход стремительно пойти ко дну. Впрочем, в этой истории темнят обе стороны, отдавшие заведомо преступные приказы. Одни втайне перевозили груз на гражданском судне, другие совершили военное преступление, отдав приказ атаковать это судно, полное гражданских лиц — только из-за того, что оно несло на мачте флаг враждебной державы. Именно так начинается фашизм.

Именно поэтому основная нагрузка по прерыванию вражеских морских коммуникаций (по крайне мере, в войне этого поколения) ложится на дальние рейдеры типа «Измаил» и ассистирующие им вспомогательные крейсера всех рангов. Уж они-то сумеют отделить агнцев от козлищ и раздать всем сестрам по серьгам, даже находясь в отрыве на несколько тысяч миль от ближайших русских баз. Для этого они и создавались, чтобы на одной заправке дойти до самых удаленных точек Мирового океана, навести там шороху, побив горшки и поломав супостату всю торговлю, а потом тем же порядком вернуться обратно к родным берегам. При этом британцы не смогут ответить континенталам аналогичным образом, так как внутренние железнодорожные магистрали, связывающие между собой просторы Евразии, в принципе недоступны для крейсеров флота Его Величества, а те небольшие внутренние морские бассейны, через которые все же осуществляется каботажный грузооборот, либо являются полностью закрытыми для чужих кораблей (как на Балтике или Каспии), либо удалены от британской Метрополии и защищены сильными эскадрами, как в северных ледовитых морях и на Дальнем Востоке. Черноморский бассейн тоже вроде бы защищен сильной эскадрой, но вдобавок к тому император Михаил решил заткнуть Черноморские проливы глухой пробкой, чтобы британский Средиземноморский флот, базирующийся на Мальте, не угрожал залезть в мягкое русское подбрюшье, как это случилось полувеком ранее.

А с другой стороны, представьте себе такую картину: идет война Британской империи с Континентальным Альянсом. Флот Метрополии (в который собраны основные силы Королевского флота), в Северном море вальсирует с русско-германскими броненосными эскадрами, возглавляемыми закованными в тяжелую броню суперлинкорами типа «Мольтке» и время от времени получает от него ласковые шлепки, щипки и пинки, на которые так горазды брутальные германцы. И этот танец долгий, кровавый и изматывающий, ибо ни одна сторона не решается поставить все разом на кон; одни отбиваются из последних сил, другие стараются их ослабить, по возможности избежав собственных потерь.

И в это время, когда основные силы Британской империи собраны в европейских водах, у нее на заднем дворе, на дальних морях, хозяйничают суперхищники-одиночки типа «Измаил» и целые стаи вспомогательных крейсеров: вчерашних транспортов снабжения, грузопассажирских теплоходов, судов-рефрижераторов и связанных с ними траулеров. И вот в этот знаменательный момент в нефтяную гавань нейтрального голландского ост-индийского Палембранга с дружественным визитом заваливает… ну тот же «Гангут» с будущим адмиралом Ямамото на борту, в расчете перехватить тысяч десять тонн мазута или сырой нефти в свои танки. Оплата? Да, пожалуйста, в любой голландский банк от имени Русского Адмиралтейства через германских партнеров золотыми марками по курсу. И что будут делать голландцы в то время, когда последние уцелевшие британские крейсера в этих водах как побитые собаки держатся от этого суперхищника на почтительном отдалении? Конечно же, заправят со всем почтением, при этом под окрики из Амстердама поторапливаться поскорее, ибо германским гренадерам от границы до голландской столицы всего три-четыре суточных перехода…

А неподалеку (относительно масштабов Мирового Океана) находится город Сидней, в котором уже полгода (или год) копится золото с австралийских золотых приисков. А копится оно потому, что никто не рискнет отправить его в Метрополию в тот момент, когда на морях хозяйничают русские пираты. И вот где-то в отдалении назревает гроза, рассыпавшиеся по поверхности океана хищники собираются в кулак: пара «Измаилов», три-четыре больших вспомогательных крейсера и десяток мелких бывших траулеров; они объявляются у входа в гавань и предъявляют ультиматум: «Выдайте золото или мы спалим ваш гнусный городишко!» А потом, уже с добычей — победоносное возвращение эскадры во Владивосток или Фузан. Британия стала бы беднее на несколько миллионов золотых гиней, а Россия, соответственно, богаче.

Примерно такие картины рисовал себе в уме адмирал фон Эссен, пока корабли его бригады выбирали якоря и готовились к выходу из гавани. О том, что огромные двигатели Тринклера на «Измаиле» уже запущены на холостой ход, с мостика можно было судить только по мелкому-мелкому дрожанию палубы под ногами. Для того, чтобы избежать обычных для дизельных кораблей первого поколения зубодробительной вибрации и грохота, сводящих с ума людей и выводящих из строя механизмы центральной наводки главного калибра, на «Измаилах» предприняли целый комплекс мер вибро- и шумоподавления. Начинались эти меры с подпружиненных антивибрационных платформ, на которых были смонтированы сами двигатели и ходовые механизмы, и заканчивались тщательной звукоизоляцией машинных отсеков, а также надежным глушением в выхлопных трубах звуков, производимых вырывающимися на свободу отработанными газами.

Это здесь, на мостике, звук работающих двигателей слышен как едва заметное урчание. Но если спуститься в низы, в жар и пекло машинного отделения, то можно увидеть, как трюмная команда ходит в своем грохочущем и вибрирующем царстве с ушами, наглухо заткнутыми берушами, и общается исключительно при помощи записок, ибо если пытаться говорить в этом грохоте, то не услышишь и самого себя. Но стоит подняться наверх, пройдя при этом через два герметичных и звукоизолированных тамбура — и снова попадаешь в блаженную тишину и благорастворение. Вот тон урчания двигателей Тринклера чуть изменился, стал ровнее и почти неслышным, а это значит, что они прогрелись и вышли на рабочий режим. И потребовалось на это всего-то пять минут вместо того часа, который необходим для разведения паров на кораблях с паровыми машинами или турбинами. И это крайне быстрое приведение в рабочее состояние — еще один немалый плюс двигателей Тринклера.

Утвердительный кивок командира крейсера, капитана первого ранга Колчака — и вахтенный офицер переводит ручку машинного телеграфа с указателя «холостой ход» на «малый вперед». Где-то там, внизу, муфты соединяют двигатели с валами, проворачиваются огромные винты, лопасти которых цепляют и отбрасывают назад воду, в результате чего за кормой корабля взбиваются пенные буруны. Если выйти на одно из крыльев мостика и посмотреть вниз, то будет видно, что острый атлантический форштевень крейсера уже потихоньку режет покрытую мелкой зыбью стылую балтийскую воду, и головы закрепленного на нем золоченого двуглавого орла горделиво взирают на волны, разбегающиеся по обе стороны от крейсера. А если поднять взгляд вверх, то видно, как ветер треплет Андреевский флаг на фок-мачте. Выход бригады рейдеров из тесной балтийской лужи на оперативный океанский простор начался.

— Ну все, с Богом! — говорит Колчак и размашисто крестится, произнося короткую молитву Святому Николаю, покровителю путешествующих. Ему тут же вторит адмирал фон Эссен, а также другие офицеры и матросы, находящиеся в рубке.

Маленькая пикантная деталь. Вахтенным офицером на «Нижнем Новгороде» служит мичман Антоний Николаевич фон Эссен, только полгода назад закончивший Морской корпус. Вот так, адмирал — ты не успел оглянуться, а твой единственный сын вырос и вслед за тобой пошел в море…

Часть 27

3 апреля 1908 года. Утро. Санкт-Петербург, Коломяжское шоссе, самолетный отдел РБВЗ (бывший Коломяжский ипподром и бывшая авиафабрика купца Щетинина).

Авиаконструктор и инженер Яков Модестович Гаккель.

С того момента, когда император Михаил сделал инженеру Гаккелю предложение, от которого тот не мог отказаться ни при каких обстоятельствах, прошло три года, девять месяцев и три дня. Да, тот день, когда он перестал принадлежать сам себе, став винтиком в огромной и хорошо смазанной государственной машине, Яков Модестович запомнил на всю жизнь. Теперь от него, как и от всякого другого, надрывающегося на госслужбе, требовали только результатов. Ничего личного — только дело. Россия в кратчайшие сроки должна обзавестись как собственной авиацией, так и авиастроительной школой. От Гаккеля требовали все и сразу. Стране требовался учебный планер, который прощал бы обучаемому самые грубые ошибки и даже в случае аварии не убивал бы его насмерть. Для тех, кто освоит планер, был нужен учебно-демонстрационный самолет, который можно было бы показывать широкой публике и использовать для обучения моторным полетам. И, наконец, для практического применения была необходима легкая маневренная машина, чтобы использовать ее для разведки и для непосредственного воздействия на солдат противника путем обстрела из пулеметов и сбрасывания на вражеские головы легких бомб.

Впрочем, в какой-то мере быть таким винтиком было даже приятно. Во-первых — во всем, что касалось его работы, Якову Модестовичу немедленно шли навстречу, по первому требованию предоставляя финансирование и доставляя даже самые экзотические материалы — вроде бальсовой древесины и листового алюминия. Ну и денежное содержание тоже было вполне приличным и позволяло не думать о прозе жизни, а вместо этого целиком сосредоточиться на работе. Во-вторых — с ним без проблем делились секретной технической информацией из будущего. Никто в мире не знает, как строить настоящие самолеты, а Якову Модестовичу это ведомо. Потомки поделились с ним всеми необходимыми знаниями, чтобы он мог «забежать» вперед лет на двадцать-двадцать пять. Выпуск самолетов-бипланов дерево-полотняной конструкции, с каркасом из тонкостенных стальных труб промышленность начала двадцатого века может освоить довольно легко. Материалы самые простые: тонкостенные стальные трубки, перкаль, лак, столярный клей, арборит (фанера), тщательно отобранные и высушенные сосновые и березовые рейки и доски, в качестве экзотики бальсовая древесина, рисовая бумага и бамбук.

Уже месяца через четыре изучения чертежей (то есть где-то к концу февраля 1905 года) Гаккелю удалось решить проблему учебного планера. Легкий планер-биплан, сделанный из бамбуковых реек, полотна, клея и небольшого количества арборита, был прост в управлении, весил всего двести пятьдесят фунтов и взлетал даже при буксировке пароконной бричкой. Аналогичной была и конструкция легкого самолета с толкающим винтом, оснащенного переделанным под воздушное охлаждение автомобильным двигателем Луцкого. При этом корпус и цилиндры модернизированного двигателя «обросли» медными ребристыми рубашками для сброса тепла, охлаждающий эффект которых был усилен применением воздушно-капельного орошения. Таким образом, Гаккелю удалось избавиться от массивного радиатора, дополнительно создающего значительное лобовое сопротивления. Но время безаварийной работы мотора сократилось до четверти часа, то есть до того момента пока в специальном баке не закончится предназначенная к распылению вода. Единственным недостатком такой конструкции было то, что из-за малой мощности мотора этому аэроплану для взлета тоже требовался стартовый ускоритель в виде упряжки лошадей. А вот с главной задачей дело застопорилось.

Правда, уже тогда Гаккель мог собрать аэроплан типа И-5 буквально с закрытыми глазами. А большего и не надо. Такая конструкция для местных условий — верх совершенства. Потом, правда придется немного повозиться с доводкой — и все. Вопрос был в другом. Для самолета такого типа на тот момент не было двигателя. То есть абсолютно. То, что конструкторское бюро Луцкого выпустило под названием «шестицилиндровый бензиновый авиадвигатель», иначе как издевательством над авиаконструктором и не назовешь. Тяжеленная шестицилиндровая рядная бандура выдавала мощность в сто двадцать лошадиных сил и весила при этом больше шестисот фунтов — и это без радиаторов и запаса воды, а если взять все в сборе, то вес зашкалит за тысячу фунтов. В какой, простите, аэроплан можно впихнуть такую громадину, и нужна ли она там, при столь небольшой мощности? Шестицилиндровый двигатель Луцкого в силу своей значительной надежности наилучшим образом подходил для дирижаблей, мотодрезин, морских катеров, тяжелых грузовиков с гусеничным приводом и, может быть, для тяжелых многодвигательных кораблей (о которых Гаккель тоже читал), но никак не для легких самолетов.

Не получив искомого Яков Модестович засел за расчеты. В одной из книжек, переданных ему полковником Хмелевым, он вычитал о так называемом «жизненном уравнении» — то есть правиле о том, какую долю веса в готовом самолете должен занимать планер, какую — двигатель, какую — запас топлива, пилот и полезная нагрузка, в том числе и вооружение. Так вот, по этой схеме получалось, что настоящий авиационный двигатель, по мощности равный двигателю господина Луцкого, должен весить в три раза меньше или выдавать в три раза большую мощность. Последнее предпочтительнее. По тем же расчетам выходило, что сверхлегкий планер самолета с помощью японского бамбука, колумбийской бальсы и русского полотна под двигатель мощностью в сто двадцать лошадиных сил и весом в триста пятьдесят фунтов сделать вполне удастся, да только о приличной полезной нагрузке, скорости и запасе топлива мечтать не придется. Уровень середины десятых годов, господа, а никак не начала тридцатых. И хотя этот самолет за счет более совершенной аэродинамики все же будет иметь определенные преимущества перед описанными в книгах самолетами того периода, но ведь и такого двигателя в распоряжении Гаккеля просто нет. Относительно легких и в то же время мощных звездообразных двигателей воздушного охлаждения вообще еще не существует в природе, так как, предназначенные летать, а не ползать, родиться им предстояло вместе с массовой авиацией, которой еще нет.

Но, выяснив это неприятное обстоятельство, Яков Модестович не отчаялся. В отличие от более поздних своих коллег, он был инженером-конструктором широкого профиля, способным с равным успехом заниматься прокладкой линий ЛЭП, преподавать в Электротехническом Институте (что он продолжал делать, даже перейдя на стезю авиастроителя), проектировать и строить трамвайную линию, а потом, перейдя на стезю железнодорожника, спроектировал первый в России тепловоз. Поэтому он решил сам спроектировать нужный ему двигатель. Ну то есть не совсем сам: в качестве подсобной инженерной силы Яков Модестович планировал использовать своих студентов-электротехников. Но сначала он написал докладную записку государю-императору Михаилу Александровичу, прося выделить необходимое для этой работы финансирование, ибо моторный отдел РБВЗ не занимается звездообразными двигателями воздушного охлаждения. Рядные двигатели водяного охлаждения, возлюбленные господином Луцким, пользуются изрядным спросом, и все его время уходит на их совершенствование и устранение детских болезней. А такой двигатель нужен, потому что без него дальнейшее развитие авиации немыслимо. Вскоре данная докладная записка вернулась к своему автору, а в левом верхнем углу ее красным карандашом было начертано «Быть посему. Михаил.» К бумагам прилагался чек на пятьдесят тысяч рублей и собственноручная записка с пожеланием скорейшего успеха. Было это летом 1906 года; господина Щетинина к тому времени напрочь сдули ветры перемен, и поэтому господин Гаккель общался со всеми инстанциями самостоятельно. А что касается господина Щетинина, то этому темному крепостнику, помимо любви к авиации знаменитому своей ненавистью к крестьянству, не понравилась социалистическая политика императора Михаила, и поэтому он впутался в заговор, а когда тот оказался раскрыт, то предпочел удалиться из России куда подальше, вместо того чтобы явиться в ГУГБ с повинной и отсидеть что положено. В итоге этот персонаж, как и в нашем прошлом, добежал-таки до окрестностей Монтевидео, только случилось это на десять лет раньше. Да и организатор из него оказался так себе; и он больше торопил и трепал Гаккелю нервы, чем реально помогал организовывать работу. Доля Щетинина в совместном предприятии была конфискована решением суда и в итоге перешла к РБВЗ, а бывшая авиафабрика Щетинина стала самолетным отделом этого быстро растущего концерна.

Первым делом Гаккель, собрав свои молодые дарования и пригласив технических консультантов из будущего, определился с тем, какой двигатель они будут проектировать — ротативный или, так сказать, классический.

— Ротативный двигатель, — сказал технический специалист с «Адмирала Кузнецова» лейтенант Голошеев, — имел смысл только в случае применения толкающего винта, не создающего интенсивного обдува мотора потоком воздуха, и нежелания связываться с громоздким и тяжелым двигателем водяного охлаждения. Тогда вращающиеся вместе с винтом цилиндры сами создавали себе охлаждение и решали эту проблему. В остальном ротативный двигатель состоит из сплошных минусов. За счет гироскопического эффекта, создаваемого массивными вращающимися цилиндрами, он ухудшает маневренность самолета. Из-за невозможности организовать правильную подачу бензовоздушной смеси и смазку вращающихся цилиндров ротативный двигатель настроен только на работу на максимальных оборотах, а масло в буквальном смысле приходится впрыскивать в топливовоздушную смесь в расчете что то, что если не сгорит при вспышке, так сработает как смазка. В результате двигатель буквально пожирает топливо и масло, а несгоревшие остатки летят брызгами во все стороны. Этот двигатель невозможно форсировать, ибо с увеличением его оборотов резко увеличивается момент инерции и воздушное сопротивление вращающимся цилиндрам…

— Хватит, Петр Васильевич, — сказал Гаккель, — мы вас поняли. Вы рекомендуете нам взять за основу схему одного из самых простых звездчатых двигателей и попробовать реализовать ее самостоятельно?

Лейтенант Голошеев пожал плечами.

— Да я, собственно, — сказал он, — спец по совсем другим системам, но в общем-то вы правы. Выбор прототипов, собственно, не велик. Если хотите получить совсем легкий двигатель при такой же мощности, как у двигателя Луцкого, то берите за основу пятицилиндровый мотор М-11. А если при том же весе вы желаете получить втрое большую мощность, то вам нужен девятицилиндровый М-22. За что-то вроде М-25 я вам сразу браться не советую, потому что он не только сложнее, но и требует для себя высокооктанового бензина, а с этим тут дело пока плохо. У меня все, потому что в практических вопросах я плаваю так же, как и ваши юные гении. Надо начать работу, а там поглядим.

После короткой, но бурной дискуссии молодые гении решили разбиться на две группы и делать сразу оба двигателя. С этого дня у Якова Модестовича больше не было ни одной свободной минуты. Сделать копии двух авиадвигателей не по образцам и даже не по чертежам, а всего лишь по принципиальным эскизам было не просто сложно, а очень сложно. Правда, свою роль сыграло и особое положение первого авиационного КБ. Первый, еще экспериментальный, алюминий с только что запущенного Тихвинского завода весной седьмого года поступил именно к Гаккелю. Этот крылатый металл был необходим, собственно, не для постройки самого самолета (такие конструкции были еще преждевременны), а для отливки деталей авиадвигателя. Применение алюминия не только облегчало мотор, но и улучшало теплоотдачу при воздушном охлаждении. Параллельно с двигателями проектировались и два одномоторных самолета. В одном из них — двухместном биплане, названном учебным — знающий человек непременно определил бы родство со знаменитым в другой истории У-2, а другой был точной копией не столь известного И-5, выглядевшего как помесь «кукурузника» с «ишаком».

Осенью седьмого года сначала учебный, а потом и боевой самолеты, наконец, поднялись на крыло, после чего началось их «мелкосерийное» производство. При этом обе этих модели считались секретными, потому испытания проходили на аэродроме в Лодейном поле, а все выпущенные машины сразу отправлялись подальше от посторонних глаз в Оренбургские степи, где был организован первый в Российской империи учебный центр по подготовке военных летчиков. Именно там, на основе учебного центра, начал формироваться первый русский авиаполк, включавший в себя две истребительно-бомбардировочные эскадрильи и одну разведывательную.

Тарахтящие уродцы с конским стартом при этом остались только в Петербургской авиашколе, где на них за деньги колбасились всякие бездельники, а агенты (шпионы) всех существующих в мире держав, покачивая головами, укоризненно говорили, что эти русские настолько тупые, что не могут ничего перенять даже у своих собственных потомков. Вон, во Франции Сантос Дюмон летает на своем 14-бис; при этом взлет его аппарата происходит только за счет силы собственного мотора. А тут, поглядите вы — лошади… У-ха-ха-ха! Впрочем, и император Михаил, и прочие причастные к российской авиации лица относились к этому гусиному гоготанию спокойно. Время удивлять (кое-кого очень неприятно) еще придет, а пока пусть забавляются. Хорошо смеется только тот, кто будет смеяться последним.

В то же самое время, попутно с обучением в оренбургских степях (вот где места для тренировок) для самолетов разрабатывалось новое вооружение, отрабатывалась тактика боевого применения, молодые офицеры, у большинства из которых только начали пробиваться усы, учились… нет, не боям в воздухе (ибо не с кем там было еще воевать, разве что с дирижаблями), а ведению разведки и атакам наземных целей. В основном это была разведка, прицельное бомбометание полупудовыми бомбами (в том числе и в ночное время), обстрел воинских частей на марше из пулеметов, а также уничтожение привязных аэростатов противника, корректирующих артиллерийский огонь.

А там недалеко и до дирижаблей, которых, слава богу, ни у Турции, ни у Австро-Венгрии пока нет, а единственный британский дирижабль с ужасной помпой разбился в первом же полете полгода назад. Что касается тех дирижаблей, которые по заказу царя Михаила построил граф Цеппелин, то все они эксплуатировались в труднодоступной части России на северах, обслуживая секретный алмазный проект, а потому глаз почтеннейшей публике особо не мозолили. Ставка при проектировании этих дирижаблей делалась на надежность; отсюда применение тяжелых, относительно маломощных, но неубиваемых двигателей Луцкого, а также заполнение пространства между газовыми баллонами и внешней оболочкой охлажденными выхлопными газами двигателей, что уже несколько раз спасало их от серьезных проблем.

Впрочем, Яков Модестович Гаккель и вовсе не знал о существовании алмазного проекта, хотя про дирижабли кое-что краем уха слышал. Ну не восхищали его эти летающие зажигалки, рабы малейшей искры и более-менее сильного ветра. Чуть что не так, и все, пишите письма. Самолеты, или как говорят некоторые, аэропланы, все же не так зависимы от превратности стихий. Единственное преимущество накачанных газом баллонов — это возможность сутками находиться в воздухе, пересекая огромные пространства, где никаких дорог нет и никогда не было, и даже направления не очень актуальны, потому что зависят от конфигурации горных хребтов и долин рек. Поэтому, как и прочие более-менее осведомленные лица, он предполагал, что дирижабли производят географические исследования и метеорологические наблюдения в таких местах, куда проникать обычным путем еще опасней.

Именно благодаря этим особенностям любимых детищ графа Цеппелина еще в полевой сезон тысяча девятьсот пятого года были обнаружены и картографированы открытые россыпи в долинах якутских рек, где алмазы в летнее время можно мыть как золотой песок на Клондайке. Уже два года после каждого летнего сезона в Петербург привозят по нескольку опечатанных ящиков, которые сразу поступают в министерство финансов для оценки и последующего сбыта по всему миру. Впрочем, россыпи — это ерунда, и сейчас горные инженеры уже примерялись к кимберлитовым трубкам на предмет того, чтобы организовать на них постоянный круглогодичный рудник. А алмазы — не просто красивые прозрачные камешки, это возможность снизить налоговый гнет на российского мужика, закупить в Германии и других странах еще оборудования для новых заводов и электростанций, нанять остро не хватающих Российской империи специалистов, и осуществить в дружественных и не очень странах дипломатические демарши.

Впрочем, к господину Гаккелю алмазная программа имела отношение только тем боком, что в значительной степени именно по ее результатам осуществлялось финансирование авиационного проекта, строились арборитовые, алюминиевые, а также моторо и самолетостроительные заводы, закупался в Бразилии натуральный каучук и проводились исследования по синтезу синтетической его разновидности. Пусть и дальше строит аэропланы и воспитывает учеников — как тех, что оставили след в нашей истории, так и тех, которые нашли себя в авиа- или моторостроении в силу обстоятельств, сложившихся только в этом мире. Чем больше, тем лучше. Работы хватит всем.

5 апреля 1908 года. Полдень. Пролив Эресунн, Копенгаген, эскадра адмирала фон Эссена.

Четыре года назад сборная русская эскадра под командованием адмирала Макарова грудью встала в проливе Эресунн, оберегая древнюю датскую столицу от вторжения британской армады и повторения злодеяния столетней давности, когда в сентябре 1807 года эскадра адмирала Джеймса Гамьбье подвергла город ужасающей трехдневной бомбардировке. Тогда в Копенгагене погибло более двух тысяч жителей, от зажигательных снарядов и попаданий ракет Конгрива занялись обширные пожары, было разрушено каждое третье здание.

И вот, чтобы предотвратить повторение подобного ужаса, в марте 1904 года на защиту Датской столицы встали моряки русского Балтийского флота. Поскольку лучшие силы России к тому моменту находились на Дальнем Востоке, где сражались с Японией, русский Балтийский флот по большей части состоял из старых кораблей, чуть ли не ровесников русско-турецкой войны, моряки которых не могли рассчитывать в бою ни на что, кроме славной героической смерти. Правда, в тот раз все обошлось. Поддержать русских в скором времени пришли германские моряки, а дела на Дальнем Востоке пошли не так, как рассчитывали в Лондоне, поэтому и британский флот отказался от авантюры, которая могла привести Великобританию к войне с Русско-германской коалицией.

И теперь с городской набережной снова видны боевые корабли под Андреевскими флагами. Только теперь город посетила русская эскадра, составленная из самых новых и смертоносных кораблей русского флота. Покрытые пятнистой камуфлированной раскраской, они выглядят как хищники, готовые к стремительному прыжку. В этот по-весеннему теплый и солнечный воскресный день тысячи копенгагенцев вышли на набережные поглазеть на дружественные русские корабли. И как тут не вспомнить о том, что ныне царствующий русский император Михаил приходится королю Фредерику VIII родным племянником, а его матушка, в девичестве датская принцесса Дагмара, немало сделала для того, чтобы ее родине тоже чего-нибудь перепало от русских щедрот. Вот и сейчас датский король готовится подняться на борт русских кораблей с официальным визитом, что бы поприветствовать храбрых моряков дружественной и даже отчасти родственной ему державы.

Когда год назад в Европе в очередной раз грянул экономический кризис, очень много датчан в поисках лучшей доли уехали по оргнабору в далекую Россию. Кто-то покинул Родину ненадолго, только осмотреться и подзаработать денежек по контракту с русскими заводами, задыхающимися от жестокого кадрового голода, а кто и навсегда, польстившись на предложенные русским правительством сто жирных дальневосточных гектаров или на высокооплачиваемую инженерную должность на государственном заводе, где в перспективе необходимо иметь российское подданство. Впрочем, и многие из тех, кто уехал, казалось бы, временно, теперь суетятся, перевозят на новое жительство семьи, а также зазывают к себе прочих родных и знакомых — уж очень сильный контраст составляют Санкт-Петербург, бурлящий и клокочущий подобно забытому на огне котлу, и тихая, как подернутая тиной заводь, старушка Европа. Вот и сейчас многие задумались, а не пора и им пойти в российское посольство и оставить заявку на переселение. Российская империя — огромная страна, и места там хватит всем.

Но русский отряд пришел сюда не прямо из Гельсингфорса. По пути на траверзе острова Борнхольм он встретился с дружественной германской эскадрой. На борту одного из ее кораблей находился сам кайзер Вильгельм, решивший взглянуть на новые большие игрушки его возлюбленного брата и союзника императора Михаила. Однажды, во время одного из визитов в Санкт-Петербург, Михаил сводил своего дядюшку на «Измаил», стоявший тогда у достроечной стенки «Новой адмиралтейской верфи». Как раз в присутствии их Величеств сверхмощный портовый кран опускал на законное место на полубаке полностью собранную в цеху башню главного калибра. Величественное и впечатляющее зрелище, хотя, конечно, недостроенный «Измаил» — это совсем не то же самое, как тот же крейсер в боевой раскраске в компании двух своих систершипов, на полной скорости режущий гладь балтийских вод.

У старого греховодника по части любви к большим мужским игрушкам даже сердце перехватило от острого чувства зависти — мол, у его племянника игрушка уже на ходу и даже пущена в ход, а его собственная только что спущена на воду и как раз сейчас стоит у достроечной стенки в Вильгельмсхафене. Единственное, что утешало германского монарха — то, что его «Мольтке», когда будет полностью готов, превысит «Измаил по водоизмещению в два раза, а по весу залпа в четыре с половиной. Воистину уничтожающая мощь — с ее дороги должны будут убираться корабли державы, по неразумию называющей себя «Владычицей морей». А русский пес в это время сможет больно цапнуть зазнавшуюся дамочку за зад, показав, что за роскошными юбками из парчи и бархата скрываются дряблые ляжки и несвежие панталоны.

Осмотрев в сопровождении свиты и адмирала фон Эссена новейший русский крейсер, кайзер не упустил случая толкнуть перед окружающими очередную трескучую речь, своим острием направленную против британской гегемонии на море, и прославляющую фройндшафт, русско-германское боевое братство. Правда, примеры для этой речи Вильгельму приходилось черпать либо в битве при Формозе, либо в совсем уже далеких временах наполеоновских войн, когда и Германии еще никакой не было, а был такой винегрет с грибами, что и подумать-то было страшно. Короли и владетельные герцоги в те ужасные годы буквально сидели друг у друга на голове, а германские (тогда — прусские) войска проигрывали французской армии одно сражение за другим. И прусским королям приходилось либо признавать поражение (в надежде, что в следующий раз получится лучше), либо звать на помощь русских.

Последнее тоже не всегда помогало, ибо русскими солдатами опять же командовали тупенькие австрийские и прусские генералы, поскольку проевропейски настроенный император Александр Первый в большинстве случаев шел на поводу у своих так называемых союзников. И только когда армия Наполеона свернула себе шею в России, дела у пруссаков пошли на лад и они смогли освободить свою территорию от французской оккупации. Но об этом кайзер, конечно, умалчивал, больше напирая на тот момент, когда объединенная прусско-русская армия вошла в Париж и добила раненого французского льва в его логове. Впрочем, не стоит на него обижаться: вот такой уж он был человек — эмоциональный и импульсивный, ради красного словца всегда готовый погрешить перед истиной. Представьте себе Жириновского в прусском мундире, загнутыми вверх усами и в лакированной каске с пикой — и вы получите о кайзере полное представление.

Уже на следующий день эту громкую во всех отношениях речь напечатали все германские газеты, прокомментировав своими редакционными материалами и тем самым доведя это произведение пропагандистского искусства до совершенства. Ну что поделать — не один кайзер жаждал новых колоний, были и другие деятели, думающие, что мышеловка с сыром гораздо лучше мышеловки без оного. И если до этого момента у кого-то были хоть какие-то сомнения, то теперь все в Европе пришли к убеждению, что главной целью императора Михаила (со слов кайзера Вильгельма) является война с Британской империей, с последующим ее разгромом и раздиранием на части. На самом деле ничего подобного между двумя монархами не обговаривалось, и у кайзера Вильгельма не было никакого права совершать подобные демарши; однако пук в лужу экспромтом получился знатный. И круги, во все стороны расходящиеся от пузырей, и ядреный запах вчерашних несвежих сосисок с кислой капустой удались на славу. И обижаться на кайзера Вильгельма за эту неожиданную выходку было бессмысленно. Такой уж он был человек.

Но в Лондоне этого германского казарменного юмора не поняли, а потому встревожились и забегали как муравьи перед дождем. При этом больше всего суетились отнюдь не профессионалы из Адмиралтейства — те как раз понимали, что войны не начинаются с громких речей, и что если нет признаков мобилизации континентальных армий и флотов, то надо сидеть на попе ровно, пить свои пятичасовой чай и внимательно наблюдать за ситуацией. Если такие выступления повторятся, то войну следует ожидать в среднесрочной перспективе, а если это повторение будет сопровождаться непосредственной мобилизацией флотов и армий, то военная гроза грянет совсем скоро. Но пока такой подготовки нет и в помине, а значит, беспокоиться не о чем. Не война это, а лишь учебный поход, очередная проверка боеготовности, которую император Михаил устроил только что принятым в казну трем единицам своего флота (транспорты снабжения, даже вооруженные и несущие Андреевский флаг, не считаются).

Шум подняли разного рода журналисты и общественно-политические деятели, депутаты парламента и те, кого в двадцать первом веке называют политологами — одним словом, властители умов, не имеющие мозгов в собственных головах. Им, пережившим панику девятьсот четвертого года и основательно испачкавшим при этом свои панталоны, казалось странным, отчего правительство ведет себя столь флегматично и не приказывает мобилизовать и выдвинуть к Датским проливам весь наличный Флот Канала — ведь русские и боши проводят на Балтике совместные морские маневры, а это само по себе уже «ужас, ужас, ужас».

И этот «ужас, ужас, ужас», педалируемый газетами либерального толка, мешался с официальной точкой зрения: «спокойствие, только спокойствие», отчего в мозгах у англичан случилось ужасная какофония. А тем временем, пока британская пресса закатывала истерики и контристерики, целых три дня в окрестностях датского острова Борнхольм грохотали артиллерийские залпы и маневрировали эскадры. Таким образом русские и германские морские артиллеристы превращали в щепки учебные мишени, ну а попутно первые демонстрировали вторым чудодейственную силу систем центральной наводки, а механики показывали яростную мощь двигателей Тринклера, способных выдернуть корабль из самой гибельной ситуации.

А какой был восторг у кайзера Вильгельма, когда его на полном ходу прокатили на «Измаиле»! Один приказ адмирала Эссена — и русский отряд, только что двигавшийся на экономичном ходу, всего за несколько минут развил скорость в тридцать два узла и легко ушел от сопровождающих его германских крейсеров. Тяжелый ровный гул двигателей Тринклера, приглушенно вырывающийся из-под палубы, форштевень, подобно ножу режущий волны напополам, корма рейдера, севшая во вспененную воду по самую палубу и длинная мутная полоса кильватерного следа позади… Потом этот восторг перепечатали германские газеты, и уже через сутки он отозвался новой истерикой на Туманном Альбионе. Вот так, без малейшего участия российской пропаганды, рейдерской бригаде адмирала Эссена была создана специфическая слава будущего жупела британской империи. И ведь его корабли никого не трогали, всего лишь переходили на новое место службы, попутно устроив учения с дружественным германским флотом.

Но все когда-нибудь кончается, закончились и русско-германские учения. Отгремели залпы, осела взбаламученная вода, кайзер Вильгельм отбыл к себе в Данциг, а русские корабли двинулись дальше, к Датским проливам, где они, несомненно, должны были попасться на глаза британским шпионам. Визит в Копенгаген — это еще не криминал, тем более что датские Глюксбурги, как уже говорилось ранее, приходятся ближайшей родней правящим в России Романовым. Бог его знает — может, после официального визита на флагман отряда короля и кронпринца русские корабли развернутся на шестнадцать румбов и вернутся на Балтику? А иначе что им еще тут делать, ведь, судя по вымпелам, никого из официальных лиц или представителей семейства Романовых на их борту не имеется…

Не развернулись. Едва катер с датскими официальными лицами, засвидетельствовавшими свое почтение русскому флагу, отошел от борта «Измаила», тот выбрал якоря и, набирая ход, двинулся на запад, в направлении пролива Каттегат, а за ним последовал и остальные русские корабли. Впереди у отряда фон Эссена были Северное море и Атлантический океан.

11 апреля 1908 года. Вечер. Санкт-Петербург. Зимний дворец. Готическая библиотека.

Присутствуют:

Император Всероссийский Михаил II;

Командующий особой эскадрой вице-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов.

За стенами Зимнего дворца тихо сгущается промозглый петербургский вечер. Но здесь, в Готической библиотеке, тепло и светло, в камине с тихим треском сгорают буковые дрова, а хозяин земли русской и его гость сидят в креслах и смакуют благородный армянский коньяк (любимый напиток Черчилля), залитый в бочки еще в год победы над Турцией. Тот же год, по странному совпадению, стал и годом рождения императора Михаила. Хотя что тут странного? Вернулся цесаревич Александр Александрович (будущий император Александр Третий) с Болгарского фронта после девятимесячного отсутствия — и сразу шасть в спальню к жене — отдавать накопившиеся супружеские долги; а еще через девять месяцев в люльке уже пищал сын, названный по имени главного небесного воителя архангела Михаила.

Но впрочем, в данный момент это не имеет никакого значения. Адмирал Ларионов попросил императора Михаила о срочной аудиенции, потому что у него появилась информация чрезвычайно важного значения. Император был заинтригован. Еще утром такой информации не было, и вдруг к вечеру она появилась. Чтобы бы это могло быть, и почему это нечто «чрезвычайно важное» прошло мимо официальных каналов (иначе бы ему давно доложили), но стало известно адмиралу Ларионову? С учетом того, что адмирал был женат ни много ни мало на дочери британского короля, эта информация, поступившая по частным семейным каналам, прямо или косвенно могла касаться только отношений России с Великобританией. Чего такого папа мог написать дочке, что ее муж потом сломя голову помчался на доклад к своему императору?

В последнее время адмирал немного отошел от дел, лишь время от времени работая в МТК с адмиралом Григоровичем; да это и неудивительно, ведь особая эскадра для экономии ресурса машин в основном содержалась в резерве на сокращенных штатах, лишь время от времени проворачивая механизмы. Если большая война (с Британией) случится в ближайшие десять лет, то особая эскадра еще раз выйдет в мое, на свой последний и решительный бой, расстрелять остаток боекомплекта из будущего. И после этого ее корабли, те, что уцелеют, будут пригодны только в качестве музейных экспонатов или технических пособий. Одним словом, решил император, адмирала надо звать и немедленно. В любом случае, даже если его информация будет не столь важной, можно будет обменяться с ним мнениями о разных моментах местной российской жизни. Это Ники требовал ото всех, чтобы его «не заслоняли», а император Михаил, несмотря на то, что решения он принимает полностью самостоятельно, сначала стремится взглянуть на проблему с различных точек, используя для этого людей, которые заслуженно пользуются его уважением. И адмирал Ларионов — один из них.

Адмирал с супругой приехали во дворец на белом бронированном Руссо-Балте последней модели. У этой машины уже были все черты статусного автомобиля из будущего. Обтекаемые, чуть рубленые формы, толстые рубчатые шины с дисками вместо велосипедных спиц, пневматические колеса и эллиптические рессоры, обеспечивающие плавность хода. Благодаря развитому глушителю мотор не тарахтел как у бензокосилки, а негромко и солидно урчал. Бронекорпус и бронестекла в упор держали пули из нагана и браунинга, и со ста метров — пули из винтовки Мосина. Такая жизнь у высокопоставленных выходцев из будущего, ведь полной гарантии от покушений не сможет дать даже запущенная на всю мощь мясорубка ГУГБ. А людей, желающих отправить адмирала к праотцам, предостаточно, ведь он поломал столько планов и пустил под откос столько уже состоявшихся карьер… Правые и левые, эсеры-максималисты, американские и британские иудеобанкиры, австро-венгерские, британские и французские спецслужбы, финские, польские, украинские, кавказские и прочие националисты, японские реваншисты, а также другие заинтересованные лица могли быть заказчиками убийства таинственного адмирала. Правда, сделать это было не так просто. Невский проспект, вдоль которого чаще всего передвигался адмирал Ларионов и другие высокопоставленные лица, давно контролировался не обычными городовыми, а агентами ГУГБ с подготовкой контртеррористического спецназа. Они носили ту же форму, что и обычные городовые, имели на вооружении (для вида) те же револьверы Смита и Вессона и сабли-селедки. И в то же время они владели искусством скоротечных огневых контактов в городских условиях, для чего были оснащены двумя браунингами образца четвертого года, скрытыми в потайных кобурах. Случись в зоне их ответственности развертывание террор-группы по образцу того, как в нашей реальности эсеры убивали министра Плеве или Великого князя Сергея Александровича — и террористы, раскинув мозгами по мостовой, были бы премного удивлены… Но это так, к слову.

Прибыв в Зимний дворец, Ларионовы разделились. Виктория Эдуардовна направилась в покои императрицы Марии Владимировны — поболтать о своем, о женском; а ее супруг-адмирал поднялся к императору в Готическую библиотеку. А там уже была готова означенная мизансцена.

— Ну что же, Виктор Сергеевич, — произнес император после длительного молчания, — слушаю вас…

— Дело в том, Михаил, — задумчиво ответил адмирал, — что сегодня днем моей супруге доставили письмо от ее родителя, короля Великобритании Эдуарда Седьмого, в семейном и дружеском кругу прозываемым просто Берти. Весьма прелюбопытное письмо, в корне меняющее наше представление о сути некоторых вещей…

— Да, Виктор Сергеевич, — кивнул император, — когда вы срочно запросили меня о встрече, я так и подумал. Оставался, конечно, небольшой шанс, что вы получили весточку из своего мира, но он очень небольшой, примерно вот такой, — и император показал нечто с половину последней фаланги мизинца.

— Да, Михаил, — подтвердил адмирал Ларионов, — шанс получить весточку из нашего родного мира и отправить ответ — он даже не ничтожный, а просто никакой. Мы уже смирились с тем, что сосланы в этот мир навечно и без права переписки, и поэтому уже встроились в него в меру наших возможностей. Пусть наши оппоненты тоже смирятся с тем, что мы никуда не уйдем, а посему их проблемы только начинаются. Но давайте вернемся к моему тестю.

— Хорошо, Виктор Сергеевич, — согласился император, — давайте вернемся к дядюшке Берти. Только должен заметить, что с его стороны было верхом неосторожности отправлять по почте письмо с хоть сколь-нибудь важными сведениями… Это все равно что объявить о них во всеуслышание. Бернская почтовая конвенция семьдесят восьмого года, конечно, запрещает перлюстрацию корреспонденции, но эти, как вы их называете, спецслужбы, когда им очень хочется, кладут на эту конвенцию то, что нормальному мужчине не иметь нельзя, а демонстрировать при дамах стыдно.

Адмирал Ларионов пожал плечами.

— Это прискорбное явление для нас с Тори не новость, — сказал он, — и поэтому, переписываясь со своим отцом, с самого начала она пользовалась услугами дипломатической почты, причем нашей, российской, а не британской. В британском Форин Офисе, как вы знаете, ваш дядюшка Берти не хозяин (скорее, наоборот), а тут, у господина Дурново, персонал вышколен и зашуган до невозможности, причем не без участия нашего общего друга господина Тамбовцева. Так что моя супруга меня уверяет, что письмо ее отца попало к нам в руки ровно в том виде, в каком было отправлено из Букингемского дворца. Некоторое время назад тесть писал, что однажды его доверенного человека, который носил корреспонденцию в наше посольство, остановили агенты Скотланд-Ярда и потребовали отдать им письмо короля, а тот послал их очень далеко… к судье за ордером на перлюстрацию частной переписки его Величества. Век тут отнюдь не двадцать первый, когда такие мерзости были возможны, поэтому агенты исчезли из виду так стремительно, как будто их и не было.

— Очень хорошо, Виктор Сергеевич, что мой дядюшка Берти оказался умнее, чем я думал, — вежливо кивнул император, — а теперь, будьте добры, расскажите, чего такого важного он написал вам с Тори.

— Собственно, Михаил, — сказал адмирал Ларионов, — он написал письмо вам, вложив отдельный конверт внутрь послания моей жене. Вот, держите. Там же был и еще один конверт, где находится адресованное мне письмо адмирала Фишера. И вскрыть его я должен не раньше, чем вы прочтете свою эпистолу.

— Ох, как все сложно, — кивнул император, костяным ножом вскрывая подданное ему письмо, — но, наверное, дядюшка был прав, по-иному тут было никак… я даже не знаю, как можно договариваться с человеком, который сам не хозяин в своем доме. И добро бы вопросы за него решал премьер-министр (среди них попадаются довольно смышленые), так ведь нет, в Британии всем управляет так называемое «парламентское большинство», то есть существо, изначально имеющее множество ног и рук, но напрочь лишенное мозга…

Высказав свое мнение о парламентаризме, император Михаил развернул лист бумаги и погрузился в чтение. И чем больше он читал, тем сильнее разглаживались морщины у него на лбу.

— А вот это, Виктор Сергеевич, — сказал Михаил, дочитав письмо и отложив его на столик, — очень интересно. Дядюшка Берти, ни много ни мало, предлагает нам поучаствовать в осуществлении государственного переворота, который полностью изменит политический курс Великобритании. В Спасители Империи и вообще британской нации предполагается назначить нашего старого знакомого адмирала Фишера… Так что вскрывайте свой конверт — давайте узнаем, что вам написал тот, кто, по мнению дяди Берти, должен стать для Британии новым Кромвелем…

Пожав плечами, адмирал Ларионов вскрыл послание первого морского лорда Британии и погрузился в чтение, по ходу которого он несколько раз скептически хмыкал.

— Ну Джеки, ну стервец! — с чувством сказал адмирал, наконец, закончив чтение, — ишь чего удумал. В премьеры решил махнуть, а мы в этом должны ему вроде как помочь — устроить правительственный кризис и вакуум власти… Взамен сей благородный джентльмен обещает, что англичанка перестать гадить — то есть, говоря официальным языком, Великобритания начнет вести дружественную нам политику, что конечно же, вилами на воде писано, потому что старую англосаксонскую элиту так просто, заменой премьера, не сломать… Тут действительно нужен Кромвель — то есть человек, не просто знающий, чего он хочет и обладающий политической волей, но еще упрямый и в какой-то мере маниакально жестокий. По моему мнению, со времен Генриха Восьмого англичане только такую политику и понимают.

— Ну, Виктор Сергеевич, — задумчиво произнес император, — добрую палку любая собака поймет. Только вы, друг мой, тоже не перегибайте: та часть британской элиты, которая ненавидит Россию из принципа, составляет среди нее ничтожное меньшинство. Остальные либо некритически воспринимают тезис о том, что Россия угрожает британским владениям в Индии, Персии, Суэцкому каналу и так далее, либо просто оценивает происходящее с той позиции, что их британское государство, чтобы оно ни делало, всегда право, а их дело — служить ему, а не рассуждать…

— Конечно, это тоже верно, — хмыкнул адмирал Ларионов, — но ведь, кроме Букингемского дворца, Вестминстера и улицы Даунинг-стрит, то есть власти явной, существует еще и лондонское Сити, олицетворяющее тайную власть банкирского сообщества; а там ненавистников России — каждый второй, если не каждый первый. Четыре года назад король Эдуард на пару с адмиралом Фишером на волне биржевой паники изрядно пощипали эту шоблу, но до полной победы разума над алчностью еще весьма далеко. Более того — думаю, что банкиры Сити затаили злобу и только ждут момента, когда у них появится возможность для реванша. Например, такой возможностью может стать смерть вашего дядюшки и воцарение его сына, будущего короля Георга Пятого, который как раз относится к числу тех государственных деятелей, которые некритически воспринимают тезис о русской угрозе.

— И что же тогда делать, Виктор Сергеевич, — спросил император Михаил, — сдаваться на милость враждебных сил?

— Ни в коем случае, Михаил, — угрюмо ответил адмирал Ларионов, — мы должны драться, драться и еще раз драться. Только так можно решить наши проблемы. Однако рассчитывать на легкую победу не стоит, и о том же следует предупредить вашего дядюшку с его верным клевретом. Их как раз таки это касается в первую очередь, ибо это они будут ставить свои головы на кон, а мы лишь будем у них на подхвате.

— И это тоже правильно, — кивнул император и тут же с интересом спросил: — Скажите, Виктор Сергеевич, а разве у вас, человека из двадцать первого века, который фанатично ненавидит англосаксов и желает им всяческих зол, не вызывает внутреннего отторжения идея полного замирения с Великобританией и превращения ее в нашего искреннего союзника?

— Совсем нет, Михаил, — ответил тот, — во-первых — фанатизм это не для меня. Я могу быть твердо убежден в пагубности следования зависимым от англосаксов курсом, но в то же время никогда не буду ненавидеть человека только за то, что он англичанин. Будучи человеком военным, я, пока идут боевые действия, буду стремиться истреблять врагов — чем больше, тем лучше; но как только война заканчивается, вместе с ней заканчивается и моя ненависть. Тем более было бы глупо ставить знак равенства между обычными людьми и их правителями. Моя жена не виновата, что родилась в этой семье и этой стране, и я люблю свою жену-англичанку так же искренне, как и Родину-Россию. Нет, фанатизм — это не то слово; скорее, мое чувство можно назвать патриотизмом. В отличие от тех, что называют себя националистами, я хочу добиться счастья для своей страны и своего народа, а не пакостить остальным.

— И это правильно, — согласился император Михаил, — не стоит брать пример с наших врагов. Ненависть к чужим (только потому, что они чужие) и чувство собственного превосходства еще никого не доводили до добра. Хотя безоглядное радушие нам тоже не к чему. Поэтому тщательнее надо быть и аккуратнее — как в выборе друзей, так и в выборе врагов.

— Вот именно… — вздохнул адмирал Ларионов. — Но, с другой стороны, адмирал Фишер прав. Нам, русским и британцам, в принципе нечего делить. Наши континентальные владения и линии коммуникации совершенно не пересекаются с таковыми владениями британцев, расположенными на островах и по берегам далеких от нас морей. Послать казаков в Индию на «ура» — без промежуточных баз, дипломатических договоренностей и всего прочего — мог только такой импульсивный и не склонный к раздумьям правитель как Павел Первый. Если бы не пресловутый «апоплексический удар табакеркой», то этот казачий отряд нашел бы свою смерть еще в пустынях Центральной Азии, даже близко не доходя до хребтов Тянь-Шаня. Да и сейчас… запомните, Михаил, и заучите, как «Отче Наш»: Афганистан в любом случае взбунтуется против любой иностранной армии, которая войдет на его территорию, неважно, русские это будут или англичане. В принципе, это хороший разделительный барьер, который отделяет нашу зону влияния от их. Ну а в других точках планеты наши интересы находятся еще дальше друг от друга…

— Ну да, — ответил Михаил, — пресловутого лорда Пальмерстона, поражавшего перстом карту Российской империи, за его патологическую не имеющую разумных оправданий ненависть к России следовало бы упечь в сумасшедший дом, а не делать министром иностранных дел, а потом и премьером.

— Вот именно, — подвел итог адмирал Ларионов, — у нас надо отправлять в Кащенко тех, кто мечтает помыть сапоги русских солдат в Индийском океане, а в Британии следует сажать в Бедлам тех, кто требует чего-нибудь отторгнуть от России, неважно, будет ли это Финляндия, побережье Балтийского моря, Польша, Бессарабия, Крым или Кавказ. При этом надо заметить, что русские цари всегда отфутболивали от себя индийских раджей, просивших у них покровительства, и в то же время британское правительство, продолжая всю ту же пальмерстоновскую традицию, практически постоянно оказывало помощь и поддержку разного рода террористам, националистам, сепаратистам и прочим революционерам, мечтающим ослабить и разрушить российское государство…

— Это понятно, Виктор Сергеевич, — сказал император Михаил, — без прекращения враждебной деятельности в отношении Российской империи в принципе не может быть никакого англо-русского соглашения. Это совершенно исключено! Полагаю, что для того, чтобы убрать главные британские страхи, в обмен на признание британцами нашего права владеть Константинополем, мы подтвердим право Британии на вечное владение Египтом с Суэцким каналом, Гибралтаром, Индией и прочими нынешними колониями. Но не более того. Разделка тушки убиенной Османской империи должна происходить без участия британских стервятников. А то я уже сейчас предвижу, как дядюшка будет выпрашивать у меня Сирию, Палестину и еще что-нибудь в придачу, потому что эти земли вплотную примыкают к уже оккупированному Британией Египту. Кстати, Виктор Сергеевич, чему вы смеетесь? Я сказал какую-то глупость?

— Да нет, Михаил, — ответил адмирал Ларионов, — формально все правильно. Только как бы это сказать повежливее — вы немного зарываетесь. Делить шкуру неубитой пока еще Турции преждевременно, и делать это можно только для распределения зон ответственности между союзниками по Балканскому Альянсу. Эта долька для сербов, эта долька для болгар, это долька для греков, а вот эта, самая вкусная — для русских. Англичане пока даже не подозревают о грядущей войне, а поэтому им ничего обещать не надо. А если они даже что-то и заподозрят — то они нам не союзники и поэтому их дело тихонько стоять рядом и ждать, не упадет ли что-нибудь со стола. Тут, понимаешь, как бы другой твой дядюшка, Вилли, не прибежал на запах вкусного. Вот от кого уж точно так просто не отделаешься. Как-никак, настырный засранец, союзник и почти друг. Придется что-нибудь дать — не очень важное с точки зрения геополитики и экономики, но яркое, красивое и с громкой репутацией древней древности, чтобы германские Шлиманы облазили там каждый клочок земли, порадовав мир великолепными археологическими открытиями.

Император пожал плечами.

— С дядюшкой Вилли мы можем поделись Палестину, — сказал он, — половину Святой Земли нам, половину германцам. На большее пусть рот не разевает. А то еще подавится. По результатам раздела Австро-Венгрии ему и так падает солидный кусок с преимущественно германским населением.

— А зачем нам Палестина? — спросил адмирал Ларионов. — Насколько я помню, в предварительных планах ее не было. В нашем прошлом ее тупо заселили евреями, через что огребли огромное количество бед. Но ты же так делать не будешь — не тот у тебя характер и не те убеждения.

— Палестина, — убежденно произнес император Михаил, — должна быть для палестинцев. Преимущественно православного, или просто христианского вероисповедания. Таких и сейчас там немало, я проверял, а мы сделаем так, что их станет еще больше. Ты мне лучше другое скажи. Как ты собираешься вызвать ту самую панику и правительственный кризис в Британии, чтобы адмирал Фишер сумел сесть в кресло премьера? Ты учти, что поколебать государственные устои в Британии значительно сложнее, чем в России…

— Один раз мы эти устои колебнули, — ответил адмирал Ларионов, — колебнем и еще раз. Помнишь, какая паника была, когда моя эскадра просто проходила через Ла-Манш? Если собрать в одни кулак наши и германские флоты, все три рейдера, да еще имитировать погрузку на транспортные пароходы германских гренадер… Пересрутся как миленькие, ведь нервы ни у кого не железные. Но и нам придется нам еще раз тряхнуть стариной и снова выйти в море. А если не получится по-хорошему, сделаем по-плохому. Перетопим весь британский флот и высадим в Лондоне германский десант. Но это уже так, запасной вариант. Что касается возможностей моей эскадры, то на один поход технического ресурса у механизмов хватит точно, а потом все — укатали сивку крутые горки. По крайней мере «Москва», «Североморск», «Кузнецов», «Сметливый» как корабли со стажем выбывают из строя с гарантией. «Ушаков», пожалуй, тоже. Еще на какое-то время в строю останутся новые или прошедшие капремонт: «Ярослав Мудрый», «Алроса» и «Северодвинск», но если мы сумеем разобраться с Британией, все это уже не будет иметь такого большого значения.

— Действительно, — сказал император, вставая, — если грамотно разобраться с Британией, ресурс много чего уже не будет иметь большого значения. А сейчас давай спустимся в гостиную, ведь наши дамы, наверное, нас давно заждались, да и стол к ужину уже накрыт. Заодно обрадуем твою благоверную тем, что ей не придется больше разрываться на две половины. Наверное, это тяжко знать — что твоя старая и новая родина готовы вцепиться друг другу в глотку.

14 апреля 1908 года. Полдень. Британия, графство Суссекс, Загородный дом.

Редьярд Киплинг масон, писатель и журналист, певец Британской империи.

Все началось с тревоги. Это было первое чувство, которое я испытал еще тогда, в тысяча девятьсот четвертом году, когда узнал, что в мире стали происходить удивительные вещи, связанные с Россией. Явно происходило что-то неправильное и угрожающее… Тревога! Вроде такое знакомое ощущение… Как много раз, в период моего детства, когда я жил еще в Индии и часто бывал среди природы, мне приходилось замирать и прислушиваться, напрягая зрение — а не прячется ли поблизости готовая атаковать кобра? Тревогу вызывали порой довольно смутные признаки: шорох ли, тень, скользнувшая в гуще травы, либо же птица, спешно взмывшая с куста. Но в том-то и дело, что та тревога была привычной, словно составляла часть моего существа; она пробуждала инстинкты и обостряла чувства; каждый раз я знал, что делать и как себя вести. Это невозможно было назвать страхом. Ведь страх парализует и повергает в панику, когда разум мечется, будучи неспособным принять верное решение. Страх опасен сам по себе — это я понял еще в раннем детстве. И с тех пор я научился в любой ситуации думать и действовать хладнокровно. И вот теперь я снова испытывал тревогу — но уже совсем иного рода. И мне вновь требовалось научиться справляться с этим состоянием души, чтобы оно мобилизовало меня на новые свершения, а не отнимало последние силы…

На что это было похоже — чувство, которое владело мной уже довольно продолжительное время? Представьте себе заброшенный храм в диком лесу. Ты стоишь у наполовину осыпавшихся стен и жадно созерцаешь древнее строение. И вот где-то там, в глубине его, под каменными сводами, раздаются едва различимые ухом звуки… Какой-то шорох… или это голоса? А может, это приглушенная музыка? Ты напряженно прислушиваешься — и сердце твое взволнованно стучит. Ты перебарываешь свой мгновенный инстинктивный страх, что достался нам от далеких предков, убеждая себя, что бояться пока нет никаких причин. Все твое существо замирает, охваченное невыразимым чувством… Что там, внутри заброшенного храма? Неужели там кто-то обитает? Какой-нибудь просветленный отшельник или просто бродяга, нашедший в этих стенах приют? Конечно же, душа, что имеет неистребимое тяготение к сказочному и романтичному, хочет верить в то, что в храме сокрыто нечто прекрасное, которое непременно стоит увидеть. Душа, склонная к мечтательности и идеализированию, уже приписывает этому неведомому НЕЧТО такие черты, как дружелюбие и гостеприимство… Но стоит на страже суровый и холодный, расчетливый и неподкупный Разум. Он-то и останавливает, говоря, что там, внутри, может таиться смертельная опасность. Что если крупный хищник — медведь, лев или тигр — устроил там себе логово, или же гигантский удав облюбовал это место в качестве убежища?

И разум обычно побеждает. И ты стоишь на пороге таинственного храма, слушая загадочные звуки, которые внушают тебе больше тревогу, нежели интерес. И ты уже готов в любую минуту поспешно удалиться с этого места, но леденящей струйкой в твою голову заползает мысль — даже не мысль, а уверенность — в том, что тебя, возможно, уже заметили… что насчет тебя уже строят планы: дать спокойно уйти восвояси или же сожрать? И если сожрать — то сразу или немного позабавиться?

Примерно так ощущал я себя с некоторых пор; если быть точным, то с тех самых, как стало ясно, что история, внезапно развернувшись, резко изменила свой курс — и теперь движется в новом направлении так уверенно, словно видит пред собой отчетливую цель… Война, которую Япония начала в полном соответствии с британским курсом на ограничение и унижение России, вдруг обернулась своей полной противоположностью. Всего несколько скоротечных боев — и японский флот был разбит, а отрезанная в Корее армия очутилась в положении человека, тщетно пытающегося вдохнуть воздуха в то время, как его шею охватывает прочная удавка. Поражение Японии стало неизбежным; и было совсем неважно, сколько еще удастся продержаться дергающемуся в петле висельнику. Поговаривали, что у русских на Дальнем Востоке появилась какая-то особая эскадра, корабли которой одним своим видом внушали японским морякам просто мистический ужас.

Потом случилась битва при Формозе; ее гулкие залпы, разнесшиеся на весь мир, самым недвусмысленным способом возвестили о том, что Британию больше не боялись, ее авторитет владычицы морей упал в грязь. Над нами смеялись даже дикие косоглазые японцы, только вчера слезшие с деревьев, а русские корабли расстреливали британские броненосцы, как если бы то были жалкие пироги папуасов, а те даже не могли огрызнуться в ответ. При этом большинство окружающих меня людей мало что понимали в происходящем. В связи с этим они строили разные фантастические домыслы, которые тем не менее вполне логично объясняли происходящее… Но к истине, которая единственная имеет право властвовать над миром, все это не имело ни малейшего отношения.

Что же касается той самой силы, которая взялась за переустройство мира, и ее цели, то создавалось впечатление, что в моей стране все давно догадались о том, как конкретно она называется, но при этом никто не может произнести это слово вслух. Страх! Ведь стоит обозначить нечто смутное определенным словом — и оно сразу обретает отчетливую форму…

Вскоре, закончив свои дела на Дальнем Востоке, подчинив себе Японию и нейтрализовав наш флот, та сила решила, что ей пришло время переместиться в Европу. Слухи об особой эскадре русских подтвердились, и даже, более того, стало известно имя, персонифицирующее эту силу. Адмирал Ларионофф. Я представлял его себе как безжалостного и жестокого викинга в рогатом шлеме, абсолютно бесчувственного и безжалостного, при Формозе отдавшего приказ своим подчиненным расстреливать* спасающихся вплавь британских моряков. Но страх за собственные шкуры был так велик, что никто не обратил на это злодеяние внимания.

Примечание авторов: * Конечно, никто никого не расстреливал, но для британской прессы это совершенно неважно. Врать для красного словца, или по заданию с Даунинг-стрит, ей не впервой. Восточная, то бишь Крымская, война началась со взрыва возмущения, после того как в газетах сообщили, что в Синопской битве русские из ружей расстреливали спасающихся турецких моряков. Но Киплингу это невдомек, всю эту грязную игру он воспринимает за чистую монету.

Да и как им было не бояться, когда ужасная сила, пожравшая Японскую империю, приближалась к берегам Туманного Альбиона. Британию охватили настроения, похожие на ожидание конца света или нашествия безжалостных марсиан Уэллса. Кто плакал, кто молился, кто просил прощения у ближнего своего, а кто ударился в безудержный загул. Но были и те, кто, стиснув зубы продолжал заниматься повседневными делами; и именно они оказались в итоге самыми умными. Вот так и я. Конец Света или нет — но я должен был увидеть эту таинственную эскадру собственными глазами, пусть даже после этого мне суждено умереть. Для этого я поехал в соседнее графство Кент, где, вооружившись мощным биноклем, со всеми удобствами расположился на мысу Дангенесс, сильнее других вдающихся в Канал с британской стороны. Чтобы побороть свой страх, я должен был увидеть эту таинственную силу воочию. Устроившись на своем импровизированном наблюдательном пункте, я чувствовал себя как отважный герой Герберта Уэллса, подглядывающий за марсианами…

Потом, когда все закончилось, и эскадра адмирала Ларионофф проследовала мимо, то я был одновременно и возбужден, и разочарован. Возбуждение мое было связано с тем, что эти корабли действительно выглядели чуждыми нашему миру даже более, чем изделия вымышленных Уэллсом марсиан, а разочарование было связано с тем, что на меня просто никто не обратил внимания — также, как проходящий через джунгли слон не замечает на глазеющего на него муравья. У меня вообще сложилось впечатление, что на Британию никто и не собирался нападать; русские и их Покровители (именно так я назвал ту силу, которая встала а их сторону), они просто шли к себе домой, в Петербург, и им не было никакого дела до той паники, которая при их приближении охватила Британию. Видимо, трепка заданная нам при Формозе, была сочтена вполне достаточной.

Впрочем, король Эдуард в этих условиях показал себя хорошим артистом. Он вышел на своей яхте навстречу флоту Покровителей, и вскоре вернулся обратно — живой и здоровый, заявляя, что он обо всем договорился, отдал в залог свою любимую дочь, нападения не будет, Британия спасена. Сначала я подумал, что он зря ломает эту комедию. Но потом понял, что иначе люди просто не поверили бы, что опасности нет, и продолжили паниковать. А тут все сразу будто рукой сняло… Тот, кто плакал, принялся безудержно смеяться; те, что молились, прося прощения за грехи, вознесли в храмах благодарственные молитвы; те, что просили у всех прощения — начали поздравлять прохожих со спасением, а ударившиеся в загул от горя теперь стали пить от радости. И только те редкие личности, что продолжали лихорадочно заниматься своими делами, при хороших известиях немного сбавили темп и улыбнулись. Они оказались правы — конца света не случилось и жизнь продолжается.

Но, несмотря на то, что все кончилось хорошо, подспудная тревога так и не оставила мою душу. Будто и небо с той поры было не таким, ветер стал злее, а солнце обжигало вместо того, чтобы гладить. А еще во мне поселилось ощущение, будто на меня все время кто-то смотрит из-за угла. Угроза была рядом, она все время чего-то ждала. А потом я понял. Оптимисты (как, впрочем, и все остальные) были неправы. Конец света уже произошел — старый мир умер, а новый еще не родился. Нам выпало жить в эпоху перемен, когда все (и в первую очередь Покровители русских) враждебны нашей Британии. Все, что происходило в течении последних четырех лет, внушало нам, англичанам, великий страх… Ведь господство нашей империи заканчивалось. Заканчивалось бесповоротно, без возможности вернуть все на прежние места. И это было, увы, очевидно, несмотря на суетливые усилия нашего Правительства спасти все, что еще возможно.

И тут я возвращаюсь к своей тревоге… Я разберу ее по частям, я вскрою ее, препарирую, пусть это даже доставит мне боль. Я уже предвижу, что будет крайне нелегко смириться с некоторыми заключениями; и не все свои выводы я смогу сразу принять… Но все же я сделаю это.

Итак, нашей великой империи приходит конец. И в данный момент обусловлен он не столько какими-то естественными факторами, сколько непостижимым, мистическим вмешательством извне… Да-да, нынче невозможно уже это не признать. Русский медведь вышел из своей берлоги, разбуженный неким потусторонним гласом! Медведь, обретший вдруг необычайную силу и непревзойденное могущество. Его вмешательство вмиг сделало дикую Россию грозой всего цивилизованного мира… Необходимо отметить, что Покровители не просто укрепили Россию; они сделали ее более умной, более хитрой и еще более необузданной. Все, что было в ней изначально, усилилось во много раз… Чую, недалек тот час, когда Империя Медведя, набравшая силу с помощью Покровителей, снова начнет стремительно расширяться, поглощая все новые и новые народы и территории…

Россия будет самой величайшей империей всех времен — теперь это бесспорно, и сомневается в этом разве что самый отсталый дурак. Трепещи, Запад! Ничего уже не поделаешь; мы явно переоценили свои силы, и теперь ценой нашей недальновидности станет закат нашего могущества. Русские, эти азиаты, гордо смеясь, разрушают наш правильно устроенный и справедливый мир, они несут в него свои правила и свои представления о том, что такой хорошо и что такое плохо. А ведь это все Покровители. Именно они поставили все с ног на голову. Объединив Россию и Германию в ужасный противоестественный Континентальный Альянс, они подвели мир к порогу ужасных испытаний. Еще совсем недавно кто бы мог подумать, что такой союз вообще возможен? Наше правительство искусно ссорило между собой двух наших сильнейших конкурентов, а теперь они объединились против нас. Сейчас приходится слышать разговоры, полные скрытого сожаления о том, что именно нам, англичанам, нужно было заключать союз с Россией — теперь мы не терпели бы этого позора…

Раньше мне все это казалось абсурдом, и я смеялся над этой идеей, а сейчас… Сейчас, чем дальше, тем больше, меня преследует желание разобраться в происходящем. И неизбежно мои рассуждения упираются в неоспоримый факт — произошло то, чего произойти никак не могло. То есть не могло произойти естественным путем. Но если уж это невероятное событие все же свершилось, значит, были нарушены некие законы мироздания… А если нарушены законы мироздания — незыблемые и вечные — то это порождает парадокс, ведь они не могли быть нарушены ни при каких обстоятельствах; попирание основ мира означало бы бунт неких сил против Создателя либо же… волю самого Создателя. Только Божественное вмешательство могло впустить в наш мир Покровителей и в корне изменить ход истории.

Стоит склониться к последнему — и я теряю основу всех своих жизненных убеждений… Все во мне восстает против того, чтобы принять тот факт, что именно русским Господь оказал поддержку в переломный момент истории, а нас, гордых и величественных владык морей и океанов, несущих просвещение и свет истины меньшим братьям, низверг в прах. Несколько слов, написанных огненными письменами на стене — и вот уже все буквально распадается на глазах. Я против этого, но мое сопротивление не меняет положения вещей. Русские поднимают голову и распрямляют спину, озирая просторы, над которыми им предстоит властвовать. Это за ними теперь будущее. Это им отныне нести бремя белого человека — им, а не нам. Но разве они в состоянии справиться с этой нелегкой задачей — при их лени, расхлябанности, хвастовстве и вероломстве? Разве им дано понять, что представляет собой эта священная ноша?! Они вообще не различают белых и не белых. Недаром же их император женился на азиатке. И все его потомство тоже будет азиатами…

О, бесспорно, их будущая Империя будет основываться на других принципах, отличных от наших. Это будет воистину азиатская деспотия, основанная не на силе закона, а на так называемой справедливости и соборности.

Итак, злобный русский хищник торжествует победу… Он уже сильнее всех остальных держав. Еще немного — и он устрашит весь мир, вынудив его согласиться с ним во всех его притязаниях. И он будет упорно и целенаправленно продолжает стремиться к господству, поощряемый злой волей своих Покровителей… Чем-то иным трудно объяснить успехи этих самых западных азиатов, этих варваров, так стремящихся слыть цивилизованными… Да, нелегко представить себе мир, лежащий под их властью. Нелегко и больно. И еще больней становится оттого, что Британская империя уже никогда не вернет себе былого могущества, ибо Господь покарал нас за нашу гордыню и самоуверенность… Зазнались мы — и были низвергнуты за это в прах, как некогда пали римляне, а до них — Карфаген и империя Александра Македонского. Горе нам, горе побежденным…

16 апреля 1908 года. Полдень. Княжество Болгария, София, железнодорожный вокзал.

Наследный принц Сербии королевич Георгий Карагеоргиевич.

Все происходило буднично и как-то уныло. На перроне софийского вокзала не было ни почетного караула, ни оркестра, ни девиц с цветами, ни официальных лиц, готовящихся произнести приветственную речь. Я понимаю, что отношения между нашими странами далеки от сердечных, но болгары хотя бы могли сделать вид, что мое появление в их унылом, лежащем среди гор городишке их хоть сколько-нибудь радует. Ведь извещение о скором прибытии сербского наследника престола было выслано болгарским властям заранее, но никто не озаботился организацией процедуры встречи. Со стороны князя Фердинанда это просто ужасное бесстыдство. Скорее всего, именно так выражается его ревность к тому, что сербской независимости формально исполнилось уже сорок лет, в то время как болгары, в основном по вине своей прогермански ориентированной верхушки, все тридцать лет существования своего государства путаются в турецких пеленках.

Вместо болгарских представителей меня и моих спутников встречали только российский дипломатический агент* в Болгарии Дмитрий Константинович Сементовский-Курилло и еще один подтянутый молодой человек в мундире подполковника русской императорской армии. В этом господине удивляла не только относительная молодость при достаточно высоком чине, боевые ордена Святого Георгия и Святого Владимира на кителе, анненский темляк на шашке и флигель адъютантские аксельбанты — ведь и сам император Михаил тоже далеко не древний старец и помощников себе подбирает из среды своих ровесников. Большее удивление вызывал жесткий независимый вид этого господина, которого русский посланник, похоже, даже побаивался, а еще то, что он смотрел на меня как на старого знакомого, с которым он не виделся долгое время, но несмотря на это все равно узнал.

Примечание авторов: * поскольку Болгария на данный момент не независимое государство, а княжество, формально вассальное оттоманской империи, то представитель Российского МИДа в этой стране называется не послом или посланником, а всего лишь дипломатическим агентом. Посланником г-н Сементовский-Курилло станет только после провозглашения независимости Болгарии, до которой остается не так уж и много времени.

Едва я и мой наставник Михайло Петрович вышли на перрон, как выскочившие черт знает откуда носильщики быстро отобрали у слуг наш багаж и погрузили его на громоздкий рындван, который должен был доставить узлы, баулы и чемоданы в русское диппредставительство. Не были забыты и сами слуги, для перевозки которых подали пароконный экипаж, в то время как важным господам предстояло передвигаться в роскошном и элегантном черном авто российской сборки Руссо-Балт Дипломат. Эти машины совсем недавно начали выпускать на заводе в Риге, и пока ими по одному экземпляру обеспечили только российские посольства в важнейших странах, в том числе и в Белграде. Лично я хотел бы приобрести себе гоночный Руссо-Балт Гепард, в прошлом году с большим отрывом выигравший гонки в Париже и Берлине. Вот это авто — стремительное, мощное, обтекаемое, на широких колесах; кабина его легким движением руки превращается в кабриолет, на котором так хорошо катать девушек летним солнечным днем. Единственное, чего не хватает в этой машине, чтобы она стала полным совершенством, так это пулемета.

Но что это я только об авто? Пока слуги и носильщики разбирались с багажом, господин Сементовский-Курилло представил нам своего спутника. Оказалось, что это подполковник Николай Арсеньевич Бесоев, герой многих славных дел (не обо всех из которых можно говорить вслух) и доверенное лицо российского государя, а не просто человек, носящий флигель-адъютантские аксельбанты. Пожав мне руку, подполковник сказал, что он очень рад знакомству с принцем братского России Сербского королевства и что теперь до самого нашего прибытия в Петербург он становится моим сопровождающим и персональным ангелом-хранителем. При этом рукопожатие подполковника Бесоева было крепким, а улыбка ободряющей.

Еще, как мне показалось, от моего нового знакомого исходили слабые, чуть заметные запахи походного бивачного костра, оружейной смазки и сгоревшего пороха, как будто совсем недавно он был на войне или на длительной охоте. Так пахнет от настоящих мужчин, спящих в обнимку с оружием и первыми встречающих врага на границе. От этого запаха так просто не избавиться. Мой отец, который тридцать лет назад воевал с турками, говорил, что эти запахи, особенно запах сгоревшего пороха, въедается в кожу и на некоторое время остается даже после тщательного мытья и замены всей одежды. Таким образом, подумал я, совсем недавно этот человек был на войне, сидел у походных костров, ходил по опасным тропам, дышал воздухом, полным тревоги, бывал под обстрелом и сам стрелял во врага. Вроде бы вполне естественный запах для человека, награжденного множеством боевых орденов. Но, черт возьми, где это могло происходить — ведь в настоящее время нигде поблизости не было никаких официальных боевых действий? Загадка.

И тут мне пришло в голову, что воевать подполковник Бесоев мог только в соседних с Болгарией турецких вилаетах (областях) Македонии и Восточной Фракии, где христианское население, доведенное до отчаяния турецкими притеснениями, вновь, как и тридцать лет назад, поднялось на борьбу за свою свободу. У нас в Белграде этим устремлениям особо не сочувствовали, потому что, как сказал бы мой наставник, вектор этой борьбы указывал не на Сербию, а на Болгарию, с которой местное население было в большем родстве. В то же время именно наша Сербия, первой из всех балканских стран завоевавшая независимость от Османской империи, официально претендует на роль страны-объединительницы всех балканских славян, так же как Сардинское королевство стало той основой, вокруг которой постепенно объединилась вся Италия.

В мечтах у некоторых наших философов и политиков уже возникла Великая Сербия, простирающаяся от альпийских предгорий на севере и до нынешней греческой границы на юге, от адриатического побережья на западе до… восточную границу каждый «мыслитель» рисовал самостоятельно. У некоторых из них эта гипотетическая Великая Сербия включала в себя всю Болгарию, Фракию (до самых Проливов), Добруджу, а также центральную часть Венгрии, то есть долину Дуная, в древности именовавшуюся римской провинцией Паннонией, которая сначала была заселена славянами, вытесненными впоследствии венграми. Некоторые, самые безумные, даже пририсовывают к Сербии итальянскую провинцию Венеция… Не думаю, что такие планы могут быть когда-нибудь осуществлены, зато само их наличие мешает Сербии вести разумную внешнюю политику и подыскивать себе союзников для достижения реальных, а не призрачных политических целей.

Но незадолго до своей поездки в Россию я имел беседы со своим отцом и другими влиятельными лицами (вроде уже упоминавшегося в этой книге господина Аписа). В ходе этих бесед мне в один голос было заявлено, что теперь официально решено встать на ту точку зрения, что для успеха борьбы с турецкими и австро-венгерскими захватчиками исконно сербских земель и иноземными угнетателями сербского народа все прежние недопонимания между православными славянами должны навсегда остаться в прошлом. Ведь это не дело, когда болгарские и сербские четы с увлечением режут друг друга, в то время как это идет на пользу только турецким оккупантам. В принципе, я догадываюсь, что такой сильный ветер, в последнее время проветривший мозги многим в Белграде, подул со стороны Петербурга. Мой наставник говорит, что закончив первый этап задуманных им внутренних преобразований и радикально усилив армию, молодой русский император наконец обратил свое внимание на Балканы, где от его предшественников ему досталось множество недоделанных дел.

Когда ритуал знакомства подошел к концу, мы все стали усаживаться в посольское авто. Господин Сементовский-Курилло сел впереди, рядом с шофером, а я, мой наставник и подполковник Бесоев разместились на заднем сидении. При этом я оказался зажат в середине между Наставником и моим новым знакомым. Несмотря на то, что в салоне авто, как это водится, остро пахло лаком, свежей еще хрустящей кожей и немного бензином, запах, исходящий от господина Бесоева, на близком расстоянии еще более усилился — и я мог бы поклясться, что еще три-четыре дня назад он был в Македонии, где идет война всех против всех и где люди, ожесточившись, стреляют и убивают друг друга. Надо как-нибудь поаккуратнее спросить у него, на чьей стороне в этой войне Россия, ведь без нее Сербии бессмысленно строить какие-либо планы.

Тогда же и там же.

Подполковник ГУГБ, флигель-адъютант и георгиевский кавалер Николай Арсеньевич Бесоев.

Ну вот я достиг очередных «вершин» в своей карьере. Подполковник и флигель-адъютант его Величества. В принципе эти висюльки через плечо четыре года назад мне навесили перед выполнением очередного задания вместо мандата о том, что я действую непосредственно по поручению самого императора Михаила. Да и сейчас. Мало ли какие осложнения с местными властями могут возникнуть во время доставки юного сербского королевича из Софии в Санкт-Петербург, а флигель-адъютантские аксельбанты позволят строить мне эти власти вдоль и поперек, даже без предъявления страшного удостоверения сотрудника ГУГБ. А то некоторые на местах, особенно на Украине (то бишь в Малороссии), до сих пор пребывают в том же расслабленно-наглом состоянии, как и при предыдущем царе-батюшке. Корчевать еще эту плесень, не перекорчевать.

Впрочем, в Македонию, или, как ее называют турки, Западную Румелию, я сходил без этих побрякушек, в веселой компании таких же одетых в камуфляж русских офицеров-добровольцев. Нашей задачей была реконгсценировка местности перед грядущей войной, доставка болгарским партизанам-четникам партии русского оружия и боевого снаряжения, а также обучение их военному делу настоящим образом. Крестьяне, даже беря в руки оружие, остаются крестьянами, и для того, чтобы они на равных могли противостоять регулярным турецким войскам и наемным бандитам македономахов, требуется приложить некоторую толику труда. Главное, что они храбры и мотивированны, а также прекрасно знают местность, на которой сражаются.

Значительно хуже дело обстоит с дисциплиной и подчинением единому командованию. В то время как так называемые «правые» борются за присоединение Македонии к территории Болгарии, «левые» являются сторонниками широкой автономии в границах Турции. А вот последнее есть невероятная интеллигентская дурь, потому что в любой момент туркам может попасть под хвост вожжа, и, несмотря на все международные гарантии и ранее данные обещания, они в очередной раз начнут геноцидить всех неверных. Для них это единственный способ решать все межэтнические противоречия. Поэтому мы оказываем помощь исключительно «правым», как и болгарское военное министерство, возглавляемое генерал-майором Георги Вазовым. Мы доставляем в Варну оружие, снаряжение и офицеров-добровольцев, а болгарские товарищи, сидящие на связи с македонскими партизанами, переправляют их туда, где в этом есть насущная необходимость.

Кстати, я специально проверял, в нашем прошлом в это время на должности военного министра находился совсем другой человек, ярый русофоб генерал Данаил Николаев, активно вычищавший из армии всех пророссийских офицеров. А тут нет, он по-прежнему адъютант князя Фердинанда — и это есть наилучшая гарантия того, что в нужный момент армия поддержит демарш гражданских политиков. При этом русофобская позиция генерала Николаева кажется крайне странной. В свое время, когда турки резали болгар как баранов, Россия предоставила его семье убежище на своей территории. Там, в Болграде, на территории нынешней Одесской области, этот деятель родился, закончил гимназию с обучением на болгарском языке, потом учился в Одесском юнкерском пехотном училище, после чего дослужился в русской армии до чина штабс-капитана. Перед началом войны за освобождение Болгарии в том же чине перешел в болгарские ополченческие дружины, зародыш будущей болгарской армии, храбро воевал, за бои на Шипке удостоен ордена Святого Георгия 4-й степени.

И никакой благодарности Россия от этого персонажа так и не дождалась. Перейдя в болгарскую армию, он стал демонстрировать свою проевропейскую ориентацию. После попытки военного переворота 1887 года, осуществленной пророссийскими офицерами, приказал расформировать участвовавшие в восстании части и сжечь их боевые знамена. Преследовал пророссийски настроенных офицеров, называя их «клятвопреступниками», в то время как сам ответил Российской империи презлейшим за предобрейшее… Кстати, одним из этих пророссийских офицеров и был Георги Вазов, талантливый военный инженер, проведший в вынужденной эмиграции десять лет, которые, однако, не прошли для него даром. Поступив в русскую армию в чине капитана, в Болгарию он вернулся уже подполковником, получив это звание за успешную службу, причем не на столичных паркетах, а в далекой Кушке.

Но вернемся к моим македонским приключениям. Кроме всего прочего, наши добровольцы, получившие специальную подготовку в учебных центрах морской пехоты, должны были оказать помощь болгарским товарищам в локализации и уничтожении нескольких крупных банд греческих македономахов, регулярно проникающих с греческой территории. Эти бандиты, расчищая место для будущей греческой экспансии, осуществляли террор любого негреческого населения в Македонии. Предупреждение греческому руководству, рекомендующее отозвать своих людей из Македонии, от министра Дурново поступило — и теперь «кто не спрятался, я не виноват». В одной из таких операций по истреблению бандитов я участвовал лично, предварительно побывав в разоренном бандитами болгарском селе. После этого от уничтожения банды у меня не осталось никаких чувств, кроме ощущения хорошо проделанной работы. Пара 82-мм минометов, федоровские реплики наших «Печенегов» и снайперские винтовки, составлявшие наше секретное оружие, не оставили македономахам ни малейшего шанса, несмотря на занятую ими неприступную, казалось бы, позицию. В основном свое дело сделали минометные мины, раздолбавшие укрепленную позицию, после чего снайперам осталось только устранить недоделки. Живым не ушел никто, как мы и обещали их правителям.

Но давайте вернемся к королевичу Георгию. Весьма интересный молодой человек, честный и импульсивный. Через этот характер первую половину жизни он претерпевал различные неприятности, вплоть до помещения в персональный дурдом. Зато вторая половина жизни королевича прошла в статусе личного друга югославского диктатора Иосифа Броз Тито, когда его не только не смели трогать, но даже косо смотреть в его сторону. И это в то время как остальные его родственники и коллеги были изгнаны из стран соцлагеря и до начала девяностых годов не смели даже и подумать о возвращении. Кстати, и немцы, оккупировавшие Югославию в сорок первом, тоже не тронули этого человека. И хотя именно они выпустили его из того персонального дурдома, куда его упек младший брат Александр, Георгий отказался сотрудничать с оккупационной администрацией и становиться марионеточным сербским королем. И опять ничего — немецкие оккупанты не обиделись и не закатали его в концлагерь, позволив жить жизнью частного лица, благодаря чему королевич Георгий в октябре 1944 года одним из первых смог встретить советские войска и соединения югославских партизан, прорвавшиеся в южные предместья Белграда.

Кстати, история в нашем прошлом с отрешением принца Георгия в 1909 году от должности наследника престола для меня крайне сомнительна. Якобы в припадке ярости принц Георгий забил ногами своего слугу за то, что тот прочитал его неотправленное письмо некоей даме. Посмотрев на этого мальчика вблизи, я сделал вывод, что у него просто не хватит здоровья зверски забить человека насмерть. Больше похоже, что это дело сильно пахнет провокацией некоего господина Димитриевича и его высокопоставленных приятелей, в числе которых был и начальник Белградской жандармерии. Дело могло быть в том, что предпочли иметь в будущих королях младшего королевича Александра, вступившего в их организацию, в то время как сам Георгий был с ними в контрах. Если эти люди своего прежнего короля с королевой нафаршировали свинцом и напластали саблями, то что им какой-то слуга?

Ну провинился человек, с кем не бывает; надавал ему Георгий пощечин, обозвал разными нехорошими словами и прогнал вон. А там, за дверями, слугу уже ждали профессионалы мордобойного дела из Белградской жандармерии и ну его топтать ногами. А потом избитому слуге, еще живому (умер-то он только через три дня в ужасных мучениях) объяснили, что если он проговорится, что избивал его не королевич Георгий, жандармы то же самое будет и с его семьей… А потом почтеннейшая публика в ужасе, королевич Георгий в смущении: он не понимает, как слуга мог скончаться от пары пощечин; газеты раздувают скандал, а власти сначала делают вид, что заметают мусор под ковер, а потом сдают опального королевича жаждущей мести общественности. Гадко, мерзко, жестоко и, в конце концов, подло, но что не сделаешь, чтобы в итоге к власти пришел нужный тебе кандидат в короли.

Кстати, с этим заговорщики во главе с Димитриевичем-Аписом в итоге просчитались. В шестнадцатом году именно по приказу королевича Александра, ставшего к тому времени принцем-регентом, фактически ИО короля, все они были схвачены, наскоро осуждены военно-полевым судом и тут же расстреляны. Случилось это после того, как их бывший протеже заподозрил, что станет следующей жертвой их заговора, после чего, на тот же сербский манер, принял меры по укреплению собственной безопасности. Нет опасных людей — и нет исходящей от них угрозы. Урок, так сказать, для всех тех, кто революционную целесообразность ставит выше норм морали и установлений закона. Ведь все эти правила придуманы не просто так, для чего-то удовольствия, а затем, чтобы человеческое общество не превращалось в стаю постоянно грызущихся гиен.

Ну да ладно, Бог с ними, капитаном Димитриевичем и его приятелями, этот вопрос мы тоже порешаем, только не так топорно, как это привыкли делать на Балканах. Сейчас мне больше интересен сидящий рядом со мной Георгий, и если мои первые впечатления подтвердятся, я буду рекомендовать, чтобы он так и остался наследным принцем, а в перспективе стал бы следующим сербским королем.

И вот в этот патетический момент (мы уже подъезжали к российскому представительству) королевич Георгий поворачивает ко мне голову и тихо так, на чистейшем русском языке, говорит:

— Господин Бесоев, скажите мне, как один честный человек другому честному человеку, зачем вам, русским, понадобилось вмешиваться в наши балканские междоусобицы? Ведь вы столько лет прекрасно демонстрировали свое безразличие к тому ужасу, который турки и австрийцы творят с местными народами, стравливая их между собой. И вот теперь вы вдруг вспомнили, что у вас есть младшие славянские братья, сербы и болгары, и бросились мирить нас между собой. Так почему вы взялись за это именно сейчас и на чьей стороне вы стоите на самом деле? Только ответьте честно, прошу вас. Ведь я вижу, что вы не просто подполковник и не просто флигель-адъютант, а нечто большее, чем можно было подумать на первый взгляд. Я же видел, как вы стояли и смотрели на нас — так, как смотрит взрослый на неразумных детей, даже на тех, кто по взрасту годится вам в отцы. От вас пахнет порохом и смертью, и при этом вы совсем не похожи на обычных русских офицеров. Мне кажется, что Вы стоите передо мной как ангел, раскрывший темные крылья над миром…

Осекшись после последней фразы, королевич Георгий замолчал, будто испугавшись собственных слов, а я даже и не знал, как на это реагировать. Каким-то непостижимым образом он почуял мою чуждость этому миру. А что, может же быть этот парень каким-нибудь прирожденным экстрасенсом — настоящим, а не как эти машущие руками мошенники; впрочем, может, он просто ткнул пальцем в небо — и попал в точку. Хотя последнее вряд ли. Он явно понял, что нечаянно вытянул сектор «ПРИЗ» — и теперь его от этого колбасит. Призы — в смысле, не у Якубовича на его «Поле чудес» а вообще — они тоже бывают разными, и далеко не все из них приятны. Но если мальчик хочет честности, он ее получит. Врать такому — это испортить отношения навсегда.

— Если честно, — сказал я, — то мы пришли для того, чтобы ничто уже не было прежним. Каждый должен получить свое. Сербии — земли, где люди говорят на сербском языке, болгарам — где на болгарском, а грекам — где на греческом. А если грек лезет к болгарам и говорит: «Тут жили мои предки, а потому тут моя земля», то мы этого не одобряем. Ибо когда берут чужое, начинаются склоки и вражда на вечные времена. Впрочем, идеальных случаев не бывает, иногда бывают исключения, но мы стараемся…

— А турки и австрийцы, — быстро спросил у меня Георгий, — у них тоже есть своя доля?

— Есть, — подтвердил я, — но только у нас не все пироги сладкие, есть и те, что горчат. Однажды они взяли чужое — и теперь будут наказаны. Впрочем, таких разговоров не ведут на ходу, тем более мы уже приехали. Если хочешь, мы еще раз встретимся сегодня вечером и подробно поговорим обо всем, что тебя заинтересует. Только, чур, никому об этом разговоре не рассказывать, потому что через это могут произойти весьма большие несчастья. Договорились?

— Договорились, господин Бесоев, — твердо ответил Георгий, — я все понимаю и никому не скажу о нашем разговоре, чай, не маленький. Или мне лучше звать вас Темным Ангелом?

— Не надо, — ответил я, — когда мы на людях, обращайся ко мне как положено по протоколу, а когда мы вдвоем, то зови меня просто Николаем.

— Хорошо, Николай, я понял, — сказал Георгий и бросил внимательный взгляд на своего друга-наставника, который явно все слышал, но делал вид, будто его тут вообще нет. Именно поэтому я решил поговорить с королевичем наедине. Моя принадлежность к пришельцам из другого мира и так уже секрет Полишинеля, общую концепцию более-менее справедливого раздела Балкан император также не скрывает, но вот разговоры с будущим союзником и его вербовку все же лучше вести с глазу на глаз.

16 апреля 1908 года. Полдень. Болгария, София, Российская дипломатическая миссия.

Наследный принц Сербии королевич Георгий Карагеоргиевич.

Этот бурный день я запомню на всю жизнь… Еще бы — ведь он не просто стал поворотным моментом в моей судьбе, но и, возможно, положит начало будущей сербско-болгарской дружбе.

Едва мы прибыли в русское представительство и слуги выгрузили наш багаж, подполковник Бесоев вдруг сообщил, что мне предстоит какая-то пресс-конференция. Когда я не понял и попросил уточнить, что это значит, он невозмутимо пояснил, что это встреча с корреспондентами болгарских газет. Они будут задавать мне вопросы, а я должен буду им отвечать. Тогда я пожелал узнать, насколько нужна эта неприятная процедура и нельзя ли от нее отказаться. Очень не люблю разговаривать с этой пишущей братией. Что бы ты ни сказал, они все обязательно переврут.

— Увы, нет, отказаться никак нельзя, — покачал головой мой новый знакомый, — теперь ты, Георгий, не прежний маленький мальчик, который может прятаться за широкую спину отца от всяких невзгод; теперь ты — взрослый мужчина и государственный муж. А для государственного мужа общение с шакалами пера есть прямая насущная необходимость. Ведь сейчас ты представитель своего отца и своей страны, и именно из твоих уст Болгария и мир должны узнать о новой позиции Сербии. Без такой информационной подготовки не будет никакого братского союза славянских государств. Слишком много непонимания, лжи и лицемерия лежит между вами, а в Македонии сербы и болгары до сих пор продолжают проливать братскую кровь. Если бы они только убивали друг друга, это было бы полбеды, но от этой необъявленной войны страдает и мирное население. Вот о том, что ты думаешь по поводу таких двухсторонних сербско-болгарских отношений, тебе и предстоит рассказать.

— А если я скажу что-то не то? — растерянно спросил я, все еще ошарашенный неизбежной перспективой общаться с целой толпой журналистов, — или меня неправильно поймут, или поймут правильно, но все равно переврут…

— Ерунда, — махнул рукой, уверенно сказал господин Бесоев, — все это на самом деле совсем не так сложно, как кажется. Не думай о том, правильно тебя поймут или нет; стоит на этом зациклиться — и ты забредешь в такие дебри, откуда уже не выпутаешься. Главное — расслабься. Освободи свой разум от всяких несущественных мелочей. Просто стой перед газетчиками прямо и говори только о главном, и только правду. Такую правду, какой ты ее видишь. И не беспокойся. Все они явились сюда, чтобы послушать тебя, а не для того, чтобы выпендриться перед читателями. Все они — сторонники Балканского союза и противники нынешней австрийской ориентации князя Фердинанда, но без твоих слов они не могут начать действовать, ибо из-за этого самого Фердинанда и отсутствия пророссийского политика сопоставимого веса некому начать на эту тему общественный диалог.

— А ваш император, — полюбопытствовал я, — разве ему не интересно, что происходит у нас на Балканах?

— Конечно же, моему императору это интересно, — ответил мой собеседник, — только вот проблемы между сербами и болгарами должны решить только сами сербы и болгары, а мы, русские, можем лишь оказать вам в этом содействие. Разумеется, нас печалит эта ваша братоубийственная вражда, и мы хотим ее прекратить, но в первую очередь вам самим следует перестать смотреть друг на друга как на врагов. В той же Македонии болгары и сербы в некоторых местах так тесно перемешались, что на ту или другую сторону эту землю можно вырвать только с кровью. И в то же время это хоть и братские, но все же разные нации. Болгарам будет плохо в Сербии, а сербам в Болгарии. Можно, конечно, организовать размен населения сербов туда, а болгар сюда, но это тоже не самое простое и дешевое дело, к тому же далеко не каждый согласится уезжать от могил своих предков. Опять будет кровь, опять армейские отряды будут охотиться на четников, и наоборот. Тут нужен правитель с государственным умом, который сумеет договориться о таком рациональном размежевании территорий, чтобы таких явлений было как можно меньше. Но этого мало. Ему следует быть кристально честным и правдивым, чтобы иметь доверие и у сербов, и у болгар. И, как считает мой император, этот будущий правитель, король Сербии — именно ты, Георгий. Самое главное — ты честен и неглуп, а остальное со временем приложится. Ты хотел откровенности — вот она тебе, бери сколько хочешь.

— Хорошо, Николай, — сказал я, выслушав эту искреннюю речь; по правде говоря, я был изрядно взволнован. — Я попробую справиться. Но будет лучше, если ты мне поможешь и подскажешь, что нужно говорить…

— Нет, Георгий, — покачал головой подполковник Бесоев, — это ты должен сделать сам. Ты серб, они болгары, и вам есть о чем поговорить. Да и смешно это будет — взрослый дядя подсказывает маленькому мальчику, что он будет говорить другим взрослым дядям. Опять же напомню — ты уже не мальчик, поэтому просто стой перед газетчиками прямо и говори правду…

— Ну хорошо, Николай, — вздохнул я, — сам, значит сам. Только, если можно, я хотел бы покончить с этим делом как можно скорее.

— Молодец, Георгий, — одобрил подполковник, — идем за мной.

И он повел меня по коридору. В течение того времени, что занял наш путь, я полностью собрался и настроился на беседу с корреспондентами. Конечно же, я все еще немного волновался, не без того; но при этом я был воодушевлен и вполне в себе уверен. Наверное, это подполковник Бесоев передал мне свой настрой. Хоть он и отказался дать мне конкретные подсказки, но я все больше понимал, что это и правильно. В самом деле, говорить правду совсем не сложно… То, что мне предстоит — это первый шаг к светлому будущему моей страны и к моему собственному; кроме того, мне оказано большое доверие, и теперь на мне огромная ответственность… Что ж, я готов. Я сделаю все, что принесет благо моему народу и поспособствует миру и процветанию на Балканах. Эти люди, от которых явился подполковник, верят в меня…

Итак, наконец мы пришли в комнату, где нас (точнее, меня) ждали те самые «шакалы пера». Мне понравилось это выражение, обозначавшее всю низость мелких газетчиков, способных только стаей накидываться на свою жертву и терзать ее до тех пор, пока та не сбежит или не взмолится о пощаде. Впрочем, в данном случае я не собирался давать журналистам повода для выдумок или кривотолков. Я буду изъясняться с ними максимально ясно и недвусмысленно. Действительно, подполковник Бесоев дал мне самый лучший совет — быть честным… Нет ничего позорнее для государственного деятеля, чем впоследствии запутаться в собственной лжи — мне уже приходилось наблюдать подобное.

Едва войдя в комнату, где должна была состояться встреча с репортерами, я глубоко вздохнул и решительно, будто кидаясь в холодную воду (кажется, даже зажмурив глаза), произнес:

— Добрый день, господа. Я наследник сербского престола королевич Георгий и, соответственно, будущий король Сербии, прибыл в вашу страну для того, чтобы, наконец, между сербами и болгарами установились дружеские отношения, как это и положено между братьями-славянами. А то когда мы грыземся, радуются только турки и австрийцы, что держат в рабстве наших братьев…

Произнеся эту фразу, я выдохнул и осмотрелся. Корреспондентов в этой комнате было всего четверо, и сейчас они что-то стремительно, не поднимая головы, строчили в своих блокнотах. Увидев, что эти люди не стремятся поднять меня на смех за мою молодость и неопытность, а занимаются своим делом, я окончательно успокоился и вдруг почувствовал себя так легко и раскованно, будто за моей спиной выросли крылья. Страха и скованности как не бывало — ведь эти люди уже воспринимают меня как важное лицо, за которым надлежит записывать буквально каждое слово. Ну я им сейчас и скажу… Ведь недаром меня как наследника престола натаскивали в риторике — сиречь искусстве произнесения речей, в том числе и спонтанных. (Но вот кому в этом смысле стоит позавидовать, так это кайзеру Вильгельму. Этот воинственный сухорукий старик готов буквально часами трепаться перед газетчиками на самые разные темы.)

— Добрый день, ваше королевское высочество, — произнес один из газетчиков, сухощавый молодой человек в круглых очках и с каштановым чубом. — Атанас Колев, корреспондент газеты «Державен Вестник». Насколько мы знаем, в Софии вы только проездом, а конечная цель вашего путешествия лежит в Санкт-Петербурге, поэтому и остановились вы не в сербском, а в русском представительстве. Скажите, как этот факт согласуется с вашими словами о том, что вы специально приехали в Софию для того, чтобы провести переговоры о прекращении сербско-болгарской вражды?

— Господин Колев, — с легкой иронией ответил я, — вы, видимо, забыли географию. Из Белграда в Санкт-Петербург значительно быстрее доехать через Вену, а не через Софию. Но там мне разговаривать не с кем и не о чем. Друзей у меня там нет, и союзников среди австрийцев я тоже не ищу. Не то что ваш князь Фердинанд, который ловит каждое слово этого престарелого вампира австрийского императора Франца-Иосифа.

После этих моих слов все четверо корреспондентов вгляделись в меня более внимательно и, как мне показалось, быстро переглянулись между собой. Это дало мне повод считать, что начал я вполне успешно.

Тем временем корреспондент газеты «Державен Вестник» продолжил:

— Болгария, — вздохнул он, — в отличие от Сербии, находится в вассальной зависимости от Османской империи, поэтому наш князь и вынужден искать поддержки у Европейских стран…

— Господин Колев, — я постарался добавить я в свой голос едкого сарказма, — насколько известно нашей сербской разведке, которая еще что-то значит, ваш князь Фердинанд в любой момент может запросить поддержки России и объявить полную независимость от Османской империи, но не делает это потому, что ему запрещают из Вены, которая враждебно относится к Петербургу и не хочет ссориться со Стамбулом. Султан Абдул-Гамид, старый маразматик, довел свое государство до ручки. Турецкие солдаты и офицеры уже полгода не получали жалованья, армия и полиция — эти две ноги, на которых стоит турецкое государство — уже готовы подогнуться от возмущения. И в таких условиях ваш князь отказывается провозглашать независимость — даже при том, что Российский император Михаил предложил ему свою прямую поддержку*, в том числе и путем заключения военного союза и отправки в Болгарию частей Русской императорской армии, которые сделают невозможной даже попытку прямого военного нападения турок или австрийцев. Год сейчас не тысяча восемьсот семьдесят восьмой, и Российская империя может значительно больше, чем тогда…

Примечание авторов: * в нашей истории русский МИД по поручению царя Николая после разгрома на полях Манчжурии сдерживал намерения Болгарии объявить независимость, в то время как Австро-Венгрия дала согласие при условии, если ее оккупация Боснии и Герцоговины превратится в аннексию. В этой альтернативной истории Российская империя Михаила Второго, напротив, поощряет Болгарию к скорейшей независимости, и об этом знает каждый болгарин, а Австро-Венгрия, союзная с Османской империей, всячески мешает ей в этом, считая, что независимость Болгарии находится в российских интересах.

— Ваше высочество… — взволнованно обратился ко мне еще из присутствующих «шакалов», с коротким ежиком светлых волос и пронзительными голубыми глазами. — Иван Маринов, — поспешил он представиться, — корреспондент газеты «Болгарска армия». Скажите, насколько точны ваши сведения о том, что наш князь не желает заключать с Россией военный союз и при ее поддержке объявлять о независимости Болгарии от Османской империи?

— Абсолютно точны, господин Маринов, — ответил я, — перед самой поездкой я имел беседу с неким господином Димитриевичем — вам, наверное, хорошо известно это имя, хоть вы и не сербы. Так вот, этот господин снабдил меня всей необходимой информацией для ведения переговоров с вашим князем, но вот только переговоры мне вести фактически не с кем. Как вам уже наверняка известно, болгарское министерство иностранных дел и вообще официальные лица полностью проигнорировали мое прибытие в Софию, из чего я могу сделать вывод, что плохие отношения между Сербией и Болгарией тоже полностью соответствуют государственным интересам Австро-Венгрии и Османской империи. Ведь наша вражда выгодна только им и никому более. Сказать по чести, вашей Болгарии давно пора было объявить независимость, поставив Европу и Османскую империю перед фактом — точно так же, как вы, никого не спрашивая, присоединили к своей территории Восточную Румелию (и ведь ни одна зараза тогда не пошла на вас за это войной). Впрочем, это вы болгары, и вам жить под властью такого монарха…

После этих моих слов болгарские корреспонденты снова переглянулись между собой — теперь уже гораздо более выразительно. Хоть подполковник Бесоев мне этого не советовал, я решил вывернуть перед болгарскими борзописцами все грязное белье их князя, которое сумели раскопать наши шпионы. Это игнорирование моего прибытия болгарскими властями после некоторого размышления привело меня в тихое бешенство, а оказавшиеся под рукой газетные писаки сами подсказали мне способ мести князю Фердинанду. Интересно, хватит ли у этих шакалов пера смелости напечатать эти сведения, или, как говорят некоторые, весь пар у них уйдет в свисток?

После некоторых раздумий заговорил еще один из присутствующих, плотный мужчина с пышными черными усами.

— Ваше Высочество, — сказал он, — я Александр Страмболийский, ответственный редактор газеты «Земледельческо знамя». Скажите, ваши последние слова означают намек на судьбу вашего прошлого короля Александра Обреновича, которого так называемые патриотические силы, не желающие больше терпеть австрийское засилье, изрубили саблями прямо в собственном королевском дворце?

— Да Бог с вами, господин Страмболийский! — натужно рассмеялся я, — это мы, сербы, буйные как дети, не можем жить без острых ощущений и кровавых зрелищ. Для моего отца тот переворот был вообще неожиданностью. Помню, как пять лет назад меня спешно забирали из пажеского корпуса в Петербурге и отправляли в Белград, потому что мой папа стал королем, а наследному принцу неприлично обучаться не на родине. Нет, ничего подобного свержению династии Обреновичей я вам затевать ни в коем случае не советую. Напротив, свергать, а тем более убивать помазанника Божия нельзя ни в коем случае. В этом деле стоит только начать — а потом уже невозможно остановиться. Заговоры, убийства и казни последуют непрерывной чередой. Пример того — Французская революция. Правда, бывают и такие случаи, когда владетель, ощущая, что не в силах больше нести ношу монаршего долга, сам, по доброй воле, отказывается от престола в пользу ближайшего наследника. Возможно, ваш юный княжич Борис окажется больше болгарином, чем его отец, из которого никак не выветрится дух австрийского офицера…

Поскольку присутствующие молчали, я решил добавить, как говорится, пару слов от себя, сказать самое главное, о чем мы разговаривали с господином Бесоевым, и после этого прервать встречу, потому что она сильно меня утомила.

— Господа, — сказал я, — привлекая к себе внимание, — теперь позвольте мне произнести небольшой итоговый спич, после чего давайте завершим нашу встречу и разойдемся довольные друг другом. Для начала хочу вам сказать, что добрые отношения между сербами и болгарами должны стать делом рук только сербов и болгар. Если мы сами не приложим к этому максимальные усилия, то никто не сможет разрешить наши противоречия. Должен сказать, что я не являюсь сторонником тех сил, которые хотят загнать всех балканских славян под единую крышу некоей югославянской империи. Это глупость, которой нет равных. Сербы и болгары, хоть и близкие, но все же отдельные народы. Все сербское должно стать сербским, а все болгарское болгарским. В тех же местах, где сербы и болгары живут вот так, — я показал корреспондентам сплетенные пальцы двух рук, — необходимо искать такой путь решения национального вопроса, который бы наименьшим образом навредил живущим там людям. Я пока не знаю, как этого добиться, но в Петербурге надеюсь припасть к источнику мудрости, и думаю, что в ближайшее время буду уже знать ответ. Напоследок хочу сказать, что самое главное — что у нас с вами есть общие друзья и общие враги, а если кто-то путает их между собой, то это значит, что у этого человека не все дома и его надо лечить. На этом позвольте закончить и попрощаться. Надеюсь, у вас хватит храбрости напечатать в своих газетах все, что было сказано во время сегодняшней встречи. Прощайте, или, точнее, до свиданья; возможно, что мы с вами еще увидимся.

Я уже было развернулся кругом, чтобы выйти прочь через ту же дверь, через какую и пришел, как вдруг меня остановили бурные непрерывные аплодисменты. Обернувшись, я увидел, что мне аплодируют не только те четыре корреспондента, что пришли на встречу (один из них вообще не проронил ни слова), но и какие-то люди, стоявшие в дверях, через которые, скорее всего, и вошли журналисты. Правильно, так и должно быть, ведь русских в представительстве совсем немного. Быть может, только сам господин дипломатический агент Сементовский-Курилло и еще один два его помощника, а весь остальной персонал оказывался болгарским. Кивком поблагодарив этих людей за высказанное мне одобрение, я снова резко развернулся и вышел вон. И, хоть я держал себя при этом сдержанно и с достоинством, все внутри меня пело и ликовало. Я остро ощущал те могучие изменения, которые в этот момент происходили во мне. Я становился другим. Внутри меня словно бы струилась сила, делая меня могучим и уверенным. Именно сейчас я и осознал целиком и до конца, что я «уже не мальчик».

Сразу за дверью меня ждал подполковник Бесоев. Его глаза сияли, видно было, что он чрезвычайно доволен. И я сразу подспудно почувствовал, что его отношение ко мне изменилось. Мы словно стали с ним равны… двое мужчин, умеющих говорить правду и принимать решения.

Бесоев пожал мне руку и сказал, что я все сделал самым наилучшим способом, и непонятно, к чему были мои детские страхи. Мол, в другие времена, наверное, сказали бы, что моими устами говорил сам Бог… Вообще, мне было понятно, что он хотел бы сказать мне намного больше, но, по негласным правилам, суровому мужчине не следует выражать чрезмерную похвалу другому мужчине… Впрочем, все, о чем он не сказал словами, достаточно красноречиво выразило его крепкое, по-настоящему дружеское рукопожатие.

После этого мы пошли в отведенные мне комнаты, где меня ждал еще один сюрприз, точнее, целых два…

Тогда же, покои отведенные королевичу Георгию в российском диппредставительстве.

Наследный принц Сербии королевич Георгий Карагеоргиевич.

Прямо в моей комнате нас ожидали две премиленькие девицы, лет шестнадцати-семнадцати, одетые как гимназистки выпускного класса: в светлые платьица, фартучки с рюшечками и аккуратненькие синенькие беретики. Одна чуть повыше, с волосами цвета спелой ржи, другая, соответственно поменьше, светло-соломенной масти. Румяные щечки, губки бантиком, бровки вразлет, глазки в пол прилагались. Ну чисто два ангелочка, все из себя чистенькие и хрустящие. Посмотришь на них — и порадуешься, что мама родила тебя мальчиком и теперь ты можешь ухаживать за такими милыми девушками. Но во всем остальном я, как бы это сказать помягче, недоумевал. Для чего мой новый друг привел сюда двух этих юных созданий? Неужели для удовлетворения моих мужских надобностей? Но зачем? Ведь я ни малейшей деталью своего поведения не показывал, что являюсь неумеренным поклонником женского пола, как некоторые мои сверстники, пропускающие через себя не только молоденьких певичек и танцовщиц, но и дам уже вполне зрелого возраста, некоторые из которых даже годятся им в матери.

Но подполковник Бесоев поспешил развеять мои сомнения.

— Знакомься, Георгий, — совершенно будничным тоном сказал он, — это твои телохранительницы, Анна и Феодора…

— Телохранительницы?! — переспросил я, растерянно смотря на этих двух девиц. — Но, Николай… ради всех святых, как эти хрупкие и нежные существа могут хоть кого-то охранять, ведь для этого нужны немалые силы и умения? Это шутка?

В этот момент та девица, которую подполковник Бесоев назвал Феодорой, подняла на меня взгляд — и я невольно вздрогнул. Я понял, что подшучивать надо мной никто и не собирался. Вообще, при взгляде в глаза этой девицы все легкомысленные мысли отпадали как-то сами собой. Невинные гимназистки так не смотрят. И уж тем более глаза эти не могли быть глазами юной распутной шлюхи, продающей свое тело за деньги. Нет; обычно так, будто через две бойницы, смотрят настоящие бойцы, жесткие и бесстрашные, готовые убивать и умирать за свои идеалы.

— А вы испытайте нас, ваше высочество, — немного хрипловатым грудным голосом произнесла девушка, — любая из нас одолеет любого выбранного вами бойца быстрее, чем вы успеете чихнуть — хоть с ножом, хоть с пистолетом, хоть голыми руками.

— Подтверждаю, — кивнул подполковник Бесоев, тактично не замечая моего замешательства, — эти невинные с виду создания — на самом деле сироты, прошедшие выучку в специальной закрытой школе, где их учили не только гимназическим предметам, но и всему тому, что должен делать настоящий боец по обе стороны от мушки. И они не просто выпускницы этой школы, но и успели побывать в горячих делах и имеют на своем счету по несколько ликвидированных террористов…

— Ваше высочество, — сказала Анна, также подняв на меня глаза, — действительно, испытайте нас. Мы знаем, что вы хороший стрелок, способный с десятка шагов сбить выстрелом пепел с сигареты своего приятеля. Поверьте, мы не уступим вам в этом искусстве, а может быть, даже превзойдем. Но не это главное. — Она сделала паузу, чуть свесив набок голову; в ее янтарных глазах на мгновение вспыхнул огонек, тут же погашенный взмахом пышных ресниц. — А то, что, глядя на нас, никто, в том числе и злоумышленник, не сумеет догадаться, что такие невинные создания опасны как две ядовитые змеи. И в то же время что может быть естественней ситуации, когда молодой и красивый юноша прогуливается в компании девушки, в которую он влюблен, и ее подружки, добавленной в эту систему для повышения моральной устойчивости… — Ее губы изломились в усмешке, после чего она одарила меня дружелюбно-оценивающим взглядом. — Ведь увлечь в нумера двух девиц сразу даже для такого красивого мальчика как вы, ваше высочество, несравненно сложнее, чем воспользоваться благосклонностью одной-единственной подружки. И в то же время, прогуливаясь втроем, пока одна девица увлечена разговором со своим «предметом», вторая может вполне свободно с любопытством глазеть по сторонам, и никто не заподозрит, что она просто высматривает возможных злоумышленников…

Эти заявления в очередной раз привели меня в ступор. Это мне, мужчине, следует защищать дам от грозящих им опасностей, а не они с браунингом наперевес должны оберегать меня от злоумышленников… Все это никак не укладывалось в моей голове, и оттого я чувствовал себя крайне неловко. Хотя девицы, несомненно, вызывали симпатию и еще какое-то странное чувство… Ведь я, как и все остальные мужчины, привык относиться к женщинам как к более слабым, нежным, уязвимым, пугливым, нервным, беззащитным созданиям. То есть по отношению к представителям «сильного» пола женщины, как ни крути, выглядели ущербными. Испокон веков им была отведена одна роль — хранить очаг, рожая и воспитывая детей. Нет, конечно, изредка, как о том говорит история, исключения встречались. Но эти случаи всегда воспринимались как сенсации, и общество, восхищаясь подвигам этих женщин, внутри себя осуждало их…

Что же касается двух этих красоток… Я уже понял, что они обучены приемам боя, что они хладнокровны и решительны; и все же для того, чтобы мой разум мог до конца воспринять тот факт, что я отныне буду под их защитой, требовалось некоторое время. Кстати, где они прячут свое оружие? Никаких сумочек-ридикюлей, в которых дамы обычно носят свои стреляющие игрушки, я у этих двух девиц при себе не вижу…

— Ну и где же ваши пистолеты? — спросил я, чтобы не стоять молчаливым истуканом.

Анна и Феодора переглянулись, после чего одним синхронным движением извлекли откуда-то из-под фартучков по пистолету и застыли в напряженной позе, держа оружие двумя руками стволами вверх. Только что передо мной были две невинные гимназистки, и вот их больше нет — появились две охотницы, которые только и ищут, кого бы тут пристрелить. Их пистолеты были похожи на компактный дамский браунинг шестого года, только с длинным толстым стволом, почему-то испещренным мелкими дырочками. При этом, когда Феодора, повернувшись ко мне боком и чуть согнув ногу, извлекала пистолет из потайной кобуры, я краем глаза, успел увидеть обтянутое чулком гладкое бедро и закрепленную на нем кожаными ремешками потайную кобуру с двумя запасными обоймами. От этого зрелища кровь бросилась мне в лицо, изнутри в штанину уперлось что-то твердое и горячее, а сердце застучало в груди часто-часто. Предупреждать же надо, от таких сюрпризов и заикой недолго остаться…

И вот как раз в этот момент, когда я, покраснев лицом, стоял перед двумя девицами, держащими свои пистолеты наизготовку, в мою комнату, не подозревая ни о чем дурном, зашел мой наставник Михайло Петрович, задержавшийся для разговора с русским посланником… Увидев происходящее, он тут же грохнулся в обморок. Да уж, от него этого вполне можно было ожидать. Человек он сугубо мирный, к оружию непривычный; и тут прямо у него на глазах две каких-то девицы-террористки угрожают оружием наследнику сербского престола, а господин Бесоев, который должен опекать его (то есть меня) со стороны русского императора, стоит рядом и полностью бездействует. Да уж, нехорошо получилось; и дернул меня нечистый попросить Анну и Феодору продемонстрировать свои умения во владении оружием…

Впрочем, свои пистолеты девицы спрятали так же стремительно, как и доставали, и тут же кинулись на помощь моему бедному наставнику. Секунда — и они, такие же милые и любезные, как прежде, хлопают Михайло Петровича по щекам ладошками, брызжут ему в лицо холодной водой и машут перед носом пузырьком с нашатырем. И не скажешь, что это они всего минуту назад смогли до полусмерти напугать этого пожилого человека. Откачали, слава Богу; а потом долго извинялись и объясняли, почему так получилось. Известие о том, что у меня завелись телохранительницы, привело почтенного ученого в состояние шока. Он-то думал, что сопровождает своего ученика в познавательно-увеселительной поездке, а тут на тебе — телохранительницы! Добил моего наставника подполковник Бесоев, который тут же, в его присутствии, сказал, что спать эти бой-девицы будут тоже в моей комнате. А как же иначе они смогут круглосуточно обеспечивать мою безопасность?

— Николай, — тихо сказал я подполковнику, отведя его в сторонку, — я, конечно, понимаю, что ваш император сделал на меня ставку как на скаковую лошадь, и теперь боится, как бы чего не случилось; но мне стыдно, что моей защитой будут заниматься такие красивые юные девушки. Или я уже не мужчина и не могу сам постоять за свою жизнь?

— Ты мужчина, Георгий, — ответил подполковник Бесоев, — и именно поэтому ты должен спать в одной комнате с молодыми девушками, а не со взрослым лицом одного с тобой пола, который годится тебе в отцы. Неважно, как дела обстоят на самом деле, я совсем не хочу лезть в твою личную жизнь, важно только, как это выглядит со стороны. Злые языки надо укоротить, и немедленно. Не только мой император сделал на тебя ставку; от того, станешь ли ты следующим сербским королем, зависят жизни и благополучие миллионов людей, и не только сербов и болгар. Ты честный и прямой человек, чуждый интригам и грязным подковерным играм, и именно поэтому очень многие в Сербии и за ее границами хотят видеть следующим королем не тебя, а твоего брата Александра, во всем тебе противоположного… Если тебя не сумеют убить, то попробуют дискредитировать — так, чтобы ты сам отказался от престола, и обвинение в гомосексуализме тоже может быть в числе тех, которые будут предъявлены тебе в ходе организованной травли. В нашем прошлом тебя отстранили, обвинив в зверском убийстве слуги, случившемся по абсолютно вздорному мотиву…

— Погодите, Николай, — воскликнул я, — вы сказали «в вашем прошлом», я не ослышался?!

— Да, Георгий, именно так я и сказал, — ответил мой собеседник. — Но давайте поговорим об этом позже, как мы и договаривались — в общих чертах я обрисую вам все, как есть. Лучше всего сегодня вечером. А сейчас давай сначала закончим разговор о твоей безопасности.

Я только кивнул, подумав, что раз «в общих чертах», можно и не говорить. И так все ясно. Уже давно по белградскому «обществу» ходили разговоры о том, что самую значимую часть русской верхушки, стоящей вокруг трона императора Михаила, составляют выходцы из прорвавшейся из будущего особой русской эскадры. Назывались фамилии адмирала Ларионова, неожиданно женившегося на британской королевишне, генерала Бережного, ставшего зятем самому царю, тайного советника Тамбовцева, создавшего самую совершенную тайную полицию в мире, под корень выкорчевавшую одних революционеров и приручившую других. Еще говорили, что эти люди с особой эскадры все знают и все умеют, а поэтому бороться с ними бесполезно. Кто пробовал, тех уже в земле доедают черви.

Фамилия Бесоев при этом не называлась, но это, скорее всего, из-за его небольшого чина. Ведь на той эскадре должны быть не только генералы-адмиралы, полковники и капитаны первого ранга, но и младшие офицеры, а также нижние чины. На нижнего чина мой новый знакомый не походил совсем, а вот поручиком или лейтенантом на той особой эскадре он мог быть наверняка. Я, знаете ли, пару лет проучился в санкт-петербургском пажеском корпусе, и могу сказать, что на молодого русского аристократа подполковник Бесоев тоже походил только внешне. Да, манеры, осанка и прочее у него очень похожи, но какая-то особая энергия и взгляд на жизнь выдают в нем чужака. Но, как бы то ни было, подполковник Бесоев все равно мне нравится. Я даже не против той заботы, которую он обо мне проявляет, хотя обычно воспринимаю такие вещи в штыки. Сколько раз папа мне нудел про Михайлу Петровича и о том, что я веду себя неприлично; а Николай один раз объяснил, что моя личная жизнь ему безразлична, но разговоры обо мне и моем наставнике могут помешать делу — и сразу все стало понятно. И вообще, это дело у Николая всегда на первом месте. Он живет ради своего дела, и это мне импонирует. Разве мало я видел людей, которые без всякого дела коптят небо? И при этом весьма довольны собой; но если они вдруг исчезнут, то никто и ничего не заметит.

А Николай тем временем продолжил:

— Что пойдет в ход в этот раз, мы не знаем, но стараемся минимизировать возможные поводы. Достоверно известно, что там, в нашем прошлом, ты женился только один раз — в тот год, когда тебе уже исполнился шестьдесят один год…

— Погоди, Николай, — снова сказал я, — ну, не захотел я там в вашем мире жениться — и что с того? Может, жены не нашел подходящей, или мне это вообще не интересно…

— А вот последнее плохо, — сказал подполковник Бесоев, — ибо сербский король должен иметь жену и наследника — для гарантии желательно не одного. Нежелание жениться — это профессиональная непригодность для монарха, ибо при неясностях в наследовании в дальнейшем в государстве может разгореться династическая распря.

И тут я подумал: а почему я, собственно, избегаю знакомств с особами противоположного пола? Папа я говорил, что храню себя для будущей жены, но это была далеко не вся правда. Я знаю, что красив и привлекателен для женщин, и не только для женщин. Уже достаточно давно, чуть ли не с самого нашего переезда в Белград, за мной начали волочиться придворные дамы разной степени потасканности, желающие затащить красавчика (то есть меня) в свою постель. Но ни одной это пока еще не удалось, потому что я уклонялся от этой «чести» как мог. С одной стороны, меня буквально запугали возможностью заразиться разными неизлечимыми болезнями, с другой стороны, под руководством моего наставника я был занят математикой и рыбалкой. Да-да, именно рыбалкой — и занятие это ничуть не менее интересное, чем математика, особенно если охотиться за крупной рыбой. При этом и то, в чем меня и Михайлу Петровича подозревали злословящие сплетники, ни в коей мере правдой не было. К лицам одного с собой пола в постельном смысле я был абсолютно равнодушен, а сама мысль о подобных «забавах» вызывала у меня вполне отчетливое омерзение. Уж лучше лечь в постель с огромным склизким и холодным сомом — вроде того, что мы с Михайлой Петровичем вытянули из Дуная два года назад (был в моей жизни и такой подвиг).

Но что же все-таки мешает моим контактам с противоположным полом, почему я с такой настороженностью воспринял появление Анны и Феодоры? И почему я первым делом подумал о том, как бы избавиться от их присутствия, а мысль о том, что они будут ночевать в одной со мной комнате, первоначально привела меня чуть ли не в панику? И в то же время одно мимолетное движение Феодоры, когда она доставала свой пистолет из набедренной кобуры привело меня в такое состояние, будто я нечаянно ударился головой о потолок. Значит ли это, что я вполне нормальный мужчина с нормальными интересами, или это проявление моего мужского «я» произошло случайно, ведь раньше ничего такого со мной не было? Да и сейчас, разговаривая с Николаем, я исподволь разглядываю обеих девиц, и они мне все больше и больше начинали нравиться. Их позы, жесты, пластика движений, гибкость и сила; никакой крестьянской неуклюжести, и в то же время полное отсутствие аристократических манерности и жеманства. Чем-то они напоминают меня самого — дикие прямые штучки, внутри которых вставлен стальной стержень. Они явно происходят и не из низов и не из высшего общества — а это значит, что я вполне могу общаться с ними не роняя своего достоинства, и в то же время не беря на себя ненужных обязательств. Но какова же настоящая цель хитрого выходца из будущего, подсунувшего мне этих двух «телохранительниц» — только безопасность моего тела или еще желание проверить, смогу ли я вступить в брак и зачать наследника? Меня до того взбудоражило это предположение, что я, не думая, сразу же выпалил ему в лицо свои мысли.

— Знаешь что, Георгий, — с тихой яростью ответил мне подполковник Бесоев, — если бы ты не был наследным принцем, нужным моему государю живым и здоровым, то за такое предположение я бы вызвал тебя на дуэль. Если бы ты не был молоденьким засранцем, изолированным от нормального общества и ни хрена не разбирающимся в отношениях между людьми, то я в воспитательных целях просто по-простонародному дал бы тебе в морду. Это я тоже умею. А так я тебе объясню, что я не сводник и не сутенер, а эти девушки не рабыни и не проститутки, и никто не может принудить их к чему-то, что лежит за пределами их служебных обязанностей. А их обязанность — сохранить твою тушку в состоянии целости и сохранности, ибо сам факт твоего существования мешает многим и многим…

— Да как вы можете кричать на мальчика?! — неожиданно вскричал Михаил Петрович, о существовании которого все позабыли. — Вы хам, мужлан и грубиян, не забывайтесь и не смейте так разговаривать с его высочеством!

В первое мгновенье я даже и не знал, как реагировать. Это вмешательство было совершенно несвоевременным и ненужным. Конечно, сначала слова Николая ранили меня, но потом я понял, что он все делает в моих интересах. А Михайло Петрович… он, конечно, хороший человек, но я уже начал жалеть, что взял его с собой в эту поездку. Интегралы, безусловно, вещь важная, но мне пришла пора учиться другим вещам. Кроме того, я боялся, что Николай, оскорбленный этим окриком, что-нибудь сделает с Михайло Петровичем; но он только пожал плечами, будто показывается, что не обижается на штатского и отдает это дело на мой суд.

— Петрович*… — сквозь зубы процедил я после этого кивка, — ваше вмешательство в наш разговор с господином Бесоевым совершенно неуместно. Если бы я счел нужным его одернуть, я бы это непременно сделал сам. Ведь наследный принц сербского королевства я, а не вы. И, кроме того, я давно уже не мальчик… Ступайте к себе в комнату и приготовьтесь завтра утром выехать обратно в Белград. Вы возвращаетесь обратно к своим занятиям в университете, где вас ждут студенты, а я отправлюсь дальше в Санкт-Петербург. Анна, будь добра, проводи господина профессора до его комнаты и проследи, чтобы он не заблудился.

Примечание авторов: * в данном случае Петрович это фамилия, а не отчество.

Впервые я отдал своей телохранительнице прямой приказ, и как ни удивительно, она его выполнила и вышла вслед за Михайло Петровичем, сверкнув белозубой улыбкой. Данная ситуация, кажется, ее даже забавляла.

— Георгий, — спросил меня Николай, — стоило ли поступать с этим человеком так жестко, ведь ученые люди обидчивы? Этот Петрович же не виноват, что весь мир для него делится на интеллигентных людей (к которым он причисляет и вас) и грубых солдафонов вреде меня.

— Стоило, — решительно ответил я, — я на самом деле давно уже не нуждаюсь в мелочной опеке и защите. И кроме того, ученые люди не только обидчивые, но и умные. Немного поразмыслив над сегодняшним приключением, он поймет, что королевич Георгий вырос и к нему надо относиться как к взрослому человеку, а не как к несмышленому юнцу. И хватит об этом. Давай вернемся к нашим баранам, про которых ты говорил, что им мешает сам факт моего существования. Знаешь, что-то такое я в Белграде ощущал, как будто некоторые люди воспринимают мою вспыльчивость, честность и прямолинейность как какую-то помеху своим планам.

— Вот именно как помеху, — сказал Николай. — Но после того, что ты здесь сегодня наговорил, очень многие в Вене, Константинополе, здесь, в Софии, а может даже и в Белграде, захотят увидеть тебя гарантированно мертвым и нафаршированным свинцом. Не стоит при этом забывать про Лондон и Париж — там ты тоже многим сегодня встал поперек горла. Запомни. Задача Анны и Феодоры — сохранить твое тельце в целости и сохранности до тех самых пор, пока мы не прибудем в Питер под защиту Его Императорского Величества. Для этого они будут спать с тобой в одной комнате, следовать за тобой везде и всюду, куда бы ты ни пошел, и даже заглядывать в сортир перед тем как ты опростаешься, пробовать твою еду, и, если надо, умрут за тебя или вместо тебя.

— Умрут?! — ошарашенно переспросил я, представив Анну и Феодору простреленными пулями и истекающими кровью. — Они же почти дети!

— На самом деле, — ответил Николай, — Анна твоя ровесница*, а Феодоре на год больше. У нас есть методы, позволяющие им выглядеть совсем юными девушками. Они вполне взрослые девушки, сознательно выбравшие свою судьбу, вступившие в ряды нашей организации и принесшие императору воинскую присягу. Не надо их жалеть, потому что они достойны большего. Уважай их, восхищайся ими, люби их за ту работу, которую они для тебя делают, но только не жалей. Жалость унижает, а воина жалость унижает вдвойне. А ведь они такие же воины, как ты и я.

Примечание авторов: * королевичу Георгию в сентябре 1908 года исполнится 21 год.

— Николай, — спросил я, — а можно как-то сделать, чтобы им не надо было бы умирать?

— Можно, — согласился он, — да только тогда сначала умрешь ты, а потом и все те люди, чье существование связано с выживанием короля Георгия. Жертв будет на несколько порядков больше. Да ты не переживай. Эскорт-гвардия — это только последний рубеж обороны. Большое количество людей, о которых ты никогда не узнаешь, заняты тем, чтобы твои потенциальные убийцы не могли подобраться к тебе и на пушечный выстрел.

— Хорошо, — сказал я, — пусть будет так. Только я не хочу, чтобы меня защищали, а бы трясся от страха за их спинами. У меня есть свой «бульдог*», и я тоже кое-что могу…

Примечание авторов: * короткоствольный револьвер.

После этих слов подполковник Бесоев тяжело вздохнул — примерно так же, как вздыхает Михайло Петрович, когда видит студента, который не может решить простейшей системы уравнений.

— Твоим «бульдогом», — сказал он, — только в попе ковыряться, на большее он не способен. Феодора, будь добра, сходи ко мне в комнату и принеси запасного Федорова вместе со всей сбруей.

Девушка, цокая каблуками, вышла и минуты через две вернулась вместе Анной. Сама Феодора несла «сбрую» — то есть несколько странным образом соединенных кожаных ремней, к которым крепилась кобура большого пистолета и кармашки для запасных обойм, а у Анны в руках был большой плоский пистолет. Без единого указания со стороны Николая девушки помогли мне снять китель, а потом принялись закреплять сбрую поверх сорочки. Получилось очень ловко. С левой стороны ремни охватывали плечо, причем кобура получалась ровно под мышкой, а справа вся эта конструкция фиксировалась довольно широким ремнем, охватывающим корпус. Когда все это закончилось и девушки помогли мне снова надеть китель, совершенно скрывший это приспособление, я взял в руки пистолет и принялся его рассматривать. Внешне он напоминал браунинг третьего года, только был более плоским — видимо, рассчитанным на такое скрытое ношение. Поставив пистолет на предохранитель, я сунул его за отворот кителя, с непривычки с трудом нащупав скрытую кобуру.

— Значит так, — сказал Николай, сделав шаг назад и осмотрев меня с ног до головы, — для начала пойдет. Георгий, оставляю тебя с девушками. Ты им начальник, но не злоупотребляй. А вы, девочки, не обижайте своего подзащитного. Кроме всего прочего, чуть попозже поднатаскайте его в извлечении оружия на скорость. Встретимся вечером, как договаривались. Пока-пока.

Сказав это, подполковник Бесоев стремительно развернулся и вышел, оставив меня, смущенного и растерянного, наедине с двумя самоуверенными девицами, которые отныне были моими ангелами-хранителями.

Некоторое время мы молчали, я рассматривал Анну с Феодорой, а они такими же изучающими глазами смотрели на меня. Молчание первой нарушила Анна.

— Ну что же, Ваше Высочество, — звонким голосом сказала она, — давайте знакомиться по-настоящему. Мы о вас знаем все или почти все, а вы о нас ничего. Разрешите представиться: я — прапорщик эскорт-гвардии Анна Семеновна Хвостикова, а она тоже прапорщик эскорт-гвардии Феодора Максимилиановна Контакузина. Так что давайте будем знакомы и прошу нас любить и жаловать…

— Э… — немного растерянно сказал я, — очень приятно, девушки. Рад с вами познакомиться. И вы тоже… когда мы наедине, не надо титулов. Зовите меня просто Георгий.

— Хорошо, Георгий, — произнесла Феодора своим грудным голосом, — ты нас, главное, только не бойся, мы не страшные, по ночам не храпим, воздух громко не портим и в постели не пинаемся…

— В постели? — чуть заикаясь, переспросил я.

— Да, в постели, — вместо Феодоры ответила Анна; было необычно слушать, как контрастируют их голоса, — не думаешь же ты, что мы устроимся на коврике у дверей, как какие-нибудь собачки? Да ты не бойся — видишь, какая тут огромная кровать, в ней на весь наш кадетский взвод места хватило бы, особенно если улечься потесней.

— И приставать мы к тебе не будем, — подхватила Феодора; при этих словах они весело переглянулись и хмыкнули, — зато если Анна ляжет с одной стороны от тебя, а я с другой, то потенциальный злоумышленник сможет добраться до тебя только через наши трупы.

Опять услышав про трупы, я в расстроенных чувствах присел на край действительно великолепной пышной кровати и обхватил голову руками.

— Миленький… — с нарочитым сочувствием сказала Феодора, присев сбоку, так что я прямо рядом с собой увидел ее белые, налитые коленки, — без тебя женили. Но ты пойми, что в жены мы к тебе не набиваемся, и в постельные подружки тоже. Для первого у нас достаточно ума, а для второго — гордости. Мы понимаем, что наследные принцы на бедных сиротках из эскорт-гвардии не женятся, тем более на двух сразу, и что сказка про Золушку — это сказка, и не более того.

— Да, — Анна присела с другой стороны, — ты не переживай, мы будем вместе с тобой просто спать, и все. Для чего-то большего мы недостаточно распутны. Пойми, мы обычные девушки, которые по выходу в отставку хотят обзавестись домом, мужем, детьми и всем, что к этому прилагается…

— И наши будущие мужья, — продолжила Феодора, — будут знать о нашей службе в эскорт-гвардии и уважать нас за то, что мы по приказу императора делали для России. Но добиться этого уважения будет непросто, если мы станем раздвигать ноги перед каждым своим подзащитным…

От сидящих по обе стороны от меня девушек исходили волны тонкого аромата, который кружил мне голову и наводил на мысли о тепле, ласке, уюте…

— Знаете, девушки, — сказал я, — для меня все случившееся сегодня стало полной неожиданностью… Вы там у себя, в России, наверное, привыкли к подобным вещам, а для меня все это пока еще дичь дикая…

— В принципе, — произнесла Феодора, — отношения между защищаемым объектом и защитниками могут строиться по-разному, в зависимости от межличностных отношений. Иногда попадаются такие самовлюбленные засранцы, что и глаза бы их наши не видели. Но все равно пока они под нашей защитой — их жизнь и здоровье должны находиться в безопасности. Каким путем мы этого добьемся — другой вопрос. В самом крайнем случае наглого засранца можно заковать в наручники, упаковать в мешок, сесть сверху и следить, чтобы враг не подобрался. И плевать, кто он там: один из сонма Великих князей или заграничный миллионер. Если внутреннее расследование признает нас правыми, то «с Дону», то есть Новой Голландии, выдачи нет. С тобой, Георгий, как раз другой случай. Засранцем ты не являешься ни в коей мере, даже, напротив, при виде тебя у нас с Анной возникают сестринские чувства… И это не только потому, что ты красавчик — многие мужчинки как раз и превращаются в полных засранцев через осознание своей смазливости. Нет; ты прямой, честный, открытый, сильный, и в то же время беззащитный, потому что легче всего плевать как раз в открытую душу.

— Да, — сказала Анна, — Фео права. Но тут как раз возникает еще одна проблема личного отношения. Так можно перейти грань и удариться в другую крайность. Но мы постараемся сдержаться, хотя ничего не обещаем, поскольку ты красавчик. Но если между нами что-то случится, оно случится только по взаимному притяжению и согласию. Ведь правда, Фео?

— Да, — кивнула Феодора, — правда, Ани. Хотя, наверное, мы можем обещать, что поездка принца Георгия в Петербург в любом случае будет не только безопасной, но и приятной. Так что, братец Георгий, по возможности расслабься и приготовься получать удовольствие.

Я подумал, выбросил из головы все ненужные мысли и решил — будь что будет. Для меня, как для наследного принца такое положение не грозит никакими репутационными потерями. Российские великие князья с певичками и актрисками учиняли и не такое. Тем более что наряды своей эскорт-гвардии император Михаил выделяет только для сопровождения очень важных и ценных для него персон, и причисление к таковым мне сильно льстит. К тому же девушки были милы и воспитаны, а перспектива оказаться с ними обеими в одной постели выглядела для меня все менее пугающей. Быть может, к тому времени, когда надо будет задувать свечи, я окончательно смирюсь с этой затеей. Действительно, рано или поздно все мальчики делают это, а если Анна и Феодора не удержатся в рамках своего сестринского отношения, то и я смогу сделать все ничуть не хуже остальных.

Потом, поскольку заняться было пока еще нечем, а до важной вечерней беседы оставалось довольно много времени, мы втроем пошли погулять по Софии; причем во время прогулки, по взаимному соглашению, разговаривали только о ерунде. Ко мне девушки обращались как к братцу, не раскрывая таким образом моего инкогнито, а я их Ани и Фео. Между прочим, мне подумалось, что «Фео» — красивое и неожиданное сокращение имени Феодора, это звучит мило и напоминает трепетание листика на ветру… При этой мысли я несколько подивился: вроде не замечал раньше у себя поэтических наклонностей… Однако для меня уже было очевидно, что эти две девушки пробуждают во мне какие-то светлые, теплые, искренние чувства; это и вправду походило на нечто родственное. И все это не могло мне не нравиться.

По пути мы зашли в небольшой ресторанчик, чтобы пообедать (разумеется, за мой счет). Я не мог даже допустить мысли о том, что девушки будут рассчитываться сами. Человек я щедрый и открытый, а установившиеся между нами хорошие отношения дали этим свойствам моего характера полный ход. Впрочем, насколько я был щедр, настолько же девушки были скромны и умеренны. Из похода в ресторан я также сделал вывод, что вести себя за столом они умеют, и в случае чего за Ани и Фео мне не будет стыдно и в самом высоком обществе. Кроме всего прочего, во время прогулки я видел, что встречные мужчины, особенно молодые, смотрят на моих спутниц с интересом, а на меня с завистью. Приятно, ничего не скажешь. Попутно мы с девушками немного узнали друг друга — не в смысле обмена информацией о себе, а в смысле чувства локтя и ощущении близости другого человека. Возможно, что именно во время этой прогулки появившаяся между нами симпатия смогла укрепиться и пустить корни.

Но все когда-нибудь кончается. Напоследок мы зашли в еще один ресторанчик поужинать, после чего в сгущающихся сумерках направились в российское представительство. Надо сказать, что вся эта прогулка прошла без каких-либо эксцессов: меня просто не узнавали на улицах — что крайне радовало в связи с тем, что должно было начаться завтра, после того как выйдут утренние газеты.

В представительстве девушки в первую очередь сопроводили меня к комнате подполковника Бесоева (порядок превыше всего), а потом, поскольку разговор предполагался тет-а-тет, отступили на заранее подготовленные позиции в моей (точнее, уже нашей) комнате.

16 апреля 1908 года. Вечер. Болгария. София. Российская дипломатическая миссия. Комната подполковника Бесоева.

Наследный принц Сербии королевич Георгий Карагеоргиевич.

На этот раз Николай встретил меня в штатском костюме (который он носит не менее уверенно, чем наши аристократы, но все же немного по-другому). Выходец из другого мира в нем просматривается довольно отчетливо. Об этом и о том, что я все про него знаю (вернее, догадываюсь) в своей откровенной манере я и сказал ему прямо с порога — чтобы этот пришелец из будущего не вздумал юлить и морочить мне голову.

— Ах так… — с мрачной усмешкой ответил он мне, — так это даже лучше, потому что не придется тратить время на ненужные преамбулы. Итак, друг мой Георгий, присаживайся вон на тот стул (уж извини, другого в моей берлоге нет) и задавай свои вопросы.

Тут надо сказать, что комната, которую отвели подполковнику Бесоеву, не в пример моим апартаментам была обставлена крайне аскетично — можно сказать, бедно, — и больше напоминала жилище младшего офицера в казарме. Застеленная серым одеялом узкая пружинная койка, крашеная коричневой краской тумбочка, на которую был водружен трехсвечный канделябр, тоненький коврик на полу и тот единственный стул, на который мне и было предложено уместить свое седалище. При этом было видно, что, несмотря на аристократическую внешность, мой новый знакомый легко мирится с этим аскетизмом. В ответ на мои невысказанные мысли (видимо, мое лицо выражало их слишком явно) он, чуть усмехнувшись, сказал:

— Знаешь, по сравнению с походным биваком это действительно верх комфорта. Ну и, помимо всего прочего, такая обстановка вполне приемлема, чтобы провести тут два-три дня перед тем как выехать в Варну, где нас будет ждать русский миноносец. А так, постельное белье чистое и сухое, насекомых в кровати нет, в комнате не воняет — и то хорошо. Мы, фронтовые офицеры, люди неприхотливые: где поселят, там и живем. Кстати, тот закуточек, в котором спит император Михаил, когда не ночует у жены, ненамного лучше этой комнатки.

— У вас там везде так? — спросил я, продолжая озираться в этом убогом жилище. Да уж, с моими апартаментами, полными дорогой мебели, никакого сравнения…

— Где как, — Николай меланхолически пожал плечами, — подсвечники, например, только в музее можно увидеть, даже в самой нищей халупе висит электрическая лампочка; а в остальном за сто лет в быту мало что поменялось. Ну, может быть, еще матрацы вместо сухой травы набивают разной синтетической дрянью — и только. Правда, при этом добавились разные штуки, некоторые из которых ты себе даже представить не можешь, но от их отсутствия я как как-то особо не страдаю… Тем более все это роскошное барахло стояло бы скорее в таких президентских апартаментах, как у тебя, а не в этом приюте бедного командированного.

Я понял, что Николай не хочет говорить на тему разных технических чудес будущего, и решил сменить тему, тем более что он сам подал к тому повод.

— Скажи, Николай, — спросил я, — а почему ты назвал роскошные апартаменты «президентскими», а не «королевскими» или, к примеру, «императорскими»?

— А потому что, — ответил он, — императоров в том мире вовсе не осталось*. Да и короли, где они есть, носят исключительно декоративный характер. Зато президентов развелось как тараканов. Вон у вас в Сербии двадцать первого века тоже президент — глаза бы мои на него не глядели; и у нас в России тоже президент, немного получше. Но самый главный президент там американский — он даже думает, что является президентом всего мира, хотя мы, русские с ним в этом очень не согласны. И вообще, несмотря на большие положительные изменения в бытовых условиях, медицине, и вообще в благосостоянии, жизнь в будущем опасна и неустойчива. В любой момент все может кончиться либо концом истории, когда человечество просто сгниет в своей блевотине, либо всеобщим апокалипсисом войны, которая несколько раз сможет убить на планете все живое. Нас потому сюда и прислали, чтобы мы, начав действовать с ключевого момента истории, попытались все изменить к лучшему, пусть даже и не в своем мире…

Примечание авторов: * про японского микадо, тихого и незаметного как мышь, Николай Бесоев попросту забыл.

— Кем присланы? — быстро спросил я, не удержав своего любопытства, — вашим президентом?

— Ну, — хмыкнул Николай, — нашей науке до межвременных перемещений — как отсюда до Пекина пешком. В теорию вдаваться не буду, да и неинтересно это, тем более что непроверяемо. По официальной версии, мы прибыли к вам сюда волей высших сил — то есть непосредственно самого Творца, решившего нашими руками исправить недостатки естественного процесса, а по неофициальной версии, все это проделки высокоразвитой цивилизации далекого будущего, которая взяла на себя божественные обязанности. С практической точки зрения, как ты понимаешь, разницы никакой. Высаживая нас в этот десант, нам дали единственное ценное указание: «поступать по совести», после чего началась вся наша история. Понимаешь?

— Понимаю, Николай… — ответил я. — А что дальше?

— А дальше, — ответил мой собеседник, — вот уже четыре года мы сурово прогибаем этот мир под себя. Мы хотим сделать его лучше, избежать ошибок, совершенных в нашем прошлом, и устроить все так, чтобы люди поменьше убивали друг друга. Разумеется, это не значит, что нужно ВСЕ делать наоборот, но иногда НАОБОРОТ поступать необходимо. Вот как в твоем случае. Балканы — это вообще регион, носящий сомнительную славу пороховой бочки Европы, и поэтому, как только позволили обстоятельства, мы решили перевязать тут все узлы на новый лад. Местную политику тут вершат три страны: Сербия, Болгария и Греция. На Сербию и Болгарию у нас имеется прямое влияние, на Грецию косвенное, так что есть все возможности устроить так, чтобы в местных горах перестала литься кровь и умирать невинные люди. Сербия при этом — один из ключевых игроков. Именно тебе, а не твоему младшему брату, предстоит создать будущую Великую Сербию. Он в нашем прошлом пытался, но получившийся уродец, склеенный из черепков подобно австро-венгерской империи, оказался совершенно нежизнеспособен. Словенцы, хорваты, мусульмане-босняки, западные болгары, которых обозвали македонцами, и албанцы не захотели жить с сербами в одном государстве, и это нехотение в критический момент разорвало страну в клочья.

— Возможно, это и так, — резко ответил я, — но все эти народы (быть может, за исключением албанцев) — это сербы, испорченные веками австрийского и турецкого владычества. К тому же вы, русские, сами предложили господину Димитриевичу содействие в обретении территорий к северу от Сербии до предгорий Альп и Триеста включительно, населенные теми же самыми хорватами, словенцами и мусульманами-босняками…

— Да, предложили, — согласился Николай, — ибо при любом другом раскладе он бы не стал так интенсивно с нами сотрудничать. Ваш Димитриевич — примитивный националист. Ему теории о создании Великой Сербии важнее реальных политических раскладов. Ваша позиция, Георгий, должна быть совсем другой. Допустим, австро-венгерская армия разгромлена, в Будапешт вошли русский войска, в Вену — германские; а сербская армия вступает в Боснию и Хорватию, где ее встречают цветами…

— Погодите, Николай, — сказал я, — вы только что сказали, что хорваты и босняки не за что не смогут ужиться с сербами в одном государстве…

— Это потом, — ответил он, — а первоначально все будет достаточно радужно. Хорваты, босняки и сербы все-таки разговаривают на одном языке, и после австрийцев, которые воспринимались как чистые оккупанты, ваши солдаты будут считаться у местных своими. Потом кайзер Вильгельм объявит аншлюс и заберет под свою руку земли, населенные немцами, а империя Габсбургов исчезнет с карты мира как страшный морок. В то же самое время похожие события будут происходить с Османской империей, только там главными бенефициарами ее расчленения будут Российская империя, Болгарское царство и немного Королевство Эллинов. Интерес России на той территории — это зона Проливов и прилегающие территории, а также населенные армянами земли на Турецком Кавказе. Ну да ладно. И вот — представьте, что боевые действия закончены, территории разделены. Где по справедливости (то есть болгары к болгарам, греки к грекам, сербы к сербам и немцы к немцам), а где и по договоренности (то есть жирные куски — главным победителям).

— Представил, — кивнул я, ибо имел уже общее понятие о русском плане раздела территории Балкан.

Русский император, конечно, не смог бы удовлетворить все пожелания, но максимально старался следовать описанному Николаем принципу справедливости. Вообще на Балканах достаточно мест, где население так перемешано, что там сам черт ногу сломит, пытаясь разобраться, кто тут, откуда, на каком языке говорит и как молится Богу.

— Так вот, — сказал Николай, — прошло, предположим, двадцать лет. За это время германоязычные австрийцы стали просто немцами, западные болгары-македонцы слились с основной частью болгарского народа, греки Смирны и Архипелага полностью интегрировались в греческое общество, и только на территории Великой Сербии (или как там будет называться твое государство), словенцы, хорваты и босняки продолжают чувствовать себя чужеродными элементами в сербском государстве. Конечно, в обычных условиях чувства на хлеб не намажешь, но обычные условия бывают не всегда. При малейшем политическом потрясении, в том числе и во время войны, у этих народов появятся лидеры, которые потянутся за поддержкой — кто к Германии, кто к Италии, а кто к далеким англосаксам. Как только появится надежда развалить твое государство, поддержку сепаратистам тут же окажут все государства Европы, ибо вас, сербов, они воспринимают как своего рода маленьких русских, на которых можно выместить все, что не удалось сделать с Большой Россией.

Я вспомнил рассказ господина Димитриевича и кивнул. Русский представитель, который вел с ним неофициальные переговоры, немного рассказал о том, как в будущем сложилась судьба государства, созданного моим братом. Потоки сербской крови во время той смуты были самыми густыми и обильными, и в то же время сербов, что были главными жертвами, европейские государства дополнительно сделали и главными виновниками той бойни. Нет, нет и еще раз нет — совершенно немыслимо допустить повторения той истории! Но и не брать себе обещанных нам территорий мы тоже не можем. Во-первых — на тех землях тоже живут сербы, просто они перемешаны с хорватами и босняками, а во-вторых — если этого не сделать, Сербия так и останется мелким, ничего не значащим балканскими государством. И при этом нас совершенно не будет утешать тот факт, что другие государства вокруг Сербии будут такими же мелкими и ничего не значащими. С этим противоречием наверняка можно хоть что-нибудь сделать, да только я пока не представляю, что именно.

Естественно, я спросил Николая о том, можно ли каким-нибудь способом преодолеть это противоречие. На что получил осень интересный ответ, который заставил меня задуматься.

— Знаешь, Георгий, — сказал он, — как мне кажется, все эти несчастья произошли с Сербией из-за чисто человеческого фактора. Вы, сербы, древний народ, страдавший на протяжении большей части своей истории, и это свое историческое страдание вы в буквальном смысле возвели в культ. Там, где у русского народа история побед, расширения территории и одоления врагов, там у вас страдания, страдания, страдания. Из-за этого вы мысленно поставили стену между собой и хорватами с босняками, которые для вас являются ренегатами, отказавшимися от страданий путем смены веры. И пусть прошло уже несколько сотен лет, но вы все равно считаете их предателями и вероотступниками.

— А разве они не предатели? — воскликнул я, — разве они не предали наше сербское первородство за миску чечевичной похлебки?

— Вот видишь, — строго сказал Николай, — ты реагируешь как истинный серб. Но это должно быть изменено, если ты хочешь на основе Сербии создать новое государство Югославию, а не просто увеличенную Сербию, которая неизменно развалится, потому что сербы перестали быть в ней большинством, а остальные не желают больше жить в их государстве. Я тебе говорю об этом, потому что, помимо обретения территории, тебе будет необходимо создать новую политическую нацию. Успеешь сделать это на протяжении своей жизни — тогда войдешь в историю как король Георгий Великий, а государство, созданное тобою, останется стоять в веках. А если не успеешь или не сумеешь, то все кончится так же, как и в нашем мире — распадом и резней.

Слова эти заставили меня задуматься. Несомненно, пришельцы из будущего вроде Николая, помимо технических штучек, которые можно внедрить в нашем времени использовали свое искусство влиять на людей. Ведь те же Анна и Феодора только на первый взгляд были похожи на русских девиц из чиновных семей средней руки, которыми они являлись по рождению и начальному воспитанию. Но потом они попали в кадетский корпус для сирот, где на их личностях оставили плотный несмываемый отпечаток люди вроде моего знакомца Николая. И изменения были очень сильными. Ни одна нормальная девица не осталась бы ночевать в одной комнате с незнакомым мужчиной, да еще спать с ним в одной постели. Это же уму непостижимо. А эти отнеслись к этому почти как к обыденному делу, и даже намекнули, что если наши взаимные симпатии будут увеличиваться, то меня может ждать и нечто большее, чем ночевка в одной кровати. Даже слушать такое было ужасно грешно и стыдно, а им хоть бы хны. Слышала бы о таком моя сестрица Елена — наверняка бы упала в обморок от одной только мысли, что можно вот так, не венчанной, лечь с кем-то в постель. Хотя мало ли случаев, когда девушка выходит замуж за старика, отдает мужу в первую брачную ночь свою девственность, а потом напропалую начинает гулять по любовникам — да так, что пыль стоит столбом… И что из этого лучше? Не знаю, не знаю.

Но понятно одно. Если я, став королем, захочу из сербов, хорватов, босняков и прочих создать новую нацию югославов, то мне нужно научиться влиять на людей так же, как умеют это делать пришельцы из будущего. И учиться надо не у Николая, который в этом разбирается только в самых общих чертах, а у тех же людей, которые обучали Анну и Феодору. А пока мы едем в Петербург, мне надо будет получше приглядеться к моим названным сестричкам.

Приняв это решение, я попрощался с Николаем и пошел в свои апартаменты — присматриваться к «сестричкам», а на самом деле спать под их охраной.

17 апреля 1908 года. Заголовки ряда европейских и болгарских газет:

Германская «Берлинер тагенблат»: «Война на Балканах неизбежна. С кем быть Германии: с Турцией или с Россией?».

Французская «Эко де Пари»: «Война на Балканах. Сербы и болгары готовятся разделить наследство Больного Человека Европы».

Британская «Таймс»: «На Балканах звучат воинственные фанфары. Наследный принц Сербии призывает к нападению на соседей.»

Российская «Русские ведомости»: «Балканы будут свободными. Многовековой гегемонии Османской империи настает конец»

Российская «Новое время»: «Сербский принц призвал к славянскому единству. У России, Сербии и Болгарии одни и те же друзья и одни и те же враги.».

Болгарская «Державен Вестник»: «Сербский наследный принц призывает Болгарию скорее объявить независимость.»

Болгарская «Земледельческо знамя»: «Сербский принц спрашивает: Разделит ли князь Фердинанд судьбу сербского короля Александра Обреновича?»

Болгарская «Камбана»: «Наследный принц Сербии говорит: Все болгарское должно быть болгарским.»

Болгарская «Болгарска армия»: «Князь Фердинанд — марионетка в руках европейских держав. Союз с Российской Империей и Сербским королевством — вот залог счастливого будущего Болгарии.»

Часть 28

24 апреля 1908 года. Полдень. Великобритания, Лондон, Белая гостиная Букингемского дворца.

Сегодня к королю на прием пришел человек, которого по факту как бы и не существовало в природе, как не существовало и той организации, которой он руководил. Бюро Секретной Службы Правительственного комитета обороны (бессильной организации, не наделенной никакими полномочиями) не проходило ни по каким документам*, как и ее руководитель, некий Уильям Морган. На самом деле человека, пришедшего сегодня к королю, звали Уильям Мелвилл, и уже пять лет он числился тихим и безвредным пенсионером, отставным суперинтендантом специального отделения Скотланд-Ярда, специализировавшегося в основном на борьбе с ирландскими фениями-террористами. Но старина Берти прекрасно знал и то, кто такой этот человек, и то, чем на самом деле занимается его «секретное бюро», уже имеющее на своих документах зловещую аббревиатуру Mi-5.

Примечание авторов: * официально правительство ЕЕ Величества признало существование Mi-5 только в 1989 году.

Но была в этой истории и маленькая закавыка. Работа блестящего организатора и аналитика, создавшего на крайне скудном финансировании одну из лучших в мире разведывательных служб, по большей части пропадала втуне. Происходило это из-за того, что новорожденное Mi-5 подчинялось Правительственному комитету обороны, детищу опального экс-премьера Артура Бальфура, организации настолько малозначащей и бессильной, что после отставки сэра Джорджа Кларка с поста руководителя ее Секретариата в течение года никто не удосужился подыскать ему замену. Все отчеты, аналитические записки и экстренные рапорта так и копились, никем не прочитанные, в пухлых канцелярских папках, без всякого шанса попасть на стол к вышестоящим чиновникам. Дело еще и в том, что в Британии и без этого «секретного бюро» имелось еще множество других разведок и контрразведок. У Скотланд-Ярда своя спецслужба, у Форин Офиса своя; у армии своя, и у флота тоже своя. И каждая из них наверх докладывала свое, не совпадающее с прочими мнениями, в результате чего в головах политических деятелей получалась какофония из голосов. Поди разберись, кто из этих деятелей делает важное дело, а кто просто выдумывает свои отчеты, проедая казенные фунты.

Но Уильям Мелвилл был не только настоящим профессионалом тайных операций (в Российской империи на нем заочно висела пожизненная каторга за организацию убийства императора Николая II), но и горячим патриотом Британской империи; он не мог молчать, когда ее вечным интересам угрожала хоть какая-то опасность. Именно поэтому, не имея возможности пробиться к только что назначенному премьер-министру Герберту Генри Асквиту, занятому приемом дел после смерти тяжко болевшего предшественника, Уильям Мелвилл набрался храбрости и испросил аудиенции у Его Величества короля Эдуарда Седьмого. Казалось бы, в Британии король только царствует, но не правит, но это не совсем так. Король может так хорошо надавить своим монаршим пальчиком на чернильные чиновные души, что те забегают как ошпаренные. И кроме того, личным другом короля являлся первый лорд адмиралтейства адмирал Фишер, который в последнее время начал набирать политический вес. Если команду отдаст этот человек, то тогда как ошпаренный забегает уже Королевский флот, с его немалыми людскими и финансовыми ресурсами.

Как ни странно, но король согласился принять скромного полицейского пенсионера (ибо никем другим, с официальной точки зрения, Уильям Мелвилл не был), чтобы выслушать его нижайшие просьбы. Эта информация для публики и слуг в Букингемском дворце, а на самом деле король Эдуард твердо знал, кто такой этот человек, испрашивающий у него аудиенцию, и даже примерно догадывался, о чем пойдет разговор. Именно поэтому он встречал Уильяма Мелвилла не один, а в обществе того самого адмирала Фишера, который в силу своего положения и личных взаимоотношений с королем имел возможность посещать Букингемский дворец без доклада и в любое время дня и ночи.

Старина Берти бросил беглый взгляд на невзрачного человечка, замершего со шляпой-котелком в руке, и вздохнул.

— Вот, Джон, — сказал он адмиралу Фишеру, — полюбуйся на человека, который в силу своего служебного усердия стал причиной многих наших несчастий. Не будь он так успешен в организации убийства моего злосчастного племянника Николаса, нам сейчас не пришлось бы иметь дела с нынешним русским императором Майклом, который стал для Британии просто наказанием Господним.

— И что вы хотите с ним сделать за убийство вашего племянника, Берти, — цинично усмехнулся адмирал Фишер, — повесить, четвертовать, посадить на кол? Жизнь помазанника Божия неприкосновенна, и с какими бы благими намерениями этот господин не совершил это убийство, он должен быть за него наказан.

— О нет, Джон, — король поднял глаза к потолку, будто советуясь с высшими силами, — когда я узнал о том, кто и по чьему приказу совершил это преступление, то я лишь хотел отдать его разъяренным русским… но потом подумал, что не стоит так торопиться. В конце концов, поскольку решение о покушении на моего племянника принималось его начальником, он виновен лишь в излишнем служебном усердии… а уж выдать русским премьер-министра Соединенного королевства, пусть даже и бывшего, мне никогда не пришло бы в голову, как и отдать его под суд в самой Британии. Мое правительство, как и жена Цезаря, должно оставаться вне всяких подозрений. Впрочем, давай послушаем, для чего этот человек пришел к нам сегодня. Ведь явно не для того, чтобы покаяться за старые грехи и попросить прощения.

— Аминь, Берти, — сказал адмирал Фишер, — действительно, давайте послушаем, что он хочет нам сказать. Ставлю золотой соверен против гнутого трехпенсовика, что речь пойдет о Балканах. За последнее время турецкий султан совершенно разорил свою страну, а задержки жалования на полгода или больше довели османскую армию и полицию почти до состояния бунта. Я не верю, что твой племянник Майкл, отличающийся завидным жизнелюбием и деловой хваткой, упустит этот удобный момент и не округлит свои владения.

— Султан Абдул-Гамид, — со вздохом сказал король Эдуард, — надеется на то, что наш Средиземноморский флот вытянет его задницу из любых проблем. Наивный дикарь. Это турецкие солдаты должны сражаться и умирать ради интересов Британской империи, а не британские моряки защищать Стамбул от удара русского Черноморского флота. К тому же главные сражения грядущей войны будут происходить на суше, в горно-лесистой местности, а туда броненосцы моего флота турки должны были бы втягивать воловьими упряжками, как Ноев Ковчег на гору Арарат.

— Ладно, Берти, — со вздохом сказал адмирал Фишер, — давай, наконец, все-таки послушаем, по какой причине глава Бюро твоей Секретной Службы вообще испросил эту аудиенцию? Едва ли это было сделано по какой-нибудь мелочной причине.

— Да, — сказал король, опираясь на трость и отставив ногу, — говорите, милейший, мы слушаем вас очень внимательно.

На самом деле весь этот спектакль ничуть не напугал такого стрелянного волка, как Уильям Мелвилл. Хотел бы король Эдуард что-нибудь сделать с ним за убийство своего племянника, так давно бы сделал. Но после этого мало кто из должностных лиц посмел бы исполнять сомнительные приказы во славу Империи, и потому дело было спущено на тормозах. Приказы начальства не обсуждаются, а выполняются, считал он; и в тот момент, когда это правило будет отменено, Британская Империя полетит в тартарары. Адмирал Ноэль точно так же, как и он, выполнял такой сомнительный приказ, да только потерпел поражение и погиб — и как раз потому на него спустили всех собак. Мертвым уже все равно, они совсем не чувствуют боли.

Годы, которые прошли после Формозского инцидента, начальник Секретного Бюро провел в тщательных размышлениях и попытках докопаться до истины. Но эта истина оказалась огромна и ужасна, будто занесенный песками Сахары корпус броненосца, так что откапываться она совершенно не желала. Кусочек тут, кусочек там, и риск наткнуться на бомбовый погреб, который рванет со страшной силой. О многом приходилось только догадываться, потому что возникший в России после убийства царя Николая сыскной монстр ГУГБ пожирал агентов всех британских разведок с такой кровожадной жестокостью, будто был древним мексиканским идолом, жаждущим жертв. К тому же после того, как правительство сэра Артура Бальфура было отправлено в отставку, финансирование Секретного Бюро, и вообще Правительственного комитета обороны, было сильно урезано. Поэтому то, чего не смогли разузнать агенты, их начальнику приходилось восполнять силой мысли.

Хотя в принципе главное было очевидно любому более-менее мыслящему человеку: русские получили помощь извне и теперь стали смертельно опасны для всего цивилизованного человечества. Что значит слово «извне» относительно сущего на тот момент мира, мистеру Мелвиллу было даже страшно предположить. Вещи, которые в последние два-три года стали привозить в Лондон из Санкт-Петербурга выглядят как изделия значительно более высокоразвитой цивилизации. В то время как Роллс-ройс — это просто телега с мотором, русский Руссо-Балт выглядит верхом изящества и совершенства. Если брать уровень попроще, то начальника Секретного Бюро восхитили шариковые ручки, скрепки, кнопки, степлеры, дыроколы и папки-скоросшиватели, делающие жизнь канцелярских крыс и проще, и приятнее. Но опять же, русские не могли сами в кратчайшие сроки придумать все это многообразие полезных вещичек и почти мгновенно запустить их в производство. Приятное дополнение для бюджета Российской империи, сильно урезавшей торговлю хлебом. А чего стоит этот их Императорский Военно-Промышленный Банк — монстр, сунувший свои пальцы во все горшки с медом*, разом и выкачивающий из мира средства во благо Российской империи и лично императора Михаила, который, не скрываясь, состоял в нем одним из главных акционеров…

Примечание автора: * когда англосаксы про кого-то говорят, что он «сунул палец в горшок с медом», это означает, что он имеет долю в этом деле.

Но и это не было самым страшным, хотя и этой мирной, чисто экономической экспансии вполне хватало для того, чтобы быть смертельной угрозой Соединенному Королевству. Все знаю, что Британия поднялась как мировая фабрика, ввозящая к себе дешевое сырье из колоний и вывозящая качественные (и достаточно дорогие) промышленные товары. России с ее громадьем колонии не нужны, и если она сможет производить качественные и дешевые товары, постоянно увеличивая их ассортимент, то британские производители могут вешать замки на свои фабрики и заводы и вместе с рабочими отправляться на паперть просить милостыню. Самым страшным обстоятельством была военная составляющая, которая указывала, что Российская империя интенсивно готовится к войне. Не успело завершиться предыдущее Николаевское перевооружение армии, как император Михаил затеял новую программу, исходя из своего видения того, что нужно русскому солдату. И завершение этой трехлетней программы перевооружения неизбежно означало войну.

Удар мог последовать как в направлении Персидских нефтепромыслов, являющихся крайне ценной собственностью Британской империи, так и в направлении Черноморских Проливов. Насколько Британская империя желала помешать русским овладеть этим крайне важным стратегическим пунктом, настолько русские цари желали овладеть Константинополем и снова водрузить над куполом Святой Софии священный православный крест. Войны с резко усилившейся Российской империей Оттоманская порта не выдержит, тем более что исходные рубежи для наступления русской армии будут располагаться всего в ста верстах от турецкой столицы. Правда, в Форин Офисе тоже осознавали эту угрозу и вместе с австрийскими, французскими и турецкими дипломатами изо всей силы давили на болгарского князя Фердинанда, чтобы тот ни в коем случае не предоставлял плацдарм русской армии. Вроде бы эти усилия не пропали втуне, и князь разговаривал с русским министром холодно, почти грубо, полностью отвергнув все формы сотрудничества. Но русские все равно продолжали подготовку к вторжению, и начальник Mi-5 уже решил, что русская армия будет десантироваться с кораблей Черноморского флота прямо на Босфоре.

Учел он и крейсера-убийцы торговли, вместо броненосцев пачками строящиеся на балтийских и черноморских верфях. Ведь такие корабли необходимы русским только для того, чтобы рвать и терзать Британскую империю — просто более ни у кого нет столь развитой сети морских коммуникаций. Мистер Мелвилл, не стесняясь, суммировал спущенные на воду «Измаилы», быстроходные транспорты снабжения, а также строящиеся на черноморских верфях с теми же корпусными обводами дальние грузопассажирские теплоходы «Доброфлота». Мало ли что заявляют эти русские, думал он, любое гражданское судно с легкостью можно переоборудовать во вспомогательный крейсер, который несет Британии не меньшую, а даже большую опасность, чем дальние броненосные рейдеры. В тот момент, когда Империя попробует вмешаться в события в Проливах, она столкнется с угрозой неограниченной крейсерской войны в дальних морях. И если русские десант в Босфоре был просто обречен на гибель, то угроза крейсерской войны была уже серьезней.

Но все равно в этом деле не хватало каких-то деталей. Одной крейсерской войной противостояние с британской империей русским не выиграть. Тем более что программа строительства рейдеров только набирала размах, а сухопутная война, по уверениям специалистов, должна была случиться где-то в течение полугода. Уильям Мелвилл чувствовал, что у императора Михаила имелся еще один план, для которого наличие крейсеров-рейдеров было не главной ударной силой, а операцией прикрытия. Основная ставка явно делалась на сухопутную армию; и совсем неважно, что ее главная ударная сила, десантный корпус генерала Бережного, так и продолжал находиться на своей базе неподалеку от Петербурга. Это шустрое как ртуть соединение во время больших летних маневров уже не раз доказывало, что в кратчайшие сроки способно переместиться по железной дороге в любую часть страны и с ходу вступить в бой. Главный британский разведчик так себе и представлял, что русские солдаты вылезают из вагонов в Одессе и тут же бегут в торговый порт, где садятся на мобилизованные транспортные суда. Или нет: Константинополь — это только точка для отвлечения внимания, и главный удар будет нанесен совсем в другом месте, например на Кавказе.

И в этот момент, когда в британской разведке решали, послать русскую армию на Кавказ или заставить штурмовать Босфор с моря в лоб, в Софии, расположенной не так далеко от места грядущих роковых событий, вдруг громыхнула речь-проповедь юного сербского наследного принца Георгия. И, как ни странно, несмотря на неприязнь, имеющуюся между двумя народами, эту речь, которая сначала намечалась как обычное интервью, горячо восприняло большинство болгарского общества. Сам главный британский разведчик болгарином не был, а потому не понимал, что принц Георгий, по сути, говорил о священных для каждого болгарина вещах — независимости и присоединении Западной Болгарии, а также дружбе с Россией и братской Сербией. То есть как раз о том, чему, с подачи европейских дипломатов, изо всех сил противился князь Фердинанд.

Произнесенная речь сделала королевича Георгия чуть ли не национальным героем Болгарии. Его узнавали на улицах, с ним здоровались, ему дарили цветы и домашнее вино (есть у болгар такая фишка). Впрочем, принц Георгий долго в Софии не пробыл и, так и не дождавшись встречи с князем Фердинандом, сел в Варне на русский миноносец и уплыл в Одессу, где следы его потерялись. В то же время князь Фердинанд, после того как он отказался встретиться с сербским принцем и признать свои ошибки, сделался чуть ли не самым ненавидимым человеком Болгарии — причем и для высших, и для низших классов сразу. По «обществу» уже поползли ядовитые разговоры о том, что неплохо было бы князя-то того, детронизировать, как один раз уже детронизировали его предшественника Александра Баттенберга… Явно русские заранее к этому готовились — и захватили побольше болгарской прессы, потому что в организованной для князя травле принимали участие главные болгарские газеты. Долго в таких условиях нервы у Фердинанда не выдержат — и он, отрекшись от престола в пользу несовершеннолетнего сына, сядет в поезд и навсегда покинет Болгарию.

И уже после этого русским морским гренадерам придет момент выгружаться с кораблей в Варне и стройными колоннами маршировать в сторону болгарско-турецкой границы. А если война начнется оттуда, то, как это любят теперь русские, все кончится очень быстро. Стамбул падет максимум за неделю, русский Черноморский флот войдет в проливы, а за ним туда войдут транспортные корабли с орудиями особого артиллерийского запаса, сейчас хранящегося в Одессе. И предназначен этот запас как раз для строительства русских артиллерийских батарей в Дарданеллах, которые наглухо запечатают Проливы для вмешательства в ситуацию британского флота. И промедление в таком случае смерти подобно. К тому моменту, когда русские начнут войну с Оттоманской империей, британский Средиземноморский флот уже должен находиться в районе Золотого рога, чтобы залпами своих орудий остановить русские войска и не дать им овладеть Константинополем. И вот именно об этом руководитель Mi-5 и хотел поговорить с королем и Первым морским лордом адмиралом Фишером, раз уж он здесь так кстати очутился.

— Ваша Милость и вы, милорд Фишер, — произнес Уильям Мелвилл, — то, что вы знаете, еще далеко не вся правда. По имеющимся у нас данным, Российская империя интенсивно готовится к войне, причем к войне сухопутной, а не морской. Крейсера-убийцы, вышедшие в поход месяц назад — это скорее исключение, чем правило, и их совсем недостаточно для того, чтобы полностью уничтожить британскую морскую торговлю. Вооружение, произведенное согласно планам первого этапа перевооружения, уже поступило в полки и батальоны, и сейчас русские солдаты учатся его использовать. К тому же, как вы знаете, в Болгарии в любой момент может случиться переворот. Князь Фердинанд вдруг сделался так непопулярен у своих подданных, что его в любой момент могут свергнуть с приглашением на трон одного из представителей семейства Романовых. Безработных великих князей в России хоть отбавляй. Как только переворот станет свершившимся фактом, русские войска начнут высаживаться в Болгарии для нападения на Турцию. Чтобы предотвратить этот ужасный сценарий, необходимо заблаговременно ввести в Босфор наш британский Средиземноморский флот, чтобы, как и тридцать лет назад, залпами орудий показать русским, что мы не дадим им так просто завоевать древний Стамбул.

Король и Первый Морской Лорд переглянулись и оба тяжко вздохнули.

— Мистер Мелвилл, — сказал адмирал Фишер, — если тридцать лет в проливах и звучали залпы британских орудий, то стреляли мы не по русским, а по туркам, которые настырно лезли в наши прицелы после того, как флагманский броненосец «Александра» сел в Дарданеллах на мель. Тогда мы своими залпами могли чуть ли не дотла сжечь Константинополь, но ничем не помешали бы русским войскам, пожелай они занять это пепелище. Сейчас ситуация еще более ухудшилась, и броненосцы, вошедшие в проливы, рискуют стать жертвой русской тяжелой полевой артиллерии, которая будет способна вести по ним перекидной огонь* с позиций, расположенных на обратных скатах холмов. Любой, кто будет настаивать на этом ходе, обречет наши корабли на участь неподвижных мишеней, которые медленно расстреливает русская артиллерия. Постояв так под снарядами некоторое время, наши корабли будут вынуждены убраться восвояси, и еще неизвестно, удастся ли им прорваться обратно через Дарданеллы, которые к тому времени тоже непременно будут захвачены русскими войсками.

Примечание авторов: * именно так, навесным перекидным огнем тяжелых полевых батарей (и минными позициями), турки вполне реально смогли остановить попытки англо-французского флота прорваться в Дарданеллы в 1916 году.

— Должен сказать, — проворчал король, — что Британия не выручит от операции по спасению Турции ровным счетом ничего. А вот потерять может очень многое. Россия в двадцатом веке — это совсем не та держава, с которой мне хотелось бы воевать. Впрочем, для начала нашим морякам придется столкнуться с турками, которые не будут спокойно стоять и смотреть, как вы сжигаете их столицу. В любом случае попытки влезть силой оружия в чужую войну выглядят достаточно глупо. И глупо жертвовать жизнями британских моряков ради спасения турецких дикарей, когда все должно быть совсем наоборот. Не лучше ли после завершения военных действий созвать международную конференцию и тихой сапой на дипломатических переговорах отнять у них все плоды завоеваний?

После этих слов короля Уильям Мелвилл понял, что тут его не понимают и не разделяют его тревог… поэтому он мрачно попросил разрешения удалиться, нахлобучил на голову котелок и вышел из Белой гостиной прочь.

29 апреля 1908 года. Вечер. Российская империя. Санкт-Петербург. Гостевые покои Зимнего дворца.

Наследный принц Сербии королевич Георгий Карагеоргиевич.

Последний раз я был в русской столице пять лет назад — в те времена, когда на троне еще сидел старший брат нынешнего царя и еще никто не подозревал, как скоро и радикально изменится жизнь в Российской империи. Поэтому первым моим впечатлением от встречи с этим городом была тихая ностальгия. Тот веселый, немножко шальной и безумный, купающийся в роскоши, Санкт-Петербург исчез и больше никогда не вернется. Теперь это суровый город, в котором едва ли можно увидеть хмельных гвардейских офицеров, сжимающих в объятиях смеющихся богемных девиц и дам полусвета. И даже Невский проспект притушил свои огни, больше не демонстрируя вызывающе яркой роскоши на фоне нищеты рабочих окраин. Нельзя сказать, что такую политику императора Михаила одобряют все обитатели его столицы, но, как водится при монархическом правлении, всех и не спрашивают. Былую буйную гвардейскую вольницу заменили офицеры, взятые за хорошую службу из линейных полков — и теперь император Михаил может не опасаться последствий гвардейской фронды. Подполковник Бесоев сказал, что гвардейские фрондеры нынче несут службу в пограничной страже: кто на Кушке, кто на Чукотке — кому что больше пришлось по вкусу. С одной стороны, несколько жаль былую залихватскую вольницу, но когда я сам стану государем, то вряд ли поступлю по-иному. Возможных зачинщиков смут и мятежей и близко нельзя подпускать к столице.

Впрочем, говорят, и былой нищеты на окраинах теперь тоже нет. Все чистенько, аккуратно, а утопавшие прежде в грязи улицы начали мостить новомодным материалом — асфальтом. Меня даже свозили на авто туда, где рычащее мотором огромное слоноподобное железное чудовище, похожее на исполинский трехколесный велосипед, своим весом раскатывало и утрамбовывало парящую и дымящуюся горячую асфальтовую массу. При этом для рабочих казенных и императорских* заводов там же, на окраинах, строятся кварталы одинаковых, как коробки, пятиэтажных домов, лишенных всяческих архитектурных излишеств, но зато имеющих теплые сортиры, водопровод, электрическое освещение и снабжение светильным газом с одного из петербургских газовых** заводов. Могло показаться, что это бессмысленное миндальничание перед простонародьем, но мне пояснили, что в силу заботы о рабочем классе трудовая дисциплина и производительность труда на казенных и императорских заводах значительно выше, а процент брака и производственного травматизма не в пример ниже, чем в целом по промышленности. Вследствие этого себестоимость продукции меньше, а общая рентабельность лучше, даже несмотря на дополнительные затраты. Вот вам и теплые сортиры с водопроводом.

Примечания авторов:

* Императорское предприятие, в отличие от казенного, находится в собственности не у казны, а лично у правящего монарха, и управляется через его личную канцелярию.

** По мере перевода уличного освещения с газа на электричество становились невостребованными существующие мощности газовых заводов, перерабатывающих древесину и каменный уголь в светильный газ. Например, на переломе веков в Санкт-Петербурге было уже пять газовых заводом с мощностью в 30 миллионов кубометров газа в год. Тут и пришло время вспомнить о газовых плитах во всех их видах.

Впрочем, посещение окраин было у меня в порядке туристической программы, а на Невский проспект я заглянул по старой памяти. Главное, что мне теперь предстояло — это разговор с императором Михаилом, но сейчас он занят: вместе со своими советниками готовится к какому-то государственному мероприятию, назначенному на первое мая, а потому приставленные ко мне люди развлекают и просвещают меня в силу собственного понимания. За эти два дня пребывания в Санкт-Петербурге я лично познакомился с генералом Бережным, адмиралом Ларионовым, женщиной-полковником госпожой Антоновой (Анна и Феодора перед ней благоговеют). Также я встретился со многими другими замечательными и интересными людьми, вроде оружейного конструктора полковника Федорова, который дал нам с девочками пострелять из своего нового автоматического карабина, созданного под укороченный патрон японской винтовки Арисака.

Но обо всем по порядку. В Болгарии после того моего выступления перед газетчиками мы пробыли еще три дня. На следующий день, когда образованные люди прочли первые утренние газеты, я разом оказался самым знаменитым сербом Болгарии. Оказалось, что все мной сказанное пришлось простым болгарам очень близко к сердцу. К полудню я был главной знаменитостью Софии, меня стали узнавать на улицах, здороваться при встрече, женщины дарили мне ранние весенние цветы, а мужчины — домашнее вино. К вечеру того же дня мои апартаменты напоминали какой-то гибрид винной лавки и цветочного магазина. Если недовольные моим поступком и были, то они предпочитали не показываться на глаза, потому что их могли просто побить, а подготовка мало-мальски организованного покушения все же требует времени. Правда, несмотря на это, Анна и Феодора были на высоте, хотя могу предположить, что хранить меня в толпе от возможного покушения было все же достаточно сложно.

Но когда на следующий день попытка покушения все же состоялась, эта же толпа оказалась мне защитником. Впрочем, никто не ожидал ничего плохого, когда приблизившийся к нам ничем не приметный молодой человек «студенческой» наружности стал вытаскивать из кармана куртки короткоствольный револьвер — вроде того моего «бульдога», о котором так неласково отозвался господин Бесоев. В тот же момент Феодора, вскрикнув и растопырив руки, первым делом прикрыла меня своим телом, а Анна потянула из-под юбок свой пистолет с толстым дырчатым стволом. Я тоже стал вытаскивать из-за отворота кителя свой «Федоров», одновременно стараясь оттолкнуть прикрывающую меня Феодору с линии огня. Настал момент того кошмара, когда девушка прикрывает меня своим телом, чтобы принять на себя мою смерть, а я ничего не могу сделать.

Но, хотя все получилось достаточно бестолково, стрелять ни девочкам, ни мне не пришлось. Люди, стоявшие вокруг нас, воспользовались заминкой покушавшегося на меня преступника, не решившегося стрелять в Феодору, и тут же на него накинулись, схватили за руку, буквально вывернув ее из плеча, и вырвали из намертво согнувшихся пальцев оружие. Потом этого человека бросили перед нами на мостовую и приготовились топтать ногами. Но тут я вспомнил, что он так и не смог выстрелить в прикрывавшую меня Феодору и начал кричать, чтобы этого человека не убивали, а доставили в полицейский участок. Меня послушались, и этому типу досталось всего несколько пинков (однако, как можно было судить, вполне чувствительных). После чего люди подняли его на ноги и повели в участок, а нам с Анной и Феодорой пришлось идти следом. Он шел, громко ругался и утирал рукой окровавленное лицо, а разъяренные люди подгоняли его пинками и тычками в спину. В полицейском участке мы дали краткие объяснения и сразу ушли. При этом стражи порядка никак нас не задерживали и не задавали никаких вопросов-например, кем мы друг другу приходимся и почему мои спутницы носят при себе пистолеты.

В представительстве девочки доложили обо всем подполковнику Бесоеву, и тот отругал нас всех троих за бестолковость. Девочек он ругал как начальник, а меня за компанию, потому что я, с его точки зрения, тоже наделал глупостей, когда пытался оттолкнуть Феодору и открыть себя для выстрелов террориста. Из его слов я узнал много нового о себе и своих интеллектуальных способностях. В ответ я сказал, что, наверное, меня уже не переделать и прятаться за спиной у женщины — не мой удел. Вырос я из такого возраста, да и матушка, единственная моя защитница, умерла, когда мне было всего три года. Но я восхищаюсь храбростью моих телохранительниц, пусть даже они и девушки, поэтому прошу их не наказывать. Я лучше встану рядом с ними плечом к плечу или спина к спине, чтобы вместе победить или вместе погибнуть. Запомните, сказал я, я мужчина из рода Карагеоргивичей, а не дрожащий трус.

В ответ подполковник Бесоев поглядел на меня с сожалением, как на слабоумного, и вообще запретил нам покидать дипломатическое представительство, пояснив, что, к нашему счастью, потенциальным убийцей оказался полоумный дилетант, одержимый геростратовым комплексом. С эсеровским боевиком или религиозным фанатиком (к примеру, турецким) все могло быть намного серьезней и мы бы так легко уж точно бы не отделались. Те поцы, чтобы добраться до жертвы, готовы пристрелить родную мать, а не то что миловидную девицу. Есть там (точнее, были) и такие отморозки, что бомбу в толпу запросто могли бросить, лишь бы достать одного-единственного человека. Немного помолчав, подполковник добавил, что это еще не самое дно, бывает и хуже, но нам об этом знать не надо, потому что тут до этого не дошло. А посему все свободны, кругом все трое через левое плечо — и шагом марш, ать-два.

Тут надо сказать, что к тому времени я уже достаточно сроднился с «сестренками». Мы уже два дня вместе ели, вместе пили (ситро и чай), вместе спали, и это оказалось совсем не страшно. Девочки были теплые, мягкие и хорошо пахли, а я… я так выматывался, что был способен только спать, и ничего больше. Зато спать с ними в одной постели было так сладко, что раньше я никогда так хорошо не высыпался. И если первую ночь я еще дичился и то и дело просыпался, не понимая, где нахожусь, то вторая и третья ночи прошли у меня в полной неге. Это даже приятнее, чем спать с двумя мурлыкающими кошками. Что же касается этого дела… ну, того что происходит между мужчиной и женщиной в постели, когда они остаются наедине — то и мы с Феодорой и Анной не были наедине в прямом смысле этого слова. Нас всегда было трое. Вот если бы я остался вдвоем с одной из девочек, тогда да, нас могли бы одолеть грешные мысли, и пришлось бы прибегать к чему-то вроде обнаженного меча*, чтобы отделить женскую половину кровати от мужской. А втроем… мне и в кошмарном сне не могло прийти такое в голову… чтобы с двумя сразу. Голыми… Стыдоба же! Ну, в общем, понимаете, даже если бы я чего-то захотел, то ничего бы и не вышло.

Примечание авторов: * В поэме Тристан и Изольда, Тристан, когда ложился с Изольдой в одну постель, клал посредине кровати меч, ибо девушка была предназначена другому, а пуритане Новой Англии использовали в таких случаях доску.

Тем более я накрепко вбил себе в голову, что мои очаровательные телохранительницы — это мои названные «сестренки». А слово «сестра» для меня свято. К тому же было видно, что я девочкам тоже нравлюсь, но они при этом не торопят события и предпочитают видеть во мне эдакого «братца», о котором надо заботиться и которого надо опекать. А забота «сестричек» была куда приятнее, чем забота слуг. Слуги делают это по обязанности, а Анна и Феодора вкладывали в заботу хотя бы немного личного чувства, ведь я же был для них красавчиком и нравился обеим, и в то же время мы оставались как бы родственниками, в силу чего не переходили барьера. А после того случая, когда Феодора пыталась закрыть меня от пули, она стала моей боевой побратимкой, вступать в отношения с которой было для меня сродни святотатству. Впрочем, и Анна воспринималась мною точно так же, да только Феодора нравилась мне чуточку больше.

Впрочем, на самом деле этот запрет подполковника Бесоева покидать русскую дипломатическую миссию означал только то, что местный народ, желающий хотя бы одним глазком увидеть сербского принца, стал собираться у ее стен. Как рассказала Анне немного разоткровенничавшаяся прислуга, полиция получила приказ князя Фердинанда отпустить покушавшегося на меня человека, потому что тот был якобы не в себе. И передал он тот приказ через адъютанта князя, генерал-майора Данаила Николаева. Такое глупое решение могло насмерть рассорить Болгарию и Сербию, но мой папа (такой умница!) промолчал, потому что понял, что как раз возмущения и резких слов наши враги от него и ждут. Зато не промолчал Санкт-Петербург: оттуда прислали такую ноту, что она должна была сопровождаться ураганом, небесным громом и градом, который побьет посевы. Недопустимо просто так отпускать человека, только что покушавшегося на наследного принца одной из правящих в Европе фамилий. Впрочем, в самой Софии возмущение было ничуть не слабее, и люди толпились возле представительства, желая увидеть меня собственными глазами, а также послушать, что я еще могу сказать. Несколько таких депутаций я принял в последний день. Я выслушивал извинения, пожимал руки и уверял, что из-за одного сумасшедшего я ни в коей мере не перестану быть сторонником дружбы с Болгарией.

И так было до момента, когда мы на софийском вокзале сели в поезд и отправились в Варну. Наши проводы едва не вылились в грандиозную политическую манифестацию за мир и дружбу между Сербией и Болгарией. Подполковник Бесоев при этом потирал руки и говорил, что так даже лучше: патриотические силы в Болгарии сумеют быстрее сковырнуть князя Фердинанда. Уже потом я понял, что и моя популярность, и непопулярность князя Фердинанда были в некоторой степени обусловлены действиями специальной агентуры, которой руководили люди, являющиеся коллегами Николая Бесоева. Настроения народа искусственно возбуждались, в результате чего трон под болгарским монархом, поставившим себя в зависимость от воли западных держав, ощутимо заколебался. Но Фердинанд в этом сам был виноват. Он правит этим народом в течении двадцати лет — и до сих пор не понял, какие вещи для болгар священны, а какие являются пустым звуком. Впрочем, большой любви я к нему не испытываю: он всегда был австрийской креатурой и при этом оставался себе на уме. А такое до добра не доводит.

В Варне мы сели на русский миноносец и уже к вечеру того же дня были в Одессе. Там нас — правда, без особой помпы, — встретила полковник Антонова. Увидев ее, я сразу понял, на кого хотят быть похожими Анна и Феодора. Казалось, в этой немолодой уже женщине есть некий железный стержень, поэтому выражение «слабый пол» к ней совсем не подходило. Кстати, после того как мы оставили российское дипломатическое представительство в Софии, в одной постели с «сестричками» я больше не спал. В одном купе — было дело, а вот в одной постели нет. Даже в мягком купе для этого слишком узкие полки. И вот тут-то я почувствовал, что меня лишили чего-то важного, без чего я не смогу жить, и с ужасом подумал, что через какое-то время мы приедем в Санкт-Петербург, и после этого я расстанусь с девушками навсегда… Меня поселят в Зимнем Дворце, а им дадут другое задание — сопровождать поездку какого-нибудь высокопоставленного оболтуса или капризной манерной девицы. Тогда я решил воспользоваться преимуществом статуса наследного сербского принца и серьезно поговорить с госпожой Антоновой, которая была их начальством. Я даже не знал, о чем буду говорить и чего просить, тут было важно, как говорил Наполеон, ввязаться в бой, а там будет видно.

Момент настал, когда я как-то вечером встретил госпожу Антонову в салон-вагоне нашего поезда, на всех парах мчавшегося на север. Такие маленькие литерные поезда из трех-пяти вагонов невероятно шустры и способны преодолевать большие расстояния за кратчайшее время. Было это уже на второй день нашего путешествия, где-то за Киевом. Сидя за столиком в одиночестве, госпожа Антонова пила кофе. Судя по маленькой, чуть ли не с наперсток, кофейной чашке и большому стакану холодной воды рядом, это была такая разновидность этого напитка, капля которого убивает лошадь, а две капли — гиппопотама. Можно было браться за дело, но прежде требовалось отправить мой эскорт в купе. Незачем им слушать, о чем я буду разговаривать с их начальницей, да и та наедине тоже будет более откровенной.

— Кругом, — полушепотом скомандовал я «сестричкам», — через левое плечо, шагом марш. Ждать меня в нашем купе и никуда не уходить. Ать-два.

Феодора смерила меня взглядом с ног до головы и с сомнением хмыкнула.

— А за меня не бойтесь, — добавил я, — тут, наедине с вашим начальством, я в полной безопасности. Вряд ли полковник Антонова польстится на смазливого сербского принца.

В ответ сначала Феодора, а потом и Анна прыснули в кулаки, потом развернулись в требуемом направлении и удалились прочь, время от времени оглядываясь на меня. Я не исключал, что они остановятся в тамбуре салон-вагона и будут ждать меня там, попутно тихонько подслушивая, что было бы нехорошо; поэтому я махнул им вслед рукой и сказал «идите-идите и не оглядывайтесь». Бежать за ними и проверять, ушли они или притаились, я не стал. Во-первых — это было ниже моего достоинства, а во-вторых — пришло время брать быка за рога и искать подход к их начальнице.

— Мадам, — энергично начал я, подойдя к госпоже Антоновой, — позвольте задать вам один вопрос…

«Мадам» оторвалась от поглощения своего ядреного напитка и окинула меня внимательным взглядом, отчего я почувствовал себя измеренным, взвешенным и оцененным.

— Да, Георгий, — сказала она мне после некоторого раздумья, — я вас внимательно слушаю.

— Мадам, — замялся я, — я бы хотел спросить… какова будет судьба моих нынешних защитниц, то есть эскортниц, Анны и Феодоры — ну, в смысле, чем они в дальнейшем буду заниматься?

— Ну, — задумчиво протянула госпожа Антонова, — наверное, они получат новое назначение, возможно, не столь приятное, как это. А что, Георгий, у вас есть еще какие-то предложения?

— Да, — выпалил я, — есть. Я бы хотел, чтобы две этих девушки продолжили сопровождать меня и после прибытия в Петербург, — и уже тише добавил: — если это, конечно, возможно, уважаемая Нина Викторовна…

Госпожа Антонова еще раз смерила меня внимательным взглядом.

— Надеюсь, — усмехнулась она, — вы не настолько сошли с ума от удара гормонов голову, что хотите жениться на них на обеих сразу, или хотя бы всего лишь на одной? Сербскому принцу такие штучки непозволительны, и даже простая попытка такого может поставить крест на вашем пути к престолу…

— Да, нет, — серьезно ответил я, — за это время Анна и Феодора стали мне как сестры, а на сестрах не женятся. Но в то же время их не бросают на произвол судьбы. Особенно после того как одна из них без малейших колебаний закрыла меня своим телом от вооруженного террориста. По крайней мере, я не таков, чтобы расстаться с ними и забыть навсегда. Они стали частью меня, а я, надеюсь, частью них. Вы правильно заметили, уважаемая Нина Викторовна, что их следующее задание может быть не столь приятным, и я хочу избавить их от этих возможных неприятностей. К тому же через четыре месяца, после того как мне исполнится двадцать один год, я стану полностью совершеннолетним и смогу сам набирать себе свиту. И первое, что я сделаю — попрошу у вашего государя Михаила, чтобы он прикомандировал к этой свите Анну и Феодору. Я нуждаюсь в их обществе и дружбе, мне нравится их взгляд на жизнь, и вряд ли мне, принцу союзной державы, откажут в такой малости…

— Ах вот оно как… — протянула госпожа Антонова; в глазах ее мелькнуло одобрение. — Ну что же, Георгий, думаю, что это совершенно меняет дело. Первоначально мы думали дать тебе в сопровождение другую пару эскортниц, лучше знающую Петербург, но еще не поздно все переиграть. Только, знаешь ли, у девушек в этом деле тоже есть право голоса, и я обязательно должна спросить их согласия. В отличие от обычного задания, долговременный контракт подразумевает значительно более личные взаимоотношения, и как ты планируешь, и будет продолжаться всю их оставшуюся жизнь.

— Да, уважаемая Нина Викторовна, — сказал я, — я все понимаю, и думаю, что Анна с Феодорой не будут против. Если бы это было возможно, я официально нарек бы их своими сестрами…

— А вот этого не надо, — отрезала госпожа Антонова; в ее голосе отчетливо зазвенела сталь. — Любая конкретика в этом деле только вредит. Кроме того, став твоими «сестрами», девочки тут же превратятся в мишень для разного рода завистников и интриганов. Пусть лучше со временем они войдут в твою свиту в качестве фрейлин твоей будущей невесты…

— А что, — с интересом спросил я, — и подходящая особа уже на примете имеется?

— Был бы жених, — с улыбкой сказала госпожа Антонова, — а хомут найдется. Твоя тетушка Стана*, замечательная своей способностью говорить по шестьсот слов в минуту, подобно пулемету Максиму, сейчас как раз занята таким богоугодным делом, как подбор невесты для будущего сербского короля и ее племянника.

Примечание авторов: * Великая княгиня Анастасия Николаевна, дочь Черногорского князя Николы, младшая сестра матушки Георгия и одновременно супруга Великого князя Николая Николаевича Романова. Помимо всего прочего была сердечной подружкой императрицы Александры Федоровны и через это имела значительное влияние на семейные дела Романовых.

— Да нет уж, — сказал я, — обойдемся без тетушки Станы. Я сам буду решать, с кем мне в дальнейшем жить и от кого заводить детей. А то она выберет, а я мучайся всю оставшуюся жизнь. Надеюсь все-таки, что моя будущая жена будет чем-то похожа на моих названных «сестричек»: такая же красивая, сильная, прямая и честная; и в то же время я понимаю, что ее статус должен соответствовать положению будущей королевы Сербии…

Госпожа Антонова вздохнула и сказала:

— Дочки августейших особ не могут стать похожими на упомянутых тобой девушек, потому что не учатся в нашем кадетском корпусе, который дает такую закалку и огранку характера. Так что, скорее всего, тебе придется смириться с тем, что твой идеал недостижим, по крайней мере, среди разных там принцесс и великих княжон.

— А я и не тороплюсь, — ответил я. — К примеру, можно подобрать девицу подходящего происхождения лет двенадцати от роду и отправить ее в ваш кадетский корпус на обучение? А чтобы родители не возражали против такого воспитания, она действительно должна оказаться настоящей сиротой…

— А знаешь, друг мой Георгий, — задумчиво произнесла госпожа полковник, — ведь тут действительно есть один или даже два варианта… И тут в самом деле можно обойтись без вашей тетушки Станы…

Меж ее бровей пролегла морщинка; было видно, что она обдумывает какую-то интересную идею, которая только что пришла ей в голову.

— Постойте, госпожа Антонова, — немного встревоженно спросил я, — о чем, или, точнее, о ком вы говорите?

И ответ госпожи полковника меня ошарашил, так что мысли закружились, будто в простонародном танце Коло:

Примечание авторов: * Коло — народный сербский танец, по русски хоровод. Сербы танцуют его по любому радостному поводу.

— О старших дочерях покойного императора Николая — Ольге и Татьяне, — заявила она, — Обе девочки недурны, умны и подходят вам по статусу и по возрасту. Ольге тринадцать, а Татьяне одиннадцать лет — то есть три и пять лет соответственно до того момента, пока они смогут вступить в брак. Но я бы накинула годика два-три для гарантии полного созревания молодых организмов и на то, чтобы девочки смогли пройти полный курс обучения. Проблем с их законным опекуном у вас не возникнет. Его Величество государь-император Михаил Александрович давно думает над тем, как воспитать своих племянниц полезными членами общества, и один из вариантов — это на четыре года отдать их в кадетки.

— Императорских дочерей в кадетский корпус, где обучают на этих, как его, эскортниц? — переспросил я, когда прошел первый шок, — не слишком ли экстравагантно для столь высокородных особ?

— Ничего экстравагантного, — ответила моя собеседница, — в корпусе готовят кадры не только для эскорт-гвардии, но и для других служб. Эскорт-гвардия — это для бесшабашных особ с авантюристическим складом характера, которые своей жизни не мыслят без хождения по лезвию бритвы. Но не всем это подходит, поэтому кадетки могут выбрать и другую стезю. Помимо прочего, выпускницы корпуса получают соответствующие знания и прилагающийся к ним аттестат о среднем образовании, а посему могут поступать в любой из российских университетов.

— Да, — покачал я головой, — я, честно говоря, рассчитывал на вариант поскромней. Кстати, насколько я помню, в Российской империи женщинам не дозволено обучаться в университетах, ибо этому противился господин Победоносцев, и даже разрешенные Бестужевские курсы влачат жалкое существование полупризнанного учебного заведения.

— Вариантов поскромнее для вас нет, — покачала головой госпожа Антонова, — старшие дочери покойного императора — единственные девушки соответствующего возраста и положения, которые подходят вам по статусу. А что касается университетов, то еще с прошлого года девушки в этом отношении были уравнены в правах с юношами — только сдавай экзамены и учись. А с этого года женщин стали брать и на госслужбу, ибо место мужчине — в армии на тяжелых работах и в некоторых ответственных постах, а на всех остальных местах женщины справляются ничуть не хуже, а иногда и лучше мужчин.

— Ну хорошо, — сказал я, — допустим, что у меня есть выбор между Ольгой Николаевной или Татьяной Николаевной. В связи с этим встает не только вопрос моего выбора одной из этих двух особ и их согласия на этот брак, но и согласия их опекуна, вашего императора Михаила. Наверняка для дочерей покойного императора заготовлены партии посолиднее, чем принц маленькой Сербии.

— Не прибедняйтесь, — сказала полковник Антонова, — сегодня ваша Сербия маленькая, а завтра мы ее увеличим… Ведь вместе с Болгарией ваша страна должна стать нашим ближайшим союзником на Балканах. Поэтому ваш брак с одной из Великих княжон первого, так сказать, сорта будет в государственных интересах Российской империи. При этом человек вы не без недостатков, но в целом положительный. Так что Император Михаил едва ли будет иметь возражения на ваш счет. Кроме того, Вы красивы, честны, умны и, кроме того, очаровательны. Во всяком случае, наши девушки от вас без ума. От одного вашего вида у юных девиц подгибаются ноги и темнеет в глазах. Поэтому вам будет нетрудно вскружить голову и тринадцатилетней Ольге, и одиннадцатилетней Татьяне, и получить их согласие на что угодно, хоть на совместный побег и тайное венчание. Это вы понимаете?

— Да, — кивнул я, несколько смущенный обилием комплиментов из уст этой женщины, — я это понимаю. И понимаю также, что если вскружу девушке голову и не женюсь, то последствия будут самыми тяжелыми. Ведь так?

— Не совсем, — ответила госпожа Антонова, — последствия будут тяжелыми, только если вы пообещаете жениться и не женитесь, а если девушка в вас влюбится, а вы ей ничего не обещали, то последствия будут так себе, ничего особенного. Вас даже не отругают. Понимаете разницу между этими двумя вариантами?

— Понимаю, — сказал я, — и именно поэтому я никогда и никому ничего не обещал. Хотя мне все же хочется обойтись без страданий, чтобы на первом свидании потенциальная невеста не сразу вешалась мне на шею.

— Хорошо, — сказала полковник Антонова, — мы подумаем, как это организовать, но с дочерями императора Николая и Александры Федоровны связано еще одно, и не очень приятное, обстоятельство. Все они могут быть носительницами такого редкого заболевания как гемофилия, потому что носительницей этой болезни является их мать. Причем наши знания из будущего ничем не могут нам помочь, потому что там, в нашем прошлом, все четыре девочки умерли бездетными.

Это была эпидемия? — спросил я, впечатленный этой информацией, — они все заразились от матери и умерли? А почему тогда не умирает вдовствующая императрица Александра Федоровна?

— Глупости говорите, — резко ответила полковник Антонова, — гемофилия — это наследственная болезнь, передающаяся по наследству от матери к детям. Заразиться ею невозможно. Мальчики у такой матери-носительницы рождаются либо больными, либо здоровыми, третьего не дано; а девочки — либо здоровыми, либо носительницами. Носительница является переносчиком гемофилии, хотя сама им не болеет. Алиса Гессенская, мать девочек, как достоверно известно, как раз является носительницей, ибо в нашем прошлом произвела на свет больного сына по имени Алексей.

— Постойте, постойте! — сказал я, — вы сказали, что для женщин это заболевание не опасно, так отчего же тогда умерли дочери царя Николая?

Полковник Антонова посмотрела на меня с сожалением и мрачно сказала:

— От революции они умерли, дорогой Георгий… От революции; а это такая болезнь, что опасна не только монархам, но и всем, кто попадет в ее жернова. Не удивляйся всему тому, что ты еще увидишь в Российской империи, ибо все, что в стране творит император Михаил, есть прививка от возникновения кровавого и бессмысленного мятежа. А впрочем, этот разговор пока преждевременен, так что ступай в свое купе, твои «сестренки» тебя, наверное, уже заждались.

Вот так я решил свой вопрос в нужном ключе, так как после того разговора остался уверен, что Анна и Феодора теперь останутся со мной настолько, насколько это будет возможно. Но в то же время я обрел тяжкую головную боль, даже две. Первая — нужна ли мне одна из дочерей бывшего императора Николая, даже несмотря на грозящий моим детям риск гемофилии? И если нужна, то какая именно: Ольга или Татьяна? Вторая головная боль — эта самая революция. Сообщение полковника Антоновой было верхом недоговоренности, и приходилось ломать голову над вопросом, отчего эта революция произошла в той истории и каким путем император Михаил и его помощники, пришельцы из будущего, собираются предотвратить ее повторение здесь. Мы, принцы, бываем очень непонятливыми из-за того, что хватаем все по верхам, редко опуская взгляд к грешной земле.

Потом, уже на следующий день, я спросил об этом Николая Бесоева и получил чрезвычайно уклончивый и непонятный ответ, что мой уровень доступа не соответствует характеру этой информации. Оказывается, раскрывать мне эту тему или нет, может решить только один человек — сам император Михаил Второй, и точка. А у него и без меня забот хватает. Вот так до сих пор хожу в ожидании аудиенции у русского царя и мучаюсь вопросами, на которые у меня нет ответов. И один из них — это сам русский царь. По возрасту он годится мне в старшие братья. Когда я в нежном юношеском обществе обучался в пажеском корпусе, он был уже блестящим молодым повесой. Синий лейб-кирасир-с! Гвардейские офицеры, певички, гулянки, пирушки, вино рекой и прочее в том же стиле. Говорят (и пишут) о нем разное, но я совершенно не могу представить прежнего Мишкина в образе того сурового государя, что несокрушимым монолитным столпом возвышается над своими подданными. Неужели это опять пришельцы взяли легкомысленного юношу, вставили внутрь него свой железный стержень и получили великого государя, которого боятся враги и любят его подданные? Но как это у них получилось — вот в чем главный вопрос…

Хорошо хоть Анна с Феодорой не дают мне окончательно сойти с ума, таская с собой по разным достопримечательным местам российской столицы. Правда, Санкт-Петербург они действительно знают не очень хорошо, потому что Феодора из Херсона, а Анна из Твери. Но зато их служба в эскорт-гвардии позволила им за счет императора заехать в самые разные уголки российской державы и даже побывать за рубежом, например, в Болгарии. Ну ничего, теперь они побывают и в Белграде — и увидят, как хороша сербская столица, а особенно ее жители. Мне для хороших людей ничего не жалко; в лепешку расшибусь, но они полюбят мою Сербию так, как люблю ее я.

30 апреля 1908 года. Поздний вечер. Российская империя. Санкт-Петербург. Зимний дворец, Готическая библиотека.

Присутствуют:

Император Всероссийский Михаил II;

Подполковник ГУГБ и георгиевский кавалер Николай Арсеньевич Бесоев.

Полковник СВР и генерал-майор свиты Е.И.В. Нина Викторовна Антонова.

В тишине Готической библиотеки раздавались мерные шаги прохаживающегося взад-вперед императора. Это было признаком того, что он готовится к важному разговору. Звук этих неторопливых шагов, приглушаемых мягкими коврами, был привычен для собравшихся. Таким образом Михаил частенько начинал встречи со своими, как он говорил, «ближними боярами».

— Ну что, товарищи, — наконец начал император, остановившись и обведя взглядом присутствующих, — давайте, рассказывайте, как вам показался королевич Георгий и какие у вас будут мнения и предложения по этому поводу. Вот вы, Николай, встретили его еще в Софии, так что у вас было больше времени составить о нем мнение…

— Ну как вам сказать, Михаил… — ответил подполковник Бесоев, — молодой человек имеет сильный характер, честен до болезненности, прямолинеен, не прячется от обстоятельств и крайне невоздержан на язык. Ну кто еще в нашем прошлом после аннексии Австрией Боснии и Герцеговины мог в знак протеста сжечь австрийский флаг, в глаза сказать австрийскому послу, что его император Франц-Иосиф вор, а вашего брата Николая, не оказавшего Сербии поддержки в ключевой момент, так же публично назвать лжецом? У юноши конфликты буквально со всем сербским истеблишментом: от премьера Пашича до известного всем серого кардинала Димитриевича, — и это притом, что эти двое буквально терпеть друг друга не могут. В то же время королевич Георгий умен, находчив, ответственен перед теми, кого приручил, и совершенно незлоблив к своим противникам. Сделанное ему добро он будет помнить всю жизнь, а зло очень быстро забудет. Не то что некоторые, у которых все совсем наоборот…

По подполковнику было видно, что он испытывает к сербскому принцу искреннюю симпатию, хоть он и был вполне объективен в своей оценке. Император, выслушав его, удовлетворенно кивнул.

— Я же, в свою очередь, добавлю, — слегка прокашлявшись, вступила в разговор полковник Антонова, — что, помимо всего прочего, юноша красив и обаятелен, и женщины рядом с ним просто тают. В то же время он весьма сдержанно пользуется своим влиянием на слабый пол. И это — не отсутствие интереса к постельным утехам, а следствие повышенной щепетильности и некоторой брезгливости в этом вопросе. Приставленные к нему в Софии эскортницы вызвали у королевича Георгия чисто платонический интерес. Впрочем, это интерес был настолько велик, что он попросил ангажировать этих двоих девиц на все оставшееся время пребывания в России, а также пожелал включить их в свою свиту, которую он планирует собрать по достижении им двадцати одного года…

— И что? — с легким интересом спросил император, чуть приподняв бровь, — эскортницы были хороши?

— Не то слово, Михаил, — сказал подполковник Бесоев, сдержанно улыбнувшись, — образованные, умные, красивые девочки из хороших семей, осиротевшие по капризу судьбы. Таких обычно ваша матушка определяет в Смольный институт, но они там не ужились. Не тот характер. Зато кадетский корпус пришелся им по душе. Обе — отличницы боевой и политической подготовки, храбры, прекрасно стреляют, способны голыми руками обезоружить взрослого сильного мужчину. Обе не распутны, но при этом раскованы ровно настолько, чтобы естественно вести себя при любых обстоятельствах.

Император немного помолчал перед тем, как задать следующий вопрос.

— И что же, — наконец промолвил он, — на протяжении всей поездки нашему юноше не захотелось заиметь с этими девицами контакты третьего рода?

— Нет, — ответила полковник Антонова с едва уловимыми нотками торжества в голосе, словно она гордилась столь порядочным поведением молодого принца в отношении женщин, — молодой человек не настаивал, а девушкам и не ставилась задача по соблазнению. Вместо этого принц Георгий нарек эскортниц «сестренками» и «побратимками», в силу чего их взаимоотношения так и остались платоническими. Думаю, что единственной женщиной, которая узнает принца Георгия как мужчину, будет его венчанная жена.

Подполковник Бесоев опустил голову в знак того, что полностью согласен с мнением коллеги.

— Что ж… Понятно и очень достойно, — кивнул Михаил, хотя в душе и подивился тому, какое реноме у его людей заслужил принц Георгий. Тем не менее он не стал заостряться на этой теме; ему хотелось побыстрей перейти к следующей, более важной части разговора.

— А теперь, пожалуйста, то же самое с политической точки зрения… — сказал он и приготовился слушать очень внимательно.

— Политическая ориентация королевича Георгия вполне пророссийская, — сразу приняв чрезвычайно деловитый и сосредоточенный вид, заговорил подполковник Бесоев, — и резко антиавстрийская, и антитурецкая. Этих двух соседушек Сербии молодой королевич почитает не больше чем чертей. Во внутренней политике он, в силу прямого характера и юношеского максимализма, в контрах со всеми сразу: от либерального премьера Пашича до национал-радикального заговорщика Димитриевича. При этом широкие народные массы в силу тех же самых качеств нашего героя обожают его и готовы носить на руках. Ну а о том, что он совершил в Болгарии, вам докладывать не надо. Об этом сейчас трындят все газеты. Интервью королевича Георгия болгарским журналистам, переросшее в пламенную речь, так всколыхнуло болгар, что юноша сделался у них всеобщим героем, и это при том, что сербов там не очень-то любят. Напротив, князь Фердинанд, которого Георгий прямо обвинил в предательстве болгарских национальных интересов, очень низко упал в глазах болгарского общества, как враг народа и австрийский шпион. Когда настанет решающий момент, нашим людям понадобится его только подтолкнуть — и он сам свалится в вырытую для него могилу.

— Не надо могил, Николай Арсеньевич, — озабоченно сказал император, — все должно произойти без единой капли крови. Фердинанд должен отречься от престола в пользу сына и покинуть Болгарию живым и здоровым, но ненавидимым всем болгарским народом. Это необходимо для того, чтобы наши противники тратили свое время и ресурсы на реанимацию того, что уже безнадежно мертво. Понимаешь?

— Ну, Михаил, — сказал подполковник Бесоев, — я как раз имел в виду именно политическую смерть. Сейчас, когда сербский королевич из Болгарии уже уехал, волнения вокруг его фигуры немного улеглись, но тем не менее рейтинг Фердинанда продолжил падать. Все бы ничего, но он стал искать поводы почистить болгарскую армию от пророссийских офицеров и генералов, которых сам же позвал обратно в Болгарию из России десять лет назад.

— Насколько я знаю, — сказала полковник Антонова, — в ответ в нескольких газетах, где окопались сторонники немедленного провозглашения независимости, стали выходить статьи, в которых объяснялось, что Фердинанд собирается снова продать страну в рабство туркам и австрийцам, а посему хочет лишить армию самых талантливых командиров. Пока прозападные и патриотические газеты вяло переругиваются, дело никуда не движется, ибо в судебных органах и в полиции тоже служат болгары, неодобрительно воспринимающие проевропейскую позицию Фердинанда. И чем больше тот открывает рот, тем больше у него становится врагов и меньше друзей.

— Ладно, Нина Викторовна, — сказал император, чуть поморщившись, — давайте и вправду кончать с этим делом. А то и в самом деле у князя получится отстранить со своих постов наших сторонников — и тогда дело может внезапно осложниться. От Александра Васильевича (Тамбовцева) нам уже достоверно известно, что англичане и французы всерьез восприняли нашу дезинформацию о Черноморских Проливах как об основной цели грядущей войны, а падение князя Фердинанда еще более утвердит их в этой мысли. Идея фикс — не пустить Россию в Константинополь — делает наших, гм, оппонентов, слепыми и глухими, и они ни на мгновение не заподозрили, что главным будет сокрушение Австро-Венгрии, а с турками болгары и греки справятся почти без нашего участия. Одним словом, операция «Чехарда» вступает в завершающую фазу, и нам остается только пожелать, чтобы прошла она без всякого кровопролития. Теперь давайте вернемся к нашему юному герою. Как я понимаю, ни у кого нет возражений против того, чтобы сделать его главным действующим лицом грядущей драмы?

— Так точно, Михаил, — сказал подполковник Бесоев, — возражений нет. На Георгия вполне можно делать ставку как на нашего главного союзника на Балканах, а вот что получится в Болгарии из юного Бориса — это еще бабушка надвое сказала.

— Подтверждаю, — добавила полковник Антонова. — Георгий не будет искать в союзе с Россией только сиюминутных выгод, как некоторые, и не предаст нас в тяжелый момент. Но и мы должны соответствовать его высоким стандартам и скрупулезно исполнять обещанное. А в первую очередь, я думаю, для закрепления успеха мальчика надо правильно женить, пока родня не опомнилась и не приискала ему невесту по своему вкусу. Греха и проблем потом не оберемся. Вон Анастасия Черногорская носом землю роет, подыскивая по Европам невестушку для королевича.

— Ну и как сам жених относится к этой затее своей тетушки? — чуть заметно улыбнулся Михаил, вспомнив черногорскую принцессу, супругу Великого князя Николая Николаевича младшего, умеющую произносить фразы с такой невероятной скоростью, что слова сливались в непрерывный треск.

— Королевич Георгий, — с такой же улыбкой ответила полковник Антонова, — попросил тетю Стану не беспокоиться, потому что жениться в ближайшее время не собирается. Этим заявлением он чрезвычайно ее расстроил, после чего тетя Стана начала попрекать своего племянника нашими девочками-эскортницами, которые в этот момент тихо стояли в сторонке, дожидаясь, пока их подопечный освободится. Как у него в таких случаях водится, Георгий не стал терпеть этот наезд, вышел из себя, назвал свою тетку глупой злобной курицей, развернулся и демонстративно удалился прочь под ручку с девочками.

Император Михаил фыркнул:

— Эта, как изволил выразиться Георгий, глупая курица, заслышав, что в Болгарии зашатался трон под князем Фердинандом, втемяшила себе в голову, что на освободившееся место я должен усадить ее дражайшего Николая Николаевича… Как будто я все это делаю исключительно для того, чтобы пристраивать свою безработную родню! Ну да ладно. Деятельность родни Георгия, и в первую очередь тети Станы, в любом случае необходимо вывести за скобки. Уж слишком это ответственное для России дело — брак сербского короля — чтобы доверять его дилетантам, ищущим краткосрочных выгод. У вас лично, Нина Викторовна, предложения по кандидатуре будущей счастливой невесты имеются?

— Имеются, — кивнув, ответила полковник Антонова, — мы посоветовались с женихом и решили, что это может быть… ваша племянница Ольга Николаевна. — Не обращая внимания на крайне изумленный вид Михаила, она продолжила: — Георгий согласен подождать, пока его невеста повзрослеет (это примерно пять лет), но за это время ей необходимо пройти полный курс обучения в нашем специальном кадетском корпусе…

— Нина Викторовна… — застыв на одном месте, сказал Михаил, для которого такая затея оказалась полной неожиданностью, так что он даже не знал, как на нее реагировать. — Будьте добры, обоснуйте такую необходимость. Почему именно Ольга Николаевна, и почему именно кадетский корпус, а не, к примеру, Смольный институт? И вообще, я, честно сказать, не ожидал подобного предложения…

— Я сейчас все поясню, и вы увидите, что на самом деле задумка эта весьма и весьма неплоха… — сказала Антонова и, чуть прокашлявшись и переглянувшись с Бесоевым, начала излагать свои соображения: — Георгий говорит, что Ольга Николаевна обладает всеми необходимыми свойствами, чтобы составить счастье монарху любого государства. Она принадлежит к одному из самых величественных правящих Домов Европы, мила, скромна и добродетельна, и находится в подходящем возрасте. Кроме того, этот брак надежно свяжет Сербию и Российскую империю и станет гарантией нерушимости их союза. К тому же в Сербии будущему королю Георгию предстоит создание нового государства и нового славянского народа на основе уже существующих — а это адский труд, не разделенный на день и ночь. При этом его будущая супруга должна стать верной помощницей и надежной опорой своему мужу, что возможно только при наличии специальной подготовки, мобилизующей тело и душу. И получить такую подготовку возможно только в кадетском корпусе, но никак не в Смольном институте.

Несколько минут император молчал, явно находясь в тяжелых раздумьях по поводу судьбы своей племянницы, потом кивнул и сказал:

— С одной стороны, уважаемая Нина Викторовна, вы правы… но мне не хочется принимать решение с кондачка, лично не видя того, за кого вы собираетесь отдать мою любимую племянницу. Уж слишком все у вас легко и красиво, но это сейчас; а завтра могут вылезти какие-нибудь проблемы. И что тогда прикажете делать — расторгать помолвку и делать вид, что ничего не было? Нет, так тоже не годится. Одним словом, предлагаю доставить сюда потенциального жениха, чтобы я мог посмотреть на него собственными глазами, тем более что он тут совсем недалеко, в гостевых покоях…

Полчаса спустя. Российская империя. Санкт-Петербург. Зимний дворец, Готическая библиотека.

Наследный принц Сербии королевич Георгий Карагеоргиевич.

Мы с девочками не ожидали никаких сюрпризов и уже собирались ложиться спать, как прибежал дворцовый скороход и передал мне записку, в которой было сказано, чтобы я срочно собирался и шел в Готическую библиотеку, оставив моих девочек в апартаментах — мол, ничего с ними не случится. На записке стояла подпись «Михаил» — и я догадался, что это таким образом меня приглашает хозяин Зимнего Дворца и всей этой необъятной страны. Конечно же, я и не подумал оставлять девушек одних. Анна и Феодора были со мною там, где мне грозила опасность, так почему бы им теперь, заодно со мной, не быть представленными русскому императору? Сказано — сделано, и не возражать. Мы быстренько оделись самым парадным образом, после чего все втроем выдвинулись вслед за показывающим дорогу скороходом по направлению к Готической библиотеке. При этом скороход, когда я ему сказал, что девочки идут с нами, только пожал плечами — видимо, по этому поводу ему было дано особое указание.

Путь, к сожалению, был недлинен, а скороход шагал быстро, что не дало мне собраться с мыслями — и вот мы уже у цели. Распахивается резная дверь — и мы, стараясь ступать степенно и важно, входим внутрь этого великолепного помещения, сразу поражающего своим величием и в то же время настраивающим на деловой лад. Но мне, собственно, не до того, чтобы озираться по сторонам подобно праздному зеваке. И я обращаю свой взор на присутствующих, которые все, как один, смотрят в нашу сторону. Ба, да здесь все знакомые лица! Помимо императора, который оказался чрезвычайно похож на свои парадные портреты, тут находились подполковник Бесоев и полковник Антонова. В таком узком составе они явно могли обсуждать только мою скромную персону — подумал я, и не ошибся. А также от меня не ускользнуло, что император смотрит на меня прямо-таки с преувеличенным интересом… И это явно неспроста. Неужели ему уже сказали? Ну, то, что рассматривается вариант моего будущего брака с его племянницей? Похоже, что так.

— Добрый вечер, Ваше Императорское Величество, — сказал я, — вы меня звали, и я пришел. И вам тоже здравствовать, Нина Викторовна и Николай Арсеньевич; с чего это такая неожиданная встреча в столь поздний час? Только вы извините, что я к вам с эскортом, в последнее время как-то отвык передвигаться в одиночестве, особенно в темное время суток…

Да уж, со стороны, наверное, поведение мое выглядело довольно дерзким… Но какое-то чувство подсказывало мне, что это лучше, чем излишние расшаркивания. Да и к тому же таким образом мне удавалось перебороть собственное смущение… Ведь момент все-таки важный — моя первая встреча с российским самодержцем… причем встреча, которой, по всей вероятности, предстоит нести историческую значимость. Вот так, в этом величественном помещении, стало быть, и вершатся поистине великие дела… Собрался царь с ближними боярами и верными побратимами, обсудил вопрос, сказал: «быть по сему» — и закрутились дела по всему миру, от которых потом будут хвататься за голову в Вене, Париже и Лондоне. И это без всяческих нудных обсуждений в Скупщине (парламенте) и околополитической возни в газетах.

Император Михаил и вправду не обиделся на такое мое обращение. В его глазах заплясали веселые чертики — и я понял, что былой повеса и балагур никуда не делся, а всего лишь спрятался за личину сурового императора. При этом его взгляд не казался откровенно оценивающим — сейчас он выражал лишь дружеский интерес; и это произвело на меня хорошее впечатление, расположив к этому человеку.

— Приветствую тебя, Георгий, — сказал он, — я очень рад тебя видеть. Проходи и садись. Мы с госпожой Антоновой и господином Бесоевым как раз разговаривали о твоем будущем. И вы, девочки, — он махнул рукой моему эскорту, — тоже не стойте там на входе как суслики у норки, садитесь вон на те стулья и ждите. Разговор о вас пойдет немного позже.

Я присел на резной стул. Он был поставлен для меня заранее таким образом, чтобы сидеть как бы и вместе с остальными двумя приглашенными, но в то же время слегка на отшибе — так, чтобы все трое могли ненавязчиво наблюдать за мной. Впрочем, беспокоиться было не о чем. Ведь я находился отнюдь не во вражеском стане, а, наоборот, среди тех, кто относился ко мне самым дружеским образом. А если они меня и ругали, то только для того, чтобы настроить на путь истинный бестолковое молодое дарование. По крайней мере, находясь в обществе госпожи Антоновой и подполковника Бесоева, я постоянно ощущал именно это.

Оглянувшись, я увидел, что Анна и Феодора присели на самые кончики указанных им стульев, сложив руки на коленях — ну будто и в самом деле примерные гимназистки.

— Они действительно точно такие, как мне о них докладывали, — тихо сказал русский император, кивая в сторону «сестричек» и тепло улыбаясь, — красивые, скромные и преданные. Эх, был бы я по-прежнему поручиком синих кирасир… Ну да ладно, сейчас дело совсем не в них, а в тебе.

— Да, Ваше Императорское Величество, — сказал я, — надеюсь, я ничем перед вами не провинился?

— О нет, Георгий, — с усмешкой ответил император, скользя по мне насмешливо-одобрительным взглядом, — ты на весьма хорошем счету. Но перестань непрерывно обзывать меня Императорским Величеством. Тут это совсем не нужно. Пока мы в узком кругу, зови меня просто Михаилом, ведь мы с тобой почти равны по положению и возрасту.

— Хорошо, Михаил, — с легкостью согласился я и откинулся на спинку этого великолепного удобного стула, — я так и поступлю. Только скажи, к чему была такая спешка, что нужно было звать меня вот так, на ночь глядя, а не встретиться как белым людям как-нибудь за часок до полудня?

— Причина была, — покачал головой император, — мы с Николаем Арсеньевичем и Ниной Викторовной как раз обсуждали твое будущее и никак не могли обойтись без твоего участия…

— Да, Михаил, обсуждать будущее человека без его участия очень нехорошо, — съехидничал я. — Обычно так поступают судьи, когда выносят какому-нибудь бедолаге смертный приговор. Интересно, к чему вы приговорили меня сегодня?

— Георгий… — с твердостью в голосе произнес русский император, притворно хмурясь, — прекрати ерничать и давай поговорим серьезно. Ты же сам понимаешь, что ты наследный принц и твое будущее неразрывно связано с будущим Сербии. Если с тобой что-нибудь случится, то и твоей стране тоже станет плохо. И наоборот.

— Все зависит от тебя, Михаил, — пожал я плечами, — если ты будешь Сербии добрым союзником, соблюдающим все соглашения, то нам не страшен и черт в ступе. А если нет, если Сербию будут предавать и обманывать — то тогда и разговаривать о моем будущем просто бессмысленно, потому что оно окажется очень печальным.

— Я тебя понял, — кивнул русский император, — и могу заверить, что предавать и обманывать — не в моем обычае. Сербия есть и будет одним из двух наших главных союзников на Балканах, и я постараюсь сделать все возможное, что бы это было сильное и процветающее государство.

— А второй главный союзник — Болгария? — спросил я.

— Да, — ответил Михаил, — и поэтому мне очень неприятно видеть, когда сербы и болгары враждуют и убивают друг друга. Вы наши братья, и ваша вражда на руку только нашим врагам.

— У меня это чувство взаимно, — ответил я, — особенно в то время, когда турки и австрийцы продолжают оккупировать и сербские, и болгарские земли.

— Ну, — сказал Михаил, — у них это ненадолго. Есть тут один замысел, который может оказаться успешным при вашем деятельном участии. Представителя Болгарии здесь нет, поскольку процессы там еще не закончены, но раз ты здесь, поговорим об Австро-Венгрии…

— Погоди, Михаил, — сказал я, — сначала ответь: насколько я понимаю, вы хотите свергнуть с престола болгарского князя Фердинанда?

— Это не мы хотим его свергнуть, — ответил русский император, — а это он сам почти уже сверг себя с княжеского престола — при твоем, между прочим, деятельном участии. Нельзя игнорировать главные национальные интересы своей страны и при этом надеяться усидеть на престоле, что бы при этом ни говорили послы разных европейских держав. Вена, Париж и Лондон далеко, а Россия близко.

— Да, я заметил, — ответил я, — в самой Болгарии — так сказать, на улице — влияние России очень сильно. А еще я слышал, что Фердинанда свергают только потому, что его место приглянулось одному из твоих родственников — а если конкретно, то Великому князю Николаю Николаевичу младшему…

Свесив голову к плечу, я пытливо смотрел на Михаила. Чувствовалось, что остальные слушают наш диалог с напряженным интересом.

— И кто тебе это сказал? — с подозрением спросил император, нахмурившись и сверля меня пронзительным взглядом, — уж часом не Великая ли княгиня Анастасия Николаевна*, будь она неладна?

Примечание авторов: * имеется в виду Анастасия Черногорская, супруга означенного ВК Николая Николаевича.

— Она самая, — подтвердил я, — еще до того, как мы поссорились. По-моему, она всем об этом рассказывает…

— Вот дура-то, хоть и твоя тетка! — в сердцах высказался император, глядя теперь на меня даже с каким-то сочувствием. — Запомни, Георгий — я не рассаживаю своих безработных родственников по окрестным тронам, потому что это крайне дурацкое занятие, а уж тем более я бы не стал хлопотать за Николая Николаевича, который настолько бестолков, что его нельзя назначать даже батальонным командиром. Следующим князем, а точнее, царем, станет сын Фердинанда, четырнадцатилетний Борис, и никто иной. Он вырос в Софии и больше понимает болгар, чем его папаша. Впрочем, хватит об этом, давай вернемся к главной теме нашего разговора, Австро-Венгрии…

— Кстати, — спросил я, — а почему именно Австро Венгрия?

— А потому, — ответил император, — что для того, чтобы Россия могла спокойно и поступательно развиваться, у нее должны быть либо добрые соседи, либо никаких соседей вовсе. На Дальнем Востоке с Японией нам удалось решить эту задачу, и теперь я спокоен за свой задний двор. Теперь требуется обустроить фасад.

— Ну, если так, — весело сказал я, — то, насколько я понимаю, Габсбургам кирдык!

После этих слов император посмотрел на меня как строгий учитель на школяра, прилюдно сморозившего скабрезность, вздохнул и строго сказал:

— Николай Арсеньевич… я же просил вас не учить мальчика разным словечкам из вашего времени. Ведь, честное слово, сморозит он что-нибудь на людях, а нам потом неудобно будет…

— Ваше Императорское Величество! — неожиданно подала голос вскочившая со своего места Феодора, — вы меня, пожалуйста, простите… но господин Бесоев не виноват. Это я так несколько раз выразилась. Так у нас татары в Херсонской губернии говорят: и катафалк, например, в их устах будет кирдык-арба…

— Спасибо за справку, девушка… — с добродушной усмешкой сказал император; он глядел на Фео чуть прищурившись, словно бы внимательно изучая ее. — Кстати, напомни, как тебя зовут?

— Феодора Контакузина, — немного неуверенно сказала моя старшая «сестренка», вытянувшаяся перед Императором по стойке смирно; все же заметно было, что она смущается в столь высокой компании, — прапорщик эскорт-гвардии, Ваше Императорское Величество…

Император, указав на меня, спросил:

— Это ты закрыла вот этого молодого человека своим телом, когда на него произошло покушение?

— Да, я, Ваше Императорское Величество, — ответила девушка. Глаза ее сверкнули; видно было, что она гордится безупречным выполнением своего долга, хотя и старается не показывать этого.

— Поздравляю тебя подпоручиком, — сказал император, — и тебя, Анна, тоже. — Анна, покраснев от смущения, тоже вскочила. — Задание выполнено хорошо. А сейчас садитесь, обе.

Девочки сели. Михаил больше не обращал на них внимания. Он прошелся перед нами взад-вперед: четыре шага в одну сторону, четыре в другую. Затем остановился и произнес:

— Итак, вернемся к Австро-Венгрии. Ее уничтожение фактически окажет на руку всем ее соседям, потому что с их границ исчезнет пусть и дряхлый, но все еще очень злобный хищник.

— Не могу с тобой не согласиться, Михаил, — ответил я, — но все же для начала войны с Австрией тебе понадобится повод. При этом император Франц-Иосиф, хоть и выглядит как старый бабуин, гадящий под себя от дряхлости, все же не дурак; он не даст тебе простой возможности разделать его империю как свиную тушу в мясной лавке.

— Повод для войны должны дать вы, сербы, — ответил Михаил, глядя прямо мне в глаза. — Когда во Фракии и Македонии начнется заварушка и болгары с греками перейдут через турецкую границу, Франц-Иосиф непременно объявит об аннексии Боснии и Герцеговины, в ответ на что там вспыхнет восстание сербов, а Сербское королевство окажет восставшим поддержку. Мы в свою очередь предъявим Вене ультиматум: в течение семидесяти двух часов прекратить боевые действия и вывести войска с оккупированных территорий, а иначе война. Продержится сербская армия семьдесят два часа, воюя с австрийцами, или нет?

— Думаю, что продержится, — уверенно ответил я, — а что дальше?

— А то, что будет дальше, это военная тайна, — отведя от меня взгляд, ответил Михаил и вновь принялся ходить. — Могу добавить только то, что разделыванием австрийской свиной туши, как ты выразился, займется мой зять генерал Бережной. Ему это несложно. Поэтому сейчас давайте закруглять наше мероприятие, но сразу после майских праздников ты выедешь в Ораниенбаум, в расположение его корпуса. Там же ты сможешь лично познакомиться с интересующей тебя великой княжной Ольгой Николаевной и составить о ней свое мнение. А она, соответственно, составит свое о тебе…

И он, уже на прощание, вновь окинул меня оценивающим взглядом с головы до ног — и, кажется, остался вполне доволен.

1 мая 1908 года. Российская империя. Санкт-Петербург. Зимний дворец.

Наследный принц Сербии королевич Георгий Карагеоргиевич.

Настал тот день, который в России называется Первомаем… Погода, словно на заказ, выдалась расчудесная. Над Петербургом сияло синее небо, по которому лишь изредка проплывали маленькие, будто бы декоративные, облачка. Приятный свежий ветерок трепал листву на деревьях… Было умеренно тепло; солнце светило ласково и приветливо.

Мне предстояло впервые присутствовать на этом празднике, введенном всего лишь четыре года назад указом императора Михаила специально для тех, кто зарабатывает на жизнь своим трудом. В Российской империи таковыми считались не только крестьяне, гнущие спину на полях, и рабочие, стоящие у станков, но также все те, чьим источником доходов была, с позволения сказать, интеллектуальная деятельность. Получается, что, став сербским королем, я тоже стану трудящимся — ибо у короля этой интеллектуальной деятельности хоть отбавляй и он недаром ест свой хлеб; а пока я принц, то считаюсь просто иждивенцем, а следовательно, мне не место на этом празднике жизни.

— Ну, не скажи, брат Георгий, — возразил мне русский император после того, как я высказал ему свои умозаключения, — ты неустанно печешься о благополучии своей Родины и делаешь для этого все что можешь — а значит, ты не бездельник. Уже только тем, что было сотворено тобой в Софии, ты оправдал свое содержание — от самого рождения и лет на десять вперед. Прочный мир между Болгарией и Сербией — это ли не залог их будущего процветания? а ты сделал для этого все, что смог…

Нельзя не сказать, что такая высокая оценка со стороны русского монарха мне весьма польстила. Сказать честно, я тогда не стремился сотворить ничего великого — просто сказал писакам прямо все, что я думаю об их дурацком князе с его дурацкой политикой; а гляди-ка, что получилось… Как шутя говорит в таких случаях подполковник Бесоев: «Честное слово, ничего не сделал, только вошел». Кстати, я так до сих пор и не осмелился спросить ни у императора Михаила, ни у кого-то еще о той ужасной революции, которая в будущем другого мира уничтожила династию Романовых, сгинувшую вместе с Российской империей. Стоило мне все это себе вообразить — и все замирало у меня внутри, и могильный холод начинал подкрадываться к горлу… Наверное, я еще не вполне созрел для того, чтобы хладнокровно воспринимать Знание… Ну ничего. Когда-нибудь такой момент настанет. Мне еще предстоит существенная закалка, в процессе которой я заматерею — и тогда-то непременно подробнейшим образом изучу ТУ историю… Несомненно, это сделает меня прозорливее и мудрей. А это мне необходимо, если я собираюсь вершить великие дела…

Я воспользовался советом полковника Антоновой — и стал внимательно приглядываться к текущей мимо меня русской жизни, сравнивая ее со своими воспоминаниями пятилетней давности. Как я уже говорил — отличия, хоть и не разительные, были заметны невооруженным глазом. И вопиющая нищета, и бьющее в глаза богатство как-то потерялись из вида. Да, Невский проспект по-прежнему полон богато одетой публики, но это богатство не столь очевидно. В то время как император и императрица даже на официальных приемах используют наряды, исполненные в стиле суровой простоты, по-купечески кичиться показной роскошью становится немодно.

Однако не наблюдается и показной нищеты. Профессиональных нищих, зарабатывающих на жизнь попрошайничеством, давно отловили, посадили в вагоны и по новому кодексу об уголовных наказаниях отправили даже не за Урал, а за Байкал, на вечное поселение в диких местах. Нищенство теперь полностью запрещенное занятие. Если у кого-то совсем пропали средства к существованию, то ему следует обратиться в министерство труда, где его определят на общественные работы. Крыша над головой, кусок хлеба и копеечка на карманные расходы будут. А там уж подберут и новую работу — по возможностям и по способностям. В случае же если человек стар и болен, ему назначат небольшую пенсию или определят в богадельню. Ну а если же без средств к существованию оказываются несовершеннолетние, то их отправляют в специальные заведения, подобные кадетским корпусам (вроде того, в котором обучались Феодора и Анна, но только предназначенные для простонародья), сочетающие учебную программу реального училища и военную подготовку. Либеральные газеты называют эти учреждения «янычарскими школами, воспитывающими верных псов, преданных императору Михаилу по гроб жизни». Быть может, первые выпускники этих школ и не знают древнегреческого языка пополам с латынью, зато их образование соответствует реалиям начавшегося двадцатого века, а лояльность не подлежит сомнению… Видел я этих «новых янычар». Они погрубее, чем Анна и Феодора, не так отесаны и отшлифованы, но на армейском уровне — «взвод-рота» — пожалуй, справятся даже лучше выпускников обычных военных училищ, ибо изначально они находились ближе к простонародью, откуда и набирается основная солдатская масса.

Но вернемся к Первомаю. Мне сдается, что этот праздник является составной частью системы, демонстрирующей единство императора и его народа, и тем самым уменьшающей противоречия в государстве. Немного о нем мне поведали мои «сестрички»: они принимали участие в шествиях двух предшествующих годов, будучи еще кадетками своего корпуса.

Происходит все следующим образом. Желающие участвовать в празднике собираются в своих районах города или на крупных предприятиях, после чего организованно, колоннами, выступают в направлении Дворцовой площади. Они несут красные флаги (как это положено на подобных демонстрациях по всему миру), государственные бело-сине-красные знамена российской империи, а также иконы и портреты своего государя. На дворцовой площади их ждут столы с угощением и напитками (за исключением хмельных), оркестр, который будет играть до полуночи, и иные развлечения — вроде фейерверка и целой батареи цветных электрических прожекторов, рисующих в небе причудливые фигуры. Впрочем, каждая колонная идет со своими народными музыкантами, баянистами, гармонистами, дудочниками и ложечниками — так что в результате все получается достаточно весело и немного бестолково.

Хмельные напитки тут не выдают вместе с угощением и запрещают приносить с собой, за что отвечают распорядители колонн. Все дело, наверное, в том, что общероссийский союз фабрично-заводских и сельских рабочих, который является главным организатором таких празднеств, одновременно с борьбой за экономические права рабочего класса борется с употреблением тех самых хмельных напитков. Вероятно, причина этого в том, что выпивающие люди меньше зарабатывают из-за своего пагубного пристрастия, и еще больше тратят, из-за чего нужда в их семьям бывает значительно чаще, чем в семьях непьющих людей. К тому же большое скопление народа, разогретого выпивкой, бывает трудноуправляемым и склонным к массовым скандалам и дракам.

Так что, в свете вышесказанного, праздник проходил без малейших нарушений порядка. За час до заката на сборные пункты стал собираться празднично одетый люд, и вскоре по городу под пиликанье гармошек пошли колонны веселящихся людей, и над ними колыхались флаги, транспаранты, а также иконы и портреты царя Михаила. Казалось бы, странно — ни капли водки, а столько веселья… Смотреть на все это было приятно, кроме того, действо воодушевляло. Настроение ликующей толпы передавалось и наблюдающим. Я видел вокруг себя радостные улыбки и слышал восторженные возгласы.

Поговаривали, что в обывательских колоннах, составляемых по месту жительства, нет-нет попадалась и «чистая публика», вышедшая пощекотать себе нервы и пройтись по улицам вместе с «рабочим классом». Большинство их составляли прогрессивные гимназисты. Впрочем, подполковник Бесоев говорил, что и в заводских колоннах нередко попадаются одетые по-господски техники и инженеры, а также люди разного происхождения. По бокам эти колонны сопровождали крепкие молодые люди с красными повязками на рукавах пиджаков — так называемые дружинники; им вменялось самим удалять из своей среды провокаторов и передавать их полиции. Надо заметить, что настоящих провокаций на таких манифестациях не случалось уже года два-три, и потому дружинники в основном выполняли чисто церемониальную роль.

К Дворцовой площади колонны стали подходить через четверть часа после заката, когда на город уже опустились синеватые сумерки и по периметру площади включили электрические фонари, светившие теплым, желтовато-розовым светом. Помимо этого, на крышах Зимнего дворца и здания Генштаба зажглись яркие электрические прожектора, заливавшие площадь световыми пятнами разных цветов. Эти пятна перемещались по брусчатке, скользили вверх по Александрийскому столпу или же втыкались вверх столбами цветного света. Непрерывно играл оркестр; его звуки смешивались со звуками народной музыки, издаваемыми самодеятельными музыкантами идущими в колоннах.

Мы с «сестренками» стояли на трибуне для почетных гостей вместе с императорской семьей и прочими «ближними боярами», большая часть которых была пришельцами из будущего. От обилия громких имен кружилась голова. Меня познакомили с адмиралом Ларионовым, его супругой (дочерью английского короля), генералом Бережным, его супругой Великой княгиней Ольгой (воспитательницей мой невесты), тайным советником Тамбовцевым, адмиралом Макаровым и многими другими — всех мой бедный ум уже не упомнил.

Площадь с трибуны просматривалась как на ладони. Я видел волнующееся море голов: мужчины были в картузах, женщины в платках; среди всего этого изредка попадались шляпы и шляпки интеллигентной публики, а также фуражки инженеров и техников, пришедших вместе с колоннами своих заводов.

Когда площадь заполнилась почти до отказа, перед собравшимися выступил император Михаил. Его встретили ликующими криками. Он поздравил своих подданных с Праздником Трудящихся и пообещал, что он лично, а также возглавляемое им государство и дальше будет заботиться об их нуждах, а жизнь простых людей с каждым годом будет улучшаться. Как только император закончил свою речь, на набережной за Зимним дворцом бухнули салютные мортиры, в небо взлетели ракеты — и начался яркий фейерверк… Каждый залп толпа встречала свистом, аплодисментами и восторженными воплями.

В самый разгар веселья к нам наверх поднялся невысокий рябой рыжеватый человек кавказской наружности, имевший эдакий полуинтеллигентный вид. Как оказалось, это был Иосиф Джугашвили, по кличке Коба — эсдек-большевик и здешний, как говорят в Америке, «профсоюзный воротила». Он-то и был на этом празднике настоящим хозяином, все же остальные при этом, включая самого императора, были не более чем гостями. К моему удивлению, все присутствующие поздоровались с ним за руку (не исключая и императора Михаила), а подполковник Бесоев еще и обнялся по кавказскому обычаю. Чудны дела твои, Господи! Явно этот необычный человек чувствовал себя среди сильных мира сего как рыба в воде. А я, напротив, ощущал себя бедной овечкой в присутствии дракона… Впрочем, наше с «сестренками» существование так и осталось незамеченным этим человеком, и, поздоровавшись со всеми присутствующими, он передал императору какую-то записку, которую тот, не читая, сунул во внутренний карман кителя. Потом господин Джугашвили о чем-то вполголоса поговорил с госпожой Антоновой и господином Тамбовцевым, после чего, быстро попрощавшись, покинул трибуну.

Впрочем, довольно скоро закончился и праздник… Люди стали расходиться, потянулись прочь и обитатели трибуны для почетных гостей. Я, честно говоря, находился в недоумении и чувства у меня были смешанные. С одной стороны, все было величественно, красиво и волнующе — особенно момент, когда император Михаил говорил свою речь, а площадь, заполненная огромным количеством народа, внимала ему в звенящей тишине… С другой стороны, я не понимал — зачем все это было надо? Ведь это громадные расходы, которые можно было бы потратить на что-нибудь полезное, вместо того чтобы ублажать простонародье праздником. Потом я подумал, что как только начнется война, многие из тех, что сегодня слушали речь императора, наденут солдатские шинели и направятся воевать за свободу Сербии… и мне стало немного стыдно за свои мысли. Из этого состояния меня вывела Феодора — она чмокнула меня в щеку (единственный раз с момента нашего знакомства) и радостно сказала, что будет век благодарна мне за этот праздник. О, до чего же приятно было это слышать! А мгновение спустя другой моей щеки коснулись губы Анны. Ах, ну да — если бы «сестренки» не состояли в моей «свите», их ни за что не пустили бы на гостевую трибуну, откуда так удобно наблюдать за действом, вместо того чтобы быть его участником… А для русских, как оказалось, это было важно.

3 мая 1908 года. Российская империя. Санкт-Петербург. Зимний дворец.

Вдовствующая императрица Александра Федоровна.

Сегодня была гроза. Она яростно бушевала, ломая ветки в саду; оглушительно грохотал гром, молнии пронзали свинцовое небо. Обычная гроза, совсем не редкая в Петербурге об эту пору… Но я, устроившись в углу подальше от окна, лишь молилась, чтобы это побыстрей закончилось.

Отчего-то с некоторых пор я стала бояться гроз. Странно… Раньше во время разгула стихии я любила распахнуть окно — и, сев около, вдохнуть этот непередаваемо восхитительный запах… и дышать, дышать им, пока не закружится голова… Мне нравилось слушать громовые раскаты, наполненные небесной мощью… Наблюдать за зигзагами молний, пытаясь в мгновенной вспышке уловить их рисунок… Да, гроза представлялась мне истинным благословением Господним. Обычно проносилась она очень быстро — и после нее все было таким чистым, умытым, изумляя своей яркостью; и чудные запахи, что источала природа, будили внутри тихий восторг и беспричинное ликование… Казалось, что сама земля дышит полной грудью, стремясь успеть насладиться чудесным ароматом и влажною прохладой, что оставила после себя стихия…

Почему же нынче все по-другому? Почему в звуке грома мне слышится устрашающий глас, словно бы предрекающий погибель? Почему сполохи молний кажутся предвестниками беды? А треск веток, ломаемых порывами ветра, вызывает мысли о душе человеческой, терзаемой страданием…

Много, много, должно быть, нападало веток на аллеи сада… Я могу себе это представить; такую картину мне приходилось видеть неоднократно. Падает ветвь на землю — еще живая, шелестящая, налитая соками, — и сразу начинает медленно умирать… Сама она еще не знает, что навеки оборвалась связь ее с питающим древом, она даже не замечает того, что отделена от него, от источника жизни… Но проходит время — и она начинает засыхать… Что чувствует ветка при этом? Едва ли она понимает, что с ней происходит. Она все еще мнит себя частью дерева… Вот так и умирает она — в блаженном неведении, словно засыпая, и видя при этом счастливые, упоительные сны…

Такие меланхоличные мысли одолевали меня; словно липкие тенета, они опутывали мой разум, и я все никак не могла от них избавиться. Они вызывали во мне беспокойство, какую-то смутную догадку, которая страшила меня…

Гроза уже давно унеслась. Но я все еще сидела в полумраке, не решаясь подойти к окну. Но меня тянуло туда… Тянуло подойти и выглянуть, и увидеть внизу аллею, усеянную еще живыми, но уже обреченными ветками… И этот запах послегрозовой свежести… Мне было страшно вдохнуть его. Мне казалось, что вместе с этим вдохом в меня проникнет какое-то убийственное знание, та самая догадка обретет осязаемую, отчетливую форму… Нет! Я не стану открывать окон. Я не стану смотреть на мокрую аллею… Я просто встану сейчас и кликну Аннушку…

Аннушка явилась тут же, стоило мне единожды позвать ее. Звук торопливых шагов в коридоре — и вот она уже здесь, с легкой улыбкой и лучистым взглядом. Она зажгла свет, наполовину раздернула занавески. С ее появлением в комнате сразу стало как-то уютнее и теплее. Аннушка! Мой добрый ангел. В то время как многие стремились избегать общения со мною, она была рядом, она единственная хорошо общалась со мной. Она никогда не мялась в моем обществе, не прятала взгляд, не вздыхала, как делали прочие с некоторых пор. Она единственная могла спокойно смотреть мне в глаза и тепло улыбаться при этом; она была моей самой верной и, собственно, единственной компаньонкой.

— Что такое, ваше величество? Все хорошо, вам удалось отдохнуть? — Она, чуть склонив голову в почтительном жесте, смотрела на меня с участием, но и одновременно с ободрением. — Вы изволили придремать, и потом вас, вероятно, побеспокоила эта ужасная гроза… Ах… — Она подошла к окну и слегка раздвинула плотные занавеси. — Сколько веток попадало! — Она обернулась ко мне. — Может быть, открыть окно, ваше величество?

— Нет! — сказала я довольно резко, жестом останавливая ее. — Не нужно. Что-то зябко…

— Хорошо, ваше величество, не буду…

Она подошла ко мне и села напротив.

— Что-то мне тоскливо, Аннушка… — пожаловалась я. — Ты же знаешь, никто нынче не считается со мною. С тех пор как Никки уехал, они все стали словно чужими… Михаил, Ольга… Смотрят на меня, когда мы встречаемся, и словно не видят. Даже мои дочери избегают меня и живут с Ольгой и ее мужем в Ораниенбауме… Один барон Фредерикс, верный как старый пес, навещает меня каждый день, но и он смотрит на меня так, будто что-то хочет сказать, но никак не решается.

— Ну что вы, это вовсе не так, ваше величество… — сказала Аннушка, пододвинувшись ближе и гладя мои сложенные на коленях руки. — Ах всем это пустое, не забивайте себе голову! Все не так плохо. Ваши девочки любят вас, ведь они вместе с Ее Высочеством Ольгой Александровной регулярно приезжают из Ораниенбаума проведать Ваше Величество…

— Да, но каждый раз я от них только и слышу: Вячеслав Николаевич (Бережной) такой, Вячеслав Николаевич сякой, Вячеслав Николаевич сказал это, Вячеслав Николаевич сказал то… А о Никки ни полслова, как будто он не их отец. После их визитов у меня от волнения каждый раз отнимаются ноги. Но это еще не самое плохое… После того как Никки уехал, Михаил все стал решать сам, не спрашивая у меня совета! Милая Аннушка, можешь ли представить себе — он своей волей, не спрашиваясь у меня и у Никки, решил отдать Ольгу замуж за сербского принца Георгия, который недавно приехал к нам погостить!

— Что же в этом плохого? — мягко спросила Анна. — Рано или поздно это должно было случиться.

— Но Ольга ведь еще совсем малышка! — горестно воскликнула я. — Ей же всего девять лет!*

Примечание авторов: * четыре года назад, когда был убит Николай Второй, время для Александры Федоровны остановилось. Она считает, что ее Никки уехал в поездку и вот-вот должен вернуться, а старшей дочери Ольге теперь в мире Александры Федоровны навсегда девять лет, хотя на самом деле ей уже тринадцать и она уже вступила в тот волнительный период, который отделяет девочку от девушки.

— О, не беспокойтесь, ваше величество! — с ласковой улыбкой произнесла моя верная наперсница, вновь погладив мои руки. — Ведь свадьба состоится еще не скоро… Принц согласен подождать, пока ваша дочь не подрастет…

— Но, Аннушка, ведь меня никто не спросил, хочу ли я этого брака… — плаксиво пожаловалась я. — Но это ладно. Самое возмутительное, что Михаил все решил сам, он даже не хочет дождаться возвращения Никки… Это неправильно! Пусть Никки и не император теперь, но все же он — отец Ольги, и он должен дать согласие! Кроме того, так нельзя поступать… Что же это творится, Аннушка, я не понимаю…

Я всхлипнула; слезы потекли по моему лицу. Тем не менее, выговорившись, я ощущала облегчение. Только с Аннушкой я могла сполна дать волю чувствам. С ней мне не нужно было притворяться.

— О, ваше величество, любезная Александра Федоровна… — проникновенно говорила Аннушка, глядя мне в глаза, — прошу вас, не переживайте. Михаил все делает правильно, поверьте. Просто у него очень мало времени… Уверяю вас, что он не сделает ничего, что могло бы пойти в ущерб вашей семье в частности и интересам Российской державы в целом… Он очень хороший правитель, его все хвалят. А вы просто доверьтесь провидению…

— Вот Никки вернется — и все изменится… — пробормотала я. — Правда же, Аннушка?

— Конечно, ваше величество! — заверила она. — Непременно ваш супруг вернется и все изменится…

Еще с минуту она гладила мои руки, глядя на меня своим теплым, лучистым взглядом — и мое беспокойство отступало. Потом она сказала:

— А давайте-ка я причешу вас, ваше величество…

— Да, пожалуй, ни к чему, Аннушка, на ночь-то глядя… — попыталась я возразить.

— Давайте-давайте! — продолжала она настаивать, и я согласилась.

Она бережно расчесывала мои волосы, и это было очень приятно. Тревожные мысли стали покидать меня. Это был один из тех нечастых моментов, когда я чувствовала себя спокойно и умиротворенно.

— А что там говорят, Аннушка, хорош ли собой этот сербский королевич? — осведомилась я. — Ведь он проживает сейчас тут, в Зимнем дворце — и, может быть, тебе посчастливилось увидать его?

— Посчастливилось, ваше величество… — ответила Анна, и в голосе ее отчетливо звучало лукавство, — еще как посчастливилось!

— Так что же ты молчишь? — от избытка чувств я резко повернулась к ней, отчего прядь моих волос выпала у нее из руки. — Расскажи мне о нем, немедленно…

— Хорошо, ваше величество… Только сидите спокойно, хорошо? Ну, я видела его совсем мельком, когда он шел к государю Михаилу Александровичу в Готическую библиотеку…

— И что? — нетерпеливо поторопила я. — Ну не томи же, Анна, рассказывай!

— Он очень, очень хорош собой — уж это я разглядела достаточно отчетливо, — сказала Анна. — Если говорить о внешнем впечатлении, то он истинный знойный красавец, при виде которого сердце любой женщины начнет биться чаще. Что же касается его внутренних качеств, то говорят, что он порядочен, честен, принципиален, умен, и, что весьма немаловажно, весьма разборчив в связях… связях любого рода — ну вы меня понимаете, ваше величество…

— Ты хочешь сказать, что в нем отсутствует тяга к волочению за фрейлинами, не говоря уже об актрисках и певичках? — с недоверием уточнила я. — Это странно, учитывая, что он, как ты утверждаешь, обладает приятной наружностью… Поверь, все мужчины ловеласы… Даже мой Никки… — вздохнула я.

— Ну, по крайней мере, у него именно такая репутация, — сказала Анна. — Говорят, что стрелы Амура его не ранят, а во всех женщинах, с которыми сербский принц близко имеет дело, он видит своих сестер, а это слово для него священно. И только венчаная жена может заставить его освободиться из-под запрета.

— Так что же, понравилась ему моя малышка дочь? — поинтересовалась я.

— Ну, это мне не ведомо, — ответила Аннушка, — однако думаю, что да. Ваша Оленька не может не понравиться. Она и красива, и мила, и умна, и добродетельна, идеальная жена для будущего сербского короля.

Я немного помолчала, а затем спросила:

— Что если к тому дню, когда можно будет заключить брак, Ольга изменится и королевич не захочет брать ее в жены? Кроме того, что еще скажет Никки по поводу этой помолвки…

Собственно, на последние вопросы я и не ожидала услышать ответ. Это были просто мои мысли… Никки, Никки! Когда же ты вернешься, и мы снова соединимся с тобою?!

прода от 29.07.2019

Ораниенбаум. Большой (Меньшиковский) дворец. Отрывки из дневника Великой княжны Ольги Николаевны.

5 мая. До чего же я люблю весну! Мне нравится просыпаться под щебет птиц и сразу бежать к окну. А там — утопающий в зелени сад, дорожки и клумбы… Цветы уже вовсю распустились, и вокруг них весело порхают бабочки. Такая благодать! Весной на душе как-то особенно радостно. Кажется, что вот-вот случится что-то прекрасное… Весь мир становится похож на сказку. И в то же время понимаешь, что тебе уже скоро тринадцать лет, и что ты уже почти взрослая, а все же хочется верить в чудеса… И, глядя на младших сестер, невольно думаешь: «Хорошо им! Они живут в волшебном мире и верят в невозможное…

Для меня же наступила, как говорит любимая тетушка Ольга, «пора взросления». Мы с ней всегда были очень близки, а в последнее время наши отношения стали еще более доверительными. Милая тетушка делает все возможное, чтобы мы меньше страдали от отсутствия материнской опеки — и у нее это вполне успешно получается. Она всегда в хорошем настроении, оживлена и полна жизнелюбия. Однажды я даже, чуть забывшись, назвала ее мамой… это вышло у меня непроизвольно, и мне стало неловко и даже стыдно… Ведь моя настоящая мать вполне жива, вот только несколько повредилась в рассудке. Я и сестры видимся с ней довольно часто… И мне так больно всякий раз при встрече разговаривать с ней так, будто дорогой папА все еще жив… Она верит в это. Она ждет его… В глазах ее светится отчетливая надежда на его возвращение… И я едва удерживаю слезы, когда вынуждена кивать и поддакивать ей.

Вячеслав Николаевич как-то рассказывал нам историю про японскую собаку Хатико, которая каждый день выходила к остановке конки, ожидая давно умершего хозяина. Для нее он был жив, только уехал по делам. Сердобольные прохожие подкармливали бедную собачку, а она все ждала, ждала, ждала, пока сама не умерла от тоски. Тогда я расплакалась от ужасного огорчения, потому что поняла, что мамА — как Хатико, которой суждено ждать папА до самой смерти. Ужасно печально и грустно, но это так.

Сестрички же папА почти не помнят. Для них четыре года — большой срок… Так что папА, как это ни печально, остался только в моей памяти, и, быть может, еще в памяти Татьяны, которой тогда было семь — поэтому я никогда не забуду его и не перестану любить… Я часто перед сном вспоминаю наши с ним прогулки и слова, что он говорил мне… И я многократно повторяю про себя эти слова, чтобы никогда их не забыть. Пока я помню их, мой папа живет в моем сердце… Я помню его запах, его руки, его лицо — как если бы виделась с ним только вчера. Наш папочка в Царствии Небесном, и я знаю, что он оберегает и благословляет меня оттуда…

7 мая. Сегодня перед полуднем, на прогулке, милая тетушка смотрела на меня как-то по-особенному. Сначала я не придавала этому значения, но потом поняла, что она хочет со мной о чем-то поговорить. О чем-то важном, судя по ее взгляду.

И вот, когда мы отобедали и бонна увела сестричек спать, тетушка Ольга позвала меня на террасу. Я села в кресло, она расположилась в шезлонге. Меня разбирало любопытство: что же она желает сообщить мне? Я надеялась, что ничего дурного; по виду ее трудно было догадаться о характере предстоящего разговора.

— Ольга, детка моя… — начала она, свесив голову набок и пристально на меня глядя. В ее взгляде чувствовалось что-то, чего не было прежде. Впрочем, по лицу ее мне становилось ясно, что никакие плохие новости меня не ждут — скорее, наоборот. — Я хочу кое-что сообщить тебе…

— Да, тетушка? — я подалась к ней поближе, сложив руки на коленях, всем своим видом показывая, что готова внимать.

— Ты уже почти девица, Ольга… — продолжила тетушка, — и ты, наверное, понимаешь, что когда-нибудь придет время подыскивать тебе достойную партию…

Я заерзала. Очень интересное начало! Видно было, что тетушке немного неловко вести со мной этот разговор. Тем не менее она продолжила:

— Девочка моя, пожалуйста, не подумай, что тебе что-то навязывают… Но для тебя имеется жених.

Сказав это, она замолчала, наблюдая за моим лицом. Наверное, это было интересное зрелище. Еще бы — я была весьма растеряна от такой неожиданности и даже не могла сообразить, что сказать в ответ.

— То есть, тетя, ты хочешь сказать, что мне уже присмотрели партию? — пролепетала я.

— Да, — кивнула тетя.

— И… кто же он?

— Он — наследный принц Сербии, Георгий Карагеоргиевич…

Я даже не знала, что сказать. Все это было так неожиданно… Я в ожидании смотрела на тетушку.

Она вздохнула и заговорила:

— Детка, я рада, что ты не приняла эту новость в штыки… Значит, ты готова выслушать то, что я хочу рассказать об этом юноше?

Я лишь кивнула. Собственно, я была наслышана о сербском королевиче. У меня сложилось о нем очень хорошее мнение. Последнее время о нем много писали в газетах, что он умен, храбр, красив и при этом настоящий друг нашей страны. Вячеслав Николаевич тоже отзывался о нем очень хорошо, говорил, что такой сербский король мог бы быть нам настоящим союзником — а в его устах это очень высокая оценка. Но мне никогда не приходило в голову, что меня могут сосватать за него!

Словом, я выслушала тетю с большим интересом. Она описывала сербского королевича так, что я вдруг поняла, что очень хочу с ним познакомиться…

«Ольга, милая… — говорила тетушка, — поверь, никто не будет тебя неволить, если он придется тебе не по душе. Просто пообщайся с ним, посмотри, что он за человек. В любом случае, тебе еще надо будет достичь брачного возраста, прежде чем вы сможете заключить союз, а это никак не меньше пяти лет…»

И вот теперь я лежу в постели, но никак не могу уснуть… Я все думаю о предстоящем знакомстве, которое состоится уже завтра. Я очень волнуюсь. Насколько можно сделать вывод на основании того, что мне известно о сербском королевиче — он весьма приятный и достойный молодой человек. Но что если он мне все же не понравится? Да и вообще, как мне с ним общаться? Одно дело — просто общаться с юношами, и совсем другое — с тем, кого прочат в мужья… Ах, наверное, я буду ужасно смущаться! И тогда он может подумать, что я диковата… С другой стороны, жеманной кокеткой тоже не хотелось бы прослыть… Или развязной особой… Боже, как я волнуюсь! Ладно, утро вечера мудренее. Постараюсь заснуть, а завтра на все будет воля Господня…

8 мая. Вечер. Все затихло в наших покоях. Стою у окна и смотрю на небо, которое еще чуть светлеет на горизонте. Щеки мои пылают отчего-то. Надеюсь, что это не начало лихорадки… Впрочем, чувствую я себя прекрасно и… как-то странно. Попробую описать этот день, которому, надеюсь, предстоит стать очень важным в моей жизни…

Принц Георгий должен был приехать со станции во второй половине дня. С утра я уже изрядно волновалась, все валилось у меня из рук, мне никак не удавалось успокоить себя. Мое состояние заметили чуть ли не все. Хорошо, тетушка была все время рядом. Мы с ней все продумали. Она подбадривала меня как могла.

И вот королевич прибыл… Никогда не забуду этот момент: он выходит из закрытого экипажа, который тут же отъезжает, и первым делом галантно приветствует тетушку, а уже потом учтиво здоровается со мной; я, как положено, отвечаю на приветствие, но при этом, должно быть, отчаянно краснею… Ведь королевич и вправду донельзя хорош…

Тетушка, бросив на меня лукавый взгляд, предложила ему составить нам компанию на прогулке по саду. Все происходило чинно и благопристойно: бонна с сестричками шли чуть поодаль, так что мы втроем — я, тетушка и королевич Георгий — могли вполне свободно общаться между собой.

Правда, я по большей части шла, потупив взор, лишь изредка бросая взгляд на своего «жениха». И когда наши глаза встречались, мое сердце начинало биться сильнее… Внешность сербского принца была не только привлекательной, но и необычной. Наряду с белой кожею, только чуть тронутою загаром, он обладал четкими, выразительными чертами лица, очевидно, свойственными жителям его страны. Черные брови его были подвижны и весьма хорошо выражали его чувства в тот или иной момент. А глаза его были глубоки, проницательны и лучились молодым задором. Весь он был строен, легок и подтянут, точно молодой ягуар… Обхождение его тоже производило хорошее впечатление. Видно было его искренность и целеустремленность.

Украдкой я старалась разглядеть его получше. Вести себя с ним непринужденно не позволяла мысль о том, что это, возможно, мой будущий муж… И одновременно думалось с какой-то непривычной тоской: вот еще вчера я была ребенком и любила играть в куклы, а сегодня меня уже рассматривают в качестве будущей невесты… И потому душу мою раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, хотелось стать взрослой. Хотелось выйти в свет, посещать балы, приемы, театр. Но, с другой стороны, так жаль расставаться с детством, с милыми невинными проказами! Тетушка рассказывала, что когда ее первый раз вывели в свет, она чувствовала себя диковинным зверьком, которого выставили на продажу…

Общение наше с королевичем Георгием заняло не более двух часов. Если уж говорить честно, то это были смотрины. Даже мои сестрички мгновенно поняли, в чем дело, и потому, перешептываясь, посматривали в нашу сторону с лукавым любопытством, как ни старалась бонна отвлечь их. Уже потом, когда королевич попрощался и сел в экипаж, который за ним специально прислал Вячеслав Николаевич, ко мне подошла малышка Анастасия и с хитрой улыбкой прошепелявила (у нее как раз выпали передние зубы): «тили-тили-тесто, жених и невеста…», чем очередной раз вогнала меня в краску. Хорошо, что «жених» этого уже не видел, так как его экипаж тронулся.

Как только он скрылся из виду, остальные сестрички подбежали ко мне. Они говорили, что принц Георгий — душка, и спрашивали, понравился ли он мне. И только Татьяна была какая-то грустная. Позже я спросила у нее, что ее расстроило, и она ответила: «Ты выйдешь замуж за этого красивого королевича и покинешь нас… Ты уедешь в Сербию, и мы останемся без тебя…»

И моя бедная сестричка вдруг заплакала… Мне пришлось утешать ее.

«Это еще неизвестно, выйду ли я за него замуж… — говорила я. — Ведь это будет еще нескоро, и все может случиться…»

«Я знаю — он тебе понравился… — всхлипывала сестренка, — это было очень хорошо заметно… Правда же? Понравился?»

«Ну… — замялась я, — если даже так, то это еще ничего не значит. Я ведь не знаю, понравилась ли я ему…»

«Понравилась! — убежденно сказала Татьяна и важно добавила: — Я прочитала это по его лицу.»

«Но ведь если мы поженимся с ним, то еще нескоро! — сказала я. — За это время ему и другая может понравиться…»

«Нет, другая не понравится! — уверенно заявила сестренка. — Я это точно знаю.»

«Но откуда же ты это знаешь?» — продолжала я допытываться.

«Ну ты же самая лучшая! — сказала Татьяна и вдруг крепко обняла меня, — самая красивая!»

Растроганная, я тоже обняла ее в ответ.

«Ладно, поезжай к нему в Сербию… — тихо сказала сестричка прямо мне в ухо. — Только не забывай о нас… Ладно?»

— «Ладно!» — ответила я, и мы обе счастливо рассмеялись.

Все дело в том, что я очень не хочу покидать Россию — и Сербия (да еще, пожалуй, Болгария, являются единственными странами, куда я согласилась бы уехать для того, чтобы выйти замуж. Только туда — и больше никуда.

15 мая 1908 года. Полдень. Болгария. София. Княжеский дворец на площади Князя Александра I.

Последний месяц для князя Фердинанда прошел как в аду. С тех пор как проклятый сербский королевич Георгий взбаламутил публику, в болгарском обществе шли процессы подспудного брожения, не вызывающие у несчастного Фердинанда ничего, кроме ужаса и отвращения. Болгары дружно требовали — нет, не хлеба и зрелищ — а немедленного провозглашения независимости Болгарии и дружбы с Россией и Сербией. По Софии активно распространялись прокламации, в которых показывалось, какой станет территория Болгарии в случае, если он, Фердинанд, покается в своих грехах перед Россией, припадет к ногам царя Михаила и примет условия союзного договора. Князю Фердинанду тоже принесли такую бумажку. Такие приращения, увеличивающие общую площадь страны чуть ли не вдвое, способны вскружить голову любому патриоту.

Но безоговорочный союз с Россий и вступление в создаваемый ею антитурецкий Балканский Альянс неизбежно означал вражду Болгарии с Турцией, Австро-Венгрией и даже с Румынией, а также прочими европейскими странами, стоявшими за спиной у ближайших соседей Болгарии. На последнее князь Фердинанд пойти никак не мог. Там, в этой самой Европе, у него оставались все родственники, знакомые, составлявшие его круг общения до того, как он стал Болгарским князем, а также признанные авторитеты, к мнению которых он прислушивался. В конце концов, из Европы были и обе его жены: итальянка Мария-Луиза Бурбон-Пармская (умершая после родов последней дочери в 1899 году), и немка Элеонора Рейсс-Кёстрицская, на которой Фердинанд женился совсем недавно (28 февраля 1908 года). Если первая жена Фердинанда была яростной фанатичной католичкой, то вторая происходила из германского княжеского рода, исповедующего лютеранство.

При этом, заключая второй брак, болгарский князь не испытывая к будущей супруге ни теплых дружеских чувств, ни постельного влечения. Да и, сказать по чести, если посмотреть непредвзятым взглядом, невеста была так себе. Старая дева сорока восьми лет от роду — не красавица (хотя и не уродина), просто для порядка Болгарии нужна была царица, а детям мачеха. Кто же мог знать в феврале, что у русского царя Михаила на Болгарию есть свои планы, и что в скором времени спокойная жизнь закончится — и все придет в движение. Когда четыре года назад в результате заговора в Российской империи погиб император Николай и на престол взошел его младший брат Михаил, Фердинанд думал, что для Болгарии ничего по большому счету не изменится, но оказался не прав. В отличие от мягкого и незлобивого Николая, которому было достаточно чисто внешних знаков лояльности (вроде перехода из католичества в православие самого Фердинанда и наследника престола княжича Бориса*), новый самодержец требовал прямой и безусловной поддержки его планов в отношении Балкан, а также подписания Болгарией союзных договоров с Российской империей и Сербией. Российская империя соглашалась оказывать помощь только тем государствам, которые целиком и полностью следовали в фарватере ее внешней политики, а также разделяли ценности и идеалы правящего в Петербурге царя.

Примечания авторов: * при крещении Бориса Николай даже выступил в качестве крестного отца.

Но что полезно России, в Европе будет воспринято в штыки. Там до сих пор не могут отойти от шока, что четыре года назад германский кайзер Вильгельм с разбегу кинулся в русские объятья; а тут еще и Болгария, где у власти с самого ее освобождения находились проевропейски настроенные люди. С Германской империей — до той поры, пока жив кайзер Вильгельм — сделать ничего невозможно, а вот в Болгарию европейские политики вцепились мертвой хваткой. На Фердинанда давили по всем линиям, по каким только возможно: от дипломатической до семейной; да и сам князь, в отличие от большинства своих подданных, Россию не любил и не уважал, а только боялся огромности ее и непредсказуемости русского характера.

Отказ идти на поводу у русских планов закономерно вызвал недовольство Петербурга, но кто ж мог знать, что это недовольство тысячекратным эхом отзовется в самой Болгарии… И даже в полиции указания князя по отлову смутьянов и пресечению пророссийских настроений выполняли с огромной неохотой и спустя рукава. Ну где это видано, чтобы арестованные в Варне пророссийские прокламации, доставленные из Одессы на парусной шаланде, в ту же ночь исчезли с полицейского склада вещественных доказательств, после чего были все же использованы по первоначальному назначению — то есть с целью возбуждения ненависти народа к нему, правящему князю. Не хотелось даже думать о том, сколько работников его полиции, испытывающих прорусские симпатии, уже завербованы ГУГБ и только и ждут момента, когда опальному князю можно будет воткнуть нож в горло.

Но хуже всего для князя дела обстояли в болгарской армии. Кто же мог знать год назад, что предложенный императором Михаилом размен назначения прорусского военного министра Георги Вазова на поставки за полцены трехсот трехдюймовых пушек с боеприпасами и военную помощь отрядам ВМОРО в Западной Болгарии (Македонии) окажется тщательно замаскированной ловушкой. По иронии судьбы, падение предыдущего военного министра Михаила Савова было организовано как раз проевропейскими силами, обвинившими его в коррупции, а вот воспользовались этим русские, посадив на этот пост своего человека. Разумеется, пушки были поставлены безо всякого обмана — новенькие, еще в заводской смазке, как и снаряды к ним. Впрочем, при необходимости снаряды к ним можно купить во Франции, где на вооружении стоят пушки Шнейдера, копиями которых и являлись русские трехдюймовки. Помощь македонским повстанцам тоже пошла — как российским (и германским) оружием, так и добровольцами: и кадровыми офицерами, и разными сорвиголовами (которых хлебом не корми, дай поучаствовать в горячих делах).

Историческая справка: * Внутренняя македонско-одринская революционная организация (сокращённо ВМОРО; болг. Вътрешна македоно-одринска революционна организация) — национально-освободительная революционная организация, действовавшая в Македонии и Одринской Фракии в 1893–1919 годы.

«Левая» фракция ВМОРО боролась за автономию Македонии в пределах Турции, «правая» сражалась за независимость и последующее присоединение к Болгарии. Соответственно русское военное ведомство поддерживает именно «правых», предоставляя «левым» возможность помереть своей смертью.

Нынешними наследниками ВМОРО в Македонии являются две консервативные партии:

Демократическая партия за македонское национальное единство и Народная партия.

Поставленные в Болгарию (и не только туда) трехдюймовые пушки оказались невостребованными русской армией, поскольку новый император и его советники высмеяли французскую концепцию «одно орудие — один снаряд», подразумевающую, что в армии должны иметь место только трехдюймовые пушки с шрапнельными снарядами. Это концепция в Петербурге назвали противопапуасской — в том смысле, что таким оружием можно воевать только с дикарями, и после этого русские принялись за свои эксперименты в области артиллерии, создав систему с пушками калибром в три, три с половиной и четыре дюйма и гаубицами пяти-, шести- и восьмидюймовых калибров. Впрочем, жизнеспособность той или иной концепции могла доказать только война, когда одна высокоразвитая европейская держава сцепится в драке с другой такой же высокоразвитой европейской державой.

Что касается помощи повстанцам ВМОРО, то раз она шла по большей части из России, используя Болгарию, как транзитную страну, то и слушали тамошние четники русских братушек значительно внимательнее, чем князя Фердинанда. Именно из России к борцам за единую Болгарию широким потоком шли новейшие германские винтовки, пулеметы (под немецкий же патрон), а также новейшие легкие мортиры, пригодные для переноски на руках по горным тропам. Благодаря этому оружию болгарские четники и в хвост и в гриву лупили как турецких аскеров, так и греческих македономахов, терроризирующих болгарское население. Но буде такое случится и Западная Болгария сбросит турецкое иго — то после таких коллизий местные (если перед ними будет выбор) скорее признают своим сюзереном русского императора Михаила, чем его, болгарского князя Фердинанда, которого они считают предателем дела борьбы за болгарскую свободу. Конечно, в голове у князя билась мыслишка, что сначала надо освободить (то есть присоединить) Западную Болгарию, а уж потом вешать разных там оппозиционеров — невзирая на то, прорусские они, прогреческие или протурецкие — но до этого было еще далеко.

Наличие в руководстве военного ведомства пророссийских офицеров в связи с возникшей неустойчивостью в государстве можно было считать смертельно опасным, но князь все никак не решался тронуть это осиное гнездо. Поддержка ВМОРО, борющейся за воссоединение Болгарии, была для болгар делом священным*, но такая поддержка как раз была обусловлена нахождением во главе военного ведомства определенных людей. Тронешь Вазова и его прорусскую камарилью — император Михаил тут же прекратит поставки оружия, а обвинят во всем как раз его, князя Фердинанда, как нарушившего условие русско-болгарского соглашения.

Примечание авторов: * В 1923 году нашей истории сверхпопулярный премьер Александр Страмболийский, который заключил с Югославией договор, подразумевающий отказ Болгарии от претензий на Македонию, мигом оказался свергнут болгарскими военными и после короткого суда расстрелян как государственный изменник.

Но как раз сегодня утром, когда адъютант Фердинанда и верный клеврет Запада генерал-майор Данаил Николаев с целью добавить решительности наконец окончательно накапал своему сюзерену на мозги, князь написал указ об отставке Вазова и о назначении военным министром того самого Данаила Николаева. С этим указом верный адъютант уехал в военное министерство, пообещав сделать телефонный звонок, но прошло уже несколько часов, а от него не было ни слуху, ни духу. Когда же князь Фердинанд сам взялся за телефонную трубку, чтобы вызвать телефонную станцию и потребовать соединить его с министерством, то выяснилось, что телефон в княжеском дворце неисправен. Предвещать это могло все что угодно, но, скорее всего, ничего хорошего.

И точно. За несколько минут до полудня, на бульваре Царя Освободителя, что пролегал прямо под окнами княжеского дворца, раздался мерный звук шагов марширующих солдат. Обитатели дворца прилипли носами к стеклам — и вскоре увидели марширующих солдат, перед которыми на коне ехал офицер. По алому цвету околышей фуражек, обшлагов, мундиров и погон, было видно, что это батальон 1-го Софийского полка, элитной части болгарской армии. Впрочем, в остальном болгарская форма повторяла форму русской армии, и неквалифицированному наблюдателю было сложно различить русских и болгарских солдат. Остановившись прямо напротив главного входа, солдаты сноровисто рассыпались в цепь, поставив у ноги винтовки с примкнутыми клинковыми* штыками. Второй батальон того же полка подошел по Московской улице, проходящей позади дворца — и вскоре обиталище болгарского князя оказалось полностью окружено солдатами. Лакей, выскочивший из дворца выяснить что происходит, услышал в свой адрес болгарский аналог рекомендации пройти по пешему эротическому маршруту — и благополучно ретировался, потому что ближайшие к нему солдаты взяли свои винтовки наизготовку для нанесения штыкового удара.

Историческая справка: * на вооружении болгарской армии стояли винтовки Манлихера австро-венгерского производства образцов 1886, 1888 и 1895 годов. Софийский полк, как элитный, вооружен самыми современными винтовками, по ТТХ не уступающими винтовке Мосина.

Пылающий гневом князь Фердинанд собрался было уже лично выйти и разобраться, что происходит, как внизу, на бульваре, раздался шум моторов сразу нескольких авто (для провинциальной в общем-то Софии вещь почти невероятная) — и от этого факта властелин Болгарии почти потерял дар речи. А минуту спустя (или около того) к княжескому дворцу подъехала колонна из двух представительских черных авто изготовления Русско-Балтийского завода и большого тентованного грузовика, того же производства, называющегося «Святогор» (князь был сведущ в технике и знал, с какого конца берутся за руль, хотя сам и не водил).

Дальше события понеслись сплошным потоком. Из кузова грузовика стали ловко выпрыгивать солдаты в пятнистой форме русских сил специального назначения, с короткими карабинами в руках, а из представительских авто вышли несколько важных господ в штатском или в генеральских чинах. Там был премьер-министр Александр Малинов, военный министр генерал Георги Вазов, русский посол господин Сементовский-Курилло, заместитель командира 1-й Софийской дивизии генерал-майор Стефан Тошев… Но наибольшее удивление князя Фердинанда вызвало появление одетого в штатский костюм русского адмирала Ларионова, известного ему по газетным публикациям, и его супруги, британской принцессы Виктории, дочери короля Эдуарда. Хотя какое тут может быть удивление… Даже последнему ослу должно быть понятно, что рано или поздно русский царь, известный повышенной суровостью и пониженной стеснительностью, выйдет из себя и прибегнет к такому незамысловатому приему как военный переворот, тем более что в этой игре у него на руках находятся сразу все козыри.

Тем временем офицер, командовавший подразделением русского спецназа, поздоровался за руку со своим болгарским коллегой, и после этого вся честная компания в сопровождении русских солдат направилась ко входу во дворец. Что самое печальное — караул на высоком крыльце, составленный из солдат 6-го полка «имени князя Фердинанда», пропустил этих людей без малейшей попытки сопротивления или хотя бы возражения, вследствие чего князю оставалось только подостойнее встретить свою судьбу. Если вспомнить, как пять лет назад сербы расправились со своим королем Александром Обреновичем и королевой Драгой — то, казалось, князя Фердинанда, княгиню Элеонору, нелюбимую и ненужную, а также скучившихся вокруг них детей ждала ужасная и жестокая смерть; но русские не сербы, а в свидетели убийств не берут дипломатов.

Князь и его ближние, мысленно приготовившись к мученической смерти, встретили незваных гостей стоя на главной лестнице, ведущей из вестибюля на второй этаж. Слуги, лакеи и прочие придворные при этом как-то потерялись, не желая путаться под ногами в столь исторический момент, и княжеское семейство осталось один на один со своей судьбой. Первым из числа вошедших вперед выступил премьер Александр Малинов — он прямо светился от осознания важности происходящего. Раскрыв кожаный бювар, который он прежде держал под мышкой, премьер-министр Болгарского княжества начал зачитывать ОЧЕНЬ ВАЖНУЮ БУМАГУ:

— Господин Фердинанд Саксен-Кобург-Готский. В связи с многочисленными фактами твоей изменнической деятельности, потакания нашим врагам и предательства национальных интересов Болгарского Государства Народное собрание постановило: отстранить тебя от власти и после проведения детронизации навсегда изгнать из болгарских пределов тебя и твою супругу, бывшую княгиню Элеонору, как утративших связь с нашей страной. При этом трон болгарского князя по наследству переходит к твоему сыну Борису, до совершеннолетия которого Болгарией будет управлять присутствующий здесь Регентский Совет, возглавляемый русским адмиралом Ларионовым, а его супруга и дочь британского короля принцесса Виктория обретает опеку над твоими детьми: Борисом, Кириллом, Евгенией и Надеждой до наступления их совершеннолетия. В случае же если твои дети возжелают вслед за тобой покинуть Болгарию, Регентский совет должен будет объявить болгарский трон вакантным и инициировать созыв Великого Народного Собрани, обязанного призвать в Болгарию нового монарха…

Неожиданно старший из сыновей бывшего князя, четырнадцатилетний Борис, резко отстранился от своего отца.

— Я остаюсь! — срывающимся на фальцет голосом выкрикнул он.

Фердинанд чисто машинально потянулся к сыну правой рукой с желанием схватить за ухо — и тогда тот бегом ссыпался по лестнице навстречу своей четвероюродной сестре*, британской принцессе Виктории. Следом за ним от разъяренного покрасневшего отца улепетнули и остальные дети…

Историческая справка: * прадед Бориса по прямой отцовской линии, Фердинанд Саксен-Кобург-Заафельдский, был младшим братом прадеда принцессы Виктории тоже по прямой отцовской линии герцога Эрнеста Саксен-Кобург-Готского.

— Я не держусь за власть, — еще раз выкрикнул Борис, остановившись у подножия лестницы и обернувшись, — но я болгарин, а не немец, и хочу служить своей стране, а не прозябать на чужбине! Будь что будет, но я никуда не поеду…

Тут надо сказать, что после смерти матери (девять лет назад*) детей Фердинанда воспитывала бабушка, Клементина Орлеанская, тоже скончавшаяся чуть более чем за год до описываемых событий. После этого прискорбного для Болгарии события (княгиня Клементина была знатной меценаткой и благотворительницей) дело воспитания детей болгарского князя было поручено наемным учителям, а сам Фердинанд от этого занятия благополучно отстранился, ибо ни черта в нем не понимал. Брак с Элеонорой Рейсс-Кёстрицской как раз и призван был добыть детям не наемную воспитательницу; но состоялся он совсем недавно и дети еще дичились новоявленной мачехи, при том, что откровенно боялись отца, называя жизнь с ним «тюрьмой». А вот адмирал Ларионов — почти сказочный герой, победивший врагов и возвеличивший свою державу. К тому же его супруга приходится им дальней родственницей, и она смотрит на них сейчас с одобряющей улыбкой, как смотрела когда-то матушка…

Примечание авторов: * Тут надо заметить, что князь Фердинанд свою первую жену откровенно заездил. Четверо детей за пять лет — это слишком часто, даже по меркам XIX века, с хорошей экологией и отсутствием телевизора. Николай Романов и тот размножался несколько медленнее — у него пятеро детей родилось в течение десяти лет.

Фердинанд с угрожающим видом сделал было несколько шагов вниз по лестнице вслед за детьми, но тут адмирал Ларионов поднял руку.

— Остановитесь, Фердинанд, — сказал он на хорошем немецком языке, — и ведите себя благоразумно, а иначе наши люди применят к вам силу. Вы представляете, какой позор вы переживете, если вас выведут из дворца избитым и с заломленными за спину руками, будто какого-то бандита?

Повинуясь жесту адмирала, спецназовцы, которые прежде стояли спокойно двумя группами по обе стороны от людей, называющих себя Регентским советом, тоже с угрожающим видом сделали шаг вперед, вынудив Фердинанда остановиться, а потом и сделать шаг назад.

— Хорошо, господин Ларионов… вы, русские, очень хорошо придумали… — сказал Фердинанд кипящим от злости голосом, — натравили на меня мой собственный народ, а теперь празднуете победу… Признаюсь, я был величайшим из дураков, когда назначал этого предателя, — кивок в сторону Георги Вазова, — военным министром, да и господин Малинов показал себя истинным демократом, с готовностью прислуживающим тому, кто в данный момент оказался сильнее…

— Генерал Вазов не предатель, — возразил Ларионов, — он всю жизнь служил не Баттенбергу, вам или кому-то еще, он служил Болгарии, как я служу России. То, что он совершил — в интересах всей страны. Поэтому он вправе присутствовать здесь, а вот ваше дальнейшее нахождение в этом дворце не соответствует национальным интересам Болгарии…

— Хорошо, хорошо, — Фердинанд отступил на пару шагов, — допустим, что я предатель, который оправдал надежд людей, призвавших меня на престол, а вы все безгрешные. Все может быть, в подлунном мире случается и не такое… Изгнание так изгнание. Но только скажите — как оно, это изгнание, будет осуществлено и сколько у меня времени для того, чтобы собраться к отъезду?

— Нисколько, — вместо Ларионова ответил все тот же генерал Вазов, — сейчас вы пойдете с русскими товарищами, сядете вместе с ними в авто, которое отвезет вас на вокзал. Там вы, опять же вместе с ними, сядете в специальный вагон поезда, следующего до Вены через Белград, и будете сидеть там тихо, пока не пересечете австрийскую границу. И после этого вы станете свободны как птица, за исключением возможности вернуться в Болгарию. Если все пройдет мирно, то это путешествие может оказаться для вас не лишенным приятности. В случае же если вы попробуете сопротивляться, события все равно будут разворачиваться примерно тем же путем, только в Австрию вас повезут связанным и одурманенным наркотиками, как сумасшедшего. Кстати, не пытайтесь прикинуться послушным, а потом попробовать в Сербии сбежать и попросить помощи у тамошней жандармерии. Знайте, что даже если это у вас и выйдет, то по большому счету все равно ничего не получится, так как у нас есть договоренность с наверняка известным вам господином Димитриевичем по прозвищу «Апис». Понимаете?

— Понимаю, — мрачно ответил Фердинанд и с независимым видом стал спускаться по лестнице с противоположной стороны относительно той, где стояли адмирал Ларионов, принцесса Виктория и его собственные дети.

— А вам, сударыня, — сказал Александр Малинов, задержавшейся вверху лестницы экс-княгине Элеоноре, — что, требуется особое приглашение?

— Но я тоже хочу остаться! — воскликнула та, — и с этим человеком меня больше ничего не связывает.

— Сожалею, сударыня, — сказал Александр Малинов, пожимая плечами, — но когда вы выходили замуж за этого человека (Фердинанда), то перед лицом Господа Нашего пообещали быть с ним всегда, и в радости и в горести. Поэтому мы не можем поступить иначе и не отправить вас вслед за супругом. С Болгарией вас ничего не связывает, и Болгарию с вами тоже.

— Да! — с горечью выкрикнула экс-княгиня, — возможно, все так! Но что тогда связывает с Болгарией этих господ, которых вы призвали на наше место? Почему вас, болгар, так тянет к этим диким русским, в то время когда вам протягивает руки сама просвещенная Европа?

— Тьфу ты, — сказал доселе молчавший генерал Тошев, — вопросы она задает, курва. Тридцать лет назад не европейцы, а русские пришли к нам на помощь, когда нас истребляли турки; это они объявили войну нашим угнетателям, разгромили их и дали нам свободу. Они, а не немцы! А когда к нам протянула руки Европа, то она нас ограбила, отняла у нас две трети территории и снова поставила в зависимость от султана. Вы думаете, мы этого не помним? Нет, мы все помним, и поэтому идите молча куда вам сказали, а не то будет еще хуже. Проведем по улицам как двух обезьян на цепи — чтобы люди могли плевать и кидать в вас всякую дрянь… Мы, болгары, люди не злые, но вы нас довели…

16 мая 1908 года. Заголовки ряда европейских и болгарских газет:

Германская «Берлинер тагенблат»: «Адмирал Ларионов — регент Болгарии. Кто первым на Балканах нажмет на курок?».

Французская «Эко де Пари»: «Длинные руки царя Михаила дотянулись до Болгарии. Господи, спаси князя Фердинанда!».

Британская «Таймс»: «Ужасное преступление. Родственник британской королевской семьи в результате заговора отстранен от власти.»

Российская «Русские ведомости»: «Император Михаил шлет приветствие новому болгарскому князю и обещает его стране свою всемерную поддержку.»

Болгарская «Державен Вестник»: «Князь Фердинанд детронизирован. Да здраствует князь Борис III.»

Болгарская «Земледельческо знамя»: «Дружба с Россией принесет нам невиданное процветание.»

Болгарская «Камбана»: «Отставка князя Фердинанда. Изменник получил по заслугам.»

Болгарская «Болгарска армия»: «Военный союз с Россией — залог нашей силы.»

Конец 7-го тома

Content

Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова
Война за проливы. Призыв к походу

Пролог

Часть 25

Часть 26

Часть 27

Часть 28