Дмитрий Игоревич Скирюк

Осенний лис

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Скирюк Д. И., 2019

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

От автора

К роману «Осенний лис» у меня отношение особое. Двадцать лет прошло со времени его публикации и почти двадцать пять – с момента написания первых строк. Так сложилось, что у него никогда не было нормального редактора – всё ограничивалось литературной правкой, не всегда качественной. Сегодня многое изменилось. Я стал старше, прибавилось опыта. Курсы литературного мастерства, которые я много лет веду один и в соавторстве, заставляют меня строже относиться к своим старым текстам. Сейчас я вижу недостатки, которые ранее скрылись от моего внимания.

Я благодарен издательству «ЭКСМО» и лично Дмитрию Малкову, с подачи которого произошло переиздание этого романа в наши нелёгкие времена. К новому изданию я настолько серьёзно переработал текст, что впору говорить о второй авторской редакции. Велико было желание вообще всё переписать, но я отказался от этого соблазна. Что сделано, то сделано.

Глядя с высоты прожитых лет на себя, двадцатилетнего, я вижу порывистого, угловатого, но яркого и самобытного автора. Главной трудностью оказалось сохранить эту «непричёсанность», которая выделяет книгу из ряда ей подобных и за которую, вероятно, её до сих пор хвалят и ругают. Конечно, мой дебютный роман несовершенен, но почему-то именно он остаётся самым популярным из всего, что написано мной. Может быть, причина в этой самой «несовершенности»? Искренность чувств, свежесть подачи, обаяние юности, желание раздвинуть каноны жанра, попробовать новое, пусть даже в ущерб читательскому восприятию, – вот главные достоинства этого романа.

Всему своё время. Тогдашний «я» не смог довести его до ума: ему не хватило знаний и опыта, он был слишком упрям и самоуверен. Но сегодняшний «я» ни за что не написал бы подобный роман: он разучился смотреть на мир так наивно и восторженно. И это прекрасно, что сегодня мы встретились и поладили, хотя это было нелегко.

А теперь читайте. Предисловие не должно быть длинным.

Искренне ваш

Дмитрий Скирюк

Оправа:

Говорящий

1

Человек на вершине холма наблюдал, как рождается день.

Он сидел здесь неподвижный, словно камень, на фоне медленно светлеющего неба. Казалось, он возник ниоткуда, будто родился этой ночью – лишь только первые лучи рассвета тронули макушку старого холма, а там уже маячил этот тёмный силуэт. У ног человека лежали мешок и посох, за спиной был приторочен меч.

Минуло полчаса. И час. И полтора. Июльское солнце выпило росу, воздух потеплел. Утренний туман пополз в овраг. Поднявшийся ветер зашуршал листвой, волнами всколыхнул высокую траву, коснулся длинных спутанных волос человека на холме.

Человек не шевелился. Он ждал.

От леса, зеленеющего невдалеке, отделилось маленькое тёмное пятно. Помедлило, пересекло дорогу и двинулось через луга к холму, постепенно увеличиваясь. Вскоре можно было различить – по лугу шёл медведь. Приблизился – огромный, бурый, косматый, долгое мгновение смотрел на человека пристально и цепко, словно спрашивал, затем уселся прямо где стоял, на склоне, в двух шагах от человека.

«Зачем позвал?»

Вопрос растаял в воздухе, прежде чем он был произнесён, осталось только эхо. Но человек его услышал.

– Мне нужен твой совет, – сказал он вслух и, помолчав, добавил: – Я знаю, если ты пришёл, значит, согласен мне помочь.

«Ты знаешь, что тебе придётся заплатить?»

– Я знаю. – Человек кивнул.

Медведь уселся поудобнее, затем и вовсе лёг на траву. Вздохнул.

«Рассказывай».

– Какая будет плата?

«О плате поговорим потом. Рассказывай».

– С чего начать?

«С начала».

Человек задумался. Взъерошил рукой непослушные рыжие волосы.

– Это будет долгая история, – сказал он. – Хватит у тебя терпения и сил дослушать до конца? Я слышал, будто вы должны есть сутками, с утра до вечера…

Медведь в ответ на это лишь нетерпеливо отмахнулся.

«Времени у нас достаточно, – сказал он. – Ты выбрал земляничную поляну – это хорошо. К тому же я чую мёд в твоём мешке».

– Да, я принёс.

«Тогда начнём».

Жуга

Вечерело.

Красное закатное солнце, медлительное в середине лета, уходя за горизонт, последними мягкими лучами освещало пологие уступы Хоратских гор. Тёмный хвойный лес на их склонах казался издали пушистой шубой, которой закат придал дивный оттенок старого вина. Лесные птицы сбивчиво и спешно допевали дневные песни, и где-то в чаще ухнул, просыпаясь, филин – птица мудрая и мрачная: для него начиналось время охоты.

За узким ручьём, посреди зеленеющей долины притулилась деревушка – десятка полтора глинобитных домиков, крытых золотистой соломой, ветхие, но ещё прямые плетни, увитые хмелем и вьюнком и увенчанные крынками и горшками, хлевы, сараи, деревянная церквушка и придорожная корчма, немногим уступающая ей в размерах. Квохтали куры, мычала скотина, но не громко и суматошно, а спокойно, с ленцой. Бранились две хозяйки, что-то не поделившие. Детей на улицах не было – вечер, большинство же мужчин, влекомые жаждой, желанием почесать языки и быть подальше от сварливых жён, спешили навестить корчму. Трое-четверо из них уже подпирали спинами столбики навеса, выйдя то ли проветриться, то ли просто от нечего делать. За околицей начинались зеленеющие поля – начинались и тянулись на юг и на запад, сменяясь тёмной зеленью лугов и длинными островами ещё более тёмного леса. Всё дышало миром и спокойствием.

По пыльной жёлтой ленте дороги, спускавшейся в долину с горных склонов, пружинистой походкой пастуха-горца шёл юноша с котомкой за плечами. Правая его рука сжимала гладкий ясеневый посох, сбитый и потёртый оконечник которого мог бы многое рассказать знающему человеку. Холщовые штаны и рубашка, ещё крепкие кожаные царвули[1] и овчинный кожух-безрукавка – всё было ношеным и выцветшим, но простым и добротным. Сам путник, хоть и загорелый, казался чересчур светлым для этих мест, наверное, из-за выгоревших рыжих волос, уже изрядно отросших. А может, виной тому были пронзительно-синие глаза или ещё что. На вид ему было лет семнадцать-двадцать – тот неуловимый возраст, когда год-другой, а то и все пять не играют роли, не важно, в какую сторону от двадцати. Усов и бороды путник не носил.

Узкий белёсый шрам, рваные края которого тянулись от запястья к локтю на левой руке, слишком бросался в глаза на загорелой коже – короткий рукав рубахи, наверняка с чужого плеча, не прикрывал его. Намётанный глаз быстро углядел бы и второй шрам – над ключицей, такой же рваный и нехороший, нечестный, а когда парень останавливался смахнуть рукавом пот со лба и светло-рыжие пряди цеплялись за ухо, открывался ещё один косой белый рубец – на правом виске, где под кожей пульсировала синяя жилка. Обладатель умной головы смекнул бы, что у путника наверняка есть и другие отметины, да и шёл он странной походкой, не поймёшь сразу, чем именно странной.

У ручья, через который был переброшен лёгкий мостик без перил, юноша постоял в задумчивой нерешительности, оглядывая деревню, напился воды, смыл с лица дорожную пыль и, подхватив посох, зашагал к корчме.

* * *

Влашек отлепился от стены, приметив интересное, и попытался сфокусировать пьяный взгляд. Кто-то шёл по дороге, то и дело оглядываясь по сторонам. Посох глухо постукивал в такт шагам.

Сегодня у Влашека с утра ничего не ладилось. Сначала разругался с женой из-за непропечённой ковриги, а когда стервоза принялась бить посуду, плюнул на всё и ушёл в поле. Но и там не везло – коса как заговорённая врезалась в землю, да так, что поломался черенок. Потом конь («У, мешок травяной!» – у Влашека даже сейчас кулаки зачесались), когда его запрягали, ухитрился укусить хозяина. И в довершение всех напастей – будто этого было мало! – после третьей… нет, четвёртой кружки проиграл в кости Яну-закорючке пять менок. Пять менок!

Он мрачно закряхтел, прикидывая, как встретит это известие жена, и даже малость протрезвел, но только самую малость. Впрочем, и этого оказалось достаточно, чтобы разглядеть одинокого странника, остановившегося неподалёку.

Влашеку до смерти хотелось кого-нибудь поколотить.

Путник, остановившись, улыбнулся, не разжимая губ. Кивнул:

– Вечер добрый.

– Для кого добрый, а для кого и не очень, – буркнул Влашек, почёсывая волосатой рукой потную красную шею. – Откуда путь держишь и куда?

– Иду издалёка. – Парень мотнул вихрастой рыжей головой в сторону гор. – А куда – судьба подскажет. Заночевать тут у вас хочу, а может, и пожить с недельку. Сеновал да хлеба ломоть – мне многого не надо. Если что, отработаю. Работы я не боюсь, вот только…

– Что «только»? – ехидно осведомился Влашек.

– Ничего. Может, чего подскажешь?

Влашек ухмыльнулся, подбоченился и, оглянувшись на своих дружков, стоявших у крыльца, объявил во всеуслышание:

– За проход в Чедовуху платить надобно – приказ такой вышел, ежели не слыхал. А не хочешь – ходи стороной. Так что плати. Две менки.

Улыбка юноши стала холодной. Казалось, улыбаются одни глаза – сжатые в усмешке губы не сулили ничего хорошего.

– Где ж это видано, чтобы за проход платить? – спросил он. – Да и кому? Уж не тебе ли?

– Можно и мне, – снисходительно согласился Влашек.

– А ты кто будешь? – всё ещё миролюбиво спросил пришелец.

– Кто, кто! – Влашек начинал сердиться уже по-настоящему. – Не твоё дело. Сказано: плати или проваливай. Ну!

Трое отделились от корчмы и подошли, почуяв забаву. Юноша коротко взглянул на них и снова повернулся к Влашеку. В вечерней тишине коротко упали слова:

– Денег у меня нет.

– Тады, – хмыкнул Влашек, – развязывай мешок. Сами поглядим, чего с тебя взять. – Он ухарски подмигнул приятелям и расплылся в ухмылке. Те засмеялись.

– Не развяжу, – спокойно и безо всякого вызова ответил рыжий. – Уйди с дороги.

– Ха!

– Платить я тебе не стану. Отойди.

– Да ты, я вижу, борзый! – Влашек размашисто шагнул вперёд и попытался цапнуть мальчишку за ворот, но ухватил лишь воздух – двумя быстрыми шагами парень отступил назад и вбок и, взяв посох в обе руки, поднял его перед собой.

– Дубинкой, так? – В кулаках Влашека заплясал весёлый зуд. – Ах, ты значит так? Ну так на тебе!

Влашек недаром слыл забиякой. Ещё мальцом он верховодил в потасовках с парнями из соседних деревень, и многие помнили его затрещины. Силой его Бог не обидел, он был выше этого нахального паренька и намного шире в плечах, но сегодня полоса неудач, видимо, ещё не кончилась.

Влашек готов был поклясться, что метил в лицо, но в последний миг противник непонятно как извернулся, и тонкий конец посоха ткнул Влашека в грудь так, что потемнело в глазах. Влашек изловчился, сграбастал парня за рубаху, рванул, ударил… и опять промазал: чужак присел, коротко двинул плечом, вырвался, а в следующий миг посох, описав дугу, ударил Влашека под колени. Он рухнул на спину и остался лежать, ошалело вращая глазами.

«Влашко бьют!» – крикнул кто-то, и трое приятелей бросились на подмогу. Один потянул из плетня кол, его примеру поспешил последовать второй. Третий кол был вбит крепко, и последний из троицы, чернявый курносый недомерок, поспешил за остальными с голыми руками. Из дверей корчмы, привлечённые шумом, показались головы любопытных поселян.

В двух шагах от незнакомца они остановились, напряжённо дыша, переминаясь и прикидывая, как сподручнее его обойти. Рыжий поднял взгляд, криво, невесело улыбнулся. Во рту его не хватало нескольких зубов.

– Дайте пройти, – сказал он. – Я не хочу с вами драться.

– Может, не надо? – спросил один, покосившись на приятелей. – Он же сам…

– Чё с ним цацкаться! – крикнул самый горячий, а может, просто самый пьяный. – Бей его, ребята!

Троица ринулась в атаку.

Чужак шагнул вправо, влево, посох в его руках взметнулся, как живой, и пока драчуны соображали, что к чему, гибкий ясень уже гудел в воздухе, отбивая беспорядочные удары, гуляя по спинам и бокам, сбивая с ног. Рыжий парень кружил, отступал, уклонялся, отбивался и бил сам, отделываясь царапинами и ушибами, пока все трое не растянулись на земле.

И тут случилось неожиданное. Побивая буйную троицу, паренёк забыл про Влашека. Тот меж тем поднялся, метнулся вперёд и вцепился в его заплечный мешок, сам не зная зачем. Пришелец рванулся, ветхие завязки лопнули, и мешок остался в руках растерянного Влашека. Мгновение он стоял, соображая, что делать, и бегом припустил по дороге.

– Стой! – с отчаянием вскричал юноша. – Эй, погоди! Да стой же! Ах… – Он бросился вдогон, но пробежал несколько шагов и встал, бессильно застонав. И сразу стало ясно, отчего походка его казалась странной: парень хромал. Хромал на правую ногу, несильно и даже не очень заметно, но бежать он не мог.

А Влашек убегал. Бросив посох, странник оглянулся на корчму, на три лежащих тела, которые уже начинали шевелиться, на появившихся на улице поселян, снова на убегающего Влашека… Лицо его исказилось. Он вытянул руку Влашеку вослед и выкрикнул непонятное – не то ругательство, не то угрозу с раскатистым «Р» посередине.

Пальцы простёртой руки сжались в кулак.

Влашек бежал уже из чистого упрямства, изредка оглядываясь и скаля зубы. Мешок болтался у него за спиной на уцелевшем ремне. И вдруг поселяне ахнули: ноги Влашека стали заплетаться, он ускорил шаги, но бежал уже назад спиной вперёд. Ещё два шага – и он взвыл: «Ай-я!!!» Лицо его исказила гримаса. Не в силах устоять, он упал, горстями хватая жёлтую пыль, но неведомая сила волокла его назад на место драки, где стоял и словно бы вытягивал невидимую лесу угловатый рыжий паренёк. Влашек корчился, чертил руками борозды, ломая ногти и сдирая кожу. «Карваш!» – ахнули в толпе. Народ задвигался, зашептался. Кто-то бросился бежать, многие поразевали рты: «Чур меня!» «Господи Исусе!» Хмель быстро выветривался.

…Опомнился Влашек у ног незнакомца. Деревенские притихли, окружив обоих полукольцом, насторожённо ожидая, чем всё кончится. Подходить близко, однако, опасались.

Парень оглянулся на них, присел, забрал мешок, похлопал по нему, сбивая пыль. Встал, поднял посох.

– Мир, поселяне, – устало сказал он. – Я не хотел драки. Где живёт деревенский Голова?

Старый Шелег вышел вперёд, подслеповато щурясь.

– Мир и тебе, путник. Я здесь старостой, говори, чего хочешь.

– За проход через вашу деревню и вправду надо платить?

Влашек закряхтел, посмотрел на ладони. Пальцы были в крови. Трое его приятелей, потирая бока, угрюмо стояли поодаль. Шелег нахмурился.

– Вы, трое, – он поманил пальцем, – сказывайте, как дело было. Кто свару затеял? Говори ты, Илеш.

Длинный и тощий Илеш замялся:

– А что мы? Ну, Влашко, он же пошутить… Да дурость это всё… вот…

– А я сразу понял, – затараторил самый младший. – Не, когда он меня дубиной… это… Я сразу понял – неспроста это! Он, поди ж ты, один против нас, а мы… А я его…

Затрещина прервала словесный водопад.

– Угомонись, – рассудительно сказал третий приятель, опуская руку. Все кругом невольно заулыбались – троих забияк отлично знали в деревне. Ухватистый тёмноволосый Балаж, получивший в драке невиданных размеров фингал, оглядел односельчан и опустил взгляд.

– Сам Влашко полез, – нехотя признал он. – А мы не разобрались спьяну, что да как. Оно, конечно, зря. Волох это, не иначе. А только прав он, чё говорить…

– Волох не волох, а задираться не след! – Шелег оглядел побитую троицу. – Хороши богатыри, неча сказать – один малец четверых побил… Звать тебя как, прохожий человек?

– Жуга́, – поколебавшись, ответил тот, роняя ударение на «а». Все невольно посмотрели на его рыжую шевелюру, смекая, что к чему.

– Влашек озоровал, – признал старик. – Хоть и вырос, да ума не нажил. А и ты тоже хорош: где кудесничать решил! Ты смотри не балуй! А за проход да погляд денег не берём – дело известное… Откуда идёшь, чего ищешь?

– На постой остановиться хотел, работу сыскать на время. Сам с гор я, а иду издалёка, долго рассказывать.

Шелег нахмурился, пожевал усы.

– Ну, добро, – наконец решил он. – Поступай, как знаешь, мы угроз чинить не будем… Да крест-то есть на тебе? – вдруг спохватился он. Жуга кивнул, похлопал себя ладонью по груди.

Старик совсем успокоился. Зашевелились и другие – мало ли что на свете бывает!

– Ну, пошли, что ль, – сказал Шелег и первым направился в кабак. Остальные поспешили за ним. Илеш задержался на секунду, наклонился к Влашеку.

– Слышь, ты это… вставай, – неуверенно сказал он, словно боялся, что тот уж не встанет. Влашек опёрся оземь дрожащими руками, поднялся на четвереньки, затем во весь рост.

И только теперь заметил, что штаны у него мокрые.

Насквозь.

* * *

Корчма была светлой, с белёными стенами и низким чистым потолком. В воздухе витал холодный табачный дым – многие, вернувшись, снова закурили. Летали мухи. На столах тут и там стояли глиняные кружки с недопитым пивом. Жуга направился в угол у окна, сел за стол. Поселяне с лёгким опасением поглядывали, как он развязывает мешок. На столе появились хлеб, лук, кусок козьего сыра и короткий, с резной ореховой рукоятью нож. Харч у прохожего был свой, но деньги, видно, у него водились, что бы он ни говорил. Кабатчик, добродушный лысоватый толстяк по имени Михеш, сейчас, правда, несколько мрачноватый, подошёл к нему, когда о доски столешницы звякнула монетка.

– Будь здоров, путник, – сказал он. – Чего желаешь?

– Будь и ты, хозяин, – сказал он. – Почём пиво твоё?

– На менку кружку налью… – Монета не двинулась с места. – Э-э… две, – поспешил поправиться он. Кругом заусмехались.

– Годится, – одобрил Жуга. – Принеси одну.

Менка скрылась в кошеле у Михеша, а перед пришельцем появилась глиняная кружка с шапкой пены и полушка на сдачу. Жуга пригубил, кивнул довольно: «Доброе пиво» – и принялся за еду. Ел он неторопливо, совершенно обыкновенно, и вскоре это зрелище всем наскучило. За столами возобновились прерванные разговоры, сдвинулись кружки. Кто-то засмеялся. Забрякали кости в стаканчике.

– Хлеб да соль, – послышалось рядом.

Жуга поднял взгляд.

У стола стоял такой же, как и он, парень лет двадцати, с курчавой русой бородой, одетый в длинную чёрную свитку. Кружку свою он уже поставил на стол и теперь усаживался на скамейку напротив. Жуга не стал возражать, лишь кивнул в ответ.

У его нового собеседника были весёлые карие глаза, добродушное лицо и длинные волосы, когда-то подстриженные под горшок. Сложением он был покрупнее, чем Жуга, а вот в росте уступал, говорил сильно окая – и вообще выглядел нездешним.

– Меня Реслав зовут, – продолжал он.

– Жуга, – кивнул Жуга.

– Откуда родом будешь?

Жуга обмакнул луковое перо в солонку, с хрустом сжевал. Запил пивом. Ничего не ответил, лишь покосился на посох у стола – здесь ли. Но собеседник оказался не из обидчивых.

– Я сам с севера, с Онёры-реки, может, слыхал? Тоже, вот, брожу по свету. Видел я, как ты драчуна потянул. Ловко! Где волховать-то сподобился?

– Где – долго рассказывать, – нехотя сказал травник. – Да и зачем тебе?

Реслав широко, по-доброму улыбнулся.

– Это можно. Ходил я в Марген, к Тотлису-магу, думал колдовской премудрости обучиться, потому как сызмальства к наукам тягу имею…

Жуга так резко вскинул голову, что мелькнул в разлёте волос шрам на виске.

– К магу? – прошептал он и уже нормальным голосом спросил: – И что у мага? Учился?

– Да в учениках у него недолго пробыл, – усмехнулся Реслав. – Как деньги кончились, уйти пришлось. Может, ещё поглядел бы маг, оставить меня или прогнать, да приятель мой, Берти Шварц, бестолочь, даром что папаша у него богатый, взорвал всю его лабораторию на хрен. Ну, Тотлис и осерчал. Я в чудесах не мастак, но чему успел, научился, потому и интересуюсь – ты тоже, гляжу, в этом кумекаешь.

Жуга слегка расслабился, черты его лица смягчились.

– С гор я иду, – сообщил он.

– Вижу, что с гор, – кивнул Реслав. – Посошок, вон, твой на макушке стёртый, там, где валашка была – топорик ваш горецкий… А вот какого ты роду-племени, в толк взять не могу. На волоха вроде не похож. Карваши, хоть и с ведовством знаются, черноволосые, словно дёгтем намазаны. Вазуры одеваются не так и бороду носят, а у ладов серьга в ухе и ростом они пониже тебя… Кто ты будешь?

– У волохов я рос, – Жуга отодвинул кружку, – а что лицом с ними не схож – не моя в том вина. Как отца с матерью звали, не ведаю – подкинутый я. Старик один меня вырастил, сам травознай да заговорник был, он и учил всему, что знаю… Потом пастухом был. Такое вот…

– А-а…

Реслав помолчал, заглянул в кружку, покачал на ладони тощий кошель. Вздохнул.

– Лет тебе сколько?

Жуга пожал плечами:

– Я не считал, другие и подавно. А тебе?

– Мне-то? Девятнадцатый идёт… Ты, я слыхал, подработать хотел?

– Было дело.

– А что делать можешь? Грамоту, цифирь знаешь?

– Какой пастух счёта не знает! Только, наверное, ни к чему это здесь. Что могу? Пасти могу, само собой. Белить-красить тоже. Дрова рубить могу, сено косить… Изгородь ставить…

– А крышу?

– Что?

– Крышу крыть можешь? Меня тут хуторянин зазывал хату его наново перекрыть. Я бы взялся, да одному несподручно. Видишь, вон сидит, усатый.

Жуга печально покачал головой:

– На крыше не смогу. – Он похлопал ладонью по ноге. – Не дай бог грохнусь, век потом не заживёт.

Реслав кивнул с пониманием.

– Где покалечил-то? – спросил он. Жуга закряхтел, ничего не ответил. – Ну, ладно, на крышу сам полезу. Снизу-то подмогнёшь?

– Надо думать… А платят сколько?

– Сейчас прознаем. – Реслав повернулся к соседнему столу. – Довбуш! Эй, Довбуш!

Через полчаса оба уже шагали вслед за Довбушем на недалёкие выселки, подрядившись работать за харчи, ночлег и десять менок на брата – хозяин клюнул на дешевизну.

Стемнело. Высыпали звёзды, яркие, мерцающие в тёплом воздухе. Реслав старался не спешить, приноравливаясь к спутникам. Жуга, казалось, видел в темноте, что твоя кошка, в то время как хуторянин поминутно спотыкался и поругивался. Довбуш был полноват, пыхтел, отдувался – немудрено, что сам не мог сработать кровлю.

– Эй, чудодей, как там тебя… Жуга! – окликнул он. – Посветил бы – луны-то нет сегодня… А, пропасть… – Нога его попала в очередную колдобину.

Жуга задумался на секунду.

– Альто-эйя, – негромко сказал он. Макушка посоха вдруг осветилась синеватыми сполохами. «Эва!» – ахнул хуторянин. Жуга повёл пальцами, пытаясь сделать свет поярче, но добился лишь того, что огонёк вовсе погас.

– Ах, незадача. – Реслав остановился. – Теперь не повторишь… Ну-тко, я попробую. – Он забормотал что-то вроде: «Это сюда… надо быть на конец, значит… От… Ага…», затем скомандовал: «Эт’Северерес!» – и замер в ожидании результата.

Перед лицом его заплясал в воздухе на тоненьких крыльях ночной светлячок. Реслав крякнул смущённо. Довбуш хохотнул.

Появилась вторая светящаяся точка. Через миг к двум добавилась третья, пятая, десятая… Вскоре перед Реславом клубилось, плясало целое облачко.

– Хватит! Довольно! – замахал он руками, но облако продолжало расти. – От чёрт! – ругался Реслав, отмахиваясь от мошкары, и лишь когда все трое добрались до хаты, махнул рукою. – Сгинь! – И светлячки рассеялись в ночи.

– Ну, это…

– Да, дела, – крякнул хозяин. – Вы тут со своими наговорами не очень-то, не очень! И мне спокойнее, и вам охоты озоровать меньше.

Для ночлега Довбуш выделил работникам сеновал. Реслав долго ворочался, бормотал, шлёпал комаров. Окна хаты давно уже погасли. Где-то далеко стонала ночная пичуга.

– Жуга, – позвал Реслав. – Эй, Жуга! Или спишь?

– Мм… Чего?

– Я всё спросить хотел – если у тебя в мешке одна дребедень, что ж ты на того задиру так осерчал?

– Травы у меня там, – сонно ответил Жуга, – колено лечить, да и вообще. Я и забоялся: ну как этот дундук со злости всё повыбрасывает, денег не нашедши… Можно, конечно, ещё насобирать, но ведь год на это уйдет… А зачем ты два «ре» в наговор поставил?

Реслав смущённо заворочался.

– Это когда «Северерес»? Ну, эт-та… навроде эха, значит. Эх, забыл, как по-научному. Ранез… Ноза… Чтобы сильнее было, в общем. Ах, леший! – Он сел, с шорохом разметав сено. – Так вот отчего светляков не остановить было!

Жуга помолчал.

– Мудрёно, – наконец сказал он. – А цвет?

– Жёлтый… Как глина.

– Мудрёно, – задумчиво повторил Жуга.

Реслав захихикал, толкнул приятеля локтем.

– Слышь, Жуга, а как ты битюга этого заставил… ну, это… в штаны, а? Как, а?

– Не заставлял я, – засопел травник. – Сам он… – И тоже засмеялся. Смех его был тихим, словно шуршащим, но искренним. Отсмеявшись, оба зарылись поглубже в сено и погрузились в сон.

В раскрытых дверях сарая показался неясный сгорбленный силуэт, постоял секунду-другую, прислушиваясь к доносящемуся сверху сопению, и исчез бесшумно, будто не был вовсе, только ветерком повеяло. Где-то в деревне – еле слышно было отсюда – забрехал пёс, и всё стихло.

Ночь вступила в свои права.

* * *

Реслав проснулся поздно и некоторое время лежал неподвижно, полузакрыв глаза. Вставать не хотелось. Под высокой шатровой крышей плясали в солнечных лучах пылинки – кровля была худой. «Уж не её ли мы чинить подрядились?» – мелькнула беспокойная мысль, мелькнула и пропала, но намётанный глаз деревенского паренька уже высматривал прорехи – вот тут закрыть нужно, и тут, и вот тут… А здесь и вовсе перестилать…

Потревоженный раздумьями, сон ушёл окончательно. Реслав сел, разбрасывая сено, потянулся. Зевнул. Осмотрелся по сторонам.

Жуга исчез. Примятое сено ещё хранило форму тела, но и только. «Ранняя пташка!» – одобрил Реслав, подобрал полы своей свитки, подполз к краю сеновала и потянул к себе лестницу.

Жуга отыскался во дворе. Длинный, поджарый, одетый в одни лишь выцветшие штаны, он только вытянул из колодца ведро воды и теперь умывался до пояса, шумно фыркая и тряся головой. Брызги летели во все стороны. Взгляд Реслава скользнул по его спине, невольно задержавшись на чудовищном шраме – такой же белёсый и рваный, как остальные, он косо спускался от шеи через лопатку и исчезал, немного не доходя до правого бока. Мышцы здесь срослись неровно, и спина казалась искривлённой. «Эва как приложило! – ошеломлённо подумал Реслав. – Может, и рёбра поломало… Чем это?»

Сейчас, без рубашки, Жуга казался вовсе даже не худым. Мускулы его сидели как-то по-особенному плотно и ладно, жира не было вовсе – он казался гибким и ловким. Реслав, коренастый и широкоплечий, как все северяне, никогда не видел ничего подобного. Заслышав шаги, Жуга обернулся.

– А, Реслав! – Рыжие его волосы топорщились, словно пакля. – Долго спишь, скажу я тебе.

– И тебе доброе утро. Куда спешить-то? – Реслав тем не менее почувствовал себя уязвлённым. Вдобавок собственная одежда после ночёвки в сене показалась ему мятой и пыльной до безобразия. Стянув свитку через голову, он остался в одних портках и подвинул к себе ведро.

– И то верно, – согласился Жуга и огляделся. – Какая крыша-то? Эта, что ли?

– А? – Реслав покосился на хату Довбуша. Кровля и впрямь была хуже некуда. Рядом под навесом лежала большая копна свежей соломы на перестилку. – Может, и она… Фс-с!..

Вода оказалась уж очень холодной. На миг у Реслава захватило дух, но вскоре он вошёл во вкус, вымылся с головой и лишь после этого напялил свитку, предварительно её встряхнув. В воздухе облачком заклубилась пыль, бродившие по двору куры в панике бросились врассыпную.

Жуга, отставив ногу и задравши голову, рассматривал из-под ладони крышу хаты. На его груди, на волосяной верёвочке висел крестик из прозрачного жёлтого камня, похожий на букву «Т» с ушком на верхушке. Реслав видел такой впервые, но камень признал сразу – электрон[2]. Он приблизился и вновь не удержался – покосился на шрам. Словно почувствовав, Жуга обернулся, перехватил его взгляд.

– Кто это тебя так? – неловко спросил Реслав. – Звери?

– Люди, – угрюмо буркнул травник и, подумав, добавил непонятно: – И земля.

– А-а… – протянул Реслав.

– Эй, работнички! – послышалось за воротами. Оба обернулись.

Довбуш на телеге, влекомой серой в яблоках лошадью, привёз новый ворох соломы, остановил колымагу посреди двора, скомандовал:

– Сгружайте, я сейчас! – и направился в дом.

«Ганка! Хэй, Ганка!» – послышалось затем. «Оу!» – отозвался звонкий девичий голосок. «Еды работникам дашь, нет?» – «Несу!»

Реслав сбросил под навес очередную охапку, поднял руку утереть пот, да так и замер.

– Эй, ты чего… – начал было Жуга и тоже смолк.

Перед ними с глиняной миской в руках стояла Ганна.

Стройная, загорелая, с лентой в волосах, в простой домотканой юбке и вышитой рубашке, она была необыкновенно, чудо как хороша! Чёрная коса, небрежно переброшенная через плечо, юная грудь, так и распирающая рубашку, алые губы, а глаза… Казалось, в ней было всё очарование юности в тот момент, когда в девочке просыпается женщина, и чувствовалось: ещё год-полтора – и не будет краше её никого во всей округе. Реслав почувствовал, как бьётся сердце, и подумал, что ещё миг – и он утонет в этих больших, широко раскрытых, васильково-синих…

– Ну, что уставились? – рассмеялась та, поставила миску наземь, снова сбегала в дом и вернулась с ложками, краюхой хлеба и большим арбузом. – Ешьте, работяги! – сверкнула белозубой улыбкой и исчезла окончательно.

– Дочь его? – спросил Жуга, глядя ей вослед.

– Н-да… – вздохнул Реслав. – «Хороша Маша, да не наша…» Слыхал я про Довбушеву дочку, но такой красоты увидеть не чаял!

– А что так? Что она?

– Да Балаж вроде как к ней посвататься хочет по осени. Слыхал я краем уха, что и он ей люб. Вот…

– Да… – Жуга кивнул, улыбнулся невесело. – А хороша!

– Истинный бог, хороша! – согласился Реслав.

В миске оказалось густое крошево из овощей, яиц и лука, щедро сдобренное солью и сметаной и залитое холодным квасом. Приятели быстро очистили её, умяли хлеб и разрезали арбуз. Тот оказался красным и сладким. Реслав довольно крякнул – Довбуш оказался щедрым на харчи. Жуга тем временем позвал хозяина.

– Закончили трапезничать? – осведомился тот.

– Воды горячей не найдётся ли? – спросил Жуга.

– А сколь тебе?

– Кружку… нет, две.

Довбуш скрылся в избе, вернулся с дымящей крынкой.

– На. Да не мешкайте – солнце уж высоко.

– Уж постараемся, – заверил его Реслав и поволок с сеновала лестницу.

Жуга развязал свой мешок, разложил на доске связки сухих трав и кореньев. Заинтересованный Реслав подошёл. Тут были полынь, тысячелистник, веточки можжевельника с ягодами, костенец, остролодочник, борец… Чуть в стороне лежали пижма, бедренец-камнеломка, карагана, кора с дерева и ещё много трав и корешков, названия которых Реслав не знал. Жуга налил кипятку в миску, бросил трав, положил чистую тряпицу. В крынке тоже заварил что-то тёмно-коричневое, с колючим мятным запахом. Настой из крынки выпил, а тряпкой, завернув штанину, повязал колено. На всё про всё ушло минут десять, после чего травы снова скрылись в мешке.

– Ну, пошли, что ли.

Реслав приставил лестницу и полез на крышу.

* * *

За день сделали четверть всей работы. Крыли в два слоя. Реслав скидывал старую солому, киянкой подколачивал где надо стропила, укладывал новые вязки – тугие, золотистые, пахнущие терпкими летними травами. Босоногий, рыжий, Жуга суетился внизу, подгребая солому, увязывая её в пучки и споро подавая наверх. Отсюда, с крыши, его хромота была особенно заметна.

Вечером, отужинав кашей с маслом и молоком, сдали работу хозяину и полезли спать на сеновал.

Так прошло два дня. Работа двигалась помаленьку. Жуга каждое утро и вечер запаривал свои травы. Легконогая Ганка появлялась то тут, то там, поспевая по хозяйству, и исчезала по вечерам: то и дело у ворот мелькал Балаж. Реслав часто глядел ей вослед, вздыхал; Ганка смеялась, ловя его взгляды, подшучивала над неуклюжестью Реслава, над шевелюрой Жуги. Как вскоре узнали друзья, Довбуш был вдовцом, и дочка вела хозяйство – кормила кур и скотину, смотрела за домом, готовила еду. Реслав предложил было прогуляться в корчму – попить пивка, послушать поселян, но Жуга отказался, и он тоже не пошёл. Был Жуга молчалив и мрачен и лишь по вечерам долго лежал с открытыми глазами и грустно улыбался.

Третий день выдался таким же погожим и ясным, как и прежние. С утра пораньше взялись за крышу, а к полудню в гости наведался сосед – долговязый усатый Янош-закорючка, местный сплетник.

– Здорово, Довбуш! – с порога начал он. – Новости слыхал?

– А что?

– Пёс у Юраша сдох.

– Ну, сдох и сдох, мне-то что? – беспечно бросил Довбуш и вдруг насторожился. – Погоди-ка, погоди… У какого Юраша? С околицы?

– У него, у него, – закивал Янош, присел на лавочку, вынул трубку и закурил. – Совсем ещё молодой пёс был – двух лет не исполнилось.

Заинтригованный, Жуга отложил недовязанную охапку соломы и прислушался. Янош покосился на него, понизил голос.

– Отравили, может? – предположил Довбуш. – Злодий какой повадился?

– Может, и отравили, – согласился Янош. – А может, и нет. А скажи-ка ты мне, друг Довбуш, работнички твои не озоруют? А то, гляди, мало ли что…

– Бог с тобой! – Довбуш оглянулся на Жугу с Реславом. – Добрые хлопцы и работают споро… Не они это.

– Как знаешь. А только сказывают, не травил пса никто. Слышал, как выл он последние ночи? Леший балуется, люди говорят, как есть лешак! Не они ли накликали?

– Ты, эта… думай, что говоришь! – Довбуш перекрестился. – Тьфу на тебя. Не зря тебя, Янош, закорючкой прозвали. Как череда – уцепишься, не выдернешь. Ну, сдох пёс, эка невидаль! А ты сразу – леший…

– Ну сам посуди – все повадки его! Собаки с цепей рвутся, молоко киснет у коров. Крынки на заборах кто-то бьёт, стреху дерёт, грядки топчет…

Теперь уже и Реслав перестал работать. Заметив это, Янош засуетился, поспешил сменить тему и вскоре, сославшись на дела, ушёл.

– Н-да, – заметил Реслав, – неладное творится. Что скажешь, Жуга?

– Не знаю, – нахмурился тот, поскрёб босую пятку. – Что до собаки, так ведь и вправду выла. А только… Только не было Хозяина в деревне.

– А ты почём знаешь?

– Знаю – и всё, – отрезал он. – Не Хозяин то был.

– А кто ж?

Жуга промолчал, скрутил очередную связку, забросил на крышу.

– Не к добру всё это, – пробормотал он. – Не к добру.

Неожиданная мысль пришла Реславу в голову.

– Жуга! – окликнул он. – Слышь, Жуга, а отчего тебе не сделать так, чтобы вязки наверх… ну, это… чтобы сами летали, а?

– Тебе надо, ты и пробуй.

– Да ты не обижайся! Я ж сурьёзно. Сложный наговор, боюсь, не рассчитаю.

Теперь уже Жуга заинтересовался. Свернув новую связку, он положил её на землю и отошёл в сторонку. Похромал вокруг, нахмурившись, вытянул руки и пошевелил пальцами.

– Велото-велото, – начал он, – энто-распа!

Вязанка пошевелилась слабо, будто в ней кто сидел – хомяк, там, или крыса, но с места не двинулась. Реслав с любопытством наблюдал сверху за его действиями.

– Не то… – пробормотал Жуга, походил вокруг и снова произнёс что-то, не менее заковыристое.

Реслав почувствовал, как в воздухе разлилось напряжение, но вязанке, видимо, и этого было мало.

– Тут, ежели по-синему брать… – начал было Реслав, но Жуга отмахнулся: «Погоди!»

– Виттеро-авата-энто-распа! – выкрикнул он.

Вязанка зашевелилась и вдруг вспыхнула с торцов яркими язычками пламени, занялась и заполыхала. Жуга ахнул и принялся затаптывать огонь. Реслав кубарем скатился с лестницы, метнулся до колодца, подоспел с ведром воды, после чего совместными усилиями вязанку потушили.

– Ф-фу, – облегчённо вздохнул Реслав. – Переборщили малость.

– Да, сплоховал я, – признал Жуга, – зелёный не надо было брать.

– Травник ты, Жуга, – с неодобрением заметил Реслав. – И наговоры у тебя чудные. Маг Тотлис меня как учил – семь трав есть, силой наделённых, остальные стихии в камнях ищи – минералах да металлах разных… Электрон, вон, смотрю, сам носишь, а заговоры не по науке строишь.

– Не обучен я наукам, – буркнул Жуга. – А что до трав, то каждый корешок свою силу имеет. Ты, эвон, смотрю, каждый наговор по пальцам считаешь, словно овец: то – туда, это – сюда… А я так не могу. Что в голову приходит, то и говорю.

– Нешто наугад? – поразился Реслав. – Как так?

– Всяко бывает. – Жуга покосился на вязанку. – Не знаю как. Чую иногда, аж до дрожи – верные слова, вот и получается. А ты, школяр, что ж сам сказать не мог?

Реслав вздохнул:

– Не обучен я такие длинные вирши составлять. Не успел.

– Я тоже хотел в обучение пойти, – задумчиво произнёс Жуга, – да вот, на тебя посмотревши, что-то раздумал. Так ли уж умён был маг твой? Семь трав – скажешь тоже… А этот ещё… что за эл… элрон такой?

– Электрон? Да камень жёлтый, морской. Крестик у тебя из него сделан, иль не знал? Эллинское слово.

Жуга нахмурился:

– Про крест не ведаю: сколько себя помню, всегда он при мне. Может, и впрямь электрон. Ну, хватит языки чесать. Лезь давай наверх – может, закончим сегодня.

– Дай-то Бог…

* * *

Реслав работал на крыше и потому первым заметил неладное: от деревни к выселкам Довбуша направлялась толпа человек в двадцать, одни мужики. Шли быстро, возбуждённо жестикулируя и размахивая руками. Возглавлял шествие вездесущий Янош.

Жуга тоже их заприметил.

– Плохо дело, – отметил он. – Уж не по наши ли души идут?

Реслав промолчал от греха подальше, лишь свернул аккуратно свитку и положил в сторонку.

В ворота застучали.

– Довбуш! Открывай, Довбуш! – крикнули оттуда. – Беда!

Довбуш поспешно откинул засов, и толпа ворвалась во двор. Первым вбежал Балаж, сразу за ним другой старый знакомый – Влашек.

– Вон они! – крикнул он, завидев Жугу с Реславом.

– Что? Что стряслось? – метался Довбуш меж пришедших.

– Ганка пропала, Довбуш! – выкрикнул Балаж. – Сгинула прямо у меня на глазах, как вихорь унёс, вот те крест!

Жуга вздрогнул, вскинул голову. Желваки на его лице задвигались.

Довбуш отшатнулся, побелел, схватил Балажа за рубашку.

– Да ты в уме ли?! – вскричал он. – Видано ль такое? Ты пьян, должно быть! Где Ганна?

– Он-то, может, и пьяный, – вмешался Янош, – да только вот у Григораша мать не пьёт! Рядом была, всё видела – правду Балаж говорит, ведовство это! Где… а, вон они стоят!

Взгляды толпы остановились на двух работниках. Воцарилась тишина.

– Ваших рук дело? – выкрикнул Влашек. – Сказывайте, куда Ганну девали?

– Ты погоди кричать-то! – ответил за обоих Реслав. – Объясни сперва толком, что случилось! Как так пропала? Когда?

Толпа зашевелилась, загомонила: «Да они это!», «А ну, как нет?», «Вяжи, братва, после разберёмся!»

– Будут бить, – тихо сказал Жуга, придвинувшись в Реславу. В руках его был посох.

– Думаешь? – покосился на него Реслав, нахмурился. – Может, не будем драться? Сами пойдём?

– Всё равно будут бить. Это не люди. Стадо… Сейчас начнётся. Бей без ножа.

Толпа, угрожающе притихнув, надвинулась с двух сторон. Друзья оказались стоящими спиной к спине. Жуга перехватил поудобнее посох. Реслав сжал кулаки.

– Хромого – мне! – крикнул Влашек и первым ринулся в драку. Остальные устремились следом. Говорить с ними было поздно.

Жуга отступил в сторону, взмахнул посохом. Кто-то взвыл от боли, схватился за ушибленную руку. Реслав сперва бил вполсилы, затем разошёлся. Напиравший больше всех Влашек схлопотал пару-тройку ударов по голове, свалился, за ним последовали ещё трое, потом селяне навалились скопом, сбили с ног. Реслав и на земле отбивался, словно медведь. Жуга, весь изодранный, исцарапанный, продержался чуть дольше – его никак не удавалось схватить. Слышалось пыхтение, мелькали руки, ноги, колья из плетня. «Верёвку, верёвку давай!» – кричал кто-то. «У, вертлявый, чёрт рыжий!», «По ногам бей, по ногам!», «Кусается, с-сука!»

Через несколько минут всё было кончено – связанных по рукам и ногам пленников притащили в деревню и бросили в сарай возле дома Балажа.

– Посидите пока тут, – презрительно бросил Влашек. – Если Ганну не отыщем, пеняйте на себя, чудодеи говённые! А вздумаете озоровать ещё – прибьём, ясно?

Примерившись, он отвесил Жуге пинок под рёбра и вышел, хлопнув дверью. Лязгнул засов.

Реслав с трудом перевернулся на спину, извиваясь, как червяк, пополз к стене. Сел, пошевелил связанными за спиной руками – крепко… Сплюнул, пощупал языком шатающийся зуб.

– От сволочи, – пробормотал он. – Словно и впрямь не люди… Жуга! Ты как там? Эй, Жуга!

Жуга молчал. Реслав забеспокоился было, уж не насмерть ли забили приятеля, но тут в темноте раздался тихий шелестящий смех.

– Пошто смеёшься?

– Вот и спрашивай теперь… про старые рубцы, – послышалось из угла. Присмотревшись, Реслав разглядел в сумраке нескладный силуэт. Извиваясь немыслимым образом, Жуга ухитрился встать и пропрыгал к Реславу. Упал рядом, придвинулся спина к спине.

– Попробуй мне руки развязать.

– Может, наговор какой? – неуверенно предложил Реслав. – Само развяжется?

– Не хватало, чтоб ещё верёвка загорелась… Ну, как?

Реслав некоторое время на ощупь пытался развязать ему руки, пыхтел. Ругнулся, сломав ноготь.

– Не… Крепко связали.

– Ч-чёрт… – Жуга повел плечами. – Без рук ничего не могу. Ты-то цел?

– Вроде… – Реслав прислушался к своим ощущениям. – А как твоя нога?

– Как всегда, – буркнул травник.

– Слышь, Жуга, – позвал Реслав. – Как ты думаешь, куда Ганка подевалась?

Жуга промолчал.

* * *

Стемнело.

В томительном молчании тянулись ночные часы. Свитка Реслава осталась у Довбуша на дворе, и его нещадно ели комары. Жуга был в рубахе, но и он то и дело кривил губы, сдувая назойливых кровососов. Руки и ноги у обоих затекли. Хотелось пить.

– Как думаешь, Жуга, что с нами сделают? – наконец нарушил молчание Реслав.

– Коли Ганку не отыщут, то прибьют, наверное, – нехотя отозвался травник. – А с судом ли, без – всё едино.

– А ежели отыщут?

– И тогда хорошего не жди.

– Да… – Реслав помолчал. – Знать бы, что на деле случилось! Может, спросить… Кто там, на страже? – Он подполз к дверям, несколько раз ударил пятками в доски. – Эй, караульный!

Послышались шаги, скрипнул засов.

– Чего тебе?

Реслав крякнул досадливо: Влашек!

– Выйти надо, – буркнул он. – По нужде.

– Лей под себя, погань, – процедил караульщик сквозь зубы и захлопнул дверь. Шаги смолкли.

– У, морда! – Реслав сплюнул, подвинулся к стене. – Этот расскажет, жди-дожидайся… Эх, угораздило!

Некоторое время оба молчали. Реслав привстал, попробовал дверь плечом на прочность – устояла. За стенками сарая назойливо трещали цикады – ночь выдалась тёплая и светлая. В маленькое окошко под потолком виднелся клок звёздного неба.

– Полнолуние сегодня, – словно услыхав мысли Реслава, сказал Жуга. – Для нечисти самое раздолье.

– Так ты думаешь, Ганка… – начал было Реслав и смолк.

– Ведьма? Ты это хотел сказать? Нет. Наоборот, пожалуй…

– Это как? – опешил Реслав. – Это ты о чём?

– Ни о чём. Ей ведовство вообще не дастся.

– Откуда знаешь?

– Оттуда.

Опять воцарилось молчание.

– Жуга, – позвал Реслав. Ответа не было. – Жуга!

– Чего тебе?

– За что они нас так? Мы же ничего плохого не сделали. Неужто ворожба – такой грех?

Жуга засопел сердито, заёрзал.

– Может, и грех, – наконец сказал он. – Хрен его знает.

– А я так думаю, – продолжил Реслав, – ежели дано умение, значит, так и надо и винить тут некого. Разве что из зависти.

– Когда-то и я так думал, – пробормотал Жуга. – Умение! Эк сказал… Попробуй разберись, награда это или наказание. Нам самим не понять, а остальным – и подавно… Спроси, вон, у Влашека – он тебе растолкует, что к чему. Эх, руки связаны!

– Жуга.

– Ну?

– Расскажи о себе.

Жуга блеснул белками глаз, опустил голову.

– Зачем?

– Сдаётся мне, ты что-то знаешь про Ганну, да и вообще. Откуда ты? Чего ищешь? Почему с гор ушёл? Может, навредил кому?

– Вреда не чинил, – криво усмехнулся Жуга, – да только люди сами на тебя грех повесят, дай только повод. Дед Вазах всё понимал. Много знал старик, ох, много…

Жуга говорил медленно, нехотя, словно пересиливая боль, часто сглатывал сухим ртом, умолкал на полуслове, глядя в темноту. Реслав слушал, затаив дыхание.

Жуга и вправду был подкидышем. Старик Вазах – деревенский знахарь – взял его к себе. Маленькая деревушка высоко в горах, козы да овцы – вот и вся жизнь у горца. Жуга рос, не похожий на других детей – длинный, рыжий, молчаливый. Был он сметлив не по годам и знахарскую премудрость усваивал быстро и с охотой, а со временем пришло к нему и умение. Да и Вазах заметил в приёмыше силу: и наговоры его были крепче, и дело ладилось лучше. Сам всё творил, по чутью. Как подрос, пошёл в пастухи, отличился и тут. У других – то овца пропадёт, то волк повадится, то болезнь какая стадо косит, у Жуги словно бережёт кто. А своим так и не стал среди валашских поселян – уважали, но побаивались: не он ли, мол, на соседские стада порчу наводит?

Была в том селе одна девушка – дочь деревенского головы. Всем взяла – и красой, и умом, и уменьем, да замуж всё не спешила. Парни из соседних селений свататься приходили, да всё без толку.

– Ну а ты? – спросил Реслав, когда Жуга умолк.

– А что я? – горько усмехнулся тот. – Они все на приданое зарились да на хозяйство. А я… Любил я её, понимаешь? Любил я Мару!

– А она?

– Бог её знает… Встречались, верно. А только глупо всё. За меня, сироту, только рябая пойдёт. Кто я такой? Пастух, приёмыш, травник-недоучка… дурак рыжий… Отец её не позволил бы.

Реслав вдруг почувствовал, как что-то тревожное, непонятное ширится и растёт в груди. Страх! – внезапно понял он. Зачем спустился в долину паренёк с глазами старика?

– С ней что-то случилось? – словно по наитию спросил он.

Жуга вскинул голову: «Откуда знаешь?!» – и поник: «А, не всё ли равно…»

В тот вечер Жуга встретился с Марой в последний раз. Они расстались перед тем, как стемнело. Больше её никто не видел, лишь слышали за околицей крик, да полуслепая бабка Ляниха божилась, что «вихорь девку унёс». Искали – не нашли.

– А ты, стало быть, на поиски ушёл? – предположил Реслав.

– Я? Не совсем, – замялся Жуга. – Тогда, в горах всё так же было: людей ведь долго поднимать не надо, кликни только – налетят. И крайнего найдут, и судилище учинят… На меня поклёп и навели. Вазах заступился было, а не пощадили и его. Много ли старику надо? Крепко били, в полную силу – со страху, всем миром навалились, с камнями, с дубьём.

– А потом?

– Потом? – с усилием переспросил Жуга. – В лесу я прятался. Сдох бы, наверное, с голоду, да повезло – родник был близко, да лабаз я нашёл беличий: орехи там, грибы… Как раны подживать стали, я в деревню ночью пробрался. Дом стариковский растащили, унесли, кто что мог, только травы не тронули – я собрал да посох взял…

У дверей внезапно послышались тихие шаги. Заскрипел засов, дверь приоткрылась, и голос позвал: «Жуга! Реслав! Вы здесь?» Реслав сердито засопел – будто они могли быть где-нибудь ещё!

– Кого там принесло? – буркнул он.

– Это я, Балаж… Где вы тут?

Дверь открылась шире, в проёме показалась понурая фигура. Разглядев пленников, Балаж опустился наземь рядом с ними, обхватил голову руками и замер.

– Чего пришёл? – спросил Реслав. – Или нашли Ганну?

– Нет… – Балаж всхлипнул. Голос его дрожал. – Я Влашека домой услал, сказал – сам постерегу… Что мне делать теперь, а? Что?

Реслав не знал, что сказать.

– Что ж ты… – в сердцах бросил он. – Сам кашу заварил, а теперь к нам… Тьфу, пропасть.

– Не я это! Янош, старый чёрт… Как в тумане всё. Ганна! Ганночка моя! – Он рванулся вперёд, схватил Реслава за плечи, затряс. – Помоги, Реслав! Жуга! Меня Довбуш послал к вам, говорит, не виноватые вы! Что с Ганной? Где она?!

– Да не ори ты так! – поморщился Реслав.

Неожиданно подал голос Жуга:

– Селяне спят?

– По домам все…

– Проведи нас к Довбушу.

Балаж кивнул, вынул нож и перерезал верёвки.

* * *

В хате у Довбуша царил полумрак, лишь горела, потрескивая, свеча в глиняном подсвечнике, да теплилась у икон лампада. Тёмные лики святых еле виднелись сквозь слой копоти. Тускло поблёскивал золочёный оклад.

Довбуш осунулся и словно сразу постарел лет на десять. Усы его обвисли. Грузный, хмурый, небритый, он сидел за столом, не шевелясь, и лишь поднял взор, когда скрипнула дверь. На столе перед ним стояли большая глиняная бутыль и кружка.

Реслав сел, растирая вспухшие багровые запястья. В драке ему основательно расквасили нос, его усы и борода запеклись коркой засохшей крови. Заприметив в углу висящий на цепочке медный рукомойник, он оглянулся на Довбуша – тот кивнул – встал и принялся отмываться. Отпил воды прямо из носика, крякнул.

Жуга обошёл горницу, пощёлкал пальцами, остановился у икон. Обернулся.

– Кто заходил в хату? – резко спросил он.

Довбуш посмотрел удивлённо.

– Никто… – и покосился на Балажа. – Только он вот.

Он встал, снял с полки ещё три кружки, разлил из бутылки густое тёмное пиво, буркнул: «Пейте!» – и снова сел. Жуга и Реслав жадно осушили кружки, Балаж лишь пригубил и отставил пиво в сторону.

– Ну, вот что, – начал Довбуш. – Верю, вы тут ни при чём. Сказывайте сразу, можно Ганну сыскать?

Реслав посмотрел на Жугу, Жуга – на Балажа.

– Рассказывай по порядку, – потребовал Жуга.

Балаж нервно хрустнул пальцами, начал:

– Да почти нечего рассказывать. Ну, гуляли мы за околицей, как обычно, потом домой она пошла. Я и не провожал: идти-то два шага! Я вслед глядел. Тут вижу: ровно рябью воздух подёрнулся, поплыло всё, да страшно так, непонятно!.. Она остановилась, назад шагнула… Пыль да листья закружило, словно ветром, я сморгнул, рукой прикрылся, а продрал глаза – нет её. Нет – и всё. А тут и Григораша мать заохала, запричитала – на крыльцо вышла крынку вымыть, да крынку-то и грохнула. «Балаж, – кричит, – это что ж такое творится, господи боже!» Я туда, я сюда – нет Ганки! Я к Влашеку, а потом уже и Янош прибежал.

Жуга нахмурился, побарабанил пальцами по столу.

– Где это случилось? – спросил он.

Балаж вытянул руку:

– Там…

– А где Юраш живёт, у которого пёс издох? В той же стороне?

Балаж побледнел, кивнул.

Жуга встал, ещё раз осмотрелся. Глаза его возбуждённо блестели. Он вскинул руки, сплёл пальцы в хитрый узел, нахмурил лоб.

– Авохато! – вдруг воскликнул он. – Эванна-эвахор!

Пол хаты вспыхнул, замерцал голубыми сполохами. Балаж вскрикнул испуганно, влез с ногами на лавку. Довбуш разинул рот, перекрестился дрожащей рукой.

– Не двигайтесь! – крикнул Жуга, не расплетая пальцев. – Реслав, соль! Скорее!

Теперь стало видно множество пятен на глинобитном полу, больших и малых, светящихся, как гнилушки в лесу. Реслав метнулся к столу, схватил берестяную солонку, глянул вопросительно. «Бросай!» – Жуга мотнул головой. Реслав швырнул солонку наземь. Мелкого помола соль взметнулась в воздух, растеклась тонким облачком, осела. Жуга разжал пальцы. Призрачное сияние погасло. Стало тихо, лишь под потолком зудели комары.

– Свят, свят… – Довбуш перевёл дух, нащупал кружку, сделал несколько глотков.

Балажа трясло.

Жуга взял со стола свечу, осторожно ступая, обошёл хату, внимательно глядя в пол. Остановился, опустился на колени.

– Вот они! – сдавленно воскликнул он. Свеча жёлтым светом озаряла его лицо и руки. – Идите сюда, только осторожно.

Реслав, Довбуш и Балаж сгрудились у стены, где соль тонким слоем припорошила цепочку узких следов. Чьи-то ноги, обутые в мягкие востроносые башмаки, прошлись от входа к печке, затем дальше, к образам, и обратно к порогу. Реслав глянул в красный угол и похолодел: иконы были перевёрнуты.

Все четверо переглянулись.

– Кто это был? – спросил Реслав.

Жуга покачал головой.

– Не знаю, – угрюмо сказал он. – Наверное, человек: стригой[3] или Хозяин башмаков не носят. Кто и откуда, не ведаю. Следы свежие. Вишь, как соль густо легла…

– Н-да…

– Гм!

– Жуга! – окликнул Довбуш. – Это он? Он Ганну уволок?

Жуга кивнул, грустно посмотрел ему в глаза.

– Мне жаль, Довбуш, – сказал он, – но я сейчас ничем не могу тебе помочь. Прости.

Довбуш пошатнулся, опёрся о стол. Обвёл всех беспомощным взглядом серых глаз. Гулко сглотнул.

– Но… она жива? – выдавил он.

Жуга пожал плечами:

– Кто знает!

– Где она? Что с ней?! – подскочил к нему Балаж. – Говори!

Жуга повёл плечом, стряхнул с плеча его руку.

– Больно мало я знаю, Балаж, чтобы помочь… Может быть, это тот, кого и я… ищу.

– Мара… – начал было Реслав, но перехватил испепеляющий взгляд Жуги и поспешно умолк.

Довбуш поднял седую голову. По щекам его текли слёзы.

– Что ж это? – прошептал он дрожащими губами. – Средь бела дня… – Он протянул широкую мозолистую ладонь, взял Жугу за рукав. Рыжий не пошевелился. – Жуга… Реслав… Хлопцы, помогите! Я старый дурак, но я многое повидал, я знаю, вы можете… Денег не пожалею, всё отдам! Помогите! Возверните её, хлопцы… хлопцы…

Он спрятал лицо в ладонях.

Реслав стоял, глядя то на Жугу, то на Довбуша. Перед ними сидел старый, убитый горем вдовец, у которого только и была отрада, что дочь-красавица, и вот теперь отняли и её. Перед его взором вдруг возникла Ганка как живая – весёлое лицо, задорная улыбка, глаза… Господи, глаза… И голос: «А что, Реславка, не упадёшь ли, коль побежишь в своей хламиде?»

И смех – звонкий, заливистый…

Жуга, мрачный, взъерошенный, молчал, глядя в сторону. В свете свечи виднелись шрамы, свежие ссадины, большой синяк под глазом. Рубашка висела на нём клочьями, кое-где запеклась бурыми пятнами кровь. Был он побитый, оборванный, хромой, но Реславу не хотелось бы сейчас оказаться у него на пути – такая была в нём злость, такая сила его вела, мрачная, тёмная… «Кто же он?» – в который раз спросил себя Реслав.

– Довбуш, – тихо позвал Жуга. Старик поднял голову. – Для этого нам надо уйти.

– Куда?

– Не знаю… Впрочем… – Он встрепенулся, обернулся к Реславу. – Что там, на западе?

– Город, – ответил тот, – Марген. А что?

– Марген… – повторил Жуга. Нахмурился, взъерошил ладонью и без того растрёпанные волосы. – Стало быть, пока пойдём в Марген. А там видно будет. Пойдёшь, Реслав?

Тот кивнул.

Балаж растерянно переводил взгляд с одного на другого. Вскочил.

– Нет, погодите! Довбуш, они же уйти хотят! Уйти! Пускай… пускай Реслав останется! Или Жуга…

Довбуш нахмурился, потрепал ус, покачал головой:

– Не прав ты, сынок. Пусть идут.

– Тогда… я тоже с ними пойду! Эй, слышите?

Реслав посмотрел на Жугу. Тот пожал плечами:

– Пускай идёт. Правда, помочь ты нам не сможешь ничем. Останься лучше.

– Нет!

– Как знаешь. Тогда собирайся – надо уйти до рассвета, пока деревня спит. Что селянам скажешь, Довбуш?

– Ничего, – понуро произнёс тот. – Шелег вот вернётся из Ветелиц, он меня поймёт. Остальные – вряд ли. Ступайте, хлопцы. С Богом.

Через полчаса поспешных сборов все трое уже шли по дороге прочь от деревни. Свитку Реслава спёрли, Довбуш дал ему свою рубашку и Жуге тоже, взамен изодранной. Котомка и башмаки травника отыскались на сеновале, а вот посох поломали в драке. В дорогу взяли хлеба, сыру, шмат солёного сала, луку да огурцов с Довбушева огорода. Дал Довбуш и денег – менок тридцать на брата, и долго стоял у ворот, глядя им вослед.

Шагов через сорок-пятьдесят миновали погост. В свете полной луны резко чернели старые, покосившиеся кресты. Балаж торопливо и мелко перекрестился, ускорил шаги.

– Не беги: не поспеваю, – мрачно усмехнулся Жуга. – Да ты никак забоялся?

– Я ничего не боюсь… на этом свете, – набычился Балаж. – А что до мёртвых да ваших колдовских дел – тут и впрямь боязно…

– Привыкай.

Жуга шагнул к ограде, выдернул дрын, прикинул на руке и забросил в кусты – тяжёл. Потянул другой, кивнул довольно, наступил ногой и выломал посох.

– Ну, пошли, что ль, – сказал он и зашагал вдоль по дороге.

Реслав оглянулся напоследок на деревню. Была она темна, лишь в крайней избе у Довбуша светился огонёк. На околице звонко запел петух, сразу за ним другой. Близилось утро. Реслав поправил мешок за плечами и ускорил шаг, догоняя спутников и не задаваясь вопросом, что ждёт их впереди.

Всё равно ответа он не знал.

* * *

Вечер застал троих путников у большой дубовой рощи. Село осталось далеко позади. Весь день дорога вела их вдоль зелёных лугов, бежала кромкой леса, вилась хитрыми петлями меж невысоких холмов, а когда над головой раскинулись могучие кроны вековых деревьев, Реслав остановился.

– Ну, довольно пыль глотать, – объявил он, скидывая котомку. – Тут я уже был однажды – место доброе, да и родник рядом. Здесь и заночуем.

Спорить с ним никто не стал. Облюбовали одно дерево, расположились подле. В небольшом распадке за кустами журчала вода.

Балаж опустился на траву, прислонившись спиной к шершавой тёплой коре, скинул башмаки и с наслаждением подставил босые ноги вечернему ветерку. Огляделся окрест. Реслав ушёл. Жуга уселся рядом, устроив поудобнее больную ногу, засучил порточину, ощупывал колено. Морщился.

– Откуда шрамы эти? – с ленивым любопытством спросил Балаж.

Жуга вскинул голову.

– И это спрашиваешь ты? – поразился он. – ТЫ?!

Балаж открыл было рот, чтобы ответить, да вспомнил, как всей толпой били двоих чудодеев, и промолчал, лишь покраснел, как редиска. Жуга сплюнул, развязал мешок, вытащил помятый котелок и отправился в ложбину за водой. Балаж остался один.

Было тихо. Нагретая земля дышала теплом. Высоко над головой шелестели листья. Дуб, под которым они устроились, был столетним исполином в несколько обхватов. Старую кору избороздили дупла и трещины; мощные узловатые сучья уходили, казалось, в самое небо. Крона желтела спелыми желудями. Балаж лежал, глядя вверх, и грустные думы его постепенно уходили, словно некое умиротворение было здесь разлито в воздухе, стекало вниз по могучему стволу и расходилось окрест. Балаж задремал и не сразу заметил, как подошёл Реслав.

– Зачаровало? – спросил он так неожиданно, что Балаж вздрогнул. Сбросив хворост, Реслав отряхнул рубаху и покосился наверх. – И то сказать, дивное место. Заповедное… Слышишь – птицы не поют? То-то! – Он улыбнулся по-доброму. – Ну, подымайся. Кажись, кресало у тебя в мешке?

Балажу стало неловко, что он разнежился, в то время как двое друзей обустраивали ночлег; он встал и принялся помогать.

Развернули одеяла. Чуть в стороне Реслав потоптался, потянул за траву, и толстый пласт дернины отвалился в сторону, обнажив полузасыпанное кострище. Валежник сложили туда, надёргали из-под корней сухого мха. Жуга не появлялся.

– Слышь, Реслав, – позвал Балаж. – Вот мы с тобой идём сейчас, куда Жуга скажет, а кто он такой? Откуда взялся? Почему ты его слушаешь? Зачем он мне и Довбушу помочь решил?

Реслав помолчал, сломал сухую ветку. Почесал ею в затылке.

– Не трогай ты его, Балаж, – наконец сказал он. – Чужая душа – потёмки, а что я знаю о нём, то пусть при мне и останется. Время покажет, кто чего стоит. Я и сам его только на днях повстречал, недели не прошло. Странный он человек, не смотри, что молодой – жизнью он ломанный, это верно говорю. И сила в ём даже для меня чудная, непонятная. Наговоры, и те по-разному творим… Да где огниво-то твоё?

Балаж с головой залез в мешок, перебирая припасы, ругнулся.

– Никак не найду, – пропыхтел он.

– Э, захоронил! – укоризненно бросил Реслав. – Дай я.

– А вот, когда чудеса творятся, как это у вас выходит? – вернулся к прежнему разговору Балаж.

– Чудеса-то? – хмыкнул Реслав. – Да тут вроде просто. Слова надо верные сказать, ну, вроде как имя угадать. Наговор составишь, а после цвет измыслить надо подходящий. Ежели особливо трудное дело, то сразу два цвета или три.

– Да как угадать-то?

– Помнить надо, думать, просчитать… Жуга, вон – у него это само собою выходит, и не поймёшь даже как. А я порой не могу всё вместе подобрать, а порой – сил не хватает.

– Сил? – опешил Балаж.

– Ну да! Человек, он… ну, как кувшин с водой. Когда наполнится, когда прольётся. Чудеса сами не выскочат, не грибы, чай, в человеке начало берут. Потому и руки тут важны – сила через пальцы течёт. Видал, как Жуга пальцы складывал давеча? Большие силы сдерживал – по кругу они ходили, из руки в руку. Малую толику только выпустил, а ежели бы все вырвались, не знаю, что и было б. Жуга – это, друг мой, умелец! Да… Да куды ж ты запихал-то его?!

Потеряв терпение, Реслав схватил мешок за углы и вытряхнул содержимое на одеяло. Поворошил, поскрёб в затылке.

– Неужто забыли? – пробормотал он, потянул к себе свою котомку, вывернул и её тоже. – Твою мать… И впрямь – нету.

– Может, Жуга взял?

– Может быть. – Реслав покосился на полураскрытую третью котомку. – Не хочется без спросу соваться… А, ладно, авось не осерчает.

Осторожно выложив лежавшие сверху связки трав и кореньев, Реслав выгреб содержимое травникова мешка. Глазам их предстала россыпь странных предметов: замысловатые деревянные закорючки, горстка разноцветных камушков, кожаный ремешок, завязанный затейливыми узелками, кроличья лапка, знакомый уже нож, кое-какая провизия, клубок смолёной дратвы с шилом, камышовая пастушеская свирель и браслет тускло-зелёного металла, без разъёма, увешанный по ободу маленькими непонятными мисюрками. Огнива не было.

Балаж потрогал лапку, отложил в сторону краюху хлеба, потянул руку к браслету. Отдёрнул, словно уколовшись, удивлённо посмотрел на Реслава. Реслав нахмурился, поднял браслет.

Он был овальным, размером как раз чтобы прошла кисть руки. Держать его было занятно и немного боязно – кончики пальцев ощутимо покалывало, казалось, что в руках крапивный лист. Подвесок было девять – крестик, кольцо, бусинка, какая-то тройная восьмёрка и совсем уж непонятные фигурки. Снаружи в оправу был вставлен плоский, синий до черноты камень, играющий поверху дивными малиновыми бликами. Чарующая красота его так заворожила обоих, что с минуту они молча сидели и разглядывали находку, вертя её так и этак. Реслав ковырнул краешек камня ногтем, хмыкнул.

– Опал это, – сказал он наконец, – только чёрный. Я такой только раз до этого видал. Редкой красивости камень. А вот из чего браслет, не ведаю: сплав какой-то. Ну вот что: давай-ка обратно всё сложим.

– Давно пора, – послышалось вдруг за их спинами. Оба вздрогнули и обернулись.

Прислонившись к дереву и сложив руки на груди, там стоял Жуга.

– Наигрались? – хмуро спросил он. – Что нашли? Половину – мне.

У ног его стоял котелок и лежала охапка трав. Никто не слышал, как он подошёл. Реслав покраснел до корней волос, закряхтел смущённо. Балаж готов был провалиться сквозь землю.

– Огниво мы искали, – сказал Реслав, запихивая вещи обратно в мешок. – Ты не потерял, часом?

– Я и не брал, – ответил Жуга. – Зачем оно мне? Да и тебе ни к чему. Дай сюда. – Он взял котомку, завязал ремень. – Помнишь вязанку у Довбуша? Чего ж тебе ещё надо? Разжигай, я сейчас, только с травами управлюсь.

– А ведь и верно! – спохватился Реслав. – Сколько времени прошло – должно сработать. Ты какой цвет подбирал?

– Зелёный! – донеслось из-за дерева.

Про случай с мешком Жуга, казалось, забыл, а может, не хотел заводить разговор.

Балаж подошёл к кострищу:

– О чём это вы толковали? Какое время прошло?

– А? – оглянулся Реслав. – Время? Да видишь ли, наговор действует один только раз. Чтобы он потом снова заработал, должен срок пройти, чтоб сила накопилась. Думаю, сейчас получится.

Реслав сложил ветки шалашиком, нахмурился, припоминая слова. Представить в лесу зелёный цвет было проще простого. Он вытянул руки и приказал:

– Виттеро-авата-энто-распа!

Балаж вытаращил глаза. Результат превзошёл все ожидания: куча дров в едином порыве взметнулась вверх, словно подброшенная невидимой рукой, и со стуком запуталась в раскидистой дубовой кроне. Через миг сверху дождём посыпались палки, листья, жёлуди. Реслав охнул, когда узловатый сук треснул его по лбу, и с гудящей головой сел на землю.

– Ишь ты… – ошеломлённо пробормотал он, потирая ушибленный лоб. – Вот ведь…

Показался Жуга с мохнатым корнем в одной руке и ножом в другой.

– Что у вас тут? – спросил он. – Не загорается, что ли?

Реслав помотал головой. Жуга пожал плечами, положил нож и корень на траву. Вытер руки, собрал рассыпанные щепки.

– Виттеро-авата-энто-распа!

Повалил дымок, костёр вспыхнул, запылал, успевай подкладывать. Реслав покачал головой, пробормотал: «А всё-таки…» – и занялся готовкой.

…Кашу съели быстро. Очистили котелок, облизали ложки. Жуга отослал Балажа за водой и, когда котелок снова нагрелся, стал складывать в кипяток травы. Реслав лениво наблюдал, похрустывая малосольным огурцом, как вдруг рванулся и перехватил руку травника с зажатым в ней знакомым вздутым корневищем. Огурец бултыхнулся в котёл.

– Эй, эй, ты что делаешь?! – воскликнул Реслав. – Это ж цикута – отрава, каких поискать! С ума сошёл?

Напрягшийся было Жуга расслабился, затряс головой. Высвободил руку, брезгливо выудил из воды огурец.

– Ну, напугал, ирод, – выдохнул он и бросил корень в котёл. – Чего разорался? Ну, верно, вех это, отрава. Да много ли ты в травах смыслишь? Ведь яд от лекарства что отличает? Количество. Вот. – Он помешал варево ложкой, бросил туда тряпку. – Ну-ка, скидава́й рубаху, – неожиданно потребовал он.

– Зачем?

– Скидавай, говорю.

Реслав выбросил огрызок огурца, потянул через голову рубашку. Показалась широкая мускулистая спина с дюжиной разновеликих ссадин и ушибов. Почти все уже стали подживать, но две рваные раны под лопаткой, оставленные ржавым гвоздём, загноились и покраснели. Жуга потыкал в них соломинкой. Реслав поморщился.

– Больно?

– Не… Терпёж-то есть.

– «Терпёж-то есть», – передразнил Жуга. – Балда ты, Реслав. Что верно, то верно, ежели корень веха слопать – дуба дашь. А коль рана воспалилась, жар пошёл, приложи отвар, да с умом приготовленный, – всё вытянет-вычистит сам собой. Ну-ка, повернись.

Жуга выловил из котелка тряпицу, протёр обе раны, наложил примочку. Узкой полосой чистой ткани обвязал Реславу грудь и спину, перебросил край через плечо.

– Завтра снимешь, а пока поспишь на брюхе.

Выудив ещё один клок, Жуга сложил ткань вчетверо, закатал штанину и перевязал колено. Мелькнула узкая, распухшая от давности ссадина. Балаж смотрел во все глаза.

– А это что ж не заживает? – спросил он.

– Эту рану, – невесело усмехнулся Жуга, – так просто не залечишь.

Реслав нахмурился, мучительно припоминая, где мог видеть раньше нечто подобное, и вдруг вспомнил, как его приятель, молотобоец Микита, оступившись, угодил голой рукой на раскалённую докрасна болванку.

– Ожог это, – хмуро сказал Балажу Реслав, – и сильный притом. Так, Жуга?

Травник нахмурился, ничего не сказал.

– Где ж тебя так прижгло? – поразился Балаж. – С огнём, брат, поосторожней надо… Вона костёр-то…

Жуга вскинул голову. На лице его заходили желваки. Протянув длинную руку, он взял свой посох, концом его разворошил полупогасший костёр. Тлеющие красными точками угли рассыпались узкой дорожкой. Реслав никак не мог взять в толк, что он собирается делать.

– Осторожней, говоришь? – с непонятной злостью сказал Жуга. – Я тебе покажу сейчас, что такое огонь.

И, прежде чем его успели остановить, ступил босой ногой на угли.

Балаж ахнул, дёрнулся к нему, но Жуга уже шёл по алой дорожке неспешным шагом. Похрустывали под ногами угольки, мигали, вспыхивали, синими язычками лизали растрепавшиеся бахромой штанины. Жуга дошёл до конца, вернулся и сошёл в траву. Балаж и Реслав переглянулись.

– Может, хватит расспросов? – язвительно произнёс Жуга, вытер ноги рукою, улёгся и потянул на себя одеяло. – Давайте спать. Поздно уже.

Балаж молчал, потрясённый.

– А ты говоришь – костёр… – сказал ему Реслав и тоже залез под одеяло.

Под шелест листвы все трое вскоре погрузились в сон.

* * *

Реслав проснулся, как от толчка, среди ночи. Сел, поёжился от сырого холодка, огляделся. Ночь выдалась ясной. Над головой чёрным куполом висело звёздное летнее небо. Луна шла на ущерб. По правую руку от него мирно сопел во сне Балаж. Слева лежало скомканное одеяло. Жуга исчез.

Реслав посидел некоторое время, глядя в темноту и гадая, что могло его разбудить. Уж во всяком случае не Жуга – тот двигался тише мыши.

Внезапно Реслав осознал, что в ночи раздаётся тихий, неясный звук. Он прислушался.

Где-то далеко, тонко и печально пела свирель.

Реслав осторожно выбрался из-под одеяла, отполз в сторону. Балаж заворочался, но не проснулся, лишь закутался плотнее. Реслав встал. Повязка присохла к спине, раны под ней зудели и чесались. Он повёл плечами – терпимо. Углубился в лес.

Дубовая роща ночью выглядела призрачно и таинственно. Серебрились в свете луны массивные шершавые стволы. Было тихо, лишь ручей журчал неподалёку да похрустывали сучья под ногой. Реслав спустился в ложбину, перебрался на другую сторону. Прислушался. Звук стал яснее, и Реслав двинулся вперёд, осторожно ступая и глядя под ноги: в этих местах он ещё не бывал.

Мелодия лилась, тихая и холодная, как лунный свет, то замирая на низкой ноте, то призывно взлетая и рассыпаясь лёгкой трелью; звуки сталкивались, кружились, сбегали вниз, вторя переливам оставшегося позади ручья, умирали, чтобы воскреснуть, и воскресали, чтобы умереть. У Реслава защемило сердце. Он вдруг почувствовал себя безумно одиноким, внимая голосу ночи, и невольно ускорил шаги, идя на этот чарующий зов. Вскоре музыка уже раздавалась так близко, что Реслав стал хорониться за деревьями и, выглянув из-за второго или третьего, понял, что пришёл.

Здесь была большая, совершенно круглая поляна, по краям которой на равном расстоянии друг от друга росли исполинские дубы. На самой поляне не было ни кустика, ни деревца, лишь короткая ровная трава. Кроны деревьев смыкались правильным кольцом, в центре виднелось звёздное небо. Реславу показалось, что он попал в храм – так величественно выглядело это место. Он затаился, внимая терпким летучим звукам, и вгляделся в темноту.

Дубов было девять. Меж двумя из них промежуток был гораздо шире остальных, словно здесь когда-то росло ещё одно дерево. Но дерева не было.

Вместо него там стоял Жуга.

В лунном свете он не казался рыжим, скорее, седым. Худой и длинный, травник был неподвижен, лишь пальцы рук танцевали, плели мелодию из тонкого камышового стебля. Реслав утратил чувство времени – прошло минут, наверное, пять, а может, целый час, как вдруг музыка смолкла. Жуга опустил свирель.

Несколько мгновений царила тишина, затем в ночи раздался тихий, бесцветный голос.

– ты звал меня, – сказал он. Не спросил, не ответил, просто сказал. Реслав напряг взор, и ему показалось, что в центре поляны шевельнулось нечто, мерцая серебристой звёздной пылью. Оно двигалось, сливаясь с темнотой, в воздухе возникали и тут же таяли, подобно стихнувшей мелодии, полузнакомые очертания: неясный абрис человеческой фигуры в длинном плаще, белая цапля, раскинувшая крылья, олень – ветвистые рога вдруг слились в один длинный и прямой на широком конском лбу, завились двумя бараньими кренделями… Снова не разбери-поймёшь кто.

– Я звал тебя, Авелиста, – подтвердил Жуга.

– ты всё ещё пытаешься угадать моё имя

– Я не теряю надежды, Армина. Я знаю, на какую букву гадать.

– ты дерзок

– Это так, Аставанна. Иначе ты не пришла бы ко мне в моём последнем сне.

– чего ты хочешь

– Помоги мне, Араминта.

– не могу

– Тогда ответь на мои вопросы, Атахена.

– спрашивай

Жуга помолчал, раздумывая.

– Ты знаешь, кто идёт за мной? – спросил он.

– да

– Знаешь его имя?

– нет

Жуга опять промолчал. Переложил свирель из руки в руку.

– Ты знаешь, за кем иду я, Алаванна?

– да

– Они связаны меж собою?

– да

– Я так и знал! – Жуга сжал кулаки. – Где мне его искать?

– иди на закат

– Это я знал и раньше! Куда именно?

– ты узнаешь

– Что он хочет?

– всё

Жуга постоял в угрюмом молчании, зачем-то посмотрел на небо. Серебряная тень пульсировала, мерцала неярко.

– Я твоё оружие, Аренита, но я тебе не принадлежу, – сказал Жуга. – Я благодарен тебе, но не обязан. Твои цели – не мои цели, но порой они переплетаются так, что я не могу их различить, и ты этим пользуешься. Скажи лишь, верну ли я потерянное?

Голос некоторое время не отвечал.

– рано или поздно всё вернётся на круги своя, – наконец сказал он, – старые боги уходят, новые рождаются, жертва может стать охотником и наоборот, ты звал меня, но мы здесь не одни, у тебя впереди свой путь, близится утро, я ухожу, но мы ещё встретимся, прощай.

– Стой! Погоди! – Жуга метнулся вперёд, сделал несколько шагов, но серебристая тень уже растаяла в воздухе, как соль в воде, и он остановился. Постоял, глядя в землю, повернулся к лесу. Огляделся.

– Реслав, ты, дурак? – окликнул он. – Всё испортил! Ну, где ты? Давай вылезай.

Реслав, чувствуя себя страшно неловко, вышел из-за дерева.

– Я это… Я не знал, Жуга. Прости.

– А… – махнул рукою тот. – Ладно. Я и сам должен был смекнуть, что ты придёшь. А ты, оказывается, чуткий малый! Балаж спит небось?

– Без задних ног.

Жуга покивал задумчиво, посмотрел на Реслава.

– А я тебя недооценил, – сказал он. – Хорошо, что ты пошёл со мной… Помоги мне, Реслав.

– Я? – опешил тот. – Кабы я мог…

– Ты можешь. Если пришёл на свирель, не испугавшись, значит, можешь. Будем друзьями, Реслав.

Реслав, несколько робея, пожал протянутую руку. Жуга улыбнулся необычно по-доброму.

– Идём.

– Слышь, Жуга, – окликнул его Реслав. – А… кто это был там, на поляне? Хозяин?

Жуга обернулся.

– А? Нет, что ты… Это – древнее. Оно… – Он замялся. – Я как-нибудь потом расскажу. Реслав, ты в Маргене был?

– Вестимо, был!

– А я вот не был. И Балаж не был. Что там, как, я ничего не знаю. Я, если хочешь знать, вообще в городах не бывал. Так что ты у нас теперь за старшого.

– Ну смотрите, – усмехнулся Реслав. – Коли так, слушаться меня там, как отца родного. Ясно?

– Да уж, не темно… А вот и ручей уже!

Оба напились и умылись. Небо уже посерело, на востоке занялась заря. Растолкали Балажа.

– Эк вы, охламоны, – проворчал он, широко зевая, – в такую кромешную рань подняли… Выходим, что ль?

– С рассветом пойдём. – Жуга взял котелок, ушёл за водой. Реслав раздул костёр, вспомнил при этом о вчерашнем происшествии и, когда Жуга вернулся, спросил:

– Такая нелепица тут, Жуга. Помнишь наговор вчерашний?

– Ну.

– Я ведь вроде всё правильно сказал… Да только дрова, вишь ты, нет чтоб гореть – вверх понеслись. С чего бы, а?

– Вот как? – Жуга поднял бровь. – Забавно. А я-то думал, что за шум был… Ты какой цвет выбрал? Зелёный?

– Зелёный. Может, твой наговор только для одного человека годен?

– Может быть… – Жуга бросил устанавливать котелок, потёр подбородок. – Вверх, говоришь?

В голове у Реслава будто щёлкнуло; он вдруг вспомнил, для чего Жуга затеял ворожбу на дворе у Довбуша, и изумлённо покосился на приятеля.

– Чудно́… – пробормотал тот, тряхнул рыжей головой и улыбнулся виновато. – Я не знаю, Реслав. Правда не знаю. Как-нибудь потом разберёмся.

Больше об этом не говорили. В котелке заварили душистый взвар, добавили мёду из горшочка – Довбуш дал в дорогу. Каких там трав Жуга понапихал в котёл, друзья не знали, но в голове сразу прояснилось, остатки сна улетучились без следа. Быстро собрались, закрыли чёрную проплешину дёрном. Напоследок сняли с Реслава повязки. Ткань побурела, напиталась гноем, зато раны были чистыми. Балаж уважительно промолчал. Жуга кивнул довольно, поднял посох.

– Ну, двинули, – скомандовал на сей раз Реслав.

– Далеко Марген-то? – полюбопытствовал Балаж.

– К полудню там будем. – Реслав обернулся на Жугу. – Куда пойдём сперва?

– На базар, – ответил травник.

– На базар? – опешил Балаж. – Это так ты хочешь Ганну искать?! Да что нам делать там, на базаре?!

– Смотреть. Слушать.

– А ещё что?!

Жуга посмотрел ему в лицо, криво усмехнулся.

– Молчать.

* * *

Незадолго до полудня, как и предсказывал Реслав, показались серые стены, островерхие крыши и шпили Маргена. Город был не то чтоб очень уж велик, но для Жуги и Балажа и такой был в диковинку. Балаж был здесь всего раза три, Жуга вообще видел город впервые.

– Экая громадина, – пробормотал он. – Одного камня только сколько пошло…

Друзья миновали перекрёсток, другой. Всё чаще стали попадаться гружённые товаром повозки, люди – пешие и верховые. Вокруг города тянулись поля, зеленели сады. Возле стен петлёй изгибалась река – неширокая, но глубокая Длава. Огромные, высотой в несколько саженей, ворота были открыты. Реслав остановился.

– Значится, так, – сказал он. – Смотреть за вами везде и всюду я, знамо, не смогу. Ежели потеряем друг дружку, то встретимся аккурат у этих ворот – уж их-то вы отыщете. Кошельки суньте за пазуху, что ли, а то сопрут, ахнуть не успеете. То же и мешки – по сторонам глазейте, да за котомки держитесь. Панам да ляхам дороги не заступайте. Всё вроде… Да! Лошадей да телег берегитесь – зашибут, улицы здесь узкие. Ну что, на базар?

Жуга кивнул, хотя уверенность его несколько поколебалась, и трое приятелей, миновав ворота, вошли в Марген.

Реслав сразу свернул в путаный лабиринт узких, вымощенных камнем городских улочек, уверенно направляясь к базару. Множество прохожих шли в обе стороны, на троих путников никто не обращал внимания. Было прохладно, высокие дома в несколько этажей отбрасывали густую тень. Иные улочки были узки до невозможности – переплюнуть можно, но попадались и кварталы мастеровых, где могли разъехаться две телеги.

– Богатые дома ближе к центру стоят, – пояснял Реслав. – Там, конечно, просторнее и улицы поширше, только делать нам там нечего.

– Далеко ещё? – спросил Жуга.

– Да нет, квартала два… Слышите?

Сквозь перестук молотков в мастерских и поскрипывание вывесок и флюгеров на крышах слышался шум базара – крики, гомон людской толпы, музыка, смех. Реслав свернул ещё пару раз, друзья миновали булочную с большим жестяным кренделем на вывеске, откуда доносился сытный хлебный дух, и втянулись в людскую круговерть городского рынка.

Жуга впервые оказался среди такого большого скопления народа, да и Балаж почувствовал себя неуютно. Толпа бурлила на площади, щупальцами заползала в близлежащие улочки, кружилась водоворотами меж ларьков и палаток.

– Базарный день! – заметил Реслав.

На углу жарили требуху, продавали на менку целую горсть. Балаж примерился подзакусить, да Реслав отговорил. Пошли дальше.

Тянулись палатки торговцев, кричали зазывалы. Друзья не знали, куда смотреть, столько всего было вокруг. Вот весёлый бородач развесил под навесом яркие лубки, рядом продают глиняные свистульки – толчётся ребятня. Тут куски крашеной ткани, там платье, дальше – больше: обувь на любой вкус и размер, крынки-корчаги, стекло, корзины плетёные, шляпы разные, вёдра-бадьи, шайки-лейки… Узколицый голубоглазый малый в немецком платье торговал зеркалами. Зеркала были на диво ровные, ясные, бросали в толпу яркие солнечные зайчики. Жуга поднял голову, посмотрел на отразившуюся в зеркале скуластую физиономию с копной рыжих волос. Поджал губу.

Подошёл Реслав.

– Что, залюбовался? – добродушно осведомился он.

– Да уж, что и говорить – неказист. – Жуга постыдился сказать, что видит зеркало впервые в жизни. То есть своё отражение он, конечно, видел – и в лужах, и в реке, но чтобы так…

Реслав вдруг резко обернулся и отвесил затрещину оборванному чумазому пацану, вертевшемуся за его спиной.

– А ну, сгинь, пострел! – Пощупал кошелёк за пазухой – не стащили ли.

Из толпы вынырнул Балаж.

– Ф-фу! Насилу вас нашёл. – Он вытер пот рукавом. – Жарко! Пошли дальше, что ль?

Потянулись ряды с разной живностью: утки-гуси, свиньи, прочая скотина. Здесь стояло множество телег, воняло мокрой шерстью и навозом, продавцы и покупатели торговались, спорили, бранились, ударяли по рукам. Троим приятелям тут тоже делать было нечего, и Реслав поспешил свернуть в обжорный ряд, где румяные разбитные торговки сбывали фрукты-овощи, масло, яйца и молоко. Здесь тоже толпился народ, шныряли нищие. В воздухе тучами летали мухи.

– А почём твоё масло, хозяйка? – подмигнув приятелям, подъехал Реслав к одной из них.

– Три менки крынка, хлопчик.

Реслав состроил озадаченную мину:

– У! Дорого… Да хорошее ли масло-то?

– Как не хорошее! Да ты спробуй, сердешный, спробуй, коль не веришь…

Реслав выудил из кармана добрый ломоть хлеба, подцепил ножом кус масла. Размазал, сжевал.

– Ну?

– Чтой-то не разобрал, – неуверенно сказал он. – Может, у соседки лучше?

– Лучше? Да разве ж у неё масло?! Это ж обрат один! Глянь-ка сам!

Соседка затеяла перебранку. Реслав незаметно перешёл к следующему лотку.

– Смекаете? – обернулся он к Жуге и Балажу. – Только шибко не жадничайте, понемножку берите. Базар большой.

Дважды повторять не пришлось. Приятели двинулись вдоль рядов, пробуя масло, творог, сметану. Зачерпнули жменю семечек, закусили яблоками, грушами. Напоследок выпили квасу на полушку и, заморивши червячка, пришли в хорошее настроение. Дела и заботы на время отступили, людской поток вынес троицу на окраину, где близ широких богатых улиц крутились разные веселья. По пути попалась пёстрая толпа цыган. Пели, плясали, водили медведя. Медведь фыркал, мотал длинной узкой мордой, вставал на задние лапы, тоже плясал, косолапо, неумело. Народ веселился, но почему-то было жаль топтыгина.

– Береги кошельки, хлопцы! – весело прикрикнул Реслав, рассекая плечом толпу. – Цыгане, они ушлые – детей в рванину обряжают, да золото возами возят!

Молодая белозубая цыганка в ответ на это зыркнула весёлыми чёрными глазами, рассмеялась и исчезла в толпе, лишь взметнулись вихрем цветастые юбки. Пиликали скрипки. Через минуту Реслава и Балажа вынесло к столбу. Народ вокруг хихикал, подзуживал. Невысокий, простоватого вида паренёк лез наверх, где в плетёной клетке сидел большой золотисто-зелёный петух. Хозяин петуха – толстый бородач в красной рубахе – прохаживался вокруг, растравлял публику:

– А ну, честной народ, не гляди друг другу в рот! Кто сильней, кто ловчей – не скажи, не ворожи! Достань петуха – силу покажи да подарок заслужи! Сей каплун – знатный калкун, курячий топтун, он же лакомый кус на пирушку, а на носу имеет завитушку! Ай, хлопец-молодец, лезет – не долезет! Эй-эй, гляди, вниз не упади!

Столб, видно, был смазан, а может, просто гладко стёсан – под свист и улюлюканье парнишка съехал вниз, не добравшись до клетки двух саженей.

– Эк слетел, знать, мало каши ел! – развеселился хозяин. – Народ честной, деревенский-городской, не смотри да не стой, коль карман не пустой! Менку бросай да наверх полезай! Молод или стар, добудь самовар!

Только теперь друзья заметили награду победителю – около столба, на столике сиял колобокой медью полуведёрный самовар. Вещь, что и говорить, дорогая да и в хозяйстве полезная. Парень с вислыми усами выдвинулся из толпы, бросил в шапку менку, поплевал на ладони и полез наверх.

Реслава разобрало.

– Ну, шпарит толстопузый, как по писаному! – Он приставил ладонь козырьком, посмотрел наверх. – Не, не долезет… А добрый самоварчик! Слазать, что ль, за пятухом? А может, ты, Балаж, попробуешь?

Из толпы вынырнул Жуга.

– Эк растащило вас на дармовые самовары! – усмехнулся он, но тоже поглядел наверх с интересом. – Вишь, чего придумали…

– Ты где был?

– Так… шатался окрест. Что, Реслав, полезешь?

– А ты?

– С моей-то ногой? Не…

Усатый меж тем тоже до петуха не добрался. Реслав шагнул вперёд.

– Ну-ка, дай я! – Скиданул рубаху, сапоги и сунул всё Балажу. – Присмотри. – Бросил хозяину менку.

– А вот хлопец добрый, сильный, хоробрый! Долго не спешил, да вишь-таки решил. Полезешь, стало быть? – разошёлся зазывала.

– Будет цокотать-то. – Реслав обошёл столб, вытер о штаны потные ладони. – Расчесал язык… Скажи лучше по чести, отдашь самовар, коли залезу?

– Вестимо, отдам!

Реслав под смех толпы с дотошностью осмотрел самовар и полез наверх, по-медвежьи обхватив гладкий столб. Лез он неторопливо и, хоть скользок был путь, к цели помаленьку приближался. Вскарабкавшись саженей на пять, остановился, перевёл дух. «Лезь давай! – кричали снизу. – Слабо́?»

Реслав попал на скользкий участок, съехал чуток. Толпа засвистела, засмеялась. Реслава разобрала злость. Он рванулся, ухватился за клетку. Дверца не поддалась. Реслав крякнул, рванул что было сил, и вся плетёная стенка с треском вылетела вон. Реслав от неожиданности чуть не свалился.

Толпа ахнула радостно. Петух вырвался наружу, встряхнулся, расправил крылья и неуклюже слетел вниз. Следом съехал Реслав.

– Ай, молодец! – вскричал в притворной радости хозяин. – Достал-таки! Возьмёшь самовар, аль другой какой товар? Может, деньгами хочешь? Два талера даю.

– Ну, нет! – усмехнулся Реслав. – Коль обещал, давай обещанное.

Народ развеселился, Балаж насилу вытащил Реслава из толпы. Потный, красный, тот стоял, сжимая в охапке круглое пузо самовара, и улыбался.

– Во как!

– Трудно было? – поинтересовался Балаж.

– А, ерунда… Брюхо только занозил. – Реслав нырнул головой в рубаху, надел сапоги и огляделся вокруг. – А где Жуга?

Рыжая долговязая фигура Жуги маячила у маленькой полосатой палатки, где полный лысоватый человечек торговал травами и амулетами. Балаж и Реслав подошли поближе.

– А вот оберёг возьми, хлопец. – Продавец покачал на кожаном шнурке штуковину – курячий камень «с дырдочкой». – Недорого отдам – четыре менки всего прошу, зато от сглазу сохранит.

Жуга равнодушным взглядом обвёл лежащий на прилавке товар.

– Баловство всё это, хозяин, – с неодобрением сказал он и взъерошил волосы рукой. – Камушки, деревяшки пустые… Да и травы собраны бестолково. Ежели хочешь знать, у тебя только одна тут вещь стоящая.

– Да? – насторожился торговец. – Какая?

Реслав хотел было вмешаться (Жуга явно нарывался на завышенную цену), но передумал и остался в стороне.

– А вот! – Жуга указал в угол лавки.

Брови торговца удивлённо поднялись: там не было ничего, лишь спал, свернувшись на одеяле, растрёпанный, похожий на самого Жугу рыжий котёнок.

– Кот, что ли? – пробормотал толстяк.

– Продашь?

– Отчего не продать? Продам, – оживился продавец, протянул руку, подхватил кота. Тот сонно жмурился, зевал. Вытянул шею, с любопытством обнюхал протянутую руку Жуги, потёрся об неё и заурчал. Это был ещё почти котёнок – рыжий, с белыми тапочками на лапках и смешным чёрным пятнышком на мордочке, будто ткнулся в сажу и позабыл умыться. Ярко-зелёные глаза его смотрели просительно и доверчиво.

– Сколь просишь?

Торговец замялся.

– Десять менок, – наконец объявил он.

Жуга покачал головой:

– Много! Не жадничай – это ж кошка, не корова. Три менки дам.

– Да ты что! – поперхнулся торговец. – За такого кота… Семь менок – и баста!

– Четыре, и ни менки больше, – упирался Жуга.

– Шесть – и расстанемся друзьями.

– Пять.

– Ну, хорошо, – сдался хозяин, – пусть будет пять. Забирай.

Жуга отсчитал деньги, взял котёнка и посадил его за пазуху. Двинулись дальше.

– С ума сошёл! – накинулся на него Балаж, едва лишь отошли в сторону. – Такие деньги за облезлого кота! Пять менок!..

– Остынь, – осадил его Жуга. – Я заработал, я и трачу, как хочу.

Начало темнеть. Выбравшись с базара, снова закружили по улицам.

– А ну, разойдись! – послышался окрик. Дородный шляхтич в богатом зелёном жупане прогарцевал на сером в яблоках коне. Жуга замешкался, и спину его пребольно ожгла плеть. Отшатнувшись, он злобно посмотрел вослед всаднику и потёр плечо.

– Я же упреждал… – начал было Реслав и смолк: Жуга переменился в лице, вытянул руку и пробормотал что-то, тихо – не разберёшь.

Через миг окно над заносчивым шляхтичем распахнулось, и судомойка сослепу выплеснула на него таз грязной воды, охнула испуганно и подалась назад. Шляхтич разразился отборной бранью.

– Ну ты даёшь! – поражённо сказал Реслав.

Жуга насупился.

– Я совсем не то хотел, – словно оправдываясь, сказал он. – Я думал, у него подпруга лопнет, а тут таз…

Послышался шум. Друзья обернулись и успели увидеть, как шляхтич, хоть и наездник был добрый, вместе с седлом мешком повалился на мостовую, запутавшись в стременах. Реслав прыснул и отвернулся.

– Уйдём, – сказал он. – Не ровён час осерчает, накинется с саблей…

Свернули поспешно за угол.

Впереди по улице шла стройная черноволосая девушка с цветастым платком вокруг бёдер. Оглянулась на миг. Жуга побледнел и вдруг рванулся за нею бегом.

– Мара! Погоди, Ма… – догнал, ухватил за плечо.

Девушка вздрогнула испуганно, обернулась.

Жуга опустил руку.

– Прости, обознался я… – смущённо потупился он.

Девушка быстро пришла в себя, улыбнулась.

– Бывает, хлопец! – перебросила косу через плечо. – Да ты не ищешь ли кого?

– Ищу вот… – Он замялся. – Тоже девку одну. Схожи вы больно, вот я и не разобрал в потёмках…

– Да я чем хуже? – игриво улыбнулась та.

Реслав со своим самоваром сердито нахмурился – не успели в город прийти, а уж подцепили продажную девку. Балаж, однако, смотрел на неё с интересом.

– Как звать тебя, рыжий? – спросила она.

– Жуга, – произнёс травник угрюмо – уж очень напоминала эта уличная девчонка пропавшую красавицу Мару и фигурой и лицом.

– Жуга? – рассмеялась она. – Смешное имя! Что это у тебя за пазухой?

Котёнок шевелился, ёрзал под рубашкой. Жуга вытащил его.

– У меня… Вот…

Повисло неловкое молчание. Девушка ждала, поглаживая котёнка. Тот мурлыкал.

– Сколько ты хочешь? – наконец спросил Жуга. Та вздрогнула, покосилась на Реслава – тот стоял с рожей, краснее самовара у него в руках и смотрел зверем, – вздохнула, улыбнулась невесело.

– Двадцать, – наконец сказала она.

– Менок?

– Да.

Жуга оглянулся на друзей.

– Есть тут поблизости комната с ночлегом?

Девушка вытянула руку:

– Вон там корчма добрая, у Ладоша. Да и вино хорошее подаёт. – Стрельнула глазами, потупилась. – Пойдём?

Балаж махнул рукой: мол, чего там, пошли. Реслав хотел вмешаться, но промолчал.

– Знаешь это место, Реслав? – спросил Жуга.

– Ещё б не знать! – проворчал Реслав. – Всё верно: и заночевать можно, и поесть. Только…

– Что?

– А, ладно, пойдём. Всё равно надо где-то остановиться, – сдался он и первым зашагал вниз по улице. Жуга с девушкой двинулись следом.

– Ты не хочешь спросить, как меня зовут? – тихо спросила она.

– Я знаю, – ответил Жуга. – Влана.

Та посмотрела испуганно и промолчала, лишь кивнула согласно.

Позади всех понуро плёлся Балаж.

* * *

Питейное заведение Ладоша оказалось средних размеров двухэтажным строением, крытым красной черепицей. Вместо вывески над входом болталось на цепи выкрашенное в жёлтый цвет тележное колесо. Окна были остеклены. Трое приятелей вошли и огляделись. Сквозь сизые облака табачного дыма виднелись длинные дощатые столы с лавками, громоздящиеся у дальней стены бочки, маленький закуток, где расположились музыканты, и ведущая на второй этаж покосившаяся лестница.

– Га-га-га!!! – гулким басом вдруг захохотал кто-то за дальним столиком, поднялся и направился к ним. – Это же Реслав! Чтоб мне лопнуть – Реслав! Какими судьбами?

Обладателем громового голоса был высоченный широкоплечий детина с чёрной шапкой густых волос, упрямым широким лбом и свороченным в давней драке носом. Добравшись до Реслава, он хлопнул его по плечу так, что тот присел, и осклабился в добродушной ухмылке.

– Здорово, старый чёрт! – гудел он. – Ты где пропадал? Чё это у тебя, самовар, что ли? Ну ты даёшь! А это что там за рожи?

– Здравствуй, Олег, – несколько смущённо сказал Реслав и обвёл взглядом помещение. – Что, Шварц тоже тут?

– Шварц? Да ну его в качель! Пить совсем не умеет… Тотлис-то, слышь, и его тоже выгнал. Ага, ага. Да ты, поди, знаешь! Эти двое с тобой?

– Со мной, – кивнул Реслав. – Это вот Балаж, а это – Жуга.

– Ну, Жуга так Жуга. Меня Олегом кличут, – объявил он. – Мы с Реславом вместе у Тотлиса в подмастерьях ходили. С кем девка-то?

– Со мной она, – нахмурился Жуга.

– Ну, валяйте к нам, не обидим! Вино у Ладоша доброе, а комната найдётся. Эй, хозяин! – крикнул Олег так, что зазвенели стекла. – Четыре кружки вон за тот стол!

– Про что гуляем? – спросил Реслав.

– Да именины у одного хлыща – вон сидит, Альбином звать, купца Свега Кашилла сын.

– А второй кто?

– Литвин-то? Да Валдис, мокрая спина! Не узнал, что ль? Бороду он отпустил.

– А-а…

Пока петляли меж столов, Реслав поведал друзьям про Олега. Поступили они к Тотлису в обучение, да только Олег недели не продержался – уж больно погулять любил да и нрав имел буйный. Силой же, однако, Бог не обидел – устроился после работать на мельницу.

– Из варягов он, тех, что у нас осели, – пояснил Реслав. – Не чаял я его тут встретить… Ну да ладно, пошли.

По пути остановили хозяина, справились о комнатах. Сторговали две за шесть менок, утвердили самоварище посереди стола и присоединились к Олеговой компании.

Альбин оказался богато одетым молодым человеком с пресыщенной физиономией балованного недоросля. Флегматичный Валдис с рыжей, щёткою торчащей бородой курил трубку. Рядом сидели ещё трое-четверо прихлебателей, крутились накрашенные девицы. Одна из них тут же забралась Балажу на колени, тот не стал возражать. Жуга устроился с краю, положил посох поблизости. Влана села рядом. Хозяин принёс вино – красное, терпкое. С непривычки у Жуги зашумело в голове, накатила приятная истома. Помещение помаленьку заполнялось народом.

Кутёж Альбина и Олега набирал обороты. Пили за встречу, за здоровье именинника, ещё раз за здоровье. Просто так тоже пили. Закусывали хлебом, салом, жареным мясом, солёными грибами. С лёгкой руки Олега пропили и самовар. Жуга вскоре потерял к пьянке интерес. Котёнок у него под рубашкой царапался, лез наружу, парень вытащил его и посадил на лавку. Посмотрел на Влану.

– Как его зовут? – спросила та, улыбнувшись.

Жуга пожал плечами:

– Не знаю. Торговец не сказал, а я не вспомнил спросить.

– Смешной какой. На тебя похож! И нос будто в саже… Назови его Сажек. Чем не имя для кота?

– Сажек? – Жуга поднял бровь, почесал в затылке, усмехнулся. – Почему бы и нет? Сажек так Сажек… Сколько тебе лет?

– Семнадцать… А как ты угадал, что меня Вланой зовут?

– Долго рассказывать. – Жуга помолчал, хлебнул из кружки. Разговор не клеился. Влана казалась лишь тенью образа, который остался в памяти. Жуга насупился, огляделся вокруг.

Балаж, уже с двумя девицами на коленях, ничем не напоминал того убитого горем паренька, который вызволил их из сарая. Он раскраснелся, реготал, опустошал кружку за кружкой. За окном давно стемнело, зажгли свечи. Вскоре Балаж выпросил у Реслава ключ, прихватил обеих девиц и убрался наверх, в комнату. Сам Реслав с пьяной серьёзностью что-то втолковывал Олегу. Валдис придирчиво разглядывал насаженный на вилку солёный груздь. Альбин спал, уронив голову на стол.

Неожиданно Олег встрепенулся, заприметив кого-то у входа. Жуга перехватил его взгляд и обернулся: прямо к ним направлялись четверо мрачного вида парней. Появление их не сулило ничего хорошего.

– А-а, нашли, сволочи! – злорадно вскричал Олег, засучивая рукава. – Мало я вас тогда метелил, ещё хотите? Нате!

Завязалась свара, в которую быстро втянулся ещё десяток человек из-за соседних столов. Реслав бросился на подмогу. Слышались крики, грохот бьющейся посуды. Кто-то поспешно метнулся к двери. С треском и звоном вылетело окно. Перед Жугой возникла из дымной завесы пьяная морда, осклабилась, занесла сивую лапу. Жуга коротко отбил удар и с размаху обрушил кружку на квадратный затылок нападавшего. Схватил Влану за руку: «Наверх! Быстрее!» – вернулся до стола, схватил под мышку посох и котёнка. Отпихивая дерущихся, Жуга и Влана добрались вдоль стены до лестницы и поднялись в комнату. Дверь за ними захлопнулась.

Драка внизу пошла на убыль. Четверых зачинщиков вышвырнули, оставшихся растащили, поставили на место опрокинутые столы. Валдис исчез. Альбин окончательно сполз под стол. Реслав и Олег, понурые и побитые, сидели одни за большим столом и оглядывали разгром.

– Эх, погуляли… – буркнул Реслав. – Кто это были?

– Давняя история, – поморщился Олег. – Муку продавали с песком, гады, а говорили, будто наша. Ну, я потом нашёл двоих, вытряс из них душу, а они, вишь, снова на меня… Где друзья твои? Этот, рыжий… Жуга, что ль?

– Н-наверху… – выдавил Реслав. – С бабами…

– Да… – вздохнул Олег. – Нас на бабу променял… Бабы – это дело гиблое. К-каждая женщина, – он важно поднял палец, – это, брат, сирена… Попадёшься – пропал. Ты м-меня уважаешь?

– У… уважаю.

– Тогда выпьем…

Приятели сдвинули кружки, озадаченно посмотрели внутрь, затем друг на друга: кружки были пусты.

– Плохо, – пожаловался другу Олег.

– Ощень плохо, – согласился Реслав.

* * *

Жуга проснулся, едва забрезжил рассвет, и долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Повернулся на бок, посмотрел на Влану. Та лежала, безмятежная в утреннем сне, мягкие волосы рассыпались по подушке. На губах её теплилась улыбка. Жуга погладил рукой шелковистые чёрные пряди, улыбнулся своим мыслям, вздохнул. Поднял голову. В ногах, пригревшись на одеяле, спал Сажек.

Комната была обставлена проще некуда: широкая кровать с верёвочной сеткой и толстым войлочным матрасом, два стула, в углу – табуретка, кувшин и таз для умывания. Полотенца не было. Жуга выскользнул из-под одеяла, натянул штаны и подошёл к окну.

От реки шёл лёгкий туман. Солнце ещё не взошло, но шпили и островерхие коньки высоких крыш уже играли золотом. Жуга постоял в задумчивости и принялся умываться.

Проснулась Влана, потянулась сонно. Улыбнулась.

– Доброе утро, Жуга!

– Утро доброе, – отозвался он. Котёнок спрыгнул на пол, подошёл к нему, потёрся о штанину. Жуга мысленно отругал себя, что забыл его покормить. Наверное, у хозяина можно было найти молока.

– Жуга, – позвала Влана.

– Что?

– Откуда ты пришёл?

– С гор я.

Влана села, зашуршала одеждой. Подошла к нему, положила руку на мокрое плечо. Провела тёплыми пальцами по шраму.

– Откуда это?

– Подарок. От добрых людей. – Жуга перестал плескаться, выпрямился. Посмотрел ей в глаза, улыбнулся с грубоватой нежностью. – Не надо об этом, Вланка.

– Странный ты, Жуга, – задумчиво сказала девушка, перебирая пальцами густые пряди волос. – Скажи, у тебя… были женщины до меня?

– Нет.

– Ты хороший. – Влана подошла к окну, ловкими движениями заплетая косу. – Кого ты ищешь? Чем тебе помочь?

Жуга натянул рубаху. Пригладил мокрые волосы.

– Скажи, – замялся он, – давно ты… так…

– Год, – равнодушно ответила она. – Может, чуть больше. С тех пор, как отец умер.

– Мне очень нужно знать, – продолжил после минутного молчания Жуга, – когда девчонки… выходят на улицу, ну…

– Я понимаю…

– Бывает, что они не возвращаются? Пропадают?

Влана задумчиво помолчала. Пожала плечами.

– Наверное… Впрочем, да. Особенно если одна и в первый раз. По неопытности, наверное. А что?

– В первый раз… – Жуга вспомнил, как вчера резвился некогда безутешный Балаж, и в голову ему пришла неожиданная мысль. – Ч-чёрт…

– Что?

– Яд и пламя, как я раньше не подумал об этом?! – Жуга заметался, подобрал котомку, вытащил кошель.

– Не надо… – начала было Влана, но травник лишь махнул рукой. Высыпал деньги на одеяло – менок сорок, отобрал себе две-три, остальное оставил.

– Бери, не перечь, – сказал он, подхватил Сажека, задержался на миг у дверей. – Помоги тебе Бог, Вланка, – сказал он. – Мне пора.

– Может, ещё свидимся, – грустно улыбнулась та. – Будешь в Маргене – заходи к Ладошу.

– Всё может быть. Жизнь долгая. – Он улыбнулся тоже, поднял посох. – Прощай.

– Прощай.

* * *

Внизу было тихо. Двое ранних посетителей закусывали жареной рыбёшкой. За столиком в углу сидели Балаж и Реслав и похмелялись после вчерашнего. Балаж выглядел невыспавшимся, моргал красными глазами. Реслав обзавёлся роскошным синяком под глазом. Кошели у обоих были пусты.

– Говорил я, – укоризненно сказал Реслав, когда Жуга спустился, – не надо было сюда идти. Уж больно вино у Ладоша крепкое.

– С чего вы драку-то вчера затеяли? – спросил Жуга.

– Эт разве драка! – ухмыльнулся Реслав. – Ты скажи спасибо, что Бертольд Шварц не пришёл – тот бы до утра шуровал. Эх, где он сейчас, морда немецкая… Деньги есть, Жуга?

Оба с надеждой посмотрели на него. Тот покачал головой.

– И этот туда же… – неодобрительно заметил Реслав. – Все менки псу под хвост… Э, дурни! Чё дальше делать будем?

Жуга кликнул хозяина, спросил кружку молока и жареной рыбы на всех. Отлил молока котёнку в миску, бросил рядом рыбью голову. Реслав вынул засохший ломоть хлеба. Принялись за еду.

– Вот что, Балаж, – хмуро сказал Жуга, когда с рыбой было покончено. – Ответь мне: девка Ганка или нет?

Тот захлопал глазами:

– Ты что, Жуга, глаза потерял?! Вестимо, девка.

Терпение травника лопнуло.

– Я тебя спрашиваю, кобёл бесхвостый! – рявкнул он. – Девка Ганка или уже нет?!

Балаж совсем растерялся.

– При чём тут это? – спросил он и покраснел до кончиков ушей. Промолчал.

– Не успел, стало быть! – удовлетворённо кивнул Реслав. – Ай да Ганка, молодчина, не далась дураку… а правда, при чём тут это?

Жуга уже думал о своём. Посмотрел в окошко.

– Сегодня что, опять базарный день?

– Так ведь базар всю неделю будет: осень, – пояснил Реслав, вздохнул грустно. – Денег только нет.

В углу зашевелились. Жуга обернулся: с брошенного в закутке одеяла поднялся невысокий белобрысый паренёк, зевнул, нахлобучил чёрную катаную шляпу с лентой, вытащил из ниши потёртую скрипку, любовно сдул с неё пыль. Видно, это был один из вчерашних музыкантов, заночевавший прямо тут. Жуге вспомнилось, как лилась вчера, словно густое вино, плачущая вазурская дойна, встал и подошёл к нему.

– Здоров будь, хлопец, – начал он. – Как звать тебя?

Паренёк с некоторой опаской оглядел угловатого рыжего незнакомца и улыбнулся, не почуяв угрозы.

– Здорово, коль не шутишь. Иваш я.

– Меня Жуга зовут. Подзаработать хочешь?

– Кто ж не хочет! А что делать надо?

– Слыхал я твою скрипку вчера. А повеселее можешь?

Скрипач заулыбался. Кудрявые волосы выбились из-под шляпы.

– Шутишь? Конечно могу!

– Кто вчера играл с тобою? Можно сейчас кого сыскать?

– Владек-цимбалист тут вроде оставался ночевать, наверху. А больше всё. К вечеру разве что.

Жуга кивнул:

– Годится. Тащи его сюда. Что заработаем, третья часть ваша.

– Да что делать-то? – не отступал Иваш.

– Вам? – Жуга поднял бровь, рассмеялся. – Играть! Инструменты захватите.

Вернувшись до стола, он подхватил мешок и посох. Реслав и Балаж вопросительно смотрели на него.

– Сколько задолжали? – спросил Жуга.

– Тридцать шесть менок, – ответил Реслав.

– С полушкой, – добавил Балаж и почему-то покраснел.

* * *

На базаре было людно. Реслав и Жуга шли первыми, волоча за ручки большую жаровню. Раскрасневшийся Балаж тащил вязанку дров. Последними шли Иваш и дородный чернявый Владек со своими цимбалами.

Реслав начал смекать, что к чему, когда Жуга отыскал ровное место и разжёг жаровню. Балажа услали за второй вязанкой, а когда вернулся, за третьей. Народ останавливался, с любопытством поглядывал и проходил мимо.

– По углям ходить будешь? – тихо спросил Реслав. Жуга кивнул:

– А что остаётся?

– Ну, покудесничать малость.

– Мало тебя, дурака, били.

– Всё не могу взять в толк, как это у тебя получается, – задумчиво сказал Реслав. – Наговор, что ль, какой?

– Да какой там наговор. – Жуга поворошил угли, подбросил ещё дров. – Тут всё просто. Главное – не бояться и ногу поплотнее ставить, чтобы воздух не попал.

– Гасить их, что ли?

– Вроде как… Ещё мыть не надо ноги, ни до, ни сразу после. А то ещё плохо, если железки в костёр попадут. Вот они обожгут так обожгут.

– Это что ж, – опешил несколько Реслав, – и я б так смог?

– Отчего нет? Потом попробуешь… Помнишь, ты вчера за петухом лазал? Зазывай народ, чем ты хуже того мужика? Сможешь?

– Попробую.

Жуга оттолкнул пару-тройку любопытных и опрокинул жаровню. Угли рассыпались, развалились мерцающей горкой. Прихваченной кочергой разровняли правильный круг сажени в три. В жаровню подложили новые поленья на добавку. Жуга скинул царвули, повернулся к музыкантам, улыбнулся:

– Вжарьте побойчее. Эх, жаль, что светло!

– А мне что делать? – спросил Балаж.

– От тебя толку мало. Возьми, вон, барабан…

Стал скапливаться народ, привлечённый зрелищем. Владек с Ивашем заиграли потихоньку, а когда собралось побольше людей, умолкли. Реслав заробел было, да вспомнил, как в глаза обжуливал торговок на рынке, как складно врал вчера дядька с петухом, и начал:

– Ай, честной народ, чего стоишь, под ноги глядишь? Раздай, расступись, а не то погоришь… – Он замешкался было, но на выручку пришёл Жуга:

– Вишь, угли пылают, жаром пугают, а приметишь грош, так и по углям пойдёшь! – Он обошёл круг, худющий, рыжий, словно сам выскочил из огня, осклабился весело. – Бросайте менки, берегите коленки – огонь не велик, да стоять не велит!

Снова вступил Реслав:

– Али вправду говорят, будто ноги не горят? – Он тоже двинулся вкруг углей. – Эй, добры молодцы, девицы красные, гляньте на диво! Всё повидали, всякого-разного, лишь по углям не ходили, глянь, как красиво!

Жуга подмигнул музыкантам. Иваш поднял смычок. Грянула плясовая. Глухо, сбивчиво бухал барабан. Жуга притопнул, всей пятой ступил на угли и – вперёд, вперёд, шажками мелкими, как горох, двинулся по кругу в лихом переплясе.

Народ ахнул, загомонил. Кто-то под напором людской толпы оступился на угли, ругнулся и отскочил. Все засмеялись, забили в ладоши.

Жуга спрыгнул на землю. Музыканты дали паузу.

– Ещё! – крикнули в толпе. В подставленную шляпу полетели менки, полушки, пятаки. – Ещё! Ещё!

– Во народ, застояться не даёт! – веселился Реслав. – Кто не верит, пускай проверит, да потом всё одно никто не поверит! Эй-эй, посмотри на нас, раскрой глаза да уши, смотри да слушай весёлый пляс!

Ударили по струнам.

Жуга разошёлся, угли так и летели во все стороны. Реслав ощутил вдруг весёлую дрожь в груди, сел, стянул единым махом сапоги и, забыв, для чего он тут, припечатал босой ногою горячие угли. Припечатал и пошёл, разбрасывая тлеющие огоньки, выгоняя из башки пьяную дурь, засмеялся от нахлынувшей радости: «Могу!» Поймал весёлый взгляд Жуги – тот подмигнул лукаво – знай наших! «Эх, эх, жги!»

Было жарко и больно, но на удивление терпимо. Реслав вприпрыжку пересёк огненный круг, постоял на холодных камнях и двинулся сызнова. Кое-где в угли упали медяки, Реслав, памятуя наставленья травника, старался обходить их стороной. Жуга нагибался, выхватывал их, пока не нагрелись, скалился весело.

Угли почти погасли. Реслав подскочил к жаровне: «Поберегись!» – опрокинул. Толпа подалась назад. Свежие угли были горячее, мерцали красно, вспыхивали бегущими огоньками. Реслав заробел было, но Жуга уже махнул рукой: «Дава-ай!» – и первым выскочил на круг. И вновь плясали оба, крича шутки-прибаутки, пока не растоптали угли в пыль, в мелкую золу…

…Толпа разбрелась. Владек оборачивал свои цимбалы в чехол. Реслав сидел на земле, рассматривая попеременно свои босые ступни: ожогов и впрямь не было, лишь краснели две-три царапины да пахло копчёным.

Жуга вытер ноги тряпицей, надел башмаки. Посмотрел на Реслава.

– Ну, молодец! – одобрительно сказал он. – Не ожидал я. Эй, Иваш, сколько там?

– Три сотни, сорок две! – объявил тот. – Хоть на серебро меняй – почти четыре талера. Ну вы и задали жару! Отродясь такого не видывал. Как это у вас выходит? Держите. – Он протянул кошель и Сажека (кота на время прятали в мешке, чтобы не путался под ногами). Жуга принял, хотел что-то сказать, но тут послышался грохот, цокот копыт: это, запряжённый четвёркой лошадей, проехал и свернул на улицу богатый экипаж. Мелькнуло морщинистое лицо старика, вислые усы, копна седых волос.

– Ишь, поехал! – пробормотал Иваш. – На четвёрке…

– Кто это? – спросил Балаж.

– Михай Пелевешич, вельможный пан… Поместья у него тут и замок за городом. Да и в самом Маргене он большую власть имеет.

Сзади послышался непонятный шум. Все обернулись: Жуга стоял, глядя вослед экипажу. Сажек в диком страхе повис у него на рукаве, расцарапав руку до крови.

Жуга повернул голову. Взгляд его был страшен.

– Жуга! – всполошился Реслав. – Ты чего, Жуга?!

– Сколько ему лет? – хриплым голосом спросил он. Все молчали, и Жуга, не дождавшись ответа, закричал: – Сколько ему лет?!

* * *

Ночь выдалась тёмной и ненастной. Шелестел по крыше дождь. В корчме у Ладоша было пусто, лишь в углу за столом сидели четверо. Теплилась жёлтым язычком свеча. Чуть в стороне на лавке спал котёнок.

– …Лараш Зегальский, городской каштелян, – сосредоточенно загибая пальцы, вспоминал Иваш. – Вильгельм Штох, купец Бременский, тоже давно тут живёт. Олекса Григулевич, тоже купец. Гжегож Пшимановский, шляхтич знатный… – Иваш показал два сжатых кулака. – Вот… Всем почти под девяносто, остальным – немногим меньше.

– Н-да… – Жуга сидел, подперев голову рукой, глядел на свечу. – Не знаю, что и думать… Ничего не примечаешь, Реслав?

– Все из разных краёв, – подумав, сказал тот.

– Вот-вот, – кивнул Жуга. – И все богатые.

Балаж растерянно глядел то на одного, то на другого.

– Ну и что? – спросил он. – Что тут такого?

– Помолчи ты… – отмахнулся Жуга. Глянул на Иваша. – Чей замок там, по дороге на запад?

– Там, что ли? – тот махнул рукой. – Да как раз пана Пелевешича замок и есть. Мы, кстати, завтра туда ехать собираемся.

– Вы? – поразился Жуга. – Зачем?

– Так праздник же! Сыну его, Мареку, двадцать пять стукнуло. Народ соберётся, музыкантам рады будут.

Жуга встрепенулся, многозначительно глянул на Реслава. Тот понял без слов – слишком уж много совпадений. Упускать такой случай было нельзя.

– Возьмёте нас? – спросил Жуга.

– Отчего не взять? – отозвался Иваш добродушно. – А может, ты и сам на чём-нибудь играешь? Тогда ещё лучше. Не знаю, правда, на телеге поместимся, нет.

– На свирели могу, – сказал Жуга. – А не поместимся, пешком пойдём. Лишними не будем, верно, Балаж?

Балаж к этому времени уже совсем перестал что-то понимать.

– Пожалуй, что и верно… – пробормотал он. – Только… Гм!

– Вот и ладно, – подытожил Реслав. – Ну, будем здоровы!

Приятели сдвинули кружки.

* * *

На телеге поместились.

Музыкантов подобралось четверо: Иваш, Владек, грузный и немолодой уже Михай со струнной волынкой и весёлый, ладно сбитый Григораш, который, казалось, мог играть на чём угодно. Выехали засветло. До городских ворот добирались без малого час, так узки были улочки Маргена. Михай правил. Григораш прикорнул на охапке соломы. Жуга, Балаж и Реслав прикупили новые рубашки, обзавелись шляпами. Жуга раздобыл гребень, еле расчесал свои вихры. Сажек свернулся у котомок, спал.

У ворот неожиданно повстречали Олега.

– Здорово, Реслав! – окликнул он и ухмыльнулся весело. – Никак вы до Пелевешича? А, и Жуга здесь! Здравствуй, здравствуй. Как поиски ваши?

Реслав закряхтел, заёрзал.

– Ничего пока…

– Что ты ему наплёл? – тихо спросил Жуга. Реслав пожал плечами: «Не помню!» Олег тем временем уже запрыгнул на повозку.

– Подвезёте?

Михай обернулся, глянул неодобрительно, но кивнул: езжай, мол.

– Может, возьмёте в долю? – Олег подтолкнул Реслава локтем, подмигнул. – Вчетвером сподручнее. Мельница всё равно пока стоит, а лишние менки никому не помеха. Чай, и мне чего отсыпется. Узнали что-нибудь?

Жуга посмотрел так, что Реслав чуть не спрыгнул с телеги, ничего не сказал, лишь потянул к себе Сажека, погладил. Кот разнежился в руках, подставил пузо, замурлыкал.

Миновал полдень. Лошадёнка неспешно тащилась по дороге меж лесов и полей. Слева голубой лентой вилась Длава. Роса уже высохла, от ночного дождя не осталось и следа. Частенько встречали прохожих, обогнали гружённую дынями телегу. То и дело слезали на ходу, шли рядом, разминая ноги. Ближе к вечеру появились комары, зудели, толклись серыми облачками. Пора было подумать о ночлеге.

Жуга глядел в сторону. Реслав перехватил его взгляд, посмотрел туда же. Меж деревьев был просвет, там, на поляне, розовели в закатных лучах щербатые камни древнего дольмена. Жуга вздохнул, отвернулся. Проехали, а версты через три нашли удобное место у реки. Развели костёр, отужинали. Михай и Владек улеглись на телеге, остальные расположились под деревом у огня. Стреноженная лошадь паслась неподалёку.

Стемнело. Стараниями Жуги поспел душистый травяной отвар. Достали кружки. Олег отхлебнул, крякнул одобрительно, зачерпнул ещё. Жуга молчал, присматривался к путникам, думал.

Григораш поёжился, накинул на плечи одеяло, посмотрел в костёр, затем – на небо, вынул из мешка свирель, поднёс было к губам, да покосился вдруг на Жугу.

– Эй, рыжий!

Травник поднял взгляд:

– Что?

– Сказывали, ты на свирели артист. – Григораш ухмыльнулся, сощурился лукаво. – Покажи, а?

Жуга поколебался, взял протянутую свирель, повертел в руках. С минуту сидел неподвижно, слушая ночной лес.

– Ну же! – подначил Григораш.

Но Реслав осадил его:

– Не лезь.

Жуга поднял свирель.

Полилась мелодия, тихая, незатейливая, с мягкими бегучими переливами, смолкла неожиданно. И вдруг за рекой залился, затенькал, отвечая, трямка-пересмешник – птица малая, ночная. Музыканты переглянулись.

Жуга играл, полузакрыв глаза, мелодия словно бы разделилась на два голоса, и уже не уловить было мотива и не понять, кто ведёт – то ли свирель в руках рыжего паренька, то ли птица за рекой.

Всё смолкло.

Неожиданно все вздрогнули: вниз по тёмному стволу дерева скользнула лёгкой тенью рыжая белка-веверицэ. Скакнула парню на плечо, блеснула чёрными глазами-бусинками, ткнулась ему в ухо, как сказала что-то, и через миг, сполохом метнувшись вверх, затерялась в листве.

– Дивно играешь, Жуга, – выразил общее мнение Олег. – И звери, эвон, тебя любят. Чудные дела!

Больше никто ничего не сказал, все задвигались, зашуршали одеялами, укладываясь спать. Костёр почти погас. Реслав уже засыпал, когда послышался тихий голос Жуги:

– Реслав…

– Что?

Жуга помолчал.

– Ты не ходи за мной сегодня.

* * *

Среди ночи Реслав проснулся. Жуги не было, лишь котёнок свернулся рыжим калачом на одеяле в изголовье.

Далеко на востоке, где стоял старый дольмен, тихо пела свирель.

* * *

До замка добрались вскоре после полудня. Он стоял на невысоком холме, серые стены высились неровной каменной кладкой. Узкие стрельчатые окна, некогда бывшие бойницами, ныне были застеклены. На красных шатровых крышах развевались цветные флажки. Башен было пять – четыре угловые и высокий центральный донжон. Широкий квадратный двор мощён был камнем, ворота раскрыты. Повозка с музыкантами миновала подъёмный мост и остановилась. Жуга спрыгнул на мостовую, огляделся. Вокруг сдвигали столы, разгружали телеги, смеялись, гомонили. Из раскрытого подвала выкатывали бочки. Михай распряг лошадь, повёл её в стойло.

Подошёл Реслав.

– Приехали, Жуга, – сказал он. – Что дальше?

– Погоди, Реслав, не мешай, – отмахнулся тот. – Не пойму никак… В башнях они, что ли, живут?

– Ну да, внутри и в этой, как его… Если что, подымают мост: попробуй залезь.

– Да от кого обороняться-то?

Реслав пожал плечами:

– Должно быть, было от кого… А надёжное место!

– Да, место надёжное. – Жуга прищурился, приставил ладонь козырьком. – Что в той? – Он указал на одну из четырёх угловых цитаделей.

– Откуда мне знать! – Реслав поглядел туда же, силясь понять, что привлекло внимание друга. Башня как башня, ни выше, ни ниже остальных. Хотя…

Реслав бросил быстрый взгляд на три другие, сравнивая, и хмыкнул: окна западной башни были зарешёчены.

Он хотел что-то сказать, но в этот момент затрубили трубы и на обтянутом красным и зелёным помосте появился Михай Пелевешич с сыном и свитой. Был он стар, но шёл легко, без посторонней помощи. Остановился, заложив большие пальцы рук за толстый богатый пояс, обвёл толпу суровым взглядом из-под кустистых бровей, ухмыльнулся. Сын его, Марек, был широкоплечий, высокий, с русой бородой, похожий на отца.

– Вольные горожане! – начал он. – Крепостной люд! Нынче знатный день – моему сыну исполняется двадцать пять!

Голос его оказался неожиданно громким и ничем не походил на старческий. Ему подали украшенный каменьями кубок.

– Я пью за его здоровье!

Народ загомонил: «Долгие лета! Долгие!» Пелевешич осушил чашу, вытер ладонью длинные седые усы.

– А теперь, – объявил он, – выкатывайте бочки, несите снедь! Веселись, честной народ, пей, ешь до утра, кто сколько сможет! Это говорю я, Михай Пелевешич!

Раскрылись кухонные двери, наружу повалила челядь с подносами. Заиграли музыканты. Вышибли днища у бочек с вином. Пан Пелевешич удалился в замок – пировать дальше со своими.

Жуга тронул Реслава за плечо:

– Пойдём.

Реслав направился было вслед за Пелевешичем, но Жуга дёрнул его за рукав:

– Не туда, дурень! – и устремился к чёрному ходу.

Выбрав момент, когда поток людей с закусками прервался, они вошли, миновали кухню, где никто не обратил на них внимания, и поднялись по лестнице. Когда вышли в коридор, позади послышался топот, и их нагнал запыхавшийся Балаж.

– Погодите! Я с вами!

Жуга поморщился, но ничего не сказал, лишь сделал знак – молчи, мол. Сажек заворочался у него за пазухой, высунул голову. Жуга затолкал её обратно и двинулся по коридору к западной башне.

Реслав шёл следом, всеми печёнками ощущая нарастающую тревогу. Музыкантов они предупредили, что сидеть на одном месте не собираются. Олег же больше интересовался бочками с вином, чем прогулками по замку.

В коридоре царил полумрак, окна попадались изредка. В железных подставках торчали незажжённые факелы. Было тихо, лишь доносились со двора музыка и шум толпы да топал позади Балаж.

Внезапно коридор кончился. Жуга прислушался, отворил массивную дубовую дверь – та открылась тихо, без скрипа. Реслав поколебался, перед тем как войти – уж слишком легко им всё удавалось.

За дверью, с небольшой площадки вилась узкая каменная лестница. Здесь было совсем темно. Жуга постоял, опёршись на посох, и двинулся вверх, нащупывая в темноте щербатые ступени. Через несколько минут томительного кружения все трое остановились перед обитой железом дверцей. В окошко, пробитое в стене, виднелись уходящие вдаль поля и извивы реки. Жуга потрогал толстые квадратные прутья оконной решётки, вытер ладонь о рубашку. Вделанные в стену, их концы белели свежим цементом.

– Недавно вставили, – прошептал Реслав, – года не прошло.

Жуга кивнул, указал посохом на дверь: здесь. Оттуда доносился приглушённый шум, шаги. Звякнуло стекло.

Реслав решительно не представлял, что там могло быть. Он стоял как на угольях. Похоже, теперь их отделяла от цели только эта дверь, но что будет, когда они войдут? Да и надо ли входить?

Замка в двери не было. Жуга взялся за ручку, надавил потихоньку. Петли не скрипели. Через приоткрывшуюся щель потянуло сладким незнакомым ароматом. У Балажа засвербело в носу, он поморщился, засопел. Жуга оглянулся, показал ему кулак: «Убью!» – открыл дверь и проскользнул внутрь, Реслав за ним. Балаж замер в нерешительности, торопливо перекрестился и полез следом.

Реслав выпрямился, оглядывая небольшое полукруглое помещение. Справа, у окна стоял стол, уставленный колбами, ретортами, ступками, фаянсовыми чашечками и разным другим алхимическим инвентарём. Книжная полка была забита множеством тяжёлых, переплетённых в кожу фолиантов. Посреди комнаты на полу стояла жаровня, где курились сизым дымком какие-то травы. Реслав вдруг почувствовал дурноту и ухватился за плечо стоявшего перед ним Жуги.

У камина, спиной к двери стоял смутно знакомый человек в просторном одеянии. Когда все вошли, он обернулся. Всколыхнулись полы длинной хламиды, мелькнула окладистая белая борода. Блеснули тёмные глаза из-под нахмуренных бровей.

– Тотлис! – успел ахнуть в изумлении Реслав и через мгновение провалился в темноту.

За спиной его со стуком рухнул на пол Балаж.

* * *

Первой вернулась боль. Накатила волной, ударила в голову, налила свинцовой тяжестью руки. Реслав поморщился, открыл глаза. Огляделся.

Он находился всё в той же полукруглой комнате, куда они вошли вместе с Балажем и Жугой, стоял у стены с воздетыми руками: запястья, схваченные железными кольцами, цепями были прикованы к стене. Слева от него, точно в такой же позе стоял Жуга, ещё дальше повис на цепях Балаж. Жуга, видно, тоже только что очнулся – тряс головой, моргал, сжимал и разжимал затёкшие пальцы. Посмотрел угрюмо на Реслава, ничего не сказал.

Реслав повернул голову.

За окном было темно. Горел огонь в камине. Справа на стене разгоняли тьму два факела. Там же находилась обитая железом дверь, через которую они вошли, прямо напротив – другая.

Перед ними стоял Тотлис.

– Очнулись, стало быть, – усмехнулся он, подошёл к столу, установил вертикально большой, в два локтя окружности диск, разукрашенный кривыми красными полосами, и завёл ключиком хитрый механизм. Диск закрутился неспешно, отвлекая внимание. Реслав почувствовал, что не может оторвать от него взгляда – стоило лишь посмотреть в сторону, как глаза неумолимо возвращались к мельканию красных полос. В жаровне по-прежнему тлели травы. Веки отяжелели от приторного дыма, диск крутился, мысли вяло ворочались в голове. Краем глаза Реслав заметил, как Жуга поднял голову.

Тотлис подошёл ближе.

– Итак, ты всё-таки явился, – произнёс маг. – Я ждал тебя. А ты упрям! Надеялся застать меня врасплох? Напрасно. Не спорю, ты действительно много узнал и многому научился, но что толку в этих знаниях! Ты помнишь, кто воскресил тебя? Думаешь, ты что-то значишь сам по себе?

Жуга молчал.

– Знаешь, кто ты? – усмехнулся Тотлис. – Ты кукла, марионетка, ведомая глупым, давно забытым божеством. И ты ещё во что-то веришь? Вот и сейчас ты пришёл сюда за женщиной, так? Тебя снедают пустые страсти, ты жаждешь любви, мести. Глупец! Отринь всё это! Ты думаешь, нашёл меня? Нет, это я сделал всё, чтоб привести тебя сюда!

Жуга молчал. Крутился, поскрипывая, красный круг. Реслав со страхом вдруг вспомнил слова Жуги, сказанные им на дубовой поляне: «Иначе ты не пришла бы ко мне в моём последнем сне». Тогда он думал, что речь идёт о сновидении этой ночи, но теперь Реслава пробрала дрожь. Последний сон!

Смерть.

Реслав раньше не мог взять в толк, как Жуга спасся от мести валашских горцев, но сейчас вдруг воочию представил, как била, навалившись, чужеродного паренька разъярённая толпа и как тот выкрикнул в отчаянии последний наговор, и эхо долго носило меж горных вершин его предсмертный крик.

Реслав закрыл глаза, но почти сразу открыл их вновь. Проклятый диск не давал сосредоточиться, хотелось смотреть и смотреть. Реслав облизал пересохшие губы, сглотнул. Язык ворочался во рту, словно ватный.

– Не смотри на всяких недоучек. – Тотлис махнул рукой на Реслава. Голос его мягко увещевал. – Я давно слежу за тобой. Ты – единственный, кто достоин быть моим учеником. Тебя слушаются птицы и звери, ты – чародей, владеющий тайной молитвой целебных трав – это от Бога! Но я, – голос его зазвенел торжествующе, – я, Тотлис-маг, познавший силу земли и минералов, сам выбираю себе богов! Именем твоим заклинаю тебя, Ваха-рыжий, иди со мной! Кевата-риха!

Воцарилось молчание, лишь потрескивали, догорая, поленья в камине. И вдруг… Жуга рассмеялся. Звякнул цепью, переступил с ноги на ногу.

– Так вот ты каков, Тотлис-маг! – тряхнув кудлатой головой, сказал он. – Складно врёшь! Верно, я помню, кто вернул меня оттуда. Но я ещё помню, как я попал туда.

– Дважды ты прикрывался мною, обделывая свои грязные делишки, – хрипло продолжал Жуга. – Мара, Ганна… Скольких ещё невинных девушек ты обескровил ради своего молодильного зелья, проклятый паук?! Видно, много платили тебе городские богачи!

Тотлис изменился в лице, побагровел, недоумённо покосился на крутящийся диск – Жуга вовсе не выглядел заворожённым.

– Ты верно подгадал: скоры волохи на расправу… А только и я тогда верные слова нашёл, видно и смерть вспять повернула. А кто мне помог, это не твоё собачье дело. Ты…

Тотлис вскинул руки, сплёл пальцы в решётку.

– Именем Малха, Вехеора и Аваса приказываю тебе, Ваха-рыжий, замолчи! – вскрикнул он.

– Ты дурак, Тотлис! – усмехнулся Жуга. – Думаешь, меня остановят эти травки и твой дурацкий зелёный кругляк? Смотри же! Алахойста! – крикнул он, и цепи, державшие его, со звоном лопнули.

Маг смотрел на него в немом изумлении. Жуга выпрямился – худой, страшный. Огонь из камина отбрасывал на стену его колышущуюся тень.

– Я не Ваха, – сказал он. – Когда-то меня и вправду звали Ваха-рыжий, но это имя умерло вместе со мной, а нового не знаю даже я сам. Я Жуга! Жуга! – Он взмахнул руками. Обрывки цепей взметнулись двумя серебристыми змеями.

Тотлис взвыл и кинулся вперёд.

– Арета-эхистера! – вскричал он, и Жугу отшвырнуло обратно к стене, ударило с такой силой, что он замешкался на миг и оглушённо затряс головой. Маг поднял руки, готовясь нанести решающий удар, но в этот миг – где только прятался? – выпрыгнул, налетел рыжий когтистый вихрь, вцепился Тотлису в лицо.

Сажек!

Маг вскрикнул и замахал руками, отбиваясь. Жуга меж тем поднялся, волоча обрывки цепей, встал, выпрямился. Из носа и ушей его текла кровь. Тень за его спиной, казалось, стала ещё больше, извивалась, дёргалась, взмахивая цепями.

– Крул! – вскричал Жуга. Котёнок метнулся в сторону, выглянул опасливо из-за стула. На лице Тотлиса отразился ужас – он не мог больше говорить!

Маг заметался, ринулся было к столу, где лежал короткий бронзовый меч, но руки Жуги уже взвились в диком танце, плетя невидимую сеть, цепи кружились вокруг него серебристым куполом, расколотое звено чиркнуло по щеке, пустив бежать ещё одну струйку крови. Ещё несколько взмахов – и Тотлис мешком рухнул на пол, спелёнутый по рукам и ногам.

Жуга сжал кулаки. Пальцы его светились.

– Вот и всё, Тотлис-маг, – тяжело дыша, сказал он. – «Сам себе бог!» Тебе нечему меня учить. Ты разменял свой дар на менки, жалкий крохобор, ты никому больше не причинишь зла. Я, Ваха-рыжий, прошедший смерть, пляшущий в огне, именем твоим проклинаю тебя – сгинь!

Жуга воздел руки и, как тогда, в горах, выкрикнул одно-единственное слово, потонувшее в грохоте камней. Пальцы его разжались.

Башня зашаталась, посыпалась штукатурка. Длинная трещина прошла по потолку, и огромный кусок комнаты вместе с камином, столом и лежащим на полу магом рухнул вниз.

Реслав разинул рот: башня замка раскололась пополам!

Некоторое время ещё катились камни, шуршала щебёнка, затем шум стих. Вместо стены мерцало чистыми звёздами ночное небо. Реслав, Жуга и Балаж оказались стоящими на небольшой площадке меж двух дверей. Факелы погасли, воцарилась темнота.

Жуга опустил руки, стоя на краю. Молчал. Шли минуты.

Неожиданно в тёмном воздухе перед ним облачком заклубилась серебристая пыль, сложилась в неясный силуэт, замерцала.

– Ты пришёл, – хрипло сказал Жуга, – или мне это только кажется?

– я здесь, – подтвердил бесплотный голос.

Жуга постоял в молчании, улыбнулся криво.

– Ты с самого начала обманул меня, явившись в женском обличье, – сказал он. – Но теперь я знаю твоё имя. Ты – Амброзий, бог великого древнего народа с запада.

Пылинки заискрились ярче, и в воздухе у обрыва возникла фигура древнего старца в плаще, с посохом в руке. Белая борода ниспадала до пояса, в складках развевающейся одежды пряталась темнота.

– Да… Ты прав, – произнёс он. – Это одно из моих имён.

– Я больше ничего не должен тебе, – сказал Жуга. – Моё возвращение оплачено сполна.

– Это так. Хочешь теперь узнать своё имя?

Жуга помолчал.

– Нет, – наконец ответил он. – Узнать его от тебя – значит опять стать твоим должником. Придёт время, и я его узнаю сам. Скажи лишь, я угадал настоящее имя Тотлиса?

– Да. Его звали – Рохобор.

– Я найду Мару?

– Мара мертва.

Жуга вздрогнул, промолчал.

– Не хотелось верить, – медленно проговорил он, – но раз так… Что ж, прощай.

– Прощай, – ответил старик. – Теперь тебе не нужна свирель, чтобы меня позвать. Сохрани её для других. Возможно, наши дороги ещё сойдутся… когда-нибудь…

Фигура его стала прозрачной, пыль рассеялась, и воцарилась тишина.

Древний бог ушёл.

* * *

Первым делом Жуга поднял и раздул факел, потом разыскал в одном из сундуков большущие кусачки с длинными ручками, освободился от цепей, срезал наручники с Балажа и Реслава. Похлопал последнего по щекам, приводя в чувство. Тот застонал, открыл глаза.

– Давно он в обмороке? – спросил Жуга.

– Как загремело, он и откинулся, – сказал Реслав, потирая багровые ссадины на запястьях. Кивнул на вторую дверь. – Что там?

– Сейчас посмотрим.

Дверь оказалась незапертой. Вошли. Огонь осветил маленькую каморку с окном, белую фигуру на лежанке.

– Ганка! – ахнул Реслав, бросился вперёд. – Ганка, ты… Господи, Ганночка…

На девушке была лишь длинная белая рубашка без рукавов. Её густые длинные волосы маг обрезал. Руки Ганны покрывали шрамы и рубцы; на её бледном, измученном бесчисленными кровопусканиями лице блестели слезы.

– Жуга… – прошептала она. – Реслав… Реславка! Хлопчики… Пришли! Пришли… – упала Реславу на плечо, заплакала. Тот неловко обнял её, погладил по стриженой голове. – Он… он… – всхлипывала она.

– Всё прошло… – пробормотал Реслав. – Всё прошло… всё.

В каменную кладку стены было вделано кольцо, от которого к ноге девушки тянулась цепь. Жуга чертыхнулся, передал факел топтавшемуся позади Балажу, притащил кусачки и скусил заклёпку. Цепь со звоном упала на пол.

– Идём, – сказал он.

Идти Ганна не могла – слишком была слаба. Реслав поднял её на руки. Жуга отыскал Сажека, погладил, сунул за пазуху. Осторожно пройдя по узкому карнизу, оставшемуся от комнаты, вышли на лестницу.

– Но Тотлис-то, Тотлис! – покачал головой Реслав. – Каков гад! А я ещё в учениках у него ходил… Вот и верь после этого людям. Теперь начнётся кутерьма: богачи как мухи дохнуть будут.

– Пусть дохнут, – буркнул Жуга. – За всё приходится платить… Зато наследнички обрадуются – заждались небось.

Снизу вдруг послышались шаги. Все остановились, напряжённо всматриваясь в темноту. Блеснул свет факела, из-за поворота показалась знакомая широкоплечая фигура.

– Олег!

– Ну, наконец-то! – вскричал тот, бросаясь навстречу. – Живы! А это кто? Эва! Девка немощная. Её искали, что ль?

– Её, – кивнул Реслав.

Олег сунул факел Жуге.

– Эх, бабы, бабы… Все беды из-за них. Дай-ка я…

Он осторожно подхватил Ганку, поднял её, словно пушинку, и понёс, не переставая говорить:

– Я весь замок обегал, вас разыскивая. Здесь вход завалило, еле раскидал… Чё гремело-то там?

– Так… сволочь одну прибили.

– Ничего себе – прибили! Вся халабуда вон раскололась вдребезги и пополам.

– А гости где?

– Смеёшься? – повернул голову Олег. – Едва башня рушиться начала, только их и видели! Пан Пелевешич со всей челядью первый удрал. Один я только остался.

– Не забоялся?

– А чего мне бояться?

Жуга с Реславом переглянулись, усмехнулись понимающе.

За воротами обнаружилась беспризорная лошадь. Свели на двор, запрягли в одну из телег. Ганну уложили на свёрнутые одеяла, укутали теплее, принесли воды. Жуга отыскал в повозке музыкантов их котомки, побросал в телегу. Запасливый Олег пробежался вдоль столов, набил мешок снедью. Зачерпнул напоследок ковш из бочонка.

Двинулись в путь.

Ночь была прохладная, звёздная. Поскрипывали колёса. Олег вызвался править. Ганка лежала, глядя на Реслава, улыбалась грустно. Балаж молчал, насупившись: о нём все забыли. Жуга сидел сзади, глядя на удаляющийся замок, гладил задумчиво Сажека. Котёнок всё ещё вздрагивал, косился по сторонам, затем перелез через мешки и подобрался Ганне под руку.

– Ах! – удивилась та от неожиданности. – Кошка!

– Это кот, – с улыбкой поправил её Жуга.

– Как его зовут?

– Сажек.

– Сажек… – Она погладила котёнка. Тот замуркал, заурчал, свернулся у неё под боком. Уснул.

Повозка проехала ещё несколько вёрст, и полуразрушенный замок словно страшный сон растворился в ночи.

* * *

Реслав проснулся затемно. На ночлег стали близ реки, от воды тянуло холодком. Над росистой травой стлался густой туман. Вдалеке куковала кукушка. Постель Жуги была пуста.

Реслав встал, прошёл мимо шалаша, который вчера соорудили для Ганки, чтоб не дуло, и направился к реке. Олег и Балаж спали, забравшись под телегу. Реслав прошагал ещё немного, и вскоре впереди замаячил неясный серый силуэт человека.

Жуга сидел на берегу, скрестив ноги, смотрел на бегущую воду.

– Ты, Реслав? – спросил он, заслышав шаги.

– Я. – Реслав сел рядом, помолчал. – Чего не спишь?

– Кукушку слушаю, – отозвался травник.

– Ну и сколько накуковала?

– Считать устал. Как там Ганка? Спит?

– Спит.

Жуга вытащил из воды котелок с остывшим отваром:

– Я тут ей приготовил… чтобы силы поддержать.

Помолчали.

– Я, Жуга, вот что тебе хочу сказать, – начал наконец Реслав. – Наговоры твои… в общем… цвет…

– Я знаю, – кивнул Жуга. – Я не различаю красное и зелёное. Мне многому придётся учиться заново. А ты, Реслав, по-прежнему думаешь магию изучать?

Реслав задумался.

– Не знаю. Хочется, конечно, но как вспомню Тотлиса, так прямо оторопь берёт. Столько лет учиться, чтобы потом превратиться в такое вот. Хотя, может, он и раньше был такой. Подлец – он и без магии подлец. Знаешь, Олег с утра в Марген собирается.

– А вы? – спросил Жуга.

Реслав потупился:

– В Чедовуху, наверное… А ты разве нет?

Жуга помолчал.

– Знаешь, Реслав, – наконец сказал он. – Меня ведь что раньше погоняло? Ненависть, злоба… месть. А теперь всё ушло. Мары больше нет… Пусто как-то. Я ведь даже имени своего не знаю, так, прозвище – Жуга. – Он подёргал себя за волосы. – Только жизнь и осталась, а я… не знаю, что с ней делать. Дорог на свете много, попробую отыскать свою.

– А как же…

– Ганка спит? – перебил его Жуга.

– Спит… – растерянно ответил Реслав.

– Так вот, сделай всё, чтобы она спокойно спала. Любит она тебя, понял, дурень? Так-то.

Кукушка неожиданно смолкла. Жуга мотнул вихрастой головой, засмеялся тихо.

– Чего смеёшься? – набычился Реслав.

– Я уж думал, не остановится она. Ишь сколько накуковала. Ну, пойдём, Реслав, – солнце встаёт.

* * *

После завтрака Олег запряг лошадь, выехал на дорогу. За лесом уже виднелись островерхие шпили Маргена.

– Ну, прощаться будем? – подытожил он. – Пора мне. Лошадь я верну, знаю я её – Витольда-рябого кобыла. Кто со мной в Марген?

Реслав пожал плечами, посмотрел на Ганну. Та уже была не так бледна, как раньше, улыбалась. Если бы не рубашка ниже колен да чересчур заметная грудь, коротко остриженную Ганку можно было принять за мальчишку.

– Езжай, – сказала она. Подошла, взяла Олега за руку. – Спасибо тебе. Будешь в Чедовухе – заходи. Отца моего Довбушем зовут.

Олег замялся, засопел. Проворчал: «Эх, бабы…», залез на телегу, тронул вожжи. Помахал рукой: «Прощайте!» – и вскоре скрылся за поворотом.

– Чай, и нам в путь пора, – сказал Балаж.

Ганна молчала. Подняла руку к плечу, по привычке поискала косу. Покосилась на Жугу. Тот улыбнулся.

– Реслав?

Реслав замялся, потупился неловко.

– Я… это… – Он посмотрел на Ганну, покраснел. – Может, всё-таки пойдёшь с нами в деревню, а, Жуга? Довбуша проведаем. Пошли, а?

Жуга помолчал.

– Ты иди, Реслав, – наконец сказал он, – а мне там делать нечего. И в горы возвращаться тоже не хочу. Довбушу мой поклон. Пусть не серчает на меня.

Повисло неловкое молчание.

– Куда ж ты теперь?

Жуга пожал плечами.

– Куда-нибудь. Голова да руки везде пригодятся. – Он полез за пазуху, вытащил Сажека. Протянул Ганке. – Возьми, Ганна. Он хороший. Пусть живёт у… – Он поглядел на Реслава и закончил: – …У вас.

Ганна потупилась смущённо, зарделась. Посмотрела на Реслава, улыбнулась:

– Спасибо, Жуга…

Балаж молчал. Выражение лица у него было самое кислое.

– Тут, неподалёку, город есть, – сказал после недолгого молчания Реслав. – Вечно с его жителями что-то приключается. Может, там для тебя дело найдётся?

– Может быть. Как он называется?

– Гаммельн.

Жуга покивал задумчиво, посмотрел вдаль.

– Пожалуй, я загляну туда.

– Прощай, друг, – сказал Реслав. – Я не забуду, как мы вместе ходили по углям. Может, ещё свидимся.

– Прощай, Реслав. Счастья тебе. И тебе, Ганна. Да и тебе, Балаж, тоже.

Жуга повернулся и зашагал вдоль по дороге. Остановился, поднял на руке посох, размахнулся, забросил его в кусты и пошёл дальше, уже не останавливаясь.

Он всё шёл и шёл, а двое парней и девушка всё стояли и молча смотрели ему вслед, пока его нескладная фигура не скрылась вдали.

Оправа:

Говорящий

2

Медведь повернул к травнику перемазанную земляничным соком морду. Фыркнул.

«И это всё? Ты просто повернулся и ушёл?»

Жуга пожал плечами.

– Нет. Конечно нет. Но как я мог остаться? Для чего?

«Вы, люди, вечно ищете, как обмануть природу, – задумчиво проговорил медведь. – И эти ваши глупые самки тоже… А этого колдуна из старой башни я знаю».

– Ты хотел сказать – знал?

«Ах-р! – вздыбился медведь. – Знал, знаю, буду знать – какая разница?! В конце концов, совсем не в этом дело… Тот, кто помог тебе вернуться в мир, мог разъяснить и остальное. Глупая человеческая гордость! Почему ты отказался?»

Травник промолчал, и зверь успокоился так же внезапно, как и разъярился.

«Ну ладно, – проворчал он. – Что там было после?»

Три слепых мышонка

Вывеска была яркая и большая.

На серой каменной стене она сразу бросалась в глаза, заметно выделяясь из череды грубых жестяных бочонков, сапог, кренделей и колбас, коих множество висело над дверями прочих лавочек и мастерских. Чувствовалось, что хозяин не поскупился и нанял умелого рисовальщика: на жёлтом фоне в прихотливом обрамлении зелёных листьев полукружием изгибались красные готические буквы.

Надпись гласила:

IOGANN GOTLIB

FARMACIUS

В правом нижнем углу была нарисована медная ступка с пестиком, в левом – стеклянный флакончик. Подойдя ближе, можно было прочесть написанное мелкими буквами: «Мази, эликсиры, порошки, настойки и другие целебные снадобья по доступным ценам. С разрешения муниципалитета города Гаммельна».

И всё.

Что тут непонятного?

Господин Иоганн Кристиан Готлиб, главный аптекарь города, сидел в большом кожаном кресле и задумчиво смотрел в окно, уже битых полчаса наблюдая, как странного вида паренёк на той стороне улицы рассматривает его вывеску. То был высокий, нескладный малый лет двадцати, с копной взъерошенных рыжих волос, ничем особо не примечательный, правда, может быть, несколько мрачноватый для своего возраста. Впрочем, последнее легко было объяснить: на улице шёл дождь.

Даже не дождь, а холодный осенний ливень, вымывающий из городских стен последние остатки летнего тепла. Небо заволокло тучами от края и до края. Тяжёлые, как свинец, капли с тупым упорством долбили черепицу крыш, плясали мелкими брызгами, потоками низвергались в жерла водосточных труб, чтоб вырваться из жестяного плена далеко внизу и бежать, бежать вдоль по улицам холодными бурлящими ручьями…

Стояла осень, тот период между октябрём и ноябрём, когда уходящее лето ещё может на прощание подарить пару тёплых дней, но обманывать себя становится всё труднее, да и нет уже бодрящей утренней свежести, лишь висит в воздухе промозглая осенняя сырость да пахнет прелой листвой.

Осень это такая пора, когда чешутся и болят старые раны, ноют суставы и выползает невесть откуда застарелый ревматизм, а уж о простуде и говорить нечего: каждый второй кашляет и чихает. В такие дни в аптеке у Готлиба обычно не бывало отбою от покупателей, но сегодняшний ливень отпугнул, кажется, всех. Редкие прохожие кутались в тяжёлые намокшие плащи и шли быстро, чуть ли не бегом, и лишь рыжий паренёк напротив аптеки был недвижим, стоял, о чём-то размышляя.

Часы на городской ратуше пробили половину шестого. Иоганн Готлиб покосился на камин, где догорали последние угольки, вздохнул и плотнее запахнул подбитую мехом накидку – его знобило. Аптекарю было пятьдесят восемь, а это не такой возраст, когда организм способен сам себя обогреть, да так, что можно даже стоять на улице под проливным дождём…

Да что он торчит там, у стены, словно привязанный?

Готлиб заёрзал, устраиваясь поудобнее в скрипучем кресле, и в этот момент незнакомец, словно услышав его мысли, вдруг перешёл улицу и направился к дверям аптеки.

Звякнул колокольчик.

Господин Готлиб встал, неторопливо спустился по лестнице и сам открыл дверь – прислуги у него не было, лишь приходила готовить и прибирать престарелая фрау Марта.

За дверью было сыро и холодно.

– Добрый день.

Стоявший на пороге юноша был на полголовы выше старого аптекаря. Яркие голубые глаза смотрели цепко и внимательно. У правого виска белел узкий рваный шрам. Одежда его была мокра, с волос капало.

– Добрый день, – с лёгкой улыбкой согласился Иоганн Готлиб, хотя по всему было видно, что день сегодня выдался хуже некуда. – Чем могу служить, молодой человек?

Юноша остался серьёзным, лишь переступил неуверенно и снова покосился на вывеску.

– Мне сказали, – медленно выговаривая слова, произнёс он, – что здесь живёт господин Готлиб, городской знахарь. Это так?

Готлиб кивнул с медлительной важностью.

– Да, это я. Но я не знахарь, юноша, я служу фармации именем Господа и науки. Среди моих клиентов много городских вельмож и даже сам граф фон Оппенгейн… Мне показалось, ты долго раздумывал, прежде чем постучаться. Тебя смутила моя вывеска?

– Я плохо умею читать, – хмуро признался паренёк. – Да ещё эти рогатые буквы…

– Вот как? – Готлиб поднял бровь. – Думаю, в любом случае трудно пройти мимо такой яркой надписи.

Паренёк замялся смущённо.

– Видите ли… э-ээ… – Он замешкался, провёл рукой по мокрым волосам. Стряхнул с ладони холодные капли. – Как бы это сказать… В общем…

Аптекарь умоляюще воздел руки:

– Довольно. Довольно, юноша. Кажется, я совсем тебя запутал… У тебя, наверное, дело ко мне?

– Да, я…

– Пройдём в дом. Мои кости уже не те, что раньше, и не выносят такой сырости, да и ты слишком долго пробыл под дождём, чтобы нормально соображать.

– Спасибо, – сказал гость, перешагивая через порог. – По правде сказать, я люблю дождь.

– Неужели? – Иоганн Готлиб закрыл за ним дверь. – Ха-ха! Кто бы мог подумать… Многие говорят, что любят дождь, сидя при этом у зажжённого камина, но я впервые встречаю человека, который признался в этом, промокнув предварительно до нитки… Поднимайся.

Сейчас, когда между ними не было запотевшего стекла, господин Готлиб смог лучше рассмотреть своего нежданного гостя.

Теперь аптекарь понял, что первое впечатление его обмануло: юноша был не столь уж высок, как казалось, но странное сочетание худобы и угловатости создавало иллюзию большого роста. Резкие черты лица и шрам на виске слегка старили его; рыжие всклокоченные волосы и пух на подбородке, наоборот, – делали моложе. Одежда и чересчур мягкое произношение выдавали в нём южанина, а лёгкая походка – уроженца гор. Э, да он хромает!

«Сколько же ему лет?» – неожиданно для самого себя задумался вдруг Готлиб и понял, что не может пока ответить на этот вопрос.

Он опустился в своё любимое кресло и указал рукой на стул:

– Присаживайся.

– Благодарю. – Гость подошёл к камину и протянул руки к огню. – Я тут постою.

Потухшие угольки вдруг замерцали трепетными язычками, бросая в комнату бледные отсветы. За окном постепенно темнело.

– Огонь ты тоже любишь? – спросил аптекарь.

– Огонь? – Парень пожал плечами. – Наверное… А что?

С промокших рукавов его рубашки поднимался пар.

Готлиб уселся поудобнее и вытащил из футляра гусиное перо.

– Ну-с, зачем ты хотел меня видеть?

Парень поднял взгляд.

– Я только вчера пришёл в Гаммельн… – сказал он, разминая озябшие пальцы.

– На заработки?

– Нет, по делу. Но денег у меня и вправду нет.

Аптекарь нахмурился:

– А при чём здесь я?

– Вы ведь знахарь?

– Фармациус! – недовольно поправил Готлиб.

– Да… э-ээ… фар-ма-цевс. – Паренёк с трудом повторил незнакомое слово и сбросил на пол слегка подмокший заплечный мешок. – У меня здесь травы. Редкие. С гор. А мне нужны деньги. Вот…

Старик заинтересованно подался вперёд.

– Почему ты думаешь, что я их куплю? – спросил он.

Тот пожал плечами и вместо ответа развязал мешок. На стол высыпались многочисленные свёртки, пучки трав и кореньев. Их было столько, что некоторые упали на пол.

У Готлиба перехватило дыхание. Если бы из мешка незнакомца хлынул золотой песок, аптекарь удивился меньше: мало того, что это были редкие травы – это были очень редкие, вдобавок прекрасно собранные травы! Некоторое время он перебирал тонкими старческими пальцами сухую зелёную россыпь, поднося к самому лицу пучок за пучком, и не верил своим глазам. Карагана и бризалис! Бевисса! Адонис! А этот липкий комок… неужели… горный воск?!

Пришелец терпеливо ждал ответа.

– Откуда это у вас? – срывающимся голосом спросил аптекарь, невольно переходя на «вы». – Кто вам это дал?!

Рыжий парень пожал плечами:

– Никто. Я собирал сам.

– Молодой человек, да у вас талант! Кто вас учил?

– Дед Вазах, – хмуро сказал юноша. – Так вы купите их?

Иоганн Готлиб осторожно отложил в сторону связку кореньев и задумался.

– У меня есть другое предложение, – сказал он. – Травы эти я, конечно, куплю, но если ты и вправду так сведущ в этом деле, может, ты согласишься стать на время моим помощником? Скажем, на месяц. Осень – слишком напряжённая пора, и сам я не справляюсь, годы мои уже не те.

– Если так, сколько вы будете мне платить? – помолчав, спросил он.

«Головастый парень, – подумалось Готлибу. – Другому предложи – запрыгал бы от радости, а этот сразу о деньгах. Такого на мякине не проведёшь».

– Ну… – Готлиб откинулся на спинку кресла. – Талер в неделю тебя устроит? Жильё, правда, подыщешь себе сам.

– Согласен, – поколебавшись, ответил тот.

– Что ж. – Аптекарь глянул в окно. – Уже стемнело. Ночуй сегодня у меня, вон в той комнате.

– Хорошо, – кивнул юноша и направился к дверям.

Старик нахмурился, мучительно припоминая, и вдруг прищёлкнул пальцами:

– Чуть не забыл! Как твоё имя?

Парень обернулся.

– Зовите меня Жуга.

– Э-ээ… Шуга? – переспросил аптекарь. – Или… Зуга?

Паренёк впервые за весь вечер усмехнулся.

– Нет, – сказал он, – просто Жуга. Жу-га.

Дверь за ним закрылась.

* * *

Серое на чёрном. Чёрное на сером. Шорохи в ночи.

Пробуждение: вода, вода!!!

Быстро, бегом, вприпрыжку по холодным камням озябшими лапками – выше, выше-выше! – сквозь узкий извилистый лаз, где стены щекочут кончики усов запахом мокрой земли…

Куда теперь? Туда!

Неровный камень высоких серых ступеней – здесь тепло – расшатанные доски – здесь недавно кто-то пробегал… выше… когда-то…

Пустота, большая-большая пустота! Дышащая темнота запахов – много-много… Здесь кто-то есть – спит – в воздухе разлито лёгкое дыхание, ветер холодит мокрую шёрстку, в нос попала во… во…

–  Чхи!

!!!!!!

Нет, всё тихо…

Чёрное на сером неровной горой.

Из угла в угол вдоль стен, из угла в угол – туда, откуда вкусный запах гречки. Поддаётся с лёгким треском под натиском острых зубов мягкая ткань. Сухой шорох крупы, и сразу – скрип над головой…

!!!!!!

…Скорее прочь! ско…

Спящий повернулся на другой бок, хмыкнув недоумённо: странный сон!

Лёгкая серая тень метнулась в угол, нырнула в щель меж двух покоробленных досок. Послышался мягкий дробный топоток, и всё стихло.

На сером полу, возле разодранной котомки чернела ровной горкой рассыпанная крупа.

* * *

Утро следующего дня выдалось неожиданно тёплым и солнечным. Умытый дождём, город уже не казался таким мрачным, как вчера, сиял белёными стенами ладных двухэтажных домов, водил хороводы красных черепичных крыш, увенчанных фигурной чудью кованых железных флюгеров, и даже серые камни мостовой, казалось, стали чище и ровнее. Повеселевшие жители высыпали на улицы, спеша по своим делам. Хозяйки распахивали окна, проветривали толстые полосатые тюфяки. В прозрачном воздухе тёплой метелью кружился пух.

Узкие улочки Гаммельна сплетались в каменную сеть, пересекались и сходились под самыми немыслимыми углами, часто заканчиваясь тупиком, и по прошествии трёх часов Жуга окончательно заблудился. Он оплошал с самого начала, взяв за ориентир тонкий, царапающий небо шпиль, долго кружил по городу, надеясь выйти к ратуше, и лишь когда дома расступились широкой площадью, понял, что ошибся: прямо перед ним, заслоняя прочие здания, высилась чёрная громада собора.

– Вот незадача…

Жуга остановился и огляделся.

Собор был единственным строением на площади. Угловатый, острый, словно рыбья кость, он подавлял своим непонятным, вывернутым наизнанку величием. Малое рядом с ним казалось ничтожным, большое – болезненно раздутым. Взирая на мир узкими провалами стрельчатых окон, он стоял здесь, словно монах-аскет в чёрной рясе, сурово сжав каменные челюсти балконов, воздев к небу сухой указующий перст ребристого шпиля.

Сейчас старое здание подновляли – фасад собора оплетали строительные леса. Похожие издали на муравьёв, на высоте работали каменщики. Внизу, близ дверей неровной грудой лежали кирпичи, доски, и была насыпана большая, в рост человека, куча песка, на которой резвились ребятишки. Они гонялись друг за дружкой, скатывались, хохоча, с её вершины, прыгали и толкались. Ещё можно было различить развалины песочного городка.

Наверное, правду говорят, что города похожи друг на друга. «Побываешь в одном, считай, что повидал все», – говаривал Жуге друг его Реслав. Где-то он теперь?

Жуга никак не мог привыкнуть к булыжной мостовой. Ноги болели. Со всех сторон доносилась чуждая слуху жёсткая немецкая речь. Он прислонился к стене, соображая, куда идти теперь. Спрашивать дорогу у прохожих не хотелось.

Ребятишки у песочной горы вдруг загалдели, сбились стайкою, завидев двух мальчишек лет шести-семи и девочку помладше. Донеслась весёлая не то считалка, не то дразнилка:

Мчатся три слепых мышонка

За фермершей следом, которая им

Хвосты отрубила ножом пребольшим.

А ты смог бы выглядеть храбрым таким,

Как эти три глупых мышонка?[4]

Жуга горько улыбнулся.

* * *

Часы на далёкой теперь ратуше пробили полдень, и вдруг за стенами собора ожили, залились торжественно соборные колокола. Их было такое множество, и выводили они столь чистую и сложную мелодию, что Жуга не заметил, как ноги сами понесли его прямиком к собору.

Под высокими стрельчатыми сводами было темно.

– Есть тут кто? – окликнул он. Никто не отозвался, и Жуга осторожно двинулся вперёд меж длинных, рядами стоящих скамеек.

Кафедра была пуста. У высокого, украшенного резьбой и позолотой алтаря тоже не было никого. Жуга поднялся по лестнице, прошёл наугад по коридору и неожиданно очутился в маленькой светлой комнатке с покатым сводчатым потолком. У стены на стуле сидел невысокий длинноволосый паренёк. Он играл. Прямо перед ним из стены двумя рядами торчали гладкие деревянные рукоятки, и когда его кулак ударял по одной из них, высоко под сводами собора отзывалась колокольная бронза. Жуга замер в изумлении: всем этим трезвоном заправлял один человек!

Увлечённый своей музыкой, паренёк ничего не замечал. Жуга стоял тихо и, лишь когда колокола смолкли, решился заговорить.

– День добрый.

Юноша вздрогнул от неожиданности, обернулся.

– Здравствуй. – Он смерил вошедшего взглядом и нерешительно потёр бритый подбородок. – Ты как сюда попал?

– Дверь была открыта, – пожал плечами Жуга и в свою очередь оглядел нового знакомого.

Это был невысокий худощавый парень лет двадцати, одетый в серый немецкий полукафтан, который здесь называли «волком», короткие штаны, полосатые вязаные чулки и поношенные кожаные башмаки с пряжками. Настороженный взгляд карих глаз, усыпанное веснушками лицо. Одно плечо было выше другого. При разговоре паренёк слегка шепелявил.

– Как звать тебя, звонарь?

– Яцек.

– А меня – Жуга. Что-то не похож ты на немца, Яцек.

Тот кивнул в ответ:

– Так ведь и ты, я вижу, не здешний. Я из-под Кракова родом. Там вырос, там и играть учился, а год назад сюда перебрался, они как раз звонаря искали. А карильон тут, между прочим, знатный!

– Кто? – удивлённо переспросил Жуга. – Ка… кариллон?

– Ну да. – Яцек кивнул и повёл рукою вдоль стены. – Вот вся эта штука, инструмент колокольный, карильон зовётся. А ты откуда будешь?

– С гор я, – ответил Жуга и, подумав, добавил: – С Хоратских.

– О… далековато, – признал Яцек. – А в Гаммельне что делаешь?

– Бургомистра мне повидать надо. Ратушу я искал, да вот заплутал малость. Народ здесь, кого ни спроси, один дольше другого объясняют, куда идти да как… А я и половины слов не понимаю.

– Да? А я привык уже. – Яцек встал, подошёл к стене и отворил низкую неприметную дверь. – Идём, кое-что покажу.

– Спасибо, мне уже пора, – засобирался Жуга.

– Брось, – отмахнулся тот, – всё равно бургомистра сейчас не застать – он только до полудня в ратуше бывает, и то не каждый день. Как там тебя… Жуга? Пошли.

Жуга усмехнулся.

– Чего смешного? – не понял Яцек.

– Да так… Ты, верно, первый здесь, кто моё имя повторил.

– А! – рассмеялся звонарь. – Твоя правда – не могут немцы «Ж» произнесть… А может, не хотят.

– А что там?

– Увидишь.

Согнувшись, новоиспечённые приятели пролезли в дверь и оказались с другой стороны стены. Здесь было пыльно. Стройными рядами уходили кверху тонкие, туго натянутые верёвки. Вдоль стены вилась ветхая деревянная лестница. В углах грязными лоскутьями висела паутина. Вслед за Яцеком Жуга поднялся под самую крышу собора, где на массивных потолочных балках разместились всяческих размеров колокола. Самый маленький можно было поднять одной рукой, самый большой весил, должно быть, пудов двадцать. Соединённые в хитрую систему из колёсиков и рычагов, близ каждого колокола замерли маленькие бронзовые молоточки.

Яцек прошёлся по чердаку, поглаживая их ладонью.

– Вот так тут всё и устроено. – Он повернулся к Жуге. – У каждого колокола свой тон. Рычаги тянут за верёвки, а те двигают молоточки. – Он постучал ногтем по массивной бронзовой юбке ближайшего колокола, и тот откликнулся еле слышным звоном.

– Слыхал, как звучит? – Яцек многозначительно посмотрел на Жугу. – Из Малина колокола[5].

– Хитро придумано, – оценил тот. – А ну как верёвка оборвётся?

– Заменим.

Яцек открыл ещё одну дверь, и оба вышли на узкий, засиженный голубями балкон. Выше была только крыша, и каменщики ещё не добрались сюда со своими лесами. Гаммельн отсюда был как на ладони. Жуга огляделся и сразу увидел справа городскую ратушу.

– Понятно, – хмуро кивнул он. – Стало быть, не туда я свернул. А дом аптекаря Иоганна Готлиба где?

Яцек указал рукой:

– Вон тот, с белой трубой. А зачем тебе Готлиб?

– Работать я к нему нанялся, – нехотя пояснил Жуга. – Помощником, на время.

– Ты? – Яцек посмотрел на него с невольным уважением. – А не врёшь?

Жуга пожал плечами:

– Зачем мне врать?

– А живёшь где?

– Нигде пока. – Он ещё раз осмотрел окрестности, запоминая всё, вздохнул и отвернулся. – Ладно, пошли вниз. Спасибо, что город показал.

– Да не за что, – сказал Яцек, спускаясь. Старые ступени скрипели под ногами. – Всё равно Гаммельн не сверху – изнутри смотреть надо… Ты куда сейчас?

– Я? Не знаю. – Жуга пригладил ладонью растрёпанные рыжие волосы. – Я не думал ещё.

– Я сейчас свободен. Если хочешь, пошли покажу, где тут можно еды подешевле купить. Деньги у тебя есть?

– Есть немного.

* * *

На улице было светло. В куче песка подле входа по-прежнему играли дети. Жуга щурился после соборного полумрака, моргал часто.

– Куда теперь? – спросил он.

– Направо, – ответил Яцек. – Там сперва будет…

Что именно там будет, он не досказал: деревянные подпоры неожиданно затрещали, и высокие леса у левого крыла собора угрожающе зашатались. «Берегись! – донёсся сверху заполошный крик. – В сторону! В сторону!!!» Яцек поспешно рванулся обратно под прочные своды и потянул за собой Жугу.

Ребятишки бросились врассыпную, убегая со всех ног, и лишь одна девчушка лет пяти осталась стоять, глядючи заворожённо, как заваливается набок угловатая, неровно сбитая громадина строительных лесов.

Жуга вскинулся запоздало.

– Беги! – крикнул он ей. – Да беги, же!!! – и через миг осознал, что она его просто не понимает. – Ах, чёрт!.. Да пусти ты! – Он вырвал у Яцека из рук полу рубашки и бросился вперёд.

– Куда?! – ахнул Яцек. – Стой, дурак! Убьёшься!!!

Было ясно, что он не успеет: леса уж не заваливались боле – падали, словно гигантский кулак, готовый прихлопнуть двух мошек, большую и малую. И вдруг… Яцек даже не успел понять, что произошло: Жуга вскинул руки, крикнул на бегу, и воцарилась тишина. Яцек не мог поверить своим глазам: леса зависли под самым нелепым углом, застыли внезапно, в одно мгновение.

Жуга, хромая, поравнялся с кучей песка, подхватил девочку на руки и побежал дальше, отягощённый драгоценной ношей, не останавливаясь и не оглядываясь, как бегут последний раз в жизни.

И тут невидимая подпорка не выдержала!

Тяжёлые балки с треском и грохотом рухнули туда, где ещё мгновение назад были девочка и рыжий паренёк. Пыль, щепки, мусор и песок взвились столбом, длинный брус ударил бегущего под колени, сбил с ног. Жуга упал, прокатился по мостовой и остался лежать неподвижно.

Со всех сторон бежали люди. Яцек стряхнул оцепенение и тоже поспешил туда.

Жуга лежал, тяжело дыша, крепко прижимая к себе девочку. Из разбитого носа его текла кровь. Завидев Яцека, он кивнул и попытался сесть.

– Ты цел? – обеспокоенно спросил звонарь.

– Вроде… – прохрипел Жуга, откашлялся, сел и поморщился. – Нога вот только…

Он осторожно поставил девочку на ноги, отряхнул на ней простое саржевое платьице. Хмуро оглядел растерянные, бледные лица столпившихся вокруг горожан.

– Чей ребёнок?

Люди молчали. Жуга уже хотел повторить свой вопрос, но вовремя сообразил, что его опять не понимают.

– Чья девочка? – коверкая слова, спросил он по-немецки.

– Это Магда, – дрожащим голосом сказала какая-то женщина, – прачки Анны-Марии дочка… Господи боже! Давайте я отведу её домой.

Жуга встал, поморщился, ступив на больную ногу. Поглядел на обломки лесов. Девочка стояла рядом, доверчиво держа его за руку тёплой ладошкой, не хотела отпускать.

– Хорошо, – кивнул он.

Девочку увели. Люди потихоньку расходились, обсуждая происшествие, и вскоре на площади остались только Яцек и Жуга.

– У тебя кровь течёт, – сказал Яцек.

– Да? – Жуга осторожно потрогал распухший нос. – А, верно… Тут есть где умыться? Колодец какой-нибудь там…

– Вот что, – предложил Яцек. – Я тут неподалёку живу, вон в том доме. Пошли ко мне. Тебе всё равно пока идти некуда.

Жуга помолчал, задумчиво глядя на испачканные кровью пальцы. Кивнул.

– Что ж, пошли, пожалуй.

* * *

Яцек обитал под крышей высокого каменного дома, что принадлежал вдове пекаря Эриха Мютцеля, Гертруде Мютцель. Сама хозяйка, дородная женщина почтенных лет, занимала второй этаж. Третий этаж и мансарды сдавались внаём. Внизу была пекарня. Яцек и Жуга вошли и поднялись наверх.

– Садись. – Яцек кивнул в сторону кровати и потащил с полки большой фаянсовый кувшин. – Я сейчас за водой сбегаю.

Жуга сел и огляделся.

Низкая, но довольно длинная комната, где двух стен не было вовсе – лишь скошенный на угол потолок, была обставлена просто: стол, стул, застеленная одеялом шаткая кровать, шкаф для одежды и большой, окованный железными полосами сундук с пожитками. В углу, на колченогой табуретке примостился таз для умывания. На столе, в закапанной воском бутыли торчал огарок свечи. Справа углом выпирала из стены печная труба. Окно вело на крышу.

– Я и не знал, что на чердаке можно жить, – сказал Жуга, когда Яцек вернулся. – Сколько ты платишь хозяйке?

– За мансарду? – Яцек поставил кувшин на стол и вытер руки о штаны. – Талер в месяц.

– Ну, это не деньги…

– Так ведь и это – не жильё, – грустно улыбнулся тот. – Летом жарко, зимой холодно, если только печь в пекарне не топят. Готовить, опять же, негде.

Жуга стянул рубаху, нагнулся над тазом, подставил сложенные лодочкой ладони: «Лей». Долго, фыркая, умывался, вытерся протянутым полотенцем. Вода в тазу порозовела.

Яцек во все глаза смотрел на спину Жуги, где изгибался неровной дугой рваный белый шрам.

– Это откуда?

Жуга поморщился, отмахнулся досадливо:

– Дело прошлое… Скажи-ка лучше, где в Гаммельне жильё подешевле найти можно?

– Надолго? – оживился Яцек.

– Не знаю. – Жуга пожал плечами. – На месяц-другой.

Яцек потёр подбородок, оглядел мансарду.

– Если хочешь, живи пока у меня. Платить за комнату вдвое меньше, а кровать вторую у хозяйки попросим. Вещи твои где?

– Да мешок у меня только, в аптеке у Готлиба остался. – Жуга подошёл к окну, выглянул наружу. – Подумать надо.

– Скажи, Жуга, – неуверенно начал Яцек. – А… что такое с лесами сделалось, когда ты за девчонкой побежал? Это что, колдовство?

Жуга промолчал, глядя в сторону.

– Чего молчишь? Я же видел…

Тот опять ничего не ответил.

В дверь постучали, и Яцек пошёл открывать.

На пороге стоял тощий, перепачканный сажей паренёк с витым горячим штройзелем под мышкой, блестел озорно глазами.

– День добрый, Яцек! Видел, что на площади стряслось?

– А, здравствуй. Видел, конечно. А что?

– Ну так я сейчас Дитриха встретил, он там работал. Знаешь, отчего леса грохнулись? Крысы верёвки сгрызли! – Парень отломил от булки кусок и отправил его в рот. – Каково, а? Мне они тоже осточертели – каждый день в дымоходах застревают. Смотри, погрызут верёвки у твоих колоколов, как звонить будешь? Ну, пока! Заходи как-нибудь.

Яцек закрыл дверь, обернулся.

– Это Гюнтер, трубочист. Он тут вот, за стенкой живёт. Так ты как насчёт жилья?

Жуга покивал задумчиво, поднял голову.

– Так, говоришь, кровать хозяйка даст?

* * *

Серое на чёрном.

Удар!!!

Больно, больно, больно!

Назад, не чуя ног, по длинной полке, мимо вкусных мягких кругов, успев отгрызть один лишь кусочек, к спасительной темноте холодной ночи…

Шелест материи. Запах сосновой палки. Серая тень.

Прыг вправо! Влево! Гулкий стук дерева об пол, истошный женский визг – больно ушам, – но путь открыт! За дверь, где серая луна на чёрном небе. Болит отбитый бок. Бегом-бегом, вдоль по улице, выгибая горбатую спинку, сжимая в острых зубах душистую хлебную мякоть – еда! еда! – се…

Жуга открыл глаза. Долго лежал не шевелясь, затем встал и подошёл к окну мансарды.

В комнате было тихо. Повернувшись на бок, мирно сопел на своей кровати Яцек. С улицы тянуло холодком. Город окутала туманная осенняя ночь. Таяли во мраке жёлтые цепочки фонарей.

Жуга сел, закутался в одеяло и задумался.

Вторая ночь в городе – и снова этот непонятный сон. Почему мир в нём видишь снизу, от самой земли? Почему вокруг море запахов и звуков, но всего один цвет? Почему в сердце всё время сидит щемящее до боли чувство страха?

Почему, почему, почему?!

Жуга помотал головой. Наваждение какое-то!

Так и не растолковав странное видение, он лёг и долго ворочался, пока снова не заснул.

Ему снился лес.

* * *

Три слепых мышонка,

Три слепых мышонка —

Как они бегут,

Как они бегут!

Дурашливая эта песенка летела ввысь из глубины городских улиц, звенела детскими голосами, словно напоминая, что уже утро и пора вставать. В узкое окно мансарды лился потоками солнечный свет. День обещал быть хорошим.

Мышатами – и Яцек это знал – дразнили троих: двух мальчишек по имени Кристиан и Фриц, и девчонку, ту самую Магду, которую вчера спас его новый знакомый. Эти трое всегда ходили вместе: играть с ними никто не хотел, ибо первый сильно заикался, второй был мал ростом, а девочка, кроме того что была сущей тихоней, ещё и плохо выговаривала слова.

Яцек зевнул, потянулся и открыл глаза. Огляделся.

Жуга, хмурый и задумчивый, не спал, сидел одетый на кровати, обхватив колени руками и прислонясь спиною к стене. Смотрел в одну точку. Скомканное одеяло валялось в ногах.

– Привет, Жуга.

Тот поднял голову, кивнул равнодушно:

– Доброе утро.

Яцек отбросил одеяло и сел. Поёжился от утреннего холодка. Посмотрел на Жугу, озадаченно почесал в затылке.

– Ты чего такой? Не выспался?

Жуга поднял руку, взъерошил рыжие нечёсаные волосы. Усмехнулся невесело:

– Нет, почему же… Выспался. Не в том дело.

– А в чём?

– Так… – Он помолчал, затем уклончиво добавил: – Есть причина.

– А-а. – Яцек встал и принялся умываться. – Завтракать будем? – обернулся он.

– Неплохо бы, – поддержал Жуга. – А где?

– Да прямо здесь и закусим. Ты подожди, я сейчас.

Яцек оделся, коснулся мимоходом печной трубы – тёплая ли? – убежал и вскоре вернулся с булкой горячего хлеба и медным чайником. Чайник был странной формы – узкий, высокий, булькал свежим кипятком. Яцек поставил его на стол, с головой залез в сундук, вытащил два мешочка и насыпал в чайник немного коричневого порошка. В воздухе разлился сильный горьковатый аромат. Жуга озадаченно принюхался.

– Это что?

– Не знаешь? – Яцек оглянулся. – Кофе. Неужто не пил никогда?

– Нет… Это какая-то трава?

Яцек почесал в затылке.

– Наверное, – неуверенно сказал он. – На, взгляни сам.

Он снова пошарил в мешочке и насыпал Жуге в подставленную ладонь дюжину крупных, с ноготь размером, коричневых зёрен. Были они овальные, сухие, слегка подгоревшие, пахли странно, но приятно. Жуга с опаской раскусил одно и хмыкнул: вкус был незнакомый, чужой, разливался терпкой горечью на языке.

– Где это растёт?

– Не знаю, – пожал плечами Яцек. – Где-то на юге… Вот чёрт!

– Что такое?

– Гляди – крысы булку погрызли. Когда только успели? Ну да ладно, давай есть.

Яцек разлил дымящийся напиток в чашки, нарезал хлеб, достал из сундука горшочек с маслом.

Жуга отпил из чашки, поморщился:

– Горько.

Яцек кивнул:

– Мне тоже поначалу не нравилось, а потом привык. На вот, сахару добавь.

– Сахару?!

Жуга заглянул во второй мешочек. Там действительно был желтоватый колотый сахар – редкое лакомство в горах. В Гаммельне его продавали в аптеках. Видно, не так уж мало получал Яцек за свою работу, если мог позволить себе такое! Поколебавшись, Жуга положил в кофе пару кусочков и снова попробовал. Напиток и впрямь стал вкуснее. Утренняя вялость постепенно ушла, в голове прояснилось. Хлеб из пекарни фрау Мютцель был свежайший, даже масло таяло, когда его намазывали на толстые и тёплые ломти. Приятели в два счёта съели всю булку и засобирались по делам.

– Вот так ты и питаешься? – спросил Жуга, когда Яцек укладывал всё обратно в сундук. – Хлебом да водой?

– А что?

Жуга пожал плечами:

– Хоть бы кашу варил, что ли…

– Сваришь её, как же! – фыркнул Яцек. – Нет ничего – ни огня, ни камина.

Жуга обернулся, стоя в дверях.

– Ты вот что, – сказал он. – Раздобудь к вечеру какой-нибудь горшок. Только не шибко большой. И чтоб с глазурью.

– Глиняный?

– Ну.

– Для чего? Я же говорю: негде готовить.

Жуга загадочно улыбнулся.

– Что-нибудь придумаем, а пока до вечера.

– До вечера.

* * *

Томас Остенберг, бургомистр Гаммельна, принимал просителей по вторникам и четвергам. Сегодня он был не один – с утра к нему заглянул Густав Бреннель, доктор медицины. Обоих связывали давние и прочные дружеские отношения, хотя человеку стороннему трудно было бы вообразить людей, более друг с другом несхожих как внешностью, так и характером. Бургомистр был полный степенный господин лет сорока, слегка обрюзгший и бледный, как все горожане, с пухлыми губами, маленькими серыми глазками и редкими светлыми волосами. Бреннель же, напротив, был сух и высок, профиль имел ястребиный, а взгляд – пронзительный. Его лицо и руки покрывал тёмный загар. Горожане, встречая его на улицах, почтительно снимали шляпы: он был ничуть не менее, а может, даже более уважаемым человеком в Гаммельне, чем сам бургомистр.

Сейчас герр Остенберг сидел за столом, перебирая бумаги и почти не глядя на очередного посетителя. Сегодня как раз был вторник, и настроение у бургомистра было испорчено с самого утра. Ох уж эти просители! Ну зачем, скажите на милость, зачем нести в городскую ратушу всякие мелкие дрязги? Взять, например, Рудольфа Хоффа, который подал жалобу на соседа. Неужели нельзя было разобраться меж собою тихо-мирно? А Ганс Фогель, лавочник, который сетует, что ему нет покоя от крыс, и просит принять меры! Каково, а? Может, прикажете ещё и ущерб ему возместить? Может, ещё денег дать из городской казны на крысоловки?

Н-да…

Ну, ладно, когда приходят горожане, это ещё можно понять. Но что здесь делает этот подпасок, который и говорит-то по-немецки с трудом?

Бургомистр откинулся на спинку кресла и задумчиво побарабанил пальцами по столу. Поднял взгляд.

Перед ним стоял худой безусый паренёк лет семнадцати – уже не мальчик, но ещё не мужчина. Острый взгляд, голубые глаза, давно не стриженные рыжие волосы. В речи сквозит сильнейший славянский акцент. Интересно, откуда он?

– Так ты говоришь, что хочешь посмотреть приходские книги?

– Да, это так.

Томас Остенберг нахмурился:

– Сделать это не так-то просто, юноша. Приходские записи – важный документ, нельзя выдавать их первому встречному. Зачем они тебе?

Паренёк помолчал, переступил с ноги на ногу.

– Семнадцать лет тому назад в этих местах был мор, – медленно подбирая слова, начал он. – Чёрная смерть. Очень много людей умерло тогда… Я хотел бы посмотреть старую перепись тех лет.

– Для чего?

– Мне не хотелось бы об этом говорить.

Бургомистр помрачнел. Он помнил то время, помнил, как прошлась по деревням и городам своей ржавой косой бубонная чума, помнил, как жгли за городом в кучах заразные трупы, как чадили на улицах факелы и плыл над городом унылый погребальный звон. Тогда ещё не было в соборе нынешнего Малинского карильона, лишь звякал надтреснуто одинокий старый колокол. По счастью, те времена давно миновали.

– Где ты живёшь?

– В доме у площади, где пекарня.

– А, у вдовы Мютцель… И давно ты в городе?

– Четыре дня. Работаю у Иоганна Готлиба, в аптеке.

– Хорошо, – кивнул бургомистр. – Приходи в пятницу, я подумаю, что можно сделать. Но учти: одного желания мало, чтобы получить доступ к записям. Тебе ясно?

– Да, – кивнул тот. – Спасибо. Я подожду.

И он ушёл. Бургомистр облегчённо вздохнул – на сегодня этот был последним.

– Парнишка кажется мне немного странным. – Он повернулся к сидевшему у камина Бреннелю. – А что по этому поводу думаете вы, герр доктор?

– Аптекарь, – с лёгким презрением произнёс тот. – Аптекарь и помощник аптекаря из диких мест, скорее всего, с гор. Последнее время они плодятся как мухи. Народ любит лечиться у фармацевтов – ни тебе кровопусканий, ни процедур: знай себе глотай пилюли да пей микстуры. Вся эта зараза ползёт к нам с Востока, от арабов и сарацин, у которых много трав и мало знаний. Их Авиценна, конечно, кое в чём был прав, но далеко не во всём. Вот что я вам скажу, герр Остенберг: единственное, что у них стоит покупать, это яды. Более ничего. Всё остальное чистой воды шарлатанство.

– Да? – Бургомистр придал своему лицу умное выражение. – Но что вы скажете про Готлиба? Я слыхал, вы начинали вместе.

Густав Бреннель поморщился, словно съел кислое.

– Готлиб – паршивая овца в стаде, – сказал он. – Доктор, который на старости лет вдруг впал в маразм и вообразил, что можно лечить людей травками и цветами… Цех аптекарей имеет большое влияние, но почти все они просто наглые самозванцы. Впрочем, – он покачал головой, – Иоганну Готлибу можно доверять больше, чем другим, – он всё-таки доктор медицины. Хотя я не упустил бы случая поставить его на место.

– Мне кажется, перед нами как раз такой случай, – с улыбкой произнёс Остенберг.

– Вы имеете в виду этого мальчишку?

– Именно, – кивнул бургомистр. – Книги, как вы знаете, хранятся в подвалах, за семью замками, и даже я не всегда имею к ним доступ. И вдруг является мокроносый юнец и говорит, что хочет их посмотреть. Посмотреть! Вы не находите, герр Бреннель, что это нагло сказано?

– Пожалуй, – поразмыслив, согласился тот.

– К тому же, – продолжал бургомистр, – большинство книг, особенно тех лет, так испорчено крысами, что прочесть их весьма затруднительно.

– Хм! – На тонких губах доктора появилась улыбка. – А это, может быть, и к лучшему. Знаете, герр Томас, у меня появилась идея. Кажется, мы сумеем загнать Готлиба в угол.

– Пари? – оживился бургомистр. – Скажем, пятьдесят талеров?

– Принимаю!

Они скрепили спор рукопожатием.

– А теперь, – улыбаясь, сказал Томас Остенберг, – когда мы покончили со всеми делами, не выпить ли нам вина?

* * *

– Ландыш?

– Сердце.

– Ревень?

– Слабительное.

– Александрийский лист?

– Что-что? – Жуга поднял голову.

– Э-ээ… сенна.

– Тоже слабительное.

– А тысячелистник?

– От простуды…

С раннего утра в аптеке у Готлиба витал дым и чад – престарелый аптекарь и Жуга, ставший на время его помощником, плавили в медном котле белую вязкую смолу (вчера посыльный доставил от графа заказ на сургуч). Попутно Готлиб решил испытать паренька на предмет знания целебных растений. Было жарко, Жуга снял рубашку, оставшись в одних штанах. Аптекарь мельком взглянул на его шрамы, но ничего не сказал.

Аптека Иоганна Готлиба была не только и не столько лавкой, сколько провизорской – все лекарства приготовлялись прямо здесь. Жуга с интересом разглядывал длинные полки, уставленные разных размеров пузырьками, медленно, по складам разбирая незнакомые названия: «Антимоний», «Алкалия», «Зильбер Глет», «Серная печень»… А полкой ниже понаставлено и вовсе непонятно что: «Аравийская камедь», «Кинкина», «Сандал», «Фернамбук», «Драконова кровь» и даже «Адский камень» – ни больше ни меньше! Да и травы, знакомые Жуге с детства, здесь назывались иначе.

– Мята? – спрашивал меж тем Готлиб, помешивая вязкую желтоватую массу.

– От кашля.

– Шалфей?

– Для горла.

– Адонис?

– Как?

Аптекарь огляделся, снял с полки мешочек и вынул горсть засушенных растений.

– А, горицвет! – Жуга понимающе закивал. – Он тоже, если сердце заболит… но только сушёный.

– И как его сушат?

Жуга почесал в затылке.

– Ну-у, как… Медленно.

– Гм! А ромашку?

– В тени…

– Отвар из девясила как приготовить?

– В печке напар делают, в горшке.

Готлиб усмехнулся довольно – паренёк не лгал, когда говорил, что знает толк в травах. Жаль, что только в травах – остальное аптекарское дело было для него тайной за семью печатями. Взять, например, сургуч. Любой подмастерье знает, что здесь к чему. Открой книгу и прочти: «Растопи воск, затем возьми чистой белой смолы, распусти её на слабом угольном огне и, когда распустится, сними и вмешай в смолу на один фунт четыре лота малярной киновари, добавь мелу, дай застыть вместе, и получишь красивый, красный, крепкий сургуч». Этот же и читать толком не умеет: взял вместо киновари малахитовую зелень – это же надо! Хорошо ещё, что не добавили дорогой даммар – белую смолу, а обошлись для начала канифолью. Вон, стоит в горшке, остывая, зелёная масса, сколько ни тыкай пальцем, всё мягкая, липнет к рукам… Эх, молодо-зелено… А так, если посмотреть, парень сообразительный, схватывает всё на лету. Хотя…

Аптекаря вдруг осенило. Он повернулся к Жуге.

– Ты не различаешь цвета?!

– Ну… – замялся тот. – Красное и зелёное – да.

– Так-так. – Готлиб нахмурился, продолжая помешивать в котелке. – Это уже хуже. А я, признаться, подумывал, не взять ли тебя в ученики.

Жуга покачал головой.

– У вас бы я с охотой поучился, – сказал он, – но боюсь, что в городе я пробуду недолго.

Плав в котле стал густеть, аптекарь разлил его в узкие фаянсовые формочки, где тот застыл крепкими ярко-красными палочками. Готлиб подцепил одну, вытащил, постучал по ней ногтем и удовлетворённо кивнул. Обернулся:

– Так зачем, говоришь, ты пришёл в Гаммельн?

Жуга хотел ответить, но в этот миг дверной колокольчик задёргался, и Готлиб пошёл открывать.

– Послание доктору Иоганну Готлибу от господина бургомистра! – послышалось снизу.

– Хорошо, давай его сюда, – сказал аптекарь.

Он поднялся по лестнице, неся в руке тонкий пергаментный свиток, сломал сургучную, голубую с золотом печать, пробежал глазами текст и нахмурился. Покачал головой.

– Ох уж этот Остенберг… – пробормотал он.

– Бургомистр? – мгновенно насторожился Жуга. – А что с ним?

Готлиб поднял взор.

– Теперь он хочет, чтобы я уничтожил крыс в городе.

– Ну и что? Или это так сложно?

Аптекарь рассмеялся невесело, небрежно бросил свиток на стол и опустился в кресло. Сложил домиком сухие старческие ладони и некоторое время молчал, глядя в камин.

– Видишь ли, мой юный друг Шуга, – наконец начал он, – дело это не то чтобы сложное – оно попросту невыполнимое. Мало того, что в моём возрасте негоже шастать по подвалам и чердакам. С недавних пор я не знаю созданий хитрее, чем гаммельнские крысы. Они с ходу распознают любые ловушки. Они не трогают отравленные приманки, а если и едят их, то совсем немного. Это безнадёжно, я не знаю, как с ними бороться. В последнее время жители покупают крысиный яд чуть ли не мешками, а толку никакого. Бургомистр попросту придумал невыполнимое задание, лишь бы только посадить меня в лужу. Готов спорить, что здесь не обошлось без Густава Бреннеля – он спит и видит, как бы выставить меня дураком. Да…

– Этот Бреннель, – медленно произнёс Жуга, – он загорелый, носатый и высокого роста, этакая жердь. Верно?

– Да, это он, – кивнул Готлиб. – А откуда ты знаешь?

– Я вчера у бургомистра был, они там сидели оба…

– А зачем ты ходил к бургомистру? – удивлённо спросил аптекарь.

Жуга замялся.

– Всё это трудно объяснить, – сказал он. – По правде говоря, я кое-что узнать хотел из записей приходских…

– Про что?

– Про меня… Один мой друг сказал, что лет двадцать тому назад здесь прошёл мор, а я… Я ведь не родной был деду… ну и решил, что в переписи… А, не всё ли равно… – Он махнул рукой. – Я же говорю – долго рассказывать. В общем, господин бургомистр велел мне зайти через три дня.

– Ах да, чума… – Лицо аптекаря помрачнело. – Верно, я помню её. Это было – дай бог памяти – да, да! – семнадцать с половиной лет тому назад. – Он вздохнул, посмотрел на умолкнувшего рыжего паренька и покачал головой. – Ах, Шуга, Шуга… Боюсь, что ты задел больное место Бреннеля…

Готлиб откинулся на спинку кресла, подперев голову рукой, и задумчиво умолк, всецело отдавшись воспоминаниям. Наконец он поднял взгляд. Отражённые язычки пламени плясали в его глазах, и казалось, что взор его до сих пор хранит отсвет давних погребальных костров.

– То был страшный год, – медленно начал он. – Мы с Густавом работали день и ночь. Пять лекарей скончались на наших глазах, нас болезнь каким-то чудом пощадила. Именно тогда дороги наши разошлись: я стал приверженцем полифармации, Бреннель же продолжал резать и вычищать эти проклятые чумные бубоны. Наверное, от его кровопусканий и припарок умерло тогда больше людей, чем от самой чумы. Да… Кто знает? Вот так и получилось, что с тех пор мы враги. К несчастью, в друзьях у бургомистра ходит Густав, а не я.

Жуга некоторое время молчал, нахмурившись.

– По-моему, только дураки отвергают силу целебных трав, – наконец сказал он.

– Не суди так строго. – Готлиб многозначительно поднял палец. – Среди аптекарей и в самом деле слишком много недоучек и обманщиков. Беда в том, что Бреннель не способен отличить зёрна от плевел.

– И что делать? – спросил Жуга.

– Ничего. – Готлиб пожал плечами и бросил письмо в камин. Пергамент затлел, края его обуглились, сургуч потёк крупными голубыми каплями, тотчас загораясь. Аптекарь повернулся к Жуге.

– Я устал от этих бесконечных споров, – сказал он. – Никому не под силу избавить город от крыс, а мне тем более. Пусть всё остаётся как есть. В конце концов, я не волшебник.

Жуга промолчал.

* * *

Горшок Яцек достал что надо – глазурованный, средних размеров, без сколов и трещин.

– Годится?

– Вполне, – заверил приятеля Жуга. – Тащи воду.

Когда Яцек вернулся, Жуга уже распаковал котомку, вытащил мешок с гречкой, соль и какие-то травы. Разложил всё на столе.

– Лей сюда, – скомандовал он.

– Ты что делать собираешься? – спросил озадаченно Яцек.

– Сейчас увидишь. Только не мешай.

Когда горшок наполнился, Жуга задумался на секунду, затем улыбнулся, протянул к нему руки и негромко произнёс что-то, вроде: «Энто-вашта!»

Сперва Яцеку показалось, что ничего не произошло. Он хотел пошутить, открыл рот, да так и замер, завидев, как над горшком заклубился пар.

Вода кипела!

Яцек был так поражён, что даже заглянул под стол, думая увидеть огонь, но там не было ничего. Жуга тем временем уже сыпал в кипяток крупу, солил, мешал варево ложкой. Посмотрел на Яцека.

– Это м-магия? – запинаясь, выдавил тот.

– Все аптекари немного колдуны, – усмехнулся Жуга. – Да что это с тобой?

– Это адский огонь, – заворожённо глядя на горшок, пробормотал Яцек, – и добра от него не жди!

– Адский огонь? – Жуга поднял бровь. – Не мели чепухи.

– Тогда объясни, как ты это сделал! Откуда взялся жар?

Травник пожал плечами:

– Где-то на юге стало чуть холоднее, вот и всё.

– Поклянись именем Господа!

– Клянусь.

Яцек немного успокоился, подошёл к столу и заглянул в горшок. Вода кипела ключом. Вкусно пахло кашей.

– Если это белая магия, – неуверенно начал он, – где заклинания? Ты призвал чьё-то имя и вода закипела!

– Никого я не призывал, – сказал Жуга, бросая в горшок травы и порошки. Запахло пряностями. – Я всего лишь приказал воде: «нагрейся», и только. А маги, которые возятся с заклинаниями, просто не знают, какие слова в них действительно важны, и цвет подобрать не могут.

– Цвет? Какой цвет?

Жуга замялся.

– Долго объяснять… Скажем так: надо сказать Слова и представить Цвет. Если всё верно, тогда получится. Понятно?

Жуга пробормотал вполголоса, и варево перестало бурлить. Он зачерпнул кашу ложкой, попробовал.

– Готово. Садись есть, пока не остыло.

Всё ещё недоверчиво качая головой, Яцек сел за стол.

Вскоре с ужином было покончено, и приятели, вымыв посуду, залезли под одеяла. Жуга уснул сразу. Яцек же долго ворочался, размышляя над происшедшим, потом махнул рукой, пробормотал «На всё воля Божья» и тоже погрузился в сон.

* * *

Серое на чёрном.

Камень, камень! Везде камень! Быстрые шаги – приближаются, катятся по пятам, звенят гулким эхом… и некуда бежать!

!запах человека!

!запах железа в его руках!

!запах каменной западни!

!запах смерти, смерти, смерти!

Чёрная тень на серой стене. Свист железа! Страх и безысходность и отчаяние…

Ярость!!!

Сжаться серым злым комком, ощерив острые крепкие зубы…

(«Жуга, проснись!»)

…и прыгнуть, прыгнуть, прыгнуть! Вцепиться на лету, чтобы выпала из руки железная палка…

(«Да проснись же… ах, чёрт!»)

…чтобы закричали от боли, чтобы путь…

(«Жуга!!!»)

…был свобо…

Наконец глаза открылись.

Сердце бешено колотилось. На губах был острый привкус соли. Жуга пошевелился и почувствовал, что простыни и подушка под ним мокры от пота. Он сел и огляделся.

Комнату заливал серый утренний свет. Было тихо. Яцек сидел на своей кровати, прижимая к себе окровавленную ладонь.

– Эй, – окликнул его Жуга, – что стряслось? Я кричал?

Тот гулко сглотнул и покосился на дверь.

– Хуже, – сказал он. – Я хотел тебя разбудить, но… на миг мне почудилось, что я поселился вместе с вервольфом. – Он посмотрел на свою руку. Его передёрнуло.

Жуга вытер рот рукой. Пальцы его окрасились красным.

– Так это я тебя укусил?

Яцек кивнул:

– Что с тобой творится, Жуга?

Тот помолчал. Встал, завернулся в одеяло и прошлёпал босыми ногами к окну. Постоял, глядя на улицу. Обернулся.

– Каждую ночь в этом проклятом городе я жду сна, а приходит морок, – сказал он. – Неладное творится в Гаммельне, Яцек… Почему бургомистр хочет, чтобы Готлиб уничтожил всех крыс в городе? Они что, и вправду нападают на людей?

Яцек раньше не обращал на это внимания, но теперь припомнил, что месяцев шесть тому назад от крыс и впрямь не стало житья. Вспомнил, как серые разбойники насмерть загрызли полосатую соседскую кошку, как покусали нескольких ребятишек. Вспомнил их дерзкие, изобретательные налёты на лавки и склады. А ещё леса эти строительные! Яцек даже вздрогнул при мысли об этом.

– Это верно, – сказал он, – но что тут странного?

– Крыса – тварь трусливая и сама не нападёт, если только не загнать её в угол. А в Гаммельне это случается сплошь и рядом… Что у тебя с рукой? Ах да… – Жуга потянул к себе котомку и вынул мешочки с травами. – Давай посмотрим, что можно сделать.

Поколебавшись, Яцек протянул ему свою ладонь.

– Слышь, Жуга, – спросил он. – А что тебе снилось?

– Не знаю, – пожал плечами тот. – Но постараюсь узнать.

* * *

– Ну-ка, ну-ка… – Тонкие пальцы Иоганна Готлиба коснулись жёлтого Т-образного крестика у Жуги на шее. – Откуда это у тебя?

Жуга бросил растирать в массивной бронзовой ступке травяную смесь и вытер пот рукой.

– Крест? – переспросил он. – Так он всегда был при мне… А что? Или видели где такой?

– Естественно, видел, – кивнул аптекарь. – Обыкновенный безглавый крест. Необычно только, что сделан он из янтаря.

– Почему? – насторожился Жуга.

– Что «почему»?

– Почему – необычно?

Готлиб откинулся на спинку стула и сложил ладони домиком.

– Видишь ли, мой юный друг, – начал он, – это кельтский крест. Кельты, или говоря иначе – юты, жили некогда в наших краях… очень давно, правда[6]. А янтарь – камень балтийский. Интересно получается, не правда ли?

– Я в этом не разбираюсь, – хмуро буркнул Жуга. – Хотя… – Он вытер руки и, порывшись в своём мешке, извлёк тусклый браслет зелёного металла. – Что вы скажете вот об этом?

Аптекарь с интересом подался вперёд, взял браслет и невольно вздрогнул, ощутив в пальцах лёгкое покалывание. На лице его отразилось недоумение.

Браслет был с камнем. Девять подвесок, разных по форме, окаймляли его по кругу. Готлиб пригляделся внимательнее и различил шарик, каплю, замысловатый узел-трилистник, фигурку человека, что-то похожее на рыбку, колесо с четырьмя спицами, восьмилучевую звезду, лодочку и спираль.

Жуга стоял рядом, ожидая ответа.

Готлиб с осторожностью положил браслет на щербатые, жжённые кислотой доски столешницы и с минуту молчал, рассеянно глядя на пламя свечи.

– Не знаю, что сие, – признал он наконец. – И почему от него ощущение такое, тоже не знаю. Металл незнакомый – это не железо и не бронза, и уж конечно не серебро. В любом случае работа древняя.

– А фигурки и камень? – спросил Жуга.

Старик задумался.

– Символы эти можно толковать по-разному, – начал он. – Шарик, скорее всего, олицетворяет Вселенную, капля – текущее время, а восемь лучей звезды – восемь сторон света. Но возможно также, что шар означает землю, капля – воду, а звезда – небо. Спираль – это символ бесконечности, но может быть, и образ змеи и в таком разе означает мудрость. Фигурка человека… ну, это понятно. Крест в круге отражает движение, опять же, бесконечность, а кроме того – повторение всего сущего, ибо, как сказано у Екклесиаста, «все реки текут, возвращаясь к истокам своим…» Да… Но вообще-то это ересь. Лодка, рыбка и тройной узел были в почёте у тех же ютов, но что они могут означать, мне не ведомо.

– Но ведь вы почти всё объяснили…

– Если бы! – усмехнулся Готлиб. – Пусть даже каждый рисунок в отдельности что-то значит, все вместе они бессмысленны. Вдобавок к кельтам эта вещь не имеет никакого отношения – священным у них считалось число пять, а подвесков, как видишь, девять. Что касается камня, то это чёрный опал – самоцвет более чем странный. По одним поверьям он приносит удачу, по другим – несчастье, единого мнения по этому вопросу нет.

Аптекарь повернул лежащий браслет, и чёрная поверхность камня вспыхнула радужными сполохами в свете свечи.

– Великолепный камень! – восхищённо сказал Готлиб. – Если мне не изменяет память, благородные опалы добывают только в одном месте – в разрушенном трахите в Червеницах.

– А где это? – спросил Жуга.

– Э-ээ… где-то в Чехии. – Готлиб протянул ему браслет. – Или в Моравии, не помню. Возьми. Больше я ничем не могу тебе помочь. Кстати говоря, ты мог бы выручить неплохие деньги за него.

– Спасибо, но мне не хочется его продавать.

– Как знаешь.

В это время зазвенел дверной колокольчик. Готлиб пошёл открывать и вскоре вернулся с объёмистым свёртком. Внутри оказались: изящная шкатулка с жемчужным ожерельем, кошелёк с деньгами и сопроводительное письмо от владелицы – местной богачки. Жемчуг потускнел от старости, утратил игру и блеск, письмо содержало просьбу вернуть ожерелью первозданный вид.

– Ох уж эти женщины! – покачал головой Готлиб и улыбнулся. – Сколько раз я говорил, что жемчуг – камень мягкий, его легко поцарапать… Ну что ж, посмотрим, чем тут можно помочь. – Он повернулся к Жуге и распорядился: – Поставь воду на огонь. И принеси мне уксусу и красного вина.

Тот кивнул, спрятал браслет обратно в мешок и пошёл наверх.

* * *

– Кружка пива на ночь – лучшее снотворное, – рассуждал, укладываясь, Яцек. – Если снится всякая гадость, выпей, и всё как рукой снимет. – Он протянул перевязанную руку и взял со стола кувшин с пивом. Отпил. Глянул вопросительно на Жугу.

– Будешь?

Жуга сидел на кровати, сложив ноги кренделем и запустив пятерню в нечёсаные волосы, задумчиво разглядывал рассыпанные по одеялу травы и коренья. Поднял взгляд.

– Нельзя мне пить сегодня, – сказал он. – Ты скажи лучше, кофей у тебя есть ещё?

– Есть, – кивнул Яцек. – А что?

– Так, ничего. Просто я почти все травы Готлибу сбыл. Ты бы дал щепотку, а?

Тот пожал плечами:

– Возьми, разве жалко. Да только не уснёшь потом.

– Ничего, я уж как-нибудь.

Стемнело.

Вскипятив в горшочке воду, Жуга отобрал трав из своего запаса и приготовил настой. Насыпал на ладонь горку пахучего коричневого порошка, постоял, размышляя и прикидывая, потом махнул рукой и бросил в кипяток всю горсть. Подождал с минуту, отцедил через тряпицу получившийся взвар, покосился на Яцека (тот уже спал), выпил всё и залез под одеяло.

Было тихо. За окном накрапывал дождик-полуночник. Лёгкие капли шуршали по крыше, стекали кривыми дорожками по стёклам. Изредка сквозь туманную пелену туч проглядывал бледный серп луны. Жуга лежал, глядя на косой чердачный потолок и чувствуя, как мысли оплетает глухим пологом вязкая, тягучая дрема – чёрные травы тянули за собой. Дурман крепчал, давил на виски, гнал мысли, и лишь сила чужеземного напитка не давала Жуге соскользнуть в чёрную воронку целиком.

И тут, непонятно откуда, нахлынул слепой беспричинный страх.

Он лился в окно, плясал на потолке с бликами лунного света, сочился сквозь щели в полу, лез под дверь, таился под кроватью, шелестел мокрыми лапками по крыше. Грудь сдавило, воздух напитался страхом, как осенний мох водой. Нечто зыбкое и неуловимо чужое, царапаясь, пыталось пролезть вовнутрь извне, как путник дождливой ночью стучит в запертую дверь. Сердце вдруг замерло, а через мгновение чёрная пелена поднялась, и Жуга увидел, как…

* * *

…город разлёгся на поверхности земли неровной каменной коростой, таращился в темноту слепыми пятнами одноногих масляных фонарей, скрипел на ветру ржавыми петлями ворот и ставней, и повсюду в нём – в каменных подвалах, под хрупкой черепицей крыш, в пустотах старых стен и даже в часах на ратуше копошился, жил своей тайной ночной жизнью серый крысиный народ. Маленькие создания сновали по улицам, добывая еду и разыскивая убежище, изгоняли врагов и чужаков, содрогались в экстазе единения и растили потомство, и надо всем этим скользил туманным крылом всепоглощающий СТРАХ. Ночь всегда принадлежала им, всегда, но только не сейчас, не теперь, когда что-то непонятное творилось здесь, когда…

Серое на чёрном.

Наконец-то ночь, ночь, когда не режет глаза противный свет и не надо суетиться! Но придёт день, и ОНО опять погонит нас, погонит слепо и злобно, и мы, не отдыхая, словно загнанные в угол, снова выйдем из своих укрытий.

И мы выходим…

…мы грызём…

…мы бежим…

…мы ломаем…

…кусаем…

…и не можем остановиться, потому что нам страшно, страшно, страшно!!!

* * *

Яцек проснулся среди ночи, разбуженный непонятными звуками, и некоторое время лежал неподвижно, насторожённо прислушиваясь. Выглянул опасливо из-под одеяла.

В мансарде было холодно. За окном, подсвеченные матовой луной, неслись по небу рваные клочья облаков. Шёл дождь. Яцек повернул голову и различил в зыбком полумраке фигуру Жуги на кровати. Рядом на полу чернело в световом пятне тонкое, будто очерченное углём, неровное кольцо.

На первый взгляд казалось, что Жуга спит, но вскоре Яцек пообвыкся в темноте и увидел, что глаза у того открыты. Правая рука травника свешивалась с кровати, чуть касаясь досок пола, и согнутые костяшки пальцев отбивали причудливый, замысловатый ритм. Дом молчал, окутанный сном, и негромкий этот перестук разносился дробным эхом в ночной тишине, будоражил мысли, вызывая из глубин памяти что-то очень древнее, смутно знакомое, но счастливо забытое. Яцек лежал, затаив дыхание, гадая, чем всё это кончится, и уже начал было снова засыпать, как вдруг стук прекратился. Жуга поднял голову с подушки и вытянул шею, глядя в дальний угол. Яцек тайком покосился туда и невольно вздрогнул: там, в кромешной темноте поблёскивали огромные, с грецкий орех, глаза.

Яцек тихонько ущипнул себя за руку, надеясь, что видение сгинет, но глаза не хотели исчезать. Круглые и жёлтые, словно две маленькие луны, они, казалось, висели там сами по себе, и лишь присмотревшись, можно было различить их обладателя – мохнатую двуногую страшилку ростом чуть повыше табуретки. Существо мигнуло пару раз, мягко и бесшумно переступило с ноги на ногу. Качнулись корявые, свисающие до пола руки. Длинная пушистая шерсть скрывала очертания тела, и когда ночной гость стоял неподвижно, то совершенно сливался с темнотой, лишь мерцали блюдечки глаз, глядя то на Жугу, то на Яцека. Из угла он не выходил – то ли не хотел, то ли просто боялся. Некоторое время в комнате царила тишина, затем Жуга заговорил.

– Ты узнал меня, Яртамыш? – хриплым шёпотом спросил он. – Отвечай!

Непонятное чучело в углу зашевелилось, подняло голову.

– Не произноси моё имя при чужаках, – донёсся из угла тихий, похожий на шелест опадающей листвы голос. – Я узнал тебя, рыжая голова.

– Он не чужой, – нахмурился Жуга, покосившись на Яцека. – К тому же он спит. Ты помнишь наш уговор?

– Я помню наш уговор. – Глаза качнулись с лёгким кивком. – Чего ты хочешь от меня?

Жуга помолчал, раздумывая.

– Этот город заполонили крысы, – наконец сказал он. – Почему это случилось?

– Злое место.

– В чём зло?

– Этого не знаю, – ответило существо. – Всякий город – злое место. Много людей. Много камня. Мало солнца. Мало воздуха. Что ещё?

– Мне нужно избавиться от них, а я не хочу убивать.

Глаза мигнули озадаченно.

– Почему? – прошелестел вопрос.

– Я видел их сны и знаю: злоба не от крыс. Они не виноваты. И ещё они слишком умны, чтобы травиться и попадаться в ловушки. Как мне обойтись без крови?

– Уведи их прочь.

Жуга покачал головой:

– Они не пойдут за мною.

– Пойдут за твоей дудочкой.

– Как это можно сделать?

– Поднять выше.

– Что поднять?

Тварь хихикнула еле слышно, словно лопнула пружина в старых часах. Блеснула глазами.

– Голос, – был ответ.

На некоторое время воцарилась тишина. Жуга лежал, обдумывая услышанное, и мохнатый карлик первым нарушил молчание.

– Я выполнил твою просьбу, – сказал он. – Развяжи теперь мой узел.

Жуга кивнул и потянулся к чёрному кольцу, которое оказалось тонкой верёвкой, завязанной множеством узелков, поднял её и распустил один. Посмотрел на своего советчика. Глаза в углу мигнули несколько раз, но остались на месте.

– Что ж ты не уходишь? – спросил Жуга.

– Вы, люди, странные существа и редко держите своё слово, – сказал наконец голос. – Ты поступил честно со мной… Хочешь совета?

– Хочу, – поколебавшись, кивнул травник.

– Научись заново жить с людьми.

Сказав это, пришелец развернулся и исчез так же быстро и бесшумно, как и появился.

Жуга посидел ещё некоторое время, затем смотал в клубок верёвку, спрятал её в мешок, лёг и вскоре заснул. Яцек долго лежал с открытыми глазами, соображая, приснилось всё это ему или нет, и заснул лишь под утро, так и не найдя ответа на свой вопрос.

* * *

Вечером этого дня Яцек припозднился. Жуга сидел на подоконнике, качал ногой и ковырял ножом палочку. Охапка таких ветвей кипятилась в горшке, торчала оттуда растрёпанной метёлкой. Горшок, как всегда у Жуги, кипел сам по себе. На полу, среди лужиц воды рассыпаны были щепки, стружки и множество трубочек снятой зелёной коры.

Яцек затворил дверь.

– Жуга! – позвал он.

– Что? – отозвался тот, не поднимая головы.

– Поговорить надо.

Жуга мельком глянул на него, кивнул, отложил в сторону надрезанный прутик и нож и вытер руки.

– Что стряслось? – спросил он. – Ты чего такой бледный?

Яцек замялся, не зная, с чего начать, глубоко вздохнул и заговорил спешно, словно бросился в омут головой:

– Я вот что сказать хочу, Жуга… С той поры, как ты сюда заселился, тут такое творится, что мне порой не по себе. Нет, ты не подумай только, что я жалуюсь или прогнать тебя хочу, просто… Просто не ясно мне всё это! Леса эти, горшки без огня, видения… Зачем она нужна, вся эта ворожба?

Жуга помолчал, прежде чем ответить.

– Ты не спал прошлой ночью? – спросил он.

Яцек кивнул и откашлялся, прочищая горло.

– Кто это приходил вчера? Тролль? Кобольд?

Жуга покачал головой.

– Ни тот, ни другой. Просто попал он однажды в беду в горах, а я ему помог… Ты его не бойся, это на вид он страшен, а так добрый, только людей не жалует.

– Странный ты человек. – Яцек пододвинул табурет, сел и с опаской покосился на горшок, в котором по-прежнему ключом кипела вода. Вздохнул. – Странный – и всё-таки хороший. Другой не полез бы девчонку спасать, а ты не забоялся. Что ты затеваешь, Жуга? Иногда мне просто страшно, когда ты рядом. До жути страшно.

Жуга сидел недвижно, молчал, глядя в окно. Рассеянно ерошил пятернёй копну волос. Посмотрел на Яцека.

– Страх, да… – сказал наконец он. – Наверное, ты прав. Со стороны, говорят, виднее. Извини, если что. Спрашивай, я отвечу.

Яцек подобрал с пола одну трубочку, повертел её в пальцах.

– Свистулька, что ли? – недоумевая, произнёс он.

– Вроде как, – кивнул Жуга. – Помнишь разговор вчерашний? Свирель я мастерил – манок. Полдня ветки перебирал, искал подходящую.

– Нашёл?

– Нашёл.

– Дались вам с Готлибом эти крысы. – Яцек с сомнением посмотрел на хрупкую, ещё не просохшую дудочку, что лежала на столе. – Потравить их – и делу конец. Или капканов побольше поставьте. Дудеть что толку?

Жуга поднял взгляд, усмехнулся невесело.

– Если б ты знал, друг Яцек, как тут всё хитро закручено, – сказал он. – А Готлиб… он из-за меня в беду попал, мне и выручать старика.

Жуга спрыгнул с окна и направился к столу. Выбросил распаренные ветки, наполнил горшок свежей водой, подождал, пока та не закипела, и всыпал пригоршню крупы. Сложил в мешок свирель и нож, посмотрел на заваленный мусором пол.

– Веник есть?

– Там, в углу.

Жуга смёл щепки в кучу и выбросил их в окно. Постоял, задумчиво глядя на улицу. Было тепло – осень расщедрилась-таки ещё на один погожий денёк. На тёмном небе уже зажглись первые звёзды. Сырой осенний ветер налетал порывами, раскачивал оконные створки, теребил Жугу за волосы.

– Такая загвоздка, Яцек, – сказал Жуга, не поворачивая головы. – Плохо я город знаю, а мне по всем улицам пройти надо. Помог бы ты мне, а?

Звонарь помолчал нерешительно.

– А ты когда идти надумал? – наконец спросил он.

Жуга повернул голову.

– Сегодня, – сказал он и посмотрел Яцеку в глаза. – Сейчас.

* * *

Они шли по тёмным улицам – две тени, чёрное на сером; шли тихо, лишь башмаки Яцека стучали по каменной мостовой да шуршал изредка под ногами палый лист. Шли мимо запертых лавок и мастерских, мимо пивной, где давно уже смолк всякий шум, мимо чёрной молчаливой громады собора. Шли мимо ратуши, где равнодушные чёрные ножницы стрелок отмеряли третий час. Шли мимо пекарни вдовы Мютцель, мимо аптеки Готлиба, мимо тёмных унылых домов, кружили в узких лабиринтах уснувшего города, и только фонари таращились им вслед.

Первым шёл Яцек, кратчайшей дорогой направляясь к городским воротам, сразу за ним – Жуга с котомкой за плечами (её он взял с собой). Жуга играл. Звук свирели почти не был слышен, лишь временами в голове возникал тонкий комариный писк, висел в воздухе, щекотал виски, а через миг растворялся в ночной тишине. Зыбкая, плачущая мелодия из двух-трёх нот билась в тесных каменных ладонях, летя в небытие, и возвращалась, звала за собой. Яцек мог бы поклясться, что никаких звуков нет вообще, если бы…

Если бы не крысы.

Сбившись в тесную стаю, они шли за людьми, как привязанные, и с каждой улицей, с каждым проулком их становилось всё больше и больше, словно серое бугристое одеяло накрыло мостовую от края и до края. Яцек содрогнулся от такого зрелища и больше не оглядывался. Улицы петляли, брусчатка была неровной. Жуга шёл, чуть заметно хромая, не оборачиваясь, сосредоточенно глядел себе под ноги. И только поэтому ни он, ни Яцек не заметили, как там, где они прошли, бесшумно открываются двери домов.

Лишь когда они вышли далеко за городские стены, Яцек набрался храбрости и оглянулся вторично. Оглянулся – и остолбенел.

Крысы по-прежнему бежали следом, и число их заметно возросло, но дело было не в этом.

По пятам за ними шли дети.

Растянувшись по дороге неровной цепочкой, одетые как попало, многие – вовсе в ночных рубашках и колпаках, мальчики и девочки лет пяти-шести; они брели, едва переставляя ноги, спотыкаясь, падая, держались друг за дружку, словно ожил вдруг нелепый страшный сон.

Опомнившись, Яцек в два прыжка нагнал приятеля и схватил его за рукав.

– Жуга! – в ужасе зашептал он. – Глянь назад, Жуга!

Тот обернулся и тоже переменился в лице. Опустил свирель.

Мелодия смолкла.

Яцек замер, ожидая, что зверьки тотчас бросятся врассыпную, но те, казалось, и не думали бежать, наоборот – сгрудились теснее и замерли, поблёскивая глазками.

Остановились и дети.

Яцека била дрожь.

– Что ж мы натворили, а? – растерянно пролепетал он. – Как так? Почему они не уходят? Почему, Жуга?!

– Погоди, не мешай! – отмахнулся тот. Посмотрел на свирель в своей руке, на детей, снова на свирель. – Вот, значит, как… – пробормотал он. – Не думал я, что детское ухо чуткое такое. Хорошо ещё, что ночь сегодня тёплая.

Яцек умолк. В наступившей тишине Жуга снова оглядел неровный белый полукруг ребячьих лиц. Их было двадцать семь – пятнадцать мальчиков, двенадцать девочек. Безвольно опустив руки, они стояли, глядя в темноту широко раскрытыми невидящими глазами. Некоторые улыбались.

Жуга нахмурился – что-то было не так. Он зажмурился и попытался вспомнить, вернуть то странное чувство пустоты в голове, что приходило ночью во сне. Прогнав прочь все мысли, кроме одной, он тянулся ею, всё дальше и дальше уходя в бархатную темноту закрытых век. Голова закружилась. Ещё немного… ещё…

Вот!!!

Жуга даже вздрогнул от неожиданности: ОНО было здесь – тихое, дремлющее зло, стояло рядом, безобидное до поры до времени, и только холодный, затаившийся липкий страх выдавал ЕГО присутствие. Жуга проглотил застрявший в горле ком и осторожно, словно спящую змею за хвост, потянул ЭТО на себя.

Яцек стоял, глядя на Жугу, когда в рядах детей вдруг возникло шевеление, и те расступились, пропуская троих – девчонку и двух мальчишек. Яцек попятился.

– Мышата… – хрипло выдохнул он и смолк.

Жуга открыл глаза. Оглядел всех троих.

– Так, значит, это про них поют ту песенку? – спросил он.

– Про них, – кивнул Яцек, помолчал растерянно и снова посмотрел на трёх босоногих ребятишек.

Коротышка Фриц, Кристиан-заика и тихоня Магда. Три глупых маленьких мышонка, в слепом безрассудстве побежавшие за злой фермершей. В них тоже не было зла. Но когда тебе, ни за что ни про что, оттяпают хвостик… Когда отберут любимую игрушку… Когда задразнят до слёз просто потому, что ты не такой, как все… Когда… Когда…

Беспомощные в своей обиде и оттого ещё более смешные, что они могли? Но один из них проник в мир Серого Народа, туда, где их слабость обернулась силой.

И фермерша содрогнулась и побежала.

«А ты смог бы выглядеть храбрым таким?..»

Яцек посмотрел на Жугу:

– Как ты догадался?

– Не догадывался я, – хмуро помотал головой Жуга. – Только сейчас сам всё понял. – Он взъерошил волосы рукой и покосился на Магду. – Никто из них в одиночку не смог бы крыс на город натравить, ни Фриц, ни Кристиан. А девчушка… Нет в ней Силы, она… ну, как бы мостик между ними, что ли…

– Но ведь леса-то на неё упали!

Жуга опять покачал головой.

– Леса на их обидчиков падали, тех, что в песке играли, помнишь? Она просто не поняла, что и её задавит тоже… Они не понимали даже, что и пацанов тех убьёт, просто отплатить им хотели.

Яцек помолчал задумчиво.

– Не понимаю, – наконец сказал он. – Ничего не понимаю. С чего ты взял, что они такие жестокие? Почём тебе знать?

Жуга пожал плечами.

– Самое жестокое в этом мире – это детские игры, друг Яцек. Чтобы понять это, надо просто-напросто вырасти. Кто взрослеет в двадцать лет, кто – в пятнадцать… А иной рождается стариком.

– Это ты, что ли?

Жуга поднял взгляд.

– Может, и я… Не всё ли равно? Давай лучше подумаем, что делать теперь с ними со всеми.

Яцек покосился на детей:

– Они, что, спят?

– Спят, – кивнул Жуга.

– Отведём их обратно. А крыс убей. Утопи вон в реке…

Жуга криво усмехнулся:

– Уж больно у тебя, Яцек, просто всё получается: «Тех вернём, этих прибьём»… Погоди кулаками махать. Крысы в город новые придут, как ни старайся – это уж как пить дать точно. В этой жизни только одно имеет значение – смерть. А чья – не важно. Ведь говорится: «Не лечи болящее, лечи саму болезнь». Так что не надо их топить. Попробуем иначе.

– Ты и вправду так думаешь? – неуверенно спросил Яцек.

– Я не думаю, я знаю, – отрезал Жуга и пошёл к ребятишкам.

Он постоял в задумчивости около них, коснулся каждого рукою и сказал что-то – Яцек не расслышал толком, что именно. Отступил назад.

– Что ты с ними сделал? – обеспокоенно спросил Яцек.

Жуга передёрнул плечом, поморщился.

– Да почти ничего.

– Нет, всё таки? – не отступал звонарь.

Жуга взглянул на Яцека так странно, что по спине у того забегали мурашки, и всякая охота спрашивать отпала сама собой. Яцек внезапно понял, что он ровным счётом ничего не знает об этом рыжем пареньке с таким нелепым именем, который так вот запросто способен увести из города кого угодно, когда угодно и куда угодно.

Жуга меж тем опять повернулся к детям, которые по-прежнему стояли не двигаясь, и протянул руку.

– Ты. – Он тронул за плечо Кристиана. – Ты больше не будешь заикаться. А ты, Фриц, не стыдись отныне своего роста. Магда… Ты вырастешь, станешь очень красивой и будешь счастлива, поверь мне. – Жуга опустил руки и ещё раз оглядел всех троих. – Больше никто не назовёт вас слепыми мышатами. Это я вам обещаю. А теперь… – он покосился на крыс, – …отпустите их.

Два мальчугана и девочка не шевельнулись, стояли, молча глядя пред собой. И вдруг поляна ожила, наполнилась шорохом и писком – хвостатые зверьки суматошно метались в жухлой осенней траве, сталкиваясь, разбегаясь и тут же прячась. Меньше чем через минуту все крысы исчезли, лишь поблёскивали изредка в ночной темноте чёрные бусинки глаз.

Жуга кивнул и улыбнулся.

– Вот и всё, – сказал он Яцеку. – Не было бы счастья, да несчастье помогло. Отведёшь детей обратно, Яцек?

– А ты? – опешил тот. – Ты разве не вернёшься?

– Оглянись, – вместо ответа сказал Жуга.

Яцек глянул через плечо и увидел, как просыпается среди ночи растревоженный Гаммельн. В окнах загорались огни, то и дело мелькали красные точки факелов, а минуту спустя зазвонил отчаянно самый большой соборный колокол.

– Видишь? – Жуга виновато улыбнулся. – Нельзя мне туда… А ты возвращайся. Если что – вали всё на меня, тебе ведь жить ещё с ними. А я пойду, пожалуй.

– Но… – запинаясь, начал Яцек. – Но куда?

– Не знаю. – Жуга вздохнул. – Теперь уже не знаю. Много есть мест, где я хотел бы побывать. – Он развязал мешок и вытащил свёрток в тряпице. – Не в службу, а в дружбу, зайди потом как-нибудь к Готлибу, передай ему.

Яцек принял липкий комок.

– Что это?

– Горный воск.

– А дети?

– Дети проснутся скоро. Ну, бывай здоров. – Он вскинул было котомку на плечо, как вдруг нахмурился, припоминая, и хлопнул себя по лбу. – Вот незадача!

– Что?

– Совсем забыл… Когда мы уходили, я там горшок с кашей оставил на столе кипеть. Думал вернуться, а теперь… Кто ж знать мог, что всё так получится! Остудить бы надо.

– Надо, – согласился Яцек. – А как?

– Проще простого. Произнеси рядом с ним: «Ильта-вашта» и представь красный цвет.

– Красный?

– Ага, – кивнул Жуга. – Ну, вот теперь, кажется, всё. Прощай, Яцек. Может, зайду ещё когда-нибудь в Гаммельн, колокола ваши послушать – уж больно мне твоя игра душу растравила.

– Счастливого пути, Жуга, – кивнул тот и, не удержавшись, спросил: – А что, правда понравилось?

Рыжий улыбнулся, кивнул, поправил мешок за спиной и растворился в ночи. Шаги смолкли.

Внезапно в одночасье поднялся ветер. Яцек вздохнул полной грудью, посмотрел на небо – чёрное, с матовым узором осенних созвездий. Ветер не хотел утихать. Ветер раскачивал деревья, ветер шелестел сухой листвой. Ветер брал своё начало на заснеженных вершинах далёких гор, может быть, даже Хоратских. Путь его лежал через леса и луга, через холмы и поля, через реки и болота. Ветер нёс искристый холод горных ледников, терпкий, еле уловимый запах увядающей травы и листьев, стылый, ломкий привкус заповедных лесных ключей, и было в нём ещё что-то неясное, почти неощутимое, но такое… такое…

Яцек вдруг понял, что ничего «такого» не было: просто исчез запах города – застарелая сырая вонь. Запах, который преследовал его всю жизнь: и босоногое детство, и годы ученичества, и теперешнюю бытность его городским звонарём. А ветер…

Ветер нёс в себе всё то, что Яцек пытался выразить своей музыкой. Ветер летел. Ветер пел. Ветер звал за собой.

Теперь Яцек знал, что когда-нибудь он тоже уйдёт из Гаммельна, как ушёл только что Жуга. Рано ли, поздно ли, но уйдёт непременно. Уйдёт сам, по зову сердца, по следам рыжего травника, по велению музыки, что звучит в его душе. И другой сядет за клавиши Малинского карильона. Но это будет потом, позже. А пока город крепко держал его.

Слишком крепко.

Было тихо, и Яцек вздрогнул от неожиданности, когда пальцев его коснулась тёплая детская ручонка. То была Магда. Стояла рядом, глядя на него искренне и доверчиво. Тёплый ветер шевелил её мягкие тёмные волосы. Остальная ребятня, сбившись стайкою, топталась позади.

– Дядя Яцек, – улыбаясь, спросила Магда, – а мы скоро пойдём домой? Скоро, а?

Тот улыбнулся рассеянно в ответ и погладил её по голове.

– Скоро, – сказал он. – Сейчас.

Яцек посмотрел на Кристиана, на Фрица и вдруг понял, что сделал с ними Жуга, прежде чем уйти.

Он отобрал у детей и унёс с собой их страх – единственное, что помогало им выгонять крыс из нор.

Яцек подхватил Магду на руки и зашагал обратно в город, медленно, чтобы остальные дети поспевали следом. Он шёл и вспоминал всё, что произошло в эти странные дни, гадал, кем мог быть этот странный рыжий пришелец, и зачем он заявился в Гаммельн, и кто приходил к нему ночью на стук, и что он, Яцек, скажет теперь городским жителям.

И ещё он думал о том, как хорошо, что последнее слово всегда остаётся за человеком, хотя в этом он был не очень уверен.

Серое на чёрном.

Оправа:

Говорящий

3

«Глупее глупого», – сказал медведь.

О чём ты? – Травник поднял голову.

«О крысах, – фыркнул тот. – Люди всегда были склонны сваливать свои грехи на кого-нибудь другого. Служители вашего бога сравнивают кошек с дьяволом, а после жгут их сотнями в кострах. Немудрено, что в городах раздолье крысам. Чума двадцатилетней давности, я вижу, ничему вас не научила. А ты, стало быть, травник?»

– Да.

«Забавно… Ты именно тогда и понял, что умеешь говорить?»

– Что? Говорить? А… Да. Наверное, тогда. Но дети…

«Дети. Хм. От рождения до смерти долгий путь, да и люди меняются с возрастом. Два мальчика и девочка, так? Я их запомню».

Медведь умолк, а когда заговорил опять, речь пошла совсем о другом.

«Встречались ли тебе такие, как ты сам?» – спросил он.

– Такие же, как я? – переспросил Жуга. – Нет. Не встречал. Хотя однажды… Это было другое, но похожее. Не знаю, как сказать.

«И что ты почувствовал?»

– Страх.

«Страх, – задумался медведь. – Полезная штука. Помогает понять, что жизнь – всего лишь бег мельничного колеса в потоке времени».

– Да, – сказал Жуга, – бег мельничного колеса.

Робкий десяток

Зелень исчезала.

Последний её оплот – парочка низкорослых молодых ёлочек – не мог уж боле сдерживать натиск безумного осеннего маляра. Месяца через три она, конечно, вернётся – робким изумрудным мазком на снежной белизне, но сейчас всюду, куда падал взор, царствовали багрянец, огненно-рыжее золото и хрупкая, исчёрканная углём белизна раздетых берёз.

Лес терял свой убор. Сухие листья, кружась и порхая в безветрии, пядь за пядью укрывали землю узорчатым лоскутным одеялом, падали неслышно на тёмную гладь пруда и после долго плавали поверху, пока вода, вдоволь наигравшись, не загоняла их в узкий деревянный жёлоб. Ни один не тонул – морщинистые, скрученные в лодочку, они вертелись в вихре пены и брызг на чёрной карусели мельничного колеса и отправлялись в дальний путь вниз по течению ручья. Навсегда.

В этом прощальном разноцветье не сразу можно было различить сидящего на берегу паренька лет двадцати. Был он бос, одет в серую неприметную холщовую рубашку и такие же штаны, сидел недвижно, погрузивши ноги в ручей, и даже рыжая копна нечёсаных волос смахивала издали на ворох осенних листьев. Рядом в траве лежали потрёпанный заплечный мешок, посох и кожаные башмаки-царвули.

Ручей вытекал из леса. Был он неширок и говорлив, но здесь, у запруды вдруг разливался глубоким омутом. В прошлом отсюда был только один сток – через жёлоб, но швы плотины давно разошлись, вода сочилась изо всех щелей, стекала по заросшим зеленью брёвнам и вновь сливалась в один поток.

Мельница была под стать плотине: длинный низкий сруб, крытый потемневшей от времени щепой. Дверь разбухла и не хотела закрываться. Печная труба обвалилась. Слепыми провалами чернели окна. Рос лопух. Росла крапива. Густой зелёной чащей разросся борщевик. Всюду были тлен и запустение. Царила пустая, гулкая тишина осеннего леса, только шлёпало, крутясь, старое мельничное колесо да шуршали опадающие листья.

Из-за дома вдруг донёсся громкий, как трещотка, хруст валежника. Паренёк у ручья вздрогнул, вскинул голову, но через миг снова расслабился и даже не посмотрел в ту сторону. Взгляд его неотрывно следил за колесом.

– Жуга! – зычно крикнули за мельницей. – Жуга! Эй, где ты там?!

Снова затрещали сучья, кто-то хрипло выругался, продираясь через бурелом. Ещё через миг огромные, в рост человека, заросли лопуха у старого плетня зашевелились, и на берег вывалился рослый черноволосый малый, тоже лет примерно двадцати. Помотал головой, огляделся. Был он широкоплечий, лобастый и сильный не по годам, волосы стриг коротко, шапки не носил и, хоть казался неуклюжим, на деле был, наверное, ловок.

Жуга (а звали рыжего именно так) помахал рукой, и парень, заметив приятеля, двинулся к нему в обход пруда, на ходу выдирая из волос застрявшие репьи. Уселся рядом на траву, подобрал ноги под себя.

– Всё облазил, – сообщил он. – Мельница как мельница, ничего особенного. Старая, конечно, и жёрнов один побитый, а так ничего, ещё послужит. Работы, знамо дело, много будет, ну так я работы не боюсь… А ты всё сидишь?

– Сижу, – кивнул Жуга. Повёл в воде ногой. Стайка рыбьей молоди испуганно метнулась в сторону. Черноволосый покосился на запруду, хмыкнул задумчиво.

– Странный ты всё-таки, Жуга, – сказал он. – Торчишь тут у воды целый день, пялишься на колесо, будто сыч… Или что интересного в нём нашёл, а?

Жуга вздохнул и повернул голову. Цепкий, внимательный взгляд его голубых глаз был нехорош. Тревожный был взгляд.

– Не знаю, Олег, не знаю… – Он взъерошил волосы рукой. – Может, и нашёл.

– Что, к примеру?

Жуга отвёл взгляд.

– Почему оно вертится? – спросил он.

* * *

После долгих кутежей, после нескончаемой череды пирушек, попоек и пьяных драк Олег наконец решил завязать и взяться за ум. Произошло это вскоре после того, как его погнали с мельницы, где он работал. Как раз в эти дни судьба вновь свела Олега с его приятелем – не то валашским, не то вазурским горцем, мрачноватого вида рыжим пареньком со странным прозвищем Жуга. Никто не знал, откуда он пришёл и где живёт, не знали даже, как его зовут, в своё время их перезнакомил общий друг Реслав. Месяца полтора-два тому назад всех троих в компании ещё с одним парнишкой, имени которого Олег уже не помнил, занесло в замок к одному вельможе. О том, что приключилось после, Олег предпочитал помалкивать, хотя соблазн похвастать своими похождениями был велик – знал он мало, но, по крайней мере, то, как рушилась одна из башен замка, видел своими глазами. Толки об этом по маргенским кабакам ходили разные, тем более что не прошло и недели, как хозяин замка, Михай Пелевешич, скончался. Многие, впрочем, его недолюбливали (если не сказать хуже), да и был он уже в летах, так что в скором времени всё это тихо-мирно позабылось.

Всё бы ничего, но несколько дней спустя по Маргену, словно какая зараза, прокатилась волна похорон. Умирали в большинстве своём местные и заезжие престарелые купцы, знатные вельможи преклонных лет да именитые городские старожилы. Эти тоже изрядно подзажились на этом свете, и люди удивлялись лишь тому, что все ушли разом, друг за дружкой и в такой короткий срок. Но тут уж ничего не поделаешь. «Знать, судьба такая, – судачили за столами в корчмах. – Бог дал, Бог и взял, а посему не наше дело, куда девалось тело, а вот выпьем-ка лучше за упокой души». Сдвигались, звякая, кружки, и пенные струи крепкого маргенского пива гнали прочь любые вопросы.

Где пропадал всё это время Жуга, Олегу было невдомёк. Дороги их пересеклись под Жёлтым Колесом, у Ладоша, где Олег шумной прощальной гулянкой отмечал свой уход с мельницы, конец лета и ещё именины в придачу. Жуга тоже был там. Его нескладную, перекошенную, но до странности гибкую фигуру и рыжую лохматую башку трудно было не узнать. Олег сразу затащил его за стол и после третьей или четвёртой кружки поделился своими задумками на будущее. А хотел он ни много ни мало – завести своё дело, то бишь собственную мельницу. Кое-кто из приятелей присоветовал ему сходить глянуть на одну заброшенную, у Бобрового ручья – дескать, вдруг она не совсем ещё развалилась, да одному идти нет охоты, и места там глухие, безлюдные места. Люди сказывают, неладное там что-то, да только ведь врут, наверное, а всё равно лучше было бы вдвоём пойти.

– Может, составишь мне кумпанию? – то и дело спрашивал он. – Составишь, а?

Рекой лилось вино, сизой спиралью вился табачный дым, и Жуга теперь уже не помнил, как согласился пойти с Олегом. Планов на ближайшее время у него не было, а те, что были, вполне могли подождать недельку-другую.

На другое утро встали рано. Остальные гости ещё спали вповалку, кто на лавке, кто на столе, а кто и вовсе под столом. Очухавшись и протрезвившись бадейкой рассола, приятели засобирались в путь. Олег, уходя с мельницы, прихватил в качестве платы порядочный мешок муки, от которого теперь осталось меньше половины. Решили взять его с собой – не пропадать же добру. На менки, что водились у обоих, прикупили свечей, пару одеял, копчёный свиной окорок да пива маленький бочонок, и даже осталась кой-какая мелочишка на дорогу.

Вышли засветло. Шумный суетливый Марген вскоре остался позади, и Жуга постепенно перестал корить себя за содеянное. В конце концов, дело Олег задумал хорошее, жаль только, поздновато спохватился: осень на носу. Погода стояла тёплая, что называется, бабье лето. Где пешком, где на попутной подводе, ночуя на постоялых дворах, а в конце пути уже и просто в поле, приятели добрались до Бобрового ручья дня через три. И были немало удивлены. Оказалось, здесь не так уж и безлюдно: неподалёку находился перекрёсток проезжих дорог, по которым в хорошие времена сюда возили зерно из ближних деревень. Теперь же, когда мельница больше не работала, жителям их приходилось делать большой крюк, добираясь до другого мельника почти два дня. Тот, кстати говоря, был малый не промах и драл с поселян три шкуры, но ничего не поделаешь – ругались, да ездили.

Мельница оказалась старая, но сруб был ещё крепок. Чинить её сейчас всю, целиком и полностью, у Олега не было ни времени, ни желания, и дело отложили на весну, решив просто подновить дырявую крышу, пока не начались дожди.

Жуга с каждым днём ощущал, как растёт в груди знакомое до боли напряжение, предчувствие недоброго. Впрочем, то могла быть простая усталость. Каждый день взгляд его всё чаще останавливался на чёрной воде мельничного пруда, Жуга подолгу сидел на берегу, слушая лес и думая о своём. Было в окрестностях старой мельницы нечто странное. Никто сюда не ходил, хотя полно здесь росло и ягод и грибов – почти не отходя от пруда, приятели каждый день набирали чуть ли не ведро крепких, ядрёных боровиков. Здесь редко дул ветер и совсем не было птиц и другой живности, лишь ниже по течению ручья поселились бобры – там была вторая плотина, ими же и построенная. Изредка можно было слышать, как валятся с треском молодые деревца на их лесосеке да шлёпают по воде плоские чешуйчатые хвосты.

И ещё одна заноза не давала Жуге покоя. Мельница была стара. Давно сточились деревянные шестерни. Треснул и раскололся жёрнов. Почти совсем стёрся кованый вал. Воды в жёлобе было мало, и напор её был так слаб, что не смог бы и пескаря затянуть, не говоря уже о том, чтоб колесо крутить.

А колесо крутилось.

Олег пробовал его останавливать. Сделать это удавалось без особого труда, но едва лишь убирали запорный брус, тёмная громада вновь начинала своё неторопливое вращение. Жуга предложил перекрыть колесу воду, но «кумпаньоны» по разным причинам так и не решились это проделать, да и времени не было.

Жуга подначил Олега спросить у поселян, кто был прежний хозяин мельницы, куда исчез, как звали, да и был ли он вообще, но те всё больше отмалчивались, и тогда Жуга сам решил выяснить, почём в лесу петрушка. Он взял котомку, пересчитал менки в кошельке и отправился в ближайшую деревню. Вернулся травник далеко за полдень, принёс пареной репы, крынку молока и большой румяный кныш с гречневой кашей и грибами. Стосковавшиеся по свежему хлебу приятели в два счёта всё это умяли, и лишь после еды Олег поинтересовался, удалось ли другу чего разузнать.

– Моргун его звали, – хмуро, с неохотой ответил Жуга. – Жил он тут один, обходился без помощников, а куда после девался, не знает никто. Уж года три как нет его. Ходит слух, будто с нечистым он знался, заговоры всякие творил, держал на мельнице то ли козла чёрного, то ли кота такого же… В общем, всякое говорят, да всё больше дурь несут.

– Люди чего только не скажут, – буркнул недовольно Олег. – Слыхал я краем уха про него, Моргуна этого. Смурной был мужик, верно. Ну так что с того? Поселись отдельно да кошку заведи, так ты уже и колдун. А настоящих колдунов, поди, и не видали никогда, так, бабки-травницы.

– Твоя правда, – кивнул Жуга, собрал с платка хлебные крошки и отправил их в рот. Посмотрел на колесо. Нахмурился, ничего не сказал, надел рукавицы и взялся за топор.

Осень заставляла друзей торопиться. Они работали – валили деревья, рубили брёвна на щепу и в меру сил чинили кровлю.

Так прошло ещё три дня.

На четвёртый к ним пожаловал гость.

* * *

Он шёл неспешно, неслышным мягким шагом. Вёл в поводу осёдланную лошадь. Над правым его плечом, затянутым в потёртую кожу старого полукафтана, рифлёной чёрной свечкой торчала рукоять меча. Один бог знал, что влекло его сюда, но шёл незнакомец уверенно, не оглядываясь и не сворачивая. Лошадь, гнедая поджарая кобыла, ступала тихо: мягкая лесная земля начисто глушила стук её некованых копыт. По обе стороны от седла приторочены были два тюка и длинный мохнатый свёрток чёрной овчины.

Немного не дойдя до пруда, путник остановился. Сквозь хрупкое переплетение нагих ветвей уже проглядывала тёмная бревенчатая коробка старой мельницы. На все четыре стороны разносился бодрый перестук топоров. Работали двое – снимали кору или кололи щепу: удары были негромкие, острые. Временами топор звонко тенькал, соскальзывая – видно, плотники были неопытные. Слышался приглушённый плеск воды.

Незнакомец осмотрелся, забросил поводья на спину лошади и осторожно двинулся вперёд, рукою отводя нависшие над дорогой ветви. Лошадь послушно осталась на месте.

* * *

…Коротким ударом Олег вогнал топор в очищенное от коры бревно и разогнул усталую спину. Сморгнул с ресниц набежавший пот и только теперь заметил пришлеца. Заметил и вздрогнул – так внезапно и неслышно возникла в тени старого плетня сухая, затянутая в чёрное фигура. Заслышав, как смолк топор в руках друга, обернулся и Жуга.

Воцарилась тишина. Оба настороженно разглядывали незваного гостя. Падали листья. Крутилось колесо.

Ожидать от незнакомца можно было чего угодно – много странных людей бродило по дорогам из города в город, из одного воеводства в другое, и каждый искал своё: один – лучшей доли, другой – выгодного дела, третий слепо гонялся за удачей, а кое-кто и вовсе караулил лёгкую добычу на большой дороге. Им не были преградой бесчисленные границы, проведённые тут и там мелкими дворянчиками, каждый из которых именовал себя не иначе как королём. Им было всё равно, какие земли простираются окрест – Хоратские горы или болота Белополесья, христианская Либава или языческие Мазуры. Им даже без разницы было, как зовутся здешние княжества – Валиницы, Махагам или Мравская Стойна – всё равно нескончаемые споры, раздоры и междоусобицы перекраивали карту по десять раз на дню. Земля же носила всех, не спрашивая, кто, откуда и куда.

Олег не смог бы сразу сказать, откуда пришёл этот человек. Среднего роста, загорелый до смуглой черноты, беловолосый, с мечом за спиной, он походил на наёмника-кнехта. На нём были высокие, до колен, сапоги для верховой езды, чёрные штаны и такой же чёрный кожаный полукафтан, какой обычно надевают под кольчугу. Рукава до самых локтей покрывала густая россыпь круглых, сходящихся на конус металлических бляшек. На шее чужака, как раз там, где кончалась шнуровка кафтана, багровел недавний шрам – неровный рваный полумесяц. Спокойный, неподвижный, незнакомец стоял, ссутулившись, возле почерневшей бревенчатой стены и рассматривал двоих друзей. Ни один мускул не дрогнул у него на лице, двигались только глаза: вправо – влево, взгляд на Олега – взгляд на Жугу.

Молчание затягивалось. Олег подумал, уж не драки ли ищет чужак, потом заподозрил, что тот немой, и уже совсем в этом уверился, как вдруг странник заговорил.

– Бог в помощь, – беззлобно сказал он и снова оглядел двоих друзей. Выговор у него был мягкий, явно нездешний, но, опять же, не ясно, каковский.

– Благодарствуем, – ответил за обоих Олег и стянул рукавицы. – Ты кто такой будешь?

– Меня зовут Геральт, – представился незнакомец.

– Олег, – сказал Олег.

– Жуга, – сказал Жуга.

– Это ваша мельница?

– Теперь моя, – кивнул Олег. – А что?

– Выглядит не новой.

– Уж какая есть… А что тебе до этого? Или ищешь чего?

– По своим делам иду, – уклончиво ответил тот. Снял чёрные, усыпанные тусклыми серебряными бляшками перчатки, заткнул их за пояс. Поправил меч за спиной. – У вас тут можно заночевать?

Олег замялся. Он ожидал подобной просьбы, но не подумал заранее, что ответить. Покосился на Жугу, но тот промолчал, лишь поднял бровь: твоя, дескать, мельница, ты и решай.

– Не знаю, как и сказать, – уклончиво начал он. – Место у нас, конечно, есть, но сам посуди, как тебя пустить, коли мы не знаем про тебя ничего? Меч у тебя опять же… Я слышал, тут поблизости постоялый двор есть, лучше бы тебе там остановиться.

– Послушай, парень, – мягко сказал Геральт, – если бы я задумал недоброе, вы оба были бы уже мертвы. Я прошу всего лишь ночлега. И потом, я могу заплатить.

Олег вспомнил, как незаметно подобрался к мельнице незнакомец в чёрном, и ему стало не по себе. А ведь он к тому же и не пытался от них спрятаться! Олег нахмурился.

Неким холодом веяло от этого человека, да и повадки его смутно были Олегу знакомы, словно он уже сталкивался с подобным или, по крайней мере, что-то слышал… Только вот что именно? И где?

– Он прав. – Жуга положил руку Олегу на плечо и покосился на небо. – Да и стемнеет скоро. – Он повернулся к страннику. – Ты один?

– Со мной только лошадь, – ответил Геральт, обернулся к лесу и негромко позвал: – Плотва!

Неслышно ступая, из-за деревьев показалась осёдланная гнедая кобыла, подошла ближе, ткнулась мягкими губами в кожаный рукав. Геральт потрепал её за холку, посмотрел вопросительно на Жугу. Тот кивнул:

– Ну что ж, гостю место. Стойло для лошади тоже найдётся. А вот за корм не ручаюсь.

– Она сама найдёт пропитание.

Олег всё ещё колебался.

– Коли так, – с неохотой кивнул он, – оставайся. Пять менок – не слишком дорого будет для тебя?

– Хочешь, чтобы я заплатил сейчас?

– Пожалуй…

Геральт расшнуровал на груди кафтан, вынул кошель. Из-за пазухи выскользнул и закачался на цепочке круглый серебристый медальон с выбитым на нём рельефом – волчьей головой. Геральт небрежно сунул его обратно, отсчитал деньги Олегу в подставленную ладонь. Взял лошадь под уздцы.

– Куда отвести?

Олег не ответил, думая о своём, и Жуга указал рукой:

– Там, с правой стороны ворота увидишь.

Геральт кивнул и направился в обход рухнувшей ограды. И лишь когда он скрылся за углом, Олег вспомнил-таки, где он видел такой же, как у Геральта медальон. Вспомнил и тихо выругался.

– Что? – обернулся, не расслышав, Жуга.

– Ведьмак, – глухо повторил Олег и сжал в кулаке пять медных кружочков.

* * *

Этой ночью Жуга снова не смог уснуть, лежал, закрыв глаза. Ничего хорошего она не сулила, ночь без сна. Она приходила всякий раз, когда что-то не ладилось, когда душу снедало предчувствие близкой беды. Свечу давно загасили. Слышно было, как плещется на плотине колесо. Справа доносилось спокойное, ровное дыхание Олега. Геральт предпочёл лечь поближе к двери, подложив под голову свой мешок. Жуга перевернулся с боку на бок и задумался.

Что за неясную тревогу принёс чёрный незнакомец?

Ведьмак… Кажется, так назвал Геральта Олег.

Жуга припомнил пару историй, подслушанных в Маргене – что-то про бродячих колдунов. Наёмники. За плату они подряжались изводить всякую нечисть, которая, кстати, колдовством и была рождена на свет. Народ их не любил. Хотя, если поразмыслить, народ не любит всё, чего не может понять, уж в этом Жуга имел возможность убедиться самолично. Но Олег, который сам учился магии, он-то что плохого в том увидел?

«Понимаешь, – уклончиво ответил тот, когда Жуга спросил его об этом, – ведьмаки, они, конечно, парни не робкого десятка, но они убивают. А нечисть они бьют или нет – им без разницы. Вот…» Больше он не сказал ничего. Деньги, однако же, взял.

Скрип половиц, донельзя громкий в звенящей ночной тишине, прервал его раздумья. Жуга сел и огляделся.

Длинную, с низким, просевшим потолком комнату затопила смоляная чернота осенней ночи. На тёмном отсыревшем полу серебрился неровный квадрат лунного света от окна.

– Геральт? – неуверенно окликнул Жуга, помолчал, настороженно прислушиваясь, и снова позвал: – Геральт!

– Ш-шш… – донеслось из темноты. – Тише… говори тише…

Жуга обернулся на голос и еле разглядел неясный силуэт.

– Ты что там делаешь?

Похожий на тень и такой же неслышный, ведьмак медленно – шаг за шагом подбирался к окну. Замер. Повернулся. Блеснули в темноте восемь пядей лёгкой остро отточенной стали – меч. В горле у Жуги мгновенно пересохло; он приподнялся было, намереваясь встать, но Геральт поспешно замахал на него рукой и пальцем указал на ухо, мол, слушай. Жуга кивнул и остался недвижим.

Зашуршали листья. Кто-то ходил кругами возле мельницы, приволакивая ногу. Расшатанные доски крыльца скрипнули раз, другой. Толкнули дверь – осторожно, как бы примериваясь. На миг заслонили окно. Неизвестный ещё разок обошёл мельницу, торкнулся в конюшню – лошадь забеспокоилась, фыркнула, топнула копытом. Жуга лежал не шевелясь, гадая, кто бы это мог быть. Олег продолжал себе спокойно спать.

Пошатавшись ещё минут десять поблизости, полночный колоброд исчез так же внезапно, как и явился. Геральт вздохнул и с лёгким шелестом убрал меч в ножны.

– Кто это был? – спросил Жуга.

Геральт не ответил, лишь усмехнулся криво. Присел, расправил одеяло.

– Чего зубы скалишь? Кто это был?

– Ты что, видишь в темноте? – вместо ответа спросил ведьмак. Голос его прозвучал хрипло и глухо, безо всякого выражения.

– А хоть бы и вижу, что с того?

– Мне – ничего, – хмуро проговорил он. – Как тебя зовут?

– Жуга, – с неохотой сказал травник. – Я говорил уже.

Геральт хмыкнул:

– Кличка, ребячье прозвище…

– Другого нет.

– А было?

Ответа не последовало, и разговор угас сам собою. Через минуту оба уже спали.

* * *

Утро Олег заспал. К тому времени когда он, зевая и потягиваясь, вылез на крыльцо, уже давно рассвело. Осенний лес окутала белёсая липкая дымка. Было сыро, холодно и до жути тихо, лишь стучал топором Жуга, обтёсывая тонкую прямую лесину, да плескало у запруды колесо. Аспидно-чёрное зеркало мельничного пруда замерло в неподвижности. Давешнего пришельца было не видать.

Скользя и оступаясь на крутом глинистом берегу, Олег спустился к ручью, стянул рубаху и принялся умываться, горстями черпая прозрачную стылую воду. Пригладил волосы, напился, вытер руки о штаны и протянулся было за рубашкой, да и замер.

В кустах на том берегу кто-то был. Плотный туман колыхался зыбкой слоистой пеленой, мешал смотреть, и Олег смог различить лишь длинные чёрные волосы и белое полотнище рубашки.

– Что за чёрт… – пробормотал он, смаргивая, и вполголоса позвал: – Жуга!

Топор смолк.

– Чего тебе? – донеслось из-за угла.

– Девка!

– Что?

– Девка стоит, чтоб мне лопнуть…

Послышались шаги. Жуга подошёл к берегу, сжимая в руке свежесрубленный посох. Дерево было плотное и белое, без трещин и почти без сучков. Остановился, повертел головой.

– Где?

Олег вытянул руку, указывая на кусты, но не было там никого, лишь глаз уловил, как мелькнула меж деревьев угловатая девчоночья фигурка, мелькнула и пропала без шороха, без звука.

– Где? – повторил Жуга, прищурился и посмотрел на Олега. – Поблазнило?

Олег помотал головой.

– Вроде нет…

– Что за девка хоть?

– Лица не разглядел, – нахмурился Олег. – По виду пацанка ещё. Волос чёрный. И рубашка на ней такая… Куцая такая рубашка.

– Рубашка… и всё?

– Ну-у… э-ээ… – Олег покраснел и почесал в затылке. – Не разглядел я!

Жуга присел у воды, положивши посох поперёк колен. Сорвал увядшую травинку, пожевал задумчиво.

– Н-да… – наконец сказал он.

– А что такое? Или случилось чего?

– Да гость у нас ночью побывал.

– Гость? – Олег непонимающе вскинул голову. – Какой ещё гость? Ты о чём?

Жуга встал и направился к мельнице.

– Идём, покажу.

Возле окна, на пятачке рыхлой расчищенной земли виднелся след босой ноги. Пятипалый, кривой, он был не в пример больше человечьего – расшлёпанная плоская ступня.

– Может, медведь? – с неуверенностью в голосе предположил Олег.

– Не похоже. Он на пальцах ходит и пятку криво ставит, одно слово – косолапый. Да и медведей в здешних местах уж лет десять как не видали.

Олег всем телом повернулся к Жуге.

– Почто меня не разбудил?

– Надо б стало – разбудили бы, – рассудительно ответил тот. Прошёлся рукой по рыжим волосам. – Странные дела… Так, говоришь, пацанка?

– Малолетка. А где этот, как его…

– Геральт?

– Ну, да. Где он?

Жуга пожал плечами:

– Бог его знает. Бродит окрест.

– Может, уехал?

– Лошадь-то тут.

– Ведьмак чёртов! – ругнулся Олег вполголоса. – Знаешь, Жуга, меня уже с души воротит от его корявой морды. И ведь толком не говорит, сволочь, чего ему тут надо. Не иначе его рук дело, след энтот. Да и баба эта не зря тут вертится. Может, из какой деревни она? Одни только беды от этих баб…

– Вот что я скажу. – Жуга встал и отбросил смятый стебелёк. Сплюнул зелёным, огляделся. – Хватит рассиживать. Нутром чую – неспроста эта каша заваривается. Давай искать. Здесь должен быть тайник.

* * *

Запрокинув над головой пузатый маленький бочонок, Олег хорошенько потряс его, выцеживая в раскрытый рот последние капли пива, в напрасной надежде заглянул внутрь одним глазом, другим, с тоской вздохнул и зашвырнул в лопухи. Бочонок, с шумом подминая широкие листья, скатился по крутому откосу, плюхнулся в пруд и закачался на тихой волне, мокро блестя круглыми боками, словно диковинная водяная живность. Жуга с неодобрением покачал головой:

– Зря ты так. Пригодился бы.

– Для чего?

– Для воды.

– Да ну, скажешь тоже – для воды… С собой её тащить, что ли, воду-то? – Олег сплюнул и покосился на мельницу. – Зря искали. Нету здесь тайника никакого.

Жуга покивал головой.

– Может, и зря… а может, и нет.

– И с чего ты выдумал про тайник?

Жуга не ответил.

День распогодился. Было сухо и тепло, хотя земля ещё дышала утренней сыростью. Утомлённые долгими поисками друзья отдыхали, лёжа на брёвнах и подставив лица неяркому солнцу. Геральт до сих пор не воротился. Втайне Олег был этому даже рад – чем дальше от мельницы пребывал ведьмак, тем спокойнее было у Олега на душе.

Однако где ж его черти носят?

– Геральта не видать? – словно услыхав его мысли, спросил Жуга.

– Да вроде нет… И чего ему неймётся?

Большая пёстрая сойка-вертуха, крича заполошно, вдруг стрелой сорвалась с дырявой мельничной крыши и скрылась в лесу. Жуга проводил её взглядом и нахмурился.

– Что-то не видал я тут птиц, – как бы про себя пробормотал он. – Сходить посмотреть, что ли?

– Да брось, чего там смотреть… – Олег лениво повернулся и вдруг вытаращил глаза. – Э, гляди-ка!

– Что? – Жуга вскинулся и завертел головой. – Где?

– Да эвон, в лопухах!

Широкая борозда, пробитая бочонком в лопуховой чаще, открыла взорам тёмные старые доски. Приятели засучили рукава, и минуты через полторы показалась неровная квадратная крышка-дверь. Петель не было. Поколебавшись мгновение, Жуга махнул рукою: «Открывай!»

Олег откинул крышку. Пахнуло холодом.

Некоторое время оба молчали, опасливо заглядывая в чёрную дыру. С краю был виден толстый пласт дернины. Прямо у ног брали начало и терялись в темноте рыхлые земляные ступени. Из провала тянуло сыростью и тленом.

Олег шмыгнул носом, покосился на Жугу.

– Погреб, наверное… или землянка. Войдём или как?

– Или как, – буркнул Жуга. Лицо его осталось серьёзным. Нашарив у себя в мешке серую восковую свечу, он разгрёб ещё тёплую золу утреннего костра, раздул огонёк, кивнул молча: «Пошли» – и первым направился вниз по ступеням, ладонью прикрыв от сквозняка робкое свечное пламя. Олег замешкался, подыскивая что-нибудь потяжелее. Взгляд его упал на посох. Олег поднял его, согнул для пробы – сгодится ли? Обернулся. На миг почудилось, будто в кустах на той стороне опять мелькнуло белое, но вглядевшись, он не заметил ничего, кроме желтизны осенних листьев. Он встряхнулся и двинулся следом, догоняя товарища.

Спуск оказался коротким, да и можно ли тут было глубоко копать – ведь ниже была вода. Даже сейчас под ногами противно чавкала грязь. Сырой бревенчатый потолок порос грибами и плесенью. Свет сюда почти не проникал. Олег дважды треснулся головой, затем наконец догадался пригнуться и огляделся.

– Всё-таки погреб… – пробормотал он. – Эй, Жуга, ты где?

– Не ори – не в лесу, – послышалось справа. – Тут я, рядом.

Показался огонёк, высветив в темноте голову и плечи травника. Только сейчас Олег смекнул, что друга скрывала откинутая крышка сундука, который притулился чуть поодаль. Задевая посохом за стены, Олег подошёл ближе и заглянул внутрь.

– Что тут?

– Подержи свечу, – сказал Жуга, отвёл рукой упавшую на глаза прядь волос и снова склонился над сундуком. Олег ругнулся втихомолку, когда горячий воск капнул на руку, и прислонил посох к стене.

Доски сундука прогнили почти насквозь, и лишь набитые поверху железные полосы не давали им рассыпаться. В таких сундуках старухи обычно хранят свои пожитки, а девушки приданое. Этот почти до половины был забит слипшейся неоднородной рухлядью, весьма мерзкой на вид, да и на запах тоже.

– Гработы, кдиги, деревяшки какие-то… – гнусаво бубнил Олег, пальцами зажимая нос, пока Жуга ворошил истлевшие тряпки и листы пергамента. Потрескивал фитиль. Со дна сундука волнами поднимался тяжкий прелый дух. – Это, что ли, ты искал? – Он повернулся к выходу глотнуть свежего воздуха и осёкся на полуслове: синеватым призраком мерцая в темноте, в грудь ему смотрело лезвие меча.

В горле у Олега мгновенно пересохло. Медленно, очень медленно он поднял голову и встретился взглядом с глазами Геральта.

– Отойди, – хриплым голосом потребовал ведьмак.

Он стоял, слегка пригнувшись, у выхода из погреба, отрезая друзьям путь наверх. Олег покосился на свечу – может, загасить? – потом решил: нет, не поможет.

– Отойди, – повторил Геральт и повёл мечом.

– Ты это… – набравшись храбрости, нерешительно сказал Олег. – Ты что творишь? Мы с добром к тебе, а ты…

Жуга подошёл ближе.

– Может, лучше будет, если я… – начал было он.

– Нет, погоди! – Олег протестующе поднял руку. – Пускай сперва сам ответит. Ишь, меч нацепил и думает, что ему всё дозволено. Эх, говорил я, нельзя ему верить. Одно слово – ведьмак!

* * *

Сырая травянистая лужайка глушила шаги, и потому опасность все трое почуяли слишком поздно. Тень за спиной у ведьмака вдруг шевельнулась и двинулась вперёд – косматая, худая и до ужаса сутулая фигура в сером проёме земляного коридора. В последний миг, почуяв неладное, Геральт успел обернуться, и удар получился скользящим.

Затрещал, разрываясь, кожаный кафтан. Геральта отбросило к стене. Посыпалась земля. Ведьмак молниеносно вскинул руку, прикрывая голову – блеснули серебряные бляшки на рукаве. В следующий миг его клинок описал дугу, и отрубленная когтистая лапа шлёпнулась в грязь.

Тварь взревела. В тесном подвале этот рёв мог свести с ума. Уцелевшая рука рванулась, корявыми пальцами нащупывая горло противника – смять, сокрушить, разодрать! Геральт ускользнул вправо, изогнулся и нырнул под занесённую лапищу. Меч взметнулся снизу вверх коротким быстрым колющим ударом и по рукоять вонзился чудовищу в грудь.

Ведьмак знал своё дело.

Рёв захлебнулся. Пронзённое тело рухнуло на колени и медленно завалилось на бок. Содрогнулось раз, другой и замерло неподвижно. Воцарилась тишина, лишь хлюпала, вытекая, невидимая в темноте кровь.

– К-к… кто это был? – Олег только сейчас понял, что всё ещё сжимает в руке горящую свечу. Всё произошло так быстро, что двое друзей не успели даже рта раскрыть.

Геральт отступил назад, провёл рукой вдоль шеи, щупая прореху. Молча поднял взгляд, и молчание это подействовало на двоих друзей сильнее любых слов.

– Всё вот думаю, – медленно сказал он, – понимаете вы сами или нет, куда вляпались. Как вас сюда занесло, зачем, я не знаю, но вот это… – Он ткнул мечом убитую нежить.

– До тебя всё спокойно было! – вскричал Олег. – И чудо это, не иначе, за тобою следом приплелось!

– Я слышал, – подал голос Жуга, – вы, ведуны, зарабатываете на жизнь, убивая всяких чудищ… Ты за ним сюда пришёл?

Ведун повернул голову.

– Может быть… А ты не такой дурак, каким кажешься, рыжий.

Олегу стало нехорошо от его взгляда: показалось на миг, что зрачки у пришельца – вертикальной щёлочкой, как у кошки. Вдобавок только теперь, в свете свечи, он понял, что волосы у Геральта светлые не сами по себе – то была седина.

– Мне заплатили, чтобы я убил вас, – холодно сказал он.

Шли минуты. Прямой, отточенный как бритва меч остался недвижим, и Жуга снова обрёл дар речи.

– Вот, значит, как… Скажи хоть – за что?

Геральт пожал плечами:

– За то, что лезете куда ни попадя. Не сами накуролесите, так старое зло разбудите. Готов спорить: один из вас балуется магией. А может, и оба. Так?

Ответа не последовало.

– Я так и знал, – медленно произнёс Геральт и поднял окровавленный клинок.

Олег бросил свечу и шарахнулся к стене. Огонёк погас. Под руку попался посох.

– Мне! – крикнул Жуга. – Дай мне!

– Держи!

Посох взвился в воздух.

В полумраке сверкнул меч – Геральт сделал выпад. Жуга еле увернулся и почувствовал, как сталь оцарапала рёбра. Левый бок пронзила боль, рубашка вдруг прилипла к телу. Меч вновь рассёк воздух, и Жуга вскинул посох, защищаясь.

В тесном погребе было не развернуться, и впервые в жизни большой рост и широкие плечи сослужили Олегу плохую службу. Он видел, как Геральт с лёгкостью отбился и ударил опять, но ничем не мог помочь другу. И снова удар, и ещё, и ещё… Казалось, бесполезно драться, да и что посох против меча – никчёмная игрушка! Жуга даже и не надеялся одолеть противника, как вдруг меч расщепил конец посоха и там застрял, словно прирос. Ведун замешкался всего на миг, но этого хватило, чтобы Жуга оттеснил его в угол.

– Бежим! – крикнул он, бросая посох, и пока Геральт высвобождал своё оружие, друзья успели выбраться наверх. Олег заметался среди лопухов, разыскивая крышку погреба, но тут в дыре блеснул клинок ведуна, и оба, уже мало что соображая, бросились бежать в разные стороны.

Жуга мчался, не разбирая дороги, хватая ртом сырой холодный воздух и всё глубже уходя в чащобу. Мельница давно скрылась из виду, а он всё бежал и бежал, оставляя поверх палой листвы кровавый дробный след. Ноги слабели с каждым шагом. Заныло больное колено. Глаза всё чаще застилала чёрная пелена, и наконец настал миг, когда она опустилась совсем. Жуга упал и больше не поднялся.

* * *

Когда Геральт выбрался из подземелья, двоих друзей и след простыл. Он постоял минуту-две, спустился обратно и вскоре показался снова, за ноги волоча труп. Тщательно осмотрел его, перевернул на спину, приподнял пальцем веко – блеснул мутный жёлтый глаз. Выпрямился. Постоял в молчаливой задумчивости, затем вытащил огниво, запалил свечу и опять полез в погреб.

Когда ведьмак снова показался наверху, уже темнело.

– Каббала… – пробормотал он, спускаясь к воде. Присел, поглядел на своё отражение. – Так я и предполагал. Однако этот гад чуть всё не испортил.

Он отстегнул ножны, несколько раз воткнул меч в землю, счищая с клинка бурую запёкшуюся кровь, и отложил его в сторону. Тщательно вымыл руки, шею и лицо. Расшнуровал и стянул через голову кафтан, поморщился, когда грубая кожа оцарапала края раны. Неслышно ступая, из конюшни вышла лошадь и подошла ближе. Остановилась. Вид распростёртого окровавленного тела, похоже, нисколько её не беспокоил.

– Да, Плотвичка, – сказал ведьмак, расстёгивая седельную сумку и доставая маленький глиняный горшочек. – Ты, как всегда, права. Заклятия, наговоры… Всё начинается с малого. Как думаешь, стоило всё дело этой маленькой царапины?

Лошадь не ответила. Ведьмак некоторое время тоже молчал, смазывая края раны густым чёрным бальзамом, как мог, наложил повязку, после чего вытащил из сумки и надел чистую рубашку. Старую выбросил.

Спасаясь, Олег и Жуга и думать забыли о своих пожитках. Обшарив мельницу, ведьмак выволок наружу две потрёпанные котомки и высыпал на землю содержимое. Некоторое время перебирал разные свёртки и пучки трав, то кивая одобрительно, то скептически усмехаясь. Вынул и подбросил на ладони небольшой браслет с камнем и девятью фигурными подвесками. Металл был тусклый, отливал зеленью, следов на коже не оставлял. Тёмный плоский камень, казалось, светился изнутри. Геральт нахмурился. Некоторое время молча рассматривал находку, беспокойно потирая небритый подбородок, затем сложил травы обратно в мешок и завязал горловину. Браслет перекочевал в сумку ведуна.

– А знаешь, Плотва, – задумчиво проговорил Геральт, зашнуровывая кафтан, – мальчишки оказались не так уж и просты. Особенно рыжий. – Он поглядел в сторону леса. – Н-да… Что ж, надеюсь, в этот раз получится.

Последним жестом спрятав за пазуху медальон с волчьим профилем, он поднял меч, повесил его за спину и повернулся к лошади.

– Идём.

* * *

Шарахаясь от каждой тени, Олег метался и кружил по лесу без малого час и, как любой городской житель, вскоре потерял всяческое направление. Гонимый страхом, он то бежал, то пытался затаиться, то снова бежал (желания эти по очереди одолевали друг друга), и конца этому, похоже, не предвиделось. Тонкие деревца, попавши под ногу, ломались с громким треском, от которого у Олега сжималось сердце, – оглядываясь, он всякий раз ожидал увидеть за спиной чуть ли не просеку. Наконец силы его иссякли, и он ничком рухнул в траву, пыхтя и отдуваясь. Перевернулся на спину. Прислушался. Погони вроде не было. Еле видимые в сумерках, зудели поздние комары. Олег повернул голову и разглядел в просвете меж деревьев бурые мшистые кочки – в угаре поспешного бегства ноги принесли его на болото. Он поднял взгляд – на небе уже высыпали первые звёзды.

Всю ночь болотные жители с удивлением наблюдали, как Олег шатался окрест, пытаясь найти укромное место, хоронился в куче сухих листьев, забирался в дупла, но всякий раз вылезал наружу отогреваться. Захотелось есть. В кармане отыскался кусок сухаря чуть побольше тех, что кладут в мышеловки – еда всё ж таки. Под руку подвернулись два-три гриба. Олег сорвал их, съесть так и не отважился, но и выбросить рука не поднялась – сунул за пазуху.

Еловые шишки уродились слишком чёрствыми.

К утру на землю лёг иней, и Олегу стало казаться, что ведьмак, у которого был всего лишь меч, не так уж и страшен. «И впрямь, – думал он, – стыдно сказать: здоровый парень, кровь с молоком, потомок викингов, и на тебе – испугался какой-то нечисти…»

Он выбрал лесину поухватистее и отправился в обратный путь.

* * *

Лисица. Стремительная рыжая бестия – острая мордочка, гибкое тело, длинный пушистый хвост. И без того яркие осенние кусты, казалось, полыхнули огнём при её появлении, столь неожиданном, что Олег с перепугу чуть было снова не задал стрекача. Лиса не двигалась. Раскосые голубые глаза смотрели спокойно и внимательно, безо всякого страха.

– Фу ты, пропасть, – пробормотал Олег, утирая потный лоб. – Всего лишь лиса…

Близился полдень. В поисках обратной дороги Олег исходил лес вдоль и поперёк, чуть не увяз в болоте, но всё без толку. Он уже отчаялся, да набрёл на ручей и теперь никак не мог решить, куда идти – вверх по течению или вниз, сидел, бросал в воду щепки, а тут ещё лиса.

Он поднял взгляд. Лиса не уходила.

– Ну, это… чего смотришь-то?

Та зевнула, крючком выгибая язык. Укусила блоху. Встала, прошлась туда-сюда и снова уселась, обернув лапы пушистым хвостом. Посмотрела на Олега.

Сколько они так играли в гляделки, Олег не взялся бы вспомнить, только он сдался и встал первым.

Поднялась и лиса.

Олег сел, слегка озадаченный.

Лиса обернулась. Махнула хвостом и двинулась в лес. Остановилась, обернулась ещё раз.

По спине у Олега забегали мурашки.

– Ах, чтоб тебя… – пробормотал он.

Лиса ждала, и Олег, не видя иного выхода, двинулся за нею следом.

Завечерело. Непрошеная рыжая попутчица бежала быстро, поспеть за нею на своих двоих было нелегко. Олег то и дело отставал, упуская её из виду, но та всякий раз возвращалась. Похоже было, что бежит лисица напрямик – ручей петлял, то пропадая в чаще, то снова вытекая будто ниоткуда. Встретилась вырубка – пеньки, щепки. Вдруг впереди замаячил просвет. Лиса нырнула в плотные заросли кустов, Олег продрался следом, и тут спешка сыграла с ним злую шутку: не удержавшись на крутом склоне, он поскользнулся и кубарем покатился вниз.

Все бы ничего, но внизу была вода.

Много воды.

Очень много воды.

Он бухнулся в пруд со всего размаху и суматошно забарахтался. Дно ушло из-под ног, и Олег преизрядно струхнул – и было от чего! – «потомок викингов» совершенно не умел плавать. Фыркая и пуская пузыри, Олег с грехом пополам по-собачьи доплюхал до берега, но глинистый откос был скользок и так крут, что лезть по нему вверх оказалось делом безнадёжным. Зацепки не было. Олег заметался в панике, теряя надежду, как вдруг больно стукнулся обо что-то твёрдое, круглое и плавучее и вцепился в свою находку что было сил. Отдышался и лишь потом осторожно глянул, что послал ему счастливый случай.

Это был бочонок. Брошенный давеча в мельничный пруд Олегом, он попал в жёлоб, оттуда в ручей и так плавал в низовом озерце, пока не подвернулся под руку. Всё произошло так неожиданно, а закончилось так хорошо, что напряжение двух безумных дней выплеснулось в шумной истерике: Олег не выдержал и рассмеялся. Не в силах остановиться, он хохотал минут, наверное, пять, пока вдруг из воды не вынырнула с шумом и плеском чёрная мохнатая голова. Олег ахнул, захлебнулся и умолк.

Большущий бобр проплыл туда-сюда перед самым Олеговым носом. Фыркнул, глядя искоса. Нырнул, шлёпнул по воде широким плоским хвостом – словно лопатой жахнули – и через миг показался снова во всей своей красе. Взгляд его чёрных глаз – умный, насмешливый напомнил давешнюю лису, и Олегу опять стало не по себе. Зверь замер, словно раздумывая, мол, не помочь ли дураку, затем развернулся и поплыл прочь от берега, то и дело оглядываясь. Олег заколебался, но уж солнце садилось, да и вода была холодна; он покрепче ухватился за бочонок и медленно двинулся за бобром, шумно бултыхая ногами. Олег понятия не имел, куда они плывут. Впереди то и дело мелькал чешуйчатый хвост. Олег подивился мимоходом: зверь, а вот поди ж ты – чешуя… Помнится, именно поэтому один охотник, подвыпив, спорил до хрипоты – доказывал, что бобр, мол, вовсе и не зверь, а просто лохматая рыба. И ведь доказал, шельмец! Сам Олег о бобрах знал мало, почти что ничего. Впрочем, однажды ему довелось отведать жареного бобриного хвоста в сметане, о чём у Олега сохранились самые приятные воспоминания.

Показалась плотина. Бобр покрутился возле, поджидая человека, и вдруг нырнул. Олег замер, огляделся ошарашенно по сторонам. Быстро темнело. Искать другой выход было, пожалуй, поздно.

Он набрал побольше воздуху и выпустил бочонок из рук.

* * *

Жуга очнулся в темноте. Впрочем, нет – то была не совсем темнота: непонятно откуда сочился тусклый зеленоватый свет.

Пахло водой.

Пахло прелым деревом.

Двигаться не хотелось.

Некоторое время Жуга лежал в зыбкой тишине, заново привыкая к собственному телу. Было прохладно. Его всегдашний овчинный кожух остался на мельнице, а сейчас и рубаха исчезла. Боли не было, лишь ныл противно левый бок, задетый мечом ведуна. Что-то плотное стягивало грудь. Жуга пощупал – перевязка. Выдернул клочок мякоти, размял на пальцах. Поднёс к лицу – комок был сухой, волокнистый. «Мох, наверное, болотный», – догадался травник.

– Не… надо… – тихо сказали рядом.

Жуга вздрогнул и повернулся на голос.

Девушка.

Маленькая, щуплая. Руки тонкие, в ссадинах и царапинах. Курносый нос, раскосые глаза, длинные чёрные волосы. Прав был Олег – совсем ещё девчонка.

– Не надо… трогать… – еле слышно повторила она, медленно, с трудом выговаривая слова.

Жуга попытался улыбнуться, запёкшиеся губы еле разлепились.

– Ты кто? – спросил он. – Как тебя звать?

Та не ответила, лишь посмотрела непонятливо. Жуга задумался на секунду, затем его осенило. Он похлопал себя по груди:

– Жуга.

Девчушка торопливо закивала.

– Жу-га… – повторила она.

– Это ты меня отыскала?

– Ила, – вместо ответа сказала та и указала на себя. Улыбнулась. Мелькнула дыра на месте переднего зуба. – Ты был… там…

– В лесу?

Та кивнула.

– Ты живёшь тут?

Снова кивок.

Жуга приподнялся и сел. Огляделся по сторонам.

На небольшом возвышении, собранные в горку, зеленовато мерцали гнилушки. Света было мало, но вполне достаточно, чтобы разглядеть низкое круглое помещение с маленьким озерком посередине и неровным купольным сводом. Ила… Странное прозвище, как ни крути. Жуга вдруг почувствовал, что настоящее её имя гораздо длиннее, но угадать его с обычной своей уверенностью, пожалуй, сейчас бы не смог. Он снова посмотрел на девушку и задумался.

Кто она?

– Дай руку, – попросил он.

Та опять не поняла. Жуга взял её ладонь в свою, перебрал по одному все пять пальцев. Рука как рука. Коснулся кожи у девушки за ухом, провёл рукою вдоль шеи: ни жабр, ни щелей, ни вообще каких-либо складок. Ила не шелохнулась – осталась сидеть, как сидела, глядя доверчиво. Глаза у неё были большие, серые до белизны, словно треснувший, в разводах, мрамор. Жуга неожиданно поймал себя на мысли, что она далеко не дурнушка. Из одежды на ней была лишь белая рубашка чуть ниже колен – кто знает, где, когда и на какой верёвке сушилась она после стирки, прежде чем попала к этой лесной девчонке. Впрочем, если не считать худобы, царапин и неразговорчивости, Ила была самая обыкновенная девушка – не русалка и не анчутка. Так с чего бы ей жить в лесу?

Жуга уже раскрыл было рот, чтобы спросить, но тут тёмное неподвижное зеркало воды вдруг раскололось с громким всплеском, и на поверхности, фыркая и отдуваясь, возникла ушастая Олегова голова.

– Вот чёрт… – пробормотал он, ошарашенно вращая глазами. – Эй, кто тут? – Олег прищурился. – Ничего не разберу… Жуга, ты, что ли?! Ты чё тут делаешь?

Ругаясь в мат, стуча зубами и трясясь, он вылез целиком, мокрый и продрогший, и принялся было стаскивать рубашку, как вдруг заметил, что приятель не один – Ила при появлении незнакомца проворно спряталась Жуге за спину, откуда и выглядывала теперь испуганным зверьком.

– Это Олег, – успокоил её Жуга. – Не бойся.

– Ничего не понимаю. – Олег без сил опустился на пол. – Это где мы? Это что за девка? – Он посмотрел на Жугу, на девчонку, затем снова на Жугу и вздохнул.

– Есть чё-нибудь поесть, а? – жалобно спросил вдруг он, и вид у него при этом был такой несчастный, что Жуга не выдержал и рассмеялся.

* * *

Заброшенная бобровая хатка, послужившая им убежищем, сооружена была недалеко от берега, у самого края большой плотины. Внутрь вели два хода; первый был затоплен – обычное дело у бобров, которые сперва роют нору и только потом запруживают речку, а второй, обычный, похоже, Ила прокопала сама. Воздух здесь всегда был свежим – под потолком обнаружилась отдушина, а для обогрева вполне хватало тепла трёх человеческих тел. Прежние хозяева давно переехали в более просторное жилище. Друзей никто не беспокоил, лишь приплыла пару раз дородная пожилая бобриха (та самая, что указала Олегу путь сюда), посмотрела, всё ли в порядке, и отбыла восвояси.

Прошло два дня. На мельницу у них так и не хватило духу заглянуть, да и Жуге нездоровилось – несмотря на перевязку, рана воспалилась, началась лихорадка. Снаружи он почти не бывал, всё больше лежал в раздумьях.

Ила же, напротив, часто уходила в лес. Приносила ягоды, грибы, клюкву с болот. Иногда – рыбу. Где она её ловила и, главное, как, двум друзьям узнать так и не удалось. Жуга во время своих коротких вылазок собирал у озера травы, мох, сдирал кору, готовил настои, нередко даже горячие, и тут у Олега вовсе ум за разум заходил: огня они не разводили. Он догадывался, что без колдовства не обошлось, но распознать его не смог – учился он магии, да так недоучкой и остался.

Олег рассказал другу, как нашёл его в этом убежище, ведомый сперва лисой, а после бобрихой, но тот лишь пожал плечами и объяснить ничего не смог.

– Я и сам не помню, как тут очутился, – хмуро сказал он.

От Илы об этом тоже ничего узнать не удалось – она почти не говорила, лишь смотрела с грустью, если её спрашивали, и только раз, когда разговор зашёл о мельнице, вдруг заволновалась.

– Что случилось? – Жуга приподнялся на локтях. – Тебе страшно? Чего ты испугалась?

Та покачала головой.

– Он… там… – Она сделала непонятный жест рукой.

– Геральт? – спросил Олег, – или… тот, второй?

– Нет… нет… – Палец её снова очертил окружность. – Там… давно-давно… Он там… один…

– Где «там»? На мельнице?

– Да.

Снова круг, и ещё, и ещё…

– Колесо! – встрепенулся вдруг Жуга. – Это она про колесо! Так, да?

– Да, – кивнула та. – Да! Да!

– Колесо? Какое колесо? – не понял Олег. – А-а… А при чём тут колесо?

– Помолчи, не мешай, – отмахнулся Жуга.

Ещё примерно с час он пытался выведать у девушки ещё что-нибудь – что там за дела с колесом и кого порубил ведьмак, но всё было без толку: то ли слов у лесовинки не хватало, то ли травник недопонимал. На том и кончилось. Время было позднее, и обитатели заброшенной хатки расположились ко сну. По молчаливому уговору два друга спали по одну сторону озерка, Ила – по другую.

Прошёл час, но Жуга не мог заснуть. Мысли крутились в голове, беспокойные, тревожные. Он чувствовал, что не хватает некоей малости, чтобы найти ключ к тайне старой мельницы. А в том, что тайна эта существует, Жуга уже не сомневался. Взгляд его упал на девушку. М-да… Ещё одна загадка… И зачем, кстати говоря, пришёл на мельницу ведьмак? Хотя если поразмыслить…

Рана заныла. Жуга заёрзал, перевернулся на другой бок и вдруг замер, ошеломлённый внезапной догадкой. Он сел, отбросил тонкую травяную плетёнку, которой был укрыт, подобрался на четвереньках к выходу, да остановился – холодный воздух снаружи мог разбудить спящих. Жуга придвинулся к озерку, помедлил в нерешительности, оглянулся и бесшумно скользнул в тёмную воду.

* * *

Ночной лес замер, холоден и тих. В этой поздней осенней тишине, в чёрной паутине нагих ветвей, в хрупкой, инеем покрытой траве таилась недвижная, затаённая красота лесного предзимья; она завораживала, щемила душу в непонятной тоске по уходящему летнему теплу, и не было от неё спасения.

Была луна. Жуга шёл быстро и вскоре согрелся, одежда на нём высохла, и лишь повязку пришлось снять – свалялась липким жгутом. Он поднялся вдоль ручья, перебрался через овраг и уже отсюда ясно расслышал мерный рокот мельничного колеса, а вскоре показалась и сама мельница. Он помедлил в отдалении, обошёл её кругом. Ведьмака нигде не было. Жуга задержался на миг у прикрытого крышкой старого погреба, спустился к воде и остановился у плотины, дыша тяжело и прерывисто. Накатила слабость – аукнулась потеря крови. В висках стучало. От долгой ходьбы разболелась нога, да и рана в боку тоже напомнила о себе.

Прямо перед ним было колесо – крутилось, скрипя и постукивая. Брызги воды летели, озарённые серебристым лунным светом, и там, над самой плотиной, ведьминым коромыслом висела не многоцветная, но белёсая, как молоко, лунная радуга.

Жуга заколебался: знать бы наверняка, в чём тут дело!

Стук расшатанных ступиц, резкий, назойливый, не давал как следует сосредоточиться, отзывался в голове гулким эхом, задавая странный, отчётливый ритм: «Та-та-та, та-та… та-та-та, та-та…» Жуга неожиданно понял, что повторяет его про себя, и содрогнулся.

Он не знал, что сказать. Любой заранее продуманный наговор мог в одинаковой степени как помочь, так и навредить. Нужны были слова. Много слов.

«Та-та-та, та-та… та-та-та, та-та…»

Ритм повторялся, раскатываясь дробно, гасил мысли. Он был главной частью старого колдовства, он был врагом, и его во что бы то ни стало надо было сломать. Жуга вдруг ощутил странное спокойствие и по наитию понял: решение верное.

«Колесо, колесо… Ко-ле-со, та-та… ко-ле-со, та-та…»

Жуга закрыл глаза, вздохнул и поднял руки.

Первые строчки наговора сложились как бы сами, дальше пришлось соображать прямо на ходу: останавливаться было нельзя.

Колесо – вперёд, колесо – назад.

Знает скрип сердец правды стороны

Каменей, плечо, раздавить яйцо,

Дорогим питьём дни столованы.

Не поймать в галоп уздечку,

Не вернуть к истокам речку,

Не связать, не сломать —

Режьте сухожилия.

Стеблем пыхнет свеча

Зараз степь отвечай:

Как ходил,

Как искал,

Что нашёл…

Теперь он открыл глаза, теперь ничего не могло ему помешать. Слова текли легко и свободно, как нижутся бусины на нитку. В них не было особого смысла, хотя каждое – и Жуга это чувствовал – было на своём, истинном месте, менять уже поздно. Размер скользил, скакал неровной лесенкой; меняясь через каждые несколько строф и в конце сходя на нет, куда-то пропадали смысл и рифма, прекращалось движение, и скрипучее мельничное колесо вдруг стало сбиваться, вращаясь неровными рывками; и вот уже не колесо задавало темп человеку, а наоборот: человек – колесу. С последней строчкой многолетний разгон вновь напомнил о себе, и Жуга вернулся к прежнему ритму:

Обещай опять перья ощипать,

Только вижу я – мы не встретимся.

Ждут узлы ремней, и укором мне,

Где стучится кровь, сохнет метина.

И торопит буйный разум

Вспомнить сумрачное разом,

Вспомнить запах травы,

Обернуться к ясному

И излому луча

Без затей прокричать,

Как ходил,

Как искал,

Что нашёл![7]

Жуга опустил руки и смолк.

Призрачная радуга исчезла.

Колесо остановилось.

* * *

Сперва не произошло ничего, лишь капала вода с мокрых плиц. Затем в ночной тиши вдруг послышался долгий протяжный вздох. Жуга поднял взгляд.

Стоящий перед ним был невысок и коренаст. Он походил на человека – руки, ноги, голова, всё было на месте, и лишь короткая светлая шерсть, что покрывала его с ног до головы, не давала обмануться. Большие жёлтые глаза смотрели прямо, не мигая, и была в них долгая, почти бесконечная усталость.

Послышался шорох. Жуга оглянулся и еле успел увернуться: Ила, босая, в мокрой, облепившей тело рубашке, стремглав пробежала мимо, замерла на мгновение и бросилась мохнатому на шею. Тот улыбнулся тихо, грустно, погладил её по мокрым чёрным волосам и вздохнул. Ладонь у него была широкая, плоская, как лопата.

Наверху показался Олег. Покрутил головой и, завидев Жугу, торопливо стал спускаться. Был он тоже промокший до нитки и всё никак не мог отдышаться – видно, бежал всю дорогу.

– Ты чего ушёл и нам ничего не сказал? – пропыхтел он. – Девка переполошилась вся, меня растолкала, сказать ничего не может, только твердит: «Жуга, Жуга», руками машет, а потом наружу как выскочит – и бежать! Ну я… Ой… – Олег осёкся на полуслове, завидев незнакомца, присмотрелся и ахнул:

– Водяник!

Некоторое время они молчали.

– Так это он был в колесе? – шёпотом спросил Олег. – Кто он ей?

Жуга пожал плечами, покачал головою устало:

– Не знаю.

– Когда-то он заменил ей отца, – громко сказали у них за спиной.

Друзья вздрогнули и обернулись.

Геральт.

Сутулая, затянутая в чёрное фигура возникла на берегу словно ниоткуда. Олегу вспомнилась их первая встреча – точно так же ведун стоял тогда и молчал, разглядывая их обоих, невысокий, сухопарый, седой как лунь; за спиной – всегдашний меч. И лошадь наверняка рядом околачивается.

Совершенно неожиданно для себя Олег разозлился. Сейчас он готов был драться с ним голыми руками и чихать он хотел на его меч.

– Что ж ты встал? Делай своё дело, проклятый ведьмак!

Тот покачал головой:

– Я не за вами.

– Не за нами? – Олег оглянулся на девушку. – Ах вот оно что… Ила. Нас не дорезал, так на ней отыграться решил? Оставь девку в покое!

– Ила? – Геральт поднял бровь.

Олег набычился.

– Ну да. Так её зовут, понял?

– Её зовут Мария, – вмешался неожиданно Жуга. – И вообще, помолчал бы ты лучше, пока всё не испортил. – Он повернулся к Геральту. – Что скажешь, ведун?

Геральт кивнул:

– Эльза-Мария фон Ротенвальд, старшая дочь и единственная наследница графа Вильгельма фон Ротенвальда. Девять лет назад она пропала в лесу, совсем ещё девчонкой. Все решили, что она умерла, но…

– Тебя нанял её отец?

– Да.

– Понятно. – Жуга потёр подбородок и тоже умолк.

Ила обернулась.

– Спа… спасибо… – проговорила она и улыбнулась. В глазах её были слёзы. – Спасибо…

– Девять лет… – задумчиво проговорил Жуга. – Она, должно быть, совсем отвыкла от людей. Лес – её дом.

– Она – человек, – сказал Геральт, подойдя ближе. – И место ей среди людей. Все эти годы отец верил, что она жива, и искал её.

– А ты кто такой, чтобы решать её судьбу? – возразил Жуга. – Все эти годы водяной растил её, заботился о ней. Спроси у него, надо ли ей уходить.

Заслышав, что разговор зашёл о нём, старик-водяной поднял голову. Густые светлые усы раздвинулись, в бороде проглянула улыбка. Он кивнул и выдохнул тихо:

– Да…

До Олега наконец дошло, что сегодня, видно, убивать не будут, но понять, что происходит, он всё ещё не мог.

– Эльза-Мария… – пробормотал он, растерянно глядя то на водяного, то на Геральта с Жугой. – Ничего не понимаю… Вы что, сговорились, что ли?

Шли минуты, и вдруг ночной лес осветился трепещущим заревом. Олег обернулся и ахнул: мельница горела. В узком оконце жаркими багровыми язычками плясало пламя. Крыша уже занялась: ещё миг – и щепа на ней запылала, шипя и потрескивая.

– Матушки мои! – Олег схватился за голову и суматошно забегал вокруг. – Мельница! Моя мельница горит!

– Это я поджёг, – спокойно произнёс Геральт.

Олег вытаращил глаза:

– Ты?! Зачем?!

Геральт пожал плечами.

– ЗАЧЕМ, я тебя спрашиваю?!

– Так надо.

– Надо?! – взвыл Олег и подпрыгнул в бессилии. – Чтоб ты сдох, проклятый ведьмак! Красного петуха! Мне! У, сволочь! Не зря вас все ненавидят! Да что же это такое делается…

Жуга поднял голову и с минуту глядел на пожар. Повернулся к Олегу.

– Пускай горит, – сказал он. – За эти годы стены так напитались злом, что и огонь всё не вытравит… Пускай горит.

Мельница к тому времени уже пылала целиком, словно большой смолистый факел. Даже не по себе становилось от того, как ярко горели отсыревшие брёвна. Олег глянул на неё и сник. Шмыгнул носом, глянул на Илу, на Геральта и опустился на траву, обхватив голову руками. По его небритым щекам текли слёзы.

– Легко тебе говорить… – сдавленно сказал он. – А я… А мне… Эх! И откуда ты только свалился на мою голову? Откуда вы все свалились на мою голову? Эх вы-и…

* * *

Ломая над лужами тонкий лёд нового дня, по стылой осенней дороге шли трое. Два путника – рыжий и белокурый, шли бок о бок, третий – широкоплечий черноволосый детина – держался позади, ведя в поводу гнедую осёдланную лошадь. В седле под одеялами угадывалась хрупкая девичья фигурка.

Слышался разговор.

– …на развилке надо на север сворачивать, – неспешно пояснял Геральт, указуя рукою, – и добираться лучше окольной дорогой. Я через старый кромлех[8] ехал, но вам туда лучше не соваться.

– Это где камни кругами стоят? – полюбопытствовал Олег.

– Да, – ответил вместо Геральта Жуга. – Я знаю.

– Слышь, Геральт, – спросил вдруг Олег. – А тот, который приходил тогда… ну, кого ты зарубил… где он?

– Сгорел. Я сжёг тело вместе с мельницей.

– Кто это был? Тролль?

– Тролль? – переспросил Геральт и поднял бровь. – Ты бы ещё сказал – кобольд.

– А что я такого сказал?

– Это был Моргун.

– Мельник?! – Олег остановился и посмотрел недоверчиво на Жугу. Тот кивнул, подтверждая. – Ничего себе… Да видано ли, чтоб человек превратился в такое страшилище? С чего вдруг?

– Колдовство всегда отражается, – пояснил Геральт. – Кому-то заклятия уродуют душу, кому-то – тело. А некоторым – и то и другое… Кстати. – Он полез вдруг в карман и вынул браслет с камнем. Подбросил на ладони, протянул Жуге. – Твоё?

– Моё, – облегчённо вздохнул тот. – Значит, это ты взял. А я уж думал, потерял его.

– Его просто так не потеряешь. На, возьми.

Жуга на ходу сунул браслет в котомку, забросил её за плечи и некоторое время шагал молча, раздумывая. Посмотрел искоса на ведьмака.

– Геральт…

– Что?

– Этот браслет и камень… Что они такое?

– А ты не знаешь?

– Нет.

Ведун усмехнулся, затем его лицо вдруг посерьёзнело.

– Ты плохо различаешь цвета? – спросил он.

– Да… а откуда ты знаешь?

– Ты сам сказал, что видишь в темноте, а это связано. М-да. Значит, этих сполохов на камне ты не видишь.

– Вижу, но… А… Кажется, я понимаю.

– Думаю, со временем ты сам во всём разберёшься.

Некоторое время они шли молча.

– А обо мне ты что-нибудь можешь сказать? – снова спросил Жуга.

Геральт покачал головой:

– Так, сразу – нет.

– Совсем-совсем ничего?

Тот задумался. Жуга терпеливо ждал.

– Не вся кровь в тебе человечья, – наконец сказал ведун. – Это всё, что я знаю про тебя наверняка.

Версты три ведьмак молчал, время от времени хмурясь и качая головой, будто отгонял назойливую мысль.

– Почему ты решился вернуться к мельнице? – спросил вдруг он.

Жуга пожал плечами:

– Толком не знаю. Мне просто пришло вдруг в голову. Ты сказал, что хочешь нас убить…

– И?..

– И – не убил. Хотя мог запросто. Дал нам сбежать заместо этого.

Олег слушал в оба уха, забывая глядеть под ноги.

– Сам ты подойти к девчонке, видно, не сумел, – продолжал между тем Жуга. – Тебе нужен был кто-то… Ну, как бы это сказать… робкого десятка, что ли. Чтоб побежали без оглядки. А колесо – я с самого начала понял: неладное там. Неспроста же мельник без помощников работал. Уж каким макаром он туда смог водяного загнать, ума не приложу… И главное – зачем? Золота, что ли, требовал или на дочь его глаз положил…

– Всё может быть. – Геральт покачал головой. – Да… Про колесо я не подумал. Руки не дошли. Надо было им заняться, да Моргун этот не вовремя подвернулся.

Дорога сделала поворот, и всё трое вышли к развилке. Геральт остановился, поправил меч за спиной.

– Мне туда. – Он указал налево.

– Не по пути, – покачал головой Жуга. Олег кивнул, соглашаясь: и Марген, и другие знакомые земли Семигородья лежали по правую руку от них.

Геральт помолчал. Поднял взгляд на Жугу.

– Если хочешь, – сказал он, – идём со мной. Граф обещал награду – две тысячи серебром. Половина по праву твоя.

Жуга не ответил. Повёл плечом – тугая повязка, пропитанная чёрным бальзамом ведуна, неприятно холодила кожу, но боль уже не так досаждала, рана помаленьку затягивалась.

– Хорошее снадобье, – как бы между делом сказал он. – Поделись, подскажи, как такое сделать.

– Права не имею – цеховая тайна. Да и трав тебе таких не отыскать. Так ты идёшь или нет?

Жуга покачал головой:

– Нет. Разные у нас дороги, да и не заслужил я денег этих. К тому же и не дадут их мне, дураку деревенскому. Да и куда мне такую прорву деньжищ – тысячу серебром?

– С ума сошёл! – поперхнулся Олег. – Куда девать? Да ты что! У кого деньги, тот и пан. Соглашайся!

– Не лезь, – хмуро оборвал его Геральт. Подумал, вытащил из-за пазухи кошель и протянул его Жуге. – На, возьми. Бери, бери, это честные деньги. Ну, теперь мы, кажется, в расчёте. – Он посмотрел на девушку. Ила с любопытством выглядывала из вороха одеял. – Может, попрощаться хочешь?

Жуга помедлил, прежде чем дать ответ.

– Нет.

– Как знаешь. Она тебе многим обязана. С колесом у тебя хорошо получилось, но впредь будь осторожен со своими наговорами. Иначе…

– Иначе – что?

Геральт принял у Олега из рук поводья.

– Иначе какой-нибудь другой ведьмак придёт за тобой.

– Злой ты, Геральт, – вставил вдруг Олег. – Пришёл бы по-людски, разъяснил, что к чему, так нет – сразу с мечом. И вообще тебе на людей плевать. Вот за это вас, ведьмаков, и не жалует никто.

Ведьмак пожал плечами.

– Я не умею быть злым, – просто сказал он, – и не хочу быть добрым. А что касается людей… вспомни лучше Моргуна. Прощайте.

И он двинулся в путь. Из одеял показалась рука, помахала на прощание. Жуга улыбнулся, помахал в ответ.

Олег вздохнул и помотал головой.

– Жалко, – сказал он.

– Чего жалко?

– Девку жалко. И мельницу тоже жалко…

– Брось, – отмахнулся Жуга. – Всё одно ничего путного из этого не вышло бы. Радуйся, что цел остался.

– Может, и так. – Олег поскрёб в затылке. – Знаешь что? Не по мне все эти колдовские штучки. Я в жизни ничего не боялся, а когда этот на нас с мечом попёр, прямо душа ушла в пятки… А ловко ты меч его посохом! Он что, у тебя заговорённый, что ли?

– А? – Жуга поднял взгляд и покосился на расщеплённую макушку посоха. – Нет, что ты. Вяз это, обыкновенный вяз. Повезло просто. Да и Геральт убивать нас не хотел, так, баловал.

– Знаешь, – задумчиво сказал Олег, – не хотел бы я стать таким, как этот Геральт.

– Кто знает, может, он тоже по-своему прав. Ты куда сейчас?

– В город подамся. Хватит с меня этих лесов: холода идут. Айда со мной. Работу подыщем, а там видно будет.

Жуга помотал головой.

– Нет. Был я тут недавно в городе одном. Что-то нет больше охоты. – Он подбросил на ладони приятно увесистый кошель, развязал, заглянул внутрь. – Серебро. Давай пополам.

Олег замялся.

– Ну, ты это… зачем…

– Да ладно, чего уж.

Олег подставил ладонь, неловко сунул деньги за пазуху.

– Ну так я пойду?

– Счастливо, – кивнул Жуга.

– Что ж, прощай. Заходи как-нибудь, если что – помогу, чем смогу.

– Прощай.

Олег потоптался, пожал протянутую руку и зашагал к Маргену, вскоре скрывшись за поворотом.

Жуга остался один.

Он долго стоял посреди дороги, глядя вдаль перед собой. Из памяти не шёл ранимый, до боли открытый взгляд серых девичьих глаз. Эльза-Мария…

«Ила» звучало лучше.

Жуга невесело усмехнулся своим мыслям и вдруг нахмурился: впервые в жизни он не мог распознать, какое из двух имён настоящее.

Что-то холодное вдруг коснулось лица, кольнуло и слезой сбежало по щеке.

Жуга поднял голову.

Падал снег.

Оправа:

Говорящий

4

«Ах-р! Ведьмак! Я думал, их уж не осталось. Он что, правда ехал через Каменный Круг?»

– Откуда мне знать?

«Тогда тебе повезло. Тебе и твоему приятелю не стоило туда ходить – та мельница давно мертва. Мельники частенько повреждаются в уме – уж слишком много мыслей в голову приходит, когда крутится колесо и мелется мука. А если человек ещё при этом и один… – Медведь поднял взгляд на травника. – А ты правда не различаешь цвета?»

– Только красное и зелёное.

«Этот браслет… Ты почти не говорил о нём. Покажи».

Жуга поднял руку.

– Я как раз собирался рассказать… Нет, извини, снимать не буду. Если хочешь, подойди поближе.

Маленькие глазки зверя холодно блеснули. Жуге на миг почудилась скользнувшая в жёлтой глубине тень испуга.

«Ладно. Опусти. Мне понятно уже сейчас».

– Вот как? И что тебе понятно?

«Вначале были смерть и колдовство. Потом ты встретился с детьми и существами ночи. А после – с девушкой и с тем, кто эти существа уничтожает. Убивает нечисть».

– Я всё равно не понимаю, кто прав, кто виноват и почему вражда. А что до нечисти… Всё, что называют нечистью, порою меркнет перед тем, что таится в глубине людской души. Хотя там есть и свет.

«Не бывает света без теней. Хоть это ты тогда уже понял?»

Травник медленно кивнул:

– Это – понял.

Тень

– Можно ли о чём-то жалеть, когда приходит зима?

– Что?

– Я говорю: как можно о чём-то жалеть, когда приходит зима? Оглянись: весь мусор, канавы, сучья и буераки, все застарелые раны земли укрыты этой белой непорочной пеленой.

– Ну, не знаю… Слишком уж похоже на смерть.

– Ну и что, что похоже! Разве это важно? Мы все когда-нибудь умрём и все когда-нибудь воскреснем. Лучше представь, как по весне всё расцветёт. Это ли не счастье – жить и видеть год за годом подобное чудо? Чёрт… зуб болит…

– Потерпи до вечера, разведём костёр, я настой приготовлю.

– А поможет?

– Отчего нет? Дело нехитрое. Это он у тебя от холода ноет.

– Да, жаль, что сейчас не лето.

– Как можно о чём-то жалеть, когда приходит зима?

Собственные слова, вернувшись тенью дружеской усмешки, произвели на путника странное впечатление: остановившись, он глянул озадаченно и вдруг… расхохотался. Он смеялся так звонко, легко и заразительно, что спутник его не выдержал и рассмеялся тоже.

Не в меру восторженному поклоннику зимы было лет двадцать, двадцать пять – трудно сказать точнее, потому как, хоть был он строен и двигался по-юношески легко, сложен был совершенно по-взрослому, бороду, густую и чёрную, носил уж далеко не первый год, да и голос имел что надо – глубокий, гулкий бас. Спутник его казался помоложе и победнее, и если первый в своём зелёном жупане и мехом подбитом плаще выглядел этаким франтом, то второй был одет не так броско, зато добротно, как одеваются для дальней дороги местные крестьяне или горцы. Шёл он, опираясь на посох и слегка прихрамывая, нёс за спиной потрёпанную котомку. Из-под чёрной, ка́таной, простецкого фасона шляпы выбивались спутанные рыжие пряди. Эти двое, похоже, были в пути уже не первый день, пробираясь не то в Равенцы, не то в Галлен. Дорога, укатанный санный проезд, могла завести и туда и туда, а поскольку до развилки было ещё далеко, то повстречавшись, оба шли вместе, сведённые зимой, судьбой и дальней дорогой, да, может, ещё тем странным зудом, который круглый год уводит прочь из дома охотников, бродяг, поэтов и воров.

В это время года здесь было мало дичи и нечего было красть.

Жуга – так звали рыжего странника, или, по крайней мере, так он себя называл.

Поэт звался Вайда.

Была зима. Бесцветная, равнодушная, не очень холодная, но такая буранная, такая обильно-снежная, что старики в деревнях только диву давались, глядя поутру в окошко – не могли они припомнить такой зимы, сколько ни ворошили в седой усталой памяти долгий свой век. И летописи молчали, а если и не молчали, то отсылали в прошлое так далеко, что сомнение брало: полно! Да было ли это? И неужто жили люди в ту пору? Старики качали головой и лезли обратно на печь, кряхтя недужно.

Наконец бородач отсмеялся.

– Срезал ты меня, Жуга! – молвил он, утирая выступившие слезы. – Ох, срезал! Не о чем жалеть, значит? Да… И всё равно, до чего удивительная пора! Вот, послушай:

Спят осины и берёзы.

Убаюканный морозом,

Больше не журчит ручей.

Разноцветье облетело,

Только изредка на белом

След, и тот не ясно чей.

– Здорово, – одобрил Жуга. – Сам придумал?

– Ага… О, гляди-ка! – Вайда неожиданно остановился. – А вот и след… Что скажешь, а?

Жуга подошёл поближе и нагнулся рассмотреть. Снял шляпу, взъерошил пятернёй волосы на затылке.

– Ну, этот след как раз очень даже понятно чей.

– Да я не об этом! – отмахнулся поэт.

– Я понял, что не об этом, – кивнул Жуга.

Мела позёмка, но свежий снег на обочине, белый, рыхлый, тронула походкой маленькая босая нога.

– Нешто человек? – поразился Вайда.

– Да вроде бы, – несколько неуверенно согласился Жуга. – Ребёнок, наверное, или девчонка… Других не видишь следов?

– Нет… Что за притча! И охота кому-то босиком по снегу!

Жуга выпрямился и огляделся окрест.

Белые, укрытые снегом поля были пусты – ни кустика, ни деревца, ни человека, ни зверя, лишь далеко впереди темнела опушка зимнего леса.

– Никого?

– Никого.

– Ну дела…

Потоптавшись, оба переглянулись, пожали плечами и молча двинулись в дальнейший путь.

Смеркалось. Ближе к ночи неожиданно потеплело. Небо затянула сизая облачная пелена. Большими пушистыми хлопьями повалил снег. Вскоре двое приятелей добрались до леса. Ветру сюда пути не было, снег падал чинно, степенно и мягко кружась. Побродив окрест, Жуга облюбовал небольшую поляну, Вайда выбор одобрил, и решили заночевать прямо здесь. В темноте расчистили место, из-под седой разлапистой ели надёргали сушняка, и вскоре под котелком заплясал, зябко похрустывая дровами, робкий зимний костерок.

Вайда расположился поудобнее, стянул, покряхтывая, сапоги и поставил их ближе к огню; посмотрел с неодобрением на свои сбитые, в мозолях, ноги и полез в сумку за провизией. Жуга в свою очередь развязал мешок, понавытаскивал засохших, узлом скукоженных кореньев. Вынул нож, искрошил в котелок два-три корешка, задумался на миг и добавил ещё. Вода вскоре закипела, приобрела неприятный бурый цвет. Жуга размешал варево, ловко подцепил котелок и поставил его на снег. Помахал рукой, сморщился.

Вайда нерешительно покосился на остывающий взвар, понюхал и скривился:

– Это что… вот это – пить?

Жуга усмехнулся:

– Полощи.

– А-а…

Рифмач придвинулся ближе, взял протянутую другом берестяную кружку, зачерпнул и подождал, пока не остыло. Попробовал, выплюнул. Ещё раз и ещё.

Жуга поворошил прутиком костёр, глянул выжидательно.

– Всё ещё болит?

– Вроде как потише.

– Зачерпни ещё… да погоди ты – горячо.

– Мм… Слушай, а ведь и впрямь помогает!

– Ну, дык… – понимающе усмехнулся травник.

В котелке убыло. Вайда потянулся было снова, да передумал и отложил кружку.

– На завтра решил оставить?

– Ага.

– А чай где заваривать? Выливай, ну его к лешему.

Натаяли свежего снега, засыпали чаю. На расстеленном платке разложили хлеб, две-три луковицы, тугое кольцо копчёной колбасы. Некоторое время молча жевали, прихлёбывали, обжигаясь, прямо из котелка. Вайда, заметно повеселевший, ел вкусно, с охотой. Откинулся на одеяле.

– Ух, хорошо… Ну, спасибо тебе, друг Жуга, ох, спасибо! Мне ведь, право слово, спасу от этого зуба не было. Знаешь, как крючило!

– Ну, так вырвал бы его, и дело с концом. Чего волынку тянуть?

– Вырвать – ишь ты! Этак зубов не напасёшься… Да и боязно.

– Ну и дурак. – Жуга вытянул из кучи хвороста веточку, поворошил угли. – Щёку раздует.

– Думаешь?

– Раздует, раздует. Драть надо. А у тебя сапоги горят.

Рифмач ахнул и спешно потянул из костра сапоги – подошвы уже залоснились чёрным. Дымно пахло горелой кожей. Вайда скривился: «Тьфу, чёрт!», сунул их в снег, вытащил и оглядел со всех сторон. Вздохнул. Жуга усмехнулся.

– Ладно, хоть просохли.

– И то правда…

Натянув сапоги, Вайда улёгся на одеяле и потянул к себе небольшой округлый свёрток синего бархата. Развернул. Внутри оказалось что-то вроде бандуры, только поменьше и с девятью струнами. Жуга несколько удивлённо смотрел, как тот любовно погладил пузатое деревянное донце и стал подстраивать тонкие жилы струн.

– Ты ещё и поёшь?

Вайда прищурился хитро:

– А то!

– Ну-ну… – Жуга с сомнением потёр подбородок.

– Сомневаешься? – усмехнулся рифмач. Струна натянулась, зазвучала басовито. Вайда взялся за вторую. – Сам посуди: как петь с таким зубом, да ещё и по морозу? Тут уж, брат, я тебе скажу, не до песен.

– А теперь?

– А теперь совсем другое дело. Отчего ж не спеть? – Он смолк, задумчиво глядя в огонь. Нахмурился, бездумно перебирая струны.

– Про что петь будешь? – полюбопытствовал Жуга.

– А? – встрепенулся рифмач. – Вот про него. – Он кивнул на костёр и снова помрачнел. – Есть одна старая песня, не очень, правда, старая. Начало у неё весёлое, а вот конец… Впрочем, слушай.

Вайда тронул струны. Полилась мелодия, вроде не грустная, но такая, словно Вайда боялся громко играть, словно кто-то прятался за деревом, подслушивая. Струны пели мягко, упругим чистым перебором, и Жуга упустил миг, когда в музыку вплелись рифмованные строки:

Коль заблудился ты в лесу,

Глухая полночь на носу,

И волки сходят с гор,

Спокоен будь: не тратя слов,

Насобирай побольше дров

И разведи костёр.

Когда застанет дождь в пути,

Не знаешь ты, куда идти,

Но коль твой нож остёр,

Ты завернись плотнее в плащ,

Нарежь ветвей, построй шалаш

И разведи костёр.

Когда на землю ляжет снег

И солнце свой замедлит бег,

Забыв согреть простор;

Когда вокруг метёт метель

И лишь сугроб – твоя постель,

То лучший друг – костёр.

Когда горит в ночи окно,

Искрится старое вино,

Кипит весёлый спор,

Забудь свои обиды, друг,

Спеши скорей в тот тесный круг,

Где правит бал костёр.

Огонь не добрый и не злой,

Но плоть становится золой —

Суд королевский скор:

Тому, кто хочет быть собой

И жизнь прожить с прямой спиной,

Один путь – на костёр…

Песня кончилась. Некоторое время оба молчали.

– Красиво, – наконец сказал Жуга. – Только как-то… жестоко.

– Какая жизнь, такие и песни, – вздохнул Вайда, пряча инструмент обратно в бархат. – Ладно, давай спать.

Развернули одеяла. Жуга подбросил дров и передвинул костёр в сторону. Смёл оставшиеся угли. Закутавшись плотнее, оба улеглись на прогретом пятачке земли, время от времени поворачиваясь с боку на бок, когда слишком припекало, и вскоре заснули.

* * *

Среди ночи Жуга вдруг проснулся. Царила полная тишина. Снегопад прекратился, лишь одеяла у обоих были запорошены тонкой белой пеленой. Травник сел и зябко поёжился. Огляделся.

Верховой полночный ветер расчистил небо, открыв бледный растущий месяц и густую россыпь звёзд. Через небосвод от края до края дымчатой белой лентой тянулся Чумацкий шлях. Костёр почти погас, лишь тлели, догорая, угольки. Жуга пощупал землю под собою – та была ещё тёплой. Спать не хотелось, наоборот, голова была ясная до звона в ушах. На душе было странно и тревожно. Непонятно откуда накатило чувство потери. Вот только… потери чего?

Он зевнул, привстал, расправил и набросил на плечи одеяло. Огляделся в поисках шляпы. Смятая и скомканная, та отыскалась в изголовье, Жуга расправил её и нахлобучил на голову. Во сне холод почему-то не так донимал, зато теперь проснувшееся тело срочно требовало тепла – тепла или движения: вдруг накатила резкая неуёмная дрожь.

– Спишь, Вайда? – вполголоса окликнул Жуга. Тот не ответил, и Жуга нахмурился.

Что-то было не так, и через миг Жуга понял, что именно.

Слишком уж тихо было вокруг.

Он опустился на колени и тронул друга за плечо.

– Рифмач, – снова позвал он. – Рифмач, очнись! Рифмач!

Тяжёлыми каплями сочились минуты, а Жуга всё тряс и тормошил спящего друга за плечо, за руки, за волосы, пока стынущее в снегу тело, страшно тяжёлое и податливое, не завалилось с боку на спину и не замерло так. Холодный лунный свет посеребрил тронутые инеем волосы и бороду. Влажным блеском отразился в невидящих глазах. Жуга вздрогнул и отшатнулся.

Из дальнего далека вдруг донёсся тоскливый и протяжный волчий распев, отзвучал и смолк, не оставив после себя даже эха. Разом навалившись отовсюду, ватным комом вернулась тишина – ни шороха веток, ни снежного скрипа.

Ни сердцебиения, ни дыхания.

Вайда был мёртв.

* * *

Отец Алексий, приходский священник, жил на отшибе, на самом краю села, и когда ранним утром в окошко постучались, он нисколько не удивился и молча пошёл открывать: если входить в деревню с южной стороны, то его дом стоял первым, и прохожие в поисках ночлега, милостыни или воды частенько заходили сперва к нему и только после к другим.

Стоявший на пороге странник оказался молод и худ, смотрел устало, опирался на посох. Рядом, сооружённые из срубленной ели, замерли сани-волокуши; свежевыпавший снег ещё хранил их неровный след – путник и впрямь шёл с юга. Сверху, закутанное в плащ, лежало закоченевшее тело.

Священник всё понял без слов, кликнул попадью. Та заохала, запричитала и, набросив тулуп, побежала к соседям. Вскоре явились два сонных ухватистых мужика, схожие фигурой и лицом – братья? – подняли покойника и унесли.

Деревня помаленьку просыпалась. Подходили люди, спрашивали. Плохие новости бежали быстро – к середине дня уже все знали о случившемся. Кое-какие деньги у рыжего паренька водились. Кошель перешёл из рук в руки, две бабки взялись обмыть и убрать усопшего, Ондржей, столяр, подрядился соорудить домовину. Прохожего человека проводили в дом, усадили за стол. Попадья поставила самовар, собрала снеди – тот не притронулся к еде, лишь выпил чаю и после, обсохнув и обогревшись в натопленной горнице, поведал в нескольких горьких словах, что случилось. Говорил он медленно, тяжело, часто умолкая и глядя в одну точку.

– Как звать тебя?

Паренёк поднял рыжую голову.

– Жуга.

– А его… как звали?

– Вайда.

– Откуда он?

– Откуда шёл, не знаю. В Стршей Кронице мы повстречались.

Священник помолчал.

– А промышлял чем?

– Ходил, странствовал… песни пел. Хорошие песни. Свои.

– Рифмоплёт, что ль? – спросил отец Алексий. Жуга кивнул. – А сам ты кто будешь?

– Травник я… Всё в толк не возьму, от чего он умер. Земля ведь ещё тёплая была, когда я его поднимал.

– Верю.

– И ночью оттепель была…

– Да.

– Он не мог так просто замёрзнуть.

– Наверное, не мог.

Бессильно подперев голову рукой, Жуга сидел за чашкой остывшего чая, изредка вороша всклокоченные волосы. Поднял взгляд – в кривозеркалье начищенного самовара отразилось худое измождённое лицо. Жуга прикусил губу и сжал кулаки.

– Куда его унесли?

– В церковь.

– Мне нужно… туда.

– Сиди, сиди… Там и без нас всё сделают как положено. Вечером сходим.

Жуга некоторое время молчал, взвешивая доводы, затем помотал головой.

– Нет, – сказал он, вставая. – У меня ещё есть девять дней. Пойдём сейчас.

Отец Алексий ничего не понял, покачал головой, но перечить не стал и молча принялся одеваться.

Бревенчатая маленькая церковь оказалась на удивление новой и ухоженной, только выстудилась преизрядно. Светились лампады у икон. За стеной потрескивала печь, оттуда мягкими волнами расходилось тепло. Наверху, в купольном сумраке виднелись размытые лики стенной росписи. Пахло ладаном.

Гроб с телом Вайды стоял у алтаря. Горели свечи в изголовье. Переодетый и причёсанный, рифмач лежал словно живой, и лишь лицо его, непривычно бледное и спокойное, выдавало истину.

– Где его похоронят? – хрипло спросил Жуга и закашлялся. Звук заметался эхом в гулкой церковной пустоте и затих в углу.

Отец Алексий пожал плечами:

– Здесь. А почему ты спрашиваешь?

– Не всегда лицедеев хоронят на кладбище.

– Он ведь православной веры?

Жуга не знал точно, но кивнул, нимало не колеблясь: «Да».

– Тогда как и всех – на погосте. Я поговорю с поселянами, к завтрему выкопают могилу.

Жуга покачал головой, поднял взгляд на священника, и голубые глаза его так ярко вдруг блеснули, отразив свечное пламя, что отцу Алексию сделалось не по себе.

– Не надо, – тихо сказал Жуга. – У меня больше нет денег.

Он покосился на гроб и снова вздохнул.

– Я сам буду рыть.

* * *

Солнце клонилось к вечеру, когда Жуга, скользя и опираясь на посох, медленно поднимался на гору, где примостилась чёрная хибара деревенской кузни. В кузницу вела тропинка. Узкая, плотно утоптанная, она подходила к самым дверям и после убегала дальше, спускаясь к воде, к пробитой в речке проруби. В кузне явно кто-то был: тонким звоном пела под ударами молотка наковальня. Жуга не стал стучаться – всё равно бы не услышали – и, подойдя, сразу открыл дверь, вошёл и огляделся.

Внутри было жарко и сумрачно. В дальнем углу был сложен очаг дикого камня, там багровым отсветом мерцали угли. В другом углу примостился низкий стол-верстак, на котором вповалку лежали разновеликие клещи, молотки, зубила и другой кузнецкий инструмент. По стенам был развешан всяческий готовый товар – крючья, засовы, петли ворот, серпы, косы, скобы, не то тележные, не то бочарные обода, три-четыре топора и множество подков, рядком нанизанных на толстый гранёный прут.

Человек у наковальни поднял голову.

– Не стой на пороге! – крикнул он, весело блеснув зубами. – И дверь закрой – дует!

Жуга замешкался, затворяя скрипучую дверь, а когда повернулся обратно, молот в руках кузнеца уже плющил горячее железо, наполняя маленькое помещение звоном и грохотом.

– Будь здоров, коваль! – крикнул Жуга, силясь перекрыть шум.

– Здорово, коль не шутишь, – кивнул тот и ловко перевернул клещами красную болванку.

– Я…

– А ну, подсоби! Удержишь?

– Попробую…

Жуга опомниться не успел, как уже сжимал в руках ещё тёплые рукоятки клещей. Мастер поплевал на ладони и ухватил молот обеими руками:

– Эх, вашу мать!..

Молот взметнулся высоким косым замахом, и Жуга вздрогнул, ощутив руками эхо гулкого удара. Молот плясал свой тяжёлый танец, давил, плющил и гнул податливый красный металл, а тот остывал, постепенно тускнея.

– Держи! – Кузнец остановился и мотнул головой в сторону очага. Приблизился. Грудь его ходила ходуном. – Туда его, понял?! – крикнул он гостю чуть ли не в самое ухо.

Жуга кивнул и развернулся, заталкивая болванку в огонь. Кузнец бросил молот и схватился за верёвку. Сипло задышали мехи. Угли вспыхнули, дохнули жаром, и вскоре глазам стало больно смотреть на раскалённую заготовку. Кузнец метнулся к наковальне, указал рукой:

– Давай!

Брызнули искры, и Жуга понял, что настоящая работа только началась. Теперь кузнец бил в полную силу, вкладывая душу в каждый удар. Жуга силился уловить этот краткий миг, посмотреть, что у них получается, и всякий раз невольно смаргивал. От звона закладывало уши. Но шло время, и вскоре на чёрном поле наковальни замаячил знакомый силуэт – лемех.

– В воду! – крикнул кузнец.

Жуга огляделся и, завидев поблизости бочку, полную воды, шагнул к ней.

Забулькало. Взметнулся пар, а когда его клубы рассеялись и Жуга вытащил готовый лемех наружу, кузнец уже снимал кожаный фартук. Снял с гвоздя рубашку, надел. Зачерпнул ковшом воды, жадно, большими глотками выпил чуть ли не до дна и зачерпнул ещё. Протянул Жуге – пей, мол. Тот с благодарностью кивнул и принял ковшик: в горле пересохло, вдобавок он совсем сопрел в своём полушубке.

Кузнец поднял лемех и повернулся к очагу. Сощурился, рассматривая.

– Хорош, а? – обернулся он, осклабился, и Жуга вдруг с удивлением увидел, что перед ним вместо кряжистого широкоплечего мужика, каким он всегда представлял себе кузнеца, стоит невысокий жилистый парнишка чуть старше его самого, весь в саже и копоти, с весёлой улыбкой на чумазом открытом лице. Его длинные чёрные волосы перехватывал кожаный ремешок. Жуга невольно глянул на молот, который теперь показался ему совершенно неподъёмным.

– Тебя как звать? – спросил кузнец, набрасывая поверх рубашки старый нагольный тулуп. Сдёрнул шапку с гвоздя.

– Жуга.

– Ну, спасибо, Жуга, вовремя подоспел… Чего пришёл-то?

– Кирку мне надо. Да и лопата не помешала бы. Люди посоветовали у тебя спросить. Дашь?

– Кирка? – Паренёк потёр подбородок. – Если найдётся, отчего бы не дать. – Он порылся в груде железяк, сваленных в углу, и вытащил средних размеров кирку без рукоятки. – Вот. А зачем тебе?

– Могилу копать.

– А. – Паренёк помрачнел. – Так это ты пришёл сегодня с этим, который замёрз?

– Я.

– Ну что ж, хоть и грех так говорить – Бог тебе в помощь.

– Благодарствую. Ладно, пойду я, пожалуй.

– Копать? Прямо сейчас? – поразился кузнец. – Ты что, очумел? Вечер ведь. Вот что: я в баню сейчас, а тебе, я вижу, тоже вода не повредит. А после посмотрим, чем тебе помочь.

– Да я… – начал было Жуга – и вдруг ощутил, как ноют руки и ноги, как давит на плечи мягкими рукавицами дневная усталость, течёт по телу кислый едучий пот, и умолк.

– Правда твоя, – признал он, – баня – это сейчас было бы самое то.

– А я что говорю! – Паренёк завернул в мешковину откованный лемех и пинком растворил дверь кузни. – Пошли.

У порога Жуга задержался, отметив мимоходом, что на улице уже стемнело.

– Тебя как звать? – спросил он.

Имя, прозвучавшее в ответ, было резким, как удар молота.

– Збых.

* * *

После бани и нескольких кружек душистого липового чая с мёдом Жуга разомлел. Его грязную рубашку Збых запихал в корзину и дал взамен чистую из своего запаса, белую, с затейливой вышивкой.

– Бери. Кажись, эта впору будет.

Рубашка повисла на травнике, как на вешалке.

– Жена вышивала? – спросил Жуга, рассматривая узор.

– Сестра.

– Она здесь сейчас?

– К подружке в соседнюю деревню отправилась.

– Что ж так – в соседнюю?

– Да нашенская она… подружка, в смысле. Замуж вышла, к мужу и переселилась. А ты откуда будешь?

– Издалека. С гор.

Слово за слово Жуга рассказал новому знакомому обо всём, что случилось в лесу. Збых слушал, рассеянно кивая и изредка спрашивая о чём-нибудь. Хмурился, качал головой. Наконец поднял взгляд.

– Ночлег нашёл, нет?

– Нет. Разве только у отца Алексия…

– Ну, это ни к чему. Раз такое дело, оставайся покамест у меня. Денег не надо.

Жуга помолчал, отставил глиняную кружку с остывшим чаем и некоторое время сидел недвижим. Пожал плечами.

– Неудобно как-то…

– Да брось, всё равно бобылём живу.

– А сестра?

– А что сестра? Она у меня девка с понятием. Считай, я тебя погостить зазвал. Так что лезь, вон, на полати.

Жуга, который впервые за весь день поел с охотой, теперь молча сидел за столом, прислонившись к натопленной печке. Глаза смыкались, говорить не хотелось, и спорить он не стал, лишь кивнул благодарно, лёг, накрылся полушубком и вскоре уснул.

Збых ещё некоторое время сидел один, задумчиво глядя в стол. По правую руку от него, словно соринка в глазу, маячило чёрное. Кузнец повернул голову и вздрогнул: на миг показалось, что рядом на лавке свилась кольцами тонкая чёрная змейка. Збых похолодел, но тут же вздохнул с облегчением, припомнив, как Жуга за разговором кромсал ножом узкий лоскут сыромятной кожи, и потянул «змейку» к себе. То был затейливо плетённый кольцом ремешок с узелками. Узелков было много, десятка полтора, и Збых всё время сбивался, пытаясь их счесть. Махнув рукой, он бросил эту затею, зевнул, перекрестился на образа, погасил свечу и полез на печь.

* * *

Шорох шагов? Скрип несмазанных петель в ночной тишине? Дуновение холода? Збых не смог бы ответить, что его разбудило, но так или иначе среди ночи он открыл глаза и более не смог уснуть.

Едва стемнело, сразу со всех сторон налетел ветер-баламут, размётывая по полям сухой колючий снег, шуршал по крыше, царапался в окна, завывал дурным голосом. В избе было тихо и тепло. Мерцала огоньком лампада. Постель Жуги была пуста. Збых решил, что странник вышел по нужде, но прошло пять минут, десять, и кузнец не на шутку растревожился. Он слез с печи, оделся и вышел на двор.

– Жуга! – позвал он. – Жуга, ты где?

Ответа не было.

У крыльца брала начало и терялась за воротами цепочка полузаметённых следов. Обеспокоенный, Збых вернулся за шапкой, подпоясался, прихватил фонарь и рукавицы и двинулся на поиски.

Мело. Закрываясь от ветра рукой и пригибаясь к земле, кузнец медленно пробирался вдоль тёмных, укутанных снегом домов. Изредка останавливался, светил фонарём – снег быстро сглаживал неровности, но в деревне было от силы десять домов и всего одна улица, да и тучи постепенно разошлись, объявилась луна, и вскоре следы привели его к паперти. Збых потоптался в нерешительности, хотел постучаться, да раздумал, загасил фонарь и лишь потом, стараясь не шуметь, приоткрыл дверь и проскользнул внутрь.

Жуга был здесь, хотя разглядеть его было трудновато – в трапезной горели только лампады и две толстые свечи в изголовье гроба. Было тихо, и в этой гулкой тишине неясным эхом расползался по углам негромкий отчётливый шёпот. Збых похолодел, хотя сам не понял почему: было в этом шёпоте такое, отчего кузнец скользнул в тёмный угол и затаился. Обитая войлоком дверь закрылась мягко, без звука, лишь сквозняк тронул пламя свечей, и стоявший у гроба рыжий паренёк ничего не заметил, поглощённый своим занятием.

Жуга творил наговор.

Збых потом не мог бы вспомнить, сколько простоял он в этом закутке, тараща глаза в церковный полумрак. Сперва ничего не происходило.

Потом появился свет.

Он возник ниоткуда – струистое блескучее сияние рождалось в пальцах у Жуги, сгущалось, странной светлой тенью мерцая на фоне черноты. Потом шёпот травника смолк. Дымная тень вытянулась неровным облачком и плыла уже сама по себе, направляясь к покойнику. Кузнец поёжился – слишком уж быстро двигалась она, – а затем вздрогнул от неожиданности: показалось вдруг, что мертвец шевельнулся в гробу. Збых поднял руку протереть глаза и чуть не закричал, когда открыл их сызнова: Вайда поднимался – медленными, неверными рывками, ухвативши края домовины! Глаза его были открыты и пусты.

Крик свой кузнец удержал, хотя сам бы не сказал как, но теперь уже поздно было скрываться: Жуга, заслышав шорох, обернулся.

– Ты?! – выдохнул он, делая шаг навстречу.

Рифмач с глухим стуком рухнул обратно. Пламя свечей дрогнуло, одна погасла.

– Я! – с вызовом бросил Збых и вышел из угла. – Ты что творишь, нелюдь, в божьем храме?! – Кузнец выпрямился во весь рост, угрюмый, жилистый. Его не так просто было испугать. – А я-то тебя к себе в дом…

Жуга обернулся на гроб, на кузнеца, снова на гроб и с искажённым лицом заметался меж ними, словно зверь в капкане. Замер на миг, силясь сорвать что-то с руки – мелькнула знакомая кожаная полоска – и вдруг вихрем налетел на кузнеца, крича страшно и отчаянно. Збых, который уже двинулся к нему, засучивая рукава, опешил и сдал назад.

– Убирайся! – кричал Жуга, размахивая руками, словно мельница. – Я не смогу теперь её сдержать! Беги, чтоб тебя!.. Беги, пока не поздно!

Силой Господь Збыха не обидел, как говорится, съездит по уху – дверей не найдёшь, но рыжий паренёк, гибкий и вёрткий, как белка, и странные слова до того ошеломили кузнеца, что опомнился он, лишь когда Жуга уже выталкивал его в раскрытую дверь. Опомнился – и заработал кулаками.

Лишь потом до него дошло, как странно, нелепо дрался Жуга. Он метался, кружил, не по делу оборачивался, пропуская глупые удары, тряс головой, цедил воздух щербатым ртом и вновь наседал, тесня Збыха то к двери, то прочь от неё, то вовсе в сторону. Пред взглядом кузнеца мелькали руки, ноги и безумные глаза, и всё время казалось, будто нечто, сверкая, дымно маячит у травника за спиной. Збых запомнил миг, когда он, изловчившись, сбил противника с ног и склонился, занося кулак, но в глазах блеснуло серебром и что-то бухнуло в затылке, шею пронзили сотни ледяных иголочек, и сердце бешеным галопом рвануло из-под рёбер.

После не было ничего.

* * *

…мрак…

…голоса во мраке…

…словно в глубоком-глубоком колодце…

…… … … … …

…… … … …

…… … …

…… …

……

здесь

кто

?

кто

здесь

…

…вверх…

…… … … … …

(?здесь… кто… здесь?)

…… … … … …

…вниз…

……

…

.

«Пусти…»

«Кто ты?»

«Я… я…»

«Кто ты?!»

…… …

Мягкие лапки скользят по щеке.

Ледяные сосульки коготков.

Искры в глазах.

…… …

«Впусти меня!»

«Я… не могу…»

«Отпусти меня!»

«Не могу!»

….… …

«?»

«!»

Пушистая лапка скользит вниз по шее… Холод в затылке.

Густой, непроглядный мрак. И кружится… кружится…

! впусти меня!

кто ты?!?!?!? кто ты

впусти меня!?!?!?! впусти меня

кто ты?!?!?!? кто ты

! впусти меня!

!янепомнюнепомнюнепомнюнепомню!

…… …

«Збых!»

«?..»

«ЗБЫХ!!!»

«!!!»

* * *

Тёплая ладонь коснулась лба, темнота раскололась двумя белыми вспышками, веки поднялись и тут же опустились – свет был слишком ярок. Прошла, наверное, минута, прежде чем Збых смог нормально видеть.

Он лежал у себя в избе, возле жарко натопленной печки, укрытый до подбородка одеялом. За окном давно рассвело. Збых приподнялся на локтях и повалился обратно на подушку – так сильно закружилась голова. Поднял руку, ватными пальцами коснулся лица.

– Лежи, не вставай, – послышалось сбоку.

Збых повернул голову. Рядом сидел Жуга.

– Что… со… мной?

– Потом объясню, – буркнул травник, вставая.

Он взял ухват, сдвинул печную заслонку и с головой залез в устье. Вытащил небольшой, накрытый крышкой горшок, поставил его на стол, нацедил из него через тряпочку.

– На, подкрепись, – протянул он дымящуюся кружку.

Збых пригубил и подул, остужая. Отпил глоток. Топлёное молоко с малиной и травами. Он выпил всё и протянул пустую кружку. В горле по-прежнему было сухо.

– Ещё…

– Хватит пока, – рассудительно сказал Жуга, принял кружку и поставил её на стол.

На руке ощущалось что-то жёсткое. Збых поднёс ладонь к лицу. Левое запястье оплетал тройным кольцом давешний ремешок с узелками.

– Что… это?

Жуга перехватил его взгляд и нахмурился.

– Оберёг. Так надо. Я тебе потом объясню, а пока не снимай. Нипочём не снимай, слышишь?

Накатила дремота. Веки смыкались сами собой.

– Что… ты… натворил?

Жуга помолчал.

– Зря ты за мной увязался, – наконец неохотно сказал он. – Ну да ладно. После будем думать, что к чему, а пока спи. Как ты себя чувствуешь?

Збых сглотнул.

– Зуб болит.

Жуга вздрогнул и промолчал.

* * *

– Эй! Жузга! Погоди…

Жуга обернулся.

Вниз по улице за травником чуть ли не бегом поспешал какой-то бородач. Догнал, поравнялся и остановился перевести дух.

– Уф… Совсем запыхался! День добрый.

– День добрый, – кивнул в ответ Жуга. – Меня звал, что ли?

– Ага. Я…

– Ну, так меня Жуга зовут, а не Жузга… Чего кричал?

– А, ну извиняй, если обидел ненароком… Ты ведь вроде травник, а?

– Ну, положим.

– Дело у меня к тебе. Ведь раз ты, парень, травник, то и в заговорах разных тоже смыслить должон. Ты ведь не при деньгах сейчас?

– С чего ты взял?

– Слухами земля полнится. Помоги, а? А уж я в долгу не останусь.

Жуга некоторое время не отвечал, разглядывая незнакомца. Это был среднего роста нестарый крестьянин с рыхлым, землистого цвета лицом, одетый в добротный, хоть и не новый полушубок, шапку и сапоги. Не бедняк, но и не очень уж зажиточный, так, серединка на половинку.

– А что стряслось? – спросил Жуга.

Мужик в полушубке замялся. Поскрёб в затылке.

– Да как тебе сказать… В двух словах не обскажешь. Вот что: живу я рядом, пошли ко мне? Посидим, поговорим, а то чего на морозе стоять…

– Как тебя звать?

– Меня-то? Вацлав.

Жуга вздохнул и задумался. Спешить сегодня и впрямь было некуда.

– Что ж, пойдём.

Изба у Вацлава оказалась – всем избам изба: пятистенная, с резными окошками и большим крытым подворьем. Отряхнувши на крыльце снег с башмаков, Жуга оставил в сенях полушубок и шапку и вслед за хозяином прошёл в опрятную горницу. Как и следовало ожидать, жил Вацлав не один – у печки суетилась жена, а с печки поглядывали трое ребятишек – две девочки-двойнятки лет семи да мальчонка чуть помладше. При появлении незнакомца троица поспешно спряталась за занавеской.

– Проходи, друг Жуга, садись, садись. – Вацлав кивнул на скамью и уселся рядом. Глянул на жену, молчавшую настороженно, нахмурился, прикрикнул сердито: мол, не стой ступой, неси всё, что есть, на стол. Та засуетилась, застучала посудой. На столе появились щи в горшке, каравай, разные закуски, пироги, яйца, сыр, молоко и большой жбан с пивом. Вацлав крякнул довольно, подсел поближе.

– Ну, закусим, чем Бог послал!

Осмелев, вылезли наружу ребятишки и, получив по куску пирога, остались сидеть.

Раскупорили жбан. Пиво оказалось густое и крепкое. Съели по чашке щей, ещё по одной. Наконец, когда на столе появился самовар, Жуга решил, что пора переходить к делу.

– Ну, хозяева, спасибо за угощение, пора и дело знать. Говори, Вацлав, зачем звал.

– Значит, так, – налив себе чаю, начал тот. – Уж полгода, наверное, будет с тех пор, как у нас неладное творится. Я уж кого только ни просил помочь – и батюшку, и бабку Нису, да всё без толку. Всяк толь…

В углу как будто кашлянули. Вацлав поперхнулся, выронил блюдце и остолбенело уставился на гостя. Чай разлился по скатерти. Хозяйка ахнула и прикрыла рот ладошкой. Жуга бросил быстрый взгляд на хозяина, на его жену, на стол перед собой и вздрогнул: кусок пресного пирога, взятый с общей тарелки, сам собой съехал на скатерть и теперь ползком, как улитка, медленно пробирался меж чашек обратно. Послышалось хихиканье.

Ни секунды не медля, Жуга вскочил, опрокидывая лавку, рука сама нащупала за поясом шершавую ореховую рукоять, и через миг его нож пригвоздил самоходный пирог к доскам столешницы. «Ай мэ!» – тихо вскрикнули под потолком. Стоявший возле печки берёзовый веник шаркнул по полу и безо всякой причины взвился в воздух, целясь прутьями в лицо. Жуга, не глядя, сбил его ударом кулака, вскинул руки и выкрикнул коротко: «Кумаш!» Упала, звеня, печная заслонка, и всё стихло. Жуга постоял с минуту, настороженно прислушиваясь, шумно выдохнул, поднял и утвердил на место лавку, сел и налил себе чаю. Выдернул нож, тронул дырку на скатерти, покачал головой, откусил пирога и стал жевать как ни в чём не бывало. Вацлав со страхом смотрел на него, словно Жуга уплетал живого ежа.

– Славные у тебя пироги, хозяйка, – хмуро сказал травник, прожевавшись. Повернулся к Вацлаву. – Теперь выкладывай начистоту, что и как.

– А… это не вернётся?

– Пока я здесь, не вернётся.

Хозяин собрался с духом и торопливо, сбивчиво начал.

Он не помнил, когда началось. Вроде бы летом, а может, осенью. В тот год стояли табором цыгане у села. Вели себя чинно, коней не крали, а если и крали, то в других деревнях. Жили у себя, а в село наведывались за пивом да посудачить. Андрлик, тесть его, который пиво варит, здорово тогда нажился. Опять же, и ребятишки ихние в село захаживали, пели, плясали, попрошайничали. Таскали, понятное дело, что плохо лежит. А как уехали, тут, значит, началось вот это… это вот… вот это самое.

Воцарилась тишина.

– Ну, – хмуро спросил Жуга, – что же ты умолк?

– Дык ведь всё вроде… – пролепетал тот, потупившись.

Жуга поднял взгляд, посмотрел Вацлаву в глаза.

– Всё, говоришь? Ну что ж, раз так… Спасибо за хлеб, за соль. – Он встал. – Пойду я, пожалуй.

Вацлав растерянно захлопал глазами.

– Эй, погоди! Это как же… как же это…

Жуга обернулся. Лицо его скривилось.

– Думать надо было! – хмуро сказал он. – Бог знает, чего ты там для цыганчат пожалел. Может, хлеба они просили, может, юбку старую или рубаху скрали… Не ведаю я, раз молчишь. Сам тоже, поди, нажился на них, а менки пожалел.

– Дык ведь я… – закудахтал Вацлав. – Кто ж знал! Ведь надоели ж хуже горькой редьки, нехристи! Ну отодрал я двоих ремнём, чтоб не шастали где попало… пацана с девкой… Кто ж знал!

– «Кто ж знал!» – передразнил Жуга и опустился на лавку. Помотал рыжей головой. Вздохнул. – Хитрые они. Даже дети малые, и те у них могут кой-чего. Вераку тебе подсунули. Или тырву, чёрт их разберёт…

Хозяйка и ребятишки сидели тише воды, ниже травы. Вацлав растерянно молчал. Чесал в затылке.

– И… что теперь?

– В дом ты их пускал?

– Нет…

– Пошли на двор.

Во дворе Жуга огляделся, прошёлся туда-сюда и решительно направился под навес-дровяник.

– Осенью дрова склал? Летом?

– Летом…

Жуга неторопливо двигался вдоль поленницы, дотошно ощупывая дрова, вытаскивал щепки и куски коры. Посадил занозу, сморщился: «Здесь нет». Прошёл дальше, потом ещё чуток, и Вацлав уже отчаялся, когда из-за третьей поленницы вдруг донеслось торжествующее «Ага!» – и показался травник.

– На, держи.

Вацлав с изумлением уставился на его находку. То были две грубые деревянные куклы, наряженные в пёстрое тряпьё. Ни рук, ни ног у них не было. Нарисованные углём лица скалили зубы.

– И это всё?! – опешил крестьянин.

– Всё.

– Гм, это же надо, а? Скажи кому – не поверят. Ведь даже рук нет…

– А руки ихние по избе твоей шарили, – усмехнулся Жуга.

Вацлав повертел деревяшки в руках, покосился на травника.

– Что мне с ними делать?

Жуга пожал плечами.

– Хочешь – сожги, а нет – девчонкам отдай. Аккурат две штуки. Теперь можно, теперь от них вреда не будет.

Вацлав содрогнулся:

– Ну уж нет! Хватит лукавого дразнить. В огонь их, в плиту! Да слышь-ка… – Он замялся. – А ну как вернётся эта пакость? – Травник покачал головой. – Ага… Ну, спасибо тебе! Век благодарен буду. – Он сунул кукол в карман. – Так как насчёт денег? Двадцати менок хватит? Сочтёмся, а? Вот и славно, за мной не залежится. А сейчас, такого дела ради надо бы того… пропустить по кружечке. Пошли-ка в дом, друг Жугуц, отпразднуем!

Жуга поднял голову.

– Жуга.

– Что? – обернулся Вацлав.

– Меня зовут Жуга, – хрипло сказал травник и, повернувшись, зашагал вниз по улице.

* * *

Збых проснулся ближе к вечеру и долго лежал без движения, глядя, как трудится в тёмном углу под потолком паук над своей сетью. Рваной шелухой опадали остатки странных, непонятных снов. Шум в голове прошёл, и лишь слабость, противная и доселе кузнецу совершенно не знакомая, мешала нормально думать и двигаться.

Хлопнула дверь. Вошёл Жуга, отряхивая снег.

– Давно проснулся? – Он скинул полушубок и подошёл, протягивая к печке красные с мороза ладони.

– Только что. – Збых приподнялся и сел. Голова закружилась.

– Есть хочешь?

– Пожалуй…

Жуга слазил в печь, вытащил чугунок с похлёбкой. Разлил в две тарелки, отрезал хлеба.

Рассеянно черпая перепрелый суп, Збых едва одолел половину и отодвинул миску. Жуга вообще к еде не притронулся. Мрачный и взъерошенный, он сидел, задумчиво подперев голову рукой, и молча ковырялся ложкой в густом вареве. Покосился на Збыха.

– Ты как?

Кузнец прислушался к себе.

– Да вроде ничего…

– Голова не болит?

– Нет… Только вот слабый я какой-то.

– Это пройдёт.

Некоторое время оба молчали. Збых поправил подушку и снова лёг. Посмотрел в угол. Паук закончил свою работу и теперь скорчился чёрной точкой в центре паутины. Кузнец усмехнулся.

– Четыре буквы, – сказал он.

Жуга поднял голову:

– Что?

– Я говорю: четыре буквы. Па-ук – четыре буквы.

– Какой ещё паук?

– Да вон, в углу.

Жуга посмотрел туда.

– И что?

Кузнец пожал плечами и снова усмехнулся:

– Чудно… Грамоты не знаю, и вдруг буквы. С чего бы это, а? – Он помолчал. Поднял голову. – Слышь, Жуга…

– Что?

– Вчера ночью, в церкви… Это в самом деле было или нет? Или мне приснилось?

Жуга вздохнул и потряс головой.

– Дорого бы я дал, чтобы всё это оказалось сном, – хмуро сказал он.

– И всё-таки, что ты натворил?

– Долго рассказывать.

– Нет уж, друг, начал – так договаривай. А иначе и начинать не стоило. Всё равно спешить некуда.

Жуга поскрёб в затылке.

– Правда твоя, – признал он. – Ну, слушай.

Рассказ и в самом деле был долог. Обхватив колени, Збых молча выслушал, как двое путников заночевали в лесу и как под утро проснулся только один.

– Понимаешь, – сбивчиво объяснял Жуга, с трудом подбирая слова, – что-то тут не так. Будто ему… помогли умереть, что ли. Вот я и решил дознаться.

Збых задумчиво потёр небритый подбородок и поморщился, когда заскорузлый ремешок оцарапал щёку.

– А в церкви что было?

– Девять дней ещё не прошло, – хмуро сказал Жуга, – его душа покамест рядом обретается. Я хотел… чтобы Вайда сам сказал, что с ним случилось.

Збых похолодел.

– Так, стало быть, та тень… – Он умолк, не договорив.

Жуга кивнул.

– Не подумал я. Мне ничего не грозило – у меня оберёг был. Но кто же знал, что ты за мной увяжешься! – Он усмехнулся криво, постучал пальцами по столу и добавил немного погодя: – Был я тут сегодня у одного, так он тоже всё твердил без конца, как дурак: «Кто ж знал! Кто ж знал!» Вацлавом кличут, в крайней избе живёт. Знаешь его?

– Которого? Рудаха? – переспросил Збых. – Как не знать! Каким это ветром тебя к нему занесло?

– Да так. – Жуга махнул рукой. – Нежить у него баловала, вот он меня и попросил помочь.

– Нешто повывел?

– Угу. А что?

Збых откинулся на подушку, покосился недоверчиво:

– Батюшка наш, Алексий, тоже пробовал помочь. Святить его избу хотел, так они в него, слышь, поленом с печки запустили.

– Да? – усмехнулся Жуга. – Меня веником приласкало.

– Повезло. А Вацлав этот – куркуль, каких поискать. Снега зимой не выпросишь.

Жуга пожал плечами:

– За то и пострадал. Может, хоть это его чему-нибудь научит.

Збых снова умолк, глядя в потолок. Паук был всё там же.

– Да что ты уставился на паука своего? – не выдержал Жуга.

Кузнец рассмеялся.

– Да вот, подумалось вдруг… Странность какая: букв четыре, а ног – восемь… Представляешь:

Четыре буквы, восемь ног

Нашли укромный уголок,

Где и темно и тесно

И можно жить чудесно…

Что-то хрустнуло. Кузнец умолк на полуслове, глянул на Жугу. Тот сидел недвижим, с лицом белым, как простыня, сжимая в пальцах обломки ложки.

– Слышь, Жуга, – смущённо пробормотал Збых. – Не пойму никак, что со мной. Я ж сроду ничего такого не слагал… ни единой вирши…

Он помолчал, кусая губы. Провёл рукой по одеялу.

– Жуга…

Ответа не последовало.

– Мне страшно, Жуга!

Тот поднял голову.

– Мне тоже.

* * *

На следующий день рано утром объявилась Збыхова сестра. Она ворвалась в дом стремительная, словно ветер; дверь едва успела хлопнуть у неё за спиной, а та уже скинула шубу и уселась возле брата. Жуга даже не сразу понял, что происходит.

– Ружена, ты? – Збых приподнялся на локтях.

– Лежишь, Збышко? – Она поправила на нём одеяло. – То-то я гляжу, в кузнице нет никого. Захворал?

– Есть немного… – с неохотой признал тот. Обернулся. – Жуга, познакомься – это сестра моя, Ружена… Ружена, это Жуга.

Та посмотрела с любопытством:

– Это ты вчера у Рудаха побывал?

– Я, – кивнул Жуга. – Откуда знаешь?

– Вацлав про тебя все уши прожужжал. – Она снова повернулась к Збыху. – Он что, живёт тут, у тебя?

– Пока да… А что?

Та пожала плечами.

– Да так. Ничего. – Она встала, поправила волосы. Подошла к столу. – Что тут у вас? Щи? Ещё и прокисшие небось? Ну так и есть! Эх, мужики, мужики… Не додумались на холод выставить.

– Чего их выставлять? – проворчал Збых. – Новые сварю.

– Уж ты сваришь, как же, от тебя дождёшься… Жениться тебе надо, братец, вот что я скажу.

– Ещё чего! – Збых поёжился. – Мне и с тобой-то сладу нет. Целый день спину гнёшь, понимаешь, на хлеб не хватает, а тут ещё бабу себе на шею повесить… На себя посмотри.

– Поговори у меня… Веник где?

– Чёрт его знает…

– Вон, за печкой, – вмешался молчавший доселе Жуга, который примостился на скамейке в углу и с интересом наблюдал за происходящим. Ему нравилась та весёлая кутерьма, которую Ружена развела вокруг больного брата, да и сама она была хороша собой – стройная, с русой косой, задорными голубыми глазами и острая на язык, что, правда, ей даже шло. Работа так и спорилась в её руках. Она в момент растопила печь, поставила греться воду, вымыла полы и в довершение всего напрочь смела паутину в углу вместе с пауком.

– А ты, Жуга, чего сидишь? – с усмешкой обернулась она. – Ты-то вроде не больной. А ну, лезь в погреб. Капусты зачерпни из бочки да туесок с брусникой захвати – там в углу стоит.

Наконец всё утряслось. Изба засверкала чистотой, Збыха переодели в свежую рубаху, а вскоре и обед поспел. Збых ради такого дела выбрался к столу. Жуга поглядывал на него с некоторой тревогой, но на сей раз тот съел всё, даже добавки попросил. Потянулся за хлебом.

– Это что? – Ружена кивнула на ремешок.

– Это? – Збых кашлянул смущённо. – Так… жилу растянул.

– Растянул, говоришь? – Ружена нахмурила брови. Посмотрела на брата, на Жугу – тот поспешно отвёл взгляд. Вздохнула. – Ох, что-то темните вы, хлопцы… Салом смажь, а то руку сотрёшь.

– Смажу, смажу… А где оно?

– Горе ты моё! В погребе, где ж ещё… Да сиди, я сама схожу.

Она вышла из-за стола, взяла свечу и откинула крышку подпола, как вдруг отскочила назад и с ногами взобралась на лавку:

– Ай!

Збых и Жуга обернулись, встревоженные.

– Что стряслось?!

– Мышь!!!

Серая проказница и впрямь не замедлила появиться, блеснула глазками, стрелой метнулась по полу и скрылась в углу.

Збых прыснул и вдруг захохотал, звонко, заливисто. Ружена соскочила на пол и с укоризной глянула на брата.

– Говорила тебе, давай кошку заведём.

– Эх, сестрёнка, этакой крохи испугалась… Эка невидаль – мышка тащит сыр детишкам. Мышка тащит сыр детишкам… – повторил он, словно пробуя слова на вкус, и вдруг прочёл:

Что ты тащишь, мышка?

Сыр несу детишкам.

Где взяла? Купила.

Крону заплатила.

Что ж ты сдачи не взяла?

Так хозяйка же спала!

Збых вознамерился было снова рассмеяться, да глянул на сестру и осёкся.

В глазах девушки затаился страх. Она посмотрела на Жугу, на брата, снова на Жугу и медленно попятилась к двери. Не оглядываясь, вслепую нашарила шубу.

– Ружена, ты чего? – Збых привстал. – Постой, куда ты…

– Не подходи! – вскрикнула та. – Стой, где стоишь!

– Руженка, погоди!

Но прежде чем кузнец сделал шаг, девушка распахнула дверь и выскочила вон. Збых остался стоять посреди избы в растерянности и смятении.

– Чего это с ней? – как бы про себя сказал кузнец. Посмотрел на приятеля. – Можешь ты объяснить? Чего молчишь?

– Могу, – хмуро ответил Жуга. – Это рифмач.

– Кто?

– Вайда. – Травник привстал, снова сел. Провёл рукой по волосам. – Он всё-таки там, в тебе.

– Где?! – Збых почувствовал дрожь в коленках и поспешно опустился на лавку. Вспомнились тень в церкви, странные сны и прочие нелепости. Он похолодел. Рука сама потянулась ослабить ворот рубашки. – Зде… здесь?! С чего ты взял?!

Жуга помотал головой.

– Даже смех, и тот его, – сдавленно сказал он. – Да… Влипли мы с тобой, друг Збых, в историю… Не знаю, что и делать теперь.

Збых помолчал.

– Это что ж, – медленно произнёс он, – во мне теперь две души, что ли? Моя и его?

– Вроде как…

– А разве так бывает?

Жуга поднял голову, усмехнулся невесело:

– Сплошь и рядом. Только не у нас, а у баб, когда они детей носят. Потому Ружена и разглядела в тебе кого-то ещё.

– Но я же… Вот чёрт! – Збых, склонив голову, с тревогой прислушался к своим ощущениям. Покосился на Жугу. – А они там того… не смешаются внутри, а?

– Не должны… – с сомнением произнёс Жуга. – А впрочем, не знаю. Лествицу я плёл с таким расчётом, чтоб чужая душа ко мне не влезла, а тебе уже после повязал… Ты, кстати говоря, в самом деле смажь-ка её салом.

– Что ж теперь делать?

Жуга пожал плечами:

– Ружена, надо думать, вернётся к завтрему, а пока… расскажи-ка мне про всех, кто в деревне вашей живёт.

– Это ещё зачем? – опешил кузнец.

Жуга вздохнул и печально посмотрел на растерянного кузнеца.

– Надо же с чего-то начинать.

* * *

Миновал полдень, когда Жуга, насадив кирку на рукоять и прихватив лопату, отправился на кладбище. Збых остался дома. В деревне было тихо и безлюдно, поселяне сидели по домам, лишь в конце улицы гомонила ребятня да суетилось на помойках вороньё. Жуга шёл быстро, не глядя по сторонам, лишь изредка, приметив тот или иной дом, замедлял шаг, вспоминая, что рассказывал кузнец об их жильцах, и меньше чем за полчаса добрался до ограды погоста.

К немалому его удивлению на кладбище уже кто-то был: на белом снегу темнел прямоугольник начатой могилы. Два дюжих мужика, покряхтывая, сосредоточенно ковыряли лопатами стылую землю. Углубились они в неё едва ли по колено. Жуга подошёл ближе и остановился у края ямы.

– Бог в помощь.

– Благодарствуем, – кивнул в ответ один из них. Второй глянул исподлобья, ничего не ответил.

– Для рифмача могила?

– Ага.

– Так ведь я вроде не просил помогать. – Жуга присел, размял в пальцах комок мёрзлой глины. Оглядел обоих. – Да и заплатить мне нечем. Давайте уж я сам.

– Это ничего, это бывает, мы ж понимаем, – сочувственно сказал первый. – Мы за бесплатно. Отец Алексий просил подсобить. А третьего не надо – тут вдвоём еле развернёшься, так что иди-ка ты, мил человек, домой. А вот кирку молодец что принес, кирка это, стало быть, в самый раз сейчас будет, вот…

Разговаривать больше было не о чем, и Жуга, оставив мужикам кирку, двинулся в обратный путь, приятно озадаченный, с чего бы это поселяне сделались такими сердобольными. День клонился к вечеру, на улице похолодало, и Жуга сам не заметил, как ноги привели его к порогу деревенской корчмы. Из трубы вился уютный дымок, неподалеку в ряд стояло несколько порожних возов. Жуга помедлил в нерешительности, пощупал за пазухой тощий кошель – не осталось ли мелочи? Мелочь осталась. Он вздохнул, раскрыл дверь и вошёл.

Внутри было сумрачно и тепло. Хозяин – видимо, тот самый Андрлик – дремал возле бочек с пивом, но сразу поднял голову, заслышав, как хлопнула дверь. В углу за длинным столом трое возчиков отогревались после дороги горячим сбитнем. Справа от окна сидел угрюмый белобрысый паренёк и бесцельно глядел в заиндевелое стекло. На столе перед ним стояла нетронутая кружка с пивом. Мельком глянув в его сторону, Жуга оставил лопату подле входа и прошёл к хозяину.

– День добрый, – поздоровался тот.

– И тебе того же. – Жуга пошарил в кошельке, вынул монетку. – Сбитню налей.

Андрлик сгрёб менку, кивнул, снял с полки кружку и наполнил её из самовара густым горячим сбитнем. Жуга огляделся, облюбовал стол почище и уселся. Пригубил из кружки. Напиток оказался хоть куда – с травами, на меду, согревал руки и тёплой волной отзывался в животе. Жуга выпил уже больше половины, когда паренёк у окошка вдруг поднял голову, обвёл корчму мутным взглядом и приметил травника. Встал, подхватил кружку и направился до него. Уселся напротив и некоторое время молча рассматривал незнакомца. Поскрёб небритую шею.

– Ты, что ли, Жуга будешь? – хмуро спросил он.

– Ну я. – Жуга отпил из кружки. – А что?

Паренёк покосился на свою кружку, словно видел её впервые, вздохнул и отодвинул в сторону. Сплёл пальцы, согнул их до хруста. Потупился.

– А вот скажи, травник, – глядя в сторону, начал он, – может твоя наука помочь, когда человек человека не понимает?

Жуга нахмурился:

– Это как?

– Ну вот взять, к примеру, такой случай: парень девку любит, а она его – нет. Можно тут помочь?

– Ничем тут не поможешь. Тут или парень дурак, или девка дура… или нету здесь любви никакой, так, баловство.

Парнишка некоторое время молчал, кусая губы. Поднял взгляд.

– Ну есть же, там, зелье какое-нито, приворотное… Ведь есть же?

Жуга пожал плечами.

– Есть, конечно… да только дурь всё это. Силой человека ещё никто счастливым сделать не мог.

– Ну, так то силой! А это…

– Травы – тоже сила, – хмуро сказал Жуга, заглянул в кружку, одним глотком допил сбитень и встал. – Не дело ты затеял, парень. Колдовством тут не поможешь.

– Так значит, не дашь ничего?

– Не дам.

Паренёк глянул исподлобья, помотал головой.

– Видно, правду люди говорят, – процедил он сквозь зубы, – с рыжим да красным не связывайся. Все вы, ведуны, одним миром мазаны, что ты, что бабка Ниса. Нос все любите задирать, а как до дела дойдёт – хрен тебе. Эх… – Он махнул рукой, отвернулся да так и остался сидеть, подперев голову кулаком. Жуга хотел ещё что-нибудь сказать, но передумал, нахлобучил шляпу, подхватил лопату и направился до Збыха.

Кузнеца дома не оказалось, зато вернулась Ружена. Жуга замялся нерешительно на пороге, не зная, что сказать – к такому повороту он не был готов, но девушка сама начала разговор.

– Проходи, садись, – тяжело вздохнув, сказала она, кивая на лавку. – Поговорить с тобой хочу, пока брата нет.

Жуга опустился на скамью.

– Где он?

– Я его на улицу вытолкала – пускай до кузницы прогуляется. – Она помолчала, дрожащими пальцами теребя косу, и вдруг повернулась к Жуге.

– Жуга, скажи, ведь ты… не со зла? – В глазах её были слезы. – Всё это – не со зла?

Жуга ответил не сразу.

– Что он тебе рассказал?

– Всё… Наверное, всё. – Она спрятала лицо в ладонях и заплакала. У Жуги духу не хватило её успокаивать, и он снова промолчал. – Говорила я ему: уедем из этой деревни… – глухо слышалось сквозь рыдания. – Кузнецкое ремесло всюду уважают, не пропали бы… так ведь нет же…

– Деревня-то при чём? – с недоумением спросил Жуга. – Хорошая деревня. И люди вроде как люди… Добрые. Вон, помогли мне бесплатно.

Ружена подняла заплаканное лицо.

– Они всегда готовы помочь… если надо похоронить, – сдавленно сказала она. – Думаешь, ты первый в эту зиму приволок сюда мертвеца?!

Жуга побледнел.

– А… разве… нет?..

* * *

Расчистив заметённую дорожку, Збых растворил скрипучую дверь и некоторое время стоял на пороге, дожидаясь, пока глаза привыкнут к полумраку. В кузнице было пусто и холодно. Вода в бочке подёрнулась льдом.

Збых подошёл к очагу, поворошил холодные угли, рассеянно перебрал инструмент на верстаке. Тронул неподвижные мехи. Взялся было за молоток, но вздохнул и отложил его в сторону. Ощущение тяжести в руках было странное и незнакомое.

Он вышел и долго стоял, глядя, как опускается на деревню вечер, потом повернулся и посмотрел в другую сторону – на реку, на лес за рекой. Настроения работать не было. Он запахнул плотнее полушубок и направился вниз по тропинке, к темневшей во льду проруби.

Близилась ночь. Небо подёрнулось тёмной синевой, затем почернело совсем. Воздух был тих и прозрачен. Одна за другой высыпали звёзды. Взошла луна, посеребрив верхушки елей на том берегу, щербатой сырной головой отразилась в воде. Мягким покрывалом заискрился снег. Збых стоял недвижно, глядя на спящую зимнюю реку, чувствуя, как распирает грудь непонятный, неведомый доселе зуд. Голова томилась ожиданием слов. Он стоял и вспоминал.

…Жаркими пальцами пляшет костёр, лижет сухие вязанки. Чёрным хвостом над землёй жирный зловонный дым. Запах горелого мяса и след в пламени стихшего крика – в шуме толпы, в шуме толпы, в шуме толпы…

…Повозка старая ползёт неспешно по дороге, плетутся сонно под ярмом усталые волы. Под солнцем пыль, и потный лоб никак не остывает. Но почему так хорошо нам ехать в никуда? Нигде подолгу не сидеть, нигде не оставаться. И рядом – милое лицо и карие глаза…

…На снежной поляне вдруг голос зовущий,

В просторах снегов умирающий день.

Полночные звёзды и ветер метущий,

Погасший костёр и скользящая тень…

Збых помотал головой.

– Не моё… – прошептал он еле слышно. – Всё – не моё…

Он посмотрел на свои руки – широкие мозолистые ладони деревенского кузнеца. Пошевелил пальцами, хмыкнул. Откуда это странное чувство поющих под пальцами струн? Он же не играл никогда ни на чём, не знает даже, с какого конца за скрипку браться. И голова… Збых снова затряс головой. Слова. Слова. Накатывают, кружатся, теснятся…

– Збых!

Кузнец оглянулся. Вниз по склону бежал Жуга. Споткнулся, заскользил, упал, зарывшись носом в снег. Встал отряхиваясь. Поднял и нахлобучил шляпу, и уже не особенно торопясь, спустился к реке. Остановился рядом.

Некоторое время они молчали.

– Красиво, – совершенно неожиданно для себя сказал вдруг Збых.

– Что? – встрепенулся Жуга.

– Красиво, говорю, – задумчиво повторил кузнец. Посмотрел Жуге в глаза. – Почему я раньше этого не замечал? Или… это тоже из-за рифмача?

– Всё может быть… Сам ты что об этом думаешь?

Збых наклонил голову, посмотрел искоса.

– Я не думаю, я знаю, – ледяным голосом сказал он и вдруг ни с того ни с сего начал читать:

Призрак давних эпох, навевающий сон,

Эхо тихих шагов, уходя в небосклон,

Бороздящее тьму на рассвете.

Лёгкий шелест листвы, рокот тёплой волны,

Тишина подземелий и грозы весны —

В колыбель приходящие к детям.

Оберёг и броня тёплых маминых рук,

Вереница событий, друзей и подруг,

Первый враг, что понять так непросто.

Поле, лес и луна – в облаках и в реке,

Лето, осень, весна, льдинка на языке —

Это в памяти держит подросток.

Уходящая юность, груз новых забот,

Сны, печали, усталость, кровь, слёзы и пот,

Смех и горе, ответы, вопросы…

Дуновение смерти за чьей-то спиной

И любовь, что поможет остаться собой —

Так внезапно становишься взрослым.

Новый груз новостей, треволнений и бед,

Череда поражений, ничьих и побед.

Первый волос седой на макушке.

Всё, что в жизни узнал, уже можно забыть,

Всё равно эти знания не применить —

И грустят старики и старушки.

Нет ни сна, ни печали, лишь молкнут шаги,

В воду бросили камень, погасли круги,

Только души в единое слиты.

Вновь ушёл в дальний путь призрак давних эпох,

И в молчанье холодных застывших веков

Пыль заносит могильные плиты…

Жуга слушал почти не дыша эти скупые сбивчивые вирши, от которых щемило сердце, и нездоровый холод волной поднимался в душе, и не оставалось после ничего, только один большой, неясный вопрос: почему? зачем? за что?

– Силён рифмач… – одними губами прошептал Жуга.

Збых умолк. Покосился на ремешок на запястье. Кожа под ним покраснела и чесалась.

– Жуга, – тихо позвал он.

– Что?

– Что дальше будет?

– С тобой или с ним?

– С нами… с обоими.

Жуга не ответил. Присел у края майны. Сгрёб ладонью снег.

– Смотри. – Он слепил снежок и бросил его в прорубь. С лёгким плеском тот исчез и показался снова еле видным белым пятнышком под тёмной водой. – Вода это как бы твоя душа. А снежок – его. Не плавает, не тонет.

Он умолк, а когда продолжил, голос его звучал странно.

– Вода растопит снег, – говорил Жуга, не глядя на кузнеца. – Пройдёт девять дней, и его душа отправится в путь. Если они смешаются, то и твоя уйдёт следом… Три дня уже прошло.

Збых почувствовал, как замирает сердце. Сглотнул гулко.

– И… ничего нельзя сделать?

Жуга помолчал.

– Девять дней – огромный срок, если знать, что делать, – наконец сказал он, рассеянно глядя в прорубь. Вода в ней уже подёрнулась ледком, и вскоре снежок окончательно вмёрз. – Лёд видишь?

– Ну, вижу, – согласился Збых. – И что?

– Оберёг для тебя что лёд для этого снежка. Не даст растаять. – Он повернулся к Збыху. – Почему ты не сказал мне, что до Вайды было ещё трое?

– Те, которые помёрзли? Я о них не подумал. А что, это важно?

– Важнее некуда. – Жуга встал и отряхнулся. – И вот что ещё: кто такая бабка Ниса? В который раз о ней слышу, а ты вроде мне про неё не рассказывал.

– Бабка Ниса? Так она не в деревне живёт.

– А где?

– На выселках…

– Вот как? – Жуга поднял бровь. – Ну что ж, раз так, заглянем завтра на выселки. А сейчас пошли домой. Сестра твоя извелась там вся.

Збых вздохнул и покосился на приятеля.

– Я зря ей всё рассказал? – спросил он.

Жуга покачал головой.

– Пожалуй, это лучшее, что ты мог сделать.

* * *

Изба, в которой обитала пресловутая бабка Ниса, оказалась недалеко от деревни – каких-нибудь полчаса ходьбы. То была низкая хибара, донельзя ветхая и до сих пор не упавшая лишь потому, что вросла в землю по самые окна. Воздух над щербатой кирпичной трубой был чист и неподвижен, но Збых заверил друга, что бабка почти всегда дома.

– Она странная и говорит не всегда понятно, – рассказывал кузнец по пути, – но если может, то всегда помогает. Если хворь какая приключится или другая беда, все к ней идут. Помнится, летом корова у тётки Вежбы пропала. Три дня искали, не нашли, потом додумались бабку Нису позвать. Та вышла к лесу, поклонилась на четыре стороны, пошептала. Жива, говорит, скотина ваша, в лесу заплутала. Вернётся к завтрему. И что ты думаешь? Вернулась.

– Она что, так и жила всегда в этой избе?

– Тут раньше Михалек-рыболов жил, да лет шесть назад женился, себе новый дом отгрохал, а этот старухе отдал. А она до того в землянке ютилась.

– А лет ей сколько?

Збых пожал плечами.

– Бог знает… Сколько себя помню, она всегда была.

– Сам бывал у неё?

– Случалось…

Заботливо расчищенная от снега, к дверям вела дорожка. Тут же стояла лопата. Стучать Збых не стал («Не любит она этого, да и на ухо туга…»), пихнул ногой забухшую дверь, шагнул уверенно в полумрак сеней, налетел на бочку, полную воды, и чуть не упал. Лежавший сверху ковшик грохнулся на пол, и почти сразу в глубине избы зашаркали шаги. Жуга покачал головой и улыбнулся: бабка оказалась не так уж и глуха.

– Никак не привыкну, – проворчал Збых, вставая и отряхиваясь. Поднял ковш, повертел в руках и положил на место. – Вечно она переставляет её с места на место, бочку эту дурацкую… И откуда только силы у неё берутся этакую тяжесть ворочать! Не иначе и впрямь колдовство.

Жуга усмехнулся:

– Пустую бочку передвинуть дело нехитрое.

– Пустую? А, ну да…

Друзья прошли в горницу и лицом к лицу столкнулись с деревенской травницей. Збых снял шапку, стряхнул снег. Поклонился.

– Здравствуй, бабка Ниса.

Поклонился и Жуга.

– День добрый.

Та ответила не сразу. Посмотрела на Жугу. Помолчала.

– Здравствуйте, коль пришли, – наконец сказала она.

Голос её был низким и звучным. Жуга присмотрелся. Бабка Ниса была стара. Очень стара, и всё же… Что-то вовсе не старческое невидимкой проступало сквозь маску времени. Годы не согнули спину, артрит не посмел тронуть тонкие, всё ещё сильные пальцы, и где-то в глубине живых, ярко-зелёных глаз до сих пор мерцал затаённый блеск ранней юности. Жуга сморгнул: на миг перед взором возникло и исчезло юное девичье лицо в сиянии золотистых вьющихся волос, тонкое, неуловимое. Много лет назад это была красивая женщина, и время оказалось не в силах стереть некогда прекрасные черты.

Збых откашлялся, прочищая горло.

– По делу мы, бабка Ниса, – сказал он. – Выслушай, помоги советом, подскажи, как быть.

Бабка пожевала губами, прищурилась. Вздохнула.

– Три тени от двух дураков… – пробормотала она, словно бы про себя. – Век живу, а такого не упомню. Как звать тебя, горец?

Жуга вздрогнул, нахмурился, пригладил пятернёй растрёпанные волосы. Шрам на его виске побелел.

– Жуга.

Травница помолчала. Покачала головой.

– Не надо ничего рассказывать, – наконец сказала она. – знаю и так: и про лес, и про церковь. – Она взглянула на Збыха – тот стоял тише воды, ниже травы. – Не могу я вам помочь. Ничем. Уходите.

Збых кивнул и попятился к двери, но Жуга остался стоять, нахмурив лоб, как будто чего вспоминал. Молчание затягивалось, Збых уже хотел поторопить его, но тут Жуга шагнул вперёд. Пальцы его рук сложились в непонятную плетёнку, он дважды обернулся вкруг себя и вдруг подпрыгнул, коснувшись рукою потолка, после чего замер недвижим. Посмотрел вопросительно бабке в глаза.

Впалые губы травницы тронула улыбка.

– Правильно, – со вздохом кивнула она. – Ну что ж, раз так… Слушай, горец, всё, что я могу тебе сказать, слушай и запоминай:

В полночном лесу разыщи белый волос —

Когда отзовётся потерянный голос,

Пятёрка найдёт одного.

В одном человеке двоим будет тесно:

Сорви человека с девятого места

И друга спасёшь своего.

Травница умолкла.

Жуга некоторое время обдумывал сказанное, потом поднял взгляд.

– Какого из двоих, бабка Ниса? – хрипло спросил он.

Та молча покачала головой и отвернулась.

– Уходи, горец, – с затаённой болью сказала она. – Остальное только помеха тебе, здесь я ничего поделать не могу. Уходи.

Жуга промолчал.

Попрощавшись, оба вышли и долго стояли на улице, вдыхая чистый морозный воздух и заново привыкая к дневному свету.

– Збых, – сдавленно сказал Жуга, не поднимая головы. – Скажи, что я – дурак.

– Это ещё почему?

– Хочу исправить одну ошибку, заместо этого делаю две новые.

– Ты о чём?

– О чём, о чём, – огрызнулся травник. – Ни о чём! Теперь я ещё и бабке Нисе должен помочь.

Ни слова более не говоря, он повернулся и зашагал обратно в деревню. Збых не придумал ничего лучшего, как пойти следом.

* * *

Оставшийся день до вечера Жуга рылся в сарае у Збыха, перебирая хлам, пока не откопал две старые, подбитые оленьим мехом охотничьи лыжины, а утром следующего дня смазал их салом, прихватил посох, топор и котомку и отправился в лес. Был он угрюм и молчалив, а когда Збых вызвался идти с ним, покачал головою в ответ, и кузнец остался дома.

День выдался пасмурным. Лежалый снег мягко поскрипывал. Жуга шёл весь день, почти не отдыхая, шёл на юг, пока не добрался к вечеру до памятной старой стоянки, ставшей для Вайды последней. Здесь он сбросил лыжи и осмотрел окрестности, ничего особенного, впрочем, не приметив. Поляна мало изменилась, лишь снег замёл кострище да толще стала белая шуба на деревьях. Жуга насобирал дров, расчистил кострище и разжёг огонь. Расстелил одеяло, распаковал провизию и, подкрепившись, стал ждать.

Быстро темнело. Взошла луна, еле видимая через облака. Булькала вода в котелке. Жуга лежал, погружённый в свои мысли, гоня непрошеный сон, и лишь время от времени приподнимался зачерпнуть травяного взвара и подбросить дров.

Слова бабки Нисы были туманны. Травница, похоже, что-то знала, но упорно не хотела говорить. Почему? Жуга терялся в догадках. По крайней мере, в лес она ему ясно велела идти, но вот что дальше…

Жуга и сам со дня на день собирался вернуться сюда. Миновало пять дней с момента смерти рифмача (даже шесть, считая первые сутки), а он всё ещё не продвинулся в своих поисках. Поселяне же с непонятной поспешностью стремились предать усопшего земле, даже не выждав толком положенных девяти дней. Жуга вспомнил рассказ Ружены. Три человека уже замёрзли в лесу этой зимой, Вайда был четвёртым. Деревня же словно бы в насмешку называлась Тёплый Стан.

За размышлениями Жуга не заметил, как задремал и пропустил тот миг, когда тревожное предчувствие могло его предупредить, и заподозрил неладное, лишь когда стал замерзать. Он вздрогнул и проснулся.

Костёр почти догорел. Рассыпавшись неровным кругом, тлели красные точки угольков. А по ту сторону костра… Жуга помотал головой, но видение не исчезло: по ту сторону костра стоял мальчонка лет шести-семи. Стоял и смотрел на него, не двигаясь и даже не мигая.

– Ты откуда взялся? – спросил Жуга. – Как тебя звать?

Тот не ответил. Жуга присмотрелся. Обыкновенный мальчик, каких много, одетый в драные штаны и рубашку, только слишком уж худой и до синевы бледный. Жуга опустил взгляд и вздрогнул: парнишка был бос. С минуту они просто смотрели друг на друга, затем малец, ни слова не говоря, склонил голову набок, протянул свою тощую, похожую на птичью лапку руку и двинулся в обход костра.

Жуга почувствовал озноб. Он вскочил, запутавшись в одеяле, отпрыгнул было в сторону, но сразу увяз в снегу и упал. Отполз на четвереньках за костёр. Паренёк двигался следом, постепенно ускоряя шаг: лёгкий, как тень, он почти не проваливался на твёрдой корке свежего наста. Волной накатил холод, колючий, обжигающий. Жуга отчаянным броском метнулся в сторону, огляделся, разыскивая лыжи. Стояли они недалеко, но даже если добежишь, их ещё надо надеть…

Мороз ударил в затылок, судорогой свело спину. Жуга оглянулся. Так и есть – паренёк снова приблизился. Теперь уже не было загадкой, как погиб рифмач, теперь надо было спасаться самому. Без толку бегать – рано или поздно парнишка его догонит. Нельзя без конца убегать – так вообще ничего не узнаешь!

Жуга снова огляделся. Если загадочный пришелец ищет тепла… Взгляд его упал на костёр. «Коль заблудился ты в лесу…»

Раздумывать было некогда. Непослушными пальцами дёргая ремешки, он скинул башмаки, пинком отбросил котелок и босиком шагнул на угли.

Жар привычным потоком ударил в ноги, заставил расправиться окоченевшее тело. Жуга выпрямился и двинулся по кругу, не спуская глаз с найдёныша.

– Кто ты?! – ещё раз крикнул он, не получил ответа и закрыл глаза. Почти сразу пришло ощущение присутствия чуждой, непонятной силы. Жуга сглотнул и потряс головой, прогоняя сторонние мысли. Надо было пробовать иначе.

«Кто ты?» – беззвучно спросил он, не останавливаясь и не замедляя шага.

Робкий проблеск в темноте и снова – ничего.

«Кто ты?!»

Только пугающая тьма и холод там, где должна быть жизнь. Жуга вздрогнул – перед ним было только тело. Впрочем… Он двинулся дальше по кругу и снова вздрогнул: тонкая, почти неощутимая нить пуповиной тянулась в никуда, заставляя это тело двигаться и жить странным подобием жизни.

Жуга застонал. Дети не верят в собственную смерть!

Эта душа сумела удержаться рядом, день за днём теряя всё человеческое, скатываясь к тупой животной жажде тепла в попытке вернуть утраченную жизнь.

Почему Ружена не сказала, что был ещё один?!

Боль в ногах прорвала невидимый барьер, выплеснулась наружу, и Жуга спешно двинулся дальше. Но было поздно: ноги горели. И в этот миг…

«Я… я…»

«Кто? Кто ты?!»

«Я иду к тебе… Я ищу тебя…»

Запах палёного мяса мешал сосредоточиться. Жуга стиснул зубы и задышал ртом.

«Кто ты?!»

Беззвучный плач в ответ.

«Мне холодно… холодно… и больно…»

Жуга больше не размышлял. Пальцы сами сложились лодочкой, он выкрикнул короткий наговор, и жидкий пал метнулся вверх по телу, ударил в руки и выплеснулся, обжигая ладони, туда, где в темноте зимней ночи плакал и метался брошенный всеми маленький одинокий человек.

Жуга не помнил, когда подкосились ноги, помнил только, как он упал в холодный пепел и после долго полз на четвереньках, пока не уткнулся головой в шершавый сосновый ствол. От запаха жжёного мяса свербело в носу, живот скрутило чёрной судорогой, Жуга сжался в клубок, и через миг его вырвало на снег жгучей кислой желчью. Потом – снова и снова.

Потом накатила тьма.

* * *

Дуновение воздуха.

Шорох шагов.

Что-то шершавое и мокрое касается обожжённой подошвы.

«Одиночка!»

Медленно, толчками пробуждается боль… течёт потоком…

«Очнись, одиночка!»

Жуга застонал и повернулся на бок. Открыл глаза, ахнул и поспешно сдал назад, спиной ударившись о дерево: он снова был не один – пять пар глаз глядели в упор не мигая. Пятеро волков, белых, как снег, сидели перед ним на снегу ровным полукругом.

Жуга молчал. Резкое движение разбудило боль. Сопротивляться не было ни сил, ни желания.

Крайний справа зверь – матёрый белый волчара – встал и медленно двинулся вперёд, низко пригнув к земле морду. Блеснул глазами.

«Привет тебе, одиночка».

Жуга сглотнул. Запёкшиеся губы едва разлепились.

– Кто… вы? – выдохнул он.

«Волки. Волки зимы. Мы не причиним зла».

– Зачем… вы здесь?

Вожак поднял голову.

«Ты звал – мы пришли».

Мысли еле ворочались в голове, тяжёлые, медлительные, скованные болью. Каждое слово давалось с трудом. Вспомнились слова бабки Нисы: «Пятёрка найдёт одного».

Жуга поднял голову. Волков было пять.

– Тот… мальчишка…

«Мы знаем, одиночка. Его отдали нам в начале зимы».

– Зачем он… вам?

Белый волк отвернулся. Губы его приподнялись, обнажая клыки.

«Мы не просили, – был ответ. – Приходит новая вера, и про старую говорят: „Зло“, но забывают её не скоро. Думают, жертва поможет. Люди хотели снежной зимы. Люди её получили».

– Я… могу его забрать?

«Ты можешь его забрать, одиночка».

Жуга облизал пересохшие губы.

– Как?

Волк поднял взгляд.

«У тебя есть Кольцо. Ищи человека».

Жуга напрягся, вспоминая. Кольцо… Кольцо…

Браслет!

«Сорви человека с девятого места», – сказала бабка Ниса. Девятой по счёту подвеской на браслете была человеческая фигурка.

– Только одного? – спросил он.

«Только одного».

Жуга помолчал, собираясь с силами.

– Что вам нужно от меня?

«Мы – волки. При встрече нам нечего с тобой делить. Берегись, когда придут псы дождя».

Вожак повернул голову. Прислушался.

«Сюда идут. Прощай».

И прежде чем Жуга успел ещё что-нибудь сказать, все пятеро повернулись и, словно тени, растворились меж дерев.

* * *

Ружена и Збых нашли его, когда рассвело, пройдя по лыжному следу. Жуга лежал, скорчившись под большой сосной, тихий, оцепенелый, но живой. Полушубок и рубашка его были залиты рвотой. Ноги обгорели, подошвы были словно две печёные картофелины. У погасшего костра валялись задубевшие от мороза башмаки. Снег вокруг был изрыт и истоптан, но разобрать в следах хоть что-то не было возможности. Брат и сестра подобрали брошенный мешок, закутали травника в одеяло, положили его на лыжи и волоком потащили домой.

* * *

– Ты думаешь, нам это поможет? – с сомнением произнёс Збых, вертя в руках браслет тускло-зелёного металла. Посмотрел на Жугу. Тот кивнул:

– Думаю, да. Ляг на кровать.

Збых заколебался. Покосился на свой оберёг.

– Что, прямо сейчас?

– Чем раньше, тем лучше.

Морщась от боли в обожжённых ступнях, Жуга опустил ноги на пол и проковылял к столу, рядом с которым стояла Ружена. Девушка только что сняла с плиты горшок с горячей водой и теперь с беспокойством наблюдала, как рыжий паренёк развязывает свой мешок. Он насыпал в кружку горстку мелких чёрных семян, добавил пучок травы и залил кипятком. Накрыл тряпицей и отставил в сторону. Перехватил тревожный взгляд Ружены и пояснил, не дожидаясь вопроса:

– Это мак. Всего лишь мак. Сонный настой.

– А его обязательно пить? – забеспокоился Збых.

Жуга протянул руку и взял браслет. Посмотрел кузнецу в глаза, пожал плечами.

– Будет лучше, если ты заснёшь.

Збых вздохнул.

– Ну ладно, давай, что ли.

Он взял кружку, помедлил в нерешительности, прежде чем выпить горячий, пахнущий банным веником отвар, и откинулся на подушки. Отдал кружку сестре, покосился на Жугу. Помолчал, глядя, как тот надел на руку свой браслет и сдвинул его подальше на запястье. Мелькнул в просвете рукава неровный белый шрам.

– Жуга…

Тот поднял взгляд.

– Что?

Збых сглотнул.

– Как думаешь, у тебя получится?

Жуга помедлил с ответом, отвёл взгляд. Закусил губу, посмотрел виновато, как нашкодивший ребёнок. Кивнул.

– Получится, Збых. – Он улыбнулся. – Обязательно получится.

– И знаешь ещё что, Жуга, – сонно пробормотал Збых. – Ты извини меня… ну, за то… что я тогда, в церкви…

Не договорив, он умолк на полуслове. Веки его сомкнулись, дыхание замедлилось – кузнец уснул.

Жуга и Ружена переглянулись.

– Ты правда сможешь это сделать? – спросила она.

Жуга не ответил. Хромая, подошёл к столу и опустился на лавку. С силой, до хруста размял пальцы. Покосился на запястье. Тёмный камень браслета мягко мерцал в полумраке избы. Ружена вздохнула, поправила на брате одеяло и села рядом.

– Ты можешь их разделить? – снова спросила Ружена.

– Могу.

– И Збыху не будет хуже?

Жуга помолчал. Взъерошил волосы пятернёй.

– Видишь ли, Руженка… – Он замялся. Девушка терпеливо ждала продолжения. – Слова тоже имеют силу. Слово может убить, а может и спасти, это уж как повернёшь. Я владею этим, но Вайда – он… – Жуга наморщил лоб и прищёлкнул пальцами, подыскивая нужное слово. – Он рифмач. Он это дело знает совсем с другой стороны, и чем всё может обернуться, ума не приложу. – Он посмотрел на спящего кузнеца и вздохнул. – Они слишком долго были вместе, Ружена. Збых никогда больше не будет прежним.

Девушка некоторое время сидела молча, кусая губы.

– Ты думаешь, он будет чувствовать себя… ущербным?

Жуга поднял взгляд.

– Он не сможет больше сочинять стихи. Даже если захочет.

– И только? Так он и раньше их не сочинял.

– Но раньше он и не хотел, понимаешь? – Жуга вскочил, охнул и упал обратно. Поскрёб пятернёй босую пятку, скривился.

– Болит?

Жуга помотал головой: «Нет». Ружена вздохнула. Раны на рыжем пареньке заживали на удивление быстро – ещё вчера он не мог не то что ходить, но даже стоять, а сегодня из-под чёрной коросты ожогов уже проглядывали розовые пятна здоровой кожи.

– Всяк на свете должен своё дело знать, – сказала она. – Збых своё знает, а потому не беспокойся. Ты не видел, как он из железа кружева плетёт. Делай что должен, и будь что будет.

– Иногда я не могу понять, – задумчиво произнёс Жуга, рассеянно теребя подвески на браслете, – что я с собой приношу – добро или зло. Вайда, теперь вот Збых. А ещё мальчишка этот…

– Зденек?

– Да, Зденек… Когда, кстати, он пропал?

– Прошлой осенью… А откуда ты знаешь?

– Так, – Жуга пожал плечами, – слышал краем уха.

Ружена помолчала.

– Я не знаю, – наконец сказала она. – Наверное, всё-таки зла в тебе нет. Другой бы просто бросил их обоих и ушёл себе спокойно. А ты остался.

– Остаться остался, а толку… Ладно. Хватит об этом. – Он вздохнул и взял со стола нож. Тронул пальцем лезвие и протянул его Ружене.

– На, возьми.

Та поспешно отстранилась.

– Это ещё зачем?

– Узел на оберёге засох – тебе не развязать. Когда скажу – разрежешь ремешок.

– И что с ним потом делать?

Жуга подошёл к кровати. Обернулся.

– Сожги. Так будет лучше.

Он перелез через Збыха и улёгся рядом. Нащупал на браслете угловатую подвеску с человечком. Посмотрел на Ружену.

– Не боишься?

– Боюсь, – кивнула та. Нож в её руке дрожал.

– Это хорошо, – кивнул Жуга. – Срезай.

Он подождал, пока нож не рассёк кожаную полоску, стиснул зубы и сорвал подвеску.

И провалился в темноту.

* * *

…всё дальше и вперёд скользя по тонкой грани между сном и явью, ни туда, ни туда не сворачивая. Ни света ни темноты, только клубящиеся тени кружатся, сплетаются, растворяясь друг в друге и тут же пропадая. Лица. Руки. Глаза. Скрипы. Шорох. Шум в ушах.

Жуга в этом странном «нигде» двигался медленно, словно слепой в лабиринте. Тела своего он не чувствовал, лишь браслет весомо оттягивал левую руку; самой руки видно не было, только краем глаза удавалось углядеть мерцающую во мгле красную искорку: камень.

Жуга остановился и огляделся.

«Вайда!»

Ответа не было.

«Вайда!»

Новая волна шорохов, но и только.

Жуга растерялся. Он не знал, что будет делать, когда попадет сюда. Он даже не знал, куда его занесёт. Какие поиски, когда нет ни верха, ни низа, ни середины?

Хотя если подумать…

Браслет помог ему сюда попасть. Должен же в этом быть хоть какой-то смысл!

«Вайда!» – снова позвал он.

Нет ответа.

Жуга задумался.

У Вайды сейчас нет своего тела. Это Збых, а не Вайда спит в избе, но его звать как раз не стоит – кузнец может только помешать. Что сводит их воедино?

«Рифмач!»

Эхо метнулось вдоль невидимых стен, разгоняя тени. Жуга шагнул, нащупывая путь невидимой ногой, и вновь остановился.

«РИФМАЧ!!!»

Тени сгустились. Теперь в них появилась форма, возникли границы. Шум перестал быть неразличимым – ещё не слова, но призраки слов. Ещё шаг – и впереди замаячила размытая фигура человека.

«Рифмач, я здесь!»

«Я… я… я… ззуу…»

Жуга снова продвинулся вперёд и замер, поражённый.

Перед ним были двое. Хотя нет – один… Нет, – поправил себя Жуга, – всё-таки двое.

Это было странно и страшно – видеть, как сливаются, перетекая из одного в другое, головы, руки, ноги… Призрачные тела дёргались, бились в медленных и бесконечных судорогах, и от этого становилось ещё страшнее. Лиц видно не было. Сердце у Жуги замерло: он понял, что едва не опоздал.

«Рифмач!»

Движение замедлилось. Голова (сейчас она была одна) повернулась к нему. Тёмный провал рта раскрылся.

«Кто-о-о…» – эхом прошелестел вопрос.

«Это я. Жуга. Я искал тебя, Вайда. Пойдём со мной».

Головы медленно разделились. В дымном проблеске проглянуло лицо рифмача.

«Зачем… ты…»

«Идём со мной, – повторил Жуга. – Оставь спящего в покое. Ты здесь чужой, Вайда. Идём, пока не стало поздно. Семь оборотов уже прошло».

Искажённое болью лицо исчезло и появилось вновь.

«Я не помню… Ничего не помню…»

«Память – колодец. Разбей пустое отражение и войди в воду. Перестань быть тенью. Отыщи себя».

На сей раз молчание затянулось надолго.

«Ты… поможешь мне?»

Жуга больше всего боялся обещаний, но иного пути, похоже, не было.

«Я помогу тебе», – кивнул он.

Некоторое время ничего не происходило, и Жуга лихорадочно стал соображать, что теперь делать, как вдруг Тень разделилась. Одна её часть осталась на месте, другая двинулась к травнику. Она подходила всё ближе и ближе, и с каждым шагом из смутной игры света и тени всё отчётливее возникало бородатое лицо рифмача.

Вайда подошёл вплотную и остановился.

«Жуга! – Густая борода раздвинулась в улыбке. – Жуга… Чёрт возьми, как же я рад тебя видеть!»

* * *

Слипшиеся веки разлепились. Над постелью склонилось встревоженное девичье лицо.

– Ружена…

– Я здесь, здесь, Жуга…

Он сглотнул.

– Збых…

– Он так метался, так метался… а теперь снова спит… Это хорошо?

– Да… Так и надо. – Жуга приподнялся на локтях и попытался сесть. Это ему удалось. Поднёс к лицу руку с браслетом. Камень мягко вспыхивал и гас вместе с биением сердца. Наверное, и цвет изменился. Впрочем, это было уже не важно.

Ружена перехватила его взгляд.

– Вайда теперь там?

Жуга кивнул:

– Да. Кажется, да…

Он разжал кулак. Мелкий серо-зелёный порошок – всё, что осталось от фигурки человека с браслета, – струйками потёк меж пальцев.

– Вот, значит, как… – пробормотал он.

Часть порошка прилипла к ладони, Жуга вытер её о рубаху и только теперь заметил, что весь взмок от пота.

Ружена, похоже, тоже это заметила.

– Ой, я сейчас…

Она вытащила из сундука и помогла Жуге надеть чистую рубашку, затем они совместными усилиями переодели Збыха, тоже мокрого как мышь, и уложили обратно.

– Может, поешь? – Ружена захлопотала, торопливо собирая на стол. – У меня похлёбка на плите. Горячая.

Жуга почувствовал, что и в самом деле проголодался. Есть хотелось неимоверно.

– Сколько всё это длилось? – спросил он.

– Почти весь день. Полночь скоро…

Жуга слез с кровати и еле добрался до стола. Голова кружилась, зато ноги, похоже, уже совсем зажили, только жутко чесались. Он отрезал хлеба, полил квашеную капусту постным маслом и подвинул к себе миску с похлёбкой. Ружена уселась напротив, молча глядя, как он ест.

– Расскажи о себе, – вдруг попросила она.

Жуга прожевался. Поковырял ложкой в миске. Поднял голову.

– А чего рассказывать?

– Ну хотя бы, откуда ты.

– С гор я, – неохотно сказал он. – Только ушёл я оттуда.

– Зачем?

– Сам не знаю. Раньше казалось, что знал, а теперь… – Он покосился на девушку, усмехнулся невесело. – Странствую вот… от зимы лета ищу.

Ружена помолчала.

– Кто ты такой, Жуга?

Тот вздрогнул и отложил ложку. Потупил взгляд.

– Не спрашивай меня об этом, Руженка, – глухо сказал он. – Пожалуйста…

Она протянула свою руку. Ладонь легла поверх ладони. По щеке у девушки сбежала слеза.

– Молчи, рыжий, – мягко сказала она. – Молчи. Ничего не говори. И знаешь… кто б ты ни был… Спасибо тебе за всё.

Со стороны кровати донёсся шелест, и из-под одеяла показалась заспанная Збыхова физиономия.

– Эй, а мне в этом доме сегодня дадут поесть?

Жуга с Руженой посмотрели на кузнеца, затем друг на друга и прыснули со смеху.

* * *

Уснуть этой ночью Жуга не смог – ныла и зудела рука под браслетом. Перед глазами маячило искажённое болью лицо рифмача, но Жуга лишь под утро догадался, что происходит, и, словно подброшенный невидимой пружиной, вскочил и заметался по горнице, торопливо одеваясь. Запрыгал на одной ноге, завязывая башмаки.

– Эй, ты чего? – забеспокоился Збых.

Из-за занавески выглянула Ружена.

– Что случилось?

– Они хоронят его! – выкрикнул Жуга. – Хоронят, понимаете?! Они не стали ждать!

Кузнец спрыгнул с печки.

– Погоди, я с тобой…

Жуга лишь махнул рукой в ответ, торопливо нахлобучил шляпу и выскочил за дверь. Збых кинулся вдогонку, на ходу надевая полушубок.

Жуга ещё не совсем поправился, был слаб, хромал, и хоть до кладбища добежали быстро, всё равно опоздали. Жуга оказался прав – рифмача и в самом деле решили похоронить. Уже издали можно было заметить разношёрстую толпу на погосте. Здесь собрались если и не все поселяне, то большая их часть. Был здесь и отец Алексий. Два мужика, уже знакомые травнику, сноровисто орудовали лопатами, засыпая могилу. Мёрзлые комья глухо стучали по крышке гроба.

– Опять эти двое! – Жуга сжал кулаки.

– Это Карел… и Ешек… – пропыхтел на бегу Збых. – Они у Рудаха батрачат…

– Братья, что ли?

– Ага…

Жуга прибавил ходу. Замахал руками.

– Эй! Стойте!

Поселяне заоборачивались. Расталкивая толпу, Жуга пробрался к полузакопанной могиле. Красный, распаренный после бега, он всё никак не мог отдышаться.

Отец Алексий нахмурился.

– Почто шумишь, вьюнош? Чем кричать, лучше б спасибо сказал людям за работу. Не время сейчас кричать и не место. Что не позвали тебя, то не наша вина: сам ты где пропадал последние дни? Стань в сторонке, не мешай.

Народ вокруг молчал. Мужики снова взялись за лопаты.

– Нет, погодите! – Жуга схватил крайнего из них за рукав. – Вы что делаете? Ведь не прошёл ещё положенный срок!

Тот стряхнул его руку. Сплюнул.

– Прошёл – не прошёл… Тебе какая забота? Думаешь, если сумел у Вацлава нечисть вывесть, так всё теперь сможешь? Всё равно не вернёшь его, как и тех четверых… Отойди, не мешай.

Жуга вздрогнул.

– Четверых? – медленно переспросил он. – Но ведь мальчишку, Зденека вы так и не нашли… С чего ты взял, что он мёртв?

В толпе встревоженно зашептались. Жуга огляделся.

– Вот оно что… – пробормотал он. – Кто-то из вас помог мальчонке умереть. Кто-то свёл его в лес по осени, так?

Священник покачал головой.

– Побойся Бога, странник! Не дело ты говоришь, ох, не дело…

Но Жуга уже никого не слушал.

– Збых! – Он отыскал взглядом кузнеца. – Родители его здесь?

Тот покачал головой:

– У них и так семеро по лавкам, где уж им по кладбищам бегать.

– Ясно. – Жуга кивнул. – А в полях, значит, недород в последние годы. И снегу захотелось. Так, поселяне? Узнать бы, кто вам такое посоветовал. Бабка Ниса? Вряд ли…

«Ты думай, чего говоришь!» – загомонили в толпе. «Мало ли как дети пропадают!», «Ишь выискался!», «Все они, ведьмаки, одинаковые…», «Сам небось и пришил дружка своего!»

– А ещё к Руженке липнет, сволочь!

Жуга обернулся на крик и разглядел в толпе белобрысую голову паренька из корчмы, которому давеча отказался дать приворотное зелье. Этого только не хватало!

Один из мужиков – не то Ешек, не то Карел – шагнул вперёд, схватил Жугу за руку и попытался оттащить в сторону, но вскрикнул, наткнувшись на браслет, и поспешно отскочил. Потёр ладонь.

– Жжётся, гадина!

Жуга покосился на браслет – камень пылал как огонь. Он поднял голову и встретился взглядом со священником. Тот стоял в сторонке, теребя наперсный крест.

– А ведь вы знали, батюшка, – сказал Жуга. – Всё-всё знали. Ведь он, наверно, приходил к вам… уже потом…

– На всё воля Божья. – Тот опустил глаза. – Я молился за него, но… – Он развёл руками. – Бог не вмешается, если люди молчат.

А люди молчали – толпа, угрожающе притихнув, медленно смыкала круг. Збых огляделся. Лица, лица… серые, злые… Неужели он жил с ними рядом столько лет?

«А ведь они боятся, – вдруг подумалось ему. – Всего боятся. Своих хозяев боятся и своих батраков, своих жён и своих мужей. Даже детей своих и то боятся до смерти…»

Не хватало только искры, чтобы вспыхнул пожар, и её не пришлось долго ждать.

– Бей ведьмака! – вскричал кто-то, и толпа бросилась вперёд. Збых рванулся на помощь другу, но ему подставили ножку, в воздухе мелькнула лопата, и кузнец, оглушённый, повалился на снег.

– Збышко!!!

Ружена подоспела только в последнюю минуту и не смогла сдержать крика, увидев, как людская волна прокатилась над её братом и захлестнула рыжего странника.

– Не троньте его!!!

Её отпихнули в сторону. Девушке оставалось стоять и бессильно смотреть на кучу шевелящихся тел. Слышались крики, пыхтение, ругательства, треск рвущейся материи.

И вдруг всё кончилось.

Никто не понял, откуда они взялись – белые волки – пятеро зверей во главе с матёрым вожаком; они как-то сразу возникли в самой гуще драки, как возникают ниоткуда хлопья снега в чистом зимнем воздухе, и через миг рыжего паренька окружил вихрь когтей, горящих глаз и щёлкающих клыков. Толпа ахнула и схлынула назад, оставив на истоптанном снегу распростёртое тело.

Повисла гнетущая тишина.

Жуга лежал недвижно, уткнувшись лицом в снег. Налетавший ветер шевелил его рыжие в пятнах крови волосы. «Убили!» – ахнула женщина. «Молчи, дура… – грубо осадил её мужской голос. – Молчи…»

Четыре волка остались стоять неровным полукругом, ощерив зубы – замершие, собранные, готовые к прыжку. Пятый подошёл к травнику, склонился над ним. Мелькнул промеж зубов жаркий розовый язык.

Послышался стон. Пальцы простёртой руки сжались, горстью загребая снег, Жуга поднял голову и открыл глаза. Обвёл взглядом притихших поселян. Разбитые губы шевельнулись.

– Тени… – еле слышно сказал он. – Как вы не понимаете, что все вы – просто тени…

Он медленно приподнялся. Сел. Вытер губы, безразлично покосился на окровавленный рукав и попытался встать. Волк с готовностью подставил плечо. Жуга благодарно кивнул, ухватился рукой за волчий широкий загривок и медленно, приволакивая ногу, двинулся к лесу.

Ружена подняла голову. Губы её округлились: «Жуга!» – хотела позвать она, но тот вдруг сам остановился, оглянулся, взглядом нашёл в толпе девушку и молча покачал головой.

Он так и ушёл, не сказав больше ни слова, и никто не посмел его остановить, пока сидели и ждали возле могилы четверо снежных волков.

Потом ушли и они.

* * *

Збыха отнесли домой. Ружена помогла уложить брата на кровать и вытолкала всех вон. Пришёл кузнец в себя только к вечеру, а на следующий день, одолжив у соседа лошадь и сани, погрузил в них весь свой нехитрый скарб и вместе с сестрой уехал из деревни, по слухам – к дальней родне. Дом продали.

Говорят, белых волков видели ещё раз, но следующей ночью разыгралась метель, такая вьюжная и ветреная, что никто не решился выйти на улицу. А когда утром наиболее смелые из местных, опрокинув для храбрости кружечку-другую, вооружились чем ни попадя и заявились на кладбище, то нашли вместо могилы лишь полузаметённую снегом яму: гроб был пуст, тело рифмача исчезло.

Намерились спросить бабку Нису, но травницы дома не оказалось. Не появилась она и после, и пустая хибара её долго стояла на берегу, пока со временем не развалилась.

А дня через два к деревне вышел худой, измождённый мальчонка лет пяти-шести. Он шёл медленно, зябко кутаясь в старую шаль, доходящую ему до колен. Редкие поселяне торопливо крестились при встрече с ним и после долго смотрели вслед, а Вацлав, который вышел поглядеть, что за шум, завидев его, хлопнулся в обморок.

Парнишка молча прошёл мимо длинного ряда домов и остановился у крайней слева избы. Постоял у дверей, как будто вспоминая, затем поднял руку и робко постучался.

– Мама, – позвал он, – открой…

Оправа:

Говорящий

5

Солнце подбиралось к зениту. Становилось жарко. В округе было тихо, лишь кузнечики в траве старались, стрекотали вовсю да высоко в небе переливчато и звонко пел жаворонок.

Медведь шумно вздохнул и повалился на бок.

«Неплохо бы перебраться в тень. Или уйти к реке».

Травник полез в мешок, вытащил оттуда пузатый овальный бочонок и выдернул пробку.

– У меня с собой есть вода.

Зверь долго и жадно лакал, неуклюже ворочая лапой бочонок. На потемневших дубовых клёпках засветлели глубокие царапины. Травник к воде не притронулся, лишь подождал, пока медведь не напился, и спрятал бочонок обратно в котомку.

«А-ах… – Зверь снова уселся на зелёный ковёр. – Что ж, хорошо. Значит, с Волком ты уже знаком».

– Знаком. И я…

«От мести к интересу, через безразличие и страх, – не слушая его, меж тем проговорил медведь. – Ах-р… утраченная вера… Ты рисковал, спасая этих… кузнеца и этого словесника с шерстью на морде. Это самое у вас и зовётся дружбой? Ах-р… занятно…»

– Не знаю. – Жуга пожал плечами и задумался. Потеребил подвески на браслете. – Я, конечно, рисковал. Но они ведь рисковали больше!

«Что я ещё забыл? Какое чувство? Помнишь?»

– Может быть, любовь? – предположил Жуга.

Медведь презрительно фыркнул.

«Никогда не мог в вас этого понять. Навыдумывали слов – дружба, любовь… Ах-р!!! Какая чепуха! Да ты, наверное, их и сам не понимаешь. Все эти ваши „чувства“ – только пыль, которую уносит ветер».

– Может быть, ты прав, – ответил странник.

И, помолчав, добавил:

– А может быть, и нет.

Башня Ветров

Выстрела в спину не ожидает никто, и когда хрустальный шар в лавке волшебника Веридиса взорвался с адским грохотом, помочь уже ничем было нельзя. Растревоженные жители соседних домов высыпали на улицу. В окнах особняка показалось пламя, побежали за водой. Наконец сломали дверь и в дальней комнате, уже охваченной огнём, отыскали двоих.

Ученик колдуна ещё дышал. Сам волшебник был мёртв. На лице его, истерзанном осколками хрусталя, застыло удивление.

* * *

Хмурым зимним утром свинцовые волны Галленской бухты вспенили вёсла, и в гавань вошёл корабль. То был дра́ккар – развалистая низкобортная ладья викингов. Нос корабля был чист, резная драконья голова – обычный талисман морских разбойников в бою или дальнем походе – была снята. Корабль шёл торговать.

Часы на башне пробили полдень, когда гружённая товаром ладья норвегов вдруг вспыхнула синим пламенем, словно охапка соломы, и в считаные минуты сгорела дотла прямо у причала, не успев даже толком ошвартоваться. Обугленный её остов поглотила вода. Из мореходов не спасся почти никто.

Хрустальный шар это видел.

Днём позже разыгралась буря. Холодный ветер разметал забытый костёр цыган-степняков, чья потрёпанная кибитка притулилась у дороги, раздул тлеющие угли и швырнул их под колёса. Минуту спустя огонь охватил всю повозку.

Хрустальный шар и это видел.

А вечером на городском рынке бродяга на спор ходил по углям. Ближе к ночи вор срезал у него кошель.

И это хрустальный шар тоже видел.

* * *

Викинг Яльмар Эльдьяурсон – двести фунтов крепких мышц и косая сажень в плечах – с грохотом поставил на стол пустую кружку и вытер губы рукавом.

– Эй, хозяин! – крикнул он. – Неси ещё!

Пиво принесли. Яльмар сгрёб рукою кружку и залпом отхлебнул чуть ли не половину. Хозяин таверны не спешил уходить, хоть и стоял молча. Норвег повернул голову.

– Чего тебе?

– Гони деньги, варяг. – Толстяк нервно потеребил нож на поясе. – Ты заплатил только за четыре пива.

Яльмар нахмурился. В другое время кабатчик мог бы нарваться на неприятности, но не сейчас. Портовая крыса… Викинг покосился на груду пустых кружек, сдвинутых на край стола, нашарил в кошеле монету и бросил её на стол. Монета оказалась серебряной. Хозяин сгрёб её и удалился. Яльмар отхлебнул ещё, поморщился и хмурым взглядом обвёл задымлённое помещение.

Миновал полдень. Впрочем, догадаться об этом смог бы далеко не каждый – маленькое затянутое бычьим пузырём оконце почти не пропускало серый свет зимнего дня, лишь колокол на башне с часами возвестил полдень двенадцатью гулкими ударами, да и те потонули в грохоте прибоя – на море сегодня было неспокойно. Три фонаря под потолком еле разгоняли мрак по углам, четвёртый не горел. Было холодно. Натужный треск поленьев навевал входящему мысли о тепле и уюте, но один лишь взгляд на камин пускал их по ветру – плясавший там робкий огонёк, казалось, сам себя не мог согреть. Таверна в Галленском порту, ободранная двухэтажная домина с огромным красным флюгером вместо вывески, в этот неурочный час отнюдь не страдала от наплыва посетителей. Она и вовсе пустовала бы, не появись этим утром на рейде два торговых когга[9] с юга. К вечеру полутёмное, заставленное низкими липкими столами помещение заполняли все кому не лень – матросы, шлюхи, рыбаки, торговцы, портовые пьяницы, игроки, наёмники и жулики всех мастей – двери были открыты для всех и каждого, но сейчас лишь дюжина матросов заявилась промочить глотки. Ближе к огню шла игра – там бросали кости, спорили и безбожно ругались. Четверо рыбаков за столиком в углу обсуждали свои дела. Изредка кто-нибудь косился на викинга и поспешно отводил взгляд: Яльмар опрокидывал кружку за кружкой, молча напиваясь в угрюмом одиночестве, и в компании, похоже, не нуждался.

Дверь скрипнула, отворяясь, и с шумом захлопнулась. В таверне заоглядывались.

Вошедший не был моряком. Не был он и горожанином – худой, нескладный парень лет двадцати, безусый и безбородый; он вошёл, неуверенно озираясь, и, завидев камин, направился к нему.

Погода, похоже, и не думала исправляться. И обувь, и одежда у странника промокли насквозь. Спутанные рыжие волосы свисали липкими сосульками. Шляпы он не носил: старый нагольный тулуп, холщовая рубашка, штаны да пара башмаков – вот и всё имущество. Он постоял у огня, грея озябшие руки, затем стянул набухший водою полушубок и уселся на скамейку поближе к очагу с явным намерением обсушиться.

Хозяин таверны смерил незнакомца презрительным взглядом – беднота! – и вразвалочку подошёл к нему.

– Чего надо? – с кривой ухмылкой спросил он, уперев кулаки в стол.

Пришелец медленно повернул голову. Взгляд его пронзительно-синих глаз был холоден и равнодушен.

– А что предложишь? – в тон вопросу прозвучал ответ.

Кабатчик плюнул в огонь.

– Рыба, пунш, солонина и пиво. Если не нравится, можешь убираться ко всем чертям. Если есть чем платить – сиди. Ну?

– Рыбу, – помедлив, сказал тот. – И хлеба.

– Две менки.

Рыжий разжал ладонь. Две мелкие монетки легли на неровные доски столешницы. Хозяин сгрёб их волосатой рукой и замешкался на миг, взглядом зацепив диковинный браслет у парня на запястье – вещица была грубоватой работы, но чёрный камень, оправленный в тусклый зеленоватый металл, завораживал затейливой игрою красных сполохов. Ничего не сказав, кабатчик угрюмо кивнул и скрылся за кухонной занавеской, где скворчало и шипело, и откуда в таверну ползли облака маслянистого чада. Вскоре он вернулся, неся обгрызенную деревянную миску с золотистым рыбьим боком и сухую лепёшку.

– На.

Парень кивнул, отломил от лепёшки изрядный кусок и принялся за еду.

– Хей, приятель!

Странник повернулся на голос. Два матроса, уже изрядно поднабравшиеся, устраивались на скамье напротив.

– Ты откуда такой рыжий? Нездешний, да?

Тот молча проглотил кусок и отломил другой. Приятели переглянулись.

– Хей, тебя не учили здороваться?

Парень поднял взгляд.

– А тебя?

За соседним столом послышались смешки. Один из матросов, который пониже, побагровел и сжал кулаки.

– Ну, ты…

– Погоди! – осадил его второй – долговязый малый с серьгой в ухе и синеватой наколкой на руке. Ощерился щербатой ухмылкой и вынул из кармана игральный роговой стаканчик. Подбросил на ладони кости.

– Сыграем, рыжий?

Тот покачал головой:

– Я не играю.

– Что ж так? Не умеешь?

– Не хочу.

– Ну, разок-то можно. Уважь старика. – Он выложил на стол монетку. – По маленькой, а?

– У меня нет денег.

– Ну-у? – Физиономия моряка вытянулась в притворном изумлении. Вокруг опять заусмехались – теперь уже вся таверна с интересом выжидала, чем всё кончится. – Нет денег, говоришь? Ай-ай-ай… А ты браслет свой поставь! С камушком который.

Парнишка вздрогнул и снова помотал головой:

– Нет.

– Да брось ты ломаться! – Разгорячённый выпивкой, ганзейский мореход всё больше раздражался. Кости брякнули в стаканчике раз, другой и выкатились на стол. Все невольно подались вперёд. – Ого! – радостно вскричал долговязый. – Парень, да тебе везёт: гляди – пять и четыре! Готов спорить, ты выбросишь больше. A может, хочешь первым бросать? Так давай. На, держи.

– Я же сказал: я не играю.

– А я говорю: будем играть! – Кулак моряка обрушился на стол. Хлеб и рыба полетели на пол. – Тряси!

Повисла гнетущая тишина. Странник посмотрел в налитые кровью глаза моряка, вытер руки о рубаху и молча взял стаканчик. Также молча сгрёб в него кости, встряхнул и выбросил на стол.

Все замерли, ошеломлённые результатом. Приятели переглянулись. Разметка исчезла! Все шесть граней каждого кубика были девственно чисты, словно только что вышли из-под ножа костореза. Народ задвигался, медленно расступаясь. Кто-то присвистнул.

Пришелец поднял взгляд. Тонкие губы тронула улыбка.

– Выброси больше, если сможешь.

Долговязый матрос поднялся.

– Ах, вот ты как… – Он заглянул в стаканчик, даже потряс его для проверки. – Схитрил, стало быть. Ну, этим нас не удивишь. Отдавай кости!

Парень пожал плечами и кивнул на стол.

– Забирай.

Верзила потянулся к ним и вскрикнул, отшатнувшись: кости вспыхнули ярким пламенем, а через мгновение занялся и стакан. Теперь уже все матросы вскочили, бранясь и опрокидывая лавки. Заблестели ножи.

– А вот это ты, парень, зря, – ухмыльнулся моряк с серьгой. – С колдунами мы знаешь чего делаем? А ну, ребята, бей его! – Он повернулся, успев уловить краем глаза движение, и рухнул, сбитый с ног ударом кулака.

В воздухе мелькнул тяжёлый боевой топор и с грохотом обрушился на стол. Кости полетели на пол, дымя и рассыпая искры, щербатая доска столешницы треснула вдоль по всей длине. Вмиг протрезвевшая толпа шарахнулась назад.

Викинг медленно огляделся по сторонам в наступившей тишине. Глаза его горели холодным бешенством.

– Собаки! – рявкнул он. – Вы только и можете, что кидаться всем скопом на одного! – Он плюнул презрительно и выхватил из-за голенища нож. – Ну, подходите, раз такие храбрые! Ха! Клянусь Одином, мне даже не понадобится мой топор, чтобы вас проучить! Ну?!

Долговязый поднялся, сплёвывая кровь и выбитые зубы.

– Мы ещё встретимся, чёртов колдун! – мрачно пообещал он и вышел из таверны, хлопнув дверью. Двое его дружков переглянулись и направились следом. Толпа, ворча и огрызаясь, медленно расползалась по углам.

– Так-то лучше. – Норвег ухмыльнулся, коротким движением выдернул топор и сунул его за пояс. Посмотрел на рыжего – тот всё ещё стоял у стены, сжимая нож. Яльмар огляделся, подвинул к столу скамейку и сел.

– Хозяин! Пива! – крикнул он и, подумав, добавил: – Кувшин!

* * *

– Можешь звать меня Яльмаром, – объявил викинг своему новому знакомому, разливая пиво по кружкам. – Яльмар Эльдьяурсон, хотя это и слишком длинно. Друзья зовут меня Олав, враги – Олав Страшный. Выбирай, что хочешь, мне всё равно. – Он глотнул из кружки, громко рыгнул и поморщился. – Что скажешь о себе?

Паренёк помолчал, прошёлся пятернёй по волосам, молча разглядывая собеседника.

Викингу было лет тридцать. И так высокий и плечистый, он казался ещё шире, одетый в потёртые кожаные штаны и чёрную мохнатую куртку. Руки бугрились мускулами. Длинные светлые волосы схватывал ремешок. Густая щетина грозила в скором времени стать бородой. На загорелом обветренном лице поблёскивали голубые глаза.

– Зови меня Жуга, – наконец сказал паренёк.

– Жуга?

– Да.

– Гм… – Яльмар заглянул в свою кружку и потянулся за кувшином. – Откуда ты?

– Издалека. С Хоратских гор.

– Никогда о таких не слышал. Что ты здесь делаешь?

Парень пожал плечами.

– То же, что и все. – Он поднял взгляд на собеседника. – Зачем ты полез в драку?

Норвег скривился:

– Полез и полез… Ненавижу, когда вдесятером бьют одного. А что, хочешь сказать, сам бы отбился?

– Двое всегда дерутся хуже одного.

– Ишь ты! – Яльмар невесело усмехнулся. – Ну-ну… А вот скажи-ка лучше – кости ведь не сами собой загорелись?

– Верно мыслишь.

Викинг задумчиво повертел кружку в руках.

– Ворлок, стало быть… – пробормотал он.

Некоторое время оба пили молча. Наконец кувшин опустел.

– Позавчера я привёл сюда свой драккар, – с горечью в голосе говорил Яльмар, – а он сгорел! Слышишь, ты, рыжий? Они все выбрали меня своим ярлом, я привёл их сюда, привёл торговать, а он сгорел, как охапка соломы, как эти твои дурацкие кости. Один и Фрея! – взревел он. – Я едва успел сойти на причал! Они все пошли ко дну – Тор, Смирре, Эрик! Ниссе! Херлуф! Все двадцать! Кто я теперь? Ярл без дружины… Что скажут после обо мне? Ярль… Эльдьяр… – Он помотал головой и вздохнул. Поднял взгляд. – Слушай, парень, а ведь ты просто должен мне помочь. Здесь не обошлось без колдовства. Где ты живёшь?

Жуга пожал плечами.

– Нигде, стало быть. – Викинг встал, подобрал с лавки свой плащ и нахлобучил на голову рогатый чёрный шлем. – Я заплатил за комнату на неделю вперёд, – сказал он. – Это здесь, недалеко. Если негде ночевать, можешь пока пожить со мной. Так как? Согласен?

Жуга помолчал, прежде чем ответить.

– С чего ты взял, что я смогу тебе помочь? – спросил он.

– Даже если нет, что с того? Хуже уже не будет, – буркнул варяг и направился к двери, чуть не столкнувшись по пути с кабатчиком. – Чего тебе?

– Э-ээ, а как же… пиво… – начал было тот и умолк под его яростным взглядом.

– Пошли, Жуга. – Яльмар мотнул головой.

Рыжий набросил полушубок и нагнал викинга уже на улице.

– Чего он хотел?

– Наверное, хотел сказать, что он остался нам должен. А вообще, мне плевать. Нам туда.

Две фигуры свернули в проулок и растворились в дымке моросящего дождя.

* * *

– Чего хромаешь?

– А?

– Чего хромаешь, говорю?

Жуга пожал плечами:

– Так… нога.

– Гм! – хмыкнул Яльмар. – Это ничего. Это не горе, если болит нога, лишь бы руки были целы да глаза видели… Так. Кажется, здесь.

Кутаясь в плащ и слегка пошатываясь, викинг долго плутал в лабиринте узких улочек. Жуга шёл следом, рукой прикрывая лицо от секущего ветра. Он был здесь впервые, а вскоре выяснилось, что и Яльмар тоже ориентируется неважно – приятели подолгу застревали на перекрёстках, пока норвег вспоминал, куда сворачивать, а дважды пришлось возвращаться. Быстро темнело. По серому небу неслись грязные клочья штормовых облаков. Город опустел, прохожих было мало, а те, что встречались, спешили перейти на другую сторону. Постоянный уклон в сторону моря не давал сбиться с пути, но планировка была бестолковой. Проще сказать – её не было вовсе. Узкие улочки петляли, пересекались под самыми немыслимыми углами, соединялись тёмными дырами подворотен и нередко оканчивались тупиками. Грязь под ногами чередовалась с дощатыми тротуарами, бревенчатым настилом, булыжной мостовой. Невзрачные окраинные домики вскоре сменились двухэтажными, крытыми черепицей строениями, каменными и деревянными, правда, безо всякой штукатурки – из-за сырости та постоянно обваливалась. Тут и там скрипели вывески – щит у оружейника, остроносый сапог над лавкой башмачника, игла над портняжной мастерской. Как и следовало ожидать, надписи здесь были не в чести.

Наконец приятели вышли, куда хотели. То был постоялый двор с тремя подковами на вывеске – Яльмар обосновался чуть ли не в самом центре города. Здесь и столовался: стоимость харчей входила в общую плату. Мокрые и замёрзшие, Яльмар и Жуга ввалились в корчму, облюбовали стол у камина и спросили у хозяина жареного мяса и чего-нибудь выпить. Пиво оказалось куда лучше, нежели в порту, – и гуще, и крепче, и дешевле, но посетителей уже не было: с приходом ночи ворота закрывались. Друзья быстро разделались с ужином, запалили свечу и поднялись по лестнице в комнату. Та оказалась чистой и просторной. Дверь запиралась изнутри. Крыша не протекала.

– Славное местечко! – одобрил Жуга, оглядевшись. – Дорого небось?

– А… – Яльмар отмахнулся с пьяным безразличием.

– Чего ж ты сидел в порту, если здесь и стол и крыша?

– Дурак, – горько усмехнулся тот, – там же море… Ты где спать будешь, с краю или у стены?

Он задвинул засов, поставил свечу на стол и развернул одеяла. Кровать в комнате была одна, неширокая, зато прочная. С некоторым неудобством можно было разместиться вдвоём.

Жуга растворил окно и выглянул наружу.

Город накрыла туманная шаль зимнего дождя. Промозглый ветер с моря нёс брызги воды и мелкую снежную крупу. Мерцал сквозь тучи мутный, прищуренный глаз луны. Фонари не горели. Тут и там сугробился ноздреватый городской снег, мокрый, серый, изъеденный морской солью – не снег, а насмешка. Жирно блестели булыжники мостовой. Было холодно и сыро.

Варяг передёрнул плечом.

– Закрой. Дует.

Неожиданно снаружи донёсся шорох. Крупная серая тень метнулась через дорогу, колючей зеленью блеснули глаза. Собака! Завыла, зашлась хриплым лаем, да так злобно и громко, что Жуга невольно вздрогнул и отшатнулся.

– Тьфу, пропасть…

– Что там? – Яльмар подошёл посмотреть. – Это что за псина? Твоя, что ль?

– Впервые вижу.

Приблудный пёс не хотел униматься. Яльмар нахмурился.

– Ишь завывает! Фенрир, да и только. Не к добру это. Чем бы его… – Он огляделся и поднял увесистый трёхногий табурет. – Ну-ка, рыжий, отойди.

– Постой… Слышишь?

Викинг замер. Мотнул головою: что, мол?

– Ш-шш…

За стеной прошелестели шаги. Окно справа распахнулось со стуком, отрывисто щёлкнула тетива, и толстая арбалетная стрела враз перебила псу хребет. Вой оборвался, перешёл в смертный скулёж и затих, лишь когти в агонии скребли по мостовой.

Окно захлопнулось.

– Ого… – только и смог сказать викинг, икнул и почесал в затылке.

Жуга промолчал.

* * *

Всю ночь норвег ворочался, брыкался, ругался на нескольких языках, звал кого-то по имени, а в промежутках между этим оглушительно храпел. Вдобавок оба совместными усилиями чуть не порвали одеяло в тщетной попытке поделить его пополам. Жуга в итоге встал ни свет ни заря, вздохнул и поплёлся умываться.

Яльмар продрых до полудня.

– Один! – охнул он, проснувшись, и схватился за голову. – До чего ж хреново-то… Где это мы вчера так набрались?

– Не мы, а ты, – хмуро поправил его Жуга. – В порту.

– В порту? А, верно. – Яльмар сел и поморщился. Посмотрел в окно: «Гляди-ка, уже светло!», встал, зевая, натянул свою чёрную, мехом наружу пошитую куртку, перепоясался и сунул за ремень топор.

Поразмыслив, решили перекусить.

Постоялый двор давно проснулся. Входили-выходили люди. Лаская слух, звенели пивные кружки. Снаружи доносился обычный городской шум – скрипели повозки, цокали копыта, зазывали покупателей уличные торговцы, плаксиво гундосили нищие. Слышались мерные удары кузнечного молота. Известное дело: кузня на постоялом дворе первая вещь после винного погреба.

– С чего начнём-то, ворлок?

Жуга пожал плечами:

– Посмотрим… Деньги у тебя ещё остались?

Кошель викинга заметно отощал. С неудовольствием отметив сие прискорбное обстоятельство, приятели разменяли серебряный талер и заказали что подешевле – жареной рыбы, гороху с салом, хлеба и большой кувшин пива.

– Ну, выкладывай. – Норвег покончил с рыбой, вытер руки краем плаща и налил себе пива. – Зачем тебе деньги?

Жуга ответил не сразу. Медленным взглядом обвёл тесное задымлённое помещение. На постоялом дворе было людно.

– Провожатому платить.

Викинг поперхнулся и отставил кружку.

– Какому ещё провожатому? – подозрительно спросил он.

– Я так смекаю, Яльмар: раз мы с тобой города не знаем, надо сыскать кого-то из местных нам в помощь.

– А чего нам по городу шляться?

Жуга посмотрел удивлённо:

– Но не в море же нам плыть!

– Почему бы нет?

– В чём? В твоём колпаке?!

Викинг задумчиво покосился на свой шлем и покраснел.

– Ну, хорошо, – угрюмо заявил он. – А ты что предложишь?

– Любой горожанин расскажет в сто раз больше, чем мы узнаем сами. А твоя ладья… чего с неё взять? – она же сгорела и утонула, ведь так?

– Так… – Яльмар угрюмо сжал кулаки и оглянулся. – Ладно. Убедил. Как поступим? Есть у тебя кто на примете?

– Может, и есть. Обернись.

Яльмар глянул через правое плечо, через левое, развернулся всем телом и с озадаченными видом уставился на Жугу.

– Этот?!

Жуга отхлебнул пива и кивнул:

– Этот.

* * *

Он сидел за столом в одиночестве, жадно вгрызаясь в большую пресную лепёшку – худой голенастый мальчишка лет пятнадцати, одетый в чёрное и зелёное. За спиной пустым мешком свисал серый клобук капюшона. Изрытое оспинами лицо, острый нос, короткие, мышиного цвета волосы – сразу и не приметишь такого, да и место он выбрал укромное, в тёмном углу за камином. Насторожённый взгляд чёрных глаз придавал его лицу загнанное, почти злобное выражение, напоминающее крысиную мордочку. Лепёшка в его руках быстро уменьшалась.

Яльмар хмыкнул, сдвинул шелом на глаза и почесал в затылке. Нахмурился.

– Зашиби меня Мьёльнир, если я хоть что-то понимаю… На кой нам этот сосунок?

Жуга криво усмехнулся.

– А ты приглядись. Вчерашнего пса помнишь? Сдаётся мне, именно этот «сосунок» сшиб его одной стрелой прямо у нас на глазах.

Викинг как бы невзначай обернулся ещё раз и теперь углядел на коленях у рябого паренька полированное ложе взведённого арбалета.

– Ты когда-нибудь стрелял из такой штуки? – невозмутимо продолжил Жуга, когда викинг повернулся обратно. Яльмар фыркнул:

– Ещё чего! На что он мне? Оружие трусов. Мне и топора хватает – ковали его, конечно, не Дурин и не Двалин, но сталь добрая.

– Ага. То-то ты вчера табуретками бросался… Даже я ту псину плохо видел, а я в темноте нитку в иголку вдену, глазом не моргну. А трусость тут ни при чём – это тебе в драке некого бояться, а у парня другой возможности выстоять нет. Да и кто знает город лучше мальчишки? В общем, со всех сторон подходит.

– Пожалуй, что и так… – с некоторым сомнением в голосе согласился Яльмар, вставая и поправляя топор. – Да и денег он вряд ли много запросит. А на худой конец прихлопнем его, если что. Ладно. Согласен. Пошли.

– Погоди, – сказал Жуга и тоже встал. – Дай лучше я с ним поговорю, а то ещё выстрелит с перепугу, тебя увидевши.

Викинг недоумённо посмотрел Жуге вослед, оглядел себя со всех сторон и пожал плечами.

* * *

– День добрый.

Парнишка молча смерил подошедшего хмурым взглядом, прожевал и отхлебнул из кружки. Вопреки ожиданиям хвататься за арбалет он не спешил. Жуга уселся на скамейку напротив, мельком заглянул ему в кружку и подивился – паренёк пил молоко.

– Чего надо?

Услышав ломкий мальчишеский голос с отчётливым местным говором, Жуга окончательно уверился, что сделал правильный выбор.

– Меня Жуга зовут, – назвался он. – Разговор к тебе есть. Ты город хорошо знаешь?

– А зачем тебе?

– Вызнать нам с другом надо кое-что про дела здешние. И провожатого мы ищем. Поможешь нам? Не задаром, конечно.

Паренёк помолчал. Покосился на Яльмара.

– Этот, что ли, друг твой?

– Угу. Так что скажешь?

Тот нахмурился, обдумывая. Поднял взгляд.

– Скажи сперва, что за дело замыслили.

Жуга невольно усмехнулся. Парнишка оказался на удивление хитёр – мимоходом вызнал о двух приятелях кучу всякой всячины, ни слова не сказав о себе. Да, такому палец в рот не клади…

Рука под браслетом зудела и чесалась. Жуга нахмурился. Тревожное чувство на миг овладело им: что-то было не так. Он ещё раз оглядел мальчишку – тот не выдержал и потупил взор.

– Сколько тебе лет? – вместо ответа спросил Жуга.

– Тринадцать!

Может, эта манера говорить? Фразы резкие, отрывистые, но без вызова. Нарочито громкие, что ли. Не настоящие. Поддельные. Словно… словно…

Чёрт, да ведь он голос коверкает!

Жуга придвинулся ближе.

– Что у тебя с голосом? – тихо спросил он.

Паренёк насупился.

– Ничего, – буркнул он, отводя глаза. – С чего ты взял?

– Ладно, ладно, не кипятись. От тебя всего-то требуется город нам показать. Справишься? – Паренёк не ответил. – Как тебя звать?

– Зерги, – поколебавшись, сказал он.

Жуга удивлённо поднял бровь:

– Это имя?

Паренёк пожал плечами:

– Зови меня так.

Жуга снова смерил мальца взглядом и хмыкнул. Так-так… одна рука под столом, арбалет на коленях… стрела наверняка нацелена ему в живот. Ёж. Маленький такой ёжик – с какой стороны ни подойди, кругом одни иголки.

Некоторое время собеседники молчали, глядя друг на друга, затем паренёк вздохнул и отложил арбалет.

– Я согласен, – объявил он.

– Хорошо, – кивнул Жуга. – Сколько ты просишь?

– О цене договоримся. Что замыслили?

Подозвали Яльмара, тот в двух словах поведал о своей беде. Зерги нахмурился.

– Значит, это у тебя ладья сгорела, – пробормотал он и покачал головой. – Нарвался, стало быть…

– Ты меня не учи, сопляк! – огрызнулся Яльмар, поправляя топор. – От горшка два вершка, а туда же – поучает.

– Чего развоевался? – хмуро сказал Жуга. – Сам небось в его годы уже в море не раз ходил.

– Так то я! Я это совсем другое дело!

– Оно и видно, – кивнул Жуга.

– Чего видно?!

В споре оба забыли, с чего началось. Зерги сидел, задумчиво переводя взгляд с одного на другого, затем вдруг произнёс со вздохом:

– Не выйдет у вас ничего.

Приятели слегка опешили.

– Ну, это мы ещё посмотрим! – в голос ответили оба и переглянулись.

– Ладно. – Викинг медленно остывал. – Хватит болтать. Скажи лучше, что возьмёшь за работу?

Паренёк поднял взгляд.

– Разориться боишься? – усмехнулся он.

– И всё-таки сколько? – спросил Жуга, опережая Яльмара, который уже снова наливался кровью.

– Нисколько. – Зерги встал, оглядел себя и поправил куртку. Поднял арбалет. – Идёмте.

– Куда? – опешил Яльмар.

– Пока в порт, а там видно будет.

Викинг посмотрел ему вслед, снял шлем и озадаченно поскрёб в затылке.

– Зашиби меня Мьёльнир, если я хоть что-то понимаю! – второй раз за вечер произнёс он.

Жуга, уже шагнувший к двери, обернулся.

– Всё спросить забываю: этот Мьёльнир – он кто?

– Не «кто», а «что»… – буркнул Яльмар. – Молот боевой. У Тора.

– А Тор – он бог?

– А то кто же!

– Тогда поминай его пореже, что ли. А то ведь и впрямь зашибёт.

– Это ещё как сказать! – Викинг водрузил шлем на место и расплылся в улыбке.

* * *

Перед уходом Яльмар задержался на минутку, подозвал хозяина и раскошелился на каравай хлеба и большой круг копчёной колбасы.

– Никогда не знаешь, где заночуешь, а спать с пустым брюхом – последнее дело, – вслух рассуждал он, запихивая снедь в сумку. Повернулся к Жуге. – Есть у тебя какая-то фляга? Нет? Жаль. Ладно, обойдёмся без пива.

День распогодился. Потеплело. От вчерашнего шторма не осталось следа. В просветах облаков проглядывало солнце. От воды поднимался лёгкий туман. Ближе к морю неясным силуэтом темнела высокая колонна маяка.

– Ну и где он, твой провожатый? – недовольно спросил Яльмар, оглядываясь по сторонам. – Смылся?

– Вон он, – указал Жуга. В дальнем конце улицы мелькнула худая, обтянутая зелёным сукном спина, мелькнула и скрылась за поворотом. Обгоняя прохожих, приятели поспешили вослед, свернули раз, другой, и вскоре впереди завиднелись верхушки мачт. Жуга вспомнил мимоходом, как вчера на пару с Яльмаром искал постоялый двор, и невольно усмехнулся. Похоже, Зерги и впрямь знал город как свои пять пальцев. Шёл он быстро, упругой лёгкой походкой, то и дело оглядывался на двоих товарищей, но шага не сбавлял. Прохожие косились на них с плохо скрываемым любопытством. Троица и впрямь выглядела странновато: здоровенный норвег с топором и в рогатом шлеме, худой угловатый парень с густой копной рыжих волос и мальчишка со взведённым арбалетом впереди. Потные и запыхавшиеся, они прошли мимо большого рыбного рынка и догнали мальца, лишь когда он добрался до причалов и остановился, поджидая обоих.

– Здоров ты бегать, – усмехнулся Жуга.

– Я всегда так хожу, – коротко бросил тот, не оборачиваясь. – А что, помедленней надо?

– Неплохо бы.

Некоторое время все молчали. Зерги стоял, поглаживая пальцем натянутую струну тетивы и глядя на море. Холодный бриз шевелил его прямые серые волосы.

– Зачем мы здесь? – Яльмар огляделся окрест.

Зерги повернул голову:

– Где был твой корабль?

Викинг вытянул руку, указуя на старый, далеко выдающийся в гавань причал, и Зерги без промедления направился туда.

Гибель драккара ещё не стёрлась из памяти моряков: швартоваться тут опасались. Рыбакам здесь тоже делать было нечего, и причал стоял пустой и заброшенный. Зерги прошёлся туда-обратно, присел, поскрёб ногтем обугленные доски. Отложил в сторону арбалет, поднатужился и оторвал одну. Перевернул и хмыкнул. Жуга стоял рядом, задумчиво потирая подбородок.

– Что там? – спросил викинг, подходя ближе.

– Ты видел, как всё началось? – спросил Зерги вместо ответа.

– Лучше б я этого не видел, – хмуро буркнул Яльмар. – Всё вспыхнуло. Сразу. Сам ведь видишь: даже на причале доски занялись.

– Это и странно, – кивнул Зерги.

– Почему странно?

– Причал всегда в воде, – ответил за него Жуга. Прошёлся рукой по волосам, присел и коротким движением оторвал ещё одну доску. Перевернул и показал Яльмару. – Видишь? Обгорела со всех сторон. Это ж какой жар должен быть, чтобы сырое дерево так полыхало?

Викинг поскрёб в затылке, наклонился и, помогая себе топором, оторвал доску и на свою долю. Повертел её в руках. Хмыкнул.

– Ну, сильный огонь, – согласился он, – хотя видал я и посильнее. Вся-то она не сгорела.

– То-то и оно! При таком-то при огне!..

Зерги посмотрел на Жугу с интересом. Повернулся к Яльмару.

– А как причал тушили?

– Причал-то? – Норвег наморщил лоб, припоминая. – Что-то не упомню… Вроде и не тушили никак. Как драккар затонул, само всё погасло.

– Сразу? – последовал быстрый вопрос.

– Сразу.

Зерги и Жуга переглянулись. Яльмар стоял, переводя взгляд с одного на другого. На лице его медленно отражалось понимание.

– Зашиби меня Мьёльнир! – Кулаки его сжались. – Так значит, я был прав – это всё-таки колдовство… Клянусь Одином, месть моя будет страшна!

И викинг в ярости топнул ногой.

Раздался треск, доски настила подломились, и приятели ахнуть не успели, как Яльмар пробил перекрытие и с шумом бухнулся в воду, подняв фонтан брызг. Через миг викинг всплыл и забултыхался, пытаясь уцепиться за опору причала. Сваи были скользкие, обледенелые, и сделать это ему не удалось при всём старании. Тяжёлая куртка, сапоги и особенно топор тянули на дно. Яльмар фыркал и ругался.

Зерги остался стоять в полной растерянности. Впервые за весь день маска равнодушия слетела с его лица. Жуга укоризненно покачал головой, опасливо приблизился к широкому пролому и принялся разматывать кушак.

– Ну, вот, говорил я ему – не бранись понапрасну, – проворчал он, опустился на колени и сунул голову в дыру: – Эй, Яльмар! Где ты там? Держи!

Некоторое время викинг безуспешно пытался поймать конец кушака.

– Бросай топор! – крикнул Зерги.

– Ещё чего! – с шумом и плеском возмутились внизу. – Я лучше утону!

– Да не в воду! – поморщился мальчишка. – Сюда бросай!

Подброшенный мощной рукою, топор взлетел и со стуком упал на причал, а ещё через миг Яльмар уже схватился за верёвку: в подобные моменты варяг соображал на удивление быстро.

– Тяни! – скомандовал Жуга.

Зерги ухватился за него обеими руками и напрягся. Помощь от него была не ахти какая, и Жуга изрядно повозился, прежде чем втащил норвега на причал. Яльмар трясся и лязгал зубами. От промокшей одежды валил пар. Волосатая куртка быстро смерзалась – мех торчал во все стороны колючими ежастыми льдинками.

– Что, замёрз? – усмехнулся Жуга. – Ладно. Хватай свою железку и беги домой, а то совсем околеешь.

– А ты? – спросил варяг.

Жуга покосился на Зерги и вздохнул.

– Я потом, – сказал он.

* * *

Убедить Яльмара идти домой оказалось не так просто: варяг хорохорился, всем видом стараясь показать, что для бывалого морехода любое купание нипочём, но вскоре холод и усталость взяли своё – оставив товарищам сумку с провизией, неудавшийся ярл с достоинством удалился.

Сумка закрывалась неплотно. Хлеб намок и просолился, а в скором времени грозился ещё и застыть. Колбасе, правда, холодная ванна нисколько не повредила. Рассеянно жуя горьковатую хлебную мякоть, Зерги и Жуга оставили за спиной полуразрушенный причал и двинулись в порт.

Здесь было тихо. Длинная набережная, мощённая тяжёлым серым камнем, сегодня была пуста – два судна на рейде и никого больше. В воздухе витали холодные запахи острой морской соли, тухлой рыбы, вина и смолы. Вода в бухте казалась тяжёлой и маслянистой. На причальных камнях намёрзла корка льда.

– Это же надо, а? – сказал Жуга, глядя на море. – Экая прорва воды!

– Ты что, никогда моря не видел?

– Нет.

Паренёк, казалось, искренне удивился.

– А я всю жизнь тут живу. Ты откуда сам?

– С гор. Это что за корабли? – указал он рукою.

Зерги повернул голову.

– Ганза[10]. – Он нахмурился и, поймав вопросительный взгляд Жуги, пояснил: – Ты не смотри, что их сегодня только два. Обычно их когги никому здесь проходу не дают. Первейшие мореходы на трёх морях.

Жуга поднял бровь.

– Яльмар, помнится, то же самое про своих говорил.

– Варяги грабят, ганзейцы торгуют.

– И никогда – наоборот?

– Всякое бывает, – пожал плечами Зерги.

Оставив в стороне таверну, оба спустились к самой воде и теперь молча шли вдоль берега по широкой песчаной полосе отлива, мало-помалу приближаясь к маяку, возле которого и остановились.

Это была высокая, дикого камня башня на четыре угла, на зубчатой вершине которой в туман и в тёмную ночь разводили сигнальный огонь. Она стояла здесь, суровая в своём одиночестве, в стороне и от моря, и от города, но при этом видимая отовсюду. Дверей не было, лишь торчали из стены проржавевшие вывороченные петли. У входа брали начало и терялись в темноте стёртые каменные ступени. Песок вокруг был усыпан обломками камня, виднелись остатки стены, и при желании ещё можно было разглядеть неясные контуры громадного сооружения, видимо, некогда здесь стоявшего.

– Занятно, – пробормотал Жуга и обошёл башню кругом. Коснулся рукою каменной кладки и долго стоял, задрав голову и глядя вверх. Повернулся к Зерги. – Кто это построил?

Тот пожал плечами.

– Занятно, – повторил Жуга и вдруг без всякого перехода спросил: – Это ты вчера пса подстрелил? – Зерги кивнул. – Чем он тебе не угодил?

– Не люблю собак, – хмуро ответил тот.

– И только?

– А что, этого мало? – Он прищурился. – Почему ты спрашиваешь?

– Да так, не даёт мне покоя одна вещь.

– Какая?

Жуга посмотрел на своего спутника.

– Совпадения. Почему ты вызвался помочь?

– Я говорил уже, – буркнул тот и потупился, – из интересу.

– Ты меня за дурака-то не держи, – усмехнулся Жуга. – Врёшь ты всё. У вас, у городских, за бесплатно только сыр в мышеловке. Иной раз даже в дозоре можешь не встретить врага, а ты самострел с собой таскаешь. Говоришь, будто всю жизнь здесь провёл, а живёшь на постоялом дворе. Я же помню, как ты смотрел на нас в кабаке – любому готов был стрелу в брюхо всадить. И тут на тебе – «из интересу»… Что за интерес такой?

– Какое тебе дело до этого?! – огрызнулся малец, перехватывая арбалет. – Знал бы ты, сколько раз эта штука мне жизнь спасала… и не только жизнь. Много тут ублюдков шляется, готовых не ограбить, так задницу тебе разодрать… Сволочи.

Жуга слегка опешил.

– Я в твои годы об этом как-то не думал…

– Да что ты вообще знаешь о городе, ты, козёл горный?! – Лицо паренька скривилось на крик. – Это город-порт, здесь приходится убивать, чтоб тебя не убили! Здесь каждая женщина на две трети вдова! Забыл уже, как в кости вчера играл?! Если б не варяг… – Он сжал кулаки и отвернулся.

– Погоди, погоди… – Жуга нахмурился. – А про кости откуда знаешь?

Тот махнул рукой, сказал сдавленно:

– Знаю, и всё. – Посмотрел на Жугу. – Скажи лучше, зачем в город пришёл?

Жуга помолчал, затем полез за пазуху и вытащил крест прозрачного жёлтого камня.

– Видел когда-нибудь такую штуку?

Зерги протянул руку.

Всё это время Жуга исподволь, украдкой наблюдал за своим спутником. Голос паренька утратил резкость и злость, черты лица смягчились. Теперь он ничем не отличался от самого обыкновенного тринадцатилетнего мальчишки. Жуга нахмурился, пытаясь сообразить, чем же он раньше отличался. Ведь отличался же…

– Янтарь. – Зерги подбросил камень на ладони. – Его тут полно по берегам валяется. Ну и что с того?

– Кто мог сделать такой?

– Да кто угодно. – Он протянул крест обратно. – Любой подмастерье из местных камнерезов.

– Понятно, – кивнул Жуга и вздохнул. – Ну, ладно. Поругались и будет. Что про корабль скажешь?

– Есть одна мыслишка, – как бы нехотя признался Зерги и, помолчав, продолжил: – Жил тут у нас волшебник один. Так вот. Дня три тому назад дом его сгорел. Враз и дотла. Ну вроде как корабль этот варяжский.

Жуга нахмурился.

– Мне надо взглянуть. Покажешь?

Тот кивнул:

– Идём.

* * *

Погода быстро портилась, и прежде чем приятели добрались до квартала ремесленников, поднялся ветер. Крупными хлопьями повалил мокрый снег. Жуга плотнее запахнул полушубок, Зерги поднял капюшон. Они прошли улицей могильщиков, миновали большую, быстро пустеющую площадь и молча шагали ещё минут десять, пока Зерги наконец не остановился.

– Это здесь.

Дома тут были простые, небогатые, добротной деревянной постройки и тоже всё больше в два этажа. Стояли они плотно, стена к стене, и было тем более удивительно, что пламя, оставив от дома волшебника одно пепелище, почти не тронуло соседних домов, разве что на стенах кое-где виднелись тёмные пятна обугленного дерева. Неровная груда прогоревших балок, два-три столба да скрипящий на ветру фонарь – вот всё, что осталось от колдовского особняка. Огонь здесь порезвился на славу – уцелела лишь обитая железом дверь, да и та свалилась с прогоревших брёвен проёма. Жуга хмурым взором окинул пожарище, глянул на стены соседних домов. Покосился на своего спутника.

– Всё, что было ценного, соседи растащили, – не дожидаясь вопроса, сдавленно сказал тот. Лицо его скрывала тень от капюшона.

– Ты уже бывал здесь? – последовал вопрос.

Зерги кивнул и отвернулся, и Жуга снова обратил свой взор к развалинам. Снег быстро заметал пожарище. Мокрые угли противно хрустели под ногами. Насчёт соседей Зерги оказался прав – всюду виднелись недавние отпечатки башмаков. Запачкав штанины и рукава, Жуга с дотошностью всё осмотрел, приподнял две-три железяки и, не найдя ничего интересного, направился к Зерги.

– Похоже, правда, – задумчиво сказал он, вытирая снегом грязные ладони. Поморщился: кожу под браслетом жгло немилосердно. – В точности как у Яльмара ладья: нет причины – нет огня. – Он отбросил чумазый снежок и внимательно посмотрел Зерги в глаза. – Сдаётся мне, друг Зерги, ты про этот пожар знал ещё до того, как с нами встретился… Или я не прав? – Зерги промолчал. – Значит, прав, – кивнул Жуга и почесал в затылке. – Что-то я никак в толк не возьму: мы помощника нанимали, а вместо этого сами тебе помогаем. Кто ты такой, а?

– Я не хочу говорить об этом. – Перехватив арбалет поудобнее, Зерги поправил капюшон и плотнее запахнул куртку. Посмотрел на Жугу. – Не нравится – ищи другого. Ну так что? Пойдём до Яльмара или как?

Травник кивнул, поправил сумку на плече, и оба зашагали вверх по улице.

Путь их лежал мимо серых высоких домов с редкими отсветами в окнах – близился вечер, на улицах сильно стемнело. Петляя узкими кривыми переулками, приятели одолели уже больше половины пути, когда Жуга почувствовал неладное: худая высокая фигура, загородившая проход, не сулила ничего хорошего. Вскоре они сблизились, и в сумраке проступило знакомое лицо долговязого моряка, того самого, с серьгой. Зерги быстро оглянулся, сдал назад и спрятался в тени.

– Здорово, рыжий! – Щербатый рот ощерился в ухмылке. – Далеко собрался?

– Отсюда не видать, – хмуро ответил Жуга. – Дай пройти.

– Это кто с тобой? – Долговязый прищурился. – Викинг, что ли, так усох?

– Не твоё дело. Говори, чего надо.

– Да так… – Моряк пожал плечами и подбросил монетку. – Должок за тобой. Рассчитаться надо.

– В самом деле? – Жуга поднял бровь.

– Хватит болтать. – Моряк сплюнул и сунул руку в карман. – Отдавай браслетку – и разойдёмся мирно. Усёк?

– А ну как не отдам?

– Тебе же хуже. Сами заберём, ещё и шкуру попортим.

– Чью? – Жуга снял с плеча сумку.

– Что «чью»? – не понял моряк.

– Чью шкуру, я спрашиваю?

На мгновение верзила растерялся, затем лицо его перекосилось. В руке тусклой сталью блеснул тяжёлый матросский тесак.

– Ну, что ж, сам напросился… – Моряк шагнул вперёд.

Нож рассёк воздух там, где мгновение назад стоял Жуга, а в следующий миг моряк споткнулся о его ногу, некстати оказавшуюся на пути, и что-то тяжёлое, на длинном ремне, с размаху стукнуло его по затылку. Верзила всем телом влепился в стену и медленно сполз на мостовую. Нож выпал из его руки и глухо звякнул о камни.

Зерги, с арбалетом наготове, подошёл ближе.

– Чем ты его? – с лёгким недоумением спросил он.

Жуга поднял сумку и покачал ею в воздухе.

– Яльмаров подарочек. – Он с хрустом разогнул заледеневшее колбасное полукольцо и усмехнулся. – Вишь, как кстати пришёлся… Ладно, ходу отседова.

Жуга шагнул вперёд и сразу остановился: уходить было некуда. В запале драки оба не приняли в расчёт, что моряк мог прийти не один – из-за угла показались ещё четверо, с ножами в руках и явно не настроенные разговаривать. Жуга оглянулся и выругался – ещё трое спешили к ним с другого конца улицы.

– Чёрт… тут колбасой не обойдёшься… – Он отбросил сумку, быстрым движением намотал на руку ремень и потянул из-за пояса нож. Четвёрка впереди перешла на бег. – Назад, Зерги, назад! Вали вон того! – Он указал на моряка посерёдке.

Мальчишка вскинул арбалет. Тетива щёлкнула, и прежде чем стрела настигла цель, Жуга рванулся им навстречу, увлекая Зерги за собой. Бегущий первым вскрикнул и упал. Приятели замешкались на миг, и Жуга не замедлил этим воспользоваться. Нырнув под занесённый нож, он сбил кулаком одного, вскочил и успел увидеть, как мальчишка двинул противнику арбалетом промеж ног. Короткий страшный крик сотряс улицу и оборвался, когда Зерги, не говоря худого слова, засветил моряку прикладом по голове. Жуга, не ожидавший от него такой прыти, несколько опешил.

– Оставь его! – запоздало крикнул он. – Бежим!

И в этот миг их настигли.

Распалённые злобой, четверо моряков с ходу бросились в драку. Зерги почти сразу сбили с ног, некоторое время он ещё отбивался, отчаянно кусаясь и царапаясь, затем Жуге стало не до мальчишки – в схватке он потерял нож, потом сразу несколько тяжёлых потных тел навалились сверху, и сильный удар по голове отправил его в темноту.

* * *

«Дым…»

Неровную чашу приморской котловины до краёв заполнял туман. Был он неподвижный и ровный, словно мутное зеркало, и тёмные башни замка возвышались, подобно островам среди моря. Всё остальное утонуло без следа.

«Их приход всегда сопровождается дымом. Как от погасшего костра… Почему я раньше не обращал на это внимания?»

Узкие ступени вьются каменной змеёй. Вверх и снова вверх. Проснулась ставшая уже привычной боль в ногах. Вот и вершина. Ветер в лицо. Далёкий вой.

«Как там Рея? Может, всё-таки стоит отослать её отсюда?»

Он напрягся и почти сразу получил ответ: она никуда не поедет. Он нахмурился. Сомнения, сомнения… Риск слишком велик – в конце концов, их ещё никогда не собиралось СТОЛЬКО.

Там, внизу, нарастает шум. Похоже, стягиваются войска. Ожил в туманной глубине большой набатный колокол – звон плывёт в холодном воздухе, тяжёлый, тягучий… А я так устал… Боги! Если б ещё хоть кто-нибудь видел ЭТО моими глазами!

Он обернулся, оглядывая поле битвы с высоты птичьего полёта, и вздохнул.

«Сюда никто не войдёт», – подумал он.

* * *

Очнулся Жуга в темноте. «Ослеп!» – была первая мысль, и сердце замерло от ужаса, но через мгновение стало ясно, что попросту не открываются глаза – запёкшаяся кровь намертво склеила веки. Браслет его исчез, полушубок тоже. Лежать на дощатом полу было жёстко и холодно, и Жуга совсем бы замёрз, когда б не ощущал спиною что-то тёплое и живое. Бесчисленные синяки и ссадины жутко ныли и чесались, голова так и вовсе раскалывалась от боли. Шею, руки и живот стягивала верёвка, свободными оставались только ноги. «Вот гады! – мысленно ругнулся он. – Живого места не оставили…» Пошевелил затёкшими пальцами и застонал.

– Ну, наконец-то! – с облегчением вздохнули рядом. Верёвки на груди натянулись.

– Зерги? – спросил Жуга. Разбитые губы еле шевельнулись.

– Я, конечно. Кто ж ещё!

Судя по эху, находились они в тесном маленьком помещении, лежали, связанные спина к спине. Раз или два сверху слышались шаги, скрип и приглушённые голоса. Воздух был затхлый и спёртый.

– Где мы?

– На корабле, – последовал ответ.

– Где?! – Жуга рванулся и охнул, когда верёвка врезалась в тело.

– Да не дёргайся ты! – полузадушенно прохрипели за спиной. – И так дышать нечем.

– Извини. – Жуга подался назад, ослабляя петлю на шее. – Давай хоть сядем, что ли…

– Сядешь с тобой, как же! – пробурчал Зерги, но всё ж задвигался, заёрзал, скребя ногами по полу. Жуга помогал в меру сил.

– Куда ползём-то?

– А то не видишь!

– Ни хрена не вижу, – согласился Жуга и пояснил, не дожидаясь вопроса: – Глаза залепило.

– А-а… Тогда ясно.

Оба уткнулись в стену и после неуклюжей возни ухитрились сесть.

– Да, дела, – отдышавшись, сказал Жуга. – Вот попали так попали… Зачем мы им?

– Известное дело зачем, – проворчал Зерги. – От мертвяка какая польза? А так продадут где-нибудь.

– И только? – хмыкнул Жуга. – Отходчивые ребята. Могли бы и зарезать… мы ведь всё-таки порешили одного… или двоих?

– Двоих.

– Тем более.

Теперь уже Зерги усмехнулся:

– Чего стоит жизнь против денег? Наёмники… Промеж них и разговор без ножа не разговор, чего уж о драке говорить.

Некоторое время оба молчали.

– Слышь, Жуга, – спросил неожиданно Зерги, – а ты вообще кто?

– В смысле? – Тот повернул голову.

– Ну, чем занимаешься?

– Травник я.

– И только?

– А что?

– Так, ничего. Просто этим делом бабки в деревнях промышляют, а тут…

– Почему? – удивился Жуга. – Знавал я, помнится, одного э-ээ… фармация из Гаммельна, так он говорил, что травы в лечении – первейшая вещь…

– А в колдовстве?

– И в колдовстве… А почему ты спрашиваешь?

Зерги не ответил, и тут Жугу осенило.

– Слу-ушай, Зерги, – ошеломлённо сказал он. – Провалиться мне на месте, если ты не ученик чародея! Того, погоревшего!

– С чего ты взял? – помедлив, спросил тот.

– А иначе – кто? Кто? – Жуга помолчал, собирая воедино все странности своего спутника, и продолжил: – Я ж говорил, что ты не задаром взялся нам помогать, так вот он, твой интерес! Зачем простому парню знать, что у какого-то волшебника дом сгорел? Стреляешь в темноте… не на слух же! – явно наговор, чтоб ночью видеть, так? И поссорил ты нас тогда ловко, ничего не скажешь. И ещё – ты ведь плакал тогда, у пепелища? А я-то гадал, чего ты отворачивался. То-то мне браслет покоя не давал!

– Какой ещё браслет?

– Теперь-то какая разница, – безразлично сказал Жуга. – Всё равно отняли, сволочи. А что, я угадал?

– Почти, – кивнул тот, и Жуга сдавленно выругался, когда верёвка затянула шею.

Оба снова умолкли, на сей раз надолго. Жуга морщился и кривился, силясь продрать колтун на ресницах, но без толку.

– Снаружи что? день? ночь? – спросил вдруг он. – Здесь вообще видно хоть что-нибудь?

– Очень даже видно.

– Куда нас засадили?

Зерги осмотрелся, насколько позволяла верёвка.

– Маленькая такая каморка, – наконец сказал он, – шесть шагов на пять… потолок низкий… Дверь вроде крепкая… Что ещё?

– Окошко есть?

– Нет.

– А дыры какие-нибудь?

– Не так чтобы много. В стенах разве что.

– Дверь не скрипит?

– Вот уж не знаю. Не выходил я. Да и что тебе с того скрипа?

– Как сказать! Петли дверные многим скрипят, многим – поют… Гм… корабль… – некстати вдруг пробормотал Жуга и умолк.

– Что делать будем?

– Для начала не худо бы от верёвок избавиться, а там видно будет.

– А получится? – засомневался Зерги. – Тут и шевельнуться больно. Или придумал чего?

– Может, и придумал. Спробовать хочу одну штуку, вдруг получится. Только молчи и не рыпайся, если что.

На мгновение Жуга умолк, прислушиваясь, и вдруг принялся тихонько насвистывать, морщась от боли в разбитых губах.

– Эй, ты чего?.. – насторожился Зерги, но травник лишь мотнул головой: «Не мешай».

Жуга медленно перебирал созвучия, меняя тон и высоту. Длинные и короткие звуки шли чередой, без всякого смысла и порядка, пока постепенно не осталось всего три ноты. Казалось, Жуга заблудился в этих звуках, без конца повторяя одно и то же, но шло время, и Зерги неожиданно поймал себя на том, что простенький мотивчик всецело его захватил. Было в нём что-то влекущее, некий непонятный ни уму, ни сердцу зов. Зерги задумался, соображая, что бы это значило, и в этот миг его босую ногу тронули холодные когтистые лапки.

…Истошный визг разорвал тишину, резанул по ушам. Жуга выругался, стиснул зубы и так резко вскинул голову, ударив Зерги в затылок, что чуть было снова не лишился чувств. Зерги прикусил язык и смолк. Когда боль в голове утихла, Жуга обнаружил, что один глаз у него открылся, хотя и не полностью.

– Нет худа без добра… – пробормотал он и прислушался. Снаружи было тихо – похоже, на шум в каморке не обратили внимания. Жуга вывернул шею и покосился на мальчишку. Тот всхлипывал и трясся.

– Что стряслось?

– К-крыса… – выдавил он.

– Всего-то? – Жуга скривился. – Я уж думал – медведь пришёл.

– Н-ненавижу!

– Медведей?

– К-крыс!

– Мог бы сразу предупредить. Орёшь как девчонка…

Он почувствовал, как напряглась и вдруг расслабилась мальчишечья спина, вздохнул и медленно принялся высвистывать всё с начала.

* * *

Это был огромный сумрачно-серый крысюк с надорванным ухом и колючими бусинками глаз на умной зубастой морде – не иначе местный корабельный патриарх. Зерги содрогнулся:

– Господи… ну и тварь!

– Молчи.

Неслышный и почти незаметный в полутьме, крыс теперь сразу направился к Жуге, взобрался ему на плечо и принялся за верёвку. Он возился там, тяжёлый, неприятно тёплый, задевая Зерги то лапой, то хвостом; Жуга чувствовал, что мальчишка с трудом сохраняет неподвижность. Наконец петля на шее ослабла. Зерги вздохнул было с облегчением, но крыса занялась вторым узлом, и он снова стиснул зубы. Манящий пересвист давно умолк, казалось, крыса сама знает, что делать. Узел за узлом, петля за петлёй – работа двигалась медленно, и прошло, наверное, четверть, а то и все полчаса, прежде чем с верёвками было покончено. Крыса спрыгнула на пол, осмотрелась, как бы желая убедиться, что дело сделано, и лишь после удалилась.

– Наконец-то! – Зерги повернулся к Жуге. – Ой… у тебя лицо в крови.

– Да знаю, знаю… – поморщился травник, разминая пальцы. Кровь жаркой волной хлынула в занемевшие руки. Жуга плюнул на ладонь, протёр глаза и огляделся.

В каморке было грязно и тесно. Низкая квадратная дверь, вся перекошенная, с широкой полосой сыромятной кожи вместо петель не выглядела прочной, скорее наоборот. В бесчисленные щели тянуло холодной сыростью. Снаружи было сумрачно.

– Это уже рассвело или ещё не стемнело?

Зерги пожал плечами:

– Не знаю. Рассвет, наверное… Ты что, дверь ломать собрался?

Жуга покачал головой:

– Наружу лезть резона нет: только нашумим попусту. Да и кто знает, сколько их там? Подождём. Должны же нас прийти проведать.

– А как придёт, то что?

– Там видно будет. – Он посмотрел на своего спутника.

Ученик колдуна сидел, поджав ноги, маленький, щуплый, сосредоточенно счищал с рукава грязное пятно. Сам рукав оторвался и висел на ниточках. Под глазом у Зерги набух синяк, нос был расцарапан, но в целом парнишка, похоже, не очень пострадал.

– Замёрз, стрелок?

– Есть немного, – кивнул тот. Поднял взгляд. – Жуга…

– Что?

– Эта крыса… – Зерги замялся. – Я никогда ничего подобного не видел. Где ты учился магии?

– Я нигде не учился.

– Так не бывает.

– Бывает, – буркнул Жуга. – Я же не виноват, что от рождения такой. Чем спорить зря, рассказал бы лучше про учёбу. Авось и я чего пойму.

– Магия – штука сложная, – помедлив, сказал тот, глядя в сторону. – Если б ты знал, чего там только нет… Магия камней. Руны. Магия стихий, чисел, растений… Кое-что я умею, про другое слыхал, но чтоб такое! Как ты это делаешь?

– Долгая история. Как-нибудь расскажу.

– И всё-таки?

– Ну… крысы мне кое-чем обязаны. Я просто позвал, а она уж сама догадалась, что к чему.

– Ой ли? – усомнился мальчишка. – Тупая зверюга, и вдруг – сама… Бр-р… – Его передёрнуло.

Жуга усмехнулся:

– Самые умные крысы никогда не попадаются в ловушки.

– Магия имён… – задумчиво проговорил Зерги. – Надо же! Колдуны годами бьются, чтобы истинное имя вещей узнать, а ты вот так, походя, у какой-то крысы… Тот посвист и есть имя?

– Угу.

– Гм… постой! – Он нахмурился. – Ты ведь про Гаммельн говорил…

Ответа не последовало. Зерги обернулся и успел увидеть, как Жуга тенью проскользнул к двери и замер. Показал рукою: «Молчи». Зерги кивнул и лишь теперь заслышал шаги. Звякнул засов, в каморку хлынул серый свет. В дверном проёме показалась голова. Внутри было темно, и вошедший даже не успел понять, что происходит. Жуга шагнул вперёд. Взмах руки, короткое кружение – и моряк ничком рухнул на пол. Кувшин выпал из его руки и с грохотом разбился. Вода разлилась по доскам. Жуга досадливо поморщился и повернулся к Зерги.

– Дай верёвку.

Оглушённый, моряк лежал без движения, и вдвоём они быстро связали его по рукам и ногам. Это был незнакомый белобрысый детина, рослый и довольно сильный. Жуга даже подивился, как это ему удалось свалить такого одним ударом, но вскоре понял, в чём дело: от упавшего за несколько шагов крепко разило пивной кислятиной. Зерги скривился.

– Чего нос воротишь? – усмехнулся Жуга, затягивая последний узел. – Считай, нам повезло – если уж этот так набрался, может, и остальные не лучше. Ч-чёрт, ножа нету… Поищи в карманах.

Зерги выглянул наружу, притворил дверь, вздохнул над разбитым кувшином и взялся выворачивать карманы широких матросских штанов. Отыскались там только трубка и пара монет. Жуга сдёрнул напоследок с ганзейца широкий кожаный ремень с медной пряжкой и намотал на руку.

– Ты как? Идти можешь? – обернулся он к Зерги. Тот кивнул. – Вот и ладно. Вставай. Только держись в стороне, если что.

С этими словами он распахнул дверь и первым полез наружу.

На палубе не было ни души. Над стылой водой курился тяжёлый серый туман, сквозь который едва проступали смутные очертания недалёкого берега – корабль бросил якорь в гавани. Жуга поёжился и с любопытством огляделся окрест.

Корабль, на который доставили пленников, был невелик: шагов тридцать, если считать вдоль, и семь поперёк. Жуге он показался просто громадным, и как такая махина могла держаться на плаву, он решительно себе не представлял. Посередине высилась единственная мачта, закреплённая канатами. Скатанный и зачехлённый парус был спущен на палубу. На корме оказалось помещение, широкую и плоскую крышу которого ограждала зубчатая деревянная стена. Такая же площадка, только поменьше, была на носу, выдаваясь далеко вперёд. Чуть позади, возле мачты темнел раскрытый трюмный люк. Лодки не было.

Жуга повернулся к своему спутнику:

– Ты в кораблях побольше смыслишь. Давай показывай. Где тут у них этот… хозяин, что ли?

Зерги, который хоть и начал помаленьку подмерзать, прыснул, не сдержавшись, прикрывая рот ладонью. Жуга нахмурился:

– Ты чего?

– Если хозяин нужен, который корабль снарядил, так он сейчас дома сидит, кофе пьёт. Купцу в море делать нечего, – сказал Зерги, отсмеявшись, огляделся и понизил голос. – У мореходов, который за главного, капитан цур зее зовётся… Думается, он на берегу, сделки оговаривает или ещё что.

– С чего ты взял?

– А с того, что сторож наш упился, вот с чего! – огрызнулся тот в своей обычной манере. – При нём не посмел бы.

– Понятно, – кивнул Жуга. – Кот на крышу, мыши в пляс. Это хорошо…

– Рано радуешься, – осадил его Зерги. – На корабле всегда сколько-то человек остаётся для порядка. Эх, лодки нет! – Он огляделся и сжал кулаки. Его била дрожь.

Жуга тоже подзамёрз в рубахе, но всё ж хотел для верности ещё расспросить приятеля, что где, но в этот миг дверь надстройки со скрипом распахнулась, и на палубе показался ещё один моряк. Жуга тихо выругался, распознав коренастого собутыльника давешнего игрока.

– Курт, где ты там? – крикнул тот и в следующий миг увидал обоих. Нож, казалось, сам прыгнул ему в руку.

– Парни! Сюда! – рявкнул моряк, помедлил, выбирая противника, и… бросился к мальчишке.

– Зерги, назад! – Жуга оттолкнул его в сторону и шагнул вперёд, заступая дорогу. – Ну иди сюда, гадина…

Ремень свистнул в воздухе, обвивая запястье, Жуга рванул, и нож, кувыркаясь, полетел за борт. Моряк споткнулся, упал, пьяно выругавшись, но на помощь уже спешили трое других. Отступать было некуда – со всех сторон ждала холодная вода.

– Сзади!!! – не своим голосом вскричал Жуга. Первый сдуру обернулся и получил ногой в живот. Пока он стонал и охал, Жуга сцепился с оставшимися и обнаружил, что на палубе моряки оказались опаснее, чем на берегу – кругом была чёртова уйма верёвок и деревяшек, Жуга только и делал, что спотыкался, моряки же, несмотря на хмель, их будто не замечали. Вскоре третий оклемался, и Жуга понял, что дело плохо. Силы были на исходе – он и так не оправился после драки, а теперь ещё рана на лбу открылась. Заливая глаза, потекла кровь. Остриё ножа царапнуло плечо, Жуга пропустил удар, другой и дрался, не надеясь уже ни на что, как вдруг воздух сотрясло громовое «Один!!!» и в доски палубы глубоко вонзился топор. Эту щербатую, неказистую, но отменно прокованную секиру Жуга узнал бы из тысячи, хотя бы по руне грома, выбитой на лезвии. Он обернулся и не смог сдержать радостного крика:

– Яльмар!

* * *

Оставив своих спутников на причале, великан-викинг сперва не особо торопился, но вскоре непроизвольно ускорил шаг. Мороз подгонял. Его широкие волосатые штаны замёрзли и хрустели при ходьбе. В сапогах хлюпало. Он шёл всё быстрее, а когда прямо по курсу замаячили три вожделенные подковы, чуть не побежал. Кашляя, трясясь и лязгая зубами, Яльмар добрался до комнаты, скинул с себя всё и растёрся досуха одеялом, после чего спустился в корчму, оставив при себе только штаны и топор, примостился у пылающего камина и потребовал чего-нибудь горячего.

Он сидел там почти два часа, исходя паром, словно облако в штанах, дул пиво кружку за кружкой, кромсал бараний бок и не особенно задавался вопросом, куда подевались Жуга и Зерги. К тому же к вечеру Яльмар сделал важное открытие.

Пиво сегодня было густое и крепкое до необычайности.

Строго говоря, открытие это сделали ещё до него – весь постоялый двор сегодня восторженно обсуждал сие событие. А дело было так. Подмастерье в местной пивоварне, приставленный караулить остывающий на улице чан, дабы кто-нибудь злодейским образом его не выпил, заснул, сражённый леностью и бессонной ночью, и целый чан чудесного свежего ночного пива… замёрз. Шум по этому поводу случился преизрядный. Ледышки вычерпали, подмастерье получил нагоняй, а пиво уже собрались выплеснуть, да решили прежде попробовать. Тут собравшимся и открылась новая, доселе неизвестная сторона благословенного напитка. В числе первых оказался хозяин «Трёх Подков» и спешно, не торгуясь, закупил весь чан.

Весь день у «Трёх Подков» шло каруселье. Со всех сторон к постоялому двору, влекомый слухами, стекался народ. Владельцы других кабаков с досады рвали на себе волосы, подсчитывая убытки. Главный же виновник происшедшего в это время помешивал черпаком в котле, прикрывая ладонью распухшее ухо, плакал и ругал своих родителей, отдавших его в обучение на пивоварню. Яльмар ухватил самый хвост пивной гулянки, а потому успел опрокинуть от силы кружечек пять-шесть, но и этого хватило, чтобы прийти в радужное настроение. Было за полночь, когда викинг, икая и пошатываясь, поднялся по скрипучей лестнице и направился на боковую.

В комнате было темно. Яльмар повернулся, намереваясь закрыть дверь, и в этот момент уловил краем глаза шевеление в темноте. Викинг, как он ни был пьян, отреагировал мгновенно – левая рука его метнулась вперёд, хватая врага за горло, и тот забился, прижатый к стене. Что-то мягкое с глухим стуком упало на пол. Яльмар опустил глаза: кнут.

– Кто ты и что тебе надо? – рявкнул викинг, убедившись предварительно, что в комнате больше никого нет. – Отвечай или, клянусь Имиром, я тебе шею сверну!

– П-пустите меня! – полузадушенно прохрипели из темноты.

Варяг, не глядя, запер дверь на засов и прошествовал к столу, неся незваного гостя перед собою за шиворот, словно котёнка. Остановился, перехватил топор под мышку. Нашарил кресало.

– Не вздумай трепыхаться, – с угрозой сказал он, толкнул пленника на кровать, в два удара высек огонь и запалил свечу. Зыбкий язычок пламени высветил вздёрнутый нос, испуганные глаза и курчавую, чёрную как смоль шевелюру мальчишки лет десяти.

– Один и Фрея! – опешил норвег. Брови его полезли вверх. – Сдаётся мне, кому-то там внизу не мешало бы дать по морде… Слушай, ты! Если я нанимаю всяких сопляков в провожатые, это ещё не значит, что я предпочитаю мальчишек в постели! Понял? Заруби себе на носу!

– Но я не за этим пришёл! – запротестовал тот.

– Вор! – осенило Яльмара.

– Нет-нет!

– Врёшь!

– Вообще, да, – поспешно сознался паренёк. – Только у вас я ничего не собирался красть.

– Опять врёшь.

– Не вру, ей-богу!

– Тогда я вообще ничего не понимаю. – Яльмар развёл руками, обнаружил, что всё ещё сжимает топор, и положил его на стол. – Кто ты такой?

– Янко я. Цыган.

– Цыган? – Варяг наморщил лоб. – А! Один из тех бродяг из страны фараонов… Ну и что ты хотел?

– Я сказать пришёл кое-что важное.

– Ну так говорил бы сразу! Что, меня внизу трудно было найти, что ли?

Паренёк замялся.

– Я там не хотел говорить. Там… в общем… там, внизу…

– Да говори же!

Мальчишка помедлил в нерешительности и, словно прыгая с обрыва, единым духом выпалил:

– Сотоварищи твои в беде.

Яльмар замер, переменившись в лице.

– Какие сотоварищи? – с подозрением спросил он.

– Ну, рыжий – Жуга, и этот ещё… с арбалетом который, не помню, как зовут.

Норвег постоял в молчаливом раздумье, затем подвинул табуретку ближе к кровати и уселся напротив.

– Рассказывай, – потребовал он.

* * *

Янко, как и другие цыгане, много в своей жизни видел, да мало имел. Две лошади и кибитка, где ютилось его семейство, – вот и всё имущество. Мать и три сестры промышляли гаданием, отец крал коней. Так было всегда, сколько Ян себя помнил, но однажды и этой немудрёной жизни пришёл конец.

– Мы в степи заночевали, – не глядя на викинга, рассказывал парнишка, – от города невдалеке. Ужин сготовили да спать полезли. А ночью проснулся я – горит кибитка! Остальных растолкал, еле выскочить успели; подчистую всё сгорело, а как загорелось, отчего – не прознали. Коней отец вечером стреножил, да и костёр затушили… Вот в город и пришлось податься.

В Галлене и без них бродяг хватало. Работы не было, денег тоже. Пришлось воровать. А вчера вдруг случай подвернулся – на площади у рыбного рынка подошли три моряка. Ганзейцы. Посулили заплатить, да и работа оказалась, прямо сказать, никакая – проследить кое за кем. Янко сразу согласился.

– С утра я за вами троими шёл, – говорил он, – а когда приятели твои одни остались, за ними увязался. Их сперва на маяк занесло, а потом к дому сгоревшему. И разговоры промеж них странные были – всё про огонь да про огонь. А потом моряки заявились. Я и указал, что где. Я ж не знал, что драка будет! В общем, повязали друзей твоих и на корабль увезли… вот.

– Давно?

– Часа четыре как.

Некоторое время Яльмар молчал.

– Одного не пойму, – сказал он наконец. – Дело ты своё сделал, плату получил… ведь получил? Получил. Чего ж ты ко мне приволокся? Или думаешь, я тебе тоже заплачу?

– Не надо платы. – Янко помотал головой. Посмотрел викингу в глаза. – Мне с тем парнем, с рыжим, поговорить надо, узнать, отчего в степи огонь зажёгся. Сдаётся мне, неспроста это.

– А ну как врёшь ты всё? – вдруг усомнился викинг. – И все твои разговоры – только чтоб в ловушку меня заманить?

– Мне врать резона нет, – просто и необычно по-взрослому ответил Ян и умолк.

Яльмар встал и принялся одеваться. Натянул куртку, сапоги, сунул за пояс топор.

– Значит, так, – сказал он, нахлобучивая шлем. – Тех двоих мне терять никак нельзя, но и тебе я не сильно верю. Пойдёшь со мной.

– Но я…

– Пойдёшь, я сказал!

– Ладно, – кивнул Янко, встал и подобрал кнут. – Что, прямо сейчас и пойдём?

– Прямо сейчас.

Часы на башне пробили три. Постоялый двор спал. Не зажигая огня, оба выбрались наружу, перелезли через запертые ворота и вскоре уже шагали вниз по улицам, туда, где в просветах меж домов серебрилась водная гладь. До порта добрались без происшествий, лишь раз у кабака к Яльмару прицепились две девицы подозрительной наружности. Было сыро, холодно, хотя на удивление светло – сквозь тонкие снежные облака ярко светила луна. В переулках и подворотнях то и дело шевелились тени, блестела сталь, но личности, там засевшие, видимо, сочли за благо с викингом не связываться.

Два ганзейских корабля по-прежнему стояли на рейде, еле различимые в густом тумане.

– Который? – хмуро спросил Яльмар, оборачиваясь к мальчишке.

– Этот. – Янко указал рукой.

Пришлось плыть. Лодку позаимствовали у рыбачьих причалов – всего и делов оказалось канат перерубить. Будь лодка прикована, пришлось бы повозиться, но цепь и замок стоили целое состояние, и рыбаки попросту уносили на ночь вёсла. Недолго думая Яльмар разрубил пополам длинный шест, вставил половинки в уключины и уселся на скамью. Спутник его примостился на корме.

Светало. Грязная вода бухты была холодна и неподвижна. Янко сидел молча, нахохлившись, как воробей, и изредка косясь на викинга. Яльмар грёб мощно и размеренно, почти не оборачиваясь, и вскоре из тумана возникла тёмная громада корабля. Стараясь не шуметь, Яльмар обогнул его кругом и направил лодку к носу, как вдруг на палубе хлопнула дверь, крикнули, а через миг тишину зимнего утра заполнили звуки потасовки. Яльмар расплылся в злорадной улыбке.

– Ха! – вскричал он, схватил верёвку и одним движением привязал лодку к якорному канату. – Да мы вовремя! Они таки задали им жару!

Яльмар сунул за пояс топор и полез наверх.

– А мне что делать?! – крикнул ему вслед Ян.

– Жди здесь, – буркнул тот, не оборачиваясь. – Я скоро!

И перевалившись через борт, исчез из виду.

* * *

Трое матросов замерли, ошеломлённо глядя на топор, а через миг на палубе чёрной тенью возник и сам викинг с огромным ножом в руке. Первое оцепенение прошло. Жуга опустил взгляд, увидел, как один из моряков силится выдернуть застрявшую секиру, и не раздумывая ударил. Тот упал. За рукоять ухватился второй. Секира не поддавалась.

– Не трожь топор, дурак, – негромко, даже ласково сказал Яльмар, медленно приближаясь. – Мне ведь и ножа хватит…

С кормы донеслись крики и топот ног.

– Зерги! – выдохнул Жуга и бросился туда.

Яльмар понимающе мотнул головой: «Иди, я справлюсь».

У трюмного люка дрались – пятый моряк поймал-таки мальчишку, и тот вырывался, кусаясь и царапаясь. Силы явно были неравны. Жуга рванулся на помощь, но на полпути увидел, что опоздал: весь в крови, моряк в бешенстве оттолкнул паренька прочь.

Люк был раскрыт.

Зерги зашатался, ощутив ногою пустоту, мгновение держался на краю, нелепо взмахивая руками, потом со сдавленным криком рухнул вниз. Глухой удар совпал с коротким «Хак!» выбитого из лёгких воздуха, и воцарилась тишина, нарушаемая только криками и тяжёлым пыхтением – на носу корабля охотился Яльмар.

– Зерги… – запоздало повторил Жуга и смолк.

Моряк обернулся и переменился в лице.

– Сволочь… – Жуга сжал кулаки и двинулся вперёд. – Мальчишку… Сволочь…

– Не подходи! – крикнул моряк, отступая к борту. – Не подходи, слышишь, ты!

Словно не слыша, Жуга надвинулся и замер в двух шагах от моряка. Облизнул пересохшие губы. Он стоял недвижно, изодранный, страшный, скособоченный. Один его глаз заплыл синяком, рыжие волосы побурели от крови. Рубаха была разодрана на груди, и там, на загорелой коже, белел огромный давний шрам.

Жуга молчал, и моряк приободрился.

– Только попробуй тронь! – осклабился он. – Вся команда на берегу. Случись что со мной – тебе не жить. А твоей родне и друзьям тем более.

– У меня нет родичей, – хрипло сказал Жуга и поднял голову. В глазах его была пустота. – У меня нет друзей.

И коротко, без замаха, ударил его в лицо.

В воздухе мелькнули обтянутые сукном ноги в башмаках, снизу донёсся всплеск, и ганзеец скрылся под водой. На мгновение показалась голова – моряк забарахтался, крича, в ледяной воде Галленской бухты, вынырнул раз, другой и погрузился снова, уже навсегда. Жуга постоял, бездумно глядя на гаснущие круги, подошёл к трюму и начал спускаться, осторожно нашаривая ступеньки узкой деревянной лестницы.

Зыбкий свет раннего утра был не в силах разогнать темноту в трюме. Пахло перцем, вином, свежей кровью и ещё непонятно чем. Жуга пошарил руками, наткнулся на что-то большое и мягкое и придвинулся ближе.

– Зерги?

Ответа не было.

– Зер… – снова позвал он и осёкся, ощутив, как шевельнулись под пальцами раздроблённые кости затылка. Грубую ткань капюшона пропитала кровь. Жуга затаил дыхание и склонился к его груди, прислушиваясь.

Сердце не билось.

Помедлив, Жуга поднял на руки безжизненное тело, встал и медленно полез наверх.

* * *

– Эй!

…

– Э-эй!

Жуга медленно повернулся на голос.

Перед ним стоял невысокий чернявый, ладно сбитый паренёк с серьгою в ухе и свёрнутым кнутом в руке, одетый в чёрные широкие штаны и красную поддёвку с чужого плеча. Волосы курчавились неровными завитками. На вид ему было лет десять. Чёрные глаза смотрели прямо, не мигая.

– Ты откуда взялся? – устало спросил Жуга.

Тот не ответил. Вытирая о штанину окровавленный нож, подошёл Яльмар. Посмотрел на Жугу, на цыганчонка, снова – на Жугу. Нахмурился.

– Этот? После объясню, – сказал он. – Больше никого нет? Это кто лежит?

Жуга помотал головой: «Никого» – и покосился на чёрный квадрат открытого люка.

– Зерги, – сказал он.

– Что? – спросил Яльмар и вытаращился на распростёртое тело. – Зерги?!

Тело погибшего мальчишки странным образом преобразилось. Прибавилось роста. Плечи стали у́же, бёдра – шире. Совсем чуть-чуть, но и этого было достаточно, чтобы фигура Зерги изменилась до неузнаваемости. Жуга стёр кровь и грязь с разбитой головы. Исчезли серые мышиные волосы. Исчезли оспины и рябь. Ничего не осталось от неказистой мальчишечьей физиономии. Перед ними, раскинув руки, лежала девушка лет семнадцати, стройная, с золотистыми, неровно обрезанными волосами и задорным, слегка вздёрнутым носиком. Невидящие серые глаза застывшим взором смотрели в светлеющее небо.

– Баба! – ошеломлённо пробормотал норвег, сдвинул шлем и почесал в затылке. Посмотрел на Жугу. – Клянусь Имиром, баба! Где были мои глаза?..

Жуга кивнул, и на лице викинга снова проступило удивление:

– Ты знал?!

– Догадывался. – Травник запустил пятерню в свои слипшиеся от крови волосы и поморщился от боли. – Чёртова дыра… – он поднял взгляд на Яльмара; в глазах его были слёзы. – Голову она разбила. А я… Не успел я. Просто не успел.

Некоторое время все молчали.

– Я тут пошарил немного. – Яльмар протянул Жуге зеленоватый браслет с подвесками и камнем. – Твой, что ли?

– Мой.

Он взял его не глядя и привычным движением надел на руку.

В молчании шло время, и вдруг…

Сперва травнику показалось, будто что-то непонятное разливается в воздухе. Жуга вздрогнул и обернулся, ощутив за спиной тяжёлый пристальный взгляд, а в следующий миг почувствовал, как некая живая, неведомая и бесконечно чуждая сила заполняет всё тело, примеряя его на себя, как человек примеряет рукавицу, пошевеливая пальцами. Жуга похолодел.

– Жуга, ты чего? – забеспокоился Яльмар. Янко на всякий случай отступил назад. – Ты чего, Жуга?!

– Нет… – прошептал тот. – Нет… Нет! Я не хочу!!!

Он вскочил и рухнул на колени. Голова взорвалась болью. Мысли свернулись тугим клубком, и Жуга, по крохам теряя себя, сделал единственное, что смог – забился в уголок и оттуда, со стороны беспомощно смотрел, как…

* * *

Двинулись!

Они всё же решились на штурм.

Окно распахнулось, впуская крылатого гонца: «Они идут, хозяин! Идут!» – и рухнул бессильно на каменный пол.

Поворот. Отражение в стекле – лицо мертвеца в глубинах зеркал. Снова Башня – чёрный камень стен. Снова ветер – свежий, яростный.

Неси меня, ветер, неси!

Штурм!

Пошли, повалили неровной тучей. Красные, синие, белые… Всё громче звучит набат… А Рее нету сна. Рядов уже двадцать пехоты полегло, а они всё лезут и лезут. И в воздухе – твари, твари – глазастые, злые, оскаленные морды… Надо быстрее на вираже! Они готовы всё отдать за пару крыльев. Они не остановятся ни перед чем.

Взмах руки – брешь, ещё взмах – ещё брешь. Неси меня, ветер, неси! Ты единственный, кто не предал меня!

Кто, кто, кто им помогает?!

«Боги, как я устал!»

Вцепились. Снова и снова… Ну, нет, я просто так не дамся!

Рея! Рея!!!

* * *

Жуга сидел молча, не шевелясь, остекленевшим взором глядя пред собой. Камень на его браслете бешено пульсировал.

Мёртвое тело вздрогнуло.

Ещё раз.

Ещё.

Янко взвизгнул и полез рукою под рубаху, нащупывая крест.

С телом Зерги что-то происходило. Кровь на досках запузырилась. Мышцы свело судорогой, сжались пальцы на руке. Голова двинулась вправо, влево. Струйка слюны, окрашенная розовым, сбежала изо рта. Кости сходились с леденящим душу скрежетом. Громко щёлкнув, встал на место выбитый сустав. Ещё одна судорога – запахло грозой – и забилось сердце. Веки девушки дрогнули, а ещё через миг бледные губы раскрылись, кашель выбил кровь из горла, и тяжкий стонущий вдох всколыхнул неподвижную грудь.

Яльмар, отступивший сперва, подошёл, не веря глазам. Зерги дышала! Резко, хрипя и содрогаясь, но дышала! Дыхание это становилось всё ровнее и спокойнее, и лишь теперь Жуга почувствовал, как непонятное НЕЧТО медленно и неохотно оставляет его в покое. Он вздохнул и опустил занемевшие руки.

Яльмар медленно повернулся к Жуге.

– Один и Фрея… – пробормотал он. – Ты и вправду великий ворлок!

– Это… не я… – выдохнул Жуга. В глазах его был ужас.

Он встал, шатаясь. Прислонился к мачте. Глянул на Зерги, на Яльмара, медленно согнул руку и осмотрел браслет.

Сердце его упало. Подвесков было только семь: третья фигурка – маленькая восьмилучевая звезда исчезла.

Он сглотнул пересохшим горлом и посмотрел на небо.

Поднимался ветер.

* * *

Небо хмурилось. Мокрый ветер пригнал с востока вереницу снежных облаков и развеял туман. Потеплело. Зимний вечер незаметно поглотил цвета и звуки. Сквозь паутину летящего снега смутно виднелись узкие кривые улочки и серые дома старого Галлена, а чуть правее, где берег становился крутым и обрывистым, царапал небо чёрный палец маяка. В порту было тихо и безлюдно. Рыбачьи лодки в этот день остались на берегу – ветер гнал волну. Когг на рейде ощутимо покачивало.

На корме сидели двое. Ближе к борту заснеженной грудой мехов возвышался Яльмар. Рядом, кутаясь в полушубок и пряча ладони в рукавах, сидел Жуга. Оба молчали.

– И всё же я не понимаю! – Кулак Яльмара ударил в раскрытую ладонь. – Как ей удалось нас одурачить?

Жуга криво усмехнулся:

– Дай любой девке пудры да румян, она так накрасится – родная мать не узнает. А если ещё личина колдовская, так и вовсе говорить не о чем.

– Она что, вправду ученица колдуна?

– Похоже на то…

– Н-да… – задумчиво протянул Яльмар. – Но зачем? Чего ради девке одеваться мальчишкой и бегать по городу с арбалетом?

Жуга не ответил, лишь плотнее запахнул полушубок и подобрал ноги под себя. Его знобило. После утренних событий он проспал почти весь день и встал совершенно разбитым. Раны и усталость сделали своё дело. На сердце было тяжело и муторно.

Яльмару тоже было не по себе. Драка вряд ли ему повредила – викинг, как и следовало ожидать, в одиночку справился с противниками, без жалости прирезав всех троих и побросав трупы за борт, но то, что случилось после, изрядно его ошарашило. Не то чтоб Яльмар растерялся, но внезапное превращение подростка в юную и весьма хорошенькую девицу способно было потрясти кого угодно, не говоря уже о последовавшем за тем воскрешением. Впрочем, надо сказать, он и опомнился быстрее всех, отнёс Зерги в каюту и закутал в одеяла. В сознание она так и не пришла. Раздув огонь в печурке и оставив Яна за ней присматривать, Яльмар и Жуга отправились на поиски съестного. Трюмы были пусты, но в кладовке нашлось несколько кругов копчёной колбасы, надрезанная сырная голова, большая бочка с квашеной капустой и вторая такая же, до половины набитая большими ржавыми селёдками. На полке отыскался мешок лука, хлеб и солёное масло. В бочонке поменьше плескалось, Яльмар потряс его, выдернул пробку и расплылся в улыбке – пиво было кислым и выдохшимся, но это было пиво.

– Хвала Одину, кажется, нам повезло! – объявил он и, за неимением кружки стащив с головы рогатый шлем, наполнил его до краёв, отхлебнул, крякнул и протянул Жуге.

– На, а то совсем усохнешь.

Жуга глотнул и только теперь почувствовал страшную жажду.

– Надо бы девчонку напоить, – хрипло сказал он. – С вечера во рту ни капли не было. Есть у них вода?

Викинг искренне удивился:

– Зачем вода, когда есть пиво?

– Да не пьёт она пива… Я ещё тогда в кабаке удивился, когда в кружке у неё молоко увидал.

– А-а… Ну что ж, тогда поищем.

Воды, однако, не нашлось. Похоже было, что ганзейские мореходы, как и норвежские, считали пресную воду лишним грузом, а может, просто кончились запасы. Так или иначе, пришлось обойтись тем, что есть. Разыскав большую оловянную кружку, Жуга согрел пиво на печке, приподнял девушке голову и поднёс край кружки к пересохшим губам. И не особо удивился, когда Зерги выпила всё: шутка ли, столько крови потерять! Она лежала, дыша ровно и размеренно, как дышат во сне. Губы девушки порозовели, румянец медленно возвращался на бледное как мел лицо.

В каморке обнаружили связанного матроса, про которого Жуга уже сто раз успел забыть. Тот пришёл в себя и теперь ползал по полу, как гусеница, в тщетных попытках освободиться. Завидев викинга, он сразу притих и замер, настороженно блестя глазами.

Яльмар не стал с ним церемониться.

– А, ещё один! – Он рывком поставил немца на ноги и подержал, пока тот не смог стоять сам. Повернулся к Жуге. – Что, этого тоже за борт?

В глазах моряка отразился ужас.

– Не убивайте! – взмолился он и попытался опуститься на колени. Яльмар брезгливо встряхнул его за шиворот и удержал на ногах.

– Оставь его, Яльмар, – хмуро сказал Жуга и повернулся к ганзейцу. – Как тебя зовут?

– К-курт… Курт Шлоссер.

Жуга присмотрелся.

– А ведь ты тоже был на берегу вчера, когда нас били… Или я не прав?

– Я не виноват! – вскричал тот. – Был, каюсь. Каюсь, каюсь! Но это Гельмут затеял!

– Гельмут? Это который? Длинный?

– Да. Я не знаю, но в него как бес вселился после кабака. Он и приятель его…

– Пёс с ним, с приятелем, – нетерпеливо перебил его Яльмар. – Где он, этот Гельмут? На берегу? Когда вернётся?

Моряк наморщил лоб.

– А… какой сегодня день?

– Среда.

– Тогда завтра утром.

Викинг вынул нож, разрезал верёвки у пленника на ногах и легонько подтолкнул его к выходу, от чего тот едва не упал.

– Ладно уж, иди грейся. Да смотри у меня! Пацана ли, девку тронешь – пришибу.

– Попить бы, господин Яльмар…

– Обойдёшься.

Яльмар деловито осмотрел свёрнутый парус, задержался у борта по малой нужде и вдруг разразился проклятиями.

– Что стряслось? – окликнул его Жуга.

– Лодка пропала!

За снежной пеленой трудно было что-либо разглядеть. Лодка, препорученная заботам Яна, исчезла. Янко ещё пытался оправдываться, но Яльмар наорал на него и долго потом ходил по палубе туда-сюда, ворча и ругаясь.

В одном из сундуков Жуга обнаружил свой полушубок и, поскольку делать больше было нечего, повалился на лежак и забылся тяжёлым сном, проспав до вечера.

– Придётся ждать, – снова нарушил молчание викинг. – Без лодки нам до берега не добраться, разве что корабль к причалу подвести.

– А это можно? – спросил Жуга. В его рыжих волосах серебрились снежинки.

– Был бы драккар – запросто. А эта лохань только под парусом и ходит. Да и были бы вёсла, кому грести – тебе да мне? Или придурку этому немецкому? Тьфу… – Викинг сплюнул и поправил шлем. – Да и ветер сегодня неподходящий…

– Значит, никак?

– Пока никак.

Быстро темнело. Жуга потянулся, разминая затёкшие ноги. Посмотрел в сторону маяка, на вершине которого разгорался сигнальный огонь, и нахмурился.

– К чему бы это, а?

– Известно к чему! – усмехнулся Яльмар. – Шторм идёт. Восточный ветер – дело такое, да… Ну, мы-то в гавани, нам бояться нечего.

– Хорошо бы. – Жуга с сомнением потёр подбородок и встал. – Пойду к Зерги, проведаю как она там.

– Дело, – кивнул Яльмар. – Присматривай за ней, раз уж исцелил.

– Проклятие! Говорю же, это был не я!

* * *

В каюте спали. Несмотря на растопленную печь, здесь было холодно. Палуба ходила ходуном. Ганзеец шумно сопел, привалившись к стене и сунув связанные руки между колен. Слева, замотавшись в одеяло с головой, калачиком свернулся Ян. Третий, и последний, лежак достался ученице колдуна – друзья придвинули его к печке. Жуга притворил дверь, подбросил угля, присел на край лежанки и некоторое время молча рассматривал спящую. Сейчас, вглядываясь в эти тонкие черты лица, такого хрупкого и живого в своей красоте, он почти готов был поверить, что ошибся, решив тогда на палубе, что она мертва. Почти, но не совсем… Или всё это ему пригрезилось? Вряд ли. Тело болело, и боль эта была настоящей. Он вздохнул, закрывая глаза, и память отбросила его на полдня назад; Жуга невольно содрогнулся и потряс головой. Нет, ошибки быть не могло: слишком уж страшен был миг, когда некто, гораздо более могучий, чем Жуга мог представить, вдруг явился ему на помощь.

– Жуга?..

Он вздрогнул и опустил взгляд. В приоткрытой дверце печки плясало пламя, искорками отражаясь в широко раскрытых глазах девушки.

– Зерги!

Та приподнялась на локтях, оглядываясь вокруг. Коснулась головы рукой и сморщилась, нащупав жёсткие от засохшей крови волосы.

– Где я?

Вопрос, сам по себе нелепый, прозвучал в темноте каюты на удивление уместно.

– Там, где и раньше. – Жуга придвинулся ближе. – На корабле.

– На корабле?

– Угу. Ты как себя чувствуешь?

– Я… Голова кружится. – Она подвигала головой, потёрла пальцами виски. – Что произошло?

– Ты что-нибудь помнишь?

Зерги нахмурилась:

– Помню? Драку. Моряк… трюм… Да, точно! Я упал и… ой…

Девушка вздрогнула и умолкла на полуслове. Глаза её испуганно расширились.

– Мой бог… – прошептала она, опуская руки и глядя на тонкие длинные пальцы. – Личина…

Жуга невольно улыбнулся:

– Можешь поверить, без неё тебе лучше.

Прежде чем Зерги успела ответить, скрип двери возвестил о появлении Яльмара. Варяг возник из темноты, словно невиданный рогатый зверь, притом двуногий. В руках у него были хлеб, сыр и колбаса.

– А, очнулась! – добродушно ухмыльнулся он, с порога завидев сидящую девушку. – Вот хорошо. Слазь с кровати – я поесть принёс.

Зерги отбросила одеяло и встала, пряча лицо.

– Мне… надо выйти, – глухо сказала она. Корабль качнуло, девушка еле устояла на ногах. Жуга подскочил:

– Я помогу.

– Нет! Я… сама.

Дверь за ней закрылась.

– За борт не упади! – крикнул ей вслед Яльмар, топором нарезая колбасу, и подмигнул Жуге. Тот всё ещё смотрел на дверь, недоумевая. Повернулся к викингу.

– Куда она?

– Дык пиво… – усмехнулся Яльмар и развёл руками. – Сколько ты ей наливал?

– Кружку… – ошеломлённо ответил Жуга, посмотрел на Яльмара, и оба, не сдержавшись, расхохотались.

* * *

Никто не приплыл ни утром, ни вечером. Яльмар ничего не сказал по этому поводу, лишь стоял на палубе, глядя в небо и мрачнея с каждым часом.

– Что призадумался? – спросил Жуга, подошедши к варягу. – Или опять стряслось чего?

– А то не видишь? – проворчал тот и пояснил: – Ветер переменился.

– Так, может, к берегу подойти попробуем?

Яльмар содрогнулся.

– Ты что, с ума сошёл? Хуже нет ничего, чем идти под парусом при северном ветре! Нас в щепки разнесёт! Видишь – даже ганзейцы, и те не рискнули сегодня приплыть. Да… Вот. – Он запахнул куртку и снова посмотрел на небо. – Пойду-ка я погреюсь.

Жуга проводил его взглядом и вздохнул. Покосился на море. Наверное, варяг был прав: волны и впрямь стали выше и раскачивали корабль всё сильнее. Вершины их запенились барашками. Становилось холодно.

Хлопнула дверь, и травник обернулся.

То была Зерги или как там её звали по-настоящему. Жуга так и не узнал, ни кто она, ни откуда: разговорить её не удалось. После всех этих событий её мучила жажда, но от пива сразу накатила апатия, и всю оставшуюся ночь девушка пролежала молча, закутавшись в одеяла и отвернувшись к стене. Лишь под утро, раздобыв невесть откуда иголку с ниткой, стянула куртку и занялась оторванным рукавом.

– Хвала Одину, кажись, оклемалась, – сказал по этому поводу Яльмар, сцеживая из бочонка очередную кружечку. – Если баба берётся за иголку – жить будет.

– Шить? – переспросил Жуга, толком не расслышав.

– И шить тоже, – снисходительно согласился варяг.

Вот и сейчас она, ни слова не говоря, подошла к борту и долго смотрела то на море, то на серые, занесённые снегом улицы. Её волосы свалялись, зелёная, подбитая войлоком куртка была мятой и грязной, слева на спине расплылось громадное пятно засохшей крови. Но всё равно смотреть на неё было приятно. Жуга, во всяком случае, мог бы смотреть очень долго, не обращая внимания на снег и ветер. «А девчонка-то красивая, – подумалось вдруг ему. – Немудрено, что под личиной пряталась. Такой никто проходу бы не дал. И арбалет бы не помог…»

– Не смотри на меня, – сказала вдруг она.

– Это ещё почему? – Жуга опешил.

– Не надо. Не хочу, чтоб ты видел меня… такой.

– ?..

– Не притворяйся дурачком. – Зерги фыркнула и отвернулась. – Нашёл чего смотреть – лицо немытое, волосы нечёсаные… тряпки эти дурацкие! Кровь, грязь… губа разбита… даже помыться негде. Чего ржёшь, дурак?!

До этой секунды Жуга ещё сдерживался, но после таких слов и впрямь расхохотался. Зерги посмотрела на него с недоумением, пожала плечами и снова отвернулась.

– Тоже мне, страшилище, – сказал наконец Жуга, переводя дух. – Видал я и пострашнее. Ты ещё не знаешь, что я видал… А ты, кстати, очень даже ничего.

– Много ты понимаешь. – Она покраснела смущённо. – Молчал бы уж…

– То «не смотри», то «молчи», то дураком обзывают… – Жуга вздохнул в притворной обиде. – И мальчишка, помнится, был нахал, каких поискать, а девчонкой обернулся, так и вовсе того и гляди на шею сядет.

– Дурак ты, вот ты кто.

– Ну вот, опять… Ты другие слова-то знаешь?

Теперь уже Зерги не смогла сдержать улыбки.

– Ладно, хватит спорить, – сказала она. – Чего мы ждём?

– Лодки нет, чтобы к берегу плыть.

– А что, на корабле нельзя?

– Яльмар говорит, что нельзя.

– Почему?

– Ветер неподходящий – северный… Правда, он и вчера то же самое говорил… – добавил травник после недолгого раздумья.

– И завтра скажет, – усмехнулась Зерги. – Нашёл кого слушать! Варягам парус знаешь для чего?

– Нет… Для чего?

– От дождя прятаться! Они же к берегу иначе как на вёслах не подходят. А парус только в море, при попутном ветре ставят, да и то не всегда. – Она посмотрела на небо. – А ветер, кстати, западный.

– Что?! – Жуга вскинул голову, провожая взглядом облака, и вынужден был признать, что девушка права. С погодой творилось неладное.

– А хоть бы и так, – помолчав, сказал он. – Всё равно не резон тебе Яльмара ругать. Нехитрое дело – портовые байки слушать, а вот попробуй сама встань за руль!

Глядя, как меняется выражение её лица, Жуга понял, что стрела попала в цель – что-что, а корабли водить она не умела.

– Как же тебя всё-таки зовут? – спросил вдруг он.

– Всё тебе скажи… Угадай.

– Так ведь угадаю, – кивнул Жуга. – Хочешь?

– Н-нет… лучше не надо. – Зерги поёжилась и подняла воротник. – Знаешь, я пожалуй пойду.

Дверь за ней ещё не успела закрыться, когда на палубе показался Яльмар. Он деловито прошёлся туда-сюда, проверил, хорошо ли натянуты мачтовые канаты, и остановился на носу корабля, шумно втягивая носом воздух и заложив ладони за пояс.

– Ого! – сказал он, глядя на волны. – Гм… Западный ветер! Плохо дело.

– Хуже некуда, – уныло подтвердил Жуга, еле сдерживая улыбку. – Какой дурак поставит парус при западном ветре?

– Сообража-аешь! – Яльмар одобрительно потрепал друга по плечу. – При такой волне уж точно никто не приплывёт. Ну что ж, делать нечего. Пойдём опрокинем по кружечке.

Жуга вздохнул и обречённо кивнул:

– Пошли.

* * *

…Падение иногда длиннее, чем подъём, особенно если сотни клыков вцепляются в тело и близкая земля отдаляется, уходит, убегает бесконечно… бесконечно… Чёрный силуэт высокой башни, небо в грязных клочьях мяса, кровь во рту и на руках, кровь на воде, как давняя память – картина из прошлого, где у дельфина взрезано брюхо. Винтом кружась, глянцевитое тело уходит в глубину. Ниже… ниже… и вот уже скрылось совсем…

Удар!

Нет, меня так просто не убьёшь! Я сам строил этот замок, эти камни помнят тепло моих рук. Ну, подходите! Хоть поодиночке, хоть всё сразу! А, проклятые твари, вам жутко не повезло!..

Глаза… Морды… Крики… Вой… Рассечённые тела… Дождь… Кровь… Жизнь утекает по капле, душа тяжелеет, как свинцовый шар в ладонях, и только – ветер! ветер!

Ветер…

Неужели всё?

Кажется, и впрямь – всё…

Всё.

* * *

Странным сном минула ночь, и снова наступил день, туманный и хмурый. Этим утром, обшаривая трюм, Жуга обнаружил длинный брус сухого красноватого дерева и, примостившись на корме, сподобился резать его ножом. В воду летели стружки. Зерги сидела рядом, поджав ноги и упираясь подбородком в колени.

– Сколько тебе лет, травник?

– Не знаю. – Жуга передёрнул плечом. – Не считал. Лет двадцать, наверное. А что?

– Ты не бреешь бороду.

– Не растёт.

– А травы твои где?

– Потерял… Лето настанет – новых наберу. – Он поднял голову. – А ты взаправду ученица колдуна?

– Не веришь? – Глаза её сощурились. – Думаешь, вру, да?

Жуга усмехнулся:

– Верю-верю всякому зверю, а тебе, ежу, погожу.

Зерги надулась и некоторое время молчала, склонив голову набок и задумчиво кусая губы. Жуга чувствовал себя неловко под пристальным взглядом её серых глаз и весь ушёл в работу, стараясь не смотреть в её сторону.

– А я знаю, кто ты, – сказала вдруг она.

Тот поднял бровь:

– Тогда ты знаешь больше, чем я.

– Ты – крысолов. Тот, из Гаммельна, который крыс увёл и в речке утопил. Угадала, да?

– Ох, люди! – Жуга мотнул кудлатой головой и рассмеялся. Прошёлся пятернёй по волосам, посмотрел девушке в глаза. – С чего ты взяла?

– Слухами земля полнится, – улыбнулась та. – И потом, кто б ещё смог такое проделать?

– Чего только не придумают. Не топил я их. Не было такого.

– Может, ты и детишек не уводил?

– Детей увёл, – кивнул Жуга. – Так получилось. Да только я же их обратно и привёл. А что ещё из Гаммельна слыхать?

– Всего понемногу, – уклончиво ответила Зерги, глядя в сторону. – Звонарь от них ушёл, а нового так и не нашли. А ещё говорили, будто бургомистр ихний провалился.

– Что-о?! – Жуга опешил. – Это как?

– Да очень просто. Сел с семьёй за стол покушать, ну, все вместе и провалились. Со второго этажа на первый, а оттуда в подвал. Крысы пол подгрызли, – пояснила она, поймав его недоумённый взгляд.

– Что, только у него? – ошарашенно спросил Жуга. Девушка кивнула. – Вот те раз…

Он отложил недоделанный посох и долго молчал. Прошёлся пятернёй по волосам. Зерги придвинулась ближе, перехватив его руку в движении, и Жуга вздрогнул, ощутив холодное прикосновение. Тыльную сторону ладони травника наискосок пересекала розоватая полоска – память о вчерашней драке.

– Это что, вчера ножом?

– Угу.

– Больно?

– Нет. Уже затянулось.

– Хм! Надо же, как быстро.

Жуга кивнул в ответ. Он и сам заметил в последнее время, что раны его заживают с быстротой невероятной, порою просто пугающей. Что было тому причиной, он не знал, а думать об этом не хотелось.

– Ты метался во сне. Что тебя гнетёт?

Жуга ответил не сразу, собираясь с мыслями.

– Мне снятся собаки, – сказал он наконец. – Мне снятся звери. Мне снится, что твари с глазами, как лампы, вцепились мне в крылья у самого неба и я рухнул… Нелепо, как падший ангел. – Он посмотрел ей в глаза и продолжил: – Я не помню падения, я помню только глухой удар о холодные камни. Неужели я мог залететь так высоко и сорваться? Жестоко… – Он вздохнул и помотал головой, словно прогоняя видение. – Прямо вниз…

Зерги не ответила.

– Кто такие псы дождя? – помолчав, спросил Жуга.

Девушка вздрогнула. Взгляд её серых глаз сделался насторожённым.

– Ты думаешь, они существуют? – спросила она.

Жуга пожал плечами:

– Мне просто отсоветовали с ними встречаться.

– Псы дождя… – медленно произнесла она. Порыв ветра взметнул её золотистую, косо обрезанную чёлку. – Я только слышала про них. – Она закрыла глаза и заговорила, медленно, словно повторяя заученное: – Они приходят в ночь самого большого весеннего прилива. Злые, трусливые, вечно голодные, они бегут по следам твоей души, не зная устали, слюна капает с их клыков, и нет от них спасения ни днём ни ночью. Они разрушат всё, что тебе дорого, и даже если им самим ничего не нужно, тебе они всё равно ничего не оставят… – Глаза её открылись. – Если ты веришь в псов дождя, так, может, и в белых волков тоже?

– А чего не верить? – Жуга пожал плечами. – Я их видел.

– Ты их… что?!

– Я даже с ними говорил.

Потрясённая, Зерги умолкла и на сей раз молчала довольно долго. Жуга даже подумал, не обидел ли он её ненароком.

– Я не слыхала, чтобы кто-нибудь остался в живых после встречи с ними, – наконец сказала она. – Даже Веридис, и тот об этом не упоминал. Только в детстве, помню, я слышала песню…

– Спой.

– Я не умею петь, – потупилась та.

– Спой как умеешь. Пожалуйста.

Она запела. Сперва тихо, просто читая строку за строкой, но старые слова жили собственной жизнью, тянули мелодию за собой, голос девушки набирал силу, и вскоре песня стала действительно песней.

Утром снежным белые волки

С утренним снегом, как беглые толки,

Выбегут в поле, следы разбросают,

Набегавшись вволю, бесследно растают.

Что вы ищете в выпавшем снеге?

Вам противен вкус нашего хлеба.

Вас гонит в зиму запах добычи —

Крови медвежьей и крови бычьей.

Вы – холодные снежные звери.

Неисчислимы ваши потери —

Гибнете сотнями в солнечном свете,

И жизнь ваша длится лишь до рассвета.

Жутким плачем расколется ночь —

Всё! Никто мне не сможет помочь:

Застынет под окнами бешеный вой —

Это снежные волки пришли за мной!

Лишь рассветёт, и – белые кости

Под сахарным снегом, как тонкие трости,

Вырастут в поле под музыку вьюги,

Их не разыщут ни волки, ни люди[11].

Жуга поднял голову.

– Всё так, – пробормотал он, – всё так… Скажи, Зерги, в этой твоей «магии чисел» четвёрка что-нибудь значит?

– Четвёрка? – Она задумалась. – Пожалуй, да… Да. Четыре времени года, четыре стороны света, четыре стихии… А что?

– Твой учитель, он вроде магией стихий занимался? – Зерги кивнула. – Расскажи.

– Агриппа писал…

– Агриппа? Кто это? – нетерпеливо перебил Жуга.

– Один учёный. Он говорил, что в мире есть четыре основы телесных вещей, суть огонь, земля, вода и воздух. Из них образуется всё. Четыре стихии дают четыре формы совершенных тел: камни, металлы, растения и животные.

– Эк чего нагородил, – пробормотал Жуга, морщась и потирая запястье, где тусклой зеленью отблёскивал браслет. Кожу под металлом саднило. – Мудрёно. А ежели попроще?

Зерги тем временем углядела браслет.

– Ой! Красивый камень. То красный, то чёрный. Можно посмотреть?

– Смотри. – Жуга протянул к ней руку с браслетом. – Но только так. Последнее время я побаиваюсь его снимать.

– Почему? – Она коснулась браслета и отдёрнула руку, ощутив непонятное жжение. Нахмурилась, лизнула кончик пальца и провела им по зеленоватой поверхности, оставляя тонкую светлую дорожку. Жуга только сейчас ощутил её запах – тонкий, сладковатый, совсем не похожий на мужской. Ему вдруг подумалось, что раньше он бы его не различил.

– Как тебе сказать… – Он замялся. – Сразу и не объяснишь. Эта штука что-то делает со мной, как-то меняет меня, и я не знаю как.

– Двух подвесков не хватает, – словно не слыша его, заметила Зерги и подняла голову. – Что здесь было?

– Фигурка человека. И звезда.

– Жаль, что учитель погиб. Я не знаю, что это, но он мне не нравится. Снял бы ты его, что ли, от греха подальше.

Жуга покачал головой и опустил рукав.

– Лучше не надо, – сказал он. – Хлопот потом не оберёшься. Звезду вчера в драке оборвали – всякий раз что-то случается после такого. И потом… есть ещё причина.

И он снова взялся за нож. Зерги молча смотрела, как Жуга поставил шест стоймя, отмерил его себе по переносье, надрезал и отломил лишнее, после чего вынул приготовленную полоску кожи и принялся оплетать его середину. До Зерги вдруг дошло, что паренёк не просто мастерит себе дорожную клюку – то был боевой тяжёлый посох-вертухай. Ей вспомнилось, что в каюте на огне стоит большущий медный ковш, где плавится свинец, и она окончательно уверилась в своей догадке.

– Думаешь, опять придётся драться?

– Бережёного Бог бережёт.

– Странный ты, Жуга, – помолчав, сказала она. – Ох, странный.

– Все так говорят, – не поднимая головы, ответил травник.

* * *

Что не посмели сделать люди, сделали к ночи ветер и вода: якорный канат перетёрся. Яльмар и Жуга только начали задаваться вопросом, чего это корабль качает не так, когда дверь распахнулась и в каюту буквально влетел стоявший на стороже цыганчонок. Глаза у него были что твои блюдца.

– Там это!.. – вскричал он, размахивая руками и тяжело дыша.

– Что? – вскинулся Яльмар, хватаясь за топор. – Гости пожаловали?

– Нет! Верёвка порвалась!

– Ну и хрен с ней. Чего орать-то?

– Большая верёвка! – выкрикнул Ян и, видя, что два дружка ничего не поняли, наконец нашёлся: – Которой корабль был привязан!

Повторения не потребовалось – Яльмар и Жуга со всех ног бросились наружу, едва не сбив по пути мальчонку. Зерги замешкалась, разыскивая куртку, и догнала их уже на палубе.

Янко был прав – якорь сорвало. Тяжёлые волны медленно, но верно несли корабль на береговые камни – ветер, как назло, переменился и снова дул с севера.

– Один! – Викинг топнул ногой и посмотрел на небо. – Так нас и впрямь разнесёт…

– Парус надо поднимать! – крикнул Жуга, перекрывая свист ветра.

– Так ветер же!

– Ну так что, что ветер!

Зерги, словно нож, вклинилась между спорщиками.

– Нашли время ругаться! – вскричала она. – Сами управиться не можете, так моряка спросите – всё равно без толку в каюте валяется!

– Как же я раньше не догадался! – Жуга хлопнул себя по лбу и поморщился – свежая рана напомнила о себе. – Срывайте чехол, я сейчас!

И он скрылся за дверью.

Ганзеец появился, растирая затёкшие руки, посмотрел на небо и сразу переменился в лице.

– Donnerwetter! – вскричал он. – Что вы стоите?!

И первым схватился за верёвку.

Парус поднимали все – и Курт, и Яльмар, и Жуга, и даже Зерги в меру своих слабых женских сил. Не дожидаясь, пока полотно наполнится ветром, Курт продел конец каната в бронзовое кольцо, в момент завязал его хитрым путаным узлом и проделал то же самое со вторым канатом, после чего метнулся на корму и навалился на румпель, разворачивая корабль по ветру.

– Что делать будем? – крикнул он. – В море не выйти – ветер!

– Правь к берегу! – распорядился Яльмар.

– Там же скалы…

– Правь, говорю, морда немецкая! Вон туда, где маяк! Берег там песчаный, и волна не такая крутая. Сядем на брюхо – всё лучше, чем утонуть.

Ветер крепчал. В вихре пены и брызг корабль мчался к берегу. Тяжёлый и неповоротливый, когг тем не менее оказался на редкость устойчивым судном. Жуга пробрался на нос и там, ухватившись за верёвку, молча смотрел, как вырастает прямо по курсу чёрная громада маяка. «Слишком быстро!» – мелькнула беспокойная мысль, и в этот миг тугое, полное ветра полотнище оглушительно хлопнуло, послышался треск и – почти сразу – крик ганзейца: «Парус! Порвали парус!» Корабль развернуло. Оставив руль заботам Яльмара, Курт бросился отвязывать канаты. Бешеный порыв ветра повалил корабль на бок, в трюм хлынула вода, а ещё через мгновение страшный удар сотряс когг от киля до клотика. Обледенелая верёвка выскользнула из пальцев, и Жуга полетел в темноту.

Холодная вода обожгла не хуже огня. Жуга вынырнул, крича и задыхаясь, и снова скрылся в волнах – плавал он из рук вон плохо. Тяжёлая туша корабля ворочалась совсем рядом, Жуга успел заметить, как что-то тёмное мелькнуло в воздухе, прежде чем очередная волна накрыла его с головой, и рёв прибоя поглотил его последний крик.

* * *

Темнота.

Долгий, пристальный взгляд. Лицо худое и очень длинное. Короткий ёжик стриженых волос. Тёмные, в глубоких впадинах глаза. Сурово сжатые губы.

Жуга впервые в этом сне был собой. Он смотрел в эти холодные глаза, и прошла, казалось, вечность, прежде чем он нашёл в себе силы сделать первый шаг.

– Кто ты? – спросил Жуга.

Молчание.

– Ты… Веридис?

Лицо дрогнуло.

«Нет».

– Чего ты хочешь?

«Я возвращаюсь. Меня одолели в нечестном бою. Я должен вернуться».

– Зачем ты приходишь ко мне?

«Мне нужно тело. Нужен ты. Ты или девчонка. Или вы оба».

– Вот, значит, как, – пробормотал Жуга. – Огонь в порту, дом волшебника и цыганская кибитка – всё только для того, чтобы мы с ней встретились?

«Не с ней. Со мной».

– Ты жесток.

«Я должен вернуться».

– Цыгане, волшебник и дюжина гребцов вместе с ладьёй – не слишком ли большая цена за твоё возвращение?

«Все части света могут гореть в огне, меня это не затронет. Я должен был вернуться».

– Меня ты не получишь.

«Тогда я заберу её».

– Зерги сможет за себя постоять.

Тонкие губы искривила улыбка.

«Ты уверен?»

Жуга промолчал.

«Ты сам позовёшь меня», – сказал голос и исчез.

* * *

Жуга открыл глаза и долго не мог понять, где находится. Он лежал в тепле и тишине, глядя вверх, на чёрные потолочные балки, откуда мягким пологом свисала ветхая рыбачья сеть. Пахло дымом. Потрескивал огонь в очаге. Слышно было, как за окном завывает ветер.

Жуга пошевелился и вдруг понял, что в кровати он не один – тёплое тело тотчас теснее прижалось к нему, а тонкая рука поправила латаное одеяло. Жуга повернулся и замер, увидев рядом знакомые серые глаза.

– Зерги?! – Он сел, порываясь встать. Голова закружилась. – Я…

– Лежи, дурачок, лежи, – улыбнулась та. – Мы здесь одни. Яльмара и цыганёнка я услала – пусть до рынка сходят, может, поесть купят.

– Но почему… ты…

– Иначе бы ты не отогрелся, море – оно не шутит.

– Где мы?

– В рыбачьей хижине.

– А что хозяева?

– Нет хозяев. – Девушка помрачнела. – И видно, уж давно.

Жуга вздохнул и откинулся на подушку. Его знобило.

– Сколько времени прошло? – спросил он.

– С тех пор, как мы разбились? Ночь и ещё полдня.

– А с кораблём что?

– Нет больше корабля.

– А немец?

– Не знаю. – Зерги пожала плечами. – Сбежал, наверное. Когда на берег вылезли, он с нами был, а после пропал.

Жуга помолчал.

– Как вы меня вытащили?

– Волны выбросили. Считай, второй раз родился.

Левое запястье ещё чесалось. Жуга выпростал руку из-под одеяла. Браслет был на месте.

– Я не стала его снимать, – перехватив его взгляд, пояснила Зерги. – Хотя остальное пришлось.

Жуга покраснел. Близость юного девичьего тела опьяняла, исподволь, потихоньку разжигая огонь желания. Зерги улыбнулась:

– Ну, я гляжу, ты совсем уже оттаял.

– Извини. – Жуга сел и принялся выпутываться из одеяла.

– Глупый. – Лёгкая рука легла ему на плечо и потянула обратно. – Иди сюда…

* * *

Когда Яльмар, навьюченный, как осёл, сквозь дождь и ветер добрался до хижины, то обнаружил дверь запертой изнутри и, поразмыслив, решил не стучать.

* * *

– Как же тебя всё-таки зовут?

– А тебя? – вопросом на вопрос ответила Зерги. – Или хочешь, чтобы я поверила, будто так и звать тебя – Жуга?

Жуга пожал плечами.

– Когда-то звали по-другому, а потом… Я сам так решил.

– Опасная эта вещь – прозванья всякие. – Девушка нахмурилась. – Нельзя с ними играть – как назовёшься, так и жить будешь.

– На себя посмотри. Зерги – а! о! – куда бежать… Тоже мне, имечко…

– Молчал бы уж, дурак.

– Уж и сказать нельзя… И всё-таки почему – Зерги?

– Просто так. – Девушка села, обхватив колени руками и зябко поёжилась. Покосилась на очаг – поленья почти прогорели. – Вообще, это Веридис придумал. Я часто раньше в мальчишку рядилась, если в город надо было идти. Всё безопаснее. Попробуй по имени разбери, парень я или девка. Вот. – Зерги вздохнула. – Арбалет жалко. Для меня сработан был, особо, на заказ. Веридис за него двести талеров отдал.

Жуга нахмурился.

– Ты говоришь о нём, как говорят об отце. Или о любимом.

– Ну, как сказать… – Зерги огляделась. – Я родилась в семье рыбака. Вот в такой же хижине. Потом… Отец как-то в море ушёл и не вернулся. Я его почти уж и не помню. Сколько-то лет мы с матерью пробавлялись тем, что море выбрасывало. Потом и мама умерла. А Веридис… он стал для меня всем. Понимаешь? Отцом, братом… Всем.

Тряхнув головой, она встала и подбросила дров в очаг. Пощупала сохнущие на верёвке куртку и штаны, поморщилась недовольно: «Сырые!» Пробежала на цыпочках обратно, юркнула под одеяло и завозилась там, устраиваясь поудобнее. Жуга придвинулся ближе и подложил руку ей под голову.

– Брр! холодина… – Взгляд её упал на браслет. – Помнишь, ты говорил, будто он меняет тебя? Расскажи как.

– Да мало ли – как, – пожал плечами Жуга. – По-разному. Сразу и не поймёшь, а может, и вовсе кажется мне. Нюх, вон, острее стал, раны быстрее заживают… А ещё вроде как наговоры легче творить стало. Раньше, бывало, слов не напасёшься, а сейчас сами на место лезут. – Жуга задумался на секунду и прибавил с усмешкой: – Глядишь, этак и вовсе скоро станут не нужны. Да, кстати! Всё хотел спросить: не трудно тебе было мальчишкой притворяться?

– Не очень, – уклончиво ответила та.

– А труднее всего что?

– Ругаться!

Они глянули друг на друга и рассмеялись.

Дверь вздрогнула от мощного удара. Похоже, там, снаружи этот смех кому-то очень не понравился.

– Эй, вы! – грохотал Яльмар. – Может, хватит там? Холодно ведь, зашиби меня Мьёльнир!

– Чёрт! – Зерги подпрыгнула и ошеломлённо посмотрела на Жугу. – Мы же про него совсем забыли!

Она прыснула, и оба снова покатились со смеху.

* * *

Ближе к вечеру Зерги обнаружила в куче хлама большущий, со сколотым краем горшок и загорелась идеей вымыться целиком, вытолкав ради такого дела уже обоих. Что до цыганёнка, то он как ушёл вчера вечером проведать своих, так и не воротился до сих пор.

Продрогнув на холодном ветру, Яльмар и Жуга решили пройтись.

– Совсем с ума сошла, – ворчал викинг, шагая вдоль кромки прибоя и поддавая сапогом мелкие камни. – Только-только из моря – и снова мыться! Делать ей нечего… А ну как сварится в этом котле?! Хоть бы ты присматривал за ней, что ли.

– Присмотришь за ней, как же, – усмехнулся Жуга. – Она сама за кем хочешь присмотрит. И чего ты, Яльмар, на неё так ополчился?

– Ничего я не ополчался, – хмыкнул тот. – Баба – она баба и есть. Что с неё взять? Её дело дома сидеть, детей нянчить да мужа из похода ждать. И нечего командовать.

– Слушай, Яльмар, а тебе лет сколько?

– Двадцать третья мне зима идёт, – ответил тот и почему-то покраснел.

Некоторое время они шли молча. Ветхая лачуга скрылась из виду, и вскоре впереди неясным силуэтом замаячил выброшенный на берег остов ганзейского корабля – без мачты, без руля и носовой башенки, разбитой в щепки.

– А вообще, боевитая девчонка, – несколько неохотно признал вдруг Яльмар. – И стреляет здорово, и плавает. Это ведь она тебя, дурака, из воды вытащила, когда ты искупаться решил.

– Зерги? – Жуга остановился.

– Она, она, – кивнул варяг и усмехнулся. – А ты не знал? Мог бы и догадаться. А иначе зачем ей одежду сушить?

У Яльмара был такой вид, словно он сам, лично запихнул обоих под одеяло. Жуга меж тем помрачнел.

– Слишком уж складно выходит, – задумчиво пробормотал он. – Как по писаному.

– А что?

– Да беспокойно мне. – Жуга поёжился и глянул на браслет. – Помнишь, как она разбилась?

– Зерги? Ну, помню. А что?

– Что-то страшное идёт за нами, Яльмар. И я никак не разберу что. Далеко ль до беды.

– Да ну тебя! – фыркнул викинг. – Сам себя изводишь почём зря.

– Как знать. – Жуга поднял ворот полушубка и посмотрел на небо. – Ого! Уже темнеет. Пойдём назад.

– И впрямь пора. Чего ей там размываться? И так чистая. Пошли.

Жуга почуял неладное, ещё издали завидев распахнутую дверь хибары, и невольно ускорил шаги.

Яльмар не замедлил подтвердить его опасения.

– Она что, совсем сдурела? Дом же выстудит! – Он посмотрел на Жугу и добавил встревоженно: – Уж не случилось ли чего? Зерги!

Ответа не было. В молчании оба подошли ближе и переглянулись. Яльмар нахмурился и потянул из-за пояса топор.

– Глянь, что внутри. Я пока тут посмотрю, – вполголоса распорядился он и скрылся за углом.

Жуга кивнул согласно, вынул нож и переступил порог.

Внутри царил беспорядок. Кровать была опрокинута. Повсюду валялись черепки. Вода из разбитого горшка загасила костёр. Ни самой девушки, ни одежды её в доме не было. Исчезла и висевшая под потолком рыбачья сеть. Запасы снеди и воды остались нетронутыми.

– Чёрт, – выругался Жуга и закусил губу. – Накаркал.

Яльмар с топором в руках возник в дверях бесшумно, словно привидение.

– Нет никого снаружи, – объявил он. – Что у тебя?

Жуга покачал головой и обвёл рукой разгромленное помещение.

– Сам видишь.

Что-то звякнуло у викинга под ногой, Яльмар присел и поднял с пола подкову. Повертел её в руке, пожал плечами, огляделся и подобрал ещё две. Посмотрел с вопросом на Жугу.

– Чепуха какая… Что всё это значит?

Он нахмурился и вдруг, прислушавшись, бросил находку и вскочил с топором наготове. «Яльмар! Жуга!» – послышалось снаружи, и в раскрытую дверь, как палый лист на крыльях ветра, ворвался Янко-цыган. Влетел и замер на пороге, наткнувшись на Яльмара. В руках у него был большой не по росту посох, тот, что сладил для себя Жуга. Грудь мальчишки ходила ходуном – видно, бежал всю дорогу.

– Вы тут? Гляньте, я чего нашёл… – Он повёл посохом и осёкся на полуслове. Окинул взором разгром в доме и медленно переменился в лице.

– Что стряслось?

– Зерги не видел? – спросил вместо ответа Яльмар.

– Нет…

Жуга поднял голову, посмотрел на викинга, на Янека и опустил взгляд. Взъерошил пятернёй нечёсаные волосы, вздохнул.

– Три подковы, – глухо сказал он и, отвернувшись, повторил негромко, больше для себя, чем для других: – Три подковы.

* * *

Всю ночь Жуга не сомкнул глаз, а наутро, взяв только посох и нож, вместе с Яльмаром направился в город. Янко увязался с ними, но Жуга прогнал его. Викинг был с ним солидарен – толку от цыганчонка немного, да и хватит его на один чих, если драться. А в том, что предстоит драка, Яльмар не сомневался. Он ни о чём не спросил товарища, лишь взял топор и двинулся следом.

А ветер между тем крепчал. Дикий, порывистый, он с хохотом и свистом носился по узеньким улочкам, срывая ставни с окон, черепицу с крыш и бешеным вращением терзая флюгера. Было слякотно и сыро, ноги вязли и скользили в снежной каше. Почти все лавки и мастерские по причине плохой погоды были закрыты, прохожих было мало, и Яльмар с Жугой пробирались к «Трём Подковам» в одиночестве.

– Что делать надумал? – спросил варяг, в молчании прошагавши полпути.

Жуга помрачнел.

– Поверишь ли, Яльмар, сам не знаю. Снова я на распутье, и что бы я ни делал, всё не так! Посмотрим, как дело обернётся.

– А по мне, так думать нечего. Главное – ввязаться в драку, а там видно будет.

Жуга покачал рыжей головой:

– Запретный это путь.

– Нет запретных путей, есть малодушные люди. А боги помогают сильным.

– Не лучше ли будет на суд дело вынести?

– Нет на них правого суда, – нахмурился Яльмар. – Не станет градоправитель время на чужие свары тратить – хватило б со своими разобраться. Только и осталось по шее немцу навалять. Боги! Да ты запросто можешь их спалить со всеми потрохами, ворлок! Ведь можешь же!

– Могу, наверное. – Жуга пожал плечами. – Только всё это не по мне. Должна же быть на этом свете хоть какая-то справедливость! Не по-божески это.

– Один! – Викинг сжал кулаки. – Какая может быть надежда на ваших богов, если даже вы сами себя баранами зовёте и пастуха себе ищете?! А с баранами ты знаешь что делают? Режут!

Тем временем впереди показалась вывеска с тремя подковами, и оба умолкли.

Дверь отворилась без скрипа. Жуга вошёл, отряхивая снег, осмотрелся и с первого взгляда заметил, что очень уж много здесь собралось моряков. В Галлене, как и в любом другом портовом городе, было предостаточно питейных заведений, но корчма корчме рознь, тем более при постоялом дворе. Моряки предпочитали те, что ближе, а здесь останавливались возчики, крестьяне, купцы с охраной из торговых поездов и прочий сухопутный люд. Но только не сегодня.

Жуга пригляделся и мысленно поправил себя: здесь были одни моряки и никого больше. Десятка полтора, а то и два. Ни рыбаков, ни мастеровых с соседних улиц, ни заезжих купцов, ни сговорчивых на ласки девчонок из местных. Никого. И даже человек, шагнувший затворить за ними дверь, оказался не кто иной, как пропавший Курт. Он молча задвинул засов и повернулся к Яльмару.

– Тебе не стоило приходить, норвег, – сказал он и кивнул на Жугу. – Капитан хочет говорить с ним.

– А ты мне не указывай, щенок! – огрызнулся Яльмар. – Или забыл, как предо мной на брюхе ползал, пощады просил? Рано радуешься. Не видать мне Вальгаллы, если я с тобой не поквитаюсь!

И Яльмар плюнул ему под ноги. Матрос отскочил, словно ошпаренный.

Жуга не сказал ни слова. Цепкий, внимательный взгляд его голубых глаз скользил по серым угрюмым лицам немецких мореходов, по узкому проёму деревянной лестницы, по запертым дверям и окнам.

Из-за столика у камина, столь любимого Яльмаром, поднялся ещё один старый знакомец – щербатый долговязый Гельмут. Левую щёку его украшали четыре кровавые полоски. Жуга невольно усмехнулся – ногти у Зерги были что твоя бритва.

– Стой, где стоишь, варяг, – сказал он, подойдя. – А нет, так дай сюда топор.

– А пуп не треснет? – поинтересовался Яльмар.

– Дай, говорю. А то разговора не будет.

– Отдай ему топор, – бесцветным голосом сказал Жуга и шагнул вперёд, не дожидаясь, пока Яльмар исполнит его просьбу. Он прошёл вдоль столов и остановился у камина, где в компании двоих мордоворотов сидел за кружкой пива дородный немец, одетый в хорошо пошитый синий полукафтан дорогого сукна, из-под которого выглядывала белая рубашка. Все в корчме притихли.

– Это ты хотел меня видеть? – спросил Жуга.

Ганзеец смерил рыжего паренька взглядом и поджал губы.

– Ты разбил мой корабль, – вместо ответа сказал он.

– Где девчонка?

– Ты разбил мой корабль, – словно не слыша, повторил капитан.

– Твои люди сами затеяли свару. Нас привели насильно, корабль разбил твой человек. Мои слова есть кому подтвердить. Твоё дело неправое.

– Меня это не интересует. – Ганзеец отхлебнул из кружки и со стуком опустил её на стол. – Корабль стоил мне полторы тысячи талеров. Верни мне их.

– Ты отпустишь девушку?

– Ты вернёшь мне деньги?

– Градоправитель разрешит наш спор.

Ганзеец повернулся к ближнему громиле.

– Прикончи девку, – распорядился он так спокойно, словно заказывал очередную кружку пива.

– Стой! – рявкнул Жуга, чувствуя, как закипает в груди слепая злоба, и снова повернулся к капитану. – Так вот вы, значит, как… Видно, правду говорят – нельзя с вами по-людски.

– Ты всё сказал? – скучающим тоном осведомился тот, встал и снова кивнул моряку. – Прикончи девку.

Далее Жуга не думал – руки всё сделали сами. Взмах посоха – и громила рухнул на пол с разбитой головой. Второй успел схватиться за нож, но тем всё и кончилось. Капитан проворно метнулся за камин, оттуда к бочкам, и прежде чем Жуга успел до него добраться, моряки опомнились и схватились за ножи.

Яльмар с криком «Один!» отшвырнул двоих ганзейцев, стоявших рядом, схватил тяжёлую скамью и с ней наперевес ринулся в драку. Моряки прыснули в стороны, когда доска в три пальца толщиной с гулом рассекла воздух. Норвег лишь слегка зацепил злосчастного Курта, правда, и этого хватило, чтобы немца отбросило в угол, где он и остался лежать. Кто-то замахнулся на варяга его же топором, Яльмар, не глядя, швырнул в него скамью и выхватил нож.

Жуга метался меж столов, кружась волчком и никого не подпуская, ножи в руках матросов словно натыкались на стену. Посох, залитый свинцом, оказался страшным оружием – он мелькал то справа, то слева, проносился над полом, словно бы ища змею в траве, а через миг выплетал узор над головой, и бил, бил с налёту, ломая руки, выбивая суставы, зубы и глаза. Яльмара вдруг осенило, что он впервые видит бедовый горецкий самопляс, о котором только слыхал, и то нечасто, и в этот миг углядел краем глаза, как долговязый Гельмут рванулся вверх по лестнице с ножом в руке.

Норвег бился сразу с троими, да ещё двое вертелись около, и бросить нож означало верную смерть. Яльмар сделал первое, что пришло в голову. Шлем викинга взлетел, подброшенный мощной рукой, и настиг ганзейца на середине пути.

Он мог бы просто попасть и сбил бы с ног, не будь увенчан грозными рогами. Бросок был так силён, что один из них до основания вошёл немцу в спину. Тот выронил нож и повалился, цепляя перила.

А ещё через мгновение ярл завладел топором, и теперь уже травник понял, почему враги прозвали викинга Олав Страшный.

Оба пропустили момент, когда врагов меж ними не осталось – лишь десяток неподвижных тел в углах корчмы, залитый кровью пол и распахнутая дверь.

Яльмар опустил секиру.

– Посмотри наверху, – сказал он, вытирая пот и тяжело дыша. – И побыстрей, а то ещё стража нагрянет. А я пока тут покараулю…

Он огляделся, сунул топор за пояс и подошёл к Гельмуту. Рывком освободил застрявший в теле шлем, вытер кровь с изогнутого рога, вынул нож и принялся срезать кошели.

Жуга кивнул и двинулся наверх.

* * *

В первой комнате не было никого. Пустой оказалась и вторая. Открыв третью дверь, Жуга обнаружил там хозяина «Трёх Подков» вместе с женой и дочерьми. Женщины, и без того напуганные захватом корчмы и шумом снизу, испуганно притихли, завидев на пороге взъерошенного рыжего парня в драном полушубке, с окровавленным посохом в руках. Сам хозяин лежал на кровати с разбитой головой, живой, но без памяти. Жуга не стал ничего говорить и двинулся дальше, оставив дверь открытой. Повозившись с засовом, он открыл пятую и последнюю дверь и облегчённо вздохнул – Зерги была здесь, лежала на кровати, связанная по рукам и ногам. Рот ей для пущей надёжности тоже заткнули тряпкой. Жуга вытащил кляп, вынул нож и взялся за верёвки.

– Всё-таки пришёл… – занемевшим языком пробормотала Зерги и вяло улыбнулась. – Я уж думала, Яльмар тебя отговорил.

– Зря ты так. Он сейчас внизу.

– И вы что… всех? – Жуга кивнул. – Вдвоём?!

– Вдвоём. – Нож разрезал последнюю верёвку, и девушка села, растирая багровые запястья. – Ты как себя чувствуешь?

– Замёрзла. – Она зябко поёжилась и провела языком по сухим губам. – И пить хочется.

– Сейчас поищем чего-нибудь. Идти можешь?

– Могу… Ой, кажется, нет…

– Держись за меня.

Опираясь на Жугу, девушка кое-как дохромала до лестницы и остановилась в изумлении, завидев, какой раздрай учинили двое друзей.

– Господи… – пробормотала она, едва не наступив на тело Гельмута, и побледнела. Посмотрела на Жугу.

– Остальные сбежали, – хмуро сказал тот.

– Их же было десятка два! Вы запросто могли погибнуть!

– Они хотели тебя убить.

Яльмар сидел за столом посреди этого разгрома и сосредоточенно складывал столбиками трофейные талеры, время от времени хмурясь и шевеля губами. Завидев обоих, он помахал рукой и вылез из-за стола.

– Что два десятка собак против двоих мужчин! – фыркнул он. – Привыкли скопом нападать, вот и поплатились. А если б…

– Яльмар!!!

Девушка первая заметила движение и вскрикнула, предупреждая, но было поздно – лежавший в углу моряк вскочил и бросился на викинга со спины. Рука с зажатым в ней тесаком змеёй метнулась вперёд, и две пяди отточенной стали со скрипом вошли варягу в бок по самую рукоять. Прежде чем Жуга понял, что произошло, и рванулся на помощь, Курт (а это был он) одним прыжком перемахнул опрокинутый стол, раскрыл дверь и пропал в пелене летящего снега.

Яльмар покачнулся, зажимая рану, оглянулся недоумённо и медленно осел на пол.

– Трусливая шавка… – пробормотал он. – В спину…

Жуга скинул и сунул варягу под голову полушубок, стянул рубашку, оторвал от неё две широкие полосы и опустился на колени. Яльмар протестующе двинул рукой.

– Не надо, – сказал он и поморщился. – Всё, Жуга. Отвоевался я. Не зря собака выла…

– Ты кончай такие штуки, ты давай не помирай! – прикрикнул на него травник и повернулся к Зерги. – Голову держи!

– Без толку… всё это… – Силы быстро покидали викинга. – Знаю я… эти ножи… – Яльмар закашлялся – горлом пошла кровь – и поискал рукой. – Топор… – сказал он, поймав вопросительный взгляд Зерги.

– Дай, – не глядя кивнул ей Жуга.

Девушка с трудом вытащила топор и вложила варягу в руку. Широкие пальцы сомкнулись на рукояти мёртвой хваткой. Яльмар приподнялся и сел, собрав последние силы.

– Один! – крикнул он, вскинул топор в последнем приветствии и рухнул недвижим.

Топор с тяжёлым стуком упал на пол.

Кровь перестала течь из раны.

Норвег был мёртв.

Жуга посмотрел на девушку, на посох, лежавший рядом, опустил окровавленные руки и отвернулся.

Сколько можно отвечать смертью на смерть? Поди теперь разбери, кто всё это начал. Вот ещё одна, ну а зачем? Или всё-таки не он это творит? А тогда кто? Кто?

Он посмотрел на Зерги – в глазах у девушки стояли слёзы – и вздохнул. Может, права девчонка? Где он теперь, тот Ваха-рыжий, что пришёл с Хоратских гор? Ищи ветра в поле… А кличка прирастает. Раз, два – и вот уже никто не помнит имени. Три, четыре – и вот ты сам его забыл. Пять, шесть – и вот уж нет имени вовсе, а лезет ниоткуда новое прозвание, и хорошо ещё, если ты сам его себе сыскал по сердцу, по уму, по совести. A назвался груздем, полезай в кузов – живи так, как назвали. Дело известное: вещь без имени – не вещь, а имя завсегда попросит тела. А там и вовсе поминай как звали.

Тело. Приходящий-Во-Сне тоже говорил о теле.

Жуга потряс головою и сжал кулаки.

– Что ж, – сдавленно сказал он, – ты выиграл, колдун.

И медленно добавил, глядя в никуда:

– Приходи.

* * *

Чувство Силы возникло внезапно, словно кто-то в единый миг вытеснил Жугу прочь из его головы. Но на сей раз травник не просто наблюдал за тем, что происходит. Он запоминал. Запоминал, откуда идёт и куда вливается горькая серая струя неведомой мощи, а чужая память нашёптывала, как её вызвать. Запоминал, как с тихим шорохом сходятся края рассечённой плоти, как ищут и находят друг друга концы разорванных сосудов, как движется кровь, и как маленькая молния терзает стынущее сердце: бейся! бейся! И всё время кто-то еле слышно шепчет в голове, а у тебя или у Яльмара – не понять: дыши, дурак, дыши! теперь всё, теперь можно…

Теперь уже можно… позвать.

Первое, что Жуга увидел, вернувшись, были широко раскрытые глаза Зерги. Он опустил взор и еле сдержал радостный крик: норвег дышал! Там, где недавно зиял широкий разрез, теперь багровел неровный рубец.

– Ты… – Зерги коснулась викинга и посмотрела на Жугу. – Как тебе это удалось? – Внезапно её осенило, и девушка испуганно отдёрнула руку. – Скажи, я тогда тоже… вот так?

Сил говорить у Жуги не было, и он лишь кивнул в ответ.

– Ох… – Ладонь её метнулась ко рту. – А я-то не могла понять! – Она помолчала, прежде чем спросить о главном. – Так это был… Он?

– Да.

– Мой бог… – Она запустила пальцы в волосы и отвернулась. – Ты всё знал с самого начала? Знал и молчал?

– Это ты вызвала его?

– Я не знала! – выкрикнула она. – Я… я…

Жуга кивнул. Всё встало на свои места.

– Ты хотела вернуть Веридиса, – сказал он. – Колдунья-недоучка, потеряла голову вместе с любимым человеком. Да… – Он посмотрел на Зерги. Та молчала, потупившись, и Жуга продолжил: – Ты открыла Путь, не подумав, что кое-кто уже лет двести ждёт у запертой двери. А потом…

– Я испугалась… – прошептала Зерги, в бессилии до хруста ломая пальцы. Опустила руки. – Просто испугалась. Он… он хотел…

– Я знаю. – Жуга кивнул. – Не вини себя. Я сам трижды открывал эту Дверь. Один раз мне помог Бог, один раз – человек, и один раз – эта штука. – Он поднял руку с браслетом. – А ты была одна. Ума не приложу, как тебе это удалось, хотя… – Он помедлил.

– Что?

– Ничего. – Жуга вздохнул и помотал головой. Взъерошил волосы рукой. – Боль и отчаяние… Да. Они могут сделать многое. – Он посмотрел на Зерги. – Ты родилась и выросла здесь. Ты должна хоть что-то знать про этого… Кто он? Для чего вернулся? Что за битву проиграл?

– Я не знаю… Впрочем, погоди! – Она нахмурилась. – Ты сказал – двести лет?

Жуга пожал плечами.

– Может, меньше.

– Башня Ветров… – пробормотала Зерги и закусила губу.

– Что?

– Очень давно на месте теперешнего маяка стоял замок. Его построил один чародей. Сейчас уже никто не помнит его имени. Говорят, он хотел всех осчастливить, и боги покарали его за гордыню. Да, кажется, так. Был бой – он один сражался с ними всеми. Про него ещё песня сложена. Подожди, сейчас… Вот!

Ночь подняла над башней чёрный свой стяг —

Свой истинный крест, свой подлинный флаг.

Три армии собрались на расправу в ночь —

Три чёрных начала, три дьявольских сна,

Три чёрных начала адских трёх рек.

Что мог с ними сделать один человек?..

Сойдёмся на месте, где был его дом,

Где трава высока над древесным углём,

И зароем нашу радость в этом чёрном угле

Там, где умер последний человек на Земле…[12]

– Вот как… – Жуга помрачнел. – Осчастливить, значит… Зря он за это взялся. Мог бы и сам понять – хоть маг, а тоже человеком начинал. А у людей вечная забава землю делить, кроить да штопать заново, огнём и сталью, волшбой и просто силой рук… А небо – вот оно, режь его ломтями. Что, не получается? Вот то-то…

– Что теперь?

– А теперь я пойду. – Жуга встал и надел полушубок. Подпоясался кушаком. Поднял посох.

– К-куда?

– Колдун внёс свою плату, пора и мне долг возвращать. – Он взглянул ей в глаза и вздохнул. – Сегодня ночь большого прилива. Теперь я должен выиграть эту битву. Выиграть или погибнуть.

– Но почему?! Ты же сказал, что взять тебя он не в силах!

– Зато в силах взять тебя.

– А он может?..

Ответить Жуга не успел. Яльмар сел рывком, дико вращая глазами, лихорадочно ощупал себя с ног до головы и вытаращился на Жугу.

– Один и Фрея! – прохрипел он. – Ты?!

– Я. – Жуга невольно улыбнулся.

Яльмар спешно задрал на боку рубаху и поскрёб ногтем багровый рубец.

– Боги! Ты воистину великий ворлок!

– Как ты себя чувствуешь?

Яльмар отмахнулся, встал, расшвыривая скамейки, и двинулся к бочкам.

* * *

Снаружи бесновался ветер. Мело. Дождь со снегом пополам сменился сухим нездешним порохом поздней метели. Улицы опустели окончательно. Галлен затих в холодном сне, укрытый серым покрывалом зимних туч. Темнело. Часы на ратуше пробили шесть и смолкли, словно испугавшись собственного голоса, и только с берега доносился тяжёлый размеренный грохот прибоя.

По снегу, летящему с неба, шли трое: Жуга впереди, Яльмар и Зерги следом. Травник шёл без шапки, с босой головой. Казалось, он совсем не обращает внимания на снег и ветер. Девчонка же, наоборот, подняла капюшон. Последним шёл варяг. Он ещё не совсем оправился от удара, шатался, но остаться в корчме отказался наотрез.

– Ещё чего! – фыркнул он, едва Жуга об этом заикнулся. – Чтоб я да тебя, да одного… И думать не моги!

Яльмар осушил пару-тройку кружек пива, сжевал что-то на кухне и снова рвался в бой. Куртка его заскорузла от крови, но варяг не обращал на это внимания. Если б не разрез на ней, длинный и неровный, можно было подумать, что никакой раны нет.

Что касается Зерги, то с нею говорить и вовсе было бесполезно – в одной из комнат отыскался её хвалёный самострел, и при виде того, как загорелись её глаза, Жуга понял: всё – кричи не кричи, всё едино увяжется следом. Так оно и вышло. Бедовая деваха с радостным криком схватила своё сокровище, проворно сунула ногу в стремя – механизм щёлкнул, натягивая тетиву, – и вскинула арбалет к плечу. Фунтовая стрела с глухим ударом вошла в бревенчатую стену по самую пятку. Зерги усмехнулась, отбросила рукою волосы с глаз и повернулась к травнику.

– Я с тобой, – коротко сказала она.

Спорить Жуга не стал.

Городская стража так и не явилась.

– Куда идём? – спросил Яльмар.

– До маяка. – Жуга вдруг посмотрел на небо. – Не зря спешил колдун, ох, не зря… – Он поёжился. – Не опоздать бы.

– Он… где сейчас? – повременив чуток, спросила Зерги.

– Где-то рядом, – пожал плечами Жуга.

Зерги надулась:

– Не смешно.

– А я и не шучу. Он тут, со мной.

Жуга шёл без всякой хромоты, худой, поджарый, нёс посох под мышкой. Холодный ветер трепал его рыжие волосы.

– Это как? – опешил Яльмар.

– Так. – Жуга пожал плечами. – Дверь открыть – половина дела. Чего стоит душа без тела в этом мире? Дым-туман, одно название… Сколько их таких вокруг! Кабы все они силу имели, житья бы от них не было. Дух, он ведь телом силён.

– Но как он тогда всё поджёг?

– Господи! – Жуга остановился и так резко обернулся, что варяг с девчонкой чуть с разбегу на него не налетели. – Да неужели вы ещё не поняли, что сами дали ему силу? Он ведь искал, долго, упорно искал, а попадались крохи. Искорки. Порой и этого хватало, чтобы дело сдвинулось. Цыганчонок подпалил свою кибитку, ясно вам? Цыганчонок. И дом волшебника сожгла ты, Зерги. А ты, Яльмар, спалил свою ладью.

– Что?! – поперхнулся викинг, отшатнувшись. – Да ты в своём уме? Клянусь Одноглазым, не слыхал я большей нелепицы! Чтобы я свой драккар!..

– Ну, не нарочно, конечно.

Травник недоговорил. Сквозь шум прибоя донёсся топот, и все трое обернулись. Яльмар было потянул из-за пояса топор, но тут же плюнул и сунул его обратно: из плотной снежной завесы вынырнул запыхавшийся Янек.

– Подождите! Я с вами!

– Тебя мне только не хватало! – Жуга схватился за голову и отвернулся. – Я – это понятно, я обещал, но вы-то куда лезете?! Не надо вам идти, слышите? Не надо!

– Глупо идти в бой одному, – хмуро сказал варяг.

– Мне помогут. Три ветра будут там со мной.

– Три? – спросила Зерги. – Почему только три?

Жуга посмотрел ей в глаза.

– Я – четвёртый ветер, – просто сказал он.

* * *

До маяка добрались быстро – дорога шла под горку, даже ветер не так досаждал. Взошла луна. Тяжёлые волны бились у самого подножия чёрной башни – большой прилив! Огонь пылал высоко вверху, сигналя кораблям, потерянным в ночи, да только не было в море кораблей. Прибой доламывал остов выброшенного на берег когга, другой корабль всё ещё стоял на рейде. На миг Яльмару показалось, что на палубе блеснул огонёк, но только на миг. Сколько он ни таращил глаза, разглядеть больше ничего не удалось.

В башне царила темень. Жуга задержался у входа, осматриваясь, и уверенно двинулся вверх по ступенькам. Никаких ворот внизу не было и в помине, но на первой же площадке путь преградила массивная дверь сосновых досок, запертая изнутри. Жуга стукнул в неё пару раз кулаком и сразу понял, что вряд ли кто расслышит этот стук за грохотом прибоя.

Широкая ладонь Яльмара легла ему на плечо.

– Дай я.

Тяжёлый обух топора ударил гулко раз, другой, и вскоре с той стороны послышались шаги. Лязгнул засов, и в проёме приоткрывшейся двери возникла тёмная сутулая фигура с фонарём в руке. Неверный жёлтый свет выхватил из тьмы лицо, худое, всё в морщинах, как печёное яблоко, и тёмное от угольной пыли.

– Многие лета тем, кто живёт во тьме, – глухо сказал Жуга. – Впусти нас, старик.

Тот молча посмотрел на него, перевёл взгляд на Яльмара, на Зерги.

– Кто вы такие? Вас здесь не ждут, – хрипло сказал он.

– И всё же впусти нас. Мы проделали долгий путь.

– Я сказал… – начал было старик и осёкся на полуслове. Жуга шагнул вперёд. Ни Зерги, ни Яльмар, ни тем более Янек не видели в тот момент его лица, но всем троим показалось, что и голос и фигура Жуги изменились. Фонарь в руке смотрителя поднялся выше, старик сощурился подслеповато, разглядывая незнакомца, вдруг отшатнулся и, прежде чем кто-то успел сделать шаг, захлопнул дверь и с лязгом задвинул засов.

– Проклятие! – Жуга ударился плечом и сжал кулаки.

Яльмар намётанным глазом окинул дверь и хмыкнул: петли широкие, доски крепкие, в два ряда, вдоль и поперёк. Дело сложное, но если постараться…

– Дай я попробую. – Он снова вынул топор.

– Стой, где стоишь! – коротко бросил Жуга.

Голос его хлестнул бичом, заставив варяга замереть на месте, он даже удивиться не успел. Жуга помедлил краткий миг, негромко что-то произнёс, дважды глубоко вздохнул и… шагнул вперёд.

Брызнули щепки. Зерги ахнула, Янек вскрикнул испуганно, и даже у видавшего виды варяга отвисла челюсть при виде того, как Жуга прошёл сквозь дверь, оставив узкий неровный пролом с лохматыми краями. На краткий миг оставшиеся трое ощутили, как потоки силы сквозняком пронзили их и умчались прочь. Друзья переглянулись и молча полезли следом. Жуга меж тем шагнул к онемевшему смотрителю и протянул руку за фонарём.

– Дай, – требовательно сказал он. Смотритель повиновался. – Почему ты закрыл дверь?

Старик пожевал впалым ртом. Поднял голову, посмотрел на Яльмара, на Жугу и потупил взор.

– Испугался.

– Что ж, ответ правдивый. – Жуга усмехнулся. – А теперь уходи. Я не держу на тебя зла.

Ни слова не говоря, смотритель спешно шагнул за порог и исчез в темноте. Жуга протянул фонарь варягу.

– Возьми. Ступеньки крутые.

– А как же ты?

– Я и так всё вижу.

Они поднимались осторожно, медленно, чувствуя ладонями, как вздрагивает при каждом ударе волн холодный камень старых стен. Перил не было, узкая каменная лестница обрывалась в пустоту: башня оказалась полой. С верхней площадки спускались канаты подъёмника. Мощный поток воздуха шёл снизу вверх, словно в печной трубе. Впрочем, это и была труба – иначе пламя наверху давно б погасло, сбитое дождём и ветром.

Вершина башни объявилась неожиданно – огороженная зубчатой стеной площадка шесть на шесть шагов и обжигающий огонь посередине. В углу, заботливо укрытые промасленным чехлом, стояли припасённые клети с углем.

Жуга словно забыл о спутниках. Он прошёлся туда-сюда, остановился у восточной стены и взялся за лопату. Подбросил угля в огонь, встал к нему спиной и поднял посох. Он стоял неподвижно, глядя в темноту, и Зерги не могла взять в толк, как он выдерживает обжигающий жар с одной стороны и леденящий холод ветра с другой, затем будто кто шепнул на ухо: «Не так! Смотри по-другому!» Вспомнились уроки Веридиса. Короткий наговор – и ей внезапно стало видно, как весь этот жар, сплетясь в тугой, невидимый глазу жгут, уходит в темноту из рук, держащих посох. Жуга молчал, стиснув зубы и закрыв глаза, пот градом катился по его лицу, высыхая на ветру, и Зерги вдруг поняла.

Это был вызов.

На дальних берегах, в пустотах гор, в пучине океана, в чаще леса открывали глаза спящие твари – призраки былого. Поднимались и неслись, расправляя крыла, спешили на бой, чуя издали Древнюю Кровь.

Все континенты могут лежать на дне, но древняя ярость от того не уменьшится. Не враги, так призраки врагов придут на битву. Теперь Зерги понимала, что чувствует Жуга – колдун ведь тоже был один в той битве. Кто знает, кому перешёл дорогу павший чародей, в чьи дела вмешался – людей, богов?.. Да и так ли это важно? Он потерял всё разом – жизнь, жену и нерождённого сына, о каком покое могла после этого идти речь?

И он вернулся.

«Искорки», – припомнилось вдруг ей. Малые крохи. Она посмотрела на Жугу и почувствовала, как по спине забегали мурашки. Если они – варяг, цыган и ученица колдуна – лишь искорки в ночи, то кто этот рыжий странник, вышедший за них на бой?

А в следующий миг пришли они.

* * *

Нападавшие стали видны внезапно, словно подняли заслонку, их скрывавшую. Их было много, бесконечно много самых разных существ. Казалось, сам воздух ощетинился когтями и клыками. Бились крылья, кривились слюнявые пасти. Зерги не знала, куда смотреть, да и не хотелось смотреть – ей было страшно смотреть на этот жуткий нескончаемый поток. Где, когда, зачем и кто их сотворил? Или…

Или они были всегда?

Взор не мог оторваться от этих полчищ – была в их уродстве некая чуждая, дикая и ужасная красота – красота бесконечной ярости и страха, ибо, в конце концов, от чуда до чудовища тоже всего один шаг.

Посох Жуги взметнулся, принимая удар, и первые ряды врагов исчезли, сметённые огненным потоком. «Я – четвёртый ветер!» – вспомнились девушке слова рыжего странника, а в следующий миг костёр начал угасать. «Огня!» – не оборачиваясь, страшным голосом вскричал Жуга. Яльмар огляделся суматошно, метнулся в угол, схватил в охапку корзину с углем и вывалил в костёр почти половину.

Зерги не помнила, сколько времени длился бой, помнила только, как Жуга вдруг пошатнулся, и тварь – маленькая, не больше крысы, но с огромной пастью, – прыгнула ему на спину.

Больше она не думала. Арбалет сам взлетел к плечу, стрела настигла бестию в прыжке и унесла в темноту.

– Не смей! – Жуга обернулся и встал, отбиваясь, огромный, страшный. – Это… моя… битва! Или хочешь… погибнуть тоже?!

Но было поздно – Яльмар одним прыжком достиг южной стены, через которую валили всё новые монстры, руна грома блеснула на лезвии, и в следующий миг викинг с диким криком «Один!!!» врубился в самую гущу врагов, разя направо и налево.

А через миг оглушающе хлопнул бич, сметая тварей с северной стены.

Отступать было поздно: они стали четырьмя.

…Порывы западного ветра, крутящийся огненный посох, бросок и отскок, удар за ударом туда, где никто не ждёт…

…Тяжёлый, страшный удар ледяного топора с бескрайних северных равнин, сполохи на лезвии, вечная стылая вьюга-пурга, костенелые пальцы, мороз до костей, до кончиков…

…Гибкий перехлёст южных ураганов, танец змеи и хлыста, чёрный завиток хвостатой бури, срывающей крыши с домов, секущий глаза песчаной плетью пустыни…

…Восточные грозы, косой завесою летящий ливень белых стрел, и молнии, которые таятся в чёрном колчане…

Ветер! Холодный чистый ветер собирал свою жатву!

Далеко внизу мелькнуло белое пятно поднятого паруса: корабль в гавани снялся с якоря. Ганзейцы уходили в шторм. Жуга усмехнулся. Камень на его браслете пылал. Восьмилучевая звезда – роза ветров. Они сами выбрали свою судьбу, сорвав её с браслета. Этот корабль не утонет, ему суждена другая судьба. Ему долго не увидеть берегов. Очень долго.

Может быть, вечно.

Жуга крепче сжал посох, смерил прищуром глубокие пасти и вновь обернулся к стене.

Они стояли у огня, на вершине башни, плечом к плечу, отбивая атаку за атакой.

Четверо.

Вместе.

И почему-то на сердце у них было очень легко.

* * *

В старом доме на улице жестянщиков, в маленькой комнатке под самой крышей проснулся мальчик. Он долго лежал без сна, с замиранием сердца прислушиваясь к грохоту за окном, затем набрался храбрости и выглянул наружу, в любой момент готовый юркнуть обратно в спасительную темноту старого одеяла.

– Мама? – робко позвал он, щурясь на пламя свечи.

Мать, худая темноволосая женщина с серыми глазами, самый ласковый и добрый человек в мире, отложила вязанье, поправила на плечах тёплую серую шаль и подошла к кровати.

– Что, сынок?

– Мне страшно, мама! – пожаловался он. – Что гремит?

Женщина вздохнула.

– Это гроза.

Глаза мальчишки округлились.

– Разве зимой бывает гроза?

– Бывает. – Она улыбнулась. – Это зимняя гроза.

– А нас не убьёт?

– Не бойся. – Она подоткнула одеяло, наклонилась и поцеловала сына в лоб. – Она нас не достанет. Спи.

Успокоенный, мальчик откинулся на подушки.

– Только ты посиди со мной, – попросил он. – Ты не уходи.

– Я здесь. – Она улыбнулась. – Я рядом.

Он долго лежал без сна, испуганно вздрагивая всякий раз, когда снаружи особенно громко бухало, но вскоре глаза его против воли начали слипаться, он зевнул раз-другой, улыбнулся и вскоре засопел. Мать посидела у кровати, осторожно высвободила руку из цепких детских пальцев и подошла к окну. Сдвинула занавеску и долго смотрела, как бьют раз за разом в вершину старой башни слепящие стрелы молний – прямо в огонь маяка. Вздохнула, перекрестясь, сняла щипцами нагар со свечи и снова взялась за рукоделие, но работа не шла.

Она родилась в этом городе и прожила всю жизнь, но никогда не видела ничего подобного. Ей было по-настоящему страшно.

И сотни мужчин и женщин в Галлене вздыхали, молились, ждали и не могли дождаться, когда же, ну когда настанет утро…

* * *

Был день. Настоящий, солнечный, почти безветренный – из тех ласкающих душу дней, что иногда случаются среди зимы, хотя до весны ещё далеко. Жители Галлена открывали окна и двери, недоверчиво косились на небо, но нет – ни единое облачко не нарушало хрупкую синеву до самого солнца. Море искрилось мелкими блёстками, сменивши гнев на милость. Волны лениво набегали на берег, вороша песок и гальку, и с тихим шорохом откатывались обратно. Ожил и загомонил, сперва робко, затем в полную силу притихший рыбный рынок, на берегу уже расправляли сети рыбаки, и мало кто заметил исчезновение ганзейских кораблей – ушли и ушли, и бог с ними.

Обрывистый каменный нос далеко выдавался в море, скрывая и город, и порт, и даже башню маяка. Голые скалы здесь сменялись травянистыми пустошами, кустарником и чахлым редколесьем. На плоской бесснежной вершине холма сидели двое – рыжий парень в полушубке, с посохом в руках, и девушка, одетая в мужские штаны и зелёную куртку. Слышался негромкий разговор.

– Яльмар корабль покупать надумал. Знаешь?

– Знаю. – Парень кивнул. – Он мне уже похвастался. Сторговал чуть ли не за полцены какой-то кнорр или как там его… С собой звал, да я отказался – не по душе мне море. Мне бы лес да горы, а если уж вода, так мне и озера хватит.

– Бр-р… – Девчонку передёрнуло. – Не люблю лес. Всё время кажется, будто за тобой следят из-за деревьев.

– А я, наоборот, не понимаю, что ты в море находишь.

– Ты здесь летом не бывал. Вот где красота! Море тёплое, ласковое. Выйдешь поутру, посмотришь, и душа не нарадуется, до чего ж хорошо!

– Может, ещё побываю, – вздохнул он и посмотрел на собеседницу. – А ты куда теперь? Или в город вернёшься?

– Вернусь, – кивнула та.

– А жить где? Хотя постой… – Жуга нахмурил лоб. – Та лачуга, где мы ютились… Неужто твой прежний дом? Ну, конечно! – Он хлопнул себя по лбу. – А я-то голову ломал, откуда там дрова, вода, одеяла… Ну останешься, а дальше что?

Девушка пожала плечами.

– Попробую ещё раз.

– Ещё раз что? Уж не Веридиса ли вернуть?

– Да. Не смотри на меня так. Я теперь сильнее и, наверное, умнее, чем была.

– Ты гонишься за мечтой. Может, даже за несбыточной.

– Я знаю, – негромко сказала Зерги и вздохнула. – Но это лучше, чем вообще не знать, о чём мечтаешь. – Она вдруг встрепенулась. – Скажи, Жуга… в тот раз, помнишь, ты говорил, что трижды открывал Дверь… Для кого?

– Всякое бывало, – уклончиво ответил тот. – Не хочется вспоминать.

– Ну всё-таки! Хотя бы в первый раз – для кого?

– Для себя.

Девушка закусила губу и потупила взор.

– Значит, ты тоже побывал там? – Жуга не ответил. – Ну а потом?

– Потом – для друга, но это вообще другая история. А в третий раз… Мне бабка-травница помогла. Мальчонку мы одного вернули, да только сама она заместо него ушла. Вот такое вот… – Он сжал пальцы и умолк. – Не надо тебе с этим делом играться. Раз обожглась, и хватит. Вдругорядь так не повезёт.

– Я буду осторожной. Обещаю.

Некоторое время лишь ветер и шелест прибоя нарушали тишину. Наконец Жуга поднял голову.

– Зерги…

– Что?

– Я хочу быть с тобой, – сказал он. – Ты знаешь, я давно хотел сказать… Не знаю…

– Не надо, Жуга.

– Почему?

– Всё ушло. Это был сон. Забудь, не вспоминай об этом. Так будет легче и тебе и мне.

– Мне будет трудно тебя забыть.

Та пожала плечами.

– Не забывай.

– Мне больно будет вспоминать.

– Не вспоминай.

– Но я так не могу! Тебя послушать, так всё проще некуда, а я всё никак не научусь прощаться с теми, кого любил… Прости.

– Незачем просить прощения – это я, дура, всех запутала, и себя, и тебя тоже. А всё оказалось не так. Я всё ещё люблю его.

– Как мне вернуть тебя?

– Заколдуй меня, – предложила та. Серые глаза смотрели прямо и серьёзно, почти просительно. – Приворожи. Ведь ты можешь.

Тот помотал головой.

– Это будет нечестно.

– Зато просто и легко. Ты же знаешь моё имя. Или нет?

– Знаю. – Жуга кивнул и улыбнулся грустно. – Знаю, Алина. Чтобы вернуть человека, всегда надо знать его истинное имя.

Зерги прищурилась в лукавой усмешке.

– Ты ошибся всего на одну букву.

– Да неужели? – Жуга склонил голову набок и придвинулся поближе. – Сказать, на какую, или не надо?

– Ну и хитрила ты! – Зерги рассмеялась и замахнулась в притворном гневе. Жуга поймал кулак на полпути, и оба, сцепившись, с хохотом и визгом покатились вниз по склону – небо и земля закружили в безумной карусели – и остановились только возле самой воды. Сели, отряхиваясь и отплёвываясь, продирая залепленные снегом глаза.

– Дурило гороховое! – буркнула Зерги, выскребая из-за шиворота мокрый снег. Выскребла, швырнула в травника. Тот увернулся.

– Ну так с кем поведёшься…

– Ну тебя! Смех один с тобой.

– Хорошо хоть не слёзы. – Он вздохнул и улыбнулся. – Грустная у нас с тобой вышла история. С несчастливым концом.

– Это только в сказке всё хорошо кончается. В жизни весёлого мало. Каждый ребёнок едва родился, а уже плачет. Хоть бы один засмеялся. – Зерги придвинулась ближе, протянула руку, взъерошила его рыжие волосы. Холодные пальцы тронули шрам на виске. Жуга молчал, глядя девушке в глаза. – Глупый, глупый маленький лисёнок… – Она улыбнулась. – Что тебя тянет? Куда ты идёшь? Что за мечты тебя влекут?

– Если б я знал это сам… Да и нет у меня никаких мечтов… мечтей… мечт… тьфу ты, чёрт! – Вконец запутавшись, он рассмеялся и взял её руку. Прижался щекой к ладони и умолк.

Зерги задумалась, вспоминая, и вдруг встрепенулась.

– Что?

– Да так… Вспомнилось одно старинное присловье. Подумалось вдруг: а ну как тебе пригодится.

– Какое присловье? – Жуга насторожился.

Зерги улыбнулась и прочла:

Четыре есть зверя и времени года,

У каждого место своё и порода:

Волков встретишь к помощи,

Псину – к беде,

Медведь спросит строго и плату возьмёт,

А лисы помогут, да всё не тебе.

– Как-как? Помогут, да всё не тебе? – Жуга задумчиво потёр подбородок. – Интересно… хоть и не совсем понятно. Там было ещё что-нибудь?

Зерги пожала плечами.

– Может, было, я не помню.

Взгляды их встретились, и оба сразу умолкли.

– Береги себя, – неловко сказала Зерги.

– Мы увидимся снова? – спросил, помолчав, Жуга.

– Кто знает? – ответила она и тихо повторила. – Кто знает…

Жуга ничего не сказал.

Они стояли, мокрые, в снегу, стояли и смотрели друг на друга.

А ветер пел высоко вверху свою вечную песню.

Они стояли и смотрели.

А ветер пел высоко вверху.

Они стояли.

А ветер пел.

Они…

…и ветер.

Оправа:

Говорящий

6

На сей раз медведь молчал довольно долго.

«Это тоже стихи?» – спросил он наконец.

– Какие?

«Про меня и про других».

– Да.

«Нам, сухопутным, рыбу не понять, и плавать поверху на деревянных досках тоже дело глупое. Хотя откуда вам быть умными? А пиво ваше доводилось мне пробовать. Горчит, но вкусно, пахнет хмелем и приятно животу. А женщина… Гм… Трудно разобраться. И почему-то мне немного больно. Ах-р!!! Ну конечно – боль! Вот, вот чему сродни вся ваша дружба. Да. Это я понимаю. А тебе? Тебе разве не было больно?»

– Издеваешься? Конечно, было.

«Так почему ты не бросил это всё?»

– Легко тебе говорить! – Травник уселся поудобнее. – Что ты знаешь о любви? У вас, зверей, всё просто – вы ищете себе пару, только если настаёт такое время, гон. А после гори оно огнём! Своих детей сожрать готовы.

«Не говори мне про огонь!»

– Хорошо, не буду. Но сам посуди, разве я не прав?

«А разве вы порой не убиваете своих детей?»

Жуга промолчал. Затем заговорил, медленно, нехотя:

– Я пробовал забыть. Я был в отчаянии. Хотел начать жить заново. Не вышло. Это сильнее меня.

«Не надо злиться. Просто я хочу понять, зачем ты всё это делаешь. Когда ты сам поймёшь себя, вопросы станут не нужны».

Травник поднял взгляд на зверя.

– А может, я тоже один из вас? Такое возможно?

Медведь покачал головой:

«В тебе нет волчьей прямоты, зла псов и жадности медведя».

– А как насчёт лисиц?

Враг моего врага

Всю ночь, весь день и всю вторую ночь мела метель, вздымая юбками в прощальной кутерьме лежалый серый снег, кружилась вихрем, провожая зиму-госпожу последней пляской, и лишь к утру на третий день угомонилась наконец.

В густом лесу царила тишь. Снег лежал на поляне повсюду: на старых пнях, торчащих тут и там, на согнутых ветвях деревьев, на плоских, щербатых от времени камнях старого дольмена. Был снег тяжёлым, ноздреватым, каким ему и полагается быть в конце февраля, и уже не хрустел под ногой здоровым зимним огурцовым хрустом, только проседал со скрипом, тяжко, неприятно.

Всходило солнце.

Сорока на ветвях суматошно завертела головой, слишком поздно услыхав шаги, расправила крылья и взлетела, стрекоча, сверкая белыми боками. Мелькнула меж деревьев и уселась на макушке высокой ели, с любопытством глядя вниз, где показались люди.

Двое вышли на поляну одновременно с разных сторон, один с севера, другой с юга. Шагнули на нетронутый снег и остановились, молча глядя друг на друга.

Они были похожи, эти два странника. Очень похожи. Перепутать их было проще простого – оба рыжие, кудлатые, худые телом и лицом, обоим можно было дать на вид лет двадцать. Они могли бы быть братьями, и даже шрам, косой чертой пометивший висок пришельца с юга, в точь повторял такой же у второго странника.

Но была между ними и разница.

Пришедший с севера одет был в старый полушубок, местами порванный и кое-как зашитый, выглядел усталым, словно после долгого пути. Бог знает, где и как провёл он нынешнюю ночь, спасаясь от холода и ветра, вероятно, где-нибудь в стогу. В буйных рыжих волосах, не знавших гребешка по меньшей мере две недели, застряли ломкие золотистые соломинки. В руках его был посох, за спиной котомка.

Второй казался моложе, волос имел покороче, шёл налегке, а одет был совершенно не по погоде – в серые домотканые штаны, рубаху и мохнатую безрукавку белой овчины. Имей сорока чуть больше соображения, чем отпущено глупой птице, её непременно удивила бы ещё такая нелепость: следов на снегу он не оставлял.

Они сошлись посредь поляны и встали там, лицом к лицу, где замерли в извечном хороводе серые круги руин. Странник с юга первым нарушил молчание.

– Зачем ты здесь? – спросил он тихо.

– Пришло время, – медленно ответил другой, – и я вернулся.

– Всё возвращается на круги своя, – кивнул парень в безрукавке. – Чего ты хочешь теперь? Помощи?

Тот покачал головой.

– Совета, – сказал он.

– Глупо спрашивать совета у себя самого.

– Не так уж и глупо. Ты – это не совсем я, а я – совсем не ты. Ты можешь войти туда, куда я и заглянуть боюсь.

– Так чего ты хочешь? – помедлив, повторил вопрос пришелец с юга.

– Я стал другим.

– Всё меняется. Даже камни не вечны.

– Да, но… – Странник с посохом помедлил. Прошёлся пятернёй по волосам. – Это что-то другое, – наконец сказал он. – Я не тот, кого раньше звали Ваха-рыжий. Но… я и не Жуга. Или нет, не так. Жуга – это не совсем я.

Странник с юга поднял бровь:

– Почему тебя это тревожит?

– Я стал злым. Я убиваю.

– Справедливо?

– Не знаю, – ответил тот и тихо повторил: – Не знаю. Но я больше не хочу. В моей душе печаль и пустота.

– Это бывает.

– Я уже забыл, каким бывает счастье.

– А вот это уже хуже. Что ты помнишь?

– Боль.

– А ещё?

– Страх. Печаль. И снова боль. Даже любовь, и та для меня обернулась болью. Порой мне кажется, что я чувствую разлуку раньше встречи. Я мечусь туда-сюда, и всё чаще Сила вертит мной как хочет.

– Ты же всегда знал, где нужно остановиться.

– А теперь не знаю. – Он поднял взгляд. – Я просто устал от всего этого. Я больше ничего не могу дать. Я больше ничего не хочу брать. Мне хочется отбросить своё имя.

– Опасно даже просто взять себе имя. Ещё опаснее играть с ним в такие игры.

– Пускай.

– Разок ступив на этот путь, уже нельзя вернуться. Ты потеряешь больше, чем найдёшь.

– Пускай.

– У каждого своя ноша.

– Может быть. Но что за радость нести её без толку?

– Так ли уж без толку? – усомнился странник с юга.

– Пока я только убивал.

– Помогая другим!

– Так можно оправдать всё что угодно! Я так не хочу.

– А как ты хочешь?

– Мне надо знать, стою ли я хоть чего-то сам по себе.

– Ты видел, как растёт трава. Ты видел тени на воде и танец ветра под луной. Неужели тебе этого мало? Многие умирают, не узрев и малой толики этой красоты.

– Я видел горе, кровь и разрушения.

– Ты познал дружбу и любовь.

– Я познал разлуку и предательство.

Странник с юга покачал головой:

– С такими мыслями ты не найдёшь своего пути. Ты сам себе враг.

– Пускай так, – кивнул парень с посохом. – Но что мне теперь делать?

– Ищи того, кто враг твоего врага.

– Но ты выполнишь мою просьбу?

– Будь по-твоему.

Странник в безрукавке склонил в согласии рыжую голову и медленно растаял в воздухе. Воцарилась тишина. Тот, кого раньше звали Жуга, остался стоять, опираясь на посох, затем вздохнул, огляделся и медленно двинулся в лес, обходя седые камни.

Возле большого куста лещины он задержался, заприметив на ветке два орешка, невесть как уцелевших с осени. С минуту он молча на них смотрел, чему-то улыбаясь, сорвал их и скрылся за деревьями.

* * *

Пушистый заяц в зимней шубке вылетел стремглав на середину поляны и замер столбиком, торчком наставив уши. Вздрогнул, заслышав далёкий охотничий рог, рванул бегом и запетлял меж дерев. Шум нарастал, приближаясь. Прошла минута, другая, и вдруг из-за кустов, захлёбываясь лаем, выкатилась свора. Злые вислоухие гончие мчались быстро, летя в прыжке над мокрым снегом. Закружили меж камней безумным колесом – след здесь раздвоился – и вскоре, выбрав из двух цепочек следов одну, продолжили погоню.

Роняя снег с еловых лап, показались трое всадников.

– Заяц, Ваша Милость, – с почтением в голосе сказал один из них – немолодой высокий ловчий. Оглядел поляну и нахмурился, задержавши взор на каменных кругах.

– Заяц! – фыркнул разгорячённый скачкой дородный мужчина в богатом, шитом золотом охотничьем кафтане. Метнул на ловчего сердитый взгляд из-под косматых сдвинутых бровей. – Какого чёрта! Ни оленя, ни вепря твои глупые псы не способны поднять! Разве это охота?!

Третий всадник – самый молодой и тяжелее всех нагруженный – почёл за благо промолчать.

– День только начался, пан Владислав… – Ловчий виновато развёл руками и поднял рог, висящий на ремне. – Отозвать собак?

– Чёрт с ними, – буркнул тот. – Какая-никакая, всё пожива. Поехали… Эге! – Он вдруг остановился посреди поляны. – А это что за след?

– Похоже, человек… – несколько неуверенно сказал ловчий, наклонился к истоптанному снегу и двинул коня на край поляны.

– Какой человек? Что он делает в моём лесу? Откуда?!

– Вся челядь погналась за той лисой, мой граф, – подал свой голос юный оруженосец, – так что этот точно не из наших.

– Собаки взяли его след! – воскликнул удивлённо ловчий.

– Отлично! – Пегие усы пана Владислава встопорщились в недоброй усмешке. Он поравнялся с ловчим и хлопнул его по плечу. – За ним!

Издалека донёсся приглушённый лай. Граф прислушался и кивнул удовлетворённо.

– Кришан! – Он обернулся к юноше. – Сзывай всех – поглядим, что за дичь нам попалась.

Оруженосец поудобнее перехватил копьё и поднял рог. Тяжёлый трубный звук гулко разнёсся в зимней тишине и замер меж ветвей. С востока ветром донесло ответный зов, и парень тронул лошадь быстрым шагом, догоняя господина.

Сорока встрепенулась, осыпая снег с ветвей, взлетела и направилась за ними – посмотреть на новую забаву.

* * *

На краю леса собаки нагнали худого рыжего парня с котомкой. Тот встал спиной к дубовому стволу и преловко отбивался посохом – одна собака дёргалась, скуля и зарывая морду в снег, другая ковыляла на трёх лапах, но остальные взяли путника в кольцо и с хриплым лаем прыгали около. Время от времени то одна, то другая бросалась вперёд и отскакивала. Полушубок странника был продран, на штанах ниже колена расплылось кровавое пятно.

Завидев эту схватку, граф рассвирепел.

– Моих собак лупить! – взревел он. – Запорю гада! Эй, Варга! Отзови псов!

Ловчий крикнул. Собаки неохотно отступили и легли на снег, ворча и огрызаясь. Сам ловчий спрыгнул с коня и занялся ушибленной псиной. Рыжеволосый парень у сосны опустил посох.

– Здоров будь, пан вельможный, – сказал он и умолк, дыша тяжело и сбивчиво.

Оруженосец тронул коня шагом и подъехал ближе, наставив на странника тяжёлое копьё.

– А ну-ка, брось дубину, смерд.

Посох упал в снег. Оруженосец Кришан спешился, воткнул копьё в снег и подошёл к незнакомцу, поигрывая плетью.

– Кто таков? Как звать?

Сказал, будто плюнул. Парень молчал, угрюмо нахмурясь.

– Отвечай, когда спрашивают! Или имя своё позабыл со страху?

Тот молчал.

– Стало быть, позабыл! – усмехнулся Кришан. – Ну а про то, что в угодьях графских промышлял, небось тоже не знаешь?

– Я не промышлял, – ответил глухо тот. Взгляд его синих глаз, колючий, как репей, задержался на графе. – А что в лес твой ненароком забрёл, так то без злого умысла…

Граф сделал знак рукой. Плеть свистнула, ударив парня по ногам, и тот невольно рухнул на колени. Кришан шагнул вперёд, схватил его за волосы и развернул лицом к себе.

– Его светлость графа Цепеша, – рявкнул он, – надлежит звать «Ваша Милость» и никак иначе! Понял, смерд?

– По… нял…

– Не слышу?!

– Понял… Ваша Милость… – процедил сквозь зубы тот.

– Так-то лучше! – усмехнулся граф Цепеш. – А ну, встань!

Рыжий медленно поднялся.

Из-за деревьев донёсся шум, и вскоре с топотом и звоном накатила кавалькада. Разгорячённые, потные, всадники закружили, сбивая снег с деревьев. Бока коней дымились паром. Один спешился, другой подъехал ближе, поднял на руках лису. Граф одобрительно кивнул и снова повернулся к страннику.

– Чей ты холоп? – спросил он.

– Ничей, – ответил хмуро тот. – Я с гор, а там не делят землю.

– Гляди – строптивый! – Граф нахмурился. – Значит, говоришь, пришлый… Чем промышляешь? Отвечай!

– Травник я.

– Вот как? Ага… Михай! Проверь его мешок.

Михай, дородный чернявый парень из тех, что подоспели позже, проворно соскочил с коня, содрал у парня с плеч котомку и по локоть запустил в неё руку. Пошарил, вынул горсть зелёной трухи, понюхал и бросил обратно.

– Травы, пан Владислав! – доложил он и вывернул мешок.

Что-то круглое, гораздо более тяжёлое, чем травы, мелькнуло в воздухе и улетело в снег, оставив ямку. Странник рванулся и замер, чуть не напоровшись на нож в руках оруженосца.

– А ну, тихо! – угрожающе сказал Кришан. – Тихо, смерд! А не то…

Михай поскрёб в затылке и полез раскапывать снег. Вынул и вытер находку о рукав. В руках у него оказался браслет с чёрным камнем и семью фигурными подвесками по ободу.

– Бранзулетка, пан Владислав!

– А ну, подай сюда…

Владислав Цепеш повертел браслет в руках, подёргал за одну подвеску, за другую. Полюбовался камнем, усмехнулся.

– Забавная вещица… Где украл? – осведомился он.

– Это моё, – ответил рыжий.

Граф рявкнул, наливаясь кровью:

– Ты что же, врать мне вздумал?! – Рука его рванулась кулаком, сорвав висюльку на браслете; парень вздрогнул. – В моём лесу травы собираешь, моих собак побил, а теперь ещё и врёшь?!

– Я не вру, – подняв упрямо голову, сказал тот. – Это моё.

– Вяжите подлеца! – распорядился Цепеш.

Два дюжих молодца мгновенно сбили парня с ног, уткнули в снег лицом и скрутили ему руки за спиной.

– Куда его, Ваша Милость? – спросил один.

– Везите в замок. Травы тоже заберите. – Граф перехватил колючий взгляд рыжего бродяги и ухмыльнулся. – Браслет покамест я себе возьму: а ну как истинный хозяин объявится? А ты не горюй: тебе другой подыщем… даже два!

Он хохотнул. Челядь тоже засмеялась. Граф обернулся к ловчему:

– Эй, Варга! Что, псы твои ещё способны бегать? Давай подымай их!

Тот вскинул рог и затрубил, граф пустил вскачь коня вослед собакам, и вся охотничья орава с гиканьем и свистом умчалась.

Два всадника остались на поляне. Они не торопясь перекусили, глотнули вина из фляги и, перебросив пленника поперёк седла, двинулись к темневшему неподалёку замку. Спешить им было некуда – лишь в редких случаях графская охота оканчивалась засветло.

* * *

Странник молчал, качаясь вверх и вниз на крупе лошади. Руки, связанные за спиной, выворачивало из суставов, лука седла врезалась в бок. Хотелось пить. По счастью, лошади шли шагом, но всё ж к концу пути боль поглотила все другие чувства…

Громада замка вырастала медленно. Рыжеволосый странник видел в своей жизни замки, но этот затмевал всё, виденное ранее. То была Поэнари – личная крепость Влада III. Деревья перед ней вчистую были снесены версты на полторы во все четыре стороны, наверное, чтобы тайком не подобрался враг. Стены, высокие и неприступные, венчались мощными квадратами зубцов. Вокруг был ров с водой, застылый в серый лёд и заметённый снегом. Шесть башен разной высоты смыкали стены по углам, а в самой середине, словно замок в замке, высились четыре сросшиеся башни преогромной цитадели.

Во дворе было тихо, да и некому было шуметь – два стражника в воротах, конюх, подбежавший расседлать коней, да женщина, шедшая с пустой корзиной, – вот и весь народ. Если кто и был ещё, предпочитал сидеть в тепле. Снег, чёрный и истоптанный, лежал во всех углах. Полоскалось бельё на ветру. Пахло дымом и горелым молоком.

Странника стащили с коня.

– Что граф? – спросил, зевая, конюх. – Ещё охотится?

– Угу, – с ленивой неохотой отозвался один из всадников. – Отведи коней да разыщи Хорию. И живей, а то мы и так устали, да стоять ещё…

Тот кивнул, увёл лошадей на конюшню и скрылся в замке.

Здесь все были какие-то сонные – и всадники, и этот конюх, и два стражника у входа. И даже Хория – кузнец лет сорока, до глаз заросший чёрной бородой и широченный, как сундук, казалось, тоже только встал с лежанки, а может, так оно и было. Был миг, когда страннику почудилось, что он сам уснул и видит сон – бредовый, страшный, но всё же сон, однако миг прошёл, вернулась боль в заломленных руках, и наваждение сгинуло.

– А что с ним делать? – спросил кузнец.

– В подземелье.

– А, ну-ну…

Пленника втолкнули в полутёмную кузницу, развязали ему руки и содрали с плеч тулуп. Держали крепко и умело – толком не пошевелишься. Хория затеплил трут и долго раздувал огонь, сопя и кашляя, затем накинул жжёный войлочный передник, мехами раскалил две малые заклёпки и нашарил на стене браслеты кандалов. Длинная цепь, зазвенев, потянулась по камням. Кузнец смерил взглядом железные кольца, кивнул и всё так же безразлично потребовал:

– Руки.

Наручники он заклепал почти не глядя – привычная, видать, была работа, – и после, положив углей в горшок, направился к подвалам. Рыжего парня под руки тащили следом. Спустились узкой лестницей. В стене обнаружился горелый факел, кузнец зажёг его и потянул за ржавую скобу, отворяя старую, белёсую от мёрзлой плесени дверь. Шагнул вперёд и оглянулся:

– Куда его?

– Да всё равно куда, – ответил стражник, державший цепь от наручников. – Вон туда хотя бы.

Кузнец замялся:

– Туда не надо бы – там баба.

– Да не один ли чёрт! – ругнулся стражник. – Сади, где знаешь!

В подвале было сыро и темно. Свет факела плясал над головой. Со всех сторон давил холодный дикий камень, казалось, неровная кладка потолка вот-вот обрушится. Хория выбрал третью дверь. Замков здесь не было, лишь толстые тяжёлые засовы. Дверь вела в темницу – комнатушку пять на пять шагов с земляным полом и двумя лежаками. На одном бугрился ворох серого тряпья, от которого к кольцу в стене тянулась цепь. В окно, настолько маленькое, что решётка там была бы лишней, сочился тусклый зимний свет. Кузнец ушёл и вскоре вернулся с инструментом. Цепь закрепили на кольце и удалились.

Воцарилась тишина.

Тот, кто назвался травником, постоял с минуту, размышляя, окинул взглядом пол и потолок, покосился на окошко. Шагнул к двери – цепь натянулась, не пуская. Понятно стало, почему на двери нет замка. Он опустился на лежак, рассматривая руки, поскрёб ногтем ещё тёплые головки заклёпок. Ковка была прочная, глухая – такую и зубилом не сразу собьёшь. Там, где обожгло железом, кожа вздулась волдырями. Травник вздохнул и выругался.

Куча тряпок на соседнем лежаке задвигалась, явив на свет заросшую пегими космами голову. С минуту узники молча рассматривали друг друга.

– Ты кто? – спросила наконец голова. – Холоп иль кто ещё?

– Странник я, – помедлив, ответил рыжий парень.

– И за что тебя сюда?

– Попался графу на охоте под горячую руку.

– Понятно.

Обладатель головы неловко выпростал наружу руки, тоже скованные, и сел, кутая в рваное одеяло худое, прикрытое грязными тряпками тело. Поёжился, поскрёб ногтями в бороде.

– Слышь, рыжий. – Он покосился на окно. – Что там сейчас, снаружи?

– День.

– Нет, а вообще?

– Вообще – зима, – ответил тот. – Февраль.

– Февраль… – задумчиво повторил узник. – Уже февраль… – Он посмотрел на своего негаданного собрата по несчастью и вздохнул. – Я – Миклош, а тебя как звать?

Ответа не последовало.

* * *

С приездом графа что-то изменилось. Наверху забегали, засуетились, но вскоре снова всё притихло. Под вечер заявился стражник и принёс еду – миску чечевичной каши, а для странника приволок драное одеяло, без которого к утру тот наверняка замёрз бы насмерть. А после все о них забыли. Время замерло для узников. Им, погребённым заживо в каменном мешке, оставалось только разговаривать друг с другом. Раз в сутки заходил хромой тощий тюремщик, приносил еду. Их день тянулся бесконечно, серый и унылый. Ночь приходила к ним без сна холодной стылой дрёмой. Ложились спать спиной к спине – так было теплее, и хоть не давали при этом покоя многочисленные блохи, ничего не поделаешь – приходилось терпеть.

Истосковавшийся по людям Миклош говорил много и охотно. Как выяснилось вскоре, сам он угодил сюда за то, что осмелился рубить дрова в графском лесу.

– Ну а как не рубить? – вопрошал он. – На всю зиму хвороста разве напасёшься? А зима нынче вона какая… Я и пошёл. Дёрнул же чёрт этих собак рядом проехать – услышали топор. Четвёртый месяц уж я тут, всё жду – вдруг отпустят. Как там жена, дети – ничего не знаю. – Он вздохнул. – Ладно, успел я им две поленницы сложить, прежде чем графские холуи меня подловили. Хотел уж третью, чтоб наверняка, да вишь, перестарался. Жадность погубила. В другой раз лучше с пилой пойду – её не так слыхать.

– А знаешь, эту крепость как построили? – в другой раз вопрошал старик. – Не знаешь? Ну! Это ж такое дело было! Лет десять назад собрались богомольцы, стало быть, на Пасху, в Тырговиште. Ну. А пан Владислав всех их повязал и объявил: пока вы, говорит, мне замок не построите, не видать вам ваших очагов! Так и сказал. А с графом Цепешем какие шутки… Пришлось работать. Так мы, когда строительство окончили, все голые ушли. Работали от восхода до заката, вся одежда в клочья. И новую купить денег не было – он же не платил. Добро хоть кормёжка была…

Странник молча всё выслушивал и лишь однажды спросил:

– А много ли народу в этих подвалах?

– В темнице-то? Да много кто сидит. – Миклош покачал головой и поёжился. – Да и тем, считай, повезло – годков этак с пять тому назад ох и лютовал он! Была у него такая забава – на кол людей сажать. Не счесть, сколько народу перевёл. Чтоб он сдох, проклятый дракул!

В первую же ночь странник попытался избавиться от оков и неожиданно для себя понял, что непонятно как утратил свой дар. Он знал, что стоит найти нужное Слово, и цепи слетят с него шелухой, но Слово не хотело приходить. И вообще – не было никаких слов. Он ходил по темнице туда-сюда вдоль лежака, насколько позволяла цепь, а чаще сидел неподвижно, вспоминая, но без толку. Что-то важное ушло вместе с именем и больше не вернулось. Он бросил свою Силу и сам теперь был как тот рифмач, что больше не может сложить и двух строчек.

– Жуга, – сказал он в темноту, прислушался к себе и тихо повторил: – Жуга…

Чужое слово замерло в холодном воздухе, не породив в душе ни отклика, ни эха.

«Всё возвращается, – подумалось ему. – И, помнится, я сам себе об этом говорил. Я снова выбираю имя. Там, на поляне, я узнал вопрос. Но где искать ответ? Чего мне надо от себя? И кто он, враг моего врага?»

– Я выберусь, – сказал он сам себе и сжал кулаки. – Клянусь, я выберусь отсюда. Хотя пока ещё не знаю как.

* * *

Прошло уже больше двух недель с того момента, как на графской охоте полонили рыжего пришлеца. Новый день начался для узников как обычно, но к полудню в коридоре вдруг послышались шаги, слишком громкие даже для тюремщика – то явно были сапоги, тяжёлые, подбитые гвоздями. Лязгнул засов. Дверь отворилась, и в темницу, роняя с факела горящую смолу, шагнул Кришан – оруженосец графа Цепеша. Следом шёл кузнец с молотком и зубилом.

– Которого? Рыжего? – спросил он, оборотившись на Кришана.

– Его, – кивнул тот.

Травник поднял голову и исподлобья оглядел обоих, но спрашивать ничего не стал. Он похудел, осунулся и выглядел ещё нескладнее, чем раньше. Шею и руки исполосовали расчёсы, под глазами набрякли круги, грязные волосы сбились в колтун. Кузнец нацелил на кольцо зубило, в три удара сбил заклёпку, отошёл. Кришан поднял упавшую цепь и намотал её на кулак. Покосился на пленника.

– Ты взаправду знахарь или врал? – спросил он.

– Если и знахарь, то что?

– Отвечай, когда я спрашиваю!

– Да. Я знахарь.

Кришан передал факел кузнецу.

– Жди здесь, как обычно, – распорядился он. – Инструмент не убирай. А ты давай шагай. – Он подтолкнул рыжего в спину и двинулся следом.

Поднявшись по извитой узкой лестнице, они выбрались из подземелья и долго шли кривыми коридорами вдоль серых стен. Травник попытался запомнить дорогу, но по пути им встретилось столько дверей, а коридоры были так похожи, что вскоре он запутался и бросил это дело. Наконец оба добрались до массивной дубовой двери в одной из башен. Стены здесь были с кривизной, а в окошко виднелся далёкий заснеженный лес. Кришан остановился.

– Граф вчера занемог после трапезы, – угрюмо буркнул он. – Вина перепил или ещё что. Животом мается.

– Я думал, у графа имеется собственный лекарь, – криво усмехнулся пленник.

Оруженосец вскинулся и вдруг без разговоров ударил его кулаком в лицо. Рыжая голова мотнулась, губы странника окрасились кровью. Кришан потянул к себе цепь.

– Для тебя граф – «Ваша Милость», или ты забыл уже? – прошипел он. – А забыл, так запомни снова, смерд! А лекарь был, да только болтал много. Пришлось язык ему отрезать… вместе с головой. – Он вынул из ножен узкий, как ивовый лист, стилет и поиграл червлёным лезвием у травника перед глазами. – И не вздумай выкинуть коленце – уж я с тобой в момент расправлюсь. Ну, пошёл!

За дверью было жарко. Полыхал камин. Кровать с огромным пологом занимала чуть ли не полкомнаты. Двое слуг растирали что-то в медной ступке, пестик мягко позвякивал. Граф лежал, кутаясь в одеяло, с лицом жёлтым, как пергамент. Глаза его поблёскивали злобно. Завидев Кришана, он кивнул и указал рукой:

– Подойди.

Подошли ближе. Граф перевёл взгляд на травника.

– Ты вроде хвалился, что лечить мастер? Ну, давай лечи.

– Чего болит-то… Ваша Милость?

Граф указал рукою: «Здесь». Затылком чуя холодок железа, рыжий шагнул к кровати и возложил ладони графу на живот. Надавил легонько, затем сильнее – граф поморщился, но не издал ни звука.

– Печень… – отступив, сказал травник, почувствовал, как остриё ножа кольнуло кожу за ухом, и добавил запоздало: – …Ваша Милость.

– Ты можешь снять боль, знахарь?

Парень хотел развести руками – цепь звякнула, прервав движение на полпути, и он пожал плечами.

– Мои травы, – хмуро сказал он. – Их нет.

Владислав Цепеш сделал знак слуге:

– Пойди и принеси котомку с этого… куда вы там её забросили? Короче, неси.

– Но мы… – начал тот неуверенно.

– Быстро! – рявкнул граф, и слуга умчался со всех ног. Через несколько минут мешок, слегка подмокший, но в остальном невредимый, лёг перед травником на стол. Тот зубами сдёрнул мокрый узел и долго перебирал травы и коренья, откладывая в сторону то одно, то другое.

– Ну, чего там ещё? – спросил нахмурясь граф.

– Воды горячей, лучше – кипятку, – сказал угрюмо травник, неловко засучивая рукава. – И руки надо бы помыть. – Он поднял грязные ладони. Браслеты кандалов скользнули вниз, к локтям, открыв ржавые полоски на запястьях. Граф скривился и плюнул с отвращением. Махнул рукой, распоряжаясь – тут же двое слуг втащили бадью с водой и большой горшок с кипятком.

– Нож, – попросил травник. Оруженосец за его спиной напрягся, посмотрел вопросительно на графа – тот кивнул – и вынул из ножен короткий охотничий нож. Протянул рыжему знахарю и после смотрел, не отрываясь, как тот крошит сухие жилистые стебли зверобоя. Одна, другая, третья – травы так и сыпались в горшок. Наконец он остановился, вытер ножик о рубаху и вернул его Кришану.

– Готово, – сказал он и повернулся к графу. – Пей по кружке каждый день, и боль пройдёт.

Граф усмехнулся и махнул рукой:

– А ну, отпей прежде сам.

Не говоря ни слова, травник зачерпнул настоя, подул, остужая, и выпил всё до дна. Поставил кружку на стол.

– Ладно же, – кивнул угрюмо пан Владислав. Глянул на Кришана. – Отведи обратно. Если к вечеру не окочурится, так и быть – спробуем зелье. – Он снова повернулся к знахарю. – Коль поможет – твоё счастье. Нет – пеняй на себя. На кол не посажу, но плетей отведаешь… Эй вы, олухи! Травы не выбрасывать – найдите место, где посуше, и там схороните. А тронет кто – головы поотрываю. А теперь пошли все вон!

Кришан кивнул, не говоря ни слова, подхватил свисающий конец цепи и подтолкнул пленника к двери. Тот глянул на него через плечо, сощурился недобро, но смолчал и зашагал по коридорам, то и дело останавливаясь, пока Кришан затворял за ними двери – по замку гуляли сквозняки. В подвале он с рук на руки сдал пленника тюремщику и ушёл. Железо грелось, кузнец, как ему и было приказано, ждал. Цепь сунули в кольцо, склепали звенья. Кузнец ушёл, собрав инструмент, дверь за ним закрылась.

Парень всё так же молча опустился на лежак, поёжился от сырого холодка и потянул к себе одеяло. Миклош завозился, из-под вороха серых тряпок показалась косматая седая голова.

– Гляди-ка, жив! – ощерился он. Сел, почесался, звякая цепями. Кивнул на потолок. – Чего делал-то?

– Графа пользовал, – ответил хмуро тот.

– Самого?!

– Угу.

– И что, – ахнул Миклош, – неужто не отравил душегуба?

Травник покачал головой.

– Ну и дурак! – Он плюнул яростно и вновь полез под одеяло. – Так и так подохнешь, – проворчал он оттуда, – а мог бы запросто его с собою прихватить – всё ж людям польза.

Вскоре он захрапел.

Боль, как видно, донимала графа не на шутку – не к вечеру, но через два часа пришли проведать, что и как, и, убедившись, что травник жив и вроде как здоров, ушли доложить. Охранник принёс им хлеба и воды и отправился спать.

За окном темнело.

– Возьми мой хлеб, – сказал вдруг странник, когда Миклош проглотил свою долю. Старик поперхнулся, глянул недоверчиво:

– Это с чего вдруг?

– Всё равно пропадёт, – непонятно ответил травник, отломил корку и подвинул остальное Миклошу. – На, ешь. Воду оставь! – добавил он быстро, когда тот потянулся к его кружке.

– Ага… Значит, помирать ты ещё пока не собираешься.

– Успеется, – буркнул травник.

Он всухую дожевал горбушку и долго ещё сидел неподвижно. Молчал, разглядывая скованные руки. Отставил в сторону нетронутую кружку и осторожно развернул закатанный рукав. Разжал кулак – на ладони остались лежать шесть сморщенных сушёных ягод – четыре чёрные и две красные.

– Это что там у тебя? – Миклош вытянул шею, пытаясь что-то разглядеть в неверном сером свете, льющемся в узкое окно. – Ягоды какие, что ль?

– Ягоды, ягоды… Ты вот что. – Травник поднял взгляд. Глаза его блеснули. – Что бы со мной ни приключилось, не трогай их, ясно?

– Куда уж яснее… А что это?

– Даст бог, потом объясню, а пока молчи.

Травник умолк и нахмурился, рассеянно катая ягоды по ладони.

Четыре чёрные горошины созрели в чаще леса близ болота – это был редкий в здешних сухих местах черногон, сладковатый на вкус и гибельный, как сама смерть. Парень и сам уже не помнил, зачем прикупил в городской лавке вместе с прочими травами дюжину этих чёрных морщинистых шариков.

Две красные ягоды, ещё хранившие сухую пуповину черешка, созрели высоко в горах, на тонком стебле перегибели. У валахов любой ребёнок хоть раз, да испробовал на себе это сильнейшее рвотное.

Травник вздохнул и, боле не колеблясь, сунул в рот четыре чёрные ягоды и принялся жевать. Язык мгновенно занемел. Он глотнул воды и, подождав, пока не зашумело в голове, заел всё это дело красными ягодами.

Дурман свинцом заполнил тело, сердце вдруг забилось редко-редко, и каждый удар гулко отдавался в голове. В горле стало сухо. Он сглотнул и потянулся за кружкой – рука подчинилась неохотно, медленно, будто чужая. Непослушные пальцы выломали из лежанки щепку, укололи кожу. Боли не было. «Пора!» – решил он.

…Большой палец вышел из сустава неожиданно легко и быстро – травник аж вздрогнул от неожиданности, а вот с остальными костями пришлось повозиться. Он не хотел спешить, опасаясь растянуть суховязки. Шум в голове нарастал, перед глазами всё плыло. Нахлынули забытые воспоминания. Дед Вазах ухитрялся поучать, даже вправляя ребятне выбитые в драке пальцы… Так… потом вот так… Давайте, руки, шевелитесь же!..

Он закусил губу. Кость щёлкнула, выскакивая прочь, и вдруг ладонь сложилась вдоль, как смятая перчатка. Тяжёлый браслет звякнул о камни стены, повис пустой и закачался на цепи. «Господи Боже!» – ахнул Миклош.

Тяжёлая голова клонилась всё ниже. «Не спать!» – одёрнул себя травник и принялся вправлять кости на место. Закончил, сжал кулак и, разогнув до хруста пальцы, взялся за вторую руку. Теперь дело шло медленнее – работать приходилось левой рукой, да и отрава набирала силу. Глаза всё чаще застилала пелена, а перегибель всё никак не действовала. Он начал впадать в панику. «Что ж ты…» – костенеющим языком бормотал он, выворачивая из суставов непослушные пальцы. Руки тряслись. Так… спокойнее… А теперь сильнее… ещё сильнее! Уф! Теперь чуток передохнуть…

Он всё же застонал, сдирая вместе с кожей второй браслет. Кандалы с глухим звоном упали на лежак, и в этот миг в животе поднялась горячая душная волна. Ругаясь и кусая губы, травник едва успел вправить ладонь обратно, прежде чем его согнуло пополам.

– Ох и ловок ты, рыжий! – Миклош почесал в затылке. – Сущий лис! Тебя, я смотрю, не всякая цепь удержит…

Травник поднял голову, утёрся рукавом.

– Повезло, – пробормотал он. – Цепи разные бывают.

– Да уж, – усмехнулся Миклош, – А ну как был бы то ошейник! С головой у тебя такая хитрость не прошла бы.

Странник кивнул, а в следующий миг лицо его перекосилось, и он снова склонился над бадьёй.

* * *

Всю ночь странник не спал. Его то рвало, то трясло, бросало в жар и в холод. Вода в обеих кружках давно кончилась, он бормотал сквозь чёрный сон, метался и стонал, но к утру пошёл на поправку. К рассвету он уже сидел, к полудню встал размяться и разминался долго, а под вечер взгромоздился на лежак, сгрёб цепи под себя и завернулся в одеяло.

За окном уже темнело, когда им принесли еду. Со стороны было трудно заподозрить неладное, да и потом, поди догадайся про такое! И травник не упустил своего шанса. Миклош и глазом не успел моргнуть, как всё было кончено. Одеяло взметнулось – прыжок, удар, ещё удар, и стражник рухнул недвижим. Черпак с холодной кашей шмякнулся в котёл.

– Эк ты его… – ошарашенно пробормотал Миклош, глядя на распростёртое тело. – Здорово… – Он поднял взгляд. – Что дальше надумал? Как выбираться будешь?

– Там посмотрим, – буркнул тот, сдирая со стражника кафтан и сапоги. – Ты, главное, молчи, а если что, мол, не видел ничего… На вот, возьми, – он бросил Миклошу рубаху, упрятал под шапку копну рыжих волос, ухватил тело за ноги и потащил к дверям. По дороге зацепил ногой котёл и нахмурился.

– Вот чёрт, – пробормотал он. – Мы ж не одни тут сидим…

– Бежал бы, дурак рыжий! Не ровён час придёт кто!

– Да погоди ты! – отмахнулся травник, ремнём связал стражника по рукам и ногам и поволок его к лежаку: – Присмотри за ним. А будет орать – тресни его хорошенько.

– Уж постараюсь, – заверил старик.

Травник подобрал мешок с хлебом, поднял котёл и вышел в коридор.

Темниц было восемь, из них лишь одна пустовала. По двое, по трое – везде сидели люди, грязные, голодные, закованные в цепи. Завидев незнакомого «стражника», поспешно отводили взгляд, пугливо подставляя чистые, до блеска вытертые деревянные миски.

– За что тебя? – то и дело спрашивал травник, выслушивал ответы и в молчании шёл дальше. Люди, люди, люди… Голоса негромким эхом отдавались в тишине:

«За неуплату десятины… господин…»

«Я за сестру вступился перед стражником…»

«Дом без разрешенья начал строить…»

«Брат в бега подался, вот сижу, покамест не поймают…»

Он шёл из двери в дверь, вновь закипая ненавистью, не в силах будучи понять, откуда столько злобы, жадности и произвола берётся в одном человеке? Томились здесь всё больше из-за мелочи, и то немудрено – навряд ли те, кто серьёзно провинился, оставались в живых.

В последней камере и впрямь, как говорил кузнец, сидела женщина – почти уже старуха. Седые космы закрывали шею и лицо, одежда висела лоскутами. Цепей здесь не было – быть может, глупым посчитали её опасаться, а может, не поднялась рука у кузнеца.

– Тебя-то, мать, за что? – спросил травник, обернувшись на пороге.

Глаза той блеснули под завесой спутанных волос.

– Не мать я тебе. И слава богу, что не мать, – помолчав, ответила она. – А коль не знаешь, знай, что прокляла я графа вашего в глаза за то, что сына моего он насмерть запорол…

Травник промолчал.

Он вернулся в свою темницу с последним черпаком холодной каши в руках, шлёпнул варево Миклошу в миску и поставил на пол пустой котёл. Выволок стражника в коридор, запер его в пустой камере и появился вновь – забрать своё одеяло для старухи. Напоследок задержался в дверях.

– Я вернусь, – сказал он Миклошу.

И ушёл.

Миклош остался сидеть с миской на коленях, потом вздохнул и начал есть. Взгляд его упал на браслеты пустых кандалов – заклёпанные просто так, они выглядели на редкость глупо. Он улыбнулся своим мыслям и прошептал чуть слышно травнику вослед:

– Благослови тебя Бог, парень.

* * *

Граф Цепеш мерил комнату шагами битый час, будучи не в силах унять свою ярость. Ещё бы! Из подземелий замка не сбегал ещё никто, пришлый травник был первым, кому это удалось. Такой пощёчины от какого-то смерда граф стерпеть не мог.

Кришан стоял у камина, время от времени вороша носком сапога тлеющие угли. Молчал, глядя в огонь. В руках у него тускло отсвечивал зеленью браслет рыжего ведуна.

– Немыслимо! – Граф рухнул в кресло и потряс кулаками. Нацедил из кувшина вина, жадно выпил и сдавил в руке оловянный кубок. Тонкие стенки смялись с лёгким хрустом, граф некоторое время молча смотрел на него, затем повернулся к Кришану.

– Расскажи, как это случилось, – потребовал он.

– Никто не знает, мой господин, – холодно ответил тот. – Вчерашним вечером стражники у ворот видели, как сторож подвалов Клошка вышел из замка, и клянутся, что обратно не пришёл. А сегодня поутру я сам спустился проверить и нашёл его там связанным и запертым в пустой темнице. А рыжего нет. Всё.

– Дорого бы я дал, чтоб узнать, как он это проделал! – Граф Цепеш задумался. – Колдовство, не иначе… Что Клошка?

– Приложили его крепко, только в темницу вошёл. Очнулся после.

– А этот… кто в темнице вместе с этим… что сказал?

Кришан пожал плечами:

– Молчит. Говорит, проснулся – ан, травника-то и нету.

– Врёт, собака!

– Может, и врёт, – согласился Кришан. – А может, и нет. Цепи там целые так и лежат, даже браслеты не расклёпаны.

– Нет, но каков! – Граф стиснул кулаки, встал и подошёл к окну. – Как есть колдун. Что ж… – Он помедлил. – Жаль. А мог бы пригодиться. Так. Клошке плетей и вон из замка. Тем двум, что спали у ворот, тоже всыпать, чтобы впредь смотрели лучше. Что до травника… Упускать его нельзя. Я сам займусь поимкой.

Кришан молча покачал головой. Поднял взгляд.

– Это может быть опасным, мой господин, – сказал он и покрутил меж пальцами браслет. Камень мерно вспыхивал и гас – малиновое на чёрном. Некоторое время оба молча смотрели на него, затем Кришан продолжил: – Кто знает, что за тварь нам попалась. К примеру сказать, что он делал в лесу? Не травы же он зимой собирал, в самом деле! Там нехорошее место, у камней, я спрашивал у Варги. Чего ради простому человеку там быть? Нынче в лесу столько снега, что, не зная троп, провалишься по пояс. Доверьте это мне. Он не мог уйти далеко – я возьму людей с десяток, мы прочешем дороги, а если он подался в лес, пойдём по следам.

– Дело говоришь, – одобрил граф. – Пусть будет так. Бери людей.

Кришан подбросил браслет на ладони. Посмотрел на камень.

– Эту штуку я возьму с собой.

Граф кивнул:

– Поступай, как знаешь.

* * *

Покинуть замок оказалось проще, чем думалось травнику, – в холодных сумерках у стражей не было охоты лишний раз ходить к воротам. Горел лишь один факел, два других задуло ветром. Травник прохромал мимо, поднявши воротник, отмахнулся в ответ на окрик и двинулся дальше. Кафтан и шапку стражники признали, равно как и хромоту, на том и успокоились – мыслимо ли дело, чтобы кто из пленников сбежал?

Ночь была тиха и холодна. Кружился, падал лёгкий снег. Ущербный месяц скрыли облака. Травник углубился в лес, оставив в стороне дороги, и шёл всю ночь без остановок, лишь у высокой приметной сосны задержался отыскать свой посох, нашёл и двинулся дальше лосиными тропками. Кафтан был длинноват и вдобавок безбожно жал под мышками, сапоги же, наоборот, оказались велики. К рассвету лес заметно поредел, а вскоре и вовсе сошёл на нет. На горизонте замаячили далёкие увалы старых гор. Путник взобрался на пригорок и остановился отдохнуть. Он совершенно выбился из сил. Болели сбитые в кровь ноги. Он долго смотрел на гаснущие огоньки ближних деревень, на лес, стеною вставший за спиной и уходящий вдаль на запад, на башни замка, всё ещё торчащие над ним. Навряд ли граф оставит всё как есть, погоня будет – в этом не было сомнений. Тот снег, что шёл всю ночь, наверняка собьёт собак со следа, но кроме собак ведь есть ещё люди. Куда идти? Кому довериться?

Он вздохнул и вдруг насторожился: показалось или на самом деле в воздухе потянуло дымом? Он принюхался – нет, не показалось. То был не дым холодного костра и не гарь лесного пожара, просто уютный и тёплый дымок. Где-то рядом готовили еду. Беглец помедлил в нерешительности, но в этот миг поблизости совсем уж по-домашнему заблеяла коза, и он, отбросив сомнения, зашагал вниз по склону.

Восточный склон холма был круче остальных. Тропы здесь не было. Нога, обутая в чужой сапог, потеряла опору, и путник заскользил, не в силах удержаться, сперва медленно, затем быстрее и быстрее. Другой на его месте давно уже свернул бы шею, грохнувшись в кромешной темноте, но рыжий странник двигался легко, как днём, с привычной ловкостью орудуя посохом. Слой снега здесь был тоньше, там и сям сквозь ранние проталины желтела жухлая осенняя трава. Нагромождение серых валунов плавно перешло в неровный каменный уступ. Помедлив, странник замер на краю, вгляделся в ночь и спрыгнул вниз без шороха и шума.

Вход в пещеру он увидел сразу: неровная узкая расщелина, почти что лаз, уходила под тёмный монолит нависшего карниза. Здесь явно обитали – в щели под пологом мерцала струйка света. Травник протянул руку, нащупал занавес из козьей шкуры и проскользнул вперёд, едва его коснувшись.

Тепло – вот первое, что он почувствовал, войдя. Уставшее измученное тело заныло в сладкой истоме. Захотелось спать. За три недели, проведённые в графской темнице, ему не удалось ни разу выспаться. Он остановился на пороге, вдыхая тёплые, давно забытые запахи еды, сушёных трав и кислого молока. Огляделся.

Пещера была невелика. Кровать у одной стены, грубо сколоченный стол и табурет у другой, и выложенный камнем круг костра посередине – вот всё, что смогло здесь поместиться. На столе были книги и чернильница с пером. Вдоль стен на тонкой бечёвке рядком примостились пучки трав и кореньев. Белела матовой гирляндой длинная и толстая увязка чеснока. Над очагом булькал закопчённый котелок. Дым поднимался вверх и терялся под сводами пещеры: видно, там была отдушина, проточенная ветром и водой, а может, и руками человека. Возле дальней стены, где плоские камни отгораживали маленький загончик, сидел на корточках человек и доил козу. Странник вошёл неслышно, но холодный воздух тронул пламя в очаге, дохнул над полом сквозняком, и обитатель пещеры обернулся. Некоторое время они молча рассматривали друг друга, затем странник прислонил к стене свой посох и стянул с головы шапку.

– Добрая ночь, – сказал он.

Отшельник улыбнулся, вставая.

– Утро, друг мой. Доброе утро. – Он вытер руки, подхватил горшок и шагнул к огню. – Хочешь молока?

Он был невысокого роста, одет в долгополую грубую рясу и явно разменивал пятый десяток. Копна волос, почти таких же густых и спутанных, как у странника, только тёмных с проседью, спадала на плечи. Борода же, напротив, расти, как видно, не хотела – реденькие заросли на подбородке и щеках, и только. Руки, жилистые, в мозолях, крепко держали глиняную чашку. Серые, слегка навыкате, глаза смотрели прямо и внимательно из-под густых бровей.

– Спасибо. – Травник принял чашу и вернул её пустой. Утёрся рукавом. – По правде говоря, я ничего не ел весь прошлый день и эту ночь, – сказал он и покосился на котёл. – Не найдётся ли у вас для меня горбушки хлеба?

– Ну, ночью, право слово, есть не принято. – Улыбка, словно тень от облака, скользнула по лицу отшельника. – Но по счастью, уже утро. Если хочешь, раздели со мной трапезу, правда, стол мой скуден – репа да капуста.

– Буду рад и этому, – кивнул странник и поднял взгляд. – Как мне вас называть?

– Зови меня брат Леонард, – ответил тот и в свою очередь спросил: – Могу я узнать твоё имя?

Травник помедлил. Посмотрел на отшельника. Этот человек принял его с порога, не сказав ни слова против, без страха предложил разделить свой хлеб. Можно ли обидеть его молчанием? В голове вереницей пронеслись имена и события – всё не то и все не те.

Странник поднял голову.

– Однажды приятель назвал меня «Лис», – поколебавшись, сказал он.

– Прозвание не хуже многих, – кивнул отшельник. Поставил на стол две глиняные миски и снял с огня котелок. – Присаживайся.

Травник кивнул и вдруг задумался. Улыбнулся грустно.

– Как странно, – произнёс он.

– Что? – повернулся тот.

– У меня никогда не было братьев.

– Все мы братья во Христе. – Отшельник коснулся креста на груди. – Я монах, друг мой.

– Монах? – переспросил странник.

– Монах из братства святого Франциска, – кивнул тот.

Он прочёл молитву, перекрестился и принялся за еду. Хлеб, творог, капуста без сала и соли, печёная репа и сколько угодно тёплого парного молока – страннику показалось, что он в жизни не ел ничего вкуснее. Брат Леонард завтракал молча и на гостя не глядел, лишь покосился на его руки и отвёл взгляд.

– Ты шёл всю ночь? – спросил он, когда миски опустели.

– Всю ночь, – кивнул травник, – а может, и дольше. – Он задумался на миг. – Да, дольше.

Усталость накатывала мягкими волнами. Веки смыкались сами собой.

– Я вижу, на тебе кафтан, из тех, что носят слуги графа Цепеша, – помедлив, произнёс отшельник. – А руки со следами от цепей. Не упомню я, чтобы граф отпускал своих пленников, одарив их напоследок… Или если ты графский охотник, то в чём провинился?

Странник помолчал, прежде чем ответить. Лгать монаху не было ни сил, ни желания. К тому же в самом облике отшельника, в его серых глазах и спокойном голосе было нечто, вызывающее доверие.

– Кафтан не мой, – сказал он хмуро. – Ещё вчера я был в плену у графа Цепеша.

– И он отпустил тебя?

Травник покачал головой и усмехнулся. Поднял взгляд.

– Я убежал.

* * *

Назвавшийся Лисом проснулся в конце дня и долго лежал, размышляя. Накатило странное чувство, будто всё это уже с ним происходило или виделось во сне. Казалось, после всех этих событий он должен был места себе не находить, однако на душе у него было спокойно, как никогда. Он помнил трапезу и брата Леонарда, помнил, как монах великодушно уступил ему своё ложе. Травник уснул мгновенно, будто провалился в мутный омут тревожных, но забытых сновидений.

Он сел и огляделся.

Костёр почти погас, лишь тлели угольки в седой золе. Коза с двумя козлятами спала в загончике, на соломе. Край занавеси у входа был приподнят, и в пещеру лился свет и свежий воздух. Было холодно. Странник поёжился, сел, нашарил у кровати сапоги и обулся.

Снаружи захрустели шаги, и в пещеру, отряхивая снег с башмаков, вошёл брат Леонард. В руках его была вязанка хвороста.

– День добрый. – Он кивнул, завидев странника.

– И тебе того же.

Монах развёл огонь, натаял снега в котелке.

– Здесь есть родник, – сказал он, улыбаясь виновато, – но мне не хотелось далеко уходить. Да, кстати говоря, я не нашёл твоих следов, только те, что возле входа… Как ты сюда попал?

– Спрыгнул сверху, – ответил травник, стянул рубаху, вышел и принялся растираться снегом. Монах задумчиво поглядел на его белёсые неровно сросшиеся рубцы: на шее, на руке, на третий – на спине, размерами побольше. Посмотрел на карниз над входом и покачал головой.

– Вот уж не думал, что здесь можно пролезть, – сказал он. – Откуда ты?

– С гор.

– Вот как… – нахмурился брат Леонард. – И что привело тебя в наши края?

Травник отряхнул с плеч тающий снег, растёрся рубахой, надел её. Прошёлся рукой по волосам. Посмотрел монаху в глаза.

– Не знаю. – Он помотал головой. Рыжие волосы разлетелись мокрыми космами. – Не знаю даже, с чего начать: уж слишком много всего.

– Начни с начала, – посоветовал монах, разливая в чашки молоко.

– С начала… – усмехнулся травник. – Что ж, можно. Однажды я родился, и один старик в горах взял меня к себе…

Рассказ был долог. Отшельник слушал молча, не перебивая, только когда травник помянул браслет, попросил показать, но тот развёл руками: «Нету». Наконец речь зашла о камнях на поляне, о дикой охоте, тюрьме и побеге.

– Так значит, вот кто растревожил старое зерцало… – задумчиво проговорил брат Леонард и посмотрел на странника. – Кто надоумил тебя прийти на ту поляну?

– Никто. Я сам. Я понял вдруг, что становлюсь другим…

– Не надо, – пустынник поднял руку, – не объясняй. Со мной, наверное, случилось то же самое, когда я вознамерился вступить в братство. Но я бежал от мира, а ты бежишь от самого себя. Естественно, ты не можешь понять, чего хочешь найти. Ты даже бросил свой талант, лишь бы не быть собой.

– Я устал каждый раз обжигаться до кости.

– О да! Твой дар и верно как огонь. Он может обогреть в мороз, а может и избу спалить, это уж смотря как с ним обращаться. Откуда он, не знаю, но я и про огонь не ведаю, откуда он, так что ж мне, отказаться от огня?

– Огонь не добрый и не злой… – пробормотал травник. – Да. Верно. Но почему слова? Откуда в них такая сила?

– Уж где ей быть, как не в словах, – ответил монах. – Ведь и в начале тоже было Слово.

– Но то был Бог!

– Иисус был тоже Сын человеческий. И умер он за наши грехи. Все мы, люди, – рабы Божьи.

Травник нахмурился.

– Не знаю, за чьи грехи умер Иисус, но уж точно не за мои, – сказал он. – А рабом я никогда не буду, даже рабом Божьим. – Губы его искривила усмешка. – Это значит, получается в таком разе, что я уже и не человек?

Отшельник покачал головой.

– Похоже, ты обречён ходить по грани между радостью и болью. Ума не приложу, почему из всех дорог ты выбираешь лезвие ножа. Ты хочешь помочь, но злишься на себя, помогая. Ты хочешь остаться, но уходишь. Имеешь дар и сам же его бросаешь. Хотя постой! – Монах встрепенулся. – Напомни мне ещё раз, как звали того, кто…

И умолк.

– Что? – Травник поднял голову.

– Амброзий… – прошептал брат Леонард и побледнел. – Ты говорил – Амброзий?

– А, тот… Да.

– Мерлин! – воскликнул отшельник, ошарашенно глядя на своего гостя. – Господи Исусе… Что, если ты и вправду угадал тогда? О небо, что за дар!..

Рыжий горько усмехнулся:

– Угадал не угадал… зачем душу терзать? Я всё равно не смогу вернуть ни своё имя, ни былую силу слов. Не получается.

– Мне думается, они сами придут. Правда, не знаю когда. Как вино выдерживают в бочках, прежде чем пить, так и ты оставил свою силу.

– Она не для меня! Я не могу с нею совладать.

Отшельник поднял голову.

– Зачем ты ищешь в ненависти то, что не нашёл в любви? – спросил вдруг он.

Травник опешил.

– Как это понимать?

– А вот так и понимай. Ты больше ненавидишь зло, чем любишь добро. Ты словно говоришь: «Примите, оцените, дайте мне ответ не в доброте, так в злобе», а вся загвоздка в том, что за добро не требуют награды.

– А разве я… требовал?

– Не мне судить об этом. – Монах пожал плечами.

Странник долго молчал, прежде чем опять заговорить.

– Так, значит, вопрос – кто враг моего врага…

– То не вопрос, друг мой. Там, на поляне ты нашёл ответ.

– Яд и пламя… – Травник запустил пятерню в свои густые волосы и собрал их в горсть. – Ведь сразу можно было догадаться!

Некоторое время они молчали. Забытый за беседой котелок напомнил о себе сердитым бульканьем. Вода, шипя, закапала в огонь. Брат Леонард поспешно встал, отгрёб дрова в сторонку и сыпанул в котёл овсянки из мешка. Задумался вдруг, вспоминая, и снова повернулся к травнику.

– Тот крест… он при тебе? Позволь мне взглянуть на него.

Он наклонился над столом, рассматривая с неподдельным интересом маленький Т-образный крестик прозрачного жёлтого камня.

– Солнечный крест… – пробормотал брат Леонард. – Хм…

– Что он означает? – спросил травник.

– Пока слуги Святой Церкви не пришли на эти земли, здесь поклонялись многим богам, но все эти люди так или иначе почитали Солнце. Кто-то сразу ли, после, но принял новую веру. Кто-то так и умер в старой. Но были и такие, кто не смог решить, за кем идти, из дня или ночи выбирая утро, из чёрного или белого – серое. Церковь этого не одобряет, хотя раньше относилась спокойно. Да, многое меняется. – Он задумался. – Сила, богатство… Мне кажется, в последнее время церковь тоже обрела немереную силу, и кто знает, чем всё это обернётся…

– А что вы сами на это скажете?

Тот пожал плечами:

– Нелепо отрицать, что Бог есть свет, и остановимся на этом.

– А янтарь? Почему – янтарь?

– Хм, янтарь… В этом я тоже вижу некий символ. Янтарь – ни камень, ни смола. Если бросить его в огонь, он потечёт и сгорит, но останется камнем в любом другом месте. Не могу объяснить, но, наверное, в этом всё дело.

– Грань, – пробормотал странник. – Опять грань. Лезвие ножа.

Он замолчал. Брат Леонард не стал его тревожить.

Снаружи незаметно начало темнеть. Поспела каша. Залив дымящую овсянку молоком, брат Леонард и рыжий странник сели за ужин.

– Что за деревни поблизости? – спросил травник, отодвинув пустую миску.

– Ближе всех Надэш. Зарад, Хунендоара дальше, а та, что ещё дальше на север, – Местякэн.

– Там есть кузнец?

– У Хунендоары кузница недавно задымила. А зачем тебе?

Не ответив, странник встал и натянул кафтан. Взял посох.

– Пойду я, пожалуй, – сказал он. – Спасибо за всё.

Брат Леонард молча смотрел на него.

– Пропадёшь, – сказал он наконец. – Дважды из графских подземелий не сбегают.

Глаза травника блеснули в свете огня.

– И всё-таки мне надо туда, – упрямо сказал он. – Теперь я должен разобраться во всём сам.

– Ну что ж. – Монах вздохнул. – Всё повторяется. Не впусти зла к себе в сердце, Лис. А теперь – иди с Богом.

– Прощайте, брат Леонард.

Откинув козью шкуру, странник шагнул в темноту и растворился в ночи.

* * *

Все раны зажили к утру. Мозоли на ногах, следы от оков, кровавые царапины расчёсов – всё затянулось, оставив чуть заметные следы. То был как будто некий тайный знак, и травнику подумалось, что Сила, брошенная им на каменной поляне, напомнила о себе. Отчасти он был рад такому повороту дела, отчасти же, наоборот, – обеспокоен старыми сомнениями. Уходя от брата Леонарда, он выпросил у него кус груботканого полотна, соорудил обмотки, и теперь сапоги были если и не впору, то, во всяком случае, не так велики. Ногам стало не только удобнее, но и теплее.

Оставив в стороне Зарад и Надэш, он выбрал Хунендоару и шёл всю ночь, сперва через поля, проваливаясь в снег почти по колено, затем набрёл на санную дорогу и дальше шёл уже по ней. Лишь раз, заметив в отдалении с полдесятка верховых, он углубился в лес и сделал крюк, пока топот, злые голоса и звяканье сбруи не замерли вдали.

К рассвету травник вышел к Хунендоаре.

Село дорога обходила стороной. Приметив кузницу на косогоре, травник отыскал ведущую туда тропу и двинулся по ней. Похоже, в кузне только-только начали работу – дымок вился из трубы струйкой неуверенной и тонкой. Слышался лёгкий перезвон молотка – как видно, починяли или налаживали инструмент. Травник потоптался у порога, обивая снег с сапог, и потянул за ручку. Дверь заскрипела, открываясь. «Всё повторяется, – подумалось ему. – Вот так же два месяца назад я подходил к одной очень похожей кузнице…»

Заслышав скрип, кузнец обернулся, и странник замер на пороге будто вкопанный.

– Збых! – ошарашенно выдохнул он.

Тот чуть не уронил молоток себе на ногу.

– Не может быть… – пробормотал он. Шагнул навстречу. – Ты?

– Я…

– Откуда? Как? Какими судьбами? Да впрочем, что это я… – Он вдруг засуетился, стянул передник и повесил его на гвоздь. – Пошли в дом.

– Ты погоди, – остановил его травник. – Может, не надо.

Кузнец насторожился.

– Ты что, опять вляпался? – спросил он.

– Есть такое дело, – признался травник. – Ружена дома?

– Дома? Как сказать! Замуж вышла сестрёнка моя, – усмехнулся Збых. – С того дня, как мы сюда перебрались, будто и впрямь проклятие какое с нас сошло. Помнится, Юхас уж давно на неё заглядывался, всякий раз, как мы к тётке наезжали, а тут, вишь, посватался… Да что мы всё обо мне да обо мне! Ты-то как? Где пропадал всё это время?

– Где только я не пропадал, – усмехнулся травник. – Долго рассказывать.

– Тогда тем более пошли ко мне. Работа подождёт.

Странник поколебался.

– А ты что, по-прежнему один?

– Да всё как-то не завяжется, – усмехнулся Збых невесело. – Да и девки нынче хрупкие, трещат… Ну что, идём?

Через час, потягивая чай с мёдом, он выслушал травников рассказ и после долго молчал. Поставил чашку на стол, поскрёб в затылке.

– Ну и дела… – сказал он наконец. – И что ты вечно лезешь чёрту в зубы? Граф, он, конечно, мироед, да ведь и его понять можно. Люди поговаривают, пока жена его не померла, он и не шибко лютовал. Это потом началось. Вот прихвостень его, Кришан, тот да-а… Была б моя воля, я бы сам его придушил. Ну и что ж ты теперь делать надумал? Или опять за киркою пришёл?

– Нет, – усмехнулся травник, – не за киркой я. За верёвкой.

– Йезус Мария! Верёвка-то зачем?!

– Надо, – уклончиво ответил травник. – И вот ещё что… – Он потянул из-под лавки свой посох. – Надо вот эту штуку малость переделать, тут и тут, – он показал, где. – И ещё вот этак…

Збых взял посох, с уважением взвесил его на ладони.

– Сделать-то можно, – кивнул он. – И верёвку искать не надо – вон, в сенях лежит. Да только зря ты это затеваешь. Уходить тебе надо, вот что я скажу. Не ровён час нарвёшься на графских холуёв, а там пиши пропало – не на кол посадят, так плетьми засекут, а то и чего похуже.

– Куда уж хуже.

– У Кришана выдумки хватит, он догадистый… Ты вот что, поживи с денёк у меня, а завтра уходи на юг, в Лидуш или лучше сразу в Копшу-Микэ.

– Нет уж. – Травник покачал головой. – Я у тебя не задержусь. Если меня схватят – это ладно. Но если и тебя в чём обвинят…

– Да я скажу: откуда ж мне было знать… – Он вдруг осёкся и посмотрел на странника. – Ох, господи… Жуга, ты только не подумай, что я…

– Да я и не думаю, – хмуро буркнул тот. – А только вижу, что и ты, как собака, уже приучился хозяйскую плётку любить. Уйду я, не бойся, уйду. Скажи только – сделаешь посох? Успеешь до вечера?

– Конечно! Конечно успею! – Кузнец встал и шагнул к двери, да замешкался на пороге. Обернулся. – Слышь, Жуга… – Он помедлил. – А ведь парень тогда вернулся.

– Я знаю, – кивнул тот.

– Так, значит, те волки…

– А это тебе знать ни к чему, – сказал тот, как отрезал. – И не зови меня Жугой.

– Почему?

– Потому что я и сам себя так не зову.

* * *

К исходу дня рыжий странник добрался до замка. Он долго рассматривал издали внушительную серую громаду, вспоминая и прикидывая, где находятся графские покои, пока не остановил выбор на одной из двух западных башен.

Стемнело. Спрятав под кустами посох и мешок, он скинул кафтан, отрезал изрядный кус верёвки, обмотал его вокруг пояса и двинулся вперёд.

Башня была велика. Круглая, дикого камня, она почти отвесно уходила вверх локтей на двести, и два нижних окна, ведущих, как ему помнилось, на лестницу, находились чуть ли не на середине. К тому времени, когда он достиг её подножия, стемнело совсем. Сверху теперь вряд ли что-то можно было разглядеть. Странник же видел в темноте не хуже совы, а может, и лучше. Он пересёк застывший ров по просевшему, в тёмных трещинах льду, с минуту постоял, разглядывая грубую кладку и намечая путь, сунул за пояс рукавицы, взял в зубы нож и полез наверх.

Торопиться не стоило. Он вырос в горах и по опыту знал, что такое отвесные стены. Спешка сейчас означала смерть. Мир для него сузился до серого куска стены перед глазами. Цепкие пальцы горца сами отыскивали трещины, выступы, разломы – любой изъян, за который можно было ухватиться. Глаза привычно запоминали, куда поставить одну ногу, куда вторую… Раз или два он останавливался, не найдя зацепки, брал нож и ковырял стену, кроша кусками ставший от времени рыхлым раствор между камней. Тёмный провал высокого окна медленно приближался. Странник знал, что теперь он долезет.

Он не спешил.

* * *

Кришан шёл до графа, раздосадованный неудачной погоней, усталостью и потерянным днём. Всадники целые сутки носились взад и вперёд, но сыскать травника оказалось не так просто. То же и в лесу: следов было немного, и все их быстро замело поздним снегом – февральские метели давно вошли в поговорку. Собаки оказались бесполезны. Кришан в ярости вытянул ловчего плетью и с небольшим отрядом до темноты обследовал звериные тропы, никуда, как правило, не ведущие. Не оказалось странника и на реке. Что и говорить, велики были графские владения. Здесь было где спрятаться.

Он двинулся вверх по лестнице и вдруг обнаружил, что браслет на запястье ведёт себя странно. Колотьё под ним усилилось, а камень так и полыхал неистово красным. Кришан остановился в недоумении, соображая, что бы это значило, и в этот миг сверху на него обрушилось что-то большое, живое и яростное. Мощный удар сбил оруженосца с ног, и два сплетённых тела покатились по каменным ступенькам. Кришан был опытным бойцом, но внезапность сделала своё дело, и лишь на площадке ему удалось вырваться из цепкого захвата и отпрыгнуть к стене.

Трепещущее пламя факела высветило нескладную фигуру ведуна.

– А, ты! – вскричал в ярости Кришан, быстрым движением выхватив стилет. – Вот славно. Ты сбережёшь мне кучу времени. Ну, давай иди сюда!

– Отдай браслет, – глухо сказал травник. Глаза его блеснули.

– А если не отдам?

– Отдашь. Или умрёшь.

Кришан вскинул руку и бросился вперёд, однако на полпути его стилет со скрежетом столкнулся со сталью – в руках у травника оказался нож. Они сцепились, яростно дыша, отпрянули и закружили, нацелив клинки. Факел освещал лицо ведуна неверным багровым светом, и Кришану стало не по себе.

Откуда он тут взялся?

Мелькнуло лезвие ножа. Рука оруженосца отработанным движением отбила удар, хотя и запоздала. Он метнулся в сторону обманным шагом и ударил сам, перехватывая руку с оружием. Лезвие стилета крутилось перед ним как заведённое, отбрасывая тонкие блики, казалось, что оно уже в крови. Удар – ответ, удар – ответ. Удар, ещё удар… Кришан поймал ладонь противника в захват и принялся выкручивать её, уже торжествуя победу, как вдруг ведун извернулся и ударил ногой, хотя, казалось, и рукой здесь не размахнёшься. Окажись Кришан чуть менее проворным, удар наверняка сломал бы ему челюсть, а так всего лишь навсего разбил губу. Он прянул назад и оказался у стены.

На лестнице послышался топот и перезвон железа: стража спешила на помощь, заслышав шум. Кришан осклабился в усмешке.

– Бросай нож, смерд! – процедил он сквозь зубы. – Брось, и, может, граф простит тебя.

– Не нужно мне прощения, – угрюмо сказал травник, тяжело дыша. – Отдай браслет! Ты сам не знаешь, какие силы спустил с цепи.

– Не смей мне указывать, падаль!

Лицо травника исказилось яростью.

– Ну и сволочь же ты! – сказал он в сердцах. – Кровопийца поганый… Сдохни вместе со своим графом!

Он плюнул ему под ноги и коротко выкрикнул, будто ругаясь.

Кришан взревел и ударил. Клинок ушёл в пустоту и звякнул о камень – травник бросился в сторону и помчался вниз, прыгая через ступеньки. Оруженосец издал торжествующий клич и бросился вдогон.

Двор был ловушкой, прочной и надёжной. Травник это знал – ещё днём он приметил, что ворота теперь постоянно закрыты, а мост поднят. Он бежал к окну, на ходу надевая рукавицы. Протиснулся наружу, нащупал в темноте верёвку и скользнул по ней вниз, ударяясь о стену. Рукавицы его задымились.

– Ко мне! – кричал Кришан кому-то наверху. – Держите его, не дайте ему уйти!

Кто-то высунулся в окно, ругаясь в темноту. Блеснул сабельный клинок, перерубая верёвку, и травник рухнул с высоты, по уши зарывшись в сугроб.

– Ублюдки! – взревел оруженосец. – Что вы натворили? Теперь нам его не достать! Скорее за ним! Опускайте мост! Скорее!

К тому времени, когда конный отряд бросился в погоню, травник был уже далеко.

* * *

– Не верю!!!

Граф метался в комнате, как зверь в загоне. Всё, что попадалось ему под горячую руку, летело на пол, звеня и разбиваясь.

– Не верю, не могу поверить! – рявкнул он, в который раз останавливаясь перед Кришаном. – Чтобы какой-то сопляк, паршивый смерд, букашник, колдунишка водил вас за нос двое суток! Как он здесь оказался?! Он что, теперь ещё и невидимка? Кто сбросил ему верёвку? Почему ты упустил его?

Кришан угрюмо тронул вспухшую губу.

– Шёл снег, мой господин, – сказал он. – Собаки не смогли взять след. Я думаю, он вскорости объявится в какой-нибудь деревне – должен же он есть! Я послал гонцов в Сигишоару, Снагов и Курэу-де-Арджеш. Мои люди узнают, не видел ли кто его. Перевалы перекрыты, Аргес подо льдом. Деваться ему некуда: с такой приметной волоснёй ему не удастся скрываться долго.

– У тебя, я смотрю, на всё найдётся объяснение! – прорычал граф и уселся в кресло. Посмотрел в камин, потёр живот и поморщился. – Подай вина, – велел он. Кришан кивнул, взял с полки кувшин и наполнил графский кубок.

Граф покосился на браслет, мерцавший на запястье оруженосца, и хмыкнул:

– Зачем ты нацепил эту хреновину?

Кришан поднял руку.

– Не так всё просто, – сказал он. – Я никак не могу понять, почему он мигает. Есть у меня одна мысль, и если это сработает, то…

– То что?.. Ну, договаривай!

– Не стоит пока об этом говорить, – уклончиво ответил Кришан. – Вдруг я не прав? Уверен я пока в одном – сюда эта рыжая тварь полезла именно за ним.

– Неужто?

– Он сам так сказал, мой граф. – Кришан поднял голову. – Я прочешу весь лес. Я сам убью его. – Он облизал разбитые губы. – Он дорого заплатит мне.

– Ну ладно, – кивнул граф Цепеш. – Возьми два десятка стражников – больше, я думаю, не понадобится. Не найдёте в лесу – ищите в деревнях. Собак не кормите, пускай будут злее. А сейчас иди и кликни кого-нибудь… Пусть принесут закусить.

Он глотнул из кубка и с проклятием выплюнул вино на пол.

– Дьявольщина! Что это такое?!

– Что случилось, господин? – Кришан обернулся на пороге.

– Попробуй! – граф протянул ему кубок.

Кришан пригубил напиток и содрогнулся, почувствовав солёный привкус.

В бокале была кровь.

* * *

Всё повторялось.

Он шёл сквозь лес, как уже было много раз за эти дни и ночи, шёл в никуда, петляя, сдваивая след, пока погоня не отстала, а в лесу не воцарилась прежняя тишина. Усталость брала своё – травника шатало. Он брёл всё медленней, едва не засыпая на ходу, и наконец настал миг, когда он почувствовал, что не в силах больше сделать ни шагу. Остановившись, сбросил с плеч котомку. Огляделся окрест.

Поспешное бегство завело его в самую глубь чащобы. Сквозь голые ветви дубов светила луна. Вокруг было тихо, и травник, поколебавшись, решил заночевать прямо здесь – в конце концов, это место было не хуже любого другого. Он отыскал большую старую ель и влез под её широкие лапы, где не было снега, лишь палая хвоя и шишки с корой. Достал из мешка кресало и трут, запалил костерок из сухих веток и, перекусив горбушкой хлеба, улёгся отдохнуть. В холодном забытьи он продремал остаток ночи, иногда просыпаясь в тревоге, но нет – всё было спокойно, и, встав на следующее утро, он двинулся дальше.

И здесь, посреди глухого леса, вдруг повстречал людей.

Их было трое. Травник замер, крепче стиснув посох. На графских слуг они не тянули: три мужика, по виду крестьяне из местных, может, разве что немного более оборванные и заросшие, чем другие. Двое были с топорами, один с рогатиной.

– Ты, парень, здесь откуда? – хмуро, с подозрением спросил тот, что с рогатиной – высокий плечистый бородач. Шагнул вперёд. – Чего тебе надо в лесу?

– А вы сами кто будете? – вопросом на вопрос ответил травник.

– Ты, рыжий, брось мне тут хитрить. Тоже мне, лис выискался… Я первый спросил. Кто ты?

Драться не хотелось. Травник уже понял, что негаданно набрёл если и не на лихих людей, то уж точно на беглых крестьян, и решил не перечить.

– Странник я.

– Гм! Странник… Что ж ты тут делаешь тогда?

– Бежал я. Из графской темницы.

– Будет заливать-то! – усмехнулся вожак. – Чем докажешь?

Тот молча показал запястья. Троица переглянулась.

– Цепи не только у графа есть, – хрипло сказал второй и поправил за поясом топор. – Да и шапка на тебе уж больно знакомая – как раз в таких вот и расхаживают графские приспешники.

– Шапку я украл, – признался рыжий, – и это всё, что я могу сказать о ней. Не хотите – не верьте. Я устал спорить. Хотите драться, так давайте, а нет, так пропустите.

– Ишь ты, прыткий! – Предводитель усмехнулся в бороду. – Куда идёшь?

– Куда глаза глядят. А как дойду, там видно будет.

– Ну-ну. Как зовёшься?

Странник поколебался.

– Лисом назвал, Лисом зови и дальше, – сказал он.

– Ну что ж… пошли… Лис. Расскажешь, что и как, а там решим, что с тобою делать.

– Ладно, – кивнул странник, опуская посох. – Будь по-вашему. Пойду.

Дорогой разговорились. Старший из троих, высокий кареглазый мужик с рогатиной, звался Шандор. Два других были братья-близнецы Габор и Тамаш. Их легко было различить – левое ухо у Тамаша было разодрано надвое плетью, он носил, прикрывая шрам, длинные волосы и всё время молчал. Габор нехотя рассказал, как однажды с их сестрой решили поразвлечься графские молодчики. Тамаш выскочил на двор, заслышав сестрин крик, расшвырял двоих-троих, одного бухнул в колодец – тот так и не выплыл, да остальные навалились скопом и чуть не забили парня плетьми. Досталось и Габору тоже. Сестру всё равно снасильничали, парней же повязали и бросили в сарай, намереваясь увезти назавтра в замок. А ночью те распутали верёвки и ушли в леса. Терять им было нечего: обоим за содеянное так и так маячил кол.

– Вот и молчит он с тех пор, – вздохнул Габор. – Всё понимает, а сказать ничего не может… А ты, говоришь, из темницы удрал? Расскажи.

– Расскажу как придём.

– Промышляешь чем? – спросил Шандор.

– Травник я.

– Ишь ты! А не врёшь?

– Чего мне врать? – пожал плечами тот.

– А вот, к примеру взять, у Дюлы вчера живот скрутило. Съел видать не того. Кишки расклеились. Ты б смог помочь?

– Попробую…

Помянули брата Леонарда.

– Как же, знаю, – кивнул Шандор. – Добрый человек, хоть малость и чудной. Шёл летом по делам своим монашьим, да прихворнул. Всё лето пролежал, а когда на поправку пошёл, зима и нагрянула. Он и решил пока тут пожить. Благо местные не забывают старика, помогают чем могут.

– А ты сам откуда будешь?

– Я из Местякэна, а вон они, – он кивнул на братьев, – из Верешмарта. Остальные кто откуда. Много нас тут таких, без дома, без земли. Многих этот Цепеш по миру пустил.

– А чем живёте? Грабите кого?

– Всякое бывает.

За деревьями замерцал костерок, и вскоре все четверо вышли на поляну. На взгорке у развесистой берёзы темнел провал землянки. Человек семь или восемь сидели вкруг костра, где жарился на вертеле, роняя капли жира, большой кабаний бок. Слышались голоса.

– …Вот я и говорю, – продолжал кто-то рассказывать. – Были мы с братом богатыри, каких поискать. Пошли мы как-то в лес. Глядь – навстречу нам медведь. Бурый такой, с зубами. Как заревёт! Ну, брат шапку наземь и ну с ним бороться. С медведем, значит. А во мне как будто два сердца. Одно говорит: «Силу покажи!» Другое кричит: «Беги!» Ну, думаю, послушаю того, что «беги» кричит. А через день дай, думаю, посмотрю, чем там дело кончилось, в лесу.

– Ну и что?

– От брата одни царвули остались.

– А от медведя? – ахнул кто-то.

– Ни волоска!

Дружный хохот сотряс поляну и смолк при появлении Шандора и близнецов. Половина сидящих вскочила, похватав оружие, но тут же уселась обратно. Кто-то повернул жаркое над костром и ругнулся, обжёгшись.

– Это кто там с тобой, Шандор? – окликнули их.

– Так, один лис забежал, – усмехнулся тот. – А вы опять сторожей не выставили?

– Да ладно тебе, – махнул рукою говоривший – высокий чернявый парнишка лет восемнадцати, который, похоже, и рассказывал потешную басню. – Садись лучше. Лайош с Иштваном сегодня вишь какого кабанчика на рогатину взяли.

– Уж не у Дароша ли на дворе взяли-то?

Все рассмеялись. Парнишка залился багрянцем:

– Ну что ты… Ты малость этого… того… Хватил!

– Ладно, мы тоже не с пустыми руками, – сказал Габор, полез в мешок и вынул большой пузатый мех с вином, появление которого было встречено шумным одобрением. Травнику тоже освободили место у костра, он сел, глотнул терпкого кисловатого вина и передал мех дальше по кругу.

– Ну, рассказывай, – потребовал Шандор.

– Погоди, – поднял травник руку. – Где там этот ваш… Дюла?

– Лежит, где ж ему ещё быть! – развёл руками паренёк-насмешник. – Ежели не в кустах, то, стало быть, в землянке.

Все снова засмеялись, один лишь Шандор остался серьёзен.

– Помолчи, Тодораш, – сказал он и кивнул Габору. – Принеси воды. – Повернулся к страннику. – А ты не так прост, Лисёнок… Ладно. Выкладывай, за что в темницу угодил.

«Всё повторяется…» – опять подумалось страннику. Он вздохнул и в который уже раз начал свой рассказ.

* * *

Прошло два дня. Жизнь в разбойничьем убежище тянулась размеренно и неторопливо. Охотились, промышляли иным способом, больше воровством, чем грабежом. В котелке бывало пусто, но бывало и густо. Странник незаметно для себя расслабился, растеряв всегдашнюю настороженность, и расплата не замедлила прийти.

Они ехали молча – четырнадцать всадников, скользили в мягких сумерках между дерев, будто тени. Не ржали лошади, не звякала сбруя. Здесь, в глухом лесу, никто их не ждал.

Вдалеке послышались голоса, и предводитель поднял руку. Повинуясь молчаливому сигналу, все остановились. Всадник покосился на браслет у себя на запястье, где мерными красными сполохами вспыхивал и гас плоский камень, и удовлетворенно кивнул.

– Так я и думал, – пробормотал он и показал браслет всаднику, что ехал рядом. – Взгляните, господин граф, я был прав. Этот пёс где-то рядом. Эй, вы! – тихо окликнул он остальных. – Не отставать. Скоро позабавимся. Помнится, здесь водилась шайка Шандора Косого. Уж не с ними ли он снюхался?

– Тем лучше, – отозвался граф. – Давно пора было ими заняться. Накроем всех разом.

Они двинулись дальше, и вскоре впереди замаячил огонь.

– Ну так и есть, – кивнул Кришан. – За мной, ребята!

Отточенная сталь зашелестела, покидая ножны.

…Всадники налетели внезапно, как вихрь, разметали костёр. Небольшая поляна наполнилась свистом, гиканьем и разноголосыми криками. Мелькали тени в круге света, блестели клинки. Кто-то яростно рубился посреди поляны. Другой – большой, высокий – схватил рогатину наперевес и с криком бросился в атаку, выбив всадника из седла, но и сам упал с разбитой головой. Кто успел, скрылся в лесу. Через пять минут всё было кончено. На истоптанном снегу осталось лежать семь неподвижных тел. Травника средь них не оказалось.

– Чёрт! – выругался Кришан, перевернув кверху лицом последний труп. – Опять удрал. – Он покосился на браслет и покрутился вкруг себя. – Ну, ничего. Теперь он от нас не уйдёт. Эй, вы! По коням!

– Йожефа и Хубера убили, господин Кришан!

– Чёрт с ними.

– И Фалош ранен. Как бы кровью не истёк…

Кришан обернулся. Глаза его холодно блеснули в свете луны.

– Добей, – коротко приказал он и двинулся вперёд.

* * *

Два дня, два пеших перехода травник потратил на то, чтобы добраться до пещеры брата Леонарда – единственного места, где он мог бы получить совет и помощь. Погоня шла по пятам, не было никакого смысла идти в деревню к Збыху – он лишь навлёк бы на кузнеца графский гнев. Верёвка, посох – вот и всё, что он успел спасти. Мешок остался в разбойничьем лагере.

Он вышел к холмам и вдруг остановился, почуяв неладное. Здесь снова пахло дымом, но теперь дым был злобный – кислый тревожный запах разорённого жилья. Травник поднялся по крутой тропе и замер.

Козья шкура валялась на земле, засыпанная снегом. Очаг, стол, кровать были изрублены в щепки, горшки, корчаги перебиты. В потухшем очаге чернели обгорелые страницы.

Травник почувствовал, как в сердце что-то обрывается, и слезы боли и гнева невольно навернулись на глаза.

– Брат Леонард… – окликнул он и, не получив ответа, крикнул громче: – Брат Леонард!

– Не шуми, приятель!

Травник обернулся, вскидывая посох, и отступил в глубь пещеры.

Два стражника стояли, загораживая выход.

– А прав был Кришан-то, – ухмыльнулся один и сплюнул. – Припёрся, голубок. Ну что, сам бросишь дубину или силком отнять?

– А ты попробуй, – процедил травник сквозь зубы.

Стражник снова плюнул и потянул из ножен саблю.

– Кончаем его, – сказал он своему приятелю и шагнул вперёд.

Посох в руках травника негромко щёлкнул и ощетинился двумя лезвиями. Сжатые губы тронула злая усмешка.

– Ну, – сказал он, – кто первый?

И швырнул в лицо стражнику моток верёвки.

* * *

– Вот он!

Травник бросил обшаривать карманы убитых стражников и поднял голову. У входа в пещеру стояли Габор, Тодораш и Шандор. Голова последнего была обвязана тряпицей, по которой расплылось бурое пятно высохшей крови.

– А, это вы. – Странник вытер руки и кивнул, вставая. Поднял посох. – Что же раньше не явились? Или следом шли?

– Я ж говорил! – Тодораш злобно ощерился и схватился за нож. – Он! Он навёл на нас облаву! У, графский прихвостень…

– Не кипятись. – Шандор поднял руку. – Я видел, как он дрался, да и ты, кстати, тоже видел… Кто ты, Лис?

– Нет времени рассказывать, – угрюмо буркнул тот.

– Зачем они тебя преследуют?

– Я дважды убегал – такого не прощают.

– Вот как? Понятно…

– Ну, что же вы стоите? Бегите, прячьтесь. – Травник усмехнулся. – Сегодня даже граф и тот выбрался из замка.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Уходите.

Шандор помолчал.

– Мы можем помочь?

– Опомнись, Шандор! – вскричал Тодораш. – Нас всего семеро осталось, а ты…

– Заткнись. – Габор сказал это негромко, но Тодораш умолк мгновенно. – Твой брат сидит в тюрьме за то, что ты сбежал в леса, а ты… Как байки травить, так первый.

– Что Тамаш? – спросил травник.

– Нет больше Тамаша.

– Вот как… – Травник нахмурился. Смерил взглядом всех троих. – Что, вы и впрямь хотите мне помочь?

– Нам тоже некуда бежать. В лесах теперь покоя не дадут. Куда идти? Бродяжить? По нынешним годам бродяга всё равно что мертвец. Что ты задумал?

С минуту травник размышлял.

– Вас семеро, – сказал он наконец. – Навряд ли в замке осталось больше десятка человек. Сможете туда попасть?

– Не знаю. – Габор пожал плечами. – А зачем?

– Пролезем, – уверенно сказал Шандор. – Я когда-то пролезал.

– Через окно? – улыбнулся травник.

– Через окно.

– Собирайте всех, – продолжал странник. – Да пошлите, вон, хотя бы его, – кивнул он на Тодороша, – в Хунендоару. Пусть разыщет там кузнеца Збыха. Возьми у него молоток и самое лучшее зубило. А лучше – два молотка и два зубила.

– Так, может, уж сразу три? – предложил Тодораш.

– Нет, три, пожалуй, будет хуже, – усмехнулся травник. – Если спросит, кто, мол, просит и зачем, скажи, чтоб вспомнил Тёплый Стан.

– Тёплый Стан?

– Да. Беги прямо сейчас. Освободите пленников и уходите.

– А как же… погоня? – спросил Шандор. – Ты-то как?

Губы травника сжались, словно от боли.

– Я как-нибудь сам разберусь.

Шандор покачал головой. Посмотрел травнику в глаза.

– Ох, темнишь ты, Лис, – сказал он. – Видано ли дело, чтоб один против двух десятков. Граф наездник хоть куда, и остальных не пальцем делали. Что толку в замок лезть, коли они потом вернутся?

– Я справлюсь, – упрямо повторил тот.

– Да ты даже уследить не сможешь за ними! Тут не то что двух, сорока глаз не хватит!

– Сорока? Гм… – Травник усмехнулся с хитрецой и покосился наверх. – Что ж, это идея. Спасибо, Шандор. А теперь идите. Идите, а то будет поздно.

Шандор молча кивнул и первым отправился вниз по тропе. Остальные поспешили вослед. Травник остался один. Он огляделся, выволок убитых стражников, вошёл в пещеру и принялся собирать рассыпанные травы. Замер вдруг.

– Всё повторяется, – пробормотал он и облизал пересохшие губы. – Как будто время вспять пошло… Как будто снова деда Вазаха убили…

Он подобрал два стебля белены, сухой корень адамовой головы, растеребил головку чеснока. Пошарил по углам, набрал ещё штук пять разных листьев и, уже спускаясь вниз по склону, заслышал вдалеке знакомый хриплый рёв трубы.

Шла дикая охота.

* * *

Уже темнело, когда на поляну с камнями снова вышли двое.

С севера к поляне вышел человек.

С юга – волк.

Они стояли молча, не сближаясь. Наконец травник шагнул вперёд.

«Ты снова звал меня, – возник в его голове знакомый голос вожака. – Чего ты хочешь, Одиночка?»

Странник поднял взгляд.

– Мне нужна помощь, – сказал он. – Я приготовил всё, но чувствую, что одному мне не справиться.

«Моё время на исходе, – был ответ. – Сегодня последняя ночь. Чем я могу помочь?»

– Убей, – сказал травник. – Хотя б двоих. Хоть одного.

Вожак долго молчал.

– Так ты поможешь мне?

«Хорошо, – последовал ответ. – Я буду там».

И он исчез.

Странник поднял взор и замер так. Остатков колдовского зрения хватило, чтоб увидеть: силы были здесь – зависли в воздухе над каменным столом тяжёлым дымным облаком, крест-накрест скованные болью. Ни подступа к ним, ни ключа к заклятию у травника не было да и быть не могло – доверенные камню в вечное хранение, они были недосягаемы, и требовалась недюжинная сила, чтоб сломать Печать.

Утратив дар владения словом, поэт становится калекой – слепым, глухим созданием, безразличным к миру и к себе. А кем становится колдун?

Травник дважды глубоко вздохнул, собираясь с силами, и шагнул к камню. Взор его замер. По вискам заструился пот.

Иногда совсем не обязательно разбивать цепи для того, чтоб стать свободным…

Тихонько, словно нитку из клубка, он вытягивал обратно тонкий жгут колдовского огня. Тугая, спутанная мощь противилась разрыву, корчилась, ходила ходуном. Снег плавился с шипением и треском. Парень закусил губу от боли. Всё повторяется… Как в графской темнице хрустели суставы, срывая с руки ненавистное телу железо, так и сейчас корчилась в муках душа – пленённое пламя костра средь кирпичной печи. Только не было для неё спасительного яда. Да и не помог бы он ничем.

Травник не знал, сколько всё это длилось, лишь почувствовал внезапно, как тёмные лепестки старого заклятия свернулись сами в себя и каменный алтарь пред ним погас, опустошённый. Странник утёр пот со лба и долго молчал, слушая, как потрескивает остывающий камень, затем сунул руку в карман, нашарил там два гладких, отполированных ветром орешка и прошёлся взглядом по макушкам деревьев.

Сорока сидела на суку, любопытная, как всегда, смотрела вниз, на человека, ожидая, чем всё кончится. Травник с хрустом раздавил в руке орехи и цокнул языком. Сорока встрепенулась. Травник улыбнулся.

– Ну, иди сюда, – негромко сказал он. – Иди, не бойся…

Сорока слетела и уселась на камень. Наклонила недоверчиво иссиня-чёрную голову, покосилась на орех. Медленно, прыжками подобравшись ближе, схватила с ладони белое лущёное ядрышко и проглотила в один момент.

– Вот и славно… – кивнул травник, разжевал и проглотил второе. – А теперь – лети.

Птица вспорхнула и пропала меж деревьев.

Травник постоял некоторое время, молча глядя на старые камни.

– Прости, брат Леонард, – прошептал он. – Не получилось из меня раба.

Он повернулся и скрылся в лесу.

* * *

– Не отставать! – прикрикнул граф Цепеш. – Где он, Кришан?

– Где-то здесь, мой граф. Эй, вы, смотреть в оба!

– Вон он!

За кустами мелькнула рыжая голова, и кавалькада с топотом и свистом бросилась в погоню.

– Вперёд, вперёд! – погонял их оруженосец. – Ищите лучше! Первый, кто его найдёт, получит сто талеров, слышите?

Всадники рассеялись, прочёсывая кусты и отдаляясь друг от друга. Один из них, Михай, вдруг заприметил тень, скользнувшую за деревьями, и ринулся в погоню. Рыжая шевелюра мелькала впереди, то справа, то слева, и Михай уже уверился, что награда у него в кармане, как вдруг конь споткнулся, и тяжёлая колода на верёвке, описав дугу, страшным ударом выбила всадника из седла.

Роняя снег с ветвей, сорока взлетела и исчезла средь ветвей.

* * *

Имре сразу увидел его. Всё, как описывал господин граф – рыжий, в полушубке и хромает. Он пустил коня рысью, на ходу выхватывая саблю, и в этот миг его шею захлестнула петля. Высокая лесина разогнулась, как спущенный лук, вырвав всадника из седла, и вознесла его в темнеющее небо. Перед глазами Имре промелькнул белый сорочий бок – это было последнее, что он увидел перед тем, как навсегда погрузился во тьму.

* * *

Ференц был не силён в рукопашной, но как наездник мог потягаться с кем угодно и потому слегка опешил, когда его лошадь встала как вкопанная и попятилась, храпя и роняя клочья пены с трясущихся губ.

– Ты что, Гвеждинка? – Он похлопал её по шее, успокаивая. – Ну, ну… Что там?

Он поднял взор и осёкся, заметив впереди пронзительный блеск волчьих глаз. Матёрый белый зверь явился будто ниоткуда. Ференц отшатнулся и зашарил рукой в поисках оружия.

Волк подобрался и прыгнул бесшумно, словно призрак. Клыки его сомкнулись.

…И повсюду в лесу, подгоняемые жаждой наживы, гнались за призрачной тенью графские холуи. Гнались и гибли, натыкаясь на отравленные колья, попадая в смертельные петли ловушек, сгорая заживо в страшном, неведомо откуда льющемся огне…

Никто их больше не видел.

* * *

Кришан и два его приспешника, увлёкшись погоней, не заметили, как старый граф остался далеко позади. К тому времени, когда след привёл их на поляну, ту самую, где несколько недель назад началась вся эта кутерьма, уже взошла луна.

Посреди поляны, в самом центре каменного круга стоял рыжеволосый ведун. Стоял, сжимая посох, и смотрел на них, молчаливый, неподвижный. Ветер подхватывал и трепал его длинные, схваченные тесёмкой волосы.

– Вот он! – крикнул один из солдат.

– Сам вижу! – огрызнулся Кришан и спешился. Вынул из ножен саблю. – Вы, двое, – заходите с той стороны. – Он указал, откуда именно. – Не дайте ему уйти!

И двинулся вперёд.

Травник стоял не шевелясь, и только челюсти его лениво двигались, что-то пережёвывая. Почему-то эти мерные коровьи движения ещё больше взбесили Кришана.

– Ну что ж, смерд, – хрипло сказал он, – вот мы и встретились. Пришла пора платить.

Травник не ответил, и Кришан вдруг почувствовал непередаваемое отвращение к этому паршивому бродяге. Он сделал знак рукой:

– Возьми его, Дьёрдь!

Солдат шагнул вперёд.

И в этот момент травник плюнул.

Мокрый ком зеленоватой жвачки шлёпнул стражнику в глаза. Тот взревел от ярости, а в следующий миг внезапно выронил клинок и схватился за лицо. Опустился на колени, грабастая пальцами снег, поспешно приложил его к глазам. Как видно, стало ещё хуже – стражник снова взвыл, теперь уже от боли, пал ничком и закатался, как безумный.

Второй, хоть и опешил на мгновение, спохватился и пошёл в атаку. Посох странника взметнулся со щелчком, отводя удар, два лезвия замкнули круг, и стражник рухнул с рассечённым горлом, орошая кровью снег.

Странник медленно повернул голову к оруженосцу. Глаза его блеснули.

– Ты прав, Кришан, – сказал он и шагнул навстречу. – Настало время платить.

Сабля свистнула, нацелясь травнику в ноги, и ударилась о посох – странник прыгнул, оказавшись на вершине камня, с молниеносной быстротой метнулся вниз, и, прежде чем Кришан успел повторить свой удар, посох с гулом рассёк воздух. Оруженосец вскинул саблю, защищаясь. Он не припоминал, чтоб посох у странника окован был железом, но сейчас было именно так. Он отступал под бешеным натиском ведуна, и постепенно в его сердце впервые в жизни закрался страх. Он чуть не потерял саблю, когда травник хитрым способом отбил очередной его удар. Такого с ним ещё не случалось. Он понял, что погибает, и, в яростной надежде убыстряя темп, с криком бросился вперёд. Посох в руках странника завертелся смертоносной мельницей, вырывая саблю из руки, и через миг один из клинков до основания вошёл Кришану в сердце. Оруженосец вскинул руки, раскрыл рот, будто собираясь сказать, но лишь вдохнул с тяжёлым хрипом и бесформенной грудой осел на снег.

Воцарилась тишина. Ослеплённый стражник хрипел и корчился на снегу. Травник склонился над убитым и стащил с его руки браслет. Перебрал по одной все подвески.

Крест в круге – громовое колесо… Его не было.

Так вот что оборвал граф Цепеш! Травник хмыкнул. Ну конечно! Всё повторяется, всё сковано в кольцо и движется по кругу, и можно было сразу догадаться, чувствуя, как возвращаются к началу все события прошедших дней…

Всё просто. Если ты – враг самому себе, то ты же и враг своего врага. Круг замыкается, и что такое ненависть, как не обратная сторона любви? Две стороны одной монеты.

А он? Чему он служит? Грани между чем и чем?

Он покосился на стражника, уткнувшегося в снег и тихо подвывавшего от боли – глаза его сейчас жгло как огнём. Травник поднял посох – отточенные лезвия блеснули – и направился к нему.

«Не впусти зла к себе в сердце», – вспомнились ему слова брата Леонарда. Он вздохнул.

Посох в его руках поднялся…

…и опустился.

* * *

Граф ехал через лес. Один.

Все охотники исчезли, словно унесённые незримым вихрем. Лошадь еле плелась, глубоко проваливаясь в тяжёлый липкий снег. Что-то шевельнулось впереди. Граф натянул поводья и прищурился, всматриваясь в темноту.

– Кришан? – спросил он неуверенно.

– Кришан мёртв, – послышалось в ответ. Кусты раздвинулись, и травник вышел на поляну.

– Ты… – ошарашенно пролепетал граф.

– Твоя охота закончилась.

Граф спешился и обнажил саблю. Травник не двинулся.

– А ты и сейчас истекаешь злобой, – сказал он, помедлив. – Прав был брат Леонард: убийца – не тот, кто убивает, а тот, кому нравится убивать. Ты променял своё честное право любить и защищать на жалкую радость причинять боль другому.

– Кончай болтать, – сказал угрюмо Цепеш. – Бери клинок и бейся как мужчина, если утверждаешь, что чего-то стоишь.

Странник покачал головой:

– Я не стану тебя убивать. Ты сам выбрал судьбу хуже смерти. Одно твоё имя забудут ещё при жизни, а другое проклянут, и страх будет сопровождать тебя везде. У многих совесть надо подгонять, а страх – овчарка совести. Прощай. Возвращайся в свой замок. Твоя свора уже бежит за тобой по пятам. Слышишь?

Граф против воли напряг слух и вдруг различил далеко-далеко заливистый жестокий лай идущих по следу собак, и был этот лай так страшен, что клинок выпал из ослабевших пальцев.

Травник прислушался и кивнул.

– Круг замкнулся, – сказал он. – Рвите тишину. Я не воин.

Он перевёл взор на графа.

– А теперь – беги.

И граф побежал.

* * *

Трое стояли на вершине холма, глядя на далёкий замок. Дым ещё курился над ним. Стаей вились, каркая, вороны.

– Все разбежались, – сказал один из троих – высокий широкоплечий бородач с обвязанной тряпицей головой. – Уже сейчас замок пуст. С ним остался только Игорь – он служил ещё его отцу, тоже Владу.

– По крайней мере, он будет не один. – Его собеседник кивнул рыжей головой. – Иначе это было бы уж слишком страшное наказание.

– А если новый хозяин…

– Здесь никогда не будет нового хозяина. Скажи, Шандор… вы нашли, где похоронили брата Леонарда?

– Да, – кивнул бородач. – Он ничего им не сказал.

Странник потупил голову.

– Почему не я, а он? – прошептал он. – К чему такая жертва?

Шандор пожал плечами:

– Кто знает, Лис, кто знает… Каждый получает своё.

Странник долго молчал, глядя на замок. На миг ему послышался далёкий, еле различимый лай, будто свора призрачных гончих шла по следу графской души. Он помотал головой, и наваждение сгинуло.

– А что же ты? – подал голос третий. – Что выпало тебе?

– Мне? – обернулся тот. – Мне – дорога.

– Опять уходишь?

Странник кивнул:

– Так заведено, Збых… Всё повторяется. Мне много чего ещё надо узнать и понять.

– Ну что ж… тогда прощай.

– Прощай. Передавай поклон Ружене. И знаешь что… – Он помолчал. – Зови меня Жуга.

Оправа:

Говорящий

7

Медведь потёр лапой морду странным, почти человеческим жестом. Посмотрел на рыжего странника.

«Ты научился вселять страх в других. На эти камни и сейчас никто не рискует ходить. Ты мне об этом хотел сказать?»

– Ты не понял. – Жуга подобрал ноги под себя. – Брат Леонард сумел сделать другое. Он принял меня, не прогнал. А я… научился прощать.

«Вот ты и ответил на свой вопрос. Нет, ты не похож на лиса».

– Не был похож, – уточнил Жуга и поднял взгляд на зверя. – Скажи, почему между вами такая вражда?

«Между кем?»

– Ну, между лисами, собаками, волками… и тобой?

«Не знаю. Волки и лисицы не враждуют меж собой, да и со мной у них мир. Волков, правда, я не люблю. Лисы, те вообще ни с кем не враждуют – слишком хитрые. А псы… Они сами по себе. Ты что, встречал их?»

– Приходилось.

«Когда? Ты не рассказывал».

– Это было нынешней весной, – помедлив, ответил рыжий странник. – Я шёл тогда в город…

«И чем всё кончилось? Ты тоже их возненавидел?»

– Вначале – да.

«А теперь?»

– Теперь – не знаю.

Зимородок

А! Луна!

Хорошо.

Луна – это всегда хорошо, особенно если полная. Хватает за душу, и где-то в глубине так сладко замирает сердце – зверь! я зверь! – как древний зов в глухой ночи.

Когтистые лапы взрыли чёрный снег, скользя на повороте, сырые комья глины брызнули в стороны. Матёрый чёрный пёс бежал по следу. Но был он не один: из леса в степь и снова в лес, вдоль слякотных дорог, разбрызгивая лужи, через луга и пашни мчалась стая. Все чувства: голод, ненависть, желание и страх – слились в одно – догнать!

Пришла весна, пора собачьих свадеб, время мести и вражды. Весной собаки предали людей, как всегда умчавшись прочь, в леса, играя ночи напролёт в волков, играя злобно, жадно, неумело, но всерьёз, до крови и до смерти.

Стая гнала чужака.

Пёс на бегу пригнулся к снегу, сыскивая след. Солёный запах свежей крови щекотнул в ноздрях. Сами собой ощерились клыки. «Беги, беги!» – подумал он и усмехнулся злобно. Лунный свет отразился в зрачках и пропал в темноте. Хриплое дыхание за спиной – загривки вздыблены, хвосты, как палки – наотлёт, горячие лоскутья языков полощут по ветру…

Собаки вслед за вожаком нырнули в небольшой распадок, взлетели вверх по склону, до конца и взорвались безумным пустобрёхом, завидев бегущего. Вот он, изгой! Гони его, гони! Он – зимородок, он – отрава! Куси поганого щенка! Клыками глотку разорвать, пусть кровь течёт на снег! Ату, ату его! Ату!

Впереди была деревня. Вожак остановился, радостно оскалясь. Грудь его ходила ходуном. Сил сдерживаться больше не было – забыв обо всём, он вскинул морду, окровавленные губы вытянулись, и гулкий, распирающий душу вой взлетел навстречу звёздам и луне. Погоня рассыпалась, собаки заметались, захлёбываясь лаем, словно хохотом: беги! беги! Ты здесь чужой и там чужой! Вернёшься, никуда не денешься!

И вот тогда повеселимся.

Вожак, умолкнув, опустил лобастую голову и неторопливо затрусил к темнеющему лесу. Стая двинулась за ним.

Чужак бежал сквозь ночь.

Деревенские огни медленно приближались.

* * *

Год пришёл к повороту – снова настала весна. Забылось в буднях Рождество, растаял в памяти прощальный мясоед, и вот уж подходил к концу Великий пост. Снег оплыл и почернел, там и сям темнели, ширились проталины, и хоть порой ночами были холода, дни становились всё теплей. Дурёха Марта, ошалев, сама не знала, что творила. Дождь сменялся снегом, снег – почти летним солнцем, жарким и слепящим, а солнце в один миг могло исчезнуть в пелене колючей ветреной позёмки.

В оттаявшей грязи близ небольшого перелеска засела насмерть в яме двухколёсная арба, гружённая дровами. Засела крепко, глубоко, по самую ось, и тощая мышастая лошадка не могла не то что сдвинуть её, но даже пошевелить. Хозяин арбы был под стать кобыле – невысокий, лысоватый, с реденькой рыжей бородёнкой; он больше мешал, чем помогал, когда, ругаясь и пыхтя, выталкивал колымагу. Кафтан его валялся в стороне, рубаха намокла от пота, на ногах пудовыми лаптями налипла чёрная густая глина. От всех его усилий старая арба лишь глубже уходила в грязь. Без толку проторчав у леса чуть ли не полдня, он торопился, чувствуя, что если не успеет – ночевать ему в лесу, и потому заметил двоих путников, когда ходьбы им оставалось до него от силы полверсты.

Теперь возчик забеспокоился не на шутку и для верности нашарил на телеге топор. Как знать, с кем встретишься на большаке! Весна – пора тревожная, голодная пора. Того гляди и самого нужда погонит со двора, а там лишь две дороги – либо сума, либо тюрьма. А эти двое хоть и не таятся, а всё же странно идут – гуськом и вроде друг за дружку держатся. К тому же один с дубинкой, а у другого и вовсе сабля у пояса. Мужик вздохнул и покосился на телегу. Что лихоимцам взять с него? Разве что лошадь… Бежать бы в лес, так всё равно скотину выпрягать нет времени. Так и так, получается, не убежишь. А, пропадай всё пропадом! Он плюнул и спрятал топор.

Авось пронесёт.

И всё-таки, чего они друг в дружку так вцепились?

Шаг за шагом незнакомцы приближались, и вскоре их уже можно было разглядеть. Впереди шёл скуластый, худой, рыжеволосый паренёк в драном овчинном полушубке, с котомкой за плечами. Он слегка хромал, нёс в руке добротный крепкий посох. Крестьянин невольно поёжился: не приведи господь таким огреет – полбашки снесёт. Перевёл взгляд на второго.

Второй шёл следом, положивши руку парню на плечо. Шагал уверенно, но осторожно, словно был готов в любой момент остановиться иль свернуть. Он был высок, широк в плечах, и был на нём зелёный долгополый кафтан, добротные сапоги и шапка, а у широкого и прочного ремня и впрямь покачивалась сабля – недорогой работы польская карабела: похвастать на пирушке нечем, а в бою так в самый раз. Округлое лицо его заросло густой чёрной бородой. Крестьянин поднял взгляд и вздрогнул: глаза у мечника укрыты были под холщовой перевязкой.

Идущий по следам за рыжим пареньком был слеп.

Не без опаски возчик смотрел, как рыжий обернулся и что-то сказал спутнику – тот лишь кивнул и усмехнулся. Минута, две, и вот они уже остановились у арбы. Крестьянин не рискнул заговорить первым. Молчал и рыжий поводырь, давно уж вроде вышедший из возраста, когда берутся за подобную работу. Холодный ветер, налетая резкими порывами, трепал его отросшие, тесёмкой схваченные волосы, приоткрывая раз от разу рваный шрам на правом виске. Молчание затягивалось, и возчик невольно вздрогнул, когда рыжий странник наконец заговорил.

– Бог в помощь, – молвил он.

– Благодарствую. – Крестьянин покосился на телегу. Лошадь, обернувшись, с дружелюбным любопытством разглядывала обоих.

– Далеко ль до деревни?

– Версты четыре, может, пять.

– А может, десять?

– Десять? Десять – нет… Вот пять точно будет.

Парень в свой черёд глянул на арбу.

– Давно сидишь?

Мужик замялся.

– Часа уж три, как ни взад ни вперёд, – наконец признался он.

Рыжий призадумался.

– Стемнеет скоро, – сказал он. – И нам с дороги не поспеть, и ты всю ночь тут просидишь. Давай так: услуга за услугу. Мы подсобим телегу вытащить, а ты нас до деревни довезёшь.

– А что в деревне вам? – насторожился возчик.

– Да вроде ничего, – пожал плечами тот. – Мы в город пробираемся. По делу. Идём вот от села к селу… Ну так что? По рукам?

– По рукам.

– Вот и славно. – Парень сбросил наземь поклажу, отложил посох и засучил рукава. – Дьёрдь! – окликнул он своего спутника. – Заходи с той стороны – там неглубоко.

Слепой кивнул в ответ, уверенно шагнул вперёд и вбок, нащупал край телеги. Ухватился за ступицу колеса. «Давай! Взяли!..» Крестьянин тронул вожжи, погоняя лошадёнку. Арба чуть шевельнулась. «Ещё! Взяли!..» Грязь чавкнула, с неохотой выпуская добычу, шаг, другой – и арба выкатилась на твёрдую почву.

– Уф! Слава богу! – Крестьянин вытер пот и обернулся. – Забирайтесь.

Дважды просить не пришлось. Дьёрдь обошёл арбу, уселся сзади. Пристроил поудобней саблю на коленях. Рыжий забрался следом.

– Трогай, – кивнул он и, помолчав, спросил: – Как звать тебя, селянин?

– Атанасом, – отозвался тот. – А вас?

– Меня – Дьёрдь, – глухо сказал слепой.

– Меня – Жуга, – добавил рыжий и умолк.

* * *

Солнце уже скрылось за лесом, и сумерки заполнили округу, когда показалась деревня: шесть больших домов с подворьем и с десяток хат поменьше.

– Сэрмаш? – спросил Жуга, разглядывая глинобитные, крытые соломой дома.

– Ага, – кивнул крестьянин. – Тут я и живу. Вон моя хата, третья с краю.

– Один живёшь или семьёй?

– Семьёй, а как без семьи? – ответил Атанас. – Жена да ребятишек трое.

– Сыновья? – подал вдруг голос Дьёрдь.

– Младшенький. А старшие две дочки.

– Слышь, Атанас, – сказал Жуга. – Заночевать бы нам. Пустишь на постой? Заплатим.

– Хм… – Тот призадумался. – Пустить-то можно, отчего не пустить, особливо если не задаром. Да только тесновато вам будет у меня.

– Это ничего. – Жуга порылся в кошельке и вынул пару медяков. – Этого хватит?

– Ну…

Третья монетка легла сверху.

– А теперь?

– Сгодится, – кивнул тот.

Изба у Атанаса оказалась не ахти, но выбирать не приходилось. Жена было выбежала встречать, но ахнула, завидев чужаков, и умчалась собирать на стол. Дрова скидали под навес. Атанас закрыл ворота, отвёл лошадь в стойло и бросил ей охапку сена. Повернулся к странникам.

– Ну что, пошли в дом, что ли…

Изба встретила гостей уютным запахом ржаного хлеба, постных щей и пареной репы. Теплилась лучина. Мерцала лампада в красном углу. Дьёрдь молча отстегнул саблю, снял кафтан, нащупал гвоздь. Повесил. Пригладил волосы, повёл туда-сюда незрячей головой, выслушивая, и уверенно перекрестился на иконы. Ребятишки за столом в два счёта приутихли, заворожённо глядя на него. Жуга с вопросом глянул на хозяина. Атанас кивнул на скамью:

– Садитесь, вон, у печки, грейтесь. Закусим чем Бог послал.

Стол был нехитрый – щи, каша с репой, хлеб да рыжики в рассоле. Атанас слазал в погреб и вернулся с миской мочёных яблок.

– Вот… как говорится, чем богаты.

Жуга в свой черёд развязал котомку, выложил на стол две солёные рыбины, вынул нож и нарезал их ломтями. На левом его запястье блеснул зеленоватый кованый браслет с овальным чёрным камнем и фигурками, мелькнул и пропал в рукаве. Атанас не осмелился спросить, зачем, дескать (кто ж говорит за едой!), а когда стол опустел и пришёл черёд расспросов, про это забыл.

– С Зарада мы идём, от замка тамошнего графского, – ответил коротко Жуга, когда Атанас спросил его об этом.

– А пробираетесь вы в Марген, стало быть?

– Не знаю, может, в Марген, может, в Германштадт, – пожал плечами тот. – Ты вот что, Атанас. Попроси свою хозяйку нам воды горячей принести.

– Зачем?

– Надо.

Он развязал мешок и вывалил на стол целую кучу корешков. Часть сдвинул в сторону, часть сложил обратно, а часть запарил в принесённом чугунке, накрыв тряпицей. Взял Дьёрдя за руку: «Пойдём». Усадил приятеля на лавку у печи и долго сматывал повязку, осторожно отдирая присохшую ткань. Наконец показались глаза – воспалённые, невидящие. Веки под повязкой покраснели и распухли, из трещинок на коже сочилась сукровица. Дьёрдь заморгал, кривясь и морщась, потянулся к глазам. Жуга перехватил его руку.

– Не трогай.

– Чешется…

– Терпи.

Жуга оторвал чистый лоскут, соорудил две примочки и наложил их Дьёрдю на глаза. Перевязал тряпицей. Тот сидел, не шевелясь, и только дышал часто-часто, стискивая зубы.

– Не вижу, – сдавленно сказал он. – Ничего не вижу…

– Не торопись. Дай сперва ранам зажить.

Атанас с удивлением и сочувствием поглядел на слепого. Покачал головой:

– Кто ж его так, болезного?

Жуга поморщился:

– Моих рук дело.

Атанас опешил.

– Как твоих?

– Долгая история. Да и знать тебе незачем.

– А ты, что ли, травник будешь?

– Вроде как…

Он замер и умолк на полуслове – совсем рядом, чуть ли не за околицей села, ночную тишину разорвал протяжный гулкий вой. Сначала тихий, одиночный, затем – сильней, на много голосов. Он ширился и рос, потом рассыпался коротким лающим хохотом и смолк, будто ничего и не было.

Жуга повернулся к хозяину:

– Что за дела?

– Собаки озоруют, – неожиданно ответил за хозяина Дьёрдь. Он расстелил свой кафтан на полатях и теперь укладывался спать. – Их по весне тут полно.

– Собаки, не собаки, чёрт их разберет! – сказал с сомнением Атанас. – Они сейчас и впрямь, конечно, носятся толпой, да только раньше такого не бывало. Знающие люди говорят, будто оборотень появился.

– Оборотень? – переспросил Жуга.

– Ну. Вот псы и бегают – то за ним, то от него. Немудрено в полнолунье-то. Там…

– Постой-ка! – Дьёрдь вдруг поднял руку и прислушался.

– Чего ты? – с опаской покосился на него Атанас. – Это ты чего руками?

– Ходит вроде кто-то возле хаты… Или кажется мне…

Он недоговорил: снаружи заскрипело, и уже не вдалеке, а здесь, на Атанасовом дворе забилась лошадь в стойле. Заржала страшно, заметалась, разрывая поводом губу.

– Что? Что это?! – Атанасова жена вскочила как ошпаренная.

– Тихо, дура! Молчи! – шикнул на неё Атанас. Он был бледен, как мука. – Через ворота он перелез…

– Кто?

– Молчи, говорю!..

А ещё через миг в дверь постучали. Все замерли, кто где стоял. Стук повторился. Был он слабый, неуверенный, но всё-таки стук, не какое-нибудь царапанье, и Атанас приободрился.

– Человек стучит, – меж тем определил на слух и Дьёрдь. – Волк так не сможет. Открой.

– Ещё чего! – опешил Атанас. – Ты что задумал, душегуб? У меня жена, дети, чего это я среди ночи… А ну как злодей какой? Да не один?

– Один он, – угрюмо буркнул Дьёрдь, не поднимая головы. – Не было других шагов.

– Дьёрдь дело говорит. – Жуга потянул к себе посох. – Мало ли что могло случиться. Открывай. А если что, я помогу.

Атанас приблизился к двери.

– Эй, кто там? – крикнул он, на всякий случай взяв топор.

Ответа не было, лишь снова тихонько стукнули. Жуга отстранил хозяина, откинул засов и приоткрыл дверь. Снаружи было тихо, только лошадь билась и храпела под навесом. Жуга раскрыл дверь шире и остановился на пороге.

У самых дверей, одетый в драную, немыслимо грязную рубаху, лежал ничком мальчишка лет пятнадцати. Лежал, не шевелясь, только грудь ходила ходуном. Из рваных ран на руках и ногах сочилась кровь. Глаза его были закрыты.

– Матерь божья… – ахнул Атанас и быстро закрестился.

Жуга перешагнул через распростёртое тело и вышел во двор. Вернулся вскоре.

– Нет больше никого, – сообщил он и нагнулся к лежащему.

– А лошадь? Лошадь как? – засуетился Атанас. Жуга брезгливо отмахнулся:

– Цела твоя кобыла. Перепугалась, правда, здорово… Ну-ка, помоги.

Найдёныш не шевельнулся, даже не застонал, когда его поднимали.

– Живой?

– Живой.

– Сюда клади, на лавку… – захлопотала хозяйка. – Иванка! Свет неси!

Старшая дочь стрелой сорвалась с печки и вернулась с лучиной. Тусклый огонёк выхватил из темноты бледное мальчишечье лицо, острый нос и белые как снег брови и волосы.

– Из вашей деревни парнишка?

– Нет. – Атанас помотал головой. – Не из наших, точно.

– Может, из соседней?

– Нету там таких, я всех в округе знаю! – поспешила вставить Иванка.

– Цыц, помело! – прикрикнул на неё отец. – Ишь ты, знает она…

Жуга тем временем нагнулся к пареньку, рассматривая раны.

– Снимайте с него рубаху, – распорядился он. – И воды несите. Да побольше!

– Худющий какой! – изумлённо ахнула хозяйка. Скомкала липкую от крови и грязи рубаху. – Куда её?

– В печку! – нетерпеливо бросил Жуга. – Где вода?

– Вот… Грязь смывать?

– Смывай.

Жуга уже вытаскивал мешок. Рванул зубами узел, торопливыми движениями разложил травы прямо на полу. Достал и развернул сухие листья кровохлёбки.

– Держи лучину! – бросил он девчонке и принялся перевязывать раны. Ругнулся на неё: – Ровней держи, ровнее!

Дьёрдь некоторое время сидел, вслушиваясь в суету вокруг находки, затем вздохнул, махнул рукой и завалился спать.

Парнишка и впрямь выглядел худым и измождённым. Под глазом у него расцветал синячище, укусы и царапины сплошь покрывали ноги до колен, а кое-где и выше, босые ступни сбиты в кровь, лицо и ладони исхлёстаны ветками, под ногтями земля. Раны оказались не глубокие, но грязные, рваные, и было далеко за полночь, когда Жуга закончил бинтовать.

– Всё, – сказал он и долго плескался у рукомойника. – Дайте ему воды, пусть отлежится. И вы тоже ложитесь спать.

– Спать… – хмыкнул Атанас. – А ну как он очнётся и натворит чего? Хрен его знает кто такой.

– Он ничего не натворит, – устало возразил Жуга. – Ты глянь: он столько крови потерял, что еле дышит. А впрочем, если ты так хочешь, я посижу с ним до утра.

– Да уж, сделай милость.

Атанас ушёл к жене за занавеску и долго там укладывался, кряхтя и ворочаясь. Наконец всё утихло. Жуга некоторое время стоял возле лавки, где, укрытый старым одеялом, лежал незваный гость. Взял в руку забинтованную мальчишечью кисть и долго разглядывал в свете лучины. Осмотрел ему уши, шею, оттянул губу, затем неслышно отошёл и забрался к Дьёрдю на полати.

– Да, дела… – вздохнул он и помотал головой.

– Чего? – зашевелился Дьёрдь спросонья.

– Так, ничего, – ответил тот и, помолчав, добавил про себя: «Ни-че-го».

Камень на его браслете мерно пульсировал.

* * *

Проснулся Атанас ни свет ни заря, хоть и устал. Долго лежал, слушая, как гремит у печки сковородками жена, затем вспомнил про вчерашнее и с беспокойством откинул занавеску. Выглянул наружу.

Утро выдалось не по-весеннему хмурое. Шуршал по крыше лёгкий дождь. В окно сочился тусклый свет, рисуя на полу неровные квадраты. Рыжего странника в избе не было, его слепой приятель ещё спал. Детишек тоже было не слыхать. Что до вчерашнего найдёныша, он всё так же без движения лежал на лавке, укрытый одеялом с головой – виднелись только руки да прядь волос, едва колеблемая дыханием. И ведь какие волосы! Даже грязные, и то белее снега. Не может быть таких волос, не бывает.

«Как бы не помер парнишка», – вдруг беспокойно подумал Атанас, оделся и спешно прошлёпал босиком к нему.

– Ты, Атанас? – Жена выглянула из-за печки. – Чего вскочил?

– Как он?

– Да живой вроде. Дышит.

– А этот… рыжий где?

– На двор ушёл.

Атанас присел у лавки. Отогнул край одеяла.

Малец спал. Лицо его, и без того худое, бледное, казалось, ещё больше заострилось, зато царапины и ссадины исчезли, будто их и не было, даже следов не осталось. Атанас поскрёб в затылке, хмыкнул и потянулся глянуть на его руки, да под повязкой было ничего не разглядеть, а когда он перевёл свой взор обратно, глаза мальчишки были открыты.

– Очнулся! – ахнула жена.

Губы паренька беззвучно шевельнулись.

– Что-что? – Атанас склонился ниже.

– Во… ды…

– Пить просит, – повернулся к жене Атанас.

– Я сейчас! – засуетилась та. Принесла квасу в кружке. Приподняла ему голову. Парнишка с жадностью глотнул разок, другой и вдруг закашлялся, забился в корчах. Согнулся пополам. Питьё потоком хлынуло обратно, заливая одеяло. Атанас невольно отшатнулся.

Тут же, словно чёртик из коробочки, выскочил Жуга. Глянул на растерянного Атанаса и понял всё без слов. Шагнул, протягивая руку: «Дай сюда!» – глотнул из кружки, выругался.

– Ч-чёрт!.. – Он обернулся к Атанасовой жене. – Неси воды! Простой воды!

Та опрометью бросилась к бадье. Занавеска наверху зашевелилась, любопытные ребячьи головы свесились с печки. Растревоженный Дьёрдь тоже сел, на слух пытаясь понять, что случилось. Теперь найдёныш пил долго, не отрываясь, и лишь опустошив кружку, упал на изголовье и затих.

– Что это с ним? – спросил опасливо Атанас.

– Нельзя ему, – хмуро бросил в ответ Жуга, – ни квасу кислого нельзя, ни молока… Я после для него питьё приготовлю.

Выглядел рыжий странник измождённым и усталым, возле глаз неровными кругами залегла синева бессонной ночи. Атанас помолчал. Пожевал губами. Покосился на жену – та как раз отвернулась – и понизил голос.

– Слыхал я, будто оборотни тоже кислого на дух не переносят, – начал он. – Уж не из них ли малый?

Травник лишь отмахнулся устало:

– Не мели чепухи.

* * *

К полудню заявился деревенский Голова. Дородный, белобрысый, в новеньком зелёном полушубке, он ввалился в хату к Атанасу, как к себе домой, а перед этим добрых пять минут колотился у запертых ворот, пока ему не отворили.

– Здорово, Атанас! – с порога начал он. Прищурился, оглядывая горницу. – Никак, я вижу, гости у тебя?

– Бывай здоров и ты, Богдан, – кивнул в ответ хозяин. – Марица! – кликнул он жену. – Пойди собери гостю на стол. Чего пришёл?

– А то сам не знаешь! – усмехнулся тот. – Что за карусель вчера крутилась? А? Соседей всех перебудил. – Он покосился на Жугу, на Дьёрдя, спящего в углу. – А вы кто будете такие?

– Странники прохожие, – ответил за обоих Атанас. – Пустил я их вчера заночевать.

– Ага… Заночевать, значит. Так-так…

Пятная дёгтем от сапог скоблёный пол, староста направился к полатям. Дьёрдь приподнял с лежанки перевязанную голову.

– Что за шум? – спросил он, сморщился и сел, нашаривая саблю. – Кого там принесло? Начальство, что ль, какое деревенское?

Богдан поспешно сдал назад.

– Ну, ты, не очень-то, не очень! – нахмурился, поправил за поясом плеть – короткий кожаный канчук. – Ты кто таков? Почто башку тряпицей замотал? Боишься, как бы не признали ненароком?

– Ты погоди кричать, – вмешался Жуга. – Незрячий он. В охране службу нёс у графа одного, боярина вельможного, там зрение и потерял.

– У графа, говоришь… Ну-ну. – Богдан шагнул к печи. Приподнял одеяло. – А этот?

Жуга медленно встал.

– Парнишка там. Собаки его покусали. Не тревожь.

– А ты мне не указывай! – огрызнулся староста. Всмотрелся пареньку в лицо. – Не наш вроде, – пробормотал он. – Точно говорю, не наш. Ночью, стало быть, прибёг. Ну-ка, вставай! – Он наклонился и потряс мальчишку. – Ты чей? Откуда?

Рука Жуги легла Богдану на плечо.

– А я говорю: не трогал бы ты его, – глухо сказал он.

– Что?! – Староста рванулся, наливаясь кровью, и выхватил плеть. – Ты… ты на кого руку поднял? Пошёл прочь, погань!

Канчук взвился упругой змейкой. Жуга шагнул в сторону, вскинул руку, рванул, и через миг Богдан уже ошеломлённо смотрел, как странник сматывает с кулака его плеть.

– Шёл бы ты… по своим делам, – процедил Жуга сквозь зубы. – Староста… А мы здесь уж как-нибудь сами разберёмся.

Богдан понял, что шутки кончились. Одно дело поднять руку на безответного странника, совсем другое – на разъярённого горца. Староста посмотрел на Дьёрдя, на Атанаса и попятился к двери. Нашарил шапку.

– Ты об этом пожалеешь, рыжий! – угрюмо сказал он.

– Иди, иди, – кивнул Жуга.

Дверь захлопнулась. Жуга некоторое время стоял, вертя в руках отобранную плеть. Посмотрел на спящего мальчишку.

– Дьёрдь! – позвал он, не оглядываясь.

– Что? – Слепой повернулся на голос.

– Выйдем. Поговорить надо.

На улице потеплело. Снег таял, чёрный и слежавшийся, земля кое-где уже просохла. Людей близ хаты было не видать.

– Сволочь какая, – пробормотал Жуга, когда дверь за ними закрылась. Потёр багровое запястье.

– Богдан? – Дьёрдь повернул голову.

– Ну не Атанас же… И как только народ такого выбрал?

– Известное дело, – усмехнулся тот. – Одних запугал, других подкупил, а третьи вслед за остальными. Чего звал-то? Говори.

– Что про парнишку скажешь, Дьёрдь?

Ответил тот не сразу.

– Соврал небось хозяину? – спросил он наконец.

– Соврал, – признался Жуга.

– Мальчишка, что, и вправду волколак?

– Всё может быть, – ответил Жуга с неохотой. Нахмурился. – Наверняка сказать не могу, но похоже на то.

– Вот как? – Дьёрдь покачал головой. – Да… Взглянуть бы! Никогда оборотня не видел.

– Даст бог, ещё увидишь.

– Хорошо бы. – Тот вздохнул. – А ну как не помогут травы твои?

– Помогут. Иначе стал бы я с тобой возиться. Так что делать будем?

– Уходить надо.

– А малец?

– А что малец? Он кто нам, брат, сват? Отлежится – сам уйдёт. А у нас своя дорога.

Жуга нахмурился.

– У парня ран до чёрта, – сказал он. – Я смотрел утром – царапины затянулись, иные вовсе зажили, а укусы до сих пор кровятся. Да и жилы – целы, нет, не знаю. Здорово его погрызли. А староста этот не сам пришёл: селяне подослали. Если парня здесь оставить, несдобровать ему. Оборотень он там или нет – дело десятое. Разбираться не станут, пришибут от греха подальше, пока не оклемался. Да ладно б одного его! – Жуга помрачнел. – До Атанаса доберутся, дом сожгут, жену, детей на колья поднимут…

На сей раз слепой молчал довольно долго, а когда заговорил, голос его звучал уже не так уверенно:

– Так что же нам, выходит, с собой его забрать, что ли?

– Выходит, что с собой.

Жуга сказал это и смолк, сам слегка озадаченный.

– Ох, рыжий, всё никак тебя я не пойму, – задумчиво проговорил Дьёрдь. Опёрся локтем о перила. – Всё ходишь, ищешь гнёзд пчелиных. Вот погоди – нарвёшься на шершней. Волколак ведь!

– Так и так нельзя парнишку оставлять.

– Мало тебе со мной возни?

– Да о тебе и речь не идёт, ты ещё дёшево отделался. Считай, повезло.

– Это тебе тогда повезло! Меня на саблях сам Кришан нечасто одолеть мог. Паршивец ты всё-таки. В глаза… – Он тронул перевязку.

– А ты подумал, каково мне было? Охотничек…

– Мне думать не положено – мне платят, я служу.

– Так думай впредь, кому свою саблю продаёшь!

– Ладно, не учи. – Дьёрдь распрямился. – Что не добил, так в том себя вини. За то, что пользуешь, спасибо, а в остальном я уж как-нибудь сам разберусь. Куда мы денем-то его?

– Нести покамест на себе придётся. А там посмотрим.

– Говорил же я: возьмём коня, так ты не захотел. А сейчас бы он нам ох как пригодился!

– А чем его кормить, коня твоего? Палой листвой? – огрызнулся Жуга. – Ладно, пошли в дом. Коль выходить, так засветло, пока селяне с дубьём не нагрянули.

– А ну как в погоню кинутся? – спросил с опаской Дьёрдь.

– Они друг дружку-то боятся.

– А если толпой?

Жуга промолчал.

* * *

Стемнело. Колодец неба, полный звёзд, неспешно совершал ночной коловорот. Большая жёлтая луна шла на ущерб. Дождь сыпал мелкой моросью, точа неровный серый снег. Повсюду было холодно и сыро.

Пёс на поляне вздрогнул ото сна, поднял мохнатую морду, с шумом втягивая воздух, бросил тёплый лежак, обнажил клыки и вскочил, блестя глазами.

Вот оно!

Поджарое чёрное тело рванулось вперёд, горящая местью душа наполнилась злобной радостью: чужак был жив и наконец оставил деревню.

Гнев вожака невольно передался остальным. Собаки заметались в темноте, ворча и огрызаясь, а затем в едином порыве сорвались прочь и исчезли за деревьями.

Стая взяла след.

* * *

– Уходим мы, Атанас, – сказал Жуга, вернувшись в хату и завязывая мешок. Достал кошель и высыпал в ладонь пригоршню медяков. – Ты не серчай на нас, коль что не так. На вот, возьми.

– Куда столько? – насторожился тот.

– За дело платим. Ты вот что лучше: поищи-ка старые порты да башмаки, каких не жалко, для мальца.

– Парнишку, стало быть, с собою забираете? – посветлел лицом Атанас.

– Не след ему здесь оставаться. Да, и ещё: коль спросит кто, или староста вернётся, скажи, мол, с нами он пришёл, с нами и ушёл. Да детям накажи, чтоб не болтали! Понял?

– Уж куда понятнее, – кивнул тот, – конечно накажу. А то, чует моё сердце, болтать себе дороже будет.

– То-то и оно, – кивнул Жуга, надел полушубок и направился к печи. Достал горшок с травяным настоем, разложил на столе чистые тряпки. – Дьёрдь! – кликнул он. – Садись ближе.

Деревню покинули засветло. Хоть и взошла луна, а всё ж до ночи было далеко. Из поселян не встретился никто – деревня будто вымерла. А у околицы обоих догнала вдруг Атанасова дочурка, что помладше, – подбежала, запыхавшись:

– Погодите! Вот… – и протянула узелок.

Жуга повернулся к своему спутнику:

– Мальчонку подержи.

Сквозь тонкую тряпицу руки ощутили тёплый крутобокий хлебный каравай. Жуга поднял взгляд.

– Мамка только из печи достала, а тятька передать велел… – Девчонка никак не могла отдышаться. – На дорогу, сказал.

Была она смешная, щуплая, вся рыжая – в отца, с неровной бабочкой рассыпанных веснушек. Смотрела прямо, с любопытством, теребила тонкую, впопыхах заплетённую косу.

– Как звать тебя, красавица?

– Мара, – потупилась та.

Рука у травника дрогнула.

– Вот как… – хмыкнул он. – Ну что ж, спасибо тебе, Мара.

– А правда, что он оборотень?

– Мальчишка? Нет. Конечно нет.

Найдёныш так и не оправился от ран, был слишком слаб. О том, чтоб удержаться на закорках, не было и речи. Пришлось нести его на руках, благо весу в парнишке было всего ничего. Тем не менее, пройдя от силы две версты, Жуга почувствовал, что выбился из сил.

– Дай мне, – окликнул Дьёрдь.

– Споткнёшься.

– Ничего, авось да не споткнусь. Скажи-ка лучше, долго нам ещё идти?

– Сейчас, только место подходящее присмотрю. Балку бы нам, овражек какой ни то.

– Зачем?

– Да так… Тревожно костёр разводить, а в овраге всё не так приметно. Опять же и вода рядом.

Дьёрдь хмыкнул с сомнением, но промолчал. Оврага, впрочем, не нашли. Уже стемнело, когда путники добрались до леса. Деревня давно скрылась из виду и, хоть ушли недалеко, погони можно было не бояться – вряд ли кто из суеверных поселян решился бы идти за беглецами в ночь, а если кто и взялся, вряд ли углядел бы в чаще робкий огонёк костра. Здесь, за деревьями, где тонкий березняк сходил на нет и вековые ели вставали мохнатой зелёной стеной, было тихо и безопасно. Тут всё ещё лежал глубокий зимний снег, и Жуге стоило немалого труда отыскать сухую вешнюю поляну. Парнишку уложили на одеяло, Жуга наломал сушняка, развёл костёр и лишь после того, как вода в котелке закипела, улёгся отдохнуть.

Дьёрдь откромсал краюху хлеба, сыру, протянул травнику. Отрезал другую себе. Движения были точные, спокойные, не хуже, чем у зрячего. Помедлил в нерешительности.

– Как там подранок? – Он кивнул на мальчика. – Ещё не оклемался?

– Вроде нет. – Жуга стряхнул с рубахи крошки. – Сейчас отвар остынет, раны перевяжем. Ну-ка, помоги.

Совместными усилиями перетащили паренька к костру. Жуга стянул с него заплатанный кафтан и принялся разматывать присохшие повязки. Осмотрел раны, нахмурился: «Эк заживает хреново…» Мальчишка шевельнулся, застонал. Открыл глаза.

– Болит… – тихо выдохнул он. Голос у него был хриплый, глухой, словно простуженный.

– Терпи, – кивнул в ответ Жуга. – Боль чувствуешь, значит, живой.

– Кто… ты?..

– Меня зовут Жуга. – Он завязал последний узелок и вытер руки о рубаху. Подбросил дров в костёр и сел поближе. – А ты? Тебя как звать?

Парень долго молчал. Свет костра выхватывал из темноты его худое узкое лицо.

– Они… называли меня… Зимородок, – сказал он наконец.

– Они? – спросил Жуга, нахмурясь. – Кто это – «они»?

Мальчишка сглотнул и не ответил.

– Пить хочешь?

– Хочу.

Жуга поднёс к его губам берестяную кружку. Парнишка жадно выпил всё большими гулкими глотками и в изнеможении откинулся на одеяла.

– Я… поздно пришёл… – пробормотал он. – Не смог один… Они придут… Ноги…

Веки найдёныша сомкнулись, он задышал ровнее и вскоре снова уснул. Жуга укрыл его кафтаном и долго сидел неподвижно в молчаливой задумчивости.

– Чего там, Лис? – спросил Дьёрдь, уставши слушать тишину. – Чего, а?

– Да спит он, не шуми, – рассеянно ответил Жуга. – Я сонного настоя ему дал. Давай и ты ложись.

Дьёрдь отмахнулся:

– Какой тут сон! На три дня вперёд у Атанаса выспался. Я лучше так посижу.

– Как хочешь, – кивнул Жуга. Взъерошил волосы рукой и вдруг с размаху стукнул ею по колену. Дьёрдь аж подпрыгнул:

– Ты чего?

– Да не пойму никак… Ни разу не было, чтоб волколак за помощью к людям шёл! А этот…

– Попал в беду, вот и прибежал, – буркнул Дьёрдь.

– Э, не скажи. Такой и умирая к людям не пойдёт.

– С чего ты взял?

– Он – волк. Он кислого боится, да и серебра, наверное, тоже. А это значит, зверем он рождён, а облик человеческий лишь на время принять способен.

– А что, бывает и наоборот? – поразился Дьёрдь. – Неужто разные бывают волколаки эти?

– Конечно.

Донёсшийся из леса хруст заставил Дьёрдя вскинуть голову.

– Ты слышал? – мгновенно насторожился Жуга.

– Вроде сучок треснул… – несколько неуверенно сказал Дьёрдь.

– Вот и мне показалось. – Жуга потянул к себе посох.

– Может, волк?

– Да нет, так просто волка не услышишь… Не разберу никак, откуда… Вот опять!

Жуга всмотрелся в ночь, и на миг ему почудился зеленоватый блеск меж тёмных еловых стволов. Рука вдруг зачесалась под браслетом, и неосознанную мысль «Кто там?» вдруг поглотила жадная волна: «Отдай! Отдай! Моё!» – на сотни голосов кричала темнота. Даже Дьёрдь почувствовал себя неуверенно.

– Кто там, Жуга? – шёпотом спросил он.

Тот не ответил.

А через миг кусты подлеска расступились.

* * *

Он был большой, широкогрудый, без ошейника, с массивной круглой головой, чёрный, словно ночь. Жуга никогда в жизни не видел собак такой величины.

– Так вот какой ты, пёс дождя… – задумчиво проговорил Жуга и облизнул пересохшие губы. – Чего тебе надо?

«Уйди с дороги», – был ответ.

– Скажи сперва, зачем пришёл.

Взгляд пса остановился на Зимородке.

«Отдай мне этого ублюдка».

– Его ты не получишь.

Пёс глухо заворчал, шагнул вперёд и показал клыки.

«Не лезь в мои дела, щенок! Отдай, если хочешь жить!»

Жуга покачал головой.

– Ты уже слышал мой ответ, – сказал он. – Уходи.

«Тогда умрите оба!»

Жуга едва успел вскинуть посох, защищая горло – клыки с голодным хрустом вошли в деревяшку. Увесистое тело рухнуло сверху, скребя когтями полушубок, и оба, сцепившись, повалились на снег. Посох извернулся для удара. Пёс отпрыгнул в сторону, и в тот же миг, будто рухнула незримая стена, со всех сторон с лаем повалили собаки.

– Дьёрдь, берегись!

Предупрежденье оказалось лишним: слепой вскочил, словно только этого и ждал, отбросил ножны, и сабля засвистела в воздухе, плетя стальное кружево. Первые капли крови упали на тёмный снег. Опередив других, большая рыжая собака прыгнула с разбегу, целясь человеку в горло, и рухнула с наполовину отсечённой головой. Дьёрдь бился яростно, отчаянно, находя врага на слух, по запаху мокрой шерсти, по дуновению воздуха, по сотрясению земли, и собаки невольно сдали назад, ворча и огрызаясь.

Вожак был тоже здесь, везде и словно бы нигде, не дрался – танцевал, невидимый в ночи, ускользал в последний миг и снова нападал. Ни посохом, ни саблей его было не достать. Удары уходили в пустоту, в то время как клыки всё чаще находили свою цель. Штанины у Жуги окрасились кровавым.

И вдруг всё кончилось. Стая кинулась прочь, и через несколько секунд лишь разрубленное тело да следы напоминали о безумной схватке. Дьёрдь опустил окровавленный клинок и повернулся к Жуге.

– Что всё это значит?

– Сейчас… погоди…

Пятная кровью снег, он спешно собрал раскиданный в драке костёр, раздул огонь и отбросил кафтан.

– Ну, как он? – спросил Дьёрдь.

– Жив. Ни одна собака не смогла подобраться. – Травник поднял взгляд и только теперь заметил, что Дьёрдь сорвал повязку. – Неужто видишь, Дьёрдь? – сказал Жуга, вставая. – Не знаю, что бы я делал без тебя.

Тот помолчал, прежде чем ответить.

– Не вижу я, Жуга, – сказал он наконец. – Ни черта я не вижу…

Из воспалённых, красных глаз блестящими дорожками сочились слёзы.

Уснуть в ту ночь Жуга так и не отважился.

* * *

– А вот скажи мне, отчего он до сих пор человек?

– Эк спросил… Ну откуда мне знать? Может, слаб ещё, а может, луна пошла на ущерб, вот и не получается у него.

– А волком, значит, серебро его не возьмёт?

– Дед Вазах говорил, что нет.

– А над собой он, стало быть, не волен?

– Ну да. Само всё происходит.

– Дела-а…

Два человека шли вдоль леса по дороге. Тащили на носилках третьего. Соорудить носилки поделился мыслью Дьёрдь, решив тем самым две проблемы сразу – нести найдёныша стало легче, да и поводырь теперь не требовался. Похолодало, дорога подмёрзла. Шли всё больше по обочине и за день отмахали шесть, а то и семь вёрст, что для обоих было достижением немалым – шутка ли сказать! – слепой да хромой, да ещё с такой ношей. Собак было не видно и почти не слышно, только ветер изредка доносил издалека хриплый лай. Ни Дьёрдь, ни Жуга не сомневались, что в покое их оставили не надолго. Во всяком случае, не позже следующей ночи следовало ждать гостей. Зимородок проснулся только под утро, сжевал кусок хлеба, выпил настоя и уснул.

Дьёрдь шёл с новой повязкой на глазах и лишь ругался втихомолку, если спотыкался.

– Помнится мне, у тебя ножи были в посохе, – сказал он вдруг Жуге. – Чего ж ты дрался-то без крови?

– Ну, были, – хмыкнул тот. – Только вынул я их. А то, не дай бог, в драке распалюсь да и прибью кого ненароком. Да и в городе, если стража заметит, хлопот не оберёшься.

– Так и что с того?

– Ну… я ж не воевать иду.

– Вот как? Ну-ну… – Он помолчал. – Тогда давай лечи меня скорее, Лис, а то и впрямь ведь на куски порвут. Сослепу-то много повоюешь? А к слову говоря, кто они, собаки эти?

– Да чёрт их разберёт… – Жуга поудобнее перехватил смолистые рукоятки носилок и обернулся посмотреть, не сильно ли тряхнуло Зимородка. – Сбежали в лес да одичали там.

– Ты вроде называл кого-то псом дождя, – напомнил Дьёрдь.

– Ну, может, называл, – ответил неохотно травник.

– И говорил как будто перед дракой. С ними что, человек был?

– Да не было там с ними никого, – ответил Жуга и, прежде чем слепой успел спросить его ещё о чём-нибудь, скомандовал: – Опускай. Сюда вот, да. Здесь остановимся.

Вновь запылал костёр. Темнело быстро. День, ветреный, не по-весеннему холодный, пригнал облака. Луна, как путник на болоте, совсем увязла в этих тёмных клочьях, лишь изредка проглядывал сквозь них её неровный жёлтый лик. Жуга молчал. Молчал и Дьёрдь, будто чуя бесполезность дальнейших расспросов. Найдёныш, который назвался Зимородком, пришёл в себя и даже вроде бы набрался сил – полулежал недвижно у костра, смотрел в огонь и лишь порою вздрагивал, насторожённо вслушиваясь в ночь.

– Откуда ты? – спросил его Жуга.

– Из местных я, – ответил тот и отвернулся, и это было всё, что удалось Жуге о нём узнать. И лишь потом, спустя часа примерно два, он снова подал голос.

Он зарычал.

* * *

Жуга поспешно огляделся, вздрогнул: пёс был тут. Сидел у самого края поляны, почти невидимый вне светового круга, лишь глаза блестели зелёным.

Парнишка дёрнулся к нему, и Жуга поспешно ухватил его за ворот рубахи.

– Куда тебя несёт?!

– Пусти!

– Сдохнешь! – рявкнул травник, швырнул его обратно на расстеленный тулуп: сиди, мол, где сидишь, и повернулся к вожаку.

– Чего пришёл?

Дьёрдь подобрался ближе и обнажил клинок.

Пёс посмотрел на Дьёрдя, на Жугу, зевнул и лёг медлительно на снег. Осклабился в усмешке.

«Нашёл себе нового дружка?»

– Тебе какое дело до моих друзей? – Жуга взглянул на Зимородка, снова посмотрел на пса. – Чего ж ты не привёл свою ораву?

«Похолодало, – был ответ. – Они придут потом».

– Так, значит, ты один?

«Мне некуда спешить», – ответил пёс.

– Ах вот оно что… – Жуга нахмурился. – Надумал нас измором взять?

«Угадал». – Пёс посмотрел на Зимородка. – «Пусти его. Сам видишь, как он хочет драться».

Жуга лишь криво усмехнулся.

– Достойную добычу ты выбрал, нечего сказать. – Он помолчал. – Труд невелик – подранка добивать. За что ты так его ненавидишь?

Вожак ощерил клыки:

«Он – зимородок! Отравная кровь, дурное семя! Он умрёт!»

– Отравная кровь? – озадаченно переспросил Жуга. – Дурное… Бог мой! – Жуга вдруг переменился в лице. – И сколько подруг он у тебя отбил?

«Молчи, щенок!» – Пёс даже подскочил, рыча от ярости.

– А, стало быть, я прав!

Пёс повернулся и исчез в мгновение ока – ни шелеста кустов, ни хруста листьев, лишь напоследок донеслось из темноты:

«Заплатишь за свои слова».

– Сочтёмся, – произнёс угрюмо рыжий странник.

Воцарилась тишина.

– Ушёл? – спросил негромко Дьёрдь.

– Ушёл, – кивнул Жуга, – но затаился рядом.

– Зачем ты не пустил меня? Зачем?! – Парнишка стиснул кулаки.

– И что б ты сделал? – помолчав, спросил Жуга.

Найдёныш закусил губу.

– Да лучше умереть, чем выслушивать такое, – глухо сказал он. – Я волк… и я уже побил его однажды! Он трус. Они могут нападать, только когда их много.

Он распалялся всё сильней, и дерзкая речь в устах мальчишки звучала странно и нелепо. Жуга нахмурился, придвинулся к нему и в следующий миг, сам не зная, зачем он это делает, вдруг потрепал его по голове, взъерошил густые белые волосы и усмехнулся. Парнишка замолчал, ошеломлённый, глянул страннику в глаза и потупился. Казалось, будь у него хвост – поджал бы.

– Хорош боец, – невесело проговорил Жуга. – На трёх ногах, быть может, устоишь, но вот на двух… Сиди уж. Тоже мне, Зимородок…

Жуга провёл ладонью от затылка к шее паренька и замер, ощутив шершавый, загрубелый след от ошейника. Помедлил и опустил руку.

– Когда, говоришь, ты родился? – спросил он.

– Прошлой зимой.

«Он пришёл к человеку просить о помощи, – подумалось Жуге, – пришёл потому, что привык доверять. Полтора года – это всё равно что пятнадцать лет для человека. Собачий век недолог…»

– Ну, вот что, – сказал Жуга, вставая, – чем попусту сидеть, давай твои раны поглядим. Дьёрдь! – кликнул он. – Неси настой.

И принялся разматывать повязки.

* * *

На третью ночь остановились поздно. Поляна в этот раз им подвернулась маленькая, со всех сторон закрытая деревьями, но выбирать не приходилось – дорога проходила через лес. Стало ещё холоднее, а к вечеру и вовсе снег пошёл. У Зимородка вновь открылись раны, пришлось опять готовить настой. Теперь он спал, придвинувшись к костру. Уснул и Дьёрдь. Было непривычно тихо, впервые за эти дни не слышно было псов.

Жуга устал. И было от чего! – хотя слепой и нёс мальчишку наравне с Жугой, ни он, ни Зимородок не смогли бы вовремя заметить псов. Жуга стоял на страже ночь и день, один за всех, три дня, четыре ночи он не спал иначе как урывками, и травяной настой, снимающий усталость и сон, уже почти не действовал.

«Ещё два дня, – подумал он с угрюмым равнодушием, – ещё две ночи – и псы дождя возьмут нас… Может, даже не врасплох, но всё равно возьмут. Дьёрдь слеп, мальчишка так и не оправился от ран, а я так устал, что скоро буду засыпать на ходу…»

Жуга однажды видел, как лиса, упавши в реку, выбралась на берег и потом отряхивалась, мокрая, смешная, сразу будто ставшая в два раза меньше. Наверное, сейчас он выглядел не лучше.

Мгновения времени, идя цепочкой друг за дружкой, воспринимались словно бы издалека, со стороны. Он поднял взгляд и долго сидел, глядя в чёрное небо, следя за тем, как снежные хлопья заново укрывают поляну, деревья и проталины пушистым одеялом. Снег сыпался с ночного неба, сухой, не белый, но белёсый, как табачный пепел, и точно так же, как и пепел, рассыпался мелкой пылью на земле. Весенний снег как будто подновили. «Зима, – подумалось Жуге. Он поднял воротник тулупа. – Зима среди весны…»

И встрепенулся, сражённый шалой мыслью. А что, если…

Он покосился на браслет и закрыл глаза. Нет, нет, не надо торопиться… Так. Теперь представь, что надо крикнуть, только без звука. Зов… крик о помощи в ночи…

Ещё…

Ещё…

Ещё…

«Одиночка?»

Жуга поднял взгляд.

Белый волк сидел перед ним на снегу.

– Я давно хотел спросить, – устало проговорил Жуга, – почему ты всё время называешь меня одиночкой?

«Такие, как ты, не сбиваются в стаю. У вас всё по-другому. Ты звал меня только за этим?»

Жуга посмотрел на спящих.

– Мы в беде, и я не знаю, что делать.

«Я не смогу тебе помочь. Моё время уже кончилось».

– Но почему? Что тебе мешает?

«Когда-нибудь ты поймёшь».

– Сдаётся мне, – сказал Жуга, – я так и не дождусь от тебя разумного ответа. – Он помолчал. – Кому вы служите?

«Не служим никому».

– Но вы приходите на зов. Или песня всё-таки права? «Волков встретишь к помощи», так?

Вожак оскалился в усмешке:

«Я не знаю ваших песен, мне достаточно своих. Но если даже так, то это не для всех. Ты хитрый – выждал время и позвал, когда на пару дней опомнилась зима».

Жуга пожал плечами.

– Есть бабье лето. Почему нельзя быть «дедовой зиме»? Или так не бывает?

«Бывает. Каждый год. Но ты первый, кто додумался воспользоваться этим».

– Расскажи мне про мальчишку, – попросил Жуга, покосившись на Зимородка. – Зачем они преследуют его?

«Его отец был зимним волком, мать из рода псов. Он – зимородок. Он дважды чужой. Псы дождя его убьют».

– Он перевертень?

«Глупый вопрос».

– Мне так не кажется, но раз ты так считаешь, то прости. – Жуга помрачнел. – А что твоя стая?

«Он там чужой. К тому же всё равно ему не дожить до следующей зимы».

– Но нельзя же так! Ведь каждую луну он… он…

«Такова жизнь. Почему тебя это волнует?»

– Неужели ничего нельзя сделать?

Волк долго молчал.

«Ты тратишь жизни словно сны, – сказал он наконец. – Что ж, это твоё дело. Ты уже не раз делал невозможное возможным, так играй дальше, если тебе этого хочется».

– Что это значит?

«Там есть ещё четвёртая подвеска».

Жуга помедлил в недоумении.

– Рыбка?

«Рыбка ли? – Глаза вожака блеснули. – Подумай сам. Я ухожу. Удачи, Одиночка».

– Ты не боишься псов? Там стая. Я могу тебе помочь?

«Они смешны. Они опасны, – был ответ. – Побереги силы, они тебе ещё понадобятся, а о себе я позабочусь сам. Прощай».

И белый волк исчез за снежной пеленой.

* * *

Палец тронул свежий снег, нарисовал дугу. Не отрываясь, ей навстречу прочертил вторую. Концы их сомкнулись. Рисовальщик чуток помедлил и двумя быстрыми штрихами изобразил короткий, вилкой, хвост вразлёт.

– Так, что ли?

– Так, – кивнул Жуга. – Вот только плавники там ещё.

– Наружу?

– Внутрь. Два. Один выше другого.

Два плавника добавились к рисунку. Дьёрдь подышал на пальцы, согревая, и задумался, подперев ладонью перевязанную голову.

– Нет, не видел, – проговорил он наконец. – Ни разу нигде не встречалось. А тебе?

– Случалось иногда видеть в пригорье на старых камнях.

– Ну и?..

– Чего «и»? Видел, и всё. Н-да… – Жуга взъерошил волосы рукой. – И спросить не у кого. Этак наобум заваришь кашу, хрен потом расхлебаешь. – Он помолчал и закончил: – А с другой стороны, и мешкать нельзя. Скорее надо начинать, пока собак нет.

– А, ошалели от снега. – Дьёрдь понимающе кивнул. – То-то, я чую, похолодало. – Он поёжился. – Это уж всегда, как водится по весне… Ну так что?

– Что, что. – Жуга вздохнул. – Решаться надо.

– Так решайся тогда, не тяни… А эта штука и в самом деле может ему помочь?

– Наверное, может. Вот только не знаю чем. Хотя есть у меня одна мысль… Что будет, если он навсегда останется кем-то одним?

– Чушь! – отмахнулся Дьёрдь. – Чепуха. Как это возможно? Даже если и возможно, ни волки, ни собаки всё равно его не примут, ты сам говорил.

Жуга долго молчал, прежде чем ответить.

– Но у него же есть и третья ипостась, – сказал он наконец. Подбросил дров в костёр. – Будь рядом, если что, только не тормоши меня попусту. Я, может статься, долго молчать буду и не двигаться.

– Вот как? Хм… Дышать-то хоть будешь?

– Буду, – буркнул тот, допил отвар, плотнее запахнул тулуп и улёгся на одеяло рядом с Зимородком. Протянул к Дьёрдю руку с браслетом. Тот дёрнулся непонимающе, почуяв колкий холодок, потом на ощупь перебрал подвески.

– Не эту, следующую, – поправил его Жуга. – Нащупал?

– Ну.

– Срывай.

И Дьёрдь рванул.

* * *

…Провал полёта, замершее сердце. Сквозь кровь и темноту туда, где блещет белый свет. Ни ветра, ни дыхания, ни звука. И тело будто уже вовсе и не тело, а просто нечто тёплое, без цвета, без формы…

А это что, там, впереди?!

Они столкнулись – двое посреди ничего, столкнулись больно и внезапно, лбами, спинами, ногами – всем сразу, столкнулись и слились в одно.

«Это ты, Зимородок?»

И тут же, из ниоткуда, пришло настоящее имя: Снежок.

Снежок, ну конечно, Снежок! Как иначе назвать белого зимнего пса?

Смутная мысль не давала травнику покоя, зудела, билась, словно муха о стекло. Голова плыла куда-то, тихо, незаметно, сама по себе – так бывает, если браги перепил…

Что он сорвал?

Как сунуть на место изъятую душу? Как выправить то, что перепутали Творец и, может быть, Любовь?

Что он сорвал?

Попробуй, пойми, где гвоздь, где подкова… Легко сказать, а вот как сделать так, чтобы Зимородок больше не был пленником луны? Чтобы остался человеком навсегда и ничем не отличался от других?

ЧТО ОН СОРВАЛ?

Жуга напрягся, силясь вспомнить. Рыбка…

Рыбка?

Нет.

Совсем не рыбку означал древний знак, и рука, которая века назад впервые вывела его царапиной на камне, изображала чрево, плодородие и мать. Как можно было не понять, что всё на свете ходит парой? И если на браслете есть/была фигурка человека, мужчины, то разве может она быть одна, без женщины, без пары?

Нет. Конечно нет.

Уроки прошлого могли вернуть мальчишке жизнь.

И тут Жуга растерялся. Он знал бы, что делать, будь он женщиной, а так… Так травник вряд ли мог подарить Зимородку второе рождение. Хотя, если поразмыслить, тело никуда не делось, а душа – вот она, рядом, мягкая, будто тесто непечёное. Всего и делов…

Кружение, кружение… как тает меж горячих пальцев тёплая податливая плоть… Ты помнишь викинга? Я помню, – согласился он, – но всё равно я не могу. Там был цвет. Какой цвет там был, зелёный или красный? Я видел серый, ты же знаешь, я не вижу цвета, я с каждым разом различаю их всё хуже… и мне помогали там, а здесь… пушинка на ладони, дунешь, пальцем тронешь – улетит на мах… Нельзя тянуть, нельзя! Начнём сначала: вот есть душа, а там, снаружи дышит тело. Ну, так пусти её обратно, как кораблик по ручью, и всё…

А доплывёт?

Господитыбожемой, ну как тут разобраться?!

Все глубже, глубже… Кажется, вот здесь… идёт от глаз… Свет полной луны, он не такой, другой, бледнее, что ли. А дальше – мелочь вроде, а смотри-ка – действует хреновина, будто заранее записано, кем должен быть. По двум дорожкам сразу не пойдёшь, и что-то западает, как качели: потяжелел один конец – ты волк, потяжелел другой, и – бац! – ты человек… Что перевешивает? Лунный свет? Нет, нет, всё не то и всё не так. Не может быть, не знаю, не получится, всё – чушь собачья…

Чушь собачья?! Ч-чёрт, собаки, – он совсем про них забыл. Ну, времени же нет! Смелей!

Стоп! Время…

Ведь если это время сдвинуть лишь на миг туда, на миг обратно, он будет псом и волком завтра и вчера, притом всегда, и человеком – сегодня…

Ты знаешь, как это сделать?

Уж лучше думать, будто знаю…

* * *

За те полмесяца, которые Дьёрдь прожил слепым, оставшиеся чувства обострились до предела. Невероятно чуткими стали слух и осязание, обострился нюх – всё словно бы стремилось возместить утраченное зрение, конечно, без особого успеха, но тем не менее… И потому солдат не слишком удивился, когда услышал далеко, за гранью тишины негромкий голос – он говорил, расспрашивал, просил и отвечал, сплетая ломкий наговор стихов. Дьёрдь вслушался – не ухом, по-другому, – он и сам не смог бы объяснить, как, и через миг внезапно осознал, что голосов тех два. Один голос задавал вопрос. Другой отвечал.

Снежок-Зимородок, когда ты родился?

Кто первые были враги и друзья?

Когда ты любить, ненавидеть учился?

Кто первый сказал тебе слово «нельзя»?

В зелёном распадке у старой осины,

Где долго потом снег растаять не мог,

От белого волка у матери-псины

Холодной зимой появился щенок.

Снежок-Зимородок, как к людям попал ты?

Кто первым ошейник на шею надел?

Чего для себя в этой жизни искал ты?

Куда ты бежал и чего ты хотел?

Я вырос на привязи в старом подворье,

Людей повидать я немало успел.

Но сердцем я знал: моё место на воле,

И в лес убежал я, как только сумел.

Снежок-Зимородок, мы вместе до срока.

Из трёх выбирать можно только одно.

Природа с тобой поступила жестоко:

Ни волком, ни псом тебе быть не дано…

Ты хочешь сказать, что мне нету спасенья?

Ну что ж, значит мне и не нужно его!

Я сам принимал в этой жизни решенья,

И я не бежал от врага своего.

Враги для тебя в этой жизни найдутся,

Не стоит на голову их призывать.

Пусть двое гонимых одним обернутся:

Попробуй людское обличье принять.

Мне плохо известны привычки людские,

И мне никогда не вернуться домой:

Пусть волки и псы для меня не родные,

Средь вас я тем более буду чужой…

Сбежать от себя никуда невозможно,

Хоть ты и решил покориться судьбе.

Но быть человеком хоть сложно, но можно,

И я помогу. Обещаю тебе.

Я знаю, ты прав, но мне трудно решиться,

В крови человечьей таится ответ.

Пускай совершится, что должно свершиться.

И я понимаю, что времени нет.

Всё смолкло, и дыхание Зимородка вдруг замедлилось. Был миг, когда он вовсе перестал дышать, и Дьёрдь, обеспокоенный, рванулся помочь, но тут Жуга, лежавший головой у Дьёрдя на коленях, вдруг вскрикнул страшно и протяжно долгим стонущим надрывом. Дьёрдь торопливо содрал повязку с глаз и застонал от бессилия: он всё ещё был слеп. Теперь ему на самом деле стало страшно. Псы могли появиться в любую минуту. Он подтянул к себе оружие и замер, вслушиваясь в ночь.

Крик смолк, и хриплое дыхание Зимородка разорвало тишину.

* * *

Почему собаки не пришли?

Никто не знает.

* * *

К утру у Зимородка затянулись раны. Он встал и даже смог идти. Жуга пришёл в себя лишь к середине дня, потребовал воды и долго, жадно пил, приникнув к краю котелка. Откинулся на одеяло.

– Он… жив? – едва шевеля языком, спросил травник.

– Кто? Зимородок? Вроде жив. Даже поправился.

– Ты всё ещё не видишь?

– Нет.

Дьёрдь снова кое-как перемотал глаза тряпицей. Мокрая ткань холодным обручем охватила голову.

Они подъели старые запасы и пополудни снова вышли в дорогу. Путь вёл к реке. Носилки пригодились снова – теперь уже травника несли на них. Его мешок взял Дьёрдь. Зимородок шёл впереди. Молчал. Жуга лежал, дыша прерывисто и редко, без чувств, а может, просто крепко спал, не откликаясь на зов, и лишь когда ступили на тугой, звенящий барабаном лёд раздувшейся реки, открыл глаза и вдруг сказал:

– Я сам.

Дьёрдь от неожиданности чуть не выронил носилки.

– Ты как, Жуга? – спросил он. – Идти сможешь?

– Смогу. Носилки бросьте, так идите… только осторожно – лёд плохой… трухлявый лёд…

– А ты?

– Я потом, – ответил он и повернулся к лесу.

Зимородок хотел возразить, но промолчал и первым ступил на лёд. Дьёрдь двинулся следом. Лёд проседал, потрескивал, но вроде пока держал. И тут, и там сквозь трещины сочилась вода, ноги у обоих мгновенно промокли. Они миновали уже середину реки, когда Дьёрдь услышал за спиной лай собак и замер, не зная, что делать.

– Не останавливайся, – глухо сказал Зимородок, почувствовав, как натянулась меж ними верёвка.

– Где они?

– Не останавливайся, и может, успеем.

– А как же… – начал было Дьёрдь.

– Он знает, что делает, – ответил тот и добавил еле слышно: – Надеюсь…

Шаг, другой, ещё и ещё… Дьёрдь уже сбился со счёта, когда вдруг понял, что под ногами земля. Лай приближался, дикий, заливистый, торжествующе-злобный. И тут раздался треск. Что-то с шумом и плеском ухнуло в воду. Закричали.

– Да беги же, беги! – отчаянно взвился крик Зимородка.

Терпеть неведение больше не было сил. Ломая ногти, Дьёрдь рывком сорвал повязку и тоже закричал.

Он видел!

В сумерках уходящего дня бурлила, пенилась река. Трещины стремительно ширились, а сверху неслась, ломая лёд, широкая – от берега до берега – волна. Лёд дыбился, скрипел и скрежетал, седые льдины наползали друг на дружку, словно жернова, и в самом сердце этой круговерти был Жуга. Без посоха, вымокший до нитки, он бежал к ним, прыгая, скользя и оступаясь на ломающемся льду. Упал, поднялся, вновь упал, свалился в воду, вынырнул, поплыл, хватая воздух синим ртом, отталкивая льдины (здесь, похоже, было глубоко). Мелькнули в кровь изрезанные руки. Дьёрдь ринулся к нему на помощь и едва не рухнул сам, так закружилась с непривычки голова. Вновь обретённые глаза утратили способность подавать команды телу. Зимородок тем временем уже бежал к воде.

А на том берегу бесновались собаки. Иные псы рванули вскачь вверх по течению, но лёд уже тронулся по всей большой реке, с низовьев до истока. Он шёл поверх воды, сверкая синеватой ломкой гранью в солнечных лучах, крушил, царапал берега, и талая вода, звеня ручьём, со всех сторон спешила напоить иссохшее русло.

Брод скрылся под водой. Моста здесь не было.

Вожак выбрался обратно, мокрый, злой и тоже весь в крови, стряхнул на снег искрящиеся капли и завыл. И слышался в собачьем лае исступлённый бессильный крик: «Враги! Враги навек! Найдём тебя! Найдём!!!»

Жуга уже брёл по пояс в воде, вяло отталкивая проплывающие льдины. Шатаясь, выбрался на берег. Обернулся.

– Сочтёмся, – хрипло сказал он и тихо повторил: – Сочтёмся…

И медленно осел на снег.

* * *

Ночь миновала, и рассвет впервые в эти мартовские дни принёс с собой тепло и тишину. Проснулись птицы. Дым-туман, который выдохом земли родился вместе с солнцем, медовой патокой стекал к реке, тонул в её высоких мутных водах, пропадал без всякого следа. Лес словно умылся, засверкал зелёной хвоей, даже старая трава, казалось, золотилась в солнечных лучах.

А сверху были небеса, чистейшие, бездонно-синие, какие видел только в раннем детстве, да и то потом забыл.

Похоже было, что и впрямь пришла весна.

Дьёрдь опустил глаза. Вздохнул. Так благостно, спокойно было на душе, что не хотелось шевелиться, не хотелось нарушать то хрупкое мгновение бытия, когда чувствуешь, что мир вокруг и ты – одно. Дьёрдь помотал головой. Неужели для того, чтобы это понять, надо было лишиться зрения? Ведь вроде ничего особенного – река, трава, небо… Почему он раньше этого не замечал?

Дьёрдь вынул карабелу из ножен. С придирчивым вниманием осмотрел клинок, царапнул ржавое пятно и покачал головой. Запустил, забросил, что и говорить… Сталь, какая-никакая, смазку любит. Огляделся в поисках тряпицы.

Тряпки были у Жуги в мешке. Будить травника не хотелось. Жуга и Зимородок спали рядом, укрывшись старым Атанасовым кафтаном, оба бледные, с лица худые и растрёпанные, как два брата, только волосом не схожие: клокастые рыжие у ведуна и белые до седины у мальчишки. Всё наоборот. Вчера Дьёрдь насилу уговорил обоих оставить его на страже – шутка ли, столько не спать! Глаза его пока ещё слезились, и Жуга, как ни был слаб, распотрошил свой мешок и запарил отвар. Наказал почаще промывать глаза и только после рухнул и уснул. Зимородок же, ни слова не сказав, устроился у травника под боком, согревая, и тоже вскоре задремал.

– Дьёрдь?

Тот повернулся на голос. Жуга проснулся и теперь сидел, насторожённо склонив вихрастую рыжую голову – прислушивался.

– Собак не видно?

– Да спокойно всё.

– Чего не разбудил? Поди уж третьи петухи пропели. Разнежились…

Он встал, прошёл к реке, зачерпнул воды и долго пил. Умылся, вытер руки о рубаху. Пригладил волосы. Заслышав плеск воды, проснулся Зимородок. Дьёрдь вздохнул и молча принялся раздувать костёр.

– Куда пойдём-то, Лис? – спросил он травника, когда со скудным завтраком было покончено. – Как собирались, в город?

Жуга смёл крошки с расстеленной тряпицы и отправил их в рот. Задумался.

– Как ни крути, в город всё равно идти придётся, – признал он наконец. – Тебе туда прямая дорога, Зимородку тоже помочь надо, пристроить его покамест на первое время. Да и у меня там дела. Только вот, думаю я, неплохо отдохнуть чуток.

– Здесь постоялый двор недалеко, – сказал вдруг Зимородок. – Только дорого, наверное…

– Да не дороже денег… А откуда ты знаешь?

– Так. – Он потупился. – Просто знаю.

Некоторое время они молча собирались в дорогу, чистили котелок, заливали костёр.

– Жуга! – позвал вдруг Зимородок.

– Что? – обернулся тот.

– Я… я с тобой хочу.

– Ну так пошли.

Тот долго не отвечал, сосредоточенно размышляя.

– Я города боюсь, – сказал он наконец. – Уж лучше я тут останусь. Там, на дворе кузнец живёт, может, возьмёт в ученики.

– Толковый мастер?

– Вроде бы.

– Тогда ладно. – Жуга вскинул котомку. – Был бы человек хороший, а остальное… Будь по-твоему.

Парнишка придвинулся ближе.

– Жуга…

– Ну?

Тот помолчал, кусая губы.

– Если тебе не трудно… Погладь меня ещё разок, а?

Жуга помедлил – и вдруг влепил мальчишке такую затрещину, что тот лишь чудом не свалился в воду. Мгновение Зимородок ошарашенно смотрел травнику в глаза, затем набросился, вцепился в рубаху. Два тела, рухнув, покатились по песку. Парнишка оказался сверху, зарычал, оскалился. Жуга вдруг рассмеялся, ловко вывернулся и взъерошил пятернёй его белые волосы.

– Ну вот, совсем другое дело! – усмехнулся он. Зимородок медленно приходил в себя, с недоумением глядя на Жугу. Здесь не было ни злобы, ни насмешки, это было нечто новое, сродни щенячьим дракам и забавам, которые давно стёрлись в памяти и только изредка припоминались с тянущей тоской. И всё же…

Жуга уселся, подбирая ноги под себя, и долго молчал, глядя на своё отражение в холодном зеркале реки.

– Смотри: вот река, – сказал он Зимородку. – Вчера мы были там, но сегодня там другая вода. Нельзя два раза окунуться в ту же воду. Вчера я гладил пса, теперь ты человек, так не ищи пути назад. Назад дороги нет, понимаешь?

Зимородок молчал.

– Мир человека тёмен и жесток. Учись бороться, Снежок, – говорил меж тем Жуга. – Делай, что хочешь, только другим не мешай. А ласка… Друзья, любимая – всё само придёт. Псы тоже, вон, тебя не очень-то ласкали.

– Я понял, – медленно ответил тот. – Но ты… Ты ведь тоже мой друг?

Жуга вздохнул.

– Надеюсь, что да, – ответил он.

Зимородок прищурился в хитрой усмешке:

– И ты больше не ударишь меня?

Жуга пожал плечами:

– Кто знает!

– Ну, тогда держись!

Снежок вскочил, и Жуга кувырком полетел на песок.

* * *

Никогда не угадаешь, кого сегодня занесёт на постоялый двор! Позавчера прошёл большой торговый обоз, вчера – лишь пара верховых, а вот сегодня трое странников остановились погостить. Один чернявый и с клинком у пояса, а два других малость потощее и похожи меж собой, может, братья, а может, ещё какие родичи, кто их разберёт! Да всё равно, лишь бы платили да столы не ломали.

Хозяин вбил пробку в бочку, подхватил наполненные кружки и двинулся к столу, не переставая говорить:

– Вот пиво, как заказывали! А скоро и ужин приспеет. Откуда идёте? Издалека? Торопитесь небось? Ну-ну… А то оставайтесь на ночлег, сеновал вам постелю. Дороги нынче опасные, да и ночи холодные. Ну, вам с саблей бояться нечего… А вот говорят ещё, – придвинулся он ближе, – что собаки нынешней весной уж больно озоруют.

– Дело говорят, – кивнул чернявый. Потёр рукой глаза, поправил саблю. – Видели мы их. Что правда, то правда – совсем озверели.

– Вот и я о том же! – взмахнул рукой кабатчик. – Ночами из дому не выйдешь – боязно. Вот у меня, к примеру взять, недавно пёс в хозяйстве был! Ох и пёс был, доложу я вам! Умный – страсть, не поверите! Да только молодой ещё, горячий, двух лет не было, вот и сбежал к этим, в стаю. Даст Бог, не пропадёт, вернётся к лету. Вы, может, видели его – такой весь белый, словно снег. Тут где-то должен бегать.

Парнишка, что был младше всех, глотнул из кружки, сморщился и опустил её на стол. Кабатчик усмехнулся понимающе. Известное дело – пиво по первому разу никому не нравится.

Чернявый покосился на хозяина и тоже усмехнулся за компанию.

– А как же! Видели, – ответил он.

А рыжий вдруг добавил:

– Он не вернётся.

Оправа:

Говорящий

8

В маленьких глазах медведя явственно читалось удивление.

«Я думал, ты убил его».

– Кого? Дьёрдя?

«Да. Это выглядит так, будто ты дал ему жизнь взаймы».

– Он с лихвой вернул мне долг, – ответил Жуга, вновь развязывая мешок. – Спас жизнь и мне и Зимородку. А ещё учил меня сражаться на саблях. Я расстался с ним в Маргене – он собирался наняться к кому-нибудь в охрану. Больше я о нём не слыхал.

Медведь сосредоточенно обнюхал протянутый травником берестяной короб, запустил в него лапу, выволок сочащийся мёдом кусок и принялся его жевать вместе с сотами. Проглотил и вытащил ещё. Довольно урча, облизал широченную лапу.

«Ах-р… Удружил. Славный медок».

Травник усмехнулся:

– Из-за этого самого мёда я однажды попал в такую переделку!..

Взгляд зверя вновь скользнул по травнику и задержался на мече.

«Твой меч… Откуда он взялся? Ты не рассказывал, откуда он у тебя».

– Это было в городе, перед войной. Я не думал… не хотел, – сказал Жуга и опустил глаза. – Так получилось.

«Тоже попал в переделку, как с мёдом?»

– Да. И эти две вещи чуть меня не погубили.

Прах и пепел

– Дурная пора. Чего? А, злобно! Ну, дык… А как ещё назвать весну, нагрянувшую в город? Вот то-то… Это, наверное, где-нибудь в лесу или в полях весенняя пора – сплошное любование, там, ручьи, проталинки и птичьи голоса, ну просто рай земной, ни больше ни меньше, а здесь весна – просто бедствие. А снег! Какой у вас тут снег? Лишь только оттепель наступает, всё дерьмо, что вылили из окон и дверей, течёт под солнцем, вонь – хоть на крышу лезь, до первых гроз не продохнёшь. Да и с крыш тоже валится – вон, к примеру взять, меня вчера едва сосулькой не убило! Чего? Дождик? На хрена мне сдался этот дождик, господи прости – одна лишь сырость от него, а проку никакого. Ну а дороги? Это тоже дождик?! Всяк город хвалится, что все пути ведут к нему, и всяк старается от этого отречься, когда распутица приходит. Распутица, она и впрямь как девка – вредная, распутная и никому проходу не даёт. Пешком не всякий проберётся, чего уж о подводах говорить! Я ж говорю – дурная пора. Обозы вязнут, старые запасы подъели, вот и сидите на бобах… Дороги, ха! Кисель! Недавно видел – лошадь чуть в грязи не утонула… вместе с всадником. Вот те и «да ну»! Сам ты трепло. Че-го? А ну, убери руки. Ах, ты так, значит? Получи! Что, и тебе тоже? Ну, подходи по одному! А-аа!!! Не трожь мешок, скотина! Зашибу!

Загрохотали, падая, столы, и шум безумной потасовки вырвался на улицу в раскрытое окно, как из бочонка – пенная струя. Кто из прохожих был поблизости, шарахнулись прочь, а через миг обшарпанная дверь корчмы под Жёлтым Колесом распахнулась, и грузное тело вылетело вон. Проехалось на животе, взрывая носом уличную грязь, попыталось встать, но тут большой увесистый мешок, который вышвырнули следом, настиг его и повалил обратно. Корчма грохнула, засвистела, заулюлюкала, кто-то плюнул, кто-то погрозил кулаком, и подгулявшая компания отправилась обратно пьянствовать.

Упавший в грязь поднялся, сел, ругаясь и отплёвываясь, и подтащил к себе мешок. Огляделся. Прохожие отворачивались и прятали улыбки, проходили мимо по своим делам, и лишь один, худой и рыжий, с посохом, остался стоять, глядя на него слегка насмешливо и с укоризной. Посох был берёзовый, недавно срубленный, белёсая кора ещё кудрявилась тонкими плёночками.

– Что, схлопотал? – спросил он беззлобно и усмехнулся, протягивая руку. – Вставай, а то застудишься.

– Тебе что за дело… – буркнул тот, поднялся на ноги, с кряхтением потёр отбитые бока, икнул и выругался. Его изрядно шатало, мешок в руках тянул в сторону. Не замечая протянутой руки, он привалился к стене и мутным взглядом смерил пришлеца:

– Ты кто т-такой?

– Да проходил вот мимо, гляжу: летит. Ты как? Башка цела?

– Не твоё дело… А вот раз ты такой сердобольный, угостил бы меня пивом, а то сегодня я уже не при деньгах.

– Ну, ты, братец, совсем обнаглел, – усмехнулся странник. – А ну как не угощу?

– А нет, так и хрен с тобой, – ответил тот. – Мне всё равно сегодня помирать.

– Что? – Странник поднял бровь. – С чего ты это взял?

– С того… Ну как, поставишь пива?

Рыжий помолчал, затем кивнул на дверь:

– Войдём.

* * *

Тревожно было в городах, тревожно в сёлах. Худые вести доходили с окраин. С юга шла война – в который раз, не сосчитать, отряды оттоманских турок, порезав на горах заставы сербов-граничар, не повернули, удовлетворясь награбленным, а двинулись походом на Валахию и Дакию, и дальше, куда Аллах поведёт. А тут ещё откуда ни возьмись вдруг выползла холера, поганая сестра весеннего ненастья, выползла и гуляла в городе около месяца, терзая жителей от мала до велика без разбору, в кровь выгрызая потроха мучительным поносом. Шумели люди в кабаках, ругались, пили, думали, что делать, иногда дрались, малейшая ссора, спор, острота, маленький должок – всё вызывало гнев. Немудрено, что незадачливый любитель полётов на пьяную голову счёл за лучшее смолчать, когда опять зашёл в корчму. И всё ж его заметили – ещё бы не заметить! – разило от него, как от козла. Компания за столом в углу притихла, мрачно наблюдая, как двое отыскали свободный стол под лестницей и заказали пива.

– Есть хочешь? – Рыжий странник скинул с плеч мешок. Пристроил рядышком на лавке посох.

– А… всё равно… – махнул рукою незнакомец, задвинул свой мешок под лавку, вытер руки об себя, поспешно схватил кружку и долго пил, не отрываясь. Хмельной напиток тёк ему на грудь и заливался в рукава.

– Заладил, как осенний дождик: «Всё равно, всё равно…» На.

Тот опустил пустую кружку, всё так же безразлично взял протянутые странником хлеб, лук и колбасу, отгрыз кусок и принялся жевать. Ел он бездумно, торопливо, с мутной жадностью в глазах, не чувствуя ни вкуса колбасы, ни тошнотворной вони, исходившей от него самого. Был он высок и бородат, с неряшливой копной сизых, местами обгорелых и давно не стриженных волос, имел лет двадцать пять за плечами и странный, затаённый страх в душе. В его речах сквозил неистребимый лающий акцент, в любом краю выдающий уроженца германских земель. Одежда, подпоясанная вервием изодранная ряса, была грязна до безобразия, под левой рукою расплывшейся бурой полоской темнела запёкшаяся кровь. В просвете рваного ворота мелькал чёрный крестик. Распухший нос, разбитая губа… Похоже, досталось ему крепко.

– Тебя как звать?

Вопрос, казалось бы, невинный, заставил незнакомца сжаться, будто от удара – он даже будто ростом ниже стал. Прожевавшись, положил огрызок колбасы на стол.

– Зовут меня Бертольд, а прозвище мне – Шварц, что значит Чёрный, – ответил он и снова смолк.

– Ты не монах ли часом?

– Ну, может, и монах… – Голова его качнулась с пьяной несуразностью. – А как тебя зовут?

– Зови меня… ну, скажем, Лис, – ответил тот.

– Лис? – Брат Бертольд наморщил лоб. – Это который бегает… вот этак? – он показал пальцами.

Губы его собеседника тронула улыбка.

– Да.

– Идёт. Поставь мне пива, Лис.

– Может, хватит? – посерьёзнел странник. – Чего ты набираешься с утра?

– С того, – угрюмо буркнул тот. – Я, может, до утра уже не до…

Рука легла на стол между ними, и чей-то голос коротко потребовал:

– Эй. Выметайтесь. Оба.

Корчма затихла. Рыжий поднял взгляд.

Подошедших было трое: чернявый, стриженный в кружок парнишка в белой безрукавке поверх вышитой рубахи, второй – постарше первого, но тоже не мужик ещё – едва-едва усики пробились, как чёрные сопли под носом, и третий – в грубых шерстяных штанах, голый по пояс. Этот был крупнее всех, хотя и остальные тоже с виду были крепкие. Однако Лис не шелохнулся, остался сидеть как сидел, лишь бросил беглый взгляд в сторону окна, где за столом оставшиеся трое следили, чем всё кончится. Один вертел в руках колоду карт. Шварц молчал, растерянно помаргивая. Дела… Здоровый ведь мужик! Шутя троих осилил бы. Злости не хватает, что ли?

Меж тем парнишка, что поближе, шагнул вперёд, взял со скамейки посох и отступил обратно. Посмотрел на своего приятеля – тот кивнул одобрительно.

– Ну? – нетерпеливо бросил голопузый. – Долго вы ещё тут будете вонять?

– А ты нос заткни. – Лис встал и выпрямился, глядя ему в глаза. – Чего расшумелся? Или твоя корчма?

– Может, и моя. А вот ты кто такой, ядри тебя холера?

– Залётный воробей. Чего пристали к человеку?

– А нечего тут языком трепать! Тоже мне, нашёлся… Мало, видать, попало – вишь, опять пришёл.

Лис посмотрел на Шварца.

– Своё он получил, стало быть, в расчёте вы.

– В расчёте или нет – решаю я, – набычился верзила. – Ну так что, дать вам по мордам или сами уберётесь?

Рука его потянулась вперёд.

Движение было быстрым. Неуловимо быстрым. Толчок, подножка – заводила растянулся на полу. Его дружок взмахнул посохом, промазал, а через миг сам приложился головой об стол. Кружка разлетелась в черепки. Посох, не успев упасть, будто сам собою прыгнул страннику в руки, и третий забияка спешно попятился. Полураздетый картёжник рванулся было встать и замер, углядев под носом у себя грязный берёзовый кол.

– Ну? – в свой черёд спросил у парня Лис и повёл туда-сюда рукой. – Теперь мы в расчёте?

Парень заворожённо следил, как двигается посох. Облизал пересохшие губы. Опустил глаза.

– В расчёте, – пробурчал он.

– Вот и славно. – Странник встал и вернулся к столу. Посмотрел с неодобрением на Бертольда и пошарил в кошельке.

– Хозяин! – позвал он. – Дай воды. И уксусу туда добавь.

Компания играющих вновь собралась у окна. По грязному столу зашлёпали карты. Народ в корчме задвигался, загомонил, обсуждая происшествие, забрякали кружки. А в дальнем углу негромкий голос вдруг сказал со странной убеждённостью: «Жуга».

– Жуга? – Бертольд вдруг встрепенулся. – Тебя и впрямь зовут Жуга? О господи… Мне про тебя Олег рассказывал, как вы на мельнице… и в замке…

– Я – Лис, – нахмурившись, ответил рыжий странник. – Оставь Жугу в покое. И вообще, говори тише.

– Жуга, наверное, только ты сумеешь мне помочь! – Монах приблизился и громко зашептал ему в лицо: – Меня… убить хотят.

– С чего ты взял? – опешил тот. – Да и кто?

– Не знаю я! Не знаю!

– Ну а за что, знаешь хоть?

Взгляд монаха стал беспомощным.

– Я… дьявола на землю выпустил… – сказал он, всхлипнул и заплакал.

* * *

Некоторое время оба они молчали.

– Так-таки и дьявола? – усомнился Жуга.

Брат Бертольд развёл руками.

– Я не знаю…

– А ну-ка, расскажи.

Тот вытер слёзы, помолчал, тоскливо заглянул в пустую кружку, вздохнул и начал свой рассказ.

Всё началось года три тому назад, когда Тотлис, «малефик и чернокнижник», как назвал его Бертольд, после очередной, устроенной прямо в «раболатории» попойки выгнал в шею нерадивого ученика. Из опасения вызвать гнев богатого родителя Бертольд решил на родину в Эльзас не возвращаться и, поскитавшись с полгода по городам и весям, вдруг неожиданно пристроился к доминиканцам. Постриг принять у него духу не хватило, но в послушание он поступил. Обрывки знаний и остатки денег позволили ему продолжить алхимические опыты – не из любви к науке, нет! – причина, подвигшая его на эти исследования, была более прозаической. Бертольд, подобно многим, искал «великий магистерий» – чудесный способ превращения «пустых» металлов в царственное золото.

– Сперва я брал свинец, ибо он тяжелее всех, – рассказывал монах, – брал и пережигал его с серой в тигле на огне.

– Господи! С серой-то зачем? – опешил Жуга.

– Ну, сера… – Брат Бертольд повёл рукой. – Она ведь жёлтая такая…

– А, ну-ну. И что? Хоть что-то получалось?

– Да не очень. – Монах смутился. – Ведь тут, понимаешь, не в исходных элементах дело, а в малых веществах, кои тинктурами именуются и все эти превращения производят.

– И что ж ты, травы брал?

– Нет, травы я отбросил сразу, ибо в огне любая трава и животная плоть становятся золой, настолько одинаковой, что различить её весьма затруднительно, а потому нет разницы, какую брать золу. Вот я и взял древесный уголь – он дешевле.

По мере того как продвигался рассказ, ровней становилась и речь монаха, словно бы он находил утешение в воспоминаниях.

– Читая манускрипты, собранные Тотлисом, наткнулся я на труд алхимикуса Марка Греческого, «Книгой огней» озаглавленный, и в оном труде, стародавнем и мудром, нашёл я рецепт странного зелья, следуя которому добавил ко всему, что было у меня, селитры и масла, и долго нагревал потом в сосуде. Но – увы! – летучие пары, что наибольшее воздействие в нагретом состоянии производят, разорвали сей сосуд. Я взял тогда горшок со стенками потолще, сложил туда искомые ингредиенты и тинктуру, забил отверстие пробкой и укрепил для тяжести камень сверху. Исусе, спаси мою душу! Громыхнуло так, что меня бросило к стене, и, верно, если даже и не владыка ада Люцифер – будь трижды проклято имя его! – явился предо мной в безумной вспышке, то кто-то из его прислужников! Я обгорел и оглох, и даже на время ослеп, могильный смрад заполнил мою келью, черепки от горшка разлетелись без счёта вокруг, а камень, возложенный сверху, пробил крышу и сгинул бесследно!

– Это всё? – спросил Жуга.

– О, если бы! – в отчаянии ответил брат Бертольд. – Мне запретили заниматься алхимической наукой, настоятель наложил на меня суровую епитимью, и я ревностно молился день и ночь. Но вскоре в одну из ночей, когда я, утомлённый, задремал, явились двое, чтоб меня убить. После долгих молитв спал я чутко, и тихий шорох разбудил меня в миг, когда клинок уж занесён был надо мною! Я с криком оттолкнул напавшего – а он хоть был невысок, но силы необычайной, – и только чудом вырвался из кельи, избежав смертельного удара: нож оцарапал мне ребро. Когда ж вернулся я, собравши братию свою, лишь чёрная зловонная нора, прорытая в земле, осталась после демонов. Её засыпали землёй и известью и даже не пытались заглянуть в тот ход, что вёл не иначе как в сердце ада. А я ушёл на следующий день. Вот так.

– И долго ты так ходишь?

– Сегодня третий день. – Монах по-детски шмыгнул носом. Поднял взгляд. – Поставь мне пива, Лис.

– И что, в эти две ночи тебя тоже искали?

– Не спал я. Даже не ложился.

Жуга нахмурился.

– Вот, значит, как… Ну, что ж. – Он встал, порылся в кошельке. – От пива тебе вряд ли полегчает. А вот купи лучше немного мыла, отмойся и платье отстирай.

– Где? – Брат Бертольд повертел в руках менку.

– В реке, за городом. А к вечеру, уговоримся так, придёшь сюда, тогда посмотрим. Да смотри, ежели и это пропьёшь, вообще к тебе не подойду. А пока что на вот, протрезвись.

Он подвинул монаху уцелевшую кружку, плеснул в неё воды из кувшина, принесённого хозяином, после чего поднял котомку, посох и молча вышел из корчмы.

* * *

То, что за ним идут, Жуга заметил сразу. Вряд ли здесь, за городской стеной, где узенькие улочки сплетались в запутанную каменную сеть, два человека враз могли облюбовать один путь, не сговорившись. Жуга прошёл от корчмы по направлению к центру города, свернул на улицу ткачей – то был богатый чистенький квартал со множеством торговых лавочек по обе стороны – и приценился для виду к выложенным на прилавок тканям. Сейчас, когда холерная напасть пошла на убыль, люди вспомнили о приближающемся лете. Меха, сукно и тёплую фланель сменили саржа, лён и яркая сарпинка, а кое-где с немалой переплатой можно было отыскать батист, причудливую вязь голландских кружев и совсем уж редкие по нынешней поре восточные шелка. Зато повсюду грудами лежали поддельные «бухарские» ковры местной работы. Торговцы с беспокойством поглядывали на небо: похоже, с запада ползла гроза.

– Купи рубаху, рыжий!

Травник поднял взгляд. Хозяин лавки, толстый бородач-южанин, подмигнул и развернул перед Жугой расшитую рубашку.

– Спасибо. Не хочу.

– Купи, недорого отдам. А то, гляди, совсем ты обносился, стыдно людям показаться. Четыре менки и прошу всего.

Жуга поколебался. Купец, конечно, был прав, но слишком уж дёшево просил.

Но… больно хороша была рубаха.

Подозрительно дёшево.

– Четыре?

– Ладыть, уговорил. Три с половиной. Ну, берёшь?

Соблазн был велик. Жуга кивнул и полез за кошельком. Сунул нежданную обнову в сумку и украдкой взглянул назад, вдоль улицы, отметив, что увязавшийся за ним незнакомец свернул туда, где лавки были побогаче. Жуга забросил котомку за спину и ходко двинулся назад, ловко обходя прохожих. Спустился вниз по улице, свернул два раза налево и вскоре вышел к рынку, прямо в рыбный ряд.

Здесь царила суета. В преддверии войны и в ожидании осады ненасытный город проглотил не один обоз провизии. Грузились и разгружались подводы, ржали лошади, скрипели тали, с грохотом катились пустые бочки и глухо стучали по камням полные. В душном воздухе висел тяжёлый запах от корзин с солёной, вяленой, копчёной и просто снулой рыбой. Приметив небольшой возок, Жуга укрылся за ним и осторожно выглянул оттуда.

Преследователь только-только показался из-за угла – Жуга опередил его почти на всю длину кривого переулка – и с беспокойством озирался в поисках приметной рыжей головы. Жуга невольно усмехнулся, так неумело и нелепо выглядела эта слежка, затем посерьёзнел и двинулся меж больших, полосками раскрашенных палаток с намерением оставить незнакомца в стороне.

И остановился словно вкопанный.

– Бог мой… Влана!

Девушка за прилавком подняла взгляд. Губы её дрогнули.

– Ты?..

Жуга не ответил. Молчала и Влана. Она похудела, спала с лица. Каштановые волосы упрятались в чепец. Болезненная тонкость рук, отёки под глазами и туго под рубашкой перевязанная грудь лучше всяких слов сказали травнику, в чём дело.

Девчонка, месяц не прошёл, как вытравила плод.

– Давно тебя не видно было… – Влана поискала косу. Не нашла, потупилась. – Как ты? Где?

– Не стоит говорить об этом, – уклончиво ответил травник.

– По-прежнему дороги топчешь?

– Можно сказать и так. Ты замужем?

– Я… нет. – Она покачала головой. – Мне тётка двоюродная в лавку помогла устроиться. Спасибо, холера не задела. А прежнее… занятие бросить пришлось. Видишь ли… я…

– Я знаю, – кивнул Жуга. – Скажи… – он помолчал, не решаясь продолжить, – это был… мой?

Влана пожала плечами.

– Теперь-то какая разница?

– Да. В самом деле. – Жуга прошёлся пятернёй по рыжим волосам.

– Ты где сейчас? – спросила Влана. – Опять у Ладоша?

– Угу. Я… Знаешь, мне хотелось бы тебя увидеть.

– Ты там остановишься?

– Не знаю. Наверное, да.

– Надолго?

Жуга пожал плечами.

– Я приду сегодня вечером, когда освобожусь.

– Гроза идёт. – Жуга взглянул на небо. – Недолго торговать осталось.

– Наверное, недолго.

Внезапная встреча спутала все планы. Вдобавок травник совсем забыл, с чего его понесло на рынок, и голос за спиной заставил его вздрогнуть:

– Эй! Это тебя зовут Жуга?

Жуга обернулся так резко, что чуть не повалил составленные в три этажа корзины. Большая серебристая треска соскользнула с прилавка и мокро шлёпнулась на камни мостовой.

Стоящий перед ним был высок и тонок в кости, одет неброско, но богато – ткань на кафтан была из самых дорогих, на оторочку ворота пошёл искристый чёрный соболь. Богато изукрашенный широкий пояс оттягивал прямой недлинный меч с приметной, хитро извитой и тоже чёрной с серебром рукоятью. Сам паренёк был молод и едва успел отпраздновать двадцатилетие. Был он темноволосый, кареглазый, с небольшой бородавкой у левого виска. Черты красивого лица немного портила излишне большая нижняя челюсть. Жуга вдруг вспомнил – именно его он видел в корчме, в кругу подвыпивших картёжников. Не самая достойная компания для боярского сынка.

– Так ты Жуга? – нетерпеливо повторил он вопрос. Отрывистая, жёсткая речь. Голос ещё ломается, а гляди-ка – уже командовать привык…

Рыжеволосый кивнул:

– Это моё имя.

– Тогда у меня к тебе дело.

Жуга покачал головой.

– Не знаю, кто и что тебе про меня наболтал, но я не берусь ни за какие дела.

– Я заплачу тебе. Я видел, как ты дрался. Мне нужны такие люди.

– Многие дерутся лучше. За деньги ты наймёшь кого угодно.

– Но ты умеешь колдовать.

Жуга пожал плечами.

– Я травник, только и всего.

Паренёк помолчал. Чувствовалось, что ему трудно себя переломить, чтобы продолжить разговор с упрямым простолюдином.

– Радмил и Молинар не захотели мне помочь, – сказал он, поборов богаческую гордость, – а Золтан Хагг и вовсе отказался говорить со мной. Быть может, ты сумеешь.

Жуга покачал головой.

– Не знаю, кто такие: и Радмил, и Молинар, и Золтан Хагг.

– Волшебники из местных.

– А-а. – Травник кивнул безразлично. – Тогда тем более. Прости, боярский сын, я не смогу тебе помочь.

– Но, может, ты хоть выслушаешь меня?

Жуга помедлил.

– Нет.

– И всё же знай – меня зовут Кинкаш. Кинкаш Дёже. Я жду тебя под Жёлтым Колесом. Сегодня вечером.

Он развернулся и направился обратно.

Жуга нагнулся, поднял рыбу, положил её на прилавок. На западе пока ещё негромко заворочалась гроза. Влана торопливо перекрестилась. Жуга посмотрел наверх. Налетевший ветер шевельнул его отросшие рыжие волосы, приоткрыл висок, белеющий косым давнишним шрамом.

– Как ни крути, а все пути ведут в корчму, – вздохнул он.

– А что там?

– Так, дела.

– Так мне прийти?

Жуга впервые улыбнулся.

– Конечно приходи. Я помогу.

Влана вздрогнула и промолчала.

* * *

Остаток дня гроза кружила над домами, словно коршун над цыплятами, выбирая, где сподручней разразиться. Жуга успел за это время посетить обжорный ряд, где прикупил пирожков с требухой, после перебрал товар в трёх лавках с травами и снадобьями. Купил он, впрочем, мало, больше морщился, ругаясь втихомолку: торговцы травами здесь оказались сплошь как на подбор жульё и шарлатаны.

Под вечер грохнуло, потоком хлынул дождь. Корчма была полна народу. Шварц в вымокшей, но чистой рясе сидел на прежнем месте, под лестницей. Какой-то друг или знакомый (из сострадания, не иначе) угостил его пивком – на столе были полупустая кружка и длинный, дочиста обглоданный скелет сушёного рыбца. Отмытая в реке монашья борода изрядно распушилась, приобрела вполне приличный пепельный оттенок. Шварц вычесал из шевелюры жжёные волосья, и теперь лишь опалённые брови напоминали о рассказанной им истории.

Влана тоже была здесь, помахала рукою, завидев Жугу. На лавке рядом с ней лежал рогожный куль, разрезанный в накидку. С рогожи капало.

Жуга присел за стол.

– Пьёшь? – кивнул он монаху.

– Пью, – печально согласился тот. – Грешен есьмь. Моя вина.

– Это я его угостила, – поспешно вмешалась Влана. – Мы тут говорили…

– Дожили, – поворчал Жуга, снимая с плеч котомку, – девка монаху пива ставит… Давно сидите?

– Недавно. С полчаса, – ответил тот.

– Три кружки, стало быть, – отметил про себя Жуга. – Хозяин! Ладош! Эй!

Тот обернулся из-за стойки. Прищурился.

– Чего там?

– За этих я плачу. Только пива больше не надо.

– А что подать в таком разе? – Он подошёл, вытирая передником руки, и остановился в ожидании. Жуга порылся в кошельке.

– Похлёбки дай и каши. Гречневой. Большую миску.

– С рыбой?

– С мясом.

– И что ж, – усмехнулся он, – всухомятку, стало быть, есть будете?

– Ну… а, ладно, чёрт с тобой! – Жуга махнул рукой. – Давай неси и пива тоже.

– Сколько?

– Две кружки.

– Три, – сказала Влана.

– С вами по миру пойдёшь, – усмехнулся Жуга. Повернулся к Ладошу. – Сколько там?

– Ну, ежели с пивом… Два на десять менок.

– Однако ж дорого… На четверик. А на сдачу рыбки нам сообрази сушёной.

Хозяин ушёл.

– Богато живёшь, Лис, – с оттенком лёгкой зависти заметил брат Бертольд. – Работал зиму небось?

– Всякое бывало.

– Лис? – Девушка нахмурилась. – Почему Лис?

– Прозвали так. – Жуга пожал плечами. – А что, не похож?

– Нет. Вот разве рыжий только.

– Спасибо хоть на том. – Жуга поворотился к Шварцу. – Ну что, не тронули тебя сегодня?

– Благодаренье Богу, нет, – ответил тот. Вздохнул.

В дымящем блюде принесли похлёбку. Жуга вынул нож, достал из сумки хлеб и нарезал. Взялись за ложки.

– Мне бы хотелось осмотреть ту яму, – сказал Жуга, когда черёд дошёл до каши.

– Никак не можно. – Брат Бертольд облизал ложку и сыто отдулся. Глотнул пивка и взялся за рыбца. – Монахи в келью нас не пустят, а если самому пробраться, тоже всё едино: яма-то – тю-тю, засыпана.

– А про тех двоих ты что-нибудь вспомнил?

Шварц торопливо перекрестился рыбьим хвостиком.

– Спаси меня боже вспоминать! Темно там было. Сильные аки беси. Ростом малые – мне вот посюда. А! Вот ещё – за бороду я, помню, ухватил того, с ножом. Рога ещё там были у него…

– Хватит, – поморщился Жуга, – гляжу, ещё кружка, так ты и про копыта вспомнишь. Н-да…

Монах растерянно примолк.

– Что мне делать, Жуга? – спросил он наконец.

– Посмотрим утром. Я здесь комнату заказал, да вижу, ещё одну надо. Ты всё ещё не при деньгах? – Бертольд поспешно замотал головой. – Так… – Жуга нахмурился. – Ладно. Сниму я на ночь комнату тебе.

– Это что, мне одному опять?! – подпрыгнул Бертольд. – Я не… я… да они ж меня…

– Да не ори ты. Я рядом буду, за стеной.

– Ну да! Ты с девкой миловаться будешь, а я всю ночь сиди, дрожи?

– Замолкни, – коротко сказал Жуга. – Не знаю, что ты натворил и кто тебе за это хочет глотку перерезать, если не врёшь. Чтоб тебе помочь, новой напасти дождаться надо.

– А я, получается, наживкой в таком разе буду?!

Жуга поднял взгляд и усмехнулся.

– Кому сейчас легко?

Гроза прошла. За окнами стемнело. Жуга поднялся и прошёл к хозяину. Тот глянул вопросительно.

– Чего угодно?

– Бадью с водой и комнату.

– Ещё одну?

– Угу. И вот ещё что… Кто такой Кинкаш Дёже?

– Кинкаш Дёже? Сын Милоша Дёже, боярина из Клуж-Напоки. Это с его ребятами ты поцапался сегодня. Он тоже, кстати говоря, тут комнату снимает, уже четвёртый день. Да только не видать его. А ты и впрямь Жуга?

– Впрямь, вкось, какая разница, – ответил тот. – А что?

– Да так, – пожал плечами Ладош, – ничего.

* * *

Бадья с водой дымилась посреди комнаты. Жуга поставил посох в угол, швырнул котомку на кровать. Отлил воды из принесённого с собой кувшина в кружку. Влана молчала.

– Мойся пока. – Жуга кивнул ей на бадью и протянул брусочек мыла.

– Но я не… Видишь ли, я сейчас…

– Я не для этого прошу.

– Ладно, – кивнула та. Нащупала завязки юбки. – Ты выйдешь?

– Нет. – Жуга покачал головой и пояснил. – Так надо.

Обострившееся обоняние травника ещё на рынке уловило исходящий от девушки едва заметный характерный острый запах. Теперь же ясно можно было разглядеть и прочие признаки надвигающейся болезни. Огнёвка-сыпь. Жуга ругнулся про себя, недобрым словом помянув дуру-повитуху, вздохнул и молча вывернул мешок. Достал и развернул тряпицу. Мелко нашинкованная смесь сухой травы с шорохом посыпалась на воду. Влана насторожённо покосилась не неё.

– Зачем это?

– Так надо. Ты мойся, мойся. И запоминай. Вот это, – он вытащил другой свёрток, поменьше, – будешь дважды в день запаривать и пить. Щепоть на кружку. Я сам готовил, можешь не бояться.

– А что это?

– Чтоб молоко скорее высохло. Болит небось в груди?

Влана покраснела.

– Н-да. – Жуга взъерошил волосы рукой. – Вот. Это тоже заваривай и растирайся на ночь. Боль… ну… которая там, тоже пройдёт. Не перепутай только.

– Жуга. – Девушка потупилась. Закусила губу. – Ты… Я хочу сказать, это был не твой… не твоя…

– Знаю, – отмахнулся тот. – Знаю.

– Откуда?

– Оттуда, – буркнул травник. – Я, может, неуч и дурак, но до девяти считать умею. Ладно, вылезай. Я отвернусь.

Жуга дождался, пока Влана не залезет под одеяло, раскрыл окно, с натугой приподнял бадью и вылил позеленевшую воду на улицу. Снаружи заругались. Жуга захлопнул раму, погасил свечу и тоже забрался на кровать. Улёгся спина к спине.

– Жуга, – позвала девушка негромко.

– Мм?

– Зачем ты нянчишься со мной, коль знаешь?

Жуга пожал плечами. В постели это получилось плохо.

– Бог знает зачем.

– Ты вспоминал обо мне?

– Нет.

– Я… Наверное, мне нельзя было так. Но как растить ребёнка одной, без дома, без семьи, без денег? Холера тут ещё…

Жуга промолчал.

– Злишься на меня?

– Нет.

– Жуга, я… – Влана вдруг повернулась лицом к нему.

– Что?

– Я… Нет, ничего. – Она вздохнула. – Спи, Лис. Спи.

* * *

Истошный крик взвился в полночной тишине, гвоздём буравя уши. Жуга вскочил, отбросил одеяло, одним движением натянул штаны и с посохом в руках метнулся к двери.

– Запрись и никуда не выходи! – крикнул он Влане. Перепуганная девушка сумела лишь кивнуть в ответ.

Кричала женщина, откуда-то снизу. Кричала, долго не умолкая. Корчма шумела, просыпаясь. Захлопали двери. В нижнем зале было пусто. Жуга, едва касаясь ступеней, сбежал по лестнице, где у дверей столкнулся с Ладошем.

– Кто кричит?!

– Что?

Ладош был в одном носке, в вязаной жилетке поверх ночной рубахи. В одной руке он держал горящую свечу, в другой – мясницкий длинный нож.

– Кто кричит, спрашиваю?! – рявкнул Жуга, теряя терпение.

Хозяин указал ножом на дверь:

– Там, в комнате…

Дверь, запертая изнутри, не поддавалась. Жуга ударил раз, другой – с разбегу, расшиб плечо и выругался. За дверью притихли. Меж тем сбегался народ – большинство постояльцев, разбуженные криками, спешили вниз. Кто мог, пришёл с оружием.

– Что тут творится?

– Кто кричал?

– Эй, господин Кинкаш, откройте! – позвал хозяин. Свеча в его руке дрожала. – Чего за шум у вас там, а?

– Кинкаш? – внезапно вскинулся Жуга.

– Ну да. Он поздно заявился, с девкой. А комнату всегда внизу снимает. Там, значит, и просторней, и теплей, хоть и дороже…

– О, чёрт… Ломайте дверь! – Травник обернулся. – Огня! Свечей несите!

Ударили. Ещё. Засов слетел со звоном, дверь рухнула, толпа ворвалась в комнату и замерла, притихнув. Ладош наклонился, посветил свечой и спешно отступил.

– Силы небесные…

Девчонка на измятой и разбросанной постели была жива, лежала без чувств в чём мама родила. На шее и груди темнели ссадины. Второе тело было на полу – высокий молодой мужчина лежал ничком, сжимая меч. Кровь растекалась тёмной лужей. «Эй, рыжий! – донеслось из толпы. – Там, справа! Осторожнее! Не двигайся!»

Жуга замер и медленно встал. Обернулся.

Посреди комнаты, щетинясь ломаными досками, темнел неровный провал подземного хода.

И в этот миг раздался смех. В толпе заоборачивались.

Хохотал Бертольд.

– Не… не меня! – выдавил он сквозь истеричный смех. – Перепутали! Ха-ха! Они перепутали!

– Дайте ему кто-нибудь по зубам, – хмуро бросил Жуга.

Смех сам собой умолк и перешёл в икоту. Жуга присел и повернул лежащего на спину.

То был Кинкаш.

Кабатчик повернулся к людям.

– Бегите за стражей.

* * *

– Зовут?

– Жуга.

– Откуда родом?

– С гор.

– Чей сын?

– Родителей не знаю.

– Так… Чем занимаешься?

– Странствую.

– Нищий?

– Травник я.

Градоправитель Маргена откинулся на спинку кресла, сложил ладони на животе и покрутил большими пальцами. Нахмурился, поворошил лежащие на столе бумаги. Вздохнул.

Дело принимало неприятный оборот.

Илие Радулеску ходил в градоправителях не первый год, в народе слыл вельможей мудрым, справедливым и сам весьма гордился тем, что должность свою получил не за взятки и пустые обещания, а выбран был народом за вполне реальные дела. Он был ещё не стар и не без основания рассчитывал пробыть на этой должности ещё лет пять, Бог даст и все десять, да, видно, не судьба: война, холера, разное другое. Обозы прими да размести, да людей дай, чтоб охранять в пути, а то мародёров развелось… Провиант впрок тоже надо запасти, оружие, мануфактуру, стены укрепить, колодцы почистить, в ополчение людей дать. Та ещё неразбериха. А тут вдруг – на тебе! – в трактире, в центре города прирезали боярского сынка, да так, что и следов не отыскать! До того ль сейчас, когда вот-вот османы к стенам подойдут?! Ну ладно мужики да горожане подерутся спьяну, бывает, но такое… Ещё яма эта дурацкая. Вот и разбирай теперь, сиди и самолично дознавайся.

Он поднял взгляд на рыжего парнишку. Покосился на окно, где секретарь скрипел пером за столиком, согнувшись в три погибели и высунув язык от чрезмерного усердия. Чернила так и брызгали во все стороны.

– Значит, говоришь, ты травник… – повторил он. Паренёк кивнул. – И что ты мне прикажешь делать с тобою, а? Подумай сам. Ведь получается, ты последний, кто с Кинкашем говорил. Та девка, что припёрлась с ним перепихнуться, не в счёт – какие там, тудыть ей, разговоры… У дверей тебя, опять же, первым увидали, да ещё с дубинкой. Да драку днём с его ребятами затеял там при всём честном народе. Что скажешь? А?

– Не затевал я драки, – хмуро отозвался рыжий странник. – А что до посоха, так я всегда его ношу – нога у меня больная.

– Да, отговорка на славу! – усмехнулся Радулеску. – Здоровые бы так дрались, как ты… И где же ты был той ночью?

– Наверху был, в комнате.

– Один?

– Нет.

– Тоже с девкой, стало быть, – усмехнулся градоправитель. – Понятно – дело молодое… Как её зовут?

– Не помню, – помолчав, ответил странник.

– Что ж, и это бывает, – кивнул серьёзно Радулеску, вновь пошарил на столе и вытащил два пергаментных листа, исписанных неровными каракулями. Сощурился подслеповато. – Вот тут хозяин корчмы говорит, будто ты его вечером спрашивал, кто, мол, такой Кинкаш Дёже. Было это?

– Было, – кивнул тот.

– А зачем?

– Он сам перед этим меня отыскал, Кинкаш этот.

– Ага… Угу… – Градоправитель перебрал бумаги. – Верно. Вот и дружок его Кобор показал, что за тобой боярский сын вдогон отправился, в аккурат, значит, после драки… А потом вернулся, значит. И? Чего он от тебя хотел?

– Не знаю я. Не вышло у нас с ним разговора.

Градоправитель помолчал. Развёл руками.

– Что ж получается? Никто тебя не видел и не знает, поручиться за тебя некому. Говоришь, что родом с гор, а на валаха не похож. И тут тебя видели, и там – всюду нос свой сунуть ухитрился. В комнате тебя, конечно, не было… ну а если сговор? И ты в нём замешан? Стоял у двери на случай, если выскочит. А люди – вот они, – он помахал пергаментом, – озлобились. Чего я им скажу? Благодари Бога, что дверь была закрыта изнутри, а то я и не знал бы, что сказать им в оправдание твоё. Кто может подтвердить твои слова? Монах? Корчмарь? Продажная деваха?

Жуга молчал, понимая, что спорить бесполезно. Илие Радулеску встал и подошёл к окну. Некоторое время смотрел на улицу. Секретарь с показным усердием шуршал бумагами.

– Знаешь что, – не оборачиваясь, сказал наконец градоправитель, – недосуг мне сейчас с тобой цацкаться. Есть поважней дела. Шёл бы ты из города от греха подальше, покуда ещё можно уйти. Ты и этот твой приятель чокнутый, монах который. А то тоже, понимаешь, ходит, баламутит народ со своим дьяволом, тьфу ты, господи прости… Вот. Сутки вам даю, считая от сегодня. Увижу завтра вас – пеняйте на себя. Понятно или повторить?

– Чего уж непонятного…

– Ну, посему и быть. – Он махнул рукой. Снял с пальца и оттиснул на дешёвом сером сургуче массивную печатку. – На, – протянул Жуге. – Отдашь десятнику, и стража у дверей тебя пропустит.

Странник кивнул, повернулся и направился к двери.

Про сорок менок, которые остались у стражников, он умолчал.

Так и так бы не отдали.

* * *

– Нет, вот ты скажи мне толком: с чего вдруг я должен уходить?! Чего я сделал, что бургомистр и меня с тобою вместе прогоняет?

– Оставайся, если хочешь, – буркнул Жуга и отвернулся, оставив вопрос без ответа.

Распухший нос Бертольда Шварца был красен, словно клюква, и разве только не светился в сумраке подвала. Монах умолк, глотнул из кружки. Глаза его бегали. Он никак не мог прийти в себя после событий прошлой ночи, а теперь узнал о новой напасти.

Идти под Жёлтое Колесо приятели не решились и, поплутав с полчасика по городу, остановили свой выбор на другой корчме – тёмном подвальчике с большим, аляповато нарисованным зелёным раком на вывеске. Раков тут, впрочем, не подавали, как и других порядочных закусок, да и пиво оказалось хуже. С утра здесь было малолюдно. От бочки из-под квашеной капусты невыносимо разило кислым – видно, приготовили, чтобы вынести, да руки не дошли.

Жуга, хмурый и невыспавшийся, в молчании цедил вторую кружку. Поводов для веселья и впрямь было маловато: деньги кончились. Тех менок, что остались, едва хватило, чтобы горло промочить.

Свет, льющийся в распахнутую дверь, закрыла тень, Жуга не успел оглянуться, как Влана уже сидела на лавке рядом с ними.

– Чего пришла? – нахмурился Жуга.

– Уф! Насилу вас отыскала! – Она порылась в сумке, выложила на стол большой пирог, луковицу и две пригоршни мочёных яблок. – Нате вот, поешьте, пироги ещё горячие. Знаю, что мало, но всё-таки…

Шварц ожил буквально на глазах.

– Еда! – Он истово перекрестился. – Благослови тебя Господь, девка! Надо же… Дай нож, Жуга.

Жуга рассеянно вынул из-за пояса и протянул свой нож с ореховой рукоятью. Повернулся к Влане.

– Как ты себя чувствуешь?

– Лучше, – потупилась та. – Вот только извелась вся, когда вас стража повязала.

– Так она всех повязала, без разбору.

– Ну. Только прочих сразу отпустили, а вас до утра мурыжили. Чего сказали хоть?

– Если градоправитель не заберёт свои слова обратно, – вмешался брат Бертольд, – то мы уйдём из Маргена.

– А что сказал градоправитель?

– Он сказал: «Вон из Маргена!» А, чтоб тебя… Жуга! Держи пирог, чтоб не трепыхался…

Влана прыснула. Жуга, как ни был расстроен, тоже невольно улыбнулся, наблюдая, как монах орудует ножом. Поднял взгляд на Влану.

– Я там мешок оставил…

– Он у меня, я забрала. Возьмёшь потом.

Травник посветлел лицом, расправил плечи. Вздохнул с облегчением и потянулся за пирогом.

– С чем пирог-то?

– С рыбой. И что вы теперь делать надумали?

Жуга пожал плечами. Прожевался. Глотнул пива.

– А что тут поделаешь? Уйдём.

– Плетью обуха не перешибить, – чавкая набитым ртом, поддакнул ему Шварц и вновь атаковал середину пирога.

– А может, всё-таки останетесь? В такой неразберихе неужели будет кто искать?

Жуга выдернул нож из столешницы и криво усмехнулся.

– На хрена с огнём играть? Всё равно деньги кончились. А мне и жить здесь, кроме как на постоялом дворе, больше негде. Уходить нам надо, Вланка. Уходить.

Влана помолчала.

– Конечно, не мне вам советовать, – сказала она, – но всё же… Тот парень, которого убили, помнишь, что говорил на рынке? Радмил, Молинар и этот…

– Золтан Хагг?

– Ага. Зашёл бы ты к ним, вдруг помогут? Терять вам нечего. А уйдёте вечером.

– А у тебя голова варит! – хмыкнул брат Бертольд, доел кусок и облизал жир с пальцев. Повернулся к Жуге. – Что скажешь, Лис? Девка дело говорит. Пойдём?

Жуга помедлил, прежде чем ответить. Бездумно повертел в руках нож. Вздохнул.

– Яд и пламя, – проворчал он. – Ей-богу, гадко это всё. Ямы эти, убийства, доносы… Город, чтоб его…

– Попытка не пытка.

– Ладно, – сказал решительно Жуга и встал из-за стола. – Пошли.

* * *

На поиски жилища колдуна пришлось потратить больше времени, чем думали сначала. Расспрашивать прохожих оказалось делом бесполезным – никто не знал, где проживает Золтан Хагг, а кое-кто, заслышав это имя, спешно отходил подальше, крестясь и прикрывая лицо. Ругая пугливых горожан, Жуга, Бертольд и Влана мотались битый час, пока чумазый паренёк, польстившись на полушку, не привёл их к самой двери обшарпанного старого домины, стоявшего с изнанки безымянного кривого переулка.

– Здесь? – недоверчиво спросил монах, косясь на пыльные замызганные окна.

– Здесь, здесь. – Мальчишка протянул ладонь: – Гони монету.

– А не врёшь?

– Не врёт, – ответил за него Жуга. – Отдай полушку, не жадись.

На запястье травника зеленовато бликовал браслет с фигурными подвесками и камнем. Камень мягко и размеренно пульсировал, отсвечивая красным.

– Полдня потеряли, – проворчал монах, с неудовольствием расставаясь с монеткой. – Почему именно этот? Чем плохи два других? Те хоть помочь пытались, а этот даже говорить отказался.

– Вот я и хочу узнать, почему он отказался.

Жуга направился к дверям и постучал. Некоторое время царила тишина, затем послышались шаги. Дверь отворилась, открывая взору тёмный коридор, высокую фигуру на пороге и каменный пролёт щербатой лестницы.

Жуга шагнул вперёд.

– День добрый, – начал он. – Мы ищем мага по имени Золтан… Золтан Хагг. Он здесь живёт?

Открывший дверь высокий и плечистый человек был довольно молод – не старше тридцати на вид, носил короткую курчавую бородку, смотрел с прищуром, пристально и цепко. Потёртая чёрная куртка, такие же чёрные штаны, прямые светлые волосы, стянутые на затылке в недлинный конский хвост. Привратник или страж, он был красив нездешней, северной, холодной красотой, и Влана против воли им залюбовалась. Впрочем, на неё он как раз совершенно не обратил внимания и, молча оглядев по очереди всех троих, кивнул на Жугу:

– Жуга с прозваньем Лис – это ты?

Голос у него был звучный, с лёгкой хрипотцой. Жуга кивнул, заметно удивлённый. Привратник отступил назад, шагнул к стене.

– Входите.

Они поднялись по лестнице и очутились в небольшой, затемнённой и довольно бестолково обставленной комнате. Дом был вроде как дом, только здесь было сразу всё: и кухня, и кровать, и стол – большой, обеденный, уставленный тарелками с остатками еды, бокалами и кружками вразмешку с алхимической посудой. Осколками блестело что-то битое, и, несмотря на тёплый день, горел камин, притом камин огромный. Тут и там горами громоздились книги – ни шкафа, ни сундука не было. Один ковёр, прожжённый в нескольких местах, устилал пол, другой, поярче и поменьше, висел, прибитый на стене. Пахло дымом.

– А где волшебник-то? – проговорил, оглядываясь, Шварц.

Вошедший следом незнакомец прикрыл за собою дверь, прошёл к камину и молча опустился в кресло. Кивнул на табуреты, приглашая сесть.

– Зачем вам потребовался маг? – отрывисто спросил он, помолчав. Отблески каминного пламени выхватывали из темноты его высокий лоб, прямой, с горбинкой, нос и тонкие пальцы правой руки. На безымянном пальце тусклым ободком отблёскивало тонкое кольцо. Приятели переглянулись.

– Вчера один человек просил меня о помощи, – сказал Жуга. – Я отказал ему. Ночью его убили, очень необычно убили… Говорят, маг Золтан тоже отказался выслушать его, но может, выслушает нас?

– Говори по существу, – прервал его на полуслове тот. – К чему эти глупые расшаркивания? Я – Золтан Хагг.

Брат Бертольд икнул и выругался.

* * *

Жара, негромкий скрип колёс и мягкое покачивание телеги убаюкивали. Весенний тёплый ветер нёс запахи воды, оттаявшей земли и липкой распустившейся листвы. Жуга лежал, раскинув руки, глядя вверх, на облака. Смотреть на их спокойное неторопливое движение можно было бесконечно. Овчинный ворот полушубка щекотал виски, но двигаться – вставать, снимать, сворачивать тулуп и после вновь ложиться не хотелось. Жуга закрыл глаза и вздохнул. Если б можно было в придачу ко всему этому ещё и не думать… Вот разве только если уснуть. Спать, однако, больше не хотелось, и травник попросту лежал, вновь и вновь вспоминая события прошлого дня.

Уйти из города им удалось лишь незадолго до полуночи. Заночевать за городскими стенами Шварц отказался наотрез, но Жуга был непреклонен. Ночь провели, сменяя друг дружку на карауле у костра в ближайшем перелеске, а утром вышли в путь. Шли на восток, наперекор уже не потоку, но малому людскому ручейку крестьян, бегущих от войны. Кто побогаче, везли добро на телегах, иные шли пешком. Деревни впереди стремительно пустели. Что не успели увезти, закапывали или попросту сжигали. А после полудня им выпала удача: обоих взял попутчиками крестьянин на телеге.

– А коль поможете, так отчего не взять? Садитесь. – Он кашлянул и сплюнул. Вынул трубку изо рта и указал чубуком на телегу. – Вот, сено еду добирать, – пояснил он, не дожидаясь вопроса. – Последние копёшки, значит, там остались.

– А ну как басурмане? – спросил Жуга.

Крестьянин пожал плечами:

– Бог даст, авось успею. Не куришь?

– Нет.

– Это ты зря.

Первую копну, совсем маленькую, погрузили на телегу в два счёта и ехали теперь, удобно развалясь на прошлогоднем сене. Беженцев попадалось всё меньше, дорога была тиха и безлюдна. Шварц отсыпался. Наверное, только на колёсах он чувствовал себя в безопасности.

Крестьянин попался разговорчивый. Он был дородный, безбородый, с широким, плоским словно блин лицом, вот только бледным от зимы – не блин, а завчерашняя сухая мамалыга. Звали его Милан.

– Я тоже думал всё пожечь сперва, чтоб туркам не досталось, – бубнил негромко он, задумчиво дымя пеньковой трубкой. – Да только, думаю, зачем? Они, конечно, всё больше на конях, да ведь трава уже проклюнулась. Значит, незачем, выходит. А мы ж скотину перегнали, ну а какая в городе трава? Прямо скажем – никакой… Дык значит, говоришь, не куришь?

– Нет, – ответил Жуга. Сам не зная почему, он не переносил ни дыма табака, ни даже запаха его и, сколько ни пытался, приучить себя к нему не мог.

– Зря. А то на вот, угостись. У меня и трубка вторая есть, и табачок. Наш табак, мягкий, не то что хунендоарский горлодёр. А вот турецкий табак, тот, значит, ещё забористее будет. Они трубку не курят. У них с водой такая штука, не то кулян, не то килян. Булькает… А ты не куришь?

– Нет, – сказал Жуга.

– Это зря.

Волы плелись, лениво смахивая мух хвостами, а Милан долго рассуждал о недостатках и достоинствах различных табаков, а также трубок, люлек, чубуков, кальянов, носогреек и прочих дымокурных штук, пока не показалось крытое подворье. У двух телег суетились люди, грузили бочки. За домом длинными рядами тянулись лозы виноградника. Милан откашлялся и сдвинул шапку на затылок.

– Тибор вино вывозит, – прищурившись, сказал он. – Вон, видишь, с сыновьями, значит. Да стойте, окаянные! – прикрикнул он на быков. – Здорово, Тибор!

– А, Милан, – обернулся тот. – Здорово.

– Вывозишь?

– Хрен тут вывезешь. Шесть бочек, вишь, вошло, да шесть ещё осталось. И закапывать некогда. Отманы, ходит слух, уже у реки стоят. – Он сплюнул, почесал в затылке. – Выливать придётся.

– Чего зря надрываться – турки сами выльют. Они ведь, говорят, вина не пьют.

– Не дам! – окрысился крестьянин. Ударил себя в грудь кулаком. – Я собирал, сам вино давил! И чтоб какие-то турки… Мартынек!

– А? – Старший сын обернулся.

– Выбивай пробки! Чёрт с ним, с вином. Поехали.

Сыновья вооружились колотушками. Шесть пробок вылетели вон, и струи старого искристого вина с шумом хлынули на землю.

– Белое? – Милан сглотнул и облизал сухие губы.

– Прошлогоднего урожая.

– Дай кружку, что ли…

Он наполнил кружку, отхлебнул, почмокал губами. Вздохнул.

– Не жаль тебе?

– Вина-то? Нет, вина не жаль: Бог даст, новое зальём после войны, – махнул рукой Тибор. – А нет, так всё одно пропадать… Вот виноградника сил нет как жалко!

По лицу его текли слёзы.

Бертольд проснулся, потревоженный возней и стуком, и теперь, не веря собственным глазам, почти с суеверным страхом смотрел на крестьян.

Милан наполнил кружку снова. Обернулся.

– Ну, значит, это… Будешь, травник?

Жуга взял кружку и долго стоял, прихлёбывая терпкое вино и глядя, как стекает, впитываясь в землю, янтарный солнечный жир.

Стоял и вспоминал.

* * *

Тогда тоже лилось вино, лилось в бокал бесшумной струйкой, отсвечивая красным в отблесках каминного огня. Бертольд и Влана с кружками в руках сидели за столом, притихшие, как мыши. За занавешенным окном сгущались тени. Было жарко.

Маг опустил кувшин на стол и протянул бокал Жуге.

– Держи, – откинулся на спинку кресла. – Ну, что тебя интересует?

Жуга молчал, сжимая в ладонях нагретое олово кубка. Пригубил, поморщился и поставил бокал на стол.

– Спасибо, мне сейчас не хочется вина.

– Итак?

– Рассказывать, наверное, не нужно?

Маг закрыл глаза и долго молчал, а когда заговорил, речь пошла совсем не о смерти боярского сына.

– В последние полгода, – начал он, – только три известия из мирской жизни всерьёз меня заинтересовали. Вначале я не видел связи между ними… Теперь, как мне кажется, такая связь видна. Ответь на мои вопросы.

– Если смогу.

– Смерть Михая Пелевешича – твоих рук дело?

– Нет.

– А мага по имени Тотлис?

– У меня была на то своя причина. – Жуга поднял взгляд на колдуна. – Хочешь отомстить?

– Я – не хочу. Другие могут, но не я: Рохобор всегда был мне противен. Значит, слухи о рыжеволосом ведуне – правда… Теперь второй вопрос. Разбуженные силы маяка в Галлене – это тоже ты?

– Наверное, я. Но в одиночку.

– Ага. Тогда понятно. Разбаш нашёл-таки обратную тропу…

– Чего ещё?

– Четыре зверя пробудились. Вновь старая вражда.

Жуга пожал плечами:

– При чём тут я?

– Иной раз упавшего не к месту яблока достаточно, чтоб изменить расположение сил, а ты вон сколько дров наломал… Нельзя так долго прыгать с чашки на чашку – весы слишком раскачались. Я знал, что рано или поздно ты придёшь ко мне.

– Может, скажешь, что и война – моих рук дело?

Маг Золтан поднял взгляд.

– Не исключено.

– Вопросы кончились? Тогда ответь на мои. Конечно, если знаешь ответ. За что убили парня?

Маг молчал. Огонь в камине догорел, и лишь уголья таяли неровной красной грудой. Бертольд сидел, боясь пошевелиться. Его кружка давно опустела, но он никак не мог себя заставить попросить добавки. Наконец Золтан вздохнул, нагнулся, сунул руку под кресло, и на стол лёг прямой меч в простых, обшитых потемневшей кожей ножнах. Блеснула чёрная, с прожилкой серебра, витая рукоять.

– Узнаёшь? – спросил колдун.

Жуга кивнул:

– Кинкаша меч.

– Возьми его.

– Я ничего не понимаю в оружии.

– И всё-таки взгляни.

Жуга неловко потянул к себе меч и наполовину вытащил клинок. С проковкой на четыре грани, неширокий, примерно с руку взрослого длиной, меч казался странно лёгким по сравнению с тяжёлыми ножнами. И Влана, и Бертольд невольно подались вперёд, заворожённо глядя, как мягко и неярко, подобно лунному сиянию в небесах, мерцает в травниковых руках полоска металла. Заточенная с обеих сторон до бритвенной остроты, сероватая сталь клинка, казалось, светится сама по себе. Узора не было, но ближе к рукояти, у самой крестовины тончайшим волосным рисунком проступала вязь клейма – зверёк на задних лапах. Рисунок был само движение: вздёрнутая мордочка, взметнувшиеся в танце лапки, изогнутый двойной дугой пушистый длинный хвост.

Лиса.

Жуга протянул меч Золтану.

– Я рассмотрел.

Колдун нахмурился:

– Клеймо разглядел?

– Да, – кивнул Жуга. – Лиса, которая танцует. Мне это ни о чём не говорит.

– Танцующий лис… – пробормотал негромко Хагг и с лёгким шелестом задвинул меч обратно в ножны. Тусклое сияние погасло, и Жуга вдруг ощутил с тревогой, как кольнуло руку под браслетом.

– Я думал, всё, что было у Кинкаша, забрали стражники, – проговорил он медленно. – Как меч попал к тебе?

– Меч мне принёс его отец.

– О…

Колдун сделал паузу, ожидая вопроса, но Жуга лишь кивнул, и Золтан продолжил:

– Кинкаш – четвёртый сын боярина Дёже. Я думаю, не нужно говорить, какова участь младших сыновей: ни титула, ни денег, зачастую вовсе никакого наследства. Только имя и надежда на удачную женитьбу. Парнишка развлекался как мог. Возился с девками, играл, гулял по кабакам… Взрослел, короче.

Но к делу.

С полмесяца назад Кинкаш и три ещё таких же остолопа отправились в горы, по слухам – к перевалу Дибиу. По крайней мере, так мне рассказал его отец. Зачем они туда пошли, где их носило, я не знаю. Знаю только, что вернулся он обратно с этим вот мечом.

Первого из них убили через три дня. Подкоп, подземный ход, затем ножом по горлу. Буквально через ночь погиб второй. Третий смекнул, что дело пахнет жареным, и слинял из города. То, как погиб Кинкаш, ты знаешь.

Вчера ко мне зашёл его отец.

«Мой сын погиб, – сказал он. – Я знаю, что ты советовал ему отнести клинок обратно. Я тоже чувствовал, что эта история добром не кончится, хотя, Господь свидетель, я не знаю, где и как он раздобыл этот меч, но… Последыши всегда упрямы. Возьми его, колдун. Так будет лучше. Я не хочу проклятия на свой род».

В дверях Милош Дёже обернулся.

«У меня было четверо сыновей и две дочери, – задумчиво проговорил он, – и я не возлагал на младшего больших надежд. И всё равно мне жалко парня. Одно лишь утешает меня – что умер он с оружием в руках. Прощай, колдун».

И он ушёл.

– Всё это, конечно, интересно, – сказал Жуга, как только маг закончил свой рассказ. – Но чего ты хочешь от меня?

Золтан Хагг долил себе вина. Выпил. Жуга к своему кубку так и не притронулся.

– Идём. – Маг встал, зажёг свечу и двинулся к дальней стене комнаты. Бертольд и Влана тоже было поднялись, но Золтан нахмурился и покачал головой: – Девчонка пусть останется.

Та послушалась и села. Монах поколебался и двинулся за ними.

В стене, за тёмной и тяжёлой драпировкой обнаружилась дверь. Жуга вслед за волшебником пригнулся и шагнул вперёд. Крутая каменная лестница вела в подвал. Жуга насчитал девятнадцать ступеней, остановился и огляделся. Здесь было холодно. Три свечи, зажжённые магом, неясным светом осветили белую холстину, скрывающую нечто большое и неровное, лежащее на столе.

– Взгляни. – Маг взялся за края, рывком отбросил покрывало.

Бертольд попятился.

– С нами крестная сила! – хрипло выдохнул он.

Травник молча окинул взглядом лежащую на столе кряжистую коротконогую фигуру и отвернулся, закусив губу.

– Вот, значит, как… – сказал он, глядя в пол. Прошёлся пятернёй по волосам. Подвески на его браслете тихо звякнули. – Двараг… – Он поднял взгляд. – Я должен был сразу догадаться.

* * *

После выпитого вина в голове шумело. Шварц разохотился на дармовщинку взять бочонок, да поздновато спохватился, и путники, наполнив фляги остатками, двинулись дальше на восток. Однако путь до привала оказался недолог: только телега тронулась, Милан мгновенно задремал, едва не подпалив упавшей трубкой собранное сено. Доверившись волам, они проехали вдоль по дороге ещё пару-тройку вёрст, но вскоре стало ясно, что пора искать местечко для ночлега. Монах с крестьянином, опустошив на сон грядущий фляжечку-другую, теперь вкушали, развалясь под деревом, этот самый сон. Жуге, наоборот, уснуть не удавалось. Лёжа в телеге, он долго ворочался с боку на бок, затем протянул руку в изголовье, нащупал свой мешок и потянул его к себе.

Меч распирал котомку наискось, поблёскивал в завязках чёрным шаром рукояти. Жуга помедлил, развязал узел и вытащил клинок из ножен.

«Умеешь драться палкой, сумеешь и мечом», – говаривал некогда Дьёрдь-наёмник. У Жуги не было оснований ему не доверять, но меч лежал в руке неловкой, непослушной железякой. В нём не было привычной массивности посоха, к тому же рукоять была короткой, рассчитанной на хват одной рукой. Жуга в который раз подивился лёгкости клинка. Металл был странный, сероватый, слегка светился в темноте, а вот на солнце – вспомнилось – наоборот, блестеть упорно не желал. Лис на гравировке щерил зубы, улыбаясь, скакал в нелепом танце, в сиянии луны была заметна каждая шерстинка.

Рука зудела под браслетом.

Травник встал, взмахнул мечом для пробы, рубя крест-накрест воздух, ударил раз, другой и замешкался, потеряв клинок из виду: в движении меч будто терялся в сумерках. Остановив удар, Жуга повёл клинок по дуге, бросил его на предплечье и выругался, порезавшись – привычка драться посохом заставила забыть о лезвии. Он поплевал в ладонь, вытер кровь и усмехнулся. Герой…

Он спрятал меч обратно в ножны и крепче завязал мешок.

Снова вспомнились подвал и странный разговор.

И маг.

И тело на столе.

* * *

Они тогда долго стояли молча. Чадили свечи.

– Ты знаешь горы, ты там вырос, – сказал негромко маг. – Останови весы. Иначе смерти будут продолжаться.

Жуга взглянул на мага исподлобья. Отвёл глаза.

– Чего ты хочешь от меня?

– Отнеси им меч обратно.

– И только? – криво усмехнулся травник. – Что ж сам-то? Дождись, пока они придут, и отдай им. Вот, мол, ножичек случайно завалялся, не ваш ли, дескать…

Золтан Хагг молчал.

– Не получается, – сказал он наконец. – Они не просят и не требуют. Просто убивают. И я не знаю почему.

Они стояли довольно долго, глядя на мёртвое тело, и Жуга первым нарушил молчание.

– Не так просто убить дварага, – глухо сказал он.

Колдун кивнул:

– Кинкашу это удалось. Труп обнаружили в подземном ходе. Похоже, там обвалилась кровля, его присыпало. А парень ранил его, видишь? Вот. Скорее всего, он задохнулся. Распоряжением градоправителя тело доставили ко мне. Никто об этом не знает.

– Не понимаю. – Жуга нахмурился. – Двараги уже века три безвылазно сидят в своих горах. О них уж все забыли. И потом, почему он один?

Монах не выдержал.

– Да нет же, двое их было, подкопщиков тех. Помнишь, Жуга, я говорил?! – воскликнул он и шмыгнул носом. – Да скажите наконец, что здесь творится? Имею я право знать! Кто это – двараги?

Жуга помрачнел.

– Двараги? Маленький народ, – проговорил он неохотно. – На западе их называют дварфами, на севере – гномами. Сами они зовут себя тонгорами или хаздами. Больше я ничего о них не знаю.

– Я тоже, – поддакнул волшебник. – Я провёл вскрытие, но это мало что дало. У них огромная печёнка и желудок, два сердца и просто железные мускулы. В носу полно волос, наверное, чтоб пыль рудничная не попадала. А уж связки… Бьюсь об заклад, голоса у них как у простуженных собак. В остальном они похожи на людей, только ростом не вышли.

– Идём отсюда, – сказал Жуга.

* * *

Они проснулись за полдень. Милан, кряхтя и охая, запряг волов, затеплил трубку, и вся троица, забравшись на телегу, двинулась дальше, рассчитывая до темноты сметать остатнюю копну и повернуть обратно. Впрочем, это Милан рассчитывал, а Жуга и Шварц идти назад не собирались.

Опять встретились беженцы, на сей раз целых три семьи с детьми и скарбом на телегах. Милан остановился поболтать, спросить, не слышно ли чего о турках.

– Да за рекой, за Яломицей уже их конников видали, – угрюмо буркнул в ответ отец семейства.

– И что, значит, говорят?

– Да ничего. Вот, правда, войско на подходе. В Тыргу-Муреше, слышал, ополчение собрали? Бояре выступили многие. Бог даст, отобьёмся.

– А воеводой кто? – спросил Жуга.

Крестьянин поднял взгляд.

– Граф Цепеш.

Травник промолчал.

* * *

Когда они вернулись в комнату с камином, за окном уже стемнело. Влана не спросила их ни о чём, по лицам разглядев, что там, внизу, они увидели такое, о чём болтать не стоит.

– Ну? – спросил, расположившись в кресле, маг. – Ты не решился?

– Нет, – сказал Жуга.

Волшебник помолчал. Поскрёб ладонью подбородок, подбросил дров в камин и повернулся к травнику.

– Не мог бы ты мне рассказать об остальных своих проделках?

– Например?

– Крысы и каша в Гаммельне.

– Каша? – Жуга вскинул голову. – Какая каша?

– Гречневая, – ехидно усмехнулся Хагг, – с мясом. Твоя любимая, между прочим. Ею завалило два квартала по самые окна вторых этажей. Городских мусорщиков едва удар не хватил. Три дня окрестные бродяги валом лезли в город пожрать на дармовщинку, а потом, когда вся эта прорва каши закисла, пришёл черёд собак. О крысах я и вовсе уж молчу.

По мере того как волшебник говорил, лицо Жуги вытягивалось всё больше, пока наконец не отвисла челюсть. Лишь после этого травник взял себя в руки.

– Надо же, – пробормотал ошеломлённо он. Бестолково подвигал руками, не зная, куда их деть. Пригладил рыжие вихры. – Неужто Яцек… Гм! Навряд ли… а…

– Значит, всё-таки это был ты? – спросил маг. Жуга вздохнул и кивнул утвердительно. – Может, ты ещё что натворил в последние два месяца?

– Нет. Вот разве только этот… Цепеш, граф который.

– Ах вот оно что… – пробормотал Золтан. – То-то я заметил, в последнее время Влад приобрёл довольно странные привычки! Можно было догадаться: не так уж много здесь у нас рыжеволосых… Что ты с ним сделал?

– Не хочется рассказывать. – Жуга мотнул головой.

– И всё же мне хотелось бы узнать, как тебе удалось проделать такое. Если то, что говорят о нём, правда… Но честно говоря, я даже рад, что кто-то смог ему припомнить Амлас.

Жуга вскинул голову. Под кожей на его лице заходили желваки.

– Так там был… он?!

– Он, он. А ты не знал?

Травник не ответил. Амлас, где тридцать тысяч непокорных горожан остались умирать на кольях…

– Не знал, – сказал он наконец. – А знал бы, так, наверное, прибил, как гадюку.

– Сейчас он в Бухаресте, собирает ополчение.

– Что?!

Золтан откинулся на спинку кресла. Покачал рукой бокал с вином.

– Кто мы такие, чтоб об этом рассуждать? – задумчиво сказал он. – Владислав Цепеш дважды был у власти, и каждый раз у него находилось множество новых сторонников. Кто поручится, что третьего раза не будет? Даже во времена, когда турки оставляли Валахию в покое, обязательно находились новые враги и требовалась сильная рука. На господаря надежды мало, Ватикан слаб, монашеские ордена хиреют, распадаются. А Влад силён, жесток, умелый полководец. За два года он привёл страну в порядок, дал отпор османам. Народ его поддерживает. Как раз такой сейчас и нужен. Без малого десять лет мира, и вдруг… Ума не приложу, что подвигло султана развязать войну. – Он поднял взгляд на травника. – Так ты забираешь меч?

– Я не воин. – Жуга потупился. – Мне никогда не быть средь тех, чей образ жизни – смерть. И в городах я не живу. Почему я должен вам помогать?

Колдун вздохнул. Глотнул вина.

– Ты прав. В горы турки не полезут. В горах земли на полвершка, ни вспахать, ни засеять. Вы там только овцами и живы. Предгорья и долины – вот что их влечёт. Города потом сами сдадутся, когда наступит голод. Озимые уже взошли – там ведь поля, сады. Лучшие в стране виноградники. Каэр белое, ваго, сэмулаш, флоричика… тебе это ничего не говорит? Я мог бы долго перечислять. А деревни пустуют, многие сгорели.

Бертольд почувствовал, как рот наполняется слюной от одних названий – вина были более чем известные. Он потянулся за кружкой и обнаружил, что она пуста. Влана, досадливо сморщившись, толкнула монаха локтем. Маг, углядев его движение, великодушно кивнул на кувшин. Бертольд долил вина и приготовился слушать дальше.

Жуга молчал.

– Ты забираешь меч?

– Даже если заберу, ты мне всё равно не поверишь. А ну как выброшу его в ближайшую канаву?

– Не выбросишь. – Маг поднял руку с зажатым в ней браслетом.

Жуга схватился за запястье.

– Яд и пламя! Как…

– А вот так! – Маг усмехнулся, повертел браслет в руках. – Редкая вещица, не правда ли? – Он тронул пальцами подвески. – Интересно, что будет, если оборвать вот эту? Или… эту?

Жуга заворожённо наблюдал за блеском камня. Облизал пересохшие губы. Потупился.

– Отдай, – сказал он глухо. – Прошу тебя. Я заберу этот чёртов меч, только отдай.

– Конечно, заберёшь, – кивнул волшебник. Пальцы его сжали одну из подвесок. – А чтоб ты не забыл, я малость помогу.

И маг сорвал подвеску.

Помедлил, глядя на Жугу. Разжал кулак. Зеленоватый порошок рассыпался в ладони мягкой горкой.

– Пыль, – сказал негромко Золтан и вздохнул. – Прах, пепел – вот цена любому колдовству… Ты знаешь старые стихи?

Война в лесах и городах,

Пожар её горяч и светел.

Кого она растопчет в прах?

Чей по ветру развеет пепел?

Он дунул на ладонь, и зелёная пыль растаяла в дымоходе.

* * *

Отправиться задумали под вечер. Жуга сидел под деревом, бездумно теребя подвески на браслете, когда Бертольд с берестяным ведром вынырнул из чащи вечереющего леса и направился к нему.

– Эгей, чего ты там засел? – окликнул он Жугу. Махнул ведром. – А я, гляди, грибков набрал. Нажарим!

Жуга лишь кивнул, думая о своём. Отросшие рыжие волосы он зачесал на затылок и связал в пучок.

– На мага хочешь быть похожим? – Шварц уселся, вывалил грибы и вынул нож. – Ну-ну. Напрасно стараешься, скажу я тебе. Думаешь, это конский хвост? Ха! Это лисий хвост! – Он рассмеялся и потряс головой. Очистки так и сыпались с ножа. – Люблю грибы. Бывало в детстве поутру сбегаешь в окрестный лес, к полудню наберёшь, то-то славно! Вообще люблю поесть. Меня, помнится, настоятель постоянно за это ругал. Смотри, говорил, Бертольд, чревоугодие есть грех, смертный притом. А всё равно пожрать люблю.

…Под белое вино грибы сметали в два счета, вроде и нажарили их большую сковородку: хоть и сытная была грибная снедь, а всё ж не мясо. Жуга опять устроился под деревом вздремнуть. Монах с Миланом завели ленивый разговор.

Вдали от города Бертольд повеселел – вино, простор и свежий воздух сделали своё дело, к тому же «беси», напугавшие его до полусмерти, оказались на поверку всего лишь подгорной нежитью, подвластной времени, железу и молитве.

Жуга молчал, рассматривая браслет, и болтовня монаха проходила мимо слуха, пустая, словно плеск воды.

С браслета Золтан Хагг сорвал спираль. Какой был в этом смысл, какую цель преследовал волшебник? Жуга вздохнул и вновь надел браслет на левое запястье. Пошевелил рукой. Пальцы двигались неловко. В голове шумело. Так или иначе, теперь подвеску не вернёшь, оставалось лишь гадать, когда и как даст знать о себе новая напасть. «Восток нас дурачит…» – донёсся до слуха обрывок фразы. Жуга насторожился и прислушался к беседе.

– Что бы басурманы ни говорили, – лениво рассуждал Милан, – а только я скажу, что вино – это вещь.

– Во-во, – поддакивал Бертольд. – А я что говорю! Надо, надо было нам этому твоему Тибору на хвост подсесть!

– Пиво, кстати, тоже ничего, – бубнил из-под шляпы крестьянин. – Ежели, конечно, хорошее пиво.

– Да по нынешним временам простую воду вовсе пить опасно! Я, признаться, тоже пиво пить люблю – пьянеешь от него как-то незаметно… – Шварц вздохнул. – Как-то незаметно… Как-то незаметно…

– А ежели трубочку ещё… А ты не куришь?

– Нет.

– Это ты зря. Когда вода холодная, без башмаков никуда…

– Сапоги… всмятку, с колёсной мазью…

– …тот, кто есть, но нет кого…

– …круглая книга от корки до корки…

– …ымз – он и есть ымз, чего уж тут…

– …пере… тьфу…

Языки у обоих заплетались, всё больше сбиваясь на детский лепет. Жуга, встревоженный, рванулся встать, охнул и повалился обратно.

– Что за чёрт… – Он сел и прислонился к дереву.

В спине похолодело. Слюна ушла, язык ворочался во рту, сухой, шершавый, словно вата. Перед глазами замаячил, закрывая взор, широкий серый круг – должно быть, красный («Во всяком случае, уж точно не зелёный», – подумалось травнику) – кровь прилила к глазам. Вдруг дико захотелось пить. Жуга поднялся на четвереньки и ощупью пополз вперёд, пока его растопыренные пальцы не коснулись котелка. Ни Шварца, ни Милана он уже не слышал.

…Вода ещё не успела остыть, и после первого глотка голова закружилась так, что накатила дурнота. Круг перед глазами медленно вращался, постепенно завиваясь дымчатой спиралью. Кружение захватило без остатка. Мир исчез, чёрная воронка затягивала в бездну времени, где нет начала и конца, а каждое мгновение – лишь звено в бесконечной цепи других таких же.

Время.

Не было прошедшего и будущего. Просто время. Травник ощущал его всё, сразу, целиком. Человека могло нести с одного витка спирали на другой, но сама спираль просто была. Она тоже менялась – постоянно, странным, непонятным образом, иногда не без участия людей, но чаще без всяческой причины, и невозможно было распознать, что именно являлось точкой перемены.

Спираль кружилась всё быстрее, угодивший в плен отравных грёз Жуга никак не мог из неё вырваться, пока не углядел во мраке яркий путеводный огонёк мерцающего камня. Но добраться до него травнику было не суждено. Он ещё успел почувствовать, как чья-то грубая рука, в кровь обдирая кожу, сорвала с его руки браслет, и с криком провалился в темноту.

Чёрный водокрут сомкнулся…

…И исчез.

* * *

Удар. Наотмашь, по щеке. Ещё один. Ещё. Голова мотнулась, безвольная, как тряпка. Жуга лежал, не чувствуя ни боли, ни обиды, только неудобство позы, и лишь удар под рёбра, сильный и безжалостный, пробил барьер дурного сна, заставив травника застонать.

Глаза не желали открываться. Взор застилала пелена. В вечернем сумраке по поляне скользили тени. Жуга попробовал пошевелиться и не смог – ступни и локти схватывал ремень. Он мотнул тяжёлой головой, скривился от боли и огляделся в поисках причины столь странного пробуждения.

Искать почти не пришлось – незнакомый человек стоял над ним, пихая ногой, обутой в кованый сапог. По поляне туда-обратно проходили люди. Доносился негромкий чужой разговор. «Неужто турки?» – подумалось Жуге. Чуть в стороне щипали свежую траву семь взнузданных коней – для армии маловато, но это наверняка была разведка, летучий отряд османской кавалерии. Жуга ругнулся про себя, недобрым словом помянув монаха и его дурацкие грибы. Угораздило же нарваться… Ладно хоть Богу душу не отдали. Скосив глаза, он разглядел Бертольда и Милана – связанные спина к спине, они валялись под дубом и признаков жизни не подавали.

Турок между тем, завидев, что пленник пришёл в себя, нагнулся, и Жуга смог разглядеть его вблизи. Был он в широких шароварах, при сабле, заткнутой в кушак, в зелёно-серой долгополой куртке, худой и смуглый, будто обжаренный на жгучем южном солнце. Скуластое, с заметной желтизной в глазах, лицо украшала тонкая холёная бородка. Бегучая кольчужная броня облегала грудь и спину, оплечь вились ремни от колчана. Тугая полоса зелёной ткани в несколько слоёв охватывала шлем-шишак.

– Норок, гяур, – недобро усмехнулся он, оскалив ряд ровных и белых зубов. – Думнявоастрэ ворбиць?

Жуга не сразу сообразил, что турок по непонятной причине выбрал для общения загорский диалект, который, хоть и правильно звучал в его устах, был в здешнем краю совершенно неуместен. Или другого не знает? Хотя… постой… Рубашку-то Жуга купил как раз в тех местах пошитую. А турок, гляди, заметил…

Жуга хотел ответить, но пересохшее горло отказалось повиноваться, и травник лишь облизнул растресканные губы.

– Пофтиць… дэ апэ… – прохрипел он и смолк.

Осман, однако, понял, кивнул и снял с пояса флягу. Жуга пил долго, жадно, проливая воду на рубаху. Горло заболело, вода холодным комом собралась в животе. Пробрал озноб, и опять зашумело в голове, хотя яду пора бы уж и выйти. «Да что ж это со мной?» – со страхом подумал Жуга.

– Вэ мулцумеск, – пробормотал он.

Турок вытряс из фляги остатки воды и вновь повернулся к травнику.

– Спунець кум пот сэ трек Копша-Микэ?

Жуга покачал головой:

– Ку пэрере, де рэу еу ну ворбеск молдовэ…

– Э? – не понял тот.

– Валах.

– Шайтан! – ругнулся осман и, коверкая слова, попробовал иное наречие, на сей раз местное.

– На Копшу-Микэ знаешь путь? – Он тронул саблю. – Если не скажешь – умрёшь.

Выбор был веселее некуда.

– Дорогу знаю, – помолчав, сказал Жуга. – Только идти не могу.

Турок сжал кулаки.

– Напился вина, неверная свинья! Лежи, а завтра, Аллахом клянусь, – сдохнешь, а пойдёшь. – Он потянул к себе трофейную сумку. Ткнул Жуге под нос рукоять меча. – Твой?

– Мой.

– Где взял?

– Не твоё дело, – буркнул травник.

Осман обнажил клинок, махнул им раз, другой, полюбовался гравировкой и спрятал обратно в ножны.

– Что будет с ними? – Жуга кивнул на Шварца и Милана. Предводитель красноречивым жестом провёл ладонью по горлу:

– Нам ни к чему батрак и имам неверных.

– Тогда я никуда вас не поведу.

Турок осклабился.

– Подохнешь с ними вместе.

Жуга пожал плечами. Мотнул головой:

– Пойди и поищи другого проводника.

На миг сердце травника замерло – он знал, что играет со смертью. Но как ни крути, а весь местный люд перебрался в города. Кого найдёшь? Поколебавшись, турок махнул рукой.

– Ладно, будь по-твоему, – сказал он и отвернулся.

– Эй!

– Чего ещё?

Жуга пошевелил руками.

– Ты забрал мой оберёг. Отдай обратно.

– Зачем он тебе? Молиться своим богам?

– Я же не спрашиваю, чьим именем ты клянёшься.

Лицо османа исказила гримаса. В следующий миг он очутился возле травника, и остриё кинжала кольнуло пленника под горло.

– Ты обнаглел, поганый кяфир! – процедил он сквозь зубы, тараща на него желтушные глаза. – Я – Назратулла ибн Хаким аль Хазри, и служу я в лучшей конной тысяче султана Мохаммеда, и скорее червь будет сосать мою утробу, чем какой-то неверный ставить мне условия!

Жуга смерил сотника пристальным взглядом и усмехнулся:

– А он тебя и так сосёт.

Турок замер, растерявшись, затем ударил пленника в бессильной злобе кулаком в лицо и направился к своим.

* * *

Лес погрузился в темноту. Костров османы разводить не стали. Прищурив битый глаз, Жуга угрюмо наблюдал, как всадники покончили с холодным ужином и принялись молиться, повернувшись на восход и опустившись на колени. Молились молча, не крестясь, при этом гладили ладонями лицо, будто умывались, а после выставили дозор и устроились ко сну. Пленников кормить не стали.

Очнулся Шварц, а вслед за ним Милан. Опухшие с дурного сна, оба долго не могли понять, что происходит. Крестьянин принялся ругаться, схлопотал по зубам и умолк.

– Эй, Лис! – вполголоса окликнул странника монах. – Что было-то? Мы где?

– В лесу, коль не видишь, – буркнул тот.

– А это кто? Неужто басурмане?

– Они, поганцы, – ответил за травника Милан. – Я энтих турок нюхом чую, по табаку по ихнему. Дрянь дело. Эх, закурить бы…

– Господи Исусе, спаси и сохрани!

На разговор явился караульный – высоченный мавр, увешанный оружием, как ёлка в Рождество, сунул саблю за пояс и сгрёб монаха за грудки.

– Молчать, ты, грязный собак! – прошипел он ему в лицо, сверкая в темноте белками глаз и тряся монаха, словно куклу. – Тихо здесь сидеть! Ты понял, да?

Шварц торопливо закивал, и турок, отпустив монашескую рясу, растворился в темноте, напоследок пригрозив кулаком. Привязанного к Шварцу со спины Милана он, похоже, вовсе не заметил.

– Святые угодники, ну и морда… – пробормотал Бертольд, со страхом глядя стражнику вослед. – Monstrum magnum! – Он вздохнул и обернулся к Жуге. – Слышь? Лис! А, Лис? Как нас вчера так угораздило набраться? Ведь выпили вроде всего ничего…

– Да ни при чём тут вино, – буркнул в ответ Жуга.

– А что?

– Грибы.

– Как грибы?

– Да тише ты! Обыкновенно, как… Набрал всякой гадости, а я не посмотрел.

– Да вроде все хорошие были. Маслята, мухоморы, белые…

– Мухоморы-то на хрена брал, дурило гороховое?!

– Так не красные же, розовые! Сколь помню себя, всегда собирал. Вкусные…

Жуга мысленно застонал. С этими грибами вечная проблема. Розовые мухоморы в немецких землях почему-то всегда без яда, а в других местах отравные. Но не объяснять же сейчас.

– Чего им, туркам, надо от нас? – спросил Бертольд. Ранние комары вились над ним толкучим облачком.

– Хотят, чтоб я им здешние дороги показал, а после, надо думать, порешат.

– И что делать?

Жуга пожал плечами.

– Попробуем бежать.

– Как? Как бежать, когда тут этакая морда…

– Посмотрим. Вы мне только не мешайте.

Прошло не меньше получаса, прежде чем Жуга откинулся обратно и глухо выругался сквозь стиснутые зубы.

– Чёрт… Не получается. – Он помотал головой, с трудом поднял ко лбу связанные руки и вытер пот. – Как будто не пускает что-то. Развернуться не даёт.

– Эх, ты, а ещё ведун называется… – в сердцах бросил брат Бертольд, поднял взгляд и осёкся. – Ой…

* * *

Комар был размером с хорошего воробья и крыльями уже не зудел, а еле слышно хлопал. Звук походил на трепет листьев у осины на ветру. Всюду над уснувшим лагерем порхали эти страшные и непонятные в своём громадье комары-кошмары. «Мошкары!» – мелькнула нелепая мысль. А турки продолжали спать как ни в чём не бывало, и даже часовой, похоже, ничего не заметил.

– Матерь Божья! – пробормотал Бертольд. – Жуга! Это откуда? Это чего?!

В голосе его слышались панические нотки.

Жуга, казалось, сам был ошарашен.

– Ничего не понимаю. – Он нахмурился. – Может быть, цвет…

Договорить он не успел. Трава зашевелилась, и вынырнувшая из неё безмолвная фигура заставила его прикусить язык. С молчаливым удивлением травник наблюдал, как нож в руках лазутчика рассёк ремни. Жуга поднял взгляд. На краткий миг свет луны вычертил профиль нежданного спасителя, и Шварц не сдержал приглушённого возгласа:

– Золтан!

– Ш-шш… – Тёмный силуэт мага исчез так же бесшумно, как появился. «Ползите к дороге!» – донеслось из травы, где, казалось, и мышке негде спрятаться.

– Вещи бы забрать. – Бертольд облизал пересохшие губы.

– Дело, – кивнул Милан и пояснил: – Леса кругом, а в деревнях, поди уж, не осталось ничего. Вот только разве их найдёшь сейчас? Жуга, тебе не видно, а?

Жуга помедлил в нерешительности, оглянулся. В темноте он видел едва ли не лучше, чем днём, и потому первым заметил сложенную турками под деревом их поклажу.

– Там. – Он указал рукой и спешно прижался к земле: поблизости замаячил часовой. Шаг, другой… Жуга напрягся, готовясь к прыжку, когда из травы блеснула молния меча, и турок захрипел, зажимая распоротое горло.

И тут же встрепенулся, почуяв беду, привязанный конь.

Дело было сделано. Лагерь пробудился. Забряцала сталь, донеслись отрывистые возгласы команды. Вспыхнули угли костра.

Жуга вскочил.

– Бежим!

Милан и Шварц сломя голову бросились к кустам, причём монах схватил-таки мешок. Из темноты на мгновение возник Золтан.

– Лис! Лови!

Жуга едва успел подхватить брошенный меч.

– Но я…

– Заткнись и слушай! А, чёрт… Сзади!

Жуга обернулся. Свистнула сталь, и прежде чем травник понял, что делает, меч словно сам собою вылетел из ножен. Рука легла поверх руки привычной горской хваткой, клинок скользнул по ятагану, отбил, поднялся, описал восьмёрку, и что-то круглое с глухим стуком упало на землю. Жуга остался стоять, оторопело глядя, как турок бежит дальше… без головы.

– Не стой столбом, дурак! – рявкнул Хагг, пинком придавая травнику начальное ускорение. – Скорее в лес! – Он поднял и швырнул ему отброшенные ножны.

– Потеряешь – убью!

Бежали, однако, недолго. Минуты не прошло, как маг остановился. Туркам, похоже, было не до них: с поляны доносились крики, топот, лязг железа. И страшно, попросту безумно ржали кони.

Жуга повернулся к магу, тяжело дыша.

– Что… это?

– Не догадался ещё? – угрюмо буркнул тот. Жуга нахмурился и вдруг понял. Понял и вздрогнул, словно наяву увидев чёрный земляной провал посереди поляны.

– На, возьми.

Травник снова обернулся.

В руках у мага был браслет.

* * *

Тяжёлый, чуть сходящийся к острию клинок с глубоким желобком по лезвию. Двойного хвата рукоять с гранёной шишкой снизу. Идеальный баланс, и никакой крестовины.

Совсем никакой.

Жуга опустил клинок и некоторое время растерянно молчал.

– Это что, другой меч? – спросил он, впрочем, уже зная ответ.

– Тот самый, – заверил его Золтан, – можешь не сомневаться. Взгляни на клеймо.

Возразить было нечего – безумный лис по-прежнему отплясывал свой жок на острие клинка. А был у рукояти. Жуга вгляделся. Сомнений не оставалось – рисунок был тот же.

– Я не я, и лошадь не моя, – задумчиво сказал он и вложил клинок в изрядно полегчавшие ножны.

Маг между тем потянул из костра сохнущие сапоги, пощупал внутри рукой и удовлетворённо кивнул. Жуга, на время оставивший меч в покое, сосредоточенно смотрел, как Золтан обувается. Похоже было, что волшебник подготовился к походу основательно (во всяком случае, не хуже, чем османские лазутчики, и уж конечно лучше, чем любой другой известный травнику колдун). На нём были рубаха, чёрные, без пряжек и застёжек штаны и сапоги из мягкой кожи. Шаг его был лёгок и бесшумен. Под удивлённым взглядом травника маг снял и вывернул свою чёрную куртку, с изнанки оказавшуюся грязно-зелёного цвета, довольно мерзкого, но совершенно незаметного на фоне распустившейся листвы, после чего вынул из сумки точильный брусок и занялся своим мечом – недлинным, чуть изогнутым клинком с заточкой по наружному краю.

– Золтан.

– М? – Тот обернулся.

– Почему ты пошёл за нами?

– Так было нужно, – коротко ответил он.

– А дом? Оставил без присмотра?

– Оставшись в Маргене, я не дожил бы до утра.

– Двараги?

– Да.

Жуга нахмурился. Взъерошил волосы рукой.

– Послушай, Золтан, я устал от всего этого. Тайны, драки, беготня… Как будто мало войны. Откуда этот меч? Что творится? Я же ясно помню, что он был другим!

Золтан ответил не сразу. Провёл последний раз точильным камнем и вложил меч в ножны.

– Этого я и боялся, – сказал он наконец. – Похоже, меч признал тебя.

– Меч? – нахмурился Жуга. – Что значит «признал»?

– Как он тебе? По руке?

– Как с ним родился, – признался травник.

– Это Хриз. Клинок Вечерних Сумерек. Он сам выбирает хозяина и сам выбирает, каким ему быть.

– Не темни, рассказывай. Я ничего об этом не слыхал.

– Сейчас. Тебе не доводилось слышать балладу о битве трёх мечей? Тех, что звались Ксиалами.

– Навряд ли. Уж очень странное имя. Я бы запомнил, если бы слышал.

– Так вот. Там есть такие строки:

Откован первым был Хиор,

Прекрасен и жесток.

И серебро из сердца гор

Впитал его клинок.

Из серебра и стали скал,

За первым вслед рождён,

Второй был выкован Ксиал,

И Хейтон звался он.

Пройдя кузнечный жар печей

И полуночный бриз,

Последним братом Трёх Мечей

Явился миру Хриз.

Они ушли на смертный бой

И, землю защитив,

Обратно не пришли домой,

Как и владельцы их.

С тех пор прошло уж много лет,

И враг давно разбит.

Мечей с тех пор не видел свет,

И подвиг их забыт.

Но где-то на чужой земле

Не спится злу, пока,

Как три звезды в полночной мгле,

Сверкают три клинка.

– Когда это было? – спросил Жуга.

Маг покачал головой и плотнее закутался в плащ.

– Никто не знает. Легенды гласят, что три меча-ксиала были откованы по-разному, и каждый имел свой норов. Первый, Хиор, вчерне был выкован всего за одну ночь, закалён в человеческой крови и, как всякий первенец, характер имел суровый и непреклонный. Самым тёмным из всех трёх мечей получился он, красной была его рукоять, а в бою не знал он поражения и не давал пощады – не было в мире меча кровожадней Хиора. Знак волка на его клинке. Второй, с именем Хейтон, закалили во влажной земле, и потому силу удара он имел сокрушительную, а рубил хоть редко, но страшно. Он самый тяжёлый из трёх мечей, с белой рукоятью, и золотистый клинок его, вобравший соки земли, красоту имел необычайную, а мечен был медведем. Третий – Хриз – откован был последним. Серебра в нём меньше, нежели в первых двух. Закалку он принял от ветра, сильного, сырого и холодного, что дует с моря, когда спускается тьма. Без всяких узоров его серебристый клинок, черна как ночь его рукоять, и нет ему равных по лёгкости и вёрткости, а убивает он только врагов. Клеймо тому мечу – Танцующий Лис.

Жуга покосился на свой меч.

– Это он?

Маг поднял взгляд на травника.

– А ты сомневаешься?

Жуга промолчал.

– И что мне делать теперь? Тоже мне, нашёл хозяина… Хоть бы ты, что ли, мне помог. Я же ничего им не умею.

– Так-таки и ничего?

– Ну, я дерусь, конечно. Посохом, ножом… ну и просто так, безо всего.

– Не так уж мало для знахаря, – усмехнулся маг. – Но я не учитель фехтования. Доверься ему: он сам разберётся, где кто. В этом деле главное покрепче держаться за рукоять.

– Понятно. – Жуга кивнул, вспомнив, с какой небывалой лёгкостью обезглавил бойца из лучшей османской тысячи. – Но что заставило его вернуться в мир?

– Трудно сказать. Между прочим, пока вы обжирались всякой дрянью, произошло уже две битвы, и если в первой Цепеш одержал победу, то вторая кончилась иначе. Враг стоит у Яломицы.

– Большое войско?

– Очень. И я понятия не имею, для чего проснулся старый меч.

Жуга почувствовал озноб. Покосился на браслет. Камень вспыхивал и гас. Чесалась кожа на запястье. Маг перехватил взгляд травника и одобрительно кивнул:

– Не снимай его пока что. Это очень сильный талисман. Слабую магию усилит, сильную ослабит. А то помнишь, что ты натворил на поляне?

– Когда? – встрепенулся Жуга. – Ах да, комары… – Золтан кивнул. – Цвет я не тот взял. Красный вместо зелени.

– Как можно было перепутать?!

– Я их вообще не различаю.

– Вот как? Занятно. Там с давних лет копилась сила, а ты не смог с ней совладать.

– Сила? – Жуга поднял взгляд на мага. – Откуда?

– Когда-то там родился единорог, – поколебавшись, с видимой неохотой ответил тот. Поворошил догорающие угли и встал. – Ну, всё, пойдём. Хорошо бы нам твоих дружков до полудня догнать, а то, не дай бог, натворят чего.

Жуга обмотал меч мешковиной и повесил за спину. На миг остановился у подёрнутого белой пылью кострища.

– Пепел, – пробормотал он. – Прах и пепел…

И вслед за магом углубился в лес.

* * *

Догнать Милана и Бертольда не составило труда – крестьянин и монах шли бестолково, оставляя чересчур заметный след, и перепугались при встрече до одури. Жугу одолевали опасения, что турки могут их найти, но погони не было. К полудню добрались до деревни, где обнаружили опустевшие дома. По предложению Милана завернули на пасеку, где думали остановиться, и были здорово удивлены, когда застали там хозяина (Милан, как выяснилось, и с ним водил хлеб-соль).

– Дык пчёлы же. Куда я от них? – ответил простодушно пасечник, срезая с рамки тёмные, тяжёлые от зимнего мёда соты и складывая их в миску. – Они ж как дети. А ну как рой возьмёт да полетит? Тут у меня шестнадцать ульев, с собой не утащишь… А мёд – он всем потребен. Ешьте.

На столе перед путниками появились громадная яичница, лепёшки, молоко и этот самый мёд. Ни пива, ни вина пчеляр не уважал.

– Мёд, молоко, – пробормотал Бертольд, качая головой. Переломил лепёшку. – Еда пустынников.

Ел он, однако, с аппетитом, чего нельзя было сказать о Жуге. Травник долго молчал над кружкой с молоком, задумчиво кроша хлеб, затем вздохнул и повернулся к магу.

– Ну хорошо, – сказал он, словно соглашаясь. Потёр ладонью переносицу и сморщился от боли в подбитом глазу. – Я понимаю. Меч, легенда, всё такое. Но как двараги знают, где искать?

– Достаточно обнажить клинок, – ответил Золтан. – Гномы чуют металлы, как мухи навоз. Но нам не нужно, чтобы нас нашли. Наоборот, это мы должны их найти.

Жуга провёл рукой по волосам. Потеребил шнурок.

– Сказать по правде, я не знаю, где их искать. Они хоть связаны с людьми? Должны же они что-то есть!

Маг пожал плечами:

– Чёрт их разберёт. Под здешними горами три подземных озера, если не больше, да ещё Яломица в верховьях дважды уходит под землю, и никто не знает, где она течёт.

– Одной рыбой сыт не будешь, – рассудительно проговорил Жуга. – Ну, скажем, ещё грибы могут расти в темноте… Нет, всё равно. Должны они торговать. Должны.

Он посмотрел задумчиво на чашку с мёдом и встал из-за стола.

Назавтра вышли в путь. Ушли втроём – Милан остался, замолвив за них словечко перед пасечником: тот дал еды и мёду на дорожку да два одеяла в придачу. А к вечеру достигли гор и здесь, в отрожистых верховьях Яломицы стали на привал.

* * *

– Здесь перейдём?

Вопрос остался без ответа.

Все трое лежали в кустах у самой воды, глядя на другой берег, где то и дело проезжали конные турецкие дозоры. Отвесная белёсая скала вздымалась неровными квадратами растресканного камня, за ней виднелись островерхие, в проплешинах лугов, склоны гор. Чуть левее темнела узкая промоина ручья. Прохода не было, дороги тоже. Холодный ветер гнал волну, шумел листвой, раскачивал высокие тонкие сосны. Всё было как всегда – река раздулась паводком, не думая спадать. Вот только не было на ней обычных по весне весёлых плотогонов, сплавлявших упругий красноватый бук: война.

– Нельзя здесь, – сказал Бертольд и заворочался на ветках. Плюнул в воду. – Вишь, течение какое? И камни скользкие. Потонем на хрен. А нет, так турки подстрелят.

– Не каркай.

– А чего?

Жуга молчал. Жевал травинку. Холодный ветер теребил полы его накидки: полушубок травника остался на поляне, взятый турками в трофей, и травник приспособил одеяло на манер плаща, продрав в серёдке дыру для головы и подпоясавшись верёвкой. Шварц поёжился в своей рясе.

– И как тебе не холодно?

Жуга с усмешкой покосился на монаха.

– А у тебя, часом, лицо не мёрзнет?

– Знамо дело, нет!

– А я вот весь как твоё лицо.

– Хорош болтать, – вмешался Золтан. – Что скажешь, Лис? Здесь попытаем счастья или дальше пойдём?

– Здесь будем переходить, – рассеянно ответил Жуга, оглядывая скалу на другом берегу. – Есть там ложбина, влезем как-нибудь. Выше по течению плёс, глубоко, а ниже на перекате такая сейчас стремнина… Да и турки лагерем стоят – вишь, разъездились. Ночью перейдём.

– Перейдём и?.. – спросил Бертольд. – Дальше что?

– Там видно будет, – уклончиво ответил травник. – Есть у меня одна мыслишка.

– Ладно, – кивнул Золтан. – Ночью так ночью. Коль так, кто хочет, может спать. Я покараулю.

Бертольд заметно нервничал. Ни Жуга, ни Золтан Хагг не говорили, что задумали, и лишь укладываясь спать, Жуга спросил, доводилось ли Шварцу ходить по горам, и хмыкнул, услышав, что нет.

– Придётся научиться, – буркнул он.

И уснул.

* * *

Всем опасениям вопреки три путника счастливо миновали реку и турецкие посты и через день достигли первой из вершин, лежащих на пути. Отсюда открывался вид на две другие, разделённые неширокой седловиной.

– Дибиу, – сказал Жуга, перехватив вопросительный взгляд монаха. – Перевал солёных снегов. Боже, я уже забыл, как вольно дышится в горах… А у вас в городах воздух тяжелей земли.

Он стоял на самом краю обрыва, спокойный, будто и не было под ним двухсот локтей отвесной пропасти. Неподалёку тёк ручей, срываясь вниз негромким водопадом. Шварц подойти не решился – больно уж кружилась голова. С его точки зрения, дышалось здесь отнюдь не легко: прозрачный горный воздух был, конечно, чище городского, но монаху его всё время не хватало. Мешок за спиной, казалось, тяжелел с каждым шагом. Он вздохнул и огляделся.

Отсюда, с высоты, как на ладони было видно реку, лес и дальние луга. Обугленными пятнами темнели разорённые деревни, штук шесть или семь – за туманом трудно было разглядеть, сколько именно. На южном берегу расположились турки, на северном дымили костры ополчения. Сновали люди, похожие с высоты на маленьких букашек. Дымов было много как с той, так и с другой стороны. Людей – тоже.

– Почему они стоят? Ну, в смысле, турки. Почему не нападают? – спросил монах.

– Обозов ждут. Нет им сейчас резона реку переходить.

– Куда дальше идём?

– Я думаю, что никуда, – ответил Золтан вместо травника. – Так, Жуга?

– Может, и так.

– А чего ты ждёшь?

Травник не ответил.

День разгорался. Воздух медленно теплел. Туман, клубясь, дымящими потоками стекал в низины. Взошедшее солнце позолотило горные вершины, и почти сразу с запада донеслось еле слышимое блеяние. Бертольд и Золтан оглянулись, Жуга остался недвижим. Из-за уступа скалы показались бараньи спины, а затем и пастух. Лохматая овчарка с лаем бросилась чужакам под ноги, остановилась и сдала назад, рыча и поджимая хвост. Овцы сбились в кучу.

– Геть, поганые! – прикрикнул пастух – высокий черноволосый парень. Повернулся, смерил взглядом непрошеных гостей. На посохе блеснул топор-валашка. – День добрый, странники.

– Здравствуй, Никуцэ. – Жуга шагнул вперёд.

Пастух сощурился, вгляделся травнику в лицо и вдруг попятился.

– Исусе! – Пальцы его сжались, рука его взметнулась, сотворяя крестное знамение. – Ва… Вацлав! Ваха-рыжий!

– Забудь про Ваху. Я Жуга.

– Тебя же сбросили со скал!

– А я вернулся.

– Ты умер.

– Я живой, – сказал Жуга, протягивая руку. – На, потрогай.

– Так не бывает. – Никуцэ быстро спрятал руки за спину. Он уже вполне овладел собой, румянец возвращался на его лицо. Он покосился на монаха, на Золтана и снова отступил. – Наверное, ты демон… Стой! Не подходи!

Жуга вздохнул.

– Ты мог бы мне помочь, Никуцэ. Ты был единственный, кому я доверял. И если не ты…

– Нет! Нет! Изыди, сгинь, бесовское отродье!

– Хватит! – рявкнул Жуга. Провёл ладонью по лицу. Овчар примолк. – Хватит. Молоко от твоих воплей киснет. Что мне сделать, чтоб ты мне поверил? Перекреститься? На. – Он осенил себя крестом. – Чего ещё?

Никуцэ поколебался.

– Ты… единственный, кто побивал меня на посохе… и если ты в самом деле Жуга…

– О господи. – Травник криво усмехнулся. – Ты совсем не изменился, Никуцэ. Хлебом не корми, дай подраться.

– Ну? Так как?

Жуга пожал плечами.

– Я не взял с собой посоха.

Золтан тронул его за плечо. Травник обернулся.

– Чего тебе?

– Возьми Хриз.

– Но…

– Возьми, говорю.

Под браслетом кольнуло, и Жуга предпочёл не спорить. Молча скинул с плеч котомку и распустил завязки. Нащупал меч. Чёрная с серебром рукоять была на месте, казалось, даже стала толще. Жуга потянул за неё. Пять вершков, десять, двадцать… Жуга затаил дыхание. Он всё тянул, а рукоять всё не кончалась, и вскоре в руках у травника оказался посох – чёрный с серебром, в четыре локтя длиной, с отточенной валашкой на конце. На лезвии, у самого проуха, скалил зубы пляшущий лис.

– Однако…

Удивляться не было времени. Никуцэ приподнял посох и шагнул вперёд.

– Ты будешь драться, ты, назвавшийся Жугой?

– Да. – Тот кивнул. Топор в его руках взметнулся, описав мерцающий полукруг, и замер. – Я побью тебя, Никуцэ.

– Я побью тебя, назвавшийся Жугой.

Маг подтолкнул монаха в сторону:

– Не будем им мешать.

Предложение мага подоспело как нельзя вовремя – противники уже описывали круги лицом к лицу, выжидая: Жуга – чуть припадая на левую ногу, пастух – кошачьим мягким шагом, выставив перед собой топор.

Никуцэ ударил первым. Травник отшатнулся – посох с гулом рассёк воздух, и ударил в свою очередь. Дерево о дерево, железо о железо. В сосредоточенном молчании противники обменялись ударами и отступили. Пастух качнулся. Выпад. Выпад. Ложный выпад, поворот и вслед за тем удар ногой. Жуга отбил и вскинулся в прыжке. Опять удар. Ещё. Отточенное лезвие валашки, разорвав рубаху травника, царапнуло плечо.

– Мой Бог! Да он же бьёт всерьёз! – воскликнул Шварц и осёкся на полуслове.

Атака травника была стремительной – Жуга упал ничком, перекатился, в следующий миг вскочил на четвереньки, худой, голенастый, похожий на большого паука с нелепой рыжей головой. Хриз дёрнулся в его руке, блестя чернёным серебром, и взлетел, переброшенный за спину. Жуга выпростал левую руку вперёд, как змеёй обвил ею посох противника, рванул, развернулся и дважды с силой ударил пастуха ногой в живот. Бертольд по собственному опыту знал, чем чреват такой удар, и невольно ахнул, словно это ему перебили дыхание. Никуцэ рухнул как подкошенный. Не давая ему опомниться, Жуга перехватил посох двумя руками и навалился на пастуха сверху.

– Теперь признал?

– Убери топор. – Никуцэ извивался и сучил ногами, силясь вырваться. – Чего ты хочешь?

Травник медленно поднялся.

– Примерно год тому назад, в начале лета ты рассказывал, как ходил на перевал.

– Я помню. – Пастух сел и сморщился. Потёр живот.

– Вспомни про пчелиное гнездо.

Никуцэ поднял голову.

– Про улей в трещине скалы?

– Да, – кивнул Жуга. – И если сможешь, вспомни всё.

* * *

Шестые сутки они были в пути, и с каждым днём Бертольд всё меньше понимал, что происходит. Жуга лез в горы с энергией обречённого, упрямый, злой, не отвечая на вопросы. Золтан вёл себя точно так же. Два дня потратили на то, чтобы дойти до перевала, но не по дороге (там можно было нарваться на турок, мародёров или, хуже того, на разбойничью засаду); шли по верхам, едва заметными тропинками, нередко вдоль таких обрывов, что приходилось прижиматься к скалам, чтобы не упасть. По ночам монаха мучили кошмары. То он срывался в пропасть, то разъярённый мавр снова тряс его за ворот, клацая зубами, то он убегал от целого отряда конников, а когда удавалось скрыться, земля вдруг проседала под ногами и рогатые гномы с ножами полчищами лезли из тёмного провала. Непонятно почему снился Жуга и молчал, в точности как наяву. И часто, слишком часто снились прах и пепел сожжённых деревень. Волной накатывал страх. Шварц просыпался в лихорадочном бреду, с горячечной молитвой на устах: за что меня-то, Господи, за что?! Ну, с Жугой понятно – дурацкий гномий меч, украденный невесть откуда, невесть кем, тянет за собой, смыкая звеньями событий и смертей цепь чёрного слепого янтаря. А я что сделал, я? За что меня хотят убить?

Он снова засыпал, чтобы опять проснуться с молчаливым криком. Но и спросить совета у Жуги он не решался. Было заметно, что Жуга устал, и Шварц однажды понял, какая сила гонит травника вперёд: желание освободиться. От чего? Не важно. Он сам готов был прыгнуть чёрту в зубы, лишь бы всё кончилось – лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

Расставшись с пастухом, травник двинулся на перевал, не давши спутникам и часа передышки, лишь к ночи стали на привал. А в полдень следующего дня все трое уже лежали у края обрыва, глядя вниз, на трещину в скале, где клубились чёрно-жёлтой тучей дикие пчёлы.

– Мёд, – скорее утверждая, нежели спрашивая, произнёс Золтан и повернулся на бок. – Ты думаешь, двараги…

– Я знаю все окрестные места, – кусая губы, ответил Жуга, – и все окрестные пещеры тоже. Нет там проходов никаких, разве что с южной стороны. А мёд… – Травник усмехнулся. – Мёд всем нужен. У нас свечи есть?

– Нет.

– Нарежьте факелов, что ли. А там, Бог даст, воску добудем. Я первым лезу. Сдержишь, Хагг?

– Сдержу.

– А ежели там не гномская нора, а просто улей? – встрял монах.

Жуга усмехнулся:

– Тогда мёду запасём. Верёвки только бы хватило.

Верёвки хватило, а маленький скальный карниз возле входа послужил ненадёжной, но опорой. Обмотав лицо и руки тряпками, Жуга с горящим факелом проник в пещеру и с первого взгляда понял, что предчувствия его не обманули: проход действительно был. Поначалу узкий, вскоре он расширялся и уходил горизонтально в глубь скалы, теряясь в темноте. Вопреки ожиданию здесь было сухо. Пчёлы лезли в лицо, норовили ужалить, паре-тройке особенно упорных это удалось. Остро, сладко пахло мёдом. Почерневшие от времени сотовые шишки покрывали стены снизу доверху, свисали с потолка, словно сосульки. Жуга ругнулся, ощутив очередной укус, поднял руку и шепнул короткий наговор, подождал, пока пчёлы не успокоились, прошёл вперёд и вдруг наткнулся на следы пребывания кого-то: соты были аккуратно срезаны, соскоблены со стен шагов на пять в глубь пещеры. Он долго смотрел в темноту, размышляя, потом вернулся к выходу. Рука под браслетом чесалась. Жуга выглянул наружу и помахал рукой. Откинул тряпку от лица.

– Спускайтесь!

Вверху, на фоне вечереющего неба замаячили две головы.

– Что-нибудь нашёл?

– Кажется, да.

Спускались час, а то и два. На заготовку факелов ушло гораздо больше времени, чем предполагалось, – лес остался внизу, а невысокие местные сосны росли редко. Вдобавок Шварц, до ужаса боявшийся высоты, лезть по верёвке отказался наотрез.

– Клин клином вышибают, – заявил Жуга, когда Золтан сообщил ему об этом. – Скажи, что тогда ему придётся ночевать тут одному – вряд ли мы вернёмся скоро.

Страх пересилил страх, и вскоре брат Бертольд уже протискивался в пещеру, опасливо поглядывая на притихших пчёл и распухшую от укусов физиономию травника.

– А меня так же не разукрасят?

– Потерпишь, – буркнул Жуга. – Золтан! Эй! Где ты там?

– Иду, – негромко послышалось сверху. Верёвка задёргалась, и в проёме показались сапоги. Маг спрыгнул на карниз и обмотал свисающий конец верёвки вокруг камня. Пригнулся: «Что тут?» – и осёкся, завидев под самым носом блеск обнажённой стали.

– Ну что, Хагг, поговорим начистоту?

* * *

Карниз был шириной в три шага и выдавался наружу вершка на четыре. Ни отшатнуться, ни сбежать колдун не мог. Меч снова был мечом, прямым, с одним отточенным как бритва лезвием. Ловушка была расставлена так удачно, что колдун едва не застонал от собственного бессилия. Бертольд, никак не ожидавший такого поворота событий, оторопело таращился на травника. Факел дотлевал на полу. Быстро темнело. В полумраке свет и тень причудливо сплетались на лице Жуги, острее прорисовывая скулы, стирая рыжину с волос и пряча выражение глаз. Понять, что он задумал, было невозможно.

– Не двигайся. – Голос Жуги был ровным и спокойным. – И руки, руки опусти. Медленно. Вот так. И меч не трожь – я всё равно вперёд успею.

– Хитёр же ты, – сказал волшебник, хмуро усмехнувшись. – Ох, хитёр… Не зря тебя прозвали Лисом.

– Жизнь научила быть хитрым.

– Ну? – сказал колдун. – И долго мне так стоять?

– Зависит от того, что и сколько ты скажешь.

– Чего ты хочешь?

– Правды. Последнее время мне все лгут. Кто и зачем меня пасёт?

– Пасёт? – Маг Золтан поднял бровь.

– Хочешь, чтобы я выложил всё по порядку? – Тот кивнул. – А голова у тебя не закружится?

– Это моя голова, – буркнул Хагг. – Давай выкладывай, раз такой умный.

– Я… Бертольд! Стой, где стоишь.

Монах замер, не закончив движения. Покосился на Жугу.

– Зачем ты так? Он нам жизнь спас.

– Не знаешь – не лезь. Он всю дорогу шёл за нами, выжидал. Чего? А, Золтан? И почему пришёл на помощь в самый неподходящий момент? Потом, вся эта болтовня… Зачем всучил мне этот меч, отправил на юг и увязался следом?

– Что ещё? – осведомился Золтан.

– Да всякого полно. На троих хватит. Милош Дёже сам приносит тебе меч своего погибшего сына. Чуть ли не у меня на глазах зарезали боярина, а градоправитель только пожурил меня и отпустил. Наверняка ведь ты науськал, сам говорил, что дварага тебе тоже доставили. Кто ты такой, что можешь градоначальнику приказывать? И… – Жуга поколебался, прежде чем сказать. – Ты слишком много знаешь. Откуда, чёрт возьми, тебе известно даже то, что я люблю гречку?

– Чародею не зазорно много знать.

Жуга усмехнулся:

– Ты никакой не чародей, Золтан. Учёный, может быть, но точно не маг. Думал, мне будет трудно заметить?

Золтан молчал.

– Ни один нормальный маг не станет сражаться мечом, – продолжал Жуга, – им достаточно волшбы. Сам понимаешь: либо то, либо это. Мечом и магией дерутся только ведьмаки, а на ведьмака ты не похож, хоть горожане и боятся тебя до дрожи. И ещё. Ни один волшебник в здравом уме не стал бы играть с моим браслетом. И уж конечно, не сказал бы, что колдовство, мол, чепуха, так – прах и пепел… Так кто ты, Хагг? Кто дал тебе право так со мною поступать?

Хагг поднял голову:

– А ты умнее, чем я думал.

– Так кто же?

– Сигуранца Господаря.

– Яд и пламя… – Меч в руках травника дрогнул. – Тайная служба! В таком разе ты, наверное, важная птица там у себя. Зачем же взялся за чёрную работу?

– Это была ошибка. – Золтан, несмотря ни на что, оставался спокоен. – Всё дело в мече: я не мог его доверить простому сыскарю. Тебя мы подозревали как османского лазутчика – Кинкаш и его подельники работали на султана. За тем и в горы шастали. Что поделаешь, в семье не без урода. Всем городам грозит осада. Ни в коем разе нельзя допустить, чтобы подкопы продолжались. Мы хотели разобраться, кто и как ведёт охоту за мечом. Если в самом деле – гномы, мы одним выстрелом убивали двух зайцев: и двараги спокойны, и вызнавщик устранён. Если же османские прихвостни… Ну, тут разговор особый. А ты запутал всех. Да и рубашка – перемудрил ты с ней. Тот торговец – он ведь тоже из них.

Травник ошарашенно молчал, запутавшись в этих хитросплетениях.

– Рубашка – это знак? – спросил он наконец.

– Вестимо, знак. Турки ждали провожатого, парней Кинкаша, как было уговорено, а нарвались на тебя. Тогда я окончательно уверился, что ты тут ни при чём. А потом… потом было уже поздно что-либо менять. – Золтан вздохнул. – Меч пробудился. Убери клинок, Жуга. Мы в одной лодке.

Травник поколебался.

– Как же всё-таки тебя зовут? – сказал он, опуская меч.

– Моё прежнее имя тебя не устраивает?

– Нет, Зууб. Но если ты так хочешь…

Тот вздрогнул. Поднял голову.

– Похоже, что и ты слишком много знаешь.

– Чародею не зазорно много знать. – Жуга с третьего раза попал мечом в ножны и махнул рукой. – Ладно, заходи. Стену видишь?

Хагг, пригнувшись, влез в пещеру и в сомнении потёр небритый подбородок.

– И это всё?

Они стояли на границе темноты и света. Пламя факела потрескивало и трепетало, колеблемое током воздуха. Бертольд и Золтан переглянулись, увидев высеченные в камне стёртые ступени.

– Лестница? Это тоже не доказательство. А ну как это горцы промышляли?

Жуга нагнулся, всматриваясь.

– Не похоже… Шварц, посвети.

Факел вдруг вспыхнул, высветив размытую серую фигуру на фоне серой же стены, и погас. Три путника шарахнулись назад.

Гном вышел из темноты и замер недвижим, угрюмо глядя на людей.

* * *

Коренастый, крепко сбитый, он перегораживал проход не хуже каменной стены. В руках его был топор, притом тяжёлый – орудовать таким можно было лишь двумя руками, и по тому, как гном его держал, было видно, что обращаться с этой штукой он умеет. Жуга сразу понял, что шансов победить дварага в драке нет – гном знал пещеру как свои пять пальцев, биться с ним в узком коридоре мог только один, а топор и сильная рука делали опасным даже неумелого противника. Жуга успел бы вынуть меч, но что с того? Ведь перед ним ещё стоял Бертольд. Вдобавок кто мог поручиться, что гном пришёл один?

Отступать было некуда.

Жуга почувствовал руку Золтана на своём плече.

– Давай, Жуга, – сказал негромко он. – Давай. Поговори с ним.

Гном молчал.

–  Аой, тангар. – Жуга поднял руку, показав открытую ладонь. – Аой!

Ответа не было.

– Чего ты умолк? – прошипел Бертольд, не отводя глаз от топора.

– Я больше ничего по-ихнему не знаю! – раздражённо прошептал Жуга.

– Чего сказал-то хоть?

– Поздоровался… вроде бы.

Они умолкли. Шло время. Солнце село, снаружи становилось всё темнее. Соответственно темнело и в пещере. Пчёлы их упорно не хотели замечать, хоть загово́р – и травник это чувствовал – давно утратил силу. Браслет кололся, камень в нём пульсировал неровным отблеском, почуяв волшбу. Пещерного стража почти не было видно, когда топор в руках дварага опустился.

– Ты, – он указал рукою на Жугу, – который с камнем. Подойди.

Жуга кивнул и сделал шаг вперёд. Ему подумалось, что Золтан не ошибся в своих предположениях – голос у гнома и вправду был ужасно хриплым. Но в нём не чувствовалось возраста: так мог говорить простуженный старик, а мог и мальчишка, у которого ломается голос.

– Ты с мечом?

– Ты говоришь так, будто ждал меня, двараг.

– Такое время. Ждали, да. У каждого входа стоят посты.

Гном избегал длиннот и сложных фраз.

– Ты проведёшь нас к тем, кто знает?

Тот усмехнулся сухо, без улыбки.

– С тех пор как государь Лаурин запретил горным цветам расцветать, путь вашему народу к нам заказан. Думаешь, если выучил приветствие, так перед тобой откроются все двери? Напрасно. Кто может поручиться за тебя?

– Стригой, который жил у Вазаха.

– Домовые не в счёт: им давно уже нет веры. Кто ещё?

– Лепрехун[13] Яртамыш.

– Можно подумать, что на мне его ботинки… – ворчливо хмыкнул тот, однако голос его заметно смягчился. – Благодари свой камень, ты, держащий слово. Покажи меч.

Жуга потянулся к плечу. Клинок с железным шорохом покинул ножны и замерцал в темноте. Гном протянул руку. Узловатые пальцы пробежались по лезвию. Меч вспыхивал от их прикосновений, сталь запела тонко и мелодично. Лис плясал у рукояти – чёрное на серебре.

– Хриз… – благоговейно выдохнул двараг. Глаза его блеснули. – K’zier Xiaal, Серая Сталь… Хвала Имиру, это он! И он… – Двараг сглотнул, поднял взгляд и докончил: – Он в самом деле остановил свой выбор на тебе.

– Я…

– Считай, что я тебе поверил.

– Почему?

– Если б ты хотел меня убить, то вынул бы топор. Спрячь его. Сейчас же.

– Хорошо. – Жуга убрал меч в ножны. – Но в таком разе скажи, чего ради вы охотились за ним?

– Охотились не мы, – ответил тот и сунул топор за пояс.

– А кто?

– Узнаете. Я постараюсь вам помочь. После. А сейчас идите за мной.

Он повернулся и направился в глубь пещеры. Травник не двинулся.

– Двараг!

– Что?

– Меня зовут Жуга.

Гном коротко кивнул, будто принимая клятву.

– Рагнур, сын Андвари, – сказал он просто и без всяких колебаний.

– Бертольд, прозванный Шварцем, – представился монах.

– Зови меня Золтан, – сказал Хагг.

Рагнур пристально посмотрел на него и растворился в темноте.

* * *

Они шли вперёд и вниз. Факелы давно погасли, но странное дело – с приближением дварага стены пещеры начинали светиться тусклым серым светом. Проход, казалось, начинался ниоткуда и смыкался сразу за спиной – слепая кишка в утробе каменной горы. Гном не оборачивался – то ли был уверен, что путники и так никуда не денутся, то ли что ещё: попробуй угадай, что у дварага на уме. Топор его оставался за поясом. Туннель петлял, то расширяясь, то сужаясь, низкий потолок заставлял путников пригибаться. Гному, впрочем, это совершенно не мешало: хоть и широкоплечий, ростом он был Жуге едва по грудь – не хватит, чтоб сойти за человека, но достаточно, чтоб с ним считались. Один раз по пути попался мост, узкий, без перил и скользкий от стекавшей влаги. Внизу скорее угадывался, чем слышался далёкий шум – там несла свои воды скованная камнем Яломица. За весь долгий путь никто не произнёс ни слова, только Шварц пыхтел под тяжестью мешка и бормотал ругательства, когда ударялся головой.

…Отряд возник из темноты неожиданно, на перекрёстке, где туннель расширялся в пологую площадку, лишь за мгновение возвестив о своём появлении грохотом подкованных сапог. Шесть гномов в чешуйчатой броне и предводитель чуть ли не на целую голову выше остальных, с седой, заплетённой в две косички и заправленной за пояс бородой. Короткий серебристый жезл в его руке мерцал, указывая путь. Без всякой команды двараги замерли, построившись неровным полукругом, и обнажили топоры. Три странника невольно сдали назад, глядя на серые, одинаковые в своей похожести бородатые лица. Некоторое время царила тишина, было слышно, как капает вода, затем высокий гном шагнул вперёд.

– Отойди, Рагнур, – сказал негромко он. Рагнур кивнул и отступил к стене. Гном поднял жезл, и каменные своды замерцали ярче. Он посмотрел на Шварца, на Жугу, задержал взгляд на рукояти Хриза над плечом у травника и повернулся к Золтану, оставшемуся в тени. Тусклый отблеск высветил глубокий шрам у гнома на лице.

– Привет тебе, Рахим аль Зууб, – сказал он, опуская жезл. – Ты всё-таки вернулся, как и было предсказано.

Золтан чуть заметно поклонился. По лицу его скользнула тень усмешки.

– Привет и тебе, Отрар, сын Брокка. Я вижу, ты не забыл меня. Что скажешь?

– Сдай оружие, предатель. Прочее потом.

– Торопишься, тангар. – Золтан сложил руки на груди и покачал головой. – Нехорошо. Поспешные решения не доведут до добра. Я вижу, рана сделала тебя нетерпеливым.

– Разговоры тебе не помогут. – В хриплом голосе дварага зазвучала сдержанная ярость. – Сдай меч и следуй за нами. Государь не любит ждать.

– И всё же государь подождёт.

– Взять его! – коротко рявкнул гном.

Того, что произошло потом, не ожидал никто. Золтан (или всё-таки Зууб?) с немыслимой для человека быстротой отпрыгнул в сторону, лягушкой распластался по стене. Пригнулся – топор дварага лязгнул о гранит, искры брызнули снопом, – нырнул под занесённое лезвие, короткой подсечкой сбил крайнего слева гнома и исчез в тёмном проходе.

– Накки! Хир!

Два гнома ринулись в погоню. У входа в туннель коротким высверком блеснула сталь, и бегущий первым гном с криком повалился под ноги второму. Одним прыжком перемахнув через упавшего, тот скрылся в темноте, преследуя «волшебника». Некоторое время оттуда, затихая, слышался топот башмаков, затем он смолк, и вдруг издалека донёсся тяжкий звон упавшей секиры.

– Хараг! – выругался Отрар и сплюнул. Помолчал. Сделал знак своим воинам. – Принесите их. А вы, – он повернулся к Шварцу и Жуге, – пойдёте с нами.

Ошеломлённые случившимся, те не посмели возражать.

Жуга шёл впереди, хромая, нелепый в плаще из одеяла. Было над чем поразмыслить: без кольчуги, вооружённый одним лишь мечом, Золтан в мгновение убил двух лучших из армии подземного владыки и скрылся так, что даже гномы не смогли его отыскать.

В угрюмом молчании гномский отряд приближался к своей неведомой цели. Три гнома прикрывали тылы, остальные несли тела двоих погибших. На каменный пол тёмными каплями стекала кровь.

* * *

Король Лаутир, сын Лаурина, – высокий, горбоносый, одетый в чёрное с золотом гном, в четвёртый раз провернул на пальце массивный перстень-гололит[14], нахмурился, сцепил ладони за спиной и подошёл к окну.

– Который из них? – глухо спросил он.

– Рыжий, Государь, – сказал Отрар, стоявший у дверей. – Тот, кто хромает. Жуга по прозвищу Лис.

– Остальные?

– Их было трое, Государь. Один – монах из христианского ордена Господних псов. Третий… – Отрар замялся.

– Ну?

– Рахим Фаррух аль-Зууб, Государь.

– Вот как? – Лаутир нахмурился. – И где он?

– Сбежал, Государь. При попытке его задержать погибли Хир и Накки. Я…

– Довольно. – Лаутир поднял руку. – Довольно. Поиски ведутся?

– Да, мой Государь.

– Хорошо. – Он щёлкнул пальцами. – Меня интересует первый. Хранитель.

Отрар покачал головой.

– Он не Хранитель, Государь… – начал он, поднял взгляд на Лаутира и осёкся.

– Ксиал признал его, значит, он Хранитель, – сурово сказал подгорный король. – И ему совершенно не важно, что ты думаешь по этому поводу. – Лаутир посмотрел на стоявшего доселе молча у дверей Рагнура. – Что о нём известно?

– Он горец, Государь, – ответил Рагнур, – похоже, из здешних мест. По говору валах, по крови… – Он поколебался. – По крови вряд ли.

– Что ещё? – отрывисто спросил король.

– Он ловок, хорошо дерётся. Владеет магией, знает травы. Носит анкх из янтаря и семь металлов…

– Имир! – Лаутир сжал кулаки. – Как именно он их носит?

– Драупнир с опалом, Государь.

– Аурин?

– Зуда. Работа древняя, на нашу не похожа, скорее, клана Ивалди. Опал – чёрный мигун из Червеницких копей. Это всё.

– Так. – Лаутир кивнул. – А кто монах?

– Бертольд Шварц.

Теперь Король молчал долго.

– Не ожидал, – сказал он наконец. – Что ж… – Он помедлил. – Ладно. Я подумаю, что с ними делать. Отрар!

– Да, Государь?

– Присмотри за ними. И ещё. Зууб…

– Да, Государь.

– Тогда всё. Идите.

Рагнур поколебался, медля с уходом.

– Государь…

Тот обернулся:

– Что ты хотел?

– Могу я просить, чтобы они пока жили у меня?

– Жуга и Бертольд? Зачем… Ах да, меч… Хорошо. Пусть будет так.

Рагнур склонил голову.

– Благодарю, Государь.

* * *

– Вот так дела! Ты видел, а, Жуга? Глазам не верю! Да-а…

Жуга не ответил. Бертольд уселся на кровать, умолк и углубился в подсчёты, которые, похоже, привели его в мечтательное настроение. С того момента, как обоих привели в подземный город, Шварц то впадал в восторженную радость, то метался в поисках выхода, то приставал к Жуге с расспросами, чем успел ему изрядно надоесть.

Жуга стоял у окна, глядел на улицу.

Подземный город был велик. Весь горный кряж, похоже, был пронизан сотнями запутанных ходов, сходившихся в большой пещере – высоком, сводчатом, мягко резонирующем зале. Неведомо откуда лился свет – неяркий, серебристый, похожий на сияние луны, только ярче, отражался от стен…

От золота и драгоценных камней, вмурованных в стены.

Они поселились у Рагнура, в нелепом маленьком доме без крыши. Впрочем, её и не требовалось – в пещере никогда не шли дожди. На столе была свеча в тяжёлом бронзовом подсвечнике столь тонкой и вычурной работы, что наверху за него можно было выторговать не талер и не два. Таких домов было множество; они стояли стройными рядами, каждый окружали деревья, и если Шварца восхитили драгоценности, то Жугу здесь, под землёй, больше всего поразили именно эти деревья.

– Устал я. – Шварц стянул сапоги, лёг на кровать и пошевелил пальцами ног. – Здорово, конечно, это всё. Вот только с Золтаном немного непонятно. Как долго, интересно, нас тут продержат? А вроде, если посмотреть, так и не держит нас никто – иди на все четыре стороны. Даже на шесть, считая верх и низ, хе-хе… А что, отколупаем камешек-другой и ходу отседова. Вот только выберем минутку, когда нас никто не видит.

А если…

– Бертольд, – позвал Жуга.

– Чего? – Тот поднял голову с подушки.

– Заткнись, а?

Некоторое время они сидели в тишине. Вскоре послышались шаги, дверь отворилась, вошёл Рагнур. Он переоделся: серую рабочую хламиду сменили чёрные штаны и кожаная куртка на шнурках. Выглядел он посвежевшим. Топор по-прежнему был при нём, торчал за поясом. Теперь дварага можно было разглядеть подробнее.

Гном был невысок и коренаст, с большущими, привыкшими к кирке ладонями, с крепкими ногтями, широкими ступнями, обутыми в башмаки, и грубыми чертами лица. На первый взгляд могло показаться, что гном лыс, но когда Рагнур откинул свой всегдашний капюшон, под ним обнаружилась изрядной густоты шевелюра. Широкий, в морщинах лоб, густая борода, нос картофелиной, высокий и одновременно грубый голос… Он производил странное впечатление и всё же в любом трактире на поверхности вполне мог сойти за человека. А с их способностью к волшбе…

В руках у Рагнура была корзина.

– Еда, – сказал он и кивнул на стол. – Садитесь. А вот из напитков могу предложить только воду.

Шварц охнул, хлопнул себя по лбу и полез под кровать. Достал и развязал мешок: «Вот!» – гордо выставил на стол полупустую флягу.

Гном поднял взгляд.

– Вино?

– Ага, – кивнул монах. – Белое. У Тибора закурковал!

Рагнур поднял флягу, потряс её недоверчиво, выдернул пробку, понюхал и сделал большущий глоток. Зажмурился, крякнул, вытер губы рукавом. Вернул Бертольду.

– Прибереги его, монах. Не знаю, сколько вам тут быть. И всё равно благодарю. Давненько мне не приходилось пробовать хорошего вина. Что ж, давайте есть.

Снеди оказалось на удивление много, разной и вкусной. Копчёное мясо и рыба разных видов (похоже, рыбачить здесь и впрямь было где), орехи, овощи, грибы. В отдельной чашечке бугрились сласти. Жуга попробовал и налил себе воды. Задумался. И только когда с трапезой было покончено, решился спросить:

– Рагнур. – Тот повернулся. – Скажи… мы пленники?

Гном ответил не сразу. Помедлил.

– Король Лаутир решит вашу судьбу. Позже. Но в моём доме вы в гостях.

– Тогда, если можно… покажи мне город.

Поколебавшись, гном кивнул и встал из-за стола.

– Пойдём. Меч можешь взять с собой.

– Э! Э! – засуетился Шварц. Зашарил по полу, отыскивая сапоги. – Постойте! Я с вами.

* * *

На то, чтобы обойти всего половину циклопической пещеры, понадобился весь остаток дня. Бертольд ахал и охал, вертел головой и украдкой то и дело пытался сковырнуть со стены какой-нибудь камешек, впрочем, безрезультатно. Рагнур не обращал на него внимания. Они прогулялись на площадь, сходили к фонтанам, прошлись по аллее к дворцу короля Лаутира, куда их, правда, не пустили, и напоследок задержались у больших водяных часов, установленных на площади, где долго наблюдали за перетеканием мерцающей воды в бочоночках с делениями и трубках зеленоватого стекла. Раз в сутки хитроумный механизм опорожнял мерную чашу, сливая воду в маленький бассейн, облицованный белым мрамором. Угловатые, строгие формы клепсидры выглядели на фоне круглых маленьких домов сурово и торжественно. Жуге невольно вспомнился Гаммельнский собор.

Везде сновали гномы, неторопливые, обстоятельные как в отдыхе, так и в работе, стучали молотками в кузнях и гранильных мастерских, выдували стекло, ткали дивные цветные гобелены, расшивали ткани золотыми нитями. Пару раз им встретились забойщики, идущие с работы, все в угольной пыли и крошке. И всюду были часовые, вооружённые тяжёлыми топорами. Бертольд, завидя их, заметно приуныл.

Они вышли за окраину и свернули в широкий проход, который вскоре вывел всех троих в не менее обширную пещеру, где под высокими тёмными сводами серебрилось зеркало воды. Огромная плотина чёрного диабаза перегораживала русло подземной реки, которая разлилась чёрным озером, оставив от себя лишь вытекающий из каменных ворот ручей. Стояли часовые. Капала вода. Чуть в отдалении пологий берег устилали плиты белого известняка, истёртые за годы тысячами ног. Вода была кристально прозрачна и чиста.

– Можете искупаться, – сказал Рагнур. – Только не ходите к водостоку – затянет. У этого берега вода тёплая: подземные источники.

– А ты?

– Я сделал это раньше вас.

Предложение подоспело как нельзя более кстати – Жуга и Бертольд заскорузли от грязи. Искупавшись и приведя себя в порядок, оба почувствовали себя отдохнувшими. Сразу снова захотелось есть.

– Скажи, Рагнур. – Жуга пригладил волосы и собрал их в пучок на затылке. Поднял меч. – Что за работа здесь у тебя?

– Я Хранитель Лестницы Для Тех, Кто Устал, – ответил гном. – Мы проходили мимо, если помнишь, и сейчас пройдём опять на обратном пути. Вон она, видишь?

– Кто же охраняет её сейчас, если ты тут? – спросил Шварц.

– Думаешь, Хранитель один? – ответил Рагнур, и на лице его впервые проглянуло нечто, похожее на улыбку.

Они приблизились и замерли у каменного парапета. Часовой невозмутимо кивнул, завидев Рагнура, покосился на меч за спиной у травника, после чего потерял к людям интерес.

Щербатые ступени по спирали уходили в глухую темноту отвесной штольни. Перила чёрного нефрита ограждали провал. Больше там не было ничего.

– Для чего она? – спросил Жуга, облокотившись на перила.

– Народ хазад живёт долго, – помолчав, сказал Рагнур. – Многие устают и уходят. Смерть не для нас, наш путь иной. По этой лестнице можно только спуститься.

– А это?

Шварц поднял взгляд. На полированной стене рядами были высечены руны.

– Здесь что-то написано.

– Да, – кивнул двараг. – Это сделали не мы. Светлый народ, уходя, оставил эти стихи.

– Эльфы?

– Да. Перворождённые.

– Исусе… – прошептал Бертольд, перекрестился и забормотал молитву.

– Ты можешь не креститься, человек, – вновь усмехнулся гном, – здесь это ни к чему. Мне тысяча пятьсот двенадцать лет, я старше вашего бога-плотника. И я ещё не самый старший в колене Синдри тангар.

Гном умолк.

– Ты можешь их прочесть?

– В них нет смысла.

Жуга почувствовал, как колет руку под браслетом.

– И всё-таки, прошу тебя, пожалуйста, прочти.

– Хорошо, – ответил тот. – Это Старшая речь, но есть перевод… Я попробую вспомнить.

Минуту-другую двараг смотрел на стену, насупившись и шевеля губами, затем принялся читать:

Пыльным зеркалам не увидеть боль,

Напряжение сердца уходит в эфир.

И в итоге немногие будут с тобой,

Когда кончится лес и начнётся тир.

Те, что родились с пеной у рта,

В исступлении будут топтать твой огонь.

Живи в облаках, если хочешь летать;

Если любишь ходить – беги бегом.

Строитель ступеней встал у руля,

Но лестница – это для тех, кто устал.

А нам, обитателям звёздных полян,

Не нужен его пьедестал.

Пришедшие рано уйдут одни —

Время накажет своих рабов,

Уйдя от иллюзий, забудем о них,

Как цветы забывают о пользе шипов.

Реки устало текут в моря,

Повторение судеб – это закон.

Уйдём по спирали туда, где заря,

Уйдём от иллюзий туда, где покой.

Любопытно, каков результат игры?

И не рано ли высунут нос из норы?

И хватит ли вас до той поры?

А сейчас вы – звенья в шествии рыб[15].

– Бред собачий, – буркнул Шварц.

– Мне надо спуститься… туда, – чуть сдавленно сказал Жуга. Руку под браслетом жгло немилосердно, камень так и пылал.

Гном поднял голову.

– Забудь об этом, смертный.

* * *

– Человек!

Жуга остановился. Оглянулся. Тёмный боковой коридор, куда он забрёл, знакомясь в одиночку с царством гномов, был пуст.

– Кто здесь? – позвал он.

– Тише! – шёпотом отозвались в ответ. – Тута я, наверху…

Под сводом зашуршало, посыпались камешки, а через миг на пол спрыгнул кто-то маленький и коренастый, спрыгнуло и замерло, буравя травника колючим взглядом красных глазок. Жуга невольно шагнул назад и прищурился, разглядывая странное создание.

На первый взгляд это был гном, или, во всяком случае, кто-то, очень на гнома похожий, разве что ростом поменьше. И руки, пожалуй, длинноваты для такого роста. Он был космат до безобразия, носил штаны, серую куртку, а поверх неё кожаную, подбитую войлоком жилетку. Всё это нелепо торчало во все стороны, делая его похожим на растрёпанный кочан капусты. За поясом торчал массивный нож, скорее даже не нож, а короткий меч.

– Аой. – Корявая ладошка вскинулась в приветствии.

– Аой…

– Это ты, Жуга который?

– Я. – Травник несколько опешил. Взъерошил волосы рукой. – Э… Ты кто?

– Орге, – невозмутимо представился незнакомец. – Меч с тобой?

– Со мной.

– Хвала Имиру!

– Я…

– Тебя Золтан ищет.

– Он жив?!

– А ты как думал? – фыркнул гном. Густая, щёткой, борода раздвинулась в ухмылке. – Короче, так. Слушай сюда: завтра приходи на ледник, ну, где мясо и припасы. Один приходи! Охраны там нет. Хриз принеси с собой.

– Когда?

– Всё равно когда. Мы будем ждать весь день.

Жуга помолчал.

– Кто вы? Почему я должен вам верить?

– Свободные. – Гном вскинул сжатый кулак и сплюнул. – Это мы украли Хриз, мы отдали его Кинкашу. Это мы мешали этим, – он мотнул головой в сторону большой пещеры, – рыть подкопы. Мы хотим остановить войну.

– Вам-то это зачем?

– Зачем, зачем! – сердито огрызнулся гном и, спохватившись, понизил голос до шёпота. – Затем. Так что мне Золтану сказать? Придёшь?

– Приду, – без колебаний кивнул Жуга.

– Ну всё тады. – Гном сплюнул, потоптался, посмотрел на потолок. – Чего стоишь? – буркнул он. – Ну-ка, подсади.

Жуга подставил руки и охнул: несмотря на малый рост, гном был на удивление тяжёл. В почти неразличимой узкой расселине под самым потолком мелькнули тёмные мохнатые пятки и исчезли, уступив место не менее мохнатой физиономии.

– Но только чтоб без хитростей! – пригрозил он. – Слышь, ты? Лис… Х-хы!

Двараг выдохнул и исчез, а Жуга, как ни силился, не смог разглядеть следов гномьего лаза и долго стоял, нахмурясь и кусая губы. Провёл ладонью по лицу. Вздохнул; дышалось тяжело. Куда ни глянь, везде был камень, серый, одинаковый. Неровный потолок, казалось, давил на плечи всем своим весом.

– Крыса. Крыса в западне, – пробормотал Жуга и потряс головой. – Совсем я запутался…

Он сел и снял со спины меч вместе с ножнами. Помедлив, вытащил клинок и положил его на колени.

– Чего же тебе надо от меня, а?

Лис не ответил: он плясал.

* * *

Клепсидра отмеряла ночь. На поверхности сейчас было темно, здесь же, под мерцающими сводами гномской пещеры, не было разницы между днём и ночью. Но спать здесь всё-таки ложились. Откуда-то взялась большая плотная штора – когда Жуга вернулся, Рагнур уже успел натянуть её над головой вместо крыши и теперь стелил постель. Ещё днём два гнома приволокли в его жилище вторую кровать – её он взял себе, отдав людям своё ложе. Бертольд помогал в меру сил и умения.

– Рагнур.

Гном поднял голову.

– Что?

Меч в ножнах лёг на стол среди несъеденных закусок.

– Нам надо поговорить, – сказал Жуга.

Рагнур бросил Шварцу одеяло и направился к столу. Сел, сплёл перед собой короткие узловатые пальцы.

– Говори.

– Мы здесь уже два дня, и я не вижу, что ваша жизнь спокойна. Прошлой ночью я слышал шум драки. Далеко отсюда, но у меня хороший слух. Людям сюда путь заказан, но везде часовые. Да ты и сам Хранитель. Объясни, от кого ты охраняешь Лестницу? Нелепо скрывать, что в подземном царстве разлад. Кто такие «Свободные»?

– Что? – вскинулся Рагнур. – Откуда…

– Зууб рассказывал про них.

Гном долго молчал, прежде чем ответить. Наконец заговорил, скупо роняя слова.

– Мы древний народ, – сказал он. – Мы – соль земли, и вам нас не понять. Очень давно мы жили мирно, в радости и счастье. Наши царства процветали, богатства множились. Порою даже боги обращались к нам за помощью и советом, так велико было наше знание и умение. Но ваше племя… смертные самозванцы, беспокойные, жадные, лживые… Новые дети земли. – Гном усмехнулся. – Да. Времена меняются. Я долго жил, но я ещё не так стар, чтоб уходить. А те, что помоложе… Они не помнят начальную эпоху. Они расселились по земле, променяв магию на презренные ремёсла. Я не осуждаю их: у каждого свой путь. Мы уже не тот сплочённый народ, каким были раньше, да и мир уже давно не наша собственность, так стоит ли удивляться, что нынешние гномы перенимают людские манеры и привычки? Но речь не о них.

Бертольд забрался на кровать и слушал не дыша рассказ дварага. Жуга молчал.

– Наша кровь застоялась, – продолжал Рагнур. – Но не все подались на поверхность. Есть ещё выродки. Они называют себя свободными, говорят, что наш уклад и наша жизнь пусты, бессмысленны, но сами могут только разрушать. Они остались под землёй, живут в заброшенных туннелях, владеют магией, порой настолько извращённой, что мы не можем с нею смириться. Многие из них слабы, уродливы, но много других, нормальных с виду гномов. Вот только в сердце у них лишь пустота и злоба. Это они украли меч Хриз и отдали его смертному. Ты оказал нам неоценимую услугу, принеся его обратно. Надеюсь, государь вознаградит тебя, Жуга с прозваньем Лис.

– Этот меч… – Жуга помедлил. – Почему он вам так дорог?

Гном протянул ладонь, коснулся ножен.

– История его длинна, – начал он, – и много надо рассказать, чтобы ты её понял. Готов ли ты?

– Готов.

Рагнур помолчал, сосредоточенными движениями набивая трубку. Прикурил от пламени свечи. Маленькое помещение наполнилось запахом крепкого табака. Жуге припомнился Милан: «Я энтих турок нюхом чую…»

– Что ж. Хорошо, – сказал гном. – Слушай же. Наш род происходит от тех Девяти, что явились первыми, прорастая из костей Имира, и мастерство наше за бессчётные века достигло высот невероятных. Это мой предок Брокк помогал Синдри, когда Великий Хитрец столкнул их в споре с сыновьями Ивалди. Это он помогал ковать живого вепря Гуллинбурсти, он сделал первый Драупнир, и это они сковали Мьёльнир…

– Мьёльнир?! – вскинул голову Жуга. – Тот самый молот Тора?

– Да, – кивнул Рагнур. – Но прошли века, многое забылось. Былое мастерство ушло. И вот однажды… – Здесь Рагнур замялся и умолк, но после паузы продолжил: – Однажды трое мастеров, поспорив, решили повторить работу великих кузнецов прошлого, притом не просто так, но с намерением их превзойти. А чтобы легче было сравнивать, решено было отковать мечи, благо и заказ на них… уже был сделан.

Первый мастер, Хульдре, взял за образец меч Турфинг, который некогда сковали Дурин и Двалин для Свафрлами, и так же, как и Турфинг, будучи обнажённым, он не мог вернуться в ножны, не согревшись в чьей-нибудь крови. Но только не было на нём заклятия Трёх, ведь он ковался не для мести. То был Хиор.

Вирофилт решился повторить Калибурн. То был нелёгкий труд, ведь этот меч снискал себе невиданную славу в руках великого короля по имени Артур с Британских островов. И он получился столь же сильным и верным, и имя ему было – Хейтон.

Третий мастер, Родарин, пошёл по стопам нибелунгов и выбрал меч Балмунг, вручённый некогда юному Зигфриду. И он сумел не только повторить работу древних мастеров: тазхар, живое серебро и тяжёлый урган придали лезвию невиданную лёгкость и тонкость. Но это было ещё не всё: меч, получивший имя Хриз, в руках владельца мог становиться любым оружием. И все признали его наиболее дивным творением из трёх мечей Серой Стали.

Так завершился этот спор.

– И где сейчас те мастера? – спросил Бертольд, молчавший всё время, пока двараг рассказывал эту историю.

– Они ушли, – сказал Рагнур.

– А… а мечи?

– Мечи хранятся здесь, у нас. Раньше мы много торговали с людьми. Многих пытались обучать и кузнечному делу. Но человеческий век недолог, и когда мастер достигает высот своего искусства, уже приходит пора умирать. Немудрено, что последний клинок оружейника – самый лучший. – Гном помолчал. Поднял взгляд. – Теперь вы понимаете, что за меч сходит с наковальни мастера, чей возраст пара тысяч лет, перед его уходом? Вот поэтому мы так их ценим. А сейчас давайте спать.

Он выколотил трубку о каблук, дунул на свечу, и наступила темнота.

* * *

– Государь…

Король Лаутир обернулся. В дверях стоял Отрар.

– Что случилось?

– Клепсидра, Государь…

– Я знаю, – вздохнул тот. – Знаю…

* * *

Обширная пещера, отведённая под склад, была забита бочками, мешками и морожеными говяжьими и бараньими тушами. На многочисленных крюках ровными рядами висели связки копчёной рыбы. Было холодно и сыро, с потолка свисали белые сосульки сталактитов. Жуга постоял у входа, убеждаясь, что за ним никто не следит, и задёрнул тяжёлый кожаный занавес.

– Эй! – позвал он вполголоса. – Есть здесь кто-нибудь?

Одна из бочек шевельнулась, и в слабом свете чуть мерцающих стен замаячила физиономия Орге.

– Лезь сюды, – прошептал он. – Только быстро.

Лаз оказался донельзя узким. Помедлив, Жуга расстегнул перевязь и влез в отверстие, нащупывая путь мечом. Наткнулся пару раз на что-то мягкое. Гном ругнулся: «Эй, полегче там!» – и резво пополз вперёд.

Ползти пришлось долго. Туннель змеёй вился в граните, Жуга два раза застревал в его узких извивах, и если б не уверенность провожатого, впору было впасть в панику. Прошло не меньше двадцати минут, прежде чем каменная нора расширилась и оба оказались в обширном зале с низким потолком. Здесь тоже было сыро, зато тепло. Стены светились словно бы вполсилы, дальние края зала тонули в темноте. В кровь обдирая локти и колени, Жуга извернулся и спрыгнул на пол вслед за дварагом. Огляделся по сторонам.

– Эй, Хагг, – позвал негромко Орге. – Мы пришли.

Золтан выступил из темноты, сопровождаемый лёгким шорохом, причину которого Жуга понял чуть позже: за парой глаз, блеснувших в полумраке, возникла вторая, третья, четвёртая… Они подходили один за другим, эти гномы, выбравшие мрак и неизвестность, подходили и замирали неподвижно за спиной Зууба, молча глядя на травника.

– Ну что ж, – помедлив, сказал Золтан. – Спасибо, что пришёл.

– Не твоя в том заслуга, Зууб. – Жуга покачал головой. – Я пришёл, чтобы наконец разобраться во всём. – Он повернулся к столпившимся гномам и поднял руку: – Аой. Меня зовут Жуга.

По неподвижным рядам пронеслось шевеление, затем один из гномов выступил вперёд.

– Хлейн, – назвался он.

Почти тотчас вслед за ним шагнул другой, худой и жилистый, с мосластыми шишками суставов.

– Вольпер.

Коренастый, гладкокожий, смахивающий на отполированный ветром старый пень.

– Ругер.

Два близнеца, по пояс Хаггу ростом, неотличимые лицом и телом.

– Глюм.

– Тингер.

Поток имён не иссякал.

– Хёг.

– Манол.

– Спелле.

– Реган.

– Кримбл.

– Гассенпфеффер.

– Зинбар.

Жуга стоял недвижный, молча слушая, как гномы доверяют ему свои Имена. Их было двадцать шесть. Разновеликие, одетые как попало и вооружённые кто чем, грязные, давно не видавшие нормальной пищи, все из разных кланов и разных мест, насторожённые, злые, угрюмые…

Выродки.

Свободные.

Жуга поднял голову, взглянул Золтану в глаза. Губы его шевельнулись. «Зачем?» – прозвучал еле слышный вопрос.

– Они с поверхности, – ответил тот. – Их тоже выгнала война. Они…

– Я знаю, – остановил его Жуга. – Мне рассказывали те, в пещере…

– Вот как? Хм. Ладно.

– Мне надоела эта болтовня, Зууб. Где он?

– Кто?

– Четвёртый меч.

Золтан с шумом втянул воздух. Помолчал.

– Как ты догадался? – спросил он наконец.

Жуга пожал плечами.

– Это несложно. Явно чего-то не хватало в тех легендах. Сам посуди. Стихий четыре, а способов закалки только три: воздух, земля… кровь означает огонь, так? А как насчёт воды?

Зууб молчал.

– Потом, ты говорил, что Хриз – «клинок вечерних сумерек». Ночь и день, конечно, Хиор и Хейтон. Где же утро? И потом… Зверей-то четверо. Я даже знаю, как он выглядит. Чёрный клинок, белая рукоять, так? Где он, второй меч-на-грани, меченный собакой, из-за которого весь сыр-бор?!

Некоторое время царила тишина.

– Хануд. Клинок-предатель, проданный султану за долги, – нарушил наконец своё молчание Золтан. Поднял взгляд на травника, облизал пересохшие губы. – Это он начал войну.

– Докажи.

Хагг не ответил. Вместо этого темнота за его спиной шевельнулась и показался ещё один двараг. Заметно выше остальных Свободных и чересчур широкоплечий даже для гнома, он казался старше их. В его курчавой бороде белела седина.

– Я Севелон, – помолчав, сказал он. Смерил травника взглядом. – Я был подмастерьем у Родарина. Я ковал Хануд. Чего ты хочешь услышать? Спрашивай. Я отвечу.

* * *

– В те годы мы работали вдвоём, – медленно роняя слова, рассказывал двараг. – По меркам нашего народа я был молод и потому оставался в тени Родарина. На всём, что выходило из мастерской, стояло его клеймо. Меня никто не принимал всерьёз. Я же хотел работать сам. Когда случился тот спор, я понял: вот мой шанс доказать всем, что я и сам чего-то стою! И я принялся за работу.

Мы вместе ковали Хриз, на нём лежат и мои заклятия тоже. Мой молот оставил не один след на его клинке. И это я в ту ночь закаливал его у моря – Родарин не решился выйти на поверхность.

Хануд я ковал в одиночку. Мне не хотелось повторять любой меч, как бы хорош он ни был. Наконец пришла пора показывать работу. Я тоже принёс на суд свою работу. И знаешь что? Они посмеялись надо мной! Они не захотели даже выслушать меня. Родарин победил в этом споре. Хануд никто не принял всерьёз.

Три меча поместили в сокровищницу и окружили почётом.

Мой клинок положили на склад.

С тех пор минули годы. Ушли и Вирофилт, и Родарин, и Хульдре. Я уже давно признанный мастер. Но меч… Меч так и не признали. И вот недавно, расплачиваясь с людьми, король Лаутир принял решение отдать им Хануд. Я был против, но государь молод и упрям. Почти так же упрям, как я когда-то. Меч отдали, и случилось то, чего я опасался, – снаружи началась война. И тогда я выкрал Хриз. Конечно, не один. – Севелон оглянулся на Золтана. – Мне помогли Свободные. А Хагг… нашёл достойного.

Двараг умолк.

– Какое заклятие несёт Хануд? – спросил Жуга.

Севелон поднял голову.

– Одерживать победу.

– Всегда?

– Всегда.

Теперь тишина воцарилась надолго.

– Останови весы, Жуга, – сказал Золтан. – Хриз выбрал тебя. Останови весы.

* * *

– Это и вправду так необходимо?

Жуга кивнул, и Золтан покачал головой.

– Далась тебе эта лестница…

Они лежали, выглядывая из узкой расселины под самым потолком большой пещеры. Отсюда всё было как на ладони – и дворец, неровно громоздящийся в дальнем конце зала потёками застывшего базальта, и квадраты гномских жилых кварталов, и клепсидру на центральной площади. Около клепсидры с весьма сосредоточенным видом копошились гномы.

Жуга, упираясь локтями, продвинулся назад и повернулся на бок. Переложил поудобнее меч.

– Перекусим?

– Давай.

Достали хлеб и мясо. Долго жевали, прихлёбывая из фляжки и глядя на возню трёх гномов на площади.

– Шварц…

– А? – Травник поднял голову.

– Шварц, говорю. – Хагг указал рукой. – Вон, видишь? Стену ковыряет…

Внизу маячила чёрная фигурка монаха.

Золтан лежал вполоборота к травнику, даже сейчас готовый отразить нападение сзади. Обнажённый меч его был рядом, под рукой. «Он никому не доверяет, – вдруг понял травник. – Никому».

Золтан

Хагг.

Рахим.

Фаррух.

аль-Зууб

Жуга сосредоточился, пытаясь разобраться. Не получилось. Все имена были верными, все с ним срослись, и всё же…

– Золтан.

– Мм?

– Эти твои имена… Ты ведь не турок. Отчего тогда – Зууб?

Тот помолчал.

– Так получилось. Я родился в Галиции, вырос у османов. Потом вернулся… Долго рассказывать.

– А почему Хагг?

– Хагг? – переспросил тот. – Так меня прозвали гномы. Была одна история…

– Какая?

– Хватит об этом, Жуга, – немного резко оборвал его Золтан. – Не время сейчас. Зови меня как хочешь, мне всё равно.

Разговор утих, и взоры их вновь обратились к площади. Чёрный угловатый силуэт клепсидры матово светился, сверху вниз по нему то и дело пробегали разноцветные сполохи. Зуд усилился, и Жуга, не выдержав, стянул с руки браслет. Растёр покрасневшее запястье, поморщился: браслет кололся даже в ладони, камень в нём бешено пульсировал.

– Яд и пламя… – Жуга закусил губу и бросил беглый взгляд на гномов. – Что они там делают?

А в следующий миг на площади грохнуло. Ослепительная вспышка белого огня высветила окрестные дома, метнувшиеся прочь фигурки дварагов. Клёпаная железная стремянка отлетела шагов на десять со звоном, слышным даже здесь, бочоночки и трубки брызнули фонтанами искрящихся осколков, бортик бассейна проломился, вода потоком хлынула на камни мостовой. Послышались крики.

Рука взорвалась болью, Жуга невольно вскрикнул, пальцы его разжались. Браслет упал и покатился по камням. Травник едва успел подхватить его у края обрыва и зашипел от боли в пальцах. Потряс рукой, сердито глянул на Зууба – тот поспешно отвёл глаза – и вдруг замер, поражённый внезапной мыслью.

– Золтан! Ч-чёрт… – Он положил браслет на камень.

– Что?

– Какого хрена ты сорвал эту спираль?!

– Видишь ли… – замялся Хагг. – Спираль… Ну… Это – время.

– Я догадался. Дальше!

– А время в царстве гномов течёт по-особому. Здесь можно провести два дня, а наверху пройдёт два века. Скорей всего, они на это и рассчитывали – когда тебя и твоего дружка отпустили бы назад… если бы вообще отпустили, в мире уже никто б не помнил о войне. И тогда я решил…

– Чтоб ты сдох, Зууб! – пробормотал Жуга. Кулаки его сжались. – Ты всё же редкостная сволочь…

Тот пожал плечами:

– Думай что хочешь, но это сработало. Твой талисман сломал клепсидру. Свободные сказали: с тех пор как мы спустились в катакомбы, наверху прошло от силы три часа.

– И почти неделя здесь… – задумчиво пробормотал Жуга. Перевёл взгляд на площадь, на которую со всех сторон стекались гномы. – Клепсидру, конечно, починят. И если мы хотим успеть…

Они переглянулись.

– Пора, – сказал Зууб. – В другой раз так не повезёт.

* * *

«Хоп!»

Двараг обернулся, вскинул руку, отбивая летящий предмет, и выхватил топор, но момент был упущен. Золтан крутанул мечом, метнулся вправо, влево, отыскивая брешь в защите. Клинок скользнул по топору, царапнул рукоять. Дерево не поддалось. Двараг ударил. Золтан увернулся. Остриё клинка, пробив доспех, вонзилось стражнику в плечо. Гном взревел, топор в его руках завертелся смертоносной мельницей. Хагг отскочил, лишь чудом избежав удара. Упал. Поднялся на одно колено.

– Жуга!

Травник метнулся вперёд, на бегу выхватывая Хриз. Замешкался: от ножен не осталось и следа. В руках его был топор. Гном замер, глядя на него, и в этот миг Золтан бросил меч.

– Не-ет!!!

Крик растянулся на века, запёкся на губах. Жуга сам не понял, как всё произошло, время для него будто замедлилось. Он видел, как меч Золтана летит гному в лицо, как тот вскидывает руку с топором… медленно, слишком медленно… Успел почувствовать, как тяжелеет меч в руках, и крепче стиснул рукоять.

…Хриз удлинился с леденящим душу визгом, резко, быстро, и серебристый наконечник чёрного копья ударил в летящий меч. Отбитый возле самого гномьего носа, клинок взлетел, крутясь, описал дугу и исчез в провале. Из глубины колодца донёсся протяжный чистый звон, и наступила тишина.

Жуга облизал пересохшие губы. Покосился на свой меч. Перевёл взгляд на гнома. Снова посмотрел на меч.

Клинок был в ножнах.

– Ра… Рагнур?..

Гном не ответил. Стянул рогатый шлем с прокованным наглазьем. Поднял взгляд на травника.

– Зачем?..

– Мне нужно спуститься, Рагнур. Пропусти меня.

– Ты придурок, Жуга… – выдохнул Золтан, отступая. – Через минуту здесь будет весь город! Он уже позвал своих!

– Это правда?

– Да, – кивнул двараг. – Но вы ещё успеете уйти.

Жуга помотал головой:

– Я спущусь. И будь что будет. Я устал. И так всё это слишком затянулось.

Он обернулся к Золтану:

– Не жди меня.

* * *

Шаг за шагом, по спирали вниз, в слепящей темноте, и только лезвие меча мерцает узкой полосой да вспыхивает браслет на запястье. Жуга спускался медленно, считал ступени. Спешить было некуда – ни один двараг не решится преследовать его на этой Лестнице. С каждым шагом становилось холоднее, накидка из одеяла уже не помогала. На сто двенадцатой ступеньке под ногой звякнуло. Жуга нагнулся, поднял золтановский меч. Помедлил, не зная, куда его девать, и положил обратно. Двинулся дальше.

Всего ступенек оказалось триста. Внизу было холодно и тихо. Высоко наверху угадывался серый круг мерцающего свода пещеры. Жуга вложил меч в ножны и двинулся по кругу, ощупывая стены. Камень был гладкий и холодный – шесть плит, отполированных и сомкнутых углами. Ни прохода, ни двери. Ничего.

– Есть тут кто? – позвал он негромко.

Никто не отозвался.

Подниматься не хотелось. Жуга закутался в одеяло и сел возле стены.

«Всё без толку, – подумалось ему. – Наверное, двараг может здесь пройти, но я навряд ли… Да и зачем?»

Шло время. Жуга не двигался. Он впал в некое отупение, лишь мысли текли потоком.

Лестница. Спираль. Клепсидра.

Клепсидра. Лестница. Спираль.

Спираль. Клепсидра. Лестница.

Время.

Всё замешено на времени. Жуга вдруг понял: вся волшба, которой он владел, так или иначе связана с этим. Нет в этом мире места, где когда-то не горел бы огонь, отыщи тот миг – и пламя загорится. Нет раны, не способной зажить, если время ускорить или пустить вспять – это спасло Яльмара. Парнишку-оборотня остановило время. А что до веток, полетевших вверх… В конце концов, каждая ветка росла на дереве.

Быть может, и меч выбрал его только поэтому? Чтобы эта способность помогла ему…

Помогла – что сделать? Остановить войну?

Травник посидел ещё немного. Потом ещё. Ничего не происходило. Он встал, разминая затёкшие ноги, и медленно двинулся вверх. «Меч не забыть подобрать», – мелькнула мысль.

После колодезной темноты серый свет большой пещеры показался ярким. Жуга прищурился и огляделся. Гномы стояли плотными рядами, в доспехах, с топорами наголо, молча глядели на травника. Жуга не сразу разглядел средь них высокую фигуру Бертольда – тот робко помахал ему рукой. Похоже, здесь и впрямь собрались все обитатели подземного города, как и предрекал Золтан. Самого Золтана видно не было, оставалось надеяться, что он успел уйти до их прихода.

– Вот и доискался гнёзд пчелиных, – пробормотал негромко травник и облизал пересохшие губы.

Гномы молчали. Жуга вздохнул, положил клинок Золтана на чёрный нефрит парапета и потянул из ножен Хриз. Меч вынулся легко, с чуть слышным звоном, хищный, отточенный. На сером лезвии посвёркивали искорки. Лис щерился в ухмылке – он был готов сражаться. По сомкнутым рядам дварагов пронеслось шевеление, тёмный полукруг раздался. Никто не решился напасть.

Высокий гном, одетый в чёрное и золотое, шагнул вперёд. В его курчавых серых волосах поблёскивал узкий обруч короны. За спиной государя стоял Отрар. Чешуйчатая бармица его доспеха мягко серебрилась.

– Убери оружие, смертный, – спокойно произнёс Лаутир. – Ты и так причинил нам много вреда.

– Вы тоже навредили людям, – сказал травник. Голос его хрипел. – Вашей волей наверху идет война.

– Нам до этого нет дела.

– Вам, я смотрю, ни до чего нет дела! – закипая яростью, вскричал Жуга. – Сидите тут в своих норах, холодные, как… как рыбы! Торгуете накопленными сокровищами. Не счесть, сколько бед они принесли людям, эти ваши сокровища!

Лаутир нахмурился.

– Мы не вмешиваемся в то, что происходит наверху.

– Вы уже вмешались, вольно или невольно. Признай свою ошибку и дай нам с монахом уйти. Прикажи пропустить нас.

– Хватит! Замолкни! – оборвал его король. Помолчал, сжимая и разжимая кулаки. – Я вижу, люди нисколько не изменились со времён моего отца… Я слишком хорошо знаю этот меч и не хочу посылать своих подданных на смерть, а потому ты не будешь сражаться. Брось меч!

– И не подумаю!

– Брось меч! – Голос гнома зазвенел. – Или волей, данной мне над камнями и металлами, я раскалю и твой браслет, и осколок серебра у тебя в ноге!

Он вскинул руку, и в то же мгновение Жуга почувствовал, как острой болью наливаются запястье и колено.

– Бросай!

Кожа под браслетом задымилась.

– Будь ты проклят… – сквозь зубы процедил Жуга. – На!

Меч звякнул о камень.

– Ножны! – не опуская руки, скомандовал Лаутир.

Ломая ногти, травник расстегнул ремень и бросил ножны следом за мечом. Отрар шагнул вперёд, нагнулся, подобрал. Тут же несколько дварагов взяли травника в кольцо. Лаутир опустил руку. Боль утихла.

– Монах останется здесь в любом случае, – холодно сказал он. – Он узнал запретное. Секрет гремучей смеси мы хранили веками, людям не до́лжно его знать. Может бродить где хочет, но на поверхность ему путь заказан. А что касается тебя, – Лаутир повернулся к травнику, – то я ещё подумаю, как поступить. А пока… – Он мрачно усмехнулся. – Некогда мой отец сполна изведал вашего людского гостеприимства. Мне кажется, оно вполне сгодится для тебя, Лис… Отрар!

Тот обернулся.

– Да, Государь?

– Надень на него ошейник.

* * *

Здесь было тихо. Шум не доходил на нижний уровень, где помещались камеры и склады, лишь в отдалении размеренно и нудно капала вода.

Травник поднял голову.

– Зачем ты приходишь?

Рагнур пожал плечами.

– Ты сохранил мне жизнь, Лис. В какой-то мере я твой должник. И потом, мне кажется, тебе здесь одному не очень весело.

Жуга усмехнулся:

– Да уж, весёлого мало.

– Можно я закурю?

– Не надо, – поморщился тот. – Мне и так недолго осталось, с моей дыхалкой да в вашей пещере.

– Ну извини.

– Да ладно.

– Я могу для тебя что-нибудь сделать?

– Думаю, нет. Вот разве эту штуку снять.

Гном лишь вздохнул.

– На нём заклятие короля, – последовал ответ.

Жуга закутался в одеяло, просунул пальцы за ошейник. Подвигал головой. Серое кольцо смыкалось без замка и шва – гномы в совершенстве владели магией металлов. Скользкий, словно смазанный маслом, он почти не натирал кожу, но всё равно постоянно давил то на горло, то на загривок, в зависимости от того, спереди или сзади была цепь. «У всех одни способы, – подумалось Жуге, – что у людей, что у дварагов».

Миновала неделя с тех пор, как травник угодил в застенок. Браслет его забрали. Раз в день кто-нибудь из гномов (всякий раз другой) приносил еду. Двери в проёме не было – цепь, тонкая, но прочная, держала лучше всяческих замков. Конец её врастал в стену.

Часто заходил Бертольд – ему разрешали ходить где хочет. Говорить с ним было особо не о чем. Иногда появлялся Рагнур. Вот и сейчас он сидел подле травника, задумчиво глядя вниз на травникову ногу.

– Чего ты там увидел?

– У тебя в коленке серебро. Осколок застрял.

– Наконечник от стрелы, – кивнул Жуга. – Верней, кусок от наконечника. Если бы не он…

Двараг помедлил.

– Хочешь, я его достану?

У травника перехватило дыхание.

– А ты… можешь?

Рагнур фыркнул:

– Плёвое дело! Какой тангар с металлом не управится? Придётся, правда, потерпеть, и после не сразу заживёт. Но тебе всё равно спешить некуда. Так как? Вытаскивать, нет?

– Тащи!

– Согни колено.

Некоторое время гном осматривал и щупал ногу травника, определяя положение осколка, затем вынул кресало и затеплил в плошке огонёк. Полузакрыв глаза, долго молчал, держа над пламенем раскрытую ладонь. Повернулся к Жуге. Узловатые пальцы легли на колено, и травник стиснул зубы.

– Тяну, – предупредил Рагнур. – Идёт… идёт…

– М-мм!..

– Не дёргайся! Придержать ногу?

– Н-нет, не надо… Уй!..

– Терпи.

– Долго ещё?!

– Сейчас… – пробормотал Рагнур. – Сейчас…

Рука дварага поднялась, дрожа и напрягаясь. Кожа на сгибе колена лопнула, закапала кровь. В открывшейся ране показался медленно ползущий четрёхгранный серебрящийся осколок чуть меньше фаланги пальца; ещё мгновение – и он, звякнув, упал на каменный пол.

– Уф! – Жуга со вздохом облегчения откинулся к стене, зашарил в поисках тряпицы. – Из тебя получился бы великий целитель! – Он оторвал полоску от одеяла и перевязал колено. Рагнур помог затянуть узел. Подобрал осколок.

– Возьми.

– Сделай милость, выброси его.

Жуга помолчал. Глотнул воды из чашки. Покосился на колено и вздохнул.

– Рагнур…

Тот поднял взгляд.

– Давно хочу спросить… Что за историю упоминал Лаутир про своего отца?

– Ах, это… – Гном кивнул на цепь. – Лаутир наполовину человек, сын Лаурина и Симильды. Лаурин был славным королём, и королевство наше процветало, но для полного счастья ему не хватало супруги. И вот однажды до него дошли вести о смертной по имени Симильда, славившейся умом и красотой. То была долгая история, но Лаурин сумел завоевать её сердце. Но через семь лет брат девушки проведал, где она, и вознамерился вернуть её. Два рыцаря пошли с ним – Теодорик и Гильдебранд. Заросли цветов на склонах гор указали им путь, и рыцари вызвали Лаурина на бой. Король принял вызов. Он победил и кнехтов, и Теодорика, и других, но Гильдебранд сумел разгадать секрет Государя. Волшебный пояс Лаурина был сорван, а король побеждён.

Тогда Лаурин пригласил их погостить, проведать счастливо живущую Симильду и заключить мир с тангарами, но рыцарь Витек затеял драку за праздничным столом. Другие рыцари бросились на подмогу, завязался бой, и тангары потерпели поражение. Симильду увёл её брат, а Лаурина взяли в плен.

Во дворце, посадив гнома на ошейник, рыцари заставляли его плясать на бочке на потеху публике, и лишь спустя много дней и ночей Лаурин тайком пробрался к очагу, пережёг поводок и сбежал. Он вернулся и увёл свой народ на север, где основал новое царство. На сей раз уже без цветов на склонах гор.

Рагнур умолк.

– Вот, значит, как… – пробормотал Жуга, поглаживая колено. – Спасибо, хоть плясать не заставили… А сын его, стало быть, решил отомстить, помогая османам?

– Откуда ты знаешь?! – вскинулся гном.

– Что знаю? Что вы торгуете с турками? – усмехнулся травник. – Чего уж проще… Ты сам сказал, что вы обучали людей своим ремёслам. А где у нас лучшие оружейники? В Дамаске. На складах у вас – ни свинины, ни вина. И табак ты куришь турецкий. Да и меч…

Жуга осёкся и умолк.

– Что – меч? – Рагнур вскочил, сжимая кулаки. Голос его сорвался на визг. – Что ты знаешь про Хануд?!

– Хануд? – переспросил, помедлив, травник. – Какой Хануд?

Рагнур замер, нависнув над Жугой и тяжело дыша, затем уселся на лежак, вынул трубку, набил её и закурил. Жуга не стал протестовать. Некоторое время они сидели молча, а вскоре послышались шаги, и в каменный закуток ввалился Бертольд. В руках его была фляга.

– Эй, Лис! Выпьем… Вот – последнее вино. – Он плюхнулся на кровать (Жуга едва успел убрать больную ногу) и приложился к горлышку: «А-ах!» Перевёл мутный взор на дварага. – А, и ты тут… З-заперли, мать вашу… Зауп… запутали ходы… – Он вдруг схватил висящее на шее распятие и воздел его над головой. – Изыди! Vade retro, Satanas! – вскричал он. – In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti!

– Убери деревяшку, смертный, – поморщился Рагнур. Пустил ноздрями дым. – И впрямь с вами с ума сойдёшь… А если б вашего Бога не распяли, а повесили, вы бы носили петлю на шее? Или виселицу? Вино у него кончилось… Терпи. Ваш Бог терпел и вам велел.

– А тебе? – ошалело выдавил монах.

– А мне – нет.

Он встал и вышел не прощаясь.

Шварц повернулся к травнику.

– Что ж делать теперь, Жуга? А? Делать-то чего?

– Ну, для начала встань.

– За… ачем?

– Ты сел на мою цепь, болван. А теперь иди и проспись. Флягу оставь!

Монах, шатаясь, удалился, и травник остался один. Поднял руку. Хоть браслет и отобрали, запястье всё ещё зудело. Он закатал штанину, послюнил палец и осторожно потрогал колено.

Раны не было, только узкий белёсый шрам.

– Всё страньше и страньше… – пробормотал он, запрокинул флягу и одним глотком допил остатки вина.

* * *

Жуга не помнил, сколько дней провёл в темнице, прежде чем однажды был разбужен шумом потасовки. Звенела сталь. Кричали. Над самой головой затопали тяжёлые шаги.

– Жуга!

Травник вскочил, не веря собственным ушам. Отбросил одеяло.

– Жуга!

– Сюда! Я здесь!

Человек в коридоре перешёл на бег, а ещё через пару мгновений в проёме возник Золтан.

– Наконец-то! – Не выпуская окровавленного меча, он вытер пот и осклабился. – Слезай. Скорее – мы долго не продержимся!

– Но… – Жуга показал на цепь.

– А, шайтан… На!

Травник опустил взгляд и вскрикнул.

На кровати лежал Хриз.

– Как…

– Потом! Всё потом! – Золтан вынул из кармана молоток. – Быстрее!

Жуга схватил клинок и потянул за рукоять. Лис ухмыльнулся с острой грани серебристого зубила.

– Бей!

Ошейник лопнул после третьего удара, и Жуга, на бегу прилаживая ножны, помчался за Золтаном. Хриз замерцал в руке, медленно принимая форму меча.

– Возьми браслет. – Хагг сунул травнику зеленоватое кольцо и усмехнулся. А в следующий миг едва не сбил с ног кого-то из Свободных. Глюм (а может, Тингер) вскрикнул и бросился обратно.

– Как… ты… нашёл их? – выдохнул Жуга на бегу. – Где?

– Один раз в жизни удалось побыть волшебником! – ответил тот, не оборачиваясь. – Сперва… А, чёрт! Бей справа!

Жуга на бегу взмахнул мечом, и выскочивший из бокового коридора двараг упал с разрубленным черепом.

– Сперва я раздобыл браслет, – продолжил Хагг. – Это оказалось не так сложно: клепсидру не успели починить, а Севелон помог разобраться со временем… Браслет всё ещё действует.

– Но… Это же мой браслет!

– Зато подвеску сорвал я! И не перебивай! Мы все в игре.

Шум битвы приближался. Похоже, в главном зале бой разгорелся не на шутку.

– Меня никто не мог заметить, так быстро для них я двигался. А завладев браслетом, смог и до меча добраться. Если б не Отрар, я бы сам…

– Что ты задумал?

– Свободные сказали, турки переходят реку. Если мы откроем шлюз…

– К-какой ещё шлюз?!

– У озера, болван! Там заклятие, я не могу…

Больше Золтан ничего не успел сказать: они свернули и с разгона влетели в самую гущу битвы.

Безумный Лис начал свой танец.

Жуга почувствовал, что звереет. Меч разил направо и налево. Кто-то из Свободных мохнатым клубком выкатился вперёд: «Давай, Лис, давай!!!» – подсёк мечом врага под колени. Потеряв в горячке боя всяческое направление, травник просто дрался, забыв и об озере, и о планах Золтана, мстя за свой позор и унижение. Хриз сносил голову любому воину, оказавшемуся в пределах досягаемости. Пощады не было никому. Мелькнула меховая физиономия Орге. Наконец, ободранный и весь в крови, невесть откуда выскочил Золтан, потянул Жугу за рубашку: «Скорее!» – и помчался по новому коридору. Вернулось чувство времени, и травник неожиданно понял, что драка продолжалась от силы минуту.

У озера не было никого. Шумел небольшой водопад у запруды. Битва постепенно затихала. Жуга, Зууб и двое Свободных сбежали вниз по лестнице и замерли, наткнувшись на стоявшего у шлюза человека. Жуга едва успел задержать удар.

– Бертольд!

– Жуга?! – Монах вытаращил глаза.

– Как ты здесь оказался?

– Это я его привёл, – послышался голос, и из темноты выступил Рагнур. Топор дварага был заткнут за пояс. – Убери оружие, Жуга, – сказал спокойно гном. – Я пришёл помочь.

– Убей его! – вскричал Орге. – Скорее!

– Нет, погоди. – Травник поднял руку и спрятал меч в ножны. Посмотрел Хранителю Лестницы в глаза. – С чего такая перемена? А? Рагнур?

Гном помедлил.

– Я долго думал над твоими словами, Лис. Ты многое сумел понять и во многом прав. Всё это я, конечно, знал и раньше, но ты заставил меня взглянуть на это с новой стороны. Народ хазад стареет. Ты ведь заметил – у нас уже нет ни женщин, ни детей. Месть захватила наши помыслы, месть выжгла наши души, оставив только прах и пепел. Как бы ни был хорош Лаутир, он выбрал тупиковый путь. Лестница ждёт, и многие ушли бы, если б не запрет. Мы охраняем её вовсе не от выродков…

– Кого ты назвал выродком?! – рявкнул, наливаясь кровью, маленький гном.

– Помолчи, Глюм! – осадил его Зууб.

– Я Тингер!

– Тем более! Нет времени ругаться. Дай ему сказать.

– Спасибо, Элидор, – кивнул Рагнур.

– Забудь это имя, – угрюмо буркнул тот. – Зови уж так, как вы привыкли: «Хагг» – «Вор».

– Это была ошибка.

– Она слишком дорого мне обошлась. Два века… Но чёрт с ней! Что ты хочешь? Что заставило тебя переметнуться?

– Лестница, – сказал тангар. – Она отпустила травника. На самом деле Лестница не только для хазад. В своё время часть Светлого Народа тоже ушла по ней. Она указывает каждому свой путь.

– Мне она пути не указала, – хмуро бросил Жуга.

– Вот как? – хмыкнул гном. – Разве ты не вышел оттуда?

Жуга не нашёл что на это возразить. Двараг был прав – один путь Лестница травнику оставила.

– Когда ты помянул Хануд, я понял, что замыслили выр… свободные. Всё стало на свои места. Я разыскал Севелона и решил вам помочь. Вам не снять заклятия Лаутира, даже тебе, сын четырёх народов, это не под силу. И ещё… – Гном помедлил. – Лаутир обманул тебя. Он ничего не сможет сделать с твоим браслетом. Сплав семи металлов не подвластен магии хазад.

– Я… – начал было Жуга, но Золтан перебил его:

– На том дурацком ошейнике тоже лежало заклятие, и тем не менее… Если шлюз нельзя открыть, это не значит, что нельзя сломать!

– Вот и я о том же, – кивнул Рагнур. – Бертольд! Что у тебя в мешке?

– А? – вскинулся монах. – В мешке? Там… зелье. Тот гремучий прах, который я…

– И ты молчал! – взвыл Золтан.

– Но я не думал…

– Дай сюда!

* * *

Заряд заложили под самый створ – тяжёлую плиту чёрного диабаза. Следуя советам Рагнура, насыпали дорожку мелких чёрных зёрен.

– Много не расходуйте, – сказал гном, – а то заряд получится слабым. Как подожжёте, сразу бегите.

– Ясно, – кивнул Золтан. – Тингер! Орге! Уходите. Монаха возьмёте с собой, выведите его на поверхность.

– Ещё чего! – возмутился маленький мохнатый гном. – А ты?

– Мы сами найдём дорогу. Идите же!

Без лишних слов монах и двараги растворились в темноте туннеля. Золтан выждал пару минут и кивнул Рагнуру: «Поджигай».

– Остановись, Рагнур! – прогремел голос.

Все трое обернулись, оказавшись лицом к лицу с королём Лаутиром. За спиной государя серебристой тенью маячил неизменный Отрар. А через мгновение гном шагнул вперёд, воздев свой жезл.

Жуга скорее бездумно, чем осознанно, вскинул руки и выкрикнул наговор.

Два слова.

Синее на белом.

Заклятие Зеркала.

Слепящий шар взорвался между ними. Ударил гром. Посыпались камни и обломки сталактитов. Часть силы, брошенной дварагом, развернуло вспять, Лаутира отшвырнуло в глубь туннеля. Отрар взлетел, крича и кувыркаясь, и с всплеском исчез в озёрной глубине. Большая часть заклятия, однако же, пробила магический щит, разметав заговорщиков прочь друг от друга и от шлюза. Воцарилась тишина, нарушаемая мерным гулом падающей воды.

Травник поднял голову. Перед глазами плавали круги. Он попытался встать, закашлялся. Сплюнул кровь, поднялся на четвереньки и со стоном повалился обратно. Разбитое тело отказывалось повиноваться. Он повернул голову и, взглядом найдя пороховую стёжку, медленно пополз к ней. Наткнулся по пути на труп Рагнура – двараг лежал вверх лицом, с развороченной грудью. Глаза его были закрыты. Основная сила удара пришлась на него.

Вершок за вершком, локоть за локтем, приволакивая ногу, травник полз вперёд, и всё равно до шлюза было далеко. Он лёг ничком, пытаясь отдышаться. Шершавый камень приятно холодил разбитое лицо.

– Жуга…

Он медленно поднял голову.

Золтан лежал весь в крови, полузасыпанный щебёнкой, смотрел на травника одним глазом. Разбитые губы шевельнулись. «Меч…» – скорее догадался, чем услыхал Жуга и потянул из ножен Хриз.

Камень на браслете запульсировал быстрее, время послушно ускорилось. Серая сталь меча текла, лис двигался, танцуя к лезвию от рукояти. Клинок был короток, но рос буквально на глазах, тянулся, словно воск, нащупывая путь среди обломков камня к тонкой дорожке рассыпанного пороха. Пять шагов… шесть… семь… восемь… «Я раскалю твой браслет»… Жуга стиснул зубы, и клинок, уже достигший толщины вязальной спицы, стал медленно нагреваться.

Последнее, что помнил травник, были вспышка и искристый огонёк, бегущий по чёрной дорожке, оставляя шлейф из пепла и густой белёсый дым.

Потом были грохот, рёв воды и темнота.

* * *

В […] году от Рождества Христова османские войска под предводительством султана Мохаммеда II двинулись на переправу через реку Яломицу близ Тырговиште. На другом берегу их ждали войско ополчения и двадцать тысяч пленных турок, посаженных на колья графом Цепешем с намерением устрашить завоевателей. Когда передовые османские сотни форсировали реку, в горах раздался страшный гул и грохот, земля задрожала, а ещё через мгновение вал бушующей воды пронёсся по реке и смёл с лица земли шесть отборных отрядов турецкой пехоты. Среди них был и командующий личной гвардией султана, Ибрагим Мустафа бен-Хадиф, чей меч и тяжёлые доспехи утянули его ко дну. Ни тела, ни оружия его не нашли.

Потрясённый султан, чей дух и без того был поколеблен зрелищем казнённых воинов, не решился наступать разъединёнными силами, отдал приказ остановить штурм и два дня спустя повернул войска обратно.

Война была остановлена.

* * *

Глаза открылись.

Он лежал на мокром и шершавом, вниз лицом. Под носом был песок, сухой, искрящийся под солнцем. По маленьким песчаным дюнам деловито бежал муравей. Остановился, повёл усиками и уверенно направился к человеку. Травник шевельнулся, и мураш в панике умчался прочь.

Жуга приподнялся на локтях, перевернулся на спину. В глаза ударил яркий свет. Был день, солнечный и тёплый. У самых ног несла свои воды Яломица. Проснулась боль. Он поморгал, привыкая к свету, сел и огляделся. И берег, и окрестный лес несли следы недавнего потопа – коряги, водоросли, лужицы, разбросанные камни… Бесчувственное тело травника застряло в прибрежных кустах.

– Эй! Кто-нибудь! – позвал он.

Ответа не было.

Жуга поднялся, медленно распрямляя занемевшие ноги, и двинулся, пошатываясь, вдоль берега. Покосился на запястье. Браслет был на руке.

Тошнило. Хотелось есть. Усталость давила на плечи. Свинцом наливалась поясница. Жуга остановился, заложив ладони за ремень, и снова огляделся. Места вокруг были знакомые – по странной прихоти судьбы бурные воды выбросили травника неподалёку от пасеки, где остался погостить Милан.

«…Ремень?!»

Травник поспешно задрал рубаху.

На чёрной пряжке тяжёлого серого кольца, обёрнутого вокруг пояса, мерцал, ухмыляясь, танцующий лис.

– Вот чёрт… – пробормотал Жуга, поскрёб рисунок ногтем и закусил губу.

Он опустил рубаху, помедлил, выбирая направление, и снова углубился в лес. Путь шёл вверх. Он часто останавливался и отдыхал, привалившись к дереву (вряд ли он поднялся снова, если б сел). Лес поредел, сквозь ветви замаячили стоящие рядами ульи, и вскоре травник услышал голоса.

– Не умеешь ты, Бертольд, мёд есть, – ворчливо говорил один. – Вот, помнится, Жуга, тот умел. Возьмёт лепёшку, маленькую ложку мёда сверху и ест, любо-дорого взглянуть. Не то что ты – как мёду зачерпнёшь, пчёлы в обморок падают.

– Ни черта он в мёде не понимал, даром что травник, – отвечал второй. – Маленькую ложку, ишь ты… Это ж мёд, а не горчица! Там вино ещё осталось?

– Угу.

– Давай, что ли…

– Давай.

Стукнули кружки.

– Жаль парня.

– Ну, дык… Не то слово! Там так рвануло – один только дым остался.

– Да… Дым – это того… Гм. Ты, часом, не куришь?

– Нет.

– Это ты зря.

Жуга улыбнулся и медленно зашагал вниз по склону.

Оправа:

Говорящий

9

– Два месяца спустя мне довелось услышать одну историю, – говорил Жуга. – Её рассказывал парнишка в придорожном кабаке. Он работал на морском пароме, в заливе. И однажды весной, холодным тёмным вечером к нему пришёл двараг. Он предложил ему работу той ночью и щедро заплатил вперёд. Парень согласился и вывел в море свой паром. На палубе были только он сам и этот старый гном, и больше никого, но парень говорил, что паром сидел в воде по самую палубу, будто был нагружен выше всякой меры. Он сплавал три раза туда и обратно, и в последний раз, отдавая пареньку вторую половину платы, гном сказал: «Ты поступил честно, не испугался и не обманул меня. Хочешь взглянуть, что ты перевозил сегодня? Надень вот это», – и гном отдал ему свой колпак. Парень надел его и увидел… Их было много там. Десятки, если не сотни. Они стояли на камнях, на берегу залива, ожидая своего предводителя. Сверху падал снег, а они просто стояли и молчали.

«Исход колена Синдри, – подтвердил медведь. – Малый народ постепенно уходит на север и дальше. Жаль. Хотя, быть может, это к лучшему для них».

– А тот старый двараг…

«Это был Севелон».

– Понятно… – Травник потеребил браслет. Камень на нём переливчато мерцал. Медведь поднял голову.

«А ты, что же, всё это время был один?»

– А почему ты спрашиваешь?

«Надо».

Травник помолчал и отвёл взгляд.

– Нет, – сказал он. – Не всё время. Не такой уж я дурак.

Закон для дурака

– Nevermore!

Огромный ворон переступил и замер недвижим, полуприкрыв глаза прозрачной плёнкой век, будто и не он только что выкрикнул неведомое слово. Народ загомонил: «Ишь, раскричался… Да нешто где так люди говорят?»

– Слыхали? – Горбун осклабился и погладил птицу кончиками пальцев. Ворон не шелохнулся, остался сидеть на его плече. Похоже, шум толпы нисколечко его не волновал. – Мне подарил его один моряк по прозвищу Хью Смолёный.

– Хую? – переспросил с усмешкой рябой, бородатый, богато одетый крестьянин. – Звучит не слишком прилично! За дело прозвали или так?

Молодуха, что стояла рядом, прыснула в кулак и закрыла фартуком лицо. В толпе загоготали.

– И чего он, значит, сказал?

– Сказал: «Больше никогда».

– А на каком это языке?

– Саксов!

– Эва куда хватил… А энто где?

– Вон там. – Горбун махнул рукой. Толпе, похоже, этого хватило. – Ну что, полюбовались говорящей птичкой? А сейчас – чудо из чудес – наша малышка расскажет любому, кто он есть, кем был и что его ждёт, а чтобы вы не думали, будто мы заранее всё разузнали, я ей завяжу глаза вот этой повязкой!

В толпе нашлись желающие проверить, так ли уж плотна тряпица, и после долго тыкались по сторонам с завязанными глазами под общий хохот поселян. Тем временем из фургончика выбралась невысокая темноволосая девчушка лет пятнадцати, отряхнула от соломы простенькое платье, с улыбкой кивнула горбатому зазывале и с готовностью подставила голову. Полоска чёрного сукна легла ей на глаза.

– Видели? Вот так. – Горбун поворотился к публике. – Ну, кто желает?

Девчонка двинулась по кругу, вытянув руку перед собой. Народ притих.

– Ну, кто? Ну, поселяне, испытайте судьбу! Мужики вы или нет? Кто первый? С первых денег не берём.

Высокий белобрысый парень протиснулся через толпу.

– Была не была! – Он протянул руку. – Давай, девка, угадывай.

На несколько мгновений воцарилась тишина.

– Тебя зовут… Миодраг, – сказала негромко девушка. – Ты с юга, из деревни Миловице. Приехал сюда вчера, а дома у тебя жена и двое детей… Два сына. Так?

Лицо у парня вытянулось.

– Так…

– Ты приехал на ярмарку купить коня, купил и уезжаешь вечером.

– Но…

– Не ходи обмывать покупку, не то лишишься кошелька, а может, и лошади тоже.

– Спасибо… – ошарашенно пробормотал белоголовый.

– А ну-ка, я! Я! – пролез к девчушке бородач. Схватил её за руку. – Давай про меня расскажи. Чего там, а?

Та помедлила, и всем стоящим рядом почудилось, что на губах её промелькнула усмешка.

– Ты – Болеслав по прозвищу Куделя, у тебя лавка в Тырговиште. Приехал ты сюда, сказав жене, что едешь к другу в Марген, а сам три дня не вылезал из тутошней корчмы. А ещё ты…

– Жена?! – подбоченясь, визгливо крикнула молодуха. – Ты же вдовцом назвался! Ах ты, старый кобель!

Неведомо откуда оказавшаяся в её руках новенькая хлебная лопата обрушилась крестьянину на голову.

– Да что ты, что! Марица! – отбрыкивался тот, прикрываясь руками под хохот толпы. – Кому ты веришь! Дык…

– Молчи, прохвост!

В толпе захохотали, и рябой крестьянин, посрамлённый, поспешил убраться.

В толпе зашевелились:

– Я!

– Мне погадай, дочка.

– Скажи-ка лучше, где пиво крепче!

Горбун, ссадив на жёрдочку чёрную птицу, двинулся по кругу вслед за девкой с шапкою в руках.

– Праведный праздник для праведных граждан – что отточенный серп для спелых колосьев! Давай, народ! Накопил деньжат, так не жадись! Всё расскажем, всё обскажем! Кто, зачем и почему! Бросай, кому сколько не жаль!

Монетки сыпались потоком. Отказа не было никому.

«Тебя зовут Василиу, ты думал ехать через Хунендоару на свадьбу к брату и завернул присмотреть подарок…»

«Ты – Йожеф из Кошице. Приехал за вином. Не покупай белое – до дому всё равно не довезёшь…»

«Ты – Николае, пивовар, приехал закупиться майским хмелем. Но если твои соседи узнают, что ты разбавляешь пиво…»

«Твоё имя Дину, ты плотогон, а приехал сюда купить платок для подружки…»

«А ты… ты…»

Пауза возникла неожиданно – просто очередная рука легла в её ладонь, и девчушка вдруг замялась, кусая бледные губы. Помедлив, пробежалась пальцами вверх по руке и отпрянула, ощутив колючий холодок браслета на запястье.

Народ притих.

– Ты… – Она всё медлила. – Ты… – Топнула ногой. – Да скажи что-нибудь!

Незнакомец поднял рыжую голову – длинные волосы качнулись, стянутые в хвост, – и посмотрел на девушку.

– Ну! – В голосе её была почти осязаемая боль.

– Развяжи глаза, – сказал негромко он.

И помолчав, добавил:

– Меня зовут Жуга.

* * *

Есть ли в мире место более странное, чем то, где только что закончилась война?

Навряд ли.

Приметить пёстрые палатки, серый полог сдвинутых возов и полосатые шатры увеселительных заведений можно было издалека. Этот небольшой, стихийно возникший на берегу реки рынок невозможно было миновать – до этого места дошла война и здесь, у трёх сожжённых деревень, нашла свою погибель. Народ медленно, не без опаски возвращался на оставленные ворогом, кому родные, а кому и новосельные места. Разорённая весенняя земля просила рук. Рабочих рук. Почуяв прибыль, вслед за поселянами потянулись торговцы и менялы, оставившие войско шинкари и маркитанты, а потом и остальные – продажные девчонки, вездесущие цыгане, актёры, мелкое ворьё, придурки, битые войною инвалиды и прочий сброд. Всё это двигалось, крутилось, разрастаясь, здесь покупали, продавали, ели, пили, развлекались и узнавали новости. Войска османов отступили, исчезли словно страшный сон. Ополчение отправилось домой. Бояре посмелей погибли, трусливых прогнала война. Законы города сюда добраться не успели, в предгорьях и в горах законов не было. А дуракам и так закон не писан.

Миновать это место было невозможно.

От маленькой палатки знахаря, увешанной пучками трав и кореньев, до места, где давали представление заезжие лицедеи, было рукой подать, и угловатый рыжий парень с хвостом волос, который завернул сюда порыться в травах, невольно потянулся посмотреть, что там за шум и толкотня. Худенькая девушка плясала на канате над людскими головами. Люди смеялись, спорили и бились об заклад. Играла скрипка, весело, задорно, необычно витиевато для бродячего артиста. Дело близилось к вечеру, и большую часть представления парень уже пропустил. Он протолкался сквозь толпу, бросил беглый взгляд на зазывалу-горбуна, на скрипача и танцовщицу, повернулся, чтоб уйти, потом остановился и присмотрелся.

Не всё было так просто. В руках у девушки был дротик, последний, судя по всему – штук десять ярких оперённых хвостиков уже унизывали деревянный шарик, что висел, качаясь, на верёвке у фургона, похожий издали на диковинную птицу. Девчонка повернулась. Бросок! Шар закрутился, ощетинившись новым пером. В толпе заулюлюкали, засвистели. Девушка спрыгнула, легко проделав пируэт, блеснула улыбкой и в два прыжка скрылась под пологом фургона. Была она невысокая, темноволосая, с маленькой грудью, на первый взгляд ещё ребёнок, и только если приглядеться, становилось видно, что в ней нет обычной для детей неровной худобы и угловатости, хребет не выпирал стерляжьей спинкой, бёдра округлились, движения были лёгкие, уверенные – неуклюжий чертёнок уже превратился в девушку, весьма красивую притом.

А дальше вдруг на сцене появился говорящий ворон, девушка вернулась, сменив рубашку и цветастые турецкие штаны на платье, и колесо весёлого гадания покатилось по толпе под смех и недовольный ропот: цыгане, мол, ещё и не то могут. Но ведь никто тебя не заставлял; понравилось – монетку брось, а коль не веришь, так и не надо! Рыжий парень и сам не заметил, как его ладонь оказалась у девушки в руке.

А там замолчала толпа.

Горбун подошёл ближе. С вопросом тронул танцовщицу за плечо. Та отмахнулась: «Погоди!» – и потянула с лица повязку. Глаза у неё оказались глубокие и тёмные, с искринкой, цвета кожуры спелого ореха, и взгляд их был тревожен.

– Жуга? – переспросила она.

– Да, – тот кивнул. – А тебя зовут… – Он прищурился: – Линора?

– Ты…

– Что?

– Но тебя ведь нет… там… – беспомощно проговорила она и подняла ладонь к виску. – Сегодня… не могу…

Ноги её подломились, и девушка медленно осела на песок.

Толпа изумлённо ахнула.

Горбун и рыжий странник одновременно метнулись вперёд, подхватывая тело. Горбун осклабился: «Не трожь!» – но травник только отмахнулся в ответ. Поднялся с девушкой на руках, огляделся: «Куда отнести?» Горбун махнул рукой:

– В повозку.

Музыка смолкла – скрипач опустил инструмент. Растерянно глянул на девушку, на горбуна и первым поспешил к фургону. Не говоря ни слова, все четверо скрылись внутри, задёрнув полотняный полог. Стало ясно, что продолжения не будет, и народ, посудачив минуту-другую, принялся расходиться.

* * *

Под вечер рынок стих, лишь с перекатов на кривой лопате полуострова доносился шум воды. У разожжённого костра сидели горбун и Жуга. Позади них, в багровых отблесках огня неровной громадой чернел фургон. Чуть поодаль два пегих облезлых вола хрустели охапкой соломы.

Горбун был коренаст и рыж. Не так, как странник, с его огненным сполохом, но тёмной рыжиной подпалённого меха, будто был посыпан толчёным кирпичом. Нахохлившись, он сидел на корточках, завернувшись в старый плащ, носатый, сам похожий на птицу. Говорящий ворон дремал, забравшись на задок фургона. В руках у горбуна была сковорода.

– Нечасто нам срывают представления, – потряхивая над огнём бугристую ячменную лепёшку, говорил он. Голос его был ровен и задумчив. – Можешь гордиться, Лис, – тебе это удалось.

– Я не нарочно, – хмуро отозвался тот.

– Верю, что не нарочно… – Горбун затянулся трубкой, выпустил дым. Помолчал. – Давно ты здесь?

– На ярмарке?

– Да.

– Сегодня пришёл.

– А направляешься куда?

Жуга пожал плечами. Поворошил прутиком в костре. Поднял взгляд на горбуна.

– Зачем ты спрашиваешь?

– Мы завтра уезжаем. А Линора хочет, чтоб ты ехал с нами.

– С вами? Я? – Странник слегка опешил. – Чего ради?

– Ты странный малый, Лис. Смыслишь в травах – эвон сколько их набрал. Да ещё Иваш сказал, что ты на свирели играешь и по углям мастер ходить, по горячим. А я…

– Иваш… – пробормотал Жуга. Прошёлся пятернёй по волосам. – Ну конечно! А я-то вспомнить не мог, где я его видел…

– …а я ищу таких, как я, – продолжал меж тем горбун, – сумасшедших и смешных, сумасшедших и больных.

– Почему?

– Почему? – усмехнулся тот. – Потому что над дураками нет суда. Взять, к примеру, меня. Кто бы мне поверил, если б я был прав? Кто бы мне поверил, если б я был лжив? Кто бы мне поверил, если б я был трезв? Кто б меня услышал, если б я был умён? Так что пока не поздно – пошёл с ума прочь! Понял? – Он помолчал, попыхивая трубкой, потыкал ножом лепёшку, снял её, побросал из ладони в ладонь и разломил пополам. – Держи, – протянул травнику. – И ложись спать, а то завтра выезжаем рано.

– Спасибо. Послушай, Роджер… с чего ты взял, что я соглашусь?

– Линора сказала, что согласишься.

Жуга откусил от лепёшки. С шипением всасывая воздух, повалял горячий ком во рту. Проглотил и нахмурился.

– Линора… Она в самом деле видит, что будет?

Горбун пожал плечами:

– Как когда.

Травник помедлил.

– Едете-то, хоть скажи, куда?

– Какая разница!

– Похоже, мне с вами и впрямь по пути, – усмехнулся Жуга. – Ладно. Уговорил. Не зря же говорят, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Не боишься, что вам в тягость буду?

– Кашу слезами не испортишь.

* * *

Раскинув крылья полукруглым веером, сверкая золотом расколотой лучины, деревянная птица парила под пологом фургона. Толчки и тряска на ухабах заставляли её двигаться, кружась и колыхаясь на бечёвке, жить, пускай не настоящей, но всё-таки жизнью. На брюшке, на боках, на голове виднелись оспинки булавочных уколов. Говорящий ворон восседал на сундуке и наблюдал за ней с презрительной меланхолией во взгляде. Чувствовалось, что он уже давно раскусил, что за самозванка поселилась у него над головой, и не обращал на неё особого внимания. Эта птица никогда бы не смогла заговорить.

Светало. Фургон бродячих акробатов медленно ехал на восток. Утро выдалось холодным и сырым. От овчин, лежащих в головах, тянуло кислым. Май сатанел: то тут, то там зелёная трава белела инеем. Убаюкивающе поскрипывали колёса. Жуга облюбовал большой мешок, набитый мягким, и лежал, закутавшись в тулуп и глядя, как уходит вдаль из-под колёс щербатая дорога. Порою ворон шевелился, чистил перья, снова замирал. Взгляд травника то и дело отвлекался на него и на резную безделушку.

– Роджер!

– Что? – негромко отозвался тот с невидимых отсюда козел.

– Откуда эта птица?

– Которая? Из дерева?

– Ага.

– Мне подарил её один мой приятель. Нездешний. С севера. А что?

– Так, ничего. Красиво.

– Линора упражняется на ней. Бросает дротики.

За занавеской зашуршало, и Жуга умолк. Дотронулся до птицы и отдёрнул руку – браслет на руке вдруг полыхнул оправленным в зеленоватый сплав опалом, болью отозвался в локте и запястье. «Опять… – подумалось Жуге, он закусил губу и принялся разминать руку. – Что на этот раз?»

– Эй, Лис! – окликнул травника горбун. – Чего примолк? Линору, что ли, разбудить боишься? – Он усмехнулся. – Так уж не спят они, поди.

Как будто в подтверждение сказанного, за занавеской вновь послышалась возня, женский голос произнёс: «Я сама». Было слышно, как девчонка, невидимая отсюда, взобралась на козлы к горбуну. Скрипач Иваш (а спал он там же, впереди) как видно, просыпаться не спешил.

Неожиданно фургон замедлил ход.

– Здорово, страннички! – окликнул горбуна густой негромкий бас. – Не подвезёте?

Жуга насторожённо замер. Вскинул голову, прислушался. Сидел он сзади и потому не мог увидеть говорившего, но голос… Голос показался травнику до странности знакомым. «Неужели…»

Сердце его в волнении ускорило бег.

– А по пути ли нам, чтоб подвозить? – вопросом на вопрос ответил Роджер.

– Это как посмотреть. Коль вы и дальше по дороге едете, то да. Я заплачу. Во, менку видишь?

– Маловато будет.

– Так ведь и поеду до развилки. А если что, потом сочтёмся… Или спешите куда?

– Да нет, не торопимся. Сам знаешь, тише едешь – легче спишь.

– Ну, это по мне. Так подвезёшь?

– Ладно. – Голос горбуна смягчился. – Залезай.

Замедлив шаг, неожиданный попутчик пропустил повозку и с коротким «Оп!» запрыгнул на задок. Высокий, с тёмной и густой короткой бородой, он подобрал синий тёплый плащ и зашуршал соломой, устраиваясь поудобнее. Снял с плеча синий же свёрток потёртого бархата, в котором без труда угадывалась лютня, и заоглядывался в поисках укромного местечка для него, как вдруг наткнулся взглядом на травника и замер, поражённый.

Мгновение они молчали, глядя друг на друга.

– Ты?.. – наконец сказал поэт.

Жуга кивнул и усмехнулся:

– Я, Вайда. Я.

Горбун на козлах обернулся.

– А вы чего, знакомы?

Фургон ехал, скрипели колёса, а неловкая пауза всё длилась и длилась. Им, несомненно, было о чём поговорить, этим двоим, но Вайда чувствовал себя неловко, чтобы начинать, а Жуга молчал.

– Давно не виделись, – наконец сказал рифмач.

– Давненько, – кивнул Жуга.

– А я искал тебя, – задумчиво продолжил Вайда. – Веришь ли, всё эти месяцы искал. И вот поди ж ты, встретились. Как ты? Всё бродишь?

– Всё брожу, – кивнул Жуга.

– Я слышал о тебе. Та башня. Викинг Олав…

– Всякое бывало.

Поэт с прищуром посмотрел на травника. Потрогал лютню. Тенькнула струна.

– А ты изменился, рыжий. Не хочешь рассказать?

– Не хочу. – Он поднял взгляд. – За этим ты меня искал?

– Ты словно и не рад меня встретить.

– Нет, почему же, – улыбнулся травник, – рад. Рад видеть тебя здоровым, рад узнать, что Яльмар жив…

Вайда покачал головой. Посмотрел на травника.

– Ох, Жуга, темнишь ты. Может, всё-таки расскажешь? Вдруг да помогу.

На козлах впереди зашевелился Роджер.

– Эй, как тебя там…

– Вайда я.

– Лютня вроде там у тебя. Может, споёшь? Всё ехать веселей.

Рифмач, недовольный, открыл было рот, чтоб отказать, посмотрел на Жугу и осёкся.

– Спой, рифмач, – сказал негромко травник. – Так лучше будет. Как-нибудь потом поговорим.

Вайда кивнул, подстроил лютню и запел:

По длинным лентам ста дорог,

Не заезжая в города,

Фургончик старый долгий срок

Спешит неведомо куда.

Из леса в лес, из дола в дол

Невозмутимо, как всегда,

Влечёт повозку старый вол,

Минуя мили и года.

Возница не грустит ничуть,

Хотя в заплатах старый плащ.

Без остановок держит путь

Повозка вдоль зелёных чащ.

Бродячий цирк иль балаган —

Актёров странствующий дом?

Отбившийся фургон цыган?

Или торговец едет в нём?

«Ответь мне, странник, – я спросил, —

Что ждёт тебя в конце пути?

Зачем ты тратишь столько сил

И что стремишься ты найти?»

«Не так всё просто, – он сказал, —

Сто раз, от деда и отца,

Простую правду я слыхал:

Дороге этой нет конца.

Из мира в мир, сквозь ночь и день,

Взбираясь вверх, сбегая вниз,

Ведёт она, пронзая тень,

Туда, где светел мир и чист.

И только кто не стар душой,

Желая, чтоб сбылись мечты,

Забыв покой, уйдёт со мной.

Теперь решай, идёшь ли ты».

Я не сказал ни «да», ни «нет»,

Лишь изумлённо промолчал.

Повозки той растаял след,

Но голос ещё много лет

«Идёшь ли ты? Идёшь иль нет?» —

В ушах моих звучал.

– Вот уважил так уважил, – помолчав, сказал горбун. – Спасибо. Как есть про нас песня. По больному месту, да калёным швом, по открытой ране, да сырой землёй… Чья хоть песня-то?

– Моя, – ответил Вайда, зачехлил свой инструмент и завалился спать.

* * *

Это была деревня. Пустая и отчасти погорелая. Отчасти, ибо все дома остались целы, и только деревянную церковь турки пожгли. Насколько знал Жуга (и Вайда не замедлил это подтвердить), османы редко уничтожали христианские храмы, предпочитая скопом обращать всех поселян в свою веру, а церковь переделывать в мечеть. Делалось это довольно быстро. Однако здесь всё было иначе.

– Это Микеш, – хмуро ответил бард, когда горбун спросил его об этом. – Здешний священник не пожелал уходить. Турки сожгли его. Вместе с храмом.

Горбун кивнул, раскуривая трубку.

– Вот так всегда, – задумчиво сказал он. – Всё, что было – не было и нету… Всё как у людей. Новая весна, и что? Толще видим, жарче жрём, круче гадим, глубже мрём… с каждым страхом, с каждой весной. Земля смердит до самых звёзд. Только и осталось – подвязать штаны продолговатым ремешком и ступать вперёд, надеясь, что была и у тебя когда-то жизнь как сметана, жизнь как перина…

В молчании они проехали безлюдной улицей, пару раз останавливаясь с намерением заночевать в каком-нибудь доме, но всякий раз двигались дальше: приземистые хаты, некогда уютные и светлые, стояли выбранные дочиста, с полуразобранными крышами и выбитыми окнами, полные мусора и нечистот. В итоге странники оставили деревню в стороне и добрались до берега реки, где встали на ночлег. Горбун распряг волов, Линора и Иваш занялись готовкой и костром. Жуга принёс им воды и ушёл к реке, где и остался.

Вечерело. С юга потянуло ветерком. Нагревшаяся за день земля исходила медленным теплом. Май, знаменитый злыми утренниками, выдался удивительно щедрым на тёплые вечера. Бурливая в верховьях Яломица разлилась широким тихим омутом. Обрывистый и низкий, поросший густым кустарником берег был пологим и неожиданно сухим. Травник уселся, свесив ноги, и некоторое время молча глядел на бегущую воду, на лес и тёмные вершины недалёких гор.

За спиной послышались шаги.

– Жуга…

Он медленно обернулся и посмотрел на Линору. Её хрупкая фигурка возникла на берегу совершенно неожиданно – белое платье на фоне кустов. Шагнула вперёд.

– Можно… я тоже тут посижу?

Травник неопределённо пожал плечами, мол, садись. Покосился на свой браслет. Ничего не происходило – камень был тёмен и чист. Девушка меж тем подошла, легко и неслышно ступая, подобрала юбки и села рядом. Вздохнула.

– Тихо как, – повернулась к травнику. – Зачем ты ушёл?

– Так… Захотелось.

Сам не понимая, почему он сказал ей правду. Он и впрямь решил побыть один. Говорить не хотелось. Думать не хотелось. Оборачиваться тоже не хотелось, тем более что травник и так чувствовал затылком её пристальный взгляд.

– Кто ты? – вдруг спросила она. – С тех пор, как я поняла, что могу видеть в людях, мне никогда не было так… так…

Жуга повернул голову.

– Как?

– Страшно! – Линора скомкала подол. – Тебя как будто нет… Ты понимаешь? Вовсе нет. У меня было такое чувство, будто ты… уже умер.

Он вздрогнул. Повернулся к ней.

– Что ты сказала?

– Я сказала, – терпеливо повторила та, – что у меня было такое чувство, будто ты уже умер. Я ничего не смогла узнать. Там словно бы стена и пустота. И будто что-то ещё… только я не понимаю, что.

– Вот как? – пробормотал Жуга и усмехнулся. Взъерошил рукой непослушные рыжие волосы. – Интересно… Ты для этого попросила меня поехать с вами?

– Нет. Я просто знала, что так будет. Но это ведь сбылось?

– Ну… Да.

– Я не могу угадать твоё имя… Чему ты смеёшься?

– Забавно. Впервые кто-то пробует его угадать.

– Расскажи о себе.

Жуга вдруг сделался серьёзен. Нахохлился, подбирая ноги под себя. Помолчал.

– Я горец. Валах. Травник. Люди зовут меня Лисом. Справедливо, нет, не знаю. С гор я ушёл – там мои друзья обернулись врагами. Что ещё?

– Вчера ты называл себя – Жуга.

– Ну, называл. Так меня дразнили в детстве, – неожиданно для самого себя с неловкостью признался он. – За волосы. Огнём, мол, жжённый… И за нрав. Что суечусь когда не надо.

– Странное прозвание.

– Почему?

– На севере так или похоже называют первый тонкий лёд у берегов. На востоке – первый сильный снег на грани осени и зимы.

– Ну, называют, и шут с ними, – пробурчал Жуга. – Я-то при чём?

– Не сердись. – Линора придвинулась поближе. Коснулась травника рукой. – Я не хотела тебя обидеть… – Ладонь её скользнула вниз по спине и удивлённо замерла, наткнувшись на широкое жёсткое кольцо, охватившее талию травника. – Ой. Что там у тебя?

– Там? Меч, – с явной неохотой ответил тот.

«Зачем я ей это говорю?» – мелькнула мысль.

Жуга уже и сам был не рад, что завязал этот разговор. Меч он раздобыл недавно, при обстоятельствах, вспоминать которые не очень хотелось, хотя похвастать было чем – то был клинок работы подгорных мастеров малого народа западных дварагов, Хриз Серая Сталь из рода Трёх Изменчивых.

Хвастать, однако, не было ни резона, ни желания.

Кто только дёрнул за язык?

Он покосился на Линору. Может, прогнать? И почувствовал – поздно: в ореховых глазах девчушки уже зажёгся любопытный огонёк. Она вскочила на колени:

– Меч? Откуда? Покажи!

Махнув рукой (ну, меч, и что с того, что меч?), Жуга задрал рубаху, потянул за рукоять, и клинок с чуть слышным звоном словно сам собою распрямился в руке.

Воцарилась тишина.

– У-у… – наконец разочарованно протянула девушка и замолкла.

Жуга перевёл взгляд на лезвие меча и замер, поражённый.

Та железяка, что была в его руках, должно быть, пролежала в земле лет десять, проржавев от острия до рукояти. Не было ни пятнышка чистого металла. Жуга ошеломлённо перевернул его в руке; блеснула тонкой нитью гравировка – пляшущий у рукояти лис.

– Что за чёрт…

– Я тоже такие видала, – равнодушно сказала Линора. – Их после войны много валяется. – Она встала и молча оправила платье. Тронула травника за плечо. – Пойдём, скоро ужин поспеет.

– Иди пока одна, – не отрывая взгляда от меча, сдавленно ответил тот. – Я подойду сейчас. Мне надо здесь побыть ещё немного… одному.

– Жуга.

– Что? – Тот обернулся. Поднял взгляд («Ну и глаза у чертовки!» – подумалось ему). – Чего ещё?

– Зови меня просто Ли.

Он не нашёлся что ответить, лишь кивнул, и девушка растворилась в кустах так же быстро, как появилась.

Однако не прошло и двух минут, как снова раздались шаги, и на берег вышел Вайда. Завидел травника, без лишних слов подошёл, подогнул под себя край плаща и уселся рядом.

– Ну давай, – сказал он, – выкладывай, что у тебя.

Жуга вздохнул. Повертел в руках клинок и воткнул его в землю. Посмотрел на рифмача.

– С чего начать?

– По порядку.

* * *

– Понимаешь, Вайда, – сплетая нервно пальцы рук, заговорил Жуга, – я не знаю, что сказать. Как первый раз посмотришь – вроде всё хорошо. Но потом…

– Ты вечно ждёшь неприятностей. Что ж удивительного, что ты их находишь? Или они тебя находят. Сейчас-то что тебя гнетёт?

– Пока что ничего. Но этот фургон…

– А что – фургон?

– Они же циркачи, Вайда. Музыканты, лицедеи… Ли, например, канатная танцовщица.

– Ли? А, та девчонка… Ну. И что?

Жуга поворотился к рифмачу.

– Чего им надо на юге? Здесь нет ни одного жилого места, все сбежали от войны. Есть, конечно, ярмарка у реки, но мы ведь оттуда и выехали… Чего здесь ищет Роджер?

Рифмач нахмурился. Поскрёб в затылке.

– Да, странно. Я об этом не подумал. Хотя, если посмотреть с другой стороны, здесь есть два-три замка, удержавшие осаду, да и дорога в обход реки ведёт в Ноул-Сасэск.

– В Ноул-Сасэск есть более короткий путь.

– Кто знает? Может, Роджер просто мародёров боится. Это всё, что тебя тревожит?

– Нет, не всё. Эта девчонка… Понимаешь, Вайда, она ведунья. Читает прошлое, предсказывает будущее. И вот она…

– Эка невидаль! – негромко рассмеялся поэт. – Встречал я таких, и не раз. Всё делается просто: наговоришь с три короба, а сбудется ли, нет – поди проверь. Я тоже так умею. Хочешь? Вот: завтра будет новый день! И только попробуй скажи, что я не прав.

– Отчего же, прав, конечно. – Травник улыбнулся. Взъерошил волосы рукой. – Но тут всё честно. У неё на самом деле дар, это я тебе как травник говорю. Это похоже на то, как я угадываю имя или влезаю в чей-нибудь сон. Мне, правда, браслет помогает…

– Даже если так, что с того?

– Линора не смогла сказать про меня ничего. Только предсказала… попросила, чтобы я поехал с ними. А я…

– И ты поехал, – закончил Вайда.

– Ну. – Жуга опустил взгляд и залился краской.

Рифмач поцокал языком и усмехнулся:

– Э, друг Жуга… Да ты, похоже, влюбился.

– Я? Нет… а впрочем, да… Наверное да. Не знаю. Может быть. Она…

– Влюбился. Втрескался. По уши. Это я тебе как поэт говорю.

– Да помолчи ты! – рявкнул Жуга так, что Вайда подскочил на месте. – Дай объяснить. – Он собрался с мыслями и продолжил: – Здесь непонятно. Да, я хочу её любить. Хочу её, но…

– Ну, это как раз понятно… – вставил неуёмный Вайда и осёкся, перехватив испепеляющий взгляд травника.

– Мне продолжать или не надо? – холодно осведомился тот. Поэт кивнул и постарался придать лицу серьёзное выражение. – Так вот. Подумай сам: когда я успел в неё влюбиться? Ладно бы красавица, чтоб глаз не отвести, тогда понятно, или, положим, просто по сердцу пришлась, так ведь пацанка ещё, да и знаю я её два дня! Да и не водилось за мной такого, чтобы девка – хлоп глазами, пальчиком поманила, я и лапки кверху. Девчонки, те, бывает, навоображают чёрт-те чего да и влюбятся за сутки, но чтоб я вот так… Ни в жисть не думал. – Он вздохнул и помотал головой. – Ну, ладно. Пускай влюбился. Но почему у меня такое чувство, что меня… подталкивают к этому? Как будто всё это… подстроено, что ли. Вот…

– Так ты любишь её или нет?

– Не знаю.

– А она тебя?

– Не знаю.

– Дурак ты, Жуга, – покачал головой рифмач. – Ой, дурак…

Тот поднял голову.

– Вот и Роджер меня тоже в дураки норовит записать. С чего бы, а?

И он умолк.

Вайда вздохнул и плотнее закутался в плащ. Поёжился.

– Что-то холодно сегодня… С тех самых пор согреться не могу, как ты меня из ямы вытащил. Как будто всегда стою в тени. Дороговато дался мне Тёплый Стан. Может, хоть летом оттаю?

– Оттаешь, если вспоминать поменьше будешь. Это в памяти ты мёрзнешь, не взаправду. Пройдёт.

– Я ведь искал тебя, чтоб поблагодарить. Не успел тогда – уж очень быстро ты ушёл. Да, изменился ты, – задумчиво проговорил рифмач. – Мечом, гляжу, обзавёлся, хромать перестал. В одном только прежним остался – всюду сам себе преграды строишь.

Травник хмыкнул и пожал плечами. Посмотрел на Вайду.

– Может, просто другие их не видят?

* * *

– Сидишь?

Вот теперь Жуга вздрогнул.

Горбун возник на берегу будто ниоткуда. Слух у травника был острее некуда, и всё же Роджер ухитрился подойти бесшумно.

– Ну, сиди-сиди, – кивнул он, сам, однако, не садясь. – Много высидишь.

– Зачем пришёл?

– Поговорить надо, рыжий. О тебе.

Он вынул трубку и кисет, стукнул кресалом и раздул трут. Закурил и после паузы продолжил:

– Ли требует, чтоб ты ехал с нами и дальше.

– А ты как бы против?

– О как ты заговорил! – усмехнулся горбун, попыхивая трубкой. – Да… Я против. И дело даже не в том, что это просто очередная девчоночья блажь. И не в том, что ты мне нравишься. Просто я надеялся, что в этот раз обойдётся. Но, видно, все влюблённые – дураки. И ты тоже.

– Как…

– Только слепой не догадается. Да ты не обижайся. Ты знаешь, чем отличается обычный человек от дурака? Обычный человек мечтает, чтоб его любимая упала в реку и он бы её спас. А дурак… – Он затянулся. – Дурак мечтает, чтоб она никогда не упала в реку. Таких не любят, Лис. Ты уходи. Так надо. Нельзя вам вместе. Ты умеешь плакать, ты скоро умрёшь. Так что уходи, пока ещё можешь уйти.

– Так это ты, стало быть, обо мне заботишься? – криво улыбнулся Жуга. – Зря. Давай гони меня. Я пойду вслед за вами.

– Не советую. Два дня, Жуга. Два дня ты можешь ехать с нами. Потом наши дороги разойдутся. У меня свои дела. Ты понял?

– Нет.

– Тебе же хуже. И не надейся на свой меч – в этих делах он тебе не защита.

Роджер выколотил трубку о башмак и встал.

– Ладно. Кто не обломался, тем ещё предстоит. Идём кашу есть.

И сказавши так, он повернулся и ушёл.

Меж тем уже заметно стемнело. И впрямь пора было идти к костру. Жуга подался вперёд и потянул за рукоять. Хриз мягко вышел из земли, поблёскивая серебристым лезвием. Ржавчина исчезла. Лис скалился с клейма.

– Ну что, доволен? – проворчал угрюмо травник. – И ты туда же. Спрятался. Выставил меня перед девчонкой дураком… Тебе-то это зачем?

Клинок молчал.

Жуга задрал рубаху, нащупывая устье и выругался, порезав палец. Похолодел невольно: так можно и живот распороть! Хриз, как всегда, под вечер начинал чудить – то было его время. Капли крови упали на землю, и почти сразу полыхнул в браслете чёрный камень. Травник нахмурился: «Да что вы все, сговорились, что ли?» Встал, направился к кустам, прислушался и вдруг замедлил шаг. Остановился, глядя в темноту.

– Давай, чего уж, – сказал он, – выходи. Я ведь всё равно тебя вижу.

Кусты расступились, и к травнику вышел Иваш.

– Слышь, рыжий, – хрипло сказал он. – Ты уходи. Добром прошу, уходи.

Жуга не ответил, и тогда скрипач шагнул вперёд. Он был бос. Белые волосы растрепались. Катаная шляпа сбилась на затылок. В проёме распахнутой овчинной безрукавки мелькнула голая, в длинных царапинах грудь.

– Ты понял меня? Оба уходите. Ты и Вайда! Завтра же!

Травник поднял взгляд, и голубые глаза его странно блеснули в темноте.

– Остынь, Иваш, – хмуро сказал он. – Твоих мне только советов не хватало. Я уж как-нибудь сам решу, чего мне делать и куда идти.

Иваш сжал кулаки.

– Не оставишь Линору в покое – пеняй на себя! – прошипел он травнику в лицо и с треском исчез в кустах.

Жуга вздохнул, покачал головой и направился к укрывшемуся за деревьями фургону.

* * *

Ночь выдалась холодной. Вызвездило. Покончив с ужином, Жуга взял из фургона две облезлые шкуры, одеяло и улёгся под повозкой на случай неожиданного дождя. Снял и спрятал в мешок свой браслет и долго лежал, размышляя, пока не уснул.

Проснулся он от шороха. Прислушался насторожённо. Ни звука не было в ночи. Костёр давно погас, лишь угольки красными глазами пялились во тьму. И всё же…

Шорох повторился, и травник окончательно уверился в своей догадке.

Кто-то полз.

Жуга не шевельнулся, не издал ни звука, лишь рука скользнула под рубаху, нащупывая рубчатую рукоять меча. Пальцы сжались…

…и расслабились.

– Это я.

И снова тихий шорох. Неясный контур девичьего тела в темноте.

– Ли?

Холодное тело забралось под одеяло.

Она была нага…

…она пахла мёдом и полынью…

…горчичным семенем и молоком…

…сосной и тополиным пухом…

…всем и ничем.

У травника закружилась голова.

– Зачем…

Узкая ладошка закрыла ему рот, и он умолк.

– Молчи. Пожалуйста, молчи.

Линора придвинулась ближе.

– Ты сумасшедшая, – выдохнул травник, едва ладонь убралась с его лица.

– Как и ты, – просто ответила та.

Их губы слились, и травник почти против воли прижал её к себе. Зарылся лицом в шелковистые тёмные волосы. Сомнения, досада, неуверенность – всё вдруг покинуло его, осталась только беспричинная злость – на Роджера, на Вайду, на Иваша. Злость и желание любить. Почти не глядя, он разогнул кольцо меча, положил его в изголовье вместе с ножнами и, путаясь в рукавах, принялся стягивать рубаху.

Какие, к чёрту, мысли?! Кого там Бог лишает разума?

Все влюблённые – дураки…

Они любили друг друга в мокрой траве и старых волчьих шкурах, забыв себя, забыв про всех, забывши всё, шепча белиберду и тихо смеясь, когда кто-то ударялся головой о днище фургона. А потом – ещё. И ещё.

– Люблю тебя…

– Люблю тебя…

Линора нащупала руку травника. Ладонь к ладони.

– Я и ты… – улыбнулась она. – Ли и… Лис…

Подняла руку к затылку. Что-то кольнуло травника в грудь. Он наклонил голову.

В руках у девушки был дротик. Травник перехватил умоляющий взгляд карих глаз. Губы её шевельнулись: «Дай. Пожалуйста…» Сил возражать у Жуги не было, и он лишь молча наблюдал, как остриё дротика движется вниз, к животу, распарывая кожу. Кровь проступила тонкой нитью, набухла, потекла неровной струйкой. Линора отложила дротик, нагнулась над Жугой и жадно приникла губами к разрезу. Подняла к травнику заляпанную кровью мордочку. Улыбнулась мягко, виновато. Провела рукой вдоль раны, собирая кровь в ладонь. Вновь посмотрела на Жугу.

Некоторое время они лежали в тишине.

– А ведь ты вампир, девочка, – убеждённо сказал Жуга. – Я прав?

Та кивнула.

– Вот значит, как… – Он вздохнул. Всё сразу стало на свои места – и предсказания, и неожиданная страсть, и всякое иное прочее.

Мало кто задаётся вопросом, почему вампира никогда не убивают те, у кого он пьёт кровь. А ответ прост.

Потому, что любят.

– Прости. – Она села. – Я не могла… Я… я сейчас уйду.

Жуга помедлил, протянул руку, положил ладонь Линоре на затылок и медленно привлёк её к груди, туда, где струился багровый ручеёк.

– У нас, валахов, есть поговорка, – сказал он: – «Мужчина, полюбивший женщину-вампира, не обязательно умрёт сейчас, но он не будет и жить вечно». Так что, пей… Пей.

* * *

Впрок выспаться нельзя – Жуга давно усвоил эту старую истину, хотя каждый раз надеялся, что это удастся. Не удалось и сейчас – утренний холодок заставил странников подняться ни свет ни заря. Зевая и щурясь спросонья, травник вылез из-под фургона и подсел к костру. Есть хотелось неимоверно. В котелке ещё осталась холодная чечевица, Жуга, не умываясь, нагрузил ею с верхом деревянную миску и принялся за еду.

– Экий на тебя жор напал! – понимающе усмехнулся Вайда. Рифмач сидел рядом, пощипывая лютневые струны. Жуга наконец прожевался. Глотнул воды из кружки.

– Ты чего такой смурной? – спросил он.

– Да видишь – струну порвал. И запасные кончились.

– У скрипача спроси.

– Да спрашивал уже, – отмахнулся Вайда. – Есть, говорит, в запасе два бунта для скрипки. Я пробовал натянуть – короткие…

Жуга вдруг насторожился. Отложил миску, проверил, на месте ли меч, и окликнул горбуна:

– Роджер! Вроде едет кто-то!

И впрямь, со стороны дороги был явственно слышен перестук копыт, а через полминуты показался небольшой отряд верховых. Завидев притулившийся у берега фургон, они свернули к нему и окружили поляну. Кони фыркали, переступали, звякая збруёй и шумно дыша, от раздувающихся боков валил пар. Запахло кислым лошадиным потом. Всадники спешились, поправляя амуницию и осматриваясь. Было их семеро, все рослые, добротно, тепло одетые, при саблях, с луками. Их предводитель – высокий и худой, по-военному гибкий малый лет тридцати с выбритым до синевы лицом соскочил с коня, одёрнул потрёпанную серую хламиду и направился к костру. Остальные разбрелись по поляне.

– Не дёргайтесь, но будьте настороже, – не выпуская трубки изо рта, пробормотал Роджер. – Это не разбойники.

Жуга кивнул и предпочёл промолчать.

Горбун привстал. Приподнял шляпу.

– Доброго здоровья, – приветственно сказал он. – Чем привлёк вас мой фургон?

Не доходя шагов пяти, главарь остановился. Посмотрел на горбуна, на Вайду, на Жугу. Взгляд его был холоден, как зима.

– Кто вы такие?

Вопрос упал и канул в тишину. Как раз в этот миг показались Линора и Иваш в сопровождении рослого детины, плотоядно поглядывавшего на стройную фигурку девушки.

– Обыскать, – коротко бросил предводитель. Кто-то полез в фургон. Обшарив карманы странников и не найдя ничего интересного, за исключением пары талеров, сразу перекочевавших в бездонные солдатские сумки, Иваша и Линору вытолкнули к костру.

– Ну? – нетерпеливо бросил предводитель.

– Артисты, ваша милость, – ответил Роджер.

– Артисты? – Тот поднял бровь. – Посмотри на себя – какой из тебя артист! Что ты можешь?

Не говоря ни слова, Роджер вынул из кармана четыре раскрашенных шарика чуть больше грецкого ореха и подбросил в воздух. Цветные пятна замелькали радужной дугой. Горбун поймал все шарики одной рукой, сжал ладонь в кулак, подул в него и развернул в воздухе тонкий большой платок. Вынул из-за уха шарик, ловко покрутил его меж пальцев, затем, непонятно откуда прибавил к нему остальные три, сложил их на коленях, накрыл получившуюся пирамидку платком и с размаху пришлёпнул ладонью. Платок смялся – шарики исчезли. Послышались довольные смешки. Похоже, представление понравилось. Предводитель, однако, нахмурился.

– Ну, хорошо, – сказал он. – Понятно. Этот играет на лютне, этот – на скрипке. А девка что делает?

– Разное, – ответил Роджер. – Предсказывает, желания угадывает, вещи спрятанные находит, на канате пляшет…

– А этот?

Длинный палец, обтянутый потёртой тканью перчатки, указал на Жугу. На пару секунд воцарилось напряжённое молчание.

– По углям босиком хожу, – буркнул тот.

– Ха! – усмехнулся предводитель. – Так-таки и по углям? Ты ещё скажи, что стрелы ловишь.

Травник поднял голову. Под кожей на его лице заходили желваки.

– Могу и стрелы, – сказал он.

Солдаты заинтересованно подались вперёд – нечасто на такую забаву глянуть можно. Стрелы – не угли, костра разводить не надо. «Поймает! Не поймает!» – слышалось меж ними. Звякнули монеты.

– Дерек! – не оборачиваясь, позвал предводитель и протянул руку. – Лук! – Он повернулся к травнику. – Становись у фургона, циркач. За хвастовство полагается платить. Сейчас проверим, на что ты способен. Двадцать шагов тебя устроит?

Жуга покосился на фургон.

– Если не покажется слишком далеко, то лучше двадцать пять.

Тем временем принесли лук и колчан. Предводитель отряда отсчитал двадцать пять шагов и наложил стрелу на тетиву. Остальные скучились у него за спиной. Линора, стоя в стороне, покусывала кулак. Повернувшись боком, травник стянул рубашку и встал у борта фургона. Подвигался, проверяя, не скользят ли башмаки, убрал с земли пару камешков. Сосредоточился. Время привычно замедлило бег. Жуга вздохнул и поднял взгляд.

– Я готов.

Лук разогнулся. Чуть прянув назад, травник взмахнул рукой и продемонстрировал зажатую в кулаке стрелу. Бросил её на землю. Со стороны полукруга зрителей донёсся изумлённый вздох. Один лишь предводитель остался невозмутим и снова потянулся к колчану.

С коротким разрывом вторая стрела сорвалась с тетивы и снова упала, пойманная в воздухе.

Предводитель ухмыльнулся. Отложил в сторону лук.

– Дерек! – вновь окликнул он. – Арбалет!

Он присоединил к арбалету рычаг, натянул стальную тетиву, положил на ложе куцый арбалетный болт и вскинул оружие к плечу. Травник сглотнул и взглядом отыскал Линору. Та покачала головой. «Не лови», – одними губами прошептала она.

Предводитель спустил курок. С коротким «Бам!» болт пробил доску и застрял там. Жуга запоздало махнул рукой. Зрители возбужденно зашумели, предводитель, криво улыбаясь, погладил чёрное ложе и передал арбалет стоявшему рядом всаднику.

– Фокусы фокусами, – сказал он, подойдя к Жуге, – а против доброго старого арбалета ничего не устоит.

Коротким движением отломив стрелу, он помахал древком перед носом у травника и указал на засевший в борту осколок металла.

– Это вам на память, чтобы знали своё место. Эй, вы! – Он повернулся к всадникам. – Все в сёдла! Пошевеливайтесь!

И первым вскочил на коня.

Отряд выехал на дорогу, конский топот перешёл в галоп, и вскоре всадники скрылись за поворотом.

– Дурак! – Линора бросилась к Жуге. – Зачем тебе это было нужно? Ну зачем?!

– Да, это… – кивнул Вайда. – Ты и впрямь того… маху дал.

Роджер подошёл к костру, поворошил золу, отыскал уголёк и разжёг свою кривую трубку. Помолчал.

– Вот что, Лис, – сказал он наконец. – Уходи.

И принялся запрягать волов. Линора метнулась было к нему, но тот лишь покачал головой в ответ.

Жуга молчал. В голове были холод и пустота – гулкая, звонкая пустота потери. Пришло время принимать решения.

– Хорошо, – сказал он. – Я уйду.

– Я с тобой, – быстро сказал Вайда.

– Скатертью дорога, – кивнул горбун.

И только Иваш молчал, глядя на грудь травника, где багровела тонкой полосой запёкшаяся кровь.

* * *

Ни за что, ни про что,

На авось, просто так

Грел снежок, тёр очки,

Не заметил – осень пришла.

Так и гнал, так и брёл

За собой по пятам,

Всё на пятки себе

Упоённо наступал.

Через край, через рай,

Через раз, через год,

Да забыл про волосы —

Зацепились за забор.

Лишь слегка врезался,

Оказалось – наповал.

Наступил лишь одной ногой,

А в говне уж по уши.

На заре, на столе

Разноцветны стёклышки,

Разноцветны тряпочки —

Непонятно ни хрена…

Жуга поднял взгляд на Вайду.

– Это ты про кого?

– Да так, – пожал плечами тот. – Про всё сразу. Про меня, про тебя, про Роджера этого… Вот. Сочинилось вдруг. – Он отложил лютню и вздохнул. – Да и струну заодно опробовал.

Жуга и Вайда сидели на поляне. Полупогасший костёр ожил и накинулся на подброшенные ветви сушняка.

– «Непонятно ни хрена», – хмыкнул Жуга. – Да уж, что верно, то верно. А что, струна нашлась?

– Мне Роджер дал. Во, видишь? Длинная, зараза. Аж обрезать пришлось. Вот остаток.

– А. Понятно.

– Не пойму никак я Роджера этого, – продолжал меж тем рифмач. – То он с собой тебя зовёт, а через день гонит… Почему?

Жуга пожал плечами. Поворошил в костре остриём меча. Металл клинка блестел, отражая кровавые блики. Лис плясал свой отземок[16].

– Как твой зуб? – спросил вдруг травник.

– Зуб? Какой зуб? А!.. Выдрал, – махнул рукой рифмач. – Прав ты был тогда. Зря только мучился, терпел… Вон, видишь дырку? Вот.

– Ну и правильно. Слышь, Вайда. – Травник повернулся на бок, лицом к рифмачу. – Как ты догадался, где меня искать?

– Мне сказали, что ты в здешние места подался. Встретился один монах-доминиканец. Сказать точнее, не монах, а так – расстрига, апостат[17]. Понарассказывал всякого.

– А, Шварц. – Жуга кивнул. – Так я и думал.

– Скажи, – рифмач замялся, – этот меч… Тот самый?

– Самый тот.

– И ты бился им?

Травник поднял взгляд.

– Он бился мной.

– Дай посмотреть.

Он осторожно принял Хриз, взял его за рукоять. Потрогал пальцем остриё и скорчил уважительную мину: «Ого…» Травник поймал себя на мысли, что наблюдает за Вайдой чуть ли не с ревностью, и ощутил немалое облегчение, когда меч возвратился к нему.

– Я ночью слышал шум, – глядя в сторону, сказал Вайда. – Стало быть, то были вы?

Жуга кивнул и промолчал.

– Ну, что ж… Тогда пошли. Не бросать же дело на полдороги.

– Погоди. Мне надо кое-что тебе сказать. – В глазах травника читалась боль. – Линора – не совсем человек. Она вампир.

– Что? – вскинулся рифмач. – Вот эта пигалица? Не смеши меня. Вампиров не бывает. С чего ты взял?

– Она сама мне рассказала. Она не виновата, это у неё с рождения. Ей постоянно нужна свежая кровь, особенно если у неё… ну, это… женские дела. У всех баб по чуть-чуть, у неё водопад. С ней от этого вообще не смерть случиться может, но такое… беспамятство, что ли. В общем, лучше помереть. Хотя не знаю, я раньше только слышал про таких, с её слов говорю. И видимо, от этого у неё и пророчества, и малый рост, и кожа бледная, и дар внушения тоже. Понимаешь, у неё в роду были пикты – сумрачный народ. И если она кого-нибудь любит, то и он… поневоле…

– Что ты несёшь! Какие пикты?

– Она и Роджер с островов, – терпеливо пояснил Жуга. – Британских. Бог знает, что они тут делают. Ли говорила, будто они бежали оттуда.

Рифмач помолчал. Поднял взгляд на травника.

– Если это так… вампир, да ещё и суккуб… – Он вздохнул. – Ну и влип ты, парень!

– Так ты идёшь со мной?

– Иду.

* * *

– Да в замок они идут! Голову даю на отсечение – в замок!

– Погоди головами разбрасываться. В замок… Чего им делать в замке?

– Вот уж не знаю, но что в замок, это факт. Сам посуди: дорога на развилке налево к городу ведёт, направо – к замку.

– К которому?

– Хрен его знает…

Дымился костёр. На пятачке неровной утрамбованной земли лежали камни, веточки и куски коры: два странника в меру своего умения рисовали карту здешних мест. Бугрились маленькие песчаные горы, большой кусок коры обозначал Ноул-Сасэск, четыре сосновые шишки – окрестные замки, белёсый камешек – фургон. Начерченными змейками вились дороги.

Вторые сутки Вайда и Жуга держали след, не упуская Роджера из виду. Фургон, влекомый парою волов, неторопливо катился по дороге, совсем как тот, из песни. Две глубокие наезженные колеи указывали, что ездят тут частенько, но ни людей, ни верховых странникам больше не встретилось. Добежав до берега, дорога дальше пошла вдоль реки, что, видимо, вполне устраивало Роджера. Лес кончился с обрывом, уступая место широкой, залитой солнцем долине. Прятаться стало труднее, и два приятеля, пронаблюдав за фургончиком с холма, устроили привал.

– Значит, направо, – задумчиво проговорил Жуга, снимая с огня котелок и разливая по кружкам дымящийся чай. Поправил притороченный за спиной меч. – Что ж, ладно. Под утро двинем. Ночью они так и так никуда не поедут.

Прихлёбывая тёмный взвар, он долго смотрел на карту. Хотел что-то сказать, но передумал и молча развернул одеяла.

Наутро вышли в путь и через два часа вновь вошли под тёмные лесные своды. Поляну, на которой Роджер коротал ночлег, отыскали сразу. Старое кострище ещё дымилось.

– На пятки наступаем…

Мягкая земля хранила отпечатки босых ног и две неровные колеи. Жуга склонился над следами. Поскрёб запястье под браслетом. Камень медленно, но верно разгорался красным. Тревожно ёкнуло сердце, непонятным холодком обдало спину. Травник вскинул голову, прислушался…

…И вдруг сорвался с места как ошпаренный.

– Яд и пламя… Скорее, Вайда!

И прежде чем рифмач опомнился, Жуга с треском вломился в заросли на краю поляны и исчез.

Бег был безумный. Придерживая бьющую по бёдрам лютню, Вайда едва поспевал за Жугой – травник мчался сквозь лес, минуя тропы и дороги. Они пробежали березняком, чуть не кувырком скатились в небольшой распадок, и лишь когда выбрались наверх, рифмач наконец понял, в чём причина спешки.

А там был скрип раскидистого вяза, растрёпанное облако белых волос и пляска тела в воздухе…

В петле.

Жуга перемахнул через поваленное дерево, на бегу выхватывая меч. Взвился в прыжке, раскинув руки – бахромою рукава – и с разворота разрубил верёвку. Упал на спину, лишь чудом не напоровшись на собственный меч, поднялся на колени, с хрипом выдохнул воздух. Подоспевший Вайда непослушными пальцами уже дёргал узел, снимая петлю с шеи Иваша.

– Как он?

– Вроде дышит… И шея цела…

Багровое лицо скрипача медленно розовело.

– Успели… – выдохнул Жуга. Прошёлся пятернёй по волосам и помотал головой. – Всё-таки успели…

Он вложил меч в ножны и потянул с плеч котомку. Нащупал твёрдый бок кожаной фляги и выдернул пробку. Плеснул воды Ивашу на рубаху, смочил ему лицо. Скрипач задёргался, вдохнул, закашлялся, давясь, согнулся пополам. Схватился за шею. Его рвало.

– Жить будет, – кивнул Вайда. Посмотрел на травника. – Как ты узнал?

– Какая разница… – бессильно отмахнулся тот. – Поблазнило.

И полез в мешок за травами.

Наконец Иваш пришёл в себя.

– Опять вы, – прохрипел он, глядя то на Вайду, то на Жугу. Сглотнул. – Нашли, сволочи, чтоб вас…

Он опять закашлял.

Приятели переглянулись.

– Вот ведь гад, – миролюбиво подытожил Вайда. – Ему бы спасибо сказать, что с того света вытащили, а он ругаться.

– Мне без неё всё равно не жить…

– Это ещё почему?

– Потому…

– Где фургон? – вмешался травник.

Иваш перевёл взгляд на Жугу.

– А ты небось доволен? Думаешь, ты ей нужен? Ни хрена ты ей не нужен… И кончишь так же, как я, только она себе нового найдёт. Дурак. Тебя затем и взяли, чтобы ты стражников отвлёк и чтобы Роджера не признали, а ты… Она всё заранее видела… В замок они едут, чтоб тебя. В замок.

– Вот видишь, я же говорил… – Вайда повернулся к травнику и умолк.

– Прав он, – тихо сказал Жуга, – не жить ему. И мне тоже, если девку эту не найдём.

– На кой чёрт они туда едут?

– А ты подумай. Признаться, я и сам сперва понять не мог, откуда струна у горбуна взялась. Только не струна это. Тетива от лука. Ворон этот ещё, чтобы страх наводить… Да и Линора тоже не просто акробатка. Всё знает наперёд, крадётся в темноте без шума, дротиком из девяти мишеней десять бьёт…

– Так не бывает.

– Слепой бросок идёт за два. Птичка её, деревянная, знаешь, как ненавистью напиталась? – Жуга вздохнул. – Убивать они кого-то едут. А вот кого – другой вопрос. Что за замки окрест?

Рифмач наморщил лоб.

– Сейчас, дай вспомню. Словенич далеко, с той стороны… Так… Стало быть, остаются ближние – Зарад, Ражданы и Эшер.

Жуга напрягся, привычно уходя в темноту, сплетая вместе нити прошлого, скользя по временной спирали. Как это делала Линора? Путей у фургона было множество, но только три сверкали в темноте алмазной тропкой. Какой из них был верен, гадать почти не пришлось – лишь один пересекался в будущем с его собственным.

Жуга открыл глаза.

– Эшер, – сказал он. – Они едут в Эшер.

* * *

– Хозяин замка, Хуго Эшер, поселился здесь лет двадцать пять тому назад, с женой и двумя сыновьями. Поговаривают, перебрался сюда с севера, может, и с Британских островов. Жену его звали Иннельда. Иннельда Эшер. Она тоже оттуда. Детей у них не помню сколько, помню только, что два сына было… Под старость он, похоже, малость тронулся, он и раньше был с прибабахом – стоит только посмотреть, где он замок возвёл, жену свёл в могилу, женился снова на девчонке…

– И всё-то ты знаешь.

– Мне ли не знать! – усмехнулся рифмач. – Так вот. Старший сын от отца ушёл. Чёрт знает, что они не поделили. Челядь он тоже затиранил, кто сбежал, кто сам таким же сделался. В последнее время слух пошёл, что людей он нанимает – ну, война, чего уж, понятно… Может статься, всадники те как раз они и были.

– Ну и бояре тут у вас, внизу, – задумчиво проговорил Жуга. – Кого ни тронь, гадюка на гадюке.

– Уж какие есть.

Три странника шагали по дороге. Темнело. В облаках проглянул мутный круг полной луны, высветились тени. Потянуло ветерком. Почуяв холодок, путники невольно зашагали быстрей. Некоторое время Вайда молчал, затем продолжил:

– Ходит тут ещё одна история…

– Хорош болтать, рифмач, – угрюмо оборвал его Иваш. – На кой чёрт нам всё это знать?

Скрипач, и без того немногословный, теперь совершенно замкнулся в себе. Всю дорогу он шёл молча, лишь часто сглатывал и прикладывался к фляге. На горле его багровела тёмная полоса.

– Тебе, может, ни к чему, – сказал Жуга. – А нам, глядишь, и пригодится. Рассказывай, Вайда.

– Да нечего рассказывать. Петь надо. Довелось мне в одной таверне побывать, и там парнишка пел по-саксонски. Я слова перевёл как мог, только на музыку они не ложатся, хоть тресни. Я уж и так и этак… Вот, послушайте:

Нет, королева, я не шут, хотя и был шутом,

Но время всех меняет год от года.

А я не шут, не такова моя природа,

Пусть даже мне придётся пожалеть о том.

Моим вы радовались шуткам и забавам,

Когда средь сонма важных подлецов

Презревши всё, смеяться вам в лицо

Мне одному дано лишь было право!

Я был для вас привычным дураком,

И на меня не обращали вы вниманья,

Но знали ль вы, какие чувства и страданья

Скрывались под дурацким колпаком?

И пусть мне суждено лишиться головы,

Я снова повторю, смеясь сквозь слёзы:

Я счастлив, ведь исчезли все вопросы

С ответом, тем, что мне не дали вы.

Вы испугаетесь, я снова повторю,

Когда под вечер стихнет зал ваш тронный,

В тот самый миг, когда паяц картонный

У вас в руках вдруг скажет: «Я люблю».

– Сказка, – скривился Иваш.

– Как это называется? – помедлив, спросил Жуга.

– «Эшер», – ответил Вайда. Помолчал, поправил лютню. Поднял взгляд и вздрогнул. – Эй, гляньте! – он указал рукой. – Чего это там, а?

Лес впереди вдруг осветился заревом огня, языки пламени плеснули над верхушками деревьев. Жуга ускорил шаг, потом перешёл на бег. Иваш и Вайда бросились за ним. Они промчались напрямик через луг, свернули в лес, и вскоре дорога вывела их на поляну.

Разбросанные тут и там, всюду валялись вещи из фургончика. Туши волов лежали в луже крови, утыканные стрелами. Животные, как шли, сцепленные ярмом, так и рухнули, где их застигла смерть. В траве у самой опушки распростёрлось человеческое тело. Чуть поодаль виднелись ещё два. У одного в руках была сабля. А посреди поляны полыхал фургон. Полог прогорел насквозь, дуги раскалились докрасна, на глазах у путников левый борт отвалился и с шумом рухнул, рассыпавшись каскадами пылающих углей.

А в глубине повозки, в жарком пламени кружилась, догорая, деревянная птица.

– Линора! – Иваш бросился к фургону.

– Стой, дурак! – Рифмач в два прыжка догнал его и повалил на землю. – Сгоришь!

– Пусти!!!

Изловчившись, Вайда заломил Ивашу руку, прикрылся от жара плащом и обернулся к Жуге. Тот покачал головой.

– Отпусти его, – сказал он. – Нет их там.

Оглядевшись, Жуга спрятал меч в ножны, наклонился и перевернул одно тело. Лицо убитого показалось смутно знакомым. Вспомнились лесные всадники. В залитой кровью левой глазнице мертвеца торчал пучок цветастых перьев.

Они переглянулись.

– Знали, черти, где засаду устроить, – процедил сквозь зубы травник. – Опытные, сволочи…

– Если это Эшер, – медленно проговорил Иваш, – то чего он добивается?

Ответа он не получил.

Жуга стоял, кусая губы, ерошил пятернёй всклокоченные волосы. Что-то было не так, и он никак не мог понять – что.

– Жуга! – окликнул его рифмач с края поляны. – Взгляни сюда.

– Погоди, – отмахнулся тот. – Не сейчас…

«Была засада, – думал травник. – Но почему Линора не предвидела её? Ведь это так просто с её даром. А если предвидела, значит… так и было задумано? Но тогда получается, что Линора и горбун попали в плен, а стало быть, победили всадники. И скоро за оставшимися телами…»

– Чёрт… – ругнулся он. – Вайда, Иваш! Бросайте всё! Уходим!

Вайда поднял голову.

– Какого чёрта…

Договорить он не успел: в кустах отрывисто и тонко спела тетива, длинная оперённая стрела глухо ударила рифмача в спину, и Вайда рухнул как подкошенный.

Две тени вынырнули из кустов. Засверкали клинки. Иваш бестолково завертел головой, затем схватил валявшуюся в траве саблю и очертя голову ринулся на врага.

– Иваш!..

Ещё два человека поспешили на подмогу первым. Думать или сожалеть было некогда, одна мысль, что эти четверо могли убить Линору, бросала в яростную дрожь, и прежде чем Жуга осознал, что произошло, ноги понесли его вперёд. Рука метнулась к плечу, Хриз словно сам прыгнул в ладонь, плеснул в сумерках дымчатым высверком, растёкся живым серебром, вытягиваясь в посох – привычное оружие горца, и через миг травник влетел в самую гущу драки.

– А, с-суки!!!

Иваш, в опрометчивой горячке атаковавший сразу троих, теперь медленно отступал, теснимый к горящей повозке, но при этом, сам того не желая, отвлёк внимание от травника, и когда Жуга подобно рыжей молнии набросился на противников со спины, те растерялись. Посох крутанулся, лезвие меча сухо щёлкнуло, ломаясь, и один солдат рухнул, хватая выпавшие потроха. Остались трое; лезвия клинков мгновенно повернулись к травнику. Жуга ощерился, пригнулся и вдруг, вместо того чтоб отступить, метнулся вбок и закружился, вспарывая воздух лепестками лезвий. Ударил, целясь в белое пятно лица – верзила с саблей отшарахнулся, повёл посох по дуге, прервал движение, нырнул под занесённый меч, и второй солдат замер, с размаху налетев на посох грудью, как медведь на рогатину. Последний заколебался на мгновение, и травник не замедлил этим воспользоваться, распластав ему сперва плечо, а вторым оборотом посоха горло.

Четвёртый, который занялся Ивашем, оказался один против двоих и, наседая на скрипача, попытался пробиться к спасительным кустам. Жуга метнулся вперёд («Живым!» – мелькнуло в голове), ударил солдата по рукам. Хриз гибкой плетью захлестнул запястье, Жуга в момент окрутил его вторую руку, и солдат замер, связанный живым металлом. Опустил глаза, с ужасом глядя, как оковы на его руках медленно тончают, превращаясь в свитое восьмёркой лезвие меча, и бросил саблю: в любой момент ему могло отрезать руки – стоило лишь травнику рвануть за рукоять.

– Нет… – пролепетал он. – Господи, не надо… нет…

Лис щерился с клинка. Солдат гулко сглотнул, закатил глаза и медленно осел в траву, лишившись чувств.

Травник, севший вместе с ним, поднял взгляд на скрипача.

– Ты цел?

Иваш кивнул. Грудь его ходила ходуном. Тяжёлая кривая сабля подрагивала в руке.

– У тебя кровь течёт, – сказал он.

Жуга вытер лоб, покосился на ладонь.

– Это не моя. – Он обернулся. – Вайда? Вайда!

– Сволочи… – донеслось до них из темноты. Фургон почти прогорел. – Ах, сволочи…

– Живой!

Было видно, как их спутник, извиваясь, пытается выдернуть застрявшую стрелу. Приятели бросились к нему и замерли, не добежав двух шагов. Переглянулись. Теперь стало понятно, что пущенная всадником впотьмах стрела попала рифмачу не совсем в спину. Точнее, совсем даже не в спину, как показалось им вначале, а ниже. Гораздо ниже.

Пробив бархатный плащ и лютню, стрела на добрый дюйм вонзилась Вайде в ягодицу и застряла там на всю длину наконечника.

– Ну помогите, что ли!

Иваш вдруг захихикал самым глупым образом, затем и вовсе расхохотался. Жуга присел на колени, ухватился за древко и быстрым движением выдернул стрелу. Жалобно тренькнули струны. Рифмач дёрнулся от боли, зашипел, рванулся сесть, да вовремя одумался. Вместо этого схватился за ремень и потянул к себе лютню.

– Лютню, сволочи! – взревел он. – Лютню пробили!

Иваш от смеха начал икать. Жуга не выдержал и тоже улыбнулся.

– Новую купишь, – сказал он.

– Лютню?! – взвыл рифмач.

– Ну не задницу же! Считай, дёшево отделался: похромаешь с месяц, всего и делов… Ну-ка, повернись. Иваш, свяжи покамест того… Да осторожней с мечом-то!

Иваш кивнул, поймал брошенную травником верёвку и ушёл.

Бинтуя рану рифмача, Жуга поймал себя на мысли, что Вайде и впрямь удивительно, невероятно повезло: плохой прицел, нетвёрдая рука, слабый лук и гладкий, без зазубрин, наконечник плюс сыгравшая роль щита лютня привели к лёгкому ранению. Кончив возиться с раной рифмача, травник встал и осмотрел кусты, возле которых подстрелили Вайду.

– Что увидел? – спросил он. – Зачем звал?

– Вон там, – кривясь и морщась, махнул рукою рифмач. – Сам взгляни.

Жуга раздвинул плотные колючие заросли, недобро хмыкнул и поджал губы: заросшие травой и кустарником, там выстроились в круг шесть грубо тёсанных камней. Ещё один, самый большой, стоял в центре, мягко мерцая в темноте.

– Час от часу не легче… – пробормотал Жуга и шагнул вперёд.

* * *

Некоторое время два странника молча стояли у дольмена.

– Оно светится, – осторожно потирая рану, вполголоса сказал рифмач.

– Я вижу, – кивнул Жуга. Обошёл камень кругом, потёр рукой подбородок. – Странно…

Он протянул руку, и мерцающее белое пламя алтаря, как паутина, потянулось вслед за растопыренными пальцами. Тонкий противный писк возник в ушах и исчез за гранью слышимости, браслет травника остервенело замигал, сбрасывая лишнее волшебство. Жуга нахмурился, растёр мгновенно занемевшую ладонь, вылез из кустов и направился к лежащему без памяти солдату, рядом с которым с верёвкой в руках в нерешительности переминался Иваш. Меч на руках пленника не желал распрямляться, да ещё и зарылся в землю рукоятью, видимо, на случай внезапного бегства. Впрочем, Жуга не удивился бы, даже если б Хриз пустил корни. Корней, однако, у меча не оказалось, и клинок, почуяв руку травника, мгновенно развернулся узкой пружиной и послушно скользнул в ножны.

Иваш, оторопело раскрыв рот, таращился то на меч, то на его владельца. Сглотнул и потёр ладонью полосу на шее.

– А… это…

– Ну, чего уставился? – сказал недовольно Жуга, кивнул на лежащее тело, буркнул: – Вяжи, – и зашагал обратно к каменному кругу.

Вайда между тем уже самолично исследовал найденный алтарь – опасливо тыкал пальцем в холодный камень, после чего долго тряс рукой и ругался.

– Колется, – пожаловался он.

– Я знаю. Отойди.

– Почему он горит?

– Кто-то не закончил колдовство.

Травник долго стоял, закрыв глаза, затем зашептал – короткие отрывистые фразы, казалось, целиком состоящие из междометий и восклицаний. Вайда почувствовал себя неуютно и поспешил отойти, но поднял взгляд и замер, где стоял.

Светящийся туман над камнем в центре круга заклубился, вытягиваясь вверх и постепенно обрисовывая контуры неясной человеческой фигуры, облачённой в долгополый плащ. Рифмач почувствовал, как им овладевает паника. Жуга остался недвижим, даже меч из ножен не вынул. Фигура между тем утратила прозрачность; проступили черты лица. Пришелец встряхнулся, огляделся по сторонам, мягко и бесшумно спрыгнул с алтаря на землю – колыхнулся рваный серый плащ – и зашагал прямиком на Вайду. Рифмач попятился, поднял руку перекреститься, но споткнулся, упал и взвыл от боли в простреленной заднице.

– А, чтоб тебя!..

Пришелец, не обратив на него ни малейшего внимания, неощутимо, словно облако, прошёл сквозь лежащего поэта и двинулся к дороге, становясь по пути всё бледнее и прозрачнее, и вскоре исчез. Даже пыли не осталось.

Алтарь погас.

Вайда поскрёб в затылке.

– Ну, дела! – Он посмотрел на травника. – Кто это был?

– Не узнал? – устало отозвался тот. – Стрелы меня ловить заставлял, помнишь?

– Ах, чёрт! А ведь верно… Как ты это сделал?

– Похоже, он пришёл отсюда. Недели две тому назад. Откуда, не знаю, но ты видел как. Может, Роджер хотел взглянуть, как это было, да не успел. Попал в засаду. Я просто сделал видимым…

– Эй, Жуга! – окликнул травника Иваш. – Тут этот, связанный который, оклемался. Чего с ним делать?

– Тащи его сюда.

Подгоняемый тычками, пленник подошёл и встал, пошатываясь. Глаза его бегали. Был он худ, даже костляв, с бледным, почти безбровым лицом, заросшим тем не менее удивительно густой бородой. На виске неровной струйкой запеклась кровь.

– Звать как? – сухо спросил травник, смерив подошедшего взглядом.

– Радован, – ответил он глухо, в бороду.

– Где лошади?

Тот мотнул головой в сторону кустов.

– Дорогу в замок знаешь?

– Знаю.

– Проведёшь?

– Никак не можно. – Пленник шмыгнул носом. – Потому как охраны много, и вообще…

– Ты чего задумал, а, Жуга? – спросил рифмач. – Или от горя умом тронулся? Чего мы сделать сможем, даже если внутрь попадём?

– Не знаю, – вздохнул Жуга. – Одна осталась ниточка, – помолчав, добавил он. – Если они живы, их повели в замок. Может, ещё успеем догнать, тогда и размотаем клубок.

– Ага, – угрюмо бросил Вайда. – Или захлопнем мышеловку. В которую сами и залезем.

Травник поднял голову.

– Я не мышь, – сказал он. – Я Лис.

* * *

Первым делом все трое переоделись, содрав одежду с убитых стражников. Пришлось помучиться – у двоих она была безнадёжно испорчена.

– Не мог поаккуратней… – проворчал рифмач, расправляя на земле разрубленный на две неравные половины трофейный жупан.

Жуга, не прерывая работы, кивнул на меч:

– Его благодари. Раздень вон того, с дротиком.

У травника были свои заботы – все сапоги оказались ему безнадёжно велики; он разорвал одеяло и сооружал обмотки.

Ещё одни штаны оказались испорчены по иной причине, хотя и стали бы пригодны после стирки, но взять их, разумеется, никто не пожелал.

– Запомните лица, – сказал напоследок Жуга, приторачивая к седлу заплечный мешок.

– Что… всех? – опешил Иваш.

– Можешь выбрать того, что по нраву, – криво усмехнулся травник.

– Зачем?

– Потом поймёшь.

Он огляделся, поднял тяжёлый палаш одного из наёмников, с минуту смотрел на него, вертя так и этак, забросил в кусты и вынул свой меч. Сосредоточился: «Ну давай!» Клинок растёкся, замерцал и через несколько мгновений принял точное подобие палаша наёмника. Лис, показалось, подмигнул с клинка. Травник поднял взгляд на стоявшего рядом пленника. Челюсть у Радована медленно отвалилась.

– Понял? – веско сказал Жуга.

– Понял… – облизав пересохшие губы, тихо ответил тот.

– То-то. Лезь в седло.

Под утро вышли в путь.

Они не успевали, и Жуга прекрасно это понимал. Было безразлично, кто одержал верх в драке – в любом случае Роджер и Линора тоже ехали на лошадях. К утру похолодало. Тучи сгущались, набухая грозой. Занялась заря.

Ничего не имело значения.

Жуга не знал, зачем преследовал Линору. Чего хотел добиться от неё? Понять? Простить? Помочь? Или…

Он не знал. И только временами, бросая взгляд на Иваша, понимал, что рано или поздно придётся делать выбор. Осталось выяснить какой.

Знал он одно – что он любит её. Остальное не имело значения.

Они не успевали.

Замок возник уже под вечер, совершенно неожиданно – неровная громада каменной постройки на краю невысокого утёса, далеко вошедшего в излучину реки. Бурливые воды сильно подточили основание скалы, отчего замок казался ещё более мрачным, чем был на самом деле. Не было блестящих остеклённых окон, не было красивых флюгеров и красных крыш – только ржавое железо да серый камень стен, кое-где затянутых плющом.

– Вот он, Эшер, – сказал солдат, указывая пальцем.

– Нетрудно догадаться, – буркнул Вайда. – Что делать будем?

Усталый, раненый и злой, рифмач ворчал всю дорогу. По правде говоря, Жуга не склонен был на него за это обижаться: во-первых, он и сам устал, а во-вторых, у Вайды были поводы ворчать – такие раны, как его, не особенно опасны, но болезненны, тревожат на ходу и на привале, постоянно открываются, а перевязать их трудно. На его штанах сзади то и дело проступало красное пятно, вдобавок из-за раны он не мог долго ехать верхом. Впрочем, травник и сам ездил на лошади хуже некуда, потому продвигались они медленно.

– Слезайте, – помолчав, скомандовал Жуга. Путники спешились. – Становитесь в ряд… Радован, стой где стоишь. А теперь, – он вздохнул, – вспоминайте.

Что вспоминать, пояснять не потребовалось. Жуга сосредоточился, освежая в памяти заклятие личины («Где ты сейчас, Зерги…»), и закрыл глаза. Из темноты медленно проступило остроносое худое лицо солдата с вислыми усами и косым шрамом поперёк щеки. Травник зашептал.

Когда он открыл глаза, перед ним стояли три наёмника из замка Хуго Эшера.

– Вперёд, – скомандовал Жуга, залез в седло и, обернувшись на спутников, добавил: – Только от меня далеко не отходите. Радован! Не вздумай дурить. Убью.

– Понятно, пан колдун. – Солдат склонил голову. – Я знаю этот меч. Я был с Кинкашем, пока его не стали убивать.

– Кинкаш? – вскинулся Жуга. Конь под ним затанцевал, и травник еле смог его успокоить. – Тпру, ч-чёрт!.. Кинкаш Дёже, боярский сын? Так, значит, это ты тогда сбежал из города? Ладно. Как нам звать друг дружку?

– Этого, – солдат кивнул на Вайду, – зовут… то есть звали Алексис. Его – Юхас.

– А меня?

– Твоё имя Дёши, но тебя… его никто так не звал. По прозвищу все звали – Лис.

Жуга вздрогнул и промолчал.

– Это ты… то есть это он вёл наш отряд.

* * *

Вблизи замок производил ещё более гнетущее впечатление, чем при взгляде издали. Дырявое железо крыш, проломленные доски моста (цепи подъёмного механизма, правда, были смазаны – сказалась недавняя осада), обшарпанные, в трещинах и выбоинах стены. Одна из этих трещин, особенно широкая, змеилась поперёк западной стены сверху донизу.

В воротах их ждали.

– Ну? Как там? – подхватывая повод, шагнул навстречу чернявый, одетый в зелёный жупан безбородый губастый парнишка.

– Нормально, – отозвался травник. Спешился. – Ничего особенного. Ну-ка, помоги.

Они стащили притороченные к сёдлам мёртвые тела.

– Вот сволочь… – Парень цокнул языком. – Троих ведь уложил… А кафтанчик-то ты, Юхас, зажилил!

– Ему он уже не нужен, – буркнул Вайда.

– Чё хромаешь? В поясницу, что ль, вступило?

– Да… Прострел.

– Где эти? – вмешался Жуга.

– Где им быть, – усмехнулся тот. – В подвале!

– А этот… – Жуга замялся, не зная, как назвать пришельца из дольмена, и вдруг нашёл подходящее слово: – Серый?

– В башне, с хозяином. – Парень сплюнул. – Жрать будете?

Жуга помедлил, кивнул и отошёл, пропуская Радована:

– Давай.

В караулке было пусто и тепло. Среди немытых мисок и кружек на столе примостился накрытый крышкой глиняный горшок, полкаравая и большое блюдо с остатками мяса. Похлёбка в горшке была ещё горячей.

– Вино допили, – сказал парнишка, размещаясь за столом. – А за новым лезть неохота. Кликнуть, что ль, кого…

– Чёрт с ним, – отмахнулся Вайда, выбрал миску побольше и вытер её полой кафтана. – И так сойдёт.

Он налил себе похлёбки и принялся за еду.

И травник, и рифмач уже несколько дней не ели горячего. Иваш тоже приналёг на снедь. Жуге, однако, после всего происшедшего кусок не лез в горло, в животе как будто узел завязали. Поковырявшись в тёплом вареве, он через силу проглотил две-три ложки и отодвинул миску. Сосредоточился, угадывая имя.

– Вот что, э-ээ… Ладислав, – сказал он медленно. – Сходи и правда в погреб.

– А? – Парнишка вскинулся. – Принести вина? Я мигом.

Он ушёл.

Травник огляделся. Полуподвальная сводчатая комната, где помещалась караулка, была натоплена, похоже, с вечера, если не раньше. В большом камине дотлевали угли. Колеблемое сквозняком, плясало пламя факелов. На пыльных закопчённых потолочных балках чёрным ситом колыхалась паутина. Длинный стол из неструганых досок две скамьи и широкие нары в углу с горой тёплых одеял. Больше здесь не было ничего. Из всех виденных им замков этот производил самое гнетущее впечатление.

– Мерзкое местечко, – не замедлил подтвердить Вайда, когда Жуга сказал ему об этом. – Похоже, байки об Эшере не лгали. Что делать надумал?

Жуга повернулся к солдату:

– Где темницы, знаешь?

Тот потеребил ус.

– Чего ж не знать, знаю. А только просто так оттуда им не выйти – этот, который в сером, приказал не выпускать. Он вообще теперь тут всем заправляет. И откуда только взялся…

– Давно он тут?

– Недели две уж скоро будет, как пришёл. В ворота постучался, себя не назвал, а только хозяин его сразу впустить велел, будто так и надо. Набрал людей, потом ездил окрест, выискивал. И хозяин велел, мол, слушайте и делайте, как он велит. А сам уж из покоев не выходит. Хорошо, хоть платит серебром, без обмана.

Дверь отворилась со скрипом, и он умолк. Появился Ладислав с кувшином, разлил вино по кружкам и уселся на скамью. Вынул из кармана дротик, повертел в руках, попробовал пальцем остриё.

– Зар-раза… – выругался он. – Только посмотри, а, Лис! Иголка с перьями, а вот поди ж ты… Трёх гайдуков как не бывало.

Жуга молчал. Непривычно и нелепо было видеть на друзьях чужие хмурые лица и знать, что и твоё лицо сокрыто под личиной. Может, в другом месте это могло помочь, но в этом замке, похоже, веры не было никому. Он думал, чем помочь Линоре и Роджеру, и не видел выхода, когда судьба сама послала подходящий случай.

– Эй, Лис! – Дверь распахнулась, в приоткрывшейся щели возникла голова стражника. – Боярин требует, чтоб этих, значит, горбача и девку, на допрос к нему. Сам поведёшь или как?

Жуга не раздумывал ни секунды.

– Сам, – ответил он, вставая.

«Уж больно гладко всё идёт», – тревожно подумал он, поправил меч и двинулся по коридору вслед за Радованом.

* * *

В зале было пусто, сумрачно и гулко, как внутри огромного турецкого барабана. Сквозь мутные окна проникал дневной свет. Колыхались шпалеры и знамёна на стенах. Сапоги четверых «стражников» громко стучали по каменным плитам.

Жуга от всей души надеялся, что в зале охраны не окажется, но просчитался – два стражника стояли у дверей и ещё три за высокой спинкой кресла. Когда ввели Линору и Роджера, пришелец в серой хламиде шагнул им навстречу. Знаком приказал Ивашу, рифмачу и Радовану удалиться. Тот человек, чью личину выбрал травник, был, видно, облечён более высоким доверием – ему позволили остаться.

Хуго Эшер, седой согбенный старик в богатом малиновом кафтане, остался сидеть, глядя в одну точку, не почтив его приход даже поворотом головы. Из уголка искривлённого рта свисала ниточка слюны. Роджер стоял неподвижно, руки его были связаны за спиной. Линоре руки связывать не стали. Жуга посмотрел на Роджера и вдруг понял, что никакой он не горбун, просто очень сильно сутулится.

Человек в сером нагнулся к Эшеру.

– Лорд! – коротко позвал он. – Лорд Эшер! Я выполнил свою работу.

Взгляд Хуго Эшера на мгновение, казалось, обрёл былую ясность. Губы зазмеились в дурацкой ухмылке.

– Гы! – хихикнул он. – Лягушонок! Гы!

Роджер поднял голову и некоторое время смотрел на старого боярина. Пошевелил связанными руками.

– На что ты себя обрёк, Хуго? – усмехнулся он. – Свёл себя с ума от страха. Нанял Охотника… – Он сплюнул. – В такой стране и умирать западло. А ты, – он перевёл взгляд на человека в сером, – по-прежнему калёными щипцами проповедуешь любовь?

– Ты опасен, – не переменившись в лице, ответил тот. – Ты и твоя дочь. Наш орден не охотится. Я защищаю.

– Кого? – спросил Роджер. – Он почти уже мёртв. Все его силы ушли на то, чтобы вызвать тебя. Если б я сам не хотел удостовериться, ты никогда не поймал бы меня. Я убил троих таких, как он.

– Можешь быть уверен, тебе это не сойдёт с рук, – ответил серый и повёл рукой: – Увести.

– Гы! – ухмыльнулся Хуго, блестя аксельбантами слюней. – Гы!

Жуга не заметил со стороны горбуна ни знака, ни звука, просто девушка вскинула руки к волосам, и в левой глазнице Эшера цветком раскрылись крашеные перья. Миг – и второй дротик пронзил ладонь пришельца в сером. Роджер, сбив подножкой на пол и стражника, и не ожидавшего подобной прыти травника, метнулся к двери. Задержался на миг у входа, пропуская девушку, и ухмыльнулся.

– Ну и кто из нас в дураках?

И исчез.

Все планы травника в момент рассыпались. Оставалось надеяться, что Вайде и Ивашу хватит сообразительности не чинить им препятствий. Однако вскоре выяснилось, что спутников Жуга недооценивал – раздавшийся снаружи заполошный крик «Пожар!» добавил суматохи. Кричал, разумеется, Вайда. У травника мелькнула мысль, что хитрован рифмач вполне мог и в самом деле что-нибудь поджечь для отвода глаз.

Так оно и оказалось.

Охотник в сером с руганью царапал руку, выдирая дротик.

– Догнать! – крикнул он. – Немедленно! Ни в коем случае не упускать!

Травник выхватил меч, мгновение колебался: атаковать чужака или бежать на двор помочь Линоре, и выбрал второе.

На дворе уже стемнело. Метались люди. В стороне горел сарай. Истошно ржали лошади. Два стражника лежали, корчась в луже крови. Ни горбуна, ни девушки видно не было.

– Они сбежали! – крикнул кто-то, хватая травника за рукав. – Взяли лошадей!

Жуга с трудом узнал рифмача. Личина его уже поблёкла и грозила в скором времени совсем растаять. По счастью, на это никто не обратил внимания.

– Где Иваш?

– Да здесь я, здесь, рядом!

Жуга схватил за повод мечущуюся лошадь. «Авось удержусь», – мелькнула мысль. Травник вскочил в седло.

– На коней! – вскричал он, скорее по наитию, чем в самом деле соображая, что делает. – Алексис! Радован! Со мной! Юхас, скорее!

В момент сообразив, что к чему, Иваш и Вайда бросились к конюшням.

Копыта лошадей прогрохотали по мосту, и четверо всадников исчезли в тёмных сумерках.

* * *

Начиналась гроза. Четыре всадника ехали шагом. Заклятие личины давно рассеялось. Других отрядов не было, а если были, наверняка ушли в другом направлении.

– Пожар, это ты, Вайда, вовремя надумал, – тихо говорил Жуга. – Лучшего и желать нельзя было. А вообще, конечно, мне бы надо попросить прощения, что втянул вас в этакую переделку.

– Брось, – отмахнулся Вайда и поморщился (он до сих пор сидел в седле немного криво). – По правде говоря, я был даже рад, что мне представилась возможность отплатить этим ублюдкам, которые мне раздолбали лютню и провертели в жопе лишнюю дыру. Хотя за одну лютню всех стоило пожечь… Но всё же экая история! Ей-богу, стоит сложить об этом если не поэму, то хотя бы балладу!

– Сам не обгорел?

– Да я, наоборот, похоже, наконец отогрелся. – Он повёл плечами. – Прямо не верится даже… А ты, значит, говоришь, боярина девчонка укокошила?

– Да.

– Лихо… – Вайда многозначительно поднял бровь. – Да ещё и выбрались живыми.

– Она всё предвидела, – сказал Жуга. – Знала, что руки ей вязать не станут, знала, где дротики запрятать, знала, когда их к Эшеру поведут, куда бежать потом… Наверняка всё так и было задумано. Нам можно было даже в замок не лезть.

– Э, не скажи, друг Жуга! – Вайда важно поднял палец. – Если полезли, значит, так и надо было, а иначе могло ничего и не выйти. Да… – Он вдруг нахмурился. – До чего ж, наверное, неинтересно так вот жить, всё зная наперёд: с кем встретишься, чего найдёшь, когда умрёшь… А может быть, не всё ей ведомо?

Жуга пожал плечами и не ответил.

– Дождь начинается, – промолвил Радован. Всё это время он ехал молча, не пытаясь убежать. Что делать с ним, Жуга не представлял и для себя решил отпустить солдата, когда они отъедут подальше или найдут пропавших циркачей.

– Куда ехать?

В поисках укрытия путники свернули к реке и здесь, в закрытой ивами ложбине вдруг наткнулись на осёдланную лошадь. Мгновение Жуга молча смотрел на неё, затем двинулся вперёд. Вайда ухватил было его за плечо, взывая к осторожности, но тот лишь отмахнулся, раздвинул рукой зелёный занавес и замер.

Линора подняла взор. Откинула со лба прядь волос.

– Я ждала вас.

«Она знает, – вдруг подумалось Жуге. – Всё знает наперёд. Она знала, где не будут их искать, знала, что мы идём за ними. И, наверное, про Иваша тоже знала…»

Горбун, лежащий головой у неё на коленях, открыл глаза.

– А, Лис. – Он слабо улыбнулся. – Всё-таки нашёл…

Левый бок его кафтана набух кровью. Рядом лежала кривая мавританская сабля. В ногах у горбуна сидел говорящий ворон.

– Ты ранен?

Роджер облизал пересохшие губы и снова усмехнулся.

– Я убит, – сказал он. – Впрочем, это уже не важно. Жаль только, месть свершилась без меня.

– Месть? – Вайда поднял бровь.

– А, и ты здесь… – Горбун перевёл взгляд на рифмача. – Да, рифмоплёт, месть. – Он помолчал, затем продолжил: – Я решил сказать слово. Я скоро умру. Они таки догнали нас, но опоздали. Теперь я сполна отомстил за смерть моей жены. Их было четверо мужчин, она – одна беспомощная женщина… Они смеялись тогда – для них это было шуткой. Но кто смеётся последним?

Он помолчал, собираясь с силами, и после паузы продолжил:

– Это я семнадцать лет назад в разгар чумы принёс болезнь в подарок весёлому принцу Просперо, когда он спрятался в монастыре… Это я сжёг Вильяма Ди Креби и его семерых советников-шутов. Это я замуровал Чезаре Фортунато в винных подвалах дома Монтрезоров. Я, Лягушонок Роджер. А что до Хуго Эшера… Он сам себя наказал, сойдя с ума.

– Мне это безразлично, – сказал Жуга. – Я не знаю никого из них.

– Тогда зачем пришёл?

Травник повернул голову:

– За ней.

– А… Я предупреждал тебя, но ты не послушал. Меч при тебе, так давай действуй, коли лопнуло терпение… Всех горбатых и живых исправит могила. Набить до отказа собой могилу – это значит наследовать землю. Что же такое наследовать землю? Это значит исчерпать терпение. Что и требовалось доказать. Яма – как принцип движения к солнцу. Так?

Жуга молчал.

– Да, – продолжал горбун. – Ты прав. Человек человеку – волк. Если я такой добродушный, научи меня душить и кусать. Ненависть… Всех объединяет ненависть. Всех объединяет одно желание – убивать и насиловать всех иных прочих. Мне стыдно быть хорошим.

Жуга молчал.

– Каждый сам выдумывает мир. Придуманным миром удобней управлять. Оглянись вокруг! Всюду наследили разбитые головы. Как убивали, так и будет убивать. Как запрещали, так и будут запрещать. Как ломали и топтали, так и будут ломать. Как стреляли и сжигали, так и будут впредь. А зачем? Сможем ли мы быть мертвее, чем сегодня? Сможем ли мы быть мертвее, чем сейчас? Всего два выхода для честных ребят – схватить арбалет и убивать всех подряд или покончить с собой, если всерьёз воспринимать этот мир. Можно, правда, и по-другому. Сделай вид, что всё нормально, будто ничего не случилось. Обрети дорогой ценой запоздалый кусок ума. Рыбы не ходят по суше пешком, пойманная рыба постигает воздух, раздирая жабры, истекая слизью, потому что – рыба, потому что – надо… В каждом теле труп, в каждом трупе Бог. А кто не верит в Бога, тот не станет плакать. А ежели кто в глаза заглянет… Что ж… Небо всё такое же, как если б ты не продался. Дуракам закон не писан.

– Ты не прав, горбун, – сказал Жуга. – Ты и Аннабель, вы оба неправы. Есть закон для дурака: никогда не играй с любовью. Кому, как не тебе, влюблённому шуту, этого не знать? Вы играли со мной. А я не желаю больше быть игрушкой.

– Аннабель? – Иваш посмотрел на Линору. – Почему – Аннабель?

Роджер не ответил. Промолчала и Линора. Ладонь её тихо ворошила клочковатые рыжие волосы горбуна.

– Пахнет летним дождём, – сказал Роджер и вздохнул. – Кто-то только что умер…

Глаза его закрылись.

Вайда склонился над ним, долго слушал сердце. Поднял взгляд на травника.

– Ты можешь его… воскресить?

– Вернуть? – спросил Жуга. – Да. Я могу. Но я не буду.

– Ты не хочешь?

– Он не хочет.

Рука травника легла на рукоять меча. Хриз вышел из ножен.

Имя он уже знал.

– Аннабель…

Девушка подняла голову.

– Убьёшь меня? – спросила она.

«Она знает», – вновь сказал себе Жуга.

Она воспользовалась им, как десятком других до него. Ей было абсолютно всё равно, кто он и что с ним будет потом. Просто нужна была свежая кровь, и Роджер позволил ей взять с собой нового человека. А прошлому останется тоска, смертельная тоска, ибо над своей любовью вампир не властен. Иваш полез в петлю. Кто поручится, что месяц спустя в лесу не найдут рыжего ведуна с перерезанным горлом?

Знает ли она?

«Она знает».

Жуга вздохнул и покосился на меч. Обычно серый, клинок меча блестел как ртуть. Лезвие подрагивало словно в нетерпении. Ухмылялся танцующий лис. «Боже, да ведь он ревновал!» – неожиданно осенило травника. Мгновенно стали понятны его ржавые причуды.

Любовь… Или она тоже ничего не стоит в этом мире? Что делать, как освободить себя, Иваша, Аннабель и, может, кого-то, кто был до них со скрипачом?

Он мог убить её.

Он мог убить себя.

Третьего не дано.

Неужели он преследовал её только за этим?

Надо было довершить начатое.

– Ли, – позвал он.

– Что?

– Ты ведь можешь предсказать, что будет.

Девушка покачала головой.

– Я ведь уже говорила: я ничего не могу прочесть в твоём будущем.

– А в своём?

Линора горько усмехнулась.

– Моё будущее меняется, – ответила она. – Каждый день. Каждый час. Я не могу сказать о себе ничего. Я спрашивала сотни раз, когда я умру, и видела сотни разных смертей. Но сейчас… я не вижу ничего. Я люблю тебя. Прости.

– Но я там есть?

Молчание.

Полыхнула молния. Камень в браслете травника мигнул красным. В небе грохнуло, и первые капли дождя упали на землю. Жуга стоял и молчал.

Жуга.

Аннабель.

И меч между ними.

Дождь пошёл сильнее. Через минуту он хлынул как из ведра. Стало совсем темно. Деревья гнулись, ивовые ветви хлестали странников по лицу. Река вздыбилась волнами. Молнии полыхали одна за другой.

Слёзы.

Дождь.

Кто плачет там, на небесах?

Травник поднял голову.

– Что мне делать? – прошептал он. – Что?

Вайда молчал. Молчал и Иваш, понимая, что поделать ничего не сможет, что бы ни произошло сейчас меж этими двоими.

Ветер усилился, как вдруг послышался странный шум. Все обернулись к замку.

Замок, ещё погруженный во мрак, вдруг расколола трещина; она шла зигзагом от кровли до основания. На глазах у них трещина быстро расширилась, налетел сильный порыв урагана, полный лунный круг внезапно засверкал им в глаза, мощные стены распались и рухнули. Раздался протяжный гул, точно от тысячи водопадов, и глубокий чёрный омут безмолвно и угрюмо сомкнулся над развалинами Дома Эшеров.

Ворон с криком расправил крылья, взлетел и растворился в тёмном небе.

Травник опустил меч.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Я, наверное, и впрямь дурак, но я люблю тебя. Кем бы ты ни была. Дай руку.

Камень на его браслете бешено пылал.

* * *

Ручей нёс лодку. Небольшую – в две ладони длиной, очень красивую и тщательно отделанную, с малюсенькими лоскутками красных парусов и торчащими в стороны вёслами. Буквально шагов через двадцать ручей впадал в море, водопадом низвергаясь с невысокого обрыва. Жуга почти бездумно опустил ладонь в воду и подхватил лодчонку под днище. Поднял, рассмотрел. Скамейки, паруса, рыбацкая снасть – всё на ней было как настоящее, только маленькое.

– Дяденька…

Жуга поднял взгляд.

Перед ним стояла маленькая девочка лет пяти-шести, худенькая, загорелая, с чёрными как смоль, густыми волосами, стояла, нервно теребя подол юбчонки. В руках её была корзинка. В корзинке лежали игрушки. Много игрушек.

– А теперь отдай мне, – сказала она, – ты уже поиграл. Я несу это на продажу.

Травник улыбнулся:

– Как тебя зовут?

– Изольда, – потупилась та. – Но папа иногда зовёт меня…

– Постой. Попробую угадать… – Он на мгновение нахмурился и снова улыбнулся. – Ассоль?

– Да… А как вы догадались? Вы… волшебник?

– Может быть. Возьми её. – Он протянул девчушке лодочку. Сосредоточился, как это делала Аннабель, и мысленно скользнул вперёд по временной спирали. – Держи крепче, вот так… Знай, Ассоль, однажды, когда ты вырастешь и станешь взрослой и красивой, будет день, ты выйдешь на берег моря и увидишь большой корабль с вот такими же алыми парусами. Он станет в гавани на якорь, на воду спустят шлюпку, и на ней к тебе приплывёт прекрасный принц из далёкой страны…

– Правда?! – Глаза девчушки восторженно округлились.

– Правда. И он сойдёт на берег и скажет тебе: «Ассоль! Я люблю тебя. Я приплыл за тобой. Я увезу тебя в далёкую страну, туда, где стоит мой замок и где разбит прекрасный сад с цветами и птицами. И мы будем счастливы с тобой всегда. Всегда!»

– А он… не будет драться? – с комичной детской серьёзностью нахмурив брови, спросила она.

– Драться? – Жуга расхохотался. – Нет, конечно нет! Ну, беги. Беги.

Он долго сидел, глядя девочке вослед, и не сразу расслышал шаги. Мягкие ладони легли ему на плечи. Мёд и полынь. Горчица с молоком… Травник вздохнул и поднял голову.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Да. – Линора улыбнулась. Посмотрела на бегущую девчушку. – Что ты ей рассказывал?

– Сказку.

– Ты… предсказал ей будущее? – Травник кивнул. – Но ведь будущее меняется, я же тебя учила. Вариантов много. Бесконечно много!

– Если очень верить, Аннабель, то всё сбудется. Всё. Поверь, я знаю.

– Так странно, – задумчиво проговорила та. – Я больше не могу ничего увидеть там. И кровь меня больше не тревожит. Наверное, я даже смогу когда-нибудь иметь детей. И знаешь, я люблю тебя, но это… совсем не так, как было раньше. Как ты это сделал?

Жуга тронул браслет и улыбнулся своим мыслям. Качнулись три подвески – трёхлепестковый узел, кораблик и шар. Капли на нём больше не было.

– Наверное, любовь, – сказал он. – Любовь и немного волшебства.

– Разве это не одно и то же?

Они рассмеялись.

* * *

Весеннее солнце высветило узкие улочки старого Цурбаагена, прошлось по черепичным крышам, заглянуло в окна. Умытая дождём, блестела серая брусчатка мостовой. Шумел, просыпаясь, утренний рынок.

– Эй, не пройдите мимо! Попытайте счастья! Поглядите на заморскую птицу, спросите совета!

Худой рыжий парень с котомкой за плечами и невысокая темноволосая девушка остановились у слепого зазывалы. На плече у того восседала нелепая зелёно-красная птица с кривым горбатым клювом и пушистым хохолком.

– А что, он тоже говорит? – спросила девушка.

– Почему «тоже»? – удивился зазывала. – Это же папагал[18] – редчайшая диковина! Где вы могли увидеть такое раньше? Говорит, конечно! Только не по-нашему. Как франки говорят. Но я переведу.

– Спроси его, – подначил девушку её спутник. – О будущем.

– Думаешь, сбудется?

Парень улыбнулся:

– Посмотрим.

Девушка откинула за ухо выбившуюся прядь, шагнула вперёд. Медь звякнула о глиняную миску.

– Скажи, когда мы расстанемся?

Слепой потянул за цепочку, привязанную к ноге птицы. Папагал нахохлился, склонивши набок голову, посмотрел на девушку, на парня и вдруг нелепым хриплым голосом что было мочи выкрикнул:

– Jamais!

Оправа:

Говорящий

10

«И ты поверил глупой птице?» – спросил медведь.

Жуга пожал плечами.

– Я был счастлив тогда. По-настоящему счастлив. Мне хотелось верить.

«Счастье быстротечно».

– Да, – кивнул травник. – Я сам потом это понял.

«Ты разочаровался в ней?»

– Нет. Я и сейчас её люблю. Просто… мы сейчас не вместе.

«Вампиры редко любят одного. Радуйся: ты первый на моей памяти, кто смог полюбить вампира и остаться жить».

– Я знаю. – Травник вздохнул. – Только что-то мне невесело. Что до остальных… так Иваш и поныне жив-здоров. А меч и сейчас со мной. – Жуга извлёк клинок из ножен. В красноватом свете закатного солнца серое лезвие отливало багрянцем. – Видишь? – Он провёл раскрытой ладонью по лезвию. – Уже и не режет. Привык он ко мне, что ли? Или просто под вечер чудит…

«А ты не пробовал от него избавиться?»

– От меча? Да. Пробовал. Ведь он хотел её убить. Наверное, я лишь тогда сумел его обуздать, когда сумел ему противиться.

«Ещё бы! Такой меч доверяют лишь тому, кто не поддастся искушению. Иначе, помнишь, что произошло с клинком по имени Хануд?»

Некоторое время оба молчали.

«Тот человек из камня, – сказал медведь, – я встречал ему подобных. Друид с севера. Смерть они сделали своей профессией. Девчонке повезло, что она встретила тебя».

– Я оказался плохим защитником. Да и Роджер погиб.

«Кто ты такой, чтоб осуждать чужую смерть? Что она может дать тебе? Чему научить?»

– Я научился ненавидеть. Но это было после.

«Месть, безразличие, – задумчиво проговорил медведь, – страх, боль, дружба, отчаяние, сострадание, искушение, любовь… Что было после?»

– Ревность.

«Чья?»

Жуга грустно усмехнулся.

– Уж точно – не моя.

Сторожа сторожей

– Начнём с того, что ты не человек.

Рыжий парень прекратил затаптывать сброшенный на пол тлеющий гобелен с изображением единорога и двух рыцарей и обернулся к говорившему.

– Что?

Маг Бривеллиус («Белая магия, талисманы, наговоры и снятие порчи за умеренную цену», – как уверяла намалёванная промоция) протёр очки, водрузил их обратно на нос, окинул взором разгромленное помещение и с неудовольствием воззрился на рыжего паренька. Из двух линз уцелела одна, отчего взгляд волшебника стал беспомощным и до нелепости сердитым.

– Я сказал, – с нажимом повторил он, – что похоже, ты не человек.

Парень пожал плечами:

– Вы не первый, кто мне такое говорит.

– Вот как? – Маг потеребил остатки бороды. – Хм… Хм… Любопытно было бы узнать, кто и при каких обстоятельствах сказал тебе об этом.

Парень поднял рыжую голову:

– Назвать имена?

– Н-нет, думается, это всё равно не поможет. Хотя… Хм…

– А вы с чего это взяли?

– Ты ещё спрашиваешь? – Бривеллиус гневно сверкнул уцелевшим окуляром. – Или хочешь сказать, что простой хрустальный тест на магический талант может привести к… к…

Маг замешкался и, не найдя подходящих слов, обвёл широким жестом разгромленную комнату:

– Вот к этому?!

На полках с бутылками и банками цветного и прозрачного стекла царил хаос. Две из пяти и вовсе рухнули, всюду в полумраке блестели осколки. Две толстые пузатые колбы упали на ковёр, и гнусное их содержимое, смешавшись, образовало посреди комнаты едкую дымящуюся лужу. Каминная доска дала трещину. Обугленный стол валялся кверху ножками. В углу дотлевал гобелен. В довершение всех бед висевшее под потолком саженное чучело ящерицы, которую маг в начале их беседы горделиво обозвал «крокодилой», оторвалось и теперь висело вниз головой, крутясь и ухмыляясь оскаленной пастью. Из лопнувшего живота зелёной твари клочьями торчала набивка. В разбитое окно заглядывали любопытные прохожие, косились на поломанную мебель, на лужи на полу и торопливо уходили от греха подальше.

– Но вы же сами уговорили меня…

– А твоя голова на что?! – Обгорелые усы волшебника сердито встопорщились. – Хм! Можно подумать, такое с тобой случается впервые!

– Нет, но…

– Ты должен был меня предупредить!

– Но ведь я…

– Подвергать мою лабораторию такому риску! Моё собрание редкостей! Магические смеси! А книги! Боже мой, во что ты превратил мои книги!..

– Ну, хватит! – Странник почувствовал, что ещё немного – и он сам потеряет терпение. – Чего вы разорались? Кто из нас маг, в конце концов?

– Я, разумеется. – Как ни странно, это соображение в некоторой степени вернуло магу спокойствие. Он поправил битые очки, нагнулся и подобрал с полу осколки хрустального шара. – Хм… Хм… Надо же…

Рыжий вздохнул и поскрёб левое запястье. На коже красноватым кольцом проступил ожог. Злополучный браслет зеленоватого сплава с чёрным камнем парень предусмотрительно держал в другой руке.

– Я могу чем-нибудь помочь? – спросил он у волшебника.

– Нет, – сердито отмахнулся тот. – Я вообще жалею, что пригласил тебя в свой дом. Хм… Знаешь, на твоём месте я бы постарался держаться подальше от людей во избежание неприятностей.

– Это всё, что вы мне можете сказать?

– Хм. Всё. И скажи этим ротозеям снаружи, что я сегодня больше не принимаю.

– Что ж, раз так… тогда прощайте. Спрошу кого-нибудь ещё.

И странник двинулся к двери.

Волшебник, кряхтя, поднялся с колен и потёр ладонью лоб, пытаясь вспомнить, как назвался рыжий паренёк. Не вспомнилось.

– Хм… Хм… Молодой человек!

Тот на мгновение задержался в дверях.

– Я не человек, – буркнул он, не оборачиваясь.

И вышел вон.

* * *

– Сапоги, башмаки! Продаю, чиню, меняю!

– Кому огурчиков солёных? Последняя кадушка, дёшево отдам!

– Ткани! Лучшее в городе сукно! Посмотри, какое крепкое!

– Эй, дарагой, дай погадаю, всю правду скажу…

– Бритвы правлю, ножницы, ножи точу!

– Гребни! Черепаховые гребни! Зеркальца, шкатулки! Подходи!

На рынке Цурбаагена можно было найти всё что угодно.

В извечной карусели года снова наступило лето. Дни удлинились, холод долгих сырых ночей сменился ласковым приморским теплом. Прошли и канули в ничто весенние шторма, в порту чуть ли ни каждый день швартовались корабли, у девяти причалов с утра до вечера кипела добрая рабочая суета – Цурбааген вёл торговлю. Со всех сторон, из города и в город шли обозы. Летом городской рынок просыпался рано. Едва всходило солнце, распоряжением бургомистра открывались лавки, распахивали двери мастерские и склады, разбивали палатки торговцы, менялы, гадалки и ремесленники. Нехватки в покупателях не было. Вот и сейчас светлоглазый, крепко сбитый бородач северянин остановился, привлечённый криками галантерейщика. Торговец, приметив покупателя, рассыпался в любезностях:

– Чего изволите, господин мореход? Ожерелье? Зеркальце? Шкатулочку? Заколочку? В подарок или по какой другой надобности?

Викинг молча оглядел прилавок и заложил ладони за пояс.

– Гребни покажи, – сказал он.

– Один момент! Какой желательно? Почаще, пореже? Есть костяные, деревянные, черепаховые… Чёрный? Белый? С ручкой или без? С резным рисунком, выжженный, простой? Прямой? Изогнутый? Есть вот такие – с зеркальцем. Со стёклышками пожалте, с жемчугом, с филигранью…

Торговец нырнул в глубину палатки и ловким движением придвинул к викингу высокую стойку с гребешками, ухитряясь одновременно расхваливать товар и разглядывать великана.

А поглядеть было на что.

Пришелец был высок и так широк в плечах, что в тесных рыночных рядах вынужден был пробираться боком. Впрочем, как уже успел заметить купец, дорогу ему уступали быстро и охотно – топор с широким лезвием, ненавязчиво торчащий за поясом варяга, действовал лучше всяких убеждений. Помимо топора мореход носил подвёрнутые в голенищах высокие морские сапоги, потёртые кожаные штаны и волосатую чёрную куртку, поверх которой он набросил алый плащ. Длинные светлые волосы схватывал кожаный шнурок. Широкие, с застарелыми мозолями гребца ладони обстоятельно, без глупого проворства перебирали тонкие пластинки гребешков, и купец, которого сперва одолевали опасения за целостность товара, вздохнул с облегчением.

Как оказалось, рано.

– Этот, – выбрал викинг и, прежде чем торговец успел хотя бы рот раскрыть, потянул из связки черепаховый, украшенный эмалью гребень.

Верёвка лопнула. Гребешки обрушились цветным каскадом, с полдюжины упало на прилавок, кое-что купец успел поймать в полёте, остальное оказалось на мостовой. Народ пошустрее кинулся поднимать. В суматохе большую часть упавшего растащили, а что удалось собрать, составило чуть больше половины от начального числа.

– Держите! Ах, держите! – кричал купец, раскинув руки и прикрывая лавку, как наседка цыплят.

Викинг некоторое время постоял молча, посмотрел на гребень в руке и полез в кошель.

– Сколько я тебе должен?

Галантерейщик принялся подсчитывать убытки, но звон полновесного талера оборвал его стенания на полуслове.

– В расчёте?

– Но…

– Сдачи не надо.

Мореход сунул гребень в сумку и пошёл прочь, не слушая торговца. Однако не успел он отойти от палатки и двух шагов, как его внимание привлекла суета у рухнувшего ларька у стены. Доносились крики, брань, да и вообще по тому, как раздалась толпа, похоже было, там дрались. Недолго думая варяг свернул в соседний ряд и стал проталкиваться к стене.

За ворохом упавшей полосатой ткани, бывшей торговой палаткой, прижалась к стене девчушка лет пятнадцати. Под глазом у неё набух синяк. А на развалинах ларька, с трудом удерживая наседавших горожан, метался рыжий парень. Посох в его руках кружился чёрным веером. Нападавших было семеро, и ни один не мог пробиться к ним. Лица, руки их пестрели ссадинами, один уже валялся в стороне без чувств. На мгновение варяг замер, не веря глазам, а в следующий миг одним движением сорвал плащ и ринулся на помощь.

Кроме себя, он знал только одного человека, который мог бы и осмелился так драться. И похоже, это был он.

Вмешательство третьей силы не осталось незамеченным: крайние из нападавших отлетели прочь, словно щенята, один метнулся было к викингу с ножом в брюхо, но получил по темени, закружился и рухнул в грязь. Драка рассыпалась. Пятеро оставшихся волной отхлынули назад, оставив варяга и рыжего парня возле девушки, и замерли, тяжело дыша и скаля зубы.

– Здорово, Жуга! – бросил через плечо викинг. – Что стряслось?

– Яльмар! – обернулся рыжий. Грудь его ходила ходуном, длинные, собранные на затылке в хвост волосы растрепались. – Бог мой, никак и впрямь ты! До чего ж вовремя… Каким ветром?

– Дела тут у меня. Чего ты с этими ублюдками не поделил?

– Долго объяснять.

– Ну ладно. Так что, надерём им задницы?

– Ха!

Драчуны тем временем вновь вознамерились напасть, как вдруг в рядах возникло шевеление и толпа расступилась.

– А ну, пропустите стражу! Чего шумите, остолопы? Ну же!

Патруль – четыре мечника во главе со старшиной – с профессиональной сноровкой вклинился меж дерущимися. Заблестели мечи.

– Что тут стряслось?

Нападавшие притихли. Молчал и Жуга. Десятник оглядел поваленный ларёк, девушку у стены и нахмурил брови.

– С чего побоище?

– Вон этот начал! – Сбитый викингом драчун кивнул на Жугу.

– И вовсе даже не он! – возразили в толпе. – Торгаш и начал!

– Да он, говорю!

– Молчать! – рявкнул старшина. – Кто видел, как всё началось?

В толпе запереглядывались. Кто-то потихоньку стал проталкиваться вон. В лавках по соседству спешно собирали товар. Так и не разобрав, кто прав, кто виноват, старшина пригрозил обеим сторонам штрафом и плетьми, буде драка повторится, и приказал разойтись. Семеро нападавших поспешили исчезнуть первыми.

– Ли! – обернулся к своей спутнице Жуга. – Ты как, цела?

Та лишь кивнула молча. Спрятала нож и с интересом посмотрела на викинга.

– Ни на минуту тебя нельзя оставить… Знакомься: это Яльмар, – представил викинга Жуга.

– Яльмар Эльдьяурсон, – добавил от себя варяг.

– Меня зовут Линора, – мягко сказала девушка.

Некоторое время они рассматривали друг друга. Невысокая, стройная, в неброском платье, с тёмными глазами и такими же тёмными волосами Линора едва доставала викингу макушкой до груди. На обеих её запястьях поблёскивали украшенные жемчугом массивные браслеты, на шее красовалось ожерелье. И ожерелье, и браслеты, похоже, были золотыми.

Пауза затянулась.

– Жарко, – сказал наконец викинг. Повернулся к Жуге. – Здесь поблизости есть где горло промочить? Я в этом Цургене впервые.

– Цурбаагене, – поправил его Жуга. – Есть, конечно. Хотя бы вон там, у Ванды.

– Тогда пошли. Сегодня я при деньгах… Эй, а дубинка твоя где?

В руках у травника был меч.

* * *

Определённо, корчма у Ванды была не из богатых, зато опрятная и чистая. Хозяйкой здесь и впрямь была женщина лет сорока, довольно миловидная, хотя и несколько широковатая в кости. Правда, звали её почему-то не Ванда, а Агата.

Яльмар огляделся.

– Сойдёт на первый раз… – пробормотал он. – Эй, хозяйка!

На зов из кухни выглянул парень из обслуги, покосился на внушительную фигуру викинга, на меч за спиной у рыжего, на золото браслетов на руках у девушки и проворно подскочил поближе.

– Добрый день, господа мои, проходите, располагайтесь! Чего прикажете подать? Вина?

Варяг поморщился, повёл рукой:

– Не люблю я эту вашу южную кислятину. Пива тащи. Самого лучшего. И еды побольше. На троих.

Слуга кивнул и исчез за занавеской.

Викинг вновь с неодобрением оглядел корчму, покачал головой и остановил свой выбор на столике у окна. Все прочие были заняты, да и здесь дремал над кружкой оборванец с перевязанной головой, но выбора не было, а начинать трапезу с новой ссоры не особенно хотелось.

Обед поспел на удивление скоро. Усевшись, викинг подобрал край плаща, передвинул топор за поясом и налил себе пива. Выпил, вытер рукавом усы и откинулся к стене.

– А-ах! – довольно выдохнул он и открутил куриную ногу – только кости хрустнули. – Клянусь Имиром, именно этого мне не хватало всё утро! Ну что, – повернулся он к травнику, – может, всё-таки расскажешь, что на рынке приключилось, а? Уж очень интересно узнать.

Жуга хлебнул из кружки и покосился на Линору. Нахмурился.

– Может, ты начнёшь? – спросил он. Та помотала головой. Спрятала руки под стол. – Ну ладно, если что, поправь меня… Как я понял, Яльмар, дело было так. Мы сегодня с Ли на рынок выбрались, а тут случай подвернулся… ну, не важно. В общем, отлучиться мне пришлось. Линора между тем на лавку набрела: серёжки, бусы, побрякушки разные. Ну, как у девчонок водится, примерить захотелось…

– Он сам мне предложил, – сказала девушка и покраснела. – И зеркало подставил.

– Ну, значит, сам, – согласился Жуга. – Так вот. Она примерила. Одно, другое, пятое, десятое…

– И вовсе даже не так! – Линора вспыхнула. – Всего-то парочку колец да серёжки и примерила. А мне купец и говорит, мол, есть у меня тут парочка вещиц получше – браслетки с ожерельем, как раз тебе подойдут…

– Эти, что ли? – кивнул ей на руки варяг.

– Эти, – потупилась та. – Дорогие, конечно, – золото, жемчуг, так ведь за примерку денег не берут. А они такие красивые!

Спавший забулдыга шумно вздохнул и перевалился на другой бок. Девушка поморщилась и умолкла.

– Ну, договаривай, – подбодрил её Жуга.

– Ну, я надела, а они… не снимаются. Я уж и так и этак… – Она вздохнула. – Тот упёрся: отдавай, мол, и всё тут. А у меня ни денег, ни оставить нечего в залог. Я попросила подождать, а он хвать меня за волосы и потащил. Орёт чего-то… Ну я ему и врезала промеж… колен. Кто-то меня ударил, я – его, потом ещё набросились, как будто только этого и ждали, а потом Жуга подоспел. Вот.

Она вздохнула. Викинг усмехнулся, подмигнул Жуге.

– И где ты откопал такую егозистую, а? – Он бросил в камин обглоданную кость, вытер руки полой плаща и повернулся к девушке: – А ну-ка, дай взглянуть.

Украшенное жемчугом неширокое золотое кольцо казалось цельным и напоминало скорее ошейник, нежели ожерелье. Снять его через голову было невозможно. Та же проблема возникала и с браслетами.

– Один! Как это сделано?

– Не знаю.

Варяг напряг взор и еле различил нить разъёма на месте сомкнутых краёв.

– Тонкая, однако, работа, – признал Яльмар. – И замка не видать. Как он устроен, не помнишь?

– Разве ж я об этом думала! – фыркнула Линора. – Делать мне больше нечего, как замки на ожерельях рассматривать…

– Что скажешь, ворлок? А?

Жуга пожал плечами.

– Есть одна мыслишка, – сказал он. – А не получится, так попробуем завтра снова того купца найти.

– Дело, – одобрил Яльмар, отправляя в рот порядочный ломоть ветчины. – А не найдёте, приходите ко мне. Может, чем и помогу.

– А где тебя искать?

– В порту, зелёный причал. Кнорр мой ещё помнишь?

– Спрашиваешь! Конечно помню.

– Ну, вот он и есть. А ты где?

Жуга задумался. Взъерошил рыжие вихры. Огляделся.

– Что, если здесь остановимся? Как считаешь, Ли?

– Как скажешь, – кивнула та.

– Денег дать? – спросил Яльмар. Жуга покачал головой. – Ну, смотри. Я тогда к вам вечером наведаюсь, поговорим за жизнь. – Он встал и подобрал свой плащ. – Увидимся!

Он подозвал слугу, бросил ему талер и ушёл.

– Кто это был? – спросила Линора, глядя ему вслед.

– Один мой приятель, – ответил травник. – Он викинг. Плавает, торгует. У него свой корабль.

– Расскажешь про него?

– Конечно, – улыбнулся травник, – только после. А сейчас давай посмотрим, как у них тут с жильём.

* * *

Яльмар явился, как и обещал, под вечер, приволок гору снеди, потребовал большущий кувшин пива и поднялся в комнату, где сразу повалился на колченогий стул. Тот затрещал, но выдержал.

– Уф! – Викинг вытащил топор и прислонил его к столу. – Совсем забегался. А вы неплохо тут устроились! Клопов нет?

– Теперь нет.

Яльмар хмыкнул и предпочёл не выяснять, что с ними произошло. Насколько он знал рыжего ворлока, тот вполне мог уговорить их попросту убраться на денёк в соседний дом.

– Как успехи? – Он покосился на Линору. – Не снялось?

Девушка покачала головой, посмотрела на Жугу.

– С металлами у меня пока ещё плохо получается, – признался тот. – Я пробовал их снять, но такое чувство, будто что-то не даёт. Упирается, что ли… А что, не пойму.

– Металлы? Хм… – нахмурился варяг. – Думаешь, колдовство?

– Вряд ли, – не согласился рыжий странник. – Магии особой в них немного, только та, что от мастера досталась. Но вот открываться не хотят, хоть золото обычно и послушное.

– Послушное? – хохотнул варяг. – Ну ты сказал! А впрочем, Хёг вас, ворлоков, разберёт. А вот скажи лучше, что твой меч…

В дверь постучали. Яльмар и Жуга переглянулись.

– Кто бы это мог быть? Ты, случаем, не ждёшь кого-нибудь?

Жуга помотал головой, и Яльмар как бы невзначай придвинул топор.

– Кто там?

Ответа не последовало. Вместо этого дверь с ужасным скрипом отворилась, и в комнату проник худой мужчина в драной, кое-как залатанной рубахе и таких же штанах. Приглядевшись, Жуга с удивлением признал в нём того самого пьяницу, который дрых за их столом в корчме.

– Чего тебе?

– А мне ето… – щурясь на пламя свечи, пробормотал тот. Стащил с головы шляпу. – Мне бы ето… Господина одного, значить, ищу. Жугою кличут. Не вы, случаем, будете?

– Даже если и я, – нахмурился Жуга, – что с того?

– А Корканом меня кличут, – представился незнакомец. – А что Жугу етого самого ищу, так дело у мене к ему, значить.

– Что за дело?

– А продать я кой-чего ему хочу. – Оборванец придвинулся к столу. – О, пивко! – Он потёр ладони. – Плесните кружечку, господин хороший, а то с утра, значить…

– Не темни. – Варяг небрежным жестом отодвинул кувшин. – Говори, чего надо, или выметайся. Что продаёшь?

– Э, куда спешишь? Зачем спешишь? – на турецкий манер забормотал бродяга, устраиваясь на стуле напротив. – Мой товар хранится долго, а поспешные решения не доведут до добра. Ведь правда, Лис?

Жуга вздрогнул и всмотрелся ночному гостю в лицо.

Был он худ, неряшлив и невзрачен. Грязные руки, немытое лицо, щетина. Правый глаз прикрывала повязка. В тёмных, коротко стриженных волосах проблёскивали нити седины. Местами виднелись проплешины, словно волосы вырвали с корнем. И только нос казался смутно знакомым – прямой, красивой формы, хороший такой нос…

– Не признал? – усмехнулся незнакомец.

Жуга на миг сосредоточился и замер, уловив знакомую до боли путаницу имён.

– Не может быть… – Он привстал и поднял свечу. Поднёс её к лицу ночного гостя. Тот не шелохнулся. Пламя высветило на стене его резкий, чёткий силуэт.

– Золтан!

Некоторое время в комнате царила тишина, затем кулак викинга с грохотом обрушился на стол.

– Нет, что творится, зашиби меня Мьёльнир! – Яльмар медленно багровел. – Вы только гляньте на него! «Коркан!» «Золтан!» Расселся здесь, лопочет невесть что, трескает моё пиво и вообще… Жуга! – Он повернулся к травнику. – Объясни, что здесь делает этот одноглазый оборванец? Ты что, знаком с ним, что ли?

– Слишком хорошо знаком, – ответил тот.

Одноглазый усмехнулся и невозмутимо плеснул себе пивка.

– Не кипятись, варяг, – сказал он. Акцент и ломаная речь исчезли без следа. Он повернулся к травнику. – А что касается тебя, Жуга…

Быстрым движением Яльмар вышиб из-под Золтана табурет, прыгнул, занося ногу для удара… и с грохотом растянулся на полу. В окне задрожали стёкла, столбом взметнулась пыль. Варяг повернулся на бок, сплюнул, вытер кровь с разбитых губ и поднял взгляд.

– Хочешь ещё?

Золтан стоял, спокойно глядя на викинга сверху вниз. Совсем рядом. Яльмар вскинулся в прыжке и ударил, метя оборванцу в голову. Золтан пружинисто и мягко принял удар на грудь, развернулся и вдруг упал, рванув варяга за собой. Стол с громом опрокинулся, кувшин, тарелки, кружки градом полетели на пол. Линора взвизгнула и взобралась с ногами на кровать. Свеча упала и погасла. На некоторое время стало тихо, лишь черепки хрустели под ногами викинга. Яльмар не рискнул напасть вслепую. И Золтан ничего не предпринимал.

– Ну хватит, – негромко произнёс Жуга. В наступившей темноте прошелестела сталь, и в руках у травника неяркой серебристой полосой замерцал меч. – Ли! Найди свечу.

Викинг вылез из груды обломков, только что бывших столом, и помотал головой. Вынул из-за шиворота щепку, потёр ушибленную шею и выругался. Посмотрел на Золтана – тот стоял у окна, прислонившись к стене как ни в чём не бывало. Свеча нашлась. Жуга спрятал меч в ножны, потёр над фитилём ладони, сосредоточился, и через мгновение огонёк зажёгся вновь.

– Ладно, Золтан. Ты жив, – сказал травник, помолчав. – Говори, зачем пришёл.

– Хотел убедиться, что это и вправду ты.

– Убедился. Дальше что?

Золтан посерьёзнел. Покосился на Линору.

– Долго говорить, а время позднее. Я разыщу тебя завтра.

И он направился к двери. Яльмар посмотрел на травника – тот покачал головой, и варяг остался недвижим, но взорвался, словно порох, едва закрылась дверь.

– Кто это был?!

– Кто он сейчас, не знаю. Я думал, он погиб. Когда я знал его раньше, его звали Золтан Хагг. У Господаря он на тайной службе был.

– Вот этот?! – Яльмар выпучил глаза. – Зашиби меня Мьёльнир! Как тебя угораздило?

– Была одна история.

Варяг с подозрением прищурился на травника и покачал головой:

– Сдаётся мне, друг Жуга, нам есть с тобой о чём поговорить… Ну, вот что: хочешь иль не хочешь, а завтра я снова приду. Не доверяю я этому поганцу. Я всё ж таки перед тобой в долгу. Да, и вот ещё что… ты, если снимешь с девки эти штуки, куда денешь?

– Что? А… Там видно будет.

– Ну-ну. А то если продать надумаешь, так про меня не забывай. Я бы хорошо заплатил. Даже пару талеров сверху накинул.

– А для чего тебе?

– Да так, – пожал плечами викинг. – Красивые вещицы. Думается, Зерги подошли бы.

Травник вскинул голову.

– А… Зерги здесь?

– Да, у меня на корабле. Ну бывай!

В дверях вдруг возникла хозяйка.

– Что тут за… – Она окинула взором комнату и всплеснула руками. – Господи Исусе! Да вы мне всю мебель разломали!

Яльмар вздохнул и полез в кошелёк.

– Сколько я вам должен?

Они вышли в коридор. Дверь за ними закрылась.

– Ну и денёк! Вот уж не думал… – Жуга устало опустился на кровать, поднял взгляд на Линору и осёкся.

В ореховых глазах маленькой девушки поблёскивали недобрые искорки.

– Итак, – ледяным голосом осведомилась она, – кто такая эта Зерги?

* * *

– Не прикасайся ко мне!

– Постой, Аннабель! Да погоди… ну дай же объяснить!

– Спасибо, уже объяснил! – Линора стряхнула руку травника с плеча, упала на кровать и надула губки. – Удружил, что называется… Да-а! Конечно! Я толстая, неуклюжая, а она небось красавица, каких поискать!

– Что за чепуху ты несёшь! Посмотри на себя. Ты красивая, умная…

– Ах, чепуху?! Ну и убирайся к этой своей Зерги!

– Что?! Да при чём тут Зерги? О тебе же речь!

– Ты её больше любишь!

– Ты же сама прекрасно знаешь, что не права! Почему не хочешь понять? Это совсем разные вещи! Я тебя люблю. А её я – любил!

– Скажешь, нет?

– Что «нет»?

– Что ты её не любишь?

– Нет, но…

– А-аа!..

Промокшая подушка затряслась в глухих рыданиях.

– Ну, перестань. Пожалуйста, не надо.

– Не трогай меня-а-а!.. – Линора вскочила и забилась в угол.

– Господи! – Жуга в отчаянии сграбастал волосы в горсть. – Да за что мне это всё?!

За окнами светлело.

Проругавшись остаток ночи, травник вымотался и исчерпал в нелепом споре весь запас разумных аргументов. Линора не желала ничего слушать, все попытки объясниться с ней кончались ссорой и слезами, и к утру Жуга совершенно перестал соображать, что происходит.

– Да пойми же, я давно с ней расстался! Было и прошло!

– Да?! Я же видела, как ты запрыгал, только этот твой Яльмар о ней заикнулся!

– Ф-ссс! – Травник стиснул зубы и сжал кулаки. С пальцев его посыпались искры. – Н’гтрск!!!

Пол заходил ходуном. Корчма зашаталась, приподнялась с одного угла и с шумом рухнула обратно. С фасада пластами повалилась штукатурка, стекло в окошке брызнуло осколками, по крыше грохотнули кирпичи. Не удержавшись на ногах, Линора снова шлёпнулась на кровать и умолкла, ошарашенно глядя на Жугу. В коридоре захлопали двери, забегали постояльцы и прислуга. Травник опустил руки и некоторое время стоял молча, глядя на пляшущие на ладонях искорки. Поднял взор на Линору.

– Прости.

Он вздохнул и вытащил кошель. Отсчитал на стол пять талеров, остальное ссыпал обратно и затянул завязки. Прицепил за спину меч. Подбросил на ладони и надел на запястье браслет. Чёрный камень запульсировал как безумный.

– Ты… куда? – растерянно спросила девушка.

– Пройдусь, – угрюмо бросил травник.

– А… как же я?

– Побудь здесь. Вот деньги, закажи себе поесть. Я вернусь к полудню. Никуда не уходи.

– Вот ещё! – фыркнула Линора. – Это почему?

– Мало тебе вчерашнего? Или хочешь, чтобы тебе, поживы ради, вместе с золотом и руки откромсали? Ну уж нет! Оставайся. Спи.

Травник вышел и хлопнул дверью.

* * *

Несмотря на раннее время, внезапный катаклизм привлёк внимание горожан: возле корчмы кучковался народ. Сам дом стоял, немного накренившись, без единого стекла в окнах, но в остальном, похоже, был невредим. Мостовая вокруг была усыпана кусками штукатурки, битой черепицей, кирпичами рухнувшей трубы. С выходом на улицу никаких проблем не возникло, и травник, протолкавшись сквозь толпу зевак, направился на просыпающийся рынок. Ссора с Линорой, нелепая и бессмысленная, совершенно выбила его из колеи. Так глупо он давно себя не чувствовал. Хотелось напиться до подстольного упадка или что-нибудь сломать (желательно не себе). Зрелище перекошенной корчмы, однако, подействовало на Жугу отрезвляюще. Он помотал головой, встряхнулся воробьём и зашагал по улице.

Идти было недолго.

Зевая и поёживаясь от утреннего холодка, травник прошёлся по рядам горшечников, свернул направо, к скорнякам и шорникам – здесь даже ночью кисло пахло выделанной кожей, и вскоре впереди замаячили лавки ювелиров, златокузнецов и косторезов. Заезжего торговца, у которого Линора умудрилась добыть столь странным образом браслеты с ожерельем, не было. Потирая красные от недосыпа веки, Жуга битый час пробродил вдоль пёстрых растопыренных палаток, пытаясь расспросить владельцев про вчерашнего купца. Большинство разводили руками. Кое-кто припомнил его маленький, в красно-жёлтую полоску ларёк, но и только. Двое-трое местных ювелиров как бы между делом приценились к браслету ведуна. «Не продаю», – следовал неизменный ответ.

– И правильно делаешь, – прозвучало над ухом.

Травник резко обернулся и нос к носу столкнулся с Золтаном.

– Ты!

Золтан ухмыльнулся.

– Зови меня Коркан, – сказал он.

Жуга не ответил, только подивился в который раз, как незаметно подкрадывается Золтан. Опять же, имя… Травнику вдруг стало интересно, случайно или с умыслом тот его выбрал: корканом у пригорян звался ворон.

– Что-то ищешь?

– Нет, просто брожу, – буркнул Жуга.

– А я, признаться, уж подумал, будто ты купца с браслетами высматриваешь. Или нет?

– Всё вынюхиваешь, – криво усмехнулся травник.

Хагг пожал плечами:

– Работа такая. Пройдёмся, Лис. Хочешь пирожка?

Жуга готов был поклясться, что ещё мгновение назад в руках у Золтана ничего не было. Он покосился на румяный пирожок и обернулся на скворчащую жаровню, хозяин которой даже не заметил, как с его лотка исчезла пара штук. Травник откусил от горячего сладкого пирожка и только теперь почувствовал, как сильно проголодался.

– Бери, бери, – кивнул Золтан, – у меня ещё есть.

Рынок постепенно наполнялся народом, и оба неторопливо двинулись вдоль торговых рядов. Рассеянно жуя, травник мимоходом рассмотрел своего спутника. Теперь, при свете дня, было видно, насколько Золтан изменился. Прежде всего Хагг окривел или, во всяком случае, спрятал левый глаз под чёрной перевязкой. Бросались в глаза короткие, неровно стриженные волосы, от конского хвоста на затылке не осталось и воспоминания. Верхнюю губу пересекал неровный шрам, от двух резцов остались обломки. На левой руке не хватало мизинца и фаланги среднего, а по тому, как Хагг берёг левый бок и чуть кренился при ходьбе, Жуга предположил, что у него лишь недавно срослись нижние два или три ребра.

Хреново срослись.

– Здорово тебя побило, – признал травник. – Я думал, тебя нет в живых.

– Было хуже, – невозмутимо отозвался Хагг. – Меня двараги выходили. Я ведь почти у самой стены был, отползти не мог… Орге меня нашёл, который из Свободных.

– Что у тебя с глазом?

– С глазом? Плохо. Не видит больше. А ты что, с девчонкой, что ли, поругался?

– С чего ты взял?

– Ты ночь не спал. Глаза у тебя красные. Я прав? – Жуга кивнул. – Не бери в голову. А ты молодец, Лис. И жив остался, и меч не потерял, да и плотину разломать не побоялся. Да… Не ожидал я от тебя, честно признаться.

– Да была б моя воля, чёрта с два бы я…

– Ну, ну, брось прибедняться. Так. Кажется, пришли.

Травник огляделся и обнаружил, что улицы жестянщиков и бондарей остались позади, а они находятся у самой городской стены, в квартале оружейников и бронников.

– Зачем мы здесь?

– Поговорить. Здесь нас никто не сможет подслушать.

Жуга был вынужден признать, что Золтан прав – стук молотков тут стоял преизрядный. В этом квартале даже селились не очень охотно.

– Эй! – окликнул вдруг обоих коренастый бородач из оружейной мастерской, мимо которой они как раз проходили. – Продай меч, рыжий!

– Не продаю, – мимоходом бросил Жуга и повернулся к Золтану. – Говори, зачем пришёл.

Хагг помолчал. Подкинул на ладони медную монетку.

– Дошли до меня слухи, – неторопливо начал он, – что недавно к югу отсюда развалился некий замок…

Жуга сглотнул и промолчал.

А потом заговорил.

* * *

К концу рассказа они уже прошли всю улицу и начали спускаться к морю.

– Н-да, вот так история… – проговорил задумчиво Золтан, когда Жуга умолк и стало ясно, что продолжения не последует. – Больше ты мне ничего сказать не хочешь?

– А что б ты ещё хотел услышать?

Жуга никак не мог решить, кто для него теперь Золтан. Ожидать от него можно было чего угодно.

– Меня интересует один человек. Ему лет тридцать, он высокий, сухопарый, с серыми глазами. Хорошо стреляет, бьётся на мечах, и ещё люди говорят, что он чародей. Зовёт себя Охотником.

Травник замедлил шаг, а затем и вовсе остановился. У самых ног плескалось море. Он посмотрел на Золтана.

– С чего ты взял, что я его должен знать?

– С того, что он уже неделю в городе. Ищет, говорят, одну девчонку – маленькую такую, смуглую, с карими глазами…

Жуга почувствовал, как холодеет спина.

– …А ещё говорят, – невозмутимо продолжал тем временем Золтан, – что пару дней тому назад один торговец побрякушками подрядился отыскать означенную особу, для чего… Э, да что это с тобой?

– Послушай, Золтан, – медленно сказал Жуга, – мне срочно нужно в корчму. Это важнее, чем ты думаешь.

– Не суетись. У Ванды она в безопасности, там мои люди.

– Что тебе о нём известно?

– Услуга за услугу, Лис. – Золтан усмехнулся. – Твой рассказ был неполным.

– Я думал, он мёртв.

– Ты, я гляжу, кучу народу в покойники записал. Где ты с ним встретился?

– У белых скал, на Яломице. Там были стражники Эшера, он их вёл. Помнится, Роджер потом обмолвился, что старый граф его позвал. Он появился из менгира…

– Ты видел это сам? – быстро спросил Золтан. Уцелевший глаз его внимательно смотрел на травника.

– Я выгнал послед. Ну, просто глянул, что там приключилось, на поляне.

– Чёрт! – Золтан стиснул кулаки. – Ну, почему, почему я не волшебник? «Просто глянул». Каково? Скольких бед мне удалось бы избежать… Это всё? Ты точно больше ничего о нём не знаешь?

– Всё. Хотя погоди… – Жуга нахмурился. – Он, помнится, говорил про себя, слово такое… Ор… орден! Точно – орден. Вот теперь и впрямь всё. – Он посмотрел на Золтана. – Твоя очередь, Хагг.

Золтан помолчал. Нагнулся, зачерпнул горсть камешков и, размахнувшись, бросил самый крупный в набежавшую волну. Плоский камень шлёпнул по воде раз, другой и заскакал упругими «блинчиками».

– Его зовут Лонд. – Второй камешек отправился вслед за первым. – Мартин Лонд. По крайней мере, этим именем он однажды назвался, хотя я не поручусь, что оно настоящее. Я узнал о нём недели две тому назад. Примерно в то же время в городе начали твориться странные дела. Я бы даже сказал – страшные.

– Что это было?

Третий камешек пропрыгал по воде и скрылся под волнами.

– Убийства. И особые притом. Тела разделывали, вынимали потроха. Голов не находили. Жуткое зрелище, скажу я тебе. Мне удалось кое-что выяснить, опять же Свободные помогли. Правда, это стоило мне четверых моих лучших людей. Спелле видел, как Вальтер-лавочник брал у Лонда ожерелье, браслеты и деньги. Осталось только проследить за ним и вовремя устроить драку. Правда, я не ожидал, что там окажешься ты… Кстати говоря, этому твоему Яльмару можно доверять?

– Можно, – ответил Жуга не раздумывая.

– Тогда пускай приходит вечером. Сдаётся мне, подраться парень не дурак. Неповоротлив только.

– Ты что задумал, Золтан?

Четвёртый камень бултыхнулся в воду.

– Один я вряд ли справлюсь, а городской гильдии воров известны большинство моих людей. Они боятся его и потому помогут, но не нам. А ты ведун, и у тебя волшебный меч. К тому же ведь это ты приволок на хвосте этого… Охотника. Втроём, я думаю, мы сможем его подстеречь и, если повезёт, убить. И есть ещё одна причина – девчонка. Не забывай о ней.

На этот раз травник помедлил с ответом.

– Ты не оставляешь мне выхода, – сказал он наконец.

Хагг пожал плечами.

– Ты сам сел в эту лодку.

Жуга уселся на песок рядом с Золтаном и долго молчал, глядя, как лижет берег набегающая волна, затем заговорил.

– Когда-то мне пришлось оставить горы и уйти в долины, – начал он. – С тех пор и года не прошло, а мне порой кажется, что я за это время прожил целую жизнь. Сперва была одна лишь месть, потом тоска и пустота, потом вдруг снова появилась надежда, что всё образуется. Знаешь, Золтан, – травник поднял взгляд, – а ведь я мечтал исцелять людей. И что ж? Полгода не прошло, а я уже наловчился их убивать. Причём без жалости. Ведь всегда найдётся оправдание. Война, несправедливость, помощь ближнему, людская злоба или тупость, или что-нибудь ещё. Противно… – Он вздохнул. – А теперь вот и меч ещё на мою голову. Осчастливил, можно сказать… Ну что вам надо от меня? Оставьте меня в покое!

Браслет его мигал.

Хагг высыпал в воду оставшиеся камни, вытер руки о штаны и сел, подобравши ноги под себя.

– Послушай, Лис, – сказал негромко он. – Единственный, кто не даёт тебе покоя, это ты сам. Не знаю, кто ты и куда идёшь, но только кажется мне, что ты не так уж прост. Знаешь, меня когда-то звали Элидор. Ещё мальчишкой я попал в пещеру гномов. Меня… зазвали погостить. Так получилось, что я по детскому недомыслию украл у малого народа золотую безделушку – мяч. В отместку меня выгнали вон, как оказалось по времени – на двести лет вперёд. Родители мои давно скончались, от моей деревни не осталось и следа. Там и теперь живут одни лишь турки. Так я впервые понял оборотную сторону добра. Мне тогда было семь лет. Или правильнее будет сказать – двести семь? Что мне было делать? Я был один, не знал ни их обычаев, ни языка. Но выжил. Принял ислам, научился драться, странствовал, изучал науки у известных мудрецов. Не зря ведь меня прозвали аль-Зууб – «аль» значит «учёный». Но эти войны… – Хагг вздохнул. – Османская империя бредит завоеваниями. Я ушёл. Теперь я здесь, и не сказать что я люблю свою работу. Хотя однажды я в компании с одним рыжим дураком сумел остановить страшнейшую войну. Одного этого достаточно, чтобы спать спокойно весь остаток дней. Хоть, может, я и не всегда могу различить добро и зло, но одно я знаю точно: ты – оружие, Лис, смертельное притом, к тому же с головой. И пока ты остаёшься оружием, я буду, чёрт возьми, тебя использовать, потому что горожане гибнут, и гибнут безвинно, в муках! Что мне делать? Я не тащу тебя в огонь, ты сам танцуешь на углях.

Жуга покосился на Золтана и потупился. Проговорил негромко:

– Один ведьмак сказал мне: «Я не умею быть злым и не хочу быть добрым».

– Хорошо сказано, – одобрил Золтан. – Где он сейчас?

– Не знаю. Наверное, тоже ушёл. Через менгир.

– Жаль. Я бы с охотой с ним поговорил.

– Золтан, скажи, у тебя есть семья? Жена, дети?

Тот помедлил, прежде чем ответить.

– Есть.

Некоторое время они молчали. Наконец Жуга поднялся. Отряхнул одежду от песка. Поправил меч.

– Я согласен, – сказал он.

Золтан кивнул:

– Иного я не ожидал. Идём.

– Постой. – Травник тронул Хагга за рукав. – Скажи, те браслеты с ожерельем… Для чего он это сделал?

Ответ был короток:

– Понятия не имею.

* * *

Смех.

Огонь.

Отчаянный прыжок.

«Руби гадёныша!»

Корявые сильные руки хватают за плечи, он вырывается: «Пусти!» В ответ валашка – горецкий топорик – справа, в спину, под лопатку, с хрястом рассечённых мышц, кровь потоком вдоль руки. Сдавленный хрип, чьи-то пальцы стискивают горло. Удар, и кровь из раны на виске: «На, получи!» До боли стиснутые зубы… Удар! Теперь рывок…

Вырвался! Бегом по склону – уже не до разговоров…

Кровь течёт. Уходят силы. Темнота в глазах.

Короткий свист, пронзившая колено боль, падение, кувырок, примятая трава. Стрела, застрявшая в ноге.

Яростный вой позади.

А-аа! Ненавижу! Ненавижу!!!

«Добей его!»

«В огонь его! В огонь!»

Костёр всё ближе. Тащат… Нога бессильно волочится по земле – наконечник кованого серебра застрял, хоть древко отломилось, но это уже никого не заботит… Колено вновь пронзает боль, на сей раз от огня. И снова крик: «Какого чёрта в костёр?! Забыли? Он по углям как по траве гуляет! Вниз его!»

Толпа восторженно орёт и злобно воет, страшно воет.

Вот она, горецкая месть.

Подхватывают под руки, несут. Боль затопляет всё вокруг. Край обрыва уже рядом…

Последнее усилие и крик – слова приходят сами. В ответ опять удар, хотя толпа на миг смешалась. И вдруг – рывок, откуда только силы взялись. Но путь остался лишь один.

До боли стиснутые зубы.

Смех.

Огонь.

Отчаянный прыжок.

И темнота.

* * *

– Жуга! Не надо! Ну проснись! Ну, миленький, пожалуйста! Пожалуйста, проснись! Ой, господи, да что ж это такое…

Чьи-то руки трясут и тормошат. Испуганное, в слезах, лицо склоняется над ним в кромешной тьме. Запёкшиеся губы сами прошептали имя.

– Аннабель… Ли…

– Я, я, Жуга! Ну успокойся, ну пожалуйста… Вот так, вот так… Это всего лишь сон, плохой сон. Хочешь воды? Я мигом… На, на…

В губы ткнулся помятый край медного ковша. Травник сделал несколько глотков, кивнул благодарно и медленно сел, пытаясь унять бешено стучащее сердце. Посмотрел на девушку.

– Что… со мной было?

– Ты кричал. Метался, стонал. Так страшно! Тебе что-то снилось? Что-то плохое, да? Ну скажи же, не молчи!

Травник потёр шрам на запястье и нахмурился. Кивнул.

– Да. Сон. – Он встал и подошёл к окну. – Ужасный сон.

Снаружи бился мотылёк, метался вдоль обшарпанной фрамуги, пытаясь проникнуть внутрь. Белые крылья трепетали. Стекло приятно холодило воспалённый лоб. Из чёрной блестящей глубины, из зеркала полночного окна на травника смотрело скуластое лицо со шрамом на виске. Разметавшиеся волосы свисали пегими космами. Серебряными точками искрился пот. Глаза, обычно голубые, казались серыми на фоне темноты. Неровное дыхание никак не хотело униматься. Время шло, а травник всё стоял и смотрел на отражение с той стороны зеркального стекла, когда Линора подошла и неслышно обняла его за плечи.

– Ну успокойся. Пожалуйста… Не надо.

Травник лишь кивнул и промолчал.

Он думал.

Сон был, конечно, сном. Но только воспроизводил он подлинно произошедшее. Вчерашний разговор с Золтаном пробудил в усталой памяти дела давно минувшие, то, что Жуга старался забыть.

Убийство. Смерть.

Свою.

Не счесть, сколько раз за последние несколько месяцев он падал, разбивался, насмерть замерзал, тонул, горел, был ранен и задавлен камнем, травился чёрт знает чем и даже подорвался на гремучем порошке Бертольда Шварца и всё-таки был жив.

Он до сих пор был жив.

Или…

Девяносто девять лет кукушки.

«У меня было такое чувство, словно ты уже умер», – сказала ему Аннабель. Да и борода у мертвецов не растёт…

Но раз так, то можно ли убить того, кто и так уже мёртв? Иначе говоря, «Можем ли мы быть мертвее, чем сегодня?» Что значили слова жонглёра Роджера, шута и сумасшедшего, которого теперь уже нельзя спросить ни о чём? Зачем всё это? Для чего? Он словно бы остановился, замер, не старея телом, и только глубоко внутри…

«Там словно бы стена и пустота. И будто что-то есть ещё… но только я не понимаю что».

Что происходит там? Кто он сейчас? Мертвец?

Мотылёк за тёмным стеклом и внезапная мысль: а может, вовсе не мертвец? А может быть…

Личинка?

Или даже – куколка?

Жугу передёрнуло. От таких мыслей и впрямь становилось не по себе. Он покосился на стоявший в углу Хриз. Вспомнились слова: «Я знаю, ты – оружие…»

И ещё: «Я твоё оружие, но я тебе не принадлежу».

И вдруг ещё, совсем некстати: «Продай меч, рыжий!»

Продай меч…

Травник вздохнул, повернулся к Линоре и обнял её. Посмотрел в глаза, провёл рукой по тонким тёмным волосам, коснулся ожерелья. Жемчуг на нём переливчато мерцал.

– Всё хорошо, – сказал он ей. – Всё хорошо.

И снова посмотрел в окно.

За стеклом был мрак.

В их будущем тоже.

* * *

Как Золтан и предполагал, помочь им викинг согласился сразу (подраться Яльмар всегда был не прочь), но к идее организовать отряд для поисков одного, пусть даже и опасного убийцы, отнёсся с изрядной долей нездорового цинизма.

– Втроём на одного? – скептически хмыкнул он. – Ты, должно быть, шутишь, друг Жуга. На кой нам трое? Если у Золтана и впрямь полно своих людей, пусть выследят его, а там я с ним сам, один поговорю.

Линора было уж раскрыла рот, чтобы напомнить Яльмару, как его повалял по полу увечный Золтан, но вовремя одумалась, потёрла кожу под ожерельем и смолчала. Золтан в ответ лишь улыбнулся и подлил себе вина. Сегодня он был при оружии: из-за плеча его торчала рукоять меча. Жуга взглянул на них и понял, что опять придётся объяснять.

– Похоже, ты не понял, Яльмар, – сказал он. – Этот человек не просто опасен. Мы не знаем, что он может, и не знаем, чего хочет. Знаем только, что он убивает людей и ищет Линору.

Яльмар хмыкнул и подлил себе пива из кувшина.

Корчма была пуста. Похоже, напуганные разгромом горожане решили от греха подальше переждать пару дней и, только убедившись, что дальнейших разрушений не предвидится, наверстать упущенное. Во всяком случае, Жуга хотел думать, что дурная слава закрепится за корчмой у Ванды ненадолго, даже наоборот – со временем добавит заведению популярности. Может, даже вывеску сменят. Назовутся, скажем, «Упавшая труба» или «У рухнувшей Ванды». Вообще, травник чувствовал себя слегка неловко, став причиной таких убытков, однако признаваться хозяйке в содеянном не спешил. Золтан хоть и знал, хранил на этот счёт молчание, пусть Агата и работала на тайное ведомство. Так или иначе, сейчас в корчме было четверо – трое мужчин и девушка. Впрочем, Агате грех было жаловаться на отсутствие выручки. Вот и сейчас слуга принёс ещё один поднос с колбасами. Яльмар одобрительно кивнул и потянул его к себе – колбасы здесь варили изумительные.

Золтан вдруг отодвинул кружку (он вообще пил мало) и задумчиво поскрёб небритый подбородок.

– Мы толчём воду в ступе, – сказал он.

– Что? – Травник поднял голову.

– Я говорю, мы за деревьями не видим леса.

– Интере-есно! – протянул Яльмар. Поправил топор за поясом. – Жуга, гляди – твой тайный друг родил идею… Что ты хочешь этим сказать, Хагг?

– Мы строим планы, как его убить, – ответил Золтан, – а вместо этого нам надо выяснить, зачем он вас преследует. – Он повернулся к Жуге. – Чем ты мог ему досадить?

Жуга пожал плечами.

– Ума не приложу. Стрелы заставлял меня ловить, было. Но что с того? Замок у Эшера я не разрушал – там и так всё еле держалось… Может, Хриз ему покоя не даёт?

Золтан покивал, рассеянно думая о чём-то. Все молчали. Линора нервно теребила ожерелье.

– Может, из-за дротика? – осторожно предположила она. – Я ранила его тогда… В руку.

– Глупости, – сказал варяг. – Из-за такой царапины? Скажи лучше, кто просил его тогда вас изловить?

– Эшер… – В глазах Линоры проступило понимание. – Мой бог! Его же вызвали, он получил приказ, а отменить его потом было некому! – Она нахмурилась. – Я, кажется, припоминаю. Роджер говорил, что этот серый из этих… из драидов…

– Кто такие? – спросил Жуга. – Вроде ведьмаков?

Линора промолчала. Потёрла шею под ожерельем.

– Он убивает, чтобы колдовать, – сказала вдруг она.

– Зачем… – начал было травник, опустил взгляд и осёкся: на шее девушки под ожерельем багровела тёмная полоса. Кожа вокруг золотого кольца покраснела от расчёсов.

Жуга похолодел.

– Золтан… – позвал он.

– Что?

– Глянь. Ты и впрямь не знаешь, для чего эта штука?

– Ожерелье? – Хагг прищурился и вдруг вскочил, переменившись в лице. – Шайтан! Девочка, давно это с тобой?

– Зудит? Да со вчерашнего… А что?

Жуга и Хагг уже вскочили, обнажив мечи. Яльмар обалдело завертел головой, глядя то на одного, то на другого. Проглотил застрявший в горле кусок.

– Эй, вы чего?..

Договорить он не успел – дверь распахнулась, и на пороге возникла высокая фигура в сером плаще. Возникла, постояла и двинулась вперёд. Слуга обрадованно выпрыгнул ему навстречу, мекнул: «Чего изво…» – и получил в ответ такой холодный взгляд, что поспешил убраться за занавеску.

Незнакомец вытащил меч.

– Эй, парень! – Викинг встал из-за стола. – Спятил? Спрячь железку!

Ответа не последовало. Вместо этого Охотник вскинул меч и плавным разворотом перешёл в атаку. Клинки двоих друзей вспороли воздух. Без толку. Охотник перешёл на бег, скамья упала Яльмару под ноги, варяг потерял равновесие. Подпрыгнув, Золтан сделал финт, ушёл от выпада и чуть не упал в горящий камин. Жуга парировал. «Беги!!!» – крик травника взвился в вечерней тишине. Клинок смахнул посуду со стола, хвостом взметнулись рыжие волосы. Через мгновение драка закружила по корчме безумной каруселью. Линора бросилась наверх по лестнице, помедлила и скрылась за обшарпанной чердачной дверью.

Жуга не понимал, что происходит. Схватка двинулась по кругу, и теперь уже непонятно было, кто кого преследует. Охотник двигался быстро, заставляя всех троих не нападать, а защищаться. Что-что, а обращаться с мечом он умел. Была в его движениях некая неловкость, скованность, но всё равно его клинок неизменно оказывался где надо. «Гоните на меня!» – вскричал варяг и через несколько мгновений оказался с ним лицом к лицу. «Один!» – рявкнул он. Ударил наотмашь, сокрушая и меч и руку, закрутил секиру и ударил снова – перехватом, снизу вверх. Хрустнули рёбра, грудная клетка разошлась. Ни звука не издав, Охотник выронил меч и медленно осел на пол. Воцарилась тишина.

– Готов! – сказал варяг и вытер пот со лба. – Один! Вот это боец!

Подоспевший Золтан пинком отшвырнул клинок Охотника, концом меча отбросил серый плащ и покосился на Жугу.

– Он?

Травник подошёл ближе. Камень на его браслете пылал. «Что-то не так», – мелькнула беспокойная мысль. Он присел, перехватил меч под мышку и всмотрелся в лицо убитого. Тронул за руку и вздрогнул, ощутив холод смерти. Посмотрел на рану – кровь не текла.

– Ч-чёрт… Да это же мертвяк!

– Ещё бы! – Яльмар утвердительно кивнул. – Топор, он это…

– Я не об этом!

Черты лица убитого вдруг замерцали, расплылись, словно только этого и ждали, и вскоре на полу вместо худого долговязого Охотника уже лежал совсем другой человек – темноволосый, невысокий, смуглый, с короткой бородкой клинышком и в придачу – с изрядным брюшком.

– Дьявольщина! – потрясённо выдохнул Золтан. – Это же Вальтер, торговец побрякушками!

Жуга и Хагг переглянулись и опрометью бросились наверх.

И в этот миг раздался крик.

* * *

Линора закрыла за собою дверь и огляделась.

В корчме у Ванды не было мансарды. Чердак был низким, тёмным и донельзя захламлённым, а встряска, которую задал корчме Жуга, перемешала всё ещё сильнее. Коническая крыша уходила вверх высоким гребнем, с пыльных и растресканных стропил свисала паутина. Шум снизу не думал утихать. Медлить было нельзя. Подпрыгнув, девушка уцепилась за потолочную балку, подтянулась и уселась верхом. Распахнула слуховое окно.

Над городом висел туман. Издалека чуть слышно доносился шум прибоя. Над островерхим частоколом крыш мерцали звёзды. Линора выбралась на крышу, ловким движением бросила тело вверх, застыла на мгновение и выпрямилась во весь рост. Шагнула раз, другой и замерла.

Уходить не хотелось. Ни высота, ни ночь, ни узкий гребень крыши под ногами её нисколько не пугали: канатная танцовщица, она могла здесь пройти даже с завязанными глазами. Ей просто не хотелось оставлять своих спутников одних. Помочь она им ничем не могла, оставалось надеяться, что Яльмар, Золтан и Жуга сумеют справиться с врагом.

В тумане слева возникло шевеление. Кто-то шёл. Линора напрягла взгляд и похолодела. Это было невозможно, попросту немыслимо! Охотник (как он оказался на крыше, как?!) шагнул вперёд и обнажил меч. Линора попятилась, поискала дротик в волосах. Не нашла. Охотник между тем спокойно, словно ступал не по хрупкой черепице, а по брусчатке мостовой, приблизился ещё на шаг. Путь к слуховому окну был отрезан.

– Пойдёшь со мной, – глухо сказал он.

– Нет… – прошептала та и закричала вдруг, срывая голос: – Не-ет!!!

Меч Лонда медленно поднялся. Выпад! Линора увернулась, сделав пируэт. Оглянулась. Дома здесь прижимались друг к другу, соседняя крыша была совсем рядом. Ещё можно было уйти, но Линора медлила.

На чердаке загремело. Хлопнула дверь. В слуховом окне возникла вихрастая рыжая голова, огляделась по сторонам, и через мгновение Жуга уже стоял на крыше. Меч его мерцал.

– Эй, ты!

Золтан, выбравшийся следом, оказался у травника за спиной и ничего не смог поделать – Охотник уже повернулся к новому противнику. Жуга ударил, целясь в грудь, и попал в пустоту. Мгновение травник балансировал, сохраняя равновесие, выпрямился и снова шагнул вперёд. Лонд атаковал, перехватил меч книзу остриём, ударил раз, другой, ещё раз – с разворота и вдруг замер, не закончив движения, будто налетел на стену.

Жуга поднял взгляд.

В левой глазнице Охотника торчала стрела.

Лонд не издал ни звука, лишь с нечеловеческим изумлением покачал головой и поднял руку. Три человека смотрели, как рука в перчатке охватила белое, заляпанное кровью древко, и короткий арбалетный болт со скрежетом пополз наружу.

Пауза длилась не больше секунды – крыша за спиной Охотника разлетелась в брызги битой черепицы, и в образовавшемся проломе возник разъярённый викинг. Яльмар рассчитал верно – топор сверкнул и рухнул, разрубив Охотнику бедро. Потеряв равновесие, тот взмахнул руками и выронил меч. Нога соскользнула, загремела черепица, и через мгновение снизу донёсся приглушённый стук упавшего тела.

Всё стихло. Некоторое время все четверо молча смотрели вниз, на улицу.

– Спасибо, – наконец сказал Жуга.

Варяг медленно повернулся к нему. Покосился на топор, потрогал пальцем лезвие.

– Ты был прав, – задумчиво проговорил он. – В одиночку не справиться.

– Пошли вниз, – устало сказал Золтан.

Когда они выбрались на улицу, вокруг упавшего тела, оживлённо обсуждая происшедшее, кучковались запоздалые прохожие. Жуга вздохнул – похоже, славы у корчмы прибавилось.

Возле трупа сидел невысокий подросток в зелёном, с арбалетом в руках. Завидев его, Яльмар ускорил шаг.

– Зерги! – изумлённо воскликнул он. Линора вздрогнула. – Что ты здесь делаешь?

– Зашла повидаться. – Девушка, которой на поверку оказался «подросток», привычно откинула волосы со лба. Прищурилась. – Привет, Жуга.

– Здравствуй, – молвил травник. – И спасибо. Ты по-прежнему хорошо стреляешь.

– Приходится. – Она пожала плечами. Посмотрела на Золтана, на Линору. – Яльмар сказал, ты в городе, я и решила зайти, а тут… – Она оглядела собравшихся. – Кто это с тобой?

Аннабель вскинула голову. Глаза её блеснули.

– Меня зовут Линора. – Голос девушки звенел, как лёд, и Жуга почувствовал, что назревает гроза.

– Я Коркан, – представился Золтан Хагг.

Зерги пихнула носком сапога распластанное тело.

– Хм… Кто такой?

Убитого перевернули на спину. Как травник и предполагал, он тоже не имел с Охотником ничего общего, разве что был высоким.

– Доппельгангер, – сказал Золтан.

– Что?

– Двойник. – Он поднял взгляд на травника. – Мертвяк, а поверху личина. Что-то вроде упыря.

– Это вряд ли, – помрачнев, ответил Жуга. Присел возле убитого на корточки. – Сдаётся мне, здесь кое-что похуже… Он ведь не просто стал похож, он сделался таким же, как Охотник. Притом ещё ведь оба мёртвые… – Он взъерошил пятернёй рыжие волосы и сморщился, как от боли. – Бог мой, я и не думал, что такое возможно! Что скажешь, Коркан? Может быть, он для этого и убивал… ну, тех, которых вы нашли?

Тот не ответил, молча наблюдая, как девушка в зелёном выдирает из глазницы убитого стрелу. Вытащила, вытерла и сунула в сумку. Зрелище было не из приятных. Хагг нахмурился. Зерги. Это имя ничего ему не говорило. Но вот белая стрела в глазу сказала о многом.

Девушка меж тем обернулась к ним:

– Может кто объяснить мне, что здесь происходит?

Жуга кивнул и медленно направился в корчму. Остальные двинулись следом.

* * *

Народ возле корчмы не расходился, опасаясь пропустить интересное, но и внутрь заходить не спешил. Дважды приходила городская стража, и дважды Золтан выходил к ним улаживать дела. Тела убитых унесли.

Отмывши кровь, Яльмар первым делом потребовал пива и съестного.

– Мне надо подкрепиться, – заявил он. – Хёг знает, что ещё может случиться нынешней ночью. Эй, вы, там! Плачу вдвойне!

Слуги забегали как ошпаренные.

Жуга сидел мрачнее тучи, не спеша прихлёбывая пиво и украдкой поглядывая на девушек. Зерги и Линора сидели по разные стороны стола, изредка бросая друг на дружку оценивающие взгляды. Гора забот, и без того огромная, пополнилась ещё одним кирпичиком, и здесь не могли помочь ни магия, ни меч. Травник вздохнул и повернулся к Золтану.

– Что теперь?

– Нам нельзя здесь оставаться, – ответил тот. – Он выследил нас.

Жуга покачал головой.

– Нам не убежать, пока не снимем с Зерги ожерелье, – сказал он.

– Зерги? – Золтан поднял бровь. – При чём тут Зерги?

– Я сказал «Зерги»? – опешил травник. – Чёрт… Оговорился. Ну конечно же, с Линоры. – Он оглянулся. По счастью, оба говорили тихо, и девушки, поглощённые своими мыслями, его не услышали. Яльмар откровенно насыщался и потому был глух и нем, как жареная рыба. – Надо же! – Жуга потёр ладонью лоб и криво усмехнулся. – И впрямь свихнёшься тут… Поверишь ли, впервые я вот так… попал.

– Обычная история. Знаешь, как говорят об этом на Востоке? «Нет двух одинаковых ковров, нет двух одинаковых женщин». С каждой всё по-другому. Ты не об этом сейчас думай – есть вещи поважнее.

– Да, конечно. Так, о чём бишь я… – Он помолчал, собираясь с мыслями, и после паузы продолжил: – Браслеты с ожерельем – это метка. Без магии, но… яд и пламя, как бы это объяснить… Охотник посылает зов, а ожерелье для него как зеркало. Пока мы их не снимем, он всегда будет знать, где мы.

– Угу. – Золтан нахмурился. – А снять не получается? – Жуга покачал головой. – Хм… А нельзя ли выследить, откуда он посылает этот самый зов?

– Вряд ли. Скажи мне лучше вот чего: сколько народу он успел убить так, как ты давеча рассказывал?

– Пятерых. А для чего тебе?

– Да так, подумалось: что, если одного убитого ему хватает в аккурат на одну личину?

– Шайтан! – Золтан вскинулся. – Об этом я не подумал. Тогда, выходит, у него ещё три попытки… Хотя, может, ты и не прав. Но если прав, он не придёт сегодня: два первых трупа обнаружили недели с две тому назад, сам видишь, сколько времени прошло с тех пор. А остальных убили позже. Гораздо позже.

– Думаешь, время для него что-то значит?

Хагг пожал плечами:

– Что мы знаем о нём?

Травник промолчал. Хагг встал и пристегнул к поясу меч.

– Значит, так, – сказал он. – Ждите здесь, я попробую проверить кое-что. Возможно, нам понадобится маг… и ещё кое-кто.

– Маг? – вскинулся варяг. – Что ты плетёшь! Зачем нам маг? Жуга и сам ворлок похлеще других. Не, нам маг не нужен. Зачем нам маг?

Золтан обернулся с порога корчмы.

– Жуга – не маг, – ответил он и, помолчав, добавил: – Он – баˊрака.

Дверь за ним закрылась.

* * *

«Меч!»

Хриз тянется привычной серебристой полосой, и гибкое, почти невидимое в профиль лезвие меча сначала с шумом, а затем беззвучно рассекает воздух…

«Топор!»

Меч тяжелеет в острие, витая рукоять, вбирая серебро клинка, растёт в руке, становится массивной и ухватистой, и вот уже возникший за долю мгновения топор с размаху ударяет в стену, сотрясая корчму…

«Копьё!»

Рукоять превращается в древко, обоюдоострый наконечник искрится на вершине, молниеносный выпад пронзает невидимого врага…

«Посох!»

Копьё становится тоньше и короче, на тупом конце прорастает второй наконечник. Зигзаги, выпады, удары сливаются в сплошную круговерть…

«Клинки!»

Прямая трещина рассекает посох вдоль, бежит по древку, разрастается и ширится, блестит металлом. Ещё мгновение – и две кривые сабли, скованные тоненькой цепочкой, плетут смертоносную паутину…

И лис танцует на клинке.

До пояса раздетый и лоснящийся от пота, травник в одиночестве отплясывал в комнате свой дикий танец. Разогретые мышцы приятно зудели, меч подчинялся с небывалой лёгкостью, изменяясь с такой быстротой, что глаз не мог уследить за ним. Казалось, клинок живёт собственной жизнью. В какой-то мере так оно и было.

Жуга стиснул зубы и вновь атаковал незримого врага. Не помогло. Отчаяние и ярость не хотели уходить. Усталость не смогла прогнать тревогу. Однако помогла собраться с мыслями.

Барака…

Что такое барака?

Жуга припомнил, что Золтан уже говорил такое про Хриз. «Барака» по-арабски означало «дар свыше», «то, что выделяет». Им нельзя владеть, повелевать и всякое такое прочее: барака – свойство, не умение. Быть может, дар? Проклятие? Жуга не знал. Но тем не менее он чувствовал, что Золтан прав. Меч был «барака». Травник тоже был «барака». Они в одинаковой мере владели друг другом, и не ясно, кто на кого воздействует.

«Ты бился им?» – «Он бился мной».

«Продай меч, рыжий!»

Да запросто!

А что потом?

Жуга остановился, тяжело дыша. Вложил меч в ножны, вытер пот со лба и подошёл к окну. Вновь за окном была ночь. Вновь на него, глаза в глаза, смотрело отражение. Вновь память раз за разом возвращала травника в страшный и короткий миг полёта со скалы и в чёрное небытие. Вновь не давала покоя одна мысль. Если Мартин Лонд, друид, охотник за людьми, сумел не только оживить мертвецов, не только сделал их таким же, как сам, но и заставил их самих так думать, то что мешало магу во сто крат сильней и старше так же подобрать упавшего со скалы парнишку, наделить его подходящей личиной, заставить думать, как ему хочется и…

Жуга отпрянул от стекла – на миг показалось, что оттуда смотрит бледное, в пятнах, лицо мертвеца. Но нет – всего лишь показалось. Сердце мчалось бешеным галопом. Жуга вздохнул и принялся натягивать рубаху. Связал в хвост растрёпанные волосы.

– Я должен с ним поговорить, – пробормотал он про себя. – Во что бы то ни стало должен!

В дверь постучали.

– Уже можно? – Линора опасливо заглянула в приоткрывшуюся щель. – Намахался? А то Золтан пришёл. Не один.

Она вошла, а за нею и Золтан. А вот того, кто шёл за ними… Жуга не мог взять в толк, где раньше мог видеть этого замотанного с ног до головы в потёртый плащ косматого коротышку, но через миг гость откинул капюшон, и травник едва не подпрыгнул – эту всклокоченную бороду, блестящие во тьме глаза и нос картошкой невозможно было не узнать.

– Орге!

– Ха! Таки признал! – Маленький гном расплылся в ухмылке. – Всё верно, Лис. Он самый я и есть.

Он скинул на пол плащ и шумно поскрёб себя под мышками, затем завидел на столе кувшин и, не утруждая себя лишними церемониями, нацедил себе пивка. Залпом осушил кружку, налил ещё, забрался на табурет и потянул к себе блюдо с остатками ужина.

– Эта, что ли, девка? – не отвлекаясь от еды, кивнул он на Линору. Та вспыхнула.

– Ты о чём? – Жуга нахмурился.

– Об железяках, знамо дело!

– Это он про ожерелье, – счёл нужным вмешаться Золтан. – Ты сказал, что не смог их снять, вот я и подумал, кто, лучше гнома…

Дверной проём перегородила высоченная фигура викинга. Мгновение-другое Яльмар недоумённо смотрел, как маленький гном деловито заглатывает сосиски, затем поскрёб в затылке.

– Зашиби меня Мьёльнир! – вскричал он. – Я сплю или твой Коркан вправду притащил сюда всамделишного дварфа?!

Орге невозмутимо допил пиво и громогласно рыгнул, наглядно доказав свою «всамделишность», после чего вытер бороду руками, а руки – о штаны и смерил вошедшего взглядом.

– Я-то дварф, – без предисловий заявил он. – А ты вот кто такой, что Мьёльниром клянёшься?

– Чем я клянусь, тебя не касается. А зовут меня Яльмар.

Гном соскочил с табуретки и встал перед Яльмаром, выпятив живот и заложив ладони за пояс. Если не считать разницы в росте, они были сейчас на удивление похожи.

– Я Орге, – выставив вперёд всклокоченную бороду, гордо заявил он. – Мой прадед ковал кувалду Бородатому. Усёк?

Викинг не нашёлся что на это ответить, и Жуга поспешил отвлечь его, прежде чем Яльмар успел рассердиться или хотя бы удивиться.

– Кто при входе караулит?

– А? – обернулся тот. – Да кто сейчас сюда войдёт-то? Зерги там. Я её потом подменю.

Выяснив отношения с викингом, Орге направился к Линоре. Жуга дёрнул Золтана за рукав.

– Надо поговорить.

– Не сейчас, – уголком рта ответил тот. – Лучше за дварагом присмотри, может, чему научишься.

Совет был дельный, и Жуга, отложив заботы, поспешил вслед за маленьким гномом. Орге между тем осматривал браслет. Травник перехватил тревожный взгляд девушки: «Ты думаешь, он…»

– Можешь ему доверять, – сказал Жуга.

Та кивнула и умолкла.

Меховая физиономия гнома повернулась к травнику. Глаза его лукаво поблёскивали. Казалось, гном едва сдерживает смех.

– Так, говоришь, ты пытался его снять? Ведь тут простейшее заклятие.

– Не томи, – угрюмо буркнул Жуга. – Я и сам знаю, что простейшее. Только ведь не снялось же!

Гном уселся на скамейку, перехватил руку Линоры поудобнее и вытащил кинжал.

– У нас свои секреты, Лис. Ты, может, что-то в нашей магии и понял, только… Не дёргайся, человечица, не зарежу… Так, о чём я? А, да! Так вот. На золото не пеняй, золото чистое, без примесей, да только, видишь, камушки заделаны… Имир, хорошая работа! Что для дварага камень? Мы средь камней рождаемся, живём и в камень же уходим, вся наша магия в них. Но этот камень, который рождается не в земле, а в море…

Кинжал в руках дварага проворно выковыривал оправленные в золото жемчужины. Перламутровые шарики один за другим падали в заранее подставленную миску, и прежде чем выпал последний, Жуга понял, в чём дело, и хлопнул себя по лбу.

– Ваша магия не действует на жемчуг! Вот что мне мешало!

– Верно, Лис! – Двараг напрягся, травник на мгновение почувствовал дуновение Силы, очищенный от жемчуга браслет раскрылся и со стуком упал на стол. Орге принялся за второй.

– Знай ты дварагов получше, сам бы догадался, – продолжал гном, ловко орудуя кинжалом. – Имир! А это что за хренотень? Следилка?! Кто вам их подсунул?

Он остановился и покосился на Жугу. Камень на браслете травника яростно мигал. Яльмар, Золтан и Жуга переглянулись.

– Доламывай скорее, – сказал Жуга. – После расскажем.

– Куда их? – Орге приподнял на ладони второй браслет. Золтан и Жуга переглянулись.

– Они по-прежнему действуют? – спросил Хагг. Жуга кивнул, ничуть не сомневаясь в этом. – Тогда есть смысл оставить их тут.

– Я мог бы забрать их на время, – задумчиво проговорил Яльмар. – Взять, потом уйти, чтоб он пошёл за мной. А ещё лучше разобрать эти цацки по штуке на брата и разбежаться. Этак мы его вконец запутаем. Как вам, а?

– Вряд ли получится. Он может заподозрить неладное.

– А чего нам ждать?

– Лучше оставить всё как есть, – вмешался Орге. – Без жемчуга их ничего не стоит отпереть в любой момент.

Жуга заколебался, но в это время Линора подняла голову (Орге как раз возился над застёжкой ожерелья).

– Не надо, – тихо сказала она. – Пусть останутся у меня. Жуга, – она повернулась к травнику, – мне понадобятся дротики.

– Ты знаешь, где они, – ответил тот.

* * *

Щелястая разломанная дверь сортира в корчме у Ванды ужасающе скрипела. Жуга развернулся в узком полутёмном коридоре и замер, чуть не натолкнувшись на Зерги. Отступил к стене, освобождая дорогу. Девушка усмехнулась и покачала головой:

– Мне туда не надо.

– Понятно. – Травник поднял взгляд. – Ждёшь меня?

– Сам понимаешь – только здесь и можно поговорить… вдвоём.

– А нужно ли?

– Не знаю. – Зерги помолчала. Отбросила волосы со лба. – Думаю, да.

Было тихо, только сверху еле слышно доносились голоса. Прислуга с кухни, поразмыслив, разбежалась по домам – страх пересилил жадность, осталась одна Агата. Травник поднял взгляд.

Зерги мало изменилась, разве что слегка поправилась да волосы стали подлиннее. В личине, видно, надобности не было.

– Как ты жила?

– Не жалуюсь. Бывало плохо, но сейчас получше. Хм… Раз десять представляла нашу встречу, – усмехнулась она. – А встретились – и вроде не о чем говорить. Эта девушка… давно ты с ней?

– С Линорой? Как сказать… Не очень. Я об этом не задумывался. А что?

– Ты её любишь?

– Да.

– Ты не давал ей серебра? Она вампир.

– Я знаю. Мне до этого нет дела. На серебро ей, кстати, плевать.

– А, понимаю. – Она помолчала. – Не ожидала всё-таки, что ты… А впрочем, что я говорю. Не знаю, как ты, но я теперь понимаю, почему Яльмар зачастил сюда.

– Послушай, Зерги, – прервал её Жуга. Взъерошил волосы рукой. – Зачем этот никчёмный разговор? Я ничего тебе не должен и ничего от тебя не хочу. Ты прогнала меня на все четыре стороны, чего уж теперь… Или, может, думаешь, что я тебе в отместку влюбился? – Он усмехнулся. – Так напрасно думаешь. А то, как мы с ней встретились и где… Долго рассказывать. И надо ли? Не время об этом говорить.

– Вот как… Да. Может, ты и прав. А ты изменился. До тебя сейчас не достучаться.

– Коркой оброс, а иначе не выдержать всех этих… потерь. Не могу любить двоих. Прости, если сделал больно, но ты сейчас пожинаешь только то, что посеяла.

Повисло неловкое молчание.

– Скажи… – Жуга вдруг замялся. – Ты… с Яльмаром сейчас?

– Нет. – Девушка взглянула травнику в глаза. – Он хороший, и я приплыла на его корабле, но я не с ним. Хоть он, наверное, был бы не прочь. А знаешь, мне всё-таки жаль, что ты так быстро меня забыл.

– Я не забыл. Я никогда и ничего не забываю. Ни плохого, ни хорошего. И я очень благодарен тебе. Но мне было больно… и больно сейчас. Прости, меня ждут.

– Подожди. – Зерги замерла, кусая губы. – Я хотела сказать тебе ещё одну вещь. Помнишь те стихи? – Жуга кивнул. – Так вот, я вспомнила. Там есть ещё пара строк. Вот, послушай.

Зерги закрыла глаза и прочла:

Четыре есть зверя и времени года,

У каждого время своё и порода.

Волков встретишь к помощи,

Псину – к беде,

Медведь спросит строго и плату возьмёт,

А лисы помогут, да всё не тебе.

Коль ты человек, боль тебя обойдёт,

Но если ты лис, не противься судьбе.

Жуга стоял, косясь на узкую дверь с прорезанным в ней дурацким окошком в виде угловатого сердечка масти черв, и лишь поэтому остался жив. На сей раз никакого скрипа не было – дверь просто разлетелась в щепки. Охотник сделал шаг и оказался в коридоре.

– Берегись! – Жуга метнулся к Зерги, и оба повалились на пол.

Меч Лонда свистнул, рассекая воздух, выбил искры из торчащего в стене гвоздя и запетлял неровными восьмёрками неудержимо, мощно, быстро.

Слишком быстро.

– Яльмар!

В узком коридоре мечнику трудно было развернуться для хорошего удара. Жуга оттолкнул Зерги и зашарил по полу в поисках оружия. Под руку попались только швабра и помойное ведро. Недолго думая травник запустил в Охотника тряпкой и вскочил с ведром в руках. Выплеснул ему в лицо грязную воду, отбил удар и поднырнул под занесённый меч.

– Яльмар!!!

Меч врубился в дерево. Ободья треснули, ведро рассыпалось. Травник повалился на спину и, прежде чем Охотник замахнулся вновь, ударил снизу вверх что было сил обеими ногами – и попал. Подброшенный, Охотник влетел в раскрытую дверь… и с треском рухнул в выгребную яму – прогнившие доски стульчака не выдержали такого испытания.

– Чёрт… – пробормотал Жуга, садясь и потирая ушибленный локоть. – Надо же…

Такого результата он не ожидал.

По лестнице со страшным топотом сбежал Яльмар. За ним, прыгая через две ступеньки, мчались Золтан и Линора. Орге явиться не соизволил.

– Что? Опять?!

Жуга указал на тёмный провал. Викинг опасливо приблизился и заглянул вниз. Мутная зелёная жижа была неподвижна. Волны ужасающего смрада разносились по коридору. Яльмар содрогнулся.

– Он… там?

Зерги кивнула и отвернулась. Её стошнило.

– Что за дурь – ходить по делу без оружия?! – взорвался Яльмар. – И вообще, как он сюда пролез? – Он посмотрел наверх. – А, крышу разобрал! Вон, гляньте…

Некоторое время царила тишина. В пролом заглядывали звёзды.

– Чёрт возьми, – нарушил молчание Хагг. – Здесь и так не очень уютно, а ты разгромил единственный сортир в этой харчевне! Кстати. – Он посмотрел на обоих. – Что вы вообще тут делали?

Зерги и Жуга переглянулись.

– Говорили, – сказал Жуга.

* * *

– Хозяйка…

Агата обернулась.

Травник стоял в проёме кухонной двери, чуть согнув в колене правую ногу: после схватки с третьим двойником Охотника он снова стал хромать. Жуга сильно похудел за несколько последних дней, на его скуластом, потемневшем от усталости лице поблёскивали голубые глаза. Белел шрам на виске.

– Чего тебе?

Травник не ответил. Агата помедлила, затем махнула рукой.

– Ну, заходи, раз пришёл. Садись.

Травник благодарно кивнул и медленно опустился на трёхногий тёмный табурет. Прислонился к стене и закрыл глаза.

– Есть хочешь?

Жуга помотал головой.

– Почему вы не ушли? – спросил он, не открывая глаз. Камень на его браслете медленно переливался красным, плавное движение завораживало взгляд.

Агата помолчала. Протёрла полотенцем и поставила на полку глиняную кружку, пожала плечами.

– Куда мне уходить?

– Домой.

Агата обвела рукой вокруг.

– Это и есть мой дом.

– Дом… – со вздохом повторил Жуга и умолк.

Агате казалось, что, несмотря на закрытые веки, рыжий постоялец прекрасно знает, даже видит, что творится вокруг. Впрочем, подобным её вряд ли можно было удивить. Агате было под сорок, и за долгую бытность она успела насмотреться чудес. Она не могла понять другого.

Ей почему-то было жалко парня.

Травник вдруг открыл глаза.

– Давно вы работаете на Золтана? – спросил он.

– Я не работаю на Золтана, – ответила Агата. В голосе её чуть слышной ноткой недовольства прозвучал упрёк. Жуга вздохнул. Взъерошил волосы рукой.

– Что ж, может, так даже лучше.

Он поднял руку к плечу, непослушными пальцами расстегнул серебристую пряжку перевязи, положил меч вместе с ножнами на стол, подвинул в сторону Агаты и некоторое время сидел молча. Затем сказал, глядя в сторону и ни к кому не обращаясь, как бы про себя:

– Отдадите это Золтану.

– Почему бы тебе самому… – начала было Агата и осеклась.

Травник помотал головой.

– Всё слишком запуталось. – Он поднял взгляд. – Золтан не захочет, чтобы я шёл один. А мне… Я должен выяснить сам.

– Но ведь кто-то должен охранять…

– Я доверяю Яльмару. А что до охраны… – Он усмехнулся. – Что толку попусту стеречь? Я сторожу Линору от Охотника, Линора сторожит меня от Зерги, Золтан – сразу всех ото всех, а Яльмар – Зерги от меня. – Жуга помотал головой. – Сторожа сторожей…

– Думаешь, сможешь его отыскать?

– Кого? Охотника? – Травник поднял голову. – Теперь смогу.

– Меч хоть возьми.

Жуга покачал головой.

– Я слишком хорошо стал им владеть. Так хорошо, что уже приходится сторожить себя от него. Прощай, Хозяйка. И прости, если что.

Сказавши это, травник встал и вышел, не оглядываясь. Входная дверь корчмы чуть слышно проскрипела, и воцарилась тишина.

Некоторое время Агата смотрела на лежащий на столе меч, затем вздохнула и отвернулась.

– Тебе не кажется, что это уже слишком? – произнесла она.

Застиранная, неопределённого цвета занавеска в угловой нише колыхнулась, и в кухне появился Золтан.

– Может, ты и права, – задумчиво сказал он, потирая небритый подбородок. – А может, и нет. В таких делах нельзя сказать наверняка. Нет, но каков! Чтобы самому оставить Ксиал… Двараги такого не упомнят. Знаешь, Марта, с каждым разом я всё меньше понимаю, что он собой представляет.

– Он человек?

– Кто знает…

Женщина молчала, теребя висящее на плече полотенце.

– Мне кажется, он устал, – сказала она. – Опять поссорился с девушкой?

– Да. Они поругались из-за этой Зерги. Страшно поругались.

– Глупая девочка. Нашла время ревновать. Было бы из-за чего. – Агата помолчала. – А та, вторая… Это Белая Стрела?

– Зерги? Да.

– Думаешь, это она? Наёмный убийца, ночной кошмар трёх городов – вот эта девчонка?

– Я не знаю. – Золтан пожал плечами. – Даже если так, что с того? Ничего. Просто разрешилась ещё одна загадка. Я попробую потом поговорить с варягом, кажется, он к ней неравнодушен.

– Думаешь, он не знает?

Золтан промолчал.

– Золтан… А может, хватит такой жизни? Давай уедем. Купим дом в деревне. Ты же сам хотел.

– Не сейчас, Марта. Потом. Вот закончу с этим делом…

– Ты всегда так говоришь! Вот и сейчас послал парня на верную смерть.

– Не упрекай меня – его никто не заставлял. Этот парень крепче гнома. Он дважды выбирался из таких передряг, что другой давно бы отбросил копыта. А о скольких его похождениях мне ещё не известно! Знаю наверняка, что Охотнику не поздоровится – Жуга, похоже, оборвал подвеску с браслета.

– Как думаешь, он вернётся?

– Попробуй угадай три имени цыгана! – хмыкнул Золтан. – А впрочем… – Он вынул из кармана менку. – Если упадёт орлом – погибнет, решкой – выживет. Ну, что, бросаем?

Хозяйка не ответила, и Хагг прищёлкнул пальцами. Монетка с еле слышным звоном закружилась в воздухе, упала на ребро, покатилась по полу, нырнула в щель меж разошедшихся досок и пропала.

Агата и Золтан переглянулись.

– Вот и ответ, – сказал негромко Хагг. Встал и сгрёб со стола меч. – Пойду предупрежу варяга.

* * *

Тихие шаги шуршали по брусчатке мостовой, чуть слышным эхом отражались от корявых стен. Здесь не горели фонари, да в этом не было нужды – бледная голубизна светлеющего неба с успехом заменила ровный полукруг луны. Восток занялся розовым, но здесь, средь узких ущелий городских проулков был не виден горизонт. Мелко и нудно накрапывал дождик. Было холодно.

Травник шёл по городу. Кругом были трущобы: покосившиеся дома с прогнившими крышами и выбитыми окнами, угрюмые дыры подворотен, неровные пятна краснокирпичной кладки под обрушившейся штукатуркой, редкие раздолбанные фонари… В мощённой камнем мостовой зияли чёрные проплешины земли. Воняло гнилью и мочой. Над головой скрипел сорванный ставень.

«Уйду, – с непонятным исступлением подумал Жуга. – Останусь жив, уйду из города, чего бы это мне ни стоило».

Браслет жёг руку. Камень матово мерцал в рассветном полумраке. Похоже, травник не ошибся, оборвав трилистник: стоило закрыть глаза, и в темноте сразу возникала стёжка серебристого сияния – узел уверенно вёл его средь лабиринта улиц к выбранной цели. Впрочем, это ещё предстояло проверить.

Неощутимая путеводная нить обрывалась меж двух домов. Узкий переулок уводил его к слепым задним стенам незнакомого квартала – он плохо знал город. Помедлив, травник решительно свернул туда, и вскоре перед ним замаячила обшарпанная дверь чёрного хода. Дом был покинут – из мебели только лестница и остатки дымохода, всюду груды мусора. Стены запятнали плесень и паутина. Заколоченные окна выходили на другую улицу, смутно пробуждая знакомые и почему-то не очень приятные воспоминания. Жуга закрыл за собою дверь и помедлил, привыкая к царившему внутри полумраку. Комната была пуста.

– Лонд! – громко позвал Жуга. Ответа не последовало. – Лонд, я знаю, что ты здесь! Не прячься. Покажись.

Серая фигура в проёме выбитой двери возникла словно тень. Ни скрипа, ни шороха. Узкое длинное лицо Охотника казалось белым пятном на фоне темноты. Из-под полы плаща выглядывали ножны.

– Я без оружия. – Жуга показал Охотнику открытые ладони. – Я пришёл говорить.

Охотник молча, не мигая, смотрел на травника. В глазах его была усталость. Страшная, почти нечеловеческая усталость.

– Я не хочу говорить, – сказал он наконец.

Жуга вздохнул. Взъерошил волосы рукой.

– Я хочу, – медленно, с расстановкой сказал он, – чтобы ты оставил Ли в покое. Отныне и навсегда. Твой наниматель мёртв. К чему тебе её смерть? Скажи, я хочу понять.

На лице Охотника возникло подобие кривой и совсем не весёлой улыбки.

– Глупец, – холодно сказал он. – Ты не поймёшь. Я здесь ни при чём. Эшер принёс жертву, я связан заклятием. Я не вернусь, а если даже и вернусь, не выполнив задания, не проживу и дня. Так заведено, и не мне менять порядок. Девчонка должна умереть.

– Ты мог бы остаться здесь, – предложил Жуга. – Мы постараемся что-нибудь придумать.

– Нет. – Охотник покачал головой. – Даже и не думай.

– Её ты всё равно не получишь.

– Даже если я убью тебя?

– Даже если получится, есть человек, который сделает всё, чтобы избавить город от тебя. Ты обречён, Лонд.

– Да, – медленно, с задумчивостью в голосе проговорил тот. – Тот парень, Золтан, знает своё дело. Я послал пятерых д’хорков, из них не дошёл ни один. Но я умнее, чем ты думаешь, Лис. Я позаботился о нём.

Плащ распахнулся, и клинок Охотника медленно пополз из ножен.

– Как думаешь, кого выцеливает девчонка с арбалетом?

Жуга мгновение стоял, осознавая сказанное и чувствуя, как ширится, растёт в груди холодная пустота негаданно подкравшейся беды.

– Нет… – прошептал он.

– Да, – сказал Охотник.

И шагнул вперёд.

* * *

В корчме у Ванды было тихо и темно. Хагг медленно прошёл из кухни в зал и встал у крайнего стола. Огляделся. Свеча в тяжёлом глиняном подсвечнике уже почти сгорела. Камин был пуст и холоден, из его тёмного зева тянуло сыростью. По стёклам барабанил дождь. Занималась заря.

– Золтан?

Золтан поднял взгляд. Наверху стояла Линора.

– Ты один? – Девушка посмотрела по сторонам. – А где Жуга?

– Ушёл.

– Ушёл? – переспросила та. – Куда ушёл? Зачем? Что это значит?! Где он?

Золтан вздохнул и покосился на меч в своей руке. Линора тем временем двинулась вниз. Хагг устало махнул ей рукой.

– Стой там, я сейчас поднимусь.

– Где он?

Дверь наверху приоткрылась со скрипом, и в образовавшуюся щель просунулись две бородатые физиономии – большая и поменьше. Челюсти обеих ритмично двигались.

– Чего орёте? – прожевав, осведомился Орге.

– Да, что стряслось? – поддакнул Яльмар.

– Жуга исчез! – сказала Линора.

Яльмар посмотрел на девушку, на Золтана и вышел на лестницу.

– А это что? – Он указал на Хриз. – Евонный меч?

– Да.

– Пойду позову Зерги.

– Я здесь, – донеслось от входной двери. Дохнуло сквозняком, огонёк свечи затрепетал, по лицам запрыгали тени. Выглянув напоследок на улицу, девушка в зелёном затворила дверь, задвинула засов и прошла к Золтану. Откинула волосы со лба.

– Поговорим, Хагг?

На стол между ними с коротким стуком лёг арбалет. Гранёная головка белого болта неярко серебрилась, желобки блестели свежей смазкой, стрела смотрела Золтану в живот. Не спуская взгляда с Хагга, Зерги присела на краешек стола; нога, обутая в сапог, качнулась в воздухе. Яльмар с недоумением посмотрел на неё и двинулся к столу.

– Что за…

– Всем стоять! – Арбалет качнулся в сторону варяга и снова повернулся к Золтану. – Шутки в сторону, Хагг. Меч на стол!

Нарочито медленно Золтан положил Хриз рядом с арбалетом.

– И свой тоже, – потребовала Зерги.

Голос девушки звенел натянутой струной. Хагг отстегнул пряжку ремня и рукоятью вперёд протянул меч девушке. Мгновение поколебавшись, та приняла оружие и положила рядом на лавку.

– Теперь ножи. Все три.

– Шайтана тебе под юбку, девочка! – хрипло выругался Золтан. – Не надоело играться? Тебя ведь подослали, чтобы меня убить, так давай делай своё дело. Всего один выстрел. Так ведь, а, Белая Стрела?

Зерги чуть заметно вздрогнула. Прищурилась.

– Твой длинный нос когда-нибудь тебя погубит, Хагг, – помолчав, сказала она. – Да. Мне заплатили за тебя. Но с тобой был Жуга, и мне хочется узнать, что вы затеяли. А с мёртвым не очень поговоришь.

Хагг поднял голову.

– При чём здесь Жуга?

– Жуга не лезет в грязные дела, разве что по незнанию… Так что ножи на стол, и, может, я тебя выслушаю. И если ты его обманул…

Стилет, кинжал и нож присоединились к мечам.

– И два шага назад.

– Кто тебе заплатил? – спросил Золтан, отступая. – Охотник?

– Ты об этой твари из сортира? Нет, не он. Да и какая разница?

– Всё равно, человек был от него. Мы зря теряем время, Зерги! Всё висит на волоске. Жуга сейчас пытается его найти, а ты устроила допрос. Отдай оружие!

– Так говоришь, Жуга ушёл его искать? И почему ты не с ним?

– Он хотел идти один.

– И оставил здесь свой меч? – Зерги подняла арбалет. – Я тебе не верю.

Яльмар шагнул вперёд:

– Зерги, погоди! Не делай этого!

Но было поздно. Стопор арбалета сухо щёлкнул, и стрела… осталась, где была.

Все замерли. Зерги ошеломлённо опустила оружие.

Хагг медленно раздвинул руки, и меж ладоней у него возникла тонкая струна.

– В следующий раз, когда соберёшься стрелять, – сказал он, – проверь, на месте ли тетива.

– Ах ты… – Зерги схватила меч и вырвала клинок из ножен.

– А ну, сядь! – вдруг рявкнула Линора. Все обернулись к ней. В руках у маленькой девушки был дротик. – Убью, если дёрнешься!

– И ты туда же, – проворчал варяг. – Нашла время!

– Тихо! – Золтан предостерегающе вскинул руку. – Слышите?

В каминной трубе зашуршало, взметнулась зола, и Охотник, на ходу выхватывая меч, шагнул из камина в корчму, оказавшись меж двух девушек. Зерги и Линора отскочили в стороны: первая – отточенным движением бойца, вторая – лёгким пируэтом танцовщицы. Охотник замешкался, вдруг оказавшись перед выбором.

Золтан не медлил ни секунды.

У него не было оружия.

Оно ему и не понадобилось.

Распластанное тело мелькнуло в воздухе, стальная тетива захлестнула шею двойника, и Охотник рухнул. Хагг рывком раздвинул руки, из-под пальцев брызнула кровь. Ноги Охотника задёргались, он заметался и вскоре замер. Голова безвольно откинулась назад, почти отрезанная начисто. Крови вытекло совсем немного. Черты лица подёрнулись дымкой и начали расплываться.

– Зашиби меня Мьёльнир, – пробормотал викинг, помогая Золтану подняться. – Опять двойник!

– Отдай тетиву, Золтан, – помедлив, попросила Зерги. – Я не стану тебя убивать.

Золтан посмотрел на Яльмара. Варяг кивнул.

– Отдай. Ручаюсь: не убьёт.

Золтан передал ей тетиву, Зерги тотчас зарядила арбалет. Хагг опоясался мечом. Повесил за спину Хриз, рассовал по местам ножи. Посмотрел на Линору.

– Куда ушёл Жуга? – спросила та.

– Не знаю.

– Кто знает?

– Орге. Он учует Драупнир за милю.

Входная дверь содрогнулась от удара, засов слетел, и на пороге корчмы возникла серая фигура Охотника.

Две девушки взвизгнули и разом упали на колено. Охотник отступил назад, пошатнулся и рухнул замертво. Меч выпал из его руки и звякнул о брусчатку.

Из выбитых глазниц торчали две стрелы.

Белая – из правой.

Чёрная с пучком цветастых перьев – из левой.

Яльмар и Золтан переглянулись.

– Однако… – только и смог сказать варяг.

* * *

Лонд (настоящий Лонд – теперь в том не было сомнений) с обманчивой медлительностью описал клинком пологую дугу и с разворота перешёл в атаку. Жуга едва успел отпрыгнуть, оступился и упал на кучу сваленного мусора. Из-под обломков выскочила перепуганная мышь и устремилась прочь. Жуга поспешно откатился в сторону, вскочил и замер, ожидая повторения атаки. Её, однако, не последовало. Крутящаяся мельница меча остановилась. Левая ладонь Охотника сжалась в кулак. Пальцы его чуть заметно подрагивали.

– Вам повезло, – с непонятной горечью проговорил он. – Мне стало трудно колдовать, все силы ушли на поиск. Мне попадались только глупые торговцы да голодная шпана. Что проку им в личине и в моём умении драться, если мускулы у них как тряпки, а костяк не наработан? А возле этой девки собралась такая зубастая команда!

– Лонд, погоди, постой! – Жуга медленно обходил противника по кругу, помаленьку продвигаясь к двери. Меч в руках Охотника неотступно следовал за ним, будто отмеряя время жизни травника бредовой стрелкой башенных часов. – Какого чёрта ты упёрся в эту смерть? Я в самом деле хочу тебе помочь! Видишь – я без оружия. Давай поговорим!

Охотник рассмеялся.

– Ну да, конечно! – Он почти кричал. – Ты пришёл помочь! И ты поможешь, ещё как поможешь… Жаль, что ты не взял свой меч. Я убью тебя. И вот этот д’хорк…

Теперь Жуга понял всё.

Такой д’хорк и в самом деле доберётся до кого угодно.

– Ну и скотина же ты… – пробормотал травник. Волна холодной ярости нахлынула в затылок, словно кровь в затёкшую конечность, ладони запульсировали Силой. Сдерживать её Жуга не стал, да и не смог бы, даже если захотел. Миг – и Охотника охватило пламя.

Лонд живым факелом отступил в глубину помещения и повёл рукой, будто стряхивал пылинку. Огонь взметнулся вверх, как яростная рыжая кошка, ударил с гулом в потолок, растёкся по тяжёлым балкам и погас.

– Неплохо, – покивал Охотник. – Только глупо, Лис. И не вовремя. Я не так силён, как раньше, но с тобой я справлюсь. А теперь пора кончать.

Меч описал восьмёрку, Лонд шагнул к двери, оттеснив Жугу к стене, и сделал выпад. Ещё один. Ещё. Пока что травнику удавалось уворачиваться. Более того – Жугой вдруг овладело странное чувство: показалось, будто этот бой он знает наперёд. Вот, например, сейчас Охотник должен сделать финт, перехватить меч вниз клинком…

Лонд завершил движение. Сделал финт. Перехватил клинок.

Сердце травника пустилось вскачь. Ну конечно! Дважды он дрался с двойниками Лонда. Д’хорки шли в атаку, начиная бой излюбленным приёмом. Лонд настоящий был сильнее, двигался быстрее, действовал решительней, но общий стиль, манера боя были те же.

Теперь травник знал, чего от него ожидать.

Надо было что-то предпринять. Охотник не давал пробиться ни к двери, ни к окнам. Жуга огляделся, ища другие пути. Дом не выглядел давно заброшенным – краска на стенах ещё не облупилась, дверь была на месте, доски пола не рассохлись, да и мыши не живут в пустых домах… Вот! Дверь в углу, крест-накрест заколоченная досками, наверняка вела в другую половину дома, если вообще не в соседний дом. При городской застройке это было обычным делом. Старый флигель вполне мог отойти другим хозяевам и разрастись со временем до полноценного жилища. Впрочем, какая разница? Выбора так и так не было.

Он поднырнул под меч, умудрившись толкнуть Охотника локтем в живот, рвануть за плащ и вывести из равновесия, метнулся вправо, влево и, прежде чем тот сообразил, что к чему, вихрем понёсся к заколоченной двери. Оставалось надеяться, что за ней другая комната, а не стена.

Иначе для чего её забили?

Доски оказались старые. Вскрикнув от боли в разбитом плече, Жуга с разгону врезался в дверь. Верхняя доска сломалась сразу, нижняя осталась цела. Дверь поддалась, правда, не настолько, чтобы пролез человек. В отчаянии Жуга отскочил и ударил снова. С той стороны донёсся скрип, что-то рухнуло, звеня и разбиваясь со стеклянным грохотом, и дверь открылась шире. Не медля ни секунды, травник вбил себя в образовавшуюся щель, протиснулся, перескочил через упавший шкаф, которым хозяин дома загородил ненужную дверь, как мог придвинул его обратно и заметался в поисках выхода. Потом замер посреди комнаты и огляделся.

Эта половина дома вовсе не выглядела нежилой. Здесь царила темнота – окна закрывали тяжёлые чёрные драпировки. На столе, покрытом такой же чёрной скатертью, мерцал хрустальный шар. В золе камина тлели угольки. Обстановка казалась до странности знакомой. Травник поднял взгляд и невольно вздрогнул, разглядев очертания огромной ящерицы.

– Яд и пламя… – изумлённо выдохнул он. – Да это же крокодила!

Его Величество Случай привёл травника в жилище мага Бривеллиуса.

Он огляделся в поисках оружия. Совок, каминные щипцы, ведёрко для угля, два костыля в стене и ничего на них, коренья, книги, гобелен и чёртова уйма всяческих банок и колб. Да ещё чучело под потолком. Жуга едва не застонал от бессилия. Дёрнул же лукавый оставить меч! На что он надеялся? С кем собирался говорить? С наёмным убийцей, зверем в человеческом обличье, чьё имя «Найди и убей»? Да разве угадаешь заранее…

Травник снова оглядел комнату. Ничего, что сгодилось бы для боя.

Вот разве только…

Жуга шагнул к столу и поднял с подставки хрусталь. По-видимому, маг потратился на новый шар после давешнего случая. Его холодная тяжесть вселяла в сердце непонятную уверенность. Ещё мгновение, и смутная надежда на спасение превратилась в завершённый план.

Дверь наконец поддалась, шкаф двинулся и пополз, хрустя осколками. Жуга не стал его удерживать и молча ждал. В открывшемся проёме коротким высверком мелькнуло лезвие, и Охотник неслышно скользнул в комнату. Остановился у стола и поднял меч. Губы его зазмеились улыбкой.

– Как видишь, это ни к чему не привело, – сказал он. – Разве что немного оттянуло неизбежное. Ни один человек не способен меня убить.

– Я не человек, – прозвучало в ответ.

– Какая разница? Готовься к смерти, Лис. Надеюсь, из тебя получится хороший д’хорк.

Жуга отступил в темноту оконных драпировок. Хрустальный шар на краешке стола мерцал, переливаясь красноватыми бликами – гигантская бусина в бездонной черноте.

– Я ненавижу тебя, – глухо сказал Жуга, – и всё-таки жаль, что нам не удалось поговорить.

И травник нанёс удар.

Охотник был настороже, готовый отразить боевую магию. Но он не обратил внимания на маленький импульс магической силы, слабый всплеск.

Тест на магический талант.

От грохота заложило уши. Хрустальный шар взорвался, как перезревший гранат, и восемь фунтов битого стекла ударили Охотнику в лицо, кромсая плоть и сокрушая кости. Кровь брызнула фонтаном из рассечённых артерий, Лонд вскинул руки, захрипел, выронил меч и повалился в глубины алхимического шкафа. Тело забилось в агонии. Через полминуты всё было кончено.

Жуга устало подошёл. Стеклянный вихрь не пощадил и его – руки и лицо сочились свежими порезами. Он постоял над неподвижным телом, не без опаски ожидая, что труп вот-вот начнёт преображаться, но ничего не происходило. Лонд был мёртв, на сей раз окончательно.

В дверь неистово забарабанили.

– Что здесь происходит?

Травник поднял взгляд.

На лестничной площадке, держа взведённый арбалет в одной руке и зажжённую свечу в другой, стоял Бривеллиус. Блестя очками, маг сердитым взором оглядел царящий в комнате разгром и вытаращился на травника.

– Ты? Опять?!

Дверь тем временем начали ломать. Ломали топором, поминая вслух то Одина, то Фрею, то Мьёльнир. К тому времени, когда у мага отыскался ключ, Золтан, викинг и две девушки уже ворвались в дом с оружием навскидку и замерли, наткнувшись на Жугу.

– Где? – коротко спросил варяг. Травник указал на шкаф, из которого торчали ноги. Яльмар осторожно подошёл, пихнул Охотника ногой и брезгливо сплюнул.

– Подавился хрусталём, сволочь… Хоть этот-то настоящий? – Он вопросительно глянул на Жугу. Тот кивнул, и варяг сунул топор за пояс. Присел, разглядывая кровавое месиво. – Здорово ты его… Ты ранен?

– Поцарапало.

– Мы убили ещё двоих, как только ты ушёл, – сказала Линора. Зерги кивнула и опустила арбалет. Откинула волосы с глаз.

– Значит, больше не осталось. – Жуга вздохнул с облегчением. – Как вы меня нашли?

– Орге выследил. – Золтан выглянул наружу. – И смылся, – добавил он с усмешкой.

– Попридержи язык, Хагг. – Дверь за упавшим шкафом заскрипела, и двараг протиснулся в комнату. Битое стекло захрустело под тяжёлым гномьим башмаком. – Я прикрывал тылы.

Золтан посерьёзнел и повернулся к Жуге.

– С чего ты решил, что двойников было только пять?

– Он сам сказал.

В разговоре возникла неловкая пауза.

– Ну что ж… Пошли тогда, что ли, – подытожил Яльмар.

– Нет, погодите! – донеслось сверху.

Все задрали головы. Бривеллиус, путаясь в халате и теряя шлёпанцы, торопливо спускался по лестнице.

– Вы не можете так просто уйти! Вы мне полдома разнесли, сломали двери, шкаф, разбили мой хрустальный шар, убили человека… и вообще, что вы себе позволяете? Я жалобу на вас подам! Что я скажу бургомистру? Вторая катастрофа за неделю! Меня лишат патента! Вы… вы…

Маг потерял дар речи и только беззвучно разевал рот, как выброшенная на берег рыба. Яльмар устало посмотрел на Золтана: пристукнуть старикашку? Тот помотал головой, и викинг со вздохом достал кошель.

– Сколько я тебе должен?

Чучело «крокодилы» оборвалось и с грохотом рухнуло.

* * *

Над портовой гаванью светило солнце. С криками метались чайки, скользили над водой, охотясь за объедками, взмывали вверх, выписывая петли, снова опускались. Свежий утренний бриз гнал лёгкую волну, спешил наполнить паруса. Похожий на драккар, только с палубой, варяжский кнорр с крутыми, крепко сбитыми бортами, выгнутым носом и единственной мачтой готовился выйти в море.

Яльмар заглянул в большой бочонок и вытряс в кружки последние капли. Отставил его в сторонку.

– Бьярни! Унеси в трюм, – кивнул он одному из своих людей и повернулся к друзьям. – Ну что, по полной напоследок?

– Давай. – Жуга кивнул и принял кружку.

– За что пьём? – поинтересовался Золтан.

– Как насчёт того, чтоб встретиться опять? – предложила Зерги. Линора неодобрительно поджала губы, но промолчала.

– Неплохо, – одобрил Яльмар. – Только чтобы не так, как в этот раз.

– Ты же любишь приключения, – усмехнулся Золтан.

– Очень много хорошо – тоже плохо, – рассудительно заметил викинг.

Все рассмеялись. Кружки сдвинулись. Опустели.

– Пора, – сказал варяг. – Отчаливай!

Линора, Золтан и Жуга спрыгнули на пирс. Сходни убрали. Вёсла опустились на воду, кнорр отвалил от причала и сначала медленно, затем всё быстрее стал выгребать на середину гавани. Невысокая фигурка в зелёном и коричневом помахала им рукой с кормы, золото браслета засверкало в солнечных лучах. Жуга помахал в ответ, поправил меч за спиной и вздохнул.

– Явится ещё раз – глаза выцарапаю, – процедила сквозь зубы Линора.

– Ли, перестань. – Жуга нахмурился. – Опять перебираешь старые обиды!

Девушка отвернулась.

– Её ты, наверное, никогда не забудешь, – сдавленно сказала она. Повернулась к травнику. – Ты меня хоть немного-то любишь?

– О господи… – Травник закатил глаза. – Ну сколько можно говорить! Конечно да.

– Я тебе, наверное, теперь никогда не поверю.

– Ну, вот… Ну что мне делать с ней? – Жуга растерянно взглянул на Золтана.

– Привыкни, – усмехнулся тот. – Или заведи другой ковёр.

– Ковёр? – Линора прищурилась, почуяв подвох. – Какой ещё ковёр? При чём тут ковёр? А, Жуга? Ну, при чём тут ковёр?

– Я потом объясню, – уклончиво ответил тот. – Хм. А я думал, вы расстались мирно. Зря, выходит, думал. Зачем тогда подарила ей браслет?

Линора замялась. Покосилась на запястье, где золотом отблёскивал второй. По просьбе Хагга Орге вставил заново в оправу все жемчужины, отполировал и перебрал замки, оставив одни застёжки.

– Я это… – запинаясь и кусая губы, проговорила она. – Ну, в общем… я подумала – что, если Охотник был не один?

Жуга так и сел, где стоял. Золтан развёл руками.

– Вот и пойми их, этих женщин, – сказал он и медленно двинулся к берегу.

Жуга нахмурился, припоминая.

– Золтан! – крикнул он.

Тот обернулся.

– Что?

– Твоя жена… Она сказала, ты сменил вывеску корчмы.

– Ну.

– Как она теперь зовётся?

– «Пляшущий Лис», – ответил тот.

И улыбнулся.

Оправа:

Говорящий

11

«Холодно».

Жуга кивнул в ответ. Солнце садилось, близилась ночь, пора было подумать о ночлеге. Травник, однако, не спешил уходить.

«Давно вы расстались?»

– Неделя прошла.

Медведь помолчал.

«Значит, ты больше ничего не хочешь мне сказать?»

– Остальное тебе ни к чему. – Жуга поднял взгляд. В сгущающихся сумерках медведь казался бесформенной тёмной глыбой. – А вот что ты мне скажешь?

«Я проголодался. Дай ещё мёду».

Жуга кивнул и вынул короб.

– Ещё лепёшки есть, – сказал он.

«Ах-р!!! И ты молчал?!»

Некоторое время слышалось чавканье, сопение и удовлетворённое урчание хозяина лета. Затем всё умолкло.

Стемнело полностью. На небе загорались звёзды. Травник потёр зудящее запястье. Камень на браслете матово мерцал.

– Странное чувство, – нарушил молчание Жуга. – Ты ничего толком не сказал, а мне кажется, ещё немного, и я сам пойму, что происходит.

«Так и должно быть».

– Почему?

«Вопрос важней всего. Чтобы правильно задать вопрос, нужно знать половину ответа. Ты задавал вопросы».

– И каков ответ?

«Смерть, – сказал медведь. – Месть, безразличие…»

– Я помню, помню, – оборвал его Жуга. – Что с того? Кто я, зачем всё – мне по-прежнему не ясно.

«Не ясно… Но там недостаёт всего одной вещи».

По спине у травника забегали мурашки. Он вдруг понял, о чём идёт речь…

– Рождение… – выдохнул он.

«Рождение, – кивнул медведь. – Ты прав. Его не было. Потому и нельзя сказать наверняка. А после всё узнаешь сам».

Жуга помедлил, прежде чем задать ещё один вопрос.

– Почему король дварагов назвал меня сыном четырёх народов? Люди, гномы… кто ещё? Эльфы?

«Может быть».

– А четвёртый?

«Ты забыл про богов».

Теперь Жуга умолк надолго.

«Становится совсем темно».

– Я вижу в темноте.

«Хочешь ещё о чём-нибудь спросить?»

– Нет. Больше ничего. Я тебе что-нибудь должен?

Медведь, почти уже невидимый, помотал головой.

«Ты уже заплатил мне сполна».

– Но я…

«Потрогай браслет».

Пальцы травника коснулись колючего металла, ощутили холодную гладкость камня и нащупали подвеску.

Одну подвеску.

– Я… оборвал её? Когда?

«Во время разговора. Шар. Он означает…»

– Я знаю. Понимание.

«Да. Шар вбирает всё и собирает воедино».

– Тебе-то с этого какая выгода?

«Плох тот мудрец, кто не желает стать ещё мудрей. Ты до сих пор не понял? Подвески всегда действуют на двоих. Всегда».

Жуга молчал.

«Прощай, – сказал медведь. – Когда мы снова встретимся, ты, наверное, будешь другим».

Зверь повернулся и исчез без шума, словно вовсе не был.

А ещё через некоторое время тьма поглотила человека.

Лис

Листы у колдовской книги были изорванные и обгорелые. Коричневая кожа переплёта покрылась тонкой сеткой бесчисленных трещин, причудливо изогнутую медь кованых застёжек затянула патина. Рука, листавшая страницы, двигалась медленно и осторожно. Шуршал пергамент. Мелькали заглавия.

«О просветлении металлов…»

Не то.

«Коловращенье воздуха, инако смерчем именуемое…»

Не то.

«Заклятие лунной тьмы…», «Огнистый столп…», «Крашение стекла…», «Об отыскании источников…», «Кровавое безумие…»

Не то. Не то. Всё не то!

Внезапно рука замерла. «Заговор воды» – гласил заголовок. Читающий наклонился поближе к странице.

Сей ритуал способен показать картину

происходящего

далеко от тебя, а расстояние то способно быть

двунадесять

вёрст а может и поболее и всё показан

будет верно истинно и неизменно ежели толь

было заранее искривлено. Для того же чтобы загово

сей произвесть и увидеть то чего желаемо потреб

сосуд широ еглубокий с тёмными дном и темны

же стенка лнить его водой прозрачною и чистою

а после зан ить окна а быть горящей лишь одно

свече из воску. Добавь туда крови немного соли мал

щепоть и см ы сосновой. Кр лучше взять ребячи

али бабы н осях, а гово ри том потребно так:

ода ключева ебе об и глаз те

ска у

– Вот чёрт… – пробормотал Реслав и закусил губу. Перевернул страницу и снова повторил: – Вот чёрт.

Остальное было уничтожено огнём.

* * *

В то утро Реслав отправился к колодцу самолично. Вообще, конечно, по воду ходить – работа не для мужика, но что поделаешь, когда жена вот-вот должна родить? Не таскать же ей вёдра! А в конце лета не так уж и много работы.

Над землёй стлался туман. Небо посветлело, близился восход. Замшелый сруб колодца в углу двора был холоден и влажен. Реслав рассеянно столкнул с поребрика ведро и потянул за верёвку. Журавель заскрипел, нагибаясь, в глубине колодца плюхнуло. Реслав наполнил до краёв одно из принесённых вёдер, вытянул ещё и замер, удивлённый.

Отражения в воде не было.

«Сплю», – решил Реслав, зачерпнул горсть воды и плеснул в глаза. Утёрся полой рубахи и снова заглянул в ведро.

Ничего не изменилось. Сквозь прозрачную воду прекрасно виднелись дно и стенки, но более ничего. Реслав качнул ведро и задумался: не лучше ль будет вылить от греха подальше. Наклонился над вторым ведром. Вода как вода. И отражение на месте.

– Ну и дела…

Реслав поскрёб в затылке и уже собрался вылить воду, да остановился. Всмотрелся снова и похолодел.

Отражение появилось. Только отражала вода не его, Реслава, а совершенно чужой лик. Человек как будто говорил – губы шевелились. Реслав склонился ниже, постепенно узнавая скуластое лицо, белеющий шрамом висок и копну взъерошенных волос.

– Жуга… – оторопело выдохнул Реслав. Протёр глаза и снова заглянул в ведро. – Чтоб мне сдохнуть – Жуга!

Откуда видение? Судя по всему, Жуга не слышал Реслава и не видел – говорил с другим. О чём говорил, Реслав не смог понять, хоть порою казалось, ещё чуток – и шевеление губ оформится в слова, по ходу обретая смысл, но нет, не обретало. А через минуту поверхность подёрнулась рябью, морок растаял, и из тёмной глубины на Реслава уставилась его собственная бородатая физиономия.

В хату Реслав вернулся непривычно задумчивый, вылил воду в бочку и уселся у окна, подперев голову рукой.

– Ты куда запропастился? – осведомилась Ганна. – Или случилось чего?

Просыпалась теперь Ганна поздно да и полежать в постели предпочитала подольше. Живот её заметно округлился, взгляд синих глаз сделался мечтателен, рассеян и немножечко тревожен. Отросшие волосы она держала в роспуске, рубашки носила свободные и от этого заметно похорошела.

– Всё в добром, – сказал Реслав, улыбнувшись. – Вёдра мыл.

В другое время Ганка непременно уловила бы фальшивые нотки в голосе, но сейчас, подобно многим женщинам в тягости, она немного отупела. Мысли её сейчас способны были течь лишь в одном направлении, что Реслава вполне устраивало: рассказывать о видении не хотелось.

За завтраком Реслав молчал, а после с головой залез в сундук, выволок старую книгу мага Рохобора, прихваченную год назад вместе с прочим барахлом из замка пана Пелевешича, перелистал её, но ничего, что могло бы объяснить произошедшее, найти не сумел.

Вот разве заговор воды.

Он бросил беглый взгляд на Ганну. Палец у неё был перевязан – ранила вчера, покуда наполняла самовар. Кровь вполне могла попасть в ведро. Да и соль со стола тоже. Реслав вздохнул и в сомнении покачал головой: а как же наговор? Нет, не то. Всё не то.

К полудню заявился Довбуш. Посидели с пивом, сговорились съездить в город на другой неделе. Когда ж старик направился домой, Реслав засобирался тоже: «Провожу».

– Ты вот что, Довбуш, – начал он, как только вышли со двора. – Такое дело у меня, что надо из дому на время уйти.

– Уйти? – удивлённо хмыкнул тот. – Надолго ли? Зачем?

– Надолго, нет – не знаю. А вот зачем, не сразу и расскажешь. Ты Жугу-то помнишь?

– Как не помнить! А чего ты вдруг о нём? Неужто объявился?

Реслав поскрёб в затылке.

– Да не понять, – сказал он. – Видел я его сегодня. Где и как, не спрашивай, сам толком не уразумел, только кажется неладно с ним. Пойду искать.

– Найдёшь ли?

– Попытаюсь.

Довбуш помедлил с ответом, затянулся трубкой, выпустил дым.

– Что, Ганке не сказал?

– Не сказал, – признал Реслав. – Забоялся. Не хочу напоминать, что было. В тягости она, мало ли чего… Скажи, мол, в город я уехал на недельку, ладно?

Довбуш не отвечал.

– Пойми ты, – продолжал увещевать Реслав, – друг он мне! Надо мне сыскать его, Довбуш, во как надо, а то не будет мне покоя! Ну?

– А хватит недели? – оборвал его старик. Реслав кивнул. – Ну, что же, – Довбуш затянулся, – будь по-твоему. А я за дочкой пригляжу, чай, мне не привыкать. Эх, молодость… Так, значит, жив он?

Реслав развёл руками:

– Я не знаю.

– Ладно. Поутру приду, чтоб зря не беспокоилась. Дождёшься?

– Ну.

Реслав сложил в котомку хлеба, сыру, чистую рубашку, прихватил из сундука свою старую тетрадь и ранним утром, пока жена спала, ушёл из дома. Довбуш проводил его до околицы.

– Я скоро, – обещал ему Реслав. – Ты уж не серчай, отец.

Старик помолчал. Пожевал губами. Поднял взгляд.

– Найди его, – сказал он. – Обязательно найди.

* * *

Поначалу шаг его был ровен и уверен, но когда деревня скрылась за поворотом, Реслава начали одолевать воспоминания.

Почти год прошёл со времени, когда они втроём – Реслав, Балаж и горец со странным именем Жуга отправились искать пропавшую девчонку. Реслав вздохнул. Он редко вспоминал о друге – было недосуг, и чувствовал себя виноватым. Сперва сыграли свадьбу, дальше надо было учиться жить вдвоём (а норов у девчонки оказался тот ещё), но стерпелось-слюбилось, и сейчас Ганна ждала ребёнка. Реславу хотелось мальчика, Ганна, в общем, разделяла его желание, но бог их, женщин, разберёт. Реславу было несколько неловко от того, что он ушёл, не предупредив. Но Довбуш как-никак был рядом, и до срока оставалось месяца полтора. Главной заботой сейчас было другое.

Реслав не знал, куда идти.

Вначале он подумывал искать Жугу посредством колдовства, но полиставши на привале старые записки, сделанные ещё во время обучения, понял, что изрядно поутратил своё умение. Оставалось надеяться только на случай или…

«Или на чудо», – додумал свою мысль Реслав. Имея дело с рыжим ведуном, он привык считать чудеса делом обыденным.

Так в размышлениях о былом и в думах о насущном Реслав не заметил, как ноги сами привели его на ту давнишнюю дубовую поляну. Реслав помедлил – здесь он тоже не был целый год, вздохнул, нагнулся и зашарил в густой траве. Было тихо. Длинный августовский день клонился к вечеру. Чуть в стороне негромко журчал ручей. С треском взлетела и скрылась в зарослях сорока.

Памятное кострище наконец отыскалось. Впрочем, толку от него было мало – корни спутались, дернина приросла. Поразмыслив, Реслав махнул рукой, развернул одеяло и распаковал провизию. «Обойдусь без горячего», – решил он и вынул нож. Ломоть слезящегося сыра лёг на хлеб. Реслав аккуратно расправил примятые перья зелёного лука, глотнул из фляги молока, разинул рот на хлеб и сыр…

И позабыл его закрыть.

Прямо перед ним объявилась лиса. Сидела в двух шагах от него, неподвижно, глядела в глаза и даже словно усмехалась. Путнику оставалось только недоумевать, как ей удалось подобраться незамеченной. Да и что могло заставить зверя самовольно пойти к человеку?

Реслав опустил бутерброд. Помедлил, отломил кусок и протянул лисе.

– Хочешь?

Пушистый, рыжий с чёрным кончиком хвост качнулся. Если это и был ответ, Реслав его не понял, однако положил хлеб и сыр на землю. Лиса еду не тронула, вместо этого встала и прошлась туда-сюда. Направилась к кустам и оглянулась на Реслава, мол, пойдём?

«Э, – вдруг осенило парня. – Да она никак зовёт меня!»

– Иду, – сказал он. – Сейчас иду.

Лиса терпеливо ждала, пока Реслав укладывал одеяло и еду, а после двинулась к одной лишь ей известной цели. Реслав направился следом.

Постепенно темнело. Дубы неровными громадами возвышались со всех сторон, раскидистые ветви сплетались решёткой на фоне вечернего неба. Реслав шёл быстро, на ходу дожёвывая хлеб и еле поспевая за поводырём, и вскоре вновь услышал шум воды взамен оставленного позади. Лиса взбежала на пригорок и остановилась на краю дубравы. Остановился и Реслав.

Чуть впереди, у излучины реки маячил огонёк костра. Рядом сидел человек.

– Так-так, – пробормотал Реслав. Заложил ладони за пояс. – Мне что, идти туда? А?

Он покосился на лису, с недоумением огляделся. Лиса ушла. Исчезла, испарилась, будто её и не было. Реслав помедлил и зашагал к костру. И если сперва он был не уверен, то по мере приближения к огню последние сомнения исчезли – у костра сидел Жуга. Реславу было видно только спину и затылок, но не узнать травника было невозможно.

Жуга был занят делом: подстригался. Несуразные овечьи ножницы отрывисто щёлкали, длинные волосы прядь за прядью падали в костёр свиваясь трескучими колечками. До костра оставалось несколько шагов, когда Жуга вдруг опустил ножницы и уставился в темноту.

– Привет, Реслав, – сказал негромко он, не оборачиваясь. – Давно не виделись.

– Здравствуй, Жуга. – Реслав сглотнул. Нелепо повёл руками. – Я… Вот…

Он не знал, что говорить, и потому просто молча уселся по другую сторону костра. Жуга поднял взгляд.

– Как ты меня нашёл? Лиса привела?

Реслав кивнул, и травник криво усмехнулся.

– Неугомонная… – Он потёр запястье. – Вьётся и вьётся вокруг, а близко не подходит.

Он умолк. Широкие лезвия ножниц серебристо поблёскивали, у основания одного из них чернела гравировка – вскочивший на задние лапки зверёк. Неярким красным сполохом переливался камень на браслете. Все подвески исчезли. Впрочем, нет, поправил себя Реслав, не все – одна покуда была тут. Рубаха травника лежала на песке, на загорелой спине белел давнишний шрам. Жуга совсем не изменился, был такой же худой, скособоченный, а в неясных отблесках огня казался ещё несуразнее. И лишь короткая неряшливая стрижка делала его каким-то иным, по-новому подчёркивая скулы и худой овал лица, оттеняя синие глаза. Всклокоченные рыжие вихры по-детски торчали во все стороны. Ни коня, ни вола рядом не было, Жуга путешествовал пеш. Что-то булькало в котелке. Дрова горели жарко, чистым горячим пламенем. Реслав в который раз подивился умению Жуги палить такие бездымные костры.

– А я женился, – некстати произнёс Реслав. – На Ганке. Поженились, значит, мы, ага.

– Поздравляю, – кивнул Жуга.

– А кошка принесла котят.

– Какая кошка?

– Ну этот твой… Сажек. Кошка оказалась, а не кот. Ганка её теперь Саженькой зовёт.

– Как она? Жива-здорова?

– Кошка?

– Ганна.

– Да нормально. Вот, ребёнка ждём…

Жуга впервые улыбнулся, и Реслав оттаял. Старый друг всё-таки рад был его видеть, а значит, он не зря пришёл.

– Спасибо, что пришёл, – сказал Жуга. Уселся поудобнее, пошарил за спиной и вынул длинные прямые ножны от меча. Покачал ножницы на ладони, хмыкнул; лезвия щёлкнули в последний раз, серебристый металл потёк, как ртуть, ножи слились в одно и скрылись в ножнах.

Такого Реславу видывать не доводилось.

– Недавно мы с Довбушем в Марген ездили, – сказал он, не сводя взгляда с меча. – Там ребята местные чудачат. Выступают возле рынка, ходят по углям. Называют себя нестинарами. Запало им в душу, как мы тогда плясали по углям. Такие дела. А ты как жил этот год?

– По-разному. – Жуга пожал плечами. – Ты уверен, что в самом деле хочешь знать?

– Не знаю. Да. А может, нет. Не знаю. Я увидал тебя в ведре, ну, в смысле отражение, и вот пришёл.

Жуга поднял с песка, отряхнул и надел рубаху. Простая, с незатейливой вышивкой, она изрядно выцвела и подобтёрлась, но Реславу казалось, что Жуга её заносил не потому, что нечего надеть, а по привычке. Прорехи были заштопаны грубыми, неровными мужскими стежками. Жуга питал непонятную слабость к старым вещам – этот его всегдашний пожелтевший кожух, этот заплечный мешок, стоптанные до дыр горецкие башмаки-царвули… Реслав снова покосился на таинственный травников меч и отвёл глаза. Жуга перехватил его взгляд.

– Я расскажу тебе о нём, – пообещал он. – Чуть попозже.

Рассказ его не затянулся. Говорил Жуга устало, сухо, опуская подробности. Бесцветный голос, скупые жесты, сбивчивая речь. Слова сочились, словно кровь из раны. От всего этого за версту веяло холодом душевного надлома. Реславу то и дело приходилось переспрашивать, а под конец Жуга и вовсе махнул рукой и умолк на полуслове. Реслав был друг. Реслав был учеником колдуна. Реслав был должен понять.

Реслав понял.

– Да, странные дела, – признал он. – Не нравится мне это.

– А думаешь, я в восторге? – усмехнулся травник.

– Нет, что ты. Просто эти заговоры, колдовство…

– А что колдовство?

– Ну. – Реслав подвинулся к костру и откашлялся, прочищая горло. – Ты ведь раньше всё больше наговоры плёл, ну, цвет там, то да сё. А сейчас я вижу, ты попросту берёшь в потоке Силу, словно воду черпаешь, и все дела. А такой колдун долго не живёт. Исчезают они куда-то, что ли. Помнится, Тотлис рассказывал. В колдовском искусстве надо быть осторожнее с такими вещами. Эх, да чего уж там… Скажу прямо, я не знаю, чем тебе помочь. Вот разве что браслетка твоя… Коль так дела идут, чего тянуть? Одна висюлька только и осталась. Нечего терять.

– Я пробовал, – сказал Жуга. – Не обрывается.

– Так говорил же тебе косолапый: она действует на двоих. Второго надо? Вот он я. Что осталось?

– Ладья.

– Хм. – Реслав нахмурился и покачал головой. – Не знаю. Ну-ка, дёрни.

– Зря ты это. Не хочу тебя с собой тащить куда попало. Может, не надо?

– Как угадать! Рвани, а там посмотрим.

Травник потянул фигурку на браслете. Та не поддалась. Он дёрнул сильнее.

– Ну-ка, помоги.

Потянули вдвоём. Без толку.

– Да, – проговорил задумчиво Реслав. Подбросил на руке браслет. – Видно, срок не подошёл. Это всё равно что бабе рожать (Жуга едва заметно вздрогнул), заранее и пытаться нечего. – Он поднял взгляд на травника. – Ты куда путь держишь?

Жуга вздохнул, снял с огня котелок и вынул из котомки две ложки.

– На запад, – сказал он. – Туда, где я когда-то умер.

И повторил, помедлив:

– Хорошо, что ты пришёл.

За разговором они и уснули.

* * *

На новый день жара сменилась облаками. Путь до предгорий был неблизок. Шли два дня, дорогой обсуждая разные дела. Жуга рассказал Реславу про свой меч. Штуковина и правда оказалась удивительная, если не сказать чудесная: потребен был топор – Жуга вытаскивал топор. Нужна была пила – меч делался пилой. Сам Жуга, однако, был от него не в восторге.

– Слишком уж покладистый, – ответил он, когда Реслав спросил его об этом, – если иду куда надо… Как бы чего не вышло.

– У него есть имя?

– Есть. Его ковали гномы.

И всю дорогу, забегая вперёд, отставая, прячась в кустах, за ними неотступно следовала лиса.

Деревню Чедовуху обогнули стороной. Погостить у Реслава Жуга отказался.

На второй день с неба хлынул дождь.

На третий день Жуга сошёл с ума.

Во всяком случае Реславу именно так и показалось.

– Какого чёрта ты за мной увязался?! – срываясь на крик, наседал на Реслава рыжий ведун. – Я тебя не звал! Чем ты хочешь мне помочь? А? Убирайся к своей бабе! Она же в тягости, дурак!

Жуга ругался, швырял камни в лису, гонялся за Реславом, норовя огреть ножнами; Реслав убегал, чтоб возвратиться. Вспышки беспричинной ярости сменялись столь же внезапными приступами полного безразличия: Жуга, не оглядываясь, брёл по дороге, бессильно опустив руки и едва переставляя ноги. Иногда ходил кругами. Дважды оставлял меч и оба раза за ним возвращался. Грозил кулаками то небу, то земле, срывал мимоходом коренья, стебли, тут же выбрасывал. Подпалил зачем-то муравейник, спохватившись, сам потушил и долго сидел над развороченной кучей, глядя на обуглившихся мёртвых насекомых и не обращая внимания на укусы живых. Потом поднялся и медленно двинулся дальше.

Со стороны всё это могло бы выглядеть смешным, но Реславу было не до смеха. Он догнал Жугу, когда стемнело. Травник сидел у костра и молча смотрел в огонь. Меч был при нём. По другую сторону сидела лиса. При появлении Реслава она поднялась и бесшумно затрусила в сторону кустов. Растворилась во тьме. Реслав не без опаски приблизился и сел. Травник искоса посмотрел на него. Опустил взгляд. Глаза его были пусты.

– Прости, – сказал он негромко. Камень на его браслете светился. Реслав не нашёлся что ответить и лишь молча кивнул.

– Ты уверен, что надо туда идти? – спросил он.

– Туда нельзя идти.

– Откуда ты знаешь?

– Я не знаю.

– Тогда какого чёрта?! – вскричал Реслав, глянул на травника и осёкся. Повернулся в сторону кустов. – Лиса сказала?

– Осень приближается, – устало произнёс Жуга.

Больше он не проронил ни слова.

К вечеру следующего дня они достигли гор.

* * *

Скала вздымалась вверх крутым отвесом локтей на двести. «Или на пятьсот», – подумалось Реславу. Попробуй измерь с непривычки. Особой разницы, впрочем, не было – лезть наверх они не собирались. Идти вдоль скал почти не пришлось, чему Реслав был до чрезвычайности рад – дороги сюда не вели, приятели без малого сутки шли по глухому лесу. Даже троп здесь не было.

Жуга наконец остановился и долго молчал, глядя вверх.

Деревья здесь стояли реже, а у стены и вовсе росли лишь несколько чахлых одиночных сосенок. Из земли на ширину ладони выдавалась почти квадратная плита замшелого камня со стороной в двенадцать стоп. Жуга не произнёс ни слова, но Реслав сразу уразумел, зачем они сюда пришли. Взгляд его скользнул вверх по сосне. Пара-тройка ветвей были сломаны и висели на полосках сорванной коры, рыжея увядшей хвоей.

– Рука, – сказал Жуга, подтверждая догадку Реслава.

– Что?

– Я распорол там руку, когда падал.

– Как это было?

– Не хочу рассказывать. Помоги мне.

Он скинул мешок и опустился перед камнем на колени. Потянул из ножен меч – серебристый клинок блеснул, растёкся, рукоять принялась расти в длину, и через миг в руках у травника оказалась лопата. Лезвие вонзилось в землю, с треском разрывая корни и мох. Реслав помедлил, вынул нож и начал рыть с другой стороны.

– Глубоко не копай, – буркнул Жуга.

– Угу.

Работа продвигалась споро. Земля оказалась податливая, и Жуга не собирался раскапывать всю глыбу, он просто хотел убедиться. Реслав и сам уже всё понял – прямые углы и грубо тёсанные грани каменного куба со следами давней обработки ясно давали понять, что здесь находится.

– Алтарь, – произнёс Реслав, внутренне холодея. – Жертвенник… – Он повернулся к травнику. – Тебя что, угораздило разбиться об этот камень?

Жуга кивнул и отложил лопату. Постепенно темнело.

– Разведи костёр, – сказал он.

И отвернулся.

«Что теперь?» – хотел спросить Реслав и промолчал. Также молча он смотрел, как травник снял с руки браслет, одним коротким движением оборвал последнюю подвеску и положил его на каменную плиту, в самую середину. Отступил. Разжал кулак.

– Времени почти не осталось, – сказал он. Взглянул на Реслава. – К осени я должен был уйти.

– Уйти? – нахмурился Реслав. – А… в смысле – умереть?

– Нет, – покачал он головой. Зеленоватого металла крохотный кораблик на его ладони распадался на глазах. – Я – лис. Осенний лис. Такой же, как она, – он кивнул на край поляны. Реслав глянул туда и еле различил во тьме неясный силуэт сидящей лисицы. – Она пришла за мной. Пришла, чтобы меня остановить. Я оборвал почти всё и теперь по осени должен был уйти к ним… навсегда.

Жуга стряхнул с ладони кучку серой пыли и поплотней закутался в мохнатую овчину. Помолчал. Лиса придвинулась ближе, вступила в колеблющееся пространство светового круга и уселась, словно желая послушать. Было тихо. Горел костёр. Мерцал браслет на алтаре.

– Почему?

– Так надо, – помолчав, ответил травник. – Так заведено. Она пришла, чтоб увести меня. Она была когда-то девушкой, и у неё тоже не было родных. – Он посмотрел Реславу в глаза, и тот вздрогнул от нечеловеческой тоски в глубине его зрачков. – Мы нелюди, Реслав, – сказал Жуга, – хоть и рождаемся людьми. В нас смешано четыре крови. Заранее не ясно, кто есть кто. У неё, – он кивнул на лису, – тоже был браслет. Хотя вру – не браслет. Ожерелье. Так же обрывалась бусина за бусиной, потом она поняла, что должна уйти. И ушла с охотой. В осень.

– А ты…

– А я не знаю. Не хочу.

– Она счастлива теперь? – спросил Реслав. Жуга пожал плечами. – Для чего мы здесь?

– Что-то пошло не так. Тот, в башне, помнишь? – Реслав кивнул. – Он меня предупреждал, чтоб я был осторожен, но это… Это… Я… – Жуга умолк и некоторое время сидел, нервно расплетая и сплетая пальцы. – Простого превращения не будет. Реслав, я перестану быть собой, – сказал он наконец. – Там, внутри… Не могу объяснить. В общем, я решил, что лучше самому пойти навстречу.

– А стоит ли?

Лиса отрывисто тявкнула. Жуга усмехнулся.

– Вот и она говорит, что не стоит.

Тем временем стемнело совсем. Костёр прогорел, рассыпался на угли. Приятели не сразу заметили, как перестал мерцать камень на браслете. И лишь когда лиса, ощерившись и прижимая уши, припала к земле и попятилась, оба вскинулись и повернулись к алтарю. Реслав нащупал в темноте ладонь Жуги и судорожно сжал.

– Слышишь?

– Да. – Травник осторожно, но решительно высвободил свою руку и встал. – Это ОНО.

От каменной громады потянуло холодом. Плита пошла трещинами. Бурая накипь лишайников рассыпалась в пыль, пыль эта заклубилась, серебрясь в непонятно откуда идущем прерывистом мерцании. Тьма сгущалась, постепенно облекая силуэт высокой фигуры. Засветились синим два глаза.

– Корабль должен кого-то возить, – не глядя на Реслава, медленно говорил Жуга. – А ковчег заключает в себе частицу Бога… Я так и думал. Так и думал…

«Ах-хх… – долгим выдохом раздалось в темноте. – Долго же я ждал».

– Господи Исусе… – выдохнул Реслав.

Это был лис. Огромный Чёрный Лис.

* * *

Зверь потянулся, словно разминая затёкшие после долгой спячки мускулы, и одним большим прыжком покрыл расстояние между камнями и странниками. Приземлился, разметав костёр, и замер, гибкий, чёрный. Головни вспыхнули, язычки пламени заплясали возле ног. Когти рвали мох. Пушистый хвост мёл белый пепел. Реслав заопасался, что и Чёрный Лис растрескается, в точности как камень до него, но, похоже, зверю было всё равно. Он глянул на Реслава, на Жугу и осклабился в усмешке.

«Ну что ж, – сказал он. – Хорошо. Я в тебе не ошибся».

Голос шёл как будто ниоткуда, гулко отдаваясь в голове.

– Кто ты такой, что строишь на меня планы? – спросил Жуга. Реслав предпочёл промолчать.

«У меня множество имён, – вновь ухмыльнулся чёрный Зверь. – Не вижу большой беды, если я и назову тебе парочку-другую. Хочешь знать? Пожалуйста. Земиал. Верверей. Локи…»

– Дьявол! – выкрикнул, не выдержав, Реслав.

«Можешь звать и так, я не обижусь», – ответил Чёрный Лис.

– Локи? – Жуга всмотрелся в морду зверя. – Вот как…

«Да. Хотя это не суть важно. Теперь благодаря тебе я смогу говорить, что некогда меня звали – Жуга. Ты доволен?»

Воцарилась тишина. Жуга молчал. В неровном красноватом мареве сверкающих углей лицо его казалось слепленным из гипса – бледное, с тёмными впадинами глазниц. Внезапно он поднял голову и усмехнулся:

«Я вижу, ты согласен?»

– Даже не надейся, – был ответ. – Я не предам себя в твои руки.

«Ты смеешь спорить с богом?!»

– Смею! – рявкнул травник и шагнул вперёд, к самому носу чудовища. Остановился, глядя глаза в глаза. – Да. Ты ждал меня. Подталкивал. Умело. Всю дорогу. Это у тебя неплохо получалось! И если б ты дождался осени…

«Зачем весь этот спор? Я – это ты, а ты всегда был мной. Мой меч признал тебя по праву. Осталось сделать последний шаг. Хочешь, чтобы я взял тебя силой?»

– Не выйдет, – криво усмехнулся травник. – Знаешь почему? Подвеска действует на нас обоих, и ты в моей власти настолько же, насколько я в твоей. Я опередил тебя, хитрец, явился раньше срока. Ты не готов. А что до остальных…

«Я убью тебя!»

«Ты не посмеешь», – донеслось у травника из-за спины.

Реслав оглянулся и беззвучно ахнул: в спор двоих вмешался третий. И какой третий!

Темнота расступилась, и к костру из чащи, высоко неся увенчанную тонким рогом голову, вышел единорог. Он шёл уверенно и гордо, невысокий, стройный, ясноглазый, совершенно не похожий ни на лошадей, ни на неуклюжих тупомордых пони. Тому, кто хоть раз в своей жизни видел единорога, потом невыносимо больно даже смотреть на лошадей. То был шаг хищника, бесшумный, мягкий – на ногах единорога не было копыт, лишь пальцы с грубыми, похожими на роговые полумесяцы ногтями. Длинная стройная шея, искрящийся витым изгибом рог, и никакой роскошной гривы, которую так любят изображать на своих картинах художники, только густая щётка белых волос, и всё. И надо быть последней сволочью, чтобы обозвать мордой этот светлый лик.

Так, или почти так, думал Реслав, глядя, как единорог подходит к огненному кругу. Подошёл и замер – серебристая тень.

«Ты не посмеешь, Лис», – повторил он.

И Чёрный Лис не посмел.

За кустами мелькнула лиса. Ещё одна. Ещё. Реслав заоглядывался. Лисы собирались на краю поляны. На другом краю бесшумными белёсыми тенями проявились волки. Вышел и сел под сосной медведь. На западе заблестели глаза собак.

«Он мой! – ощерился Чёрный Лис. – Мой по праву! В нём течёт моя кровь!»

«Мы не принадлежим своим родителям, – сказал единорог. – Он честно разменял свой Драупнир и оборвал последнюю подвеску для тебя. Он имеет право выбирать. Кто хочет что-нибудь сказать?»

На мгновение над маленькой поляной у скалы повисло молчание.

«Он помогал другим», – сказала, сделав шаг вперёд, лиса.

«Он просил нас помочь», – уточнил белый волк.

«Он расплатился вперёд!» – проревел медведь.

«Он украл мою добычу!» – провыл/пролаял пёс дождя.

Единорог помолчал. Затем повернулся… к Реславу.

«Ну а ты что скажешь?»

От неожиданности тот опешил. Посмотрел на собравшихся вокруг зверей, на травника и сжал кулаки.

– Он мой друг, – сказал он. – Он спас жизнь мне, моей жене и моему неродившемуся сыну. И если вы хотите навредить ему, то сперва придётся убить меня. А всё, что вы сказали про него, сделал бы любой человек!

Единорог кивнул, принимая ответ, и повернулся к травнику.

«Твоё слово».

Жуга молчал довольно долго.

– Время не бежит вспять, – сказал он наконец. – Я сам пришёл и сам позвал. И если он хочет вырваться из плена, куда его заточили боги, это его право. Не беспокойся: я помню, ты предупреждал меня тогда на поляне. Но теперь выбираю я.

Он повернулся к замершему Чёрному Лису.

– Пускай попробует.

Слова прозвучали, и Единорог склонил голову в знак согласия.

«Это справедливо. Что ты хочешь?»

– Огня, – сказал Жуга.

И угли вспыхнули огнём.

* * *

Жуга сбросил меч, башмаки и шагнул на горящие угли. Лис встал на дыбы и людское обличье принял. Они зашагали по кругу, танцуя на пламенной сцене. А звери молчали, поляну кольцом окружив. Они танцевали вдвоём. Загорелись штанины. Жуга вспоминал, забывая про пламя в ногах. Он был не один в этот миг. Из подвесок браслета он не оборвал ничего для себя одного. Был Вайда-рифмач (травник слышал сейчас его лютню). Был брат Леонард, Збых-кузнец и Ружена, сестра кузнеца. Был Яльмар и Янко, плясал на углях Зимородок, и Влана, и Зерги с Линорой – они были тут… Был рядом Рагнур, скалил зубы насмешливо Роджер и много других. Тёк слезами янтарь на груди…

Жуга танцевал. На востоке вставало светило.

Жуга танцевал для того, чтоб остаться собой.

Жуга танцевал. Обгорали лохмотья рубахи.

Жуга танцевал: «Да пребудет со мной моя боль!»

Реслав еле видел его, заслоняясь руками от жара.

Все звери молчали.

Два тела горели.

Жуга танцевал…

танцевал…

танцевал…

Опал:

Единорог

12

Рассвело. День принёс туман, прохладу утра, синеву безоблачного неба и солнечный свет. Пели птицы. Лес вокруг просыпался. На маленькой поляне меж трёх сосен резвились лисы – прыгали, скакали и гонялись друг за другом, тявкали, вертелись волчком. Им было весело: день за днём приближалось их время.

Два человека полулежали у погасшего костра.

– Неужели тебе не было страшно? – спросил Реслав.

Жуга пожал плечами:

– Вначале, конечно, было. А потом не помню.

– Как не помнишь?

Травник покосился на Реслава. Улыбнулся виновато.

– Много ли ты запомнил, когда рождался?

– Как ты себя чувствуешь… теперь?

Жуга помедлил, прежде чем ответить.

– Мне хорошо, – сказал он.

И умолк.

Одежда травника сгорела без следа, остались только башмаки и кожух. Сгорели янтарный крестик и верёвка от него. Волосы же, к удивлению Реслава, обгорели лишь чуть-чуть. Реслав отдал ему свою рубашку. Вторая пара штанов нашлась у Жуги в мешке. Травник лежал, полузакрыв глаза, задумчиво смотрел на резвящихся лисиц.

– Ты знал, что всё так случится?

Травник рассмеялся и сел. Потёр ладонью подбородок.

– Ну ты даёшь, Реслав! Кто ж мог такое знать? Чёрт… морда чешется… Неужто борода растёт?

Жуга перевернулся на живот и потянул из ножен меч. На гнутой рукояти тупорылым матовым клинком засеребрилась бритва. Лис плясал на клинке. Травник поднял взгляд на Реслава. В синих глазах поблёскивали озорные искорки.

– Как думаешь, сумею?

– Лучше не надо, – с сомнением сказал Реслав. – А то ещё распластаешь горло с непривычки. Я бы научил, да сам не бреюсь.

Травник спрятал клинок в ножны, дважды обернул их ремнём и сунул в мешок.

– И что ты делать думаешь? – спросил Реслав.

– Не знаю, – пожал плечами Жуга. – Жизнь продолжается. Или… не продолжается. – Он улыбнулся. – Я не решил ещё. Наверное, осяду где-нибудь, заделаюсь целителем. Людей, зверей буду пользовать. Давно собирался этим заняться. Бог даст, не пропаду. Так, куда это я… Ага. – Он вынул что-то из мешка и протянул Реславу. – Держи, Реслав. На память.

На ладони травника переливался красным полированный овальный камень. Травник подобрал его с алтаря, когда всё кончилось. Опал и кучка серой пыли – всё, что осталось от злосчастного браслета. В рассветных солнечных лучах камень был невероятно, сказочно красив. Реслав замялся в нерешительности.

– Ну, что ты… зачем…

– Бери, бери! – рассмеялся Жуга. – Мне он без надобности. Да не бойся – это самый обычный чёрный опал. Отдашь дочурке.

– Я… – начал было Реслав, и тут до него дошёл смысл сказанного. – Что ты сказал? Дочурке? Но я… откуда…

– Дочке, Реслав, дочке, – утвердительно кивнул Жуга, улыбаясь. – Можешь мне верить.

– Спасибо. – ошеломлённый, Реслав повертел камень в руке. – Скажи, Жуга. – Он поднял взгляд. – Ты мне рассказывал про четырёх зверей. А кто тогда единорог?

«Ты думаешь, у года нет хозяина?» – вдруг прозвучало рядом.

Реслав подскочил и вытаращился на возникшего перед ними единорога. Сглотнул пересохшим горлом. Посмотрел на Жугу. Травник уже был на ногах.

– Ты вернулся!

«Я не уходил».

Жуга сделал шаг, другой и оказался рядом с ним. Протянул руку. Осторожно провёл пальцами по лебединому изгибу шеи, взъерошил белую гриву. Единорог не возражал, наоборот, придвинулся. Зверь выглядел усталым. Ноздри его трепетали. Под тонкой бархатистой кожей синела сетка вздутых вен. Глаза у единорога были голубые.

– Спасибо, – произнёс Жуга и отступил.

«Ты заставил меня поволноваться».

– Я и вправду… с ним в родстве?

«Да. – Единорог кивнул. – И со мной тоже».

– Вот, значит, как… – Жуга помрачнел. – И кто я теперь? Демон? Ангел? Зверь?

«Ты выбрал сам. Ты – человек, и никто у тебя этого не отнимет. Но среди нас ты всегда будешь своим. Ты смог очень многим помочь, ты достоин. А теперь – прощай».

– Постой, – окликнул его Жуга. Единорог остановился. – Ещё один вопрос…

«Спрашивай».

– Как же всё-таки меня зовут?

Тот долго молчал, прежде чем ответить, и было в его глазах что-то невыразимое. Реслав не знал, могут ли единороги улыбаться, но был уверен: если бы могли, это выглядело бы именно так и никак иначе.

Наконец единорог поднял взгляд.

«А зачем тебе имя?»

So has finished

…И напоследок:

Аптекарь Готлиб разбогател, продавая неудачно сваренный Жугой сургуч, как «долго не сохнущую глину для поделок». Особенным успехом она пользовалась у скульпторов и детей. Впоследствии его племянник, унаследовавший дело, додумался сделать её цветной.

Жуга не сразу угадал имя девушки со старой мельницы, ибо имён у неё было два, и оба истинные (у неё были затруднения с речью; «Ила» – всё, что осталось от «Эльза»). Девчонка от этого ничуть не страдала, и если бы Жуга задался этим вопросом, наверное, перестал бы мучиться проблемами с собственным именем.

В кошельке у Геральта были орены – валюта Ривии, Махакама и Поссилтума. Ведьмак отсыпал Жуге не так уж и много: один орен составляет примерно треть талера серебром.

Некоторое время Жуга подозревал, что на его колдовские способности влияет посох, и долго испытывал разные деревья на предмет его изготовления. Сперва это был ясень. Кол, вырванный Жугой из кладбищенской ограды, был осиновым. Потом были вяз, кедр и берёза. К этому времени Жуга уже понял, что от посоха ничего не зависит (да и хромота его прошла), и посох мастерил в основном для драки, а не для волшебных нужд.

Дети слышат ультразвук. С возрастом слух у человека притупляется, и потому никто из взрослых горожан свистульки травника не слышал.

Арбалет для Зерги изготовил Марвин Кальвинский. Специализировался на изготовлении компактного дистантного оружия, впоследствии мастерил магазинные арбалеты. Круг, пронзённый молнией, – эмблема мастера на ложе арбалета, долго считался своеобразным «знаком качества», служа причиной многочисленных подделок. Веридис отдал за арбалет двести двадцать талеров и не считал, что переплатил.

Зимородок впал в беспамятство в полнолуние, а когда очнулся, луна шла на ущерб. Впоследствии он всегда чувствовал себя немного неуютно в подобные ночи, но всё обходилось без особых осложнений.

Из стаи собак домой не вернулось семь псов.

Комары, наколдованные впопыхах Жугой, прожили недолго – никто из них не смог напиться крови, оставаясь незамеченным.

Все имена свободных гномов были подлинные, за исключением Спелле (на самом деле его звали Йорвик); Жуга об этом догадался, но шума поднимать не стал. Орге, кстати говоря, потом затеял драку с этим гномом, чтоб тому впредь неповадно было соблюдать свои шкурные интересы за счёт других.

Гномы совершенно напрасно с таким тщанием оберегали рецепт изготовления пороха – к тому времени он был уже довольно известен в учёной среде, а вскоре получил широкое распространение в военном деле и производстве фейерверков.

«Живым серебром» гномы называли не ртуть, но тяжёлый изотоп серебра 110, редкий, нестабильный, с периодом полураспада около трёхсот пятидесяти лет. От этого волшебные мечи излучают в трёх диапазонах, светятся в темноте и весьма опасны для своих владельцев. В ножнах содержится свинец. Надо сказать, что вся «нежить» весьма чувствительна к радиационному фону и потому прекрасно распознаёт такие мечи на расстоянии. По этой же причине волшебные мечи приходится перековывать наново по прошествии некоторого времени.

В ведро Реслава действительно попали кровь и соль. По поводу же заговора воды Жуга не смог сказать ничего вразумительного.

Трёхцветных котов не бывает (ген трёхцветья у кошачьих сцеплен с женской хромосомой), Сажек – кошка, а не кот. В том, что Жуга изначально ошибся, виновато напряжение прошедших дней и возраст котёнка.

Вызвав в этот мир Чёрного Лиса, Жуга спровоцировал лавинообразный расход энергии, ушедшей на перемещение, и камень треснул от переохлаждения. Развалины этого алтаря стоят там и поныне.

Реслава позвали как свидетеля со стороны людей. Спустя полмесяца у него родилась дочь, назвали её Геленка.

Яцек обосновался в Ревеле.

Вот, пожалуй, и всё.

Июль 1994 – апрель 1997

Оханск – Усолье – Пермь

От автора

(послесловие к первому изданию)

Я родился в год, когда Нейл Сильная Рука ступил на поверхность Луны, солнечным осенним днём, ровно в двенадцать часов, с последним сигналом точного времени. Наверняка это в какой-то мере предопределило мою судьбу, во всяком случае, я всюду стремился поспеть вовремя, но поскольку ждать не люблю, а опаздывать запрещается, появляюсь я в самую последнюю минуту. Таким я был раньше и таким остаюсь до сих пор.

Я ни на что не претендую. Пишу, чтоб не сойти с ума, как и большинство творческих людей.

С раннего детства книги были если не единственными, то самыми большими моими друзьями. Постепенно желание творить становилось всё сильнее, и после службы в армии, где появились мои первые удачные рассказы, я понял, что не могу больше жить без этого.

Думаю, что у меня были хорошие учителя. Верн и Хаггард дали мне первый толчок, Стивенсон взял с собою в море, Твен, О. Генри и Джером поделились чувством юмора, а По и Лавкрафт – предчувствием беды. Кэрролл сдвинул мне крышу, Саймак учил меня доброте, Желязны открыл мне двери в мир волшебства, а Сапковский развернул лицом на восток. Де Камп помог уверовать в себя, Дилэни отучил меня бояться. Творить миры мне помогала учиться Ле Гуин, творить социум – Вэнс, творить религию – Хэрберт, а разрушать миры – Муркок. Толкин свел всё воедино, а старик Лейбер добавил бесшабашности.

Не будем говорить о прочих моих литературных творениях, речь пойдёт о Жуге.

1994 год. Два летних месяца работы на биостанции, два месяца острой депрессии, одиночества и всепоглощающей научной работы. Совершенно неожиданно «приходит» Жуга – давно вынашиваемый замысел юморного рассказика вдруг трансформируется в трагичную повесть-фэнтези с намёком на продолжение. Осенью того же года появляется второй рассказ, а уже в начале следующего – третий. Работая над этим циклом (теперь я предпочитаю именовать его – роман в рассказах), я преследовал несколько целей. Во-первых, попытаться вернуть русскому языку звучание, «нащупать» глубинные эмоциональные корни славянской лексики при помощи особого построения предложений, фраз и диалогов, а не путём напихивания там и сям старорусских слов, как делают сейчас многие авторы (последний путь, на мой взгляд, ведёт в тупик). Во-вторых, попытаться воссоздать неповторимый колорит юго-западных окраин славяно-романской Европы в момент уникального смешения различных этносов и культур, как, например, это происходило в Трансильвании, вернуть ощущение сказки, мечты, сна, пусть даже бредового. Хочется надеяться, что мне удалось избежать дешёвой стилизации, плоской лубочности и показной былинности, а также других калек и штампов, присущих фэнтези вообще и «славянской» фэнтези в частности.

Начиная писать роман, я не думал о том, как я его назову. Название «Осенний Лис» пришло само собой, и прочитав первые несколько рассказов, прямо скажем, трудно понять, что к чему. Ничего не поделаешь, прошу пока поверить мне на слово – смысл в этом названии есть, хотя и не до конца понятен даже мне самому (тем интереснее).

Чем дальше я заходил в своём творчестве, тем всё более странные вещи откалывало моё подсознание. Так, например, я до сих пор не могу понять не только откуда взялось это имя – Жуга, но и каким образом он умудрился стать главным героем. Вообще, им должен был стать Реслав, но история Гаммельнского крысолова, давно меня интересовавшая, положила начало дальнейшим приключениям именно Жуги, а далее пошло по нарастающей. Кстати, изначально я понятия не имел, что есть и для чего служат его браслет и камень. Всё толкование пришло потом само собой, будто так и было задумано, мне порой слегка не по себе становилось. К слову говоря, наименование племени Жуги («волохи») я придумал сам, клянусь. Вообразите же, каково было моё удивление, когда рассказу этак к пятому я вычитал не то в БСЭ, не то в Брокгаузе, что такой народ действительно существовал, и не где-нибудь, а в Трансильванских Альпах, а до них там жили… кельты.

Определённо, мир, в котором живут и действуют герои моего романа, во многом исторически неточен, и прошу меня за это не бить. Да, я знаю, что викинги и ганзейцы редко встречались, возможно, не встречались вовсе, что галицизм «вы» появился в германских диалектах гораздо позже (равно как и кожаные кресла в Германии), что реальный граф Дракула – Владислав Цепеш жил в более позднее время, табак ещё не был в широком употреблении, а магазинных арбалетов было штук десять на всю средневековую Европу. Таких несоответствий в романе множество. Не спешите набивать сорок бочек арестантов – я всего лишь создавал мир, где всё немного не так, как на Земле. В конце концов, ведь и волшебство там не такое, как у нас.

Я благодарен польскому писателю Анджею Сапковскому за ведьмака Геральта и надеюсь, он (Сапковский) простит, что я воспользовался готовым образом его героя в одном из рассказов (во всяком случае, в личном разговоре, в Москве на РосКоне, он против этого не возражал). Ведьмак в «Робком десятке» так походил на Геральта, что меня всё равно попеняли бы столь явным сходством. Я мучился этой проблемой до тех пор, пока вдруг не понял, что это и есть Геральт, и всё сразу стало на свои места.

Большинство наговоров, рифм и стихов написал я сам. Стихотворение «Три слепых мышонка» взято мною из «Сказок матушки Гусыни». Ни один из существующих его переводов меня не устроил, и в тексте приведён мой собственный вариант. Смею думать, он наиболее соответствует оригиналу как по форме, так и по содержанию. Я благодарен также Дмитрию Ревякину за его «Колесо», Михаилу Борзыкину за стихи из песни «Шествие рыб», Егору Летову – за песни, мысли и многое другое в «Законе…», Вячеславу Бутусову и Илье Кормильцеву за песни «Последний человек на Земле», «Как падший ангел» и «Белые волки», фрагменты из которых я использовал в рассказе «Башня ветров», и Владимиру Высоцкому, чей «Парус» пронизывает весь этот рассказ (если вы нашли его, честь вам и хвала, если нет – поищите. Может быть, я несколько излишне самоуверен, но порою мне казалось, что эта песня была им написана лишь для того, чтобы я впоследствии мог написать свою «Башню…»). И да простит меня Грин за Ассоль.

Ещё мне хочется поблагодарить: Тима Аппензеллера за его книгу о гномах, безумного мечтателя Эдгара По, Ангела Каралийчева – за старинную болгарскую байку про двух братьев и медведя, Святослава Логинова – за статью о средневековой фармации, а также авторов стихов про паука и про мышку с сыром – стихи эти я прочитал в раннем детстве в журнале «Весёлые картинки» и теперь уже не помню ни фамилии авторов, ни номера журнала, ни даже года, когда это произошло.

Я не пытался создавать в своих произведениях какой-то особый мир, он создавался сам. Здесь всё правда, до последнего слова, ибо придумать можно было и поинтереснее. И я не виноват, что где-то там идёт к своей далёкой и непонятной цели рыжий ведун со странным именем Жуга, чья жизнь так тесно переплелась с моей; идёт туда, где ночи напролёт танцуют рыжие лисы осени, и над ними та же Луна, где оставил свои следы человек в год, когда я родился. И пока он так идёт, рассказы эти будут появляться.

Это всё, что я могу сказать. Надеюсь, это не конец, и потому…

До встречи.

Искренне ваш

Дмитрий СКИРЮК

Примечания

1

Царвули – лёгкие открытые кожаные башмаки с обмоткой, распространённые у южных славян, болгар и некоторых других народов (болг.).

2

Электрон – янтарь (греч.).

3

Стригой – в Прикарпатье – домовой. Хозяином же именовали иногда медведя, иногда – лешего (молд.).

4

Стихи из сборника английской народной поэзии «Рифмы матушки Гусыни» в переводе автора.

5

Город Малин (Мехелен) в Бельгии в Средние века славился своими колоколами. Отсюда, кстати говоря, и пошло выражение «Малиновый звон». Лучшие карильоны изготавливали там.

6

Кельты и юты – конечно же, не одно и то же, Готлиб ошибается в своих рассуждениях (прим. авт.).

7

Стихи Дмитрия Ревякина из песни «Колесо».

8

Кромлех – языческое сооружение из вкопанных в землю камней в Британии и Северной Европе. Назначение их неизвестно. Наиболее известным кромлехом является Стоунхендж (кельт.).

9

Когг – одномачтовое (позже – двухмачтовое) торговое парусное судно, обычное для Северной Европы на рубеже XIV–XV вв. Имело круглое в сечении днище, закрытый трюм и руль вместо кормового весла.

10

Ганза – торговый союз североевропейских городов.

11

Стихи Вячеслава Бутусова из песни «Белые волки».

12

Стихи Ильи Кормильцева из песни «Последний человек на Земле».

13

Лепрехун (Лепрекон) – один из младших домовых, по роду деятельности башмачник. Скрытен, жаден, не любит беспокойных людей. В тишине старых домов по ночам можно услышать стук его молоточка. Башмаки тачает всегда непарные, на одну ногу.

14

Перстень-гололит – перстень, вырезанный из цельного драгоценного камня.

15

Стихи М. Борзыкина из песни «Шествие рыб».

16

Отземок – быстрый словацкий танец.

17

Апостат – в католичестве: послушник, не решившийся принять монашество и вернувшийся к мирской жизни.

18

Папагал – в Средние века так называли попугая. Попугаем в то время назывался длинный пастушеский кнут.

Content

Дмитрий Игоревич Скирюк
Осенний лис

От автора

Оправа: Говорящий

1

Жуга

Оправа: Говорящий

2

Три слепых мышонка

Оправа: Говорящий

3

Робкий десяток

Оправа: Говорящий

4

Тень

Оправа: Говорящий

5

Башня Ветров

Оправа: Говорящий

6

Враг моего врага

Оправа: Говорящий

7

Зимородок

Оправа: Говорящий

8

Прах и пепел

Оправа: Говорящий

9

Закон для дурака

Оправа: Говорящий

10

Сторожа сторожей

Оправа: Говорящий

11

Лис

Опал: Единорог

12

…И напоследок:

От автора (послесловие к первому изданию)

Примечания