Дюби Жорж

Развитие Исторических исследований во Франции после 1950 года

Жорж Дюби

Развитие Исторических исследований во Франции после 1950 года

Жорж Дюби (род. 7 октября 1919 г.), член Французской академии, профессор Коллеж де Франс, один из крупнейших историков современной Франции, автор многих книг по социально-экономической и культурной истории западноевропейского средневековья. Статья написана автором по материалам доклада, прочитанного им 2 октября 1989 г. на заседании Ученого совета Института всеобщей истории АН СССР. На том же заседании Ученого совета состоялось чествование Ж. Дюби в связи с его 70-летием.

Чтобы показать, что представляет собой современная французская историография, я предпочел исходить из моего собственного научного опыта. Это будут размышления о пройденном мною самим пути в науке. Конечно, из-за такого подхода широта обзора несколько сузится, так как главным образом я буду говорить о том, чему я себя посвятил — об изучении средневекового и — особенно — феодального общества. Зато, ограничив свою тему, я смогу более углубленно показать эволюцию французской историографии на протяжении целых четырех десятилетий, осветить ее в контексте общекультурного развития французского общества.

Я начну с послевоенного времени, приблизительно с 1945 г., когда окончились годы моего ученичества и началась самостоятельная исследовательская работа. Тогда все, что было живого во французской исторической науке, ориентировалось на экономическую историю. Это не было следствием влияния марксистской мысли, ибо мощное воздействие, особенно на молодых ученых, таких, как Эмманюэль Леруа Ладюри, Франсуа Фюре, Дени Рише, она стала оказывать только с этого времени. Все упомянутые исследователи были моложе меня лет на десять и составили в дальнейшем новое поколение так называемой школы «Анналов». Преимущественное внимание к экономике в исследованиях ведущих французских историков продолжало традиции историографии 30-х годов, когда историки находились под сильным влиянием экономистов, на взгляды которых, в свою очередь, повлиял кризис 1929 г. События 1929 г. и их последствия приковывали внимание, требовали объяснения. Вот почему тогдашняя экономическая наука в своих построениях исходила из простых понятий — понятий роста и кризиса, изучала конъюнктуру, стремилась выявить долговременные тенденции и циклические колебания в движении цен. Отсюда, на мой взгляд, ведет свое происхождение выдвинутая позднее Фернаном Броделем схема трех «уровней длительности»: события, конъюнктура, структура (два последних термина заимствованы у экономистов), а также потребность в количественном анализе социальных явлений — в так называемой сериальной истории, успехи которой упрочились после 1950 г., особенно в области исторической демографии, где французская историческая школа проявила себя с блеском. данное направление предоставляло наиболее широкие возможности научного исследования специалистам по новой истории (XVI–XVIII вв.): в их распоряжении находилось большое (но не чрезмерное) количество источников, позволявших составить ряд непрерывных цифровых серий и на их основе построить различные кривые. Этим объясняется особое влияние взглядов такого историка, как Эрнест Лабрусс, специалист по кризисам, предшествовавшим Французской революции, а также роль, которую в последующие десятилетия играли исследования Броделя и Пьера Шоню.

Медиевисты — по крайней мере те, кто работал на переднем крае науки, — разделяли это стремление к изучению экономических явлений. Они считали своим предшественником Анри Пиренна — ученого, работавшего над историей Бельгии — страны, в высокой степени урбанизированной. Естественно, что он уделял особое внимание вопросам рыночной экономики и прибыли. Он занимался также проблематикой экономического роста и кризисов. Вслед за Пиренном экономическая история средневековья обратилась к деньгам, ценам, торговле, т. е. сосредоточила свое внимание на изучении города. Именно на вопросы, связанные с городской экономикой, с городской средой — с «истоками капитализма» (название книги Жоржа Эспина — одного из первых медиевистов, объединившихся вокруг журнала «Анналы»), стремились дать ответ в своих докторских диссертациях, которые они писали или завершали в 1945 г., замечательные медиевисты, те, кто был старше меня на 10–15 лет: Жан Шнейдер, Мишель Молла, Филипп Вольф, Ив Ренуар.

Однако пятью годами ранее появилась захватывающая книга, смелость и богатство содержания которой еще и сегодня поражают ее читателей. Автор — Марк Блок — озаглавил ее «Феодальное общество». Выразительное название: именно общество, а не экономика. Это был своего рода манифест в защиту социальной истории, которая освобождалась от своей роли придатка и бедной родственницы экономической истории, чего-то вроде заключения или вывода из нее (ситуация, отчасти отразившаяся и в названии журнала «Анналы экономической и социальной истории»). Теперь общество становилось самоценным и независимым объектом изучения.

Эту великолепную книгу я прочел с таким же увлечением, с каким позднее читал другую, не менее смелую и дерзкую — Люсьена Февра «Проблема неверия в XVI в.: Религия Рабле». Эти две книги, как и «Короли-целители» Блока, а также и критические заметки Блока и Февра в «Анналах», которые оказали на меня, пожалуй, самое сильное влияние из-за известной незаконченности, большей свободы и открытости, побуждавших к дальнейшим поискам, — все это открывало новые пути для изучения социальной действительности прошлого. Лично меня (и некоторых других ученых) эти работы подвигли к исследованиям в двух направлениях: с одной стороны, к углубленному изучению связей каждой социальной группы с той природной средой, в которой она обитает; с другой стороны, того, что Марк Блок в одной из глав своей книги назвал «способами чувствовать и мыслить», т. е. представлений, систем ценностей, идеологий (в широком смысле этого понятия, включая в него право и обычаи как составную часть идеологической системы). Таким образом, в 1945 г., в начале своей научной деятельности, я избрал эти два направления.

Возникновением интереса к изучению природной среды я, конечно, обязан особенностям университетского образования во Франции, которое тесно объединяет изучение географии и истории. Определенную роль сыграло и простое стечение обстоятельств: когда в предвоенные годы я был студентом историко-филологического факультета в Лионе, самой живой, самой увлекательной из гуманитарных дисциплин была именно добрая старая география, соединявшая физическую географию и географию человека (geographie humaine). Те из моих преподавателей, которые сотрудничали в «Анналах», привили мне интерес к этому журналу и приучили меня в занятиях аграрной географией, к которым я был приобщен в годы учебы, руководствоваться еще одной книгой Марка Блока (собственно, это была первая его книга, прочитанная мною) — эссе «Характерные черты французской аграрной истории». Знакомство с нею было событием в моей жизни. Перечитывая ее не так давно, я заметил, что многие места помню наизусть.

Я действительно многим обязан моей первой специальности географа: с ней связаны те методы, которые я позднее использовал в своей работе. Дело в том, что важнейшим источником при изучении географии человека, является ландшафт. Современный ландшафт — результат многолетнего воздействия множества переплетающихся факторов. Одни из этих факторов носят материальный физический характер, они даны природой: почва, климат, растительный покров. Другие, не будучи материальными, даны культурой и также в значительной степени определяют характер ландшафта: система родственных связей, практика наследования, правовые обычаи, привычки питания, верования или политические обстоятельства. Географу для того, чтобы объяснить особенности и характер ландшафта (в чем, собственно, и состоит смысл его работы), необходимо принять во внимание всю совокупность этих факторов, исследовать их взаимосвязь, соотношение, не отдавая предпочтения ни одному из них, в частности экономике перед политикой или культурой.

Именно мое студенческое изучение географии, опыт работы с картой и на местности легли в основу тех принципов, которые я изложил в 1970 г. но вступительной лекции в Коллеж де Франс. Я говорил, в частности, о необходимости «дополнить изучение материальных основ общественных структур прошлого изучением обрядов, верований и мифов» (именно «дополнить», так как начинать-то следует все же с этих самых основ). Я утверждал, что характер каждого социума определяется «совокупностью экономических, политических и духовных факторов», из которых ни один не может быть истолкован в отрыве от других. Я указывал на необходимость распознавать в этой разноголосице многообразных факторов, каждый из которых претерпевает собственную эволюцию в своем ритме, и их сочетание, и их диссонанс. Не один я испытал не себе влияние географии. Многие представители французской исторической школы были подвержены ему вплоть до 60-х годов. Плодотворное воздействие географии и сегодня обнаруживается в трудах Пьера Тубера, Ги Буа, Робера Фосье (если говорить только о медиевистах). Для меня же влияние географии тесно переплелось с воздействием книги Марка Блока «Феодальное общество», что сказалось уже при выборе темы докторской диссертации. Примечательно само название моей диссертации: «Общество» (как и в названии книги М. Блока, акцент делается на социальной истории), после чего следует указание на хронологические рамки «в XI–XII веках», и, главное, на географические границы— «в области Маконнэ». И действительно, в качестве образца для своей работы я взял региональные монографии, которыми в то время так славилась французская географическая школа. Я просто отнес вопросы, которыми задавались современные мне географы, ко временам восьми-девятивековой давности. Моими источниками были не только тексты, но и ландшафт, со всеми запечатленными в нем следами прошлого, названия местностей, расположение дорог, полей, жилищ.

Позднее, в первой значительной работе, написанной после защиты диссертации («Сельская экономика и жизнь западноевропейской деревни в средние века»), я, конечно, занимался экономической историей, однако сознательно избегал применения статистического и сериального методов. Это объяснялось не только отсутствием в документах количественных показателей, но и главным образом тем, что я отказался от преобладавшего до этого времени изучения городской, рыночной, экономики и обратил свое внимание на деревню. Я прежде всего хотел показать, как крестьянское общество поколение за поколением укоренялось в определенной местности и как организация этого общества зависела от соотношения между особенностями местности, с одной стороны, и техническими. демографическими, правовыми и политическими факторами — с другой.

Второе направление, идею которого я нашел в тех работах Марка Блока и Люсьена Февра, где они оба говорят о важности изучения «ментального инструментария», привело меня к тому, что мы назвали, за неимением лучшего термина, историей ментальностей.

Полагаю, что в этой области я действительно был инициатором, не один, но вместе со специалистом по новой истории Робером Мандру. Он тогда работал в Париже в VI секции Практической школы высших исследований, созданной Февром после войны. Мандру был очень близок к Февру, после смерти последнего он стал наследником и хранителем всего, что создатель «Анналов» не опубликовал при жизни. Я жил далеко в Экс-ан-Провансе, однако нас объединяла общая работа, порученная нам Люсьеном Февром — создание краткой истории французской цивилизации. И вот в середине 50-х годов мы с Р. Мандру под сильным влиянием Л. Февра ввели в сферу исторических исследований понятие «ментальность».

Понятие это, как я уже говорил, не вполне удовлетворительно. Слово «ментальность» во французском языке имеет несколько неопределенное значение, на что мне сразу же и было указано. В связи с этим я хочу пояснить, что мы подразумевали под ментальностью: это система (именно система) в движении, являющаяся, таким образом, объектом истории, но при этом все ее элементы тесно связаны между собой; это система образов, представлений, которые в разных группах или стратах, составляющих общественную формацию, сочетаются по-разному, но всегда лежат в основе человеческих представлений о мире и о своем месте в этом мире и, следовательно, определяют поступки и поведение людей. Изучение этих не имеющих четких контуров и меняющихся с течением времени систем затруднительно, необходимые сведения приходится собирать по крохам в самых разных источниках. Но мы были убеждены, что все взаимоотношения внутри общества столь же непосредственно и закономерно зависят от подобной системы представлений (носителем которой выступает система образования), как и от экономических факторов. Вот почему мы предложили систематически изучать ментальность.

Следует отметить, что наше предложение сразу же вызвало интерес: французские историки были готовы к нему. Потребность в чем-то подобном ощущалась давно. Я гордился нашей инициативой, но был тем не менее сильно изумлен, когда Шарль Самаран, директор Французских архивов, представитель Школы хартий — наиболее консервативного и враждебного духу «Анналов» направления, последователь позитивизма, в 1958 г. обратился ко мне с предложением написать для энциклопедического сборника «Историческая наука и ее методы» статью об истории ментальностей. Это означало нашу победу во Франции. В Италии, всегда принимавшей с интересом идеи, исходившие от группы «Анналов», мы получили признание очень быстро. В Германии, однако, долго сопротивлялись новому направлению; значительная часть англосаксонских историков также восприняла его сдержанно, многие из них и сегодня не изменили своего отношения. Тем не менее ценность нашей постановки вопроса была признана и «освящена» 20 лет тому назад на состоявшемся в Риме международном коллоквиуме по методологии истории.

Очень быстрое признание французскими историками понятия «ментальность» объясняется, на мой взгляд, двумя благоприятными обстоятельствами. Прежде всего, большой популярностью психоанализа, который вошел в моду во Франции как раз в это время, в 50-е годы, лет десять спустя достиг апогея (падение же интереса к нему началось лишь в конце 70-х годов). Психоанализ оказал воздействие на весь комплекс наук о человеке. Не следует забывать, что Жак Лакан, самый известный из французских теоретиков психоанализа, чьи семинары в Высшей педагогической школе (Ecole Normale Superieure) привлекали не только снобов, но и значительное количество молодых исследователей, был тесно связан через Р. Якобсона с лингвистикой, а через К. Леви-Строса — с социальной антропологией.

Психоанализ легче всего усваивался молодыми, бурно развивавшимися гуманитарными науками: лингвистикой, антропологией, семиотикой, которые как раз в это время были предметом увлечения парижской интеллигенции. И хотя поначалу ни я, ни Мандру не были подвержены ни малейшему влиянию психоанализа, я думаю, что в значительной степени благодаря ему было столь одобрительно встречено наше предложение изучать в качестве фактора социальной истории ту совокупность полубессознательных проявлений, которой мы дали название «ментальность».

Но главной причиной популярности нашего подхода было, видимо, разочарование в возможностях экономической истории; ученые все больше отказывались объяснять историю общества и цивилизаций, предшествовавших XVIII в., ее зависимостью от экономики. Последняя представлялась нам важнейшим, но не все определяющим фактором. В истории ментальностей мы видели необходимое дополнение к изучению социальной истории через ее материальную подоснову. Таким образом, в нашей идее истории ментальностей я сегодня вижу один из первых, если не самый первый признак того большого поворота в ориентации французской исторической науки, который в полную силу определился в 60-х годах. Об этой важнейшей перемене я хотел бы сказать подробнее.

Причины, вызвавшие ее, могут быть в общих чертах разделены на две группы:

Во-первых, размышления о марксизме, колеблющие и вместе с тем обновляющие его, получили распространение накануне политического взрыва 1968 г. Речь шла о том, чтобы освободить марксизм от шелухи, от тех карикатурных искажений, в которые загнала его политическая борьба. Именно тогда я очень внимательно прочел Грамши и французских комментаторов Маркса — Альтюссера и Балибара. Знакомство с их работами укрепило во мне уверенность (основанную на моем опыте географа) в том, что так называемая надстройка имеет гораздо большее значение, чем то, которое ей обычно придают в рамках социальной истории, выводимой из экономики. Я был убежден, что теперь, после всех успехов, достигнутых экономической наукой, следует обратить главное внимание на изучение надстройки.

Не один я так думал. Среди историков, испытывавших влияние марксистской мысли, произошло тогда большое общее движение, нечто вроде пересмотра позиций. Этот поворот или, вернее, эта готовность к восприятию нового, выход из оцепенения объясняют, почему один из выдающихся современных французских историков Мишель Вовель, твердо придерживаясь марксистских взглядов, проявил себя одним из самых деятельных сторонников истории ментальностей. Этим же можно объяснить позицию Мориса Годелье, утверждавшего первичность «идейного», как он говорит, над материальным в жизни так называемых первобытных обществ.

Во-вторых: вообще-то Морис Годелье не историк, а этнолог. Здесь уже вступает в действие вторая группа причин, имевших решающее влияние на историческую науку. В 60-е годы социальная антропология, приобретшая широкую известность благодаря трудам Леви-Строса, бросила историкам форменный вызов. Обязанная своими успехами союзу со структурной лингвистикой, антропология занималась исследованиями статистических комплексов и оттесняла диахронию (т. е. историю) на второй план. Мы не могли не принять вызова.

Итак, я принялся за внимательное чтение трудов антропологов, и особенно этнологов (главным образом африканистов, потому что французские этнографы, следуя по пути, проложенному колонизацией, занимались и занимаются по сей день в основном Африкой). Знакомство с их работами имело для меня очень большое значение. Фоном моих исторических исследований выступает деревня, поскольку именно она является основой феодального общества. Сельское же общество — это практически неподвижное, «холодное», по обозначению Леви-Строса, общество. Изучение жизни средневековых крестьян не отличается по своему объекту, источникам и методам от изучения «бесписьменных» обществ, которыми занимаются этнологи.

Следует также отметить, что в это же время (любопытное совпадение!) французские историки стали проявлять больше интереса к деревне. Так, VI секцией Практической школы высших исследований, т. е. Броделем, был основан как филиал «Анналов» журнал «Этюд рюраль» («Аграрные исследования»), а одной из проблем, наиболее занимавших историков в эти годы, были отношения между городом и деревней. Здесь также уместно было бы упомянуть об одном обстоятельстве, оказавшем влияние на развитие исторической науки. Я имею виду одно из последствий деколонизации: группы французских этнологов возвратились в метрополию и принялись здесь за изучение традиционной, т. е. крестьянской, французской культуры. Так, в 60-х годах во Франции одновременно с приведением в порядок сети музеев народных искусств и традиций получила развитие «французская этнология», взявшая на себя ту же вдохновляющую роль, которую в годы моего студенчества играла география человека. К этому же времени, т. е. между 1965 и 1970 гг., следует, по-моему, отнести возникший на волне деколонизации и роста левацких настроений в интеллектуальных кругах интерес молодых французских ученых к «народным культурам», т. е. к формам культуры, подавленным господствующими классами (наподобие того, как колонизаторы подавили туземные культуры в колониях). Данное направление оказалось очень полезным и плодотворным.

Чтение таких этнологов, как Марк Оже, Клод Мейяссу, Жерар Альтаб, позволило мне понять две важные вещи.

1. Для правильного понимания экономики такого далекого прошлого, как средневековье, необходимо во что бы то ни стало освободиться от привычных форм мышления, т. е. ни в коем случае не применять к этому периоду схем и понятий, порожденных экономикой нового времени, как это сделал Пиренн, не думать, что деньги или товарообмен в XI в. Играли ту же роль, имели тот же смысл и представляли такие же ценности, что в XIX в. Я проникся необходимостью осознания того, что для европейского крестьянина XI в., так же как и для африканского крестьянина нашего времени, мир или благодать, исходящие от незримых сил, имеют такую же реальную ценность, как сев, как его собственный труд или труд его домашних животных. Я увидел, что система обмена той эпохи была основана на понятиях взаимности и перераспределения и что, как говорил уже Марк Блок, не следует принимать за «арендную плату» или за «земельную ренту» те подношения, которые крестьяне несли в монастырь или в замок; это были, в сущности, дарения, входившие в систему обмена дарами, на которой основывалось равновесие сеньории как социальной единицы. Я понял также, что внутри тех механизмов, которые мы называем экономическими, действовали и факторы бескорыстия — в играх, праздниках, жертвоприношениях; что в число потребителей входили такие весьма требовательные существа, как святые покровители и мертвые.

2. С другой стороны, чтение этнологов указало мне на необходимость детального изучения семьи, дома, структур родства, без чего невозможно понять жизнь феодального общества. О некоторых результатах этой моей работы я сообщил в докладе на Международном конгрессе историков в Москве 1970 г., куда, к сожалению, не смог приехать сам. Уже с 1955 г. я принялся изучать семью неразрывно с исследованием ментальностей;

этим я занимаюсь до сегодняшнего дня. Мои новые работы о положении женщины в аристократической среде во Франции в XI–XII вв., о ее месте в генеалогической памяти, о ее роли в духовной жизни и любовных отношениях явились завершением цикла работ о молодых холостяках и кроме того о матримониальных моделях. В моих изысканиях я далеко не одинок. Интенсивное интеллектуальное брожение, развитие смежных гуманитарных наук в 1955–1970 гг. привели французских историков к необходимости решительно обновить проблематику исторических исследований.

Последний поворот в развитии исторической науки произошел в 70-е годы: возродился интерес к политике и как следствие на первый план в исследованиях французских историков выдвинулось событие. Одновременно произошли изменения в манере изложения исторического материала. Рассказ, повествование стали приобретать все большее значение. Здесь следует сделать два замечания.

Во-первых. Прежде всего, ясно, что после всех достижений и успехов школы «Анналов» это не означало возвращения к ситуации, отвергнутой журналом в 1929 г., т. е. к изучению политической, дипломатической, военной истории в том виде, как они существовали в начале века. Сегодня французские историки возвращаются к событию, обогащенные своим полувековым опытом изучения материальных и ментальных структур, длительная эволюция которых дает подоснову для развития производственных отношений и идеологий. Изучение политической сферы в настоящее время — это не исследование простых сцеплений причин и следствий, как во времена позитивизма, а стремление рассмотреть всю совокупность многочисленных факторов, приводящих к событию и обусловливающих расстановку сил. Хочу добавить, что событие или биография не изучаются ныне ради них самих, но ради той информации, к которой они открывают доступ. Теперь их главный интерес именно в этом. Политическое или военное происшествие, поступок известной личности интересны более всего откликами на них. Высказывания современников по поводу события приподнимают завесу над обычно скрытыми структурами, определяющими поступок или деятельность знаменитого человека, над структурами, внутри которых разразился и на которых сказался кризис. Так, например, битву при Бувине 1214 г. я изучал не ради ее фактической стороны, уже полностью описанной историками-позитивистами. Я воспользовался многочисленными откликами, порожденными этим крупным событием, целой гаммой различных сведений, содержавшихся в рассказах о сражении, для того, чтобы сделать набросок своего рода социологии средневековой войны. Что касается проанализированной мною поэмы о Гийоме Ле Марешале, весь ее интерес заключался для меня в информации о рыцарском обществе и системе формирующих его ценностей.

Во-вторых. Возобновление интереса исторической науки к политике и через нее к повествовательной форме изложения проистекает, как мне кажется, из следующих четырех обстоятельств.

1. Оно связано с тем, что в конце 60-х годов французские философы и социологи стали уделять особое внимание механизмам власти внутри социальной системы. Этой проблематике были посвящены все труды Мишеля Фуко, получившие большую известность в парижских научных кругах (сейчас эти проблемы рассматриваются в работах Пьера Бурдьё). Вот почему, видимо, историки социальных структур возвратились на давно проложенный путь, с которого они некогда свернули, на путь Марка Блока, рассматривавшего в «Феодальном обществе» вопросы символики власти, а в «Королях-целителях» — основы королевского авторитета.

2. Я полагаю также, что эта новая ориентация находится в связи с политической ситуацией во Франции, с изменениями, происшедшими в результате волнений 1968 г., с концом голлистского режима и крахом господствующих идеологий. Жизнь задавала вопросы, на которые среди прочих должны были дать ответ и историки.

3. Я также считаю, что в данном случае можно говорить о возрождении славной историографической традиции. История стала вновь стремиться к истолкованию политики, снова возложила на себя задачу, которая с тех пор, как существует историческая наука, считалась для нее главной. При этом следует принять во внимание обстоятельства, связанные с положением современной французской культуры. История — в форме книги или телевизионной передачи — является объектом обмена, товаром, т. е. достоянием коммерции и коммерции прибыльной, поскольку множество людей во Франции проявляет большой интерес к истории. Издатели же извлекают из этого интереса прибыль. С некоторого времени их стратегия изменилась. Прежде, с тех пор как в конце XIX в. университетская историография во Франции стала (по примеру Германии) научной и строгой, издатели имели обыкновение обращаться к услугам профессиональных писателей, литераторов, которые ловко обрабатывали исторические сюжеты, заимствованные из научных трудов. С середины 70-х годов издатели начали обращаться к нам, профессиональным историкам, с предложениями писать не только для своих коллег и учеников, но и для широкой публики. Мы пошли на это, считая своим долгом предоставить свои знания в распоряжение как можно большего числа людей. Однако вначале мы долго колебались, сознавая связанную с подобным шагом опасность: чтобы удовлетворить неспециалистов, необходимо было заботиться о форме изложения, стиле, тратя на это время, отнятое у научной работы. Неизбежно увеличивалась доля риторики, а ведь во Франции она всегда и без того была чрезмерной. Кроме того, стремление угодить публике заставляет, как и в сфере искусства, отдавать предпочтение всему новому, сенсационному, необычному. Таким образом, критикующие нас англосаксонские историки, которые считают, что современная французская историография соскальзывает к излишней облегченности, возможно, не так уже неправы. Мы не закрываем глаза на эти опасности. Вместе с тем я упоминаю об этой новой трансформации нашего ремесла потому, что эти перемены, вне сомнения, способствовали возврату исторической науки к политике, событию, повествованию. Правда, публика проявляет большой интерес к углубленной истории развития цивилизаций, особенно к повседневной жизни людей прошлого. Этим объясняется огромный успех вышедшей в 1975 г. книги Эмманюэля Леруа Ладюри «Монтайю», книги настолько трудной и сложной, что издатель долгое время не решался ее публиковать. Совершенно очевидно, однако, что большинство любителей исторической литературы особенно увлекаются тем, что Поль Вейн называет интригой, т. е. событийной канвой и теми необычайными происшествиями, которые содержатся в политической истории.

4. Помимо всего вышеизложенного я полагаю, что возврат к политической истории явился реакцией на уничтожение сюжета в трудах некоторых современных последователей Марка Блока и Люсьена Февра. Отказ от события разрушил хронологию, историческая плоть лишилась скелета. Постоянное расширение поля исследования, естественно, привело к его дроблению, расчленению и в конечном счете к преимущественному изучению микросюжета, исторического анекдота. В конце 70-х годов представилось необходимым в порядке противодействия этой тенденции вернуть историческому тексту единство и стройность, утвердить его на надежных хронологических опорах и поместить в центр внимания большие, серьезные проблемы. Таким образом, события и выдающиеся личности вновь заняли свое прежнее место в истории, а в исторической проблематике на первый план выдвинулись вопросы, связанные с механизмом власти.

Еще несколько слов в дополнение. Вопреки установившемуся представлению у меня сложилось впечатление, что в современной французской историографии наиболее плодотворное и новаторское начало состоит не в обновлении проблематики, не в борьбе идей по вопросу о смысле истории и не в состязании различных исторических школ (как это исследовательской работы, с нашей лабораторией, с методами обработки используемых материалов. Заканчивая, я хотел бы подчеркнуть особую перспективность трех направлений исследования. Прежде всего, речь идет о так называемых «вспомогательных исторических дисциплинах». Вот уже лет десять как происходит интенсивное обновление этих строгих дисциплин, преподаваемых в Школе хартий. Наиболее яркими успехами в изучении истории средневековья, доставившими французским ученым всеобщее уважение на международных встречах, мы, на мой взгляд, обязаны кодикологии, сфрагистике и геральдике. Следует отметить, что это обновление в значительной мере связано с тем, что сегодня изучение «кодексов», печатей и гербов ведется — и в этом сказывается влияние «Анналов» — под углом зрения истории культуры, истории ментальностей — следовательно, истории обществ. Скажу также, что эта плодотворная тенденция, эта решимость обращаться к необработанному документу как носителю определенной знаковой информации возникла в значительной степени под влиянием успехов семиотики в 70-х годах.

Вторая область знаний, в которой достигнут прогресс, — история самой исторической науки. У историков появилось стремление видеть в документе, в свидетельстве, т. е. в тексте, самостоятельную научную ценность, не пытаться выжать из него, по примеру позитивистской истории, дозу содержащейся в нем истины и отделить ее от лжи, но считать, что истина — объект интерпретации историка — неотделима от всего свидетельства в целом — от его правды, и его, лжи, и даже от того, о чем оно умалчивает, что в нем намеренно или ненамеренно скрыто. Вот что объясняет расцвет сегодня истории средневековой историографии, интерес к работам Бернара Гене и его учеников, исследующих, как писали историю те времена. Изменение отношения к тому, что мы называем «источником», происходит также из осторожности, из сомнений, свойственных уже целому поколению французских историков, которые в отличие от ученых добрых старых времен со свойственной тем безоговорочной верой в силу науки не считают себя более в состоянии докопаться до истинного положения вещей. Они отдают себе отчет в том, что полное знание фактов недостижимо, что единственная доступная им реальность заключается в документе, в этом следе, который оставили после себя события прошлого.

И наконец, за последние годы французская археология достигла поразительных успехов. Здесь, правда, отставание французов было очень существенным, но за прошедшие 20 лет они наверстали упущенное и двинулись вперед. Я говорю сейчас не о той археологии, которая некогда занималась исключительно отдельными памятниками, но об археологии повседневности, материальной культуры. Расцвету этой науки способствовало благоприятное стечение обстоятельств — многочисленные раскопки при строительстве, перестройке старых городских кварталов, прокладке автодорог, а также общественный интерес к археологии, вынудивший французское правительство более щедро финансировать эту науку. Археологические исследования охватывают огромный исторический период, но наиболее плодотворными за последнее время оказались работы по средневековью. Значение некоторых открытий было столь велико, что они привели к пересмотру гипотез и моделей, которые мы создали, основываясь исключительно на письменных источниках. Приведу два примера. Сведения, которые можно извлечь из хартий и хроник конца X — начала XI в., позволяли предположить, что в ту эпоху, которую я называю временем феодальной революции и раздробления политической власти, число замков было небольшим и, следовательно, власть распалась на сравнительно небольшое число новых политических ячеек — сеньорий, группировавшихся вокруг мощных крепостей. Однако археологические изыскания обнаружили остатки множества мелких земляных укреплений, называвшихся в те времена «мотт». Их число и распространенность заставляют нас задаться вопросом: не была ли в то время власть гораздо более раздробленной, чем мы это себе представляли, и не следует ли нам вследствие этого основательно пересмотреть наши представления о структуре господствующего класса той эпохи. Второй пример: на юго-востоке Франции на берегах небольшого озера в Дофине при раскопках были обнаружены остатки крупных жилых строений, датируемых приблизительно 1000 г. Среди них вперемешку были найдены оружие и сельскохозяйственные орудия, что позволяет предположить, что пропасть между рыцарями и крестьянами была вовсе не столь глубокой, как это можно было бы заключить из текстов, списков свидетелей в конце грамот, из епископских воззваний и лексикона авторов хроник.

Таков мой взгляд на современную французскую историографию. Излагая его, я основывался исключительно на личном опыте. Другие, возможно, посмотрят на эти события иначе. Мне же хотелось рассказать о событиях, свидетелем и участником которых я был. И я надеюсь, что мое свидетельство представит определенный интерес для важного коллоквиума, который сумели организовать советские историки, сделав то, чего мы не смогли сделать во Франции — отпраздновать 60-летие «Анналов».

Content

Дюби Жорж Развитие Исторических исследований во Франции после 1950 года

Жорж Дюби Развитие Исторических исследований во Франции после 1950 года