Эрика Фатланд

Советистан. Одиссея по Центральной Азии: Туркменистан, Казахстан, Таджикистан, Киргизстан и Узбекистан глазами норвежского антрополога

© by Erika Fatland 2014

Published by agreement with Leonhardt& Hoier

Literary Agency A\S, Copenhagen

© Кларк Н., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2018

* * *

Распад российского режима в Центральной Азии отбросил данный регион далеко в горнило истории. Сегодня там может произойти что угодно, и только храбрец или глупец возьмется предсказывать его будущее.

Питер Хопкири «Великая Игра. О Секретных службах в Великой Азии», 2006

Правописание

Имена людей и названия городов Центральной Азии нередко могут произвести путаницу в головах западных читателей. Для наших ушей они звучат непривычно отчасти потому, что многие из этих слов пришли в наш язык из русского, который был основным языком Советского Союза, и русская транслитерация исказила их еще больше.

Так, например, по-норвежски фамилия президента Туркменистана пишется «Berdimukhamedov». Буквенное сочетание «kh» используется потому, что в русском нет аналога гласной, обозначающей норвежскую «h». В туркменском же все как раз наоборот. По этой причине я выбрала ту версию правописания его имени, которая максимально приближена к туркменскому: «Berdimuhamedov». Это буквенное сочетание норвежцам произносить проще, и к тому же оно в большей степени отражает туркменскую орфографию. Другим примером может служить название столицы Туркменистана, которое по-норвежски обычно пишется как «Asjkhabad», хотя правильнее будет писать: «Asjgabat». При написании наиболее распространенных имен людей и названий местностей я пыталась следовать этому принципу во всей своей книге.

Однако стоит учесть, что после распада Советского Союза многие населенные пункты были переименованы, что в какой-то степени еще больше усложнило проблему. Город Красноводск в Туркменистане в настоящее время носит название «Туркменбаши», а, например, столица Киргизстана Фрунзе переименована в Бишкек. Лишь за некоторыми исключениями я использовала новые имена. Одно из таких исключений – Семипалатинск в Казахстане, который в наши дни называется «Семей». Главы, где он упоминаются, посвящены историческим событиям тех времен, когда город еще назывался Семипалатинском. Под данным названием он более известен, чем под названием «Семей», и это побудило меня остановиться на русской версии названия.

Врата Ада

И все же я заблудилась. Пламя кратера стерло с неба звезды, растворив в своем горниле все тени. Вокруг меня шипели несметные тысячи огненных языков. Некоторые огромные, как лошади, другие – не крупнее капелек воды. По щекам разливалось мягкое тепло; воздух вокруг был каким-то приторным и навевал тошноту. Внезапно от края скалы откололся кусок камня и бесшумно покатился в огонь. Я попятилась назад, пытаясь нащупать под собой твердую почву. Ночи в пустыне холодны и ничем не пахнут.

Этот пылающий кратер образовался здесь в результате аварии в 1971 г. Советские геологи предполагали наличие в регионе газового месторождения, и в связи с этим было решено организовать пробные бурения. Газ действительно нашли, причем огромные залежи, и тут же поторопились составить план крупномасштабной добычи полезных ископаемых. Но в один прекрасный день во время бурильных работ земля вдруг улыбнулась в полный рот и разверзла свои недра, зевнув на 60 м в длину и 20 м в глубину. Из кратера полился метан, неся с собой запах серы. Пробное бурение пришлось отложить на неопределенный срок, а исследователей всех до одного отправили домой. Лагерь был заброшен. Местным жителям приходилось постоянно прикрывать нос, чтобы защититься от удушающего запаха метановых хранилищ, расположенных на расстоянии многих километров отсюда. Поэтому, чтобы облегчить им участь, газ решили поджечь. Геологи пребывали в полной уверенности, что через пару дней пламя само собой потухнет.

Однако сейчас, по прошествии более 30 лет, а если быть точным – 11 600 дней, огонь в кратере так и продолжает пылать. Коренные жители, окрестившие это место Вратами Ада, уже все отсюда разъехались. Деревня, когда-то насчитывавшая 350 душ, была уничтожена по приказу первого президента Туркменистана, который не хотел, чтобы туристы глазели на нищету, в которой прозябало местное население.

А теперь нет уже и первого президента. Два года спустя после того, как деревня была уничтожена, он скончался. Его преемник-стоматолог отдал приказ закупорить кратер, однако до сих пор ни одна лопата не поднялась зарыть Врата Ада, и метан продолжает сочиться через тысячи мелких отверстий из своего бесконечного, неисчерпаемого подземного источника.

Меня обнимает сумрак. Все, что удается разглядеть, – это танцующие огоньки и бурлящий бесцветный газ, накрывший кратер целиком, словно колпак. Я понятия не имею, где сейчас нахожусь. Спустя некоторое время все же понемногу начинаю различать гальку, скалы, звезды. А вот и дорожная колея! Пройдя по ней сто, двести, триста метров, дальше я продвигаюсь уже на ощупь, медленно и осторожно.

На расстоянии газовый кратер выглядит в какой-то мере привлекательно: тысячи расплавленных лав, сливаясь вместе, образуют продолговатый оранжевый овал. Медленно продвигаясь вперед по колеям, я натыкаюсь на чьи-то следы. Они разбегаются во все стороны; их здесь огромное количество, и они практически ничем друг от друга не отличаются: свежие, глубокие, есть еще влажные и уже подсохшие; стертые, размытые. От звезд, которые подобно светлячкам роятся на небосводе, спасенья нет. Увы, я не Марко Поло, а всего лишь путешественница из XXI века, способная выйти на правильный путь разве что с помощью GPS на мобильнике. Но мой iPhone мертвецом лежит в кармане брюк, да и просить о помощи мне здесь не у кого. Даже если бы батарейка была заряжена и присутствовала мобильная связь, здесь меня все равно некому было бы искать. В пустыне нет ни названий улиц, ни указателей, по которым можно хоть как-то сориентироваться.

Два огонька прорезают ночную тьму. Громко ревет мотор, мне навстречу движется машина. За темными окнами угадываются фуражки, униформа. Меня заметили? В припадке паранойи мне начинает мерещиться, что за мной уже приехали. Ох, зачем, зачем я оказалась здесь, в этой стране, одной из самых закрытых в мире? Несмотря на то что все это время я старалась следить за каждым сказанным словом и никому не сообщать об истинной цели своего визита, они наверняка давно уже обо всем догадались. Подумайте сами, ну какой студент забредет в подобное место на экскурсию, да еще и в одиночку? Все кончено, один легкий толчок – и мое обугленное тело навсегда исчезнет здесь, в этой кипящей преисподней.

Ослепив меня светом, фары исчезают с такой же скоростью, с какой появились.

Наконец я делаю нечто благоразумное. Облюбовав самый высокий откос из попавшихся на глаза, я заныриваю в серый сумрак и карабкаюсь на его вершину. Если смотреть отсюда на Врата Ада, они похожи на светящуюся пасть. По всем направлениям от кратера тянется пустыня, напоминающая меланхоличное лоскутное одеяло. В какой-то миг мне начинает казаться, будто я – единственный живой человек в этом мире. Мысль довольно странная, однако все же бодрит.

Мой взгляд падает на костер, на наш маленький костерок, и вот я уже спешу к нему.

Люди подземелья

Выход 504. Должно быть, ошибка. У всех остальных номера начинались с цифры 2: 206, 211, 242. Может я забрела не в тот терминал? Или, еще хуже того, не в тот аэропорт?

Аэропорт Ататюрк в Стамбуле – это место встречи востока с западом. Проходящие через него пассажиры представляют собой диковинную солянку: здесь и держащие курс на Мекку паломники, и загорелые шведы с полиэтиленовыми пакетами, в которых лежат бутылки беспошлинной водки «Абсолют», и бизнесмены в деловых костюмах массового пошива, и шейхи в белых мантиях, сопровождаемые женщинами в черном, несущими сумки, доверху набитые предметами эксклюзивного европейского дизайна. Ни одна авиакомпания в мире не летает в такое количество стран, как Турецкие Авиалинии, и те, чей путь пролегает в столицы с экзотическими названиями, уж точно могут рассчитывать здесь на пересадку. Турецкие Авиалинии летают и в Кишинев, и в Джибути, и в Уагадугу, и в Усинск. А также в Ашхабад, куда я как раз сейчас и направляюсь.

И вот в конце длинного коридора появляется долгожданная цифра 504, однако мне начинает казаться, что чем ближе я к ней подхожу, тем дальше она от меня отдаляется. Толпа редеет, и вот наконец в конце терминала я остаюсь одна. Этот терминал расположен в самом дальнем углу аэропорта Ататюрк, и, судя по всему, здесь повезло побывать лишь единицам. В самом конце выхода виден широкий эскалатор. Взбежав по его ступенькам, я оказываюсь в мире ярких косынок, коричневых шляп из овчины, сандалий и кафтанов. Хотя нужно заметить, что в своей ветровке и кроссовках я единственная, кто выделяется из толпы.

Навстречу мне кидается узкоглазый брюнет. В руках у него сверток размером с диванную подушку, тщательно заклеенный коричневой упаковочной лентой. Не могу ли я подержать это пока у себя? Пытаюсь сделать вид, будто не говорю по-русски. Sorry, sorry[1], бормочу себе под нос, пробираясь вперед. Что за тип, он что, сам не может провезти свой багаж? Откуда ни возьмись, на его защиту вдруг становится сразу несколько авторитетных дам среднего возраста. Они одеты в длинные, хлопчатобумажные штаны лилового цвета по щиколотку, на головах цветастые платки. А что, собственно говоря, он попросил такого особенного? Неужели так сложно помочь человеку? В ответ я лишь качаю головой: No, sorry, sorry – и спешу дальше. Не хватало мне еще только помогать какому-то незнакомому туркмену с его подозрительным свертком. Все предупреждающие лампочки в моей голове немедленно замигали.

Но не успела я пройти каких-то пять-шесть метров, как меня снова остановили. На этот раз за руку ухватилась худенькая девушка лет двадцати в красном платье до пят. Не буду ли я так любезна подсобить ей с багажом? Ну, совсем чуточку?

– Нет! – твердо отвечаю я, вырываясь на свободу.

В комнате ожидания до меня наконец доходит связь между событиями: оказывается, у всех пассажиров слишком много ручной клади, а рядом с выходом стоят представители авиакомпании с весами и строгими минами. Как только пассажиры оказываются в салоне самолета, тут же распаковываются все пакеты с поклажей, спрятанной ими под одежду.

Воистину, никакой фантазии не хватит на то, чтобы описать то разнообразие предметов, которое этим дамам удалось припрятать под полами своих длинных платьев. Хихикая и не обращая на стюардесс ни малейшего внимания, они освобождаются от груза. Они уже внутри.

Однако самая большая тайна так и осталась неразгаданной: ради всех святых, зачем им понадобилось такое количество ручной клади? Работница за стойкой, должно быть, заметив мой растерянный вид, понимающе кивает и жестом подзывает меня к себе.

– Это бизнесменши, – поясняет она. – Минимум раз в месяц приезжают в Стамбул за товаром, который затем с хорошей прибылью продают на рынках Ашхабада. Почти все товары, которые можно приобрести в Туркменистане, произведены в Турции.

– Но почему они не положат все в чемоданы? – не скрываю я своего удивления. – Боятся, что во время перелета пропадет багаж?

Она смеется:

– Уверяю вас, у них и чемоданы тоже имеются!

Попасть на борт самолета оказалось делом нелегким.

Пассажиров с перевесом ручной клади (а их было явное большинство) заставили заклеивать дешевые полиэтиленовые пакеты изолентой и сдать в багаж. Внутри самолета царил хаос. Женщины рассаживались там, где взбрело в голову, невзирая на громкие возмущения белобородых мужчин в кафтанах. Каждый раз, когда кто-то начинал жаловаться, в дискуссию тут же встревало человек двадцать – как мужчин, так и женщин.

– Если у вас есть разногласия по поводу мест, будьте любезны, свяжитесь со стюардессой, – призывал голос из громкоговорителя, но никто не последовал этому совету.

Стиснутая между кафтанами и ситцевыми платьями, я не видела никакого другого выхода, кроме как следовать неровному течению, которое струилось вдоль прохода. Возведя глаза к небу, один из членов экипажа пытался протолкнуться сквозь поток тел.

На моем месте под номером 17F оказалась авторитетная дама средних лет в фиолетовом платье.

– Должно быть, здесь какая-то ошибка. Это мое место, – сказала я по-русски.

– Но вы ведь не хотите разлучить трех сестер? – ответила женщина, кивнув в сторону двух других матрон в соседних креслах, настолько похожих на нее, что их можно было перепутать между собой.

Все трое внимательно посмотрели на меня.

Я нашла свой посадочный талон и указала сначала на номер, а затем на кресло.

– Это мое место, – еще раз сказала я.

– Но вы ведь не хотите разлучить трех сестер? – повторила свой вопрос авторитетная дама.

– А где же тогда мне сидеть? Я ведь вам уже сказала, это мое место.

– Можете сесть, например, вон там. – И она указала на свободное место прямо перед нами.

Когда я открыла рот, чтобы снова выразить свой протест, она посмотрела на меня взглядом, который мог означать только одно: «Но вы ведь не хотите разлучить трех сестер?»

– Но это место не у окна, – пробормотала я, послушно садясь на место, которое было для меня определено власть имущими. Да, я не хотела разлучать трех сестер. Но еще меньше мне хотелось сидеть по соседству даже с одной из них на протяжении всех четырех часов. Когда в конце концов появился полноправный обладатель кресла, я отправила его к трем сестрам, пристроившимся позади меня. Мужчина довольно быстро отказался от своих притязаний и отправился блуждать по самолету в поисках места. Когда самолет уже ехал по взлетно-посадочной полосе, по проходу по-прежнему кружило четверо потерянных мужчин, охотившихся на вакантные места.

Как только шасси отрываются от взлетно-посадочной полосы, я обычно немедленно погружаюсь в сон, однако на этот раз сомкнуть глаз мне так и не удалось. Сосед, от которого несло перегаром, громко чмокал губами во сне. Выпрямив спину, дама у окна нетерпеливо тыкала пальцем в кнопки экрана. Несмотря на то что ей никак не удавалось найти интересовавший ее предмет, сдаваться она не собиралась и неутомимо продолжала свое занятие.

Чтобы хоть как-то занять время, я пролистывала славный крошечный словарик туркменского языка, который захватила с собой в дорогу. Существует множество курсов по языкам всех четырех стран, с сопроводительными учебными материалами, упражнениями и DVD-дисками, и в порыве энтузиазма я купила все, что удалось найти. Что же касается туркменского, то единственное, что я нашла, – скромную брошюрку, наполовину словарь и наполовину руководство по выживанию в стране. Во второй ее части отыскалось немало полезных фраз, таких как: «Вы женаты? Нет, я холост», «Я не понимаю, пожалуйста, говорите медленней». Шаг за шагом автор знакомил читателя с ситуациями и проблемами, которые могли у последнего возникнуть во время поездки в данную страну: «На сколько часов задерживается самолет?», «Лифт работает?», «Пожалуйста, замедлите скорость!» Раздел, посвященный гостиницам, также давал немало поводов для беспокойства: «Туалет не работает», «Нет воды», «Нет электричества», «Нет бензина», «Окно не открывается / не закрывается», «Кондиционер не работает». От этих общих, но довольно безобидных вопросов автор переходил к описанию целого ряда возможных кризисных ситуаций: «Это не я!» Или: «Я не знал, что так делать нельзя!» Все это завершала короткая, но важная глава под названием Контрольно-пропускные пункты. Выучив наизусть фразы «Не стреляйте!» и «Где находится ближайшая международная граница?», я отложила книгу.

Наконец женщина у окна отказалась от затеи найти на экране что-либо интересное и захрапела с открытым ртом. Сидя в своем кресле, я разглядывала алеющее вечернее небо. В течение последующих восьми месяцев я собиралась посетить пять самых новых стран на карте мира: Туркменистан, Казахстан, Таджикистан, Киргизстан и Узбекистан. В результате распада Советского Союза в 1991 г. эти страны впервые в истории приобрели статус независимых государств, однако после этого о них мало что было слышно. И хотя все вместе они составляют площадь более четырех миллионов квадратных километров и насчитывают более 65 миллионов жителей, для большинства из нас этот регион до сих пор остается загадкой.

Как ни парадоксально, за наиболее известной попыткой «познакомить» Запад с данным регионом стоит имя британского комика Саши Барона Коэна. Его фильм «Культурные Исследования Америки в Пользу Славного Государства Казахстан» победоносно прошел в кинотеатрах Европы и Соединенных Штатов. Коэн задумал сделать Бората выходцем из Казахстана именно потому, что никто раньше об этой стране и слыхом не слыхивал. Это и обеспечило ему полную творческую свободу. Часть фильма, действие которой по замыслу режиссера проходило в родном городе Бората, была отснята даже не в Казахстане, а в Румынии. После распада Советского Союза «Борат» стал первым запрещенным фильмом непорнографического содержания в России. Власти Казахстана пригрозили подать на кинокомпанию в суд, но вовремя сообразили, что подобное действие нанесет еще больший ущерб репутации страны. Это лишний раз свидетельствует о малоизвестности этого региона, основные сведения о котором народ продолжает черпать из кинокомедии. И хотя Казахстан – девятая в мире по величине страна, в течение многих лет после премьеры фильма даже в серьезных новостях о ней упоминали не иначе как о «родине Бората».

Когда речь заходит о постсоветских государствах Центральной Азии, их, как правило, объединяют под общим именем «Туркестан», присвоенному региону в XIX в. Иногда даже говорят просто «стан» или, под вдохновением от диснеевской продукции, «далекие станы». Слово «стан» происходит от персидского и означает «страна» или «земля». Поэтому Туркменистан можно перевести как «туркменская земля», а Туркестан – как «земля тюркских народов». Несмотря на общий суффикс, все пять «станов» заметно отличаются друг от друга: более 80 % территории Туркменистана покрыто пустыней, в то время как 90 % Таджикистана представляет собой горную местность. Разбогатевший от добычи нефти, газа и полезных ископаемых Казахстан даже подал заявку на проведение в стране зимних Олимпийских игр. Кое-какие залежи нефти и газа есть и в Туркменистане, а вот Таджикистан – исключительно бедная страна. Во многих таджикских городах и деревнях электричество в частные дома поступает только в зимнее время, да и то всего на несколько часов. Режимы в Туркменистане и Узбекистане настолько авторитарны и коррумпированы, что их можно сравнить разве что с диктатурой Северной Кореи; при полном отсутствии свободной прессы власть целиком сосредоточена в руках президента. А вот в Киргизстане, наоборот, народ уже дважды отправлял действующего президента в отставку.

Хотя все пять стран во многих отношениях отличаются друг от друга, судьба и происхождение у них общие: в течение почти 70 лет, с 1922 по 1991 г., все они входили в состав Советского Союза, будучи частью гигантского социального эксперимента, не имевшего аналогов в мировой истории. По указу большевиков здесь были отменены частная собственность и другие личные права. Главной целью было создание коммунистического бесклассового общества, и для ее достижения не брезговали никакими средствами. Радикальным изменениям были подвергнуты все до единой стороны общественной жизни. Экономика была перестроена и привязана к амбициозным пятилеткам, сельского хозяйства коснулась коллективизация, тяжелая промышленность восстанавливалась полностью с нуля. Советское общество – поразительно всеобъемлющая система. Интересы индивида были целиком и полностью подчинены делу производства общественных благ: целые народы были депортированы, по причине своей религиозной, интеллектуальной или экономической принадлежности миллионы людей получили статус «врагов народа». Их либо казнили, либо отправляли в трудовые лагеря на окраины страны, где шансов на выживание у них почти не было.

То был период великих страданий, не говоря уже о том, что социалистический эксперимент привел еще и к экологической катастрофе. Однако, несмотря на это, не все было так уж плохо при Советском Союзе. Большевики делали серьезную ставку на школы и образование, и им удалось практически ликвидировать неграмотность даже в тех регионах Советского Союза, где она была подавляющей, например в Центральной Азии. Ими прилагались огромные усилия по строительству дорог и инфраструктуры, и, кроме того, перед ними стояла задача обеспечить всем советским гражданам свободный доступ к медицинскому обслуживанию, балету, опере, а также другим видам культуры и общественного благосостояния. Повсюду, где на флагштоках реяло красное знамя компартии – начиная от Карелии на западе до монгольских степей на востоке, – народ понимал русский язык. От портов Балтийского моря до побережья Тихого океана обществом управляла одна и та же идеологическая модель, установленная господствующей расой россиян, выступавших в роли руководителей и высших должностных лиц. В период своего расцвета Советский Союз занимал шестую часть поверхности земли, и внутри его границ нашли себе пристанище более ста этнических групп.

Мое детство пришлось на период последних лет существования Советского Союза. Когда я училась во втором классе, эта огромная уния уже начинала потихоньку трещать, а потом и вовсе развалилась. В конце лета 1991 г. карта мира преобразилась: пятнадцать республик, когда-то вместе составлявших Советский Союз, именовавшийся также Союзом Советских Социалистических Республик или СССР, вырвались из унии практически за один день, образовав при этом независимые государства. Вот так, в течение нескольких месяцев, в Восточной Европе появилось шесть новых стран: Эстония, Латвия, Литва, Беларусь, Украина и Молдова. В свою очередь, Центральная Азия получила в свой состав пять новых государств: Казахстан, Киргизстан, Узбекистан, Таджикистан и Туркменистан. На Кавказе образовались Грузия, Азербайджан и Армения[2].

26 ноября 1991 года произошел официальный роспуск Советского Союза.

До конца моих школьных дней у нас продолжали висеть старые карты. Время от времени учителя разворачивали одну из них и показывали нам новые страны, которые в тот момент еще не имели четких границ. Год за годом мы привыкали к фиктивным границам огромной сверхдержавы, прекратившей к тому времени свое существование, а заодно и к невидимым, но вполне реальным границам с новыми странами. Помню, как меня восхищал и размер территории, и географическая близость Советского Союза, нашего соседа, чье название вызывало в моей голове ассоциации одного ряда со словами «Югославия» и «Вторая мировая война».

Моя первая встреча с бывшими Советами состоялась в компании большой группы финских пенсионеров. Когда я была на последнем курсе гимназии в Хельсинки, мне удалось купить дешевый билет на автобус, следовавший в Санкт-Петербург на экскурсию. Уже сам пограничный контроль произвел внушительное впечатление: раз пять в автобус входили вооруженные солдаты для проверки всех паспортов и виз. Когда мы наконец остановились в Выборге на обед, несколько финских пенсионеров неожиданно разразились слезами.

– Когда-то это был такой красивый город, – сказала одна из женщин.

В период между двумя войнами Выборг являлся вторым по величине городом Финляндии, однако после Второй мировой войны финны были вынуждены уступить Советскому Союзу эту область Карелии. Теперь здесь повсюду царил упадок. С фасадов крупными хлопьями свешивалась облупившаяся краска, тротуары были полны дыр, а у жителей, ходивших по улицам в темной, печальной одежде, вид был съеженный и чересчур серьезный.

В Санкт-Петербурге нас поселили в квартале, состоявшем из бетонных домов. Со своими широкими улицами, изношенными троллейбусами, классическими, выкрашенными в пастельные тона домами и грубыми транспортными контролерами город выглядел живым и вместе с тем каким-то мизантропичным; все это одновременно казалось и уродливым, и красивым, и отталкивающим, и в то же время соблазнительным. Я думала, что никогда больше уже сюда не приеду, но тем не менее, вернувшись в Хельсинки, тут же отправилась покупать учебник русского языка. Целый год я пополняла свой словарный запас, тренировала спряжения, сражалась с совершенным и несовершенным временем, практиковала перед зеркалом произношение мягких и звонких согласных. За сим последовало несколько поездок в Санкт-Петербург и Москву, а впоследствии на окраины старого Советского Союза, на Северный Кавказ, Украину и Молдову, в сепаратистские республики Абхазии и Приднестровья. Повсюду проглядывали следы Советского Союза: и в горной Осетии, и в пальмах Крымского полуострова, и в сонном Кишиневе, и в автомобильных пробках Москвы. Союз оставил свой отпечаток и на зданиях, и на людях, сделав их похожими друг на друга, невзирая на разделявшие их километры.

И хотя амплитуда мнений о Путине и о современной России колебалась от восхищения их мощью до полного отвращения, повсюду я сталкивалась с общей ностальгией по Советскому Союзу. Практически каждый человек, чей возраст позволял помнить советские времена, хотел в него вернуться. Сначала меня это удивляло, потому что в школе нам рассказывали о трудовых лагерях и депортациях, о слежке, о беспросветно неэффективной экономической системе и экологических катастрофах. Но нам никто не говорил о хороших сторонах, например о неправдоподобно дешевых, практически бесплатных авиабилетах, об оплаченных лечебных отпусках на морское побережье для больных рабочих, об общедоступных бесплатных детских садах и школьном образовании. До прихода Горбачева к власти газеты и новостные радиопередачи были заполнены счастливыми новостями и славословием. По данным государственных СМИ, в СССР все шло гладко, не было ни преступности, ни аварий, и с каждым годом страна с триумфом покоряла все новые и новые высоты.

Чем больше я путешествовала по России и странам бывшего Советского Союза, тем больше мне хотелось узнать о том, что происходит на окраине империи. Многие народы, которые были колонизированы Россией в XIX в. и впоследствии вошли в состав Советского Союза, довольно сильно отличались от русских как по внешнему виду, так и по языку, образу жизни, культуре и религии.

В особенности это относилось к народам Центральной Азии. Когда русские появились в северных областях, принадлежащих ныне территории Казахстана, Киргизстана и Туркменистана, большинство населения здесь составляли кочевые племена. Не было и настоящего государства, все население разбивалось на кланы с непрочными связями. Население южных территорий – современного Узбекистана и Таджикистана – было оседлым, однако из-за того, что на протяжении многих веков они жили в полной изоляции от внешнего мира, развитие общества во многих областях существенно затормозилось. Это и послужило причиной того, что феодальные ханства Хива, Коканд и Бухарский эмират, на территории которых находится современный Узбекистан, стали легкой добычей для русских солдат. Как кочевники, так и выходцы из Центральной Азии по большей части были мусульманами. Согласно традиции, на улицах Самарканда и Бухары женщины имели право появляться только с покрытыми головами, и среди этих кочевых племен широкое распространение получило многоженство. В IX в. Бухара и Самарканд – важнейшие центры науки и культуры, но когда здесь впервые появились русские, период расцвета знаний уже остался позади: к этому моменту в Центральной Азии мало кто умел читать, а оставшиеся школы занимались в основном религиоведением.

На протяжении многих веков Среднюю Азию покоряли различные народы, начиная от персов и греков и заканчивая монголами, арабами и турками[3]. Постоянные нашествия были ценой, заплаченной населением Центральной Азии за свое местоположение между Востоком и Западом. Зато именно благодаря ему период шелковой торговли между Азией и Европой ознаменовался возникновением и расцветом городов Центральной Азии.

Однако во всей истории не было такой внешней силы, которая бы оказывала столь мощное и систематическое влияние на жизнь и быт народов Центральной Азии, как советская власть. Во времена царизма русские в основном интересовались лишь экономическими выгодами, такими как, например, организация хлопковых плантаций или контроль над центральноазиатскими рынками, в связи с чем они практически не вмешивались в жизнь местного населения. Бухарскому эмиру позволялось сидеть на своем престоле до тех пор, пока он выполнял указы русских. Однако советское правительство ставило перед собой гораздо более амбициозные цели: превратить утопию в жизнь. В течение нескольких лет народностям Центральной Азии пришлось шагнуть от традиционного кланового общества прямиком к обществу развитого социализма. Менять нужно было все – от алфавита до роли женщины в обществе – и по мере необходимости даже применять силу. Во время этих кардинальных перемен Центральная Азия, по сути, исчезла с карты мира. В советские времена значительная территория этого региона была герметично закупорена от приезжих.

Какой же след оставила советская власть на всех этих странах, городах, жителях и природе? Каким из остатков коренной культуры, предшествовавшей советским временам, все же удалось выжить? И наконец, самый главный вопрос: как обстоят дела в Туркменистане, Казахстане, Таджикистане, Киргизстане и Узбекистане сегодня, после распада Советского Союза?

Со всеми этими вопросами в блокноте я садилась на самолет, летевший рейсом в Ашхабад. Я решила начать свое путешествие именно с Туркменистана, будучи уверена в том, что мне наверняка придется там задержаться. При наличии жесткого визового режима ежегодный приток туристов в страну составляет всего несколько тысяч. Для иностранных журналистов вход сюда закрыт, а за теми немногими, которым удалось получить аккредитацию, установлена слежка сутки напролет. Во время подачи документов на визу я представилась студенткой, что само по себе не было полным враньем, потому что я продолжала числиться в университете Осло. После многомесячной переписки с турагентством по электронной почте, всего за 14 дней до вылета, я получила наконец приглашение. Только тогда мне представилась возможность забронировать билеты и начать готовиться к поездке.

В течение нашего ночного перелета нам постоянно приходилось переводить стрелки на час вперед. Солнце с восточной стороны заалело, когда самолет снизил скорость и начал посадку. Едва только шасси коснулись земли, как все пассажиры тут же синхронно отстегнули ремни безопасности. Экипаж уже давно решил держаться подальше от происходящего, поэтому, когда человек в кафтане вдруг, пошатываясь, появился в проходе в поисках своей ручной клади, ругать его никто не стал. Сквозь овальное пластиковое окно я разглядывала новый терминал из белоснежного мрамора, посверкивавший в лучах утреннего солнца.

Никогда в жизни я не чувствовала себя так далеко от дома.

Мраморный город

Весь этот мрамор меня буквально ослепил. Словно снежный лес, вокруг меня возвышались блочные дома – высокие и статные, но лишенные всякой индивидуальности. Куда ни бросишь взгляд, повсюду одно и то же: сияющий белый мрамор. Прямо из окна автомобиля я кинулась все поспешно фотографировать, прямо как японский турист. Впоследствии большинство снимков оказались совершенно бесполезными.

Пролегавшая между блоками дорога была как нельзя под стать нефтяной державе: восемь полос, освещенных белыми уличными фонарями особого дизайна. Автомобили, которые можно было пересчитать по пальцам одной руки, сверкали чистотой. «Мерседесы» здесь явно преобладали. На широких тротуарах в поле зрения не было ни одного пешехода, разве что время от времени появлялся какой-нибудь полицейский с красной палочкой в руках, с помощью которой он останавливал каждый второй проезжавший автомобиль – вероятно, просто от скуки.

Складывалось впечатление, будто все в этом городе принадлежит далекому будущему, включая автобусные остановки с кондиционерами. Отсутствовали только люди будущего. Контраст с хаосом в самолете был разительным: дорогие жилищные мраморные кварталы служили всего лишь пустыми оболочками, улицы были пустынны. А вот на газонах вовсю толпился народ. Там, стараясь сохранить безукоризненную чистоту города, усердно трудился целый отряд сгорбленных женщин в оранжевых куртках с закрытыми от солнца лицами. Они напоминали партизан, заброшенных в это место чтобы подрезать, подчищать, подметать и копать.

– Ашхабад стал красивым городом благодаря нашему президенту, – сообщил мне водитель Аслан, мужчина с бледным лицом лет тридцати.

У него была семья с маленькими детьми. Последние слова выскочили из него как-то быстро, словно автоматически, наподобие того, как мусульманин, поминая пророка, произносит: «Мир и благословение Аллаха» – или как мы вежливо отвечаем «спасибо», «и вам спасибо» или «спасибо за приглашение». Спустя время я стала обращать внимание на разно образные вариации словосочетаний, которые все произносили в адрес президента с похожей чистосердечной серьезностью.

Ашхабад построен так, чтобы у всех посетителей города дух захватывало. «Посмотрите, чего мы тут достигли! – кричат мраморные здания. – Ну, обратите же на нас внимание!» И если мировая пресса не всегда поспевает за освещением достижений крохотного, стоящего посреди пустыни центральноазиатского государства, за нее это делает Книга рекордов Гиннесса, которая уже давно пристально следит за этой эксцентричной страной. В прошлом году жители столицы побили еще один рекорд: Ашхабад был официально признан первым в мире городом по количеству мраморных фасадов на квадратный метр. Поговаривают, что мраморные каменоломни итальянской Каррары скоро совсем опустеют из-за испытываемой туркменами ненасытной жажды этого белого вещества. На сегодняшний день жители Ашхабада также могут похвастаться тем, что живут в городе самых больших фонтанов в мире, и это несмотря на то, что более 80 % Туркменистана занимает пустыня. Хотя позади ашхабадского восьмиполосного шоссе простираются бесплодные земли, покрытые дюнами, внутри белых мраморных стен города струятся мощные водяные потоки. Где бы вы ни оказались, вы увидите, как повсюду журчит и пенится проточная вода. Вдобавок в Ашхабаде находится самое большое в мире колесо обозрения – амбициозная стеклянная конструкция высотой в 46,7 м, с бесконечным движением по кругу закрытых вращающихся кабинок. Ашхабадский телецентр, построенный в виде огромной звезды 211 м в высоту, считается самым крупным изображением звезды во всем мире. Когда-то Ашхабад также обладал самым высоким в мире флагштоком, однако этот рекорд позднее был побит какой-то другой бывшей советской республикой.

В итальянский мрамор одеты только самые крупные и престижные проекты. И хотя на строительство эксклюзивных жилых зданий используют более ординарные виды мрамора, как-никак это все-таки тоже мрамор. А для постройки различных министерств, роскошных мечетей и президентского дворца используют только самый дорогой и эксклюзивный мрамор. Все эти шикарные здания спроектированы и построены иностранными компаниями, в основном французскими и турецкими.

Инженеры приложили значительные усилия для того, чтобы придать запоминающийся облик различным министерствам, например крышу Министерства иностранных дел венчает голубой глобус, а здание Министерства образования построено в форме полуоткрытой книги. Факультет стоматологии напоминает зуб – вероятно, тут не обошлось без влияния нового президента, который имеет образование стоматолога. Что касается Министерства печати, то оно также построено в виде книги, но на этот раз открытой. В правой верхней части этой книги, словно светящийся инициал, поблескивает золотой профиль первого президента.

Изображения обоих президентов в Туркменистане можно встретить повсюду. Во всех туркменских городах по-прежнему возвышаются позолоченные статуи Туркменбаши, который стал президентом страны после распада Советского Союза и правил страной вплоть до своей смерти в 2006 г. В столице их огромное количество, и все они выглядят абсолютно одинаково: высокопоставленный бюрократ в костюме и галстуке с волевыми, визионерскими чертами лица. Его преемник, Гурбангулы Бердымухамедов, более известный народу под прозвищем Новый президент, выбрал для себя более современный жанр: портретную фотографию. Крупные планы его лица с отеческим взором развешены в столице на каждом углу. На всех изображениях уста едва тронуты загадочной улыбкой Моны Лизы. Впервые мне довелось увидеть его портрет в отделе визовых проверок аэро порта, следующий – при въезде в город и, наконец, еще один – над стойкой регистрации в гостинице, где ему была выделена целая стена. В Туркменистане у вас никогда не получится побыть в одиночестве, даже если вы окажетесь на пустынной улице. Вас видит президент.

Я высунулась из окна и защелкала фотоаппаратом. Я снимала половинку глобуса, золотые купола и пустынное восьмиполосное шоссе до тех пор, пока у меня не онемел указательный палец. Не дожидаясь моей просьбы, Аслан снизил скорость, но так ни разу не остановился. Когда на улице вдруг возникали полицейские, он просил меня отложить камеру в сторону. По непонятным соображениям безопасности строго запрещалось фотографировать так называемые стратегические здания, такие как президентский дворец и построенные с размахом правительственные здания. Фотосъемка зданий администрации, коих там великое множество, также незаконна. Что же касается мемориалов и юбилейных памятников, то их я могла фотографировать сколько душе угодно. Каждый этап истории национальной независимости был представлен в виде великолепных статуй и фонтанов: пятилетка, десятилетняя годовщина, пятнадцатилетний и двадцатилетний юбилеи – все они наложили характерные отпечатки на городской пейзаж. Монумент независимости символизировал отделение страны, имевшее место в 1991 г., а памятник Конституции славил молодую конституцию. Нации предстояло многое наверстывать и чем-то заполнять свои безграничные пространства. Для сидевшего в Москве советского правительства Ашхабад никогда не стоял в ряду приоритетных задач. Еще в 1881 г. русские основали здесь свой гарнизон, а затем посреди пустыни постепенно сформировался современный город. В 1948 г. во время сильного землетрясения за считаные секунды город погрузился в руины. Погибли сотни тысяч людей. Советские власти хотя и восстановили город, но сделали это явно без особого энтузиазма. Для отделки домов использовали блоки из обычного серого бетона, затем в несколько ходок перевезли входивший в обязательную городскую программу парк аттракционов с гоночными машинами и колесом обозрения. Напоследок были приведены в порядок несколько парков и распахнуты двери городского музея с привычной глазу экспозицией чучел животных и керамики. А вот сегодня советские планировщики вряд ли бы узнали собственный город.

– Здесь у нас Олимпийская деревня, – поясняет Аслан, когда мы проезжаем мимо очередного ряда мраморных чудищ. На белых стенах висят исполинские плакаты с изображением конькобежцев и церемоний вручения медалей. – Разумеется, с бассейном, и все это благодаря дальновидности нашего президента. Завершено строительство катка для фигурного катания, а здесь – квартиры для спортсменов.

– Даже не знала, что в Туркменистане будут проводиться Олимпийские игры, – удивляюсь я.

Аслан бросил на меня взгляд, в котором чувствуется боль.

– Мы должны все приготовить к Олимпиаде азиатских стран 2017 года, – просвещает он меня.

Надо же, а я и понятия не имела о том, что в Азии проводят собственные Олимпийские игры, но на всякий случай решила промолчать. До обеда было полно времени, но у меня уже кружилась голова. Лампочка батарейки моей камеры замигала красным. Обычно я самостоятельно составляю маршруты своих путешествий, но здесь я поневоле попала в рабство программы, расписанной для меня турагентством. Всем туристам, которые хотят посетить Туркменистан (за исключением тех, кто пересекает страну по краткосрочной транзитной визе), программу поездки планирует уполномоченное государством турагентство, неусыпно следящее за всеми появившимися в стране иностранцами, не оставляя их в одиночестве надолго. После кончины Первого президента правила были несколько упрощены, и теперь туристам время от времени разрешается сновать без присмотра по Ашхабаду, в котором такое количество полиции на единицу населения, что все равно находишься под постоянным наблюдением. Кроме того, ежедневно в течение ближайших трех недель, за исключением ночного времени суток, меня повсюду должен сопровождать как минимум один представитель турфирмы. Три недели – максимальный срок пребывания в стране, ни одному туристу не позволено находиться здесь дольше.

Аслан привозит меня на огромную безлюдную площадь, в самом конце которой возвышается дворец. Роскошный вход украшают греческие колонны, к небу тянется купол синей луковицы. Два позолоченных пегаса приветствуют гостей с макушек колонн.

– Это и есть президентский дворец? – спрашиваю под впечатлением увиденного.

– Ты что, с ума сошла? Наш добрый президент живет за городом, на закрытой территории. Это – исторический музей, его основал наш Первый президент в 1998 г.

Организовав мне билет, Аслан отправляет меня к раздвижным дверям. Когда я вхожу в зал, охранник включает свет. Интерьер в советском стиле, выполненный в коричневых тонах, представляет собой разительный контраст с экстерьером в стиле барокко. Вдоль стены, тихонько переговариваясь между собой, стоят женщины в длинных платьях. Моему экскурсоводу Айне двадцать с небольшим; на ней форма студентки: красное платье до пят с вышивкой на груди и черная плоская шапочка. Длинные волосы собраны в две косички, как это принято среди молодых туркменских женщин. Строго поприветствовав меня, она указывает мне на лифт.

– А много сейчас в музее посетителей? – спрашиваю я, только чтобы поддержать разговор.

– Много, – без малейшей иронии отвечает Айна.

– Но не сегодня?

Айна оказалась машиной. Вооружившись указкой, она ловко вела меня сквозь события, ознаменовавшие 5000-летнюю историю Туркменистана. Монотонным голосом спешно перечисляла мне даты и незнакомые имена. Мне приходилось ее постоянно переспрашивать о датах основания того или иного города или времени существования того или иного царства. Все свои ответы Айна начинала раздражающей фразой: «Как я уже говорила…»

В то время как Айна расторопно проводила меня мимо осколков, золотых украшений и рожков с богатыми каменьями, я понемногу начала осознавать, насколько же мало я знакома с этой частью света. Задолго до того, как римляне стали римлянами, здесь уже вовсю процветала культура и развивались города. Великие династии мидян, архимидян, парфян, сасанидов, сельджуков, могучие империи Маргианы и Хорезма… Страна имела обособленное расположение, находясь между востоком и западом, а кроме того, у нее не было никакой другой защиты, кроме негостеприимной пустыни, – вот поэтому на протяжении множества лет здесь не было недостатка в переворотах и вторжениях, что впоследствии значительно усложнило ситуацию.

– А разве на Востоке они не были буддистами? – окончательно запутавшись, спросила я после того, как Айна перешла к исламской керамике Восточного Туркменистана.

– Как я уже говорила, так было до исламского вторжения в VIII в.

Согласно программе днем у меня было свободное время. Я использовала перерыв, чтобы пробежаться по широким пустынным улицам в легкой летней обуви. В начале апреля погода на дворе стояла теплая, прямо как в летний денек у нас в Скандинавии. Однако туркменское лето мягким не назовешь: в любой момент температура может резко подскочить до 50 градусов. Поэтому неудивительно, что здесь деньги инвестируются в том числе и в остановки с кондиционерами.

Меня провожали глазами строгие полицейские. Мимо промчалась стайка студентов (девушки в красных платьях, парни в костюмах и рубашках), а потом я снова осталась одна. Со стен домов нежным, непостижимым взглядом за мной наблюдал президент. На мгновение я почувствовала себя отброшенной на 50–60 лет назад, в период полного расцвета Советского Союза. В те самые времена, когда за гражданами повсюду на улицах наблюдал Сталин. Художники того времени обладали особыми привилегиями и поддержкой диктатора: несмотря на свою суровую, параноидальную личность и абсолютную власть, Сталин на их полотнах всегда имеет добрый, чуткий, почти отеческий вид. Фотографы, чьи имена стоят за портретами Нового президента, очевидно, в какой-то степени обладают теми же способностями. Человек на огромных фотографиях в рамках изображался круг лощеким и добродушным, но при этом вид у него не был ожиревшим или тучным. Наоборот, приглядывая за городскими улицами заботливыми глазами, он так и светился здоровьем, улыбаясь при этом загадочной улыбкой.

Могло даже показаться, что покрытые золотом, мрамором и подсвеченные неоновыми огнями роскошные фасады торговых центров недалеко ушли от модных торговых улиц в Дубае, однако внешность, как всегда, обманчива. Изнутри они напоминали любой плохо оборудованный базар, с тускло освещенными залами и полками с турецкой дешевой одеждой и некачественной косметикой. На всю страну есть всего три банкомата, которые принимают иностранные кредитные карточки, и один из них расположен на видном месте в показушном холле при входе в гостиницу «Софитель Огузкент». В качестве эксперимента я засунула в него карточку и попыталась снять пятьдесят долларов. Connection failed[4], – замигало мне в ответ.

После наступления темноты весь город неожиданно превратился в праздник света. Каждый мраморный камень был тщательно освещен, многочисленные фонтаны и каналы то и дело меняли свои цвета. Не осталось ни единого темного уголка.

– Ашхабад ночью выглядит еще прекраснее, – сообщил Аслан, прибывший за мной, чтобы отвезти меня в один из лучших столичных ресторанов.

С верхнего этажа открывался вид на целый город. Внутренний дворик, который поначалу находился в моем полном распоряжении, вскоре стал заполняться модно одетыми посетителями. Мужчины в сшитых на заказ костюмах итальянского покроя, женщины в обтягивающих, сверкающих нарядах. В моем поле зрения не появилось ни одного платья до пят, никаких длинных косичек или шарфов. Официанты вынесли напитки и коктейли, которые были столь же красочными, как и освещенные каналы. Часы пробили восемь, и вечеринка была в полном разгаре.

После того как я проглотила последнюю ложку десерта, все уже подошло к концу и народ начал собираться по домам. Туркменская столица закрывается в 23.00 по будням и по праздникам. Те бары и рестораны, которые продолжают работать после этого времени, делают это на свой страх и риск, подвергая себя опасности закрытия и крупных штрафов.

Я вернулась в гостиницу и направилась в ванную, готовясь ко сну. Рядом с рукомойником стояла пепельница. В номере повис кислый смрад несвежего дыма: комнату для некурящих получить мне так и не удалось. Когда после операции на сердце в 1997 г. Первый президент, Туркменбаши, был вынужден бросить курить, он ввел запрет на курение во всех общественных местах, поэтому сейчас в Ашхабаде курение разрешено только внутри помещения.

Я быстро оделась, удивляясь своей неожиданной стеснительности. В путеводителе для туристов предупреждали, что все номера в отеле для иностранцев прослушиваются. А вдруг они еще и видеокамеры установили? Я начала заглядывать за рамки обеих картин с цветами, затем осмотрела все ящики, проверила телефон, телевизор и холодильник, но ничего там не обнаружила. Однако освободиться от ощущения, что за мной следят, мне так и не удалось. Лежа под тонким одеялом, я чувствовала, как матрас давит мне на спину. Закрыв глаза, я увидела спускавшийся сверху прямо на меня целый лес мраморных плит. Каждая из них изображала мальчишескую улыбку президента и взгляд его непостижимых карих глаз.

Город диктатора

Несправедливый правитель подобен крестьянину, который сеет кукурузу, ожидая, что взойдет пшеница.

Рухнама

Край поля сверкает золотом. Крестьяне, одетые в простую, грязную хлопчатобумажную одежду, копают землю. За их спинами, словно всходящее солнце, виднеется огромный купол. На широкой, недавно заасфальтированной дороге нет ни одной машины. Высокие мраморные ворота приглашают вас в Кипчак, где находится родина Первого президента.

Сапармурат Ниязов, более известный под именем Туркменбаши, вошел в историю как один из самых странных диктаторов, когда-либо существовавших в мире. Родился он 19 февраля 1940 г. в городе Кипчак, который в те времена представлял собой невзрачную небольшую деревушку на окраине Ашхабада. Его отец сложил голову в доблестном бою против немцев во время Второй мировой войны. Мать погибла в 1948 г., во время великого землетрясения, которое сравняло Ашхабад с землей. В возрасте восьми лет Сапармурат осиротел, разделив судьбу множества своих сверстников. Победа над фашистами дорого обошлась Советскому Союзу: она унесла с собой жизни от двадцати до тридцати миллионов человек, оставив после себя в руинах тысячи городов и деревень. Радость победы омрачалась нехваткой продуктов питания и эпидемиями. Люди вымирали как мухи, сотни тысяч детей выросли на улице.

Став взрослым, Сапармурат сумел использовать свое печальное прошлое насколько это было возможно. Однако, если разобраться, он как раз был одним из тех, кому повезло. Общество о нем позаботилось, распределив его в детский дом, и поэтому ему никогда не пришлось жить на улице. Да и там он пробыл недолго, потому как в скором времени был усыновлен одним из своих дядьев. В детском возрасте он был направлен на обучение в одну из лучших школ Ашхабада, а после ее окончания получил престижное образование инженера-электрика в Ленинградском политехническом институте. И хотя за годы, проведенные в Ленинграде, видным ученым он так и не стал, двери в мир большой политики были открыты перед сиротой Сапармуратом, ведь в те времена лишь немногие туркмены могли похвастаться подобным опытом.

Он быстро начал подниматься по политической карьерной лестнице, а после коррупционного скандала 1985 г., стоившего большинству туркменских карьерных политиков работы, Ниязов взобрался на самую верхушку, заняв пост Первого секретаря Туркменской Коммунистической партии. Здесь он проявил себя как противник реформаторской политики Советского Союза и отъявленный антагонист горбачевской перестройки. Ниязов стремился поддерживать сильный Союз, и, похоже, впоследствии это прочно закрепится в умах туркменского народа: если верить статистике, на референдуме в марте 1991 г. 99,8 % населения страны проголосовало за сохранение Советского Союза.

Нельзя сказать, что жизнь в советской республике Туркменистан, остававшейся одной из беднейших в тогдашней империи, была подобна молочным рекам с кисельными берегами, однако, несмотря на это, большинству населения при советской власти жилось гораздо вольготнее. У детей был доступ к школьному образованию, а у стариков – к медицинскому обслуживанию. Автотрассы, железные дороги и внутренние авиарейсы связывали страну с остальной частью Союза. Исходя из всего этого, нетрудно понять, почему Ниязов втайне поддержал противников реформ и государственный переворот против Горбачева в августе 1991 г. После провала путчистов большинству стало ясно, что дни Советского Союза сочтены. Ниязов был вынужден изменить курс: спустя всего два месяца после путча, невзирая на результаты референдума, Туркменистан объявил свою независимость, а 27 октября образовал на своей территории суверенное государство. По данным туркменских властей, на этот раз 94 % проголосовали за выход Туркменистана из состава Советского Союза.

Одновременно с провозглашением Туркменистаном независимости Верховный Совет провел в Ашхабаде голосование о назначении нового президента. Большинством голосов был избран Ниязов – за него проголосовало 98,3 % населения. Во время первых месяцев на своем посту им были проведены лишь некоторые незначительные, косметические изменения. Сменив название, Туркменская Коммунистическая партия превратилась в Демократическую партию Туркменистана. А коль скоро все другие партии находились под запретом, Туркменистан так и продолжал оставаться однопартийной страной. Большинство из тех, кто занимал ключевые должности в советские времена, в независимом Туркменистане получили аналогичные.

Но уже в декабре того же года появился первый зловещий знак. Новый закон о «чести и достоинстве президента» позволял расправляться со всеми, кто выражал мнение, не совпадающее с речами президента. Одновременно была запущена долгосрочная «программа стабилизации», согласно ей стране была обещана десятилетка стабильности, которая, по идее, должна была благополучно ввести Туркменистан в XXI век к осуществлению утопической мечты будущего под названием Алтын Асыр, или «Золотой Век».

Пропагандистский аппарат, обладавший немалым опытом работы с культом личности после семидесятилетнего правления советской власти, приступил к созданию имиджа объединяющего отца нации. Уже в 1992 г. увидели свет написанные в честь президента книги; их выпустило государственное издательство. Подобно тому, как Иосиф Виссарионович Джугашвили стал Сталиным, сталевар Сапармурат Ниязов в 1993 г. был официально объявлен туркменским лидером Туркменбаши. Школы, улицы, деревни, мечети, заводы, аэропорты, торговые марки водки, духи, а заодно и целый город были переименованы в честь Туркменбаши. Когда о туркменскую пустыню ударился метеорит, ни у кого не было никаких сомнений, в чью честь следует назвать это небесное явление. С огромной радостью народ принял официальный девиз, который имел поразительное сходство с фашистским лозунгом: «Один народ, одна родина, один Туркменбаши».

Статуи Ленина и Маркса убрали со всех улиц – теперь их заменили золоченые статуи Туркменбаши в костюме и галстуке. Небольшому количество туристов, посещающих страну, было разрешено фотографировать только эти странные статуи массового производства и только при условии, что в кадр войдет его изображение от головы до пят – Туркменбаши можно было фотографировать лишь целиком. Когда в 1993 г. Туркменистан стал выпускать собственную валюту, манат, все банкноты также украсил лик президента. На каждом из трех государственных телеканалов в правом углу экрана замаячил профиль президента в золотой оправе. Президентские портреты красовались повсюду, даже на бутылках водки, по всей видимости, они должны были существовать вечно, ведь в 1999 г. он по зволил назначить себя на пожизненный срок. А спустя два года к его титулу добавилось слово «бейик», означающее «великий». Человек, оставшийся в восьмилетнем возрасте сиротой, стал президентом Сапармуратом Туркменбаши Великим.

И хотя на самом деле Туркменбаши не слишком стремился к независимости, однако именно она стала отправной точкой внешней политики, с целью помочь стране отделиться от бывших республик Советского Союза. Уже в 1993 г. по его решению была упразднена кириллица, находившаяся в употреблении более пятидесяти лет, ее заменили на латинский шрифт. Понадобилось немало времени для того, чтобы переписать новым алфавитом все учебники, в связи с чем туркменские школьники на много лет лишились образовательных пособий. Ни учителя, ни правительство не были обучены новому алфавиту, поэтому многие взрослые даже в настоящее время испытывают немало трудностей при чтении и письме на родном языке. Туркменистан стал единственной из бывших советских республик, где был введен визовый режим для граждан России и других постсоветских государств. На сегодняшний день правила въезда в Туркменистан одни из самых строгих в мире, и только жители некоторых стран, таких как Венесуэла, Монголия, Турция и Куба, могут пересекать границу страны без визы.

Одно из крупнейших политических достижений, которым так гордился Туркменбаши, – признание организацией ООН нейтралитета Туркменистана в 1995 г. С тех пор во всех официальных документах страна упоминается как «независимый, неизменно нейтральный Туркменистан». Чтобы отметить это событие, Туркменбаши приказал возвести памятник 75-метровой высоты в самом центре столицы. На вершине этого памятника, названного Аркой Нейтралитета, он приказал воздвигнуть двенадцатиметровую позолоченную статую своей персоны в костюме и накидке супермена. В ночное время статуя освещалась, а днем вращалась вокруг своей оси, причем так, что лицом она всегда была обращена к солнцу. Арка Нейтралитета стала самым высоким зданием в Ашхабаде и символом города. Для того чтобы насладиться открывавшимся сверху панорамным видом, по вечерам сюда стекалось множество народа. Для политики Туркменбаши статус нейтралитета страны имел в первую очередь практическое значение: теперь у него был повод отказывать или хранить молчание, когда речь шла о подписании соглашений о сотрудничестве с бывшими советскими республиками и при этом активно кооперироваться с сомнительными соседями, такими как теократический режим в Иране и афганский Талибан.

Когда десятилетие стабильности подходило к завершению и Туркменистан наконец шагнул в Золотой век, Туркменбаши стал воспринимать себя как божественное существо. Он утверждал, что является пророком, чьи корни берут свое начало от Александра Великого и пророка Мухаммеда. В один прекрасный день, в самом начале нового тысячелетия, с которого начал точку отсчета Золотой век, вся страна, проснувшись поутру, вдруг стала свидетельницей чуда: за одну ночь волосы президента волшебным образом приобрели свой изначальный черный цвет, каким он был в его молодые годы. Во всей шевелюре не осталось следа даже от одной-единственной седой волосинки. В течение последующих недель предстояла замена нескольких тысяч фотографий седовласого президента – начиная от портретов в стекле и рамках, висевших на почетном месте во всех школьных классах страны, и заканчивая гигантскими плакатами, расклеенными на всех доступных городских стенах. Однако интерес президента к прическам по-прежнему сохранялся: вскоре после предыдущего чуда он ввел запрет на ношение длинных волос и бороды для всех мужчин. Все новоприбывшие в страну, не знакомые с новым запретом, рисковали подвергнуться принудительному бритью и стрижке прямо на границе.

У Туркменбаши были четкие представления и о том, какой облик должны иметь женщины его страны. Он принял постановление о том, что школьницы и студентки обязаны ходить в платьях до пят и с плоскими шляпами на голове (своего рода имитация традиционного туркменского костюма, хотя и не совсем исторически правильного). Вскоре он занялся вопросом о поведении женщин на телевидении, постановив запретить дикторшам пользоваться косметикой. Зачем вообще туркменкам макияж? Ведь и без него природа достаточно щедро одарила их красотой! Одним взмахом руки он наложил запрет на оперу и цирк, сочтя их недостаточно «туркменскими».

«Туркменизм» и «туркменская культура» все больше и больше занимали ум президента. В сентябре 2001 г. был опубликован разрекламированный задолго до этого шедевр Рухнама, или книга Духа. Содержание всех томов составляют выступления от лица президента, начинающиеся такими фразами: «Дорогие туркмены!» или «Мой возлюбленный туркменский народ!» В книгах то там, то сям мелькают иллюстрации, якобы рукописи, выведенные рукой самого президента, со всевозможными зачеркиваниями и дополнениями, как бы доказывающие, что книга написана им самим.

Этот двухтомник не что иное, как попытка объединить историю Туркменистана с путеводителем по туркменским обычаям и культуре, вперемежку с лирическими описаниями личности самого автора: «Когда мне исполнилось пять лет, я многие тысячи раз возблагодарил Бога за то, что унаследовал от своих родителей честь, великодушие, терпение, высокий дух и целеустремленность души и тела. Мой характер ничуть не пошатнулся в период взлетов и падений, а, наоборот, укрепился еще сильнее. И все это благодаря неиссякаемому источнику моего туркменского народа, моей святой земли, моей родины, прошлых, настоящих и будущих поколений». По словам самого Туркменбаши, Рухнама была написана с целью «пополнить высыхающий источник национальной гордостью, очистить его от травы и каменьев и позволить ему заструиться вновь», а также с целью создания «первого фундаментального путеводителя по Туркмении, который бы вобрал в себя туркменскую мудрость, туркменские обычаи и традиции, чаяния, поступки и идеалы».

По старой привычке всех диктаторов, Туркменбаши в Рухнаме заново переписывает все исторические события. Возвращаясь на 5000 лет назад, он пытается проследить происхождение туркменского народа со времен Ноя. Тем не менее, согласно более надежным источникам, туркменские племена пребывали на данной территории никак не более тысячи лет, перекочевав сюда из Восточной Сибири вместе с другими тюркскими племенами. В двухтомнике практически не упоминаются племенные распри и влияние внешнего мира, а русская колонизация XIX в. и семьдесят лет советской власти именуются в нем «эпохой порабощения», притормозившей продвижение туркменов в новый золотой век, который должен был наступить после правления легендарного героя Огуз-хана во времена сельджуков во II в. н. э. На самом же деле, когда русские появились здесь в XIX в., туркменской нации как таковой вообще не существовало, а на ее месте проживали слабо связанные между собой племена, пребывающие в состоянии постоянных междоусобиц. Такие понятия, как «туркменская нация» и «культура», «границы государства» и даже «туркменская письменность», возникли лишь в советские времена. Получивший свое образование в Ленинграде и вознесшийся к вершинам власти в горбачевские времена Туркменбаши и сам был частью отрицаемого им советского наследия.

Кампания по запуску Рухнамы продемонстрировала маркетинговым отделам норвежских издательств их полнейшую некомпетентность. Так, например, в день издания книги Туркменбаши в Ашхабаде была произведена церемония открытия нового умопомрачительного памятника, выглядевшего как гигантская копия Рухнамы, открывавшаяся каждый вечер в определенные часы под громкие звуки музыки. Вначале низкий мужской голос из динамика декламировал несколько цитат из великого труда, а затем книга снова закрывалась. Для того чтобы Рухнаму прочли наверняка, Туркменбаши ввел ее в университетскую и школьную учебную программу. По Рухнаме учили чтению первоклассников, и книга использовалась в качестве единственной ссылки на историю Туркмении. Таким образом, туркменские студенты узнали о том, что именно туркмены изобрели и колесо, и механических роботов.

Рухнама проникла и во все остальные предметы, даже курс математики вращался вокруг изучения книги Духа. Однако пожизненному президенту этого показалось недостаточно, и в 2004 г. он решил удалить из программы высшего образования все гуманитарные и естественные науки, так как эти предметы были «непонятными и оторванными от реальности». Он заменил их более подходящими темами, такими как, например, «политическая независимость во времена Великого Сапармурата Туркменбаши», «литературное наследие Сапармурата Туркменбаши» и «Рухнама как духовное руководство туркменского народа».

Но не только школьники и студенты были обязаны читать Рухнаму – сдача экзамена по книге входила в обязательную часть образования и в автошколах. Имамам поручалось проповедовать Рухнаму в мечетях, а тех, кто посмел отказаться, ждало тюремное заключение. Все иностранные компании, которые намеревались вести бизнес в Туркменистане, обязаны были перевести Рухнаму на соответствующий язык своей страны. Таким образом, труд был переведен на более чем сорок языков. В 2005 г. российский космический корабль привез на своем борту в космос первый том, в связи с чем в одной из туркменских газет появился такой комментарий: «Книга, завоевавшая миллионы сердец на Земле, в наши дни покоряет космические просторы».

Несмотря на глобальный, а впоследствии еще и космический масштаб, одной Рухнамы было недостаточно для удовлетворения потребностей Туркменбаши оставить свой след в истории. Он намеревался превратить всю страну в свой собственный образ, в том числе и ее язык. В 2002 г. было принято решение изменить названия дней недели и месяцев. Он утверждал, что старые имена заимствованы из русского языка и, следовательно, «антитуркменские». Первый месяц в году Туркменбаши назвал своим именем. Февраль превратился в «байдак», что означает «флаг», и был приурочен к церемонии поднятия туркменского флага в день рождения Туркменбаши 19 февраля. Апрель был переименован в «Гурбансолтан» в честь матери Туркменбаши. Слово «чурек», означающее «хлеб», было также изменено на несколько более громоздкое «Гурбансолтан Эдже», полное имя его матери. Так как Рухнама была выпущена в сентябре, то этот месяц, разумеется, стал называться «Рухнама», тогда как декабрь превратили в «Битараплык», что означает нейтралитет. Дни недели получили более прозаические названия: понедельник был переименован в «первый день», четверг стал «днем справедливости», а воскресенье – «днем отдыха». Все названия улиц в Ашхабаде заменили на числа, за исключением некоторых главных улиц, которым было позволено увековечить имя Туркменбаши.

В следующем году хватка диктатора стала еще жестче. Все интернет-кафе в стране были закрыты, что практически сделало Интернет недосягаемым для простых людей. В 2003 г. в стране был введен новый закон, который переводил всех, кто ставил под сомнение политику президента, в ранг предателей. Таким образом происходило ужесточение закона от 1991 г. о «Чести и достоинстве президента». Запретив цирк и оперу, президент наложил табу на балет по всей стране, а коль скоро он не выносил собачий запах, то заодно и возбранил держать в Ашхабаде собак. В добавление ко всему прочему был наложен запрет на музыкальные трансляции по телевидению, а также во время крупных мероприятий музыка должна оставаться живой и любое воспроизведение ее воспрещалось.

Власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно, сказал в свое время британский историк лорд Актон. Некоторые примеры иллюстрируют это еще лучше, чем образ жизни Туркменбаши. Как сирота Сапармурат Ниязов превратился в Туркменбаши, диктатора, который, запретив цирк и собак, отправил следом в тюрьму всех своих противников? Одним из объяснений происшедшего может послужить советская система – коррумпированная, авторитарная, с проверенными традициями культа личности. Туркменбаши вырос в этой системе, это все, что было ему знакомо. После распада Советского Союза не осталось никого, кто сумел бы его обуздать, поэтому он мог делать все, что вздумается. Другим политикам, привыкшим во всем слушаться Первого секретаря, пришлось повиноваться и после того, как тот сменил свое имя на Туркменбаши. У них не оставалось выбора: любой, кто посмел бы перечить президенту, тотчас бы оказался за решеткой. С каждым последующим годом мегаломания Туркменбаши все больше обострялась, его идеи внедрялись все глубже и глубже, и куда бы он ни пошел, его повсюду встречали низкими поклонами и подобострастными выражениями. Сопротивление для него было крайне нежелательно, да он с ним и не встречался. В его руках была сосредоточена абсолютная власть.

Хотя после получения независимости Туркменистану было дозволено оставлять себе излишки нефти и газа, вырученные деньги пошли на финансирование мраморных проектов Ашхабада и других фараоновских капризов Туркменбаши. После распада Советского Союза практически ничего не делалось для того, чтобы сохранить систему образования и здравоохранения. Полностью рухнули все программы вакцинации, в больницах больше не осталось ни лекарств, ни оборудования. Система социального обеспечения, построенная с нуля советскими властями, сгнила на корню. Чтобы не афишировать тяжкие страдания, врачам было запрещено ставить такие диагнозы, как СПИД и туберкулез. Учителям не разрешалось ставить плохие оценки, а школьное образование сократилось с десяти до девяти лет. Все это было тактикой, которой Туркменбаши научился еще в советские времена, владея ей в совершенстве: если реальность не оправдывает ваших ожиданий, попробуйте подновить фасады, поиграть со статистикой, раз-два – и вы найдете решение всех проблем.

В целях экономии было уволено 10 000 учителей, ведь, по мнению Туркменбаши, от них все равно не было никакой пользы. В 2005 г. согласно его постановлению были отменены все областные больницы. 100 000 медработников потеряли свои должности – их заменили солдатами. Всем нуждающимся в медицинской помощи Туркменбаши порекомендовал обращаться в крупные городские больницы. Однако Туркменистан, занимающий большую территорию, так и остается страной с плохой инфраструктурой, поэтому многие люди, по сути, лишились возможности получения хоть какой-либо медицинской помощи. В свою бытность министром здравоохранения нынешний президент страны Гурбангулы Бердымухамедов получил задание провести реформу. Туркменбаши решил, что недавний выпускник медицинского института должен отложить врачебную клятву, а вместо этого присягнуть в вечной верности ему, Туркменбаши Великому. Далее он принял решение покончить со всеми библиотеками за пределами Ашхабада, рассудив, что людям лучше заняться чтением Корана и Рухнамы. Да и на что им сдались другие книги? Свое решение он обосновал тем, что деревенские жители все равно не научились читать как следует, а вслед за этим в одно мгновение ока взял да и сократил обязательное образование еще на два года. И наступил Золотой век.

Денежные проблемы, очевидно, все-таки имели место, потому что незадолго до своей кончины Туркменбаши провел еще одну крупную реформу. На этот раз под его прицел попали пенсионеры. Согласно новому закону, право на выплату пенсии получал только тот, кто смог предъявить документы о минимальном двадцатилетнем стаже работы и не имел совершеннолетних детей. Для получения полной пенсии соискатель должен был предоставить заверенное свидетельство о том, что он был задействован на рынке труда как минимум в течение 38 лет. В результате нового законодательства более 100 000 человек, почти треть пенсионеров, потеряли свои пенсии. У остальных 20 000 пенсии были сокращены практически в пять раз. Закон был введен в действие задним числом: те, кто не отвечал новым критериям, были обязаны вернуть деньги, если на их счета были произведены лишние выплаты в течение двух предыдущих лет.

Не только экономика страны потерпела крах, но и здоровье самого Туркменбаши. В 1997 г. в Германии он перенес серьезную операцию на сердце. Разумеется, хирургическое вмешательство немецких врачей держалось в строгом секрете, который он наконец решил открыть народу только в 2006 г., заверив свой «горячо любимой туркменский народ» в том, что теперь он совершенно здоров. Не преминув сообщить и о том, что, согласно обещанию немецких врачей, протянет как минимум до восьмидесяти. Несколько месяцев спустя, незадолго до Рождества 2006 г., он все же скончался от сердечного приступа, не дотянув до 66 лет. Официальной датой смерти считается 21 декабря, однако члены туркменской политической оппозиции за рубежом высказывают мнение, что смерть президента, скорее всего, наступила за несколько дней до указанной даты. Руководству нужно было время для размышлений, прежде чем они были готовы поделиться с народом этой новостью.

Туркменбаши управлял страной до своей смерти в течение 21 года, из них 15 – в роли самодержавного лидера. Но почему все эти годы туркмены терпели дурное руководство и его эксцентричные выходки?

Единственным ответом может быть то, что они просто не имели другого выбора. Будучи одной из самых непрозрачных в мире, туркменская законодательная система считает обычным делом заключить кого-либо в тюрьму без доказательства вины или проводить пытки во время допроса. Комитет безопасности, а заодно и все жители страны обязаны доносить при появлении подозрений на любую критику в адрес властей, подобно тому, как это делают в Северной Корее. Поэтому большинство народа полностью самоустраняется от любых разговоров о политике. Кроме получения крупных сроков лишения свободы, критики власти также подвергают себя риску заточения в психиатрические лечебницы и принудительному медикаментозному лечению, как это было в советские времена. Порог преступлений, заслуживающих наказания, довольно низок, и почти все ведущие политики страны и руководители в свое время отбывали тюремные сроки.

Второй возможный ответ – это кормушка. Еще в 1992 г. Ниязов решил, что основным элементом поддержки программы стабильности должно стать появление необходимых товаров, причем такие из них, как электричество, газ, бензин и соль, и вовсе сделали бесплатными. Было издано постановление о субсидировании государством цен на хлеб, чтобы он стал доступен каждому. Граждан освободили от налогов. И хотя зарплату значительно понизили, а безработица достигла почти 60 %, народ мог сколько угодно разъезжать на машинах – разумеется, при их наличии.

Мы въезжаем на пустую стоянку. Солнечные лучи, собравшись вокруг золотого купола, совершают свой танец. Минареты и входные ворота блестят золотом; это удивительное сооружение окружают греческие мраморные колонны. Несмотря на небольшой купол, постройка поражает сходством с президентским дворцом в Ашхабаде. Свежевымытая плитка на площади перед мечетью сверкает чистотой. И на этот раз я была здесь единственной посетительницей.

– Туркменбаши воздвиг мечеть в честь своей матери, которая погибла на этом месте во время землетрясения в 1948 г., – сообщает мне Аслан. – Мечеть является четвертой по величине в мире, и, чтобы ее построить, французским инженерам понадобилось целых два года.

Вероятно, для Туркменистана такое количество времени, отведенное на постройку зданий, в диковинку. До недавнего времени эта мечеть считалась крупнейшей в Центральной Азии, но сегодня ее обогнала новая мечеть в Астане, столице Казахстана. Наши шаги гулко звучат в тишине, пока мы идем по пустой площади. Когда-то здесь возвышалась огромная позолоченная статуя Туркменбаши, которую после его смерти снесли.

– Вам не кажется, что это перебор – строить огромную мечеть в таком крошечном городке? – спрашиваю я.

– Ну почему же, вон в окрестных поселках тоже мечети стоят, – поясняет Аслан.

Молодой, серьезный охранник проводит нас в святое здание. Пока мы обходим сделанную в форме звезды ковровую дорожку, он перечисляет нам целый ряд цифр:

– Все минареты имеют высоту 91 м ради того, чтобы подчеркнуть тот факт, что Туркменистан получил независимость в 1991 г.

– Ковер, на котором мы стоим, ручной вязки и весит более тонны.

– Мечеть вмещает в себя 10 000 верующих.

– В здании имеется подземная стоянка, рассчитанная на 100 автобусов и 400 автомобилей.

– Золотой купол составляет 50 м в диаметре, по всей вероятности, являясь крупнейшим в мире.

Он опускает при этом тот факт, что через несколько лет после завершения строительства купол мечети приобрел зеленый оттенок, что может означать только одно: не все то золото, что блестит. Однако нынче все снова блестит и сверкает, как ни в чем не бывало. Он также не упоминает, что надпись по диаметру купольной арки отнюдь не цитата из Корана, а лозунг в честь президента и Рухнамы. «Рухнама – священная книга, Коран – Книга Аллаха», – гласит надпись на одной из колонн, а внутри купола высечены фразы, посвященные туркменскому лидеру Туркменбаши.

Я вдруг задумалась: а придет ли вообще сюда кто-нибудь молиться?

Мавзолей, расположенный поблизости от мечети Туркменбаши, выглядит гораздо скромнее, если так можно сказать о мраморном здании, увенчанном позолоченным куполом. Вход охраняют два почетных караульных, одетых в парадную форму. Солдат приказывает нам оставить снаружи личные вещи и только после этого позволяет войти в тускло освещенную комнату.

Между нами и местом погребения Туркменбаши, находящимся внизу, в склепе, пролегает мраморная ограда. Его захоронение выполнено в виде черного мраморного гроба, покоящегося на белой мраморной звезде и окруженного могилами членов семьи, погибших либо в период Второй мировой войны, либо во время землетрясения. На столике возле стены покоится книга Корана. К моему удивлению, рядом с ней нет книги Рухнама, и это несмотря на постановление Туркменбаши о том, что обе книги должны всегда лежать бок о бок во всех мечетях страны. Во всяком случае, в момент своей смерти он предпочел только одну из них.

Аслан молча стоит рядом со мной, с неожиданно серьезным видом глядя вниз на могилы. Перед тем как мы выходим на солнечный свет, он вдруг спешно вытирает набежавшую слезу.

* * *

Один из явных признаков, указывающих на ситуацию в стране, – полки книжных магазинов. Лежащие на них книги могут сообщить гораздо больше о ее жителях и политике, чем все экспонаты Национального музея, вместе взятые. Книжный магазин «Мирас» в Ашхабаде считается лучшим во всем Туркменистане. Своим неудобным графиком он больше напоминает редко посещаемую городскую библиотеку. Вдоль стен стоят большие коробки, наполненные книгами русских классиков, изданными еще в советские времена. Гоголь. Две связки «Идиота» Достоевского. Несколько пьес Чехова. Учебник по алгоритмам.

Я была здесь единственной посетительницей – и в этом уже начала проглядывать некая тенденция.

За стеклянной витриной на почетном месте у кассы красовались новые обложки: великие шедевры четырехцветной печати на глянцевой бумаге. С обложек на читателя смотрел портрет Нового президента, Гурбангулы Бердымухамедова. Гурбангулы на коне, Гурбангулы за столом, Гурбангулы в туркменской пустыне, Гурбангулы, полный энергии, на теннисном корте. Автор большинства книг также он сам. Книги расставлены по темам: от спорта и здорового образа жизни к вопросам медицины и политическим воззрениям.

– Я бы хотела приобрести книгу о Гурбангулы Бердымухамедове, но у меня в багаже не слишком много места, – пояснила я. – У вас есть какие-нибудь его книги, только не очень габаритные?

Грузная продавщица шарит по полкам, очевидно не слишком осведомленная о расположении книг. Наконец, она возвращается, держа в руке книгу размером немного крупнее обычного издания в твердом переплете. Книга на английском и называется «The Grandchild Realizing his Grandfather’s Dream» («Внук, претворяющий мечту деда в реальность»). На обложке – фотография Нового президента в окружении целой процессии улыбающихся ребятишек с туркменскими флажками в руках.

– Мне хотелось бы также приобрести книгу о Первом президенте, – попросила я.

Моя просьба удивила продавщицу.

– Пойду посмотрю, что у нас осталось, – пробормотала она, вновь скрывшись среди полок.

Пока она занималась поисками, у меня было время пересмотреть все открытки. В конце концов она вернулась, с сожалением сообщив о том, что посвященных его персоне книг больше нет в наличии.

– Даже Рухнамы?

После новой серии поисков она снова появилась за прилавком, держа в руке книгу в розовом переплете:

– К сожалению, есть только русское издание, всего два тома.

По всей видимости, Рухнаму перестали преподавать в автошколах.

Мне хотелось увидеть это чудо собственными глазами, и я попросила Аслана провезти меня мимо памятника Рухнамы. Поначалу он пытался возразить, ссылаясь на то, что это место больше не достопримечательность, однако потом согласился. Объект располагался в самом центре, всего в нескольких минутах езды от книжного магазина «Мирас».

Розовая книга была огромной, величиной с целый дом. Возвышалась она на открытой местности, в окружении красивых фонтанов, с видом на мраморные блоки. Для того чтобы книга никогда не погружалась в темноту, поблизости были установлены мощные прожекторы. За фонтанами располагалась солидная трибуна, которая, по всей видимости, больше не использовалась по назначению. И на этот раз я оказалась здесь единственной посетительницей. Пространство вокруг огромной розовой книги имело вид пустынный и заброшенный. Ни в одном из окон мраморных блоков не горел свет, они казались безлюдными, необитаемыми.

– Ума не приложу, почему вас так интересует Рухнама, – покачал головой Аслан. – Обычный учебник по истории.

– А в котором часу она открывается по вечерам?

– Там вроде неполадки с механикой, так что больше не открывается.

Дальше мы ехали в молчании. Белый мрамор больше не впечатлял. На всем лежал отпечаток чего-то однообразного, бесцветного и пустого. Женщины-партизанки старательно выдергивали сорняки с газонов.

– Пользуется ли новый президент популярностью? – спросила я уверенно, заранее осведомленная о том, что похвала в адрес президента входит в его рабочие обязанности.

– Он такой умный! – искренне прозвучало в ответ. – Электроэнергия, газ и соль – все это у нас теперь бесплатно. Вы слышали еще о какой-либо другой стране, где электроэнергию и газ раздают бесплатно?

– Нет, – ответила я. – А кто из них тебе больше нравится, первый президент или новый?

Похоже, что мой вопрос заставил Аслана призадуматься.

– Возможно, первый был даже лучше, потому что в его времена и бензин был бесплатным. А теперь приходится немного приплачивать. Но раньше ведь у нас Интернета не было, а теперь есть. Так что сравнивать сложно. У каждого есть свои хорошие стороны.

– Но ведь многие интернет-сайты у вас заблокированы, – возразила я. – Например, Twitter. И YouTube, и Facebook.

– Это чтобы молодежь защитить. Многие девушки любят ставить на Facebook свои обнаженные фото. Они еще молоды и не думают о последствиях. Блокируя Facebook, наш добрый президент мешает им разрушать себя и честь своей семьи.

– Но ведь на Facebook не разрешается размещать обнаженные фотографии.

– Не разрешается? – Аслан озадаченно глядит на меня. – Но зачем же тогда наш добрый президент заблокировал Facebook?

В период после инаугурации нового президента правозащитники и диссиденты получили надежду на то, что Туркменистан наконец начнет столь необходимый для страны процесс демократизации. Первое, что сделал Гурбангулы Бердымухамедов, – это отменил часть самых непопулярных решений Туркменбаши. Дни и месяцы получили обратно свои старые названия, а старики – пенсию. Обязательное школьное образование увеличили с девяти до десяти лет, вместо того чтобы понизить до семи, как того хотелось Туркменбаши. Разрешили балет, оперу и цирк.

Однако, не дав разгореться, надежду погасили снова. И хотя Рухнама больше не часть учебной программы младших классов, школьники теперь обязаны изучать «Внука, претворяющего мечту деда в реальность», английский вариант которого я приобрела в книжном магазине «Мирас», а также «Счастливую птицу», просвещающую читателя о воспитании и жизненном пути президента. Отец Гурбангулы Бердымухамедова служил полицейским в маленьком городке, а теперь на его рабочем месте находится музей, названный в его честь. В 2008 г. в университетах Туркменистана перестали изучать Рухнаму, вместо которой в программу был введен новый учебный предмет – наука Бердымухамедова.

Карьеру Гурбангулы Бердымухамедова, вне всяких сомнений, можно назвать удивительной. Единственный сын в семье из восьми детей, он родился в 1957 г. В 22-летнем возрасте получил образование зубного врача, а спустя несколько лет прибавил к нему степень доктора стоматологии, полученную в Москве. На протяжении 15 лет работал стоматологом, получив в 1997 г. пост министра здравоохранения. В 2001 г. был назначен дополнительно на вторую по важности должность заместителя премьер-министра, учитывая тот факт, что Туркменбаши, будучи президентом, одновременно занимал и пост премьер-министра. После смерти Туркменбаши в 2006 г. Гурбангулы Бердымухамедов стал президентом. Председатель парламента, который по закону должен был стать преемником после смерти президента, в день вступления Бердымухамедова в руководящую должность был заключен в тюрьму.

Никто толком не может объяснить, как Бердымухамедов, личный зубной врач Туркменбаши, сумел получить президентское кресло. Он один из тех немногих министров, которые умудрились пережить все кризисы в годы правления Туркменбаши, не будучи уволенными или посаженными в тюрьму. Ходят слухи, что Бердымухамедов на самом деле незаконный сын Туркменбаши, на что указывает и поразительное физическое сходство между ними. Если это правда, то акт зачатия произошел в то время, когда Туркменбаши было 17 лет. Более логичной представляется версия о том, что Бердымухамедов либо сумел сделаться близким доверенным лицом Туркменбаши, либо обладал большим талантом, который помог ему войти в иерархию власти. Если же верить документам, известным со слов американских дипломатов, нельзя сказать, что он обладает слишком большим умом: «Бердымухамедов не любит людей умнее себя. Помимо этого, этот не слишком одаренный товарищ вводит в заблуждение массу людей, пробуждая во многих подозрения»[1].

После своего пришествия к власти Бердымухамедову удалось сохранить и усилить железный контроль над страной. Средства массовой информации оставались такими же несвободными, как и раньше при Туркменбаши: согласно оценке организации «Репортеры без границ», Туркменистан, наряду с Эритреей и Северной Кореей, занимал одно из последних мест по индексу свободы прессы. Даже незначительные ошибки жестоко карались. Взять, к примеру, инцидент с тараканом, произошедший в 2008 г.: как-то в феврале во время съемки вечерних новостей, которые выходят в 21.00, на стол к телеведущей незаметно прокрался коричневый таракан, а затем этот сюжет с тараканом показали в вечерней программе. Когда на следующее утро сотрудники Министерства контроля телевидения пришли на работу и оплошность была обнаружена, то началась паника. Как и ожидалось, появление виновника торжества не слишком обрадовало президента, и тот молниеносно отдал приказ об увольнении 30 сотрудников государственного канала.

В 2010 г. дантист получил имя Аркадаг, Защитник, а спустя два года в столице была возведена первая статуя с его изображением. В отличие от сверкавших золотом статуй Туркменбаши, эта была из белого мрамора.

Мы снова свернули на пустую стоянку. Наш путь пролегал по сельской местности, между горными вершинами и городом. Над нашими головами навис Монумент Нейтралитета, напоминавший своим футуристическим видом космическую ракету 1970-х годов. В одном крыле располагался лифт, ведущий на башню, на вершине которой находилась 12-метровая позолоченная статуя Туркменбаши, подобно той, что красовалась на Арке Нейтралитета в центре Ашхабада. Прежний памятник был снесен в 2010 г., уступив место новому мемориалу на окраине. Компенсируя свое менее центральное расположение, новый памятник имеет 95 м в высоту, что на 20 м больше, чем оригинал. Кроме того, эта золотая статуя Туркменбаши не вращается в сторону солнца.

– Многие иностранцы думают, что мы перевезли сюда Арку Нейтралитета, – смеется Аслан. – Ну конечно же нет. Разумеется, наш добрый президент приказал построить совершенно новый памятник.

– Зачем же тогда снесли старый? – поинтересовалась я.

– В целях безопасности, – ответил он уже серьезно. – С высоты люди могли заглядывать внутрь президентского дворца, а это уже никуда не годится.

Можно также предположить, что Бердымухамедову просто-напросто надоело, что вид из его офиса омрачался огромной башней, увенчанной позолоченной статуей предшественника.

Из панорамных окон в башне открывался вид на весь Ашхабад. Город казался необъятным, когда мы проезжали между мраморных блоков по широким улицам, однако, разглядывая его отсюда, я поняла, что он гораздо меньше. Нагромождения белых мраморных блоков, прямые, пустынные дороги. От центра по всем направлениям пролегали пески бесплодных пустынь, которые затем и вовсе исчезали где-то далеко в тумане.

Цветок пустыни

Впервые за всю поездку я осталась без языка. В Ашхабаде все говорили по-русски, а здесь был совсем другой мир, другой Туркменистан, в котором никто не понимал даже самые обычные, общеупотребимые выражения. Я решила обойтись обычным: Привет! Дети заулыбались и закивали головами. На них грязная, рваная одежда, все босиком. Как вас зовут? В ответ встречаю непонимающие взгляды. Вынув тонкий словарик, я произношу несколько приветствий, однако с моим произношением явно что-то не так, потому что они все равно ничего не поняли. В качестве последнего средства вручаю им открытую книгу, указывая на выражения пальцем.

Они разглядывают буквы с явным любопытством и снова качают головами – вероятно, никто из них не умеет читать. Вместо этого они берут меня за руку и подводят к деревянному забору позади глинобитных построек. Там, привязанные каждый к своему шесту, стоят три верблюда. Животные глядят на нас без малейшего интереса, пережевывая сено своими странными кривыми ртами. Шерсть крупными клочьями свисает с их животов, в воздухе стоит плотный запах мочи и навоза.

Молодая женщина стирает носки. На ней широкое цветастое платье; длинные волосы почти полностью закрыты шарфом. Круглое лицо, смуглая кожа. Привет! – делаю я еще одну попытку. Она прижимает конец шарфа к губам и качает головой. С легким смешком садится на стул рядом с одним из верблюдов и тянет животное за соски. Дети нетерпеливо тычут пальцами в мою камеру, и я послушно начинаю фотографировать. Увидев свои фото на маленьком дисплее, они начинают хихикать. Затем идут обратно к верблюдам и, поправляя свою грязную одежонку, улыбаются мне очаровательными улыбками.

И хотя мы всего лишь в нескольких часах езды от Ашхабада, я могла бы с таким же успехом сказать, что мы находимся на обратной стороне земного шара. Деревушка насчитывает 10–12 семей, ровно столько, скольких может напоить один колодец. В незамысловатых плоских глинобитных домах практически нет мебели. Суперсовременные солнечные батареи свидетельствуют только о том, что в ночное время здесь почти не подают электричества, которого после захода солнца едва хватает на пару часов просмотра телевизора. Маленькая открытая будка позади верблюжьего стойла служит единственным туалетом во всей деревне, однако разбросанные по земле фекалии свидетельствуют о том, что большинство населения предпочитает справлять нужду на открытом воздухе.

Закончив доить верблюда, женщина, взяв меня за руку, проводит в один из низких глинобитных домов, ее собственный. Вдоль стен расставлены сундуки, на земляном полу разложены большие подушки, круглые коврики и одна-единственная скатерть. Стены голые, если не считать коричневого ковра машинной вязки и пары фотографий: одна с изображением родителей, а другая – их с мужем свадебное фото, сделанное в Ашхабаде. На фотографии она стоит в традиционном туркменском свадебном платье, на голове плотная фата с вышивкой в белых, желтых и красных тонах. Лицо невесты скрыто за кружевами с длинными, тонкими кисточками. Муж пониже ее ростом, глядит с серьезным видом в камеру. На заднем плане возвышаются футуристические мраморные здания Ашхабада.

Я присаживаюсь на одну из объемистых подушек. Молодая женщина подходит ко мне, держа в руках чайник и сухой, как камень, хлеб. Не двигаясь с места, она наблюдает за тем, как я отламываю кусок хлеба и запиваю его чаем. Глядя на нее снизу вверх, я улыбаюсь; она улыбается в ответ. Я с улыбкой киваю. Она тоже кивает и улыбается.

– Просто замечательно, – говорю я сначала по-английски, потом по-русски, а потом на каком-то еще языке, который можно принять за турецкий.

Хозяйка улыбается и кивает головой. Я пожимаю плечами и улыбаюсь. Она тоже улыбается и указывает на хлеб и чай. Я беру кусок сухого хлеба и запиваю его чаем. Она улыбается. Я улыбаюсь. Как долго мне еще тут сидеть, чтобы не показаться невежливой? Десять минут? Четверть часа? К счастью, мне на выручку приходит мой экскурсовод Мурат. Это человек лет пятидесяти, доброго нрава, с дружелюбными глазами и смуглой кожей. И хотя по возрасту он старше всех остальных моих гидов, его можно назвать самым молодым из них во многих отношениях. С его уст не сходят улыбка и смех, он один из немногих, кто осмеливается критически высказываться о режиме.

– Это для спины, – шепчет он, указывая на подушку, на которой я сижу, и я тут же пересаживаюсь на матрас.

Мурат сообщает мне, что эта женщина, чье имя переводится как Цветок Персика, моя ровесница. С 18 лет она замужем, а теперь растит пятерых детей.

– Наверное, дел по горло?

Мурат переводит. Цветок Персика охотно кивает головой.

– Я работаю с пяти утра до поздней ночи, – отвечает она. – Всегда есть чем заняться. Пеку хлеб, ношу воду из колодца, дою верблюда, стираю одежду, прибираюсь – даже присесть некогда. А как у тебя? Сколько тебе лет? Ты замужем? Дети есть?

Мурат отвечает за меня на все вопросы. Да, замужем. Нет, детей нет. Улыбка на лице Цветка Персика сменяется жалостью.

– У вас еще есть время, – переводит Мурат, а затем что-то говорит Цветку Персика.

Та исчезает, и чуть позже возвращается с двумя кастрюлями, заполненными белой субстанцией с комками.

– Чал! – вопит Мурат, поднося ко рту деревянную ложку. – Куда лучше, чем в городе. Более свежий. Нам, турк менам, сколько ни дай чала, а все мало будет – это лучшее, что нам известно.

От напитка исходит крепкий запах дрожжей. Я подношу ложку ко рту и проглатываю содержимое, вкус которого не описать простыми словами.

– Вкусно, правда? – Мурат смотрит на меня выжидательно. – В деревне они все время его пьют, поэтому никогда не болеют.

Я зачерпываю полную ложку, затем другую. Напиток, отдающий горечью, похож на дрожжи, смешанные со старым молоком. Он обволакивает горло, а затем снова возвращается в него кислой отрыжкой. Я зачерпываю еще ложку. Если вы не будете питаться тем же, чем коренное население, то у вас нет будущего – эту аксиому мы вызубрили на методическом курсе социальной антропологии. Если не хотите, то даже и не мечтайте заглянуть глубже вовнутрь. Задержав дыхание, я проглатываю еще одну ложку.

– Я так и знал, что ты это сможешь прочувствовать, – довольно сообщает Мурат и отправляет Цветок Персика за добавкой. – Изготовление чала – трудоемкий процесс, почти искусство. Здесь, в деревне, они в этом деле настоящие мастера. Для этого нужно взять свежее верблюжье молоко, разбавить его наполовину водой и настоять. Потом добавить туда готовый чал и выдерживать смесь при комнатной температуре, пока не будет готова. Пить понемногу каждый день, доливая в нее свежее верблюжье молоко.

– А как долго обычно хранится эта смесь?

– Да по-разному. Бывает год, а бывает и дольше.

Я чувствую, что мне нужно срочно сбежать от этих кисломолочных рек верблюжьего молока, но куда? С воодушевленным видом я спрашиваю, а не посетить ли нам сельскую школу. К моему счастью, школа здесь действительно есть. Цветок Персика вызывается провести меня к одинокому домику на обочине деревни. Открыв дверь маленьким ключом, она впускает меня в спартанскую классную комнату, в которой на земляном полу стоят восемь-девять изношенных парт. На стенах висят картинки с туркменским алфавитом, проиллюстрированные красочными фигурками. Над доской в стекле и рамке висит портрет Нового президента.

– А разве сегодня выходной?

Цветок Персика качает головой и начинает длинное объяснение.

– Учитель заболел, – переводит Мурат.

Как только за Цветком Персика закрылась дверь, ферментированное верблюжье молоко тут же дает о себе знать. Мелкими перебежками я мчусь к туалету и успеваю как раз вовремя.

В наступившей темноте у меня появилась прекрасная возможность как следует разглядеть стены в туалете. При свете прикрепленного ко лбу фонаря мне начинает казаться, что они ожили и закачались, подобно волнам.

* * *

– В апреле Каракумы прекрасны и гостеприимны, – сообщает мне Мурат.

Мы проезжаем через плоский ландшафт, который хоть и однообразен, но вместе с тем находится в постоянном движении. Однако, как ни странно, ощущение монотонности от этого только усиливается. Начинает казаться, что время словно бы остановилось и что мы сами застыли на месте.

Я и предположить не могла, что пустыня может быть такой. В отличие от коричневых, неизмеримых и безвременных, застывших волн Сахары, Каракумы наполнены красками. Песчаная почва покрыта прозрачным травяным покрывалом. В тени взобравшихся на дюны корявых кустарников и низких изогнутых деревьев прорастают белые и желтые цветы. Средь бела дня на безоблачном небе вовсю палит солнце, но вечерами здесь стоит прохлада, которая по ночам сменяется заморозками. И сколько бы Мурат ни давал мне выделенных нам турагентством грязных военных спальных мешков, я неизменно замерзаю, лежа в своей палатке в ожидании утреннего рева верблюда.

– Скоро солнце снова выжжет все признаки жизни, и пейзаж, растеряв все свои цвета, превратится в коричневый, – продолжает Мурат. – Здесь и тогда красиво, но вид будет более суровым.

Пустыня Каракум охватывает более 70 % сельской местности Туркменистана. В переводе Каракум означает «черный песок», и в далеком прошлом этого названия было достаточно, чтобы вызвать страх у исследователей и торговцев. Пустыня Каракум считалась одним из наиболее опасных этапов Шелкового пути: зимой погонщики караванов попадали в сильные снегопады и суровые шторма, а летом здесь стояла жестокая жара. Обитавшие в пустыне дикие кочевые племена не всегда были настроены дружественно. Многие обогащались, грабя проходящие караваны и продавая путников на невольничьих рынках в Хиве.

Постепенно краски теряются, теперь вокруг уже все коричневое. Кусты и приземистые деревья сбросили с себя зелень.

– Скоро люди, – сообщает Мурат.

На этом месте, переплетаясь в причудливые узоры, продолжают виться дорожные колеи. С вершины холма на горизонте виднеется небольшая долина с квадратными глиняными постройками, которые вот-вот сровняются с землей, на которой стоят. Если бы не солидные, припаркованные рядом с домами автомобили, можно было бы подумать, что мы попали в Средневековье (вероятно, когда-то раньше оно именно так и выглядело). Из свидетельств путешественников тех времен, мы узнаем, что в большой мере благодаря своему изолированному местоположению городок Дамлы, насчитывающий более тысячи лет, всегда имел надежную защиту от нашествия племенных орд. Сюда не решались проникать даже воины Чингисхана.

Мы останавливаемся на вершине долины, где проживает первая семья. Две юные дочери, хихикая, выходят навстречу и проводят нас в юрту – типичную для Центральной Азии круглую тяжелую палатку, расположенную неподалеку от крошечного глинобитного домика. Из отверстия посреди крыши внутрь проникают толстые лучи дневного света. Пол и стены покрыты множеством ковров красного цвета, шнурков и кисточек, что придает такой уют интерьеру круглого помещения, что чувствуешь себя почти как в бревенчатом домике. Мы садимся на мягкий, красочный матрас, и я уже привычно прислоняюсь к большой подушке спиной. На женской половине, в небольшом кухонном уголке справа от входа, сестры режут лук и помидоры. Обе стройны и подвижны, с крошечными узкими глазами и покрытой тонкими морщинками кожей. Выглядывая из-за горшков, внимательно наблюдают за нами, наверное считая, что мы их не видим. У меня возникает мысль, что, вероятно, большим грехом считается то, что они до сих пор не замужем, однако впоследствии узнаю, что им всего лишь 19 и 21 год. Самую младшую зовут Огульнар, она пришла в мир как Богом данная: в переводе «Нар» означает «плод граната», а «Огуль» переводится как «сын». У родителей были две дочери, но не было сыновей, и они надеялись, что Господь услышит их молитвы. Плод граната символизирует сына. И Бог их услышал. Мать забеременела еще три раза и каждый раз родила по сыну.

Приготовленный сестрами горячий суп обжигает; у него вкус солнца и зеленых яблок. Старшая отправилась на улицу мыть посуду. Стоящая у входа в палатку Огульнар смотрит на нас. Застенчивая улыбка демонстрирует отсутствие переднего зуба. В руках у нее большая толстая тетрадь.

– Иди почитай нам, – зовет ее Мурат.

Она медлит, не двигаясь с места. Мурат подзывает еще раз, а потом еще, и только тогда она приходит и садится вместе с нами. Затем начинает читать. Полузакрыв глаза, она декламирует стихотворение из своей записной книжки. Голос у нее на удивление сильный. Звуки чужого языка наскакивают друг друга и с каждым вздохом сцепляются вместе, напоминая незнакомую песню без мелодии. О, Каракум! – это было единственное, что мне удалось понять, однако у меня было чувство, будто я понимала абсолютно все. Это была хвалебная песнь пустыне, своей стране, небу, песку, и всему вокруг. Мурат начал старательно переводить:

О Каракумы, о черный песок!

Ты вечно изменчив и всегда постоянен!

О, Каракумы, что дали мне жизнь!

От вас получаю я все, что мне нужно!

О, Каракумы, пустыня моя!

Что в жизни бы делала я без тебя?

Смотреть на тебя никогда не устану я.

Ты новому учишь меня.

Твои травы нас лечат,

Водами своими нас поишь.

И деревня, где живу я,

Что взрастила меня,

Здесь всегда есть кто-то, кто подаст совет

И кто всегда готов на выручку прийти.

О, Каракум, я не покину тебя никогда!

О, деревня моя,

Навсегда ты останешься домом моим.

И хотя, возможно, весь смысл исчез в результате спонтанного перевода Мурата и моего изложения, я все же попыталась как можно точнее процитировать поэзию Огульнар, которая тем временем продолжала зачитывать новую страницу, но теперь уже из другой тетрадки. Я не знаю, сколько всего было у нее этих тетрадок, тщательно исписанных старательным почерком, заполненных строками, полными восхищения таким крошечным и одновременно таким огромным миром, в котором она живет. Родители сами не понимают, в кого у них уродилась такая дочка. Вместе с другими детьми она ходила в сельскую школу, да и вряд ли ей удалось осилить хоть одну книгу, не говоря уже о стихотворных сборниках, которых здесь попросту не сыскать. Она начала писать сразу, как только научилась различать буквы. Когда внезапно приходили стихи, она вдруг становилась отстраненной и замыкалась в себе, и в такие моменты семья понимала, что она готова вот-вот умчаться прочь от кипящих кастрюль и коз с полным выменем, скрыться от всех только для того, чтобы начать заполнять стихами очередную страницу одной из своих толстых тетрадок.

* * *

Несколько дней подряд прошли в трясущемся джипе, мчавшемся по едва различимым, неровным следам на песке, через плоскую равнину с ее неизменным пейзажем. Вот это и есть настоящий Туркменистан. Более половины туркменов, составляющих население небольших поселков и деревень, окруженных пустыней, живут практически впроголодь. Должно быть, все эти мраморные белые здания, сверкающие машины и ухоженные жители Ашхабада бедным крестьянам представляются как Диснейленд, как мираж.

По уровню безработицы Туркменистана нет никакой статистики. В последний раз подобные данные по этой стране упоминались в 2004 г., в Книге фактов ЦРУ, и на тот момент она составляла примерно 60 %. В том же самом году Туркменский национальный институт государственной статистики и информации сообщал, что уровень безработицы в стране остается стабильным, удерживаясь на уровне 2,6 %. Около половины населения занято в сфере сельского хозяйства. Этот сектор составляет 7 % валового национального продукта всей страны.

Большинство туркменских крестьян, таких как семьи Цветка Персика и Огульнар, существуют на доход, который получают от своей земли, верблюдов и коз, не принимая участия в разделе прибыли от газовой экономики. Эти бедные крестьяне обособленно живут и умирают в своих деревнях, будучи полностью отрезанными от современной жизни страны, которая вращается вокруг городской жизни, газовых электростанций и мраморных дворцов политической элиты.

Однако же наиболее теплый прием мне оказали именно здесь, среди этих бедных людей, имущество которых насчитывалось несколькими горшками да парочкой верблюдов и стадом коз. Должно быть, местное население жило так же уединенно и в советские времена, потому что, даже несмотря на несколько поколений русской гегемонии и социалистических школ, почти никто здесь не понимал ни слова по-русски. Где бы я ни находилась, даже несмотря на отсутствие общего языка, меня везде принимали как родную дочь. Улыбаясь, махали мне из юрт и простых глинобитных хижин, а потом делились тем немногим, что было в наличии: чашкой чая, миской ферментированного верблюжьего молока, куском черствого хлеба.

Но большую часть времени мне все же пришлось провести на переднем сиденье, за закрытыми дверями «ланд-крузера», выделенного турагентством. Пустыня оказалась безлюдным местом. Мы могли ехать по нескольку часов, а иногда и целый день, без единой остановки, никого не встретив по пути. Каждое утро было похоже на предыдущее, дни сливались воедино. Однообразие нарушалась только откормленными песчанками, которые с озорным видом пересекали хрупкие границы колеи, да беркутами, лениво парившими где-то в воздухе над горизонтом. Время от времени на глаза нам попадался какой-нибудь простенький обветшавший жилой вагончик одинокого пустынного кочевника, а в редких случаях удавалось разглядеть в тумане скопление палаток или глинобитных домов.

Бензин в Туркменистане дешевый, и билеты на внутренние рейсы, можно сказать, почти задаром, однако турагентство решило не обременять себя составлением маршрута, используя дешевые транспортные средства, а отправило меня через всю страну – сначала в один, а потом в другой конец. Во время долгих поездок мое единственное окружение составляли водители и гиды. Одни пробыли со мной несколько дней, другие, проведя пару часов за баранкой, высаживались на каком-нибудь перекрестке или в одном из городков, где нам доводилось останавливаться. Представители турагентства были моим единственным контактом с жителями страны победившей диктатуры. Но они-то и служили ключами. При отсутствии всех остальных им приходилось быть моими ключами. Повсюду в городах присутствовала слежка властей. Хотя мне было позволено вполне свободно перемещаться по Ашхабаду, я не рисковала завязывать ни с кем никаких разговоров, кроме, разве что, о повседневных вещах, например заказать кофе или поторговаться о цене на ковер. Туркмен рискует жизнью не только когда критикует режим, но и просто контактируя с иностранным гражданином – уже само по себе это может выглядеть подозрительным. Пребывая вдали от основных городов, я полностью зависела от гидов и водителей, которым по совместительству приходилось выполнять роль моих переводчиков: в сельской местности народ говорит только по-туркменски.

Проникнув в отдаленное ущелье Янги-Кала, я осмелилась задать одному из шоферов политически чувствительный вопрос. До ближайшего поселения оставалось несколько сотен километров, и мы находились в полнейшем одиночестве. Оглушительная тишина прерывалась редкими порывами ветра. Пейзаж, открывавшийся перед нашими глазами, переливался жесткими гребнями песчаных волн. Вокруг нас разворачивались нагромождения красного, зеленого и белого цветов, существующих в этой местности в течение многих миллионов лет.

Восемнадцатилетний шофер смотрел на меня вытаращив глаза. Вероятно, подобная реакция недоверия могла бы последовать только на вопрос о том, не спит ли он с собственной матерью.

– О президенте нельзя даже думать критически, – ответил он серьезно, после чего приступил к лекции про бесплатный газ, бесплатное электричество, бесплатную воду, бесплатную соль и бензин, который тоже почти бесплатный.

Дабы привести еще один убедительный аргумент, он, отдернув рукав своего свитера, продемонстрировал мне наручные пластмассовые часы черного цвета. Из-под секундной стрелки улыбкой Моны Лизы улыбался президент-стоматолог.

– Нам всем выдали эти часы в тот день, когда наш добрый президент пришел с инспекцией нашей школы, – сказал он. – Он работает день и ночь, пытаясь улучшить условия жизни своего народа. Нет, его критиковать нельзя! Если я кого и должен критиковать, то только себя.

– А почему ты должен себя критиковать?

– Потому что я недостаточно хорошо работаю. Каждый из нас несет ответственность за строительство нашей страны.

Ответ прозвучал с детской верой и одновременно с некоторой суровостью, вероятно мало отличаясь от формулировки, которую дал бы в советские времена верующий коммунист. Меня это не удивило. Молодой шофер был рожден именно в таком мире, и за незнанием другого не мог ни с чем его сравнивать. На протяжении всей жизни ему заливали в уши пропаганду о превосходстве президента и милости режима. Поэтому неудивительно, что его вера была крепка.

Нельзя сказать, что его аргументы были совершенно необоснованными. Одна из причин расшатывания режима в Северной Корее, например, тот факт, что государство не в состоянии обеспечить население товарами первой необходимости. Ложась каждую ночь спать голодным, трудно поверить, что ты живешь в лучшей стране мира. А поскольку все туркмены имеют доступ к бесплатным товарам, таким как газ, соль и отчасти бензин, то даже у самых бедных из них создается ощущение того, что государство о них заботится. Но самое главное заключается в том, что здесь никто не ложится спать голодным.

* * *

Я надеялась, что остаток пути через пустыню к руинам города-оазиса Дехистана, и далее к современному нефтяному центру Балканабату мне удастся проделать без проводника. Это позволило бы сэкономить немного денег, к тому же я посчитала, что одного шофера будет более чем достаточно. Но турагентство все-таки прислало мне в сопровождение Максата, приведя для этого множество доводов. Например, о том, что дорога пролегает через национальный заповедник, и без проводника у меня возникнут проблемы на контрольно-пропускных пунктах. Или о том, что совершать такое длительное путешествие в одиночку лишь в компании шофера мне будет скучно. Помимо этого, мне сообщили, что шофер не слишком хорошо знаком с маршрутом и поэтому ему нужен кто-то, кто бы знал местность и сумел из мириад дорог выбрать единственно верную.

– Раз сказали – значит надо, – ответил Максат, когда я передала ему слова директора турбюро.

Он был почти мой ровесник, ростом чуть повыше среднего туркмена, с широкими плечами и скуластым, мужественным лицом. Коротко остриженные черные волосы, тонкие и чувственные губы, при удачном ракурсе его профиль даже чем-то напоминал Тома Круза. Но лишь до того момента, когда он впервые улыбнулся, обнажив стройный ряд золотых зубов.

– Зачем тебя прислали?

– Раз сказали – значит надо, – повторил он, сощурив глаза.

Максат был славный парень, однако о руинах не имел ни малейшего представления. Когда мы прибыли в Дехистан, он без малейшего интереса топал по грязи курганов и зачитывал мне вслух краткую справку из путеводителя:

– Дехистан являлся крупнейшим и наиболее важным городом в Западной Туркмении в период между X и XIV вв. Часть минарета была построена Абу Бини Зиядом в 1004 г. Из мечети Мухаммеда Хорезмшаха до наших дней сохранилось только 18 м. Площадь города, окруженного двойным укреплением, составляла 200 га. В XV в. город был полностью оставлен.

Так как в те далекие времена из всех строительных материалов предпочтение отдавалось сухой глине, то теперь на месте стен большинства зданий оставались лишь заросшие холмики и неровности в земле. Я плелась по песку, пытаясь представить себе, какой вид был у города в те времена, тысячу лет назад, когда внутри городских стен еще кипела жизнь.

– Ты скоро закончишь? – поинтересовался Максат после пятиминутного пребывания на месте.

– Не думаю.

В конце концов, мы проделали восьмичасовый путь, чтобы здесь оказаться. Прошло еще минут пять.

– Ну все, что ли?

– Нет еще.

– Ничего будет, если я подожду тебя в машине?

– Ну конечно.

Несмотря на это, пока мы были в пути, рот у Максата не закрывался. В особенности он любил поговорить про шпионов.

– Ровно четверть моих туристов оказались шпионами, – сообщил он мне доверительно.

– С чего ты взял?

– Вычислить несложно. По отличительным знакам.

– Каким, например?

Его вдруг понесло.

– Шпионы никогда не смотрят в глаза, они все время носят солнцезащитные очки, даже в помещении. Ботинки у них всегда начищены до блеска. Фотографируют не руины, а людей, и всегда притворяются, будто не понимают по-русски.

– Но я ведь тоже фотографирую людей.

– Ты не шпионка.

– А откуда ты знаешь?

– По обуви определил.

Я не успела спросить Максата о том, что он думает о президенте, как он меня опередил.

– Диктатура это хорошо, – заявил он на ровном месте. Наконец-то удалось перевести разговор на эту тему. – Мы находимся в переходном периоде, поэтому нуждаемся в крепком лидере. В Туркменистане насчитывается пять главных племен и множество мелких. Если бы не наш президент, они бы давно уже все между собой передрались. Благодаря нашему президенту, в стране теперь царят мир и процветание.

– А его портреты обязательно повсюду развешивать? – спросила я.

– Лицо нашего доброго президента настолько дружелюбно, что оно могло бы принадлежать кому угодно. Его лицо – это лицо всей туркменской нации.

Ближе к вечеру Максат вытащил бутылку водки, сообщив, что это на троих. Большую часть выпил сам, а затем перевел разговор на президента Путина:

– Это хороший человек. Он сразу все постиг!

– Что постиг?

– Да то, что гомосексуализм противоестествен. Такие вещи разрешать нельзя. Это путь вниз, но вы, европейцы, этого никак не хотите понять. К счастью, в Туркмении все гомосексуалисты находятся под контролем.

* * *

Однако не все предоставленные фирмой представители обладали одинаковой верой в правительство. Среди экскурсоводов и водителей старшего поколения попадались и такие, которым методы президентской пропаганды были совсем не по душе. Одним из таких был Бекдурды, подвозивший меня пару километров до перекрестка, на котором меня забирал другой шофер. За краткое время нашего совместного путешествия он успел рассказать историю о своем сыне, у которого от рождения был слуховой дефект. Туркменские врачи ничем не смогли ему помочь, посоветовав родителям обратиться с молитвой к Богу. Однако, в отличие от них, российские медики были готовы восстановить мальчику слух с помощью операции, считающейся вполне рядовой в большинстве стран Запада.

– Одна из клиник Санкт-Петербурга согласилась предоставить нам бесплатную медицинскую визу, однако пришлось платить большие деньги и покупать туристическую. И все потому, что в теории в Туркменистане существует полноценная система здравоохранения, поэтому считается, что для лечения нет никакой необходимости покидать страну. Подобные действия воспринимаются как скрытая критика, и всех обладателей медицинской визы останавливают прямо в аэропорту.

Подобно большинству туркменов, Бекдурды вместе с сыном выехали якобы под предлогом отпуска. А так как инвалидность сына была не видна глазу, им удалось без проблем проскользнуть. Однако тех туркменов, у которых внешние признаки болезни налицо, как правило, задерживают в аэропорту и отказывают в выезде, даже если те сообщают, что просто едут «в отпуск».

Операция в Санкт-Петербурге прошла успешно. Когда они вернулись в Туркменистан, сын стал слышать. Вероятно, туркменские врачи впоследствии сделали у себя журнале отметку о том, что Бог услышал молитвы родителей.

– Они нам лгут, – замечает с горечью Бекдурды. – Правды нам не говорят. Рассказывают, как все хорошо, но просто обернитесь вокруг. Посмотрите на наши дырявые дороги, которые разваливаются буквально на глазах. На наши дома со сквозняками, в которых постоянно гуляет ветер. Ни у кого ни денег, ни свободы.

* * *

После того как самый старший из моих провожатых, Мурат, начал рассказ про Туркменбаши, наша машина неожиданно застряла.

– Он и с самого начала был сумасшедшим, но со временем становился все хуже и хуже. Ему было даже невдомек, что народ просто смеялся за его спиной. Его именем называли школы и деревни, получая за это денежные воздаяния.

Всякий раз, говоря о президенте и правительстве, он понижал голос, даже несмотря на то, что в этих диких черных песках мы были совершенно одни. Мы все ехали и ехали – и, проехав полстраны, удалились от узбекской границы в самую глубь пустыни. Дорог здесь не было, только следы от колес в песке. Если кому-то не повезло в этих краях – заканчивался бензин и машина застревала, – он рисковал застрять здесь на несколько дней, а то и на неделю в ожидании, пока его не обнаружат.

– Туркменбаши считал, что его любят, но большинство народа его ненавидело. Его тайно проклинали и желали ему смерти. Многие считают, что из-за этого он так рано скончался.

Под нами вращались колеса, автомобиль шатало во все стороны, но выехать все же никак не удавалось. Пробормотав что-то по-туркменски, Мурат толкал машину плечом, и ему удалось переместить ее на несколько метров вперед. Тогда он дал полный газ, но уже на полпути к холму колеса вдруг сдались песку, и мы снова застряли.

– Все в порядке, не стоит нервничать, – успокаивал меня Мурат.

Выйдя из машины, он вытащил из багажника домкрат и, установив его под колесами, попробовал включить зажигание. Колеса вхолостую завращались в песке, но машина так и не двигалась с места.

– К счастью, новый президент лучше, чем предыдущий, – сказал Мурат, пытаясь дать задний ход. – Он хотя бы вернул старые названия месяцам и неделям, но он ведь тоже принадлежит к старому советскому поколению. Он во всем копирует Путина, тоже хочет выглядеть как спортсмен и атлет. Я иногда думаю – а найдется ли здесь хоть кто-нибудь, кто наконец скажет королю, что он голый?

На этот раз мы уже почти взобрались на вершину откоса, но машина в очередной раз забуксовала, и под передние колеса забился песок.

– Я надеюсь только на то, что новое поколение изменит страну, ведь многие учились за границей и успели повидать мир, – продолжает Мурат, снова давая задний ход. – Не волнуйся, все в порядке. А вот главная проблема настоящего режима заключается в том, что они не хотят слышать критику. Перемен боятся панически. Однако я все равно уповаю на нашу молодежь. Они – наше будущее.

В конце концов, с четвертой попытки все получилось. Сначала над бугром приподнялись передние колеса, а за ними и задние. Перед нами снова простиралась плоская и непредсказуемая пустыня. Мурат попытался скрыть явное облегчение.

Падение диктатора

За неделю до великого события все видеоклипы на большом экране в Ашхабаде с сюжетами на тему трудовых будней президента неожиданно заменили показом лошадей. В газетах появилось множество статей о лошадях, и содержание всех телепередач было посвящено исключительно лошадиной тематике.

За три дня до великого события в одной из крупнейших русскоязычных газет Туркменистана я с удивлением прочитала взятое у меня интервью. В интервью эта самая Э. Фатланд выражала свое восхищение высоким уровнем туркменских конных скачек. Она расточала похвалы сказочной стране Туркменистан и ее необычайно гостеприимным жителям. Иллюстрация к статье изображала меня, сидящую посреди пустыни верхом на лошади. В самом начале моего путешествия турфирма и в самом деле отправила меня в верховую поездку по пустыне, но мне не сообщили о том, что фото из этой поездки в конечном итоге появится в газете. Не могу я также и припомнить свою беседу ни с одним журналистом.

За день до события был организован большой конкурс красоты для лошадей. В 6 часов утра прибыл автобус, который должен был отвезти нас на ипподром. Он был плотно набит мужчинами в выглаженных костюмах и женщинами в красных платьях. В моем практичном дорожном наряде я чувствовала себя слегка затрапезно, однако менять что-то было уже слишком поздно. Водитель автобуса благополучно провел нас через кордоны полиции и контрольно-пропускные пункты, и вот мы уже оказались далеко за пределами города. На последних километрах вдоль обочин дороги, с полуметровым интервалом друг от друга, были декоративно расставлены студенты, державшие в руках белые пластмассовые цветы.

Половина Ашхабада приехала сюда, чтобы поглазеть на коронацию самой красивой туркменской лошади. За ипподромом стояли на парковке ряды белых автобусов. Море черных кос и красных платьев продвигалось от парковки к входу. За оградой стояли группы студентов с цветами и туркменскими флажками в руках. Должно быть, стояли они там довольно долго. Они послушно помахивали маленькими флажками, в их лицах не сквозило ни малейшего намека на улыбку. Разумеется, сверкающий новизной ипподром, снаружи которого толпились группы танцоров, был весь из белого мрамора. Я остановилась, чтобы сделать попытку их сфотографировать, но меня тут же бесцеремонно подтолкнул вперед авторитетный человек в костюме: Hurry, hurry![5] Обычно на организацию такого рода мероприятий привлекаются туркменские студенты и государственные служащие. Выбор самой красивой лошади Туркмении, так же как и предстоявшее завтрашнее мероприятие, были в числе важнейших праздников. Помимо них существовал ряд различных мелких и крупных общественных мероприятий, в среднем от 40 до 50 в месяц. Все события, даже самые мелкие, отмечаются основательно – от открытия новой спортивной школы до церемонии запуска нового моста. День рождения Туркменбаши, разумеется, больше не отмечают, но 18 февраля празднуется торжественно и помпезно, ведь именно в этот день зубной техник принял на себя полномочия президента. На трибунах принято соблюдать строгую сегрегацию. Передние ряды стульев зарезервированы для длиннобородых стариков в голубых кафтанах. Позади них – грудастые пожилые женщины в цветастых платках и синих жилетах. Студентки в красных платьях сидят справа, а молодые люди в костюмах – слева. Нас, разодетых во все цвета иностранцев, усадили позади, почти в самый конец, хотя нас даже не хватило бы на целый ряд.

Ровно в 7:00 часов двери закрылись, однако к этому моменту здесь не оставалось уже ни одного свободного места. На ипподроме не было никаких признаков активности, но на больших экранах можно было наблюдать за мелькающими руками танцоров, стоявших на площади снаружи. Неподалеку кружила молодая журналистка из государственного телеканала, поочередно беря интервью у VIP-гостей. Каждому, кто желал высказаться, уделялось довольно много времени, чтобы уж точно убедиться, что журналистка получила всю информацию. Программное время необходимо было обязательно чем-то заполнить, вне зависимости от того, был ли повод для новостей. Пребывая в отчаянии, журналистка переходила от одного пожилого мужчины к другому, а затем направилась в сторону почетных гостей. Когда вместе с оператором они оказались поблизости от нашего ряда, где сидели опрятно одетые иностранцы, у обоих заблестели глаза. И прежде чем я осознала происходящее, я уже стояла перед камерой и слышала, как будто со стороны, свой собственный голос, произносивший: «Доброе утро, Туркменистан!»

В огнях туркменской рампы в течение трех минут мне удалось вспомнить немало, однако под конец я пришла в ужас при мысли о том, что забыла передать свои праздничные поздравления президенту. Ведь меня строго об этом предупреждали. Мне позволялось говорить все, что взбредет в голову, однако при этом не забывать улыбаться. Что бы я ни говорила, все будет продублировано на турк менский.

На голубом небе светило солнце, но нас посадили под крышу. Под порывами прохладного северного ветерка стучала зубами сидевшая по соседству от меня итальянка. Притопывая ногами, я смотрела на часы. Было почти восемь, а на поле все еще не наблюдалось никаких признаков жизни. Молодая журналистка по второму кругу брала интервью у одного из почетных гостей. Сидящие перед нами студентки оживленно беседовали, не обращая внимания на холод. По всему было видно, что они уже привыкли работать в массовке, и теперь девушки сидели и щедро делились с нами и друг с другом припасенными по случаю орехами и сухофруктами. Я снова посмотрела на часы. Пять минут девятого. Итальянка глубоко вздохнула.

В восемь часов десять минут жокей вывел на площадку лошадь. За ним появился еще один, а затем еще. В общей сложности вдоль барьеров выставили девять лошадей. Чтобы оживить процедуру голосования, менеджер нашей турфирмы решила сыграть со мной в игру «угадайка», задав вопрос: какая из представленных лошадей, на ваш взгляд, самая красивая? Я выбрала ту, что стояла под восьмым номером, с блестящей шерсткой золотисто-коричневого цвета.

У туркменов есть две большие страсти: одеяла и лошади. В отличие от своих северных соседей, казахов, туркмены даже и не прикасаются к конине. Они почти религиозно поклоняются лошадям, в особенности ахалтекинской породы, туркменской скаковой. Эта порода считается одной из старейших в мире и славится на весь мир своей выносливостью. Не будучи слишком крупными по размеру, ее представители обладают стройными, хорошо сложенными телами и отливающей металлическим блеском шерстью. Так как их шерсть характеризуется особым золотисто-коричневым оттенком, их еще называют «золотые лошади». Поговаривают, что после того, как королева Елизавета получила их в качестве подарка от Никиты Хрущева в 1956 г., ее конюхи безуспешно пытались отмыть золотую окраску ахалтекинцев, решив, что русские перекрасили лошадей, пытаясь произвести на нее впечатление.

При Сталине эта порода чуть было не исчезла с лица земли. Покорив Туркмению, советские власти запретили жителям держать в частном владении лошадей, обязав крестьян выбивать их на мясо. В какой-то момент на весь Советский Союз осталось всего 1250 ахалтекинцев. Для того чтобы продемонстрировать московским властям свои уникальные скачки, в 1935 г. группа наездников отправилась из Ашхабада в Москву, проделав путь длиной 4100 км. Они ехали днем и ночью в течение 84 дней, зарегистрировав рекорд в книге «История Туркменской Социалистической Республики». Со временем пришлось удовлетворить требование туркменов о прекращении массовых побоищ. Летом 1960 г. во время Олимпиады в Риме ахалтекинцы выиграли золотую медаль, и с тех пор для туркменской лошади наступил более светлый период. На сегодняшний день ахалтекинцы – неотъемлемая часть концепции проекта по строительству туркменской нации. Каждый город может похвастаться новым ипподромом, к тому же Туркменистан – единственная страна в мире, где есть конное министерство.

Ровно в 9:30, после трехчасового ожидания, зрители внезапно повскакивали со своих мест и все, как один, дружно зааплодировали. Глаза публики были обращены к центру ипподрома, где теперь с улыбкой стоял человек в зеленом пиджаке с головой, покрытой традиционной шапочкой из телячьей кожи. Человек в зеленой куртке был не кто иной, как добрый президент собственной персоной. На окружавших меня гладких лицах невозможно было прочитать ни единой мысли. Были ли они счастливы? Или им было все безразлично? Сквозь аплодисменты прорвался звучный мужской голос. С большим чувством он пафосно представил каждую лошадь, как если бы она была последней представительницей рода парнокопытных на Земле. Каждую лошадь продемонстрировали улыбавшемуся и кивающему президенту.

– Все эти лошади – подарок президенту, – кисло прошептал Мурат. – Соревнование еще не началось.

Итальянка закрыла голову руками и застонала.

Когда мимо провели лошадь с золотисто-коричневой шерстью, президент вдруг ни с того ни с сего заявил, что желает на ней прокатиться. После того как голос диктора громко объявил решение президента, казалось, аплодисментам публики не будет конца.

А затем президент без каких-либо объяснений просто взял и исчез. Вероятно, он решил пообедать или сделать важный телефонный звонок. А может, собрался прилечь отдохнуть. Что бы ни было причиной его ухода, он не появлялся довольно долго. В его отсутствие все как будто погрузилось в другое измерение, это был самый настоящий период безвременья, мы словно впали в режим спячки. Солнце было уже в зените, но мы так и продолжали сидеть в тени. Я пыталась пошевелить тем, что осталось от моих пальцев. Взгляд итальянки был мрачен.

Мне вдруг начало казаться, будто публика обладала какой-то необыкновенной способностью предугадывать все передвижения президента, поскольку незадолго до его появления все вдруг поднялись со своих мест и захлопали. Президент снова вышел на площадку, улыбаясь и раскланиваясь во все стороны. Одним маскулинным движением смахнул он с себя зеленую куртку и, одетый во все белое, словно бог, вскочил на золотую лошадь. Проделав за пару минут несколько небольших кругов, он с помощью жокея заставил свою лошадь осторожно поклониться. Судя по всему, неуемное ликование подбодрило президента, потому что, когда вывели девятую, последнюю по счету лошадь, ему пришло вдруг в голову столь же замечательно прокатиться и на ней. На этот раз вместо того, чтобы проделать небольшой круг, он решил проехаться по всему полю. Каждый раз, когда он переходил на рысцу или галоп, публика одаривала его бодрыми аплодисментами, однако большую часть пути он все же в величественном темпе прогарцевал. Зрители стоя следили за ним до тех пор, пока его фигура не превратилась в небольшую точку на дальней стороне ипподрома. Казалось, что даже взгляды сидящих впереди меня студентов были прикованы к нему, а сам президент, купаясь в солнечных лучах, имел вид добродушный и довольный.

– Всегда одно и то же, – пробормотал Мурат тихо, чтобы только я могла его расслышать. – Шоу одного актера. На самом деле никому неохота здесь находиться.

Когда президент под новый взрыв аплодисментов удалился в свою ложу, соревнование наконец началось.

На площадку вывели великолепных скакунов полудиких пород, сначала без седла, чтобы при солнечном свете можно было хорошенько рассмотреть их мышцы и сверкающую шерсть, после чего на них надели искусно украшенные уздечки, шелковые накидки и великолепные седла. Диктор своим патетически-торжественным голосом представлял каждую входившую лошадь, и с каждым новым экземпляром его голос поднимался до новых высот энтузиазма, пока под конец не достиг северокорейского размаха. После того как все лошади были должным образом представлены и международное жюри удалилось для принятия решения, наступил новый период ожидания. Минуты превратились в часы. Можно предположить, они там действительно что-то бурно обсуждали. Можно предположить, что, потягивая обжигающий кофе, они сидели, наслаждаясь разговорами в теплой, хорошо протопленной комнатке для жюри. Можно предположить и то, что они просто решили вкусно пообедать вместе.

Во всяком случае, нам было предоставлено достаточно времени, чтобы задаться вопросом: а что же они там все-таки поделывают? Исчерпав ресурс почетных гостей, несчастная журналистка начала бросать долгие взгляды в нашу сторону. На этот раз главный удар приняла на себя итальянка.

– Дорогие туркмены, – начала она. – Примите мои поздравления!

Репортерша аккуратно прокашлялась, и женщина выпрямилась, широко улыбнувшись:

– Прежде всего, я хочу поздравить президента с этим замечательным мероприятием. Примите мои поздравления! А еще я желаю всему туркменскому народу…

Ближе к полудню из громкоговорителя раздался дребезжащий голос, объявивший о том, что международное жюри приняло наконец решение. Под оглушительные возгласы и аплодисменты взад-вперед водили черную нервную лошадь. Исполненный законной гордости владелец в качестве премии получил белый спортивный автомобиль. Публика с энтузиазмом аплодировала. На этот раз энтузиазм казался неподдельным, вероятно потому, что мероприятие близилось к финалу. Наконец-то мы были свободны. Повскакивав со своих мест, зрители устремились к выходу.

Снаружи по-прежнему стояли те же построенные девочки с цветочками и с каменным выражением на лицах. Танцоры все также кружились в колоннах, но теперь движения их рук были более скованными, а улыбки натянутыми.

Я вышла на солнце. На этот раз мне удалось почувствовать свои пальцы.

Вечером позвонил Мурат. Речь его была полна слов сожаления, но в голосе чувствовалось облегчение. Он сообщил мне, что приехала новая пара из Франции и ему придется сначала встречать их в аэропорту, а затем показывать город. Это означало, что он не сможет сопровождать меня для участия в завтрашнем лошадином мероприятии, хотя это и входило в его программу.

– Как я уже сказал, мне очень жаль, но ведь ты и сама как-нибудь справишься? Просто следуй за другими иностранцами.

По-моему, впоследствии ему пришлось крепко пожалеть о том, что он не пошел тогда вместе со мной.

На следующее утро, когда я спустилась в холл гостиницы, на часах еще не было шести. Не успев похвалить себя за пунктуальность и дисциплину, я услышала окрик шофера, который уже давно нетерпеливо меня дожидался:

– Почему так поздно? Еще пару часов назад город был полон людей и автобусов, а теперь все уже давно разъехались!

– А мы что, сами не сможем туда отправиться?

– Да вы с ума сошли! Повсюду полиция и контрольно-пропускные пункты. Пропускают только тех, у кого есть разрешение.

К великому счастью, нам все-таки удалось остановить один из последних автобусов, битком набитый празднично одетыми людьми и телеоператорами, и мы отправились в путь. Через полчаса автобус остановился у ипподрома, который сегодня выглядел более внушительным и праздничным, чем вчера. На этот раз все было поставлено на широкую ногу. Автобусная стоянка так и кишела охранниками, а в проходах толпились девушки с цветами. Я попыталась сосчитать количество автобусов, но спустя время отказалась от своей затеи.

В отличие от вчерашнего ипподрома, этот был без крыши. Утреннее солнце успело прогреть пластиковые стулья. Меня усадили рядом с мужчинами в дорогих костюмах и группкой оживленно щебетавших француженок. Вероятно, это были жены инженеров французской строительной компании Bouygues, на счету которой числится немало престижных проектов Ашхабада.

Стайка женщин разносила программки с расписанием времени забегов. Здесь придерживались планов! Временных границ! Первый забег стартовал в 8:30, а все остальные семь гонок – после 11:00. На программках была изображена каждая лошадь в отдельности и с наездником и перечислены имена тренеров и владельцев. В большинстве случаев владельцем был сам президент Туркмении или какое-нибудь общественное лицо.

Умудренная опытом вчерашнего дня, я прихватила с собой побольше одежды, дабы защитить организм от переохлаждения. Если слои свитеров еще можно было с себя снять, то с шерстяными легинсами дело обстояло гораздо хуже. До восьми было еще далеко, а по моей спине уже градом катился пот. Прошел целый час, пока на поле не начало происходить какое-то движение. Ни лошади, ни выстроившиеся перед стартовой линией жокеи внешне не имели ничего общего с теми, кто был изображен на программке. Как и полагается, наездники были одеты в традиционные туркменские одежды, с овечьими шапками на головах. Каждого из них обстоятельно представили на туркменском языке. При появлении последнего из них публика мгновенно вскочила со своих мест, разразившись шквалом таких неистовых и продолжительных аплодисментов, что нетрудно было догадаться, что этот самый наездник – президент собственной персоной. В красном пиджаке и белой шляпе, он в ожидании восседал на своей лошади под третьим номером.

– Для владельцев лошадей эти скачки – престижное мероприятие, – видимо, заметив на моем лице некоторое замешательство, прошептал мне на ухо сидевший со мной по соседству русский. – Первый приз составляет 11 млн долларов.

Несмотря на крупный выигрыш, волнение не особо ощущалось даже после того, как дали сигнал и лошади стартовали с места. Уже на первом кругу одна из них вырвалась вперед, оставив других позади. Приближаясь к финишной прямой, остальные наездники тайком придерживали своих лошадей. Приблизительно в ста метрах от заветной цели лошадь президента вдруг вырвалась вперед, обогнав остальных на дистанцию приблизительно в полторы длины лошадиного туловища. Раздался взрыв ликования, однако, пересекая финишную черту, всадник слегка соскользнул с седла, и это вынудило несущуюся на полном скаку лошадь потерять равновесие, споткнуться и упасть. Президента выбросило из седла. Лошадь поднялась и пошла дальше, но президент продолжал безжизненно лежать, прижавшись спиной к земле. Аплодисменты утихли, а появившихся сзади лошадей едва успели придержать, чтобы те не затоптали упавшего наездника. После того как лошади пронеслись мимо и пыль улеглась, на поле ринулась целая армия широкоплечих мужчин в темных костюмах. Они окружили президента, но никто из них толком не знал, что нужно делать. Так они и стояли, окружив кольцом главу государства.

Зрители вскочили со своих мест. Весь ипподром затаил дыхание. Воцарилось молчание.

Через несколько минут, длившихся, похоже, целую вечность, на поле появилась маленькая машина «скорой помощи» с голубыми мигалками. Охранники подняли безжизненное тело президента и довольно бесцеремонно бросили его в машину. «Скорая» медленно покидала поле, словно в распоряжении у них была целая вечность. Когда она скрылась из виду, люди в нерешительности вновь расселись по своим местам. Все молчали. По их гладким, закрытым лицам невозможно было прочитать никакой мысли. О чем они думали? Может, они были напуганы? Или обрадованы своим неожиданным посвящением в тайну?

Плечистые охранники остались стоять на площадке. Некоторые беспокойно шагали взад-вперед, другие ходили по кругу, третьи стояли прямо, опустив руки. Было ясно, что у них не было ни малейшего представления о том, что нужно делать. А что, если шеф умер? Тогда страна осталась без президента? Большие экраны показывали движущиеся по кругу колонны танцоров. В динамиках что-то трещало, но никто ничего не говорил.

Я не знаю, как долго мы так сидели. Надо полагать, минут десять. Или полчаса. Было такое ощущение, словно мы попали в вакуум, ни один не улыбнулся, ни один не заплакал. А вдруг я только что стала свидетельницей смерти диктатора? А может, в этот самый момент разгоралась интенсивная борьба за право на кресло преемника стоматолога?

В динамиках затрещало, оттуда раздался голос и произнес что-то по-туркменски. Танцоры исчезли с экранов, по которым стали показывать последние секунды скачки, демонстрирующие президента, который галопом несся навстречу своей славной победе. Видеозапись с его триумфальным пересечением финишной прямой крутили снова и снова, но теперь уже в замедленном темпе. С трибун раздались рассеянные аплодисменты.

А между тем охрана решила заняться делом. Кое-кто уже подправлял часть упавших поручней, остальные сгребали ногами песок, пытаясь засыпать выемку, оставленную президентским телом. Атмосфера на трибунах разряжалась. Люди ели сладости и беседовали.

Я еще ничего не успела сообразить, как все, как один, вскочили со своих мест. На часах была почти половина одиннадцатого, и глаза всех присутствующих в едином порыве устремились в сторону почетной ложи. Нам удалось разглядеть за стеклом почти невидимую фигуру, одетую в белое. Он замахал рукой. Приветствия и аплодисменты перешли в овации, но выражения лиц по-прежнему ни о чем не говорили. Почувствовали ли они радость? Разочарование?

Фигура исчезла из окна, а затем и он сам зашагал по ипподрому. Его походка была такой же твердой, как и улыбка. Подняв руку в величественном приветствии, он снова исчез.

Словно по мановению волшебной палочки аппарат снова заработал. Вскоре всем стало ясно, что того, что только что произошло, на самом деле не было. А тем временем все пошло своим чередом, мужчины в черных костюмах закружили вокруг со списками, снимая на ходу с трибун некоторых туристов. Тем, кого они выбирали, было приказано, захватив с собой камеры, пройти в главное здание, где их заставили удалить все снимки, запечатлевшие падение президента.

Когда скачки подходили к концу и солнце стояло высоко в зените, мои шерстяные колготки оказались насквозь пропитаны потом. Президент поднялся на трибуну, чтобы получить чек на 11 млн долларов. Голосом, похрипывающим от воздействия болеутоляющих, он произнес длинную благодарственную речь. Не владея туркменским, я догадалась, что он с похвалой отзывался о поведении туркменских лошадей в экстремальных условиях. Перед тем как он ушел, предположительно для того, чтобы прилечь после приема лекарств, на поле появился жокей, ведя под уздцы злополучную лошадь-победительницу под третьим номером. Президент примирительно похлопал шею виновницы и поцеловал ее в морду. Вокруг жадно защелкали фотографы. Толпа ликовала.

По всей вероятности, в Туркменистане лошадям достается меньше, чем гражданам.

Позже мне сообщили, что некоторых иностранных журналистов во время скачек завели в отдельную комнату, куда был приглашен представитель Министерства по делам печати, в чьи полномочия входил осмотр всех карт памяти. Во время этой процедуры студентки в длинных красных платьях прошлись по рядам, чтобы убедиться, что никто там случайно не спрятал чип. Однако, вероятно, кому-то это все же удалось, потому что на следующий день на Youtube появилась компрометирующая видеозапись.

К счастью, благодаря дальновидности президента, Youtube в Туркменистане заблокирован.

Последняя экспедиция

История похожа на русскую куклу матрешку, из которой появляются все новые и новые куклы, некоторые из которых похожи, в то время как другие украшены совершенно иными цветами и узорами. Слой за слоем открываешь новое. Что такое, еще одна кукла? А это что за штука? В конце концов мы доходим до последней, которая уже не открывается. Когда мы ее трясем, внутри нее что-то есть, возможно, там еще остались куклы, и мы не дошли даже до половины. Но проникнуть туда нельзя. На этот раз не получится.

Сколько слоев нам удастся раскрыть? Мы могли бы вернуться назад, к Туркменбаши с его золочеными статуями, к эпохе Сталина и Советского Союза, а возможно, еще раньше, к русской аннексии, в те далекие времена, когда не было границ. Какие следы прошлого сохранилось до наших дней?

Задолго до тех времен, как товары и путники начали передвижения по миру на кораблях и самолетах, Центральная Азия уже служила связующим звеном между Востоком и Западом. Из Индии и Китая через Среднюю Азию к аристократам Римской империи отправлялись в путь караваны, груженные шелком, бумагой, керамикой, перцем и другими экзотическими товарами. Центральная Азия была не просто транзитным маршрутом, она представляла важнейшее наследие цивилизации с ее могущественными правителями, великими учеными и хорошо организованными городами. Люди пустыни в те времена еще проживали совместно, защищенные наружными стенами. В I веке н. э. греческий историк и географ Страбон называл Центральную Азию «страной тысячи городов».

Территория, на которой расположены руины некогда знаменитого города Мерв на востоке современного Туркменистана, настолько огромна, что ее можно объехать только на машине. В 300-х годах до н. э Мерв был частью империи Александра Великого и более тысячелетия спустя, в XII в., переживал свой расцвет. Хотя на сегодняшний день от него мало что осталось, Мерв сохранился гораздо лучше всех остальных городов-оазисов, раскинувшихся вдоль Шелкового пути. Со слов турагентов, посещение руин – ключевой момент путешествия в Туркменистан, поэтому к нему я решила подготовиться заранее. Поначалу Мерв меня разочаровал. Большинство построек едва угадывались под толстым слоем песка; в некоторых местах возвышались довольно уродливые строительные леса, установленные в период подготовки к археологическим раскопкам. Люди пустыни не строили для вечности. Их основным материалом была глина – простой и эффективный способ, который к тому же прекрасно защищает и от жары, и от холода. Однако такие постройки не в состоянии противостоять разрушительному воздействию времени. В стены и крыши проникают дождь и ветер, а если за зданиями постоянно не следить, они обвалятся и сольются с землей, на которой стоят.

Мы с Муратом поднялись на обломки древней городской стены, представшей перед нами в виде небольшого холмика на горизонте. С ее вершины глаз различал плотно утрамбованную бледно-коричневую глинистую почву. Даже в этом месте, где находились самые большие и самые знаменитые руины Туркменистана, мы были совершенно одни. Никому в точности не известно, что за сооружения скрываются под кладкой внутри стен. Это могут быть дома или храмы, а могут быть и целые дворцы. Несмотря на раскопки, периодически проводимые в советские времена, разработки так и остались в зачаточном состоянии – чтобы их завершить, потребуется немало лет кропотливого труда.

Над насыпью возвышается несколько строений. Одно из них – замок Кыз-Кала с высокими, почти нетронутыми внешними стенами в виде круглых колонн из сухой глины. Кыз-Кала означает «девичья крепость», но никто больше не помнит, как и почему она получила это название.

– Некоторые считают, что здесь росли дочери короля и другие девушки из богатых семей, – поясняет Мурат. – Замок находится в непосредственной близости от городских стен, поэтому его ролью было удерживать всех своих насельников на безопасном расстоянии от греховных городских соблазнов. В расположенной по соседству полуразрушенной крепости традиционно проживали только мужчины. Если кто-либо из них надумывал жениться на девушке из Кыз-Калы, он бросал ей яблоко прямо из своего замка.

– Хотя если подобная практика в реальности существовала, то многим молодым людям не повезло, – смеется Мурат.

В запасе у него было немало историй, поэтому он буквально сиял, когда ему предоставлялась возможность рассказать хотя бы одну.

– Согласно другой популярной легенде, в те далекие времена в Мерве жила принцесса, которую все очень любили за ее красоту и добрый, нежный характер, – продолжал он. – Как-то раз город посетил предсказатель, который предрек принцессе, что она умрет молодой. Услышав эту новость, король, разумеется, здорово испугался и, чтобы защитить дочь от угрожающей ей опасности, заточил ее внутри неприступной крепости за пределами городских стен. Не понимая, в чем состоит ее провинность и чем она заслужила такое наказание, принцесса чувствовала себя грустно и одиноко в своем новом жилище. Чтобы ее немного приободрить, король послал ей корзину, наполненную прекрасным спелым виноградом. Однако под одну из гроздей заползла ядовитая змея. В тот самый момент, когда принцесса потянулась за ягодами, змея ее укусила, и та умерла.

«Спящая красавица», – мелькнуло у меня в голове. Возможно, корни древней сказки возникли именно здесь, в этой пустыне? Мы, наверное, так никогда и не узнаем, откуда появились легенды Кыз-Калы, есть ли в них зерно истины или же их просто кто-то выдумал. Прошлое открывает нам только часть истории, да и то не всегда на понятном языке. Вот что нам об этом известно.

В период своего второго расцвета в XII в., когда правил султан Ахмад Санджар из династии Сельджукидов, Мерв, население которого составляло более 200 000 человек, был одним из крупнейших городов мира. Ранний период расцвета имел место в III в. н. э., во время правления царя Антиоха I Сотера, сына согдийской принцессы Апамы и короля Селевка I, одного из генералов армии Александра Великого. Согласно некоторым источникам, Александр лично посещал город, хотя данный факт документально не подтвержден. Однако существуют указания на то, что подобно множеству городов того времени, он в течение короткого периода носил название Александрия. Это продолжалось до тех самых пор, пока царь Антиох I не переименовал его в Антиохию в Маргиане. Таким образом, с тех самых пор Мерв стал столицей Маргианы.

На протяжении последующих веков Мервом правили короли и султаны из разных империй. Благодаря своему расположению, город в скором времени превратился в культурный плавильный котел, приютив внутри своих стен евреев, буддистов и христиан-несториан. Они строили молитвенные дома и свободно исповедовали свою веру, живя в мире и согласии с местными персами, поклонявшимися Зороастру. Караваны с шелком и другими товарами из Китая принесли с собой новую динамику. Постепенно мервские мастера и сами научились изготавливать шелк, а в X в. Мерв, ставший крупнейшим экспортером шелка на Запад, обогнал Китай. В этот период большинство жителей города познакомились с исламом. Мерв быстро превратился в один из крупнейших центров образования в мусульманском мире: всего в городе насчитывалось 12 библиотек и одна астрономическая обсерватория, которые посещали как местные, так и приезжие студенты и ученые.

Сегодня развалины Мерва окружены пустыней, но, по всей вероятности, так было не всегда. В I веке н. э. римский историк и естествоиспытатель Плиний Старший упоминал регион как самый плодородный в Азии. Многие географы считают, что река Амударья, известная грекам под именем Окса, в те времена впадала в западную часть Каспийского моря, а не в Аральское. Если они не ошибаются, то можно предполагать, что пустыня Каракум тысячу лет назад была плодородной. Туркменистан превратился в страну пустыни после того, как в XIII–XIV вв. Окса изменила свое направление, что произошло, вероятно, в результате землетрясения.

Мы точно знаем, что у жителей Мерва всегда была вода, вне зависимости от направления течения рек: тщательно спроектированная сеть подземных труб обеспечивала город свежей, прохладной водой из реки Мургаб. В XII в. почти 12 000 человек было занято на работах по поддержанию комплексной системы водоснабжения. За пределами городских стен возвышались толстостенные дома-ледники, помогающие горожанам освежиться в жаркие дни. Когда-то Мерв был оазисом в полном смысле этого слова.

В 1221 г. к городским воротам приблизилась беспощадная армия монголов Чингисхана, которая за несколько дней превратила город в руины, уничтожив при этом более 90 % населения.

Чингисхан – довольно яркая историческая фигура. Точная дата его рождения неизвестна, однако предположительно он появился на свет в 1167 г. Он был сыном Есугея, предводителя монгольского племени кияд. Его мать по имени Оэлун, ставшая второй женой Есугея, была похищена из семейства Олкунут и выдана замуж против своей воли. Когда Чингисхану, или Темуджину (а таким было его настоящее имя), исполнилось десять лет, его отец Есугей во время визита в одно из вражеских племен был отравлен и вскоре скончался. Обе жены и шестеро детей Есугея были отвержены племенем и теперь должны были самостоятельно зарабатывать себе на хлеб. Нам мало что известно о подростковом возрасте Темуджина, за исключением того, что в результате ссоры он предположительно лишил жизни своего старшего сводного брата Бегутея. После убийства он был захвачен в рабство одним из соседних племен и вынужден был носить тяжелую деревяную колодку вокруг шеи и запястья. Ударив этой колодкой своего охранника, он сумел бежать, вскоре после чего женился на девушке по имени Борте, с которой был обручен с девятилетнего возраста. Сразу же после свадьбы Борте похитили меркиты, возможно, в отместку за похищение матери Темуджина, произошедшее много лет назад. В ответ Темуджин собрал десятитысячную армию из пастухов и кочевников и, ворвавшись вместе с ней в стан меркитов, рассеял их и освободил Борте. В последующие годы Темуджин увеличил свою армию, присоединив к ней множество соседних племен. Своей цели, которая заключалась в том, чтобы сделать себя единовластным правителем, подчинив себе монгольские племена, он добился в 1206 г., приняв на себя почетное имя Чингисхан.

Чингисхан произвел в монгольском обществе целый ряд изменений. Один из введенных им законов запрещал похищать женщин, другой предоставлял всем народам, находящимся под монголо-татарским игом, полную свободу вероисповедания. Он приспособил уйгурскую письменность к монгольскому языку, после чего стало возможно отправлять письменные послания. Кроме всего прочего, он создал эффективную систему гонцов, разносивших послания по всему каганату. Около каждого пункта гонца ожидала отдохнувшая лошадь, на которой он мог продолжать путь к следующему пункту назначения, – так появилось первое почтовое сообщение. Он ввел обязательную военную службу для всех мужчин призывного возраста. Армия разбивалась на десятки, которые подчинялись более крупным подразделениям в виде сотен и тысяч. Не родственные связи, а личные качества и старание определяли чины в армии Чингисхана. У каждого солдата была собственная лошадь, и с тех самых времен о монголах идет слава, что они взрослеют, сидя верхом на лошади, и способны скакать множество дней подряд без перерывов на отдых.

Такую крупную армию нужно было чем-то занять. Покорив все соседние народы, в том числе татар, тангутов и уйгуров, Чингисхан обратил свой взор на юг, к богатой территории, которая в настоящее время находится во владении современного Китая. Спустя время, не имевшее ни малейшего опыта осады укрепленных городов, но отличавшееся превосходной дисциплиной монгольское войско все-таки сумело покорить эти народы. Иногда монголам приходилось менять направление рек для того, чтобы вынудить сдаться спрятавшееся за городскими стенами местное население. От каждого покоренного ими народа они узнавали что-то новое, и эти знания помогали им шлифовать свою военную тактику и технику. Среди прочих изобретений у китайцев они научились пользоваться катапультой и изготавливать порох.

Каждый раз после завоевания нового города монголы грабили все подчистую, так что вскоре все женщины в монгольских степях расхаживали в роскошных шелковых одеждах, а мужчины получили в свое владение современное железное оружие. Ремесленники завоеванных ими стран снабжали их новыми товарами ручной работы, однако проблема заключалась в том, что кроме еды и одежды всех этих мастеров необходимо было обеспечивать материалами и оборудованием. Будучи кочевым племенем, монголы не умели производить ничего ценного, кроме одежды, которую они носили, и палаток, где они ночевали. Однако жажда приобретения предметов роскоши у этих кочевников была поистине не уто ли мой: чем богаче они становились, тем больше городов и народов пытались подчинить себе с единственной целью – иметь возможность поддерживать свой экстравагантный стиль жизни. И только после 1217 г., когда Чингисхану уже перевалило за шестой десяток, он, по всей видимости, наконец насытился своими завоеваниями. К тому времени в его владениях находились полностью вся Монголия и две трети современного Китая. Благодаря сбору дани от подчиненных им южных территорий монголы стали обладать несметными богатствами.

В это же самое время Хорезмской империей, которая включала в себя большую часть современного Афганистана, Ирана, Узбекистана и Туркменистана, а также Мерв, правил турецкий султан Мухаммед II. Стремясь получить доступ к стекольному производству, находившемуся в тот период в руках исламских ремесленников, Чингисхан жаждал заключить торговое соглашение с султаном Хорезма. «Мне бы так хотелось жить с тобой в мире, – писал он султану. – Я буду относиться к тебе как к сыну. Тебе, конечно, известно, что я покорил Китай и подчинил себе все северные племена. Ты знаешь, что в моей стране имеются множество воинов и богатые месторождения серебра, поэтому у меня нет необходимости захватывать новые территории. У нас есть общий интерес, который направлен на развитие торговли между нашими народами»[2].

Султан согласился заключить торговое соглашение, и в первый раз Чингисхан отправил караван, груженный предметами роскоши – шкурами белых верблюдов, китайским шелком и нефритами. Подойдя к северо-западной провинции Отрар в южной части современного Казахстана, караван подвергся нападению и был разграблен. Из 450 торговцев в живых остался один. Неизвестно, был ли он ограблен по указке самого Мухаммеда II, как утверждают некоторые историки, или же губернатор Отрара по своей собственной инициативе организовал нападение. Причина не столь важна, а вот результат привел к катастрофе. Вот как описывает это событие персидский историк Ювайни: «Нападение губернатора не только уничтожило караван, но и привело к опустошению целой страны».

Чингисхан, который не выносил предательства и нарушенных обещаний, на удивление спокойно принял донесение о происшедшем, направив к султану Мухаммеду II небольшую делегацию с просьбой проследить за тем, чтобы лица, совершившие нападение, были наказаны. Однако вместо того, чтобы выполнить разумные требования, султан приказал убить посланцев. Оставшиеся в живых прибыли обратно в Монголию с изуродованными лицами[6].

Реакция Чингисхана на такое унижение была воистину свирепой. Собрав всю армию, насчитывавшую более 150 000 человек, он отправился на запад. Захватив Отрар, монгольские всадники камня на камне от него не оставили, подвергнув подобной участи множество других хорезмских городов. Ограбив каждый захваченный ими город, солдаты забирали все ценное, оставляя за собой реки крови. Согласно подсчетам, три четверти жителей Самарканда были убиты. Столица Хорезма Ката была разрушена до основания, та же участь постигла Гургандж, Низжапур и Балх.

В 1221 г. настала очередь Мерва. Согласно третьей легенде, которую поведал мне Мурат о замке Кыз-Кала в Мерве, во время монгольского вторжения в город в башне этого замка укрылось 40 девушек. Увидав своими глазами зверства, учиненные монголами над беззащитным населением Мерва, перепуганные девушки, стремясь избежать для себя подобной страшной судьбы, вскарабкались на крышу и, спрыгнув с нее, все до единой разбились насмерть.

Захват города проводил Толуй, самый юный и самый жестокий сын Чингисхана. По описаниям современников, сразу после взятия города, Толуй лично присутствовал на зрелище массовых казней, восседая в судейском позолоченном кресле. Мужчины, женщины и дети были разделены на группы и распределены между различными частями армии. За исключением 400 ремесленников все были обезглавлены. Никто не был помилован, даже дети и старики.

Возможно ли представить себе царившую в этом месте панику и отчаянные вопли? А запах кала и мочи ожидающих смерти людей? А звуки, издаваемые в момент отрубания десяти тысяч голов? А теплую, свежую кровь, которая, вытекая из тел, окрашивала песок в темно-алый цвет?

Через несколько дней после бойни монгольские всадники вернулись на поле боя, чтобы добить тех, кто сумел выжить и приползти обратно к развалинам своих домов.

Помимо огромного количества людей монголы уничтожали книжные лавки, обсерватории, библиотеки и школы. Бесценные сокровища были утеряны навсегда. В Мерве и во многих других городах оазиса была сделана попытка уничтожить оросительные системы: каждый, кто хоть что-то знал о строительстве и эксплуатации систем, был либо убит, либо похищен. Это привело к тому, что накопленные несколькими поколениями знания, в течение каких-то нескольких лет были безвозвратно утеряны.

Спустя три года большая часть Центральной Азии уже лежала в руинах. Монголы продолжили военную кампанию, продвигаясь дальше на запад, в сторону России и современной Польши, а также на юг к исламским халифатами на Ближнем Востоке. После смерти Чингисхана в 1227 г. его владения были поделены между собой потомками, которые правили вплоть до медленного распада каганата в XIV–XV вв.

В годы монгольского правления, во время так называемого монголо-татарского ига, происходил расцвет торговли. Несмотря на свою жестокость, монголы оказались относительно терпимыми правителями и только в крайних случаях вмешивались в культуру и образ жизни завоеванных ими народов. Во всем каганате существовала полная свобода вероисповедания, многие даже приняли христианство. Будучи кочевниками, монголы не оставили после себя никаких построек, однако на их деньги были возведены церкви в Китае и буддийские ступы в Персии. Пожалуй, самым важным вкладом монголов в мировую историю было создание ими основы для крупнейшего обмена идеями и изобретениями между Востоком и Западом. Так, к примеру, они привезли немецких шахтеров в Китай и китайских врачей в Багдад. Комбинируя ряд изобретений различных народов, например порох китайцев, огнеметы мусульман и европейскую технику для колокольного литья, они проложили путь к изобретению современной пушки. Внук Чингисхана, Хубилай Хан, правивший восточной частью каганата, ввел бумажные деньги в качестве универсального платежного средства.

Однако от всего этого потока идей и товаров Центральная Азия не получила совершенно никакой пользы. Здешние города были разорены до такой степени, а количество населения настолько уменьшилось, что на их восстановление понадобилось нескольких поколений. Именно поэтому большинство монгольских торговых путей пролегало южнее традиционных пунктов разоренного Шелкового пути.

И хотя народ продолжал жить в Мерве еще на протяжении нескольких столетий, городу так и не удалось приобрести прежнюю мощь, а библиотеки и обсерватории так и не были восстановлены. Единственное сохранившееся по сей день воспоминание о былом расцвете Мерва – это построенный в 1157 г. мавзолей султана Ахмада Санжара. Стены этого квадратного элегантного здания настолько прочны, что им удалось пережить не только монголо-татарское иго, но и несколько столетий сейсмической активности земной коры. Однако самая впечатляющая часть здания – его купол. Строители догадались, что купол с намечавшимся изначально размером рухнет при первом же землетрясении, если не раньше. Поэтому постановили воздвигнуть сразу два купола: внутренний и внешний. Во время строительства Флорентийского собора в 1436 г. Филиппо Брунеллески решил проблему с куполом, следуя принципу, придуманному архитекторами Мерва почти 300 лет назад, возведя сразу два купола – внутренний и наружный.

Перед началом монгольского нашествия мавзолей был окружен дворцами, мечетями и библиотеками. На сегодняшний день он стоит одиноко и обособленно, вокруг него пасутся верблюды.

* * *

После распада Союза Мерв снова превратился в сердце экономики Туркменистана. Расположенный всего в нескольких километрах от руин город облекся в современные одежды и получил новое имя, данное ему Сталиным. В наши дни он называется Мары. Будучи вторым по величине в Туркменистане, он также и газовая столица страны, ведь ни для кого не секрет, что окружающая его пустыня скрывает под своими песками крупное газовое месторождение. Мари не столь привлекателен, как Ашхабад, однако он полностью отстроен. Завершено строительство нового областного музея, это статное здание из белого мрамора, в котором целое крыло посвящено успехам Нового президента в политике и спорте.

В 20 км к северу от Мары расположены руины, представляющие еще более древнюю, чем Мерв, цивилизацию: это город бронзового века Гонур-Депе.

Близлежащая дорога ведет нас к небольшой стоянке. Отсюда лежит путь наверх, открывая нашему взору бесконечную пустыню. В тот день продавец билетов взял выходной, предоставив нам возможность беспрепятственно подойти к развалинам бронзового века.

Перед нами маячит лабиринт из сухих глиняных стен. Можно вообразить себе просторные дома и пролегающие между ними крохотные улочки. Опытному глазу откроются и контуры трех оборонительных стен, когда-то служивших городу защитой. Гонур-Депе открыл советский археолог греческого происхождения Виктор Сарианиди в 1970-е годы, сообщает Мурат. Он первый заметил, что на этой земле, которая стоит на небольшом холме, нет никакой растительности, что служит типичным признаком расположения на ее территории руин. Начав раскопки, они предположили, что в прошлом здесь мог находиться крупный город с неплохой инфраструктурой, который покоится здесь более 4000 лет. В свое время его жители разработали сложную систему орошения и даже имели собственные очистные сооружения. Здесь же были обнаружены старейшие в мире храмы огнепоклонников и следы эфедрина, который, как известно, использовался зороастрийскими жрецами во время изготовления своих священных напитков. По мнению Сарианиди, это доказательство того, что сам Заратустра, основатель зороастризма, был родом именно из Гонура-Депе.

Оказавшись в самой глубине лабиринта, мы выходим к большому открытому пространству, защищенному толстыми стенами. На одном конце заметно достаточно просторное возвышение, на котором могло бы поместиться несколько человек. Что это – тронный зал? Восседал ли когда-то здесь сам правитель в окружении своих охранников?

– Гонур-Депе лишь одно из нескольких поселений бронзового века, который Сарианиди обнаружил в округе, – сказал Мурат. – Раньше считалось, что в период бронзового века существовало всего три великие цивилизации: в Индии, Месопотамии и Египте. После находки Сарианиди пришлось добавить и четвертую: цивилизацию Оксус. Никому, кроме профессора Сарианиди, не удалось сделать большего для раскрытия истории Туркменистана. И, между прочим, Афганистана, – добавил он. – Ведь именно профессор Сарианиди обнаружил знаменитую скифскую могилу в Северном Афганистане в 1978 г. В ней нашли останки пятерых женщин и мужчины, а также 22 000 предметов из золота!

Чем глубже погружаешься в прошлое, тем больше остается загадок. Так как народность Гонура-Депе не имела собственной письменности, археологам пришлось строить свои предположения, разбирая предметы материи и быта: разрушенные глинобитные дома, семена, маленькие фигурки, разбросанные повсюду монеты, кости.

В XX в. в нескольких сотнях метров к западу от городской стены было обнаружено крупное захоронение, насчитывавшее более 3000 скелетов, ни на одном из которых не было обнаружено видимых следов ранений, полученных в сражениях. И хотя в жизни Гонура-Депе царил мир и покой, спустя несколько сотен лет город все же был оставлен.

В короткий промежуток времени все жители собрались вместе и спешно покинули город. По какой причине они так быстро отсюда удалились? Была ли это массовая эпидемия или несчастный случай? Возможно, у них закончилась вода?

Или же из-за постоянной вырубки леса почву поразила эрозия? Куда они ушли? Снова и снова археологам остается только строить догадки.

Одно из самых загадочных открытий профессора Сарианди находится под жестяной крышей, защищающей его от дождя и солнечных лучей. В гробнице, состоявшей из одного большого и трех маленьких отделений, им были найдены скелеты осла и трех ягнят. В могиле осла покоится всего один скелет, а в захоронениях ягнят были обнаружены еще и остатки пищи и небольшие керамические горшки. Голову одного из ягнят венчает корона. Была ли эта находка частью могилы человека во власти? В таком случае странно, что поблизости не найдено ни одного человеческого захоронения. А может, в этом месте в жертву богам приносили животных? Или животные здесь считались священными?

Вернувшись на стоянку, мы увидели свет в домике, стоявшем на противоположной стороне дороги от билетной кассы, и направились в ту сторону. Заглянув в открытую дверь, увидели спартанского вида меблированную комнату с обычной раскладушкой, маленьким столиком и двумя стульями, на одном из которых пристроился маленький, круглый человек с растрепанными белыми волосами и большими усами. Он сидел, уткнувшись носом в толстую книгу и не услышал, как мы вошли.

– Добрый день, – поприветствовал его Мурат на русском. Голос его внезапно приобрел набожный оттенок. – Надеюсь, мы вам не помешали, господин профессор?

Старик отложил книгу и поднял глаза. И тут до меня дошло, что перед нами профессор Сарианиди собственной персоной.

– Добрый день, – звучным голосом взревел профессор. – Вы археологи?

Мы с Муратом покачали головами.

– А грешно, ведь здесь еще непочатый край работы! – Опираясь на трость, он с трудом встал, затем поднял со стола маленькую глиняную фигуру человека и монету. – Есть предположение о том, что здешнее коренное население ведет свой род из Сирии. Однако вот эти фигурки также свидетельствуют о том, что у них были контакты и с Индией. – Он поднял вверх фигурку и монету. – А в Индии, например, уже обнаружены места их происхождения. Есть версия, что после того, как 3000 лет назад из этих мест ушла вода, некоторые из местных жителей направились в Индию. Если, конечно, это предположение верно. Это всего лишь предположение. Некоторые из них могли продолжить свой путь дальше, в Мерв. Есть версия о том, что Мерв был основан выходцами из Гонура-Депе.

Говорил он медленно, тяжелым, громким басом. Рука, опирающаяся на трость, дрожала; лицо его было серым, почти синеватым.

– А сколько людей проживало на этой территории? – поинтересовалась я.

– Этого сказать невозможно. Абсолютно невозможно. Я приезжаю сюда каждый год вот уже на протяжении 40 лет, а сколько еще предстоит открытий! На самом деле все еще только начинается.

– Мы только что видели захоронения животных, – сказала я. – Вам что-либо о них известно?

– Возможно, я вас снова разочарую, – ответил профессор Сарианиди. – Для нас все это остается загадкой. Возможно, мы так никогда и не узнаем, почему они именно таким образом произвели захоронения животных и почему у одного ягненка на голове корона. В этой части света еще так много неизведанного. Бесконечно много.

Он замолчал, и его взгляд затерялся в дебрях тысячелетий. Мы с почтением попрощались и пошли ставить палатки рядом со стоянкой. Это была моя последняя ночь в пустыне. Когда следующим утром на рассвете мы отправились в путь под громкое птичье щебетание, Сарианиди уже был на ногах и приступил к новым раскопкам города бронзового века.

Эта весенняя экспедиция была его последней. Через несколько месяцев после нашего знакомства, 22 декабря 2013 г., профессор Виктор Сарианиди умер в Москве. Ему было 84 года.

Самый успешный возраст

Каспийское море купалось в оранжевых красках, когда шасси самолета Туркменских Авиалиний оторвались от земли. Золотом сверкала рябь на воде. В тот момент, когда самолет подъезжал к терминалу, перед фронтальным стеклом кабины задрожал портрет Гурбангулы Бердымухамедова. Аркадаг, защитник, не покидал нас даже в воздухе, вероятно, чтобы напомнить нам о том, кого следует благодарить за необычайно дешевые рейсы. Внутренние рейсы в Туркменистане, пожалуй, самые дешевые в мире. Билет в любой конец внутри страны обойдется вам не более пары сотен крон.

Когда я увидела световое отражение в Каспийском море, стало понятно, почему русские окрестили город Красноводском, «городом красной воды». Основанная ими в 1869 г. крепость служила отправной точкой военных кампаний против Хивы и проживавших на территории Туркмении диких племен. В наши дни это наименее туркменский город во всей стране, чье население в основном состоит из прибывших с севера русских, армян и азербайджанцев, перекочевавших сюда с противоположной стороны Каспийского моря.

В 1993 г., всего через два года после обретения независимости, город получил новое название – Туркменбаши, – словно президент решил показать, кто именно принимает решение за все нетуркменское население. Бердымухамедов предпочел оставить имя своего предшественника в качестве названия города.

Когда я оказалась перед мраморным фасадом аэропорта, ко мне подошел живой, худенький мальчик лет 12–13, представившись моим шофером. Семенящей походкой я поспешила за ним к обветшавшему «мерседесу». К счастью, за рулем сидел его отец.

Пока мы проезжали через центр, отец и сын пребывали в благоговейном молчании. Центр города окружала цепочка невысоких коричневых горных хребтов. Вокруг возвышались постройки советских времен, выкрашенные в яркие цвета и напичканные спутниковыми антеннами. По тротуарам на высоких каблуках ходили молодые девушки, одетые в плотно облегающие короткие юбки.

Едва только мы выехали из центра, отец с сыном вдруг разговорились. Они говорили без умолку, в основном о том, что приходится много работать, а времени на отпуск нет, что летом не получается даже пойти искупаться, хотя живут они у самого пляжа, и что все, чем приходится заниматься, это работа и еще раз работа, тяжелая работа, без конца и края. Без какой-либо паузы или естественного перехода сын вдруг заговорил о том, как хорошо живется в Туркменистане.

– Здесь все бесплатно, – похвастался он. – Соль бесплатно, газ и вода бесплатно, даже бензин почти бесплатный, и все благодаря нашему президенту.

– Если все бесплатно, почему же вы так много рабо таете?

– Потому что мало зарабатываем, – объяснил мальчик. – Получается максимум триста долларов в месяц, из которых 75 % уходит на питание. Так как мы мало зарабатываем, то покупаем все в кредит: крупные вещи, например машины, и всякую мелочь, такую как хлеб и молоко. Получив зарплату, погашаем кредит, а затем берем новый.

Когда мы въехали на полуостров, где я должна была провести свою последнюю ночь в Туркменистане, дырявая советская дорога сменилась современной роскошной трассой. Теперь в нашем распоряжении оказалось семь-восемь полос. «Добро пожаловать в международную туристическую зону Аваза!» – сверкала надпись на огромном плакате. На горизонте виднелось несколько десятков сверкающих небоскребов. В окнах квартир отражался розовый закат. На мгновение у меня вдруг возникло впечатление, будто я нахожусь в Дубае. Но только на мгновение.

Ничто в мире не имеет вид столь заброшенный, как курорт вне сезона. Чтобы попасть в холл гостиницы нефтяников, мне пришлось использовать вход с торца, потому что вне сезона вращающаяся дверь оказалась закрытой. Вестибюль украшали сусальное золото и мрамор. Сонный портье выдал мне ключ от моей комнаты. Здесь я оказалась единственной гостьей.

– У вас есть Интернет? – с надеждой спросила я, разглядев на сверкающем фасаде пять многообещающих звездочек.

– Нет, такие новшества есть только в Ашхабаде, – ответил портье, подавляя зевок.

При выходе из холла мне не удалось встретить ни одного человека, кроме одинокого охранника, расхаживавшего вокруг гигантских гостиничных зданий. Все вокруг выглядело аккуратно, пребывало в хорошем состоянии: фасады блестели, а трава была скошена с военной точностью. Кроме того, щедрая восьмиполосная магистраль была пустынной, если не считать медленно проехавших мимо одной-двух полицейских машин.

Внизу на пристани стояла сгорбленная старуха с взъерошенными седыми волосами и удила рыбу. У ее ног барахталась небольшая кучка рыбешек.

Я поздоровалась. Она ничего не ответила, даже не подняв головы.

– Они кусаются? – громко спросила я.

Старуха хмыкнула, бросив на меня быстрый взгляд, что могло означать и да, и нет. Ее глаза были такими же матовыми, как и у выловленных ею рыб. Я спустилась вниз к находящемуся всего в нескольких метрах небольшому гостиничному пляжу, который был полон острых камней. По глади воды плавала тонкая пленка нефти. Слева открывался вид на нефтеперерабатывающий завод и самый крупный порт в регионе.

Курортная зона Аваза – самый престижный проект Гурбангулы Бердымухамедова. Кажется, все уже позабыли о том, что на самом деле автором идеи был Туркменбаши. Уже через год после смерти Туркменбаши в 2007 г., Бердымухамедову удалось реализовать грандиозные планы своего предшественника. Сотни загородных домов и земельных наделов на полуострове, находившихся за пределами центра, быстро и безо всяких сантиментов стерли с лица земли, чтобы дать возможность французским инженерам из фирмы «Bouygues» приступить к работе. Сегодня здесь насчитывается более 30 устремленных ввысь небоскребов. Вероятно, для каждого из них предусматривался свой особый стиль, однако по внутреннему интерьеру они настолько идентичны, что их можно перепутать друг с другом. Объект строился с твердым убеждением, что тотчас по завершении строительства сюда тут же должны съехаться гости. Если верить опубликованной в Википедии оптимистичной статье, стратегия должна была принести успех: «Tourists are attracted by excellent infrastructure. Near the city of Turkmenbashi situated a modern international airport, it is considered one of the best in Turkmenistan. The roads in the resort are perfect, and from year to year, the situation is only getting better». [ «Превосходная инфраструктура является привлекательной для туристов. Рядом с городом Туркменбаши расположен современный международный аэропорт, который считается одним из лучших в Туркменистане. Дороги, ведущие к курорту, идеальны, и ситуация улучшается из года в год.»]

Однако даже на сегодняшний день отсутствие гостей все так же бросается в глаза, и большинство гостиниц пустуют даже в сезон. Немногие туркмены способны выложить несколько сотен крон в сутки[7] за гостиницу, хотя по нашим меркам это недорого. А те немногие, которые могут себе это позволить, предпочитают проводить летние недели на широких песчаных пляжах Турции.

Чтобы сделать Авазу более привлекательной для иностранцев, власти планируют пристроить к ней два искусственных острова, используя модель Дубая, и сделать ее безвизовой зоной для некоторых национальностей. Однако не совсем ясно, кому по душе такое удовольствие – пребывая в заточении на курорте из асфальта и мрамора, наслаждаться советским сервисом, плохим питанием и отсутствием Интернета?

К настоящему времени туркменские власти успели инвестировать в этот проект более полумиллиарда долларов, запланировав в дальнейшем строительство 30 гостиниц.

Вне сезона рестораны были закрыты, поэтому мне пришлось вернуться в гостиницу нефтяников. Обеденный зал был украшен как на свадьбу. Перелистывая меню толщиной с телефонную книгу, я почувствовала, что проголодалось. Выбор был заманчивым, кухня предлагала выбор из 20 рыбных и еще большего количества мясных блюд.

– Мне, пожалуйста, осетрину с икрой под соусом из белого вина, – попросила я.

– Осетрины нет, – безропотным тоном ответила официантка.

– Тогда, пожалуйста, лосося в соевом соусе.

– К сожалению, лосося тоже нет, – прошептала официантка.

– А что у вас есть?

Официантка со смиренным видом взяла меню и мечтательно полистала взад и вперед. Наконец она указала на рыбу в самом конце меню.

– Тогда вот это и, пожалуйста, стакан белого вина. В конце концов, это мой последний день в Туркменистане.

– Вина у нас нет, но вы можете пойти в бар.

– В таком случае принесите бутылку минеральной воды с газом.

– У нас только без газа.

– Тогда принесите без.

Я бесцельно пролистала все меню, не вполне осознавая, что я там пытаюсь найти. Десертное меню было таким же необъятным, как и винная карта.

– А лед в кубиках у вас есть?

Ответа не было. Подняв голову, я увидела, что в зале я осталась одна.

Почистив зубы, я встала у окна с панорамным видом, глядя вниз на рябь морских волн, плескавшихся в свете прожектора. Мои три недели в Абсурдистане подходили к концу, и я была выжата как лимон. Четко следуя заданной программе, в течение трех недель мне пришлось помотаться туда-обратно, несколько раз пересечь пустыню, засыпать под рев верблюдов, облететь всю страну вдоль и поперек, проглотить множество отвратительных завтраков и спасти от гибели несколько горшков с прокисшим верблюжьим молоком.

Имея пятимиллионное население и будучи четвертой в мире по величине газовой экономикой, Туркменистан обладал всеми возможностями для успешной самореализации, однако до сих пор им удавались только громкие слова. Туркменбаши вел страну курсом в великую эру обновления и далее в Золотой век. Бердымухамедов, или, как его здесь величают, Защитник, приложил и свои усилия для того, чтобы привести страну к эпохе великого перерождения. По мнению властей, достижение великой цели было уже не за горами: в 2012 г. государственными СМИ – а, как уже было ранее отмечено, других средств информации здесь нет – было объявлено о том, что Туркменистан движется к эпохе великого процветания.

На самом деле куда уж дальше.

В пограничной зоне

Водитель, перевозивший меня из Туркменбаши в Казахстан через небольшую, запруженную машинами границу, признался мне, что собирается эмигрировать.

– Моя жена с ребенком уже там, я к ним тоже перееду, как только оформлю документы.

– Куда?

– Туда, в Казахстан.

Дорога, по которой мы ехали, была в таком жутком состоянии, что проще было проехать по оставленным в песке колеям от машинных колес. Наш путь лежал мимо разрушенных промышленных городов, заброшенных деревень с разбитыми окнами и ржавыми фасадами призрачных домов. Почти все казахи, проживавшие в Туркменистане в советские времена, перебрались на другую сторону границы, в Казахстан. Более половины россиян вернулись в Россию. Из оставшихся почти все – туркмены.

Поездка на машине заняла без малого четыре часа. Пару раз мы обгоняли встретившийся на пути иранский или турецкий грузовой автомобиль, однако по большей части мы были в пустыне совершенно одни. Шофер от скуки попросил меня угадать его возраст. Из вежливости я назвала цифру «45».

– Тридцать три, – кисло ответил он.

И тут внезапно меня накрыла паранойя, как это было в первые дни моего пребывания в Ашхабаде. А что, если они узнают, что я солгала в своем заявлении на получение визы? А вдруг меня арестуют на границе и бросят в одну из пресловутых туркменских тюрем? До ближайшего посольства Норвегии множество сотен километров, да и на помощь единственного норвежского представителя компании Statoil в Ашхабаде тоже вряд ли стоит рассчитывать.

После нескольких часов езды по песку с его песчанками и заброшенными промышленными зданиями прямо перед нами из пыли показался сверкающий золотой купол: граница между Туркменистаном и Казахстаном. Обычно водители подъезжают к ближайшему казахскому городку, лежащему по ту сторону границы, но по непонятным причинам именно в тот день это оказалось невозможным. Попрощавшись с водителем турагентства, я нерешительно направилась к зданию. Солдат указал на стопку бланков. Я не успела даже прикоснуться к одной из них, как ко мне вдруг бросился мой шофер и, вырвав паспорт из моих рук, в бешеном темпе заполнил все формы. Проделав это, он поспешил обратно к машине, поэтому мне даже не удалось его отблагодарить.

Впервые за всю поездку я была предоставлена самой себе.

Я подбежала к первому попавшемуся работнику, вручив ему заявление и паспорт. Солдат скептически взглянул на декларацию, заполненную на туркменском языке:

– Сами заполняли?

– Нет, – ответила я, не имея ни малейшего понятия о том, что в ней отметил мой шофер.

– Вам нужно было самостоятельно заполнить декларацию, – стал поучать меня солдат. – У нас имеются бланки и на русском, и на английском языке, – сказал он перед тем, как удалиться вместе с моим паспортом и заполненной водителем формой.

Меня попросили перейти в соседнюю комнату для таможенного досмотра, где за стойками сидело множество солдат, таможенников и охранников, игравших со своими сотовыми телефонами. Так как я оказалась единственной, кто в тот день пересекал границу в послеобеденное время, то внимание всех было приковано ко мне. Мой чемодан открыли, принявшись тщательно исследовать содержимое, от трусов до колготок. Какой-то солдат начал просматривать все снимки на моей камере. Другой занялся мобильником. Третий проверял мой iPad.

– Чем вы занимаетесь в Туркменистане? – спросил один из солдат.

– Туризм, – ответила я.

– Где работаете?

– Я студентка университета в Осло.

И хотя это было полуправдой, но и ложью тоже не было.

– Что изучаете?

– Язык.

– А на каком семестре?

– На шестом, – солгала я.

– А почему у вас с собой курс казахского языка? – крикнул солдат, просматривавший мой чемодан. – На что вам казахский?

– Мне не удалось найти курсы туркменского, – попыталась я защититься.

– Да, но зачем вы изучаете казахский?

После того как солдат просмотрел все мои фотографии, из конторы вышел пожилой человек в синей форме. Произнеся что-то на туркменском, он пошел обратно, предварительно изъяв у меня сотовый телефон и фотокамеру. Теперь меня допрашивал уже другой человек в синей униформе:

– Зачем вы приехали в Туркменистан?

– Посмотреть страну. Я туристка.

– Где работаете?

– Я студентка университета в Осло.

– Что изучаете?

– Язык.

– На каком семестре?

– На шестом.

– Сколько стоит килограмм мяса в Норвегии?

– Простите?

Я назвала цифру наобум. Тут оживился пограничник:

– А как насчет молока? А хлеб? А сигареты?

– Все очень, очень дорого, – с серьезностью сказала я.

Теперь нас уже окружало несколько солдат, и на меня отовсюду сыпались вопросы. А бензин? Квартира? Автомобиль? Дом? Килограмм масла? Яйца? Сахар? Соль? Электроэнергия?

Наконец вернулся пожилой человек в синем и торжественно вручил мне мой телефон и фотоаппарат.

– Все в полном порядке, – похвалил он. Это означало, что он не нашел у меня компрометирующих фотографий президента, безжизненно лежащего на песке ипподрома.

Еще один штамп, и вот я уже стою, вдыхая в легкие холодный вечерний воздух. Сквозь прутья колючей проволоки виднеется казахский пограничный пункт.

Солдат в последний раз проверяет мой паспорт.

Меня пропускают.

– На другой стороне вас ждет шофер? – кричит мне вслед какой-то солдат.

– Нет, я одна, – отвечаю я.

Ветер играет моими волосами. Я чувствую себя свободной.

– До ближайшего города три часа езды, – предупреждает меня солдат.

– Я знаю, – отвечаю я. – Возьму такси.

Солдат смеется:

– На другой стороне нет никакого такси. Там вообще ничего нет!

Оазис суши и банкоматов

Ничейная территория между Туркменистаном и Казахстаном оказалась значительно больше, чем это представлялось изначально. На голубом небе сверкало солнце, но в воздухе пустыни еще чувствовалось дыхание зимы. За забором из колючей проволоки во все стороны света простиралась коричневая бесплодная земля. За исключением двух пограничных пунктов здесь не было ни построек, ни людей, а только волки, черепахи и километры плохо обслуживаемых шоссе в советском стиле.

На полдороге меня обогнал грузовик. Что ж, по крайней мере не одна я сегодня пытаюсь перейти границу. Водитель притормозил и предложил подбросить меня последние сто метров. Едва я забралась в кабину и закрыла за собой дверь, как он тут же стал жаловаться.

– Да они все там к черту ненормальные! – выругался он и выматерился по-русски, размахивая в воздухе толстой бумажной пачкой. Это был казах, которому приходилось пересекать границу по многу раз за месяц. – Каждый раз то же самое – что при въезде, что при выезде. Когда мы были частью Союза, никому и в голову бы не пришло проводить границу между Казахстаном и Туркменистаном, никогда никого не останавливали, все спокойно проезжали. А теперь проверяют каждый клочок бумаги!

В советские времена (по крайней мере, в теории) все граждане имели право свободно передвигаться вдоль и поперек по всей огромной империи – от Таллина на западе до Владивостока на востоке. Пограничные посты появились уже после обретения странами независимости в 1991 г. В то время как Европа за последние несколько десятилетий пошла в противоположном направлении – к свободе передвижения без паспортов и открытым границам, – Центральная Азия выстроила сотни новых пограничных постов. Сегодня тысячи солдат, офицеров и таможенников занимаются охраной границ, отмененных Сталиным еще в 1920-х и 1930-х годах. Люди, которые прежде, не задумываясь, могли пересекать эти невидимые границы, теперь вынуждены проходить бесконечные допросы, заполнять длинные формы и подвергаться нахальным проверкам багажа, перед тем как им дозволяют проходить через баррикады из колючей проволоки, если повезет, конечно.

К счастью, в Казахстан было пробраться легче, чем покинуть Туркменистан. Офицеры казахского паспортного контроля оказались более дружелюбными и профессиональными: всего за пару минут мои документы были готовы и виза заверена печатью.

– Здесь где-нибудь есть такси? – спросила я с надеждой.

– Такси? Здесь? – Молодой пограничник сделал большие глаза. – Да вы вообще понимаете, сколько отсюда до ближайшего города?

– К сожалению, да.

Охранник снял фуражку и почесал затылок.

– Там, снаружи, стоит несколько грузовиков, – сказал он. – Может быть, вас кто-нибудь подбросит. Подождите минутку, я спрошу.

Он исчез в спартанском кабинете, а я осталась на месте с проштампованным паспортом в руке, но временно пришвартованная к линии старта. К счастью, молодой охранник вскоре вернулся:

– Даймару тоже нужно в Актау. Он здесь работает и сможет вас подвезти. Но вначале мы хотели бы пригласить вас с нами отобедать.

Пограничники всегда завтракали, обедали и ужинали в подвале, где нас уже поджидали две пожилые дамы материнского вида, в кружевных фартуках и белых платочках. Несколько десятков мужчин с большим аппетитом хлебали пересоленный мясной суп. Реками разливался чай.

– А у вас в Норвегии есть король? – спросил меня старший пограничник.

Я кивнула.

– Это он все решает?

Я объяснила, что король ничего не решает – этим занимаются политики.

– Но он хоть что-то решает? – возразил седой мужчина. – Зачем тогда вообще нужен король?

– Это важный символ, – ответила я. – И к тому же народ его любит.

Седовласый непонимающе покачал головой, словно хотел выразить жалость к королю. Мой сосед, мужчина лет пятидесяти, прищурился и заговорщически ко мне наклонился:

– А в Норвегии много негров? – Он буквально вздрогнул, произнося запретное слово, начинающееся с буквы «н».

– Не очень, – ответила я.

– Это хорошо, – одобрительно кивнул он.

– Но, к примеру, есть пакистанцы, – уточнила я.

– Фу, пакистанцы – это нехорошо, – сказал он, поморщившись. – И китайцы тоже нехорошо, – добавил он скорее для себя.

Какое-то время было слышно лишь чавканье от нескольких десятков ложек, подносившихся ко ртам. Всего несколько сотен метров пути, но здесь все уже совсем по-другому. Окружавшие меня лица отличались от европеизированных туркменов, вид у них был более монгольский – узкие глаза и широкие круглые щеки. Тон голоса серьезнее и свободнее. Даже у супа был другой вкус.

А вот зеленый чай был абсолютно такой же. И дороги. Первые часы езды по казахским дорогам напоминали последние часы по туркменским. Это все та же дорога, проложенная советскими инженерами задолго до появления пограничных постов. По-видимому, пограничная зона между Туркменистаном и Казахстаном не была для этих стран приоритетом, поэтому довольно большой отрезок первых километров асфальта находился в таком ужасном состоянии, что нам то и дело приходилось петлять, дабы не угодить в яму. Однако на всей дороге мы были одни. По обе стороны асфальтированного пути простиралась плоская бесцветная пустыня.

– Этого волка я вчера убил, – сказал Даймар, указывая на свисавший с бокового зеркала хвост.

– Подстрелил?

– Нет, машиной задавил! Он пытался бежать, но я его все равно догнал. Приду домой и покажу соседям его хвост, они подарок мне подарят или деньги дадут. У нас каждый, убивший волка, получает щедрое вознаграждение. Здесь их слишком много – прямо чума какая-то.

После этого Даймар приступает к жалобам на казахского президента. Те немногие, кто осмелился критиковать президента на туркменской стороне границы, говорили тихо вне зависимости от того, в какой бы глуши мы ни находились. А Даймар просто говорил все, что взбредет в голову, даже не дожидаясь моих вопросов:

– Да уж засиделся, правит с 1989 года, – кричал он. – Назарбаев боится, что ему придет кто-то на смену, – в этом-то все и дело. Я больше не голосую, это просто чушь полнейшая. Вся система коррумпирована. Нам, обычным людям, платят слишком мало, всего по 300–400 долларов в месяц. На такие деньги не проживешь.

– А вы иногда принимаете подарки от тех, кто пересекает границу?

– Конечно нет! – Он усмехнулся. – Я не такой.

По данным, приведенным в списке ежегодно выпускаемом организацией Transparency International, Казахстан наименее коррумпированная страна из всех постсоветских государств Центральной Азии, но на самом деле это больше говорит не о самом Казахстане, а о его соседях. Даже несмотря на такую статистику, страна находится в самом низу списка, на 13-м месте после России, под номером 140 из 177 стран. Казахстан, представляющий на сегодняшний день крупнейшую в регионе экономику, подобно Туркменистану, обладает крупными залежами нефти и газа. Казахстан уже давно считается самой демократичной страной на данной территории, но опять же это говорит скорее о режимах соседних стран, чем о самом Казахстане. Президент Нурсултан Назарбаев правит страной с 1989 г. после назначения Горбачевым, не проявляя ни малейших признаков желания уйти в отставку. Отсутствие реальной политической оппозиции сделало его правление в последние годы более авторитарным и самодержавным. В стране подавляется свобода слова: только в прошлом году здесь было закрыто несколько газет и интернет-сайтов. Но тем не менее, по сравнению с Туркменистаном, Казахстан выглядит как оплот свободы.

У Даймара зазвонил телефон.

– Это ты, дорогая? Мне очень жаль, но вечером ускользнуть не получится. Да, я знаю, что обещал прийти домой, но придется поработать – еще много чего нужно закончить. До завтра, привет детям!

Едва он успел повесить трубку, как раздался новый звонок.

– Да, киса, я иду. Нет, я тебе вчера не звонил. Да, я знаю, что обещал звонить каждый день, но вчера не было связи, такое иногда бывает, сама знаешь. Киса, через час буду. Раньше не смогу, не успею. Да, еду прямо к тебе.

Даймар театрально вздохнул и подмигнул мне:

– Бабы… Хуже, чем цирк.

Когда мы наконец добрались до Актау, он припарковался далеко за городом, в жилом районе с высотками, и нам пришлось ловить такси, чтобы ехать в центр. Он пояснил, что ему не хотелось бы, чтобы его друзья увидели машину и узнали, что он уже в городе. Он хотел провести свободный вечер «без геморроя». Перед тем как отправиться в гости к подруге, которая каждые пять минут названивала ему, чтобы убедиться, что он уже выехал, Даймар подвез меня к крупному универмагу в центре города.

Центр Актау возник как откровение, как мираж, как оазис западной культуры. Меня здесь встречали известные бренды. Магазины кишели людьми в современных джинсах, мини-юбках, кожаных куртках, на высоких каблуках, в кроссовках. Из динамиков разливался последний хит Адель. В углу я наткнулась на целый ряд банкоматов. Засунув карточку в один из них, я нажала на кнопку 30 000 тенге, что равняется приблизительно 1000 норвежских крон. Словно под воздействием магического заклинания, машина стала отсчитывать деньги.

В меню находившегося на первом этаже ресторана были суши и итальянская паста. Я заказала сразу оба блюда. Один из официантов принес мне код для соединения с Интернетом, и, словно по мановению волшебной палочки, открылись вдруг все запрещенные в Туркменистане страницы: Twitter, Facebook, Youtube. Балуя себя маки-роллами с равиоли, я читала обновления новостей на страницах своих друзей и знакомых на Facebook. Одна подруга подстриглась. Страничка профиля моего парня оповещала о его статусе: «свободен». У бывшей одноклассницы родился ребенок. По фотографиям людей в солнцезащитных очках на свежем воздухе стало ясно, что в Осло наступила весна. Путешественникам эпохи Интернета редко удается психологически отдалиться от дома. Даже в Туркменистане, где Интернет только начал завоевывать свои позиции, у меня была возможность время от времени читать норвежские газеты онлайн. А теперь я все это поглощала в один присест.

Сейчас с прессой моей страны меня разделяет лишь нажатие клавиши, но не за горами и те времена, когда все мировое население будет разгуливать в джинсах Сделано в Китае. Вопреки тому что вокруг были чужие лица с монгольскими чертами, я больше не чувствовала себя вдалеке от дома. Окружение было привычным, а система – понятной.

Именно здесь, в идентичной западной культурной среде, характер Туркменистана предстал передо мной в более ясном свете: страна стояла за пределами рыночной экономики. Несмотря на то что коммунизм больше не был руководящей идеологией, а серые бетонные блоки сменили мраморные здания, экономика по-прежнему оставалась герметично закупоренной и не менее тяжеловесной, чем во времена советской власти. Западные бренды – редкость, а о какой-либо конкурентоспособности не могло быть и речи, не говоря уже о свободной конкуренции. Туркменистан находится в самом низу, на 168-м месте индекса коррупции Transparency International, и по большей части все в этой стране – от отелей до ресторанов и магазинов – находится во владении и под управлением президента. Существует всего лишь один банк – государственный, все цены и зарплаты искусственно занижены и адаптированы к закрытому туркменскому рынку. Абсолютно все в Туркменистане срежиссированно государством, вплоть до мельчайших деталей, включая экономику. Путешествуя в туркменское идеальное общество, ты лишаешь себя опоры языка неолибералистского глобализма – языка западного мышления, – о котором в повседневной жизни даже не приходится задумываться.

– Мне нужно в гостиницу «Шагала», – сообщила я водителю такси.

– Какой адрес?

– Я не смогла найти адрес улицы в Интернете, но она где-то в первом микрорайоне.

– Тогда найдем без проблем, – заверил меня водитель. – Кроме Президент-стрит у нас в Актау больше нет улиц. Город поделен на микрорайоны, каждый дом или квартира имеют собственный номер. Например, я живу в восьмом микрорайоне, дом 50, квартира 9. 8, 50, 9. Удобно, как считаете?

После этих слов во мне вдруг лопается иллюзия присутствия западной культуры, и я понимаю, что снова вернулась в Советский Союз.

Мы проезжаем по широким, просторным улицам. По обе стороны пролегают функциональные кварталы в окружении газонов и распустившихся деревьев. Актау построен в точности в соответствии с советской моделью. В нем с трудом можно разглядеть центр или вообще какое-либо ядро. Время от времени попадается большой кирпичный дом в американском стиле, словно свидетельство о новой нефтяной сказке, ведь сегодня Актау один из самых богатых и самых дорогих городов Казахстана.

Актау был основан в 1960-е годы, после обнаружения урановых месторождений в данной местности. Несколько лет спустя стало ясно, что район богат нефтью и металлом, и здесь был построен город. Первоначально он назывался Шевченко, в честь известного украинского поэта, которого по велению царя Николая I отправили сюда в ссылку в 1840-х годах. Вероятно, в те годы этот регион казался концом вселенной, ведь, кроме русской крепости, тут не было никаких построек.

По пути на глаза нам периодически попадались огромные плакаты с седовласым человеком в костюме в окружении улыбающихся детей, державших в руках воздушные шары.

– Это и есть президент? – спросила я, указав на один из красочных плакатов.

– Разумеется, – индифферентно ответил водитель, даже не подняв головы.

По железной дороге

Когда я поднялась в вагон поезда, жарища там стояла как в печке. Мне показалось, будто я оказалась в консервной банке. В узком коридорчике, припав к окнам, стоял длинный ряд мужчин в спортивных костюмах. Они бесстрастно смотрели на платформу и от них разило потом. Ни один даже не пошевелился, чтобы меня пропустить, и, дабы пробить себе путь в этой железнодорожной сауне, я вынуждена была выдержать сражение со множеством кроссовок и забитых вещами спортивных сумок. По моей спине липкими ручьями стекал пот.

Наконец я нашла свое купе. Мои попутчики, молодая казахская семья с двухлетним сыном, как раз в этот самый момент занялись ревизией своих сумок, мешков, подушек, плюшевых мишек, дорожной еды, бутылок из-под молока, игрушечных машинок и всего прочего, что может понадобиться в дороге семье с малышом. На маленьком столике у окна выстроилась многослойная пирамида из различных пачек печенья и сухофруктов; каждый миллиметр пола был занят множеством разноцветных сумок. На верхней полке, скрестив руки на животе, с закрытыми глазами, лежал мужчина лет пятидесяти. У него были короткие седые волосы, хорошо подстриженные усы и русские черты лица.

– Добрый день! – поприветствовала я соседей, усевшись на край полки.

После нескольких дней одиночества в Актау, наконец-то свободная от провожатых, санитаров и вездесущих полицейских, уставшая проводить большую часть времени, лежа в своей комнате в гостинице под колыбельные Интернета и кабельного телевидения, я с нетерпением ждала общения в поезде. Длинные поездки на поезде, как правило, предоставляют превосходную возможность завести новых друзей именно потому, что, кроме как спать, есть и разговаривать друг с другом, здесь больше нечем заняться.

Молодой отец посмотрел на меня с едва скрываемым раздражением и указал мне на верхнюю полку:

– Вот ваше место.

На полке, куда меня переместили, располагался узел с матрасом, белыми простынями, подушками и одеялом. Развернув матрас, я приступила к войне с простынями. Это было не так-то просто, потому что пол был завален полиэтиленовыми пакетами. Молодая мать переглянулась со своим мужем, но ни один не сказал ни слова. Никаких действий также не последовало. В конце концов коротко остриженный мужчина на соседней койке не выдержал. Он резко встал на колени и подтянул к себе простыню. Одним мощным рывком менее чем за полминуты он заправил мне постель, умудрившись даже не подняться со своей койки, располагавшейся напротив моей. Закончив, он коротко кивнул мне, снова приняв лежачее положение с плотно сложенными на животе руками. Я горячо поблагодарила. В ответ он лишь коротко хмыкнул, не открывая глаз. Спустя несколько минут он уже громко храпел. Взобравшись наверх, я улеглась на свою полку.

Там было настолько тесно, что мне никак не удавалось удерживать тело в вертикальном положении, чтобы при этом не ударяться головой. Кушетка оказалась слишком короткой, и когда я на нее прилегла, то выпрямить ноги никак не получалось. Матрац был жестким и весь в комках, однако простыня оказалась плотной и без единой складки. Воздух в купе стоял затхлый, как в гробу.

Поезд рывком оторвался от станции, и в полуоткрытое окно ворвался свежий ветер. Молодой отец тут же решительно к нему направился, захлопнул и задвинул шторки. А потом подошел к двери, закрыв ее на замок. Я кротко запротестовала, но отец показал на мальчика, который сидел, погруженный в свое занятие: он рьяно давил на кнопки принадлежавшего матери мобильного телефона.

– Воздух – это нехорошо для ребенка, – прозвучал его лаконичный ответ.

Наше купе погрузилось в густой полумрак. Покачиваясь, поезд двигался дальше. Мои ноги стучали о стену. Узлы матраса глодали мой позвоночник. Лежавший на койке напротив русский храпел как медведь, его сон ничуть не тревожил двухлетку, издававшего негромкие восторженные визги каждый раз, когда ему удавалось извлечь звуки из материнского телефона. И это ему удавалось довольно часто. На лбу его выступил пот. Я жадно ловила остатки воздуха, и тут меня медленно осенило: вот так мне предстояло провести все последующие 36 часов. Два полных дня и полторы ночи. Когда смотришь на карту, то на первый взгляд кажется, что расстояние от Актау до Аральска сравнительно небольшое, и все потому, что в Казахстане вообще дистанции между населенными пунктами довольно солидные. Собираясь покупать билет, я прикидывала, что мне придется провести 12-14 часов на поезде, однако тогда мне было еще невдомек, что там отсутствует прямая ветка и придется делать большой объезд с севера, прежде чем поезд повернет на юг по направлению к Аральску, а затем продолжит движение на восток до самой Алма-Аты.

Объезд вокруг Аральска я запланировала с одной-единственной целью: мне хотелось собственными глазами посмотреть на последствия одной из величайших техногенных экологических катастроф нашего времени. Основанный на широтах Аральского моря, Аральск оставался важным рыболовным портом вплоть до 1960-х годов, пока море не начало вдруг медленно убывать. Сегодня рыбозавод давно уже выведен из эксплуатации, город окружен песком и пустыней, а о гребнях морских волн остались только воспоминания. Что же произойдет, когда внутреннее море полностью исчезнет?

Разместившиеся на нижних полках молодые родители протягивают двухлетке припасенные шоколадные печенья и газировку. Чтобы облегчить себе участь, мать прихватила в дорогу игрушку с кнопками, которая издает громкий звук, стоит только к ней прикоснуться. Звук сирены пожарной машины и неотложки. Мальчик исторгает радостный крик каждый раз, когда на все купе разносится звук этой сирены. Когда в шестой раз зазвучала полицейская сирена, лежавший напротив русский поднялся со своей койки и вытащил из багажа бутылку с какой-то коричневой жидкостью. Сделав два больших глотка, он снова прилег и ушел в себя.

Зачем нужны путешествия? Зачем люди погружаются во весь этот дискомфорт, который неизменно сопутствует переездам на большие расстояния и посещению дальних, чужих стран? Моя теория заключается в том, что мы постоянно ищем новые дороги только потому, что внутри нас поселяется фальшивая память. Вернувшись домой, мы трансформируем весь пережитый дискомфорт в праздничные анекдоты или вообще о нем забываем. Память – это отнюдь не прямая линия, она больше похожа на диаграмму, которая состоит из точек – основных моментов, а над ними пустота. Кроме этого память еще и абстрактна. При взгляде из будущего оттенки прошлого выглядят практически нереально, словно сон.

Мне удалось продержаться целый час. Затем, спустив задеревеневшие ноги на пол, я всунула их в туфли и распахнула настежь дверь. Воздух в коридоре был благословенно прохладен. У запыленного полуоткрытого окна я простояла довольно долго, с превеликой жадностью глотая свежий степной воздух и чувствуя, как он наполняет мои легкие. Снаружи пейзаж был настолько однообразным, что казалось, будто мы стоим на месте. В поле зрения не попадало ни деревца, ни холма, там простиралась лишь плоская, бесплодная пустыня. Песок на горизонте сливался с бледно-голубым безоблачном небом.

Вот так я стояла час, а может быть, два. Поезд полз со скоростью 40–50 км/ч, пробираясь через пустыни и степи. Площадь Казахстана составляет 2 724 900 км^2, что превышает размер территории всех стран Западной Европы, вместе взятых. Он девятая по величине страна в мире и самая крупная мировая держава, где отсутствует береговая линия. Уставившись в пыльное окошко поезда, я начала осознавать масштаб такого расстояния – 2 724 900 км^2. Площадь Казахстана также более чем в два раза превышает площадь других четырех стран Центральной Азии, вместе взятых. Казахская Советская Социалистическая Республика, именуемая в наши дни Казахстаном, в прежние времена составляла 12 % общей площади Советского Союза и ошеломляла размером своей территории, составлявшей 22 402 200 км^2. Для сравнения, нынешняя Россия занимает территорию в 17 075 200 км^2. Таким образом, один только Казахстан составил больше половины территории, потерянной Россией после распада Советского Союза.

Все остальные пассажиры продолжали сидеть в купе за закрытыми дверями, поэтому проход принадлежал мне одной. Время от времени перед моим взором появлялся парящий в облаках орел, но по большей части одинокая пустыня не подавала никаких признаков жизни. Кое-где из скалистой почвы торчали пучок травы или сухой кустарник, представлявшие крошечное разнообразие в этом огромном пейзаже на светло-коричневом фоне. Количество населения – довольно скромное для такой огромной территории; земля здесь бесплодная и малонаселенная. Более трех четвертей территории либо полностью, либо частично покрыты пустыней. Во всем Казахстане проживает почти 17 млн человек, что составляет в среднем менее шести человек на км^2. Всего в мире существует лишь 11 стран с более низкой плотностью населения. Мне подумалось: а может, это и послужило причиной того, что пассажиры решили превратить свои купе в клетки? Не имея навыков проживания в близости к другим людям, они, как могли, попытались поддержать иллюзию своей относительной изоляции.

Когда я вернулась, в купе было уже темно. Двухлетний карапуз сладко спал, пристроившись на животе у матери. Отец наблюдал за ним полуоткрытыми глазами, лежа на своей полке. Я проскользнула в свою койку и закрыла глаза. Довольно долго я лежала, прислушиваясь к размеренному стуку колес. Ритм стучал в каждой клетке тела: дадум-дадум, дадум-дадум, – пока наконец я не погрузилась в легкий сон.

Ближе к вечеру купе снова пришло в движение, и я вышла в коридор, чтобы еще разок подышать свежим воздухом. Стриженый пожилой мужчина вышел следом и встал рядом со мной у пыльного окошка. Став настолько близко ко мне, чтобы я перестала чувствовать себя естественно, он начал свой рассказ.

– Перед тем как уйти в отставку, я был полковником в армии, – поведал он. Его русский был безукоризненным. – Семь лет служил в Афганистане и год в Чечне. Ты даже не можешь себе представить, чего я там навидался… В Афганистане тоже было плохо, но знаешь, что было хуже всего?

Я покачала головой.

– Отсутствие всякого смысла во всем этом. Что мы вообще там забыли? Это касается и Афганистана, и Чечни. Ни в одной из этих войн не было никакого смысла.

Он молча смотрел на золотой пустынный пейзаж, над которым уже заходило солнце.

– А вообще-то меня зовут Александр. – Он протянул мне руку для приветствия.

У него были бегающие глаза, однако рукопожатие оказалось твердым и решительным.

– А зачем вы сражались в Чечне? – поинтересовалась я.

Мне представлялось более естественным называть отставного полковника на «вы» несмотря на то что он со мной был на «ты».

– Это было уже после получения независимости. Это правда, что Казахстан и его граждане не имели никакого отношения к чеченским войнам?

– Это была моя работа, – коротко ответил он. – К тому же я русский, несмотря на то что родился и вырос в Казахстане. Думаю, что просто не смог устоять. Пошел ровно через год. Представляешь, каково это – вот так воевать против своих… – Он покачал головой.

– Должно быть, это кардинальный переход – от военного офицера к пенсионеру мирного Казахстана?

Он сухо рассмеялся:

– Никогда раньше мне не доводилось столько работать, как сейчас. Чтобы выжить, приходится работать сразу в пяти местах!

Перед нашими глазами промелькнули покрашенные побелкой дома, и поезд начал снижать скорость.

– Какие ваши любимые фрукты? – Александр пристально посмотрел на меня.

– Яблоки, – ответила я. – Но ведь яблоки в Казахстане не родятся?

– Говорят, что так, – ответил он, пожав плечами. – Говорят вообще много странных вещей.

Через несколько минут поезд полностью остановился. Александр вышел на платформу, я вышла следом. Вечерний воздух был свеж и прохладен. Был уже поздний вечер, но на перроне жизнь кипела вовсю. Пожилые женщины в цветастых платках и длинных юбках сидели на низких складных стульчиках, разложив перед собой на небольших ковриках красочный товар. У них путешественник мог приобрести все, чего душа пожелает: блины домашней выпечки, фрукты, пироги, супы, сушеную рыбу, соки, водку, газеты, туалетную бумагу, мыло… Выбор мелких и крупных товаров казался бесконечным. Станция оставила самое яркое впечатление от путешествия на поезде. Вкусы, ароматы, неожиданная суета: словно по мановению волшебной палочки двери всех купе растворились, и весь поезд двинулся на дело. Повсюду вдоль перрона в горшках дымилась горячая еда, которая была вкуснее, чем еда в лучших ресторанах. Александр вернулся с двумя пакетами, наполненными зелеными яблоками. Тщательно исследовав содержание пакетов, он выбрал самый большой из них и передал его мне.

– Спасибо, но, право, не стоило этого делать!

– Ешь! – отрывисто скомандовал он.

– Я только что почистила зубы, поэтому думаю, что не стоит…

– Ешь! – строго повторил полковник в отставке.

Я послушно впилась в яблоко зубами. Оно оказалось сладким и сочным.

– Ну как, нравится? – Он мрачно посмотрел на меня.

Я закивала с набитым яблоком ртом.

– Хорошо. Это все для тебя. – Он протянул мне оба мешка.

Я вежливо запротестовала, возразив, что мне никогда не съесть столько яблок, но он даже и слушать не захотел.

На поезд спустилась ночь. Воздух в купе был все еще липким и душным, но, к счастью, было уже не так жарко. Когда я выключила настольную лампу, вокруг стало темно, как в погребе. Какое-то время я лежала, прислушиваясь к успокаивающим звукам поезда. Дадум-дадум, дадум-дадум. Мысли становились все более бессвязными, а потом я заснула.

Я уже глубоко погрузилась в мир грез, когда внезапно меня разбудило ощущение, будто кто-то шарит у меня по спине. Подскочив как ошпаренная, я отыскала свой сотовый телефон и нажала на кнопку монитора. Меня ослепил яркий свет. В его мерцании мне удалось разглядеть белую жилистую руку полковника на моем матрасе. Он лежал совершенно неподвижно с закрытыми глазами. На этот раз он не храпел. Когда я оттолкнула его руку, она безо всякого сопротивления исчезла в темноте.

Перевернувшись на бок, я закрыла глаза, но заснуть не получалось. Я не могла заставить себя не думать о том, в каких делах успела поучаствовать эта полковничья рука в Афганистане и Чечне.

Весь следующий день полковник молчал. Он лежал на своей койке с закрытыми глазами и ни разу даже не поднялся попить из блестящей бутылочки. Когда после обеда поезд остановился на крошечной станции без единого указателя, он вышел из купе, ни с кем не попрощавшись, прихватив с собой все яблоки и свой багаж.

Если по той или иной причине кто-то не успел сделать закупки на платформе, отчаиваться не стоило: торговцы то и дело сновали по вагонам, нагруженные часами, копченой рыбой, мобильными телефонами, газетами и другими товарами, которые могли бы привлечь внимание путешествовавших. Их крики были слышны издалека. Молодые родители не проявляли к торговцам совершенно никакого интереса, они даже не выходили из вагона, когда поезд останавливался на станциях. Впрочем немудрено, потому что их запасов наверняка хватило бы на несколько недель. Вскоре после того, как полковник нас покинул, один из продавцов все же сумел их заинтересовать. Расторопная женщина торговала окрашенными в яркие цвета пластмассовыми игрушками. Широко улыбаясь, она демонстрировала самые разнообразные акустические свойства своего товара. Пристально все изучив, отец ребенка в конечном итоге приобрел у нее три штуки. Получив из ее рук все эти чудеса, двухлетний малыш просиял.

Единственное, на что я была способна в этом раскаленном пекле, было чтение и сон под аккомпанемент дешевых китайских звуковых эффектов. К сожалению, с собой у меня была всего лишь одна книга: The Silent Steppe. The Memoir of a Kazakh Nomad under Stalin[8], написанная Мухаммедом Шаяхметовым. Я старалась читать ее медленно, чтобы немного потянуть время.

Родившемуся в 1922 г. автору удалось на самом себе испытать традиционный кочевой образ жизни казахов:

«Казахские кочевники не могли даже представить себе жизнь без своих животных; кроме них, они больше ничего не знали и считали, что потерять их было подобно смерти. Годовые циклы определялись нуждами животных. Чтобы хватило еды, мы все время перемещались от одного пастбища к другому. Мы все время следовали древними маршрутами, которые проложили еще наши предки». Большинство казахов ночевало в юртах – особых палатках круглой формы, распространенных в Центральной Азии; вместе со своими семьями, которые включали в себя всех близких родственников, они проживали в аулах. В домах они обитали только в зимний период, когда снег плотным слоем лежал на равнинах. Вся экономика была построена на бартере, причем богатые семьи, у которых имелось в хозяйстве много животных, были обязаны помогать и всячески поддерживать своих менее привилегированных родственников. Другими словами, традиционный образ жизни кочевников был гораздо ближе к коммунистическому идеалу равенства и братства, чем тот, который когда-либо удалось достичь большевикам.

Реальные потрясения начали происходить в 1929 г., который Сталин своим характерным диктаторским языком именовал «Годом радикальных изменений». Поскольку очень немногие из кочевников добровольно подчинились коллективизации и объединению земель, советская власть приступила к экспроприации домашнего скота и материальных ценностей у богатых кочевников, которым они дали имя «кулаки». По-русски это слово имеет то же значение, что и кулак руки, и оно использовалось советскими властями в качестве уничижительного термина, которым называли крупных фермеров. Дядю Мухаммеда Шаяхметова, владевшего поголовьем, насчитывавшим более 350 овец, объявили кулаком, после чего всех животных отняли, а заодно конфисковали и остальное имущество. Но и этого, по-видимому, было недостаточно, потому что, по подсчетам властей, он еще обязан был заплатить налоги. Став полностью обездоленным, дядя больше не мог уплатить этот возмутительный налог, поэтому его судили и приговорили к двум годам лишения свободы.

Несмотря на конфискации и аресты, коллективизация продвигалась медленно. У большинства казахов не было ни малейшего желания лишаться свободного кочевого образа жизни и взамен возделывать землю, как это делали русские. Ответом властей стали аресты. В конце концов ими было захвачено такое количество «кулаков», что в тюрьмах для них не хватало места. Для увеличения пропускной способности в тюрьмы начали превращать дома богатых крестьян, но и их недоставало, поэтому часть заключенных пришлось распустить до тех пор, пока не удастся увеличить количество мест заключения.

В 1931 г. отца Мухаммеда объявили кулаком, несмотря на то что имущество, состоявшее из 100 овец, 12 лошадей, 8 коров и верблюдов, могло расцениваться как обычное: семья Мухаммеда не была ни богатой, ни бедной. Домашний скот и другие личные вещи хозяев дома были изъяты и «перераспределены для нуждающихся». Несколько месяцев спустя отец был приговорен к двум годам лишения свободы из-за того, что не сумел заплатить все начисленные ему государством налоги. Будучи сыном осужденного кулака, девятилетний Мухаммед был исключен из школы. Детям осужденных кулаков там нечего было делать. Семью полностью лишили имущества, ее глава был брошен в тюрьму, сыну запретили посещать школу, но властям и этого показалось мало: еще трижды они возвращались в эту семью, чтобы убедиться, что они ничего там не забыли. В последний свой приход они перенесли больную бабушку на пол, забрав с собой ее постель, а заодно и ее рваную подвенечную фату, несколько стульев и старых одеял, которые составляли последнее семейное имущество. Переполненная грустью и горечью, бабушка умерла два месяца спустя. А через год умер в тюрьме отец Мухаммеда. Прошло почти полгода, прежде чем Мухаммед и его мать получили это печальное известие.

Пролетело несколько лет, заполненных переходами от аула к аулу, от деревни к деревне. Работая где придется, Мухаммед вместе с матерью и младшими братьями находили себе прибежище в лачугах и переполненных общежитиях. Там они и жили на протяжении дней, недель и месяцев до тех пор, пока не надоедали хозяевам и их не прогоняли. Ни жены, ни дети кулаков не имели никаких прав, и к тому же им не позволялось работать ни в одном из многочисленных колхозов.

В начале 1930-х Советский Союз поразил голод, продлившийся много лет. Виновником назвали неурожай и последовавшую за ним засуху, однако нет никаких сомнений в том, что основной причиной было поспешное внедрение принудительной коллективизации сельского хозяйства и суровая политика советской власти по распределению продовольствия. В наибольшей степени пострадала Украина, где постигший народ голод получил название «Голодомор», что означает «смерть от голода». Более трех миллионов украинцев умерли голодной смертью. Советская власть проявила свою несостоятельность, отнимая у них урожай и переправляя зерно в другие республики Советского Союза, несмотря на то что местные люди вымирали как мухи. Тысячи украинских колхозников за кражу зерна были приговорены к тюремному заключению или смертной казни.

После украинцев наиболее пострадавшим от голода стало казахское население. Немало кочевников предпочли повести свой скот на убой, чем оставить его властям. В течение трех лет количество коров уменьшилось с семи до менее одного млн голов, а количество овец – с 19 млн до менее двух млн. Советские власти также не учли, что большая часть земли в Казахстане не подходит для интенсивного земледелия и тот факт, что никогда не возделывавшие землю кочевники не обладали необходимыми знаниями для этого занятия. Не помогло и то, что весь процесс коллективизации, ставший самой большой революцией в истории Казахстана, привел к провалу из-за нечеткого планирования и спешки, ведь многие из новых колхозов существовали только на бумаге. Не хватало домов, хозяйственных построек, скота, систем орошения, а в некоторых случаях даже пригодных для земледелия земель.

Результат – неурожай и голод.

Поначалу предпринимались попытки раздать пищу голодающим. Жители пострадавших районов были эвакуированы в сельские районы на севере. В этот период Мухаммед жил в одном небольшом городке, до которого голод еще не докатился. В тот момент он не понимал, что означает по-казахски слово «голодающие», и никто из взрослых не хотел ему этого объяснить. Поэтому вместе с другими детьми он мчался к железнодорожной станции, дабы воочию посмотреть на эвакуированных и выяснить значение слова «голодающие». То, что ему довелось там увидеть, забыть он уже никогда не сумел: «Все выходившие из переполненных вагонов поезда были уже не люди, а живые скелеты. Кожа на их лицах выглядела так, будто ее сначала туго стянули, а затем приклеили к черепам. Понять было невозможно, были ли их лица черны от солнца или покрыты грязью. Руки выглядели неестественно длинными, глаза были впалыми и страшно безжизненными, напоминая овечьи. Они едва могли стоять на ногах, не говоря уже о том, чтобы ходить: спотыкались и постоянно падали. […] Среди этих вышедших из вагонов живых трупов не были ни стариков, ни детей: те просто не выжили. Либо умерли от голода, не дожив до времени переезда, либо скончались уже по дороге. Тела пассажиров, которые умерли на этапе прохождения нескольких последних километров, так и оставались в вагонах, несмотря на то что живых там тоже было немало: их ближние были просто слишком слабы, чтобы вынести и похоронить их».

В ближайшее время Мухаммеду предстояло на собственной шкуре узнать, что означает голод, потому что в 1933 г. он достиг огромного размаха в восточной и северной части Казахстана. Смысл существования заключался в том, чтобы получить достаточно пищи и протянуть хотя бы день, неделю, до следующего урожая. Повсюду толпились нищие, валялись трупы. Вместо того чтобы принимать контрмеры, лакеи существующего режима пустили все силы на осуществление хаотичных пятилетних планов. В то время как сотни тысяч умирали от голода, «модернизация» и индустриализация Казахстана неуклонно продолжалась: «Если вы посмотрите на записи тех трагических лет, можно увидеть, сколько денег было потрачено на промышленность, а помимо этого еще и на бесконечные конференции с тысячами участников, проводимые по всему Советскому Союзу. Одних этих средств, которые расходовались на проведение всех этих конференций, было бы достаточно, чтобы спасти немало жизней», – лаконично замечает автор.

Когда в конце лета 1934 г. голод пошел на спад, он уже успел унести жизни более миллиона казахов, если быть точным, около четверти этнического населения Казахстана. Вместе с жертвами канули в небытие многие кочевые традиции. Одержимость советских властей коллективным сельским хозяйством и тяжелой промышленностью насильно загоняла казахов в дома, на заводы и шахты. Обширные степи, которые не так давно были заполнены юртами, многодетными казахскими семьями и стадами животных, теперь пустовали.

Вечером поезд снова остановился. Когда я вернулась в купе, молодая мать там была одна. Впервые за все время она встретилась со мной взглядом.

– Почему ты не пьешь чай? – спросила она.

– Слишком жарко, – ответила я.

– Ну и что с того? – Она непонимающе покачала головой. – Сколько тебе лет? Ты замужем?

– Двадцать девять, и да, я замужем, – ответила я.

Мы с моим парнем даже решили приобрести для меня самое настоящее обручальное кольцо, чтобы обосновать эту маленькую, но удобную ложь. Ювелир как-то странно на нас посмотрел, когда мы объяснили, что нам нужно только одно кольцо.

Она одобрительно кивнула:

– И как давно вы женаты?

– Уже три года, – ответила я. Это звучало серьезно и убедительно.

– А дети у вас есть?

Я покачала головой.

– А почему нет? – Она посмотрела на меня большими глазами. – У вас есть проблемы? Что-то не так?

Прежде чем я успела подыскать нужный ответ, в купе ввалился ее супруг вместе с малышом, и через секунду она уже позабыла о моем бесплодии. Я полезла на свою койку, а теперь лежала и разглядывала потолок. Когда поезд снова тронулся, молодой отец снова предусмотрительно закрыл окно, и замок на купейной двери с грохотом защелкнулся.

Я дала себе обещание, что больше никогда нога моя не ступит на подножку поезда Транссибирской магистрали. Некоторые мечты так и должны оставаться мечтами.

Единственное светлое пятно в тот день на этой бесконечной равнине – перемена часового пояса: теперь мы могли перевести часы на час вперед.

Ровно 36 часов спустя, с поразительной пунктуальностью, поезд прибыл на станцию Аральск. Несколько пассажиров тут же быстро исчезли в ожидающих их машинах. В сандалиях и тонкой одежде из хлопка, дрожа всем телом, я осталась одна на темной платформе. Согласно договоренности меня должен был встретить представитель организации «Аральское море» и устроить на ночлег, но платформа была пуста. Я пыталась позвонить по номеру, который мне дали, но телефон не отвечал.

– Здесь нельзя оставаться, это опасно! – предупредил меня проводник, высунувшись из двери медленно проезжавшего мимо меня спального вагона, когда поезд медленно тронулся с места.

– А что же мне делать?

Он пожал плечами. Он был уже в нескольких метрах от меня.

– Раньше надо было думать!

Поезд набирал скорость. Мимо меня прогремели вагоны. А потом и они исчезли.

Пропавшее море

Проводник оказался прав: не стоило оставаться на платформе всю ночь. Я поплелась к зданию станции и осторожно потянула на себя дверь. Она была открыта. Само здание было белого цвета, с впечатляющим куполом и арочными окнами. Сонная и продрогшая, я опустилась на скамейку в пустом зале ожидания. Прямо передо мной на стене висели большие часы. Без четверти три. До рассвета оставалось ждать долго.

– Простите, девушка. Предъявите ваши документы.

Откуда ни возьмись, передо мной появились трое одетых в форму охранников: двое мужчин и женщина. Самый старший из них стал медленно переворачивать страницы моего паспорта.

– Что вы здесь делаете? – спросила женщина.

Я объяснила ситуацию: и что только что прибыла сюда на поезде, и что представитель экологической организации меня не встретил, и что завтра я собралась на экскурсию к Аральскому морю.

– До завтра еще долго, – проворчал пожилой охранник. – Вам нельзя здесь оставаться.

Пообщавшись между собой вполголоса, охранники повернулись ко мне:

– Будьте добры, следуйте за нами.

Я встала и послушно последовала за ними через боковую дверь туда, где, очевидно, находился настоящий зал ожидания. Стена была полностью разрисована красочной мозаикой, изображавшей рослых, плечистых парней, которые тащили из воды сети, полные рыбы. Надпись над картиной сообщала о том, как Ленин направляет письмо товарищам в Аральск с просьбой переправить 14 вагонов с рыбой нуждающимся. Событие датировалось 1921 годом. Народ умирал от голода в изнуренном мировой и Гражданской войнами молодом Советском государстве. Но не в Аральске.

В самом углу зала ожидания пристроилась молодая пара. Он был огромного роста, как викинг, с длинной неопрятной бородой; она была невысокая, с азиатскими чертами лица.

– Они не говорят по-русски, – сообщил мне один из охранников. – Вы могли бы у них спросить, почему они здесь сидят?

Молодой человек объяснил по-английски, что они ждут наступления утра. Они рассказали, что их поселили в местную семью, но они не захотели всех будить посреди ночи.

– Передайте, что им нельзя здесь оставаться. Им нужно пойти в гостиницу.

– В гостиницу? – Молодая девушка побледнела. – Разве они так поздно еще открыты?

– Мы проверили, они открыты, – сказал охранник. – Мы уже все организовали и раздобыли для вас машину. Она ждет вас на улице.

– А мы не можем просто посидеть здесь еще несколько часов? – попросила девушка.

Охранники покачали головами. Молодая пара неохотно поднялась.

– Это совсем недалеко, – утешала женщина-охранник.

– Мы знаем. Уже там были, – угрюмо ответил молодой человек.

Во время нашей короткой совместной поездки мне удалось выяснить, что он канадец, а она – японка, оба сюда приехали, чтобы взять заключительные интервью для документального фильма об аральских рыбаках. Больше они ничего не успели мне рассказать, потому что мы уже подъезжали к единственной в городе гостинице «Арал». Навстречу нам вышли две седовласые женщины в красных платьях: одна худая, как палка, другая – огромная, как фургон. Покосившись на нас, они молча закрыли за нами двери. Крупная женщина с тяжелым вздохом опустилась на стул в приемной; тощая продолжала стоять в дверях, с перекрещенными на груди руками, свирепо уставившись на нас.

– Три комнаты? – рявкнула толстуха.

– Двухместный номер на двоих для них и одноместный для меня, – сказала я.

– Это неважно, цена одна и та же, – проворчала она.

– У нас остались только двухместные номера. Каждый по цене 4000.

За каждый номер мы отдали по 5-тысячной банкноте, около 170 крон[9].

– У меня нет сдачи, – укоризненно посмотрела на нас портье так, будто мы в чем-то перед ней провинились.

– Тогда возьмите сдачу себе. – Мы слишком устали, чтобы настаивать на своих принципах.

Тощая женщина сняла с крючков два ключа и, пройдя мимо нас, исчезла на лестнице. Мы догадались, что нужно следовать за ней. Угрожающе заскрипели несколько ступенек. В коридоре мы прошли мимо дивана, который, вероятно, считался модным в период, когда умер Сталин. Ковровые дорожки, вероятно, не чистили уже как минимум лет 40, вряд ли их даже пылесосили. Потолок был покрыт ровным слоем черных пятен от плесени; кое-где осыпалась штукатурка.

Худая остановилась в конце коридора, нетерпеливо поджидая нас. Фыркнув, она протянула нам с канадцем по ключу, затем повернулась на каблуках и неспешно удалилась. Нужно признать, что хотя моя комната была просторной, однако на этом можно и закончить все положительные отзывы о номере 304 в гостинице «Арал». Вдоль зеленых стен мятного оттенка стояли две коричневые кровати. Они упирались в единственное окно, которое не закрывалось. В унитазе плавало довольно крупное насекомое, разновидность которого определить мне так и не удалось. Похоже, что оно пробыло там довольно долгое время. Я попыталась его смыть, но в ответ плохо изолированные трубы издали только громкое бульканье. Насекомое невозмутимо продолжало качаться в мелкой водной ряби. Ванная представляла собой нечто среднее между раковиной и душем, однако использовать ее в качестве ванной не представлялось никакой возможности – для этого она была слишком мала. Из заклеенного коричневой изолентой крана, вероятно, не пролилось ни капли еще со времен распада СССР. Как только я повернула ручку, из крана появилась тонкая струйка теплой воды, пахнущей канализацией. Душ принимать я передумала, отправившись прямиком в кровать. Матрац был жесткий, простыни пахли мокрой собакой. Я заснула как убитая.

Когда через несколько часов я проснулась, в ванной комнате было наводнение. Я быстро собрала вещи и вышла из номера.

– Завтрак включен, – проинформировала меня худая, когда я сдавала ключи.

Сославшись на встречу, которую никак нельзя пропустить, я выскочила на солнечный свет. Даже дневное освещение не в состоянии было преобразить серые, облупившиеся фасады гостиницы. Похоже, некоторые этажи в ней были полностью закрыты. Должно быть, в хрущевские времена гостиница была фешенебельной жемчужиной Аральска, выстроенной с использованием сверхмодного в те времена строительного материала – бетона и с современными диванами на каждом этаже.

Время не было милостиво к образцово-показательному городу эпохи социализма. Улица, на которой находилась гостиница, была запыленной и имела потрепанный вид. На дороге валялись битое стекло и пивные банки; в канаве лежали использованные иглы. Стоявшие на том месте высотки, казалось, могли в любое время завалиться. Позади разросшихся садов спрятались частные дома. Если бы в путеводителе черным по белому не было указания, то мне бы и в голову не пришло, что я нахожусь на улице Макатаева, самой главной в Аральске.

Я попыталась снова позвонить в организацию «Аральское море», но трубку там не брали. Мало того что они вчера вечером нарушили нашу договоренность, но вдобавок к этому моя поездка к Аральскому морю также зависела от них. Оказалось, что их офис находится по пути от гостиницы, но дверь там оказалась запертой, а свет был выключен. Я уже собралась уходить, как вдруг ко мне подбежал какой-то молодой человек. Остановившись, он протянул мне руку:

– Ты Эрика? Я Едиге из организации «Аральское море». Я так и подумал, что тебя здесь встречу. Приношу извинения, что вчера вечером не смог тебя встретить. У нас было так много гостей, и водитель смертельно устал. К тому же ему только сегодня об этом сообщили, у меня совершенно вылетело из головы. Но мы туда поедем, я обещаю, можешь мне доверять. – Он говорил быстро и беспокойно, ряд оправданий был длинным и непоследовательным.

– Что было – то прошло, – попыталась я сгладить ситуацию, обрадованная тем, что по крайней мере мне удалось с ним встретиться. – Где здесь можно позавтракать?

– Позавтракать? Я знаю точно, куда мы сможем пойти, – сказал Едиге. – Пойдем, покажу.

Мы начали наш путь по пыльным улицам, пробираясь среди ослов, кур, облезлых собак и полуразрушенных домов, но наш энтузиазм постепенно угасал. Почти все рестораны и кафе оказались закрыты; большинство из них навсегда.

В конце концов мы нашли бар, где нам смогли приготовить яичницу. В углу сидела группа мужчин: они пили. Несмотря на то что было всего десять утра, они уже успели опустошить несколько бутылок водки. Пока я ела, Едиге исступленно звонил. Он набирал один и тот же номер, снова и снова, но ответа не было.

– Без паники, – говорил он нервно. – Все под контролем. Я найду другого шофера.

После четвертой попытки новый шофер поднял трубку. Едиге договорился с ним встретиться через час. Пока мы ждали, Едиге пошел со мной прогуляться вниз к старому порту. Через ворота мы попали к какому-то покрытому зарослями ландшафтному углублению. Справа от ворот, бок о бок, стояли покрашенные в яркие цвета четыре корабля. Они находились там в память о порте, в котором в прежние времена кипела жизнь и бывшем когда-то гордостью всего города. На нас зарычала тощая дикая собака. На старой площадке, где раньше швартовались корабли, все еще возвышался кран, с помощью которого разгружали ящики с рыбой. Однако на месте швартовки зияла пустота.

– В прошлом здесь находился крупный рыбозавод, – сказал Едиге. – Все население Аральска было занято в рыбной промышленности.

– А где они сейчас работают?

Он нервно рассмеялся:

– Здесь не так много людей, которые еще работают.

Постепенное исчезновение Аральского моря в 1960-е годы превратилось в смертный приговор для Аральска. Город был основан как порт, возникший на базе рыболовства и переработки рыбы. Вплоть до конца 1960-х, времен постройки гостиницы «Арал», все предвещало хорошие показатели, население неуклонно росло, а народ в Аральске жил и питался лучше, чем рядовые советские граждане. Когда море и вся рыба в нем исчезли, средства для поддержания города были разворованы. Когда моря не стало, то количество населения сократилось больше чем вдвое, приблизившись к 30 000, и эти показатели с каждым годом снижаются в связи с тем, что сотни молодых людей покидают бывший портовый город.

После того как Едиге показал мне все, что было достойно внимания в Аральске, от водителя все еще не было никаких известий. Едиге снова начал звонить.

– Эркут приедет через полчаса, – сказал он, виновато улыбаясь.

Через пару часов мы уже сидели в джипе Эркута и направлялись в сторону Аральского моря. Он оказался добродушным мужчиной лет сорока с низким голосом. Его живот был настолько внушительным, что почти заслонял собой руль.

– В свое время Аральское море являлось четвертым по величине в мире. Простираясь на 428 км в длину и 234 км в ширину, оно занимало площадь, которая равнялась 68 000 км^2, – сообщил с заднего сиденья Едиге. Он каким-то образом умудрялся удерживать в голове все цифры. – В настоящее время его площадь сократилась до 10 % по сравнению с изначальной.

– А что же произошло? – поинтересовалась я.

– Существовали две реки, которые снабжали водой Аральское море, – Амударья и Сырдарья. В 1950–1960-х годах для обеспечения водой хлопковых плантаций по приказу советской власти воду из рек начали перемещать в основные каналы. Они мечтали сделать Советский Союз самодостаточным в производстве хлопка. В какой-то момент это удалось, однако вырытые ими оросительные каналы были плохого качества, и половина воды в них тем временем либо испарилась, либо вытекла. Эти каналы используются до сих пор. В нашем регионе в настоящее время нехватка воды, однако половину мы все равно выбрасываем!

Мы проехали мимо небольшой деревушки, в которой, как мне показалось, лошадей было больше, чем людей.

– Когда-то они жили на берегу моря, – на ломаном русском произнес водитель Эркут.

– А когда люди начали замечать неладное?

– Нужно сказать, что все это заняло какое-то время, – сказал Едиге. – Начиная с 1960-х годов и позже оно начало уходить приблизительно на 20 см в год. А поскольку все большие и большие участки пустыни превращались в хлопковые поля, каждый из которых нуждался во все большем количестве воды, то это лишь ускорило процесс. В 1980-е годы уровень воды начал падать почти на метр в год.

– А как же власти могли вот так сидеть сложа руки, глядя, как исчезает четвертое в мире по величине море?

Если хорошенько подумать, то это полнейшее безумие. Для достижения поставленной цели – превратить страну в крупную индустриальную державу – у советской власти не было средств. Вероятней всего, старая поговорка о том, что цель оправдывает средства, повторялась в Кремле ежедневно, как мантра. Но стереть с карты мира целое море, вместе со всеми непредсказуемыми последствиями для окружающей среды?

– Они действительно думали, что так процесс пойдет быстрее, – объяснил Едиге. – Они все тщательно просчитали. Хлопок оказался для них более выгодным, чем рыба.

В некоторых местах песок, по которому мы проезжали, был белым от соли и поблескивал. Подобно Каспийскому, Аральское море было очень соленым, содержание соли в нем было приблизительно на четверть больше, чем в обычной морской воде. После исчезновения моря соль рассеялась по ветру, сделав и без того бедные почвы еще бесплоднее. Вокруг валялись ракушки, и, когда наша машина давила их шинами, они хрустели и крошились. Мы видели верблюдов, жевавших пучки травы, которая успела вырасти на поверхности, ранее служившей морским дном. Почему-то Едиге предпочитал беседам об экологии разговоры о полигамии.

– В исламе разрешается иметь четырех жен, но я думаю, что две-три мне все же больше подойдет, – сообщил он.

До этого он рассказывал о том, что в свободное время любит возиться с изучением арабского языка. Целью было прочесть Коран на языке оригинала, чтобы лучше следовать Божьим законам.

– А как насчет казахских законов? – поинтересовалась я.

Казахстан самая северная страна в мире с мусульманским большинством. Около 70 % населения исповедует ислам. Выросший в атеистическом Советском Союзе президент Назарбаев в настоящее время работает над распространением светской версии суннитского ислама и приведением его в соответствие с «традиционными казахскими ценностями». Центральноазиатские правители опасаются, что, вдохновляемые соседними Ираном и Афганистаном, крупные радикальные исламские конфессии захотят закрепиться в их странах, и поэтому делают все возможное, чтобы это предотвратить. В Казахстане религиозные политические партии запрещены, и все религиозные группы находятся под строгим наблюдением.

– Разрешено иметь всего одну жену, но это правило никто все равно не соблюдает, – заявил Едиге. – Ислам важнее президента!

– А что жена думает о твоих планах?

– Поначалу она относилась негативно, желая мной полностью обладать, – широко улыбнулся он. – Но сейчас относится к этому более благосклонно. Многие женщины не против получить дополнительную помощь по дому.

– А ты сам разве не можешь ей помочь?

Эркут и Едиге переглянулись с таким выражением, словно я с неба упала.

– Ответственность мужчины – зарабатывать деньги и заботиться о внешнем, в то время как задача женщины заключается в том, чтобы заботиться о доме и детях. Моя жена не имеет права выходить из дома без моего разрешения. Дом – это ее основной приоритет, – объяснил Эркут.

Едиге нетерпеливо кивнул:

– Моей жене тоже не позволяется без разрешения выходить на улицу. Я, например, озабочен тем, что твой муж позволяет тебе путешествовать в одиночку. Он, кстати, не подумывает ли о том, чтобы завести себе вторую жену? Тебе тоже будет удобней. Будет кому помочь с готовкой и уборкой.

– Он никогда не выражал серьезного намерения взять себе вторую жену.

– Скорее всего, он просто вежливый. Со временем мужчина устает от жены, это заложено в его природе. К тому же первая жена прилагает больше усилий, стараясь следить за собой, если у нее появляется конкуренция.

Эркут хитро улыбнулся, но ничего не сказал.

– Он уже нашел себе вторую жену, – сказал Едиге. – Бывшая модель 93-го года. После окончания лета они поженятся.

Эркут еще шире улыбнулся и остановил машину. Мы были уже далеко. Вдали за густым высоким тростником виднелось море. Вода была голубого цвета, как небо. Весело щебетали птицы, откуда-то издалека доносился крик чаек. По воде неспешно скользил лебедь. Пахло солью и морем. Я не могла даже представить себе, что в экологической катастрофе могло быть столько красоты.

– Все удивляются, когда видят, насколько здесь чисто и красиво, – сказал Едиге. – Здесь до сих пор даже рыба водится.

– А я слышала, что вода здесь слишком соленая для рыбы.

– Это на южной стороне слишком соленая. В 1987 г. море настолько уменьшилось, что распалось на две части: северное Аральское, или Малый Арал, расположенный здесь, в Казахстане, и южное Аральское, или Большой Арал, который находится с другой стороны границы, в Узбекистане. В попытке спасти северную часть Аральского моря власти Казахстана построили дамбу, предотвращающую утечку воды в его южную часть. Чтобы в море попадало больше воды, была отремонтирована часть ирригационных каналов. Этот проект превзошел все ожидания. Уровень моря повысился на много метров, и одновременно с этим понизился уровень соли в воде. Ранее море находилось в 60 км от Аральска, а в настоящее время расстояние составляет менее 20 километров. Цель состоит в том, чтобы окончательно вернуть его обратно в Аральск.

«Во всяком случае, для Аральска не все так безнадежно потеряно», – подумалось мне. Я приготовилась встретиться с мертвой, безжизненной, засоленной водой, потрескавшейся почвой, но вместо этого перед моими глазами предстали лебеди и чайки. Северная часть Аральского моря – конкретное доказательство того, что антропогенных экологических катастроф все же возможно в какой-то степени избежать при наличии у властей желания и средств для инвестирования. Власти Казахстана взяли все под свой контроль, и это им неплохо удалось.

В самой большой в мире, не имеющей выхода к морю стране рыба важнее, чем хлопок.

Возможно, для 30 000 жителей Аральска осталась еще какая-то надежда, подумала я. Хочется верить, что в один прекрасный день ржавые краны в порту снова будут запущены. И в то, что стоящие сейчас на сухом песке лодки вновь начнут поставлять рыбу на покупательские прилавки. Если это произойдет, то даже есть надежда, что кому-то в один прекрасный день придет в голову идея отремонтировать гостиницу «Арал».

Империя

– Распад Советского Союза был трагедией, – заявил орнитолог. Это был обладатель густой белой бороды, и хотя ему было около 60, выглядел он при этом на все 80. – Американцы победили, они получили все, что хотели! Люди не понимают, что мы проиграли войну четвертого поколения, информационную войну. Они не понимают, что войны могут вестись на таких высоких уровнях. – Его мучил приступ неудержимого кашля. Получив передышку, он вытер рот рукавом джемпера и продолжил: – Все выяснилось сразу после распада Союза. Мы не такие, как европейцы. Мы совершенно другие.

Из окна офиса открывался вид на снежные вершины, национальный парк Аксу-Джабаглы, на дикие яблони и пышные луга, где бок о бок паслись коровы и лошади. Вид можно было принять за рекламное изображение Швейцарских Альп. Зеленые луга были пунктирно усеяны дикими тюльпанами. Орнитолог знал национальный парк как свои пять пальцев – до выхода на пенсию он был его директором.

Путешествие на поезде из Аральска заняло 17 часов, и все здесь оказалось именно таким, как и следовало ожидать. Русский охранник Владимир поджидал нас с икрой и водкой, а половина вагона сидела, заигравшись допоздна в карты. Несмотря на то что правила игры для меня так и остались непонятными, я выигрывала подряд одну партию за другой.

– Для нас очень важным является община, – продолжал орнитолог. – «Я» остается на втором плане, но никогда на первом. Для тех, кто вырос в Советском Союзе, существует больше вещей, которые нас объединяют, чем разделяют.

Будучи украинцем, он считал себя русским.

– Быть русским – это не национальность, это менталитет, это состояние! – восклицал он. – Давайте вспомним, к примеру, Пушкина. Его дед был арапом, но сам он был стопроцентным русским! У здешнего народа – казахов – до прихода русских ничего не было. Ни школ, ни литературы, ни цивилизации, ни культуры. А теперь от каждого, кто поступает на работу в правительственные учреждения, требуется свободное знание казахского! Да у них даже толком и алфавита не было до прихода русских. Они русским всем обязаны!

Новый приступ яростного кашля. Вытерев пот со лба, он сделал глоток чая, чтобы прочистить горло.

Я воспользовалась предоставившейся возможностью, чтобы вставить вопрос:

– Но, вероятно, не все в Советском Союзе были цветочки?

– Да, в Союзе было немало дурного, – признал орнитолог. – Но было и много хорошего. В каждой стране имеются свои изъяны. Во всех странах есть тюрьмы. На сегодняшний день в американских тюрьмах заключенных больше, чем раньше в лагерях ГУЛАГа.

– Ну а как происходило развитие страны после распада СССР? Для Казахстана все прошло благополучно?

– Какое развитие? – Орнитолог хрипло рассмеялся. – Да ведь ничего же не происходит! Мы продолжаем работать на советских заводах. Китайцы строят дороги. Мы продаем нефть, но скоро и она закончится. Самое печальное заключается в том, что у нас больше не осталось ученых.

Из-под стопки книг, лежащих на столе, он вытащил толстый, зачитанный до дыр справочник и стал его листать. Обложка по краям истрепалась, от времени и частого использования бумага пожелтела.

– В этой книге можно найти всю информацию о птицах. Вот какие книги раньше писали! А теперь студенты не могут даже читать по-латыни, – фыркнул он. – Мы продаем нефть и покупаем китайские товары, сами ничего не производя. Все, во что я сейчас одет, из Китая. Вы только посмотрите! – Он наклонился и задрал штанину, из-под которой появились белые теннисные носки. – Носки, обувь. Брюки. Вот это все. Все эти разговоры о суверенитете – просто бред. Настоящую независимость мы можем получить только после вступления в Евразийский союз.

Евразийский экономический союз представляет собой плановое экономическое сотрудничество между бывшими советскими республиками. До сих пор единственными его членами являлись Россия, Беларусь и Казахстан, но в настоящий момент ожидается присоединение Армении, Киргизстана и Таджикистана. Предполагалось также вступление в союз Украины, однако оно было приостановлено из-за разногласий относительно того, должна ли Украина стремиться к сближению с Европейским союзом или же ей следует укреплять более тесные связи с Россией через Евразийский союз. Последнее предложение вызвало демонстрации в Киеве как раз перед Рождеством 2013 г., что привело к драматическому свержению президента Януковича.

Соглашение об объединении, которое, по словам российского президента Владимира Путина, приобретает «эпохальное значение», должно вступить в силу с 1 января 2015 г. До сих пор не ясно, какую форму и размах должно принять это экономическое сотрудничество. Поговаривали о введении единой валюты в странах-членах, но наиболее вероятно, что оно примет форму соглашения о свободной торговле и свободе передвижения рабочей силы через границы. Нынешний союз, состоящий их трех членов, охватывает территорию, занимающую 15 % поверхности Земли, и обладает пятой частью мировых залежей природного газа.

– Идея создания Союза появилась у президента Казахстана Назарбаева еще в 1994 г., – сообщил орнитолог. – Это будет не то же самое, что Советский Союз, каждая страна будет сохранять свою автономию.

Он снова закашлялся, лицо его покраснело, из глаз брызнули слезы и покатились по белой бороде. Когда приступ прошел, он закурил трубку.

– Но при любых обстоятельствах самое важное – это сохранять нравственность, – сказал он, затягиваясь. Сладкий табачный дым смешался в воздухе с запахом старых энциклопедий. – Нравственность, – повторил он. – Это единственное, что имеет зна чение.

Когда я поднялась уходить, он взглядом пригласил меня задержаться.

– Хочу показать тебе кое-какие фотографии. Чтобы стало понятнее, – сказал он, просматривая папки на компьютерном мониторе.

На экране замелькали снимки птиц – белоголовых сипов, больших крохалей, белоголовых стрижей, сделанные телеобъективом с больших расстояний. Фотографии были настолько четкими и композиционно выстроенными, что их можно было бы использовать в качестве иллюстраций для справочника. Однако орнитолог не собирался показывать мне птиц из национального парка. Под конец, найдя искомую картинку, он со счастливым выражением откинулся на спинку офисного кресла. На черно-белых фотографиях был изображен красиво оформленный школьный класс; девочки были в юбках и фартуках, мальчики – в коротких штанишках.

– В те годы все мальчики были коротко подстрижены, – заметил он. На следующей фотографии дети были еще младше, но по-прежнему хорошо одеты и причесаны. – Когда мы ходили в детский сад, то по три месяца бесплатно каждое лето жили в деревне, пока родители работали в городе. Представьте себе! Три месяца абсолютно бесплатно каждый год!

Он выпустил дым из трубки. В комнату зашел его маленький сынишка от второго брака и начал играть на ковре с машинкой. Не обращая на него никакого внимания, отец продолжал сидеть, уставившись в компьютерный монитор.

– У меня было лучшее в мире детство, – произнес он. – Лучшее во всем мире.

Когда путешествуешь по бывшему Советскому Союзу, то и дело попадаются люди, сохранившие глубокую ностальгию по старым добрым временам, когда мир еще был красным, ученики – юными пионерами, магазины забиты продуктами в вакуумной упаковке, а безработицей даже и не пахло. Разумеется, в наши дни ностальгия – не только советская прерогатива. Моя бабушка тоже уверена, что у нее было самое лучшее детство во все времена. Она считает, что с тех пор мир покатился вниз, и, чтобы в этом убедиться, достаточно включить программу новостей – и комната тут же наполнится страданиями. Однако серьезное различие между моей бабушкой и украинским орнитологом – это то, что прежней социальной системы, равно как и разрушенного мира его детства, больше не существует: Советский Союз распался, а заодно с ним вся поддерживающая идеология выброшена на свалку истории.

Похоже, что именно русские наиболее подвержены воздействию nostalgica sovjetica. Многие из них испытывают чувство потери и унижения в связи с распадом Советского Союза. Империя уменьшалась день ото дня, пока не сократилась раз в пять, погрузив Россию в экономический хаос. В своем ежегодном обращении к Национальному собранию в 2005 г. Путин назвал развал Советского Союза величайшей геополитической катастрофой 1900-х годов. Он подчеркнул, что распад имел негативные последствия для 25 млн россиян, проживавших за пределами России, более трети из которых, если быть точным – 9,5 млн человек, – проживали в Средней Азии. Между 1991 и 2003 гг. в России попросили убежища восемь млн бывших советских граждан, в основном этнических русских. Около четырех миллионов, что составляло более половины, – выходцы из Центральной Азии.

Большая часть оставшихся в регионе россиян испытала серьезные ущемления своего статуса и прав. Ни одно из постсоветских государств Центральной Азии не зашло так далеко, как Туркменистан, бросивший все силы на то, чтобы стереть все следы коммунизма, а заодно и русского языка во всех сферах общества. А недавно туркменские власти ввели запрет на двойное гражданство, от чего пострадало все русское население, которое в стране составляет 43 000 граждан. С момента обретения независимости в 1991 г. состоятельный, эксцентричный Туркменистан пошел собственным путем, выставив приоритетом заключение торговых соглашений с Китаем и Ираном, а не с другими постсоветскими государствами. Власти сделали жесткую ставку на расширение экспорта газа в Китай, и в настоящее время китайцы – основные торговые партнеры Туркменистана.

Помимо этого Китай активно сотрудничает с другими туркестанскими странами, за исключением Узбекистана, который даже в большей степени, чем Туркменистан, избрал политику социальной и политической изоляции. После распада Советского Союза экспорт из Китая в страны Центральной Азии увеличился в сто раз, поэтому Китай, безусловно, можно назвать важнейшим торговым партнером Казахстана, Киргизстана и Таджикистана. Интересы Китая в регионе чисто экономические, в то время как российская мотивация представляет более сложную картину, в которой отличить экономические интересы от политических не всегда возможно. Вполне вероятно, что здесь также играет свою роль и ностальгия по Советскому Союзу. Империя скучает по старым добрым временам.

Нет ничего удивительного и в том, что Таджикистан и Киргизстан рассматривают возможность вступления в Евразийский союз. Обе эти горные сельскохозяйственные страны на сегодняшний день одни из беднейших стран бывшего СССР. Они полностью зависят от денег, которые рабочие мигранты посылают домой из России – на их долю приходится половина валового и треть внутреннего продукта этих стран.

Исходя из подобной экономической ситуации, можно с очевидностью сказать, что ни таджикские, ни киргизские политики не могут серьезно противостоять российскому старшему брату. Путин в любое время может ввести визовый режим для рабочих-мигрантов, и этот факт вполне осознается политиками Киргизии и Таджикистана.

У Казахстана с Россией отношения более сложные. Казахстан богаче, чем Туркменистан, здесь более твердая экономическая основа, однако большая часть экспорта нефти проходит через российские трубопроводы. Ни одна другая страна в мире не имеет столь протяженной границы с Россией, которая тянется целых 6846 км, равно как ни в какой другой центральноазиатской стране не проживает такое количество русских.

Российская колонизация Казахстана началась еще в XVIII в., когда главы казахских племен попросили у царя защиты от ордынского вторжения. В течение XIX в. все больше россиян стало перемещаться на жительство в казахские степи, но самое серьезное переселение стало осуществляться в 1950-х годах, после того как Никита Хрущев развернул в северной части Казахстана широкомасштабную кампанию, известную как «освоение целины». Идея заключалась в том, чтобы превратить огромную территорию Казахстана в житницу Советского Союза. Многие сотни тысяч русских и украинцев последовали призыву и переехали на земли, которые раньше были казахскими пастбищами. В конце 1950-х в Казахстане преобладало русское население, которое составляло почти 43 %, в то время как казахов было всего лишь 30 %. Кампания по освоению целины в краткосрочной перспективе казалась успешным мероприятием, но вскоре стало очевидно, что сухая, соленая степная земля не подходит для интенсивного выращивания зерновых. Урожай первых лет был удачным, однако затем с каждым годом его становилось все меньше и меньше.

Несмотря на провал сельскохозяйственной кампании, большинство россиян и украинцев оставались в Казахской Советской Социалистической Республике вплоть до распада СССР. В 1989 г. в Казахстане насчитывалось более шести млн русских. На сегодняшний день эта цифра составляет около четырех млн человек. Оставшиеся русские составляют чуть меньше четверти от общей численности населения Казахстана. В свою очередь, рождаемость у казахов была значительно выше, чем у русских, и в настоящее время они составляют почти две трети населения. Президент Назарбаев поставил акцент на поддержании близких дружественных отношений с Россией, и не в последнюю очередь с помощью вышеупомянутого Евразийского экономического союза, к тому же русский здесь до сих пор признан в качестве официального языка. Казахский, в свою очередь, имеет статус государственного.

Несмотря на то что Казахстан выбрал более мягкую политику, чем, например, Туркменистан, он сумел сдвинуть силовой баланс в свою сторону. Русские здесь больше не хозяева. Согласно новой Конституции 1995 г. Казахстан – земля казахов – носит определение «этническое национальное казахское государство».

Казахское поло

День Победы 9 мая – один из советских национальных праздников, который до сих пор отмечается с помпой на всей территории бывшей империи. В туркестанском Южном Казахстане, в нескольких километрах от национального парка, по которому так ностальгировал орнитолог, его празднуют в истинно казахской манере.

Травяные лужайки буквально кишат народом. Женщины в длинных юбках и на высоких каблуках пытаются изо всех сил удержать равновесие на земляных кочках. Перед гостями возвышаются горки дымящихся шашлыков. Группа старичков, прислонившись к забору, сосредоточенно следит за скачками. Всадники – обыкновенные мальчишки, некоторым по виду не дашь больше восьми-девяти лет. Все в джинсах и кроссовках, они скачут на лошадях без седла, без касок. Пролетая мимо, они делают круг за кругом, ни на минуту не снижая скорости. Ребятишки сидят на лошадиных спинах словно приклеенные, выглядя спокойно и расслабленно, но взгляд у всех жесткий и устремлен вперед.

Всего каких-то две недели назад, окруженная мужчинами в темных костюмах и женщинами в отглаженных платьях по щиколотку, на ипподроме с мраморной отделкой в пригороде Ашхабада я наблюдала падение президента. Сложно представить себе больший контраст с нынешним зрелищем. Здесь, в Казахстане, ипподром представлял собой самую обычную песчаную полоску и располагался прямо на пастбище, огражденный сбитыми как попало досками. Вокруг было множество людей, машин, лошадей и мангалов, но организаторов мероприятия нигде не было видно. И тем не менее здесь все время что-то происходило. Между забегами организовывали борьбу верхом на лошадях и кюс куу, «охоту на девушек». Кюс куу – популярный вид спорта среди всех главных коневодческих народностей Центральной Азии. Вот юноша при полном параде, в национальном костюме – жилетке и шапке – сидит наготове на лошади перед линией старта. Чуть позади него выступает на своей лошади девушка в длинном платье. Она обгоняет парня, и он приступает к охоте. Если ему удастся поймать ее прежде, чем она пересечет финишную линию, то, согласно традиции, он получит в награду поцелуй. Однако если ему не повезло, то девушка в буквальном смысле слова гонит его хлыстом обратно на стартовую линию. В тот день трое парней попытали удачу, но оказались выдворенными девушками к самому старту. Щелкая кнутами над спинами, в бешеной скачке мчались они так, что только платья развевались по ветру. Зрители приветствовали это зрелище с великим энтузиазмом. Во время церемонии в качестве награды каждая девушка получила свой собственный пылесос.

К полудню скачки были завершены. Старики, облокотившись и повиснув на заборе, похоже, пребывали в торжественном настроении. Отцы забирали своих сыновей. А к старту уже готовились команды кокпар. Кокпар, или, как их еще называют, бускаши – национальный вид спорта по всей Центральной Азии, включая Афганистан. Комментаторы называют его верховым футболом, но на самом деле он больше напоминает поло, только вместо мяча команды из десяти игроков пытаются заполучить безголовую тушку забитого козла. В каждом конце ипподрома устанавливается по мишени полтора метра в высоту и три метра в ширину, которая называется казан – кстати, такое же имя носит и железный горшок для плова и других центральноазиатских блюд. Всякий раз, когда одному из игроков удается забить козла в казан противника, его команда получает очко. После этого животное снова укладывают на землю посреди поля, и игра продолжается. Обычно это может продолжаться несколько дней, однако во время турниров игроки соблюдают сроки, учитывая пожелания публики.

Мужчины у забора прерывают разговор, и игра начинается. Между двумя казанами лежит на земле мертвый козел – пушистый, со светло-коричневой шкуркой. Стремясь завладеть тушкой, вперед выступают четыре гонщика. Пытаясь удержать равновесие, они подпрыгивают над землей, словно акробаты. Мускулистые конские фигуры трутся друг о друга, срывая аплодисменты и выкрики аудитории. Специально натренированные для игры лошади в считаные секунды переходят от состояния покоя к стремительному галопу. Лучшие из них умудрялись делать самые смелые виражи, не теряя при этом скорости. Стараясь отнять у соперников падаль, наездники повисали поочередно то с одного, то с другого боков, создавая впечатление, будто они связаны с седлом какими-то невидимыми нитями. Внезапно один из всадников оторвался и поскакал к белой мишени: над гривой его лошади болталась тушка дохлого козла. Все остальные наездники тотчас бросились за ним в погоню, а вслед за ними, словно хвост, поднялось облако пыли. По торжествующим крикам толпы я поняла, что одной из команд удалось забить гол.

По мнению археологов, именно здесь, в казахских степях, около 6000 лет назад человек впервые одомашнил лошадь и с тех самых времен она стала незаменимой частью жизни кочевника. Несмотря на то что большинство казахов уже давно отказались от кочевничества и ведут оседлую жизнь, казахская культура по-прежнему тесно связана с лошадьми. Соревнования с участием лошадей собирают тысячи зрителей, и каждая уважающая себя деревня имеет хотя бы одну приличную команду кокпар. Достигнув пенсионного возраста, лошади оказываются на гриле: в отличие от туркмен, которые не прикасаются к конине, казахи с удовольствием едят лошадиное мясо и колбасу. Кумыс, молоко кобылы, считается деликатесом; его пьют и в будни, и в праздники.

После обеда поднялся сильный ветер. Казалось, будто палатки вот-вот улетят; женщины вынуждены были придерживать свои разлетающиеся юбки. По воздуху метались пластиковые бутылки и салфетки, а лошадей вместе с людьми покрыло слоем красновато-коричневой пыли. Игра еще не дошла до середины, когда народ уже начал покидать заборы, палатки и грили, пробираясь к своим машинам. У забора осталось всего несколько восторженных старичков, в то время как вся остальная территория обезлюдела, все палатки были собраны, места для парковки опустели. Однако наездники на поле все продолжали играть, время от времени табун, подняв за собой облако пыли, проносился от одного казана к другому.

До захода солнца оставалось еще немало времени.

* * *

В тот же самый день, но немного ранее я побывала в районе Шымкента, столицы Южного Казахстана и третьем по величине городе страны. Там День Победы отмечают более традиционным способом: с парадами, речами и отданием почестей героям войны. Те из ветеранов, кому в этот памятный день здоровье позволило сюда прийти, выглядели торжественно.

В городском парке перед грандиозным памятником, посвященным победе во Второй мировой войне, я познакомилась с героем войны Сесембаем Махмутовым и его одной-единственной женой Кундус. Сесембай был настолько стар, что казалось, он совсем растворился в своем новом темном костюме. Белая рубашка выглажена, черные сапоги начищены до блеска, грудь выглядела тяжелой от медалей. Пожилая супружеская пара говорила только по-казахски, но через прохожих я узнала, что Сесембай воевал на фронте во время Второй мировой войны. Во время сражений в Восточной Европе получил плечевое ранение, но выздоровел и сражался до последнего дня. В апреле 1945 г. он вошел в Берлин.

– У меня до сих пор в этом месте сидит пуля, – говорит Сесембай, гордо показывая на свое правое плечо.

Кундус тоже была награждена медалью, которая теперь, отполированная, сверкала на солнце под белой шалью. В то время как мужья, отцы и сыновья сражались против фашистов, женщины держали в своих руках управление несметными колхозными владеньями.

– Было ли нам тяжело? – Кундус посмотрела на меня так, будто я с луны свалилась. – Ну конечно же было! Все приходилось делать самим. Вся еда отправлялась на фронт, а мы шли домой голодными.

В России Вторую мировую называют Великой Отечественной войной, и ни одна из стран не понесла в ней больше потерь, чем Советский Союз. Она унесла жизни 20-30 млн человек, которые либо погибли в бою, либо скончались от голода и болезней. В этом списке есть доля республик Центральной Азии: предположительно, более 300 000 казахских солдат сложили свои головы во время мировой войны. К этому можно добавить и то, что 350 000 мирных жителей скончались дома от голода и болезней. В целом война уничтожила около 10 % населения Казахстана, что соответствует военным потерям Германии. Подобно Сесембаю, многие казахские солдаты не говорили по-русски, а большинство из них прежде даже не покидали пределы своей деревни. И вот наступил призыв, и, прежде чем они поняли, что происходит, на них надели военную форму и отправили в незнакомый мир, где им пришлось с оружием в руках сражаться за самую большую страну мира, в самой значительной в мире войне.

Несмотря на серьезные потери, населения Казахстана в военные годы существенно прибавилось. И хотя война несла с собой разруху, а солдаты гибли как мухи, в те же самые годы Сталин вдруг решил заняться перемещением миллионов людей внутри своей страны. В ту зиму 1944 г. в Среднюю Азию начали прибывать эшелоны с людьми. Депортированные народы (женщин, детей, стариков) выбрасывали прямо в казахские степи, в тысячах километрах от дома, безо всякого имущества, кроме одежды, которая была на них, когда их забирали.

Сталинские пешки

Самый крупный в Центральной Азии кафедральный собор сегодня был почти полон. Здесь собрались сотни празднично одетых людей, наряженных в темные костюмы и красивые платья. Большинство из присутствующих светлокожие, с европейскими чертами лица – все, даже малыши, сидят тихо, прислушиваясь к речи священника:

– В течение 70 лет добрым христианам здесь запрещали исповедовать свою веру, из-за своей национальности и вероисповедания католики из далеких стран были насильственно переселены в казахстанскую Караганду. – Священник медленно произносил слова на правильном русском, но с явным немецким акцентом. – Именно поэтому для нас большая радость присутствовать сегодня здесь, в недавно открывшейся церкви Девы Марии Фатимы. Да и можно ли было найти более подходящее название для церкви в этой местности?

Название церкви связано с серией событий, которые как будто бы произошли в небольшом португальском городе Фатима в 1917 г. Согласно этой истории, во время своего появления Дева Мария передала три секрета трем детям из бедной семьи пастуха. Один из секретов был о России: если бы Россия не обратилась, то мир погрузился бы в еще большие войны, а атеистическая пропаганда распространилась бы повсюду.

– Богородица закончила свое пророчество следующими светлыми словами: в конце концов Мое чистое сердце одержит победу. – В этом месте священник позволил себе улыбнуться. – Сегодня мы можем сказать, что Ее чистое сердце одержало победу. Советского Союза больше не существует, а Россия и Казахстан стали независимыми странами, в которых христианам разрешено свободно исповедовать свою веру.

Впереди покидавшей церковь процессии ступали трое детей в белых одеждах. Они шагали, усыпая церковный проход лепестками роз.

Празднование откровения Фатимы продолжилось в подвальном помещении церкви. Там подавали суп и газировку, из акустических систем раздавалась казахская поп-музыка. Трое детей, которые только что торжественно усыпали пол розовыми лепестками, теперь прыгали вверх-вниз на танцплощадке, подпевая в такт песне. Расположившиеся вдоль стены взрослые что-то кричали друг другу.

Должно быть, мой внешний вид соответствовал тому, как я себя в тот момент чувствовала – одиноко и отчужденно, потому что ко мне подошел элегантно одетый в темный костюм и черную шерстяную кофту широкоплечий пожилой мужчина с блестящей лысиной, поинтересовавшись, откуда я приехала. Как и большинство на этом церковном собрании, он был из Польши. Звали его Антонин.

После окончания Первой мировой войны, в результате договора о переделе границ, многие тысячи поляков оказались на советской стороне. В течение первого года они пользовались определенной степенью национальной автономии: получили разрешение говорить по-польски, их дети ходили в польскую школу. Со временем государство начало делать все более и более агрессивные попытки их советизировать, однако поляки, как могли, сопротивлялись коллективизации, в особенности религиозным запретам. А в середине 1930-х годов Сталин наконец снял бархатные перчатки. Тех из поляков, которые не были заключены в тюрьму или убиты, депортировали в Казахстан. Родителей Антонина депортировали в 1936-м.

Поляки были одними из первых, кто подлежал депортации, но ни в коей мере не последними. Целые народности объявили «врагами народа» и переместили в Сибирь или Среднюю Азию, большей частью в Казахстан. Здесь, на бескрайних глухих равнинах, жителей было немного. В этих местах целые народности выгружали грузовиками, предоставляя их самим себе. Когда разразилась Вторая мировая война, вместе с прогрессирующей паранойей Сталина количество депортаций стало расти. Всех попавших под подозрение в симпатии к немцам и тех, кого посчитали представляющими угрозу для Советского Союза, изгнали из собственных домов и переправили на восток. Крымские татары, чеченцы и ингуши с Северного Кавказа, немцы из черноморских и волжских колоний – всех в годы войны выслали в Среднюю Азию. Согласно подсчетам, в период между 1930-м и 1940-м гг. в общей сложности было перемещено шесть миллионов человек, из которых примерно четверть погибла во время перевоза или в первый год после издания указа. В результате жестокого правления Сталина на сегодняшний день в Казахстане постоянно проживает более ста различных национальностей.

Родителям Антонина удалось пережить переселение, но им было запрещено жить вместе даже после того, как в 1939 г. у них родился сын. Обоих родителей отправили на работу, отца – в колхоз в деревню, а мать – на шахту на окраине города, где она работала носильщицей лампы. Появление или изменение света давало работникам сигнал об опасности, означая, что в этот момент нужно покинуть шахту.

– Должно быть, это была тяжелая работа, – посочувствовала я.

– Совсем нет! – мягко возразил Антонин. – Работа была как раз несложной. В некотором смысле ей повезло.

Вплоть до смерти Сталина в 1953 г. проживавшие в Караганде депортированные народы находились под жестким контролем. Родителям Антонина не позволяли выходить за пределы их места обитания без соответствующего разрешения, а за любые мелкие правонарушения следовало суровое наказание. Например, если человек опаздывал на работу, его сажали в тюрьму. Но наихудшим было осознание того, что даже за самое незначительное нарушение правил могли забрать детей и отправить их в детские дома.

– А еды вам хватало? – спросила я.

– Нет, никогда не хватало, – ответил Антонин. – Мы получали хлебные талоны, но их было недостаточно.

Таким вот образом здесь проживало несколько сотен тысяч человек. И не то чтобы в тюрьме, но нельзя сказать, что на свободе. Чтобы прокормить семью, они вынуждены были работать с утра до ночи. Не всегда можно было заметить разницу между формально свободными и заключенными, коих тоже было немало. Лагерь в Караганде назывался «Карлаг» и был одним из крупнейших в системе ГУЛАГ, занимая площадь по размерам сопоставимую с Кувейтом. Среди заключенных было немало художников, интеллектуалов и ученых, которые не совершали никаких преступлений, однако воспринимались режимом как угроза из-за их вольнодумства. Другие оказались в тюрьме только потому, что в глазах режима они либо слишком преуспевали, либо чем-то выделялись. В целях безопасности жены и дети заключенных мужчин также помещались в тюрьму.

Насельники трудовых лагерей были чрезвычайно полезными для советской экономики: помимо всего прочего, Карлаг обеспечивал Советский Союз лампочками и железнодорожными колеями, но в первую очередь продуктами питания. Лагерь, где производительность труда превышала 100 %, владел поголовьем, состоявшим из 200 000 овец и 30 000 коров. Однако заключенным не доводилось наслаждаться произведенной ими пищей, и, как правило, они ложились спать голодными.

За 19-летний период существования Карлага, с 1934 г. вплоть до смерти Сталина в 1953 г., через него прошло более 800 тыс. человек. Здесь расстреляли 25 000 заключенных. Если рассматривать всю систему ГУЛАГа в целом, то, согласно статистике, с 1929 по 1953 г., за 24 года работы многотысячных советских лагерей, в них отсидело 18 млн человек.

Некоторые из родителей все же отважились выйти на танцплощадку церковного подвала и скованно передвигались по ней с еще более скованными улыбками на лицах. Очевидно, каждый из них мог бы поделиться немалым количеством семейных трагедий. Антонин поймал мой взгляд и стал показывать на раскачивающихся на танцполе отцов.

– Поляк, – сказал он, затем указал на следующего: – И это поляк. Украинец. Поляк. Русский. Поляк. Кореец. Казах. Русский. Поляк.

Миллионы людей, оторванные от своих корней, были вынуждены пускать новые на этой скудной земле, находясь за сотни километров вдали от родины. Этот беспрецедентный эксперимент лишний раз продемонстрировал, насколько человек способен адаптироваться. Когда после смерти Сталина депортированным начали постепенно разрешать вернуться в родные края, многие все-таки решили остаться на местах своего проживания. Со временем место изгнания стало для них родным домом.

Антонин никогда не рассматривал иную альтернативу, даже после падения железного занавеса.

– Я здесь родился, – коротко бросил он. – Это моя страна.

Будучи сыном врагов народа, Антонин автоматически получил ярлык врага народа со дня получения свидетельства о рождении. В 2002 г. его реабилитировали.

– Слишком поздно, – сказала я.

Антонин пожал плечами:

– Я получил тысячу тенге за моральный ущерб.

– Это не так уж и много. Это ведь равняется… – Я быстро просчитала сумму в уме. – Четыре евро?

– Одиннадцать лет назад это было больше, – ответил Антонин, слегка улыбнувшись.

Несмотря на инфляцию, обрушившуюся на казахстанские тенге, даже в те времена эта сумма не могла быть слишком крупной. Хотя, с другой стороны, рыночная ценность репараций не всегда служит убедительным аргументом.

Столица

18-летний шофер по имени Саша нервничал, настаивая на том, чтобы по дороге заехать на автомойку. Он считал, что сверкающая чистотой машина имеет больше шансов проскользнуть незамеченной. Дорога на север шла по плоскогорью и была почти без поворотов, а после нескольких часов езды мы наконец сумели разглядеть вдали слабое мерцание света. Астана. Столица.

– Здесь невероятно красиво, уверен, что город тебе понравится, – заверил меня Саша. – Если, конечно, нам удастся туда проскользнуть, – добавил он, бросив встревоженный взгляд на помятый капот.

Проверка у въезда в город была гораздо более жесткой, чем проезд через большинство европейских границ. Кого попало в столицу Казахстана не пускали. Целая армия полицейских в плотно прилегающей униформе строгими взглядами следила за движением и останавливала все проходящие мимо автобусы, чтобы проверить багаж и документы. Однако нам все же удалось пробраться туда без проблем, и Саша выдохнул с явным облегчением.

– Видите, мы правильно сделали, что остановились помыть машину, – сказал он.

Когда мы проезжали по широким, освещенным улицам Астаны, в вечернем воздухе развевались сине-желтые казахские флаги.

– Ах, как же здесь славно! – вздохнул очарованный Саша.

– Даже очень, – вежливо ответила я.

Однако в Астане с самого первого момента я почувствовала себя нехорошо, возможно, из-за бесконечных пробок, которые напомнили мне о Москве. После обеда все машины увязли в длинных клаустрофобных очередях. Подозреваю, что городской планировщик намеренно создал дорожную развязку таким образом, чтобы пробки создавали иллюзию делового города, в котором жизнь бьет ключом. Астана была окружена километрами пустырей; вдаль по всем направлениям простирался бесплодный степной пейзаж. За пределами города не виднелось ни машин, ни людей, редко можно было встретить барана или верблюда. Скученное внутри городских границ городское население, состоящее из 750 000 человек, проводит большую часть времени на работе и в бесконечных пробках.

Здания в Астане оказались такими же длинными, как и автомобильные пробки. Одну поперечную улицу от другой разделял целый километр. Невозможно было даже представить себе вероятность пешей прогулки от одной достопримечательности к другой, поэтому пришлось отдать себя на милость пробок. Метро в городе не было. На улице ни одного велосипедиста. Однако мои дурные ощущения были связаны не только с пробками. По всем тротуарам куда-то мчались занятые люди в темных костюмах. Никто из них не поднимал головы. Никто из них не смотрел мне в глаза. Впервые за время своей поездки я вдруг почувствовала себя невидимкой. На самом деле атмосфера в Астане ничем не отличалась от деловой, эффективной и немного грубоватой атмосферы любой столицы, однако мне казалось, что все, что я увидела в этом городе, лишь усиливало мое чувство одиночества. Возможно, причиной было само существование этого города. Столица Казахстана не появилась органически, как, например, Москва или Лондон, формировавшиеся на протяжении нескольких сотен лет. Она была создана искусственно. В 1994 г. Президент Назарбаев решил, что столицу из мегаполиса Алматы (более известной как Алма-Ата) нужно перенести на юг, в маленький, незначительный провинциальный город в Северном Казахстане под названием Акмола, находящийся в 970 км оттуда. Проект был приведен в исполнение в 1997 г., а в следующем году Акмола переименована в Астану, что в переводе означает просто «столица».

Никто не знает, почему Назарбаев решил перенести столицу. Мало того что Астана находится вдалеке от южных густонаселенных районов и со всех сторон окружена пустырями, к тому же здешний климат один из самых суровых в мире: Астана – вторая наиболее холодная столица планеты, уступившая в этом лишь Улан-Батору в Монголии. Зимой здешняя температура неумолимо спускается до отметки 40 градусов ниже нуля. По словам самого Назарбаева, Алматы слишком мал; потенциал города себя исчерпал, и возможностей для роста здесь больше не наблюдается. Более того, он уже давно считал, что столице лучше находиться в центре страны, а не на окраине, где Алматы граничит с Киргизстаном и Китаем. Злые языки утверждают, что у Назарбаева так много врагов в Алматы, что у него не было другого выбора, кроме как бежать на север. Однако наиболее вероятным объяснением можно считать то, что Назарбаев просто хотел укрепить свою власть в северных районах, где преобладает русское население и этнические русские составляют почти 60 % жителей. Именно поэтому в Астане на самом деле имелось больше возможностей для роста и расширения, чем в густонаселенном Алматы.

В последние годы Астана превратилась в символ современного Казахстана. В развитие города были вложены огромные средства, но проект еще далек от завершения. Вплоть до 2030 г. 8 % государственного бюджета выделено на развитие и расширение Астаны. Город был полностью перестроен. Новые дома выглядят дерзко и с претензией на футуризм; весь центр полностью состоит из престижных зданий. Посреди города возвышается самое известное из них – монумент Байтерек, разработанный международным лауреатом, британским архитектором Норманом Фостером. 97-метровая башня – это дань 1997 году, когда Астана превратилась в столицу. Расположенный наверху круглый золотой купол держит сетка из тонких подставок белого цвета. Воспользовавшись лифтом, можно забраться на самую его верхушку, откуда открывается безупречный вид на современный центр Астаны и торговый центр «Хан Шатыр», который, кстати, тоже разработан Норманом Фостером. Центр снабжен крупнейшим в мире стеклянным шатром и заполнен европейскими дизайнерскими магазинами, кинотеатрами, плавательными бассейнами и ресторанами. Температура в стеклянном шатре круглые сутки поддерживается на отметке 24 градуса, вне зависимости от палящей жары или ледяного холода снаружи. Новый концертный зал Астаны вмещает 3500 зрителей, а украшенная золотом и белым мрамором новая мечеть – одна из крупнейших в Средней Азии. Слева от мечети расположен новый президентский дворец – великолепное здание с белыми колоннами и зеркальным покрытием, увенчанное гигантским куполом небесно-голубого цвета. В ближайшее время начнут свою работу национальный музей, в котором значительное место уделено истории основания Астаны, и футуристическое здание национальной библиотеки – плод творения датской архитектурной фирмы BIG.

В самом центре золотого купола башни Байтерек стоит круглый малахитовый стол. В середине стола круглая серебряная пластина весом пять кг. В серебро встроен тяжелый двухкилограммовый треугольник из чистого золота, который увековечил отпечатки ладоней Назарбаева. Ваша поездка в Астану не считается завершенной до тех пор, пока вы не вложили свою руку в золотой отпечаток правой руки президента и, закрыв глаза, не загадали желания. Однако экскурсоводы предупреждают, что сперва нужно послать мысленное приветствие президенту, в противном случае ваше желание не исполнится.

За исключением Нормана Фостера, никто не оказал большего влияния на Астану, чем Нурсултан Назарбаев, творец и главный архитектор города. И вряд ли можно назвать случайностью тот факт, что празднующийся ежегодно с помпой и великолепием День Астаны приходится как раз на 6 июля, день рождения Назарбаева.

«Со мной тут кое-кто связался и попросил изваять с меня памятник наподобие того, который построили Туркменбаши в Туркменистане, – скромно сказал Назарбаев во время своего интервью с корреспондентом „Уол-стрит Джорнал“ Хью Поупом. – А зачем? – спросил я. – Астана и есть мой памятник»[3].

Современные постройки Астаны, спроектированные известными зарубежными архитекторами, – победоносное свидетельство успешного перехода от пятилетних планов и советской гегемонии к рыночной экономике. Казахстан имеет огромные месторождения нефти и газа, а также крупные золотые прииски, залежи угля и урана, и это делает страну самой богатой в Центральной Азии. Уровень цен также свидетельствует об ее относительном процветании: цены за номер в гостинице в Астане равняются ценам в Осло.

Назарбаев приписывает успешный переход от советской республики к современному национальному государству своему мудрому руководству. Подобно первому президенту Туркменистана, Туркменбаши, Назарбаеву в прошлом довелось претерпеть немало трудностей. Будучи выходцем из бедной семьи пастухов, он проявил себя в школе как светлая голова и способный ученик. Любой, кто захочет собственными глазами убедиться в его успеваемости, может посетить Центр Назарбаева в Астане, где выставлен школьный табель с отметками. По сравнению с другими, чьи оценки здесь также выставлены, Назарбаев действительно хорошо успевал. Как и Туркменбаши, он получил образование инженера. Это было образование, высоко ценившееся в ориентированном на индустриализацию советском обществе, которое затем позволило ему работать в течение нескольких лет на различных металлургических предприятиях – сначала на Украине, а затем в Казахстане. Такая работа хорошо оплачивалась, но требовала больших физических усилий. Температура в плавильной печи была свыше 2000 градусов, и, чтобы восполнить потерянную с потом жидкость, рабочие смены должны были ежедневно пить по полведра воды. В свободное время Назарбаев проходил заочный курс по экономике. Это говорит о том, что его жизненные амбиции были выше, чем обработка стали. Когда ему исполнилось 22 года, он вступил в Коммунистическую партию и стал быстро подниматься по служебной лестнице. В 1989 г. Горбачев назначил его первым секретарем Коммунистической партии Казахстана.

По сравнению с Туркменбаши Назарбаев выбрал более скромный стиль управления (что, по мнению большинства, было удачным решением). В 1990-е годы, когда все бывшие советские республики боролись с нестабильной экономикой и заоблачной инфляцией, Назарбаев вывел страну на твердый курс. С 2000 г. начался устойчивый рост валового внутреннего продукта Казахстана, который стал составлять 5–10 % в год, поэтому большая часть населения не бедствовала. Назарбаев приложил много усилий для того, чтобы сохранить хорошие отношения между различными этническими группами, избегая нагнетания напряженности между русскими и казахами.

Как и большинство его коллег в Центральной Азии, Назарбаев, к сожалению, также был подвержен диктаторской болезни. После распада Советского Союза в 1991 г. он стал ее неизменным президентом. Несколько серьезных кандидатов от оппозиции, спустя какое-то время возникших на горизонте, так или иначе были переиграны в политической игре, кое-кто даже со смертельным исходом. В 2007 г. ради Назарбаева парламент изъял из закона статью о том, что президент имеет право находиться на своем посту не более двух сроков. Таким образом, теперь он реально мог оставаться президентом пожизненно. В 2010 г., несмотря на скромные возражения главного героя, парламент присвоил Назарбаеву почетное звание «Национальный лидер». В то же самое время был принят закон о том, что оскорбление президента или уничтожение его фотографии является уголовным преступлением. Помимо этого Назарбаев получил пожизненный иммунитет от судебного преследования и возможность определять политику страны, даже после собственной отставки.

Если верить результатам выборов, даже по прошествии стольких лет Назарбаев до сих пор очень популярен. Можно сказать, что его успех с годами только растет: в 2011 г. он был переизбран на второй срок, получив 95 % голосов. Это стало серьезным прорывом, не менее впечатляющим, учитывая, что явка на выборы составила всего 89,9 %. Один из его кандидатов-соперников даже похвастался тем, что сам проголосовал за Назарбаева, отдавая дань «уважения победителю».

Стиль управления Назарбаева, пожалуй, можно сравнить с просвещенным монархизмом. Все важные решения принимаются им лично, а парламент играет скорее декоративную роль. Назарбаев последовательно придерживается мнения о том, что Казахстан должен идти своим путем и делать все в собственном темпе – переход от 70-летнего тоталитарного правления к демократии должен проходить медленно. В настоящее время приоритетной задачей президент ставит экономическое развитие страны и постепенное расширение институтов правления. Свобода прессы, гражданские права и демократия остаются в самом низу списка, но, к счастью, времени еще предостаточно: в соответствии с долгосрочным планом президента, полноценная демократия в Казахстане наступит уже к 2050 г. А пока во всех казахских городах висят плакаты с изображением Назарбаева на фоне обетованного 2050-го – года, когда наконец все будет хорошо. Разумеется, единственная проблема в том, что родившийся в 1940 г. Назарбаев, скорее всего, до этого времени уж никак не доживет. Вместо того чтобы, планируя свою отставку, назначить преемника, Назарбаев пожертвовал крупные суммы Университету Назарбаева в Астане, которые пойдут на исследования по созданию новых лекарств для продления жизни.

И хотя до 2050 года еще далеко, Казахстан по-прежнему наиболее успешен из всех стран Центральной Азии, по крайней мере, с экономической точки зрения. Страна развивается настолько благополучно, что Назарбаев подумывает изменить ее название на Казах Эли, что означает «земля казахов», но уже без печально известного окончания «стан». Президенту надоело то, что Казахстан всегда упоминается в одной связке с бедными и плохо управляемыми соседними странами, и он опасается, что сходство в названии отпугнет инвесторов.

Несмотря на то что независимому Казахстану, или Казах Эли, повезло в геологической лотерее и он буквально купается в сырье, над страной продолжает висеть мрачная тень далекой советской эпохи. Те времена до сих пор у многих ассоциируются в первую очередь со зверствами системы Гулага, сталинскими депортациями и голодом 1930-х годов. В дополнение к человеческим жертвам происходившее здесь разрушение окружающей среды имело катастрофические масштабы. Скудные северные степи не справлялись с утопическими кампаниями Хрущева по освоению целины, а некогда могучее Аральское море на юге страны сократилось до размеров небольшого внутреннего озерца. Гонка ядерных во ору же ний в период холодной войны сделала крупные территории востока страны непригодными для жизни, и теперь многие жители этого региона страдают от проблем со здоровьем, вызванных радиацией.

Одним из первых самостоятельных решений Назарбаева, принесших ему популярность в качестве президента, стало закрытие советского ядерного полигона в Семипалатинске, вызывавшее немало дискуссий.

Великий эксперимент

Вверх, к облакам, медленно двигался крошечный самолетик, который должен был доставить меня далеко на юго-восток, в город Семипалатинск. На окнах развевались потертые шторы, в проходе красовался пыльный ковер с выцветшими краями.

На ковре стояли чемоданы, а на краях открытых полок для ручной клади покачивались полные пластиковые пакеты. Самолет трясло, как старую машинку для сушки белья. Все дальше и дальше от нас отдалялся плоский ландшафт.

В Казахстане множество авиакомпаний, но все они, за исключением Эйр Астана, находятся в черном списке авиакомпаний ЕС и запрещены в европейском воздушном пространстве. Но Эйр Астана уже не совершает перелеты в Семипалатинск. После обновления своего воздушного флота в 2012 г. они перестали летать в места, где аэродромы «не соответствуют международным стандартам безопасности». В настоящее время все рейсы в Семипалатинск осуществляет авиакомпания с обнадеживающим названием SCAT Airlines. По всему было видно, что модернизация авиафлота SCAT имела место в очень далеком прошлом, потому что пропеллеры самолета тряслись и грохотали, пепельницы под иллюминаторами источали затхлый запах сигаретного дыма, а стюардессы перед взлетом не утруждали себя презентацией инструкций по технике безопасности – видимо, потому, что, если бы самолет разбился, мы все равно оказались бы безнадежно затерянными в этой местности.

Когда шасси наконец коснулось взлетно-посадочной полосы, пассажиры разразились спонтанными бурными аплодисментами. Я от всей души к ним присоединилась.

В пустынных степях чуть подальше Семипалатинска разворачивались самые мрачные события периода холодной войны: именно тут Советский Союз осуществлял большую часть своих ядерных испытаний. В среднем здесь взрывали по одной ядерной бомбе в месяц, в общей сложности их было 456. Каждый взрыв отзывался симметричным эхом на другом конце земного шара, в пустыне Невада, где проводили свои испытания американцы, и таким вот образом обе супердержавы продолжали без остановки в течение почти 40 лет. Все это походило на медленный танец, на тень войны в форме белых грибных облаков.

Водитель, доставлявший меня из Семипалатинска в зону взрывов, прибавил газ. На мою просьбу замедлить скорость он только рассмеялся и поехал еще быстрее. Дорога была пустынна, однако, одолев чуть более половины, мы увидели пожилого человека, который в одиночку брел вдоль обочины. Впервые во время всего путешествия водитель решил замедлить ход, и старик с благодарностью сел на заднее сиденье. У него были узкие глаза и глубокие морщины на лбу. Когда он улыбнулся, в его золотых зубах отразился солнечный свет. Он сказал, что его зовут Садык и что ему 50 лет.

– Если повезет, то проживу, может быть, еще лет пять, – лаконично заметил он. – Здесь у нас состариться невозможно. В начале этого года умер мой двоюродный брат. Ему было 42. Рак, разумеется. Здесь народ в основном от этого умирает.

Садык проехал с нами всего несколько километров. Он попросил, чтобы его высадили у входа в заброшенную деревню. Навстречу нам разевали свои пасти пустые скорлупы из бетона. Путь к ветхим кварталам загораживали заросли сорняков и кустарников.

– Это Шаган. Я родом отсюда, – сказал Садык, кивнув в сторону заброшенных зданий. – В советское время Шаган был закрытым городом, там жили только русские и военнослужащие. Мой отец был военным, поэтому я здесь вырос. Когда распался Советский Союз, все русские отсюда уехали, и сейчас там уже ничего не осталось. Каждый день по дороге на работу я прохожу мимо всех этих призрачных домов, но всегда стараюсь смотреть в другую сторону. Когда-то город был полон жизни: у нас была школа, поликлиника – все было.

– А вы знали о том, что поблизости проводятся ядерные испытания?

– Нет, не знали, но я чувствовал, что что-то там происходит. Когда я родился, атмосферные взрывы были приостановлены и вместо этого испытания начали проводиться под землей. Время от времени землю начинало трясти, особенно по субботам. Если в этот момент мы были в школе, нас всех тут же отправляли на улицу.

Садык вышел из машины и, продвигаясь неуклюжими, медленными шагами, направился к маленькой деревне на другой стороне дороги, где теперь жил.

Водитель дал газу, и через необыкновенно короткий промежуток времени мы уже подъезжали к Курчатову. На старом пригородном контрольно-пропускном пункте оказалось всего несколько постов из колючей проволоки, которая когда-то загораживала приезжим дорогу в город. Сегодня в этом больше не было нужды. В наши дни Курчатов стал городом, откуда народ уезжает, а не наоборот.

Курчатов, административный центр ядерного полигона, был основан в 1947 г., можно сказать, на скорую руку. Тысячи заключенных направляли сюда на строительство дорог и зданий. Времени у власти было в обрез, ведь после бомбардировки американцами Хиросимы и Нагасаки прошло целых два года, и теперь нужно было спешить разработать ответную советскую бомбу. Руководить программой был поставлен физик Игорь Курчатов, в честь которого город получил свое название. Назначив срок создания советской атомной бомбы на 1948 г., Сталин поставил жуткого и бдительного комиссара тайной полиции Лаврентия Берию следить за выполнением проекта. То, что испытания проводились в Семипалатинске, отнюдь не случайность. Советские лидеры рассматривали Казахстан как гигантский пустырь, идеально подходящий для разного рода экспериментов. Проживавшее на его территории небольшое количество народа служило для них прикрытием.

Население Курчатова составляло почти 40 000 человек. Официально город не существовал, даже не был отмечен ни на одной карте. Вся область была герметично закрыта для посторонних, а дорогу туда охраняли вооруженные до зубов солдаты. В течение длительного времени город не имел названия, только почтовый индекс. Территория вокруг места, где проводились ядерные испытания, называлась Полигон 2. Полигона 1 не существовало в природе, он был выдуман с целью ввести в заблуждение американцев.

В тот день, 29 августа 1949 г., была назначена операция «Первая молния», на которой Берия присутствовал в роли наблюдателя. После разрушительного взрыва в небе вдруг появился огненный шар. В какой-то момент свет от огненного шара стал ярче, чем солнце. Волна от взрыва была заметна даже из Караганды и города, который в наши дни носит название Астана. Рабочие, находившиеся в тот момент в шахтах за сотни километров от зоны ядерного полигона, почувствовали, как затряслась земля. В наступившей тишине огонь превратился в белый гриб, а через несколько минут исчез. Все шло по плану.

Прошло совсем немного времени, и подобные взрывы стали проводиться регулярно.

Без сомнения, Курчатов в прошлом был довольно элегантным городком. Дома на главной улице выстроены в стиле неоклассицизма и окрашены в неяркие тона. Глядя в разбитые окна, можно представить себе прекрасные квартиры и офисы. В городе было две гостиницы, но одна из них была закрыта на неопределенный срок в связи с ремонтом, а другая принимала только посетителей, как-то связанных с Институтом атомной энергетики.

– А здесь есть другие гостиницы? – поинтересовалась я.

– Гостиницы, гостиницы, – пробормотал водитель. – У нас есть хостел для бездомных, пенсионеров и рабочих. Может быть, там есть свободные номера.

Хостел был окружен мрачными, серыми бетонными блоками с разбитыми окнами и зияющими отверстиями в стенах, каждый второй из которых пустовал. В пролетах лестниц поселились бродячие собаки. Просторные зеленые участки между блоками свидетельствовали о том, что городские проектировщики имели самые лучшие намерения: здесь планировалось разбить множество газонов и зон для отдыха, а также построить игровые площадки для детей, а для взрослых – парки со скамейками. Замысел был устроить в Курчатове жизнь с комфортом.

Теперь здесь больше не осталось никого, кто мог бы ухаживать за деревьями или парками, а в высокой траве между домами лежали кучи отходов. За хостелом расположилась небольшая группа гостей, они разговаривали, курили и выпивали, похоже, никто никуда не спешил. За столом сидел кружок пенсионеров, коротавших время за игрой в карты. Пахло водкой, и настроение у всех было хорошее. Увидев меня с фотоаппаратом, они тут же начали просвещать меня о старых добрых временах.

– Как было все хорошо во времена Советского Союза! – воскликнул румяный человек лет шестидесяти. – Это были прекрасные времена! У каждого была работа, между людьми не было никакой разницы. Все были товарищами!

– Сейчас все изменилось, – вздохнула женщина с начесом на обесцвеченных волосах и с губами, накрашенными розовой помадой. – Есть действительно богатые, но большинство из нас все же нищие.

– А как обстояло дело с ядерными испытаниями? – поинтересовалась я.

Беззубый старик, откашлявшись, заговорил:

– Меня зовут Владимир Максимович. Я работал шофером на Полигоне в течение 40 лет. Я видел все взрывы!

– А как выглядит ядерный взрыв? – спросила я.

Владимир посмотрел на меня долгим взглядом, но ничего не ответил. Он не совсем понял вопрос.

– Не так уж многим удавалось своими глазами увидеть ядерный взрыв, – пояснила я.

– Ах да, сначала происходит взрыв и появляется грибное облако, а затем через пару минут исчезает, – объяснил он.

– А вам было страшно?

– Нет, совсем нет! Я даже не подозревал об опасности. Нам ведь ничего не сообщали.

Когда я вернулась в гостиницу, солнце уже почти село. На бесцветной улице светился полинявший, огромного размера плакат. Под фотографией авторитетного вида медсестры стояла подпись крупными буквами: «Здоровье людей – задача первоочередной важности». По закоулкам сновали дворняги. Они встречали ночной город, издавая глухое рычание.

На следующее утро мне самой предстояло отправиться в зону ядерных испытаний, где Владимир Максимович всю свою трудовую жизнь проработал водителем. Что-то внутри говорило мне, что лучше бы отменить экскурсию, хотя она и была главной целью моего визита сюда. Кто же по собственной воле посещает зону ядерных испытаний?

Перед казахским Институтом ядерной энергии, единственным кое-как сохранившимся здании в Курчатове, меня уже ждала небольшая делегация. Молодой человек с длинными волосами и плохими зубами представился как Валентин, которого назначили моим гидом.

В сером «фольксвагене» сидел институтский шофер, а рядом с ним – человек мрачной наружности, с залысиной и руками толщиной с бедро. Валентин объяснил, что он будет нашим сопровождающим, который проследит за тем, чтобы все прошло должным образом.

– Он прошел Чернобыль, – прошептал Валентин так тихо, что я едва смогла его расслышать. – Он был там, когда все это случилось…

Прошло совсем немного времени, и мы, покинув Курчатов, въезжали в область ядерных испытаний. Район стоял открытым и не охранялся; по пути попалась парочка табличек, предупреждавших о том, что это опасная зона, куда въезд строго воспрещен.

– Окрестности безупречно подходят для испытаний, – с энтузиазмом пояснил Валентин. – Территория не полностью плоская, по форме напоминает горшок с низким наклоном. Другими словами, идеально годится для взрывов и прохождения ударной волны.

Мы были одни в этой огромной зеленой зоне. Территория, где проводились ядерные испытания, по размеру занимала площадь, на которой находится Согн-ог-Фью ране[10]. Можно было ехать еще нескольких суток, но так и не добраться до полигона. Через пару километров нам стали встречаться какие-то постройки. Вдоль стен домов паслись коровы. Из трубы поднимался дым.

Валентин проследил за моим взглядом.

– Этот район объявлен безопасным, – пояснил он. – У них есть разрешение заниматься здесь сельским хозяйством.

– А здесь на самом деле безопасно жить и заниматься сельским хозяйством?

Валентин рассмеялся:

– Я знал, что вы об этом спросите! Все тоже почему-то думают, что здесь опасно, хотя высокая радиация существует только в определенных точках зоны. Большинство районов совершенно безопасны.

Он вытащил счетчик Гейгера, отметка колебалась около нуля.

– Вы видите? Никакой радиации!

Мы проехали дальше в глубину зоны ядерных испытаний. Пейзаж окрасился в желто-зеленые тона. Трава была с метр в высоту, заросли – удивительно густые, можно даже сказать, красивые. Затем справа показался ряд бетонных зданий, с интервалом в несколько сотен метров друг от друга; большинство из них прекрасно сохранились.

– Смотровые башни, – пояснил Валентин. – Перед каждым испытанием использовались пленочные камеры и датчики, измерявшие давление в башнях. Все взрывы замерялись и тщательно документировались. Вокруг участков, где проводились испытания, были построены целые искусственные города с инфраструктурой, включавшей в себя не только мосты и дороги, но и вертолеты, бронированную транспортную технику, пожарные машины. Все это организовывалось с целью измерить влияние взрывов на различные виды инфраструктуры и военные объекты. Эксперименты проводились не над людьми, а над свиньями и коровами. Вам известно, что свиная кожа имеет большое сходство с человеческой?

Счетчик Гейгера внезапно зафонил. Валентин удовлетворенно посмотрел на крошечный экран. На нем крутились цифры: 2… 3… 4… 5…

– Почти приехали! – провозгласил он.

Хрустя голубыми бахилами, мы вышли из «фольксвагена». С каждым нашим шагом стрекотание счетчика Гейгера становилось все более агрессивным. Вокруг нас простирался бесплодный пустынный ландшафт. Мне припомнилось другое место, где счетчик Гейгера щебетал не менее напряженно: это была экскурсия по Чернобылю.

– Сегодня нам повезло, – улыбнулся Валентин. – Только что прошел дождь и прибил пыль к земле, поэтому противогаз нам не потребуется.

Пока мы пробирались через заросли желтой травы, счетчик Гейгера стрекотал как одержимый. Хотя мне было известно, что радиацию почувствовать невозможно, но все же оставалось ощущение, будто по телу бегают мурашки. Я с трудом оторвала взгляд от двухзначных чисел на счетчике Гейгера, которые вселяли в меня чувство тревоги.

Наконец Валентин остановился, торжественно показывая на заброшенный пруд:

– Это кратер, появившийся после взрыва первой советской атомной бомбы. Именно здесь и началась холодная война.

Успешное проведение Советским Союзом ядерных испытаний вызвало озабоченность в Соединенных Штатах. Американские ядерные физики начали лихорадочно исследовать возможности создания более крупной и мощной бомбы. В 1951 г. Эдварду Теллеру и Станиславу Уламу удалось разработать термоядерную бомбу, более известную под названием «водородная». Новая бомба включала в себя два взрывных заряда: первичный, который уже содержался в обычной атомной бомбе, и состоявший из ядер водорода намного более сильный вторичный заряд. Во время взрыва первого заряда происходил нагрев до миллиона градусов, что приводило в движение ядра с силой, которая, объединяя их вместе, формировала третье, более тяжелое ядро. Такое слияние позволяло высвободить гораздо больше энергии, чем, к примеру, расщепление, или деление, атома, на котором основана структура урановой бомбы.

В 1952 г. в США было проведено первое успешное испытание новой бомбы. В отличие от урановой, самопроизвольно взрывающейся в случае, если размер нагрузки превышает критический предел, для водородной верхнего предела не существует. Бомба, которую назвали Айви Майк, обладала взрывной силой 10,4 мегатонн и была в 450 раз более мощной, чем атомная бомба, сброшенная на Нагасаки в 1945-м.

В Советском Союзе физик Андрей Сахаров усиленно трудился над разработкой подобной бомбы. Летом 1953 г., после многих лет упорной работы первая советская водородная бомба была готова к тестированию на семипалатинском ядерном полигоне. Существовал только одна проблема: команда Сахарова был настолько занята изготовлением бомбы, что забыла рассчитать масштабы разрушений. Когда один из исследователей обратил внимание остальных на этот факт, поднялась всеобщая паника. После нескольких дней интенсивной работы исследователи пришли к выводу о необходимости эвакуации десятков тысяч людей из этой области. В эксплуатацию было срочно введено 700 военных грузовиков, и эвакуация началась. Сахарова заботил вопрос о безопасности людей: смогут ли больные, дети и старики выдержать перевозку в открытых грузовиках по степному бездорожью? Руководство было озабочено состоянием дорог. «Каждый военный маневр приводит к человеческим жертвам; предположительны потери 20–30 человек, чья гибель является неизбежностью. Несмотря на это, наши испытания представляют большую важность для страны и ее оборонных сил» – вот слова Василевского, одного из ответственных за проведение ядерных испытаний[4]. Подобного рода высказывания все сильнее беспокоили Сахарова, который впоследствии писал в своих воспоминаниях: «В те дни когда я подходил к зеркалу, то поражался, как же сильно я изменился: серое лицо, старческий вид…»

Наступило 12 августа. Сахарову и другим ученым было приказано прибыть в район, находившийся в 35 км от места взрыва. Их снабдили защитными очками и велели всем лечь на живот на землю, повернув лица к точке, где производились взрывные работы. «Время ползло очень медленно, – пишет Сахаров в своих воспоминаниях. – До начала оставалось 60 секунд: 50, 40, 30, 20, 10, 9, 8, 7, 6, 5, 4, 3, 2, 1. И тут что-то вдруг мелькнуло на горизонте. Это был расширяющийся белый шар, свет от которого отражался вдоль всего горизонта. Я сорвал очки, и, хотя в тот самый момент был ослеплен резким переходом от темного к светлому, мне все же удалось увидеть огромное облако, сверху обвитое кольцом фиолетовой пыли. Затем облако посерело и, быстро отделившись от земли, стало подниматься вверх, закручиваясь и сверкая оранжевыми красками. После этого на нем сверху появилась своего рода шапка, как у гриба, который связывался с землей с помощью „грибной ножки“, которая была гораздо более мощной, чем мы привыкли видеть на фотографиях рядовых испытаний ядерного оружия».

После того как пыль осела, ученых подвезли ближе к эпицентру, чтобы они могли осмотреть повреждения. «Внезапно наша машина остановилась прямо перед орлом с обгоревшими крыльями, – вспоминает Сахаров. – Он пытался взлететь, но не мог. Его глаза были погасшими – по-видимому, он ослеп. Один из офицеров вышел из машины и убил его одним жестким ударом, положив конец страданиям несчастной птицы. Мне сообщили, что во время каждого ядерного испытания погибают тысячи птиц: они взлетают, завидев яркую световую вспышку, а затем падают вниз, обожженные и ослепленные».

И хотя ядерные испытания завершились успешно, Сахаров не до конца понял связь между излучением и тепловыделением от первичного заряда и имплозией вторичного. Взрывная мощность бомбы составляла «всего лишь» 400 килотонн и была главным образом обусловлена отделением, а не слиянием. И только в ноябре 1955 г. Сахарову удалось разработать модель работающей водородной бомбы. На этот раз сила взрыва составляла 1,6 мегатонн.

«Я увидел ослепительно желто-белую кривую, которая быстро распространилась за горизонт, через какие-то доли секунды приобретая оранжевый, а затем огненно-красный цвет. […] Между облаком и закрученным столбом пыли начала формироваться ножка ядерного гриба. На этот раз она была еще толще, чем прежде. Ударные волны пересекались в небе, направляясь в разные стороны и оставляя за собой молочно-белые плоскости, которые затем складывались в конусообразные формы, поразительным образом завершая образ гриба. Незадолго до этого я почувствовал, как в лицо мое ударило тепло, словно из печки, – и это случилось, когда мы стояли на холоде на расстоянии многих, многих километров от взрыва. Весь этот фейерверк происходил в полнейшей тишине».

Хотя на этот раз бомба была выброшена из самолета с целью свести к минимуму распространение радиации, это испытание унесло с собой несколько жизней. Погиб молодой солдат после того, как ударной волной разрушило траншею, в которой он был в тот момент. В деревне, находившейся за пределами испытательной зоны, умерла двухлетняя девочка, когда перегородка, за которой она находилась, рухнула от ударной волны. В другой деревне снесло крышу с женского отделения местной больницы. Даже находящийся в 150 км от места испытаний Семипалатинск получил повреждения от ударных волн. На мясокомбинате разбилось одно из окон и упало прямо в фарш. Еще дальше, в Усть-Каменогорске, местные жители заметили налет печной сажи у себя в домах.

Испытания прошли успешно, и в тот же вечер военное руководство устроило по этому поводу праздник. Сахаров, который был героем дня, держал речь: «Я хотел бы предложить тост за то, чтобы наше изобретение всегда взрывалось с таким же успехом, как сегодня, но только в районах тестирования – и никогда над городами».

За столом повисло молчание. Все застыли. Неделин, военный руководитель ядерных испытаний, поднял стакан и ответил на тост притчей: «Как-то раз сидела старик перед иконой с зажженной свечой. Сидя в нижней рубашке, он просил: „Веди меня и сделай меня твердым“. В ответ его старуха закричала с печки: „Проси только, чтобы сделал тебя твердым, а повести я и сама смогу!“ Так давайте же выпьем за то, чтобы мы здесь все оставались твердыми!»

В своих воспоминаниях Сахаров пишет, что от слов Неделина все его внутренности словно сжались в комок. В этот момент его словно осенило, ему открылось, в каком виде деятельности он участвует: «Мы, изобретатели, ученые, инженеры и рабочие сотворили оружие зла, самое жестокое, когда-либо существовавшее в истории человечества. И его применение находится полностью вне зоны нашего контроля».

После этого Сахаров пытался узнать как можно больше о долгосрочных последствиях ядерных испытаний. Несмотря на отсутствие статистики, вскоре стало ясно, что число случаев заболевания раком в районе Семипалатинска после проведения ядерных испытаний стремительно увеличилось. Тревожило количество детей, появившихся на свет с врожденными дефектами, а в некоторых деревнях появились сообщения о стремительно развивающемся росте психических заболеваний. Воочию столкнувшись с человеческими жертвами, академики Сахаров и Курчатов превратились в активных противников ядерного оружия и ядерных испытаний. Их протесты начались постепенно, и в 1963 г. Соединенные Штаты, Великобритания и Советский Союз подписали общее соглашение о запрещении испытаний ядерного оружия в физической атмосфере, в космическом пространстве и под водой.

С годами Сахаров сделался пламенным борцом за мир и права человека. В 1975 г. за свою неустанную деятельность, направленную против гонки ядерных вооружений, он получил Нобелевскую премию мира. Советские власти не позволили номинанту покинуть Советский Союз, и ехать в Осло получать премию пришлось его жене, Елене Боннэр.

Впоследствии Сахаров превратился в неудобного для советского режима человека. Будучи ярым противником вторжения Советского Союза в Афганистан в 1979 г., он использовал любую возможность, чтобы высказать свое мнение о том, почему он был против этой войны. Год спустя, в 1980-м, он и его жена были арестованы и отправлены в ссылку в город Горький, расположенный в 400 км к востоку от Москвы и закрытый для иностранцев. Здесь они находились под усиленным наблюдением КГБ, не имея возможности контактировать с гражданами других стран и с московскими учеными кругами. Черновики воспоминаний Сахарова неоднократно изымались, и ему приходилось начинать все сначала. Известный физик писал письма протеста и устраивал голодовки против такого обращения, но все было безрезультатно.

15 декабря 1986 г. в десять часов вечера в доме Сахарова и его жены раздался звонок в дверь. В квартиру вошли двое электриков вместе с агентом КГБ и установили телефон.

– Завтра утром в десять ждите звонка, – сказал на прощание кагэбэшник.

16 декабря Андрей Сахаров вместе с женой сидели дома и до 15 часов ждали звонка. Сахаров уже собрался надеть пальто, чтобы пойти в магазин за хлебом, когда телефон вдруг зазвонил.

– Алло, говорит Горбачев, – сказал голос на другом конце трубки.

Новый генеральный секретарь звонил, чтобы сообщить, что Сахаров и его жена могут вернуться в Москву.

Несмотря на то что с 1963 г. ядерные испытания в атмосфере больше не проводились, советские власти продолжали свои эксперименты в Казахстане. Вплоть до 1989 г. в опытной зоне на Семипалатинском полигоне было проведено 340 подземных ядерных испытаний. После распада Советского Союза полигон был тотчас закрыт. Собрав имущество, русские вернулись на родину. В кратчайшие сроки количество населения Курчатова с 40 000 упало ниже 10 000 человек, каждое второе жилое здание было оставлено.

Для грабителей наступили хорошие времена. Русские оставили опасное наследство в Казахстане: к 1991 г. на его территории было зарегистрировано более 1400 ядерных боеголовок, и это сделало Казахстан одой из крупнейших в мире ядерных держав. Назарбаев поставил цель сделать свою страну безъядерным государством, поэтому спустя год новое правительство Казахстана подписало с Россией соглашение о передаче всего ядерного оружия в Россию.

Передача оружия прошла относительно быстро и безболезненно, но проблема осталась, потому что в подземном тоннеле ядерного полигона в Семипалатинске все еще находилось несколько сотен кг плутония и обогащенного урана. Молодая казахская нация не имела никакой возможности решить эту проблему, и это привело к тому, что опасные для жизни отходы оставались без присмотра в течение нескольких лет. Попади они в чужие руки, их вполне могли бы использовать для разработки мощнейшего ядерного оружия.

Американцы были обеспокоены. В 1998 г. профессор Зигфрид С. Хекер, бывший директор Лос-Аламосской национальной лаборатории, где была изготовлена американская атомная бомба, нанес визит в Курчатов. Основанный в пустыне Нью-Мексико во время Второй мировой войны с единственной целью – разработать первую в мире атомную бомбу, – Лос-Аламос во многих отношениях побратим Курчатова. Само существование города и его расположение держалось в строгом секрете. Как и Курчатов, он не был обозначен ни на одной карте; названия тоже не было, только почтовый индекс. Лучшие ученые Америки направлялись туда с заданием все свое время посвятить разработке атомной бомбы под кодовым названием «Манхэттенский проект». Чтобы сделать изолированную жизнь в городе, расположенном посреди выжженной пустыни, более привлекательной, решено было оборудовать его всевозможными современными удобствами: там были и бассейны, и кондиционеры в домах, и хорошо укомплектованные продовольственные магазины, и начальные школы для детей. Напряженная работа дала результаты: 16 июля 1945 г. в Соединенных Штатах были проведены первые в мире испытания атомной бомбы. А три недели спустя первая атомная бомба была сброшена на Японию.

Несколько лет назад невозможно было даже представить, что бывший директор Национальной лаборатории Лос-Аламоса когда-либо посетит Курчатов, один из самых засекреченных городов Советского Союза. Холодная война к тому времени не только закончилась, но уже почти вошла в историю. Однако политические отношения меняются быстрее, чем исчезают радиоактивные осадки: физические последствия ядерных испытаний по-прежнему покоились неглубоко в земле, и их нужно было как можно скорее устранить.

И хотя Хекер был уже осведомлен о хищениях оборудования и металла на Полигоне, однако зрелище, встретившее профессора по прибытии, встревожило его не на шутку. Он ожидал увидеть караваны проплывающих по пустыне верблюдов, но вместо них взирал на свежие километровые окопы, явно прорытые экскаваторами. Медь из этих траншей сбывалась китайским торговцам. Грабеж был целенаправленным и систематизированным. Разумеется, местные жители отдавали себе отчет в том, что, воруя материалы с Полигона, наносят колоссальный вред своему здоровью, но, как они позднее признались Хекеру, другого выхода у них не было: лишившись своих рабочих мест, они были брошены на произвол судьбы.

В докладе, опубликованном в 2013 г., можно было впервые прочитать о совместном проекте по уничтожению и обезвреживанию опасных ядерных отходов, над которым трудились Соединенные Штаты, Россия и Казахстан. После визита в Курчатов Хекер сумел заставить русских раскрыть секретную информацию об особо опасных отходах и их местоположении. Поначалу русские делали это с явной неохотой, но, после того как Хекер показал им фотографии прорытых экскаваторами траншей, все-таки согласились. При финансовой поддержке США Казахстан взял на себя ответственность за осуществление практической части проекта.

В конце лета 2012 г. группа российских, казахских и американских ученых собралась у подножия горы Дегелен на Полигоне, чтобы отметить закрытие суперсекретного проекта, на который в течение 14 лет было потрачено 150 млн долларов. Туннели уплотнили специальным цементным покрытием; а ученые, чокнувшись водкой, сдернули покрывало с мемориала, на котором на трех языках была выгравирована надпись: «Мир стал более безопасным».

На настоящий момент никому еще не удалось измерить нанесенный человечеству ущерб, возникший в результате 456 ядерных испытаний, проведенных Советским Союзом в Казахстане. Ветер и дождь рассеяли радиоактивные отходы по площади в 300 000 км^2. В общей сложности более двух миллионов человек в той или иной степени пострадали от радиации и радиоактивных осадков в районе проведения ядерных испытаний.

Через три часа по дырявой советской авеню мы уже направлялись в Шаршьял, одну из наиболее пострадавших деревень. Постоянно дующие в этом регионе ветра перенесли сюда радиоактивные частицы, приведшие к заражению ничего не подозревающих местных жителей. Если бы не этот непрекращающийся ветер, вздымающий песок с пылью так, что дышать становится тяжело, то деревеньку Шаршьял можно назвать прямо-таки идиллической. Белые домики с синими оконными рамами, обрамленные невысокими, голубыми заборчиками. Повсюду стоят крепкие ухоженные лошади, привязанные к деревьям и столбам. Облокотившись о заборчик, пожилой мужчина смотрит в далекое небо. Я подошла к нему, но, прежде чем мне удалось даже представиться, он поспешил прочь. То же самое случилось, когда я пыталась завязать разговор с молодой матерью, катившей перед собой коляску.

Высокое, выкрашенное белой краской здание выделялось из небольшой группы жилых домов – вероятно, местное правление. Я решила попробовать наудачу, надеясь, что у работников муниципалитета может быть информация о том времени, когда Шаршьял был поражен последствиями ядерных испытаний. Вероятно, у них есть даже какие-то цифры, статистика. В приемной никого не было, но дверь была открыта, и я вошла внутрь. Все офисы были пусты, однако на втором этаже в коридоре на пластмассовых табуретках сидели трое мужчин и пили чай.

– Добрый день, – поздоровалась я. – Я приехала из Норвегии и хотела бы…

– Каждый год к нам приезжают со всего света – то ученые, то журналисты, – проворчал один из мужчин, одетый в дорогую кожаную куртку. – То из Японии, то из США, говорят, что помогут, но потом никогда не возвращаются! Одни разговоры и никакого толку. Даже не надейтесь, что с вами тут кто-то будет разговаривать! Отправляйтесь туда, откуда приехали.

Я поплелась прочь из городского правления. Ветер дул сильнее, чем прежде. Песок забился мне в волосы, нос, уши, под ногти: песок был везде. Рядом с мунипалицетом находился длинный, обветшавший домик. Надпись на входной двери гласила что это шаршьялский медицинский центр. Когда я туда вошла, меня встретила молодая медсестра, которая не говорила ни по-русски, ни по-английски. Она молча указала мне на офисную перегородку, за которой сидела коротко стриженная женщина в белом халате. Эта была врач, звали ее Лора, она приехала сюда двенадцать лет назад сразу после своего замужества.

– У нас здесь много проблем, – сказала Лора приглушенным голосом. – Из 2000 жителей половина болеет. Дети появляются на свет с врожденным дефицитом крови и с шестью пальцами. Среди молодежи немало психически больных. После переезда сюда я даже сама заболела, появились проблемы с кровяным давлением. Здесь оно почти у всех повышенное.

– Почему вы не хотите отсюда уехать? – поинтересовалась я.

Лора пожала плечами:

– Здесь моя семья. Что я могу поделать? Нужно же как-то выживать.

На окраине деревни, рядом с киоском, торгующим крепкими алкогольными напитками и сигаретами, слонялось трое-четверо мужчин. Взяв с меня обещание не разглашать их имена, они согласились рассказать пару слов о Полигоне.

– Все знали, что там происходит, но что мы могли поделать? – высказался самый откровенный из них, бородач лет 50. – Мы были одни против целой империи. Они кружили над деревней на вертолетах с плакатами с предупреждением о том, что в 11 часов будет производится взрыв. Для безопасности мы старались находиться на улице около 11, опасаясь, что от землетрясения рухнут наши дома.

– От радиации люди болели? – спросил я.

– Ну конечно, – ответил человек, указывая на небольшой холм, где плотными рядами стояли кресты с надгробиями. – Все, кто заболел, лежат вон там.

– А вы не боитесь за свое здоровье?

Он хрипло засмеялся и закурил:

– Мы здесь родились и умирать тоже будем здесь. К радиации мы давно уже привыкли.

Прежде чем мы отъехали от Шаршьяла, этой продуваемой всеми ветрами недружелюбной деревни, к нашей машине подошла старушка, одетая в коричневый халат и кожаные сапоги. В руках у нее были тяжелые сумки.

– Сама я родом из Семипалатинска, но переехала сюда в 1980-е, чтобы получить подъемные. Из-за того, что деревня сильно пострадала от радиации, пенсии здесь выше, – довольно пояснила она.

Однако о ядерных испытаниях ей говорить не хотелось.

– Да зачем об этом говорить? Тут разговоры не помогут, все равно ничего изменить нельзя.

Слабое сердце

Русская традиция ссылать своих беспокойных граждан в казахские степи не нова. В 1854 г. в Семипалатинск прибыл, возможно, самый известный арестант: писатель Федор Достоевский. После четырехлетнего пребывания в омской тюрьме в Сибири за участие в заговоре, организованном либеральным кружком Петрашевского, он был сослан солдатом в Семипалатинск отбывать последние годы наказания. Тюремные годы подорвали его здоровье. Наравне с остальными заключенными ему приходилось круглосуточно носить на себе тяжелые колодки. Казармы были переполнены, и ни один из заключенных не имел возможности остаться в одиночестве даже на долю секунды. Ночью около 30 мужчин должны были делить между собой жесткие, голые, кишащие вшами и блохами нары. Пол был гнилым, с потолка капала вода. В зимние месяцы как внутри, так и снаружи царил лютый холод, а летом стояли зной и духота. Позднее Достоевский писал, что никогда не чувствовал себя таким счастливым, как тогда, солдатом, проезжая вдоль реки Иртыш по пути в ссылку Семипалатинск, «чувствовал вокруг себя свежий воздух, а в сердце – свободу»[5].

Сегодня Семипалатинск, или Семей – как он называется по-казахски, – представляет собой грязный и довольно печальный провинциальный городок с широкими улицами и высокими серыми бетонными зданиями. Однако город этот гораздо старше, чем может показаться на первый взгляд. Еще в 1718 г., планируя экспансию на восток, Петр Великий основал здесь крепость. Со временем вокруг гарнизона вырос город. Проходя по тихим улочкам позади университета и огромного здания одетой в бетон социалистической вечности городской мэрии, можно получить представление о том, как мог выглядеть город, когда в нем еще жил Достоевский. Не заасфальтированные улицы повсюду окружают невысокие крепкие деревянные дома постройки XIX в. Когда-то в Семипалатинске проживало пять-шесть тысяч человек. Достоевский арендовал небольшую, жалкую комнатушку у солдатской вдовы. Комната кишела блохами и тараканами, но в первый раз за четыре года ему наконец-то удалось побыть одному и он мог снова читать и писать.

Работники городского музея Достоевского добросовестно пытались воссоздать клетушку, в которой жил писатель. В крохотной комнатке одиноко стоял письменный стол, узкая кровать, самовар с кружками и две пары французских часов. Вся мебель изготовлена приблизительно в 1850-е годы, в реальности ничто из нее не принадлежало великому писателю. Во время пребывания Достоевского в Семипалатинске у него еще не было литературного признания, поэтому никому даже в голову не приходило сохранять ни на что не годную мебель. Сложно сказать наверняка, как в те времена выглядела его комната, музей же предлагает свою квалифицированную версию решения этой загадки.

Искусство воссоздавать писательские дома – отличительная особенность русских. По всей империи разбросаны сотни домов-призраков, с тщательно подобранной мебелью той эпохи, некоторые образцы которой иногда могут принадлежать и автору. Святыни охраняются строгими женщинами, которые спешат погасить свет сразу же, как только литературные паломники покидают зал. Экскурсовод, проводившая меня по комнатам семипалатинского музея, была женщиной огромного размера, просто величиной с дом. Она была в такой плохой форме, что время от времени ей приходилось останавливаться между витринами, чтобы передохнуть и набрать дыхания, однако жизнь и труды писателя она знала минута в минуту, строчку за строчкой. С жизнеутверждающим огоньком в глазах она взахлеб кормила меня подробностями пребывания в городе Достоевского.

– Вскоре после его прибытия сюда он подружился с бароном Александром Врангелем, который был большим поклонником его произведений, – сообщила она. – Врангель сделал все возможное, чтобы улучшить плохие условия жизни писателя в Семипалатинске, и вскоре стал его доверенным лицом. Кроме того, Достоевский познакомился с одним пьяницей, которого звали Александр Исаев. – Экскурсовод остановилась, чтобы глотнуть немного воздуха, а затем с жадностью продолжила: – Жена Исаева болела туберкулезом и ужасно страдала в браке. В пьяном угаре муж, бывало, бил ее, и так как по причине своего пьянства он потерял работу, денег у них не было. Достоевский был преисполнен жалости к ней и вскоре от любви совсем потерял голову. Это увлечение отнюдь не являлось благом для великого писателя…

Благодаря книге, написанной Врангелем, где он изобразил годы, проведенные вместе с Достоевским, мы можем узнать множество подробностей о развитии бурного романа писателя со сломленной туберкулезом, но в то же время страстной и капризной женой Исаева.

«Она была с ним любезна, – отмечал Врангель, – но вряд ли оттого, что была в него влюблена. Она сострадала этому несчастному, с которым так жестоко обошлась судьба. Можно предположить, что она была к нему в какой-то мере привязана, но все же ни капельки не была в него влюблена. Ей было известно о том, что он страдает нервным расстройством и что у него нет денег. Она считала его человеком „без будущего“. Однако Федор Михайлович воспринял ее жалость как ответную любовь и воспылал к ней со всей своей юношеской страстью».

В следующем году разразилась катастрофа: Исаев был назначен инспектором питейных заведений в Кузнецке, небольшом городке в 600 км от Семипалатинска. Достоевский проводил все свое свободное время, тоскуя и сочиняя письма. По воспоминаниям Врангеля, он заполнял ими целые тетради, посвящая их Марии. К сожалению, сохранились всего одно. Оно полно восхваления: «Вы замечательная женщина, ваше сердце наполнено удивительной, почти детской благодатью. Уже сам тот факт, что женщина подала мне руку, стало огромным событием в моей жизни». Ответ Марии содержал красочные описания болезней и мучений, которые приносит с собой бедность. Достоевский страдал.

«Он сильно похудел, – вспоминал Врангель. – Стал мрачным, раздражительным, бродил как тень самого себя и вынужден был остановить работу над „Записками из Мертвого дома“».

В августе 1855 г. Александр Исаев умер. Мария была расстроена. Кто теперь позаботится о ней и ее семилетнем сыне? Достоевский делал все, что мог, брал на свое имя кредиты и посылал ей деньги. Смерть Исаева вселила в Достоевского надежду, но одновременно с этим принесла новые проблемы. А что, если она полюбит другого? Тогда ему придется встать в очередь женихов? «Я живу и дышу ради нее, – писал он в письме к своему брату. – Ах, как же я несчастен! Как несчастен! Я полностью уничтожен, убит! Но моя душа жива».

Мария умела играть на его ревности. Как бы он отнесся к тому, если вдруг «какой-нибудь солидный, положительный мужчина, обеспеченный гражданский служащий» придет просить ее руки? – неожиданно спрашивала она в своем письме. «Велики радости любви, но страдания настолько ужасны, что лучше вообще никогда не любить», – писал Достоевский в письме к Врангелю. Мы не знаем, что он ответил Марии, но его ответ, вероятно, очень сильно ее взволновал. В следующем письме она заверяет его, что никакого богатого чиновника не существует. Ей просто хотелось проверить его преданность!

Пройдет совсем немного времени, прежде чем Мария снова испытает искушение проверить преданность писателя. В следующем письме она уже оживленно рассказывает о «молодом, сострадательном учителе с благородной душой». Этого Достоевский больше выдержать не мог и прямо во время армейской служебной поездки летом 1856 г. он удирает в Кузнецк, чтобы с ней встретиться. «Какая благородная, ангельская душа», – писал он с энтузиазмом в письме к Врангелю после встречи. Пока он был вне себя от счастья от того, что ему снова удалось с ней свидеться, Мария подтвердила его худшие страхи: учитель на самом деле существовал. Звали его Николай Вергунов, и Мария слезно призналась, что влюблена в него. Тем не менее она не хотела так просто отпускать Достоевского. «Не плачь, не грусти, – утешала она его. – Еще ничего не решено. Сейчас только я и ты, и никто другой!». С этими словами в сердце, полный надежд Достоевский вернулся обратно в свой гарнизон. Прошло совсем немного времени, и его снова одолели сомнения, и вот уже в следующем письме он пишет Марии о том, что, скорее всего, она все-таки любит учителя. Чтобы повысить свою привлекательность в глазах Марии Достоевский решил начать продвижение по службе. Отправив трогательное, полное покаяния письмо военному руководству, он в конечном итоге был произведен в офицеры. Мария продолжала метаться между ним и учителем, сводя обоих с ума. «О, я был несчастный безумец! – писал Достоевский Врангелю. – Такая любовь подобна болезни. Уж теперь-то я знаю».

В конце ноября Достоевский снова навестил Марию в Кузнецке, на этот раз уже в офицерской форме. Неизвестно, сыграла ли тут роль униформа, но визит к Марии завершился ее согласием выйти за него замуж. «Она любит меня, и я это знаю с абсолютной уверенностью», – торжествующе писал он Врангелю. Мучимый угрызениями совести по поводу побежденного им соперника, он просил Врангеля проследить, чтобы тот достойно сдал семинарский экзамен. Судя по всему, опьянение, связанное с предстоящим браком, было краткосрочным: исходя из последовавших за ним писем, с похвалами и романтическими порывами было покончено. Вместо этого речь в них идет о сухих, практических свадебных приготовлениях и денежных вопросах.

«6 февраля 1857 года они поженились, – с энтузиазмом продолжала экскурсовод. – Федору Михайловичу было 34 года, Марии Дмитриевне – 29. Учитель Вергунов, который был так влюблен в Марию, был у них одним из свидетелей на свадьбе. Достоевский был вне себя! Что он будет делать, если Мария вдруг в последнюю минуту передумает и выберет вместо него учителя! А что если больной от ревности учитель вдруг нападет и убьет его? И хотя церемония прошла гладко, сам брак был коротким и несчастным. На обратном пути в Семипалатинск у Достоевского случился тяжелый эпилептический припадок. Мария начала жалеть, что предпочла учителю бедняка, к тому же заключенного, и не сумела удержаться от гнева. Невозможно даже описать словами, что она сделала!» Грузная экскурсовод казалась искренне возмущенной поведением Марии и протопала к следующей витрине.

После свадьбы эпилептические припадки Достоевского участились настолько, что он должен был уйти с военной службы. «Моя жизнь тяжела и горька», – писал он в 1858 г. В следующем году ему было разрешено покинуть Семипалатинск, и пара отправилась в Санкт-Петербург. Однако там они прожили вместе недолго, большую часть времени проводя в ссорах. Климат российской столицы не подходил Марии для здоровья, и она переехала в провинцию, во Владимир. С тех пор жизнь ее покатилась вниз, она становилась все больней и озлобленней. А Достоевский, в свою очередь, страстно влюбился в другую женщину, Аполлинарию Суслову. Вместе с ней они поехали в далекое путешествие по Западной Европе, где у Достоевского развилась еще одна страсть: склонность к азартным играм.

В конце лета 1863 г., в Хомбурге, Достоевскому все-таки пришлось оторваться от игрового стола: он получил сообщение о том, что Мария при смерти. По словам Врангеля, пара помирилась уже на смертном одре: «О, дорогой друг, – писал ему Достоевский. – Она безгранично любила меня, и я любил ее необыкновенно, однако все же нам не довелось жить долго и счастливо. Мы не могли перестать любить друг друга, и чем более несчастными мы становились, тем прочнее была наша связь. Это может показаться странным, но дело обстояло именно так. Она была самой честной, благородной и самой щедрой женщиной, которую я когда-либо знал».

Отец яблок

Вращая изношенными пропеллерами, самолет SCAT Airlines поднял меня в воздух. Теперь мы направлялись из Семипалатинска в Алматы, конечный пункт моего пребывания в этой стране. Вид на бывшую столицу, открывавшийся сверху, был поистине незабываемым: город стоял, окруженный высокими, заснеженными горными вершинами. Сильнейшее землетрясение 1887 г. разрушило его до основания, поэтому большинство отстроенных в советском стиле домов имеют одинаковые фасады и планировку. Прямые улицы с крутыми подъемами чем-то напоминают Сан-Франциско. Несмотря на то что Алматы потерял статус столицы, он сих пор является финансовым центром Казахстана и, возможно, самым космополитичным городом Центральной Азии. В ресторанах, расположенных на всех улицах, говорят на самых разнообразных языках – от русского и китайского до французского и английского. В горах находится знаменитый ледовый каток Медео, на котором было побито более сотни мировых рекордов.

Строительство катка завершилось в 1951 г., и Алма-Ата – как в те времена назывался Алматы – довольно скоро приобрела известность в международном мире конькобежного спорта. Всего через год после открытия стали приходить неожиданные новости о том, что российские фигуристы побили все существующие мировые рекорды на забеги в 500, 1500 и 5000 м. В кругах фигурного катания в Скандинавии дивились этому феномену, обсуждая версии о том, что тут либо часы движутся слишком медленно, либо русские просто неверно замеряют пробег. Однако по мере того, как сюда постепенно стали приезжать конькобежцы из несоветских стран и устанавливать новые мировые рекорды, критика понемногу успокоилась. В 1976 г. норвежец Стен Стенсен, единственный в мире спортсмен, сумевший пробежать 10 000 метров быстрее, чем за 14 мин. 40 сек., побил собственный рекорд, установив новое время: 14.38.08. Во время футбольного матча между Норвегией и Советским Союзом в 1977 г. Сергей Марчук первым пробежал 5000 метров, затратив на это меньше семи минут. Однако рекорд в 6.58.88 удерживался недолго: вскоре появился еще один норвежский чемпион, Кей Арне Стенсхьеммет, с новым рекордом в 6.56.9.

Несколько факторов помогли сделать Медео лучшим в мире ледовым катком, один из которых – его рекордная высота в 1691 м над уровнем моря и попутные ветра, помогающие конькобежцам пробежать дистанцию. В 1972 г. каток был модернизирован. Всего советские власти вложили в его реконструкцию более 200 млн норвежских крон, добавив инновационную систему полива и замораживания.

Последние мировые рекорды в Медео были установлены в 1986-м, в том же году, когда открыл свои двери первый крытый каток. После распада СССР каток был заброшен в течение многих лет из-за отсутствия средств на техническое обслуживание. Молодому казахскому правительству приходилось решать более неотложные задачи. Однако в последние годы власти Казахстана начали инвестировать значительные средства в возрождение Медео и других зимних видов спорта и отдыха в окрестностях Алматы, не в последнюю очередь лелея мечты о возможности проведения здесь Олимпийских игр. И хотя, организовав Олимпиаду в Сочи в 2014 г., Россия сумела обойти Казахстан, надежда все равно остается, ведь Алматы один из трех городов, чья заявка на проведении зимних Олимпийских игр в 2022 г. в настоящий момент находится на рассмотрении. Остальные два кандидата – Осло и Пекин. Победитель будет объявлен 31 июля 2015 г. [Принимающей стороной был назначен Пекин. – Пер.]. Кто его знает, сколько еще мировых рекордов будет побито на Медео? Если современные правила конькобежного спорта потребуют введения ограничений в подобные соревнования, будущие конькобежцы не смогут сюда приехать, чтобы насладиться попутными ветрами.

* * *

Алма-Ата означает «Отец яблок».

Известный советский ботаник Николай Вавилов, с большим упорством и рвением исследовавший этот малодоступный уголок земного шара в поисках новых видов растений, писал в своих заметках об алма-атинских яблоках: «Обширные области, полные деревьев с дикими яблоками, протянулись вдоль городских окрестностей по всем направлениям, покрывая холмы густыми лесами. В отличие от мелких диких яблок, произраставших в западной части Кавказских гор, этот вид диких яблок в Казахстане родит крупные плоды, не уступающие по качеству культивируемым видам. 1 сентября, в сезон, когда яблоки почти вызревают, можно увидеть, что эта живописная местность является местом их происхождения»[6].

В поисках растений Вавилов исколесил всю территорию Советского Союза, Японии, Китая и Кореи, Соединенных Штатов и Канады. Он забирался даже в далекие горные перевалы Афганистана, в Сахару и Эфиопию, где как-то раз его пытались ограбить бандиты. Всегда безукоризненно одетый в темный костюм, сшитый по индивидуальному заказу, в белую рубашку и галстук, он распространял вокруг себя хорошее настроение и неутомимую энергию, которая помогала ему заводить друзей, где бы он ни находился. План Вавилова был амбициозным. Он хотел полностью искоренить голод путем скрещивания различных съедобных растений, таких как картофель, пшеница и рожь, с генетически более выносливыми. По его мнению, многие из диких видов этих растений несут в себе ценные генетические признаки, которые были утеряны в окультуренных видах. Например, некоторые из них могут выдерживать экстремальные перепады температур, поэтому путем скрещивания диких и культурных растений друг с другом появится возможность разводить сорта, вобравшие в себе лучший генетический материал от обоих видов. Во времена «детства» науки генетики его идеи были новаторскими.

За годы многочисленных путешествий Вавилов собрал внушительную коллекцию семян. Этот банк семян хранился в учрежденном Вавиловым в Ленинграде Институте генетических исследований и был первым в мире и единственным в своем роде. Благодаря своим трудам ученый приобрел международное признание, а в 1920-х годах он уже один из самых известных биологов мира. Ленин понимал экономическую ценность исследований Вавилова и давал ему полную свободу действий. Вавилов был назначен членом Академии наук и награжден за свою работу самой престижной ученой наградой Советского Союза – Ленинской премией.

После смерти Ленина в 1924 г. удача от него отвернулась. У Сталина появился другой любимый ботаник, Трофим Лысенко. В то время как Вавилов развивал идеи австрийского ботаника XIX в. Грегора Менделя о скрещивании и передаче наследственности, Лысенко вдохновлялся трудами французского биолога XVIII в. Жан-Батиста де Ламарка, который считал, что приобретенные признаки могут быть переданы потомству. Лысенко считал, например, что если какое-либо растение, пережив длинную, холодную зиму, вдруг распустилось по весне, то его потомство тоже зацветет весной, даже если ему предстоит пережить длинную, холодную зиму. Другими словами, он утверждал, что растения можно обучить определенным свойствам, которые будут потом передаваться следующим поколениям[11].

Ошибочные теории Лысенко, которые давно уже опровергнуты в Европе, были основополагающими в советской сельскохозяйственной политике вплоть до 1960 г., что привело к катастрофическим последствиям как для советского сельского хозяйства, так и для Вавилова, который был непримиримым критиком Лысенко. Во время своей исследовательской поездки на Украину в 1940 г. Вавилов был арестован и приговорен к смертной казни. Спустя два года смертная казнь была заменена на двадцатилетний срок тюремного заключения, но это оказалось слабым утешением: 26 января 1943 г. Николай Иванович скончался. Человек, посвятивший всю свою жизнь искоренению голода, сам умер от голода в тюрьме.

Благодаря преданным сотрудникам Вавилова банк семян пережил даже 28-месячную осаду Ленинграда. Власти не принимали никаких мер по защите 250 000 семян, однако за это взял на себя ответственность сам персонал, перенеся семена в большой ящик в подвале, который они сами же по очереди и охраняли. Ни один из охранников не поддался искушению съесть даже несколько семян. Прежде чем осада была снята весной 1944 г., девять из них умерли от голода.

После смерти Сталина приговор в отношении Николая Вавилова был отменен посмертно, и он снова занял свое место в кругу великих ученых Советского Союза.

Уж коль скоро я оказалась в городе яблок, то решила отправиться на рынок отведать местную продукцию. На крупном овощном рынке толпились пришедшие сюда за покупками домохозяйки; в воздухе пахло землей и сладостями. Множество прилавков манили к себе огромными, сочными яблоками. Я выбрала внушительного размера зеленое яблоко и, заплатив, вонзила в него зубы. По вкусу оно напоминало летнее утро. В меру кислое, в меру сладкое, идеальной консистенции.

– Мне кажется, что это лучшее яблоко, которое я попробовала в своей жизни! – вырвалось у меня.

Продавец, пристроившийся за аккуратными штабелями из фруктов, в ответ просиял.

– Все наши яблоки специально импортируются из Китая, – сказал он с гордостью.

Уставший правозащитник

Как у большинства правозащитников, у него почти не было времени. Мы еще были в поисках скамейки, а он уже начал разговор о наиболее актуальных проблемах, стоящих перед демократическим Казахстаном, о многочисленных должностях, занимаемых тремя дочерьми президента, и об их солидных банковских счетах, об экономическом положении большинства населения и набирающей вес цензуре.

– Ситуация здесь хуже, чем в России, – заявил он. – Казахстан более закрытая страна, и у нас отсутствует интеллигенция. Назарбаев руководит страной как Большой Начальник. Вокруг него крутится кучка людей, получающих деньги и привилегии и целиком и полностью от него зависящих. Никто точно не знает, каким количеством денег обладает он и его семья. Речь идет о нескольких миллиардах долларов. Назарбаев руководит Казахстаном как обществом с ограниченной ответственностью, в котором он одновременно и держатель контрольного пакета акций, и управляющий.

Галым Агелеуов – худой, жилистый мужчина лет сорока пяти. Узкое, тонкое лицо обрамляет густая, непокорная шевелюра, нарушающая весь баланс, создавая впечатление слишком тяжелой головы для такого хрупкого тела. Голос тихий и мягкий, а когда он смеялся, его смех звучал в немного кроткой и ироничной манере (отличительная особенность правозащитников во всем мире).

– У нас здесь нет реальной оппозиции, – пояснил он. – Власти систематически арестовывают кандидатов от оппозиции. Можно говорить свободно, но только до тех пор, пока вы не делаете этого публично или не начинаете самоорганизовываться. Вот тогда они принимают меры.

Сам он тоже был арестован после участия в демонстрации 2012 г., после чего его приговорили к 15 суткам тюремного заключения. Его поселили в камере размером 18 м^2 вместе с 14 другими заключенными, запретили кому-либо звонить и, разумеется, не предоставили адвоката. Так как дело было летом, в камере стояла невыносимая жара, а заключенным позволялось мыться всего раз в неделю. Если не считать прогулочных часов на открытом воздухе, то они почти все время находились в переполненной камере. Тем не менее Галым был одним из счастливчиков, ведь многим киргизам и узбекам даже не удалось попасть в камеру, поэтому пришлось спать на холодном бетонном полу в коридоре без крыши над головой.

– Вы боитесь, что вас снова арестуют? – спросила я.

– Нет, – сказал он с удовлетворением в голосе. – Я правозащитник. Я не боюсь. Но я уже не выступаю так много публично, иначе снова арестуют. Вместо этого я выкладываю свои речи и видео лекций на Youtube.

Наконец, найдя свободную скамью, мы расположились под тенью дерева. Встреча была назначена в части города под названием Старая Площадь, это один из районов, именуемых зелеными легкими Алма-Аты. В декабре 1986 г. несколько тысяч студентов и демонстрантов собрались здесь в знак протеста против назначения на пост Первого секретаря ЦК Компартии Казахстана Геннадия Колбина, русского по национальности. По мнению манифестантов, Первый секретарь должен быть казахом, как в былые времена. Во второй половине дня 17 декабря контроль над демонстрацией был утерян, и развязалась драка между демонстрантами и полицией. Несколько недель спустя мне удалось повстречать женщину-полицейскую, присутствовавшую на месте массовых протестов.

– Вечером спецназ попросил нас прийти к ним на помощь, – рассказала она. – У нас, обычных полицейских, даже не было при себе оружия, мы там только присутствовали, в то время как спецназовцы пошли в жестокую атаку, орудуя дубинками и водометами. Им понадобилась всего пара часов для того, чтобы очистить улицы. Я до сих пор слово в слово помню, что они нам сказали: «Манифестанты – это враги. Не нужно обращать внимание на их погибших и раненых. Оставьте их там, где они лежат».

На следующий день, 18 декабря, на площадь прибыло несколько тысяч новых демонстрантов, и, чтобы запугать их, военные начали стрельбу. Так как данные о демонстрации содержатся в секретных архивах в Москве, никто даже не знает, сколько людей было ранено или убито в течение тех двух холодных декабрьских дней. Цифры варьируются от тысячи до двух. Анна точно не знала, но была уверена, что жертв было очень много. «Испытываешь боль, когда задумываешься обо всех тех убитых и раненых, что остались лежать там, на площади», – поделилась она.

В итоге более тысячи демонстрантов были заключены в тюрьмы, некоторые из них получили длительные сроки тюремного заключения. Двоим из них был вынесен смертный приговор. Анну и ее коллег наградили медалями и произвели в героев.

После распада Советского Союза протесты отправившихся в Москву казахов стали важной частью национальной идентичности Казахстана. В тот момент целью демонстрантов не было отделение от Советского Союза – даже через пять лет после события более 90 % проголосовало против выхода из СССР. Их требования заключались в том, чтобы Первом секретарем был назначен казах. В 1989 г. они получили то, что хотели: главную должность в республике занял Нурсултан Назарбаев. А два года спустя, 16 декабря 1991 г., Казахстан стал последней страной Центральной Азии, объявившей свою независимость от Советского Союза, после чего Назарбаев стал первым президентом страны. Однако почему-то все умалчивают о том, что во время декабрьских демонстраций он был на стороне советской власти. И меньше всего об этом хочет распространяться он сам.

Через десять лет после получения Анной звания народной героини ей пришлось вернуть свою медаль. Ей сообщили, что, с точки зрения казахских властей, она теперь «враг народа», и у нее больше нет работы.

Историю всегда пишут победители.

Ровно 25 лет спустя, в декабре 2011 г., Казахстан потрясло еще одно кровопролитие. Сотни нефтяников в Жанаозене, одном из самых нищих городов в западной части страны, что недалеко от туркменской границы, летом того же года объявили забастовку, одна из причин которой – удержание их заработной платы. Правозащитник Галым Агелеуов внимательно следил за развитием событий и документировал каждый случай задержания и избиения демонстрантов.

Хотя Галым предчувствовал, что это плохо кончится, он все же не мог предугадать до какой степени. 16 декабря прибыла вооруженная полиция с целью убрать протестующих с центральной площади, где они находились в течение многих месяцев. По официальному объяснению, территорию нужно было очистить для подготовки к празднованию Дня независимости. Неизвестно, что произошло впоследствии, но в результате акции было убито как минимум 14 демонстрантов, а согласно некоторым утверждениям – в реальности число погибших было намного выше.

– Думаю, что речь идет как минимум о паре сотен, – поделился со мной Галым.

– Как же удалось скрыть информацию о таком количестве смертей? – спросила я.

– Они могли подкупить семьи погибших, чтобы заставить их замолчать. Могли также создать неофициальные кладбища. Способов немало.

Трудно себе представить, как казахские власти могли скрыть такое количество смертей, даже в этом отдаленном промышленном городе. Однако режимы, где жители привыкли к тому, что власти им постоянно лгут, – плодородная почва для развития всяческих теорий заговора. При Советском Союзе они тоже процветали. Власти никогда не говорили, как ситуация обстоит на самом деле, стремясь ее приукрасить и сгладить. Многие из лидеров бывших советских республик, поднявшиеся на властные высоты еще в советские времена, и по сей день продолжают управлять государствами в той же самой авторитарной, приукрашивающей правду традиции. Другими словами, теории заговора в Средней Азии, как и в былые времена, довольно мощное орудие.

Вместо того чтобы провести открытое, тщательное и независимое расследование событий в Жанаозене, которое могло бы предотвратить недоверие и спекуляции, власти решили наложить запрет на любые разговоры о количестве погибших. Согласно официальному заявлению, было убито 14 человек. И точка.

Бывший полицейский Анна сообщила мне, что ее младший сын проходил военную службу в Жанаозене. Во время массовой резни 16 декабря он получил огнестрельное ранение и потерял сознание, но так как на нем был бронежилет, то ранение не было серьезным. После этого военное руководство наградило его медалью.

– Я сказала, что не стоит прыгать от радости, потому что ее все равно заберут, – сказала Анна. – Послушав меня, он отказался ее принять.

– Согласно плану правительства, мы войдем в идеальное общество в 2050 году, – продолжал Галым Агелеуов. – И этот срок постоянно передвигается. Изначально он был назначен на 2020 год, а затем на 2030-й. А в 2050 году все будет наконец хорошо. – Он издал короткий смешок. – Проблема в том, что мы движемся в неверном направлении. В начале года закрылись 32 газеты и журнала, в том числе и известная своим критическим направлением газета «Республика». Все газеты работают под контролем и диктовку. То же самое относится к радио и телевидению. Единственное место, где можно встретить критику президента, – это социальные сети в Интернете, хотя и там существуют определенные ограничения, и многие страницы уже заблокированы.

– Вы полагаете, что за вами следят? – спросила я.

– Я знаю, что за мной следят.

– Как вы думаете, они сейчас нас подслушивают?

Он показал на свой брючный карман, где лежал его мобильник:

– Конечно, в противном случае я должен был бы вынуть аккумулятор или оставить телефон в другой комнате. Но мы можем смело разговаривать. Я могу говорить все что вздумается, но до тех пор, пока не делаю это со сцены, стоя с микрофоном перед публикой.

Над верхушками деревьев садилось солнце. Вид у Галыма вдруг стал бледным и уставшим. Он был настолько худым, что, казалось, вот-вот исчезнет в своих джинсах и черной рубашке. Затем он тихо засмеялся, как бы сам с собой.

– Ирония заключается в том, что на конференциях за рубежом мы встречаем только наших омбудсменов, – сказал он. – Они нас там разыскивают, чтобы дать инструкции по поводу того, что следует говорить и как думать. Они, конечно, всегда на стороне власти государства. Не нашей власти.

Предполагаю, что для того, чтобы удержаться в роли правозащитника в Центральной Азии, нужно иметь изрядное чувство юмора, причем черного. Многие из них работают в чрезвычайно тяжелых условиях. В Узбекистане и Туркменистане, где существуют наиболее репрессивные режимы, правозащитники действуют в глубоком подполье с большим риском для собственной жизни. Даже в Киргизстане, который на сегодняшний день считается самой демократической страной в регионе, подобная деятельность не обходится без риска. В 2010 г. Азимжан Аскаров, один из самых известных правозащитников Киргизстана, был приговорен к пожизненному заключению по одному весьма спорному делу. Казахстан отнюдь не оазис свободы, но в этом уголке мира светит крошечный лучик надежды, который заключается хотя бы в возможности в открытую встретиться и пообщаться с правозащитником.

Жестокий удар

Надпись на стене у дороги большими синими буквами гласила: БИФАТИМА. Мы заехали очень далеко.

Выйдя из машины, я очутилась в маленьком дворике. Неподалеку от простеньких домиков свободно разгуливали куры и гуси. Вокруг не было никого, кроме пожилой скрюченной женщины в платке и простом зеленом платье.

– Можно ли увидеть Бифатиму? – спросила я старушку.

– Да, – коротко ответила она. Ее лицо было обветренным и угрюмым. – Это я.

– Как здорово! Меня зовут…

Но Бифатиму не интересовало, как меня зовут. Она подошла к стоящему неподалеку дому и указала на темный дверной проем:

– Сначала заходи и выпей чаю. У нас такой обычай.

Повернувшись ко мне спиной, она, прихрамывая, зашагала прочь и исчезла за углом дома.

Вокруг паслись огромные алматинские коровы. Это был последний школьный день перед началом летних каникул – день, который активно празднуется на всей территории бывшего Советского Союза. Это был также последний день моего путешествия в этом уголке мира. Завтра я должна была на самолете вернуться обратно в Осло.

В какой-то момент моего путешествия – точно не помню где – кто-то – не могу вспомнить кто – посоветовал мне, если я буду проездом в Алматы, посетить Бифатиму. «Вы не пожалеете», – пообещали мне. И хотя у меня из памяти бесследно стерлись и обстоятельства, и имя человека, но суть предложения вместе с именем «Бифатима» крепко застряли в голове.

Я неохотно вошла в темную комнату. В углу была разложена незатейливая еда домашнего приготовления, над которой кружился мушиный рой. За столом в задней комнате сидели три женщины и пили чай. Я уселась на свободное место, мне подали обжигающе горячий чай и главное блюдо. Ни одна из женщин не задала мне ни единого вопроса, но все они охотно отвечали на мои.

Это были сестры, они рассказали, что пришли сюда с различными недугами. Самая младшая из них, Римгюль, была довольно энергичной дамой лет под пятьдесят. В последнее время, просыпаясь по утрам, она не чувствовала своих онемевших рук. В последние несколько ночей – причем всегда только в ночное время – Бифатима массировала ее руки. А две ночи назад Бифатима задумчиво сказала, что думает, что какая-то другая женщина забрала чувствительность из рук Римгюль. Возможно, это ее соседка, которая задумала что-то очень нехорошее. Римгюль сразу вспомнилась соседка, с которой у нее всегда не ладились отношения. Скорее всего, это она и есть.

Накануне вечером все женщины собрались вместе, чтобы исполнить ритуал. Бифатима смешала кровь курицы и гуся, они все сели в кружок и стали призывать: «Аллах, Аллах», в то время как Бифатима окропляла их кровью. Это начало работать, причем настолько интенсивно, что Римгюль вдруг начала плакать. Она вспоминает, как все плакала и плакала, а потом почувствовала себя намного лучше. Очищенной. Полной энергии и любви к жизни.

В дверях появилась молодая блондинка.

– Теперь она готова вас принять, – сказала она.

Римгюль положила руку мне на плечо.

– Все будет хорошо, – прошептала она.

Бифатима уже дожидалась меня во дворе.

– Достаньте монетку, – сказала блондинка.

Я пошарила в карманах. Три сестры обсуждали, не лучше ли мне использовать монету из моей страны, но коль скоро норвежские монеты у меня уже закончилась, пришлось довольствоваться казахскими тенге. После небольших дебатов сестры пришли к выводу, что это должно сработать не хуже.

– Возьмите монету в руки и вытяните их перед собой, – скомандовала молодая женщина.

Бифатима встала рядом и ударила по моим рукам изо всех сил:

– Нагнитесь.

Я опустила голову. Бифатима ударила меня так, что в ушах зазвенело. Я взвыла.

Затем наступила очередь шеи. Я снова взвыла.

– Нагнитесь еще ниже.

У меня закружилась голова, но я делала так, как мне было велено, хотя уже начинала понимать, что за этим последует. За несколько секунд до того, как Бифатима ударила меня кулаком по спине, я снова закричала. Она бросила мне неодобрительную улыбку:

– Снимите обувь.

Бифатима наградила по очереди каждую из моих подошв метким ударом. Зачерпнув в руки воду из грязного синего ведра, она протянула их мне:

– Пейте.

Я опустила голову и послушно выпила.

– Пейте еще.

Я отпила еще. В нос ударило запахом болотной воды и старой женщины. После этого Бифатима вылила остальное содержимое ведра мне на голову. Вода была ледяной. Я снова взвыла. Бифатима кивнула сама себе и отправилась за вторым ведром, стоящим у стены дома. Прицелившись как следует, она выплеснула воду прямо мне в лицо. Затем, хлопнув в ладоши, побрела в сторону курятника.

– Берегите монету, – предупредила меня блондинка. – Она сделает вас богатой. А теперь нам нужно отправиться к священной горе.

Блондинка провела меня по гребню горы, располагавшемуся на другой стороне дороги. Она приехала сюда из Москвы, но, кроме этого факта, ничего больше мне не рассказала, даже куда мы направляемся.

– Подождите – скоро сами увидите, подождите – скоро сами увидите, – отвечала она в мягкой, уклончивой форме каждый раз, когда я задавала этот вопрос.

Она прошла несколько метров вперед вверх по склону. Ее длинная рубашка из батика развевалась на ветру.

На самом верху холма располагалось нечто наподобие окружности. В самом ее центре земля была протоптана так, что там образовалось довольно большое углубление. Блондинка сообщила, что в этом месте находится проход в деревню. Опустившись на колени, она прочитала молитву и попросила меня сделать то же самое. Для того чтобы сделать этот момент более запоминающимся, она отыскала на своем мобильном телефоне пение имама. Затем, поднявшись с колен, мы подошли к другому холмику, расположенному чуть поодаль. Там лежало два камня. Блондинка пояснила, что один из них женский, другой – мужской. Мы встали на колени, и она снова прочитала молитву, после чего сказала, чтобы я встала между камнями и загадала желание. Я сделала все, как было велено, но никак не могла придумать, чего же мне такого пожелать. Единственное, о чем я в тот момент думала, – это о том, как странно вот так сидеть, пристроившись между двумя камнями где-то в далекой казахской деревне под пение имама из дешевого мобильника.

Центральная Азия битком набита великим множеством такого рода мистических традиций и святых мест. В вере в злых духов и колдовство, предположительно дошедших до нашей эпохи с доисламских времен, когда кочевники поклонялись богам природы, а шаманы жили бок о бок с исламом, лишь немногие видят противоречие. Суфизм, духовное направление ислама, в котором особое внимание уделяется индивидуальному мистическому опыту, традиционно популярен в Центральной Азии. По всему региону разбросаны сотни таких точек паломничества, начиная от могил святых и заканчивая горячими источниками и особыми местами, которые на протяжении всей истории по той или иной причине считаются наделенными сверхъестественной целительной силой. Во время поездки по Туркменистану мы останавливались в нескольких таких пунктах, среди которых был Кырк Мулла, священный холм сорока мулл, одно из самых святых паломнических мест в стране. В стародавние времена каждый, кто хотел стать муллой, должен был в течение 40 дней поститься и молиться на вершине его хребта, а сегодня сюда совершают паломничества бездетные женщины со всех уголков Туркменистана. Они приносят с собой небольшую колыбельку с куклой как символ горячего желания завести ребенка, а затем кладут эти колыбельки на самой вершине холма рядом с сотнями других, оставленных женщинами, которые были здесь до них. Затем они ложатся на бок и скатываются вниз по гребню холма. Всего нужно скатиться три раза, каждый раз все быстрее и быстрее, чтобы усилилось головокружение. Зрелище довольно впечатляющее. Если после этого им удается забеременеть, то они должны вернуться назад, чтобы забрать колыбельку.

– Ну все, закончили, – произнесла блондинка, выключая песню имама. Затем она поднялась и в быстром темпе пошла обратно.

Я побежала за ней. Мне хотелось побольше о ней узнать. Кто она? Как здесь оказалась?

– Откуда вы приехали?

– Из Москвы, – коротко ответила она, не снижая темпа.

– А зачем вы сюда приехали?

– Люди приезжают сюда по разным причинам, – уклончиво ответила она. – Некоторые из-за болезни, другие затем, чтобы раскрыть душу и получить озарение.

– А вы сюда тоже приехали, чтобы получить озарение?

Она улыбнулась, но ничего не ответила.

– Как давно вы уже здесь? – спросил я.

– Давно.

– Вы мусульманка?

Она рассмеялась и посмотрела вниз:

– Бог один для всех, и кому ты молишься, не имеет никакого значения. Так как здесь проживают мусульмане, совершенно естественно делать все на мусульманский манер.

Когда мы вернулись во двор, Бифатимы не было. Три сестры заварили еще чаю. Уже почти стемнело. Мне пора было возвращаться в Алматы, в мой гостиничный номер, к моему неупакованному чемодану.

Первая часть пути была позади. В дверь стучалось лето, которое в Центральной Азии может оказаться совершенно невыносимым. Во многих местах столбик термометра в течение дня мог подняться до 40 градусов и даже выше. Я собиралась сюда вернуться, но не раньше, чем спадет жара и наступит осень. Теперь эта богатая нефтью пустынная страна оставалась позади и подошла очередь посетить бедные горные районы.

Я с грустью помахала на прощание трем сестрам. Коровы уже давно стояли в стойлах, на дороге мы были одни. Пышные луга погрузились в серые сумерки. Головки тюльпанов закрылись.

Вернувшись в гостиницу, я обнаружила, что монета, ради которой мне довелось столько претерпеть, вывалилась из кармана брюк. А ведь это был мой ключ к богатству. И вот теперь исчез навсегда.

Несколько недель подряд после возвращения домой я страдала расстройством желудка. Конечно, я могу и ошибаться, но все-таки у меня осталось подозрение, что виновник этого расстройства – святая вода Бифатимы.

Столица «Мерседес-Бенц»

Над верхушками деревьев занимался день. Вдалеке перед нами на утреннем ветерке развевался красно-бело-зеленый флаг Таджикистана – весом более 300 кг, 60 м в длину и 30 м в ширину. Это само по себе это впечатляло, но самым примечательным в нем был флагшток. Высотой в 165 м, он – самый высокий из всех отдельно стоящих флагштоков в мире. Оказывается, измерение высоты флагштоков уже превратилось в особый вид спортивных состязаний.

А началось все в 2001 г., когда одна фирма в канун национального праздника в Абу-Даби заказала себе флагшток высотой 123 м. Жители ОАЭ уже были преисполнены гордости за то, что побили рекорд по сооружению самого высокого здания гостиницы в мире, изготовлению самой большой люстры и самого крупного в мире молитвенного коврика. И теперь красно-белый флаг Абу-Даби развевается на самом высоком флагштоке в мире. Но ликование жителей продлилось недолго. Уже в 2003 г. король Иордании Абдаллы решил соорудить 127-метровый флагшток в столице Аммане. На следующий год по его приказу был построен еще один флагшток, на три метра выше, чем предшествующий. Два самых высоких флагштока на планете тогда находились в Иордании. Первой постсоветской республикой, вступившей в игру в 2008 г., стал Туркменистан, который со своим 133-метровым флагштоком, возведенном в Ашхабаде, опередил остальных. Через два года азербайджанцы побили все предыдущие рекорды флагштоком в Баку, который уходил на 162 м в высоту. Но и на этот раз радость была недолгой: в следующем году со 165-метрового флагштока в Душанбе зареял таджикский флаг[12].

Вне всяких сомнений, настоящий победитель в международной флагштоковой войне – Trident Support, компания – производитель всех этих рекордно высоких флагштоков. После успеха первого флагштока в Абу-Даби фирма открыла для себя практически ненасытный рынок производства флагштоков, ведь в мире совсем немного тех, кто обладает для этого необходимым опытом. С 2001 г. Trident Support специализируется исключительно на изготовлении полотнищ и флаговых мачт. На сайте компании сообщается о том, что здесь производятся древки для флагов длиной от 90 м до рекордных 165 м и выше. Остается только проследить, как долго Таджикистану позволят удерживать мировой рекорд. Уже ходят слухи о том, что Саудовская Аравия и Дубай планируют вложить инвестиции в изготовление новых флагштоков.

Никого не удивляет тот факт, что богатые нефтью страны, такие как Азербайджан, Дубай, Туркменистан и Саудовская Аравия, могут позволить себе принять участие в конкурсе на самый высокий флагшток. Но откуда на это деньги у таджикских властей?

Таджикистан решительно самая бедная страна из всех стран бывшего советского пространства. Здесь нет ни нефти, ни газа, к тому же более 90 % территории покрыто горами. Только 7 % земли используется под сельское хозяйство. Поскольку страна не имеет собственной промышленности, она неплатежеспособна и в преодолении трудностей государство полностью полагается на помощь иностранных гуманитарных организаций.

Половина населения считается малообеспеченным, а около 20 % из восьми млн жителей существуют на сумму, составляющую менее 10 норвежских крон[13] в день.

Однако, несмотря на все эти факторы, на сегодняшний день самый высокий флагшток в мире находится в Душанбе.

Душанбе (произносится с ударением на последнем слоге) можно назвать самой красивой столицей в Центральной Азии. Проспекты с высокими лиственными деревьями отбрасывали длинные тени на небольшие дома пастельных тонов, построенные в неоклассическом стиле. На пыльных, широких, устремленных в социалистическое будущее улицах половина тротуара зарезервирована для велосипедистов, которым, по-видимому, принадлежит часть этого будущего. Хотя за четыре дня, которые я провела в Душанбе, на глаза мне попался всего один велосипедист: старик на ржавой, дребезжащей развалине. Похоже, что тротуары были предназначены исключительно для женщин, которые медленно передвигались вперед, группами по двое-трое, все одетые в узорчатые хлопчатобумажные туники длиной до колен и свободные шаровары таких же расцветок. У большинства из них длинные черные волосы – либо распущенные, либо заплетенные в косу; только у некоторых головы покрыты косынками. Их овальные лица были светлыми, с узкими, прямыми носами, обрамленными коричневыми миндалевидными глазами. В отличие от происходивших от монгольских и тюркских народов казахов и туркмен, таджики относятся к персидским народностям, и их язык настолько похож на персидский, что многие студенты-филологи, вместо политически накаленного Тегерана, предпочитают проводить свои исследования в Душанбе. Наибольшее отличие между двумя языками представляет алфавит: персидский основан на арабской письменности, в то время как в таджикском по-прежнему применяется кириллица.

На прогретом утренним солнце воздухе находиться было приятно, как в пригожий летний денек в Норвегии. В конце широкой площади позади овального фонтана стояло скромное, но величественное здание. Относительно небольшое по размеру для такого великолепия, оно имело форму квадратной коробки, однако украшено стоящими вдоль фасада гордыми греческими колоннами. Это здание Государственной оперы Таджикистана. Несмотря на то что Душанбе находится на окраине империи, на самой границе с Китаем и Афганистаном, советские власти организовали в городе свою собственную оперу и балет, как и подобает столице. Проскочив мимо старушек, кормивших птиц у фонтана, я направилась в кассу, чтобы посмотреть программу на ближайшие несколько дней. Окошко было закрыто, а выставленный возле него репертуар был прошлогодним. Анонс манил операми и балетами на музыку Чайковского.

Пробыв какое-то время в составе Узбекской Советской республики, Таджикистан наконец в 1929 г. получил собственный статус советской социалистической республики. В то время Душанбе представлял собой небольшой городок, насчитывавший чуть более 3000 жителей. Новая республика нуждалась в столице, и выбор пал на городок, получивший известность благодаря крупному рынку, проходившему по понедельникам: «Душанбе» в переводе с таджикского означает «понедельник». С 1929 по 1961 г. город назывался Сталинабад, и именно в эти годы, особенно в послевоенные, увидело свет множество домов в неоклассическом стиле.

А в наши дни этот бывший поселок превратился в крупнейший город страны с населением более чем 700 000 жителей. После 1991 г. многие из небольших пастельного цвета домиков были снесены, чтобы освободить место для современных небоскребов, однако кое-что из деревенской атмосферы все же сохранилось до наших дней. Так, вид у уличных пешеходов не был озабоченным, люди неспешно прогуливались по тротуарам, и, за исключением разъезжающих вверх-вниз по улицам в своих статусных автомобилях богатых людей, я не встретила здесь никого, кому бы вздумалось шуметь или повышать голос. Над крышами домов развевался огромный красно-бело-зеленый флаг.

Поддерживая четкий курс по направлению к мачте флагштока, я оказалась в огромном парке, поросшем пышной растительностью. В самом его конце, неподалеку от флагштока, стоял роскошный дворец с золотым куполом и таким количеством греческих колонн, что пересчитывать их мне показалось бессмысленным занятием. Новый президентский дворец в Душанбе почти не уступает президентскому дворцу в Астане или Ашхабаде – как по стилю, так и по размеру. Возможно, в богатом нефтью Туркменистане и Казахстане еще можно ожидать появления подобного рода экстравагантных зданий, но что делает вся эта роскошь здесь, в самом бедном уголке постсоветского пространства? Откуда берутся деньги?

Президентский дворец и флагшток – не единственное, что привлекает к себе внимание в столице Таджикистана. Рядом с отелем Hyatt Regency в полном разгаре развернуто строительство того, что в будущем должно превратиться в самый крупный в мире чайный домик, а ближе к центру города вскоре будет возведена крупнейшая в Центральной Азии мечеть. Ожидается, что она сможет вместить в себя 150 000 человек, т. е. более пятой части населения Душанбе. Мечеть султана Хазрата в Казахстане, на сегодняшний день крупнейшая в регионе, для сравнения, способна вместить в себя около 10 000 молящихся. Эмир Катара взял на себя большую часть расходов по строительству этой гигантской мечети, но пока не ясно, кто же все-таки профинансировал чайный домик, который предположительно обойдется в $ 60 млн.

Недалеко от президентского дворца, в конце парка, возвышается еще одно крупное здание – Национальная библиотека Душанбе, самая большая в Центральной Азии. Девятиэтажная библиотека площадью в более 45 000 м^2 открыла свои двери для посетителей в 2012 г. Она может вместить десять млн книг; чтобы заполнить ее до самого верха, каждую семью попросили пожертвовать книги. По сведениям посетивших библиотеку журналистов, книги есть только в одном из залов, в то время как остальные полки пустуют.

Дверь, расположенная в конце торжественного входа, окруженного рядами длинных, стройных колонн и плиток из темного стекла, оказалась запертой. Попавшиеся мне по пути мальчики объяснили, что в обычные дни используется вход, расположенный ниже этажом, однако всех, кто спускался в подвал, пожилой охранник в синей униформе из плотной ткани отправлял обратно:

– Прошу прощения, но сегодня закрыто… Прошу прощения. Закрыто. Сегодня мы не работаем.

– Но сейчас ведь только 10:30? – попыталась возразить я.

Охранник осторожно оглянулся вокруг.

– У нас сегодня нет начальства, – тихо сказал он. – Попробуйте зайти еще раз чуть позже. Возможно, начальство появится завтра утром.

На официального вида здании на другой стороне улицы висел гигантский плакат, изображавший человека в костюме, который стоял посреди кукурузного поля. У человека в костюме были толстые, густые брови и темная шевелюра с высокими залысинами. Опыт, приобретенный мной в Туркменистане и Казахстане, подсказывал, что этот пожилой мужчина на гигантском плакате не кто иной, как президент Таджикистана Рахмон собственной персоной.

Подобно множеству своих коллег, Рахмон проделал крутой карьерный путь. Его родители работали на земле в юго-западной части Таджикистана, в провинции Куляб (которая гораздо позже изменила свое название на провинцию Хатлон). Так же, как Туркменбаши и Назарбаев, в возрасте двадцати с лишним лет он получил экономическое образование в университете, а затем вернулся в Дангару, где стал медленно подниматься по служебной лестнице коллективной системы сельского хозяйства. С 1987 по 1992 г. он был председателем колхоза имени Ленина, а в 1990 г. был избран представителем Верховного Совета. Стремительный карьерный взлет Рахмона пришелся на период гражданской войны 1992–1997 гг., во время которой потеряли жизни от 50 до 100 тысяч человек. В ноябре 1992 г. он был избран председателем Верховного Совета, а в 1994 г. стал президентом, победив на выборах: 59,5 % голосов. Если верить информации таджикских властей, несмотря на бушевавшую гражданскую войну, явка на выборы составила 95 %.

Когда в одной из центральноазиатских республик человек впервые переезжает жить в президентский дворец, нет никакой гарантии, что выехать оттуда он сможет по своей воле. Согласно традиции туда переехал и Рахмон, после чего, захватив власть в жесткие руки, повел страну в XXI век. У него и его жены Азизмо родились семеро дочерей и двое сыновей, и все они занимают серьезные должности в государственном аппарате: одна из дочерей – первый заместитель министра иностранных дел, старший сын занимает должность начальника таможни. Культу личности Рахмона, разумеется, еще нужно дорасти до технологий изготовления президентов Туркменистана, однако можно сказать, что он с ними довольно скоро сравняется: во время официальных приемов Рахмона все чаще называют не иначе как «Яноби Оли», что означает «Его высочество». В 2007 г. он откинул русское окончание своей фамилии, преобразовал «Рахмонова» в «Рахмона», что в переводе с таджикского означает «милостивый». Несмотря на напряженные президентские будни, Рахмон умудрился издать более 12 книг, в том числе и свой главный труд «Таджикистан в свете истории», в котором проводит фантастические параллели между настоящим и славным прошлым таджиков времен династии Сасанидов в VI в. Эта книга – «духовный дар Рахмона таджикскому народу».

На президентских выборах 1999 г., через два года после установления режима прекращения огня, Рахмон был переизбран каким-то невероятным количеством голосов, составившим 97,6 %. Явка избирателей также была рекордной – целых 98,9 %. Выборы 2006 г., бойкотированные оппозиционными партиями, были охарактеризованы OSSE как «нечестные и несправедливые, но мирные». На этот раз Рахмон был переизбран с долей в 79,3 % голосов. Явка избирателей составила более 90 %. В ноябре 2013 г., спустя несколько недель после моего визита, в стране планировалось провести очередные выборы. И хотя в теории Рахмон состязался с другими кандидатами за пост президента, исход этого мероприятия ни для кого не составлял секрета. Рахмон был настолько уверен, что его переизберут, что даже не потрудился организовать предвыборную кампанию. Для того чтобы обеспечить определенный баланс, он просто устроил все так, что конкурирующие кандидаты получили минимальное освещение в СМИ, чтобы самому сэкономить на проведении предвыборной кампании.

Несмотря на то что в столице Рахмона нет недостатка в произведениях высококлассной архитектуры, самую обыкновенную забегаловку найти здесь проблематично. Минуя ряд магазинчиков, которые все, как один, специализировались на продаже подержанных сотовых телефонов и пиратских копий DVD-дисков, я в конце концов наткнулась на одно-единственное уличное кафе во всем Таджикистане, где подавали континентальную кухню. Найдя пустой столик, я расположилась между сотрудниками организаций международной помощи и стала наблюдать за движением. И хотя широкая улица не была особенно перегружена автомобилями, среди тех, кто по ней проезжал, можно было наблюдать почти одинаковое количество «BMW» и «мерседесов». Сверкающие, как зеркала, белые и черные авто скользили мимо, подобно нанизываемым на нитку бусинкам. И снова я задавалась одним и тем же неизменным вопросом: откуда деньги? Большинство таджиков зарабатывают меньше 80 долларов в месяц, а треть населения и по сей день страдает от недоедания. Правительство Таджикистана даже не проводит вакцинацию среди детей против самых опасных детских болезней, а в зимний период жители лишены необходимого количества электричества. Тем не менее на улицах можно увидеть не меньше роскошных автомобилей, чем, например, в Ашхабаде или Астане.

И только вернувшись домой, я получила ответ на свой вопрос – не о том, откуда берутся деньги, но о том, откуда берутся автомобили. Они прибывают из Германии. Проведя детальное расследование с привлечением современного GPS-оборудования, немецкой полиции удалось разыскать 200 угнанных автомобилей класса люкс, среди которых оказалась серия «BMW» и «мерседесов». Полиция подозревала, что угнанные автомобили перепродавались затем в преступные сети Восточной Европы и России, однако, к их удивлению, владельцами машин оказались старшие должностные лица президентской администрации Таджикистана, а также близкие друзья и члены семейства президента Рахмона.

Вне времени

В народе его называют туннелем конца света или туннелем смерти. Анзобский туннель оказался настоящим бедствием. Первые километры по нему мы проехали еще сносно: под колесами чувствовался асфальт, на потолке горел свет, вдоль стен располагались аварийные телефоны, – все казалось просто замечательным. Однако примерно на полпути туннель открыл свое настоящее лицо. С потолка свисали трубы и провода, лампочек уже не было. Мы проезжали между гор в кромешной темноте. Воздух был насыщен испарениями, которые проникали внутрь салона машины. Про асфальт можно было уже и не вспоминать: поверхность дороги представляла собой гравий, чередовавшийся с крупными ямами, доверху заполненными черной, сверкающей от масла водой, что не позволяло оценить их глубину. Водитель сидел, склонившись над баранкой, жестко щурясь. Он петлял зигзагами, пытаясь избежать самых страшных дыр и встречных машин, которые мчались нам навстречу, подпрыгивая в раздвоенных лучах света. Туннель был построен при поддержке Ирана, но по какой-то причине его строительство так и не было завершено. Это единственный путь, соединявший Душанбе и второй по величине город Таджикистана, расположенный на севере страны, Худжанд. До строительства тоннеля путь к Худжанду пролегал через соседний Узбекистан, с которым у Таджикистана были натянутые отношения. Еще одной возможностью оставался самолет, но это средство передвижения могли себе позволить далеко не многие из таджиков. Хотя Анзобский туннель в зимний период частенько закрыт, местное население предпочитает подкупить охрану, чтобы через него проехать, чем платить большие деньги за авиабилеты.

– Летом еще хуже, – лаконично прокомментировал мой гид Муким. – Тогда весь туннель стоит, заполненный водой. Будто через реку переезжаешь.

На преодоление последнего километра ушло полчаса. Водитель был молчаливым мужчиной лет пятидесяти, курившим как паровоз. Когда мы наконец увидели свет в конце туннеля, он вздохнул с едва скрываемым облегчением.

Открывшийся на противоположной стороне дороги пейзаж имел довольно грозный вид. По обеим сторонам дороги, на фоне глубокого синего неба, сверкали на солнце крутые скалы.

– Моя мама не понимает, зачем все эти иностранцы приезжают сюда в отпуск, – поделился Муким. По профессии он был учителем английского, но в последние годы зарабатывал на жизнь гидом. – Я объясняю ей, что они приезжают сюда, чтобы посмотреть на наши величественные горы, но ей эта причина кажется просто смешной. Для нее горы – это просто нагромождения. – Он улыбнулся. – Раньше я думал так же, как и она, но теперь вдруг увидел нашу природу глазами туристов. Не так легко заметить красоту в том, что вас ежедневно окружает.

Мукиму 26 лет, и, несмотря на то что ему совсем недавно открылась красота гор, он одержим идеей уехать из Таджикистана. Глаза его наполнились слезами, когда он стал рассказывать о проведенных в США шести месяцах, когда он работал там по обмену:

– Когда мы готовились к приземлению в Нью-Йорке, солнце только всходило. Мы пролетали над рекламными плакатами и небоскребами – это было как в кино. Все мои братья и сестры уехали на заработки в Россию. Все здешние так делают, но я не собираюсь. Я хочу вернуться на Запад.

Когда мы добрались до Ягнобской долины, цели нашей поездки, дорога снова заметно ухудшилась. На ней больше не было асфальта, а вот дыр и щелей – в избытке. Хотя, вероятно, жители могли бы поблагодарить советские власти за то, что здесь, в этой далекой долине, вообще имелось нечто похожее на дорогу. До 1970-х годов к этой местности не было совсем никаких подъездных путей.

Первая деревня под названием Маргиб располагалась на плодородной равнине в самом конце дороги. В садах были щедро насажены сливовые и яблоневые деревья. Роскошно отобедав сухофруктами, орехами, пловом, йогуртом, выпив множество чашек зеленого чая, я расположилась в простом, но сверкавшем чистотой номере.

В Маргибе проживают только таджики, однако кроме него на равнине множество поселков, которые населены ягнобцами. Это мистическая народность, берущая свои истоки от согдийцев, проживавших в Таджикистане и Узбекистане, начиная с глубокой древности вплоть до раннего Средневековья. Именно согдийцами был основан Самарканд, на протяжении многих веков они также были ведущими торговцами Шелкового пути. Согдийцы исповедовали зороастризм, одну из первых в мире монотеистических религий, основанную Заратустрой (или Зороастром) за тысячу лет до появления Христа. В связи с тем, что ее последователи придают большое значение различным элементам, в частности огню, их зачастую называют огнепоклонниками, но, несмотря на это, зороастризм несет в себе немало сходства с христианством: его адепты верят в спасение и воскресение, а также в существование рая и ада.

Когда в 722 г. арабы подчинили себе Пенжикент, один из самых важных городов в Согдиане, некоторые последователи культа Заратустры бежали в малодоступную Ягнобскую долину, дабы избежать принудительного обращения в иную веру. Здесь они продолжали практиковать зороастризм еще долгое время после того, как остальная часть Согдианы была обращена в ислам. Ягнобцы, потомки этих непокорных последователей, на протяжении многих столетий были настолько изолированы от всего мира, что сумели даже сохранить согдийской язык. До недавнего времени ученые считали этот язык вымершим.

После наступления темноты на городок опустилась желтая полная луна и осветила его своим сиянием. Я засыпала под звуки крохотных мышиных лапок, топотавших под половыми досками.

Ранним утром следующего дня мы снова отправились в путь – Муким и я, а с нами еще старый вьючный осел вместе со своим беззубым владельцем, бывшим учителем географии. Пенсии, составляющей приблизительно 300 норвежских крон в месяц, было недостаточно для проживания, поэтому он вынужден был подрабатывать дополнительно погонщиком осла. Маленькое вьючное животное было нагружено одеждой, бутылями с водой, хлебом, фруктами и едой в вакуумной упаковке. Ягнобцы почти самые бедные представители населения Таджикистана, и хотя Муким заверял меня, что они поделятся с нами последним куском хлеба, я решила, что будет лучше, если мы сами обеспечим себя всем необходимым.

Путь из деревни вел через холм, откуда по новой дороге из гравия мы отправились дальше в долину. Когда мы двинулись в путь, Муким вновь повел рассказ о времени, проведенном им в Соединенных Штатах, где он подрабатывал на свадьбах в парке развлечений.

– До этого ничего не знал о клиентском сервисе, но очень быстро разобрался! Меня окружали милые и прекрасные люди, они давали мне множество хороших советов, даже в парке развлечений!

– Вряд ли можно сравнить Соединенные Штаты со всем этим, – заметила я, кивнув в сторону окружавших нас со всех сторон высокогорных хребтов. Выступавшие на линии горизонта снежные вершины были не менее 5000 м в высоту.

– Может, и так, но в Америке можно построить будущее.

Через несколько часов мы уже подходили к деревенским развалинам. Единственное, что осталось от домов, были осколки фундамента. Природа приняла деревеньку обратно в свое лоно; сейчас там в кухнях и спальнях росли цветы и кустарники.

– Это одна из деревень, чье население было депортировано в 1970 году, – сказал Муким. – Те, кто проживали здесь раньше, так никогда и не вернулись.

Депортации 1970-х годов – одна из самых драматичных глав в истории ягнобцев. Советские власти делали крупную ставку на развитие производства хлопка в Таджикистане. В отличие от Узбекистана и Туркменистана, главной проблемой здесь были не перебои с водой, а скорее недостаток рабочей силы. Власти решили эту проблему с помощью насильственного переселения граждан из горных деревень в колхозы, расположенные в низинах. Ягнобцев, как наиболее изолированный народ, депортировали последними. Поначалу их пытались убедить уйти из этих мест добровольно, но по истечении назначенного срока обнаружилось, что приглашению покинуть долину последовало всего несколько семей. Оставшиеся были насильственно перемещены с помощью вертолетов во время тщательно спланированной операции, продлившейся почти два года. Вся долина – деревня за деревней – систематически очищалась от жителей до тех пор, пока там не осталось ни одного человека. Тех ягнобцев, которым удалось сбежать из зафарабадских колхозов и вернуться в долину, снова сажали на вертолеты, и так продолжалось год за годом до тех пор, пока после десяти лет борьбы в стране наконец не переменилась власть. Когда 70-е перетекли в 80-е, для всех стало очевидно, что железная рука Москвы вот-вот окончательно проржавеет, поэтому переселившимся обратно в Ягнобскую долину семьям было позволено там остаться.

Подавляющее большинство ягнобцев решили остаться в низинах, где были дороги, электричество, водопровод и короткие пути к школам и больницам. Те семьи, которые решились покинуть низины, сулившие им относительные удобства, смогли вернуться в свои разрушенные дома. Построенные из камня, глины и коровьего навоза ягнобские жилища не способны противостоять разрушительному воздействию времени. Одной снежной зимы без присмотра оказалось более чем достаточно для того, чтобы обрушились стены и кровля. Отсутствие в деревнях жителей на протяжении более десятка лет привело к их полному разрушению.

Мы брели вдоль гравийной дороги. В нижней части долины весело кудахтала речушка Ягноб. Еще несколько лет назад ягнобцы жили в полной изоляции, здесь даже отсутствовало дорожное сообщение, однако сейчас любой смог бы летом пробраться глубоко в долину. В зимние месяцы она покрывается толстым слоем снега, поэтому обе главные дороги и тропинки становятся непроходимыми.

Когда мы остановились на перерыв, Муким спросил у меня совета:

– В следующем году я собираюсь поступать в магистратуру по экономике в университет в Германии. Как думаешь, есть ли у меня шансы туда попасть?

– А разве у тебя уже нет уже диплома учителя английского? – спросила я.

– Это правда, но я уже записался, чтобы осенью пройти неполный курс по экономике.

– С таким небольшим опытом в области экономики, я бы скорее попробовала подыскать программу бакалавриата, – мягко предложила я. – Возможно, даже выбрала бы курс, в котором основной предмет был бы как-то связан с английским.

Муким поджал губы. Его карие глаза сверкнули.

– Один из моих друзей сказал мне, что в этом мире можно добиться всего, стоит только захотеть, – сказал он. – Вопрос заключается только в твердости веры.

Дальше мы брели в молчании. Лето подходило к концу, и листва на деревьях постепенно окрашивалась в желтые и оранжевые цвета. Пахло землей и солнцем. Муким сердился недолго и вскоре уже разговорился о своих планах будущей жизни на Западе.

– Я надеюсь, что смогу найти себе жену в Европе, – сказал он. – Неважно, кто она будет – немка или русская, христианка или иудейка, это не имеет значения, она просто должна быть из Европы. Я хочу иметь европейских детей, чтобы для них все двери были открыты.

– А как насчет твоей таджикской жены и ребенка, которого вы ожидаете? – возразила я.

Он как-то показал мне ее фотографии. Они были очень похожи: у нее было открытое, дружелюбное лицо, большие карие глаза и круглые, почти детские щеки. Они вместе росли, она имела диплом медсестры и была уже на сносях.

– Это не имеет значения, – пожал плечами Муким. – Она не будет возражать, если я возьму себе новую жену, но при условии, что я буду посылать домой деньги. К тому же минимум раз в год я буду приезжать ее навещать.

– Как ты думаешь, а твоя европейская жена тоже будет считать нормальным, что у тебя в Таджикистане остались жена с ребенком?

– А почему она должна быть против? – непонимающе взглянул на меня Муким. – Ведь большую часть времени я буду проводить с ней.

Солнце уже садилось, когда наконец-то показалась первая деревня. Бидеф. Располагалась она на холме, вдали от реки. Вверх по склону зигзагообразно извивалась крошечная тропинка. Дорога оказалась круче, чем выглядела на первый взгляд, и к тому же мы находились на высоте почти трех километров над уровнем моря. Только теперь я заметила, насколько разреженным был здешний воздух. Уже на первом подъеме ноги стали как сироп. По спине стекал ручьями пот. Воздуха не хватало, я почувствовала, что задыхаюсь. Мимо нас легкими шагами пробежал маленький мальчик в пластмассовых сандалиях. Бодро помахав нам на бегу, он скрылся позади холма.

Добравшись до глинобитных домов, мы услышали бой барабанов. Подумалось, что, может, это шаман колотит в свой бубен. А может, до нас доносятся ритмы какого-то тайного зороастрийского ритуала? Это начинало превосходить мои ожидания и я решила слегка подначить Мукима:

– Может, нам подождать, пока они закончат?

– Закончат что?

– Ну, ритуал. Неужели ты не слышишь звук барабанов?

Муким захохотал:

– Да у них там наверху дискотека. Если будем ждать, пока они закончат, то придется ночевать прямо здесь.

Мы направились на звук – мимо картофельного поля по узкому проходу между земляными домами. Дорога привела нас к открытой площадке, где из двух колонок, включенных на полную громкость, раздавался таджикский поп. На городской площади толпились мужчины и женщины; некоторые из них просто бесцельно стояли, другие бодро сновали туда-сюда. Женщины были одеты в простые хлопчатобумажные платья, но веселеньких цветочных расцветок; мужчины были в джинсах и спортивных костюмах. Неподалеку от стены дома, время от времени раскачиваясь и подпевая в такт музыке, стоял мужчина, что-то помешивавший в железном чугуне.

– Вот повезло, – сказал Муким. – Свадьба.

Мы узнали, что хотя сам праздник назначен на следующий день, приготовления к нему в полном разгаре и большинство гостей уже прибыло. В обычное время в кишлаке проживает всего четыре семьи, но сегодня он буквально кишел народом; ни на минуту не иссякал поток посетителей, которые то входили, то выходили, держа в руках чайники и круглые хлеба. Некоторые из них добирались сюда из соседней долины, пересекая реку, которая словно зеркальное изображение пролегала на противоположной стороне, другие пришли из низин Зафарабада, куда ягнобцы были депортированы в 1970-х. Были и такие, кто проделал свой далекий путь из Душанбе.

Хотя каждый квадратный метр глинобитных этажей использовался для размещения многочисленных гостей, нашлось здесь местечко и нам, потому что нас сразу же пригласили принять участие в свадебном торжестве, назначенном на следующий день.

– Ну что вы, мы даже не рассчитывали на приглашение, – попыталась я из вежливости отказаться.

– Вы нам окажете большую честь, если придете, – заверил меня хозяин, худощавый человек в голубом спортивном костюме «Адидас», с лицом, покрытым тонкими морщинами.

Мальчик показал нам комнату для ночлега, располагавшуюся в самом конце кишлака, рядом с общим туалетом. Едва мы успели снять с себя вещи, как пришел другой мальчик, принесший нам свежеиспеченный хлеб и зеленый чай.

Муким нашел книгу на русском и начал зачитывать вслух из главы о ягнобцах:

– До депортации 1970-х годов ягнобцы жили обособленно от других народностей. Несмотря на исповедование ислама, в долине по сей день сохранилось множество доисламских, зороастрийских ритуалов.

Пока мы сидели, потягивая горячий горький чай, в дверном проеме появился высокий худой старик с седой бородой. Одет он был в плотный синий кафтан, на голове – черная плоская шляпа. Постояв немного, он стал раскачиваться взад-вперед и нараспев произносить слова, которые круглый год по пять раз на дню доносятся с минаретов всего мусульманского мира: Аллах акбар! Аллах акбар! Бог велик. За ним появилась процессия из группы бородатых стариков в кафтанах и круглых, плоских шляпах. Остановившись на пороге дома, они снимали обувь и заходили в простенькую комнату по соседству, которая выполняла роль сельской мечети.

Пока старики произносили последнюю послеобеденную молитву, юноши и девушки, не прерываясь, продолжали заниматься своими делами: они то носились взад-вперед с едой и чаем, то общались между собой, собравшись в небольшие компании. Закончив молитву, старики снова встали в процессию и, всунув ноги в свои простенькие ботинки, раскачиваясь, пошли по направлению к деревне.

Человек, призывавший к молитве, сел рядом с нами и налил себе чашку чая. Представившись, он сказал, что ему 70 лет.

– Вы здешний? – поинтересовалась я.

– Нет, я живу в Зафарабаде, – ответил он на безупречном русском, но с сильным акцентом. – Я здесь жил до того, как нас насильственно переместили в 1970 году.

– Где вы научились русскому?

– Я служил в Москве в армии, с 1962 по 1965 год.

– Наверное, испытали немалый шок, переехав из Ягнобской долины в Москву, – заметила я.

– Москва оказалась точно такой же, как и Ягнобская долина, – чинно ответил мужчина. – Там было так же холодно.

– Разве вам никогда не хотелось вернуться в те места, где вы провели свое детство?

– Ни разу, – моментально прозвучал ответ. – Здесь, в долине, жизнь сурова. В Зафарабаде я работаю трактористом и могу содержать семью.

– А вам удалось сохранить ягнобскую культуру в Зафарабаде?

Он озадаченно посмотрел на меня.

– Получилось ли сохранить какие-нибудь особые ягнобские обычаи и традиции? – пояснила я свой вопрос. – Должно быть это непросто, когда вы находитесь в окружении таджиков, вдали от настоящей родины.

– Наша культура точно такая же, как и у таджиков, – ответил мужчина. – Мы мусульмане, так же как и они. Между нами нет никакой разницы.

– Но разве у вас нет обычаев, которые принадлежат исключительно ягнобцам?

– Нет, конечно! Мы все праведные мусульмане и таковыми являемся с тех пор, как арабы обратили нас в VII веке.

Муким не мог удержаться:

– Это неправда! Я читал, что ягнобцы скрывались от арабов, чтобы избежать обращения, а мусульманами они стали уже гораздо позднее.

– Нет, мы уже в VII веке были мусульманами, так же как и таджики, – упирался старик. Он медленно поднялся с утоптанного земляного пола: – Пойдем к остальным. Вам все скажут то же самое, вот увидите.

Мы последовали за стариком по дорожке, проходившей между невысокими, бедными домиками. Кое-где на крышах виднелись пучки трав, которые выложили там сушиться, готовясь к приходу зимы. Над деревней витал сладкий запах сена, помета и свежеиспеченного хлеба. Остановившись перед одним из домов, мужчина жестом предложил нам зайти внутрь. На небольшой насыпи на полу сидели все те же люди, которые только что молились в мечети. Комната была украшена широкими, красочными, мягкими одеялами. Внизу к стене были приколочены рыжие строительные доски, чтобы гостям не приходилось прислоняться спинами к глиняной стене. Просторный коврик в самом центре был уставлен множеством пиал и чайников. Все старики были одеты в кафтаны и носили короткие, хорошо ухоженные бороды всевозможных оттенков серого. Молодые люди сидели в самом конце бугра, там не было никакой стены, чтобы можно было опереться. Когда мы вошли, все поднялись, и один из них тут же налил нам чаю.

Я попросила кого-нибудь из них рассказать мне об особенностях ягнобской культуры, но мне ничего не удалось почерпнуть из их ответов.

– За исключением языка, между ягнобцами и таджиками нет никакой разницы, – сказал сидевший рядом со мной беззубый человек.

– Мы мусульмане, так же как и таджики, – вторил ему еще один.

– В городе ягнобцы живут так же, как и таджики: у них прекрасные дома и образование. Друг от друга не отличишь, – добавил третий.

Когда я спросила, удалось ли сохранить какие-либо зороастрийске традиции, все одновременно закачали головами.

– Мы мусульмане, а не язычники, – ответил мой беззубый сосед.

А вот таджик Муким знал гораздо больше о зороастрийских традициях, чем ягнобцы. В деревне на далеком севере страны, откуда он был родом, была традиция: после появления на свет новорожденного в течение 40 дней оставлять в его комнате зажженную свечу, а когда в доме кто-нибудь умирал, то нужно было, чтобы там три дня и три ночи горели свечи. Когда он был маленьким, то видел, что в определенные дни по средам зажигались костры, через которые все жители деревни должны были трижды перепрыгнуть, а затем бросить в огонь новый неиспользованный предмет, например керамическую кружку. Это должно было защитить от несчастных случаев, которые могли ожидать их в будущем.

Хотя часть подобного рода традиций дошла с доисламских времен до наших дней, современный Таджикистан преимущественно мусульманский. Официальной религией здесь считается суннизм, причем Таджикистан остается единственной страной постсоветского пространства, где существует государственная религия: 98 % населения исповедуют ислам. У президента страны Эмомали Рахмона, тоже суннита, отношение к исламу неоднозначное. И хотя ему хорошо известно, что ислам – ключевая религия для большинства таджиков, но, как и другие президенты Центральной Азии, он обеспокоен тем, что экстремистские исламские группировки укрепляют свои позиции в стране. Пытаясь противостоять росту экстремистских групп, он ввел запрет на ношение хиджаба в школах и университетах. Введен запрет на ношение длинных бород, а учителям вообще запрещено иметь бороду. В 2007 г. более 80 % мечетей в Душанбе были закрыты властями. Как и в советские времена, закрытые мечети используются в нерелигиозных целях.

В попытке создать объединяющую постсоветскую национальную идентичность, Рахмон решил вернуться в доисламские времена, когда народности, проживавшие на территории, именуемой ныне Таджикистан, были последователями зороастризма. Он с гордостью перебрал все зороастрийские традиции, используя, к примеру, умение таджиков хорошо управляться с животными как доказательство сохранившегося наследия предков. Под давлением со стороны правительства Таджикистана, в 2003 г. ЮНЕСКО решила отметить 3000-летний юбилей заратустрской культуры. Юбилей пышно отмечался не только в Таджикистане, но и по всей Центральной Азии. Авеста, священное писание зороастрийцев, по мнению Рахмона, гораздо лучше, чем гомеровская Одиссея, потому что написана раньше и содержит большее количество слов. В настоящее время именем Авеста названо официальное информационное агентство Таджикистана.

Здесь, в Ягнобской долине, где последователи Заратустры когда-то скрывались от арабских завоевателей, не нашлось никого, кто хотел бы что-либо рассказать о старой религии. Подобно таджикам, ягнобцы были правоверными мусульманами.

Почему для ягнобцев было так важно не отличаться от большинства населения?

Когда я, будучи в ту пору специалистом 24 лет от роду, отправилась в Северную Осетию проводить исследования для моей диссертации по социальной антропологии на тему последствий захвата заложников в бесланской школе, то в первый же день допустила роковую ошибку, сообщив, что получала информацию от русских. «Мы не русские, мы осетины», – и мне тут же был объявлен выговор. Когда я спрашивала осетин о характерных особенностях осетинской культуры, мне немедленно читали длиннющую лекцию. Если верить на слово их самым ярым энтузиастам, то исторический вклад осетин в мировую историю не имел границ – с момента основания Лондона вплоть до падения Римской империи. Если бы я отправилась на запад, в Ингушетию и Чечню, то, вероятно, услышала бы еще более дерзкие притязания. Некоторые не могли говорить ни о чем другом, кроме как о собственном происхождении и характерных особенностях.

Но не ягнобцы. Представители этой малочисленной народности, которых можно перечесть по пальцем одной руки, чей ягнобский язык в наше время – единственное связующее звено с вымершим языком согдийцев, утверждали, что они ничем не отличаются от таджиков. Можно предположить, что это отсутствие уверенности в значимости собственного народа восходит к политике Советского Союза по отношению к меньшинствам: число ягнобцев не было достаточно велико для того, чтобы они могли получить статус отдельной национальности. После депортации 1970-х годов советские власти зашли слишком далеко, удалив из всех регистров даже сам этнос ягнобцев. Они просто решили, что ягнобской народности больше не существует, и присвоили всем им таджикскую национальность. Таковыми они остаются и по сей день, потому что, пойдя по стопам советских властей, современный Таджикистан руководствуется нижним пределом для выделения отдельной национальности, согласно требованию которого минимальное количество представителей национальности для ее признания должно составлять 52 000 человек. Ягнобцы даже и близко не подходят к удовлетворению данного требования.

– Когда у меня родился сын, я попросил медсестру поставить в графе национальность «ягнобец», – поделился со мной один из мужчин, который до сих пор сидел молча, не произнося ни слова. – Она меня не послушалась и записала его таджиком, однако сегодня я рад, что она так сделала. Если бы она сделала так, как я ей сказал, на моего сына, скорее всего, свалилась бы масса ненужных проблем.

Человек, который сказал эти слова, выглядел беднее, чем все остальные присутствующие в комнате. На нем была потертая клетчатая рубашка и джинсы, которые выглядели настолько ветхими, что, казалось, вот-вот разползутся. Хорошо ухоженная белая борода обрамляла острое, лисье лицо.

– Меня зовут Миронасар, я родился в 1940-м, в год, когда в Нометконе, неподалеку отсюда, проходили сражения Великой Отечественной войны, – начал он свой рассказ. – Из всех находящихся в этой комнате я единственный, кто вернулся в долину. Я только что закончил новый дом для себя и своей семьи, когда они прилетели за нами на вертолете. Если бы я знал, что они заставят нас переехать, я бы никогда не начал строить дом. Мне пришлось собственной спиной заплатить за эту стройку.

Миронасара, его жену и четверых детей посадили в вертолеты и отправили в зафарабадские низины в колхоз. Холмахмаду тогда было восемь, Гобинасару – семь. Самой младшей дочке Шьехиби исполнился всего годик.

В течение первой недели после переезда в Зафарабад умерли Зохибнасар, Гобинасар и Шьехиби. Проведя всю жизнь в долине, в изоляции, дети не обладали иммунитетом к существовавшим в низинах болезням.

В 1981 г., после 11 лет работы в колхозе, Миронасар вместе с женой и оставшимися в живых детьми вернулись обратно в Ягнобскую долину.

– Я уезжал отсюда с черной бородой, – сказал Миронасар. – А вернулся уже с белой.

За те 11 лет отсутствия Миронасара снега и дожди полностью разрушили его дом. Стены и крыша рухнули, а местные пастухи растащили бревна, используя их на дрова. Пока Миронасар не восстановил заново свой прежний дом, семья вынуждена была жить в конюшне, которая сохранилась лучше всех остальных зданий в деревне.

– Теперь я приезжаю в Зафарабад, только чтобы навестить могилы детей, – сказал он. – Зохибнасар был каким-то особенным. Он был умным мальчиком и хорошо успевал в школе. Когда он приходил ко мне попросить десять рублей на блокнот и карандаш, я всегда давал ему 20, он так меня всегда радовал. «На оставшиеся пойди купи себе печенья и пирожков», – говорил я ему.

– Должно быть, для вашей жены было ударом потерять троих детей в такой короткий срок, – посочувствовала я.

Остальные мужчины в комнате сидели тихо, прислушиваясь к нашей беседе. Миронасар вздохнул и рассмеялся. Смех был горьким, глаза – отсутствующими.

– Именно она предложила мне вернуться, – сказал он. – Мой отец предупреждал нас, чтобы мы не уезжали. Он думал, что там будет трудно найти еду, на что я ответил, что трех пригоршней воды из источника Латабандсоя, расположенного рядом с нашей деревней, будет достаточно, чтобы утолить голод.

Через месяц после возвращения домой к ним явились десять милиционеров вместе с адвокатом, чтобы попробовать убедить семью вернуться в низины.

– Вы обязаны вернуться, за вами прислали вертолет! – давили на него полицейские.

Когда они отошли на расстояние, с которого их уже не могли услышать, адвокат сообщил Миронасару, что тот имеет право отказаться, заверив, что у полиции нет прав заставить его покинуть свой дом, однако необходимо, чтобы он проявил стойкость и решительность:

– Ребята, вы можете забрать меня обратно в Зафарабад, но живым я не дамся, – заявил Миронасар сотрудникам полиции. – Возможно, первая или вторая пуля пролетит мимо, но десятая меня все-таки достанет. Однако я все равно вас не боюсь.

Когда прилетел вертолет, полицейские вместе с адвокатом поднялись на борт, но уже без Миронасара и его семьи.

– А как протекает ваша жизнь здесь, в долине? – спросила я.

– Здесь у нас все хорошо, с какой стороны ни посмотри, в противном случае я бы никогда не вернулся назад. Я могу вам перечислить 76 различных растений, которые здесь можно найти. Когда они пробиваются по весне, мы можем питаться почками. Стоит упомянуть еще чистый воздух. Такого воздуха нет у них в низинах! Если бы мне пришлось еще раз делать выбор, то, конечно, я бы выбрал нашу чистую, холодную воду. Такую воду можно найти только здесь. В этой долине есть только одна-единственная болезнь: смерть, – Миронасар рассмеялся, обнажив острые зубы, отчего стал еще больше похож на лису.

Входили все новые и новые люди, поэтому нам все время приходилось двигаться ближе друг к другу, чтобы хватило места на всех. Держа в руках дымящийся горячий хлеб и кувшины со свежим зеленым чаем, появились молодые люди. Каждый раз, когда в комнату входил пожилой человек, молодежь поднималась и оставалась стоять до тех пор, пока он не садился. На мои вопросы отвечали только старики, да и вообще разговаривали лишь они. Молодые люди только слушали, поднимались и снова садились. А также постоянно проверяли, достаточно ли на коврике хлеба и чая.

– Это часть ягнобской культуры – демонстрировать уважение пожилым людям? – спросила я своего соседа.

– В Коране говорится о том, что молодые люди обязаны почитать старших, – ответил он. – Старики молятся только о тех, кто им по душе, и их молитвы более ценные для Бога, чем молитвы молодых.

Между стариками завязался оживленный разговор. Многие из них не виделись целый год и теперь у них было о чем поговорить.

– Старики любят беседовать о жизни, – отметил Муким с умудренным видом.

– А о чем идет речь?

– Я не понимаю многого из того, о чем они говорят, всего несколько слов, – сказал он. – Они говорят друг с другом по-ягнобски.

Попивая свой чай, я пыталась уловить смысл незнакомых слов и звуков в этом мире шляп, бород и кафтанов. Возможно, дело было в интонации, но мне показалось, что ягнобский звучал более резко и обрывисто, чем таджикский. Но поскольку я не владела ни одним из языков, то уловить разницу между ними было довольно трудно. Тем не менее самого осознания того, что я сейчас сижу и прислушиваясь к разговору на ягнобском, было достаточно, чтобы он разливался мелодией в моих ушах. Это был основной язык древней Согдианы. Это был язык зороастрийских священников, на котором они во время своих культов поклонялись богу огня более 2000 лет назад. Это был язык туземцев, на котором они, должно быть, умоляли, угрожали и вели переговоры с Александром Македонским в те времена, когда он завоевывал царство за царством – от Эллады до Индии – в период своей легендарной кампании в 300 в. до н. э. Это был язык, на котором торговцы вели переговоры о ценах на рабов на территориях, расположенных вдоль Шелкового пути. Начиная от Турции вплоть до самого Китая говорили на согдийском языке, который считался lingua franca среди торговых народов.

– Все ли ягнобцы владеют ягнобским? – поинтересовалась я у своего соседа.

– Нет, сейчас все меньше и меньше людей, знающих этот язык. Большая часть ягнобцев в Душанбе и его окрестностях говорят только по-таджикски. И тем не менее всем нам, кто когда-то проживал в Зафарабаде, удалось сохранить язык, даже несмотря на то, что преподавание в школах не ведется по-ягнобски и его не изучают. В настоящее время немало ягнобок выходят замуж за таджиков и узбеков, и их дети, как правило, уже не говорят по-ягнобски. Наше самое большое опасение в том, что язык скоро совсем исчезнет.

На сегодняшний день менее 15 000 населения по всему миру говорит по-ягнобски. Проживающие до сих пор в Ягнобской долине 4500 человек владеют ягнобским, и многие дети впервые начинают обучаться таджикскому только в школе, где их общение в основном проходит на таджикском. Однако сколько времени эти люди еще будут проживать в этой долине, посреди глубокой нищеты, отрезанные от основной части страны? Удастся ли им надолго сохранить жизнь языка меньшинства, которое даже не признается таковым и чей язык не только не изучают в школах, но который даже не существует в виде письменности? Ягнобцам удалось сохранить свой язык только благодаря упрямому и гордому характеру. До начала депортации 1970-х годов ягнобцы изолированно жили в своей долине. Сегодня жизнь большинства из них протекает в городах в низинах, в окружении таджиков и узбеков. Как долго в таких условиях может сохраниться язык?

Когда я выходила из мужского отделения, меня неожиданно схватила за руку молодая женщина с морщинистым лицом и ртом, полным золотых зубов. Она заговорила – то ли по-ягнобски, то ли по-таджикски.

– Она хочет пригласить вас на женский праздник, – объяснил Муким.

– Как интересно! – воскликнула я. – Нам обязательно нужно пойти!

Муким тут же отреагировал:

– Я мужчина, мне там делать нечего. Ничего, если сама туда сходишь?

Комната женщин выглядела настолько похожей на мужскую, что их можно было перепутать. В длинной комнате пристроившиеся вдоль стены бок о бок женщины потягивали чай, ели свежеиспеченный хлеб и болтали друг с другом. Каждый раз, когда в комнату входила одна из пожилых, все молодые поднимались со своих мест и оставались стоять до тех пор, пока она не садилась. Точно так же, как это было в мужской комнате, меня пригласили сесть на почетное место в глубине помещения, где ко мне тут же подошла молодая женщина и налила чаю. Однако, оставленная Мукимом, я чувствовала полную беспомощность. Никто из молодых или пожилых не говорил ни слова по-русски. Мне приходилось только сидеть, улыбаться и слушать, кивая головой. Едва я поставила на стол пиалу, как одна из девушек тут же подлила мне еще чаю. Другая женщина по соседству преломила хлеб и положила его передо мной. Улыбнувшись, я отломила небольшой кусочек и положила в рот, выпила чай и вновь получила полную пиалу. Все девушки с почтением поднялись с мест, когда я, приговорив восемь-девять пиал, поблагодарила за теплый прием и направилась к выходу.

На ужин был плов, самое праздничное из всех блюд Центральной Азии. Повар – улыбчивый бородатый мужчина – накладывал щедрые порции из большого чугуна всем подходившим к нему. С риса капал жир ягненка, воздух был наполнен запахом лука, моркови и жареного мяса. Мы с Мукимом делили одну порцию, запуская в нее пальцы, как это принято здесь, в долине.

В половине десятого все отправились спать. А так как меня символически сочли представителем мужского пола, то постелили в мужском отделении рядом с Мукимом, учителем географии и каким-то высоким, жилистым парнем. Поскольку кишлак находился на возвышенности, то после захода солнца резко похолодало. Из-за плохой изоляции внутри домов было почти так же зябко, как и снаружи. Стариков с артритом уложили во внутренней комнате рядом с печью, где они, прижавшись друг к дружке, лежали рядышком на протяжении многих часов. Так как большинство страдало от проблем со слухом, в комнате было довольно шумно. Оставалось загадкой, как остальным гостям вообще удавалось уснуть. В деревню, в которой не насчитаешь и восьми домов, в один момент вдруг прибыло более сотни гостей. Вооружившись шапкой, шарфом и берушами, я тут же уснула, не обращая внимания на мелких насекомых, которые вылезли из отверстий в стене и теперь ползали по моему лицу.

Солнце еще не поднялось над горизонтом, как толпа стариков уже высыпала в холодное, синее утро для того, чтобы умыться и исполнить первую утреннюю молитву. В шесть часов в соседней комнате разговоры снова были в полном разгаре, а в семь из динамиков в открытой кухне уже раздавались пульсирующие ритмы диско. Наступил день свадьбы Мирсос и Нисорс, и весь крошечный кишлак закипел в бешеном темпе праздничных приготовлений.

Выйдя подышать прохладным горным воздухом, я впервые увидела жениха. Своими большими карими глазами, густыми бровями и широко очерченными скулами он напоминал Франца Кафку в молодости. Он был маленький и невзрачный, ниже меня ростом, на первый взгляд ему не больше четырнадцати. Но по информации, полученной мной от других гостей, ему уже исполнилось 18 лет, что, согласно таджикскому законодательству, являлось возрастом для вступления в брак. Возможно, ему на самом деле было восемнадцать, ведь большинство детей в долине недоедают, поэтому и выглядят гораздо моложе своего возраста. Но даже несмотря на это, они кажутся взрослыми: лица ссутулившихся 25-летних прорезают глубокие морщины.

Мирзо торжественно восседал на своем стуле. Сзади него пристроился пожилой седовласый мужчина с большими ножницами. В белый шарф сыпались пучки черных волос, а зрители в это время по очереди клали в шарф скомканные купюры.

– Оплата парикмахера, – пояснил Муким.

Покончив со стрижкой, жених исчез в доме своих родителей. Вместе с остальными мы остались снаружи и терпеливо ждали. Через некоторое время он снова вышел, уже одетый в черный, блестящий костюм, выглядевший как минимум на размер больше, чем следовало. В сопровождении более сотни гостей он направился в самый конец кишлака. Затем все остановились, а старцы прочитали над ним свои молитвы и благословения. Несмотря на царящую вокруг торжественность и серьезность, Мирзо, жених, не мог удержаться от улыбки.

Его невеста, Низор, была родом из деревни Кул, расположенной в нескольких часах езды отсюда. Говорили, что Мирзо сам ее выбрал. Во время своего посещения кишлака он обратил на нее внимание и сообщил родителям о том, что встретил девушку, на которой хотел бы жениться. Пара еще ни разу не оставалась наедине, они никогда не прикасались друг к другу и едва ли им даже удалось перемолвиться парой слов.

После получения благословения от стариков Мирзо направился за своей невестой в другую деревню. Сначала они спускались пешком вниз по крутому склону, а затем должны были проехать на машине несколько километров по оставшейся части грунтовой дороги. После окончания дороги путь до деревни Кул нужно было проделать на ослах и лошадях, а обратно предполагалось вернуться сразу после обеда.

Время ожидания мы провели за едой. Сначала нам подносили свежий хлеб и чай, а затем молодая девушка поставила перед нами блюдо свежего плова. После этого нам подали чечевичный суп, а за ним – обжигающе горячий суп из овощей. Один из юношей следил за тем, чтобы у нас в чайнике все время был горячий, свежезаваренный чай.

Когда стрелка часов миновала цифру пять, к подножию крутого холма подошла, наконец, окруженная свитой невеста. Первыми показались женщины с младенцами на руках; они тяжело дышали и часто останавливались. За ними проследовало несколько мальчиков верхом на ослах, а следом и жених, который единственный из всей процессии был одет в костюм. Он ехал верхом на лошади, а рядом бежали его друзья. За время путешествия его улыбка стала еще шире. Крупные карие глаза блестели. За ним следовала невеста. Сидя на серой в яблоках лошади, она ехала позади, крепко вцепившись в своего дядю – жилистого, загорелого мужчину в джинсах и спортивной куртке. Ее лицо закрывала накидка, настолько плотная, что разглядеть что-либо было совершенно невозможно, однако все только и говорили, какая она красавица. Из-под простенького белого свадебного платья выглядывали белые, свободного покроя брюки. Создавалось впечатление, будто весь этот наряд скрывает под собой хрупкое детское тельце.

В честь этого события динамики переместили из открытой кухни на крышу дома, принадлежащего молодой паре. В комнате для молодоженов, по традиции, на полу разложили семь матрасов. В течение нескольких часов возле дома поджидали гости. Когда невеста наконец въехала в деревню, все женщины, приложив правую руку ко рту, как полагается, стали причитать. Собравшись около лошади невесты, они осыпали ее конфетным дождем. Некоторые женщины исполняли спонтанный танец, медленно продвигаясь по кругу с воздетыми кверху руками под современные ритмы диско.

Невесте помогли слезть с лошади и подвели к одному из домов, где для нее уже накрыли обед. После этого она должна была переступить порог своего нового дома, где им с женихом предстояло скоротать остаток вечера, в то время как гости продолжили праздник в кишлаке.

В течение дня гости все прибывали в поселок. Для того чтобы освободить место хотя бы для нескольких вновь прибывших, мы с Мукимом и учителем географии погрузили наши вещи на старого осла и приготовились уходить. Отец жениха слабо запротестовал. Он возражал, что уже почти стемнело и нам лучше бы остаться еще на денек, но мы вежливо поблагодарили и отправились в соседнюю деревню, находившуюся в часе ходьбы отсюда.

– Ранним утром праздник даже лучше будет виден отсюда, – сказала я, когда мы медленно спускались вниз по крутому склону.

Учитель географии посмотрел на часы.

– Можно только до девяти вечера, – сказал он. – По указу президента свадьбу можно праздновать не более трех часов, а количество приглашенных не должно превышать 150 человек. На похоронах может присутствовать несколько сотен, а вот на церемонии обрезания только шестьдесят.

Для появления такого рода правил есть свои основания. По-видимому, размашистая традиция играть свадьбы по несколько дней подряд вместе с многочисленными семьями в прошлом представляла собой немалую проблему. В бедной стране, такой как Таджикистан, подобный закон был введен с целью помочь сохранить лицо малоимущим семьям, которые не могут позволить себе роскошные празднования. Остается вопрос, распространяется ли этот закон также и на семью президента. В мае 2013 г. на Youtube появилось позорное видео, на котором снят в стельку пьяный Рахмон, распевающий караоке на свадьбе своего сына. В клипе президент, пошатываясь, исполняет какой-то танец и при этом поет, ужасно фальшивя. Судя по наличию тысячи гостей, можно смело предположить, что праздник длился поболее трех часов.

Клип стал настолько популярен, что таджикские власти почувствовали необходимость на какое-то время заблокировать в стране Youtube.

В магическом свете полной луны мы добрались до следующей деревни, Нометкон. Покинутая деревня была пуста. Откуда-то поблизости раздавался предупреждающий собачий лай. Свет нигде не горел; простенькие глинобитные домики утопали в лунном сиянии. Навстречу нам вышел какой-то человек, сообщив, что в деревне он остался один, потому что остальные отправились на свадьбу. Нас провели в комнату, где мы могли расположиться на ночлег, и мужчина подал нам хлеб и зеленый чай.

На Ягнобскую долину опустилась ночь. Я заснула, как младенец. Когда я проснулась, занимался день.

– Хорошо выспалась? – Миронасар, тот самый старик с лисьим лицом со свадьбы, пристально смотрел на меня. Он вернулся из Бидефа сразу после утренней молитвы и уже несколько часов находился дома.

– Очень хорошо, – кивнула я.

– Еще бы, – сказал он, лукаво подмигнув мне. – Ты ведь спала на матрацах для новобрачных!

На дворе был сентябрь, приближалась пора сбора урожая. В последующие несколько недель, до первого снега, в долине отмечали свадьбы одну за другой каждую неделю, иногда даже каждый день. Люди ходили по свадьбам, не успевая больше ничего. На следующей неделе наступал черед одного из парней из деревни Миронасара, и к празднику все было готово. В углу лежала целая куча мягких красочных матрасов и большой деревянный сундук, наполненный чашками, ножами, пиалами, тарелками, тканями и другой домашней утварью, необходимой молодоженам. В комнате еще витал запах краски; в углу стоял маленький телевизор, с чьей помощью молодожены могли коротать свободное время.

Мы сидели и пили чай. Муким рассказывал о времени, проведенном им в Америке, Миронасар все слушал, но сам говорил мало. Он посмотрел в окно, и лицо его стало обеспокоенным.

– День идет к концу, – пожаловался он. – Работа заждалась. Нет времени сидеть и бездельничать.

Мы с Мукимом принялись паковать вещи, но Миронасар даже с места не сдвинулся.

– В этом году 14 февраля у меня умерла жена, – сказал он. – Так что теперь, после 58 лет уз брака, я снова стал холостяком. – Он медленно поднялся с пола. – Нужно продолжать работать. Никак нельзя сидеть сложа руки, теряя время попусту.

Однако с места он так и не стронулся. Когда мы уже было собрались идти, он вдруг снова заговорил о Зохибнасаре, своем первенце, который умер в Зафарабаде в возрасте 11 лет.

– Как бы мне хотелось, чтобы он был жив! Из всех 400 учеников в школе он был лучше всех по успеваемости и по поведению. На его похороны пришло пятьсот человек.

Он быстро заморгал, затем снова улыбнулся своей лисьей улыбкой.

– Когда ты вернешься в свою страну, то можешь написать, что где-то далеко-далеко, на краю земли, в отдаленной долине, ты повстречала старика, который пережил большую трагедию в жизни.

После получаса ходьбы дорога из гравия подошла к концу. Мы увидели желтый экскаватор, брошенный там неизвестно с каких пор в ожидании лучших времен. За его дугами виднелась узкая тропка, уводившая в долину с пышной флорой. С другой стороны реки стояло наполовину построенное здание новой школы долины. Пару раз по дороге нас обгоняли ягнобцы, тащившиеся верхом на ослах, тяжело нагруженных луком. Лук входит в список основных продуктов, таких как рис, масло, мыло и мука; закупать их приходится за пределами долины, потому что неплодородная почва позволяет выращивать лишь отдельные злаки, картофель и морковь. Все мужчины семьи отправляются по нескольку раз в год к устью долины, чтобы пополнить запасы продуктов и обменять коз и овец на необходимые предметы обихода. Ни у кого в долине нет денег на излишества, но вместе с тем они все в большой степени остаются самодостаточными, используя систему натурального обмена.

Через два-три часа пешей прогулки по узкой тропе мы наконец добрались до Пскона. Сегодня здесь проживает всего 13 семей, однако это не мешает ему оставаться одним из самых крупных кишлаков в долине. Мы плелись между простыми глинобитными домами, пока не подошли к крайнему дому, который принадлежал Саидмуроду, городскому мулле и благотворителю. Сюда стекались люди со всей долины в надежде получить исцеление.

Саидмурод сидел в своей приемной, одноместном номере с большими окнами и великолепным видом на горы, и беседовал с посетителем – пастухом, направлявшимся со своим стадом на юг. Приняв нас довольно гостеприимно, он тотчас провел нас в комнату, где нам было позволено переночевать. Какой бы бедной ни была ягнобская семья, у них всегда есть гостевой дом или хотя бы комната, где можно разместить нежданно нагрянувших гостей. А уж здесь-то, в долине, где нет мобильной связи, домашних телефонов и Интернета, по существу каждый визит нежданный.

47-летний Саидмурод вел степенное, приятное существование. Он вместе со своей семьей были первыми, кто вернулся в Пскон в 1980 г. По возвращении они обнаружили, что единственной постройкой, которая в какой-то степени осталась нетронутой, была конюшня, сераль. Его родители подмели в ней пол и прибрались, чтобы семейство могло там ночевать, пока дом не будет заново отстроен.

– Поговаривают, что если Пскон снесут, то все покинут Ягнобскую долину, – сказал Саидмурод. – Мой отец, ставший впоследствии старостой поселка, чувствовал большую ответственность за то, чтобы вернуться назад. К тому же в Зафарабаде его дела не ничуть не процветали. Оказавшись в теплом, незнакомом климате, они с матерью постоянно болели. Я, мои братья и сестры тоже постоянно болели. Лишь вернувшись сюда, мы перестали болеть.

После смерти родителей Саидмурод взял на себя роль лидера кишлака, став при этом еще муллой и благотворителем. Когда-то у него была многодетная семья, семеро сыновей и две дочери, однако в живых осталось только шестеро: двое сыновей и дочь умерли до того, как им исполнилось пять лет. В этой местности можно услышать немало историй об умерших детях. В Ягнобской долине люди живут без медицинской помощи, без лекарств. Зимой тропы и дороги покрываются снегом, и пробраться сюда никто не может. Единственное, что остается этим людям, когда болеют их дети, – это взывать к Богу. Порой их молитвы бывают услышаны, порой нет. Относительно простая болезнь, такая, как аппендицит, может означать смерть как для ребенка, так и для взрослого. После наступления болей в животе они начинают подсчет дней. Однако бывает, все обходится.

– Здесь, в долине, мы существуем как в VIII веке. Жизнь у нас тяжелая, но мы счастливы, – делится Саидмурод.

Мы с Мукимом пошли прогуляться по кишлаку до наступления темноты. Выйдя из дома, мы столкнулись с двумя сестрами, 46-летней Бибинасаб и 28-летней Нарсимох. Бибинасаб была замужем за братом Нарсимох, и после того, как Нарсимох развелась со своим мужем, она переехала к ним жить. Они стояли рядом с кучкой навоза, который женщины деревни собирают у домашних животных, а затем складывают в горки и сушат, чтобы можно было использовать их как топливо. Обе были одеты в яркие платья свободного покроя и широкие шаровары. Из-под полинявших шарфов выглядывали длинные распущенные волосы.

– Здесь у нас тяжелая жизнь, – сказала Бибинасаб и захихикала. У нее были большие карие глаза в обрамлении тонкой сеточки морщин. – Но мы здесь родились, поэтому уже привыкли.

Детей у Бибинасаб не было. После замужества у нее родился сын, но умер еще в детском возрасте. Через несколько лет после смерти сына муж взял себе вторую жену.

– Ну а вы как на это отреагировали? – спросила я, пока Муким переводил. В кишлаке говорили только по-ягнобски, но в процессе общения с пастухами и приезжими женщины сумели выучить таджикский.

– Разумеется, я была согласна с его решением, – подтвердила она, снова хихикнув.

– Она была моложе вас?

– Да, думаю, лет на десять, но не уверена. В школу я никогда не ходила, поэтому с точностью сказать не могу. – Она подавила еще один смешок. – Но муж любил нас обеих одинаково, не делая никаких различий. И мы с его новой женой неплохо ладили между собой, проблем никогда не было. Я занималась приготовлением еды, за стол мы всегда вместе садились.

– А что делала другая жена, пока вы готовили еду?

– Она прибиралась в конюшне, – сказала Бибинасаб, снова пытаясь сдержать смешок. – Через несколько лет она устала здесь жить и уехала, чтобы найти себе другого мужа. Ей было здесь тяжело, к такому она не привыкла. Детей у нее не было, потому что она принимала противозачаточные, поэтому, в общем, неплохо, что она уехала.

Сославшись на занятость, обе женщины извинились и пошли в амбар доить коров. Однако они оставили дверь открытой, чтобы мы могли продолжать разговор, пока они работают.

У Нарсимох детей не было. В 15 лет она уже вышла замуж, но когда ей исполнилось 18, после трех лет брака, когда она была на последних месяцах беременности вторым ребенком, муж отослал ее обратно. Первый сын родился мертвым, следующий умер в трехлетнем возрасте.

Ни я, ни Муким так и не смогли ничего понять из этой истории. Почему муж отослал прочь свою беременную жену?

– Меня отослал не муж, – призналась Нарсимох. – Я уехала потому, что его родители не были ко мне добры и плохо со мной обращались.

– А они пытались вас вернуть?

– Нет, – быстро ответила она. – Они больше никогда не приезжали.

Ее рассказ не особо что-либо нам прояснил, но мы отказались от всяческих попыток что-то понять о семейных взаимоотношениях и историях замужества.

– А вы хотели бы снова выйти замуж?

– О, да! – услышали мы восклицание Нарсимох из амбара. Ее голос почти заглушался энергичным коровьим ревом.

На следующее утро мне разрешили встретиться с женой Саидмурода, Умримох. Когда мы с Мукимом зашли с ней побеседовать, она сидела на насыпи рядом с кухней и пила чай, окруженная со всех сторон детьми подруги и своими собственными.

– Ох-ох-ох, как все сложно, как все сложно в Ягнобе! – воскликнула она с легким смешком, когда я поинтересовалась о ее жизни в долине.

У нее был легкий, девичий голос, живые глаза и улыбка, освещавшая все лицо. Она кормила грудью младшую дочь, которой можно было дать около года. Рядом с ними сидел счастливый мальчик лет трех-четырех, весь в соплях. Умримох родилась в Зафарабаде в 1972 г., а в возрасте 16 лет вышла замуж за Саидмурода. Теперь ей стукнуло сорок один.

– У нас нет ни одной приличной печки, обогреваемся навозом. Чувствуете, как воняет? – рассмеялась Умримох. – Посмотрите мою одежду, какая грязная! – Она поднялась, демонстрируя свое заношенное по краям, полинявшее от грязи, ветхое цветастое ситцевое платье.

– Может, вам было бы лучше вернуться в Зафарабад? – спросила я.

Муким перевел.

– Жизнь в Зафарабаде, конечно, лучше чем здесь, – ответила она. – Но у меня нет денег. Для нас там также и работы нет. Я ведь безграмотная, едва умею читать и писать. Нам здесь лучше.

Она положила младшую дочку на пол. Счастливый сопливый мальчик тут же воспользовался возможностью, чтобы вскарабкаться к ней на колени. Обнаружив открытый доступ к груди, привычно приложился и стал сосать.

– Я хочу, чтобы мои дети получили образование, – внезапно очень серьезно сказала Умримох. – Двух старших сыновей мы отправили в школу-интернат в райцентр Айни, но через год они вернулись. Мы пытались заставить их поехать обратно, но они отказались. Сказали, что лучше в реку бросятся, чем вернутся в школу. – Она вздохнула. – Говорят, что в интернате их плохо кормят. Студенты нередко ложатся спать голодными, им дают плохой хлеб… Надеюсь, скоро у нас будет своя школа. Строительство здания почти закончено, школа будет недалеко от дороги. Вы ведь видели ее, когда шли сюда?

Мы кивнули.

– К сожалению, здание построено некачественно. Большая часть денег куда-то пропала, поэтому инженеру пришлось закупать дешевые кирпичи и полы такого низкого качества, что, боюсь, они не выдержат наши суровые, снежные зимы. Но самая большая проблема в том, что у нас нет учителей. Кому охота работать учителем здесь, в этой уединенной долине?

Когда мы упомянули о двух женщинах, с которыми встретились в амбаре накануне вечером, Умримох с подругой значительно оживились:

– Нарсимох сама родом из богатой семьи из Пскона, но жених был бедным, – сообщила подруга. – Она любила своего мужа, но не могла поладить с его семьей, чувствуя себя неважно в бедном кишлаке. Для нее все это было слишком тяжело. Его семья приехала сюда за ней, но следовать за ними она отказалась.

Отношения между Бибинасаб и второй женой не были столь радужными, как попыталась представить их сама Бибинасаб.

– Бибинасаб была чрезвычайно ревнивой, они даже дрались! – воскликнула Умримох. – Новая жена была и красивей, и сильней, чем она. В конце концов Бибинасаб не выдержала и вернулась в дом своего отца. После ее ухода муж выполнил все ее требования, предоставив развод ей и своей новой жене.

– Нет, конечно, она не принимала никаких противозачаточных, да и где бы она их здесь взяла? Я бы и сама не против чего-нибудь попринимать, – добавила подруга, указывая на малышку с короткими вьющимися волосами. – Это мой седьмой ребенок. Я ее не хотела. Я принимала лекарства, настойки из трав и все возможное, чтобы не иметь больше детей, но она все равно случилась. От наших мужчин не улизнешь.

– А как насчет беременности и родов? – поинтересовалась я. – Правда, что вы сами со всем справляетесь?

– В прошлом году, когда это случилось, я была на уборке урожая, – начала свой рассказ Умримох. – Внезапно почувствовала боль в животе. Вернувшись домой, родила дочь. Все произошло так быстро, что те, кто собирался приехать из кишлака, чтобы мне помочь, даже не успели доехать. Мой муж не поверил мне и кричал, что я должна вернуться ему помогать.

– После родов нам разрешают денек отдохнуть, – сказала подруга. – А потом снова за работу. Над ленивыми, теми, кто не хочет работать, все остальные женщины смеются.

– Если ребенок появляется на свет мертвым или умирает во младенчестве, мы его оплакиваем, – сказала Умримох. – Но недолго, ведь жизнь должна идти своим чередом, но мы все равно оплакиваем, и это нам помогает.

К нам подошел мальчик и сел рядом.

– Это Ражабал, мой второй сын, – улыбнулась Умримох. – Ему 14 лет.

Он был настолько маленький и хрупкий, что на вид ему нельзя было дать больше восьми.

– Кем ты станешь, когда вырастешь? – спросила я. – Врачом или учителем, а может, футболистом?

– Через два года я женюсь, – ответил он совершенно серьезно.

– Я хочу, чтобы он учился, но он думает только о том, что возьмет себе жену и станет держать коров, – пожаловалась мать.

– А ты уже и жену себе подыскал?

– Пока нет, – все с той же серьезностью ответил мальчик. – Но уже подыскиваю. Я хочу себе чистую жену, самую лучшую. Возможно, из Зафарабада или Душанбе.

– Каждый раз, когда к нам приезжают гости из города, он присматривается к девочкам. Она должна быть ох какой чистюлей, не то что эти деревенские девочки, у которых под ногтями коровий навоз! – поддразнила его мать.

Умримох с подругой от души расхохотались, но мальчик даже и бровью не повел.

Возвращались мы все той же дорогой, какой пришли сюда, мимо экскаватора, мимо недостроенного школьного здания, минуя кишлак, где жил старик с лисьей улыбкой. На этот раз мы остановились переночевать в деревне на другой стороне реки с видом на Бидеф, куда не доносились ритмы диско. А в последний день, пройдя через развалины заброшенного кишлака над гребнем холма, мы спустились вниз к плодородной деревне, где жил учитель географии. Там нас уже дожидался молчаливый шофер, который повез нас назад по ухабистой грунтовой дороге через апокалиптический туннель обратно в Душанбе, где в вечернем бризе лениво развевался гигантский флаг. Я смотрела на проносившиеся по главной улице сумасшедшие «мерседесы» и «BMW», широкие тротуары, пустую библиотеку, огромный президентский дворец. Было такое чувство, будто я в течение многих месяцев, а может быть, и лет находилась где-то далеко, вне времени. А может, это был просто сон?

Надев на себя белую свежевыглаженную ночную рубашку и забравшись в замечательное устройство, именуемое постелью, я вдруг заметила, что моя кожа сплошь покрыта сотнями крошечных красных точек.

Большой привет из Ягнобской долины.

Значит, все это происходило на самом деле.

Печальная официантка

Хотя Кургантеп – четвертый по величине город Таджикистана, его даже нет в путеводителе. Обязательный для всех советских городов историко-этнографический областной музей, а заодно и красовавшийся на кольцевом повороте памятник первому таджикскому трактору – основные городские достопримечательности. Кроме них, полюбоваться здесь больше нечем.

Пару раз пройдя вверх-вниз по главной улице, я обнаружила кафе «Карина». Я была в нем единственной посетительницей, оказавшись в помещении с безвкусным интерьером с плюшевыми диванами и огромным дискотечным шаром, направлявшим свет в лицо любому, пожелавшему здесь отобедать.

– Не часто у нас тут иностранцы! – бодро взглянула на меня официантка. Ее длинные до плеч волосы были окрашены в рыжий цвет, вся она была тоненькая и ухоженная, с лакированными ногтями и на высоких каблуках.

Через какое-то время она появилась, держа в руке чайник, а заодно и фотографию с тремя детьми. Старшая выглядела лет на 18; младшему было около четырех или пяти.

– Вы могли бы мне дать автограф? – спросила она, с надеждой взглянув на меня. – Взяв протянутую ручку, я написала на обороте свое имя. Она неистово поблагодарила.

Вместе с греческим салатом официантка подала мне свою трагическую историю жизни. Звали ее Света, ей было 37 лет. От первого брака у нее остались 18-летняя дочь и 12-летний сын. От второго брака был младший сынишка пяти лет. Когда Света была им беременна, ее муж поступил так же, как поступили бы на его месте многие таджикские мужчины: отправился в Россию на заработки. Из восьми миллионов населения Таджикистана приблизительно восемь миллионов какой-то период жизни проводят в России на заработках. Высылаемые ими домой деньги составляют половину валового внутреннего продукта Таджикистана. Ни одна другая страна в мире не зависит в такой степени от зарплаты рабочих-мигрантов, как Таджикистан.

– Первые несколько месяцев он звонил и посылал деньги, – рассказывала подсевшая ко мне за столик Света. – Примерно через шесть месяцев он сообщил, что работодатель его обманул. Сказал, что попытается найти другую работу. С тех пор от него не было никаких вестей.

Она печально улыбнулась, и я увидела, что во рту у нее не хватает двух передних зубов.

– Поначалу я действительно волновалась и делала все, что могла, чтобы его разыскать. Я связывалась с друзьями и знакомыми, пытаясь найти хоть какие-нибудь следы. Я ведь даже не знаю, жив ли он вообще! Теперь я успокаиваю себя мыслью о том, что если захочет, то сам найдется. Он ведь знает, где я живу. После его исчезновения я не меняла SIM-карты, поэтому номер мобильного остался прежним. Сын знает своего отца только по фотографиям. Каждый раз, встречая незнакомого мужчину, он думает, что это его отец.

Света прекрасно говорила по-русски, без малейшего акцента. Оказалось, что и этому было свое объяснение: ее мать была русской. По молодости мать влюбилась в таджика и приняла ислам. Прожив несколько лет в России, молодожены переехали в Кургантеп, место рождения мужа, и построили здесь новую жизнь.

– Свои первые пять лет я провела в России, – поделилась со мной Света, зажигая тонкую сигарету. Голубое облачко дыма появилось в узкой полоске дневного света, проникавшего сквозь занавески. – Меня крестили, но я даже не знаю, являюсь ли на самом деле христианкой или мусульманкой. Я знаю всего понемножку, может, по половинке из каждой веры. За исключением первых пяти лет, я прожила в этих местах всю свою жизнь. Конечно, если не считать войны. Когда стало совсем плохо, я сбежала в Россию. Какое-то время жила в Москве. Там у них есть все! Газ, электричество… все необходимое.

– Почему же ты вернулась? – поинтересовалась я.

– Но ведь здесь остались мои дети! Я хотела быть с ними. Но мне также хотелось и путешествовать. – Она вздохнула. – Проблема в том, что у меня нет российского гражданства. Конечно, я могла бы его получить, но для этого нужно было бы поехать в Душанбе, а это занимает целых два часа и стоит денег. Все стоит денег. Мне зарплату не платят, дают только проценты от чаевых, на них долго не протянешь. У нас даже не каждый день посетители. Один раз сходить на рынок, одна сумка с продуктами, глядишь – вот и ушли денежки. – Она снова вздохнула. – Здесь нет жизни, Эрика. Я надеюсь, что мой старший сын уедет в Россию.

– А как насчет дочери? Она тоже хочет уехать в Россию?

– Она закончила школу, а теперь дома сидит с младшим, познакомилась с парнем, скоро поженятся.

Света понизила голос и заговорщицки перегнулась через стол.

– Наш президент думает только о себе. Он никогда ничего не делает для людей. Зимой нам включают электричество всего на несколько часов, и мы сидим при тусклом свете свечей и мерзнем. Газа тоже нет, горячая вода почти все время отсутствует. Моя квартира находится так высоко, что иногда даже воды в кране нет! Поэтому приходится спускаться в подвал, чтобы принести наверх полные ведра с холодной водой. Каждую зиму большое количество малышей и стариков замерзают до смерти. Это не назовешь достойной жизнью. Мы не живем, а выживаем. Когда у меня появляется свободное время, мы с подружками приходим сюда потанцевать – это помогает быстро позабыть все печали.

Извинившись, она закурила еще одну тоненькую сигаретку.

– Я закурила, когда пропал муж. Еще, бывает, немного выпиваю, но только совсем чуть-чуть. Все оставшиеся здесь русские уже превратились в алкоголиков. И женщины в том числе.

Большинство русских покинули страну во время гражданской войны в 1990-е годы. На сегодняшний день русские составляют менее одного процента населения, из-за чего Таджикистан превратился в страну с наименьшим количеством русских на всей территории бывшего Советского Союза. В то же время не сыскать другой такой страны, которая была бы более зависима от России, чем Таджикистан. Если российские власти введут визовый режим для таджикских трудовых мигрантов – а они угрожают это сделать каждый раз, когда президент Рахмон не пляшет под дудку России, – экономика страны постепенно разрушится.

Многие таджикские рабочие-мигранты находят себе жен в России. Это не мешает им исполнять супружеский долг и раз в год возвращаться в свою деревню, чтобы зачинать детей со своими таджикскими женами, а в придачу, перед возвращением обратно в Россию, награждать их венерическими заболеваниями. Однако, как правило, перерывы между визитами становятся все длиннее, равно как и перерывы между денежными переводами, пока наконец они не получают российское гражданство и не остаются там навсегда. Согласно закону суннизма, для расторжения брака мужчине достаточно трижды повторить слово «талак», что означает «развод», поэтому в последние годы немало таджикских женщин получили от своих находящихся в России мужей эсэмэски с таким содержанием: «Талак, талак, талак».

В 2011 г. Совет мусульман Таджикистана ввел запрет на объявление о разводе по мобильному телефону.

Вечером я вернулась в кафе «Карина». Его словно подменили. Сбившись в маленькие группки и большие группы за столиками на втором этаже, сейчас сидели мужчины в костюмах. Во всем помещении я была единственной посетительницей женского пола, а также единственной, сидевшей в одиночестве. Диско-шар посылал в пространство крошечные квадратики, стерео гремело на полную катушку, а на гигантских экранах крутились музыкальные видеоклипы сексуального содержания. Свет был тусклыми, поэтому от чтения взятой с собой книги пришлось отказаться.

Света тоже изменилась. От нее шел запах тяжелых духов. Веки были покрыты толстым слоем темных, с блестками теней, на губах помада металлического оттенка. Подходя к дальним столикам, где сидели принаряженные мужчины, прикасаясь к их бедрам, она внимательно слушала все, что они шептали ей на ухо.

Когда во время вечерней Светиной программы пришла ее очередь обслуживать мой столик, она, приблизившись ко мне с греческим салатом и хлебом, оживленно поведала о том, что ко мне проявляет интерес куривший в углу молодой джентльмен в белой рубашке. Он хотел бы знать, можно ли присоединиться к моему столику.

– Но будьте осторожны, – предупреждающе прошептала она. – Не верьте его историям. Не позволяйте ему себя обмануть.

– Я скоро ухожу, – успокоила ее я. – Я заскочила только на минутку повидаться с вами.

Она печально улыбнулась.

– Представьте себе, я до сих пор все еще надеюсь найти себе мужчину, – сказала она. – Женщина не должна терять надежду, иначе все кончено.

Лики войны

Военные истории – это истории хаоса. Они раздроблены, отрывочны, трудно понять их смысл, потому что они, как и сама война, разобщены, непредсказуемы и непонятны.

Когда война подходит к концу, ее сводят к простым цифрам, которые помогают из хаоса выстроить определенный порядок и представить непонятные вещи в какой-то степени управляемыми: гражданская война в Таджикистане продлилась пять лет. Первые месяцы, с начала лета 1992 г. до конца зимы 1993 г., были самыми кровопролитными. Было убито от 50 000 до 100 000 человек. Более миллиона жителей были вынуждены покинуть свои дома.

Пока идет война, самое главное – это прожить день, а потом еще один. Речь идет о том, чтобы сохранить разбитые куски и превозмочь страх, неуверенность и снова иметь возможность получать ежедневный хлеб насущный.

– Мне до сих пор вспоминаются коровы, – поделилась со мной Сорайа, пожилая женщина, с которой мы встретились в простой хижине в Ягнобской долине, где они с мужем каждое лето выращивали картошку, чтобы получать прибавку к их крошечной пенсии. – Чтобы занять место в начале очереди, приходилось вставать на рассвете. Так проходило утро. Если повезет, мне удавалось купить буханку хлеба прежде, чем его распродавали. На следующее утро все снова повторялось. После 12 часов все улицы пустели. Преступные группировки использовали отсутствие правоохранительных органов, чтобы воровать и сеять на улицах хаос. В те времена здесь царила анархия в чистом виде.

Пока женщина стояла в очереди за хлебом, ее муж, Сангинмурат, каждый день ездил в центр Душанбе, где работал в концертном зале охранником. Во время войны концерты не проводились, и во всем этом великолепном здании он был совершенно один. Семь дней в неделю, по 10–12 часов подряд, Сангинмурат сидел в сторожевой будке в полном одиночестве и темноте. Свет он включать не смел – боялся, что его убьют.

– Каждый раз, отправляясь в центр, я думал о том, как вернуться домой живым, – поделился Сангинмурат. – Там, где мы жили, было спокойно, но внутри города бушевала самая настоящая война.

Как-то раз в концертный зал ворвалась банда боевиков. Сангинмурат не сопротивлялся, а, наоборот, помогал им выносить ценные вещи и искать деньги в сейфе. На следующий день к нему зашел директор. Он высоко оценил работу охранника, который повел себя спокойно, приказав ему в случае возвращения боевиков и впредь не оказывать никакого сопротивления. Он должен был позволить им забрать все, что они пожелают, но с директором их связывать не стоит.

Банда боевиков вернулась. Эти невоспитанные, необразованные юноши по-свински топтали дорогие ковры своими грязными сапогами. Перед ним стояли они, победители. Сангинмурат был сама предупредительность, поэтому ему не причинили никакого вреда, но спустя время они стали приводить в его караульную сторожку людей с улицы, которых там раздевали и отбирали все ценное. Нередко избивали и пинали ногами. Закончив свое дело, они выбрасывали людей обратно на улицу, даже не возвратив им их одежду. И однажды Сангинмурат закричал на них, чтобы они прекратили. После этого к нему подошел один из боевиков и хотел отрезать ему ухо. Ему бы это удалось, если бы один из лидеров банды не взял Сангимурата под свою защиту.

Как-то раз по пути на работу Сангимурата остановила группа молодых людей с ножами и ружьями. «Ты за кого – за государство или за оппозицию?» – кричали они. Поскольку Сангимурат не знал, на чьей они стороне, его ответ прозвучал максимально дипломатично: «Я за мир». Снова и снова он повторял один и тот же ответ: «Я не поддерживаю чью-либо сторону, я просто хочу, чтобы был мир».

Он понял, что силы его подходят к концу, и в 1994 г. уехал в Россию. Там он пробыл три года – до тех пор, пока концертный зал в Душанбе вновь не открыл свои двери для публики.

Здесь уже стали намечаться перемены к лучшему. Осенью 1991 г. Таджикистан стал первой постсоветской страной, где были проведены свободные выборы. В отличие от Туркменистана и Казахстана, на выборах могли баллотироваться несколько различных партий, выставляя своих кандидатов в президенты. Как и ожидалось, президентом был избран кандидат от коммунистической партии Рахмон Набиев. Ранее он был председателем таджикской коммунистической партии, но после коррупционного скандала в 1985 г. Горбачев отправил его в отставку. Осенью 1991 г. он вновь вернулся на вершину власти.

Оппозиция, включающая Партию демократов и Партию Исламского Возрождения, получила более 30 % голосов, однако Набиев отказался предоставить ее представителям министерские посты в своем правительстве или каким-либо другим способом разделить с ними власть. Не к чести Набиева будет сказано, что родом он был из Худжанда, что на севере страны, региона, откуда набирались практически все коммунистические лидеры. Таджикистан представляет собой сообщество резко разграниченных кланов, поэтому люди из обычных регионов почувствовали себя ущемленными. Репутации Набиева отнюдь не способствовал и ряд вредных привычек, укоренившихся в нем еще с советских времен: он много курил и выпивал, опаздывал на работу и сразу после обеда уходил домой. Когда весной 1992 г. тысячи граждан вышли на улицы столицы с массовыми демонстрациями, он ничего предпринимать не стал. Только в начале мая сделал первую попытку вмешаться и остановить протесты силой, но было уже слишком поздно. В июне он сформировал коалиционное правительство с целью смягчить противоборствующие стороны, однако это продлилось недолго, а затем борьба обострилась вновь. Грубо говоря, страна разделилась на четыре фронта: в Худжанде на севере сидели сторонники Набиева; в Душанбе и окрестностях доминировал альянс противостояния Набиеву, созданный Партией Возрождения Ислама и сторонниками демократов; Куляб на юго-востоке заняли приверженцы Набиева; и, наконец, юго-западный фронт с штаб-квартирой в Кургантепе по большей части поддерживал исламистов. Кроме этого можно еще отметить бедный малонаселенный регион Памира, где исламисты также встретили немалую поддержку.

7 сентября 1992 г. Набиев был захвачен в заложники оппозицией, вынудившей его подать в отставку. Той же осенью председателем Верховного Совета был назначен Эмомали Рахмон. Благодаря военной поддержке из Узбекистана, где правительство не желало прихода исламистов к власти в соседней стране, Рахмону вместе с коммунистами удалось получить контроль над Душанбе и Кургантепом. Во время проведения боевых действий десятки тысяч людей были убиты или вынуждены бежать.

Вновь захватив власть в большей части страны, правительство Рахмона решило пойти путем мести, а отнюдь не примирения со старыми кланами. Месть была направлена в основном на людей из региона Гарм, что в самом центре Таджикистана, а также в область Памира на востоке. В обоих этих регионах народ всем сердцем поддерживал оппозицию. Весной 1993 г. с молчаливого согласия властей различные военные группировки производили систематические чистки людей из Гарма и Памира, уничтожив более тысячи. В итоге более 200 000 человек оттуда бежали на восток, обратно в горы. Немало было и тех, кто нашел убежище на афганской стороне границы, где они получили практическую помощь и моральную поддержку талибов для продолжения сопротивления. Тогда же значительно вырос уровень контрабанды опиума из Афганистана, который, по оценкам, превысил 2000 %.

И хотя период ожесточенных боев был уже завершен, мир в Таджикистане еще не наступил. Как только на Памире растаял снег, исламистские повстанцы продолжили атаковать форпосты и российские военные объекты вдоль границы. Одну-две бомбы сбросили даже на Душанбе. Чтобы достичь мирного соглашения между сторонами, ООН, Россия и среднеазиатские соседи в течение многих лет пытались вести переговоры, но им не суждено было увенчаться успехом до тех пор, пока осенью 1996 г. талибы не пришли к власти в Кабуле. Таджикистан – важный буфер между Россией и Афганистаном, и русские любой ценой будут пытаться избегать влияния талибов на таджикской стороне границы. Не желая распространения Талибана в Таджикистане и для заключения мирного соглашения с исламской оппозицией в Памире, соседними странами Центральной Азии и был приглашен Рахмон.

В 1997 г., находясь под сильным давлением, Рахмон пришел к согласию с главой Исламского движения Саидом Абдуллой Нури. 1 июля 1997 г. был подписан мирный договор. Рахмон пообещал выделить оппозиции по меньшей мере 30 % парламентских мест, а также несколько важных министерских постов. Это обещание постепенно растворилось в воздухе: сегодня у оппозиции нет ни одного министерского поста, а Партия Возрождения Ислама занимает всего лишь два из 63 парламентских мест. Сегодня члены парламента не оказывают никакого серьезного влияния, и в последние годы все большее число решений кладут на стол президента.

Больше всего во время гражданской войны пострадал Кургантеп, где были убиты тысячи людей и в руинах лежали целые кварталы. В наши дни, насколько видит глаз, здесь нет никаких следов войны, ни единого памятника, везде простираются лишь свежевыкрашенные четырехэтажные советские постройки.

Но тем не менее о войне здесь напоминает все.

– Гражданская война – это самое страшное, что только можно себе представить, – поделился своим мнением карикатурист.

Это был маленький человечек, почти лысый, с аккуратно подстриженными седыми усами. Его глаза, казалось, постоянно смеются. Он часто громко хохотал над собственными шутками или рисунками, которые мне показывал, – а их было огромное количество, несколько сотен. Позади него на стене, посреди дипломов и наград, висели игрушки – лисы, рыцари и принцессы, изготовленные им для своих представлений. Будучи единственным карикатуристом Таджикистана, он к тому же еще и поэт, фотограф, актер, сценограф и кукольных дел мастер.

– Шаржи оказывали большое влияние в советские времена, – сообщил он мне на прекрасном русском языке. – А сейчас я в основном делаю зарисовки обыденных си туаций.

Он нашел карандашный набросок рисунка, изображавший бюрократа, который сидел за столом, крепко вцепившись в большую печать. На голове у него было прорезано длинное отверстие, как в денежной копилке.

– Каждый раз, когда кто-то кладет в него монету, он ставит на документ печать, – говорит со смехом Хайрулло.

Потом вытаскивает еще одну картинку, на которой нарисован Санта-Клаус, которого обыскивают на таджикской границе.

– Он не указал конкретного местопребывания, поэтому пограничники не пускают его в страну. Даже Санта-Клаусу не удается ускользнуть из лап наших усердных бюрократов! – прыснул от смеха автор.

В Советском Союзе Хайрулло считался крупным, уважаемым художником, его регулярно приглашали на конференции, проводимые в различных уголках огромной державы. В августе 1991 г. он был в числе приглашенных на конференцию художников в Москве. Когда он туда приехал, перед его глазами раскрылся новый мир. Таджикский карикатурист стал свидетелей многих событий: массовых демонстраций на Красной площади, танков, пламенных речей Ельцина. Все рейсы в Душанбе были отменены, поэтому билет на самолет домой удалось купить только на 27 августа. На улицах Душанбе тоже начались демонстрации, а две недели спустя, 9 сентября, Таджикистан провозгласил свою независимость.

– Это было словно наводнение. Внезапно Советский Союз ушел в прошлое.

На тот момент Хайрулло был руководителем демократической партии Хатлонской провинции, состоял членом совета в Кургантепе. Но он не сражался, даже когда в феврале 1993 г. Кургантеп превратился в арену боевых действий. На улицах началась дикая стрельба, дети и взрослые в панике бежали, пытаясь скрыться от пуль. Десятки тысяч людей сломя голову мчались прочь из города.

– Как только все успокоилось, мы вернулись, – сказал Хайрулло. – Повсюду лежали трупы. Для жертв войны нужно было построить новое кладбище за пределами города, на старом места уже не хватало.

Позже в том же году Хайрулло, его жена и их пятеро детей снова решили бежать. В течение трех-четырех месяцев они прятались в сарае на афганской границе. От 500 до 1000 человек набилось под крышей конюшни: соседи, друзья, родственники. Женщины и мужчины спали отдельно; чтобы не замерзнуть, все лежали, тесно прижавшись друг к дружке. К счастью, в конце года выпал снег: в начале февраля появились первые снежинки. Они бежали все дальше. Его жена и дети укрылись неподалеку в безопасном месте, но Хайрулло, чье имя было известно всем, пришлось двигаться дальше. Перед своим бегством из Душанбе они продали машину. Вырученные деньги им очень пригодились: на первом же контрольно-пропускном пункте, где появился Хайрулло, всех, кто не мог позволить себе откупиться, просто расстреляли. Одним из ценных приобретений Хайрулло стала справка, которая давала ему возможность свободно проходить через зону военных действий.

Целый год он жил под прикрытием в одном из туркменских колхозов, после чего отправился на Украину, где несколько месяцев провел у друга. Затем поселился в маленьком городке в России, где у него были родственники, и пробыл там на протяжении всего 1995 года. Чтобы выжить, он торговал на местном рынке бананами. Однажды покупатель, заметив, как он, когда ему нечем заняться, садится рисовать, подошел к нему и попросил нарисовать Христа. Хайрулло сделал зарисовку, и когда тот ее увидел, тут же расплакался: «Вы посмотрите, какой талантливый человек, художник, сидит здесь и продает бананы! Если бы вы были родом отсюда, то давно бы уже ездили на „лэндкрузере“!»

Этот человек купил рисунок, заплатив за него такую сумму, за которую ему пришлось бы две недели торговать бананами.

– И хотя я сейчас работаю на семи-восьми работах и ни на одной из них не торгую бананами, „лэндкрузер“ я позволить себе все же не могу, – сказал Хайрулло.

Поднявшись со стула, он достал из ящика книгу в кожаном переплете. Книга была полностью исписана стихотворными строками. Каждая строфа занимала по две строки, и каждое стихотворение было тщательно проиллюстрировано. Один из рисунков изображал человека, который сидел на земле, опустив голову между колен. У него не было ни глаз, ни рта. На другом рисунке был лев, затерявшийся в пламени лесного пожара: «Гигант, который сражался и умер». Все стихи были написаны во времена российской ссылки.

Я попросила его почитать что-нибудь из собственных стихов, но он категорически замотал головой:

– Для меня это уже закрытая глава.

После окончания войны Хайрулло вернулся к своей семье в Кургантеп. Два года ушло на ремонт квартиры, разрушенной в результате пожара во время уличных боев. Прошло немного времени, он получил работу в театре и постепенно стал налаживать свою жизнь. Его стихи положены на музыку, он теперь делает статуи на заказ и даже получил роль в фильме.

– После моей смерти город потеряет не одного человека, а сразу нескольких! – говорит с улыбкой Хайрулло. А затем снова становится серьезным. – Я им был нужен, поэтому они оставили меня в покое, но до сих пор я не получил ни почетного звания, ни медали, несмотря на то что я рисую вот уже 30 лет. Не сомневаюсь даже, что мое имя находится в черном списке.

Всего лишь двум из многих тысяч карикатур, написанных Хайрулло в советские времена, удалось пережить войну. На одной из них, которая называется «Эволюция человека», изображен мужчина со множеством медалей. По мере того как их становится все больше, выражение его лица приобретает все более злое выражение.

Когда я спросил его, что он думает о нынешней ситуации в Таджикистане, он смущенно улыбнулся и впервые замолчал.

– Тот, кого хоть раз укусила змея, будет шарахаться от мотков каната и проволоки, – наконец говорит он. – Ребенок, обжегшись о чайник, впредь будет осторожным, чтобы снова не обжечься. Я закрыл для себя главу, под названием «политика». Больше я не рисую президента или политиков, а только сценки из каждодневной жизни. Для меня этого более чем достаточно.

– А за кого вы голосуете на выборах? – поинтересовалась я.

– По субботам и воскресеньям у меня полно работы, поэтому нет времени, чтобы ходить на выборы, – быстро ответил он. – Самое главное, что сейчас у нас воцарился мир. Надеюсь, что происшедшее больше никогда не повторится. Самая страшная вещь на свете – это гражданская война.

Большая игра

Now I shall go far and far into the North, Playing the Great Game[14].

– Rudyard Kipling, Kim, 1901

Отрываясь от земли, вертолет слегка подрагивал. Снаружи он был отремонтирован и окрашен в цвета флага Республики Таджикистан, а вот внутренний его интерьер, напротив, за 50 лет вряд ли претерпел какие-либо изменения. 20 пассажиров разместились на двух длинных скамейках со спинками, прислоненными к овальным окнам. Сгорбившись на низком сиденье, внутри кабины сидит пилот. В кабине только одно место, поэтому штурман вынужден сидеть на узкой скамейке вместе с пассажирами. Дверь в кабину широко распахнута, чтобы два пилота могли переговариваться между собой.

Утро выдалось удачным. На небе без единого облачка светило солнце, как это всегда бывает, когда самолет (в данном случае вертолет) летит рейсом из Душанбе в Хорог или обратно. Радаров у пилотов нет, поэтому их единственная надежда – на хорошую видимость в горах. Чтобы пилоты могли получить разрешение на взлет, не должно быть абсолютно никакого ветра – даже самый небольшой его порыв может иметь катастрофические последствия. Во время прохождения малых воздушных судов максимальная высота гор на протяжении маршрута не должна превышать 4200 м, но в реальности немало перевалов достигают высоты 5000 м. По сути говоря, нам приходилось пролетать между горными вершинами, а не над ними. Не без оснований перелет между Душанбе и Хорогом считался наиболее рискованным маршрутом в советские времена.

Когда наш авиалайнер достиг наконец крейсерской высоты, окружавший Душанбе плоский ландшафт с пышной растительностью сменился бесплодными горными хребтами. Пролетая между пиками, мы неслись в пространство, которое, казалось, было не более нескольких футов в высоту. Штурман счастливо улыбался. Горные вершины становились все круче и острее, из поля зрения исчезли все здания, остались только коричневые склоны и заснеженные пики. Большинство пассажиров оставались равнодушными к этому зрелищу, воспользовавшись случаем, чтобы подремать. Когда один из горных склонов приблизился к нам на опасную дистанцию, мой сосед слегка приподнялся и заморгал. Бросив быстрый взгляд в окно, он наклонился к моему уху и заорал так громко, что его крик заглушил шум мотора: «АФГАНИСТАН!»

Сколько же народу загубило жизни, пытаясь покорить и подчинить себе эту страну? Если бы афганцы были наполовину такими крутыми, как их горы, все равно подобный проект был заранее обречен на неудачу. И несмотря на это, таких попыток было не пересчитать. В далеком 1839 г. первыми, кто на это отважился, были англичане. Начиная с 1818 г. Кабулом правил Дост Мохаммед Хан. На протяжении своего правления он проводил дружественную политику по отношению к англичанам, но в 1837 г. поползли тревожные слухи о том, что он решил вступить в союз с посольством России в Кабуле. Это вызвало беспокойство у британцев, чей самый большой страх заключался в том, что царская Россия со стороны Афганистана сможет вторгнуться в Индию. После некоторого обсуждения британцы решили водворить на трон своего старого союзника Шуджа-Шаха, высланного из Кабула 30 лет назад.

В декабре 1838 г. из Индии выступила армия, насчитывавшая более 20 000 британских и индийских солдат. В апреле 1839 г., добравшись до Кабула и перейдя горные хребты 4000-метровой высоты, они без существенных потерь покорили ряд небольших афганских городов. Дост Мохаммед вынужден был спасаться бегством, а его место на троне занял Шуджа-Шах. Но Шуджа был слабым лидером, и, чтобы защитить его место на троне, у англичан не было другого выбора, кроме как оставаться в Кабуле. Афганцы были крайне недовольны британским присутствием в стране, и в ноябре 1841 г. начались ожесточенные столкновения.

Предвидя, что их господству скоро придет конец, англичане вынуждены были ретироваться. 6 января 1842 г. вся британско-индийская колония в Кабуле в составе более 16 000 человек направилась в британскую крепость в Джелалабаде, расположенную в 145 км оттуда. Стояла ужасная стужа; уже в первую ночь часть выступивших не сумели выдержать холодов, многие из них пострадали от серьезных обморожений. После трехдневного перехода они наконец добрались до Хурд-Кабульского ущелья, где их уже поджидали сидевшие в засаде афганцы. У британских и индийских солдат не было никаких шансов. Из покинувших Кабул 16 000 человек до крепости в Джелалабаде сумели добраться только пятеро. Окровавленный и выбившийся из сил британский врач Уильям Брайдон прискакал верхом на измученном пони 13 января 1842 г., ровно через неделю после выхода из Кабула. За исключением чуть менее сотни взятых афганцами в заложники британцев и нескольких сот индусов, сумевших бежать, англо-индийская колония во время засады была полностью уничтожена.

Несколько месяцев спустя Шуджа-Шах был убит, и на трон снова взошел Дост Мохаммед.

Существует некоторые поразительное сходство между попыткой британцев стать хозяевами Кабула и советским вторжением 1979 г., 140 лет спустя. Русские также предприняли попытку внедрить в Кабул лидера, который бы поддержал режим. В результате девятилетней войны на поле боя пало 14 000 советских солдат. Более миллиона мирных афганцев отдали жизни и как минимум стольким же пришлось бежать. Когда в 1989 г. из страны вывели советскую боевую технику, стало ясно, что достигнуть не удалось ровным счетом ничего.

Пословица гласит, что умные учатся на ошибках других. По-видимому, англичане не слишком ей доверяли, потому что в 2001 г. с энтузиазмом поддержали вторжение в страну НАТО. После войны, продлившейся более 12 лет, обе стороны потеряли тысячи человек. Сегодня талибы снова в прекрасной форме, даже в тех регионах Афганистана, где ранее не имели никакого влияния.

Сквозь окно я увидела, как над крутыми холмами занимается заря. В лучах утреннего солнца сверкали снежные вершины. Прямо под нами стал проявляться ландшафт, и вскоре мы уже приземлились на шелковистой дорожке в Хороге, областном центре Памира. Когда вертолет коснулся земли, пассажиры внезапно оживились. К моему удивлению, через несколько минут на взлетно-посадочной полосе не осталось ни одного человека.

В прохладе утреннего воздуха я делала свои первые шаги по памирской земле. Памир, который нередко называют «краем земли», простирается более чем на 120 000 км^2, проходя, в общей сложности, через пять стран: Китай, Пакистан, Киргизстан, Афганистан и Таджикистан, где располагается большая часть горных хребтов. Высота трех пиков Памира превышает 7000 м, самым высоким из них считается Конгур в Синьцзяне в Китае, который возвышается на 7719 м в высоту. Самая высокая гора, расположенная на таджикской стороне, – это 7495-метровый пик Исмаил Самани, который считался самым высоким горным хребтом Советского Союза. С 1932 по 1962 г. гора носила название Пик Сталина, а с 1962 по 1998 – Пик Коммунизма.

Долгое время Памир был одним из самых труднодоступных территорий на Земле.

* * *

Граница между Таджикистаном и Афганистаном, составляющая 1206 км, проходит вдоль реки Пяндж. Мой шофер Эргаш везет меня все дальше на юг вдоль реки. Вокруг не видно ни солдат, ни заборов. Граница между Афганистаном и Таджикистаном дырявая, как решето: каждый год тонны сигарет и опиума контрабандой переправляются через реку, после чего перевозятся по территории Киргизстана и Казахстана в Россию, а возможно, и дальше в Европу. По обе стороны афганско-таджикской границы целые деревни наживаются на контрабанде. Вероятно, контрабанда запустила свои щупальца и в правительство Таджикистана, по крайней мере этим хоть как-то можно объяснить появление в Душанбе шикарных автомобилей и экстравагантных зданий.

Во второй половине дня мы подъезжаем к Искачему, самой южной точке Таджикистана и месту нашего ночлега. Я бегом спускаюсь к реке и нахожу себе местечко в тени одного из огромных валунов. Над моей головой в небе ни облачка. В белой пене на гребнях волн резвятся солнечные лучи. Забравшийся в траву ветерок устраивает там танец старых полиэтиленовых пакетов.

Здесь, на восточном берегу реки Оксу, заканчивается экспансия русских в Центральной Азии. По другую сторону, в 40–50 метрах отсюда, пролегает Афганистан. Несмотря на стремительность потока, воды в реке настолько мало, что, вероятно, ее можно даже перейти вброд. По обеим ее сторонам жители говорят по-вахански. В течение сотен лет границу между народами Памира формировала не река, а коричневые горы, простирающиеся к небу по обе стороны долины. Новые границы – результат большой геополитической игры, развернувшейся в XIX в. между Российской и Британской империями в целях осуществления контроля над Центральной Азией.

К тому моменту, когда соперничество между Россией и Великобританией уже во второй половине XIX в. разгорелось вновь, повсюду ходили истории о секретном завещании Петра Великого. По слухам, могущественный император на смертном одре в 1725 г. повелел своим последователям делать все возможное, чтобы исполнить истинное призвание России – мировое господство. Это могло быть достигнуто только при условии завоевания русскими Константинополя и Индии. И хотя никому еще не удалось привести надежные доказательства существования этого завещания, эта история пережила несколько поколений даже после смерти Петра Великого.

Когда в 1807 г. Наполеон предложил царю Александру I объединить армии и вместе предпринять поход на юг в сторону Индии, это лишь подтвердило подозрения англичан в том, что Россия собирается вонзить свои клешни в Индию. В конечном итоге из плана по объединению русских и французских войск ничего не вышло в связи с тем, что Наполеон вместо этого решил идти на Москву, что стало его роковой ошибкой, началом конца его императорства. Несмотря на то что союз с Наполеоном так и не осуществился, англичане испугались последующих шагов русских в Азии. Так началась Большая игра[15].

В 1839 г. лейтенант Артур Конноли был первым, кто начал использовать термин «Большая игра» для обозначения борьбы между англичанами и русскими за власть и влияние в Центральной Азии. Позднее это определение было увековечено в романе Редьярда Киплинга «Ким», увидевшем свет в 1901 г. В то время игра как раз подходила к завершению, границы были определены и перевес сил был на стороне русских. А в тот момент, когда на поле игры вышел лейтенант Конноли, игра только начиналась, и ханства в Хиве, Бухаре и Коканде еще сохраняли свою независимость. На Центральную Азию смотрели как на дикую и опасную территорию, куда редко ступала нога белого человека. Да и не слишком-то их здесь привечали. По этой причине пионеры Большой игры, чтобы их не принимали за европейцев, нередко рядились в одежды священнослужителей или торговцев лошадьми, что давало им возможность тайно делать заметки и рисовать карты местности. Например, Конноли чаще всего выдавал себя за врача или местного жителя. Переодеваясь местным, он старался выглядеть как можно более несчастным, чтобы разбойники потеряли к нему всякий интерес. Немало туркменских племен промышляли тем, что устраивали засады и грабили путешествующих торговцев, причем наиболее популярной добычей становились иностранные караваны. В попытках исследовать белые пятна на карте этой части земли, ранние английские и русские исследователи описывают большие риски, с которыми им приходилось сталкиваться. Наибольшая опасность исходила отнюдь не от враждебных племен или капризных ханов, а от самой природы. Города Центральной Азии были защищены горными перевалами, одними из самых высоких в мире, а помимо этого огромными пустынями, где в течение лета стояла невыносимая жара, а температура зимой могла понижаться до 50 градусов ниже нуля.

Когда зимой 1839–40 г. русские попытались осуществить свое самое серьезное продвижение по Центральной Азии за последние сто лет, они с горечью ощутили на себе, насколько кусачими могут быть морозы в пустыне. Их первая попытка, датируемая 1717 г., закончилась катастрофой. В начале века хивинский хан направил Петру I письмо с просьбой о защите территории от враждебных соседних племен. В случае оказания помощи хан пообещал русскому царю отдать Хивинское ханство в российское подданство. Спустя несколько лет государь ответил на его мольбы, отправив в Хиву армию в составе 4000 солдат под руководством поручика князя Александра Бековича. Целое лето понадобилось его людям, чтобы пробиться сквозь жаркую, неприветливую пустыню, и спустя четыре месяца, в августе, они, наконец, оказались в Хиве. Хан принял русских солдат довольно любезно, однако объяснил, что не сможет обеспечить пищей и кровом такое количество человек в Хиве, поэтому попросил их разделиться на пять небольших групп и разбить лагеря в специально отведенных местах за пределами города. Желая сохранить с ханом хорошие отношения, Бекович согласился на его предложение. Той же ночью хан напал на все пять лагерей, жестоко расправившись над ничего не подозревающими русскими воинами. Лишь нескольким солдатам удалось пережить атаку. Хану повезло, что Петр Великий в тот момент был занят завоеванием Кавказа, поэтому у него не было времени направить туда армию и отомстить за убийство. Однако вероломную засаду, организованную ханом, в Санкт-Петербурге не забыли.

122 года спустя, в ноябре 1839 г., русские предприняли еще одну попытку подчинить себе Хиву. Вместе с армией из 5200 солдат и 10 000 верблюдов генерал Василий Перовский отправился в поход через Каракумскую пустыню. Внешним поводом для кампании было освобождение многих сотен русских, заточенных в рабство в Хиве. Перовский надеялся прибыть туда до наступления жестоких февральских холодов.

А в то же самое время англичане, пронюхавшие про планы русских в Индии, немедленно направили в Хиву послов, чтобы убедить хана освободить рабов и тем самым лишить русских формального повода для атаки. Они всячески старались избежать завоевания русскими дополнительных территорий в Центральной Азии и слишком близкого продвижения в сторону Индии.

В роли первого британского посланника выступил капитан Джеймс Аббот[16] – первый англичанин, сумевший добраться до Хивы целым и невредимым. Пробираясь по пустыне, он встречал на своем пути большие группы пленников – мужчин, женщин и детей, переправляемых в Хиву туркменскими похитителями: «По ночам их приковывали вместе за шеи так, что они не могли даже пошевелиться; ощущение от прикосновения ледяного железа к коже, должно быть, являлось для них чистой пыткой. Мое сердце тяжелело при мысли о всех этих душераздирающих страданиях, которые были придуманы этой системой. Увы! Любой прибывший в Хиву в качестве заключенного должен был оставить здесь всякую надежду, как если бы он спускался прямиком в ад. Ханская тюрьма со всех сторон окружена бездорожной пустыней, населенной лишь продавцами человеческой плоти»[7].

Аббота встретил довольно вежливый прием у хана, который оказался чрезвычайно плохо информированным о внешнем мире. Капитану с большим трудом удалось ему объяснить, что английская нация вовсе не ничтожное племя, подчиняющееся русскому царю. Хан также не слишком-то много знал и о России. Похоже, он полагал, что размер русского каганата примерно такой же, как и его собственный. Узнав, что царская корона в Англии принадлежит женщине, он засыпал посланника бесчисленными вопросами: «Всегда ли они избирали женщин на управление страной? Могут ли министры тоже быть женщинами? Сколько городов ей удалось покорить? Сколько у нее пушек? Когда она вышла замуж, стал ли ее муж тоже королем?»

В это же самое время генерал Перовский страдал от капризов природы. В том году зима началась раньше, чем обычно: уже в декабре случился первый крупный снегопад. Немало солдат уже погибли там, утонув в снегах, а температура все продолжала снижаться. Та зима осталась в их памяти самой худшей из всех пережитых когда-либо прежде. Только в течение января они теряли в среднем по сто верблюдов в день. Через три месяца Перовский понял, что до Хивы им уже не добраться, и отдал приказ отступать. Когда они вернулись обратно в русскую крепость в Оренбурге, расположенную рядом с границей современного Казахстана, их потери насчитывали тысячи солдат, а из 10 000 верблюдов выжило только 1500. Во время этой кампании не прозвучало ни единого выстрела.

Хан, узнав, что Перовский вместе с армией вернулся в Оренбург, тут же потерял к Абботу всякий интерес и отослал его обратно. Тот вернулся в Индию, так и не выполнив своей миссии, если не считать преподанного хану Хивы базового курса современной политики и географии.

Однако в том же году кое-каких успехов в Хиве удалось добиться британскому генералу Ричмонду Шекспиру. Он, в отличие от Аббота, сумел убедить хана освободить всех русских, томившихся в рабстве, в общей сложности 416 человек. Помимо этого он организовал для них эскорт до крепости в Оренбурге, куда нужно было добираться несколько недель пешим ходом. Таким образом, во время визита Шекспира в Санкт-Петербург, у царя Николая I не оставалось другого выбора, кроме как устроить освободителю русских невольников теплый прием. Однако в политических кругах ни для кого не было секретом, в какую ярость пришел государь, узнав о том, что его лишили повода атаковать Хиву, а ведь именно это и было главной целью британцев.

Земляк Шекспира, лейтенант Артур Конноли, оказался гораздо менее удачливым в затеянной им самим игре. Осенью 1841 г. он отправился в Бухару для вызволения своего земляка Чарльза Стоддарта из тюрьмы, куда его на три года заключил эмир. Будучи опытным исследователем, Конноли уже имел за плечами немало долгосрочных экспедиций. Он хотел не только убедить бухарского эмира Насруллу освободить Стоддарта, но и надеялся заставить эмира заключить мировое соглашение с ханствами Хивы и Коканда. Если бы ханства в Центральной Азии перестали воевать друг с другом и объединили свои силы, у них появилось бы больше шансов оказать сопротивление начавшим активизироваться на севере страны русским.

Прибыв сюда примерно с таким же поручением тремя годами ранее, Стоддарт был захвачен в плен капризным эмиром. Его задачей было убедить эмира освободить пребывавших в рабстве в Бухаре русских, чтобы лишить царя повода для нападения. В ответ эмир Насруллы, который, подобно хану Хивы, не имел четких представлений о величии и могуществе России и обладал еще более размытыми представлениями о Британской империи, бросил Стоддарта в самую страшную в городе темницу.

Несмотря на теплый прием, оказанный Конноли ханами Хивы и Коканда, эмир Бухары отнесся к нему с жестокостью. Прошло совсем немного времени и Коннолли, обвиненный эмиром в шпионаже, оказался в тех же застенках, что и Стоддарт. Когда через год эмир услышал новость о британской колонии в Афганистане, он понял, что ему более нечего опасаться со стороны британцев. 17 июня 1842 г. Конноли и Стоддарта вывели из ямы и заставили рыть себе могилы, после чего обезглавили прямо перед дворцом эмира.

После катастрофического отступления из Афганистана в январе 1842 г. британские власти изменили свою стратегию в Центральной Азии. Новой мантрой стало Masterly inactivity[17]: проявлять как можно меньше активности, выждать время и посмотреть, что будет дальше. Интересно то, что и русские также следовали подобной стратегии, хотя и по другим причинам, будучи заняты мятежными горцами на Кавказе. Поражение в Крымской войне не слишком способствовало внешнеполитической деятельности. Бунтовала Польша, да и в самой России народные волнения вынудили царя Александра II отменить крепостное право, что вызвало негодование большей части дворянства.

В 1864 г., после полувековой войны, русским удалось победить черкесов, последний из мятежных кавказских народов, и теперь внимание государя Александра II снова было приковано к ханствам Центральной Азии. Из-за гражданской войны прекратился импорт хлопка из американских Южных Штатов, от которого так зависела Россия, а принадлежавшая Кокандскому ханству земля в плодородной Ферганской долине как нельзя лучше подходила для выращивания хлопка.

Русские начали действовать осторожно, построив несколько небольших деревень неподалеку от границы Кокандского ханства зимой 1864 г. Хан выразил свой протест и обратился к англичанам за помощью, но те вежливо отклонили его прошение.

Для опережения протестов министром иностранных дел России князем Горчаковым была заранее составлена нота и направлена правительствам европейских сверхдержав:

«Положение России в Средней Азии подобно положению всех образованных государств, которые приходят в соприкосновение с народами полудикими, бродячими, без твердой общественной организации.

В подобном случае интересы безопасности границ и торговых сношений всегда требуют, чтобы более образованное государство имело известную власть над соседями, чьи дикие, буйные нравы делают их весьма неудобными. Прежде всего, оно начинает с обуздания набегов и грабительств. Дабы положить им предел, оно бывает вынуждено привести соседние народцы к более или менее близкому подчинению. По достижении этого результата эти последние приобретают более спокойные привычки, но, в свою очередь, и они подвергаются нападениям более отдаленных племен. Государство обязано защищать их от этих грабительств и наказывать тех, кто их совершает. Отсюда необходимость далеких, продолжительнейших, периодических экспедиций против врага, которого общественное устройство делает неуловимым.

Если государство ограничится наказанием хищников и потом удалится, то урок скоро забудется; удаление будет приписано слабости: азиатские народы, по преимуществу, уважают только видимую и осязательную силу; нравственная сила ума и интересов образования еще нисколько не действует на них. Поэтому работа должна начинаться постоянно снова. Чтобы быстро прекратить эти беспрестанные беспорядки, среди враждебного населения устраивают несколько укрепленных пунктов; над ним проявляют власть, которая мало-помалу приводит его к более или менее насильственному подчинению. Но за этою второю миссиею другие, еще более отдаленные народы скоро начинают представлять такие же опасности и вызывать те же меры обуздания. Таким образом, государство должно решиться на что-нибудь одно: или отказаться от этой непрерывной работы и обречь свои границы на постоянные неурядицы, делающие невозможным здесь благосостояние, безопасность и просвещение, или же все более и более продвигаться в глубь диких стран, где расстояния с каждым сделанным шагом увеличивают затруднения и тягости, которым оно подвергается. Такова была участь всех государств, поставленных в те же условия. Соединенные Штаты в Америке, Франция в Африке, Голландия в своих колониях, Англия в Ост-Индии – все неизбежно увлекались на путь движения вперед, в котором менее честолюбия, чем крайней необходимости, и где величайшая трудность состоит в умении остановиться»[8].

Не говоря прямо, Горчаков, тем не менее, давал понять, что русские намерены остановиться на границах Коканда:

«Мы создадим государство, которое будет менее тревожным, но более прочным и организованным, где границы нашего пребывания будут географически более точно обозначены».

Когда на более поздних этапах Горчакову довелось столкнуться с русской экспансией в Центральной Азии, в конечном итоге вышедшей далеко за пределы изложенного в записке, то он переложил вину на искавших приключений генералов, которые, по его утверждению, действовали по собственной инициативе, преступив царский указ. Все это в конечном итоге привело к тому, что уже в следующем, 1865 г. русские присоединили к себе Ташкент.

В то время Ташкент насчитывал сто тысяч жителей, представляя собой самый богатый город Центральной Азии. Это было обусловлено и наличием плодородных земель, и развитием торговых отношений с Россией после присоединения к ней в XVII в. Казахстана. Весной 1865 г. разразилась война между Бухарским эмиратом и Кокандским ханством, к которому принадлежал Ташкент. Занимавший должность командира погранпоста в Коканде генерал Михаил Черняев решил воспользоваться этой возможностью, чтобы нанести удар прежде, чем армия эмира достигнет городских стен. Существовала только одна проблема: войско Черняева насчитывало всего лишь 1300 человек, а внутри городских стен Ташкента находилось по крайней мере 30 000 солдат, пребывавших в боевой готовности. В Санкт-Петербурге сочли слишком рискованным наступать с такой крошечной армией, поэтому царь послал телеграмму с приказом не атаковать. По всей видимости, Черняеву было известно содержание телеграммы, однако конверт он не вскрыл, полагаясь на царскую милость в случае успешного проведения атаки.

Когда крошечная армия Черняева подошла к стенам Ташкента, им стало известно о прибытии солдат из Бухары, взявших на себя защиту городских стен. Если раньше у них оставалась хоть какая-то надежда на разрешение конфликта с помощью дружелюбно настроенных по отношению к русским местных торговцев, то теперь она отпала. Повернуть назад они тоже не могли, потому что это означало бы признать поражение и подать неверный сигнал центральноазиатским народам. У Черняева не оставалось другого выбора, кроме как выиграть битву за Ташкент.

Наступление было назначено на ночь 15 июня. Нескольких человек переправили по другую сторону стены – организовать диверсию и отвлечь внимание. По приказу Черняева колеса артиллерийских орудий были обернуты войлоком, чтобы как можно тише подъехать к месту, с которого планировалось нанести удар. Проникнув за городские стены, они столкнулись с двумя горожанами, которые, по-видимому, только что вышли через потайной ход. Солдаты Черняева заставили показать его местонахождение и, таким образом, часть солдат сумела проникнуть в город. Остальные, подставив лестницу, перелезли через стену. Солдаты эмира, чье внимание было приковано к отражению атаки на противоположной стороне города, наконец заметили появление русских, однако было уже слишком поздно.

Несмотря на свою малочисленность, русские солдаты были лучше подготовлены и обладали более мощным оружием, чем местное войско. Уже на следующий день жители Ташкента капитулировали. Русская армия потеряла всего 25 солдат в результате своей дерзкой атаки, окончившейся так удачно, несмотря на малые шансы.

Как и ожидалось, Черняева встретили на родине как героя. Государь не только простил ему нарушение приказа, но и щедро вознаградил.

Вскоре после этого на специально созданную должность «генерал-губернатора Туркестана» в Ташкенте был назначен опытный генерал Константин Кауфман. Свободные дни ханств были сочтены, несмотря на все клятвы русских в том, что у них нет никаких планов завоевания новых территорий.

Через три года после присоединения Ташкента русским наконец представилась долгожданная возможность. С целью подтолкнуть русских покинуть Туркестан, бухарский эмир совершил довольно безрассудный поступок, собрав свои войска в находившемся за пределами его эмирата Самарканде.

Генерал Кауфман незамедлительно направил против него 3500 человек – это было все, что он мог себе позволить на тот момент. К великому удивлению русских, раздираемая внутренними склоками армия эмира сдалась буквально за один день. Все это привело к тому, что 2 мая 1868 г. жемчужина Средней Азии, Самарканд, стал частью Российской империи. Вскоре после этого пала Бухара. И хотя эмир продолжал оставаться на своем престоле, ему пришлось признать вассальную зависимость от России.

В следующем, 1869 г. русские приступили к тайному строительству крепости на Каспийском море. Научившись на своих ошибках 1717 и 1840 гг., они поняли, что для присоединения расположенной к западу Хивы, они нуждаются в базах с более стратегическим месторасположением, чем Оренбург. Форт получил название Красноводск. В 1873 г., через пять лет после завоевания Ташкента, генерал Кауфман выступил против Хивы с армией в составе 13 000 человек. Поняв, что у него нет никаких шансов противостоять современно оснащенной армии русских, 28 мая 1873 г. хан обратился в бегство. Таким образом, мятежное в прошлом Хивинское ханство стало частью Российской империи практически без кровопролития.

Спустя два года, летом 1875 г., жители Коканда подняли восстание против русских, и Кауфман использовал этот предлог для покорения последних из оставшихся городов плодородной Ферганской долины. В марте 1876 г. Кокандское ханство было официально распущено и включено в состав российского Туркестана.

Всего за десять лет русским удалось завоевать три главных ханства Центральной Азии общей площадью, равной половине территории Соединенных Штатов. Однако оставалась еще проблема диких туркменских племен, которые, согласно записке князя Горчакова, были причиной, вынуждавшей русских проникать все дальше и дальше на территорию Центральной Азии.

В 1879 г. русские попытались напасть на туркменскую крепость Геок-Тепе, одну из главных форпостов туркменских племен. В последние годы они воевали против плохо организованной ханской армии и поэтому оказались не готовы к туркменскому искусству ведения боя. Обращенным в бегство разъяренными туркменами русским солдатам едва удалось унести ноги. Битва при Геок-Тепе стала наибольшим поражением, которое претерпела русская армия в Центральной Азии с 1717 года.

«…азиатские народы, по преимуществу, уважают только видимую и осязательную силу». Не прошло и двух лет, как русские снова решили нанести удар. На этот раз они неминуемо должны были победить. 7-тысячную армию возглавил генерал Михаил Скобелев, получивший прозвище «белый генерал», потому что в бой он всегда шел в белом мундире. Скобелев был известен своей жестокостью и бесцеремонностью. Внутри городских стен в боевой готовности находилось 10 тысяч туркменских воинов и 40 тысяч гражданских жителей. Похоже, что туркмены ожидали новой атаки, потому что после предыдущих событий они укрепили стены, и теперь уже пули русских солдат не могли проникнуть сквозь простые, но прочные стены из затвердевшей глины. Однако Скобелев проявил смекалку, приказав солдатам вырыть туннель. По воспоминаниям очевидцев, он лично следил за выполнением приказа, сидя у входа в туннель. Если солдаты хорошо выполняли свою работу, офицеры вознаграждались шампанским и водкой, в противном случае, если работа продвигалась слишком медленно, офицеров физически наказывали в присутствии подчиненных.

24 июня 1881 г. строительство туннеля было завершено, и под крепостной стеной было укрыто две тонны взрывчатки. В результате мощного взрыва погибли сотни туркменов. Использовав замешательство, русские солдаты тут же начали штурм крепости. Туркмены быстро сообразили, что битва проиграна, и пустились в бегство, преследуемые русскими верхом на лошадях. Скобелев позволил своим солдатам грабить, насиловать и убивать в течение трех дней подряд. Солдаты лишили жизни всех, кого могли отыскать, не жалея стариков и детей. В общей сложности было убито 8 тысяч беглецов, и это помимо 6500 человек, уничтоженных в самой крепости.

Со стороны русских потери составили всего 268 человек.

До наших времен дошла только знаменитая туркменская столица Мерв. Чтобы произвести впечатление на туркменских племенных лидеров, некоторые из них были приглашены для участия в коронации царя Александра III в Санкт-Петербурге в 1883 г. Это давало им возможность собственными глазами увидеть, насколько огромной, мощной, современной и богатой была Российская империя. Когда спустя год Россия начала оказывать военное давление на Мерв, покорив при этом один из соседних городов, после ожесточенных дискуссий племенные лидеры решили, что лучше все-таки добровольно отдать себя под власть российского правительства. Бойня в Геок-Тепе была еще свежа в памяти, и они наконец осознали, что перевес власти был слишком серьезным. В результате и на этот раз могущественный город попал в руки русских, не пролив при этом ни единой капли крови.

Англичане, которые прежде только стоически наблюдали за тем, как русские по очереди покоряют одно ханство за другим, заволновались. Мерв имел стратегическое расположение, находясь на пути в Герат и Кандагар в Афганистане, откуда до Индии было рукой подать. Царские дипломаты заверяли британцев, что туркмены сами пожелали стать частью Российской империи, пытаясь положить конец анархии и наслаждаться плодами цивилизации. Ну а что на это могли возразить британцы? Ведь они и сами прибегали к подобным объяснениям, дабы оправдать свое присутствие в колониях.

Величайшая трудность состоит в умении остановиться. Для сохранения мирных отношений было принято решение о том, что представители Великобритании и России осенью 1884 г. проведут встречу с целью определить границы между Российской империей и Афганистаном, который служил основным буфером Великобритании на пути в Индию. Однако русским удавалось постоянно находить новые предлоги для того, чтобы откладывать встречу, поэтому ей так и не суждено было состояться. Как только зима ослабила свою хватку и на календаре обозначился 1885 г., русские войска, перебравшись через реку Оксу, осадили расположенную на афганской территории деревню-оазис Пандждех[18]. Так как это стало откровенным нарушением всех соглашений, британцы заняли оборонительную позицию. Русским не хотелось, чтобы их обвинили в том, что они начали стрельбу первыми, поэтому они предпочли ничего не делать, а терпеливо выжидать. Если верить на слово возглавившему атаку лейтенанту Алиханову, все началось после того, как 31 марта афганский солдат ранил лошадь одного из русских солдат. Именно такой повод и нужен был русским, за ним последовало сражение, в котором погибло 800 афганцев. Так Пандждех тоже стал русским.

Никогда ранее в период Большой игры эти две крупнейшие мировые империи не были настолько близки к войне друг с другом. К счастью, афганский эмир Абдур Рахман довольно быстро согласился на русскую аннексию Пандждеха, предпочтя счесть это всего лишь незначительным спором о границах.

В начале 1887 г. подошел намеченный срок встречи по вопросу о границах между русской и английской сторонами. Пандждех переходил русским в обмен на стратегический горный перевал, который русские согласились отдать афганцам. Было решено провести афганскую границу вдоль реки Оксы, не включая Пандждех, взамен на обещание русских уважать оговоренные границы. Несмотря на скепсис представителей британской стороны, русские все же сдержали свое обещание. Миновало почти сто лет до того, как русские войска вновь перешли реку Оксу.

Единственной областью в Центральной Азии, где еще не были установлены границы, было малонаселенное Памирское плато.

Здесь, на высоте нескольких тысячах метров над уровнем моря, пересекались границы России, Китая, Британской Индии и Афганистана. Одна мысль о том, что тут могут оказаться русские, вселяла в британцев тревогу. Из Памира было слишком легко приблизиться к плохо охраняемым северным границам Индии. Русские уже полным ходом строили железные дороги в бывших ханствах, которые позволили бы им эффективно перемещать многочисленные войска. Чтобы Памир не попал в руки русских, в китайский город Кашгар из Индии была отправлена небольшая британская делегация с целью убедить китайцев аннексировать Восточный Памир. Это оказалось несложным делом, однако местные русские шпионы, узнав о происходящем, сделали все возможное, чтобы опередить китайцев.

Летом 1891 г. в Северный Памир вторглась армия из 400 русских казаков. Правительство России не сочло это вторжением, ведь казаки должны были всего-навсего расследовать и сообщать о деятельности китайцев и афганцев в этих областях. Вскоре после этого появилось известие о том, что два британских офицера высланы из Памира, поскольку, по словам русских солдат, оказались на российской территории. Их высылка привела к дипломатическому кризису, и русским пришлось без шума покинуть плато. Сама Россия в тот год переживала катастрофу, повлекшую за собой экономический спад и голод, поэтому царь Александр III в тот момент не мог позволить себе выступить против британцев.

В следующем, 1892 г. русские вернулись обратно так же тихо, как когда-то ушли отсюда. А через год они уже разворачивали строительство крепости в горах Памира.

В 1895 г. делегации обеих империй провели новую встречу для обсуждения границ Центральной Азии. Англичанам стало ясно, что у них не слишком большие возможности для предотвращения аннексии Памира русскими, что по факту уже произошло. Их главной задачей было снова склеить трещину между Памиром и Британской Индией, чтобы предотвратить появление общей границы у двух империй, и с этой целью они попросили афганского эмира Абдур-Рахмана выдать разрешение на присоединение южной части Ваханского коридора к территории Афганистана. В наши дни этот похожий на толстую кишку коридор простирается между современным Таджикистаном и Пакистаном. Абдур-Рахману не нужно было повторять просьбу дважды. И хотя афганская сторона Ваханского коридора в некоторых местах не более нескольких километров в ширину, на сегодняшний день, несмотря на свои малые размеры, Афганистан служит буфером между Памиром и Индией. Разумеется, мнения проживавших вдоль берега реки людей, которые неожиданно для себя оказались по другую сторону государственной границы, никто не спрашивал.

После многолетней борьбы за власть, которая длилась почти целое столетие, Российской империи удалось, наконец, закрепить свои позиции в Центральной Азии. Продвижение на юг было остановлено. Русские в основном получили все, что хотели, и вышли из игры победителями. В начале века Россию от Британской Индии отделяло более 3 тысяч километров, теперь в некоторых местах это расстояние составляло не более 30 км.

Интересы России простирались все далее на восток. Одновременно с расширением Транссибирской железной дороги она стала претендовать на некоторые области Монголии и основала крупный порт на территории Кореи. За всей этой деятельностью озабоченно следили японцы и в 1904 г. решили атаковать. Война с Японией обернулась для России катастрофой, став также одной из причин, приведших к революции и падению царизма 13 лет спустя.

После унизительного поражения в войне с Японией русские заключили тайный договор с Англией, согласно которому обе империи поделили между собой свои интересы в Центральной Азии. Было установлено, что Тибет отныне будет принадлежать к сфере влияния Китая, в то время как Афганистан подпадал под влияние Великобритании. В свою очередь, британцы пообещали воздерживаться от вмешательства в Центральную Азию и отговорили от этого Афганистан. Персия была разделена на различные сферы интересов между Британской Индией и Россией. 31 августа 1907 г. стороны подписали договор Англо-Русской Антанты.

Большая игра закончилась тем, что Россия и Великобритания, сев за стол переговоров, тривиально поделили Центральную Азию между собой. На протяжении всей этой стремительной гонки, затеянной ими, не раздалось ни единого выстрела. Когда началась Первая мировая война, русские воевали с британцами бок о бок, стараясь удержать турок и немцев подальше от сферы своих интересов в Афганистане, Персии и на Кавказе.

Однако дружба между двумя великими державами оказалась непродолжительной. Пришедшие в 1917 г. к власти большевики посчитали англо-русский договор Антанты бесполезной писаниной. Подобно Петру Великому, Ленин мечтал о мировом господстве и покорении Индии, но, несмотря на смелые амбиции, при жизни Ленина границы Центральной Азии так и остались без изменений. Ни девятилетнее вторжение Советского Союза в Афганистан, ни 12-летняя война НАТО против талибов так и не смогли даже на миллиметр сместить афганские северные границы: сегодняшний рубеж остается таким же, как и в 1895 г., и пролегает, за исключением территории вокруг Пандждеха, вдоль реки Окса. Пандждех, вокруг которого в прежние времена чуть было не разразилась самая настоящая война, сегодня находится на территории современного Туркменистана. Пандждех (или Серхетабат – так это крошечное местечко называется в наше время) раньше был самой южной точкой Советского Союза.

Вода в мутной реке была холодной, и я отдернула пальцы. На другой ее стороне к голубому небу тянулся ряд крутых скал. Несколько простеньких домов словно бы вросли в коричневую песчаную почву. Мужчины в ярких одеждах терпеливо брели вслед за волом, а женщина в красной тунике стояла, согнувшись, на небольшом клочке земли перед домом. В край скалы врезалась узкая, извилистая тропинка. Пока мы ехали из Хорога, на афганской стороне нам повстречался всего один автомобиль, им оказался белый джип с логотипом международной гуманитарной организации.

Название расположенной на другой стороне реки деревни Ишкашим звучит так же, как и на таджикской стороне. Два городка разделяет между собой не только река, но и целое столетие. На другую сторону реки ведет мост, а раз в неделю здесь проводится общий рынок. Однако, помимо этого, бывшие когда-то единым целым две народности больше никак между собой не контактируют.

Я поднимаюсь и иду вдоль реки. Мой взгляд падает на остатки от пикника и разбитые водочные бутылки, минуя которые я продолжаю свой путь по прямым, упорядоченным улицам Ишкашима. На главной улице расположено удивительное количество государственных зданий, в особенности если учесть тот факт, что население города составляет всего две тысячи человек. Здесь находятся городское правление, культурный и медицинский центры, а также различные административные постройки. Вероятно, для советского правительства представлялось особо важной задачей строительство социалистического рая именно в этом месте, на задворках империи, где наиболее сильно заметен контраст. Перед невысоким зданием городской управы до сих пор стоит бюст Ленина. Заметив, что я остановилась, чтобы его рассмотреть, ко мне подошел пожилой, сгорбленный мужчина.

– Это Владимир Ильич Ленин, – произносит он на прекрасном русском. – Наш любимый Ленин, – добавляет он торжественно, положив руку на голову коммунистического лидера.

Прямо напротив Ленина, будто бы для баланса, кто-то повесил гигантский плакат с изображением президента Таджикистана Эмомали Рахмона.

На обратном пути в отель я прохожу мимо школы. На школьном дворе учащиеся делают гимнастику, а энергичный учитель следит за тем, чтобы ребята делали достаточное количество отжиманий. Все мальчики в белых рубашках и черных брюках, девочки в белых блузках и черных юбках – обычай, прочно укоренившийся в некоторых республиках бывшего Советского Союза.

Школ и учителей здесь не хватает, и многим детям, вместо того чтобы ходить в школу, приходится стеречь коз. Ваханский коридор во все времена был мирной частью Афганистана, которой не касались ни войны, ни Талибан, но в последние годы тут удалось обосноваться талибам. Люди в Таджикистане стали бояться, что произойдет после того, как здесь появятся американцы и другие силы НАТО. Попытаются ли талибы пересечь реку? Кто сможет их остановить, если возникнет необходимость?

Страна у подножия солнца

Высоко на Памирском плато, в окружении почти неземных ландшафтов, состоящих из бесплодных, округлых скал и небольших озер с водой невообразимой голубизны, находится деревня Булункуль. Здешняя земля имеет множество оттенков: некоторые склоны зеленые, другие синеватые, кое-где почва красная, как ржавчина, или золотистожелтая. В этом лунном ландшафте в самом конце дороги обосновалось 46 семей, 407 душ, которые живут без мобильной и интернет-связи, за десятки километров от ближайшей деревни.

Меня поселили у директора школы, в ее домике для гостей. Несмотря на пронизывающий ледяной ветер и крайне скудный вид окрестностей, люди в Булункуле широко улыбались: в дальнем краю небольшой деревеньки вовсю шла подготовка к свадьбе. На импровизированной открытой кухне наперегонки рубили мясо и лук полупьяные мужчины.

– Булункуль самое холодное место на всей территории Таджикистана, – похвасталась директор школы. – Рекордная температура составляет минус 53 градуса!

– Как же люди выживают тут в зимний период?

– Мы к этому привыкли. Просто надеваем пальто.

Хотя Памир занимает более трети территории Таджикистана, здесь проживает всего несколько сотен тысяч человек. Это вполне объяснимо, ведь климат Памира с его длинными, холодными и снежными зимами считается одним из самых жестких в мире. Почва здесь неплодородная, и местность редко заселена. Большая часть плато расположена на высоте от трех до пяти тысяч метров над уровнем моря, ее окружают высочайшие в мире горы. Здесь, в разреженном горном воздухе, в особенности во время резких подъемов, многие путешественники получают высотную болезнь, ведь Памир не без оснований носит название Крыши Мира. Вот как описывал свой трудоемкий поход Марко Поло, которому довелось пересекать плато на пути в Китай в XIII в.: «В течение этих двенадцати дней нам не попалось ни единого поселения, ни растительности – повсюду только пустыня. Собираясь сюда, путешественник должен захватить с собой все, что может ему пригодиться. Из-за большой высоты и холодов сюда не залетают птицы, и можно сказать даже, что и огонь в этой местности не горит так ярко и не выделяет столько же тепла, как в других местах, что не позволяет качественно приготовить здесь пищу»[9].

Так как ни коровы, ни козы, ни овцы не могут выдержать здешнего сурового климата, то большинство крестьян живет за счет разведения яков. Архары, или бараны Марко Поло, адаптировались к бесплодной местности, но кроме них здесь обитает не так много диких животных. Этот вид барана был назван в честь Марко Поло, который первый дал ему описание: «Они обладают рогами, длиной по меньшей мере в шесть ладоней. Из этих рогов пастухи производят чаши, из которых можно есть; помимо этого рога используют для построения ограждений, внутри которых пастухи располагаются на ночлег вместе со своим скотом». На сегодняшний день горные бараны Марко Поло находятся на грани исчезновения. Туристы, которые все равно продолжают на них охотиться, теперь должны раскошелиться как минимум на $ 25 000 за одну экспедицию.

Нет ни одного человека, который бы знал, что на самом деле означает слово «Памир». Название появилось в китайских описаниях путешествий еще в 600 г. до н. э., а затем снова в записках Марко Поло в XIII в. Согласно одной из версий, это слово происходит от древнего персидского «бум-ир», или земля арийцев. Некоторые западные исследователи XIX в. поддерживали эту версию, полагая, что Памир, вероятно, был колыбелью арийской расы, так как многие из его жителей не похожи на других азиатов, обладая высоким ростом, голубыми глазами и светлыми волосами. Согласно другой версии, название происходит от «Паи-мир», что означает страна у подножия горных вершин. Третья версия заключается в том, что название происходит от турецкого слова, обозначающего пустыню или плато. Наиболее поэтическая версия – что слово происходит от древнего персидского термина «Па-и Мехр», страна у подножия солнца.

Для того чтобы полностью увидеть весь Булункуль, понадобилось совсем немного времени. Деверь школьного директора, мужчина высокого роста, вызвался показать мне школу. Как и большинство домов в деревне, она была построена в 1950-е годы. Коммунисты и здесь проявили изрядную активность, несмотря на то что Булункуль была одной из самых дальних деревень Памира, считавшегося в свою очередь одним из самых отдаленных районов Советского Союза. Помимо школы они построили метеостанцию, которая зарегистрировала в этих краях самую низкую температуру в Таджикистане. Как и во всех остальных местах, жителей организовали в колхозы, а для более эффективной эксплуатации сельского хозяйства снабдили современным оборудованием, произведенным на советских тракторных заводах. После распада СССР отсюда уехали все русские, а вместе с ними исчезли технические знания и доступ к оборудованию и запасным частям. Осталось только местное население, успевшее позабыть, как по старинке можно обрабатывать землю. Теперь всему этому нужно было учиться заново.

Классы были маленькими, в каждой комнате стояло по четыре-пять парт, на стенах в коридоре висели плакаты различных гуманитарных организаций.

– Дети получают школьные обеды от продовольственной программы ООН, – пояснил деверь. – Они также поставляют нам муку, масло и картофель. Здесь очень трудно что-то выращивать, потому что мы находимся слишком высоко над уровнем моря. Наши яки дают нам мясо, йогурт, масло, молоко, одежду, а все остальное приходится привозить издалека.

Он показал мне небольшую теплицу, где из стоявших длинными рядами банок торчали кустики помидоров.

– Этот парник мы получили от другой организации, так что теперь у нас есть и помидоры, и огурцы. – Наморщив лоб, он слегка задумался. – Возможно, это был Фонд Ага Хана, точно не могу вспомнить.

– Ага Хана? – Я вопросительно посмотрела на него.

– Да, тот самый, что является нашим религиозным лидером. Здесь, на Памире, мы не сунниты, как таджики, а исмаилиты. Это ветвь шиитского ислама. Наш лидер, Ага Хан, живет в Швейцарии, и у него много денег. Его фонд оказывает помощь и тем, кто проживает в Ваханской долине, и нам здесь, на Памире, всем, чем только можно: деньгами, школами, здравоохранением, строительством дорог… без их помощи невозможно было бы выжить. Государству все равно.

– А исмаилиты придерживаются строгой ветки ислама?

– Совсем нет! – Деверь захохотал так громко, что вынужден был даже прикрыть рот рукой. – Другие мусульмане молятся пять раз в день, но мы делаем это всего раз или два. Этого достаточно. По причине суровости нашего климата мы даже не постимся в период Рамадана. Как можно находиться в горах целый день под палящим солнцем без еды и питья? Кроме того, Ага Хана интересует образование. Он говорит, что это и есть ключ ко всему. Особенно для девушки важно иметь образование, чтобы потом получить работу, а не просто сидеть дома с детьми. Мы, исмаилиты, современные мусульмане!

Ближе к вечеру, когда яки были подоены и отправлены в стойла, масло замешано, а йогурт поставлен скисать, директор школы смогла уделить мне время для разговора. Она все время улыбалась, и ее улыбка освещала всю комнату. В отличие от большинства встреченных мною в деревне людей, она выглядела моложе своих лет. Говорила она нежным и мягким голосом, почти шепотом, хотя бормотанием это тоже не назовешь. Кто-то мне сказал, что даже после назначения нового учителя ученики всегда просили ее остаться у них. И при этом она редко отказывала.

– Мне не нравится город, – поделилась она. – И моим детям тоже. Пробыв в городе всего неделю, они стали проситься обратно. Им не хватает свежего воздуха, природы, свежей домашней стряпни. Здесь мы делаем все сами, ничего не покупаем. Людям помогают выжить их яки и рыба в озерах. Здесь не так много работы, поэтому большинство молодежи уезжает на пару лет в Россию, чтобы немного подкопить. А затем они снова сюда возвращаются. – Она улыбнулась теплой улыбкой.

– Разве это не трудно для женщин и детей, которые остаются здесь совсем одни? – поинтересовалась я.

Директор школы была самым позитивным человеком, встреченным мной за всю поездку, однако я почувствовала, что верю ей с трудом. Куда бы я ни поехала, я повсюду слышала либо жалобы о бытовых проблемах, либо подневольное славословие в адрес диктатуры, как это было, например, в Туркменистане. Да и разве могла жизнь быть настолько идиллической в этом месте, в трех тысячах метрах над уровнем моря, на расстоянии множества километров до ближайшей деревни, с землей, на которой ничего не растет, со снежными зимами, где термометр опускается до отметки минус 50 градусов?

– Да это не так уж сложно, – возразила с улыбкой директор школы. – У нас здесь все друг другу помогают. К примеру, когда прошлой зимой мой муж уезжал на пять месяцев, мне все соседи помогали по хозяйству, гостей принимать и по разным подобным делам.

– Можно сказать, что вы живете как истинные коммунисты?

Она кивнула и рассмеялась.

– Я все время работаю, – добавила она. – Если выдается свободные четверть часа, то использую их для шитья или вязания. Отдыхаю, только когда сплю. По воскресеньям занимаюсь стиркой. Времени на телевизор совсем не остается, но это не так уж и важно. Я люблю работать.

Сама она родом из далекой деревни на западе Памира, а в Булункуль переехала 17 лет назад сразу после замужества.

– Мужа мне подыскали родители, – объяснила она, – У нас здесь так принято.

– А вы им довольны?

– О, да! – Она широко улыбнулась, снова осветив все вокруг. – Но даже если бы я не была им довольна, то все равно бы с ним осталась. Для нас, исмаилитов, первый брак является единственным. Если уж первый разваливается, то что тогда говорить о втором или третьем?

Позже она вызвалась провести меня на свадебное торжество на краю деревни. В переполненном зале уже толпилось множество народа и вовсю играла музыка. Закрыв уши, дети заходились в рыданиях. Рядом со мной пристроился юноша в кожаной куртке и сообщил мне, что недавно развелся и теперь ищет себе новую жену.

Никто в Булункуле не следовал установленным президентом свадебным правилам, и пиршество длилось до самого утра, но мы решили уйти оттуда пораньше. Музыка продолжала звучать в ушах, пока мы спешили к дому школьного директора, избрав самый короткий путь через деревню. Ночь была безлунной; было так темно, что нам едва удавалось разглядеть приблизившуюся к нам стену дома. Внезапно моя хозяйка остановилась.

– Смотрите, – сказала она, подняв голову вверх. – Ну разве не красота?

Я взглянула на небо. Никогда раньше я не видела такого количества звезд, как здесь, на Крыше Мира. Разбросанные по черному ночному небу, они были подобны светящимся песчинкам.

* * *

После длительной зимовки на Памирском посту, первом русском военном форпосте на Памире, капитан Серебренников заскучал. Летом 1894 г. он изложил свою печаль в дневниковой записи:

«Мы все были внутренне истощены в этой огромной монотонной стране, которая могла бы быть идеальной для пессимиста, если бы зачем-то ему вообще понадобилась. На самом деле сложно себе представить более меланхоличную картину, чем пессимист, проводящий время на Памире за чтением Шопенгауэра. Эта безнадежная страна»[10].

Еще долгое время после того, как Таджикистан уже приобрел независимость, вплоть до 2005 г., русские солдаты оставались тут, помогая охранять границу с Китаем. Когда после столетнего пребывания здесь они наконец покинули страну, то вместе с ними для местных жителей исчезла выплата регулярных месячных зарплат, а заодно и последняя надежда на будущее для жителей Мургаба, как теперь называется Памирский пост. Расположенный прямо на Памирском плато, в 3650 м над уровнем моря, Мургаб по сей день остается дырой, представляя собой невероятный контраст по сравнению с находящимся всего в нескольких часах автомобильной езды Булункулем. В Мургабе скопилось около 7000–8000 бедных, больных, страдающих от алкогольной зависимости жителей, да и живут они здесь только потому, что им больше некуда идти. Те, кто мог, уже давно уехали куда глаза глядят – в Душанбе, в Киргизстан, в Россию. Туда, где лучше, чем здесь.

Домишки в Мургабе невысокие и бедные. Редко какие из серых бетонных стен дождались покраски или побелки. Длинный ряд украшенных по-спартански коробочек вмещают в себя базар, торговые улицы и пивные. В этих же самых контейнерах с узкими скамейками, официантками с кислыми лицами и бутылками с прозрачной жидкостью находятся несколько городских кафе. После наступления вечера улицы заполняет голубоватый дымок от выбросов из множества генераторов. Нужно немало времени, чтобы этот дымок, смешавшись с автомобильной пылью, наконец осел. Женщины покрывают лица краями шарфа, чтобы защитить себя от токсичного воздуха. Когда они вот так передвигаются по городу, обмотанные ярко окрашенными полосками хлопчатобумажной материи с узкой прорезью для глаз, они напоминают ниндзя. И хотя до границы еще несколько часов, вы в некотором смысле уже в Киргизстане. Лица местных жителей отличаются от таджикских более мягкими, персидскими чертами, и ростом они гораздо ниже, чем гордый народ Памира. У них широкие, острые скулы и узкие монгольские глаза. Они – киргизы.

Сквозь толстый слой пыли и дыма не видно звезд. Темнота наступает довольно быстро, потому что уличного освещения здесь тоже нет. В вечернее время в Мургабе нет электричества, поэтому город и покрывает дым от генераторов, смешанный со зловонием дизельного топлива и бензина. Каждый должен заботиться о себе сам. Энергии от генераторов недостаточно для зарядки мобильника или работы электроприборов, но ее хватает на матовый свет от лампочек без абажуров, горящих внутри домов.

– Я хочу как можно скорее перебраться в Киргизстан, – бормочет Ибрагим, хозяин единственного в городе дома для постояльцев, где я остановилась. – Здесь нет будущего.

На этот вечер назначена свадьба племянницы Ибрагима, и, не успев опомниться, я уже в числе приглашенных гостей. Меня приводят в длинную комнату. Вдоль стен, тесно прижавшись друг к другу, сидят люди. Женщины в платках на головах сидят по одну сторону, а мужчины в высоких белых войлочных шляпах – по другую. На большом куске материи посреди комнаты разложена еда в совершенно немыслимых количествах: сотни круглых караваев хлеба, небольшие вазочки с разнообразными салатами, джемы, фрукты и соки. Вскоре на пороге появляются хозяева, держа в руках гигантские блюда с пловом. Затем по кругу пускают суп. После того как суп съеден, появляются огромные миски с бараньим жиром. Еда подносится молча и съедается также в полнейшей тишине. Когда наконец опорожняются миски с жиром, вносят новые блюда продолговатой формы, заполненные до краев бараниной. Присутствующие накладывают себе большие горки мяса, после чего по кругу пускается тарелка с домашним маслом. Гости зачерпывают себе щедрые порции, располагая масло рядом с мясом. Девушка, что сидит рядом со мной, не разрешает мне передавать дальше масленку, прежде чем я не положу себе большой кусок сливочного масла.

– Не думаю, что смогу съесть столько масла, – шепчу я.

Молодая женщина только смеется. В комнате она единственная таджичка, на которой нет платка. Она шепотом сообщает мне, что она – лучшая подруга невесты. Сама она не замужем несмотря на то что ей уже 30 лет, но скоро наступит и ее черед, говорит она. Свадьбу назначили на ноябрь. Я ее поздравляю, но она только грустно качает головой.

– Сама я выучилась на медсестру, а у него вообще нет никакого образования, – шепчет она. – После свадьбы я должна буду переехать в Ишкашим в дом свояка.

– Почему бы тебе не остаться с мужем?

– Как только я забеременею, он вернется в Россию.

– Но ведь он будет часто тебя навещать?

Она качает головой.

– Ну тогда, по крайней мере, у тебя будет свобода, – говорю я, пытаясь ее утешить. – Я имею в виду, после того как твой муж уедет в Россию.

Она снова качает головой, порывисто и уверенно.

– За мной будет приглядывать его брат. Я знаю, что мне будет тяжело и одиноко. Моим родителям он не нравится – они считают, что он слишком много пьет. Но у него хороший характер. Он хороший человек. Здесь не так легко найти хорошего мужчину.

– Но почему ты решила выйти замуж за мужчину, который постоянно находится в России?

– Так ведь других здесь нет.

– А ты не можешь тоже переехать в Россию?

– Нет, мы не можем вместе уехать, ведь здесь должен же кто-то оставаться.

В комнату входит юноша, держа в руке стопку полиэтиленовых пакетов. В удивительно короткое время груды мяса и сливочного масла исчезают в мешках. Кроме того, в них исчезает и вся оставленная на коврике еда. Гости поднимаются со своих мест и уходят, держа в каждой руке по пластиковому пакету.

Ранним утром следующего дня повторяется ритуал с такой же обильной пищей и таким же количеством блюд, но уже в другом доме. На этот раз угощают соседи. Когда я там появляюсь во второй половине дня, пир еще в самом разгаре. Нужно должным образом устроить прием для семьи жениха, его одноклассников и коллег. В некоторых киргизских семьях такие пиры могут продолжаться по нескольку недель подряд, каждый раз с участием все новых гостей: друзей, знакомых, старых и новых соседей, близких и дальних родственников. Каждому нужно оказать честь.

Объевшись хлебом, сладостями, пловом, напившись вдоволь зеленого чая, я бухаюсь на сиденье машины. Когда Эргаш заворачивает на M41, Памирское шоссе, направляясь к границе с Киргизстаном, джип поднимает за собой клубы пыли, похожие на хвост. В самой верхней части моего рюкзака лежат четыре пластиковых пакета, доверху заполненные отменной бараниной и свежайшим взбитым маслом.

Давайте вместе бороться с коррупцией!

Плоскогорный запыленный пейзаж прорезает забор – колья двухметровой высоты, расположенные на расстоянии трех метров друг от друга. Между кольями вдоль и поперек протянута колючая проволока тщательно продуманной конструкции, сквозь которую даже лиса не проскользнет. Этот педантичный забор из колючей проволоки простирается на многие тысячи километров. Сколько же трудов было положено на то, чтобы его построить! Кол за колом, метр за метром, 4000 м в высоту, с суровым памирским ветром в спину и застилающей глаза клубящейся пылью пустыни. Самое позорное в том, что, когда в конце 1980-х забор уже построили, было решено создать зону безопасности между Советским Союзом и китайской границей протяженностью в 50 км. За несколько лет до развала Союза советские власти все еще строили для вечности, предметом их болезненной заботы было фиксирование и герметизация каждого метра границы, причем по большей части не для того, чтобы удерживать на расстоянии чужестранцев, а для того, чтобы запирать изнутри свой собственный народ.

Сам внешний вид этого тщательного бастиона безопасности вызывает в памяти одну интересную цитату польского международного журналиста Ричарда Капуша из его крупной работы «Империя»: «Площадь империи составляет более 22 млн км^2, а ее границы на суше, простираясь на 42 000 км, превышают длину экватора; в тех местах, где это технически возможно, границы защищены плотной сеткой из колючей проволоки […], а так как колючая проволока из-за плохого климата быстро разрушается, то несколько сотен, даже тысяч километров подлежат срочной замене, чтобы никто не смог оттуда выйти. Можно предположить, что значительная часть советских металлургических предприятий заняты изготовлением колючей проволоки. […] Если вы перемножите все это на количество лет существования советской власти, то несложно будет ответить на вопрос о том, почему в магазинах Смоленска или Омска так сложно приобрести мотыгу или молоток, не говоря уже о ножах или ложках: все это из-за дефицита сырья для их производства, ведь все материалы идут на изготовление колючей проволоки. Да и не только это! Тонны проводов нужно перевозить кораблями, поездами, вертолетами, верблюжьими и собачьими упряжками в самые дальние концы империи, в самые недоступные ее уголки, а затем все это выгружать, выкатывать, вырезать и делать сборку. […] Можно легко вообразить себе как проходят звонки из Москвы, адресованные подчиненным по всей стране; эти звонки всегда наполнены бдительностью и никогда не дремлющей заботой, которую можно выразить одним вопросом: у вас теперь достаточно надежное ограждение? Поэтому люди (к счастью, не все) на многие годы бросали строительство домов и больниц, ремонт систем водоснабжения, канализации и электропроводки, которые постоянно трещали по швам. Вместо этого они, и внутри и снаружи, на местном и на государственном уровне, были озабочены только тем, как бы получше оградить свою империю колючей проволокой»[11].

Теперь из Москвы больше никто не звонит, и забор разваливается на части. В некоторых местах колючая проволока разрезана на куски, в других разбиты и широко распахнуты ворота. По-видимому, власти Таджикистана уже отказались от попыток отваживать пришельцев и удерживать внутри собственный народ. Возможно, во многих отношениях в былые времена, когда из Москвы приходили приказы, сваи и колючая проволока, жизнь была проще. Сейчас страна еще как-то держится благодаря черным заработкам рабочих-мигрантов, которые, кстати, тоже выдает Москва.

Точка таджикской границы в Киргизстане представляла собой настолько скромное зрелище, что сначала мне показалось, будто это очередной контрольно-пропускной пункт. Сонная собака-ищейка для поиска наркотиков равнодушно понюхала колеса нашей машины. Пограничники жили в маленькой хижине, где было место только для четырех двухъярусных кроватей и стола, за которым сидели трое солдат и играли в карты. Увидев меня, они разбудили четвертого, который спустился с верхней койки, оделся и достал две простые тетрадки. Пока молодой солдат аккуратным почерком записывал мои паспортные данные, меня пригласили присесть на краю кровати (в комнате не было ни одного стула) и угостили остывшим чаем.

– Как долго вы здесь? – поинтересовалась я.

– Два года, – мрачно ответил он.

Как только мы перебрались на другую сторону, ландшафт поменялся. Земля вокруг нас была зеленее, а на склонах холмов – краснее. Пики были покрыты сверкающим снегом.

Киргизская пограничная станция была куда лучше. С другой стороны шлагбаума стояло около пяти-шести совершенно новых кирпичных домов. Эргаш, мой шофер, нетерпеливо просигналил, но шлагбаум нам никто не открыл. Вокруг не было ни души. Только когда я вышла из машины и пешком перешла через шлагбаум, все неожиданно оживилось. Приковылял толстый сборщик налога и потребовал показать паспорта и водительские права. Эргаш положил в паспорт киргизскую двухсотку, что составляет около 25 норвежских крон, и передал его жирному мытарю. Тот взял купюру и вернул ему паспорт.

– Я здесь каждую неделю проезжаю, поэтому нужно сохранять с ними хорошие отношения, – объяснил Эргаш на английском, чтобы таможенник его не понял.

Нас направили на паспортный контроль. На входе висела наклейка с надписью: «Давайте вместе бороться с коррупцией и работать на улучшение Киргизстана!». За большим старомодным компьютером сидел инспектор. Мы протянули ему наши паспорта, и он начал их задумчиво листать. Увидев купюру в паспорте Эргаша, он неожиданно засуетился. Сначала положил паспорт на колени, чтобы под столом он оказался вне поля зрения. Затем во всеуслышание заявил, что мне лучше подождать в машине, пока он будет записывать паспортные данные. Это займет всего пять минут.

– Он волновался, чтобы туристы не стали свидетелями взятки, – сообщил мне Эргаш, вернувшись через пять минут. – Я заверил его, что ты ничего не видела.

– А деньги он взял?

– Ну конечно.

После того, как три банкноты исчезли в трех разных карманах, нам разрешили проехать через открытый шлагбаум в Киргизстан, единственную более или менее свободную и демократическую страну в Центральной Азии, в которой народ поднял восстание и дважды отправил действующего президента в отставку. Это также единственная страна, где западным туристам не нужны визы.

Эта сторона границы определенно отличалась от других. Разница была очевидна с самого начала, но мне понадобилось несколько дней, чтобы уловить суть этого различия. Вернее того, чего там не хватало.

Миг свободы

Киргизстан – единственная из постсоветских стран Центральной Азии, в которой действующий президент добровольно оставил свой пост. Помимо этого, страна побила рекорд по Центральной Азии по количеству президентов, хотя этот список и нельзя назвать слишком длинным. В Казахстане и Узбекистане у руля власти по-прежнему находятся руководители, изначально назначенные Горбачевым. Разумеется, они уже успели поседеть, их лица покрылись глубокими морщинами, однако, если верить результатам выборов, их поддерживает подавляющее большинство населения.

Что касается иерархии свободы и демократии, то во всех отношениях крошечный сосед Казахстана сверкает иными красками, чем близлежащие страны: Киргизстан наиболее свободная и демократическая страна Центральной Азии, здесь самая свободная пресса в регионе, а что касается экономических свобод, то эта небольшая горная держава входит в список ста лучших в мире, далеко обогнав своих авторитарных соседей. Вдобавок во всему Киргизстан – это единственная страна в Центральной Азии, которая ввела у себя парламентаризм, ограничив таким образом президентскую власть. Во всех остальных «станах» правит монархия, в лучшем случае просвещенная.

Возможно ли вообще на уровне ощущений почувствовать свободу? А может, здесь дышится по-другому? Думаю, что вряд ли возможно почувствовать свободу, ведь она по большому счету никак себя не проявляет. Замечаешь, собственно не саму свободу, а отсутствие страха. Люди не понижают голос, критикуя власть. Им не приходится озираться, когда с их уст срывается небрежные комментарии по поводу правительства. Тут народ смеется над политиками, в открытую отпуская шуточки даже о самом президенте. Кажется, будто ничто здесь не свято. Первый киргиз, которого я встречаю, по имени Убраим, хвастается своей коррупционностью. Посмеиваясь, он говорит мне, что, будучи владельцем двух супермаркетов, умудряется вдобавок получать пособие по безработице. Он, правда, заверил меня, что идея принадлежала не ему, ее предложил работник отдела социального обеспечения. По их договоренности, Убраим в течение десяти месяцев будет получать пособие, а последние два соцработник оставит себе в качестве вознаграждения. Беспроигрышная ситуация для обеих сторон. На пособие размером в 400 норвежских крон в месяц, разумеется, не разбогатеешь, и, к счастью, Убраим от него не зависит. В настоящее время индекс коррупции также единственная категория, по которой Киргизстан стоит ниже остальных своих соседей: из 177 стран страна занимает 150-е место, уступая Казахстану и России, но все же находится выше Туркменистана и Узбекистана, которые обычно держат пальму первенства в большинстве подобных исследований.

Столица Бишкек до сих пор носит печать России. Здесь редко попадаются платки и практически не встретишь ни одной белой войлочной шляпы; большинство населения выглядит современно и ходит в джинсах, кроссовках и модных во все времена кожаных куртках. Повсюду на улицах наряду с киргизской слышна русская речь. В 1950-е годы Киргизстан находился в том же положении, что и Казахстан: киргизы составляли всего 40 % населения, представляя, таким образом, меньшинство в своей собственной стране. Первые украинские и русские поселенцы появились в киргизских степях в конце 1800-х, поэтому в советские времена здесь проживало почти такое же количество русских и украинцев, как и киргизов. После распада Союза многие из них уеха ли на Запад, так что теперь численность киргизов составляет более 70 % от всего населения. На сегодняшний день в Киргизии проживает менее 370 000 русских, большинство из них – в Бишкеке.

Бишкек – самая зеленая столица во всей Центральной Азии. Талая вода с окрестных гор обеспечивает свежей влагой множество городских парков и уличных деревьев, придавая городу дружелюбный, почти сельский вид. Эта столица переживала не слишком много перемен. Бродя по широким, тенистым улицам Бишкека, словно прокручиваешь пленку на несколько десятилетий назад. Кроме названия мало что поменялось: до 1991 г. город был назван в честь лидера большевиков по фамилии Фрунзе. После того как страна обрела независимость, город вернул себе один из вариантов старого имени, Пишпек, которое, по всей вероятности, происходит от киргизского названия, обозначающего ведро для кобыльего молока – кумыса. Если вернуться обратно к согдийскому языку, слово Пишпек, скорее всего, озна чало что-то вроде «город у подножия горы». И хотя в этом вопросе у экспертов по этимологии имеются кое-какие расхождения, именно оно дает наиболее точное описание местоположения города: позади высотных домов к небу тянутся величественные Тянь-Шаньские горы.

Переименование многих улиц создает большую путаницу для таксистов, так и не сумевших привыкнуть к изменениям за последние 20 лет: «проспект Ленина» стал «проспектом Чуй», «улица Правды» превратилась в «улицу Султана Ибраимова», «улица Карла Маркса» теперь носит название «улицы Юнисалиева» и т. п. Бишкек не имеет ничего общего с помпезным белым мрамором Ашхабада или холодным модернизмом Астаны, его также совершенно невозможно сравнивать с обедневшим Душанбе, который, по крайней мере, может похвалиться самым высоким флагштоком, сияющим новым президентским дворцом и библиотекой, настолько огромной, что во всей стране не хватило книг, чтобы заполнить ее полки. Бишкек имеет вид довольно простенькой столицы, которую отличают широкие улицы, массивная советская архитектура и открытые, просторные, одетые в цемент площади. За последние несколько лет между оставшихся с советских времен цементных построек то там, то здесь выросли турецкие торговые центры, неподалеку от которых солидные русские рестораны соревнуются с крутыми суши-барами. Красные агитационные флаги с лозунгами последних съездов партии уже давно сменила реклама косметических товаров и электроники, однако большую статую с изображением Ленина все же решили сохранить, ее просто перенесли на не столь заметное место, поставив позади Исторического музея.

Можно предположить, что количество экстравагантных зданий и мраморных фасадов обратно пропорционально демократическому развитию той или иной страны. Киргизстан – единственный из «станов», который умудрился не раскошелиться даже на новый президентский дворец. Президент и правительство страны заседает в «Белом доме», мастодонте советских времен, в архитектуре которого смешался брутализм и новый классицизм. 24 марта 2005 г. его взяли штурмом возмущенные демонстранты.

Как и в Таджикистане, поначалу здесь все выглядело довольно многообещающим. Первые выборы 1990-х были относительно открытыми и свободными. И хотя квалифицированный кандидат в президенты был только один, в президентских выборах участвовало по меньшей мере несколько партий, которым было позволено баллотироваться в парламент. В 1987 г. во время выборов на первый срок в Верховный Совет Киргизской Советской Социалистической республики первый президент Киргизстана Аскар Акаев отличался от своих коллег в соседних странах сразу по нескольким важным пунктам: по образованию он был не инженером, а физиком, и за ним не тянулась длинная политическая карьера. В первый раз он довольно тепло отзывался о демократии и открытости, но по прошествии лет разрыв между теорией и практикой становился все сильнее, а результаты выборов – все более подтасованными.

А тут еще грянули экономические проблемы. В советские времена три четверти общего бюджета Киргизстана приходилось на субсидии из Москвы. За исключением сельскохозяйственной продукции и добываемого в шахтах золота, которое теперь попало в руки канадцев, Киргизстан не занимался существенными экспортными поставками. В течение нескольких лет независимости внешний долг вырос больше, чем внутренний валовой продукт. Одновременно с этим повысились цены, а зарплата уже не успевала за инфляцией. Когда в 2005 г. Акаев попытался внести в основной закон поправку, позволяющую ему быть переизбранным на четвертый срок, это стало последней каплей. В президентский дворец и в несколько правительственных зданий в Бишкеке ворвались разъяренные демонстранты, а затем под их власть попали все ключевые административные здания на юге страны. Акаев с семьей бежали в Москву, где им предоставили политическое убежище.

Весной во всем Киргизстане цветут дикие тюльпаны, именно поэтому восстание получило название «Тюльпановой революции», по аналогии с грузинской «Розовой революцией» 2003 г. и «Оранжевой революцией» на Украине в 2004 г. Впоследствии были найдены секретные дневники и документы, подтверждающие коррумпированность правительства Акаева: подробные прайс-листы указывают на то, что стоимость одного парламентского места составляла 30 000 долларов США, а, например, за посольскую должность в развитой западной стране пришлось бы выложить целых 200 000 долларов.

К сожалению, его преемник Курманбек Бакиев оказался ничем не лучше своего предшественника, скорее наоборот. Он тут же поставил некоторых членов своей семьи на ряд ключевых позиций в стране. В период президентства Бакиева немало депутатов из оппозиции и журналистов были убиты при загадочных обстоятельствах. Коррупция продолжалась как и прежде, не давая населению никакой передышки. В 2010 г. цены на отопление и электроэнергию выросли более чем вдвое. Когда власти в апреле того же года арестовали некоторых оппозиционных политиков прямо во время запланированных общественных собраний в Талассе, Нарыне и Бишкеке, народ понял, что с него хватит. 7 апреля разгневанные демонстранты опять отправились на штурм Белого дома. На этот раз во время боевых действий погибло 87 человек. За свой приказ открыть огонь по демонстрантам бывший президент и его брат, Януш Бакиев, впоследствии были заочно приговорены к пожизненному заключению. Семья Бакиева в настоящее время находится в Беларуси, где они получили политическое убежище.

Чтобы избежать ситуации, при которой следующий президент стал бы еще хуже, чем два предыдущих, Киргизстан первым во всем постсоветском пространстве Центральной Азии ввел у себя в правлении систему парламентаризма, обязав президента подчиняться парламенту и премьер-министру и при этом иметь ограниченную власть. После Бакиева на должность президента временно попала женщина, Роза Отунбаева, которая занимала президентское кресло вплоть до новых выборов 2011 г. Она покинула его точно в установленный срок, став, таким образом, не только первой женщиной-президентом во всем регионе, но и первым президентом Центральной Азии, добровольно покинувшим свой пост.

Среди пяти «станов» только в крошечном Киргизстане народ поднялся в знак протеста против властей и свергнул действующего президента. И не один, а целых два раза. Почему же это произошло именно здесь? А может быть, более актуален вопрос: почему это не произошло ни в одной из соседних стран? Одно из наиболее доступных объяснений – бедность. Перевороты имеют самую плодородную почву в бедных странах или в странах, где большая часть населения живет в бедности. Изначально движущей силой русской революции была обида, связанная со значительными различиями между богатыми и бедными, и точно так же как за Оранжевой революцией и Арабской весной здесь стояли бедность и факторы, связанные с ростом стоимости жизни.

Киргизстан – одна из самых бедных из бывших советских республик. Более трети населения здесь проживает за чертой бедности. Точно так же, как и Таджикистан, страна полностью зависит от доходов трудовых мигрантов в России. И хотя эту нужду нельзя назвать беспросветной, бедность здесь проглядывает повсюду, как, например, на импровизированных барахолках на тротуарах, где пенсионеры торгуют своими немногими ценностями. Здесь встретишь и подсвечник, и старую вазу, и парочку непрочитанных книг. Некоторые просто сидят, поставив перед собой стаканчик подсолнуховых семечек или засаленные весы, на которых они предлагают прохожим взвеситься всего за каких-то 50 эре[19].

И Туркменистан, и Казахстан имеют большие запасы нефти и газа. Здесь высший класс утопает в деньгах, однако есть возможность подняться и у среднего класса. Таджики, понятное дело, боятся, что в их стране вновь воцарятся война и хаос, поэтому большинство готово снова и снова голосовать за своего президента. Им приходится мириться с коррупцией, кумовством и находящейся на грани краха экономикой до тех пор, пока президент стабилен. До тех пор, пока в стране мир. Узбекистан, сосед Киргизстана на востоке, также беден, однако богаче, чем Киргизстан, и, чтобы удержать власть, президент там не побрезгует ничем. Находясь почти на одном уровне с Туркменистаном и Северной Кореей, узбекский режим один из самых репрессивных. В данном случае здесь играет роль способность и готовность правительства прибегнуть к насилию. Первый президент Киргизстана Акаев запретил расстреливать участников демонстрации в Бишкеке. Его преемник не был столь принципиален: увидев, что сражение проиграно, он дал волю насилию. Узбекский президент, напротив, один раз уже применял против демонстрантов танки и автоматическое оружие и вряд ли подумает дважды, прежде чем повторить это снова.

Несмотря на то что по постсоветским странам Центральной Азии путешествовать намного безопаснее, чем по большинству европейских стран (не в последнюю очередь благодаря огромному количеству полицейских повсюду), вас все же предостерегают от ночных прогулок по Бишкеку. Преступность растет, все чаще случаются грабежи и нападения.

Как-то вечером, собираясь сесть в такси, чтобы поехать в гостиницу, я, к своему удивлению, увидела, что за рулем сидит девушка. Вероятно заметив мою реакцию, она пустилась в пояснения:

– У меня четверо детей, родители умерли, и мужа тоже нет. Имею диплом преподавателя, но на учительскую зарплату в 150 долларов в месяц здесь не прожить, по крайней мере, четверо ртов не прокормить уж точно. Поэтому лучше рискнуть, сев за баранку такси, хотя клиенты могут попасться любые, особенно в ночное время…

Пройдя несколько метров от такси до входа в отель, я наконец поняла, чего здесь не хватает. Пробыв в Киргизстане уже более недели, я до сих пор еще не знаю, как выглядит нынешний президент страны Алмазбек Атамбаев. Стены домов в Бишкеке были обклеены вывесками с анонсами фильмов и рекламой косметики. Те несколько мужчин, которым было выделено место на стене, были загорелыми, мускулистыми, с блестящей белой улыбкой рекламы зубной пасты и широкими маскулинными плечами под брендовой одеждой.

Не плачь, теперь ты мне жена

19-летняя Мариам так радовалась за свою подругу, когда та, примеряя наряды, готовилась к предстоящей помолвке. День свадьбы был уже назначен, а Мариам была приглашена на роль подружки невесты. Она не очень хорошо знала жениха, но у подруги был такой счастливый вид, которого она никогда у нее раньше не замечала, и это было самое главное. Ровно год назад Мариам переехала из маленькой деревни в Бишкек изучать немецкий язык. Там она влюбилась в однокурсника, и они стали встречаться, но оба решили, что думать о женитьбе еще рано. Мариам осталось четыре года, чтобы закончить учебу, по окончании которой она планировала переехать в Германию.

Когда Мариам пришла на свадьбу, будущий муж подруги пригласил ее пойти с ним прогуляться. Оказавшись на тротуаре, он пригласил ее сесть с ним в машину. За рулем был один парень из деревни, с которым Мариам была слегка знакома.

– Я отвезу тебя домой к моим родителям, – сказал жених подруги.

Сначала Мариам подумала, что это шутка, и попыталась рассмеяться. Жених подруги тоже засмеялся, но тут, откуда ни возьмись, в дверях машины появилось пятеро его товарищей. Они толкнули Мариам в машину, вскочили внутрь и закрыли за собой двери. Машина тронулась с места.

До Мариам стало медленно доходить, что сейчас что-то произойдет. Она поняла, что ей следует действовать быстро, пока они еще находятся в пределах города. Когда они остановились на красный свет, ей удалось каким-то образом выскочить из машины, и она что было духу помчалась к притормозившей на остановке маршрутке и проскользнула внутрь. Гнавшиеся вслед за ней друзья жениха вытащили ее оттуда прямо на улицу. Мариам сражалась из последних сил, но при этом не плакала и не кричала. Нужно было избежать скандала. Она знала всех этих людей, ведь они выросли в той же деревне. Ведь они были ее друзьями.

На протяжении той долгой поездки на машине жених подруги прилагал все усилия, чтобы убедить Мариам. Он заявил, что он никогда не был влюблен в ее подругу и обручился с ней только ради того, чтобы быть ближе к Мариам. Он сказал, что любит ее и не может без нее жить. А еще он сказал, что если она с ним не останется, то он покончит с собой. Дальше посыпались угрозы, что в случае отказа выйти за него замуж он начнет ее преследовать и никогда не оставит в покое. Мариам испугалась. Но испугалась не того, что он с ней что-нибудь сделает, а того, что он может нанести себе увечья.

Так как свидетелей похищения оказалось немало, семью и друзей Мариам тут же оповестили о происшедшем. Когда они наконец добрались до семьи похитителя, там уже собрались все: родители, друзья, невеста. Рыдала мать. Рыдала Мариам. Рыдала невеста и умоляла ее вернуть его обратно в город.

– Я была тогда молода и на самом деле считала, что он покончит с собой, если я его брошу, – призналась Мариам.

С момента ее похищения прошло семь лет, и теперь ей уже двадцать шесть. На ее крупном угловатом лице нет ни морщинки. Сидя в красном велюровом спортивном костюме, она беседует со мной и одновременно кормит грудью свою пятимесячную младшую дочь. Говорить она сейчас может свободно, потому что в данный момент гостит у подруги, вдали от своей тещи и мужниных ушей, однако настоящее его имя она мне не сообщает. В целях безопасности. Да и вообще, вряд ли стоит об этом говорить.

Свадьбу сыграли только через месяц, но Мариам сразу, как это здесь принято, осталась жить с мужем и его родителями. За один-единственный день ее жизнь полностью изменилась: наступил конец ее учебе и городской жизни. Теперь она выходила замуж за жениха своей подруги, крестьянина, проживавшего в доме своих родителей.

Впервые в жизни Мариам так сильно плакала.

– Он утешал меня и говорил, что я не должна так убиваться, – рассказывает она. – Он был мил и терпелив. К счастью, со временем стало лучше.

Вместо того чтобы закончить образование и переехать в Германию, Мариам сейчас занимается сельским хозяйством. У мужа и его родителей во владении 15 коров, 100 овец, 50 кур и 15 гусей, так что заняться есть чем. У Мариам растут две маленькие дочки, и она мечтает родить еще двоих сыновей.

– Я считаю себя счастливой женщиной. Он оказался хорошим человеком. Пока у нас не появились дети, я часто думала о своей прежней жизни, но теперь больше о ней не думаю.

Она отнимает свою малютку от груди и смотрит на нее влюбленными глазами. Девочка недовольно хныкает, но при одном взгляде на нее лицо Мариам озаряется лучистой улыбкой.

– Надеюсь, что у моих дочерей будет именно та жизнь, которую они сами выберут, что они будут иметь хорошую работу и хорошую карьеру, – говорит она. – Я не хочу, чтобы они выходили замуж так рано, как я. Мне бы также очень хотелось, чтобы они сами выбрали себе мужей. Похищение невесты – это одна из традиций нашего народа, но это неправильная традиция.

В свое время была похищена и мать Мариам. Как-то раз после смены на заводе ее похитил коллега, который был на три года старше. Ее мать выплакала все глаза, но вынуждена была остаться вместе с будущим мужем, который впоследствии стал отцом Мариам.

– Возвращать обратно свою дочь после похищения считается позором, – поясняет Мариам. – Особенно если она больше не девственница. Если бы я не согласилась выйти замуж, это привело бы к скандалу. Для мужчин такое тоже непросто. Со своим бывшим парнем я после этого так и не встретилась. В прошлом году похитили девушку моего брата, и ей пришлось выйти замуж за похитителя, несмотря на то что она была влюблена в моего брата.

* * *

21-летняя Роза уже 3 года жила в Бишкеке, когда в один прекрасный вечер ее похитили по пути домой из косметического салона, где она работала. Ничего не было оставлено на волю случая: ее похитителю было известно, во сколько она заканчивает работу и по какой дороге возвращается домой. Он напал на Розу, когда та оказалась одна на темной, пустой улице. С этой целью он арендовал микроавтобус и взял с собой десять друзей из деревни. Силой затащив Розу в микроавтобус, друзья привязали ее к одному из кресел.

– Я тебя похитил, теперь ты будешь мне женой, – сообщил ей сидевший за рулем мужчина.

Роза была с ним едва знакома, он был из ее деревни, в которую она даже не собиралась возвращаться. Теперь, после смерти родителей, они с сестрой жили в городе, а деревня осталась где-то в прошлой жизни.

Люди в фургоне были слегка навеселе и во время многочасовой дороги к дому семьи мужа решили продолжить пиршество. По кругу пустили бутылку водки, настроение у всех было хорошее. Никого не беспокоила ни Роза, ни ее слезы. Когда они добрались до деревни, там уже стояла его бабушка, держа наготове в руках большой белый платок. Роза знала, что, если она подставит голову и позволит укрыть себя этим платком, это будет означать согласие. Вся семья уже нарядилась к свадьбе. Многие из гостей сели за стол и принялись за еду.

Но Розе замуж не хотелось. Ей было хорошо с сестрой в Бишкеке, она была вполне довольна своей жизнью. Кроме того, она не испытывала никаких чувств к похитителю. Он был совершенно не в ее вкусе, он был грубым и невоспитанным и был ей неприятен. Мужчина был на пять лет старше ее и работал строителем. Но тем не менее она все-таки позволила бабушке накрыть свою голову белым платком.

– Я была такой уставшей от слез, – поясняет Роза.

Она невысокого роста и в своем длинном черном свитере выглядит щеголевато. Ее круглое лицо обрамляет короткая стрижка.

Я не могу указать ее настоящее имя, она также настояла на том, чтобы наша встреча происходила в моем гостиничном номере, чтобы никто не мог подслушать наш разговор. Мы находились далеко, в маленьком провинциальном городке на западе страны, под сенью могучих Тянь-Шаньских гор. Здесь все друг друга знают, и любопытные уши можно встретить повсюду.

Она не пошла с ним в постель в первую ночь, они спали рядом в одной комнате. На следующий день зашел имам. Он зачитал отрывок из Корана и провозгласил никах, исламскую свадьбу. На следующую ночь, когда они стали мужем и женой, она уже спала с ним в одной постели.

Первый год был тяжелым. Роза не хотела жить с мужем или его родителями, но была уверена, что развестись с ним не сможет.

– Киргизы не любят разводов, – объясняет она. По ее щекам тихо катятся слезы. Она всхлипывает.

– Ты его любишь?

– Нет, но я к нему уже привыкла.

– А он тебе объяснил, зачем он тебя похитил?

– Сказал, что любит.

– И больше ничего не сказал?

– Ничего.

Незадолго до рождения своего первого ребенка Роза вместе с мужем переехала из дома родителей. Не сумев простить невестке, что весь первый год она всячески показывала им, что не хочет с ними оставаться, они плохо к ней относились. Сейчас старшему сыну уже шесть лет. А год назад у них родился второй ребенок, тоже мальчик.

– Когда у меня родился младший, я оставила всякую надежду когда-либо от него уйти, – делится Роза. – С тех пор я знала, что должна остаться ради детей. У меня больше не было выбора. Да и куда мне было идти? Ведь у меня нет ни работы, ни образования, ни денег. На самом деле он не такой уж плохой человек. Он не пьет, не бьет и меня уважает.

Она вытирает слезы и уже собирается уходить. У нее совсем не было денег, я дала ей на такси. Поездка обошлась в шесть норвежских крон.

* * *

– Можете назвать меня моим именем, – сказала Елена, которая до сих пор тихо сидела, слушая историю Розы.

Когда или я, или Роза иногда заходили в тупик, силясь найти русское слово, она нам помогала. Ей 23 года, одета в джинсы и кожаную куртку. Чтобы защититься от дождя, она надела шарф, и теперь из-под него торчала копна каштановых волос. На загорелом лице сияли светло-голубые глаза, поражавшие своей голубизной из-за загара.

– Вот уж не думала, что здесь похищают и русских девушек, – замечаю я.

– Я и сама не думала! – соглашается Елена, а затем приступает к своему рассказу.

Пять лет назад, когда ей стукнуло восемнадцать, она отправилась в Бишкек изучать экономику. На зимних каникулах поехала домой в свою деревню навестить мать. Вскоре мать положили в сельскую больницу, и она осталась дома одна. Отец ее умер несколько лет назад, а сестра осталась в Бишкеке. Через несколько дней после возвращения в доме Елены раздался звонок в дверь. Это был сосед, который спросил, не могла бы она сопроводить его дочь в аптеку, чтобы купить лекарство для заболевшего младшего ребенка. Всю свою жизнь Елена знала этих соседей, их дочь Бубусара была одной из ее лучших подруг. Родители Бубусары организовали транспорт, и обе девушки сели на заднее сиденье. На переднем сидели двое молодых людей, которых Елена никогда не видела, но Бубусара была с ними знакома. Парни повезли их в больницу, но аптека была закрыта. На обратном пути неожиданно в машину вскочил дядя подруги и сел сзади. Как только он захлопнул за собой дверь, водитель поддал газу и они на бешеной скорости выехали из деревни. Елена и Бубусара заплакали и отчаянно пытались остановить машину, но безрезультатно. Мужчины как будто ожидали сопротивления. Дядя крепко держал подругу, а один из молодых людей перебрался на заднее сиденье, чтобы схватить Елену. Ей и в голову не пришло, что сейчас вот-вот произойдет, ведь она была русской!

По пути ей удалось убедить мужчин остановить машину, чтобы позволить им выйти в туалет. Как только они скрылись из виду, она взяла подругу под руку: «Давай, давай, нужно бежать!» И подруги помчались прочь, что было сил. Дело было зимой и уже стемнело, землю покрывал толстый слой снега. Они понятия не имели, куда бежать, но это не имело никакого значения, самое главное в тот момент было унести ноги. На них практически не было никакой теплой одежды. А вдруг им придется пробыть всю ночь на улице? Что они будут делать, если столкнуться с волками? Однако Елене не пришлось слишком долго беспокоиться обо всем этом, потому что трое мужчин вскоре поймали их еще раз и заставили вернуться к машине.

– Выпустите меня! – кричала Елена. – Я хочу домой!

Она кричала и била их ногами, но безрезультатно.

– Успокойся, иначе хуже будет, – пробормотал водитель со своего сиденья.

В девять вечера они подъехали к дому водителя. Его родственники были уже на месте, а в одной из комнат уже накрыли банкетный стол. Елену с подругой отвели в другую комнату, где вскоре появилась старая, сгорбленная женщина с большим белым платком в руках.

– Я это не надену! – закричала Елена.

Ни за что на свете она не выйдет замуж за этого человека. Она ведь его совсем не знала! Для нее он был просто одним из многих. Когда несколько родственников подошли к ней, чтобы начать переговоры, Елена просто на них закричала. Когда одна из старушек попыталась всучить ей теплый свитер, она ее оттолкнула, и та упала.

В какой-то момент Елену и Бубусару оставили в покое, и Елена решила не терять времени впустую. Она вытащила стул и начала осматривать одно из окон, расположенных высоко на стене. Ей уже почти удалось туда забраться, как вдруг в дверях появился похититель.

– Ты куда собралась? – спросил он.

– У меня есть парень, – закричала Елена. – Я беременна!

Она готова была сказать что угодно, лишь бы уйти.

– Это правда? – нервно спросил молодой человек. – Я не буду нести ответственность за ребенка от другого мужчины, и ты это знаешь.

– Тогда позволь мне уйти!

На это он тоже не согласился. Когда две подруги снова остались одни, Елена отыскала свой мобильник и позвонила сестре, которая была юристом. Поначалу сестра здорово разозлилась. Как она могла быть настолько глупа, чтобы сесть в машину? О чем она вообще думала? Потом она попросила позвать к трубке семью похитителя.

– Вы похитили русскую девушку. Если в течение пяти минут вы не отправите ее домой, я иду в полицию, – пригрозила она.

По прошествии часа, который, по всей вероятности, был заполнен продолжительными дискуссиями, семья отвезла Елену домой. Время было 23 часа. Все, что она могла в тот момент чувствовать, это облегчение от того, что ей удалось освободиться и вернуться в родной дом. Бубусара, наоборот, вынуждена была остаться. Она попросила Елену, чтобы та предупредила ее родителей и попросила их ее забрать. В то время девушки еще не знали, что родители Бубусары сами помогали все это спланировать.

Давление на девушку продолжилось на обратной дороге, хотя и в более мягкой форме.

– Зачем тебе домой? Скажи сестре, что ты хочешь остаться с нами!

В тот же самый вечер водитель вместо нее женился на Бубусаре, у которой не было сил сопротивляться, и поэтому ей пришлось согласился на этот брак.

После этого случая Елене не удалось сразу же вернуться в Бишкек, а в течение последующих двух лет она старалась держаться от деревни как можно дальше, ни разу не приехала домой даже на каникулы. Бубусара не была счастлива в том браке. Муж ее бил, и ей пришлось несколько раз сбегать от него в дом матери Елены. Как-то раз, когда это случилось в очередной раз, Елена сидела у себя дома. Когда он пришел за своей женой, Елена спросила, почему он избил ее подругу.

– Если бы я женился на тебе, все было бы по-другому, – ответил он.

Сегодня у Бубусары уже двое маленьких детей. Третья беременность закончилась выкидышем. Муж бил ее даже тогда, когда она была беременна.

– Теперь он взял себе еще одну жену, – говорит Елена, качая головой. – Киргизские мужчины еще хуже, чем русские!

Через три года после эпизода с похищением Елена через Интернет познакомилась с одним казахом. После того как через пару месяцев Елена получит диплом бухгалтера, они поженятся и переедут в Санкт-Петербург, чтобы начать вместе новую жизнь. Она переживает за подругу, которая вынуждена остаться вместе со своим жестоким мужем, но безумно рада, что ей самой тогда удалось освободиться.

– Я бы все равно никогда не смогла там остаться, а уезжать оттуда мне совсем не стыдно. Ведь я не киргизка. Я просто хотела вернуться домой.

* * *

Ала качуу, «хватай и беги» – так по-киргизски называется обычай похищения невесты. Нет никаких точных данных о ежегодном количестве похищаемых молодых женщин, которых подвергают давлению и принуждают вступать в брак. Рассел Клей Бах – профессор социологии и один из основателей Кыз Коргон Института, который работает над устранением укоренившейся в Средней Азии практики похищения невест. Занимаясь изучением этого феномена уже несколько лет, он полагает, что около трети всех браков в Киргизстане строятся по этому типу. В деревне такие браки составляют более 50 %, это затрагивает 11 800 девушек ежегодно. 32 девушки в день. Каждые 40 минут. Более 90 % женщин остаются с похитителем.

– Считается, что ала качуу – это древний кочевой обычай, но все это ерунда, – говорит Банур Абдиева, юрист и руководитель феминистской организации «Лидер». – Люди думают, что это прописано в Манасе, нашем национальном эпосе, но это ошибочное мнение, которое получило распространение только потому, что сегодня вряд ли найдется тот, кто прочел бы все тома. Ала качуу ни одним словом не упоминается в Манасе! В прошлые века бывало, что женщин похищали во время войны, или, например, молодая пара устраивала совместный побег, если их родители не давали своего благословения на этот брак, или если жених хотел избежать выплаты калыма, выкупа за невесту. Сейчас такое тоже случается, но это не является ала качуу, которое определяется в первую очередь тем, что женщину похищают против ее воли. Этот так называемый обычай возник в период коллективизации в советские времена. После распада Советского Союза он, к сожалению, стал еще более распространенным.

В прежние времена похитителю грозил штраф в размере 100 000 сомов, что составляет около 11 500 норвежских крон, и три года условного заключения. Наказание за кражу овец было более жестким. После крепкого лоббирования, которое в том числе проводилось организацией «Лидер», в 2012 г. штраф был заменен на семилетний срок тюремного заключения и десятилетний, если речь шла о похищении несовершеннолетней. Однако риск получить наказание минимален. По данным Центра Киз Кордон, наказанию за похищение невесты подвергся всего один из 1500 похитителей, и на сегодняшний день по новому закону было осуждено всего двое мужчин: в первом случае, когда имело место самоубийство похищенной девушки, а во втором, когда разведенный мужчина три раза пытался похитить 16-летнюю девочку. Он изнасиловал девочку в первую же ночь, однако родители не хотели, чтобы она выходила замуж за такого человека, и забрали ее. Затем он ее снова похитил. В конце концов родители заявили в полицию. В ходе судебного разбирательства девушка вынуждена была отвечать на вопросы прокурора о том, почему она решила отказаться от безопасной жизни в доме семьи этого человека, почему она считает, что он недостаточно хорош для нее.

По мнению Банур, за ала качуу скрываются более глубокие проблемы.

– Нужно на корню менять все отношения, которые каким-то образом связаны с женщинами и детьми. У нас здесь нет никаких традиций романтики. В деревнях люди не знают никаких других способов получить себе жену, кроме как похитить девушку и изнасиловать ее. Таким способом поженились его бабушка с дедом, таким же точно способом поженились его родители и все остальные жители его деревни. За ним стоит все семейство. Бабуля уже стоит наготове с белым платком, когда парень приводит в дом украденную невесту всю в слезах. За это психологическое давление несут ответственность именно старшие родственницы: «Нас тоже крали, мы тоже плакали, но когда у нас появились дети, про все забыли. Посмотрите на нас сейчас! У нас есть дети и внуки, и живем мы в прекрасном доме!» Мужчины не понимают женской боли. Плач им видится как часть традиции, и они не понимают, что ей плохо. Если женщина теряет девственность, то за этим следует уже собственно пожизненное заключение. И посему, кроме замужества, у нее уже нет больше выбора. Даже если мужчина к ней не прикасался, она боится, что, если вернется в родительский дом, больше никто не захочет на ней жениться. Ввиду серьезного социального и психологического давления большинство остается с похитителями. В семи процентах случаев, когда девушка все же отказывается от замужества, осуждению подвергается мужчина: что ты за мужик, если не способен удержать похищенную девушку?

Многие девушки, подвергнувшиеся ала качуу, были либо изнасилованы, либо принуждены вступить в половую связь с мужчиной, о существовании которого всего несколько часов назад совершенно не подозревали. После того как имам благословил пару, ожидается, что брак вступает в силу в ту же самую ночь. Существует немало печальных историй о первой брачной ночи. По словам одной девушки, до получения благословения имама она даже не встретилась с мужчиной, за которого впоследствии ей пришлось выйти замуж. В ночь похищения ее вместе с молодым человеком заперли в спальне, в то время как некоторые из его родственниц сидели за дверью в ожидании. Поскольку молодые не были друг с другом знакомы, они просто сидели и разговаривали. Ей не хотелось вступать в связь с незнакомым человеком, и он тоже, вероятно, нервничал. Через несколько часов в дверях появилась одна из нетерпеливых родственниц: «Ты мужчина или кто? Чего ты ждешь?» Человек начал гоняться за девушкой по комнате. Пока он ее насиловал, та кричала и плакала, но за нее никто не заступился. Всех женщин интересовало только пятно крови на простыне, которое служило доказательством того, что невеста была девственницей.

– Все наше общество агрессивно, – считает Банур. – Несмотря на все свое гостеприимство, киргизское общество – тяжелое общество. Людям ничего не стоит ни с того ни с сего наброситься с криками друг на друга или устроить драку. И в семьях, и в отношениях между поколениями существует множество насилия. Нам необходимо создать более терпимую и дружелюбную культуру. Но как это сделать?

Человек-орел

«Я – человек-орел». Одетый в кожу с головы до ног мужчина с видом предпринимателя жмет мою руку. На голове у него типичная для киргизов высокая войлочная шляпа. Мягкое и одновременно обветренное лицо, крепкое рукопожатие. Отворив дверцу автомобиля, он делает приглашающий знак занять место рядом с ним на изношенном сиденье. Прокашлявшись и несколько раз чихнув, двигатель наконец завелся.

– Она старая, но уже три года мне верно служит, – сказал он, похлопывая рукой по приборной панели.

Что-то мягкое защекотало мне пальцы на ногах. Я нагнулась и увидела кролика, который съежился комочком под бардачком машины, словно пытаясь уменьшиться в размерах.

– А я-то подумала, что мы поедем прямо в горы на охоту.

Человек-орел покачал головой:

– Там, в горах сейчас лошади пасутся, да и ехать слишком далеко. Будете наслаждаться обычным кроличьим представлением.

Воздух прорезал резкий крик, словно свистнула плеть. Я повернулась в недоумении и увидела украшенную перьями голову, торчащую из багажника без крышки. Птичью голову украшала кожаная маска. Ее длинный острый клюв то и дело раскрывался, и оттуда вырывался вой, на этот раз еще более жалобный и протяжный.

– Голодная, – сказал человек-орел.

Бедный кролик задрожал от страха.

По пыльной улице Боконбаева мы выехали на пустынную равнину. Человек-орел надел на руку длинную толстую перчатку, рванул крышку багажника и посадил беркута себе на руку. Затем аккуратно снял кожаную маску, из-под которой появилась пара круглых черных глаз.

– А ну-ка поприветствуем Тумару, мою любимицу.

Отступив несколько шагов в сторону, человек-орел проделал несколько привычных жестов под разными углами. Тумара переминалась с ноги на ногу, но сидела послушно. Следуя команде, она оторвалась от руки и, сделав небольшой круг, снова на нее уселась.

– Ну, нам пора! – Человек-орел надел кожаную маску обратно на Тумару, открыл заднюю дверцу и вытащил оттуда дрожащего кролика.

Тот, не зная, что делать со своей новообретенной свободой, стал в замешательстве метаться взад-вперед. Наконец он неподвижно остановился посредине, словно надеясь, что вот-вот кто-то придет, чтобы его спасти. Человек-орел неспешно взобрался на ближайший холм.

– Вы готовы? – крикнул он сверху.

Я подвинула рычажок увеличителя на фотоаппарате, приготовившись запечатлеть смерть. Командой, напоминавшей хищный крик животного, человек-орел выпустил Тумару. Птица полетела низко над землей, устремляясь к своей добыче. Вероятно, кролик понял, что вот-вот должно произойти что-то ужасное, но при этом как будто еще не полностью отказался от надежды, что откуда-то к нему придет помощь, ибо остался на месте. Через мгновение Тумара уже взвилась над ним. Она глубоко вцепилась когтями в его шкурку, так, что он не мог даже пошевелиться. Птица так и осталась сидеть в том же положении, пока не появился, спустившись с холма, человек-орел и не разрешил ей заняться своей добычей с помощью односложной команды. Долго уговаривать ее не пришлось. Не потрудившись даже прикончить свою жертву, она пробурила клювом дырку в серой шкурке и принялась за еду. Беспомощный кролик лежал с бьющимся сердцем, вытаращив глаза. Все произошло довольно быстро. Мех, кости, печень, кровь, сердце.

– Ну как вам? – Человек-орел выжидающе посмотрел на меня. – Правда, хороша?

– Да, – пробормотала я. – Очень умная.

Королевские орлы – удивительные охотники. Они могут определить добычу за несколько километров. Поэтому поимка Тумарой ручного, ошеломленного кролика, находившегося в нескольких сотнях метров от нее, на самом деле не слишком впечатляла. Должно быть, это было самое незначительное из того, на что она была способна.

На обратном пути из багажника не доносилось ни звука. Птица была сыта.

– Я взял ее из гнезда, когда она была еще юной, – сообщил мне человек-орел. – Потом дожидался, пока она не начнет хлопать крыльями. Это означало, что она готова. Через несколько месяцев мы уже могли вместе ходить на охоту, а теперь я для нее и мать, и отец… а она мне как дочь. Слушается только меня, никого больше. Я разводил в общей сложности трех беркутов, но Тумара лучшая из них. Она стала двукратной чемпионкой Киргизии и во время некоторых соревнований поймала даже нескольких волков.

Он достал три стула, на которых мы могли устроиться в садике с дикорастущими деревьями. Нам пришлось сидеть на открытом воздухе все время, пока его старшая дочь одиннадцати лет прибиралась в комнате. Тумара сидела привязанная позади дома на изготовленном из старой кастрюли возвышении. Желтый клюв был еще обагрен кровью. Рядом с ней находился более крупный и потрепанный орел, пойманный совсем недавно. Человек-орел швырнул ему кусок мяса, и он свирепо на него набросился. Как только мужчина повернулся к нему спиной, тот неистовым криком потребовал добавки.

Человека-орла зовут Талгарбек, ему 38 лет. Он начал заниматься птицами еще в 7-, 8-летнем возрасте. Никто его не учил и уж тем более не поощрял к этому занятию. У его деда было довольно много птиц, но он умер, когда Талгарбеку исполнилось шесть лет. Отец его был учителем и очень занятым человеком.

– Во времена СССР нас не воспитывали в духе киргизских традиций, – делится Талгарбек. – Думаю, что моему отцу показалось бы унизительным появиться в школе с отметками от хищных когтей.

Он поднял вверх руку. Старые и свежие шрамы образовывали причудливые узоры на загорелой коже. Талгарбека и раньше ругали дома за то, что он с раннего утра до позднего вечера пропадал в горах, ведь за год ему приходилось истаптывать больше сапог, чем всем его братьям и сестрам.

– Я беседовал со стариками, которые ходили с птицами на охоту, и они меня учили всему, что сами знали. Я был смышленым и схватывал на лету. Теперь я знаю все, что нужно знать о птицах, и у меня даже есть собственные ученики.

Девять лет назад Талгарбек уволился из КиргизТелекома и теперь занимается только кроличьим шоу. Летом здесь почти ежедневно бывают туристы. Благодаря их деньгам и мученичеству кроликов он наконец смог позволить себе постройку собственного дома.

– Моя жена поддерживала меня во все времена, даже когда я мало зарабатывал. Одному из моих товарищей пришлось прекратить заниматься птицами, и сейчас они переехали в Бишкек. Жена его не поддерживала.

– А как вы познакомились со своей женой?

Талгарбек засмеялся:

– А я ее украл. Мы проговорили часа два в кафе в Бишкеке, а потом я усадил ее в машину. Двое моих друзей пришли мне на подмогу. Мне было 26, а ей 23. Ну, разумеется, она кричала и плакала – здесь так принято. Мы привезли ее сюда и сообщили родителям, что украли их дочь. Бабушка покрыла ее белым платком, а потом и свадьбу сыграли.

– А почему вы решили ее украсть?

– Настало время подыскивать жену, вот я и отправился в Бишкек. Познакомились мы с ней через друзей, это была любовь с первого взгляда. В Бишкеке она работала дизайнером и модельером, а сейчас просто домохозяйка, ожидает четвертого ребенка. Мы счастливы.

– Для вас будет в порядке вещей, если кто-то украдет ваших дочерей?

– Если у похитителя есть приличный дом, то почему бы и нет? – пожал плечами Талгарбек. – Дочкам все равно придется выходить замуж. Но после того, как ввели запрет на алу качуу и теперь за это даже можно угодить в тюрьму, он стал менее распространенным явлением. Есть некоторые мужчины, которые боятся заговаривать с женщинами. После того как новый закон вступит в силу, такие никогда не смогут жениться.

Пока мы беседовали, в саду появился мальчик лет восьми – десяти. На руке у него сидел маленький сокол.

– Асим принадлежит к четвертому поколению человека-орла, – сказал Талгарбек, погладив мальчика по голове.

В дверях я едва сумела разглядеть старшую девчушку лет одиннадцати. Подметая пол в гостиной большой метлой, она была так увлечена работой по дому, что даже не подняла головы.

* * *

– И никакой Талгарбек не настоящий человек-орел! – фыркнул Ишенбек. – Это я его научил всему, что нужно знать о птицах, для него это просто бизнес. Только и делает, что сидит у телефона и общается с туристами. На охоту не ходит совсем, а только на конкурсы и фестивали. Это его кроличье шоу, которое он затеял, просто позорище. Позорище!

Ишенбек вместе со своей женой Синой живут в нескольких километрах к западу от Боконбаево, в маленькой деревне рядом с озером Иссык-Куль, вторым по величине в мире. Синее, малосоленое озеро обеспечивает более благоприятный для жизни климат, чем в других местах в Киргизстане: суровые зимы здесь редкость, так же как и невыносимая летняя жара. В летние месяцы пляжи забиты киргизскими туристами, да и международные бэкпекеры стекаются в гостевой дом Ишенбека и Сины.

– Тебе повезло, – заметила Сина. Она была трудолюбивой и рассудительной женщиной. Перед выходом на пенсию работала в крошечной деревушке врачом. – Завтра прибывает съемочная группа из России, будут снимать в горах охоту на лис. Можете пойти с ними, это не слишком дорого.

– Это будет самая настоящая охота? Взаправду, с лошадьми и все такое? – Мне не хотелось еще раз попасть на очередную версию кроличьего шоу.

– Да, да, самая настоящая охота, с лошадьми и прочее, – заверила меня Сина.

– И с дикими лисами? Самая настоящая охота?

– Конечно же с дикими лисами.

Ишенбек был крупным мужчиной и страдал одышкой. Его хриплый, глубокий голос свидетельствовал о многолетней привычке к курению. У него были густые седые волосы и широкие скулы. Впервые он стал заниматься орлами в 1980 г., после того как ему исполнилось 25 лет и отошли в мир иной его отец и дед, которые тоже оба работали с птицами. У него было экономическое образование. Обладая таким рациональным и прикладным образованием, он какое-то время вел обычную жизнь между домом и офисом. Но что-то внутри него все-таки принудило его продолжить семейную традицию: стремление жить рядом с природой, глубокое увлечение дикими хищными птицами. Ишенбек вспоминает, что в те времена во всем Киргизстане остался только один орловод, старик по имени Кутулдо. Он боялся, что вместе с ним уйдут и все старые знания, и поэтому с удовольствием взял Ишенбека под крыло. Предоставив в его владение одного из двух своих орлов, он обучил его всем навыкам.

Сложно даже представить себе, насколько радикально поменялась жизнь народов Центральной Азии и их традиционный кочевой образ жизни во времена СССР. Эти народности изначально не имели никакого желания жить оседлой жизнью. На протяжении многих веков с незапамятных времен они жили в юртах и передвигались вместе со своими стадами. Однако советское правительство воспринимало передвижения кочевников как вид примитивного и неэффективного существования, поэтому выступило за его полную отмену, что позднее привело к катастрофическим последствиям.

– Наши предки не имели оружия и использовали птиц для охоты, – сообщил мне Ишенбек. – Полученные от охоты средства давали им мясо для пропитания, а от волков и лисиц они получали шкуры, которые помогали им сохранять свое тело в тепле. Помимо этого птицы защищали их от хищников. От орлов они получали три вещи: пищу, одежду и защиту. Птицы были для них просто незаменимы.

В сталинские времена кочевые народы вынуждены были покинуть свои круглые юрты и квадратные дома, чтобы вести оседлую жизнь постоянно. Новый вид жизни стал для них психологическим шоком. Они должны были привыкнуть по-новому воспринимать время и пространство, изучить неизвестные им доселе методы обработки земли. Теперь все стало иным, абсолютно все. Получив от советской власти новую инфраструктуру, как, например, школы и здравоохранение, а вдобавок комбайны и трактора, они при этом где-то по пути потеряли свою культуру и традиционный образ жизни. Сегодня всего лишь около десяти процентов киргизов являются кочевниками, при этом только в летний период. Большинство старых знаний о природных циклах утеряно, и в связи с этим перевыпас стал проблемой во многих регионах.

– На сегодняшний день в Киргизстане существует всего лишь несколько подлинных и, к сожалению, великое множество фальшивых беркутчи, людей-орлов, – считает Ишенбек. – Такой фальшивый охотник позирует с орлом на руке, чтобы его фотографировали туристы. Некоторые из них даже в шортах ходят. – Он презрительно фыркает.

Отложив в сторону бухгалтерскую работу, Ишенбек сделал ставку на туризм и с тех пор посвящает орлам все свое время.

– Я держу орлов у себя всего лишь 10–15 лет, – рассказывает он. – А потом их отпускаю. Это такая традиция. Им ведь тоже нужно создать семью, построить гнездо, вырастить потомство. Вопреки тому, что там пишут в книгах, на свободе они снова дичают и забывают про меня. Они могут на протяжении всей жизни жить с человеком, но все равно знают, как строить свои гнезда. Конечно, проливается немало слез, ведь прощаться всегда грустно. Но им ведь тоже нужно дать возможность вступить в брак. Таковы наши традиции.

Ишенбек недавно приобрел себе еще одного орла, так что теперь в его огромном цветущем саду живут целых три беркута: десятилетний Турман, Джанар, что означает «искра», которому тоже десять лет, и новенький, который до сих пор не получил имени. Ишенбек вытащил его из гнезда в середине июля, как только у того начали шевелиться крылья. Пока один из его сыновей забирался в гнездо с веревкой, Ишенбек вместе с остальными дожидались внизу. У них были ружья, чтобы в случае чего прогнать прочь родителей-беркутов. В течение последующих месяцев Ишенбек каждый день кормил птицу, чтобы приучить ее к себе и завоевать доверие.

Раньше Сина не слишком разделяла увлечение мужа орлами, но после того, как оно стало обеспечивать семейный доход, относится к нему с большим пониманием. К тому же оно приносит славу: Ишенбек постепенно становится местной знаменитостью и снялся уже во многих документальных фильмах.

– Я почти готов! – Ишенбек появляется, одетый в традиционный костюм из дубленой кожи с большим черным ящиком в руках.

Беркут по имени Джанар уже ждет нас в джипе с кожаной маской на голове и с ремешком на лапках. В саду еще лежала утренняя роса, словно покрывая его полупрозрачным занавесом. Подойдя к большому цементному складу, Ишенбек забрался вовнутрь. Оттуда из самой глубины послышался тревожный визг. Я направилась туда, чтобы посмотреть. В лицо мне ударил едкий запах мочи и экскрементов. Там, привязанная к цементной стене, стояла тощая, изможденная лиса и глядела на меня крупными, испуганными глазами. Матовая шкурка была ободрана и вся покрыта фекалиями. Ишенбек острой палкой затолкнул лису в черный ящик и захлопнул крышку. Затем, подняв коробку на плечо, выбрался оттуда и поставил ее в багажник рядом с орлом. Было слышно, как внутри коробки лиса царапает деревянные доски. Из-под кожаной маски возбужденно кричал орел.

– Ну вот мы и готовы, – сказал Ишенбек, хлопнув в ладоши. – Ну разве не прекрасная лисица? Мы ее поймали всего несколько недель назад, когда она только родилась.

Через полчаса мы уже были на покрытой лиственными лесами, выжженной равнине, которую со всех сторон окружали разукрашенные в осенние цвета холмы. Команда русских киношников состояла из пяти человек, но только трое из них были заняты делом. Двое других бесцельно болтались и всякий раз, случайно попав в объектив, становились объектами режиссерской брани.

По сигналу режиссера ведущая программы выскочила из машины и предстала перед камерой. У нее были длинные светлые волосы, вязаная шапочка на голове и непрактичные туфли. Театральным голосом она продекламировала, что сейчас она находится в Киргизстане, стране кочевников, стране юрт, гор и славных традиций, и что ей предстоит встретиться с человеком-орлом по имени Ишенбек. Тот уже стоял наготове с Джанаром в руке, зачитывая сухую лекцию о характеристиках охотничьих птиц.

– Они охотятся на кроликов, – сказал он, – на лисиц, а иногда и на волков…

– На волков! – воскликнула ведущая программы, подавшись от него в сторону камеры. – На волков! Они умеют ловить волков! Волкоооов!

Режиссера очень заботило, чтобы коробка с лисой все время находилась вне диапазона объектива камеры.

– Почему бы ему не дать поохотиться по-на сто ящему? – с надеждой предложил он. – Может, и сам найдет что-нибудь?

Ишенбек покачал головой:

– Ничего он не найдет. Только год начинается.

Режиссер все-таки сумел настоять на том, чтобы сделать попытку. Ишенбек и энергичная ведущая несколько раз отправляли орла на охоту. Однако всякий раз, полетав совсем немного, он садился на камень, ожидая, пока его поймают. Выхода у них не было. Для того чтобы показать зрителям орла в действии, нужно было поймать лису.

Когда лисицу наконец выпустили из коробки, вся команда киношников притаилась за грудой камней. Сначала она кинулась в одну сторону, затем в другую, после чего остановилась как вкопанная, приготовившись к тому, что ее сейчас поймают. Ишенбек снял с Джанара кожаную маску и дал ему четкий сигнал для охоты. Испустив вопль, он полетел и через несколько секунд уже впился клювом в шкурку перепуганной лисицы и принялся за еду. Лиса растерянно глядела в сторону неба. Ее взгляд становился все более и более стеклянным, пока наконец совсем не потух.

Опреатор приблизил рычажок увеличителя камеры, запечатлевавшей кровавый пир. Прикрыв крыльями свою добычу, птица продолжала ее пожирать, сосредоточенно и не отрываясь. Вновь и вновь вонзала она свой кровавый, острый клюв в лисий мех. Ведущая отвернулась, прикрыв рукой рот. Когда она повернулась обратно, в ее глазах стояли слезы.

– Все это не для женского естества, – произнесла она в камеру. – Я понимаю, что это мир природы и что он жесток, но мы, женщины, не привыкли иметь с ним дело. Несмотря на то что все это естественно и так тому и надлежит быть, все же мы существа чувствительные и такое зрелище не для наших глаз – не для впечатлительной женской натуры.

Однако же она не могла оторвать глаз от орла и его добычи. Ишенбек воспринимал все зрелище с полнейшей безмятежностью.

– Как только женщины видят кровь, тут же начинают плакать, – произнес он в камеру. – Я знал, что она тоже будет плакать. Они всегда так делают.

Он спокойно подошел к Джанар, убрал останки лисы и бросил их в деревянный ящик. А затем по привычке хлопнул в ладоши:

– Я полагаю, теперь у вас есть все, что нужно?

Последние немцы Рот-Фронта

– Никто с вами не будет разговаривать, – предупредил меня герр Вильгельм. – Никто! Они скептически относятся к незнакомцам и в прошлом имели довольно неудачный опыт работы с журналистами. Мне понадобилось более года, чтобы завоевать их доверие. Поэтому я решительным образом хочу отговорить вас ехать в Рот-Фронт, verstehen Sie?[20]

Предупреждение герра Вильгельма удивило меня не на шутку. Я позвонила ему, чтобы получить информацию о немецкой общине под названием «Рот-Фронт», ввиду того, что он был одним из тех, кто на протяжении последних лет сотрудничал и близко сталкивался с этим поселением. И хотя этот телефонный разговор заставил меня почувствовать некоторую неловкость, я еще более решительно настроилась туда ехать. По какой причине они не хотят принимать у себя посетителей?

У молодого шофера, отвозившего меня в Рот-Фронт, имя было такое, что ни произнести, ни тем более запомнить его было совершенно невозможно. Так как он был блондином, я предположила, что это русский, но он оказался татарином. Вся Центральная Азия – это большая куча мала, состоящая из различных национальностей, культур, лиц, языков и традиций. Многие из них, например крымские татары, оказались здесь во время Второй мировой войны. В 1944 г. по решению Сталина все крымские татары в составе более 230 тысяч человек были депортированы в Среднюю Азию. В Киргизстане до сих пор проживает около 30 000 татар, а также ряд других народностей, которых постигла та же участь, в том числе изначально проживавших во Владивостоке 17 000 корейцев, 19 000 пришедших с Кавказа азербайджанцев и 8500 немцев из Волжского региона и зоны Черноморского побережья. До того как в 1989 г. советские власти ввели разрешение на свободное передвижение, в Средней Азии проживало более миллиона немцев, в основном в Казахстане. Киргизстан стал домом для многих этнических немцев, которых насчитывалось более ста тысяч. Отличительная особенность немецкого населения в Киргизстане – то, что многие из них прибыли сюда во времена царя в XIX в. Принимавшие участие в первой волне эмиграции были последователями меннонитов – основанного голландским священником Менно Симонсом движения христиан-протестантов, истоки которого уходят в анабаптизм XVI в. Чтобы избежать военной службы в царской армии, немецкие меннониты прибыли сюда, проделав долгий путь от побережья Черного моря. Небольшое количество немецких меннонитов до сих пор проживает в маленькой деревне Рот-Фронт, к северу от Бишкека.

Молодой шофер резко нажал на тормоза. В шинах что-то завизжало, в воздухе запахло жженой резиной. Перед нами на дорогу откуда-то вырулил покосившийся грузовик. Водитель тихо выругался.

– В этой стране никто не умеет водить, – пожаловался он точно так же, как все профессиональные шоферы во всех странах мира.

– А дорого здесь стоят водительские права? – поинтересовалась я.

– Сто долларов, причем нет никакой разницы – цена та же, будете вы брать уроки вождения или же вам просто вручат права.

– А вы что выбрали?

– Я уже умел водить машину, поэтому у меня не было необходимости ходить на занятия. Это было бы пустой тратой времени.

Если бы по пути нам не попался один из местных, голосовавших автостопом, то мы бы никогда туда не добрались. Мириады путей вели к различным деревням, а расположенные на дороге знаки в лучшем случае указали бы дорогу в другую сторону.

На подъезде к Рот-Фронту нас приветствовал полинявший, ржавый плакат советского образца. Местечко оказалось мирным и идиллическим: пара длинных прямых улиц – и все. Повсюду стояли выбеленные дома с голубыми или зелеными ставнями. Пышные сады находились под крепкой защитой высоких заборов. Если не считать одного из жителей, который куда-то направлялся быстрым шагом вдоль обочины, можно сказать, что поселок выглядел удивительно пустынно. Похоже, что молодой шофер имел специфическое чутье на места обитания немцев.

– Немцы, ну конечно же немцы! – Он указал на аккуратный, ухоженный сад. – А вон там уж точно киргизы.

Мы проехали мимо дома, со стен которого толстыми чешуйками сползала краска. Сад представлял собой полный хаос из инструментов, старых покрышек и детских игрушек.

– Киргизы. И вон там. Киргизы. Немцы!

Мы снова проезжали мимо заботливо ухоженного садика. Дом был довольно старым и обветшавшим, но с белоснежными стенами без единой царапинки и подоконниками, посверкивавшими на осеннем солнце свежей краской.

Водитель засмеялся:

– Немцы умеют держать марку, чистота у них в крови, чего не скажешь про киргизов.

К нам приблизился одетый в спецовку высокий мужчина. У него были светлые с проседью волосы, румяное лицо и светлая реденькая бородка. Предостерегающие слова герра Вильяма были еще свежи в моем сознании, поэтому я в нерешительности вышла из машины и направилась к нему.

– Guten Tag![21] – Было странно произносить это немецкое приветствие, находясь где-то посреди киргизской деревни.

– Guten Tag! – Человек улыбнулся. – Sind Sie vielleicht Reporterin?[22]

– И да и нет, я пишу книгу.

– Тогда вам просто повезло! Никто в Рот-Фронте не знает историю лучше, чем я. У вас есть время?

– Целый день.

– Sehr gut![23] – Он протянул руку и представился как Эрнст Куп, один из старожилов среди немецких жителей деревни.

Не сходя со своего места на обочине дороги, он начал рассказ. Эрнст был самой настоящей ходячей энциклопедией, он знал всю историю назубок.

– Меннониты подвергались преследованиям во время религиозных войн между католиками и протестантами в XVI в. У нас немало общего с протестантами, но, в отличие от них, мы пацифисты и принимаем крещение во взрослом возрасте. С целью избежания военной службы множество меннонитов из Фрисландии и Фландрии, откуда мы изначально родом, переместилось в регионы, которые в настоящее время находятся на территории Польши. В 1771 г. эти польские земли находились под владычеством Пруссии, и проживавшие там меннониты, чтобы освободиться от армии, были вынуждены платить большие откупные. Постепенно освобождение было полностью отменено. Екатерина Великая пригласила меннонитов из Пруссии на поселение в сельскохозяйственные районы юга России, которые в наши дни находятся на территории Украины. И поскольку им было обещано освобождение от военной службы, полная свобода религиозного исповедания и право на управление собственными школами, многие приняли предложение императрицы. Основав свои деревни, построив школы, больницы и церкви, немцы справлялись со всем сами, практически без вовлечения государства. Однако в 1870-е годы российские власти стали вмешиваться в жизнь меннонитов и вдобавок внесли требование обязательной воинской повинности, как у прочего населения. В знак протеста множество немцев эмигрировало в западные страны, в США и Канаду. Однако довольно большая часть из них двинулась на восток, в сторону Центральной Азии. В 1880 г. они добрались до Ташкента в Узбекистане и в течение двух долгих лет подыскивали подходящие земли. Наконец российский генерал-губернатор выделил им землю в плодородной Таласской долине, которая в наши дни считается частью Западной Киргизии.

Немецкий Эрнста был безупречным, объяснял он все дотошно, четко и ясно. Проговаривая раскатистое «р», он отчетливо произносил все буквы каждого слова. Его легко можно было принять за южного немца или австрийца.

– В каждой семье насчитывалось в среднем от 10 до 12 детей, поэтому немецкие села быстро росли, – продолжал он. Мы остановились на обочине дороги. Дул легкий ветерок, но на безоблачном небе светило солнце. – Постепенно земли на всех стало не хватать. В 1927 г. часть меннонитов, в том числе и мой дед, отделились от Таласа и отправились на восток. Побродив по округе 300–400 км, они образовали поселение на севере Бишкека и основали там город Бергталь.

По асфальту застучали копыта, и мимо проскакало трое молодых киргизов на лошадях. Эрнст проводил их глазами.

– Когда-то это был чисто немецкий город, – заметил он. – В 1980-е здесь оставалась только одна киргизская семья. Я хорошо помню, как все начиналось. Мы появились здесь в 1930-х годах. В те времена в этих местах стала вовсю разворачиваться советская власть, и название «Бергталь» было изменено на более революционное «Рот-Фронт». Меннонитам больше не разрешалось исповедовать свою веру, вся частная собственность была конфискована. Мой дед Аарон Уолл отказался отдать свою лошадь и корову. Богатым он не был – в общей сложности имел во владении около десяти лошадей. Однако в те времена этого было достаточно, чтобы попасть под категорию кулаков, зажиточных крестьян. Из-за своего отказа сотрудничать он был арестован и отправлен в тюрьму в Ленинполе, что в 30 км отсюда. Маме тогда было всего 13 лет; она рассказывала, как к ним явилась милиция и выбросила на улицу все их вещи. Тарелки. Кровати. Ножи и вилки. Все. А потом начался голод, во время которого немцы особенно пострадали. Мать закопала еду и вещи в саду, чтобы их никто не смог найти. С самой юности она копила вещи и хранила их, чтобы использовать в будущем. А тем временем дед сбежал из тюрьмы и нашел работу на сахарном заводе в Казахстане. За ним последовали бабушка, мать и все остальные дети. Они оставались в Казахстане вплоть до 1937 года.

– А потом они вернулись домой? – поинтересовалась я.

Я почувствовала, что уже довольно долгое время нахожусь на солнце: кожа на голове покрылась потом, лоб покраснел и стал горячим. Мы стояли на обочине целый час. И хотя кожа Эрнста была светлее моей, похоже, это его не смущало, и он бесстрашно продолжал:

– Нет, мой дед так никогда и не вернулся. Они забрали его ночью. Бабушке не сообщили ни куда его увели, ни что с ним произошло. Позже она узнала, что спустя месяц его расстреляли. Множество народа из Таласа и Бергталя постигла такая же участь в том году, когда террор сталинского правления достиг своего пика. Мужчин убивали без суда и следствия только за то, что они были немцами. Когда началась война, все немцы старше 15 лет были отправлены в трудармию, трудовую армию, которая в действительности была не чем иным, как трудовым лагерем. Здесь их заставили строить каналы. Многие из них не говорили ни слова по-русски, только по-немецки и по-киргизски. Работа была тяжелой, еды не хватало. Зимой они мерзли. В итоге треть из них так никогда и не вернулась домой.

Эрнст родился в 1957 г., в семье он был самым младшим из восьми братьев и сестер. Когда худшие времена репрессий были позади, киргизских немцев реабилитировали, и еды снова стало хватать на всех.

– Мне повезло, что я родился в правильное время, – сказал Эрнст. – После смерти Сталина в 1953 г. советская власть наконец оставила нас в покое. Нам снова позволили быть немцами. Перед тем как пойти в школу, я ни слова не говорил по-русски, потому что дома все говорили только на немецком, или, точнее, на нижненемецком – это наш общий язык. Время от времени в школу приходили инспектора, чтобы воспитывать нас в духе атеизма, но мы все уже были верующими. В общем-то, жаловаться было не на что. Возможно, не у всех у нас были машины, но, во всяком случае, мы уже не мерзли. У нас была еда. Когда в 1989 г. разрешили эмиграцию в в Германию, почти все разъехались. Уехал и я. Вспоминаю ту отвратительную пересадку в Москве, где было полно немецких эмигрантов.

Все дома в Рот-Фронте были выставлены на продажу. Некоторые обращались за разрешением на выезд множество раз и каждый раз получали отказ. А тут вдруг ворота на выезд широко распахнулись. На самом деле Эрнст никогда не мечтал о переезде в Германию, но почувствовал, что сейчас должен воспользоваться представившейся возможностью. Однако в новой стране он никогда не чувствовал себя достаточно комфортно.

– Эта бесконечная борьба между пришлыми и постоянными жителями, – вспоминал он. – Немцы чувствовали себя лучше, чем мы, Zuwanderer[24]. Перед тем как приехать в Германию, я считал, что знаю немецкий, но когда туда попал – ничего не мог понять из того, что говорилось по телевизору. У нас, меннонитов, на протяжении сотен лет не было с Германией никаких контактов, и поэтому наш немецкий безнадежно устарел. В отличие от немцев, мы произносим слова так, как написано. Я ничего не мог понять из тех сокращений, которые они все так любят.

Эрнст прожил в Германии 12 лет и в течение этого времени успел жениться и развестись, а затем снова жениться. В 2001 г. вместе со своей новой русской женой он вернулся в Киргизстан, в Рот-Фронт.

– Я был шокирован тем, насколько все изменилось. Дома обветшали. Деревня стала выглядеть какой-то старой. Сейчас здесь живут почти исключительно киргизы. Пять лет назад здесь проживало 30 немецких семей, а сейчас всего десять. Через 10–15 лет в Рот-Фронте уже не будет немцев. Что еще вам рассказать? Вот и вся история Рот-Фронта. Вам действительно повезло со мной здесь столкнуться, gnädige Frau![25]

Эрнст Куп улыбнулся и пожал мне на прощание руку. С головокружением и опаленным солнцем лицом, к которому теперь как нельзя лучше подошло бы название деревни, шатаясь, я побрела к машине.

* * *

На следующий день было воскресенье. Молитвенный дом представлял собой простенькое серое здание, построенное еще в эпоху Горбачева при финансовой поддержке со стороны Германии. Он располагался прямо на въезде в деревню, поэтому найти его было нетрудно. На задних скамьях уже расположилось 20–30 человек. Я присела с левой стороны, где были одни женщины. Я чувствовала на себе их взгляды: в помещении я была единственной женщиной в брюках и к тому же единственной иностранкой. Большинство женщин было в платках, ни на одной не было ни драгоценностей, ни колец, ни чего-то подобного. Косметикой они тоже не пользовались. Мужчин было меньшинство: крупные, одетые в темные костюмы, они расположились в основном на дальних скамьях. Моего вчерашнего друга Эрнста Купа среди них не оказалось. Сам молитвенный дом выглядел таким же практичным, как и все члены собрания. Стены были голыми – ни эффектной мозаики, ни каких-либо изображений. Преобладали коричневый и бежевый цвета. На стене позади хора можно было прочитать несколько библейских цитат на русском языке.

В четверть одиннадцатого прибыло более ста верующих, кое-кто из немцев, но большинство русских и киргизов. В десять часов они запели. Медленные, меланхоличные псалмопения на русском языке. Исполняли их все вместе; к потолку взвивались светлые женские голоса. Они все пели и пели, и казалось, что конца этому не будет. Закончив один гимн, они переворачивали страницу и тут же продолжали снова.

Когда последняя нота наконец стихла, женщина лет сорока с хвостиком встала со своего места, чтобы произнести речь. Она говорила долго и красиво, ее голос звучал по-детски, но слушать было приятно.

– Мы – люди, поэтому должны всегда быть открытыми и терпимыми, – произнесла она по-русски. – Мы должны смотреть людям в глаза, даже если они не наши ближние, мы должны вбирать в себя их опыт и боль, говорить с ними, быть открытыми и дружелюбными.

Когда она закончила, тут же поднялась другая женщина. Дрожащим голосом она стала рассказывать, как в трудные моменты жизни ей помогал Иисус. Затем встал мужчина, а после него слово взяла девушка из хора. Все присутствующие на собрании с благоговением выслушали всех выступавших. Сидевшие позади меня трое белокурых детей были увлечены чтением немецкой детской книжки. Тихонечко переворачивая страницы, они проглатывали одну за другой буквы и слова, и с необыкновенным терпением листали дальше, оставаясь при этом невидимыми и неслышимыми.

Наконец слово взял, по всей видимости, сам пастор. Это был стройный мужчина с прямой осанкой и особой властной аурой, отличавшей его от других. Поднявшись на трибуну, он завел речь о Боге. Голос звучал строго и проникновенно, но в то же время негромко. Он был русским, как и другие ораторы, но в нем четко угадывалось немецкое происхождение. Мой разум поплыл по мягкому течению звуков русского языка и был уже где-то далеко-далеко, как вдруг одно слово заставило меня очнуться: журналист. Пастор не говорил больше о Боге, а, стоя на своем амвоне, мягко гремел в сторону журналистов.

– Сюда приходили журналисты и писали о нас ложь, – говорил он. – Поэтому будет лучше, если мы не станем беседовать с журналистами.

Произнося речь он постоянно смотрел в мою сторону, однако глазами со мной старался не встречаться.

И снова молитва. Затем слово взяла женщина, в голосе которой звучали слезы. Еще песнопения. Затем тех, кто не был членом церкви, попросили покинуть помещение. Все дети и многие взрослые поднялись со своих мест и вышли. Заметив на себе пронзительные взгляды, я тоже решила выйти на солнышко.

Спустя какое-то время из здания начали выходить члены собрания. Пастор остался стоять в дверях. Он искал меня глазами.

– Вам уже, наверное, известно мое имя, – сказал он, когда я подошла.

– Нет, – честно призналась я. – Предполагаю, что вы – пастор?

Он кивнул:

– Генрих Ханн. Насколько я понимаю, это вы беседовали с господином Вильгельмом?

– Совсем недолго, – сказала я.

Он снова кивнул. И начал длинную речь, которую, по-видимому, приготовил заранее:

– Мне очень жаль, но у нас довольно негативный опыт общения с журналистами. И не с одним, а со многими. Кроме того, о нас уже написано несколько книг. Зачем нам еще? Приведет ли это к чему-либо хорошему? Думаю, вам лучше уехать. С вами никто здесь не будет говорить.

Я пыталась спросить его, что же такого плохого написали о них журналисты, но Генрих Ханн поджал губы и больше ничего не сказал. Без единого прощального слова он повернулся и снова исчез в часовне.

По дороге обратно в Бишкек я попросила молодого шофера проехать мимо кладбища, мирно пролегавшего вдоль реки в окружении еловых и лиственных деревьев. Землю покрывали сухие, пожелтевшие листья. Могилы оказались простенькими, но все в хорошем состоянии. С портретов на памятниках на нас глядели бывшие прихожане – навеки одетые в костюмы мужчины, женщины в нарядных платьях, с плотно зачесанными волосами, но без украшений и косметики. Все надгробия были украшены назидательными религиозными цитатами: Die Liebe weint. Der Glaube tröstet. Любовь оплакивает. Вера утешает. Durch Kreuz zur Krone. Через крест к короне. Ich bin Dahin! Kommst du auch? Я уже здесь! Ты идешь за мной? Изучая даты, можно было догадаться, что умершие покинули сей мир не так уж и давно: 1988, 1987, 1989, 2009.

Когда по пути из деревни мы проезжали часовню, пастор Генрих Ханн собирался запирать двери. В тот самый момент, когда мы проезжали мимо, он вдруг обернулся и послал мне вслед возмущенный взгляд.

Грецкие орехи

Согласно легенде, когда главный благодетель города по имени Арсланбоб появился в Арсланбобе в IX в., пророк Мухаммед поставил перед ним задачу – отыскать рай на Земле. Множество земель и городов прошел Арсланбоб, но рая так и не нашел. В конце концов он приблизился к плодородной долине, окруженной множеством зеленых гор и рек, которые несли вдаль свои свежие, сверкающие воды. Арсланбоб понял, что выполнил свою задачу. Он нашел Рай. Оставалась только одна проблема: в том раю не было деревьев. Обратившись к Мухаммеду, Арсланбоб сообщил ему, что он нашел рай на земле, но в нем нет деревьев. И тогда Мухаммед послал ему мешок орехов. Вскарабкавшись на самую высокую макушку горы, Арсланбоб рассыпал орехи по всей долине.

Если верить местному туристическому агентству, именно так в Арсланбобе появилась первая ореховая роща. Асылбек, городской святой старец и по совместительству смотритель городского мавзолея, поведал мне немного другую версию, однако с похожей концовкой.

– Арсланбоб был близким другом Мухаммеда, – рассказал Асылбек. У него были длинные седые усы и полные губы, а одет он был в потертые костюмные брюки с четкими складками и большой не по размеру коричневый пиджак. На голове у него была маленькая белая шапочка.

Пророк поставил перед Арсланбобом три задачи. Первая состояла в том, чтобы позаботиться о семенах желтой хурмы. Он сказал, что в один прекрасный день он встретит человека, которому нужно будет передать семена. Арсланбоб носил семена под языком до тех пор, пока однажды на самом деле не встретил человека, которому нужно было их передать. Таким образом, он сдержал данное пророку обещание и передал семена кому следовало. Вторая задача состояла в том, что он должен был взобраться на зеленый холм и посадить там огромный сад. И это тоже сделал Арсланбоб. И наконец, ему предстояло встретиться с Архангелом Гавриилом, который должен был передать ему несколько орехов. На этот раз их нужно было не разбрасывать, а посадить самому, что он и проделал как раз в нашей деревне, в Арсланбобе. – Асылбек улыбнулся. – Арсланбоб появился в Арсланбобе 40 поколений назад, а я его потомок по прямой линии.

Вторая ореховая легенда, которую любят рассказывать туристам в местном турагентстве, напрямую противоречит двум другим и связана с личностью Македонского. Во время Восточной кампании его армия сделала привал неподалеку от Арсланбоба, и местные жители, чтобы продемонстрировать солдатам свое дружелюбие, преподнесли им в качестве подарка орехи. Вкус орехов настолько пришелся солдатам по душе, что те взяли их с собой в Хеллас и посадили там целую рощу. Вот так и случилось, что ореховое дерево из Арсланбоба стало прародителем европейского ореха. На русском это звучит как грецкий орех, но, если верить легенде, правильнее было бы называть его киргизским орехом.

Согласно четвертой версии появления грецкого ореха в Арсланбобе, его привез сюда из Индии Александр Великий. Мешки орехов использовались им в качестве оплаты за переправу через реку, а когда он появился в Арсланбобе, то вместе со своими солдатами посадил здесь целые леса. Оба сотрудника турагентства энергично опровергали эту версию, утверждая, что это ложь и фальсификация, которой совершенно нельзя доверять.

Хотя есть некоторые разногласия по поводу того, как грецкий орех появился в Арсланбобе, никто не может опровергнуть сообщаемый турагентством факт, что окружающий деревню ореховый лес, занимающий 60 000 га земли, – крупнейший природный ореховый лес во всем мире. Арсланбоб был самым экологичным регионом во время всего моего путешествия. Зелеными волнами, километр за километром, в сторону востока тянулись ореховые леса, пока наконец совсем не растворялись в туманных горах на горизонте. Дома почти скрылись из виду посреди деревьев, когда я, впервые увидев деревню с высоты лесного холма, поняла, насколько это прекрасный уголок. За густыми кронами деревьев прятались сотни домов с садиками. Дома были и больше, и краше тех, что мне дово дилось видеть в других деревнях. Они были кирпичными, свежевыкрашенными, с большими светлыми оконными рамами. Если говорить о садах, то это было сплошное наслаждение.

Паутинки путей и дорог вели к ореховым лесам. Низенькими заборчиками лес был поделен на участки, которые жителям деревни позволялось брать в аренду. Десять процентов от выручки ореховых продаж шли на поддержание орехового кооператива, который брал на себя ответственность по уходу за лесом и высадку новых деревьев. Посреди толстых стволов виднелись разноцветные палатки, вокруг бегали и играли дети. На дворе стоял октябрь, сезон грецких орехов. Каждую осень у сельчан есть в запасе около четырех-пяти недель для сбора спелых орехов. После того как выпадет снег, станет уже слишком поздно. Поэтому в этот период многие семьи, чтобы не тратить драгоценное время на поездки туда и обратно в деревню, перебираются на жительство в лес.

Абиджан уже несколько недель живет вместе со своей семьей в лесу. Вся семья, включая крошечную двухлетнюю дочку, помогает собирать, чистить и промывать орехи. Для меня было большой загадкой, как родители вместе со своими четырьмя детьми помещаются в одной малюсенькой полиэстеровой палатке по размеру чуть больше фольксвагена. Под палаточным полотном скрывались матрасы самых разнообразных расцветок, одеяла, кастрюли и продукты. Несколько кур неторопливо прохаживались вокруг палаточных колышков. Стоял, привязанный к дереву, принадлежавший семье осел. В лес переехали даже собака с кошкой.

Из-за обветренного лица Абиджан выглядел старше своих 45-ти. Никак не улучшали ситуацию и золотые зубы, и выдающаяся вперед челюсть. Однако он обладал стройным и мягким телом 20-летнего, жилистыми, сильными руками и ногами. Помогая себе веревкой, он вскарабкался на одно из деревьев словно обезьяна. Вскоре виднелся только его темный силуэт, мелькавший в тридцати метрах над землей где-то далеко в кроне дерева. Он осторожно прошелся по одной из ветвей. Она легко сгибалась, но не сдавалась. Когда он уже почти приблизился к концу, ветка под ним согнулась в дугу, а он, присев на корточки, стал раскачиваться вверх-вниз. Воздух наполнился листьями и грецкими орехами. Дети кинулись собирать зеленые, морщинистые, разлетевшиеся по земле плоды. Прежде чем орехи поступят в продажу, их необходимо очистить и промыть. Детские ручки уже почернели от красящего вещества.

– Разве это не опасно? – поинтересовалась я у Абиджана, когда тот спустился вниз.

– Совсем нет, если у вас есть уважение к дереву, – ответил он. – Бывает, что молодые люди падают и получают травмы, но это почти всегда происходит из-за их небрежности. Слава Богу, со мной ни разу не было ни одного несчастного случая.

Всего у семьи в распоряжении 120 деревьев, с которых они собирают по 500 кг орехов в урожайный год. В начале осени цена за килограмм составляет 60 сомов, примерно семь норвежских крон. В стране, где внутренний валовой продукт на душу населения – 7000 крон в год, дополнительный доход от продажи орехов довольно значительная статья. Сами семьи практически не позволяют себе ни одного орешка, отправляя все на продажу. Подожди они до декабря, когда наступает высокий сезон, им бы удалось удвоить выручку, но только у некоторых есть такая возможность.

– Ну разве это не здорово – пожить в лесу? – спросила я у старшего сына лет двенадцати.

– О, да! – ответил он, просияв. – Орехи – это деньги, много, много денег!

Подобно большинству жителей Арсланбоба, Абиджан и его семья – узбеки, а не киргизы. Согласно информации, полученной в местном турагентстве, такой демографический состав арсланбобского общества также объясняется легендой. Много сотен лет назад одна узбекская принцесса вышла замуж за киргизского короля, и в качестве признательности король подарил Арсланбоб отцу принцессы. Вот так и произошло, что Арсланбоб стал узбекской деревней, хотя большинство соседних поселков населяют киргизы.

Вне зависимости от правдивости этой легенды, Арсланбоб – хороший пример того, насколько запутанными могут быть границы в странах Центральной Азии. Было бы естественным предположить, что киргизы живут в Киргизстане, стране киргизов, а узбеки в – Узбекистане, на земле узбеков, и т. д. Однако это не так. Почти половина туркменов Средней Азии живут за пределами Туркменистана, многие – в Афганистане и Иране. В Афганистане проживает больше таджиков, чем в Таджикистане, к тому же таджикский язык – основной язык находящихся в Узбекистане Самарканда и Бухары. Узбеки составляют шестую часть населения Киргизстана и как минимум одну пятую часть населения Таджикистана.

Нелегкой задачей для советских картографов оказалось наведение порядка в этой среднеазиатской мозаике разнообразных народностей, языков и племен. Вплоть до 1924 г. русские управляли Центральной Азией как одним крупным регионом. Вне сомнения, русским было хорошо известно, что народности Центральной Азии относятся к различным племенам и культурам, но они не хотели еще больше запутывать ситуацию. Бывало, что здешние жители даже не знали собственной национальности. По данным переписи населения 1926 г., люди, как правило, могли указать свое племя и генеалогию, но при этом им не всегда удавалось ответить на вопрос, кто они по национальности – узбеки, киргизы или таджики.

До того как в конце XIX в. здесь появились русские, Туркестан никогда не был организованным обществом, и вплоть до 1991 г. все территории, которые в наше время занимают пять бывших постсоветских республик, не были национальными государствами со строго очерченными границами. Новые страны приняли границы, определенные при Сталине в 1920-х и 1930-х годах, хотя они не сложились исторически. Если бы русские следовали гибким границам ханских пределов, то Узбекистан следовало бы разделить на три государства. Вместо этого советские власти предпочли следовать этническим и языковым рубежам, не слишком заботясь о том, чтобы карта полностью соответствовала реальности.

Интересным остается вопрос: зачем вообще советским властям разделять Туркестан на пять республик? Можно предположить, что это отчасти связано с коммунистическим взглядом на национальную общину. Посчитав это важным этапом в деле развитии мировой революции, они решили использовать гражданство в качестве организующего принципа всего союза. Возможно, это также было связано со страхом перед объединением туркестанских мусульман под началом пантурецкого национализма. Преувеличивая языковые различия населения Центральной Азии даже в тех случаях, когда сходства было гораздо больше, чем различий, как, например, между киргизским и казахским языками, а также подчеркивая различия в культуре и истории этих народов, советская власть стремилась искусственно создать языковые и культурные барьеры между центральноазиатскими племенами.

И эта стратегия сработала. На протяжении всего советского периода пять центральноазиатских республик больше контактировали и торговали с Россией, чем друг с другом. Вплоть до сегодняшнего дня «станы» поддерживают более тесные связи с Россией (как экономически, так и политически), чем между собой. Членство в Евразийском экономическом союзе Казахстана, а вслед за ним Киргизстана и Таджикистана в первую очередь сблизило их с Москвой еще больше, отнюдь не укрепив сотрудничества друг с другом.

Как я уже упоминала, границы между различными народами были довольно приблизительными. Учитывая, что народности проживали практически вплотную, если бы эти границы определяли этнические линии с большей точностью, то пришлось бы перемещать сотни, если не миллионы людей. Сталина такая задача совсем бы не смутила, однако Центральную Азию он все же решил оставить в покое. Разделяй и властвуй! – приказала Москва.

В плодородной Ферганской долине, на пересечении Таджикистана, Киргизстана и Узбекистана, границы выписывают на карте запутанные зигзаги. Здесь на протяжении веков проживали бок о бок киргизы, таджики и узбеки. В советские времена большие территории, в основном населенные узбеками, оказались на киргизской стороне границы. Когда в 1929 г. Таджикскую Советскую Социалистическую республику отделили от Узбекской Советской Социалистической республики, несколько сотен тысяч таджиков оказались на узбекской стороне, а узбеки – на противоположной. Чтобы напустить еще больше туману, в Киргизстане были созданы небольшие таджикские и узбекские анклавы, а в Узбекистане – киргизские. В наши дни эти анклавы представляют для местных жителей существенную проблему, потому что их постоянно приходится объезжать. В советские времена посты пограничного контроля были простой формальностью, поэтому ни границы, ни анклавы на практике не создавали никаких проблем. По мере необходимости республики могли арендовать друг у друга землю, а жители свободно навещали находившихся в соседних республиках родственников.

Однако обозначенные ранее только на картах границы сегодня превратились в физические барьеры. Народности, мирно проживавшие вместе под железным кулаком Москвы, стали теперь злейшими врагами. Отношения между киргизами и узбеками, как, например, в Южном Киргизстане, непростые и затрагивают почти треть населения. Как правило, киргизы с подозрением воспринимают оседлых узбеков, в то время как узбеки на киргизскую кочевую культуру глядят свысока. Поскольку узбекам традиционно принадлежит инициатива в области торговли и коммерции, они, как правило, более процветающая нация, чем киргизы, которые только недавно начали переселяться в города и нередко испытывают трудности в поиске работы.

Вплоть до последних дней существования Советского Союза этот бурлящий конфликт как-то удавалось сдерживать. Первая искра загорелась в июне 1990 г., когда союз уже начал трещать по швам. Все началось с конфликта между узбекской и киргизской националистическими группировками по вопросу о праве собственности на бывшие колхозы. Искра быстро превратилась в крупный пожар. В течение нескольких дней погибло более 300 человек, и 1200 человек получили ранения. Сражения в основном проходили в Южном Киргизстане, в городах Узген и Ош, последний из которых второй по величине город Киргизстана. Через три дня после начала беспорядков Горбачев направил туда армию. В течение относительно короткого промежутка времени специально обученные солдаты взяли ситуацию под контроль. С целью предотвратить новые вспышки военных действий в регионе целых полгода находились миротворческие силы.

После распада Советского Союза многие киргизы опасались, что узбеки получат слишком много власти и влияния в Киргизстане. Совсем недавно освободившись от русского ярма, они жаждали управлять самостоятельно. Со своей стороны узбеки устали от того, что их считают всего лишь узбекской диаспорой, как если бы они были изгнанниками из своей страны или временными гостями, хотя на самом деле они проживают на территории Киргизстана уже многие сотни лет. В киргизских учебниках по истории ни словом не упоминается об узбеках, вдобавок новый закон о языке от 2004 г. не допускает использование узбекского языка в официальных документах. Таким образом, узбеков систематически лишают любых должностей в политике и позициях власти.

И вот по прошествии 20 лет узбеки и киргизы вновь схлестнулись в Оше, что в Южном Киргизстане. На этот раз число погибших оказалось еще больше, чем в 1990 г.

Пять дней в июне

12 июня 2010 г., через два дня после беспорядков, возникших из-за конфликта между киргизами и узбеками в Оше, волнения перекинулись в маленький провинциальный городок Джелалабад, что находится неподалеку от границы с Узбекистаном, с населением в 100 000 жителей. Когда раздались первые выстрелы, 26-летняя узбечка Нигора сидела в саду у своей тети позади дома на улице Ленина вместе с тетей, родной и двоюродной сестрами и двумя маленькими племянниками. Женщины и дети поспешили в дом тетки, заперли все двери и укрылись в комнате, где не было ни одного окна. Включать свет никто не посмел. В отдалении слышались громкие мужские голоса и звон бьющихся окон. Нигора беспокоилась о своем трехлетнем сыне, который в тот момент находился у золовки. Та жила неподалеку, но Нигора, как бы ей ни хотелось быть в тот момент вместе со своим мальчиком, все же побоялась выйти из укрытия.

В ту ночь было разграблено множество магазинов. Из ювелирного в конце улицы украли драгоценностей на сумму, превышавшую 30 000 норвежских крон, что по меркам Киргизстана было целым состоянием. В районах проживания узбеков стояли толпы киргизских ополченцев с фургонами наготове. Переходя от дома к дому, они сгружали в машины ковры, холодильники, стиральные машины, телевизоры и ювелирные изделия. Затем поджигали дома и скрывались. На протяжении целого дня и вечера киргизы из глубинки стекались в район боевых действий. Заполыхала деревня близ Джелалабада, во время ожесточенных боев между узбеками и киргизами множество народу было убито и тяжело ранено. Позднее Нигора узнала, что 20-летний сын золовки Тимур оказался в ту ночь среди убитых.

На следующее утро, когда никто из них еще не знал о смерти Тимура, Нигора позвонила золовке спросить про своего сынишку. Та рассказала, что он был очень напуган и все время спрашивал про маму. Может быть Нигоре прийти сюда самой? Ведь наступило относительное затишье – на улице не слышно ни голосов, ни выстрелов. Нигора вместе с сестрой открыли ворота и неохотно ступили на пустынный тротуар. Поблизости не было видно ни одной машины, все магазины были закрыты. В воздухе по-прежнему стоял запах дыма от ночных пожаров. Подойдя к светофору, они увидели, как навстречу им по противоположной стороне улицы приближаются два крупных киргиза лет сорока. Увидев Нигору с сестрой, они остановились. Приблизившись на расстояние 30–40 м, они вытащили из пластиковых пакетов два длинных ножа. Чуть поодаль на улице показалась еще одна группировка из 8–10 киргизов. «Остановите узбеков!» – крикнул один из них. Нигора вместе с сестрой развернулись и помчались что было духу обратно в дом тетки. Им было слышно, как следом гонятся мужчины. Ворота в дом тетки были заперты. «Тетя, откройте ворота!» – взвыла Нигора, забарабанив по ним кулаками. Когда тетя открыла, обеим сестрам едва-едва удалось проскользнуть внутрь, чтобы их не поймали. Оставшиеся на тротуаре мужчины продолжали дубасить руками и ногами в крепкие железные ворота.

Через несколько часов киргизы отступили. Тетины ворота оказались высокими и прочными, и на этот раз у них ничего не получилось, и тогда они, ворвавшись в соседний двор, похитили оттуда машину. Испугавшись, что когда киргизы вернутся в третий раз, то ворота они в конце концов сломают, женщины перебежали в соседний дом на противоположной стороне, где вместе со своим сыном жил слепой старик. Сын привел их в небольшую кладовую, понадеявшись, что здесь они смогут пересидеть в безопасности. «Не выходите, ждите до тех пор, пока мы не придем, чтобы вас выпустить», – попросил он, запирая за ними дверь.

Там же укрывались и две другие семьи, так что теперь их было девять женщин и десять детей, сгрудившихся в крохотном, темном и тесном помещении, где слепой и его сын хранили зимние запасы картошки с луком. На улице стояло лето, воздух раскаленный, а дух в тесной каморке был тяжелым, наполненным страхом, запахом пота и луковым чадом. Медленно ползли минуты. Просидев там около часа, они вдруг услышали плачущий и просящий голос слепого: «Нет, нет, вы не можете этого сделать, будьте так добры, не делайте этого!». Затем они безошибочно услышали звук загорающегося пламени. Они почувствовали приближение огня и то, как крошечная кладовая заполняется дымом и внутри становится все жарче и жарче. Но дверь была заперта, и выйти оттуда не было никакой возможности. Вскоре запылала крыша. Жара становилась невыносимой, в воздухе повис тяжелый дым, а они все только кашляли и плакали. Все стали молиться Богу, и Нигора тоже. Она молилась только о том, чтобы им удалось оттуда сбежать. Кроме коротких молитв в голове в тот момент у нее не было ни единой ясной мысли. Она просто ждала, ждала, что ее спасут, что вот-вот что-то случится; она ожидала конца. И вот 14-летняя девочка случайно наступила на огонь и загорелась. Обе ее ноги были объяты пламенем, но она была настолько напугана, что даже не заметила этого. Нигора уже приготовилась к смерти, как вдруг пришел сын слепого и отпер дверь. Огонь стал пожирать дом, красные языки пламени рвались из окон. Вместе с другими женщинами и детьми Нигора выбежала на улицу.

Выйдя из тупика за соседним домом, они остановились, не зная, куда идти. Куда бежать, где скрыться? Стоявшие в конце улицы четверо киргизских мужчин выглядели довольно дружелюбно; заметив истерически метавшихся женщин, они подошли к ним поближе. «Не бойтесь, мы соседи, мы вам поможем», – сказали они, предложив пройти с ними в квартиру неподалеку. Здесь наконец-то они были в безопасности; соседи-киргизы приносили им еду и помогали, чем могли.

На следующий день все было кончено. Киргизские банды ушли, и теперь выходить на улицу стало безопасно. Впервые в тот день женщины осмелились покинуть квартиру. Сын Нигоры был так счастлив снова увидеть мать, что тут же забыл про свой испуг. Однако в течение многих месяцев на любые громкие звуки Нигора реагировала паникой.

– Чтобы все забыть, нужно время, – говорит она. Это живая, молодая женщина с открытым, почти детским лицом, носит хиджаб и облегающие джинсы. – Уходило это медленно, но бояться я все же перестала, и постепенно жизнь вернулась в нормальное русло. Однако некоторые вещи уже никогда не будут такими, как прежде. Что-то в тот день сломалось навсегда. Тимура уже не вернешь. Моя соседка, которая была в то время беременна, настолько испугалась, когда они начали стрелять, что у нее случился выкидыш. Да и отношения между узбеками и киргизами уже не такие, какими они были до того. Теперь я просто замираю на месте, услышав слово «киргизы».

Как это часто бывает во время хаотических событий, существуют различные объяснения, как и почему начались беспорядки. Свидетельства очевидцев довольно двойственны и частично даже противоречат друг другу. Однако во многих рассказах фигурирует одно и то же событие – столкновение между узбеками и киргизами вечером 9 июня в казино «24 часа» в Оше. Вероятно, после проигрыша крупной денежной суммы узбекский клиент повздорил с молодым киргизом. Конфронтация возрастала, в результате, находившиеся в помещении узбеки обратились к другим узбекам с просьбой о помощи. Вскоре уже весь город знал, что там происходит что-то неладное между узбеками и киргизами, после чего в центре начали собираться большие группы молодых людей.

Никто так и мог объяснить, откуда поползли слухи, но через пару часов целый город уже «знал» о том, что что-то происходит в общежитии университета. Шли минуты за минутами, а передаваемые из уст в уста истории становились все более дикими. Несмотря на то что здание стояло целое и невредимое, весь Ош ни на минуту не сомневался, что его дотла сожгла группа узбеков, которые перед этим ворвались туда, чтобы насиловать, убивать и калечить юных студенток. Через несколько дней после отмены чрезвычайного положения местный адвокат, продолжая верить самому себе, описывал инцидент следующим образом: «Члены группы ворвались в общежитие, где начали насиловать студенток и разбивать окна. В результате там было найдено восемь тел студенток со следами насилия, уродств от ножевых ранений и ожогов. У некоторых трупов были вырезаны животы, они были наполнены мусором и глазами»[12].

Однако на самом деле той ночью никто не врывался в общежитие – ни узбеки, ни киргизы, – и, следовательно, никто там не был ни убит, ни изнасилован. Как всегда, слухи продолжали жить своей жизнью и помогли спровоцировать киргизских юношей города. За ночь ситуация полностью вышла из-под контроля, превратив Ош в зону боевых действий. Улицы заполонили вооруженные банды и танки. На фасадах домов и магазинах появились большие черные буквы. Если стояла надпись: «КИРГИЗЫ», то дом не трогали.

12 июня насилие пришло в Джелалабад, расположенный в ста километрах ближе к северу. Власти в Бишкеке оказались бессильны и попросили русских о помощи, но президент Медведев принял решение не вмешиваться во внутренние дела Киргизстана.

И только 15 июня, после пятидневного кровопролития, властям при поддержке армии удалось положить конец насилию. Более 420 человек было убито и более 2000 получило ранения. Сотни тысяч были вынуждены бежать в Узбекистан и в приграничные районы. Более 2000 зданий в результате пожара были полностью разрушены.

Между событиями лета 1990-го и событиями 2010-го есть некоторое сходство. Оба раза насилие разразилось при полном бессилии властей, при ослаблении действующего правительства. В 1990 г. Советский Союз пропел свою прощальную песню; летом 2010 г. Киргизстан только начал восстанавливаться после произошедшей в начале того же года революции, когда президент Бакиев был вынужден покинуть страну. В 1990 г. экономическая кривая поползла вниз, как это происходило и в 2010 г. в результате международного финансового кризиса. И в 1990-м, и в 2010-м большинство погибших – узбеки. Однако существует одно важное различие между этими двумя событиями: во время судебного процесса 1990 года, который, кстати, был первой попыткой восстановить справедливость после начала этнических конфликтов в Советском Союзе, 48 человек были приговорены к длительным срокам лишения свободы за убийство, за покушение на убийство и изнасилования. 80 % из них были киргизы. После событий 2010 года было осуждено и приговорено к смертной казни в общей сложности 70 обвиняемых. Более 80 % из них были узбеки. 17 человек (все – узбеки) были приговорены к пожизненному заключению в результате вынесенных судом приговоров, которые впоследствии были подвергнуты серьезной критике со стороны правозащитных организаций. Во всех случаях судьями и юристами, в том числе и адвокатами, были киргизы.

Через три года после драматических событий в Джелалабаде до сих пор видны следы разрухи. Скелеты домов служат ежедневным напоминанием о той ненависти, которая прорвалась наружу в те солнечные июньские дни. Двери великолепного университета узбекско-киргизской дружбы с тех пор ни разу не распахнулись. По разбитым окнам хлопают обожженные шторы. Стены покрыты сажей.

Отношения между киргизами и узбеками по-прежнему остаются напряженными, немногие из них могут сказать что-то хорошее о противоположной стороне. Немало узбеков переехало в Узбекистан или в Россию. Нигора, напротив, приняла решение остаться в Джелалабаде.

– Многие из моих друзей в знак протеста уехали в Россию, – говорит она. – Они больше не хотят оставаться гражданами Киргизстана. Конечно, мы все боимся повторения тех событий, но Киргизстан – моя родина, Джелалабад – мой родной город. Я не хочу отсюда уезжать.

Тишина в зале ожидания

Они сидят рядышком друг с другом в длинном ряду вдоль стены. Почему-то все одеты в черное, но, вероятно, это просто совпадение. Черные кожаные куртки, черные шарфы, черные юбки, изношенные черные туфли. Все разного возраста – от сгорбленных старушек до небрежно одетых молодых людей. Самому младшему не более двух-трех лет, он сидит на коленях у матери и тихо скулит. Если не считать этого, в коридоре стоит полнейшая тишина.

– Каждое утро они обязаны приходить сюда за лекарством, – объясняет врач, прикрывая за собой дверь. Это крепкий мужчина лет шестидесяти, с густыми седыми волосами, в сшитом на заказ, но неброском костюме. – Многие пациенты не верят, что таблетки помогают, поэтому их обязали лично являться, чтобы медсестры видели, что они на самом деле их принимают.

Я удивляюсь, что даже в крошечном Джелалабаде есть своя туберкулезная клиника, но доктор даже бровью не ведет.

– Конечно же есть. Теперь у нас туберкулезные клиники по всей стране. Только здесь насчитывается около 80 новых случаев ежегодно. А вот в деревнях проживает как минимум тысяч десять инфицированных туберкулезом. По меньшей мере десять процентов – это люди, страдающие агрессивной формой, которая характеризуется лекарственной устойчивостью.

После распада СССР всем республикам Центральной Азии пришлось бороться с ростом заболеваемости туберкулезом. Киргизстан – одна из наиболее пострадавших стран не только в регионе, но и на мировом уровне. Быстро распространяется форма туберкулеза с лекарственной устойчивостью – она трудно поддается лечению, которое к тому же дорого стоит.

– После распада Советского Союза ситуация ухудшилась, – сообщает врач. – Программа вакцинации также развалилась. Растет безработица, а с ней и социальные проблемы. Безработные не получают никакой поддержки, нет никаких организаций взаимопомощи. Многие из пациентов – это молодые людей в расцвете сил. К сожалению, чаще всего страдают люди в возрасте от 20 до 45 лет. Официально в России работает 700 000 трудовых мигрантов из Киргизии, большинство из них – молодые люди. Часто они проживают там в тяжелых условиях, иногда крошечную квартиру делят 20–25 человек. Разве удивительно, что они болеют? Тюрьмы также серьезный источник распространения инфекции. Заключенные живут вместе в холодных, изолированных камерах, получая при этом плохое питание. Против подобной эпидемии существует всего лишь одна панацея, а именно – предоставление работы всем гражданам и повышение заработной платы. Я сам зарабатываю чуть более ста долларов в месяц, и это считается хорошей зарплатой врача в этой стране. Стоит ли удивляться, что многие из наших докторов-специалистов уехали в Россию? Там они с легкостью могут зарабатывать по 1500 долларов в месяц.

– Очень хорошо, что по крайней мере вы здесь остались, – говорю я. – Если бы все врачи уехали в Россию, то некому было бы лечить больных.

Доктор пожимает плечами:

– Если я получу хорошее предложение, я тоже уеду.

Нет ли у вас порно, мисс?

Если вы направляетесь из Киргизстана в Узбекистан, то границу лучше переходить в сезон сбора хлопка. Обычно здесь стоят многокилометровые очереди, и если вам не повезло, то придется прождать неопределенное количество времени, претерпевая множество формальностей, а потом ожидать еще. Однако в сезон сбора хлопка на границе вы, скорее всего, окажетесь в полном одиночестве.

Чтобы народ не отлынивал от ежегодного национального мероприятия, в сезон хлопковых сборов границы закрывают для всех, кроме иностранных туристов. Каждый год сотни тысяч врачей, учителей, медсестер и других государственных служащих, а также студентов командируют на сборы хлопка – такая традиция сохранилась еще с советских времен и почитается до сих пор. Однако с небольшим отличием: в советские времена сбор происходил с помощью комбайнов, в то время как в наши дни все делается вручную, потому что некому позаботиться о ремонте и техническом обслуживании машин. Поскольку век цветения хлопчатника короток, в течение нескольких беспокойных недель все 1,4 млн га растений должны быть очищены от хлопка. В эти недели сборщики сами оплачивают свое проживание и питание, и многим приходится ночевать либо на открытом воздухе, либо на переполненных народом холодных полах. Вероятно, в прежние времена в период хлопковых сборов многие чиновники и другие лица имели возможность выехать, чтобы навестить проживающих в соседних странах родственников, но теперь с этим покончено.

– Из Норвегии? Осло? – улыбнулся мне сотрудник паспортного контроля. – Самарканд, Бухара, Хива?

Я кивнула. Новая широкая улыбка, штамп, и – оп-ля! – я уже внутри страны одной из страшнейших в мире диктатур. По крайней мере, не самой страшной. Однако самым тяжким испытанием стал не паспортный контроль, а таможня. Когда таможенник проверял мой багаж, он заинтересовался родом моей деятельности. И мне опять пришлось врать.

– Студентка! В твоем-то возрасте! – Он бросил на меня укоризненный взгляд. – Мне вот 25, а я закончил военную академию, когда мне было 22. И с тех пор работаю. Я предполагаю, ты не замужем? Это прозвучало скорее как утверждение, чем как вопрос.

– Нет, не замужем.

Он покачал головой и передал меня своему коллеге, который обеспечивал контроль нравственности.

– Нет ли у вас порно, мисс? – с интересом посмотрел на меня таможенник, мужчина среднего возраста.

Я замотала головой.

– А как насчет Библии? Религиозной пропаганды?

Я снова замотала головой.

Чтобы удостовериться, он попросил у меня разрешения на осмотр всех имевшихся у меня книг и фотографий, после чего также тщательно изучил каждую фотографию на моем телефоне. Периодически он задавал мне вопросы: «Это из Осло? А зимой там холодно? А это ваша мать?» Когда ему на глаза попалось приложение German Reader с иконкой, изображавшей мужчину и женщину на фоне немецкого флага, он просиял, как десятилетний мальчик. Потом нажал на значок, и оттуда послышались различные варианты ответов: «Der. Die. Das.» Для проформы он попытался произнести несколько слов. И каждый раз невпопад.

– Путешествуете в одиночку?

Я кивнула.

– Не страшно?

– Узбекистан ведь не опасная страна? – спросила я.

– Нет, здесь все тихо и спокойно, но вон там… – Он кивнул в киргизском направлении. – Там опасно. Очень опасно.

Он помахал мне, и я, пройдя через шлагбаум, поспешила в Узбекистан.

– Будьте осторожны! – крикнул он мне вслед.

Искусство держать лицо

Огромный ресторан гостиницы был украшен как на свадьбу, но я была в нем единственной посетительницей. Посреди обеда к моему столу подошла улыбчивая блондинка. Протянув мне руку, она представилась Марией.

– Мне сообщили, что я могу вас здесь найти, – сказала она по-английски почти без акцента.

– Кто «сообщил»? – настороженно спросила я.

Меня уже предупредили о нравах вездесущей узбекской тайной полиции и о том, что все иностранцы, особенно путешествующие без групп, всегда находятся под наблюдением. В Узбекистан практически невозможно получить аккредитацию, поэтому в стране так мало иностранных журналистов и они, как правило, работают под прикрытием. В случае обнаружения они подлежат немедленной депортации. Однако это мелочи по сравнению с опасностью, которой подвергаются поставщики информации или местные журналисты: пытки, заключения в психиатрические лечебницы, регулярные убийства (которые никто даже не расследует) или длительное тюремное заключение в нечеловеческих условиях – не редкость в ряду репрессивных мер против сторонников свободы слова в Узбекистане.

– Ну конечно же секретарша! – ответила мне эта живая голубоглазая девушка. – Она сообщила мне, что здесь появился еще один турист и что я, вероятно, смогу найти вас в ресторане. Я корреспондент государственного телеканала Узбекистан 1 и в настоящее время собираю материал о частных предпринимателях Андижана.

Упоминание «государственный» было излишним, потому что, как известно, все узбекские телеканалы принадлежат правительству страны.

– В Андижане находится множество частных предпринимателей, в этом и состоит уникальность региона, – продолжала девушка. – Найдется ли у вас есть время для интервью по данному вопросу? Нашим зрителям было бы интересно узнать мнение иностранца о нашей стране.

– Я буквально только что приехала, так что боюсь, что не смогу вам ничем особо помочь, – честно призналась я.

В приступе паранойи я уже начала представлять себе, что Марию направило ко мне СНБ (узбекская версия КГБ), чтобы выяснить мою истинную цель пребывания в стране, и что интервью – лишь предлог для моей депортации.

– Это не имеет значения, – широко улыбнувшись, заверила меня Мария. – Вы можете просто рассказать о своих первых впечатлениях от города.

– Но ведь я на самом деле только что приехала, – дипломатично заметила я. – У меня пока еще нет никаких первых впечатлений от города. Фактически я его даже не видела.

– Это не имеет значения, – повторила Мария с мягкостью телеведущей. – Вы можете просто рассказать о впечатлении, увиденном из автомобиля по дороге сюда.

– Но ведь я на самом деле не имею ни малейшего представления… – начала было я. Улыбка исчезла из глаз Марии, а вместе с ней и младенческое выражение лица. – Мне просто хотелось бы доесть свой салат, – сказал я. – И тогда мы сможем начать.

Пока я ела, Мария рассказывала мне о своих мечтах уехать из Узбекистана. В идеале в Германию. Будучи этнической русской, она чувствовала себя чужой в собственной стране. После распада СССР почти половина русских покинули Узбекистан, перебравшись в Россию или Казахстан. Осталось меньше миллиона. Русский больше не официальный язык, и многие узбеки предпочитают учить английский. Мария говорит по-узбекски, правда, с акцентом.

– Я не могу путешествовать, прежде чем по обязательной программе не отработаю здесь три года, – вздохнула она. – Все выпускники государственных вузов Узбекистана обязаны как минимум три года отработать на государство.

Любой выпускник норвежского факультета журналистики был бы на седьмом небе от счастья, предоставь ему гарантию на стажировку в NRK[26], однако Мария жаждала умчаться прочь отсюда. В Германии она сможет начать новую жизнь. Не имея никаких иллюзий насчет того, что занятия журналистикой или опыт на узбекском телеканале смогут принести ей хоть какую-либо пользу на Западе, она была готова снова начать учиться.

Когда я закончила есть, мы устроились на веранде с видом на то, что, по словам Марии, представляло собой старый город, хотя на первый взгляд ни один из открывавшихся глазу коричневых фасадов не выглядел старше нескольких месяцев.

– У нас в гостях туристка из Норвегии Эрика Фатланд, – торжественно произнесла Мария, глядя в камеру. – Каковы ваши первые впечатления от Узбекистана, госпожа Фатланд?

– Здесь все выглядит удивительно современным, – сказал я и тут же пожалела о своем «удивительно». А вдруг это покажется оскорбительным?

Мария в ответ только улыбнулась обнадеживающей улыбкой, и я подумала, что следует расширить мысль:

– Здесь множество прекрасных новых домов.

– В Андижане существует более 50 000 мелких предпринимателей и предприятий; это яркий пример того, что хозяйственная деятельность планируется и поощряется нашим правительством. Как вы сможете это прокомментировать?

Мне хотелось ответить, что эта фраза звучит как типичная пропаганда диктатуры.

– Это очень хорошая новость, – услышала я свой голос словно издалека. – Процветающая предпринимательская среда – положительное явление для экономики, она помогает сдерживать рост безработицы. В Киргизстане, откуда я только что приехала, безработица имеет необыкновенно высокие показатели, молодым людям приходится ездить на заработки в Россию… И это на самом деле очень грустно, – добавила я.

В Россию в качестве трудовых мигрантов также переезжают миллионы узбеков, но смею предположить, что подобную тему по Узбекскому государственному телевидению позволено комментировать только президенту страны. Несколько месяцев назад он выступал с резкой критикой иностранной рабочей силы. «В Узбекистане у нас сейчас немало ленивых людей, – сказал он. – Ленивые – это те, кто едет в Россию подметать улицы и площади. Испытываешь просто отвращение при мысли о том, что узбеки отправляются туда ради куска хлеба»[13]. Возможно, причина его отвращения состоит и в том, что на деньги, отсылаемые узбекскими рабочими мигрантами из России, приходится почти одна пятая часть внутреннего валового продукта Узбекистана.

– А что вы думаете по поводу факта, что 90 % автомобилей, которые можно увидеть Андижане, сделаны в Узбекистане? – задала свой следующий вопрос Мария.

– Это впечатляет и является положительной тенденцией для экономики Узбекистана, – сказала я, широко улыбнувшись. – Замечательно, что узбеки поддерживают местную автомобильную промышленность.

Мария горячо поблагодарила меня за интервью и выразила свою радость в связи с тем, что ей удалось меня здесь отыскать.

– Телезрители особенно высоко ценят независимую точку зрения со стороны, – заверила она.

Андижан. Название навевает мысли о крови и смерти. Если вы наберете его в Гугле, то одной из первых строчек будет «Андижанская резня». Прибывшие сюда из Киргизстана туристы обычно спешат дальше. Смотреть здесь не на что. Единственная мечеть, пережившая землетрясение в 1902 г., сгорела дотла в результате пожара в 1980 г., от нее остался только кусок фасада вокруг входа.

Цель моей поездки в Андижан – собственными глазами увидеть площадь Бабура, где происходила резня. Согласно правительственным данным, во время столкновения было убито 187 человек, хотя, по мнению большинства независимых источников, жертв было как минимум в три раза больше. Прежде чем начать осмотр окрестностей, я сделала попытку разрешить бытовую, но все же очень актуальную проблему: мне нужны были наличные деньги.

Узбекские деньги сами по себе достойны описания в отдельной главе. В рамках стратегии усложнения процесса получения иностранной валюты в руки местного населения в Узбекистане запрещено расплачиваться чем-либо, кроме узбекских сомов. Эта валюта крайне нестабильна, и инфляция постоянно растет. Когда в 1993 г. рубли заменили на сомы, на один доллар приходилось семь узбекских сомов. В момент написания книги на черном рынке можно купить один доллар за 2800 сомов. Официальный курс значительно ниже и составляет приблизительно 2200 сомов, но ни у обычных узбеков, ни у авторитетных деловых людей практически нет возможности достать доллары легальным способом. Даже государственным предприятиям приходится ждать разрешения на обмен иностранной валюты в течение нескольких недель, причем выдается она по жестким квотам. Правительство не предпринимает никаких мер для выравнивания разницы между курсом черного рынка и официальным курсом, хотя эта разница используется в полной мере, когда речь идет об экспорте и импорте. Продажа товаров пересчитывается по официальному курсу, в то время как сам обмен осуществляется по курсу черного рынка.

Как и во время посещения Туркменистана, в Узбекистане иностранцы должны иметь при себе достаточное количество долларов. С пластиковой картой здесь далеко не уедешь. Теоретически в Ташкенте есть банкоматы, принимающие Visa и Mastercard, но по большей части они не работают. К счастью, несколько банков в столице предлагают cash advance[27], но при этом берут сказочные сборы. На черном рынке очень ценятся однодолларовые купюры. Все гостиницы выставляют цены в долларах, а затем конвертируют их в местную валюту после того, как получат информацию о дневном курсе. За исключением государственных гостиниц, у которых разнарядка на использование официального курса, все остальные работают в режиме курса черного рынка. Поэтому приходится менять деньги там – не для того, чтобы заработать, а чтобы хотя бы не потерять. Технически покупать валюту на черном рынке незаконно, но занимаются этим все, даже полиция. Обменщики валюты стоят на определенных местах, как правило вблизи рынков, держа в руках полиэтиленовые пакеты, из которых торчат стопки купюр.

В центре Андижана, на углу, где находится черный валютный рынок, названия валют кружат в воздухе, словно шелест поэтических денежных слов.

– Киргизский сом!

– Доллар!

– Российский рубль!

– Евро!

Я подхожу к мужчине лет сорока с золотыми зубами и трехдневной щетиной.

– Хочу обменять 300 долларов США, – произношу я приглушенным голосом.

– Всего только 300 долларов? – кричит он в ответ. – Не больше? А евро не хотите? И киргизских денег нет?

Я качаю головой.

– По текущему курсу получите 840 000, годится?

Я киваю. Не делая ни малейшей попытки скрыть незаконную сделку, он вылавливает из грязного мешка восемь пачек банкнот, что вместе составляет 800 000. Отсчитав с бешеной скоростью 840 купюр по одной тысяче, скрепленных резинками, он передает их мне.

– Если понадобится еще, знаете, где меня найти, – подмигивает он на прощание.

Сумасшедшая инфляция научила узбеков мастерски считать деньги. Они могут пересчитывать толстенные пачки, ни разу не бросив взгляд на пальцы, которые точно и молниеносно пролистывают изношенные тысячные банкноты. Недавно были введены в оборот пятитысячные купюры, однако, похоже, они пока еще не циркулируют, потому что в настоящее время все суммы, вплоть до миллионов, выплачиваются тысячами и пятисотками.

Если не обращать внимания на мою сумку, свисавшую под тяжестью банкнот, я бы подумала, что попала на Средний Запад. По сравнению с Таджикистаном и Киргизстаном, Узбекистан выглядел очень по-современному. Сверкающие новые коричневые фасады современной архитектуры, на которых красовались рекламные объявления Fast Food[28]. По сути дела, на главной улице не было никаких других ресторанов; на глаза мне не попалось ни одного ресторана slow food[29]. Почти все вывески были написаны латинскими буквами. И хотя я все равно не понимала ни слова по-узбекски, но, одетые в латиницу, они воспринимались менее чужеродно. Тротуары кишели людьми. Большинство из них были одеты по-западному, только у нескольких женщин головы были покрыты. Не было видно ни одного мужчины с длинной бородой – обычным явлением в узбекских районах Киргизстана. В Джалалабаде мне попадались женщины, с головы до ног одетые в черный хиджаб; на этой стороне границы такая одежда была бы просто немыслима. Если кому-либо здесь вздумалось отпустить бороду или надеть на себя исламский наряд, то его, наверное, попросили бы пройти в отделение.

Несмотря на немалое количество внутренних раздоров, бывшие лидеры коммунистов Центральной Азии объединены одним общим делом: они любым способом стараются предотвратить закрепления исламистских сил в регионе. При этом все они решительно выступают за умеренную форму ислама, регулируемую государством, построенную на том, что они считают традиционными ценностями Центральной Азии. И это им в какой-то мере удается. Подобно Узбекистану, таджикскими властями тоже были введены некоторые ограничения, так, например, в стране введен запрет на ношение исламской одежды и открыты только мечети, утвержденные государством. Репрессии в Туркменистане настолько серьезны, что там практически не осталось места для несогласных религиозных или политических групп, а молиться разрешено только в государственных мечетях либо у себя дома. Власти Казахстана также пристально следят за религиозными группировками в стране, однако здесь исламистские силы пока не представляют серьезной проблемы – казахские кочевники никогда не придерживались жестких форм ислама. Впрочем, как и киргизы. Плодородная Ферганская долина, которая в настоящее время поделена между Узбекистаном, Киргизстаном и Таджикистаном, всегда традиционно считалась исламской душой Центральной Азии. Перед революцией 1917 г. на каждом углу здесь была мечеть, повсюду на улицах можно было встретить женщин одетых в паранджу. Паранджа – прикрывавшая лицо накидка до пят, традиционная женская одежда, особенно распространенная среди узбеков и таджиков. Накидки были всех цветов и оттенков, но вуаль обычно черного цвета. Когда коммунисты пришли к власти, они освободили женщин Центральной Азии от ношения паранджи и вуали, не спросив, хотят ли они того сами или нет.

После распада СССР в Ферганской долине снова начался расцвет религиозной жизни. Радикальные исламские группировки, такие как Хизб-ут-Тахрир – Исламская партия освобождения, – получили здесь поддержку. Часть ее наиболее активных членов была на советской стороне во время войны в Афганистане. Именно там эти юноши впервые столкнулись с исламом в полном его проявлении. Этот опыт для многих из них и определил жизненные ориентиры.

Джумабой Ходжаев – один из таких молодых людей. Во время войны в Афганистане он был десантником. После распада Советского Союза 22-летний военный, взяв себе военное прозвище Джума Намангани, в своем родном Намангане в Ферганской долине создал салафатскую группу Adolat (в переводе – «справедливость»). Адолат выдвигал требования о введении закона шариата по всему Узбекистану, и ему даже удалось на короткое время захватить власть в некоторых областях Ферганской долины. Этот регион, где проживает почти треть населения Узбекистана, также и место расположения большинства сельскохозяйственных земель страны. Поэтому для президента Узбекистана Ислама Каримова было так важно восстановить контроль над долиной, и в 1992 г. ему удалось победить: Адолат в стране запретили и несколько его членов были арестованы. Намангани и его последователи бежали через границу в Таджикистан, где в течение нескольких лет принимали участие в гражданской войне, сражаясь на стороне исламистов. Позднее исламисты бежали в Афганистан и Пакистан, где образовали новые соединения, примкнув к Усаме бен Ладену. В 1998 г. Адолат вновь возник в исламском движении Узбекистана. А через год в Ташкенте было взорвано несколько бомб, что, по всей вероятности, было покушением на президента Ислама Каримова, и власти спешно обвинили в этом исламское движение Узбекистана в частности и исламистов в целом. В результате взрывов погибло 16 человек, однако Каримов остался без единой царапины.

Президент Узбекистана Ислам Каримов сделал крутую карьеру. Родился он в Самарканде в 1938 г. в нищей узбекско-таджикской семье. Благодаря выделенной стипендии получил высшее образование и диплом инженера в Политехническом университете в Ташкенте. В Центральной Азии путь от карьеры инженера к должности пожизненного диктатора недолог. Подрабатывая слесарем на авиационном заводе в Ташкенте, он одновременно учился на экономическом. В 1966 г. был назначен на должность в Министерстве финансов, а затем начал стремительное продвижение вверх. После нескольких перестановок во власти, связанных с коррупционными скандалами и этническими беспорядками в Ферганской долине, в 1989 г. Горбачев назначил относительно неизвестного Ислама Каримова Первым секретарем Узбекской ССР. Каримов зарекомендовал себя авторитарным лидером и приверженцем системы в такой степени, что, относясь с глубоким скептицизмом к горбачевском реформам по смягчению режима, в августе 1991 г. искренне поддержал путч, организованный в Москве консервативными коммунистами. Попытка государственного переворота потерпела поражение, однако 31 августа 1991 г. Узбекистан объявил свою независимость. Главной мотивацией было не столько сильное желание получить национальную независимость, сколько стремление вырваться из либеральных реформ Горбачева и поддержать систему в прежнем виде.

Во времена правления Каримова Узбекистан превратился в страну с одной из наиболее жестоких мировых диктатур. В качестве оправдания и поддержки авторитарной формы правления он ловко сумел использовать страх перед этническим насилием, исламистскими экстремистами и беспорядками в соседних странах. Приоритет отдается стабильности, а все остальное – демократия, права человека и экономическое развитие – отступает на второй план. Узбек ский режим известен весьма серьезными нарушениями прав человека. Например, с целью снизить рост населения акушерам в некоторых регионах приказано стерилизовать определенное количество женщин в месяц. Женщина, сделав кесарево сечение, выходит из больницы, даже не подозревая о том, что она больше не может иметь детей. Заключенных в тюрьмах систематически пытают и насилуют, чтобы выбить признания. Любимый способ пытки заключается в том, чтобы надеть на подозреваемого противогаз и закрыть клапаны. Более 99 % всех дел заканчиваются вынесением обвинительного приговора. В 2002 г. стал публичным достоянием случай, когда двое мужчин, подозреваемых в раздувании религиозного экстремизма, были арестованы и сварены живыми. Но это всего лишь верхушка айсберга. Первый посол Великобритании в Узбекистане Крейг Мюррей пишет в своей книге «Убийство в Самарканде» о том, что умерших заключенных обычно доставляют семьям в закрытых гробах, приставляя к ним охранника, который должен проследить, чтобы ни один из родственников не посмел открыть гроб до начала похорон.

Довольно долгое время Запад смотрел сквозь пальцы на нарушения прав человека в Узбекистане. После террористических актов 11 сентября 2001 г., когда Соединенные Штаты вступили в войну против Афганистана, режим Каримова подписал с американцами благоприятное соглашение о размещении военных баз на территории Узбекистана. США и Узбекистан внезапно стали близкими союзниками в войне против терроризма, а президент Буш продемонстрировал активное сочувствие борьбе своего коллеги Каримова против исламского экстремизма. Но до какой степени опасна исламская угроза в Узбекистане? И на самом ли деле за взрывами в Ташкенте в 1999 г. стояло узбекское исламистское движение?

Сегодня большинство западных экспертов в области терроризма, такие как JTAC, Joint Terrorism Analysis Centre[30], полагают, что это, мягко говоря, маловероятно. Бомбы были довольно профессионально изготовлены, к тому же исламистское движение Узбекистана не взяло на себя ответственность за эту акцию – ни до, ни после. Есть несколько факторов, позволяющих предположить, что теракт был подготовлен либо самим правительством, либо членами фракций внутри правительства, желающими избавиться от Каримова. За взрывами последовала волна арестов, после которых сотни людей оказались за решеткой на основании подозрений в незаконной религиозной деятельности и заговоре против власти.

Несмотря на то что, согласно оценке большинства экспертов, исламистское движение Узбекистана не было организатором взрывов в 1999 г., оно, безо всяких сомнений, несет ответственность за похищение мэра Оша в Киргизстане, имевшее место в том же году. Оно также несет ответственность за похищение группы японских геологов в Южном Киргизстане. И мэр, и геологи впоследствии были освобождены. А через год после этого события, в 2000 г., члены этого движения похитили в Южном Киргизстане четырех американских альпинистов. Американцам посчастливилось сбежать всего через несколько дней, но все же оба события неминуемо привели к еще более серьезному ухудшению репутации узбекских экстремистов как на Западе, так и в остальной части Центральной Азии.

Утром 29 марта 2004 г. узбекскую столицу потрясла новая волна насилия. В результате действий террористок-смертниц погибло шестеро полицейских мужчин на рынке «Чорсу» в Ташкенте. Через час после этого события на другом конце города другая смертница была застрелена полицией на автобусной остановке. Вскоре после этого охраной президента был застрелен водитель, без остановки проехавший контрольно-пропускной пункт, расположенный напротив резиденции президента. Автомобиль якобы был начинен взрывчаткой, однако, после того как он сгорел, от него не осталось даже воронки. Если верить на слово бывшему послу Крейгу Мюррею, которому посчастливилось быстро покинуть место происшествия, та же самая история была и с бомбой, разорвавшейся на рынке «Чорсу». На следующий день во время полицейского рейда в Бухаре было убито 11 человек. Полиция объяснила, что это произошло как результат обнаружения ими самодельных бомб, одна из которых взорвалась на месте. Однако находившиеся там свидетели утверждают, что полицейские забросали дом гранатами. На следующий день в результате различных полицейских операций погибло 13 человек.

Власти поспешили тут же обвинить в произошедшем исламистское движение Узбекистана, Аль-Каиду и Хизб-ут-Тахрир, Исламскую Партию Освобождения. Между прочим, международные аналитики по вопросам терроризма в гораздо меньшей степени уверены, что за этим стоит какая-либо из вышеперечисленных организаций. Слишком много нестыковок. Помимо того факта, что ни одна из бомб не оставила за собой воронки, открылось и то, что родители одного предполагаемого смертника были взяты под стражу полицией за много часов до совершения предполагаемого самоубийства.

В результате ташкентских взрывов последовала новая волна арестов. В дополнение ко всему 23 бизнесмена из Андижана были арестованы по подозрению к принадлежности к Акрамийя, организации, включенной правительством в официальный список террористических. Можно предполагать, что там имели место и другие мотивы арестов, в большей степени связанные с деньгами и властью. После длительного судебного процесса, в назначенный день 11 мая 2005 г., все ожидали вынесения приговора 23 бизнесменам. Утром того дня, приготовившись услышать вердикт, у здания суда собралось несколько тысяч их сторонников, однако из-за массового скопления народа судья решил отложить решение. На следующий день несколько организаторов демонстрации были арестованы. Ночью в тюрьму, куда были заключены предприниматели, проникла группа вооруженных людей. Во время этой акции несколько тюремных охранников были убиты, и бизнесменам, а заодно и паре сотен других заключенных удалось успешно бежать из тюрьмы. Затем вооруженные люди взяли в плен более 20 заложников из различных административных зданий и потребовали отставки Ислама Каримова от должности президента.

В то же время на крупнейшей в Андижане площади Бабура собралось несколько тысяч человек. Собрание вылилось в акцию протеста, направленную не столько против ареста предпринимателей, сколько против экономической ситуации в Узбекистане в целом. Произносившие речь ораторы смело говорили все, что они думают о положении дел в стране. Почему Узбекистан занимает 137-е место из 159 имеющихся в списке стран по индексу коррупции? – задал вопрос один из демонстрантов. Некоторые начали выкрикивать лозунги против Каримова. Во второй половине дня 13 мая на площадь стеклось еще больше народу, но одновременно с этим тысячи вооруженных солдат заняли позиции неподалеку. Демонстранты продолжали оставаться на площади, так как среди них прошел слух, что к ним для разговора направляется сам президент Каримов.

Во второй половине дня солдаты оцепили все улицы, прилегающие к площади Бабура, и начали стрельбу. Демонстранты оказались в ловушке. Никто не знает, сколько людей было убито в тот день. Иностранные журналисты указывают, что число погибших составило от 400 до 600 человек, однако, по другим сведениям, их было гораздо больше. Свидетели вспоминают, что видели, как по площади ходили солдаты и пристреливали раненых. Часть трупов была вывезена из города спецрейсом, остальные похоронены в братских могилах на окраине Андижана.

Я даже не знала толком, чего следовало ожидать. Возможно, усиленных нарядов полиции, проверок безопасности, агентов секретных служб в солнцезащитных очках и темных кожаных куртках. Но, если не считать влюбленной молодой парочки на скамейке, которая не могла оторвать глаз друг от друга, огромная площадь была совершенно пуста. На ней не было никаких следов резни. Выходящие на площадь фасады выглядели новыми и стерильными. В самом центре стояла высокая статуя Захир-ад-дин Мухаммада Бабура – завоевателя, основавшего империю Великих Моголов в Индии в XVI в. Он родился здесь, в Андижане, в 1483 г. Пребывая в величественном одиночестве первый император монголов взирал на это огромное, безлюдное место.

Резня 2005 г. вызвала резкую критику со стороны западных правительств. Даже Соединенные Штаты не посмели закрыть глаза на массовый произвол властей, что привело к резкому остыванию сердечных отношений, после чего американцам приказали освободить узбекскую территорию до конца года. Вслед за ними из страны были выдворены все западные журналисты и организации.

Узбекские власти всегда утверждали, что инцидент на площади Бабура был спровоцирован членами Исламского движения Узбекистана. После того как в начале нового тысячелетия его основатели были убиты в Афганистане, организация заметно укрепилась. На сегодняшний день она наиболее активно действует в таких истерзанных гражданской войной странах, как Пакистан и Ирак, и у нее нет больше опоры в Ферганской долине.

По словам узбекских властей, угроза со стороны исламских экстремистов остается неизменной, и в связи с этим правительство вынуждено расправляться с различными религиозными группировками. В результате в настоящее время более тысячи узбеков арестованы по обвинению в религиозном экстремизме или заговоре против режима.

Однако самую большую угрозу стабильности для Узбекистана представляют не фанатичные исламисты, а пошатнувшееся здоровье Ислама Каримова. Пока я пишу эту книгу, президенту 76 лет. Повсеместно уже ходят слухи о состоянии его здоровья, и стоит ему не появиться на публике в течение несколько дней, как комментаторы принимаются обсуждать, не случился ли с ним инфаркт или не пребывает ли он в данный момент в коме. Каримов уже давно переступил черту пенсионного возраста, который в Узбекистане составляет 60 лет, и уже на 11 лет пережил среднюю продолжительность жизни узбекских мужчин.

Что же произойдет со страной, когда железная рука наконец отпустит свою хватку?

Из чего сделаны мечты

В самом центре плохо освещенной комнаты сидела пожилая женщина, помешивая что-то в цинковой ванне с кипящей водой. Плотно прижимаясь друг к другу, на самой поверхности воды плавали несколько тысяч коконов. Они были похожи на гладкие камни. Когда женщина шевелила их деревянной палкой, от коконов отделялась тонкая, похожая на паутинку, извилистая нитка. Опытной рукой женщина зачерпывала по 40–50 прозрачных, почти невидимых нитей и наматывала на катушку старомодной прялки. Когда катушка заполнялась тонкими слоями шелковых нитей, она клала ее в бак с холодной водой размякать в течение часа, чтобы потом их можно было сначала распутать, а затем скатать в нетугие мотки пряжи. После такой обработки нити становились плотными, приобретая оттенок спелой пшеницы.

– Каждый кокон содержит до четырех тысяч метров шелковых волокон, но только из четверти этого можно свить плотную однородную нить без разрывов, – пояснил мне мой гид Эмильбек. Он был серьезным молодым человеком. Хотя английский выучил самостоятельно, но владел им все же довольно функционально. – Все остальные будут отсортированы и повешены на крючки сушиться.

Он указал на толстые катушки с грубой, пожелтевшей ниткой, висевшие сзади нас на стене:

– Их мы используем для изготовления ковров.

Сырье ставят на водяную баню, добавляют мыло, натрий и еще один ингредиент, который Эмильбек не захотел открывать, потому что это производственная тайна. Когда через час женщина выудила нити из горячей вспенившейся жидкости, грубые, жесткие волокна трансформировались в необыкновенно мягкий, гладкий шелк необыкновенной белизны.

Вдоль стен стояли серые холщовые мешки, заполненные до краев пушистыми, белоснежными коконами. Каждый кокон был толщиной 3–4 см и несколько сантиметров в ширину; он выглядел таким легким и пористым, что казалось, вряд ли мог весить больше, чем воробьиное перышко. Затем высушенные коконы поставляют в Андижан, на фабрики профессиональных производителей.

Размножение личинок шелкопряда – это одновременно и искусство, и напряженный труд. Драгоценные коконы получают от бабочек, относящихся к семейству Bombyx mori[31]. В последние дни своей жизни самка откладывает около пятисот крошечных яиц, а затем умирает. Производители личинок шелкопряда внимательно следят за крошечными яйцами – более тысячи яиц, собранных вместе, весят всего один грамм. По весне, в течение всего лишь нескольких напряженных дней, эти личинки лопаются. Во время этой решающей фазы, чтобы не потревожить рост личинок шелкопряда, многие фермерские семьи переезжают из своих домов в сараи или времянки. Едва вылупившись, личинки тут же начинают поедать все подряд. Хотя у мелких личинок нет глаз и они едва умеют двигаться, они обладают почти невротической привередливостью к еде, питаясь только свежими листьями белой шелковицы. Листья необходимо собрать после того, как сойдет роса, и кормить личинок приходится каждые полчаса.

В следующем месяце крошечные личинки шелкопряда занимаются лишь тем, что питаются и выделяют экскременты. В течение этих недель фермеры заняты только кормлением, уборкой и организацией идеального освещения и необходимой температуры для этих ненасытных существ. Личинки шелкопряда очень чувствительные и могут погибнуть при воздействии внезапных громких звуков, сильных запахов, тепловых колебаний или отсутствии достаточной гигиены. Они даже засыпают по очереди. Для производства одного килограмма шелка необходимо более двух сотен кг шелковицы.

Сменив кожу в течение четырех раз, личинки становятся более пяти сантиметров в длину и увеличивают свой первоначальный вес в несколько тысяч раз. Затем они прекращают есть и начинают вращаться. В течение трех последующих дней из канала, расположенного под нижней губой, личинки выделяют жидкость под названием «фиброин», появляющуюся в виде двух длинных ниток, связанных между собой секрецией серицина. Вступая в реакцию с воздухом, эта субстанция затвердевает и связывает обе нити воедино. Личинка шелкопряда оплетает свое тельце этой шелковой нитью в виде причудливых узоров, образуя куколку. Клейкое вещество на шелке необходимо растворить в горячей воде, поэтому коконы помещают в кипящую воду перед тем, как начать мотать нитку. Бабочки образуются спустя 12-16 дней после окукливания, однако очень немногие куколки обретают крылья. После того как личинки шелкопряда заканчивают вращаться, коконы помещают в специальные жаровни, погружают в кипящую воду или обдают паром, из-за чего личинки гибнут. Коконы выкладывают на солнце сушиться перед тем, как отправить на фабрики, где фибрион уже превращается в разноцветные шелковые платки.

Согласно легенде, шелк был впервые обнаружен Си Лин Ши, будущей супругой Желтого Императора Хуан-ди, в 2640 в. до н. э. Как-то раз, когда она сидела за чашкой чая в тени тутового дерева, в ее чашку упал кокон шелкопряда. Собираясь уже вынуть кокон, она обнаружила, что тот, растворившись, превратился в длинную тонкую нить. Вот так, если верить той древней истории, и родилась идея производства шелка. Однако недавние археологические открытия показали, что секрет производства шелка из бабочки был известен в Китае за 1500 лет до того, как кокон предположительно упал в чашку Си Лин.

Эмильбек привел меня в красильную комнату, где в большом, слабо освещенном зале сидело восемь молодых людей. С глубокой сосредоточенностью они склонялись над плотным слоем расположенных параллельно друг другу шелковых белых нитей. Безо всяких рулеток и линеек они расписывали белые нитки причудливыми узорами, лишь изредка бросая взгляды на лежащую перед ними готовую шаль, раскрашенную голубыми, желтыми и черными цветами, используемую в качестве модели. Вдоль стен стояли люди, чья задача заключалась в том, чтобы обвязывать отмеченные места ниткой или лентой так, чтобы когда позже нити опускали в красильную ванну, то прокрашивались бы только определенные участки. После окрашивания нити передавали обратно людям с лентами, которые покрывали окрашенные участки новой краской, предварительно удалив старую, чтобы каждый новый слой становился более заметным.

Мастерская красильщиков была самой интересной из всех. На фабрике при производстве используются только натуральные цвета, поэтому посреди большой комнаты аккуратными стопками были разложены луковая шелуха, измельченные грецкие орехи, сушеные гранаты, травы и специи. Эти природные красители придавали шелку более четкие и светлые натуральные оттенки. В соседней комнате я заметила двоих крепких мужчин, державших в руках палки, между которыми были намотаны шелковые нити. Их белую спецовку покрывали пятна от красок всех существующих в природе оттенков, руки тоже давно потеряли свой естественный цвет. Нити были перевязаны лентами так, чтобы цвет коснулся только четвертой части шелка. Точными движениями нити опускались в крупный бак, где уже вовсю кипела и дымилась красильная баня, а затем быстро оттуда доставались. Открытые участки теперь уже были красновато-коричневого цвета. Эти движения нужно было повторить несколько раз, прежде чем нити вывешивались для просушки.

– У нас в городе есть также и современная фабрика по производству шелка, – поясняет Эмильбек. – Там производится несколько миллионов метров шелка в год; все процессы модернизированы и автоматизированы. А здесь мы используем старинный метод, как все это делалось тысячу лет назад. Даже помещения используем старые.

Он указал на крышу, где еще можно увидеть следы затейливой деревянной резьбы.

– У нас работает более сотни человек, все делается вручную – от обработки коконов до плетения из готовых тканей. Процесс это трудоемкий, но и качество, соответственно, тоже высокое. Маргиланский шелк славится во всем Узбекистане.

Сегодня Маргилан – провинциальный городок в южной части Ферганской долины, недалеко от границы с Таджикистаном. В городе проживает несколько сотен тысяч человек; большинство из них, как и мой гид Эмильбек, таджики. Помимо шелка, город славится смышлеными торговцами, коих здесь великое множество. В советские времена в Маргилане находился центр всех черных рынков Узбекистана, однако славные торговые традиции города тянутся своими корнями еще дальше в глубь истории: в VII в. Маргилан служил важным пунктом Шелкового пути между Алайскими хребтами Самарканда на западе и расположенным на территории современного Китая Кашгаром.

Шелковый путь не зря получил свое название. Несмотря на существование целого ряда других товаров, которые переправлялись с востока на запад и с запада на восток (лошадей, фарфора и бумаги), на протяжении многих сотен лет шелк оставался одним из наиболее важных и ценных. В последнем веке до нашей эры шелк получил широкое распространение в романском высшем обществе.

Римляне высоко ценили эксклюзивную ткань, и недостаток знаний о ее происхождении и процессе изготовления только способствовал преумножению тайны. Между Римом и Синаем, самым восточным городом Шелкового пути, по прямой линии пролегает 8000 км. В те далекие времена подобное путешествие заняло бы не меньше года. Как правило, прежде чем попасть к богатой римской знати, товары проходили через множество рук, поэтому-то продавцам мало что было известно о происхождении вещей, приобретенных где-то в далеких восточных странах.

А вот в версиях их происхождения недостатка явно не наблюдалось. Вергилий считал, что шелковые нити появлялись из особых листьев, а по мнению греческого географа Страбона, нити извлекались из сушеной коры специальных деревьев, которые росли только в Индии. Плиний Старший предполагал, что шелк – своего рода шерсть, добываемая где-то в дальневосточных лесах.

Китайцы понимали ценность шелковой монополии. Того, кто посмел бы предать секрет происхождения шелка иностранцам, ждала смертная казнь. Но шли годы, тянулись века, и секрет изготовления шелка из бабочек потихоньку стал распространяться. В первых веках нашей эры шелк начали производить индусы, поговаривают также, что приблизительно в 550 году двум несторианским монахам удалось перевезти его контрабандным способом из Китая в Константинополь, предварительно спрятав в бамбуковую палку личинку бабочки-шелкопряда. Неизвестна точная дата начала шелкового производства выходцами из Центральной Азии, однако в I веке Мерву, который находится на территории современного Туркменистана, удалось обогнать Китай и стать крупнейшим экспортером шелка для европейского рынка. Производство шелка в Западной Европе впервые появилось в XIII в. Однако шелк производства стран Азии по-прежнему считается лучшим, и узбеки на протяжении многих столетий совершенствовали это искусство.

Из красильни мы направились в пошивочную мастерскую. Приближалось обеденное время, поэтому там мы застали одну-единственную швею: красивая молодая девушка, застенчиво опустив глаза, рассматривала образец, с которым работала. Эмильбек, который не мог оторвать от нее глаз, поспешил прямо к ней. С пылающими щеками он прошептал что-то ей на ухо. Коротко ответив, она снова опустила глаза на вышивку.

– Это моя девушка, – пояснил он, когда мы отправились дальше смотреть на машины и цеховое оборудование.

– Я так и поняла, – сказала я. – Вы собираетесь пожениться?

Он напрягся:

– Нет, мы слишком молоды. Мне всего лишь 20, а ей 19.

Больше я не спрашивала, и он начал говорить о трудоемкой работе вышивальщицы. Посреди своего рассказа он остановился, не сумев больше сдерживаться:

– Она выходит замуж за другого человека. Так было решено два дня назад, в среду. Я сам только что узнал. – Он бросил напряженный взгляд в воздух и быстро заморгал.

– А вы долго были вместе? – спросила я.

– Да, долго. Я написал ей множество писем, но она ни разу так и не ответила.

В мастерской повисла гнетущая тишина. Девушка продевала иглу сквозь шелковую ткань снова и снова, но глаз не поднимала. В конце концов Эмильбеку удалось собраться, и он продолжил экскурсию механически и без волнения.

Когда мы вышли во двор, он с горечью сообщил, что двумя неделями раньше его мать попыталась разыскать мать девушки.

– Она хотела спросить, выйдет ли ее дочь за меня, но той дома не оказалось. Моя мама решила попробовать еще раз и сегодня. Но, видимо, опоздала…

– Неужели она захочет выйти замуж за другого мужчину? – спросила я.

Эмильбек потемнел лицом:

– Да.

Оставшаяся часть экскурсии была более обрывистой. Эмильбек показал мне комнату плетельщиц ковров, где шестеро сидевших в одном ряду девушек танцующими движениями пальцев добавляли к замысловатым узорам все новые и новые узелки. Чтобы закончить самое крупное одеяло, ткачихам обычно требуется два года. Эмильбек повторил несколько заученных фраз об искусстве плетения ковров и провел меня дальше в зал, где изготовлялись шали. Там перед длинными рядами ткацких станков сидело человек двенадцать женщин; они превращали только что изготовленные мужчинами в мастерской и красильне шелковые нити в разноцветные полосатые шали. Каждый раз, когда женщины прижимали к нему нитки, челнок издавал особый стук. Женщины, попеременно орудуя ногами и руками, сменяли ритм; с их лиц градом катился пот. Одни и те же движения снова и снова. Процесс плетения продолжался в одинаковом темпе, но не в такт – ритмический стук напоминал музыкальную синкопу.

После этого Эмильбек показал мне фабричный цех, где оборудование 1950-х годов казалось чем-то из далекого будущего. Пока ткачихи были на обеде, я решила походить вокруг и самостоятельно изучить станки. Эмильбек ждал меня снаружи. После нескольких минут он все-таки вернулся; его лицо было мокрым от слез.

– Мне сейчас так плохо, – признался он.

– Но здесь столько милых девушек, – ободряюще сказал я. – Найдешь себе другую, не сомневайся.

Он покачал головой:

– У меня сегодня нехороший день.

Закончив экскурсию, мы снова прошли мимо мастерской вышивальщиц. Усевшись рядышком, девушки обедали. Та, в которую был влюблен Эмильбек, выставила вперед айпод, пока три другие, нагнувшись перед экраном, чтобы поместиться в кадр, хихикали, совершенно не обращая никакого внимания на отвергнутого поклонника.

– Не люблю я эти современные технологии, – пробормотал Эмильбек. – Лучше уж потратить время на чтение книг. Когда у меня есть свободное время, я все время книги читаю. Предпочтительно на английском, а в последнее время в основном Шекспира.

Когда мы добрались до магазина, где обычно завершаются экскурсии, он взял себя в руки, снова превратившись в гида:

– А вы знаете, почему Маргилан называется Маргиланом?

– Не знаю.

– Это имя придумал Александр Македонский, – сказал он. – По дороге на Восток он останавливался здесь на обед, который состоял из хлеба и молока. На персидском молоко звучит как «марг», а хлеб называется «нан» на обоих языках – на персидском и на узбекском.

– Вы всегда как-нибудь да пересекаетесь с этим Александром, – сказала я со смехом. – Похоже, что по дороге на Восток он успел посетить бесконечное количество мест. Половина Центральной Азии считает себя его потомками!

– Александр Великий был узбеком, – услышала я голос позади себя, говоривший на прекрасном английском. Обернувшись, я увидела единственного клиента магазина – это был высокий брюнет в кожаной куртке и дорогих брюках.

– Греки поспешили бы с этим не согласиться, – возразила я.

– Да, он был узбеком, – самоуверенно повторил мужчина. – Его настоящее имя было Искандер, и его дед также был узбеком.

– Для меня это нечто новое, – сказала я. – Предполагаю, что как и для большинства греческих историков.

Мужчина как будто бы не заметил моей иронии.

– Греки – это тоже узбеки, – сказал он. – Изначально существовало три типа греков, а черные греки – это были на самом деле узбеки.

– Разве узбеки не были изначально кочевниками, которые в XVI в. пришли сюда с территории, расположенной к северу от Аральского моря? – Я поискала глазами Эмильбека, чтобы получить от него поддержку, но его уже не было.

– Нет, – уверенно сказал высокий. – Они пришли с юга. Они были греками.

– Но вы ведь только что сказали, что это греки были узбеками?

– Это именно то, что я сейчас говорю. Узбеки были греками.

Смысла спорить с подобной логикой не было никакого, однако это в очередной раз продемонстрировало мне, насколько тесно связана история Центральной Азии с большим внешним миром. Народы Центральной Азии никогда не жили в изоляции, но на протяжении тысячелетий им, вероятно, приходилось иметь дело с вторжениями армий, пришедших с востока и с запада, с севера и юга. Народы подтягивались сюда со всех сторон света; некоторые оставались на более или менее продолжительное время, а некоторые в конечном итоге обустраивали в степи собственные дома. Среднюю Азию всегда характеризовало именно ее центральное положение в самом сердце Азии, между Европой и Востоком, посреди торгового пути между Востоком и Западом. Ее судьба, ее местоположение, поток людей и идей привели в конечном итоге к тому, что такие города, как Самарканд и Мерв, в свое время превратились в процветающие центры знаний.

Период Советской власти, когда Центральной Азии отводилось место на окраине империи и к тому же за жесткой колючей проволокой, стал для них просто какой-то исторической аномалией. Однако именно благодаря этому необыкновенному состоянию изоляции и замкнутости до наших дней дошла потрясающая коллекция советского искусства.

А также благодаря упорным усилиям русских людей.

Музей в пустыне

Прямо с порога я была поражена всеми этими красками и тем впечатлением, которые они на меня произвели. Искусная бижутерия, браслеты и серьги, свадебные платья из Каракалпакстана, обернутые в толстую синюю холщовую ткань, сделанную за сотню лет до того, как Леви Страус превратил ее, привезенную из средиземноморских стран, в материю для повседневной одежды. Горшки, которым ни много ни мало по две тысячи лет, скульптуры из старого Хорезма, найденные при раскопках в период наиболее значительных и в то же время наименее известных археологических экспедиций XX в. Однако самое сильное впечатление производили все же картины, под которыми стояли подписи лучших русских и узбекских художников. Буйство света и контрастов, вдохновленное такими европейскими мастерами, как Пикассо и Гоген, но зачастую со своим уникальным выражением, пропитанным экзотической средой Центральной Азии, с ее переменчивым небом пустыни и древними традициями племенной культуры. Часть мотивов была посвящена необычайно смелой критике советского режима и распада в тот период, когда такая форма откровенности, будучи обнаружена, неминуемо повлекла бы за собой ссылку или смертную казнь. Некоторым из художников все же пришлось дорого заплатить за свои мазки.

Кроме меня вдоль картин прогуливалось еще двое туристов. Они находились под таким же впечатлением от увиденного, как и я. Время от времени до меня доносились приглушенные возгласы восхищения: протяжные «ох!» или «ах!», а иногда и тихие, полные удовлетворения вздохи. Можно сказать, что кроме них во всем музее я находилась одна. Пока я передвигалась из зала в зал, от шедевра к шедевру, смотрители незаметно то зажигали, то тушили свет.

Помимо собрания произведений искусства, которое считается самой значительной в мире коллекцией русского авангарда, примечательно также и местоположение музея. Нукус находится в 2000 км к юго-востоку от Москвы, в Каракалпакстане, самом западном и наиболее изолированном регионе Узбекистана, со всех сторон окруженном песком. Перелет из Ташкента в Нукус занимает полтора часа, 90 монотонных минут над плоским ландшафтом бесплодной пустыни.

Хотя на долю Каракалпакстана приходится треть всей территории Узбекистана, здесь проживает менее шести процентов населения, всего около 1,7 млн человек. Около четверти из них составляют каракалпаки, в то время как остальные жители – казахи, узбеки и туркмены. Каракалпак означает «черная шляпа», но никто не может вспомнить, откуда каракалпаки получили это имя. Если они когда-то и ходили в черных шляпах, то наверняка давно перестали. Почти все самобытные традиции и культурные особенности каракалпаков исчезли в советскую эпоху, за исключением языка, который по звучанию больше напоминает казахский, чем узбекский. Именно он, а также традиция с похищением невест, которая во всем Узбекистане больше нигде не практикуется, но здесь фактически неискоренима, пустили в народе глубокие корни.

Нукус, столица Каракалпакии, представляет собой серый провинциальный городок со множеством советских многоэтажек и широких, бездушных улиц. Несколько сотен тысяч жителей все еще держатся за это место, но с каждым годом их число снижается. Остальные, лишь только предоставляется возможность, спасаются бегством от этой бедности, пыли бескрайних пустынь и негостеприимного климата. Летом температура может достигать 50 градусов, а вот зимы здесь холодные и ветреные. Ветер приносит с собой соль и токсины с узбекской стороны высохшего Аральского моря. Остатки пестицидов, удобрений и даже биологического оружия проделывают свой путь через песчаные дюны прямиком в городской центр.

После Второй мировой войны правительство СССР предприняло исследования в области биологического оружия, а в 1960-х годах, когда эта деятельность достигла своего пика, почти 50 000 человек приняли участие в сверхсекретной программе, распространявшейся на 52 зоны испытаний. Одним из мест, где исследовались смертельные микробы, был остров Возрождения, вторым – Комсомольский остров в Аральском море. Помимо прочего, ученые проводили здесь эксперименты с сибирской язвой, оспой и чумой. Однажды в 1971 г. что-то пошло не так: лодка подошла слишком близко к острову Возрождения, и экипаж заразился инфекцией, подхваченной им в порту Аральск в Казахстане. В общей сложности десять человек заразились оспой, выжить удалось только семерым. В наши дни нет больше ни Комсомольского острова, ни острова Возрождения – когда исчезло Аральское море, они стали частью материка. В земле обоих бывших островов до сих пор покоятся споры инфекции; при дуновении ветра они разносятся во все стороны.

Из-за военных объектов Каракалпакия была закрытым регионом, куда не пускали ни иностранцев, ни других пришлых. Официальная причина – то, что в Каракалпакии не было никакой инфраструктуры для туристов. Это не так уж далеко от правды.

Русский художник Игорь Савицкий появился в этом забытом Богом регионе в 1950-е годы.

Игорь Савицкий родился на Украине летом 1915 г. и вырос в привилегированном доме в Киеве в окружении французской гувернантки и родственников, которые были хорошо образованными людьми и много путешествовали. Его отец, Виталий Савицкий, был преуспевающим и уважаемым адвокатом. Прадед – профессором Духовной школы в Санкт-Петербурге и священником Петропавловского собора. Его дед по материнской линии, Тимофей Флоринский, был доцентом Киевского университета, где возглавлял кафедру славистики. Он был также широко известен благодаря своей насчитывавшей более 12 тысяч томов частной коллекции книг, которыми щедро делился со своими студентами. Его внук Игорь должен был в итоге унаследовать семейную коллекцию. Несмотря на войну, бушевавшую в Европе, в Киеве все было спокойно. Первые годы жизни Игоря были счастливыми.

А затем начались революция и Гражданская война. Привилегированное воспитание превратилось в проклятие. В 1919 г., в возрасте 65 лет, Тимофей Флоринский был арестован и расстрелян большевиками, а коллекция его книг получила широкое признание. В течение 1920-х годов большинство родственников Игоря по материнской линии эмигрировали во Францию, где они могли жить свободной жизнью. Родители Игоря отказались покинуть Россию, переехав вместо этого в Москву, где им было позволено остаться с братом матери Дмитрием, который работал начальником протокольного отдела Народного комиссариата по внешним связям. Можно было бы подумать, что занимаемая им должность была надежной и безопасной, однако в 1930-е годы не было ни одного человека, кто мог бы чувствовать себя в Советском Союзе в полной безопасности. В 1934 г., во время первой волны чисток и террора, Дмитрий был задержан. Мы не знаем, что с ним случилось, также неизвестна судьба его родителей, потому что Игорь Савицкий ни с кем никогда не делился рассказами о своей семье или о детстве, даже со своими близкими друзьями.

Чтобы хоть как-то поддержать пролетарский образ, в возрасте 16 лет Игорь стал электриком, но по вечерам брал частные уроки рисования и живописи, что было его настоящей мечтой и призванием в жизни. Он был усердным учеником, посвящая все свое время рисованию и постоянно совершенствуя технику. В 1941 г. его приняли на учебу в Художественный институт им. Сурикова в Москве. Из-за плохого состояния здоровья он был освобожден от военной службы и получил разрешение продолжить изучение искусства. А в 1943 г. институт им. Сурикова был эвакуирован в Самарканд. Знакомство с Центральной Азией произвело огромное впечатление на молодого Савицкого, навсегда изменив его жизненный путь.

В 1950 г. его пригласили делать зарисовки для группы археологов, осуществлявших раскопки руин древней Хорезмской цивилизации в Каракалпакстане. В наши дни любой археолог приравнял бы открытие Хорезма в 1930-х годах к обнаружению могилы Тутанхамона. В далеком VI в. до н. э. к югу от Аральского моря, на территории, часть которой занимает современный Каракалпакстан, процветала крупная, развитая цивилизация. Ее жители исповедовали зороастризм и поддерживали иерархию высокоразвитого общества, в котором высоко ценились естественные науки и математика. Влюбленный в народности и географию Центральной Азии, Савицкий без колебаний согласился на эту работу и на протяжении восьми лет оставался главным художником экспедиции. Пока археологи отдыхали в тени в полуденную жару, Савицкий, сидя за мольбертом, пытался увековечить пустыню. Он никогда не уставал от постоянно меняющихся цветов и красок этого бескрайнего ландшафта.

Сегодня Савицкий считается основателем каракалпакской пейзажной живописи. Он нашел свой Таити. Подобно Гогену, Савицкий также был пленен самобытной культурой, однако в его искусстве эта зачарованность вылилась в нечто иное, чем у французского художника: в свободные часы Савицкий отправлялся в деревенскую глушь отыскивать там изделия ручной работы, ювелирные украшения, ковры, вышивку и другие предметы каракалпакской культуры. И хотя местное население не имело письменности, оно славилось необычайным богатством ремесленных традиций. Савицкий был усердным собирателем, сумев в итоге создать коллекцию, содержавшую более 8000 уникальных предметов, которые он хранил в собственном доме. Мало кому приходило в голову, что он намеревался делать со всем этим хламом. Наступала новая эра, и даже сами каракалпаки не понимали ценности старинных предметов ручной работы.

Когда по окончании восьмилетнего труда археологи наконец закончили раскопки, Савицкий подал прошение о переводе в Нукус. Продолжая собирать каракалпакские изделия, одновременно с этим он стал обучать местных художников. Чтобы делать это как следует, он стал подумывать о создании художественного музея, и после многолетних переговоров ему наконец удалось убедить местные власти раскошелиться. В день 1 мая 1966 г., когда впервые открылись двери художественного музея в Нукусе, Савицкий оставил собственное искусство. Он не верил в то, что можно совмещать ремесло серьезного художника и директора музея.

Музей стал самой жизнью Савицкого. Ночами он спал всего по нескольку часов, мало ел и не имел почти никакого имущества. У него не было времени на создание семьи, ведь всю свою энергию он направлял на руководство музеем и коллекционирование искусства. На протяжении многих лет пребывания в Центральной Азии Савицкий сделал одно важное открытие: вокруг него в своих студиях и квартирах проживали вдовы многочисленных полузабытых художников, оставивших после себя огромные сокровища, которые, как оказалось, ни у кого не вызывали ни малейшего интереса. После ужесточения сталинской власти в 1930-х годах цензуры удалось избежать только назидательному виду искусства, отражавшему идеализированную советскую реальность, – так называемому социалистическому реализму. Однако советские художники не были столь ограниченными, как сама советская власть, среди них было и огромное количество одаренных, чьи картины вдохновлялись европейским авангардом, кубизмом, дадаизмом, сюрреализмом и дру гими современными направлениями. Их работы не выставлялись, они были подальше упрятаны в сундуках и на чердаках.

В 1960-е годы цензура была менее жесткой, чем при Сталине, и Савицкому это служило только на руку. Он принялся отыскивать студии и родственников умерших художников и охотиться за их секретными работами, созданными в 1920-х и 1930-х годах. Поначалу он сосредоточился на Узбекистане, где в тот момент нашло прибежище немало русских художников, однако постепенно расширил поиск, включив в него Москву. Савицкий то и дело натыкался на истинные сокровища: как работы кисти известных художников, например, Урала Таншикбаева, так и совершенно неизвестных, как Константин Суржаев. Савицкий приобретал огромное количество, целые тысячи картин, которые правительству казались слишком пестрыми, слишком экспрессионистскими, слишком критичными или чересчур экспериментаторскими. Некоторые из произведений были в плохом состоянии и требовали серьезной реставрации, которую Савицкий часто сам же и проводил. Так, например, ему удалось спасти одну из картин, вызволив ее у вдовы художника, когда та заделала ею дыру на крыше. Во время войны семья художника Александра Волкова, чтобы насмерть не замерзнуть, была вынуждена топить картинными рамами печь. Когда Савицкий пришел к ним, он увидел в каком критическом состоянии находятся работы. Семейство очень обрадовалось, узнав, что кто-то все еще интересуется искусством Волкова, и Савицкому подарили всю коллекцию. Перевезя ее в свой музей в пустыне, он привел все в порядок.

Музей в Нукусе быстро завоевал хорошую репутацию по всему Советскому Союзу, а о великолепном вкусе Савицкого скоро стало известно всем. Кроме вкуса он еще обладал особым талантом убеждать людей, ему удалось уговорить даже самых скептически настроенных старых вдов передать ему работы их мужей. Его друзья и коллеги дали ему прозвище «приятель вдов». Савицкий назначал оплату художникам и их родственникам согласно имеюшимся у первых талантам, в особенности его заботило оказание материальной помощи бедным вдовам. При отсутствии наличных, что случалось довольно часто, он передавал написанную им от руки расписку в том, что он, директор Художественного музея в Нукусе, обещает выплатить причитающееся. На удивление, часто они соглашались, и, как только у Савицкого снова появлялись деньги, он тут же выплачивал все, что задолжал.

Из-за большого количества собираемых Савицким работ у местных каракалпакских властей никогда не было достаточно средств, потому что он постоянно превышал выделенный бюджет. Ему неоднократно рекомендовали прекратить покупку новых произведений искусства, но остановиться он уже не мог. Как ни странно, ему всегда удавалось выходить сухим из воды. Но еще более странно, что он умел использовать государственные деньги на покупку тысячи произведений искусства, выходивших за рамки требований машины назидательной пропаганды, не говоря уже о полотнах художников, которые к тому времени еще не были реабилитированы. Подобный музей никогда бы не выжил в Москве или Ленинграде, но в Нукусе проверка была нестрогой. Когда время от времени к Савицкому все же являлись инспекторы, он убирал подальше с глаз наиболее спорные картины. Облачаясь в свой единственный костюм, он проводил для гостей дружественную экскурсию. По тактическим соображениям отдельные произведения были помечены графой «Неизвестный художник». Когда в 1982 г. музей экспонировал рисунки Надежды Боровой из ГУЛАГа, куда она попала в 1930 г. и провела там семь лет, в тексте каталога указывалось, что на рисунках изображены вымышленные сцены из повседневной жизни нацистских концлагерей. В 1983 г. Савицкий серьезно заболел. Он продолжал работать, как раньше, хотя уже едва мог дышать. В конце концов его лечащий врач Сергей Эфуни против воли госпитализировал его в одну из московских больниц. После серьезного обследования врачи пришли к выводу, что пациент не страдает ни раком, ни туберкулезом, а причина его заболевания кроется в запущенном склерозе, вызванном многолетним неосторожным обращением с опасными химическими веществами. Савицкий поклялся, что он использовал только традиционные методы очистки древних бронзовых предметов и не использовал никакой формы защиты во время изготовления формалина в своей мастерской. Теперь его легкие совершенно никуда не годились.

– Но я ведь не могу вот так взять и умереть, доктор, я все еще должен художникам и вдовам полтора миллиона рублей! – протестовал Савицкий, когда врач зачитал ему смертный приговор.

Будучи мудрым человеком, доктор Эфуни время от времени давал Савицкому возможность вый ти из больницы, которую тот использовал для посещения московских студий и пополнения своей коллекции. Его больничная комната была оборудована под офис; даже здесь директор музея продолжал до последних дней вести переписку, отправлять властям просительные письма, принимать у себя дарителей картин и рисунков.

В июле 1984 г., за восемь дней до своего 68-летия, Игорь Савицкий скончался. За восемь месяцев пребывания в больнице ему удалось собрать для своего музея в Нукусе два контейнера, заполненных произведениями искусства, редкими книгами и антикварной мебелью.

29-летняя Мариника Бабанасарова, внучка первого президента Каракалпакстана, дружила с Игорем Савицким. По завещанию Савицкого она приняла на себя роль директора музея и остается им по сей день. После распада Советского Союза музей приобретает все большую известность среди любителей искусства во всем мире. Он ежегодно принимает 4–5 тыс. посетителей, что, разумеется, не идет ни в какое сравнение с Лувром, который в среднем посещает около 15 000 человек в день, однако, учитывая, мягко говоря, периферийное месторасположение музея, это – крупное достижение. Савицкий мечтал о том, чтобы любители искусства могли бы прилетать из Парижа, чтобы увидеть его музей. Тогда друзья над ним смеялись, но сегодня его мечта сбылась.

Тем не менее быть директором музея в Нукусе – дело нешуточное. После смерти Савицкого музею понадобилось несколько лет, чтобы выплатить долги вдовам и художникам. Много лет они не могли позволить себе кондиционер, поэтому в выставочных залах приходилось ставить ведра с водой. Несмотря на то что в желающих приобрести картины недостатка нет, Бабанасарова ни разу не поддалась искушению что-нибудь продать для поддержания бюджета. Савицкий считал, что их моральная ответственность заключается как раз в том, чтобы следить за работами, вверенными им художниками и их родственниками, пребывавшими в тяжелом положении, поэтому не соглашался продавать ни одного произведения. Он предупреждал, что, начав продавать, будет уже трудно остановиться. Бабанасарова добросовестно следует этой философии, даже если это означает нехватку денег на достойную заработную плату для музейных работников. Работницы музея (а там работают практически одни женщины), к счастью, поддерживают своего директора, считая моральным долгом продолжать жизнь музея в Нукусе.

Работа при новом политическом режиме также не представляла особой сложности. Хотя открытие музея, строительство которого началось в 1976 г., происходило при поддержке президента Каримова и завершилось в 2003 г., отношение властей к музею двойственное. С одной стороны, они рады, что он привлекает в регион туристов, однако в то же время любой контакт с иностранцами происходит с изрядной долей подозрительности. После того как в Нью-Йорке в 2011 г. состоялась премьера фильма «Запретное искусство пустыни», Бабанасаровой было отказано в разрешении на выезд, и пришлось провести день премьеры, отвечая на вопросы полиции.

В прошлом году руководству музея дали всего два дня на то, чтобы очистить два выставочных здания в связи с полной реконструкцией улицы, на которой они находились. В большой спешке заплаканным сотрудникам пришлось паковать несколько сотен картин и складировать их в и без того переполненном магазине. На том углу, где раньше находился музей, теперь стоит кричащее здание нового банка. По другую сторону дороги возвышается огромное белое здание парламента. Следует понимать, что в общий правительственный план по обеспечению косметического ремонта всех населенных пунктов, имеющих для страны важное значение, входит постройка новых роскошных зданий.

На 2016 г. запланировано строительство двух музейных филиалов, приуроченное к церемонии празднования 50-летнего юбилея музея. Ожидается, что истинные любители, проделавшие длинный путь в Каракалпакстан, чтобы увидеть русский авангард, в скором времени смогут увидеть более 80 000 предметов и произведений искусства, которых Игорю Савицкому удалось собрать за 18 лет пребывания в должности директора музея в Нукусе.

Хлопковый бог

Покинув Нукус, мы подъехали к большому мосту, только с самой середины которого открывался вид на реку: узкую, светло-серебристую полоску со стоячей водой. Вот и все, что осталось от Амударьи, именуемой греками «Окса», которая, будучи единственным кровеносным сосудом в этой пустыне, почиталась в Центральной Азии сродни Нилу. За несколько недель до этой поездки я уже сидела на ее берегу в Ваханской долине в Таджикистане, направив взор в сторону Афганистана. В том месте река была широкая и полноводная. Беря свое начало в горах Памира, она протекает через Туркменистан и заканчивается в Узбекистане, откуда через сеть различных речушек и потоков несет свои воды в Аральское море. Местные жители до сих пор говорят об Амударье с трепетом в голосе, но теперь она лишь собственная тень. В наши дни Амударью не сравнишь уже ни с озером, ни с морем, осталось только наблюдать, как она постепенно укрощается, сужается и слабеет, пока однажды окончательно не растворится в песке.

Вода в пустыне дороже золота. Именно благодаря Амударье и ее притокам, кочевники сумели закрепиться в старом Хорезме более 2000 лет назад. Отчаяние у местных жителей вызывала капризность Амударьи, которая нежданно-негаданно могла резко изменить свое течение, вынуждая людей покорно перемещаться вслед за собой. В результате из-за перемещения воды распадались целые города. Постепенно люди научились укрощать реку. Они стали строить крупные оросительные системы, способные обеспечить чистой водой сотни тысяч людей. Благодаря этим каналам посреди пустыни зацвели такие города-оазисы, как Мерв, Хива, Бухара, Самарканд и Коканд.

Как известно, амбиции советских властей не могло удовлетворить рытье нескольких ничтожных канав – целью кремлевских чиновников было создание нового мирового порядка. Природа должна была подчиняться коммунистам, а никак не наоборот! В 1950-х годах к берегам Амударьи подступили первые бульдозеры и экскаваторы. Одновременно с этим в регион направили несколько тысяч человек, каждому из которых выделили по лопате. При новом мировом порядке люди больше не жили для себя и своих семей – они должны были жить для партии, сообщества, общей семьи. От них требовалось посвятить не только мускулы, но и всю жизнь делу построения социалистической империи. Когда в Центральной Азии появились русские, здесь уже в течение двухсот тысяч лет культивировали хлопок, но в ограниченных количествах. Чтобы простимулировать рост хлопкового производства, русские предоставили земли всем крестьянам, которые хотели выращивать хлопок. Хлопковым саженцам, прижившимся в Центральной Азии, пришли на смену американские, из которых получался более чистый и прочный текстиль. Хлопок постепенно обогнал другие отрасли промышленности, что привело к тому, что жители Центральной Азии, которые на протяжении многих лет чувствовали свою самодостаточность, выращивая зерновые, фрукты и овощи, неожиданно приобрели зависимость от импорта пищевых продуктов из России. Во время Первой мировой войны в 1916 г. местное население подняло волну протеста против колониальных хозяев с севера, сочтя несправедливым тот факт, что, вынужденные выращивать на своих полях хлопок, сами они страдали от голода. И вдобавок ко всему их обязывали продавать хлопок по искусственно низким ценам, установленным царем!

Когда к власти пришли большевики, ситуация ухудшилась. Коммунисты мечтали превратить Советский Союз в крупнейший в мире производитель хлопка. Три четверти советского хлопка выращивались в Узбекистане, наиболее подходящем для этой цели по климату и численности населения. Почти во всех узбекских колхозах выращивали хлопок. Финиковые и арбузные плантации, пшеничные и цветочные поля были в мгновение ока уничтожены и засажены американскими хлопковыми саженцами. Повсюду, куда ни бросишь взгляд, вокруг нас произрастал хлопок – километры коротких коричневых штаммов, которые в период урожая становились похожими на спустившиеся на землю облака.

Более 90 % хлопка из Средней Азии переправлялось в Россию для дальнейшей обработки. Цена по-прежнему была ниже рыночной, в результате чего лишь немногим узбекским колхозам удавалось сводить концы со концами. На протяжении всего советского периода Узбекистан продолжал зависеть от северных субсидий, причем не только денежных, но и в виде мяса, молочных продуктов, пшеницы, фруктов и овощей.

Фантазии коммунистов простирались и на обширные пустынные районы, которые они также грезили превратить в хлопковые плантации, а во времена Леонида Брежнева (о предпринимательских качествах которого лучше умолчать) это стало реальностью. С помощью бульдозеров, экскаваторов и, по большей части, человеческих мускулов было прорыто несколько тысяч километров каналов. Всего за 20 лет, с 1965 по 1985 год, количество гектаров пахотных угодий в Узбекистане практически удвоилось. Целые реки повернули вспять, направив их на хлопковые поля. Разлившись по округе, речная вода размыла грунт. Под безжизненной пустынной почвой находились залежи соляных пород. По мере того как в них стала проникать вода, соль пришла в движение и вышла на поверхность. Почва покрылась тонким слоем белых кристаллов, которые ветер разнес по всей территории, так что люди стали дышать солью. Чтобы продолжать производство хлопка в бесплодной земле, из года в год стали применять химические удобрения и пестициды. Пролетая над деревнями, самолеты и вертолеты распыляли яд над полями, огородами и детскими площадками. В среднем на каждый гектар выпадало от 20 до 25 кг токсичных пестицидов, что в среднем в семь раз больше, чем по всему Советскому Союзу. Ситуация с распространением удобрений была еще более суровой: каждый хлопчатник получал в 50 раз больше необходимой дозы.

Население Советского Союза росло быстрее, чем хлопковые поля Узбекистана, которые были уже не в состоянии насытить рынок. Хлопка не хватало. Уровень требований плановой экономики, выдвигаемый Москвой, был неосуществим, и вместо того, чтобы приноровиться к требованиям, узбекские власти начали мухлевать с цифрами, что помогало мелким и крупным функционерам оставлять гигантские суммы выручки от фиктивного хлопка в своих карманах, одновременно устраивая так, что Узбекистан ежегодно выполнял свою квоту – разумеется, лишь на бумаге.

Весь Советский Союз был пронизан коррупцией и кумовством, но более всего страдала от этого Центральная Азия: Центральный комитет в каждой республике на самом деле был не чем иным, как советом старейшин доминирующих кланов. Все кланы объединялись родственными связями и имели общие деловые интересы. В Узбекистане должность Генерального секретаря – или, если будет угодно, великого визиря – занимал Шараф Рашидов, пробывший на своем посту 24 года. Он счастливо отошел в мир иной в 1983 г., вскоре после того, как Московское Политбюро стало проявлять интерес к несоответствиям между указанным в отчетах общим количеством тонн хлопка и фактическими объемами поставок из Узбекистана. В итоге через все 80-е вплоть до распада Советского Союза в 1991 г. пронесся коррупционный скандал, получивший известность под названием «хлопковое дело». В результате признаний подозреваемых 3000 милиционеров потеряли работу и 4000 партийных оказались на скамье подсудимых и получили приговор. Когда к власти пришел Горбачев, он вынужден был заменить большую часть руководства коррумпированной партии. Несмотря на возражения узбеков, места отстраненных от должности лидеров заняли в основном русские, что позволило Горбачеву практически полностью сменить весь состав совета старейшин.

Первый секретарь, Ислам Каримов, был родом из Самарканда. Первое, что он сделал, когда Узбекистан получил независимость, это реабилитировал большинство лиц, осужденных по хлопковому делу. Многие из них даже вернулись в прежние должности.

Вывеска с изображением большой синей рыбы до сих пор встречает приезжающих в Муйнак посетителей, словно напоминание о былой славе. До 1970-х годов Муйнак, расположенный в трех-четырех часах езды от единственного портового города Узбекистана, Нукуса, был окружен пляжами с морскими волнами и неутомимыми рыбацкими лодками. Сегодня море находится от него в двухстах километрах. В наши дни Узбекистан не только страна, не имеющая морского побережья, но к тому же находится в окружении стран, у которых также нет морских берегов. Вот так и произошло, что Узбекистан потерял свой единственный выход к морю.

Во времена открытия Савицким своего художественного музея в Нукусе в 1960 г. Каракалпакстан в буквальном смысле слова процветал. Благодаря строительству новых каналов повсюду рос хлопчатник и не было ни одного безработного: местные жители были задействованы либо на посевах и сборах хлопка, либо на строительстве каналов, либо в сфере рыбной ловли. Если верить советской статистике, семь процентов съедаемой в Советском Союзе рыбы было выловлено в Аральском море. Только в Муйнаке более 30 тысяч человек было занято в отрасли рыболовства и переработки рыбы, осуществлявшейся на фабриках, выпускавших продукцию в вакуумной упаковке. Даже когда море начало исчезать, пока наконец не исчезло совсем, вахтенные рабочие на полную мощность продолжали трудиться на рыбокомбинатах. Когда рыбаки перестали привозить улов, власти начали поставлять туда для обработки замороженную рыбу из далекого Мурманска.

Остатки былой славы придают Муйнаку еще более удручающий вид. В центре города стоят полуразрушенные советские правительственные здания, где-то на окраине сохранился построенный из земли и глины кинотеатр, когда-то, по всей видимости, сверкавший свежими, яркими цветами, но сейчас не разобрать даже висящие на нем постеры с рекламой фильмов. В Муйнаке нет ресторанов и совсем ничтожное количество магазинов. Единственная городская гостиница настолько обветшала, что лишь немногие туристические компании рискуют отправлять сюда туристов. Перед бетонными блоками пасутся козы, а на улицах валяются груды песка. В школе, где половина классов пустует, на импровизированном футбольном поле мальчишки играют в футбол. У них запылены волосы и одежда, но они этого даже не замечают. Старый рыбный завод, который когда-то был сердцем Муйнака, теперь напоминает дом с привидениями. Окна разбиты, краска облезла, входная вывеска болтается.

Мой водитель Борис замедлил скорость, чтобы я могла сфотографировать его через закрытое окно.

– Здесь везде стоят охрана и полиция, – пояснил он. – Сразу после распада Советского Союза в Каракалпакстане начались небольшие выступления борцов за независимость, но они вскоре были довольно жестоко подавлены людьми Каримова. С тех пор здесь больше нет никакого организованного движения за независимость, но власти все еще напуганы до смерти возможностью его возобновления и в связи с этим принимают всевозможные меры. Тут повсюду рыщут информаторы, которые при малейших признаках подозрительных или нежелательных форм деятельности тут же предупреждают ташкентские власти.

– А фотографирование рыбозавода также считается нежелательной формой деятельности?

– Совершенно верно.

Кажется, Борис был последним русским, оставшимся в Каракалпакстане. После распада СССР его жена с детьми отправились первым самолетом в Москву, а Борис решил остаться, женившись на казашке.

– Я не мог покинуть свою пожилую мать, – сказал он. – Кроме того, умирать нужно там, где ты родился. Таково мое мнение.

Первое впечатление, произведенное Борисом, было довольно сомнительным. Одет он был в полинявший трикотажный спортивный костюм, который, несмотря на свою эластичность, все же был не в состоянии полностью прикрыть его объемистый живот. Хотя ему совсем недавно исполнилось всего 57, выглядел он лет на 20 старше. В прошлом году он получил инвалидность из-за хронической почечной недостаточности, которая в этих краях довольно распространенное заболевание. Будучи на пенсии, он подрабатывает, отвозя туристов к местам катастрофы на берега Аральского моря. Перед выездом из Нукуса он успел запастись местной водкой, которая, по его утверждению, была самой лучшей во всем Узбекистане.

Несмотря на эти зловещие признаки, Борис проявил себя как самый замечательный водитель, который мне попался за время всей поездки. В отличие от своих младших коллег, которые, едва завидев вдали полицейский патруль, тут же жали на тормоза, Борис сохранял прежнюю скорость, которая, впрочем, редко превышала сто километров в час, в рамках дозволенного. С водкой он тоже повременил до вечера, пока мы не припарковались.

На выезде из Муйнака находился единственный городской аттракцион: кладбище кораблей. Там, сомкнув свои ряды, стояли в песке 11 ржавых корпусов различных форм и размеров, – от небольших рыбных суденышек до крупных траулеров, на которых многочисленные парочки нацарапали свои имена и инициалы. Я поняла, что в этом месте я была уже не первой представительницей Норвегии: на одном из них крупными белыми буквами красовалась надпись: «Оле + Йорген». Позади лодок, насколько хватало взгляда, по всем направлениям простирался коричневый песок пустыни.

Рядом с плато, которое сегодня служит местом парковки машин и смотровой площадкой, стоят лодки. Позади стоянки висят плакаты, на которых можно почерпнуть сведения об Аральском море. Сделанные со спутников фотографии наглядно демонстрируют, как четвертое в мире по величине море становилось все меньше и меньше, разделившись в конце концов на две части. Всего несколько лет назад сюда от Казахстана до Узбекистана тянулись два морских притока, но теперь из них остался только один, да и он становится все уже и короче. И хотя на Северном Арале казахским властям удалось переломить ситуацию, Южный Арал уже потерял всякую надежду. Вода здесь слишком соленая для рыбы, а Амударья, которая в прежние времена обеспечивала его водой, уже не может подступить к морским берегам. За последние 50 лет исчезло более 90 % моря.

Плато, которое в наши дни превратилось в парковку, когда-то служило главным причалом в Муйнаке. Рядом с набережной находился летний лагерь для юных пионеров. Местные власти едва только принялись за строительство домов на этой территории, как озеро стало исчезать. С каждым днем вода отходила все дальше и дальше назад, пока внутреннее море Муйнака незаметно не исчезло совсем. Затем в один прекрасный день сюда пришла первая партия замороженной рыбы из Мурманска, и мало-помалу рыболовецкие судна были оставлены уже навсегда.

– Раньше я приезжал сюда на школьные каникулы навестить тетю, – сказал Борис. – Летом здесь был рай. Мы плавали, играли и замечательно проводили время. Теперь все русские и казахи отсюда уехали, остались одни каракалпаки.

Какое-то время мы постояли, молча разглядывая то, что когда-то было морским дном.

– Все было лучше при Советском Союзе, – сказал Борис.

Я посмотрела на него с удивлением.

– Масло было дешевым, хлеб практически ничего не стоил, да и билет на самолет в Москву тоже не был слишком дорогим, – пояснил Борис. – Нашей зарплаты хватало на всю семью. Сейчас за те деньги ничего не купишь, к тому же многие из нас больны.

Все, кому когда-либо довелось посетить Россию и бывшие советские республики, быстро привыкают к свойственной пожилым людям ностальгии, когда разговор заходит о Советском Союзе. «Раньше было лучше», – хором говорят они, да и можно ли их в этом обвинить? В те времена не только они сами были моложе, но и мир был проще, система социального страхования лучше, а цены ниже. Однако, признаюсь, что здесь, в этом городе, который, как никакой другой, прочувствовал на себе все последствия советских мегапроектов, я уж точно не ожидала встретить советскую ностальгию. Впрочем, мой неопрятный водитель не являлся исключением. Как и в Курчатове – зоне советских ядерных испытаний, – так и в Муйнаке все, кто мне попадался, жаждали вернуться обратно в старые добрые времена. Потому что раньше все было гораздо лучше.

В некотором смысле они были правы. Жизнь в Каракалпакстане раньше была определенно лучше. На сегодняшний день Каракалпакстан остается одним из самых бедных и наименее развитых регионов Узбекистана. Уровень безработицы высок, большинство жителей хронически больны. Заболеваемость раком и туберкулезом здесь в 15 раз выше, чем в остальной части Узбекистана. Получили широкое распространение болезни органов дыхания и бруцеллез, известный также под названием «мальтийская лихорадка», а с ними и болезни печени и почек. Почти половина населения страдает желтухой. Младенческая смертность достигла рекордных высот: из каждой тысячи новорожденных 75 не удается дожить до годовалого возраста. После исчезновения Аральского моря климат изменился в худшую сторону: лето становится жарче и суше, а зимы все холоднее. Оставшееся незначительное количество грунтовых вод перенасыщено солью, тяжелыми металлами и другими токсичными отходами настолько, что они уже не могут служить людям, но тем не менее многие вынуждены пить эту воду из-за отсутствия альтернативы.

За короткий промежуток времени советскому правительству удалось преобразовать пустыню в хлопковые плантации, но, в свою очередь, само море тоже навсегда превратилось в пустыню, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Однако в Муйнаке по этому поводу никто особо не печалится.

Когда рано утром следующего дня мы отправились в путь, на улицах было еще темно. Медленно занимался рассвет, в нежной игре пастельных цветов ночь сначала превратилась в утро, а затем стала постепенно превращаться в день. Пейзаж был плоским, как блин, и единственное, что, казалось, чувствовало себя вольготно в этой истощенной, насыщенной солью почве, были колючие растения и сухой кустарник. Покрытая белой соляной пленкой почва была сухой, но в то же время мягкой и прохладной. За исключением репейника, единственной преобладавшей в этом месте растительностью, как ни странно, был хлопчатник. В надежде, что растение, которое вызвало падение города, сможет стать и его спасением, несколько лет назад узбекские власти высадили в районе Муйнака новые хлопковые плантации.

Несмотря на то что в последние годы все больше внимания стали уделять фруктам, зерновым и другим съедобным культурам, узбекская экономика по-прежнему делает большой упор на хлопок. Однако из-за неразборчивого использования пестицидов и удобрений, а также односторонней направленности сельского хозяйства на протяжении последних десяти лет производительность с каждого гектара продолжает снижаться, при этом многие хлопковые растения оказываются больными. Тем не менее большая часть сельскохозяйственных земель занята хлопковыми культурами, что позволяет вывести Узбекистан на шестое место в мире по экспорту хлопка. Поскольку, управляясь коллективно, большинство ферм по-прежнему принадлежит государству, все решения о том, какие культуры здесь следует выращивать, и размеры квот и цен выставленных на продажу продуктов тоже принимаются властями. Другими словами, советская модель продолжает действовать до сих пор. В результате этого большинство фермеров Узбекистана оказались в обездоленном положении. Мало кто из них способен наскрести достаточно денег, чтобы заплатить за прописку, разрешение на проживание, которое требуется для переезда жителей из одного региона в другой. Таким образом власти пытаются сдерживать массовую иммиграцию малообеспеченной молодежи в города, одновременно с этим снабжая фермы дешевой, стабильной рабочей силой.

Первый час пути по дну моря мы ехали по асфальтированной дороге. Если бы не заверения Бориса о том, что дорога была построена совсем недавно, я бы приняла ее за пережиток старых советских времен. Она была до дыр заезжена тяжелыми китайскими грузовиками, которые со скоростью маятника мотаются по ней взад-вперед к газовым электростанциям. С его точки зрения, экологическая катастрофа обернулась на пользу Узбекистану: на рубеже XXI в. под бывшим морским дном были обнаружены большие газовые месторождения, после чего Россия, Китай и Узбекистан решили объединить свои усилия для создания более крупных газовых электростанций в этом регионе. Местные жители ничего не выиграли от этого развития, так как все новые рабочие места были отведены исключительно приезжим из Китая и Восточного Узбекистана.

На последнем участке пути мы проехали мимо большого каньона, который прежде со всех сторон был окружен морем. Вода навеки похоронила в скале гладкие красные весла, которые торчали оттуда, ссыхаясь под бледным утренним солнцем. По всем направлениям простиралось лоскутное одеяло, сотканное из репейника, песка и кустарника вперемежку со сверкающими соляными кристаллами.

Борьба за скудные водные ресурсы была суровой даже в советские времена, когда все республики были единым достоянием, а сейчас можно только представить себе ростки будущих конфликтов. Отношения между Узбекистаном и Таджикистаном стали более прохладным в связи с планами последнего по строительству Рогунской плотины. Проект был задуман еще в 1959 г. Идея заключается в использовании потенциала реки Вахш, которая, прежде чем впасть в Амударью, берет свое начало в Киргизстане и протекает через весь Таджикистан. Согласно плану, высота плотины будет составлять целых 33 498 м и станет самой высокой в мире. Работа началась в 1976 г., но пока еще не завершена, несмотря на большие потребности Таджикистана в электричестве, которое сможет генерировать эта плотина. Таджикские власти неоднократно пытались вдохнуть жизнь в проект, но в связи с отсутствием финансирования все попытки были обречены на неудачу. Со своей стороны узбекские власти весьма критически настроены против проекта плотины, опасаясь, что она начнет «воровать» воду с хлопковых плантаций в Ферганской долине. Помимо этого их беспокоят последствия возможного землетрясения. Президент Каримов прямо назвал это «глупым проектом».

Строительство Озера золотого века в Туркменистане – еще более спорное начинание. Согласно задумке, озеро, которое будет находиться в центре пустыни Каракум, должно вмещать в себя 132 млрд м^3 воды, занимая при этом площадь в 200 км^2 и глубиной 70 м. По королевскому размаху мысли президента Бердымухамедова, озеро должно поменять климат пустыни, породив в регионе больше осадков, и тем самым сделав пустыню плодородной. Экскаваторные работы практически завершены, не в последнюю очередь благодаря усилиям заключенных, используемых властями в качестве бесплатной рабочей силы. По-видимому, Ашхабад продолжает сохранять верность давней мечте коммунистов устроить зеленую, плодотворную жизнь в пустыне.

По утверждению экспертов, с течением времени под воздействием горячего воздуха вода в пустыне совсем испарится, а оставшееся небольшое ее количество будет загрязнено удобрениями и химикатами. Они подвергают сомнению также тот факт, что подземный слой, пролегающий под пустынной почвой, вообще подходит для озера, считая, что, постепенно проникая в песок, вода превратит всю пустыню в грязь. Кроме того, не совсем ясно, откуда Туркменистан будет получать воду. И хотя заявляется, что в процессе будет использованы исключительно излишки воды из близлежащих водоемов, эксперты полагают, что большая часть воды будет сливаться в Озеро золотого века из сточных каналов. Как и следовало ожидать, критика этого мегаломанского проекта оказала влияние на туркменские власти. В 2009 г. президент Бердымухамедов совершил перелет в пустыню и объявил об открытии озера.

– Мы вдохнули новую жизнь в этот некогда безжизненный песок, – заявил президент после запуска одного из наполнявших озеро каналов. К великому ликованию всех присутствовавших он отметил сие событие верхом на великолепной лошади.

Чтобы полностью заполнить озеро водой, понадобится немало лет, если, конечно, придется наполнять его до самого верха.

Мы ехали в течение трех часов, пока наконец не увидели бездушную водную гладь темно-синего цвета. Южное Аральское море. Среди колючек и шипов оно становилось все больше и больше, и вскоре пустыня превратилась в морской берег. В нескольких сотнях метров от кромки воды стояли простенькие белые полиэстровые юрты. По песку по четырехколесной колее туда-обратно проехало несколько китайцев – по всей видимости, очень занятых.

– Что вы тут делаете? – поинтересовалась я у того, кто говорил по-русски.

– Клеветки! – широко улыбнулся он. – Мы собираем клеветки!

– Клеветки?

– Клеветки! – И он указал на большой, стоящий перед ним пластмассовый бак, заполненный серым песком. – Маленький, маленький ребенок клеветки!

– Они собирают креветок, мелких креветок и креветочную икру, – пояснил Борис. – Выкапывают их на отмелях, а затем большими контейнерами отправляют в Таиланд. Очевидно, зарабатывают на этом хорошие деньги.

Отвернувшись от китайцев, я пошла прогуляться вниз к озеру. Там, возле кромки воды, песок был настолько грязным и влажным, что с каждым шагом мои ноги вязли в нем все глубже и глубже. На ряби воды скопилась белая пена. Запах напомнил мне о рыбацких деревушках на Лофотенских островах по весне, когда там повсюду развешивают сушиться рыбу. Но здесь не было ни рыбы, ни криков чаек. Только вода и соль. И крошечные клеветки.

Море отдавало спокойствием. Возле самого берега, каждый раз, когда небольшие волны накатывали друг на друга, вода издавала металлический звук.

Небо было настолько туманным, что казалось, будто оно сливается с зеркальной водой на горизонте.

– Несколько лет назад вода вверх по берегу была на сотню метров дальше, – заметил Борис, когда я снова влезла в машину и приготовилась к длинной обратной дороге. – Возможно, мне придется подыскивать себе другую работу. – Он хрипло рассмеялся. – Предпочтительно такую, которую можно сочетать с пенсией по инвалидности.

В поисках утраченного времени

Все выглядело так же, как и много сотен лет назад, когда через эти ворота можно было попасть в Ичан-Калу, старый город Хивы. К небу тянулись голубые купола и украшенные рядами кирпичных участков стройные минареты цвета зеленой мяты. Проходя по узким проходам и темным, но тщательно украшенным залам старых ханских дворцов, внезапно попадаешь на защищенное от уличного шума, открытое, абсолютно симметричное пространство прямо в центре здания. Будто заходишь за кулисы съемочной площадки или в музей, настолько все прекрасно тут сохранилось. Нет никаких ям или развалин, поэтому не приходится гадать, как здесь было в прежние времена. Оставшаяся от старого города десятиметровая глиняная стена сливается с гладкими тонкими стенами. Внутри постройки купола стоят настолько близко от старых исламских школ, что парочку мавзолеев легко можно не заметить.

При входе в дверь, первым делом на глаза попадается толстая, прочная башня минарета Кальта-Минар. Сама башня украшена широкими полосками различных узоров синего, зеленого и красного цветов. Согласно плану, этот минарет, 80 м в высоту, должен был стать самым высоким в Средней Азии. В 1855 г. он уже возвышался на 29 м над уровнем земли, но после смерти хана, который заказал его постройку, работы были прекращены. Так эта толстая башня и осталась стоять посреди главной улицы, словно молчаливое обещание золотого века, который так никогда и не наступил.

В узких переулках вдоль городских стен мирно течет жизнь. Низкие светло-коричневые корпуса с плоскими крышами сделаны из сухой глины. Между стен, в кроссовках Nike и спортивных костюмах Adidas, пробежала со смехом стайка детей; двое седовласых мужчины ремонтировали окно; молодая домохозяйка на руках укачивала ребенка. Если не обращать внимание на параболические антенны и дешевые копии западных брендов, то может показаться, что века не сумели потревожить жизнь внутри хивинских городских стен.

Однако эта видимость обманчива. Большинство зданий в старом городе не так уж и стары, как это может показаться на первый взгляд: многие из них построены в XIX в. Например, стройный, элегантный минарет Ислам-Ходжа, самое высокое здание в Хиве, было завершено в 1910 г., но, несмотря на это, город имеет древний вид и словно застыл вне времени, и все потому, что архитекторы и разработчики на протяжении веков придерживались определенного стиля, избежав влияния иностранной моды и архитектуры. Из-за плохого фундамента зданиям редко удавалось простоять слишком долго. Путешественники 1800-х годов описывают неплотно прилегающие друг к другу стены, трещины и кривые минареты. Частые пожары всегда обеспечивали мастеров работой. Да и материал для постройки использовался самый ненадежный из всех: сухая глина и утрамбованная земля. После прихода к власти большевиков старый город Хива был предоставлен сам себе. У советской власти в списке приоритетов находились совершенно другие стили: бетонные, нацеленные в далекое будущее здания, а старым глиняным постройкам оставалось только догнивать, доживая свой век. После Второй мировой войны было запущено несколько реставрационных проектов, однако по-настоящему работы набрали оборот только в конце 1960-х. Городские стены стали потихоньку возвращаться к своей прежней славе, и исламские школы медресе, дворцы и минареты наконец получили столь необходимый косметический ремонт. Вероятно, никогда раньше город настолько не сверкал чистотой и не пребывал в таком хорошем состоянии, как это было в последние годы существования Советского Союза. Коммунисты в буквальном смысле превратили Хиву в город-музей. Тесные монашеские кельи в мечетях и медресе получили новую жизнь, уже в качестве музеев естественной истории. По сей день монашеские кельи заполнены увядшими ветками хлопчатника, чучелами ящериц, пыльными лимонами и дынями, которые напоминают о попытках советской власти встроить науку в институт религии.

В Хиве я появилась в ноябре. Многочисленные туристические группы давно покинули Узбекистан; улицы и музеи были пустынны. Если не брать в расчет нескольких торговцев, которые стояли со своими вязаными носками и ювелирными украшениями, то можно сказать, что теперь город был отдан под власть свадеб. Почти на каждом углу можно было встретить невест, которые, нарядившись в роскошные белые кружева, позировали для фотографов.

Прежние посетители – от Ибн Баттута в XIV в. до Элле Кристи в начале XX в. – давали описание беспорядочной жизни Хивы. Узкие улицы были настолько переполнены людьми и верблюдами, что по ним едва можно было передвигаться. Однако то, что производило наибольшее впечатление на путешественников, это в первую очередь не искусные купола или голубые минареты, а роскошные сады и огромное количество зеленых деревьев. После многодневных и многонедельных путешествий по бесплодным пустыням, палимые беспощадным солнцем путешественники достигали наконец изобилующего зеленью и тропическими фруктами рая. А сегодня все эти зеленые сады, плантации дынь и виноградники вытеснены хлопковыми плантациями. Во время коротких беспокойных недель урожая коричневые, выжженные поля покрываются белым цветом, становясь похожими на небо, вывернутое наизнанку.

Когда в VIII в. арабы вторглись в Среднюю Азию, Хива представляла собой всего лишь один из многих больших и малых городов-оазисов в богатом Хорезме, расположенном к югу от Аральского моря. Кроме того, Мерв, бывший одним из крупнейших городов мира, принадлежал тогда Хорезму. Только после покорения региона узбекскими племенами в XVI в. Хива укрепила свою репутацию, а в 1642 г. столица ханства стала называться тем же именем. Хивинское ханство никогда не было таким обширным, как Бухара и Коканд, а после завоевания ее русскими в 1873 г. на протяжении многих лет Хива оставалась изолированным форпостом. Город в первую очередь известен своим большим невольничьим рынком, вторым по величине в Центральной Азии, превзойденным только Бухарой. В 1840 г., когда в Хиве появились британские посланники Аббот и Шекспир, чья миссия заключалась в том, чтобы убедить хана освободить захваченных в рабство русских, они увидели перед собой грязный, убогий город, где большая часть населения была безграмотной. Однако так было не всегда. Тысячу лет назад Центральная Азия была самой настоящей цитаделью образования.

Один из самых известных в истории математиков и отец алгебры, Мухаммад ибн Муса аль-Хорезми (780–850 н. э.), как следует из его имени, пришел сюда из Хорезма. В греческом языке он известен как Алгоризми, от слияния имени аль-Хорезми и aritmos, греческого слова, обозначающего числа. Слово «алгоритм» происходит от имени аль-Хорезми. В своем знаменитом учебнике, названном им алгебр вал мукабала, что в переводе означает «восстановление и упрощение», аль-Хорезми раскрывает два способа решения уравнений. Слово «алгебра» тоже происходит от названия этой работы. Мало того, что аль-Хорезми считается основателем сферической тригонометрии, он еще и автор подробной географической энциклопедии, в которой сумел локализовать 2402 места на Земле, отметив точные координаты широты и долготы.

Одна из причин процветания интеллектуальной жизни в Центральной Азии в то время – доступность изобретенной в Китае около 2000 лет назад бумаги, которая затем быстро распространилась по всей Центральной Азии. В то время как китайскую бумагу изготовляли из волокна тутового дерева и бамбука, мастеровые Самарканда обнаружили, что из волокон хлопчатника получаются еще более тонкие и изысканные виды бумаги. Эти волокна были более дешевыми и доступными, и вскоре Самарканд превратился в главного экспортера бумаги для стран Запада.

Шелковый путь можно смело именовать и бумажным путем. В течение нескольких сотен лет бумага из Самарканда была одним из самых важных и наиболее прибыльных товаров, который, погрузив на верблюдов, отправляли затем караванными путями на Запад. Даже когда бумагу стали производить в других городах – в Дамаске, Каире и мусульманской Кордове, – спрос на товар высокого качества из Самарканда продолжал расти вплоть до XIII в., когда европейцы сами начали производить бумагу.

В то время как сделанная в Самарканде бумага приобретает эксклюзивный статус в Европе, в самой Центральной Азии она продолжает считаться дешевым потребительским товаром. Еще до изобретения печати здесь в больших количествах делали рукописные книги, а также авторские работы и переводы. На рынках Бухары выставлялось на продажу такое количество рукописных книг, что книготорговцам приходилось сражаться за покупателей.

Однажды в конце X в. на одной из площадей Бухары один из таких навязчивых книготорговцев преследовал юношу по имени Ибн Сина, у которого и в планах не было покупать книгу (оказавшуюся впоследствии введением в «Метафизику» Аристотеля), и все потому, что он уже давно даже и не мечтал понять, что вкладывал Аристотель в свой термин «метафизика». Настойчивый книготорговец предложил Ибн Сине хорошую скидку, после чего тот наконец сдался и купил книгу. В дальнейшем она оказала огромное влияние на жизнь и склад мыслей молодого человека.

В это же самое время во всем арабском мире и Центральной Азии народ увлекался чтением греческих философов, которых затем бурно обсуждали. Когда в VIII в. арабы подчинили себе бывшие романские земли, такие как Египет и Сирию, они узнали там о трудах античных философов. К IX в. многие манускрипты уже были переведены на арабский. Ибн Сина, в Европе более известный как Авиценна, позднее стал одним из известнейших толкователей Аристотеля. Из 400 книг и манускриптов, написанных им, сохранилось 250, из которых 150 относятся к области философии, а 40 посвящены медицине. Несмотря на то что большую часть времени Авиценна занимался вопросами метафизики, наибольшую известность он все же получил благодаря своему вкладу в медицинские науки.

В возрасте 16 лет Ибн Сина уже имел медицинское образование, однако высказывался по этому поводу так: «Медицина не является одной из самых сложных наук». Его самый известный труд, «Канон медицинской науки», представляет собой энциклопедию медицины, анатомии и болезней. В этой книге Ибн Сина представляет описание более 700 различных лекарственных средств, описывая их действие, испытанное во время собственных экспериментов и клинических опытов. В числе прочего он описывает применение спирта в качестве антисептика и рекомендует употребление кипяченой воды для предотвращения заражения туберкулезом. Книга напоминает о важности физических нагрузок, холодного душа, сна и питательной диеты и, помимо всего прочего, о том, что хороший брак может оказать положительное влияние на здоровье. «Канон медицинской науки» был переведен на латынь в 1180 г. и в течение 500 лет служил образцом медицинской науки как в арабском мире, так и в Европе.

Современником Ибн Сины был еще один великий мыслитель Центральной Азии, Абу Райхан аль-Бируни. Он родился за десять лет до появления на свет Ибн Сины, в 970 г., в столице Хорезма Ургенче. В 999 г. они вступили друг с другом в интеллектуальную дискуссию. Все началось с того, что Бируни отправил Ибн Сине список из десяти философских вопросов. Это послание послужило началом интенсивного обмена письмами, в которых оба философа обсуждали учение Аристотеля, теорию о небесных телах, жизнь на других планетах и происхождение мира.

Осуществляют ли небесные тела свое движение линейно или по кругу или же они могут перемещаться в форме эллипсов? Бируни считал верным последнее. Эта теория была подтверждена только 600 лет спустя ученым Иоганном Кеплером.

Появилась ли жизнь на Земле в определенный промежуток времени или же она развивалась постепенно? Оба философа пришли к согласию в том, что Земля создана Богом, ибо другое мнение было бы воспринято как серьезная ересь, однако они также не исключали вероятность того, что жизнь могла развиться на Земле постепенно. Последняя версия звучала почти еретически, ведь это все равно что утверждать, будто бы не Бог создавал мир. Все это говорит об открытой интеллектуальной атмосфере, царившей в те времена в мусульманстве и во всей Центральной Азии, поэтому такие теории сходили с рук и Бируни, и Ибн Сине.

В конце концов победителем этой философской дуэли вышел Бируни, благодаря которому, вероятно, эта переписка смогла увидеть свет. Однако помимо нее до наших дней дошло лишь немногое количество трудов Бируни. Из 180 работ на сегодняшний день сохранилось лишь 22. Тем не менее его можно назвать самым крупным ученым исламского золотого века. Все его работы отличаются такой же интеллектуальной и научной строгостью, которая прочитывается и в переписке с Ибн Синой. Он никогда не писал того, чему не мог предоставить самые тщательные доказательства, и всегда старался выявить наиболее подходящие факты о каждой из описанных им тем. А их было немало! Бируни имел дело с такими разнообразными дисциплинами, как математика, астрономия, история и социология.

Бируни-математик, помимо прочего, прославился тем, что нашел решение классической задачи с пшеничными зернами и шахматной доской: если положить пшеничное зерно на первую клетку и удваивать количество зерен для последующей новой клетки, положив 2 на вторую, 4 на третью, 16 на четвертую и так далее, пока не покроются все 64 квадрата, то сколько на это потребуется зерен? Бируни подсчитал, что понадобится 18 446 774 073 709 551 615 пшеничных зерен (18 триллионов 446 квадриллионов 774 триллиона 73 миллиарда 709 миллиона 551 тысяч 615). Такое количество пшеницы весило бы более 460 млрд баррелей и, сложенное вместе, образовало бы гору, которая была бы выше пика Эвереста. Такого количества пшеничных зерен просто не существует в мире.

Бируни-историк приступил к написанию крупного труда по всемирной истории, носящего название «Хронология». Одной из самых серьезных проблем для Бируни было то, что почти у каждого народа – свой отсчет времени, и в связи с этим конкретные исторические события определить чрезвычайно трудно. Помимо подробного описания каждой из существующих календарных систем, он потратил большое количество времени для объединения их в одно целое, и это стало первой попыткой создания универсальной календарной системы.

В своих работах, посвященных различным религиям, Бируни удовлетворился тем, что дал описание каждой религии согласно ее собственным представлениям, подобно тому, как он поступил с системами календарей. Он ставил своей задачей не «придираться», а объяснить логику каждой религии. В наши дни Бируни признан одним из главных прародителей сравнительной религии как науки. Кроме того, его считают основателем индологии. Свои последние годы Бируни провел в Индии, где написал несколько важнейших книг, посвященных индийской культуре и истории. Как всегда, он делал все возможное, чтобы понять ту логику, на которой построены индуизм и индийское общество, и всякий раз, когда ему не удавалось что-то сразу понять, он копал все глубже до тех пор, пока не начинал проступать смысл. Бируни считал, что все культуры имеют некоторые общие особенности, потому что все они представляют собой человеческие конструкции, – эта идея и стала фундаментальным принципом современной антропологии.

Вот какова была интеллектуальная жизнь в Центральной Азии тысячу лет назад! Там писали и читали книги высочайшего класса, а повсюду в чайных обсуждали Аристотеля и серьезные философские вопросы.

* * *

Вокруг Хивы расположен Элликкала, что означает «50 крепостей». На самом деле их около 200, просто многие из них в наши дни засыпаны песком. Здесь в течение восьми лет под палящим солнцем пустыни писал свои пейзажи Игорь Савицкий, в то время как его коллеги, сантиметр за сантиметром, выкапывали из-под дюн двухтысячелетние крепости и зороастрийские храмы.

Сегодня археологические объекты разделены надвое границей между Туркменистаном и Узбекистаном. Многие из важнейших городов Хорезма, такие как Мерв, Ургенч и Ката, находятся на туркменской стороне границы, всего в нескольких километрах от нее.

Одно из наиболее хорошо сохранившихся городищ с узбекской стороны – Топрак-Кала, возраст которого более 2200 лет. При строительстве были учтены частые землетрясения в этом регионе, поэтому построенные здесь здания настолько прочны, что могли выдерживать повторяющиеся раз за разом землетрясения. До сих пор сохранилось несколько защитных башен, впрочем, как и фундамент. Можно различить перегородки между комнатами, а также декорации на стенах в виде больших глиняных окружностей. Можно ли сказать о них, что это обычные украшения или же они служили определенным целям? Возможно, это символы, означающие солнце?

Мой гид Рустам наклоняется и поднимает с пола отколотый кусок глиняного горшка с оранжево-синим узором.

– Здесь хранится немало сокровищ, – произносит он, кладя в карман осколок. – Если у вас есть знакомства в среде археологов, то направляйте их сюда.

Нас окружал плоский, бесплодный ландшафт. В поле неподалеку несколько крестьян были заняты обрезанием хлопчатника. Мы с Рустамом направлялись дальше, в древнюю обсерваторию последователей Заратустры, расположенную в глубине пустыни, вдалеке от других крепостей. Когда-то ее окружали три круговые стены, от которых сейчас остались только фрагменты.

– Возраст обсерватории насчитывает 2400 лет, – пояснил Рустам. – Бывает, что туристы по приезде сюда остаются разочарованными из-за ее небольшого размера. Разумеется, когда-то она была гораздо больше, но 2400 лет – это немалый срок, к тому же глина – непрочный материал для строительства. Помимо обсерватории здесь раньше стоял украшенный фресками храм. Вы знаете, что на них было изображено?

Я покачала головой.

– Люди, пьющие вино! 2400 лет назад! Разве это не удивительно?

Рустам просиял.

Мы поднялись на низкую, круглую завалинку. Оттуда еще виднелись кое-какие стены и комнатные перегородки, однако все остальное можно было оставить на волю воображения.

– Подумать только, в те далекие времена они уже имели свои астрономические обсерватории! – радостно взглянул на меня Рустам. – Астрономия – прародительница всех наук. Благодаря ей распространились не только знания об окружающем пространстве и движении звезд, но и познания о течении времени, что, в свою очередь, привело к развитию календарей, географии и в особенности математики.

– Означает ли это, что математики и ученые здесь были еще задолго до арабского вторжения в VIII в.?

– Ну конечно! – улыбнулся Рустам. – Жители Хорезма говорили на персидском диалекте и впоследствии разработали свою собственную письменность. Перед тем как здесь появились арабы, они использовали арамейский алфавит, которому обучились у сирийских несториан, обосновавшихся ранее в этом регионе. К сожалению, почти ничего не сохранилось, арабы все разрушили.

Арабское вторжение в Центральную Азию началось в 650-х годах, но только через несколько сотен лет регион был полностью исламизирован. Вероятно, это было связано не в последнюю очередь с тем, что арабские завоеватели быстро разделились по различным фракциям, которые постоянно ссорились и воевали друг с другом. Поэтому в первое десятилетие ислам сосуществовал наряду со многими другими религиями, практиковавшимися на этой территории, такими как христианство, иудаизм, буддизм и зороастризм.

В 750 г., когда наместником в Центральной Азии стал арабский генерал Кутейба ибн Муслим, толерантности пришел конец. Кутейба объявил джихад, священную войну против всех неверных в регионе, и за словами последовали немедленные действия. Тем не менее его армия столкнулась с большим сопротивлением со стороны местных жителей, поэтому ему впервые удалось проникнуть в городские ворота в Самарканде только после четырехлетней осады города. Кутейба приказал разрушить зороастрийский храм и вместо него построить мечеть. Поначалу он ввел указ о том, чтобы местные жители собирались в новой мечети на молитву каждую пятницу, но затем понял, что это неудачная стратегия. И тогда он ввел систему поощрений: каждому, кто приходил на пятничную молитву, выплачивалось два дирхама. Вскоре слух об этом распространился по округе.

Хуже дело обстояло с иноверцами: многие тысячи христиан были вырезаны солдатами Кутейба. Помимо этого, он приказал солдатам уничтожить все священные книги. В Бухаре одну из главных библиотек того времени сровняли с землей, но самым страшным можно назвать разрушение интеллектуальной среды Хорезма. В Кяте, который в те времена был столицей, солдаты Кутейба уничтожили всю литературу страны, которая включала в себя труды по астрономии, истории, генеалогии, математике и литературе. Ни один из трудов так и не дошел до наших дней.

Спустя девять лет после вступления Кутейбы в должность наместника Центральной Азии в Багдаде скончался халиф. Желая использовать ситуацию, Кутейба попытался отделить свое царство от Багдадского халифата, но его солдаты взбунтовались, и он вынужден был бежать сломя голову. Вскоре был пойман и убит своими. С тех пор так и не удалось узнать, что же все-таки содержалось в уничтоженных в Кяте манускриптах, а уже тем более определить ценность сокровищ, которые были навсегда утеряны для потомков в период фанатичного джихада Кутейбы.

– То, что не было разрушено арабами, было разрушено Чингисханом, а что тот не успел – разрушил Тимур Ленк, – лаконично заметил Рустам. – Во время бесед с туристами нам запрещено дурно отзываться о Тимуре Ленке, которого президент возвел в национальные герои Узбекистана. Правда же заключается в том, что он уложил не меньше народу, чем Чингисхан. После правления Тимура Ленка пришли узбеки, затем пришли русские, а за ними – большевики!

Он огляделся вокруг, словно желая убедиться, что нас никто не подслушивает. Куда ни кинь взгляд, повсюду был только песок.

– Нынешнее правительство не намного лучше. Моя мечта, чтобы Хорезм, который сейчас поделен между Узбекистаном и Туркменистаном, в один прекрасный день стал независимой страной. – Рустам тихонько засмеялся. – Хотя, конечно, я знаю, что этого никогда не произойдет, – сказал он. – Я ведь не дурак.

Жемчужины шелкового пути

В ноябре на улицах Бухары почти нет туристов. Здесь тихо и пустынно; воздух стоит сырой и холодный. Вооружившись пуховиком, шапкой и шарфом, я отправилась осматривать старину. Бухара – пятый по величине город Узбекистана, но его старая часть расположена довольно компактно, что позволяет легко пробраться пешком ко всем достопримечательностям. Блуждая здесь три дня подряд, путаясь в лабиринте переулков, проходя вдоль просторных, открытых площадей, я никак не могла вдоволь насладиться этим городом. Мои прогулки вели меня узкими, извилистыми улочками вдоль базаров с куполами вместо крыш, мимо медресе и караван-сараев, которым насчитывалось уже немало сотен лет. В отличие от Хивы, здания в Бухаре сделаны из твердого камня. Город одет в светло-коричневые цвета, большинство фасадов чистые, нагие, но иногда, словно решив вдруг освободиться от своего аскетизма, они будто взрываются цветами, посверкивая в ноябрьском солнце изумрудно-зелеными искорками, а на высоких, прямоугольных порталах медресе кое-где проступают голубая мозаика и цитаты из Корана.

Бухара славилась как Святая Бухара, ведь на протяжении многих сотен лет город был одним из главнейших центров ислама. К сожалению, с тех времен осталось не так уж много построек – в 1220 г. армия Чингисхана уже стояла у городских стен. При виде многочисленного монгольского войска 20 тысяч солдат Бухары бросились в бегство, а несколько оставшихся в городе солдат заперлись в крепости, надеясь укрыться за массивными стенами. Брошенные на произвол судьбы гражданское население и духовенство открыли городские ворота монголам. Из-за того, что население добровольно сдало город, Чингисхан приказал лишь разграбить Бухару, но не разрушать ее, однако после столкновения с последними оставшимися солдатами случился огромный пожар, в котором весь город сгорел дотла.

Доживший до наших дней старый город был отстроен в период второго расцвета, после того как в XVI в. к власти пришли узбекские племена. Одно из немногих сохранившихся со времен Чингисхана зданий – это стройный, элегантный минарет Кальян, также известный как Башня Смерти, который ранее использовался для публичных казней. Обвиняему зачитывали приговор, а потом сбрасывали с крыши 45-метрового минарета. Как правило, казни осуществлялись по базарным дням, чтобы как можно больше народу могли на них поглазеть. Эта практика продолжалась и после прихода русских, которые отличались прагматичностью в управлении своими колониями, оставляя местных в покое до тех пор, пока те исправно платили налоги и не организовывали восстаний. Только после прихода к власти идеологически ориентированных большевиков в 1920 г. был положен конец казням, а заодно и призывам к общим молитвам.

* * *

Отъехав на поезде недалеко от Бухары, можно попасть в один из главных городов Шелкового пути. Само его название уже предвещает приключение: Самарканд. Он навевает романтичные мысли о специях из далеких стран, о шелковых коврах ручной работы, о верблюжьих караванах, о запыленных рынках и небесного цвета куполах.

Посетивший город в VII в. китайский путешественник заметил, что «все население здесь воспитывают как торговцев. Когда мальчику исполняется пять лет, его уже начинают учить читать, а когда он выучился читать, то его начинают учить торговать»[14]. В те времена Самарканд был столицей Согдийского королевства. Согды были искусными торговцами, на протяжении многих сотен лет осуществляя торговлю между Востоком и Западом. Основав торговые колонии в Азии, они держали под своим контролем торговые пути от Черного моря и Константинополя вплоть до самой Шри-Ланки.

На рынке Сиджаб, одном из крупнейших в Самарканде, еще можно прочувствовать остатки былой атмосферы Шелкового пути. Во времена правления Каримова рынок по большей части был модернизирован и стандартизован, над рядами появились жестяные крыши, были установлены столики, однако разместившиеся перед стопками аккуратно сложенных вещей продавцы – с широкими, полными энтузиазма улыбками – остались прежними. Многие из них – прямые потомки согдийских торговцев Шелкового пути, так что торговое дело у них в крови. На протяжении многих веков их бабушки и дальние предки в тех же самых позах рассиживались на этих же самых местах перед красиво разложенными товарами. Каждая, даже самая незначительная вещица или продукт – банан, апельсин – служит здесь предметом самых жарких обсуждений; все это напоминает какой-то ритуальный танец, где все подчинено негласным, но строгим правилам. Согласно традиции, рынок организован по отделам: продавцы яблок сидят отдельно от хлеботорговцев; вот за горой белых войлочных шляп стоят бок о бок продавцы; а вон там, в углу, перед самым выходом, торговцы орехами сортируют свой товар согласно размеру и окраске. Продавцы специй спрятались за красочными пирамидами из гвоздики, перца и шафрана так, что их вообще не разглядеть. Никогда еще я не вдыхала в себя такой сильный запах корицы, как на рынке Сиджаб в Самарканде.

Из-за пирамид специй почти не различим синий купол мечети Биби-Ханум, когда-то самой крупной в мире. Названа она была так в честь любимой жены завоевателя XV в. Тимура Ленка. Никому, кроме него, не довелось оставить после себя более значительный след в Самарканде. Северные европейцы дали ему прозвище «Ленк», однако существуют и другие варианты (Тамарлан и Тамерлан), все они – разновидности персидского имени Тимур Ланг, которое означает «Тимур Хромой». В юности Тимур упал с лошади и травмировал бедро, и эта травма навсегда прилепилась к его имени. Однако она не помешала ему стать одним из величайших из известных миру полководцев. Тимур родился в тюркском племени на территории нынешнего Южного Узбекистана в 1336 г., более чем через сто лет после смерти Чингисхана. В те времена огромная империя Чингисхана была поделена между его потомками и была довольно разрозненной. Когда в 1340-е годы туда проникла Черная смерть, сея повсюду разруху и забирая жизни, дни монгольской империи уже были сочтены.

Тимур мечтал о воссоздании империи Чингисхана. До того как ему исполнилось 35 лет, он уже успел покорить Самарканд и большую часть Центральной Азии, а последующие 35 лет употребил на то, чтобы подчинить себе часть современных Турции и Пакистана, Кавказа и Ближнего Востока. После его вторжения были ограблены и разрушены Дамаск, Багдад, Алеппо, Дели и Анкара.

Благодаря победам Тимура над османами, он заслужил уважение в Европе, в отличие от Чингисхана, который в произведениях литературы и искусства всегда изображался кровожадным. Однако Тимур Ленк был не менее жесток, чем Чингисхан. По предположениям историков, его армия уничтожила около 17 млн человек, однако в точности эту цифру подтвердить нет никакой возможности. Только в Дели было убито более ста тысяч человек. Во время захвата Дамаска в большой пятничной мечети было захвачено в плен несколько тысяч человек, после чего Тимур приказал своим солдатам предать ее огню. В Алеппо, Багдаде, Тикрите, Исфахане и Дели он отдал солдатам приказ построить «минареты» из разбитых человеческих черепов.

В отличие от Чингисхана, оставившего Центральную Азию в руинах, Тимур Ленк помог вернуть многим городам Шелкового пути их былое великолепие. Во время поездок по Кавказу, Ближнему Востоку и Индии он систематически отбирал мастеров и других умельцев, а затем переправлял их в Самарканд, используя в своих амбициозных строительных проектах, сам выступая в роли и главного прораба, и архитектора.

Здания, построенные Тимуром Ленком, отличались великолепием и по декору, и по габаритам. Так как ремесленники были выходцами из самых разных стран, то в его постройках присутствуют элементы архитектурных стилей и Дамаска, и Багдада. Великий завоеватель торопился, и поэтому упор делался на скорость, а не на качество и сейсмическую защиту. Именно из-за этого лишь немногим из построенных им монументальным зданиям удалось дожить до наших дней. Мечеть Биби-Ханум, едва начав действовать, тут же стала рассыпаться, а во время землетрясения в 1897 г. была разрушена до основания. На родине Тимура в Шахрисабзе, что в нескольких километрах к югу от Самарканда, после Ак Сарая, Белого Дворца, остались всего две колонны, хотя этот дворец когда-то был самым высоким и дорогим зданием из построек Тимура. Глядя на эти две огромные колонны, различимые за несколько километров, можно только вообразить себе размеры дворца в те далекие времена. Современных посетителей встречают надписи: «Султан – это тень Бога» и «Если сомневаешься в нашем величии, посмотри на наши здания».

Тимур Ленк скончался зимой 1405 г. в Отраре, который ныне находится на территории современного Казахстана. Находясь на пике своего могущества, 69-летний Ленк по-прежнему жаждал большего. Смерть настигла его на пути в Китай, куда он отправился с целью одержать победу над династией Мин. Во время переправки его тела обратно в Самарканд солдатам пришлось совершить многонедельное путешествие в период самой холодной и многоснежной зимы, когда-либо оставшейся в людской памяти. Останки тела великого завоевателя в наши дни покоятся под огромной могильной плитой из зеленого нефрита в мавзолее Гур-Эмир в Самарканде.

В июне 1941 г. группа советских археологов вскрыла могилу Тимура Ленка, намереваясь взглянуть на его останки. На гробе они прочитали выгравированную надпись: «Когда я воскресну из мертвых, то мир вздрогнет». А через два дня после открытия гробницы Гитлер напал на Советский Союз. Тимур Ленк был перезахоронен согласно исламскому ритуалу в ноябре 1942 г., как раз перед решающей битвой за Сталинград, во время которой немецкие войска понесли огромные потери.

Благодаря Тимуру Ленку Самарканд был восстановлен в своей былой славе, однако его потомки, обладавшие великолепным чувством эстетики и вниманием к деталям, сумели превратить город в ту легендарную диву, которой он остается и в наши дни. Примечательный след был оставлен, в частности, одним из внуков потомка из рода Тимура по имени Мирза Мухаммед Тарагхай, больше известным под прозвищем Улугбек, что означает «Великий Лидер». Был ли Улугбек в действительности великим лидером – вопрос спорный, однако, вне всяких сомнений, он был великим астрономом и математиком. Построенная им в Самарканде обсерватория в те времена заслужила славу самой прекрасной, самой крупной и передовой во всем исламском мире. Именно поэтому Улугбеку вместе со своими студентами, изучавшими небесные светила, удалось составить наиболее точную карту звездного неба, которую удалось превзойти лишь Тихо Браге[32] более ста лет спустя. Улугбек также сделал точный подсчет длины года – допущенная им погрешность составляет всего 25 секунд, что делает расчеты более точными, чем вычисления Николая Коперника сто лет спустя.

Улугбека очень любили самаркандские студенты, которых он не только обучал, но и оказывал им финансовую поддержку. А вот муллы более сдержанно относились к пристрастию лидера к цифрам, наукам и винопитию. По их мнению, Улугбек вводил людей в заблуждение и при этом представлял опасность для ислама. Когда в 1447 г. умер его отец Шахрукх, Улугбеку не удалось удержать власть в своих руках. Пробыв султаном всего два года, Улугбек был убит собственным сыном в результате тщательно спланированного заговора. Вскоре после этого религиозные фанатики смешали обсерваторию с землей и добились закрытия школы Улугбека.

Все эти события, произошедшие после смерти Улугбека, свидетельствуют о новых тенденциях в развитии Центральной Азии. Несмотря на то что пришедшие к власти в XVI в. узбекские династии продолжали строить прекрасные здания, интеллектуальный расцвет уже приближался к концу. В то время как Европа на полной скорости двигалась к эпохе Возрождения и Просвещения, Центральная Азия все еще плелась позади. Китай, оставаясь важным пунктом торговли вдоль Шелкового пути, все больше изолировался от внешнего мира. В XVI в. основные транспортные пути пролегали по морю, в том числе между Европой и Азией, в развитии которых, в свою очередь, немалую роль сыграла Центральная Азия. В XV в. царство Тимура было поделено между несколькими конкурирующими кланами, которые хоть и установили на торговлю высокие налоги, однако так и не сумели обеспечить безопасность прохождения караванных путей.

Огромный медный секстант – вот и все, что осталось сегодня от знаменитой обсерватории Улугбека. Однако школа стоит и по сей день. Медресе Улугбека была построена на Регистане, что означает «песчаное место», где в прошлом находился старый самаркандский рынок. Улугбек должен был преподавать математику в этой школе, строительство которой было завершено в 1420 г. Как и в большинстве исламских школ Центральной Азии, архитекторы сделали здесь акцент на симметрии, как в мозаичной отделке, так и в самой постройке. Стрельчатые арки под плоскими прямоугольными входами ведут к просторным четырехугольным площадкам, обрамленным двумя этажами учебных келий (худжр). Каждая келья представляет собой портал, но меньший по масштабу: острая стрельчатая арка окружена плоским прямоугольником, который украшен голубой мозаикой. В середине каждого ряда келий располагается высокая стрельчатая арка, в точности копирующая входной портал. Архитектурная цельность постройки впечатляет своей легкостью и одновременно солидностью, симметрией и грацией.

В XVII в. к медресе Улугбека было пристроено два новых сооружения. Первое из них, Шердор-медресе, известное также под названием «Школа со львами», располагается напротив медресе Улугбека, в то время как медресе Тилля Кари, или «Позолоченная школа», наоборот, находится позади первых двух, так что все вместе они образуют триптих. Позолоченная школа, как следует из названия, богато украшена золотом, и, несмотря на то что у нее, как и у двух других, плоская крыша, благодаря стараниям мастеров при взгляде изнутри создается иллюзия купола. На строительство «Школы со львами», перед фасадом которой красуются два тигра, ушло целых 17 лет. Дело в том, что Коран запрещает мусульманам изображать живых существ, однако художнику удалось ловко обойти эту проблему, ведь если тигры изображают львов, то как же можно утверждать, что на самом деле это тигры?

Из трех медресе, которые считаются одними из старейших исламских школ в мире, именно медресе Улугбека удалось лучше пережить разрушительное действие времени, и это несмотря на то что оно самое древнее из них, и на его строительство понадобилось всего три года.

К моменту завоевания русскими Бухарского эмирата в XIX в. все три медресе, за которыми никто не следил на протяжении сотен лет, находились в аварийном состоянии. Впоследствии советские власти очень старались вернуть комплексу Регистан былую славу – можно сказать, даже чересчур (если оценить относительно широкий размах дозволенной художественной свободы, который проглядывает то там, то здесь), однако в целом реставраторы остались верны оригиналам. Не желая отставать от времени, узбекские власти установили на лужайке перед достопримечательностью колонки, так что туристы теперь могут наслаждаться звуками современной узбекской поп-музыки во время посещения этого древнего великолепия.

Когда я впервые увидела Регистан, солнце уже садилось. Присев рядышком с пустующим зимним фонтаном, я наслаждалась открывшейся моим глазам картиной. Каждый из украшенных небесно-голубых фасадов и великолепные арки медресе уже сами по себе являются чудом. Расположенные друг напротив друга в совершенной симметрии, они словно тянулись к небу. Благодаря этой симметричности создавалось впечатление, будто все окружающее пространство словно парило в воздухе. Позади фасадов медресе проплывали светло-серые облака. На сером фоне виднелись сплетенные между собой полоски розового и оранжевого. Где-то позади в кронах деревьев чирикали воробьи, олицетворение самой жизни, – кажется, их там была как минимум сотня. Именно там и тогда у меня появилось чувство, будто целью всего этого долгого путешествия, всех этих пяти месяцев, было прийти сюда, чтобы увидеть Регистан при заходе солнца, под звуки современной узбекской поп-музыки и щебетание сотен воробьев.

Конечная остановка

Ташкент – последняя остановка простирающейся на 1864 км Транскаспийской магистрали, которая берет свое начало от Туркменбаши, тянется сквозь Каракумскую пустыню и заканчивает свой путь у самой столицы Узбекистана. В 80-х годах XIX в. строительство железной дороги – довольно драматический фактор в Большой игре между Россией и Великобританией. Англичане опасались, что железная дорога даст русским военное преимущество, а оказалось, что русские не вынашивали никаких планов по вторжению в Индию, собирались использовать поезда в первую очередь для перевозки хлопка. Последний отрезок пути я путешествовала уже в модернизированных высокоскоростных поездах, в окружении бизнесменов и туристов.

Нурмат, мой сосед, ехал в Ташкент на встречу с любовницей. Ему около пятидесяти, у него уже проглядывает животик, а карманы заполнены долларовыми купюрами, которые он с удовольствием демонстрирует. Любимая тема его разговоров – женщины и геи.

– Вы у себя в Норвегии тоже разрешаете гомосексуалистам вступать в браки, как это делают в Нидерландах? – первое, о чем он меня спросил, узнав, откуда я приехала. – Гомосексуализм – это неестественно, это мерзость, которую нужно искоренять! – загремел он, услышав мой ответ, что в Норвегии разрешены гомосексуальные браки.

– Я считаю, что гомосексуализм нужно полностью искоренять. Если детям не будут пропагандировать гомосексуализм, то они никогда не станут геями. Дети узнают обо всем, глядя на то, что мама и папа делают в постели, разве не так?

Он отрыгнул зловонной отрыжкой и извинился за то, что вчера выпил слишком много водки.

– Современные женщины ходят в облегающей одежде, – жаловался он. – Ничего не оставляют воображению. Раньше можно было как-то раззадориться, когда, бывало, представишь себе, что там может скрываться под длинными юбками…

Он вздохнул, еще разок рыгнул и испытующе посмотрел на меня:

– Почему у тебя до сих пор нет детей? Используешь спираль, как моя жена?

Я мысленно возблагодарила узбекское управление железных дорог за то, что через несколько минут наш скорый поезд прибыл наконец на станцию Ташкент согласно расписанию.

В Ташкенте вы снова возвращаетесь в настоящее время. Узбекская столица с двухмиллионным населением сегодня крупнейший город Центральной Азии. Однако от городской идиллии XIX в. здесь ничего больше не осталось: ранним утром 26 апреля 1966 г. Ташкент так качнуло волной мощнейшего землетрясения, что за доли секунды почти вся старая часть города была уничтожена. Буквально за один день сотни тысяч людей остались без крова, но благодаря чуду погибло всего десять человек. Советские власти воспользовались этой возможностью, чтобы перестроить город в соответствии с советской моделью – с широкими проспектами, высокими зданиями, огромными парками и множеством открытых пространств для проведения парадов и общественных мероприятий. Через два года после землетрясения были запущены линии метро, которые сравнимы только с московским. Станции украсили мраморные колонны и люстры, которые сами по себе уже достопримечательность.

В последние годы в центре города выросло несколько великолепных зданий как реальное доказательство наличия в Узбекистане крупных месторождений нефти и газа, хотя и не столь значительных, как в Туркменистане и Казахстане. Украшенная голубыми стеклянными фасадами и скользкими белоснежными колоннами, новая библиотека больше напоминает дворец. Огромное здание парламента, известное под названием «Белый дом», во много раз крупнее своего оригинала в Вашингтоне, а новый Национальный банк выглядит скорее как анахронический, заброшенный греческий храм. На главной улице явно преобладают роскошные отели в западном стиле, с гладкими фасадами и стильными завитушками. Весь день я провела, блуждая от одного пятизвездочного отеля к другому: эти отели – одни из немногих мест в Ташкенте, где вам может повезти наткнуться на банкомат. Пройдя восемь отелей и попытав удачу в шести различных банкоматах, которые все были temporarily out of order[33], я наконец сдалась.

Множество эффектных зданий и полное отсутствие функционирующих банкоматов было не единственным, что напоминало о Туркменистане. Правда, в Узбекистане я была избавлена от слежки турбюро, но и здесь приходилось притворяться туристкой, поэтому открыто просить об интервью не было никакой возможности. Большинство встреченных мной людей боялись говорить о политике или обсуждать другие важные вопросы. Когда я разок намекнула о чем-то таком в разговоре с Нурматом, тем самым неверным мужем в поезде, заметив, что узбекский президент – диктатор, тот мгновенно закрылся, словно ракушка от устрицы, и молча выглянул в окно, прежде чем вновь продолжил свой монолог о женщинах и гомосексуалистах. Диктатура в Узбекистане не столь экстравагантна, как в Туркменистане, поражает сравнительно небольшое количество плакатов с изображением президента в общественных местах, однако у властей повсюду свои уши.

Единственное место, где люди время от времени могли говорить открыто, – за закрытыми дверями автомобиля. Как и везде в бывшем Советском Союзе, любой автомобиль в Узбекистане – потенциальное такси. Поскольку здесь на каждом шагу полиция и видеокамеры (отличительная черта общества диктатуры), ловить такси оказалось делом довольно безопасным даже для путешествующей в одиночку женщины. Потратив всего несколько тысяч сомов, я могла доехать в любую точку города. Однако до какой степени можно было доверять мнению мужчин, сидевших за рулем старых, изношенных автомобилей в надежде заработать 5–6 крон? И насколько они были правдивы?

– Демократия? – вырвалось у одного из этих водителей-пиратов, высокого, худого мужчины лет сорока. Его «лада» был настолько стара, что, казалось, вот-вот развалится на куски. – Ну конечно, у нас демократия! А вот в Киргизстане реально хаос. И в Казахстане тоже. Война, насилие и страдания. Вам хоть разок довелось погулять по ночному Бишкеку? Видите, нет? А здесь, если угодно, вы можете бродить в одиночку до самого утра – и с вами ничего не случится. У нас тут безопасно.

– Я каждый день поминаю президента Каримова в своих молитвах! – сообщил мне другой водитель-фрилансер, тугой на ухо пенсионер в слегка поношенном, но хорошо выутюженном костюме. – Я молюсь о том, чтобы он всегда пребывал в добром здравии и продолжал еще какое-то время руководить нашей страной. Благодаря нашему президенту у нас здесь мир. В Киргизстане настоящий хаос, в арабских странах война и нищета. А у нас есть мир и стабильность.

Водитель, отвозивший меня в аэропорт, был крупным мужчиной за шестьдесят и обладал более критическим мышлением, чем все остальные.

– Минимальная заработная плата здесь составляет менее ста тысяч сомов, – тихо сказал он. – Это меньше 50 долларов. На такую сумму прожить невозможно, ее не хватает даже, чтобы заплатить за коммунальные услуги – воду, электричество и сбор мусора. Люди болеют, у многих здоровье в плохом состоянии. Страна плохо управляется. Нам даже не позволяют покупать валюту. В других странах можно, а здесь нет. Это ведь ненормально, как думаете?

Будто из страха быть подслушанными, всякий раз критически высказываясь о правительстве, люди старались понизить голос, даже если при этом обсуждались вполне невинные вещи – такие, как рост цен на растительное масло. Однако же при упоминании имени старшей из двоих дочерей президента Гульнары Каримовой, они никак не могли сдержать бурное проявление эмоций:

– Она сказочно богата! Ей принадлежит весь Узбекистан, гостиницы, фабрики, хлопок, золото, нефть, газ, рестораны и… you name it[34] прошипел молодой студент факультета английской филологии, отвозивший меня в музей Тимура Ленка. – Она сделает все что угодно, чтобы получить все что захочет. Именно из-за нее я хочу переехать в Соединенные Штаты. До тех пор, пока она остается правой рукой своего отца, в этой стране вы ничего не получите. Я хотел бы, чтобы ее посадили, но такого с ней уж точно никогда не случится…

Желание студента английской филологии практически осуществилось: Гульнара, которой пророчили роль наиболее вероятной преемницы президентского поста, больше не правая рука своего отца. Вместо этого она сейчас сидит под строгим домашним арестом в Ташкенте, полностью отрезанная от внешнего мира. В прошлом году частная жизнь семьи Каримова стала напоминать смесь старой доброй шекспировской драмы и современной мыльной оперы. Журналисты и все любопытствующие могли отслеживать события в Twitter и Instagram.

У Гульнары Каримовой не резюме, а сказка. 42-летняя дочь президента – профессор политологии и обладает докторской степенью Ташкентского университета мировой экономики и дипломатии. Она не упускает возможности упомянуть и о степени магистра Гарварда, однако не вдается в детали о том, что эта не обычная гарвардская степень, а выданная филиалом, обслуживающим финансово обеспеченных кандидатов из развивающихся стран. Ее бывший профессор Гарвардского университета в настоящее время преподает в институте Назарбаева в казахстанской Астане.

Гульнара также может подтвердить, что свою стажировку она проходила в должности посла в Испании и делегата ООН от Узбекистана в Женеве. Оттуда она пригласила в страну целый ряд гуманитарных организаций и социальных служб, деятельность которых направлена на помощь узбекским женщинам, детям и молодежи, в особенности в области культуры и спорта.

В последние года Гульнара главным образом была сосредоточена на развитии своих художественных талантов. В 2006 г. вышло ее первое музыкальное видео под названием Unutma Meni, «Не забывай меня», увидевшее свет под творческим псевдонимом Гугуша, которым в детстве ее называл отец. Когда в 2008 г. Хулио Иглесиас посетил Неделю моды в Ташкенте, главным архитектором которой была Гульнара, они вместе взошли на сцену и спели дуэтом Bésame mucho. После того как Хулио Иглесиас в интервью радиостанции «Радио Свобода» отказался ответить на вопрос о том, кто пригласил его в Ташкент, трансляция песни по узбекскому радио была запрещена.

В 2012 г. Ташкент посетила еще одна международная знаменитость – друг всех диктаторов Жерар Депардье. В ходе визита образовался дуэт с красноречивым названием «Небо молчит». Здесь Гульнара спела уже на русском, в то время как Депардье, в белой безрукавке, хрипло шептал по-французски: «Прости меня. Прости меня за все, что я не могу тебе сказать. Прости, что не могу тебя удержать… Я прощаю тебя». Депардье даже согласился сыграть главную роль в фильме «Кража белого кокона», в основе которого лежит история о появлении шелка в Центральной Азии более 1500 лет назад. Сценарий был написан самой Гульнарой Каримовой. Съемка фильма не завершена до сих пор, и, судя по развитию событий, сомнительно, что премьера вообще когда-нибудь состоится.

2012 г. стал значительным в жизни Гугуши. Летом дочь диктатора выпустила свой первый альбом, который с помпой прошел в США, Европе, России и Узбекистане. Альбом был назван очень просто: «Гугуша». Все песни в нем исполнялись в сопровождении тяжелых звуков электронной музыки, по всей видимости, вдохновленной композициями Massive Attack, Адели, Moby и Sade. На своем вебсайте Гульнара Каримова представляет себя как «поэт, меццо-сопрано, дизайнер и образец экзотической узбекской красоты». Автор текстов песен – сама Гульнара, и, если верить информации веб-сайта, все началось с ее стремления к самовыражению. Во время своей вдохновенной танцевальной композиции под названием How Dare[35] она задает вопрос, который, вероятно, многие узбеки мысленно задают ей уже на протяжении многих лет: You look fi ne, but what’s going on in your mind? You look fi ne, but what do you hide in your soul?[36]

Несмотря на дорогостоящие видео, Гугуша так и не получила большого признания ни в США, ни в Европе, а вот на узбекском телевидении и радио ее песни крутили практически круглосуточно. Довольно посредственный голос Гульнары Каримовой и ее длинные светлые волосы мелькали здесь повсюду. Однако этого ей показалось недостаточно, и она решила попробовать себя в роли дизайнера. Под творческим псевдонимом, на этот раз Гули, Гульнара создала довольно ужасающую коллекцию ювелирных изделий для известной швейцарской фирмы Choppard и выпустила на рынок два вида духов: Vistorious для мужчин и Mysterieuse [правописание как в оригинале] для женщин. Коллекцию своей одежды дизайнер Гульнара планировала продемонстрировать во время Недели моды в Нью-Йорке в 2012 г., однако запуск был отменен в связи с протестами правозащитников, утверждавших, что хлопок, который использовался в творениях дочери диктатора, был собран при использовании детского труда.

За гламурным бимбо-имиджем поп-звезды скрывается проницательная и отчасти опасная бизнес-леди. Бывший муж Гульнары – Мансур Максуди, американский предприниматель афганского происхождения, – имел несчастье столкнуться с мощным кланом бывшей жены во время развода в 2001 г. Пока они были женаты, он по рельсам пригнал в Узбекистан завод по розливу кока-колы, однако после развода возникли разногласия по вопросу об опекунстве их двоих детей. Гульнара увезла детей обратно в Узбекистан без согласия бывшего мужа, после чего американский суд, признав ее виновной в похищении, выдал международный ордер на ее арест. Ответной реакцией стали аресты ряда деловых партнеров и родственников Максуди в Узбекистане, которых вскоре отправили на другую сторону афганской границы. Принадлежавший ранее Максуди завод по розливу неожиданно обанкротился. В 2008 г. Гульнара получила опеку над своими детьми, и ордер на арест был снят.

В период своего расцвета Гульнара Каримова либо владела значительной частью всех компаний, имеющих важное значение для Узбекистана, либо имела в них долю прибыли. Она считалась самой богатой женщиной страны и владела всем – от хлопковых плантаций до газовых электростанций, золотых приисков, гостиниц и ресторанов. Она и ее деловые партнеры ничем не брезговали, впиваясь когтями в новые компании и предприятия. Как правило, все разыгрывалось по одной и той же схеме: если Гульнара проявляла интерес к какой-нибудь понравившейся фирме, то по ее просьбе налоговая брала вышеупомянутую компанию за грудки, после чего ее закрывали, а ценности конфисковали или вынуждали продавать намного ниже рыночных цен.

Зарубежные фирмы, желающие выйти на узбекский рынок, вынуждены были платить дочери диктатора крупные суммы в виде взяток. Именно для этой цели в Швейцарии была создана частная инвестиционная компания под названием «Зеромакс». В 2000-е годы «Зеромакс» настолько разбогател, что даже приобрел собственную футбольную команду «Бунедкор». В качестве тренера был приглашен бывший тренер Бразилии Фелипе Сколари, перед которым была поставлена задача: с помощью стареющих звезд футбола, таких как Ривалдо, привести ее к новым высотам высшей узбекской лиги.

В 2010-м «Зеромакс» неожиданно распалась. По мнению политического обозревателя Камоллодина Раббимова, ранее служившего в администрации президента, а ныне проживающего во Франции, «Зеромакс» создавал такое количество проблем, что президент Каримов решил его закрыть.

– Гульнара монополизировала все сферы экономики, – сообщил Раббимов в своем интервью компании BBC. – Она начала вмешиваться и в торговлю золотом, и в сферы логистики и реализации природного газа. Она вытянула оттуда такое количество ресурсов, что умудрилась в одиночку создать дефицит бюджета.

Послужил ли развал «Зеромакса» началом падения Гульнары? Осенью 2013 г. все затрещало по швам. После того как Гульнара потеряла дипломатический иммунитет, имевшийся у нее во время пребывания в делегации ООН и на посольской должности в Испании, по инициативе швейцарского, голландского и американского правительств началось расследование ее финансовых махинаций. До окончания расследования швейцарскими властями были заморожены счета на сумму более 800 млн швейцарских франков. Эта цифра – рекорд для Швейцарии. Дочь диктатора на официальном уровне стали подозревать в коррупции и отмывании денег.

Помимо этого, расследование вскрыло крупнейший коррупционный скандал в истории Швеции. Для подсоединения к узбекской сети 3G «Телия Сонера» обязывалась перевести на счет зарегистрированной в Гибралтаре компании под названием «Такилант Лимитед» 2,3 млрд шведских крон. «Такилант» принадлежал 25-летней Гаяне Авакян, одной из личных помощниц Гульнары Каримовой. А норвежский «Теленор», владеющий 33 % российской теле коммуникационной компании «Вымпелком», так же, как и «Телия Сонера», должен был приобрести лицензию на телекоммуникационную сеть узбекской «Такилант Лимитед».

В то же самое время, когда сомнительные предприятия Гульнары оказались в центре всеобщего внимания, ее младшая сестра Лола Каримова-Тилляева дала первое в своей жизни интервью западным СМИ. В интервью BBC выяснилось, что она не общалась с сестрой в течение 12 лет.

– Хорошие отношения требуют, чтобы вы имели с человеком похожие взгляды на вещи или хоть что-нибудь общее, – сказала она. – Но в наших отношениях ничего такого нет – и никогда не было. Мы совершенно разные люди. И, вы знаете, эти различия с годами становятся все больше и больше.

Лола гораздо менее яркая личность, чем ее старшая сестра, но некоторые общие черты все же проглядываются. В свои 36 она имеет докторскую степень в области психологии и живет в Женеве, где занимает должность посла Узбекистана в ЮНЕСКО. Замужем за узбеком, Тимуром Тилляевым, имеет троих детей. Муж работает в крупной транспортной компании, занимающейся импортом в Узбекистан; пара считается одной из самых богатых в Швейцарии. Перед интервью с каналом BBC она прославилась тем, что подала в суд на французский сайт, который назвал ее «дочерью диктатора». Дело она проиграла.

По прошествии осени журналисты и другие любопытные получили возможность отслеживать семейные распри через страничку Гульнары Каримовой в Твиттере и Инстаграме. Ранее она в основном пользовалась социальными сетями для продвижения собственной персоны в качестве художницы, выставляла свои фото в различных йоговских позах, сейчас же использовала Интернет для нападения на членов семьи и раздачи прозвищ влиятельным людям из президентской администрации. В завуалированной форме она обвинила своих мать и сестру в сговоре против ее персоны.

– Часть нашей семьи (отец) «обеспечивает», а другая часть разрушает и является хуже ведьмы, – писала она в Инстаграме в октябре 2013 г.

Позднее, в облетевшем весь мир сообщении Твиттера, она намекала на занятия ее матери черной магией:

– Кому-нибудь известно о странной практике выстраивать свечи в форме звезды или треугольника и методически повторять какие-то слова? Я беспокоюсь о своей матери, ну что же это такое?

Осенью того же года паутина начала постепенно стягиваться вокруг Гульнары. Ее счет на Твиттере был несколько раз закрыт, а потом открыт снова. Вся ее медиаимперия, в том числе и несколько телевизионных каналов, тоже была закрыта; такая же участь постигла и несколько принадлежавших ей благотворительных организаций. Более десятка магазинов деловых партнеров Гульнары, которые продавали марку ее одежды в Ташкенте, были закрыты по подозрению в уклонении от уплаты налогов – это была та же самая тактика, которую применяла сама Гульнара с целью получить контроль над компаниями других владельцев. Параллельно было арестовано несколько друзей и ближайших союзников Гульнары.

– Напряженность растет; когда я возвращалась домой к отцу, дорога была перекрыта, мне посоветовали лучше туда не ехать, – 30 ноября писала в Твиттере Гульнара.

Не стоит оставлять без внимания ее обвинение Рустана Иноятова, главы СНБ (узбекской версии КГБ), во враждебных действиях по отношению к ней, а также в его намерении баллотироваться на пост президента.

– Так и есть! Он уже сражается за это место! – Ее ответ на заданный через Твиттер вопрос о том, не считает ли она, что Иноятов лелеет амбиции стать президентом страны.

Во время нескольких интервью с западными СМИ она вдруг начала выражать беспокойство по поводу злоупотреблений СНБ в области прав человека.

– Потребовалось время, чтобы я осознала наконец реальность, в которой мы живем, – делилась она в декабре в своем интервью The Guardian.

А уже 17 февраля следующего года дочь президента неожиданно как-то притихла. Ее знаменитый Твиттер-аккаунт был в конце концов закрыт, а узбекские радио и телевидение как-то резко перестали вещать песни Гугуши. Поползли слухи о домашнем аресте Гульнары вместе с ее 15-летней дочерью Иман. В марте канал BBC получил по электронной почте сообщение (вместе с копией рукописного письма), подтверждающее данное подозрение. Эксперты по почерку сошлись во мнении, что письмо, скорее всего, было написано рукой самой Гульнары.

– Я нахожусь под большим психологическим давлением, меня били, на моей руке видны синяки, – можно было прочитать в том длинном и довольно запутанном письме.

Примерно в то же время в Интернете появилась необычная фотография Гульнары. На фото она выглядела неопрятной и без макияжа – одетая в белую ночную рубашку, она пила через соломинку шоколадное молоко.

В момент написания данной книги Гульнара Каримова, некогда могучая дочка богатого папы, по-прежнему находится под домашним арестом вместе с дочерью. Более сотни ее друзей и союзников либо арестованы, либо запуганы до смерти. Интересный вопрос: кто же за всем этим стоит?

Ходят самые неординарные предположения об обстоятельствах домашнего ареста Гульнары. Некоторые считают, что 76-летний президент пребывает не совсем в здравом уме и что в действительности за кулисами стоит и управляет процессом не кто иной, как глава СНБ Иноятов. Находящаяся под арестом Гульнара – основное препятствие на пути к президентской власти. Даже сама Гульнара поспособствовала укреплению этой версии. Еще в одном письме, которое удалось вывезти из-под домашнего ареста, она пишет:

– Если Бог хочет наказать человека, он лишает его ума. В противном случае никто не станет опускаться так низко до того, чтобы причинять боль собственному ребенку или внукам.

Другие считают, что невозможно даже представить себе, что за этим домашним арестом не стоит фигура самого Каримова – властного политика, держащего страну в ежовых рукавицах на протяжении четверти века. Гульнара зашла слишком далеко в собственной жадности и нарушении всех и всяческих границ, в том числе международных законов, поэтому ее необходимо было вывести из игры.

Независимо от того, кто за этим стоит, борьба за власть в президентской семье нужно рассматривать в свете предстоящих президентских выборов [весна 2015]. Исламу Каримову исполнится к тому времени 77 лет. Он пока еще не назначил себе преемника, а с учетом развития событий можно с уверенностью сказать, что его старшая дочь уж точно не будет назначена на должность исполняющей обязанности президента, что уже вошло в привычку при современной форме «президентской монархии». Достанется ли это место его младшей дочери, Лоле, и ее лихому богатому мужу? Содержится ли доля правды в слухах об амбициях шефа СНБ? Или Каримов делает то, что он и его коллеги в регионе предпочитали делать до сих пор: собирается оставаться еще на один срок? Вы запутались? Тогда оставайтесь с нами на следующий эпизод под названием «Развитие династии Каримовых»! [Ислам Каримов вновь переизбран на пост президента Республики Узбекистан в 2015 г.]

Закулисная борьба за власть напоминает о войнах между преемниками времен Чингисхана и Улугбека. За исключением Киргизстана, ни одна из республик Центральной Азии так и не развилась до демократии, похоже, что вместо этого они шагнули назад во времена ханств и эмирата. Сидящие на своих постах «ханы» стареют, и это – тоже предмет для беспокойства потенциальных инвесторов и политических аналитиков. Что произойдет после того, как в Центральной Азии умрет один из «вечных президентов» или станет вдруг слишком болен, чтобы управлять страной? Какой курс в таком случае выберут «станы»? Единственное, что кажется несомненным, – это то, что народу снова не предоставят право что-либо решать.

Президенту Казахстана Нурсултану Назарбаеву перевалило за 74, и он пока не назначил себе преемника. Отношения Казахстана с соседней Россией на сегодняшний день настолько функциональны, что Назарбаеву удалось взять контроль над напряженностью, которая в какой-то момент может возникнуть между казахским большинством и многочисленным русским меньшинством. А что будет, если следующий президент будет менее дружественным по отношению к России? Какова будет реакция на подобную ситуацию более националистической и напористой России?

Президент Таджикистана Рахмон Эмомали, которому исполнился 61 год, – один из самых юных в команде. Как и следовало ожидать, в ноябре 2013 г. во время президентских выборов он снова был переизбран. Явка в 87 % не была рекордной, однако выглядела довольно представительно. Рахмон был переизбран целыми 83,6 % голосов. Единственный реальный кандидат от оппозиции, адвокат Ойнихоль Бобонасарова, не смогла собрать необходимые 210 000 голосов, поэтому не была даже зарегистрирована в качестве кандидата; она получала угрозы в связи с попыткой выставить свою кандидатуру. Рахмон был переизбран на свой пост до 2021 г., но нет никаких гарантий, что он удержится. Таджикистан – обедневшая, поделенная на кланы страна, расположенная вдоль протяженной границы с Афганистаном. Относительно недавно в Хороге, столице Памира, во время ожесточенных столкновений между армией, местными бандами контрабандистов и гражданским населением погибло несколько человек.

Туркменистан уже пережил один переворот в 2006 г. после смерти Туркменбаши, который к тому времени был назначен президентом страны пожизненно. После короткой тайной закулисной войны трон перешел к его стоматологу, Гурбангулы Бердымухамедову, и улицы страны заполнили цветные фотографии его персоны. В свои 57, по сравнению с другими, он еще подросток. Подобно президенту большого северного соседа, он использует любую возможность для того, чтобы подчеркнуть свою витальность, например фотографируется во время спортивных состязаний. Другими словами, Бердымухамедов сможет просидеть гораздо дольше, даже если снова свалится с лошади.

В настоящее время, похоже, он сидит в седле уже довольно уверенно. По информации, опубликованной в официальной онлайн-газете turkmenistan.ru, во время скачек нынешнего года Бердымухамедов «продемонстрировал убедительную победу над остальными наездниками». «Толпа зрителей поднялась со своих мест, чтобы долгими, продолжительными аплодисментами воздать почести победителю скачек, президенту Туркменистана», – сообщает статистическое информационное агентство TDH. Согласно тем же источникам, в момент написания этой книги Бердымухамедов, или Защитник, как он любит, чтобы его называли, планирует поездку в сердце Ашхабада вместе со своей охраной. «Прогресс и производительность нашей страны, а также высокая степень развития неразрывно связаны с именем Гурбангулы Бердымухамедова», – заявил по этому поводу министр иностранных дел и вице-премьер Рашид Мередов. Однако план поездки пока не утвержден президентом, который заявил следующее: «Нужно будет посоветоваться с народом, ведь воля народа священна».

Это правда, что воля туркменского народа священна, однако с ним никто и никогда не советовался. Во времена Советского Союза никто не интересовался мнением туркменов, а их политики видели свою задачу только в собственном обогащении. Новое поколение выросло со спутниковым телевидением и Интернетом, многие получили образование за границей. Сколько еще придется туркменскому народу терпеть угнетение и разбазаривание государственных средств ведущими политиками?

В Киргизстане, единственной демократической стране Центральной Азии, политическая стабильность тоже хрупка. До сих пор не было сделано ни одной честной попытки наказать тех, кто несет ответственность за беспорядки в Южном Киргизстане в 2010 г. Не стоит забывать и о том, что между узбеками и киргизами существует этническая ненависть, которая может снова вспыхнуть когда угодно.

В целом в Центральной Азии существует множество латентных этнических конфликтов. В Таджикистане народ Памира мечтает о независимости, в Узбекистане каракалпаки и народ Хорезма даже слагают о ней легенды, в то время как люди в Ферганской долине, имеющие общий язык и культуру, разделены границами. Нетрудно догадаться, почему президенты Центральной Азии решили придерживаться сталинских границ 1920–1930-х годов. Если бы в наше время начали изменять карты, бурный поток национальных чувств забурлил бы вновь.

Иными словами, перед постсоветскими государствами Центральной Азии тянется длинная череда проблем. Помимо того что в странах отсутствует развитая демократия, многие из них переживают тяжелые экономические проблемы. Советская власть никогда не пыталась взять на себя ответственность за развитие промышленности в регионе, используя эти страны в качестве поставщиков сырья. За редким исключением, коррумпированные власти не способны вытащить свои государства из экономической трясины, иные даже и не пытались, к тому же стоит упомянуть полную зависимость многих из них от России. Экономика Киргизстана и Таджикистана идет вверх или падает вниз в зависимости от доходов трудовых мигрантов в российских городах. Благодаря членству в Евразийском союзе, Казахстан в последнее время оброс еще более тесными связями со своим старшим северным братом. И хотя Узбекистан до сих пор следовал политике изоляции, есть предположение, что Россия активно ведет закулисную работу, стремясь после ухода Каримова обеспечить президентское кресло прокремлевскому начальнику СНБ, Иноятову.

Нет никакой возможности понять, что на самом деле происходит в этих пяти новых странах Центральной Азии, если не принимать во внимание процесс их формирования, который проходил в советские времена. За 70 лет советской власти Центральная Азия шагнула из эпохи Средневековья прямиком в XX век. Этот скачок цивилизации оказался для этих общин воистину революционным. За этот период одно из внутренних морей полностью исчезло с лица земли, кочевники вынуждены были ликвидировать свои стада и превратиться в оседлых жителей, начав совместную обработку земли в коллективных хозяйствах, потерять при этом от голодной смерти миллион душ населения. Были закрыты сотни мечетей, женщины освобождены от паранджи, многоженство тоже отменили, во всяком случае теоретически. Арабские буквы заменили на кириллицу, но, в свою очередь, всех, даже девочек, выучили читать. Были проложены дороги, построены библиотеки, оперные театры, университеты, больницы и санатории. У стран появились границы, а вокруг внутренних границ выросла колючая проволока, и, наконец, на свет появились пять новых государств.

И среди всего этого Центральная Азия, тем не менее, умудрилась каким-то образом сохранить черты своего характера.

Старая клановая культура сумела пережить коллективизацию и центральные комитеты. Авторитарность никуда не исчезла, просто приобрела новые формы. Гостеприимство, страстная любовь к одеялам, культура старых рынков, любовь к лошадям и верблюдам – все это сохранилось по сегодняшний день, и именно это делает путешествие по региону совершенно незабываемым.

Сегодня «станы» находятся на развилке. Будут ли они сближаться с Россией или Китаем или, возможно, направят взгляд в сторону Запада? Каким интерпретациям своей истории они будут доверять? После почти 25 лет независимости, находясь в самом сердце Азии, разрываясь между Востоком и Западом, между старым и новым, эти пять государств борются за обретение собственной идентичности, пребывая в окружении таких великих держав, как Россия и Китай, не говоря уже о сварливых и вздорных соседях, таких как Иран и Афганистан. 90 % русских, когда-то имевших жительство в Таджикистане, две трети из тех, кто жил в Туркменистане, и половина из проживавших в Узбекистане уехали. За последние 25 лет Центральная Азия стала больше похожа «на саму себя», по крайней мере этнически. Однако до сих пор над «станами» тяготеет наследие Советского Союза – и финансовое, и политическое. Пока у руля власти находится большинство политиков советской эпохи, надежды на перемены мало. Вот что сказал мне Мурат, один из моих гидов по Туркменистану, пока мы пересекали пустыню с севера на юг:

– Советское поколение – оно такое, какое есть. Делают все по старинке. Я уповаю только на подрастающее поколение. Многие из них успели попутешествовать и повидать мир – именно они могут привнести сюда изменения.

Благодарность

Эта книга не могла бы быть написана без помощи, оказанной мне близкими и дальними во время планирования и во время самой поездки, а также в период написания. Поэтому многих из них мне хотелось бы поблагодарить.

Страны Центральной Азии повсюду известны своим гостеприимством, и во время обоих своих продолжительных путешествий по регионам я ежедневно сталкивалась с ним. Я от души благодарю всех людей, которые повстречались мне на моем пути, предлагали чай и кушанья, делились своими мнениями и историями и оказывали мне всяческую помощь. Где бы я ни появлялась, меня везде встречали с щедростью, открытостью и отзывчивостью. Итогом всех этих встреч и стала эта книга. Однако некоторых людей следует отметить особо.

В Казахстане большую помощь мне оказал Кирилл Осин из «Эко Мангистау», а также активист по правам человека Галым Агелеуов. Я очень признательна Алике Тулатаевой за ее согласие поделиться со мной историей своей матери Розы, которая до сих пор находится в тюрьме в связи с предъявленным ей обвинением в руководстве забастовкой работников нефтяной отрасли в Шьянаосене.

Моя бывшая однокурсница Инга Ланде оказала большую любезность, предоставив мне контакты некоторых своих коллег в Таджикистане. Сайора Назарова помогла скрасить мои первые дни в Душанбе, чтобы я не чувствовала себя в одиночестве. Сайдамир Азуров и Умед Мавлонов даже и не подозревают о том, сколько они для меня сделали, предоставив мне такое количество контактов интересных людей для интервью. Я также хотела бы выразить благодарность Мукиму Эргашбоеву, который всю неделю нашего пребывания в Ягнобской долине, помимо обязанностей гида, возложил на себя дополнительную задачу выступить в роли исследователя и переводчика.

В Киргизстане хорошие советы и полезную информацию я получала от Гасбубы Бабаяровой из института Кыз Коргон, от Банур Абдиевой из организации «Лидер» в Караколе, от Бубусары Рыскуловой из кризисного центра в Бишкеке и Валентины Гриценко из правозащитной организации «Справедливость в Джелалабаде». Нураида Абдыкапар из Академии OSSE, Жылдыз Молдалиева из отделения ООН в Бишкеке и Руслан Рагимов из Американского университета в Бишкеке (AUCA) также помогали мне с контактами и информацией.

Помимо прочих, я также получила большую помощь с контактами в университетской среде в Бишкеке от Хельге Блэккисруд из UPI. Стейнар Дюрнес, корреспондент Aftenposten в Москве, консультировал меня по многим вопросам и предоставлял контакты в целом по региону. Энтомолог Ларс Ове Хансен оказал любезность в прочтении главы о производстве шелка, предоставив при этом необходимые уточнения.

К сожалению, у меня нет возможности назвать имена ни одного из моих узбекских и туркменских друзей ради их же безопасности. По той же самой причине я в большинстве случаев опускаю настоящие имена многих туркмен и узбеков, о которых также идет речь в книге.

Выражаю свою благодарность Fritt Ord[37] и Норвежскому фонду экономической поддержки для писателей и переводчиков. Без их поддержки написание книги не было бы возможным.

Ивар Дале, представитель норвежской организации Helsingsforskomités в Центральной Азии, дал мне такое количество дельных советов, что я поинтересовалась у него, а не захочет ли он стать консультантом по книге, и очень обрадовалась, когда он ответил согласием. Его проницательный взгляд и обоснованная критика стали мне большим подспорьем. Огромное спасибо!

И напоследок не в меньшей степени хочу выразить свою благодарность Эрику, который сумел выдержать все мои путешествия и оказывал мне поддержку в период, когда я наконец оказалась дома и приступила к написанию книги. Он обеспечивал меня поддержкой и вкусными обедами, которые, как обычно, сопровождались дельными советами в области языка и литературы.

Осло, 30 августа 2014 г.

Примечания

1 Цитата из статьи Катрин Фитцпатрик из Wikileaks News Flash «Туркменский лидер как микроменеджер», опубликованной на страничке www.eurasinet.org 5 декабря 2010 г. (http://www.eurasianet.org/node/62507).

2 Цитата из биографии Джека Ведерфордса «Чингиз Хан и сотворение современного мира». Нью-Йорк: Broadway Books 2004, стр. 106.

3 Цитата из книги Дилип Хиро: «Внутри Центральной Азии. Политическая и Культурная История Узбекистана, Туркменистана, Казахстана, Киргизстана, Таджикистана, Турции и Ирана». Нью-Йорк: Overlook Duckworth, 2009).

4 Все цитаты взяты из «Воспоминаний» Андрея Сахарова. Перевод Астрид Бьйоннес и Пера Эгила Хегге. Осло: Aschehoug, 1990.

5 В данной главе все цитаты Достоевского взяты из биографии Гейра Кьетааса «Федор Достоевский – жизнь писателя». Осло: Gyldendal Norsk Forlag, 1985.

6 Цитата взята из книги Кристофера Роббинса «В поисках Казахстана. Исчезнувшая страна». Лондон: Profi le Books Ltd, 2008, стр. 13.

7 Майон Джеймся Аббот: «Рассказ о путешествии от Хераута до Хивы, Москвы и Санкт-Петербурга во время последнего покорения русскими Хивы», 1843, цитата приведена в книге Катлин Хопкирк «Центральная Азия глазами писателя». Лондон: Eland Publishing Ltd, 1993.

8 Перевод автора книги отрывка из книги Уолтера Мосса «История России. Том I. До 1917 года.» Лондон: Anthem Press, 2002 (2-издание).

9 Цитаты Марко Поло взяты из «Книги о Марко Поло. Гражданин Венеции». Осло: Aschehoug, 1995.

10 Цитата взята из книги Роберта Миддлетона и Хью Томаса «Таджикистан и Верхний Памир. Гид и компаньон». Нью-Йорк: Oddysey Books & Guides, 2012. Перевод автора.

11 Рышард Капучинский: «Империя». Перевод Оле Майкла Селберга. Осло: Aschehoug, 1994.

12 Норвежский Хельсинский комитет: «Хроники насилия. События в Южном Киргизстане в июне 2010 (Регион Ош)». Отчет 2/2012.

13 Цитата взята из статьи Алишера Сидкова и Дианы Кьюкас «Каримов: Узбекские Мигранты „Ленивы“, Попрошаек нет», зачитанной на Радио Свободная Европа – Радио Либерти, www.rferl.org 26 июня 2013 г. Перевод автора.

14 Джахилов «Из Истории культурной жизни таджикского народа», отрывок приведен в книге Фредерика Старра «Потерянное Просвещение. Золотой век Центральной Азии от арабского завоевания до Тамерлана». Принстон: Princeton University Press, 2013. Перевод автора.

Вкладка

ТУРКМЕНИСТАН

Час пик в Ашхабаде. «Да здравствует нейтральный Туркменистан!» – гласит призыв для всех пользователей автомобильной дороги.

Книга Души, Рухнама, все еще стоит в центре Ашхабада, но по вечерам она больше не открывается

Туркменбаши (в золоте) смотрит на своего преемника Бердымухамедова, занявшего свое видное место как раз напротив

В нескольких часах от Ашхабада. Здесь нет мрамора – только песок и верблюды, насколько может видеть глаз. А также самые гостеприимные люди в мире

Нужно выбрать награду для самой красивой туркменской лошади. Публика пристально следит за процессом

Президент готовится к скачкам. Все под контролем

Огульнар читает стихи о любимой деревне Дамла, расположенной посреди Каракумской пустыни

Профессор Виктор Сарианиди во время своей последней экспедиции в пустыню в апреле 2013 года

Никто точно не знает, почему этот замок, расположенный неподалеку от стен города Мерв, получил название Кыз-Кала, «Крепость сорока дев»

КАЗАХСТАН

Монумент Байтерек в футуристическом центре Астаны

Скаковая охота на девушек. Юношу, не сумевшего отвоевать девушку, гонят кнутом прямиком к старту

Традиционная казахская борьба. Разумеется, верховая

Кокпар, казахское поло. Участники пытаются завладеть тушкой козла, свисающей с левого бока лошади

Семипалатинск: идолы советской эпохи в своем характерном стиле теперь покоятся в дальнем углу парка

Точка отсчета. Всего в Полигоне Советским Союзом было проведено 456 ядерных испытаний

Женщинам приходится проделывать немалый путь, чтобы получить исцеление от Бифатимы

ТАДЖИКИСТАН

Душанбе: самый высокий флагшток в мире (чтобы показать его высоту, слева в изображение включен президентский дворец)

Нисор по пути в свой новый дом взбирается на последний холм, перед тем как попасть в Ягнобскую долину. Раньше она никогда не оставалась наедине со своим женихом Мирзо

«Когда ты вернешься в свою страну, то можешь написать, что где-то далеко-далеко, на краю земли, в отдаленной долине, ты повстречала старика, который пережил в своей жизни большую трагедию», – сказал на прощание Мирзоназар

Ваханская долина: по другую сторону реки пролегает Афганистан

Мургаб, Памир. Семья собирается для молитвы перед свадебным пиром

Единственным светлым воспоминанием, оставшимся после Мургаба, были все эти милые детки

На границе с Киргизстаном. Основной момент поездки

КИРГИЗСТАН

Талгарбек, «Человек-орел» вместе с награжденным призом беркутом Тумарой

Рот-фронт: после развала Советского Союза все немцы отсюда разъехались, но табличка висит до сих пор

Согласно легенде, именно благодаря Александру Великому и его солдатам грецкие орехи из Арсланбоба попали в Европу

Брат и сестра мелят муку в Арсланбобе

УЗБЕКИСТАН

Древний город Хива – один большой музей на открытом воздухе

Рыболовные суда в Мойнаке пришвартованы к земле навеки

Маргилан: в каждом коконе содержится по километру шелковой нити

Минарет Калян в Бухаре, также известный под названием Башня Смерти. Вплоть до 1920-х годов с верхушки минарета высотой 45 метров сбрасывали грешников, преимущественно в рыночные дни

Цель поездки: Самарканд

Сноски

1

Простите, простите (англ.).

2

Чечня и республики к северу от Кавказских гор по настоящий день входят в состав России. При Советском Союзе эти территории не имели полного статуса республик. Будучи автономными Советскими Социалистическими республиками, они существовали под управлением Российской Социалистической Федеративной Советской Республики. В общей сложности существовало 44 подобные автономные советские республики, и в 1991 г. ни одна из них не получила независимость.

3

Существует множество определений Центральной Азии: часто к ней причисляют Афганистан, а также часть России и Китая. В Большом словаре норвежского языка определение Центральной Азии звучит так: «Высокогорье во Внутренней Азии, ограниченное Алтайскими, Саянскими горами на севере, Трансгималаями на юге и Каракорумом, Памиром и Тянь-Шанем на востоке». Страны, описываемые в этой книге – Туркменистан, Казахстан, Таджикистан, Киргизстан и Узбекистан, – полностью подпадают под современное определение Центральной Азии. Таким образом, при отсутствии отдельных ссылок всякий раз, когда я употребляю в тексте слова «Центральная Азия» или «центральноазиатский», имеются в виду только данные страны.

4

Ошибка подключения (англ.).

5

Здесь: Быстрее, быстрее (англ.).

6

Различные источники расходятся во мнениях о количестве посланников, направленных Чингисханом Мухаммеду II. В некоторых упоминается всего лишь один, в других – трое. Отдельные историки считают, что он отправил более трех, но не приводят точных данных.

7

Одна норвежская крона составляет приблизительно 8 российских рублей. – Примеч. пер.

8

Тихая Степь. Воспоминания казахского кочевника о сталинских временах (англ.). – Примеч. пер.

9

Приблизительно 1500 рублей. – Примеч. пер.

10

Одна из провинций (фюльке) Норвегии. – Примеч. пер.

11

Убеждение в том, что приобретенные признаки могут быть унаследованы последующими поколениями, стало также важным принципом коммунистического учения о «врагах народа» и их детях: считалось, что грехи отцов буквально передаются по наследству.

12

Здесь не учитывается 160-метровый флагшток с флагом, расположенный на очень высокой радиобашне в Северной Корее, стратегически установленный на границе с Южной Кореей. Причина этого в том, что он не свободно стоящий, каким должен быть классический флаг. Самый высокий флагшток в Норвегии был сооружен в канун празднования юбилея конституции в 2014 г. Его высота составляет 31 метр, он расположен в Биркеланде в Эуст-Агдере.

13

Десять норвежских крон составляет приблизительно 70 рублей.

14

Теперь я пойду, я отправлюсь далеко-далеко на север, играя в Большую Игру (Редьярд Киплинг, «Ким», англ.).

15

Замечательная книга Питера Хопкирка «Большая игра. На секретной службе в Высокогорной Азии (2006 г. [1990]) – единственный и наиболее существенный источник информации при составлении данной главы.

16

Джеймс Аббот стал основателем города Абботабад в современном Пакистане. Абботабад прогремел на весь мир в 2011 г., когда в течение длительного времени скрывшийся в этом городе Усама бен Ладен, был убит там американским спецназом.

17

Виртуозное недеяние (англ.).

18

Русское название города – Кушка. – Примеч. пер.

19

Мелкая норвежская монета.

20

Вы понимаете? (нем.)

21

Добрый день (нем.).

22

Вы, наверное, журналистка? (нем.)

23

Очень хорошо! (нем.)

24

Иммигранты (нем.).

25

Милостивая сударыня (нем.).

26

NRK – государственный канал норвежского телевидения. – Примеч. пер.

27

Выдачу наличных (англ.).

28

Рестораны быстрой еды (англ.).

29

Медленной еды (англ.).

30

Объединенный Центр анализа терроризма (JTAC) – это крупная разведывательная организация, которая отвечает за обмен разведданными о террористах со спецслужбами других стран. – Примеч. пер.

31

Тутовый шелкопряд. – Примеч. пер.

32

Датский астроном, астролог и алхимик эпохи Возрождения. – Примеч. пер.

33

Временно вышедшими из строя (англ.).

34

Сами назовите. – Примеч. пер.

35

Как ты смеешь (англ.).

36

Ты выглядишь хорошо, но что у тебя на уме? Ты выглядишь хорошо, но что ты скрываешь в своей душе? (англ.)

37

Основанный в 1974 г. частный норвежский фонд, цель которого – поддерживать свободу слова и свободную прессу. – Примеч. пер.

Content

Эрика Фатланд
Советистан. Одиссея по Центральной Азии: Туркменистан, Казахстан, Таджикистан, Киргизстан и Узбекистан глазами норвежского антрополога

Правописание

Врата Ада

Люди подземелья

Мраморный город

Город диктатора

Цветок пустыни

Падение диктатора

Последняя экспедиция

Самый успешный возраст

В пограничной зоне

Оазис суши и банкоматов

По железной дороге

Пропавшее море

Империя

Казахское поло

Сталинские пешки

Столица

Великий эксперимент

Слабое сердце

Отец яблок

Уставший правозащитник

Жестокий удар

Столица «Мерседес-Бенц»

Вне времени

Печальная официантка

Лики войны

Большая игра

Страна у подножия солнца

Давайте вместе бороться с коррупцией!

Миг свободы

Не плачь, теперь ты мне жена

Человек-орел

Последние немцы Рот-Фронта

Грецкие орехи

Пять дней в июне

Тишина в зале ожидания

Нет ли у вас порно, мисс?

Искусство держать лицо

Из чего сделаны мечты

Музей в пустыне

Хлопковый бог

В поисках утраченного времени

Жемчужины шелкового пути

Конечная остановка

Благодарность

Примечания

Вкладка

Сноски